/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary, / Series: Женские истории

Вальс Одиноких

Галина Врублевская

Иветта много лет хранит в сердце первую, девичью любовь. . Дети, работа, муж; годы проходят, а сердцу переполненному нежностью так и не встретился тот, достойный, единственный… И только когда отданы все долги — материнский, дочерний, супружеский, — скромная сдержанная россиянка понимает, что такое настоящее женское счастье. Но не слишком ли велика цена за него?..

ru ru А. Барков Black Jack FB Tools 2006-04-20 OCR LitPortal DA10D5D1-3BF2-4CFA-BD70-55D8327D3E07 1.0 Врублевская Г. Вальс одиноких: Роман Центрполиграф М. 2004 5-9524-0752-8

Галина ВРУБЛЕВСКАЯ

ВАЛЬС ОДИНОКИХ

Часть первая

УКРАДЕННАЯ ЖИЗНЬ

Прохлада утренней весны

Пьянит ласкающим намеком;

О чем-то горестно-далеком

Поют осмеянные сны.

Бреду в молчанье одиноком.

В, Брюсов

1

Сбор выпускников — это обманная конфетка, пустой фантик. Разворачиваешь золотистую обертку в предвкушении встречи со сладкими грезами, а внутри остался только едва уловимый аромат пережеванных жизнью надежд. А если та конфета была с горчинкой? Если в классе ты был почти изгоем, лицом незначительным? Что принесет встреча с бывшими одноклассниками: радость или новую боль?

Иветта Николаевна Соловьева уже несколько лет игнорировала вечера, не собиралась идти и на этот раз. Так она и заявила школьной подруге Жанке, когда та сообщила ей по телефону о дате сбора. Но Жанка, Жанна Эдуардовна Белецкая, не отступала. Она восторженно высыпала последние сплетни: кто кем работает, кто на ком женился, кто с кем развелся, у кого родились дети. Иветта слушала с любопытством, но молчала: не тащиться же в школу ради этих событий? И тогда Жанна, выдержав паузу, как бы между прочим добавила:

— Между прочим, Володька Амосов вернулся в Ленинград.

— Как? — невольно вырвалось у Иветты.

Теперь противиться она не могла. Амосов — безответная школьная любовь, шрам на сердце. К сожалению, кроме почти зарубцевавшейся раны, ничего у нее не осталось от полудетской любви. Ни единого мало-мальски стоящего воспоминания: ни случайного прикосновения, ни шального поцелуя, ни судьбоносного разговора. Абсолютно ничего — только боль в сердце.

* * *

Выпускник Владимир Амосов — профессиональный артист — считался славой и гордостью школы. Он был ее визитной карточкой. Старшие классы имели театральную специализацию, но большинство учащихся за три последних школьных года успевали критически оценить собственные способности и вовремя отказывались от тернистого пути служения Мельпомене. Так случается и в других профессиях: при близком столкновении приходит разочарование.

Амосов не стал знаменитостью, его единственным достижением была некоторая известность в узких профессиональных кругах. Владимир на себе испытал все трудности, выпадающие на долю рядового актера. Окончив театральный институт в Северной столице, он несколько лет мыкался по провинциальным сценам. Ежегодно выставлял себя на актерские торги, где режиссеры, как помещики, выбирали себе будущих крепостных. Увы, маститые руководители интереса к Владимиру не проявляли. Что было причиной невезения?.. То ли лицо его, красивое, но по-плакатному невыразительное, то ли средние способности, то ли отсутствие нужных связей.

И вот Амосов спустя почти десятилетие вернулся в родной город, уже не рассчитывая на особый успех. Устроился в Ленконцерт и стал эстрадным артистом разговорного жанра. Участие в сборных концертах да ряд эпизодических ролей в посредственных фильмах — вот и все, чем он мог похвастаться перед одноклассниками. Но те не имели и такой пусть скромной, но славы. Жанна была в курсе жизненных перипетий Владимира, потому что и сама была причастна к миру кино: читала закадровые тексты на студии учебных фильмов. Высшим актерским образованием Жанна похвастать не могла — три попытки поступить в театральный вуз не увенчались успехом, — но курс сценической речи, пройденный в школе, помог ей обрести редкую профессию диктора. Хотя злословили, что свою роль сыграл отец, студийный сторож.

Иветта к искусству не имела ни малейшего отношения. Она работала инженером-технологом на обувной фабрике.

* * *

Иветта сидела в спальне у трельяжа: занималась лицом. Прошлась пуховкой по нежной бледно-розовой коже, подкрасила губы, навела карандашом модные стрелки. Очки на этот раз останутся дома… Так она поступала всегда, когда хотела нравиться. Старший инженер Иветта Николаевна Соловьева приложила немало усилий, чтобы вытравить из себя нескладную школьницу в уродливых очках-колесах — Ивку Кривошееву.

Из кухни доносилась мерная дробь: глава семьи самозабвенно шинковал капусту. Ныне урожай белокочанной был особенно богат, и Валентин не упустил времени, закупил по смехотворной цене целый мешок. Теперь квашеной капусты хватит на целую зиму. Раздражающий стук металлической сечки о деревянное корытце перебивался звонкими голосами: возле отца вертелись дети, второклассник Сергуня и Анечка, на год моложе брата. Замечательный возраст: малышня уже не требует мелочной опеки, но и серьезных проблем пока не создает…

«Жизнь сложилась, ничего уже не изменишь, — размышляла Иветта под кухонный аккомпанемент. — А ведь все могло быть иначе. Если бы тогда Володя разглядел мою душу… Но он видел только мои очки».

При мысли об Амосове сердце Иветты сорвалось на неровные толчки. В их театральном классе все девчонки были шикарны, красивы, независимы. Да и время в стране было радостное, отголоски оттепели люди верили в прекрасное будущее, в рост благосостояния, в светлые перспективы. Одна Ива Кривошеева была не от мира сего и не от времени. Зажатая, скованная и неконтактная, она к тому же сильно сутулилась, стесняясь своего роста. И это при том, что была далеко не верстой! И такая девушка — на сцене? Артисткой Иветту видела только мама, Наталья Всеволодовна. Это был тот самый не такой уж редкий случай, когда мать пытается воплотить в дочери собственные несостоявшиеся фантазии. Выйти на сцену Наталье Всеволодовне помешала война. Юность Наташи прошла в блокадном Ленинграде, ей не удалось получить даже школьный аттестат. После войны тоже было не до учебы: работа, неудачное замужество, рождение дочери. Сценой для повзрослевшей Наташи стала жизнь. Наталья Всеволодовна работала в разных местах и везде умудрялась выставить себя в привлекательном свете. В отличие от других артисток по жизни, носящих маски несчастных женщин, Наталья Всеволодовна играла важную персону. Она, санитарка стоматологического кабинета, гордо именовала себя медицинским работником. Хотя по тем временам она и вправду была влиятельным человеком. К стоматологам в поликлинике выстраивались непомерные очереди, а Наталья Всеволодовна всегда могла достать заветный талон.

Иветта была определена в артистки с момента рождения. Мать и назвала ее соответствующе. Большая поклонница Вертинского, Наталья Всеволодовна вечно напевала его «Магнолию», где повторялось это звучное имя. И даже грустная судьба девушки из романса, плачущей от одиночества, не насторожила мать. Вычурное имя в сочетании с неблагозвучной фамилией Кривошеева доставляло девочке дополнительные страдания. Прозвище Кривая Ива намертво приклеилось к ней с младших классов. Мать насчет фамилии не беспокоилась: артистка вольна взять красивый псевдоним, главное — прорваться на сцену. Да и очки не помеха — существуют линзы. По плану матери Ива должна была избавиться от очков в год совершеннолетия, раньше — вредно для здоровья.

У Иветты не хватило духу сопротивляться материнской воле, когда ее отправили на прослушивание в школу с театральным уклоном. При этом мать высказала вполне разумную мысль, что умение прямо и красиво держаться еще никому в жизни не повредило. Правда, благая речь сопровождалась привычными попреками: «Ну, посмотри на себя в зеркало, скрючилась, как вопросительный знак!» Наталье Всеволодовне было невдомек, что именно суровое воспитание повлияло на осанку дочери. Она изводила девочку многочисленными придирками, давала обидные прозвища, пытаясь разжечь честолюбие. Но как раз последнее у Иветты отсутствовало напрочь.

На просмотре Иветта скороговоркой, как можно хуже, пробубнила басню и стихотворение: надеялась, что не пройдет отбор. Однако планы на спасение были несостоятельны. Наталья Всеволодовна предварительно посулила директрисе свободный доступ в стоматологическую поликлинику на все годы учебы Ивы Кривошеевой в подвластной ей школе. Проблем с зачислением не возникло: все-таки школа — это всего лишь школа, а не театральный институт.

Училась Ива без блеска, но сносно. Учителей она боялась не меньше чем матери, а потому исправно зубрила все уроки, хотя любимых предметов у нее никогда не было. Зато появились ненавистные сценические занятия. Ива не могла справиться ни с одним простым эпизодом, даже изобразить умывание перед отсутствующим краном оказалось ей не по силам. Спустя полгода педагоги по актерскому мастерству отступились от неспособной ученицы и дали ей вольную: разрешили не посещать свои занятия. Школа и не предназначалась для профессиональной подготовки актеров. Выпускники были обязаны овладеть лишь вспомогательной театральной профессией: осветителя, бутафора, костюмера, гримера или монтировщика сцены. Однако большинство ребят с увлечением играли и в школьных спектаклях. Едва ли не единственная в классе, Ива отказалась от сцены. Зато добросовестно справлялась с обязанностями костюмера:" с удовольствием подгоняла для одноклассников костюмы, подаренные соседним театром. При такой скромной роли Иветта и вовсе сделалась невидимкой, ведь все разговоры, споры и обсуждения в классе касались лишь очередной постановки. И, конечно, имя Володьки Амосова звучало чаще всего. Он был главным героем всех спектаклей. Роли героинь обычно доставались Жанне. Жанна считалась самой красивой девчонкой в классе, а красота и честолюбие на первых порах нередко компенсируют отсутствие таланта.

Работа в школьном костюмерном цехе натолкнула Иветту на мысль стать художником-модельером. После школы она подала заявление в институт легкой промышленности — мама уже смирилась с поражением. Однако экзамены по рисунку и композиции оказались непреодолимым барьером. Было жаль маминых талонов к зубному, они явно попали не в те карманы. Ну почему она не догадалась определить дочку в художественные классы?! Теперь Иветта стояла перед выбором: начинать все с нуля или двигаться дальше с потоком ровесников. В приемной комиссии девушке посоветовали передать документы на обувной факультет. Конкурс был невелик, и Иветта в тот же год стала студенткой. Сколько на свете работ, о которых не мечтают дети, даже не догадываются о них! Но именно эти профессии являются массовыми. И почти каждый из нас выбирает синицу в руках.

Для Иветты случайно выбранная профессиональная тропа не стала трагедией. Трагедия заключалась в другом: в расставании с поступившим в театральный институт Володей Амосовым. Из жизни Иветты ушла радость пусть поверхностных, но ежедневных встреч. Теперь Иветта вынашивала безумную надежду где-то случайно встретить Владимира, поразить его, завести новый виток отношений. Увы, случайности не случались. Оставался другой вариант: по крохам собирать информацию о любимом, целенаправленно искать встреч. Единственным источником слухов для Иветты оставалась все та же .незаменимая Жанна. Вместо института подруга попала на студию документального кино, сразу оказавшись в гуще культурной жизни города. Жанна тогда еще не работала на озвучивании, а была девочкой для разовых поручений и гордо именовала себя ассистентом режиссера. Очутившись у входа в храм искусства, девушка сразу припала ухом к царственным вратам и с жадностью ловила тайны его жрецов. В кругу далеких от театра друзей она слыла человеком богемы. И благодаря Жанне у Иветты не прервалась тоненькая ниточка, связующая ее с Володей. Жанна проводила подругу в те места, где можно было встретить Амосова, успешного студента театрального института. Просмотры в Доме кино, выставочные залы, реже кафе — все это было в жизни Иветты. Особенно она любила посещать спектакли студенческого театра. Володя, как и в школе, блистал в главных ролях. Он усаживал одноклассниц на лучшие места, а после спектакля благосклонно выслушивал хвалебные отклики. Их дела его мало занимали.

Жанна вскоре вышла замуж за оператора своей студии, родила сына и на время выпала из культурной жизни — сидела с ребенком. Иветта прекратила искать встреч с Амосовым. Он стал для нее призраком, тем недоступным кумиром, о котором думают в тисках душевного одиночества или ночью, когда за окном идет дождь. Неудивительно, что потом он оживал в снах, и часто в соблазнительных сценах. Проснувшись, Иветта страдала особенно сильно — слишком уж отличалась явь от пригрезившегося. Однако неизменно просыпалась и надежда: вдруг сон окажется в руку? Вдруг сегодня она непременно встретит Володечку? От дальнейших мыслей розовели щеки, а за спиной вырастали крылья.

* * *

И быстро колотилось сердце, почти как сейчас. Но сегодня их встреча состоится не в мечтах, а наяву. . Иветта встала с пуфика и посмотрела на себя в зеркало. Элегантное платье цвета кофе с молоком сидело безупречно. Она сама сшила его несколько лет назад, но теперь подогнала длину и ширину по последней моде: школьные навыки костюмера здорово пригодились в жизни. Иветта взглянула в боковую створку зеркала: сутулость исчезла, умело задрапированная напуском ткани. Только придирчивый взгляд обнаружил бы ее — десятилетия жизни под прессом материнской воли не прошли бесследно. Иветта не уставала благодарить судьбу, что живет отдельно, и чувствовала себя вольной птицей. Она не догадывалась, что незримая палка еще долго будет оставаться занесенной над ее плечами. Даже фасон платья, скромный, как у школьницы, был отголоском запретов мамы и учителей. «Пора положить конец глухим застежкам и закрытому вороту», — промелькнула у Иветты неожиданная мысль. Она расстегнула верхние пуговицы: все, что могла позволить себе сейчас, чтобы укрепиться в неожиданном своеволии. На шее заискрилась освобожденная от затворничества золотая цепочка. Крапинки карих глаз откликнулись веселым блеском. Оглядев себя в последний раз, Иветта заколола невидимкой непослушную прядь, выбившуюся из строгой прически, и вышла из комнаты.

Путь к прихожей пролегал через оживленный перекресток — маленький пятачок коридора. Здесь пересекались пути всех и вся: обитатели квартиры вечно сновали из комнаты в кухню, из кухни в ванную, в туалет, к входной двери. Тут всегда происходили столкновения кого-нибудь с кем-нибудь. Вот и сейчас на Иветту налетел Валентин: растрепанные волосы, нахмуренный лоб, взгляд, обращенный в книгу, которую он читал на ходу. Казалось, он решает сложную техническую задачу. Так оно и было. Правда, книга была кулинарной и задача соответствующей. Столкнувшись в коридоре с женой, он, не поднимая глаз, спросил:

— Ива, как ты думаешь, соль просто засыпать в капусту или сделать соляной раствор и вылить в ведро?

— Валя, хотя бы сегодня освободи меня от кухонных разговоров. Ты лучше меня разберешься в этой премудрости. Не видишь, я опаздываю на вечер?

— На какой вечер? — удивленно вытаращил глаза Валентин, обратив наконец внимание на жену.

— Я же тебе говорила утром. Сегодня вечер встречи выпускников нашей школы. Ты никогда меня не слушаешь, а потом удивляешься. Не забудь, пожалуйста, накормить детей, щи в холодильнике.

Валентин действительно обладал привычкой не слышать и не видеть, что творится вокруг, что говорит жена, теща или другие люди, не имеющие над ним власти. Он заранее был уверен, что ничего стоящего те ему не сообщат, только озадачат своими проблемами. Нет, он не отстранялся от домашних дел. Напротив, был добытчиком, заготовителем. Валентин обсуждал только конкретные задачи, переливать из пустого в порожнее не любил. Зато он умел вытягивать из инстанций нужные льготы, покупать на распродажах дешевую капусту, добывать книжный дефицит — главный вид охоты брежневского периода. Купленные книги Валентин никогда не читал. Он, по его словам, собирал их для детей: когда те вырастут, библиотека будет к их услугам.

Иветта надела плащ, поцеловала ребят в макушки и выскочила из квартиры. Бежать вниз по лестнице было легко и весело. Минута-другая, и вот за ее спиной хлопнула дверь парадной. Дом Иветты в глубине двора, на углу Фонтанки и Невы, безликой башней возвышался над безупречно выверенным фасадом здания эпохи классицизма. Каждый раз, проходя под его аркой, Иветта могла любоваться Летним садом, расположенным на другом берегу Фонтанки. Немногим выпадает такое счастье! Но Иветта привыкла к чуду и почти не замечала его. Вот и сейчас: моросил дождь, дул сильный ветер — было не до красот. Иветта раскрыла зонт и перебежками, прыгая через лужи, понеслась на встречу со своей юностью. Даже грустная юность с годами приобретает сладостный привкус.

* * *

Школа находилась не близко, но транспортом Ива не пользовалась и прежде. Пешком получалось быстрее, чем двумя автобусами, с промежуточной пересадкой. Ветер гнал ученицу вдоль набережной Невы, перекидывал легкую фигурку через Фонтанку — ноги Ивки едва касались каменного горбатого моста. Ива знала: до этого места мама провожает ее взглядом из окошка их квартиры, под самой крышей башни. В следующий момент девочка уходила от погони, юркнув в узкую щель между оградой реки и нарядной решеткой Летнего сада, — этим входом пользовались садовые работники. Царственными аллеями она выходила к Марсову полю, а там до школы — рукой подать.

Зимой и летом она топала через сад-музей в свою элитную школу. И все последующие годы, так или иначе, были связаны с этим садом. В уединенных уголках его Иветта готовилась к сессиям. По ухоженным аллеям возила коляски с детьми: вначале с Сережей, потом с Анечкой. Даже ее первое любовное свидание — Володька так и не явился — не состоялось здесь. Иветта осваивала Летний сад, как ребенок обживает пространство своей комнаты, постепенно теряя к ней интерес. Античные статуи, вековые деревья, пруд с лебедями уже не привлекали ее внимания. И сейчас она неслась, не глядя по сторонам, ее больше занимал дождь, косые струи которого бились о широкий зонт.

В Летнем саду лето длится не три месяца, как ему положено по календарю. Сад остается летним, пока прекрасные скульптуры на его аллеях стоят обнаженными, пока они подставляют фигуры и редкому солнцу, и освежающим дождям, и порывам ветра с Невы. За углом уже подстерегала осень. Она тайком вытряхивала желтые брызги на растопыренные ладони кленов, срывала листья старых лип, обливала холодным душем статуи. Но мраморные боги верили, что солнце еще вернется, что эти холода не всерьез. Печальная участь — быть заточенными в зимние ящики — казалась им такой отдаленной! Они продолжали воспевать лето, потому что жили в Летнем саду. И по-прежнему встречали каждого посетителя сада как единственного и любимого.

И напрасно Иветта, торопясь на свидание с юностью, не прислушалась к их песням. Мокнущие под дождем мраморные пророки сейчас обращались именно к ней. Они тщетно пытались указать ей поворот, за которым возможно счастье. Если бы она понимала их язык — ведь знаки богов важнее слов!

В начале главной аллеи Иветту встречала Немезида. Греческая богиня судьбы грозила возмездием даже за несовершенные грехи: секира и розги всегда были у нее под рукой. Но Иветта не собиралась преступать закон, а потому бесстрашно прошла мимо. Немезида усмехнулась — или это был всего лишь грязный подтек на ее подбородке? Иветта пробежала несколько шагов и на секунду остановилась, выбирая короткий путь. Тут-то ее и приметила величественная Церера — богиня плодородия и брака. Налитая крепкой женственностью фигура напоминала крестьянскую, серп в руке дополнял сходство с сельской труженицей. Богиня небрежно повела плечом, и тут же с него слетела засохшая черная ветка. Кувыркаясь в воздухе, она упала к ногам легкомысленного соседа, Вертумна. Даже имя юноши выдавало его непостоянный характер — то было божество перемен и всяческих превращений. По преданию, легким движением руки он мог повернуть реки вспять. Коварный отрок прятал от взора прохожих гроздь винограда, похожую на перевернутый колокольчик, потому-то не каждый мог расслышать легкий перезвон — призыв к вниманию. Иветта тоже не заметила, как большая капля дождя, будто нота, слетевшая с партитуры, шлепнулась на ее зонт. Она лишь обеспокоенно взглянула на часы: не опаздывает ли? Да, время поджимало — ей уже тридцать один… А может, снова шестнадцать? Минуты, часы и годы перемешались в ее фантазиях: встреча с прошлым путает время.

А мокрые лебеди в пруду никуда не торопились, потому что их крылья были подрезаны.

* * *

Иветта пересекла трамвайные пути, затем проскользнула краем Марсова поля и оказалась рядом со школой. Старинное здание из бурого кирпича не изменилось. Оно было таким, каким помнила его Иветта-девочка. И таким, каким было сто лет назад, когда Иветта еще не появилась на свет. Говорят, что архитектура — это музыка, застывшая в камне. Не только музыка! В стенах зданий, где мы провели много лет, сохраняются отпечатки наших душ — картинки остановленных мгновений. Иветта с волнением вошла в знакомый вестибюль. Она давно не была в школе и сейчас удивлялась нарастающему ощущению скованности. И вот она уже не она — классный специалист и мать двоих детей! В вестибюле снова стояла робкая незаметная ученица: куцая косичка за спиной, мрачный фартук на едва обозначившейся девичьей груди, уродливые очки на носу. Злая магия места околдовала ее.

Выпускники разных лет рассредоточились по актовому залу. Задние места занимали вчерашние школьники — три класса явились почти целиком. Они шумели и дурачились, будто снова оказались на большой перемене. Зато над первым рядом витала грустная недосказанность. Тут, пугливо озираясь и подбадривая друг друга, сидели люди преклонного возраста. Они пришли парами-тройками — сухой остаток предвоенных выпусков? Некоторые старушки, не таясь, вытирали платочком слезы.

И лишь середина зала источала аромат достоинства, успеха и еще крепкого здоровья. Здесь сидели одноклассники Иветты — Владимира среди прочих не обнаружилось — и ребята смежных выпусков. Вечер открывала официальная часть.

На сцене, за столом, покрытым традиционным кумачом, оживленно переговаривались учителя. Для них эти встречи — всегда праздник! Нескольких тучных представительных дам Иветта узнала с трудом: они сохранились в ее памяти молодыми. Других, действительно молодых, она видела впервые. Директор школы, тоже незнакомый, постучал карандашом о графин и призвал всех к тишине.

Вечер разворачивался по накатанному сценарию. На сцену один за другим поднимались выпускники разных лет, благодарили школу, учителей, рапортовали о своих успехах. Скучающая Иветта ругала себя: зря она поддалась на уговоры подруги и пришла сюда. Без Амосова вечер ей неинтересен. Вдруг сердце встрепенулось и замерло. Иветта увидела человека, к встрече с которым готовилась и появление которого все же стало для нее неожиданностью. Он появился из-за кулис и твердым шагом проследовал к микрофону. Зал затих. Артиста Владимира Амосова могли не знать в стране, но в школе его знали все. На его примере учителя воспитывали своих питомцев. И снова Иветте показалось, что на ее груди появился фартук, на сей раз белый, капроновый, с крылышками на плечах. Много лет назад, на последнем звонке, она с таким же восторженным сердцебиением целила из зала взгляд на своего кумира. Тогда он выступал от класса со словами благодарности и заверял учителей, что ребята оправдают доверие школы.

Амосов и сейчас смотрелся на сцене великолепно, это место подходило ему лучше всего. Элегантный костюм песочного цвета, бордовый галстук, бежевые туфли — он был похож на диктора с телеэкрана. Правда, заметная полнота да глубокие залысины на висках размывали некогда романтический облик Владимира. Он выглядел почему-то старше ровесников. Иветта ощутила легкую боль в душе. Стареют все, это понятно, но Володя… Почему для него время не сделало исключения? Амосов низко, в пояс, поклонился учителям, затем повернулся к залу и характерным жестом предложил всем поприветствовать учителей. Зал встал, и всплеск аплодисментов раскатился по рядам — запоздалая благодарность наставникам. Но Иветта выпала из реальности. Ей казалось, что овация адресована только ему, артисту Владимиру Амосову!

* * *

Торжественная часть в актовом зале закончилась, выпускники разбегались по школьным кабинетам. Иветта, как и прежде, замыкала группу соучеников.

Никто не интересовался ее жизнью и делами. Все старались пробиться к знаменитому однокашнику, похлопать его по плечу, подержаться за рукав. Им отвели кабинет истории. Энергичные «мальчики» легко сдвинули столы-парты и выставили припасенные бутылки. Безумно нарядные «девочки» суетились над закуской, наскоро слепливая бутерброды с колбасой и сыром. Те и другие выглядели представительно и интеллигентно: эхом откликнулось воспитание в школе с театральным уклоном, хотя сейчас жизнь большинства не была связана с подмостками. Стол накрыли быстро и с толком: инициативная группа во главе с Жанной заранее позаботилась, чтобы распределить обязанности, сделать закупки. Когда выпили по первой, сумятица первых минут немного улеглась. Но что-то, быть может борозды социальной жизни, отделяло их друг от друга, не позволяя слиться в полузабытое понятие — школьный класс. Выпили по второй. Обстановка становилась все непринужденнее, никто никуда не торопился: впереди целая вечность для общения! Иветте показалось, что взрослые лица бывших одноклассников, слегка пугающие ее, опали как маски. Ребята снова стали похожи на себя прежних, и как в юности, тихой и забитой, чувствовала себя Ива. Она и вела себя соответственно: сидела на дальнем конце стола, чувствуя локоть лишь одного соседа, такого же статиста. Сценой сейчас был противоположный торец, где расположился Амосов и другие успешные выпускники.

Постепенно общее внимание к главному герою ослабело, теперь откровенничали парами-тройками. Обособленность Иветты стала особенно заметной: единственный сосед повернулся к ней спиной. Зато Амосов переходил от группы к группе, одаривая одноклассников толикой внимания. Не обошел он и сидящую на отшибе Иветту.

— Что, Ива, скучаешь? — Владимир присел на пустующий рядом стул.

Иветта растерялась и ничего не ответила. Тогда он задал более традиционный вопрос:

— Как муж? Дети, поди, уже взрослые?

— Школьники, — тихо ответила она.

— Не слышу гордости! — наигранно возмутился Амосов. — А сама как? Где пашешь?

— На обувной фабрике работаю, технологом.

Пока Иветта думала, что бы интересного сообщить о своей работе, Владимир широко улыбнулся и переметнулся к другим ребятам.

«Что ж, хотя бы имя вспомнил», — подбодрила себя Иветта, одновременно понимая, какая она дура: столько лет любить того, кто никогда не думал о ней. Да и о ком думать? По рукам передавалась общая фотография, где она, Иветта, располагалась опять же в крайнем овале-окошке: прилизанные волосы, глуповато-растерянные глаза — такими они становились, когда она снимала очки, — пунцовые угри на лбу. Конечно, на фотографии они незаметны, но Иветте казалось, что все помнят о ее угрях. Она безусловно заблуждалась: каждого в то время занимали собственные прыщи. Сейчас чистой и здоровой коже Иветты могли позавидовать многие одноклассницы. Впрочем, до нее никому не было дела.

Шум за столом нарастал. Теперь, перебивая друг друга, говорили о вещах совсем обыденных. Обсуждали породы собак, осторожно злословили о порядках в государстве, сетовали на низкую зарплату специалистов. Хвастливо упоминали о добытых должностях. И разумеется, судачили о детях, бабушках и дефиците. Обо всем этом можно было говорить в любом месте, не обязательно для этого собираться в школе. Лишь одно печальное событие ненадолго вернуло всех в прошлое: недавно умер их классный руководитель, физик по прозвищу Вольт. Молодой Вольт учил ребят не только премудростям физики. Часто на классном часе он читал стихи, открывая для ребят имена Евтушенко, Рождественского, Вознесенского. Вольта помянули очередной рюмкой, как принято, не чокаясь. Благодаря Вольту Иветта и сама начала писать стихи, хотя так и не решилась их обнародовать. Затем разговор, очертив круг, вернулся к Владимиру Амосову.

Каждая встреча с Амосовым, случайная или запланированная, только расстраивала Иветту Николаевну. Образ, выстроенный в ее душе, рассыпался от соприкосновения с действительностью. В юности она все надеялась, что вот однажды он одумается, прозреет, поймет, какая замечательная она, Иветта, девушка. Что подойдет и скажет: «Как долго я шел к тебе, какой был дурак, что не обращал внимания. Но теперь мы все исправим, еще не поздно». Так она грезила и в восемнадцать, и в двадцать два, когда выходила замуж за другого человека, и даже когда уже родился сын. Но появление на свет дочки отрезвило Иветту. Глупые мечты растворились в мыльной воде огромного таза с пеленками. Постепенно образ Амосова поблек в ее памяти, съежился. Оказалось, что время действительно лечит. Но испытание встречей она не прошла, сейчас ей вновь стало больно. Больно смотреть на того, кто отверг ее когда-то и кто не замечал сейчас. Тем временем Владимир Амосов по просьбе остальных исполнил свой коронный номер: хорошо поставленным голосом с большой экспрессией прочитал стихотворение Есенина «Собаке Качалова», сорвав бурные аплодисменты. Потом в паре с Жанной разыграл какую-то репризу: та выглядела достойной партнершей именитому однокласснику. Вспомнили школьные спектакли, в разговоре всплыли и какие-то проказы, смешные случаи. Иветта тоже вдруг вспомнила эпизод:

— Володечка, помнишь, как нас с тобой выставили из этого самого класса, с урока истории?

Амосов виновато посмотрел на соученицу:

— Хоть убей, Ивочка, не припомню. Да меня редкий день не выгоняли из класса. Однажды чуть из школы не исключили…

И снова воспоминания завертелись вокруг героя класса, не отличавшегося примерным поведением. Иветта незаметно выскользнула из класса. «Никто и не заметит моего отсутствия», — промелькнула у нее грустная мысль.

2

Иветта шла школьным коридором, одинокая и чужая всем. Ощущение своей неуместности на этом вечере усиливалось шумным многолюдьем вокруг. Там и тут стояли группки недавних выпускников, очень юных и очень громких. Доносились обрывки чужих разговоров. Свежеиспеченные студенты торопились похвастаться успехами перед учителями и одноклассниками, каждый воинственно отстаивал свой вуз, искренне считая его самым замечательным и важным. Иветта поднялась на верхний этаж, сама не понимая, почему она все еще здесь, почему не уходит домой. Она точно знала, что больше никогда не вернется в школу, это уж точно. И потому хотелось в последний раз пройти ее коридорами, взглянуть на знакомые кабинеты. Иветта приоткрывала одну, другую двери. Картина в кабинете ботаники заставила ее, забыв о приличии, задержаться у щели. Три бабушки и один дед склонились над классной фотографией, с ее помощью объясняя друг другу, кто они такие. Тыча пальцами в потускневшие изображения, они доказывали свою общность с девочками и мальчиками из далекого прошлого. Возможно, каждый из них не мог взять в толк: почему так изменились другие, если я остался почти прежним. Иветта тихо прикрыла дверь и пошла дальше. Вот как выглядит общение самых старых выпускников: они даже не узнают друг друга! Нет, Иветта попрощается со школой сегодня!

У кабинета физики она остановилась. Сказали, их Вольт работал почти до последнего дня жизни, хотя неизлечимая болезнь давно подтачивала его изнутри. Минувшим летом он принимал выпускные экзамены. Как жаль… Никаких голосов из кабинета слышно не было. Иветта приоткрыла дверь: в классе было темно, только отдаленный уличный фонарь бросал молочно-голубоватый свет в крайнее окно. Иветта на ощупь добралась до второй парты в колонке у двери. Это было ее место. Физика в школе с театральным уклоном давалась в минимальном объеме, но ребята, как ни странно, любили этот предмет. Вольт был учитель от бога. Все, о чем он говорил, было интересно и ново. Нашумевший кинофильм, книжная новинка, песни популярных бардов — все преломлялось в сознании ребят через взгляд Вольта. И все они были благодарны ему впоследствии. Он возбудил в них заряд любознательности — так электричество возбуждало старинное колесо, по-прежнему стоящее на учительском столе. Его металлические пластины тускло отражали блики уличного фонаря. Глаза Иветты уже привыкли к полутьме. Она приблизилась к колесу и крутанула ручку. Несколько синих искорок выскочило ей навстречу.

— Браво, браво! — откуда-то с последней парты прозвучал странный голос: то ли низкий женский, то ли высокий мужской.

Обернувшись, Иветта увидела женщину с длинными, спадающими на плечи волосами, но, приглядевшись, поняла свою ошибку. Пиджак с широкими плечами и темнеющая полоска галстука на белом треугольнике рубашки принадлежали явно мужчине.

— Извините, я думала, что одна здесь, — оправдываясь, отозвалась она. — Вы тоже в этом классе учились?

— Мы все учились понемногу чему-нибудь и где-нибудь, — перефразировал незнакомец Пушкина.

Иветта Николаевна спохватилась, что находиться в темном классе с незнакомым мужчиной не очень прилично, и, пошарив по стене, нащупала выключатель. Свет вспыхнул неожиданно и ярко, будто заработало в полную мощь, брызнув искрами, доисторическое колесо.

Иветта увидела, что ее собеседник совсем молод, возможно студент, вчерашний школьник.

— Давайте знакомиться, раз наши души прильнули к одному месту, — привстал «студент». — Глеб.

— Иветта… Николаевна.

— Вы какого года выпуска? — спросил Глеб. Иветта назвала год. Глеб присвистнул:

— А я-то считал, что у меня дата солидная! Пять лет, как последний звонок отзвучал.

— Что же вы, Глеб, уединились, оставили своих товарищей?

— Я мог бы спросить вас о том же, Иветта Николаевна.

Лицо Глеба оказалось узким и сильно удлиненным. Пепельно-серые волосы, закрывающие уши и шею, лишь отчасти маскировали неправильную форму лица. Но большие выразительные глаза с темными, расширенными зрачками смотрели на Иветту с грустью и пониманием. Глаза были старше их владельца. Такие глаза располагали собеседника к откровенности.

— Видите ли, Глеб, у нас был замечательный физик, Вольт мы его звали. К сожалению, он недавно скончался. Вот я и зашла сюда, понимаете? Вы, случайно, у него не учились?

— Случайно учился. Вольт даже был нашим классным руководителем. Не знаю, как в ваше время, а у нас он и литератора замещал, неформально, разумеется. Знакомил нас с теми поэтами, которых не было в программе: с Ахматовой, Бродским. Теперь ведь его имя на Западе гремит, а у нас не печатают.

Собеседник заинтересовал Иветту. Может, он и сам поэт? И, как положено поэту, размышлял в уединении пустого класса. Иветта уважительно посмотрела на юношу:

— А вы, Глеб, тоже поэт?

— Нет, скорее художник.

— Студент?

— В студенты еще пробиться надо. Посещаю подготовительные курсы при Академии художеств.

— Там, наверно, конкурс страшный, с первого раза трудно пройти? — деликатно поинтересовалась Иветта.

— Да. Многие год за годом поступают, но я еще не пробовал, — признался Глеб и охотно поведал свою историю.

Оказалось, после школы Глеб умудрился поступить на физический факультет в университет, однако вскоре понял, что ошибся в выборе, и махнул рукой на учебу. После отчисления попал в армию. Благодаря какой-то пустяковой болезни его признали ограниченно годным, так что служба прошла спокойно, в канцелярии военкомата. Там он наловчился делать стенгазеты и вообще приохотился к краскам. Теперь вот постигает основы рисунка и живописи на курсах. На следующий год будет поступать в академию или Муху — еще не решил.

И снова Глеб удивил Иветту: выпускник театральных классов поступает на физический факультет.

— Зачем же вы пришли в эту школу? Не разумнее ли было выбрать математические классы, если вы собирались точные науки штурмовать?

Глеб смущенно подергал себя за ухо, но потом раскололся:

— Была причина, и очень веская. Почему-то мне кажется, Иветта Николаевна, что вы меня поймете. Я учился в этой школе с первого класса, жил-то неподалеку. А к девятому, когда надо было выбирать профиль, я еще не определился толком. И было тут еще одно обстоятельство… В детстве я был трудноуправляем: и сам ребят часто задирал, и мне от них доставалось. Одним словом, трудный ребенок. Но за восемь лет ко мне привыкли, да и я стал поспокойнее. Я же не со зла бузил, все искал правду, добивался истины. Мне повезло: в седьмом классе я попал к Вольту, и тот из меня начал человека делать. А позднее сестре посоветовал не забирать меня из школы. Сестра посчитала, что игра в школьных спектаклях приобщит меня к литературе. Она сама профессиональный литератор, а я к книгам равнодушен в ту пору был. А Вольт пообещал со мной дополнительно по физике заниматься. Я под его влиянием в предмет влюбился, потому и на физфак пошел.

— А почему ваши дела решала сестра?

— Она меня с десяти лет воспитывает, тогда родителей не стало.

— Вижу, человек вы непростой. С таким характером в армии, наверно, нелегко пришлось?

— Всякое было, даже вспоминать неохота. Но за битого, как говорится, двух небитых дают. В школе я слыл чудаком — физик в театральном классе. А тут еще и физиком не стал… Ребята все институты пооканчивали, некоторые женились, а я — никто.

— Почему никто? Вы — мужчина, отслужили армию. Теперь обнаружили в себе художественный дар. Поверьте, о вас еще заговорят.

Иветта почувствовала в Глебе родственную душу — он тоже был не понят бывшими одноклассниками. Приободренный Глеб разоткровенничался:

— Вы меня понимаете, Иветта Николаевна. Я действительно изменился, армия прибавила мне уверенности. Разве иначе я решился бы профессионально заняться живописью? А одноклассники меня не то за шута, не то за убогого держат. Снова подначки пошли, шпильки… Хотелось с ними о жизни поговорить, ведь теперь многое видится иначе. Но ребята не видят меня настоящего, я для них не изменился.

— Знаете, Глеб, — высказала пришедшую ей на ум догадку Иветта. — Может, дело не в одноклассниках, а в нас самих. Мы, попадая в эти стены, залезаем в старые шкуры. Меня, честно вам скажу, тоже в классе не жаловали. Не задирали, а просто не замечали. И представляете, сегодня — та же история: я как была серой мышкой в десятом классе, так ею для одноклассников и осталась.

— Шутите! Вы же красивая женщина! У вас такие выразительные глаза. Это я вам как художник говорю.

Глаза Иветты и впрямь вспыхнули и обдали Глеба мягкой волной нежности. От смущения она, не зная, чем занять руки, стала наглухо застегивать платье.

Глеб оживился:

— Иветта Николаевна, вы не согласились бы мне позировать для поясного портрета? Я сейчас тему человека прохожу на курсах. Из вас выйдет замечательная модель!

— Это интересно: посмотреть на себя глазами художника, — улыбнулась Иветта, — но у меня совсем нет времени. Я инженер, весь день на фабрике, да еще семья. У меня двое детей.

— Двое детей? — поскучнел Глеб. — Ну, как хотите. Но если надумаете — вот телефончик, звоните.

Глеб вырвал из записной книжки листок и черкнул несколько цифр.

«Глеб Четвергов», — прочитала Иветта, убирая записку в сумочку.

Они поговорили еще немного, и каждый получил ту порцию внимания и уважения к себе, которой был лишен в среде одноклассников. Потом вышли из класса, и Иветта заторопилась домой.

— Вы больше не вернетесь к своим? — поинтересовался Глеб.

— Нет, Глеб, побегу к деткам. Их без меня в постель не загнать.

— Приятно было пообщаться, Иветта Николаевна. Благодаря вам я кое-что понял: люди видят нас такими, какими мы сами себя ощущаем. И теперь я чувствую себя иначе. Пойду-ка докажу ребятам, что Глеб Четвергов больше не клоун.

3

Понедельник начался для Иветты Николаевны чередой привычных забот. Впечатления от школьного вечера потускнели, и сухая встреча с Владимиром уже не расстраивала. Его как не было в жизни Иветты, так и нет. А знакомство с Глебом подвело итог: кончилось время ее любви. Первоклассники, которые дарили ей цветы на выпускном вечере, уже стали взрослыми людьми! Почему-то это соображение даже успокоило ее и придало ощущение свободы — свободы от новых влюбленностей и разочарований.

Шумное взбалмошное утро задавало привычный, ускоренный темп. Дети, как всегда, капризничали, исподтишка дразнясь, когда мать отворачивалась к плите, и хором ябедничая друг на друга, когда она пыталась их приструнить. Отец в разборки не вмешивался. Он сосредоточенно наворачивал обжаренные картофелины, сдабривая их крепкими груздями собственного засола.

— Эх, зря закуска пропадает, — крякнул он, заглатывая очередной гриб. Это была дежурная шутка: Валентин не прочь был пропустить при случае рюмку-другую и поговорить о водочке любил. — Ну ладно, я пошел, — бросил он через некоторое время и, не дожидаясь ответа, хлопнул дверью.

Когда-то Иветту обижало, что Валентин не ездит на работу вместе с ней. Они работали на одной фабрике, правда в разных отделах, и их рабочий день начинался в разное время. У Валентина — на полчаса позже, и он предпочитал отдать их сну. В этом году Иветта оформила сдвиг рабочего графика, но выбраться из цейтнота удавалось с трудом — приходилось вести детей в школу. И опять Валентину было сподручнее ездить одному. Правда, вечером ребят с группы продленного дня забирал он, а Иветта спешила готовить ужин.

Каждое утро взвинчивало Иветту. После школы предстояло штурмовать троллейбус. Он ходил редко, но точно по расписанию, и сегодня она опять не успела на «свой». Водитель видел бегущую Иветту, однако с садистским удовольствием захлопнул дверь перед ее носом. Значит, выговора не избежать…

Начальник ее экспериментальной лаборатории, Георгий Андронович Бузыкин, представлял собой гибрид тирана и труса — терроризировал подчиненных и пресмыкался перед начальством. Он возглавлял лабораторию почти год, но Иветта Николаевна никак не могла подстроиться под его требования. Выглядел Бузыкин старообразно: несколько приглаженных седых прядей на розовой макушке, мохнатые «брежневские» брови, темный костюм в едва заметную полоску, твердый, как картонная упаковка. Статью Бузыкин не вышел — однако, коротконогий и низкорослый, он умудрялся смотреть на подчиненных сверху вниз. Бузыкин перевелся на фабрику из НИИ, где за много лет работы так и не смог защитить диссертацию, а потому рассчитывать на хорошую должность был не вправе. Однако он имел связи, потому и получил тепленькое местечко на фабрике. Своим обликом и поведением он опровергал представление Иветты о научном работнике: ни интеллигентного обхождения, ни проблеска мысли, ни демократичности во взглядах. Лишь одно качество Бузыкин вынес из стен института — умение о любом предмете говорить долго и не сказать ничего. Лаборатория под его началом напоминала ветряную мельницу, не подключенную к генератору: ни четкого направления работы, ни сроков, ни конкретного выхода. Общая задача — повышение качества обувных изделий — распылялась начальником на академические вопросики, исследуемые им в диссертации. Работу над ней он под сурдинку продолжал и на фабрике. Иветту удивляло, что старик еще пытается вымучить научную степень. Однако в действительности до пенсии Георгию Андроновичу было еще далеко — в отделе готовились к его пятидесятилетию.

Иветте поручили сочинить стихотворное поздравление. Ее способности выплыли случайно: раньше от каждого сотрудника требовалось сочинить две-четыре строки, посвященные очередному имениннику. В неявном конкурсе строки Иветты неизменно были изящнее других. В итоге ей единогласно присудили звание лабораторного поэта, а сочинение поздравлений превратилось в общественную нагрузку.

Когда подошел следующий троллейбус, у Иветты родилась первая строка: «Трудно поверить, что Вам пятьдесят!» Затем, уже в салоне, прижатая к заднему стеклу, Иветта стала жонглировать словами дальше. Алгоритм поздравлений был известен. Любого юбиляра было принято считать молодым, изумляться неумолимым датам, затем сообщать об успехах виновника торжества, желать побед в труде и счастья в личной жизни.

В лабораторию Иветта Николаевна опоздала на четверть часа. Начальник, выгороженный стеклянной клеткой при входе в помещение, многозначительно постучал пальцем по циферблату наручных часов и грозовым голосом произнес:

— Иветта Николаевна, почему у меня на столе до сих пор нет сетевого графика техпроцесса? Прошу написать докладную!

Таким жестким, официальным тоном он всегда говорил с Иветтой в присутствии коллектива. Вздумай она сейчас оправдываться, вполне мог бы грянуть гром. Начальник на примере каждого воспитывал и запугивал всех. А между тем два дня назад в частном разговоре Георгий Андронович даже похвалил Иветту за злополучный график. Но выполненное задание, очевидно, не соответствовало представлениям дирекции о техпроцессе, а поперек вышестоящего мнения Бузыкин никогда не шел. Жертвой противоречий между директором и начальником лаборатории становились рядовые сотрудники. О том, что надо сделать иначе, Иветта узнала лишь сейчас, но промолчала. В начале правления Бузыкина было время, когда она пыталась напоминать начальнику его же слова. Но однажды он обрушил на ее голову крики и брань, а потом схватился за сердце и с мученическим видом застонал. Иветта испугалась и мгновенно со всем согласилась. Именно этого эффекта аморальный начальник и добивался; трудно было поверить в серьезность его страданий, ибо подобные приступы проходили на удивление быстро. Иветта поняла: спорить — себе дороже. Она старалась помнить об этом.

Иветта села за стол. Место хорошо просматривалось с командного пункта, поэтому она взяла в руки черновик графика, чтобы создать впечатление, будто думает о работе. Она кипела от обиды и возмущения. Старый пень, ни черта не разбирается в производстве, да и в науке не шибко, а строит из себя… Почему он позволяет себе так хамить подчиненным?

Не в силах сосредоточиться на графике, Иветта резко чиркнула по нему карандашом, сломав грифель. Она прошла в дальний угол зала, где за шкафами размещался опытный стенд. Лаборантка Светочка растягивала в механическом аппарате кусочек свиной кожи, а затем измеряла степень ее возврата в исходное состояние. Иветта присела рядом и присоединилась к опытам. Тут же к ним подошел третий сотрудник лаборатории, Водорезов, с сочувствием улыбнулся Иветте, мол, не горюй, знаем мы этого психа, и сделал несколько дельных замечаний. К Иветте вернулось утраченное равновесие.

Что ни говори, с коллективом ей повезло. Их крепко спаянная тройка понимала друг друга с полуслова. По сути, именно Водорезов руководил работой группы, начальник был им совсем не нужен. Однако тот руководил и приписанными к лаборатории измерителями — те работали непосредственно в цехах. Когда все подчиненные собирались на профсоюзные собрания, стулья приходилось занимать у соседей. Эти сборища были звездным часом Бузыкина. Половина аудитории засыпала, склонив голову на грудь, но пафос начальника только крепчал. Реакция слушателей его интересовала мало, он видел только себя.

Незаметно подступила середина дня, после звонка на обед Водорезов и Светочка поспешили в столовую. Там, в многолюдном зале, протекал их невинный служебный роман. Для Светочки он был не первым, и все с интересом ожидали, когда под ее натиском падет добрый семьянин Водорезов. Иветта с легкой завистью посмотрела вслед уходящей паре. Подруг на работе она так и не завела. Обедать с Валентином? Они и дома не могли найти общего языка. Чтобы избежать нудных очередей в столовой, Иветта перекусывала на рабочем месте. И так получалось — в компании Бузыкина. Но в последнее время она стала подумывать об общепите. Георгий Андронович бессовестно отбирал у Иветты законные минуты отдыха, занимая их бесконечными разговорами, ей совершенно ненужными.

Трудно приноровиться к человеку, чье поведение зависит от настроения: никогда не знаешь, чего ждать в ближайший момент. Бузыкин был опасен для окружающих не только в минуты гнева. Пока закипал общественный чайник, Георгий Андронович начал беседу. Присел у чайного столика, пристроенного рядом с вешалкой, и задал Иветте провоцирующий вопрос:

— Веточка, ты ничего не хочешь мне сказать?

Он часто ошарашивал Иветту непонятными вопросами или заявлениями. Иногда высказывания звучали совсем туманно: «Думается мне, что контрапункт вашего нахмуренного лобика в инверсии с антагонистом, когда резонанс созвучий преобразуется в свою противоположность…» Иветта теряла нить его рассуждений, и ее охватывало раздражение, но начальник ничего не замечал. Вообще, в его арсенале было много средств поражения — чередование «ты» и «вы» в обращении к сотрудникам, высокопарные непонятные слова, глубокие протяжные вздохи. Никогда нельзя было предвидеть, чем поразит Бузыкин на этот раз: выговором или видимостью дружеского участия.

И сейчас Иветта неуверенно ответила:

— Я поменяла в сетевом графике вторую позицию, объединила две операции на конвейере, так что…

Но Бузыкин ее оборвал:

— Как успехи у детей? Радуют мамочку пятерками?

Иветта уже поняла, что, как бы она ни ответила на этот в общем-то дежурный вопрос, далее разговор пойдет по накатанному руслу мнимой эрудиции начальника. Он будет рассуждать об отвлеченных материях: космосе, геополитике и иже с ними. Закипел чайник, но остановить словоизвержение Бузыкина было невозможно. Иветта, не чувствуя вкуса, жевала бутерброд с сыром. Хотелось одного: избавиться от сверлящей, непрерывной речи начальника, каким-то сверхъестественным образом разъедающей душу. Тот, кто не подвергался атаке энергетического вампира, не поймет ее состояния.

Иветта прошла с чашкой к своему рабочему столу, открыла «Иностранную литературу» и, прихлебывая чай, уткнулась в страницы. Это была безнадежная попытка отгородиться от агрессора: повесть о кубинских революционерах не перебила кошмар въедливого голоса. Только закончив трапезу, Бузыкин прекратил монолог. Вот он вышел из комнаты — до конца обеденного перерыва будет играть в шашки в соседнем отделе. В комнате стало тихо и приятно. Читать Иветте расхотелось. Эти блаженные минуты покоя были для нее самыми счастливыми за весь день.

Иветта заложила руки за голову и потянулась. Запыленные стекла будто просветлели от выглянувшего солнца. Заводская труба одиноко и независимо тянулась вверх тоненьким прутиком громоотвода. Но все попытки были тщетны, не оторваться ей от земли… Иветта встала из-за стола и провальсировала к окну, взмахивая руками, словно птица крыльями. Синхронно с ее движениями задышала и труба, выпустив в осеннее небо несколько клубов серого дыма. Иветта тоже выдохнула, и вместе с отработанным легкими воздухом растаяли тяготы перешагнувшего через точку зенита дня.

* * *

У Иветты оставалось маленькое дело, запланированное на обед. Утром она забыла предупредить мужа, что после работы заедет к матери. Отдел охраны труда, где работал Валентин, находился тремя этажами выше. Это расположение удивительным образом перекликалось с ощущением важности своей работы у каждого из супругов. Иветта считала свою специальность рядовой, ничем не примечательной. Все ее одноклассники и по начальной, и по театральной школе получили какое-то образование и нормальные профессии. Люди, выросшие в мегаполисе, редко занимаются неквалифицированной работой, малопривлекательные должности достаются приезжим. Однако самые упорные провинциалы приподнимаются на ступеньку-другую и занимают место в ряду коренных горожан. Тогда ими овладевает законное чувство гордости за свое положение. К таким людям относился и муж Иветты Николаевны — Валентин Васильевич. В город Валя, уроженец соседней области, приехал после армии. Целыми днями он стоял у грохочущего карусельного агрегата для наклейки резиновых подметок на тапочки. Однообразно-утомительная работа относилась к категории вредных: духота, ядовитые испарения, шум, превышающий все мыслимые уровни. Но после смены Валентин шел на подготовительные курсы профильного вуза. Через год он стал студентом вечернего отделения. Учеба давалась с трудом. Нелегко было, отстояв восемь часов у агрегата, слушать лекции. Условия для самостоятельных занятий тоже были неважнецкие — в общежитии книгам предпочитали бутылку. Валентин уходил в красный уголок и там засыпал над учебниками. Однако медленно, ежегодно оставаясь на повторный курс, он продвигался к заветному диплому.

Иветта познакомилась с Валентином, когда проводила на фабрике технологическую практику. В тот год он снова остался на второй год, но уже на четвертом курсе. Скромный, довольно взрослый юноша понравился Иветте. Когда она говорила об искусстве, он многозначительно молчал и понимающе кивал, создавая обманчивый облик человека, тонко чувствующего прекрасное. Иветта знала, что учеба у нового знакомого идет плохо, но объясняла это трудными условиями, в которых он жил. Валентин действительно не был тупым, но пробелы в его знаниях были невосполнимы. В его техническом багаже накапливались лишь списанные у соседей контрольные работы, переколотые с прототипов курсовики, полученные за взятки зачеты. Однако жизнь показывала что по карьерной лестнице троечники продвигаются успешнее хорошо успевающих сокурсников. Троечник вписывался в систему, как лишний винтик в крепление. Он не нес серьезной нагрузки в механизме, а потому легко переставлялся с места на месте и в конце концов становился начальником над бывшими отличниками. Так же развивалась и карьера Валентина.

Отношения Иветты и Валентина приняли серьезный оттенок с первых недель знакомства. Быстро обо значилась общая цель: брак. Валентин устал от бесприютности общежития — девушка с ленинградское пропиской котировалась на рынке невест. Иветта имела для Валентина еще одно неоспоримое преимущество. Она отличалась скромностью и простотой, в ней не было свойственного столичным жителям пренебрежения к провинциалам. А ее интеллигентность, начитанность, эрудированность импонировали Валентину — каждый Иванушка мечтает о Василисе Премудрой. Иветту к браку подталкивали две причины. Первая, смешная, — это красивая фамилия будущего мужа, Соловьев. Избавиться От Кривошеевой Иветта мечтала с детства. И вторая — общественное мнение. Мать ворчала, что незамужняя девушка с дипломом института — это почти старая дева. Валентин был подходящим кандидатом: самостоятельный без пяти минут инженер, выпивает только по праздникам. В доме Иветты он ограничивался одной-двумя рюмками, подчиняясь уставу чужого монастыря Так сложился классический брак по расчету, хотя деньги в этих расчетах не присутствовали. Два достойных человека уважают друг друга — чем не основа для совместной жизни? Полгода регулярных встреч завершились шумной свадьбой. Приезжали родители Валентина: суетливый, неряшливый отец и неразговорчивая, угрюмая мама, что называется, женщина себе на уме. За три дня она не сказала Иветте и трех слов. Родителям невестка не понравилась, о чем они тихо, в уголке, и сообщили сыну: слишком тонка, в очках. Иветта этого не слышала, но неприязнь со стороны новых родственников почувствовала. В будущем они отношений не поддерживали.

К моменту знакомства с Иветтой Валентин продвинулся по служебной лестнице. Студент старшего курса для фабрики — почти специалист. Год он работал мастером на конвейере, а потом устроился на чистое место, в отдел охраны труда. Функции были в основном инспекторские: проверить установку заграждений на рабочих местах, крепление щитков, прочность электроизоляции на магистральных проводах. Его побаивались. В руках Валентина была маленькая, но реальная власть: по его докладу с мастеров могли снять премию или объявить выговор.

К сожалению, его достижение в вузе ограничилось четырьмя курсами. На пятом он сдался. Валентина устраивала выбитая должность, больше корпеть над учебниками он не желал. Сколько Иветта ни билась, ни долбила мужа, ни подгоняла — даже делала за него задания! — ничего не помогло. Появление на свет Сережи, а затем Анечки стало для Валентина помехой, оправдывающей его неспособность сделать заключительный рывок. В самом деле, какая учеба в квартире, где два года подряд плачут грудные младенцы? Иветта тоже махнула рукой на диплом мужа.

Зато во всем, что не касалось учебы, Валентин был почти идеален. В выпивке себя сдерживал, с другими женщинами замечен не был. И дома показал себя хозяином: закупал продукты, делал заготовки впрок. Но, к разочарованию Иветты, муж оказался глух к поэзии и живописи, хотя поначалу притворялся, будто любит искусство. Добившись руки Иветты, притворяться перестал.

Отсутствие диплома не стало препятствием для служебного роста: скоро Валентин занял место ушедшего на пенсию начальника. Под началом Валентина Васильевича оказались только женщины, и они боготворили шефа, потому что его интересы совпадали с их собственными. Начальник обсуждал с ними способы консервирования и цены на рынках, отпускал, когда дети и домашние дела требовали отлучки. Ныне Валентину Васильевичу Соловьеву исполнилось тридцать девять. У него было заметное брюшко, роскошные усы и легкая проседь на висках, но сотрудницы по-прежнему называли его «наш Валек».

* * *

Иветта вошла в служебную комнату и окликнула мужа по имени. Тот сразу нахмурился: появление Иветты всегда все портило. Если сотрудницы обожали «своего Валька», то Иветта над ним иронизировала. Особенно умиляли ее картонные карточки, любовно сложенные в длинные деревянные ящички на столе у Валентина. В них он фиксировал сроки плановых проверок подразделений и имена нарушителей, выявленных в ходе этих проверок. К последним применялись суровые наказания, тоже отмеченные на карточках. Однако эффективность карательных мер была невелика: едва за начальником отдела охраны труда закрывалась дверь, как проштрафившиеся работники включали запрещенный к пользованию электрочайник.

В начале совместной жизни Иветта спорила с Валентином о безопасности работ. Она считала, что не инспекции, а инженерное решение обеспечивает нормальное, без травматизма производство. Валентин переводил разговор на правила и нормативы, так как в технологии разбирался слабо. Дискуссии давно прекратились: Иветта поняла, что Валентин несостоятелен как инженер и серьезные темы затрагивать бесполезно. Но Валентин до сих пор ощущал пренебрежение Иветты к нему как специалисту.

Иветта остановилась у стола мужа и сверху увидела едва обозначенную плешь на его макушке:

— Валя, сегодня я задержусь, маме надо заклеить окна. Приведешь детей из школы, ужинайте без меня. В холодильнике есть сосиски. Но если хочешь, ты поезжай к маме, а я заберу детей.

— Нет уж, уволь, — буркнул он и тут же спохватился, что в глазах сотрудниц выглядит невежливым. Смягчив тон, добавил: — Наталье Всеволодовне пообщаться с дочерью приятнее, чем с зятем, а? Передай ей от меня привет.

— ***

Наталья Всеволодовна лишь два года назад получила отдельную квартиру, положенную ей как блокаднице. Но влияние матери на семейную жизнь Иветты продолжалось. В основном ее усилия были направлены на воспитание внука Сергуни в «правильном» ключе. Она давно смирилась, что актрисы из дочери не вышло. Теперь весь пыл нерастраченной любви и честолюбивые устремления она перенесла на мальчика. Чувство к Сергуне было так велико, что рождение его сестрички показалось ей каким-то недоразумением. Анечку бабушка почти не замечала. Девочка всеми силами старалась заслужить одобрение Натальи Всеволодовны, но напрасно. Однако рвение малышки имело осязаемый результат: Аня опережала старшего брата во всех занятиях, даже в учебных. Увы, девочка еще не знала, что любят совсем не за достоинства. Даже слабости и недостатки работают на любимчика.

Сережу бабушка боготворила. По замыслу Натальи Всеволодовны, он должен был стать врачом. С малых лет она покупала мальчику наборы «Доктор Айболит». Научила Сережу измерять себе давление — оно у нее постоянно было повышено. Даже истории ему рассказывала про медицину, про собаку Павлова и ее потомков: последние годы работала лаборанткой в виварии, где и познакомилась с четвероногими страдальцами. По ее рассказам выходило, что зверушки охотно сотрудничали с врачами, чуть не сами подавали лапки для уколов. Но едва бабушка переступала порог, как игрушечные пинцеты и трубки отбрасывались в сторону и Сережа начинал громко барабанить чем ни попадя по столу, дверцам шкафа, полу. Он любил громкие звуки. Неприятным открытием для всех членов семьи оказалась и плохая успеваемость мальчика. На уроках письма Сережа пропускал буквы, заменял одни другими. С математикой было еще хуже: с примерами еще как-то справлялся, но задачки ставили его в тупик.

Бабушка показывала его знакомым врачам, те нашли у него какой-то врожденный дефект, то ли лишний ген, то ли отсутствующий. Узнав, что отец мальчика работал на вредном производстве, эскулапы развели руками. Бабушка тотчас обвинила зятя в плохой наследственности, однако дальнейшие обследования пресекла. Еще, не дай бог, причислят внука к умственно отсталым, отправят во вспомогательную школу. Тогда прощай карьера врача! В конечном счете Наталья Всеволодовна заняла выгодную позицию: тупые учителя не могут найти индивидуальный подход к талантливому ребенку. Тут же припоминались истории о великих людях, чьи школьные успехи были на нуле. Теперь бабушка требовала одного: чтобы дочь побольше занималась с сыном. Иветта и сама понимала, что мальчик отстает в развитии, и уделяла ему каждый свободный час. Сережа с трудом, но перешел во второй класс. Однако теперь в школу пошла Анечка, и отставание стало еще нагляднее. Пятерки в ее тетрадях и двойки в его дневнике будто соперничали: кто кого одолеет. Однако брат и сестра были дружны, особенно когда оставались одни дома. Дружны в проказах.

Наталья Всеволодовна жила в новостройках у метро «Пионерская». Иветта доехала до станции, перед которой действительно возвышалась группа резво бегущих пионеров. Увы, скульптурная жизнь была куда веселей реальной. Иветта с трудом втиснулась в переполненный трамвай и еще долго ехала по однообразно серым районам. Когда она вошла в квартиру матери, за окном уже стемнело. Наскоро перекусив, принялась задело. Наталья Всеволодовна, будто суровый надсмотрщик, наблюдала за работой дочери, то и дело бросая замечания: «Кто так клеит?», «Кто трет бумагу тряпкой?», «Кто моет газетой?». Выходило, что неведомый «кто» все делал иначе, не так, как Иветта. Наконец она не выдержала:

— Мама, кто моет окно, ты или я?

— А ты не груби матери, учись, пока я жива. Иветта заклеивала окна уже лет пятнадцать, и любила это занятие. Но мать, если оказывалась рядом, непременно поучала ее. Наконец окно было вымыто, щели законопачены. Иветта быстро ополоснулась под душем и присела рядом с матерью перед телевизором. Шла передача о животных. Наталья Всеволодовна умилялась всяким трюкам, изредка вставляя реплики, что звери умнее и добрее человека. К четвероногим Наталья Всеволодовна неровно дышала — подкармливала живущих в подвале кошек, сыпала хлебные крошки голубям. К людям она относилась с большей суровостью.

Когда по экрану поплыли титры, Наталья Всеволодовна Обернулась к Иветте:

— Ива, ты мне вот что скажи. Говорила с Валентином?

— О чем, мама?

— Ну как же! Ведь стыдно мужику такие копейки получать. Ему давно пора перевестись в цех, зарабатывать нормальные деньги. Мужское ли это дело — карточки перебирать?

Иветта поежилась. Когда-то она не удержалась и сама рассказала матери, чем занимается ее муж, и уже сто раз пожалела об этом. Наталья Всеволодовна всегда припоминала услышанные факты, искусно обратив их против самого доверителя.

— Мама, это не так просто. В цеху требуются технически грамотные специалисты. Сейчас у нас внедряются автоматические линии с программным управлением. А Валентин ведь ни в зуб ногой! Он даже в чертежах не научился разбираться. Хорошо, что хоть к этому месту прибился.

— Вот именно, прибился как мусор к берегу. А о детях он думает? Два рта. Сергуне усиленное питание требуется.

— Почему только Сергуне?

Сергуне особенно, — поджала губы Наталья Всеволодовна. — Он мальчик. На квашеной капусте да соленых груздях у ребенка мясо на костях не нарастет.

Неприятный разговор возобновлялся между матерью и дочерью почти при каждой встрече. И ладно бы мать плела напраслину! Все было правильно: и отсутствие у Валентина служебного рвения, и его маниакальное увлечение засолами, и скромная зарплата. Но чем справедливее были упреки матери, тем обиднее становилось Иветте их выслушивать. Когда человек не в силах изменить положение, то и разговоры расстраивают.

— Ладно, мамочка. Хватит о Валентине. Ты скажи лучше, как у тебя с протезированием зубов дела?

— А вот так, милая. Твоя мать всю жизнь медицине посвятила, в стоматологии четверть века отработала, а теперь моста приличного не сделают. Предлагают из металла: с золотом в поликлинике не работают, а на частника у меня средств нет.

— Может, я подсоберу? Вместе осилим.

— Ты подсоберешь, голь перекатная. Взглянув на часы, Иветта засобиралась домой.

Посещение матери всегда было неприятной обязанностью, дочерним долгом. Радовал лишь тот факт, что теперь они живут врозь. До переезда теща чуть не развалила семью дочери: Валентин не хотел заниматься ремонтом, и Наталья Всеволодовна велела ему убираться из ее дома. Только лень Валентина да его крестьянская хватка — держись за свое! — отвели трагедию. Пришлось Наталье Всеволодовне самой покупать краски и обои и самой-же приглашать рабочих. Иветта металась между матерью и мужем, стараясь сгладить конфликт. Дипломатические усилия погасили бурю, но интимные отношения с мужем заметно ухудшились. Конфликт тот оставил заметную трещину между супругами, хотя последние два года вольной, без матери, жизни слегка сгладили его.

Иветта возвращалась без настроения. Дома ее тоже ждала рутина. Только дети придавали смысл жизни и дарили радость.

4

Хотя Иветта не стала артисткой, близость к учебному театру в школьные годы не прошла бесследно: праздничная атмосфера живого спектакля ее волновала. Действие на сцене завораживало, переносило в другой мир, казавшийся более реальным, чем собственный. Иветту волновали не только повороты сюжета, но и переживания героев, их внутреннее состояние. Вместе с персонажами пьес она жила, чувствовала и любила. Это было единственное сладостное переживание, доступное ей. Чувство легкости и свободы не покидало Иветту несколько дней после хорошего спектакля.

В первый год замужества, когда еще не было детей, Иветта часто ходила в театр с Валентином, вернее, выводила его. Она тащила мужа не только на спектакли, но и на выставки, концерты, в лектории. В его райцентре не было возможности приобщиться к искусству, поэтому Иветта не ожидала от него точных оценок. Культура — дело наживное. Иветта щедро дарила Валентину свой мир, не замечая, как чужд ему этот мир. После очередного спектакля она взахлеб делилась впечатлениями, а он, по обыкновению, многозначительно молчал или неопределенно хмыкал. Лишь со временем Иветта поняла: дело не в том, где вырос человек, а в том, насколько душа его открыта прекрасному. Валентину все нематериальное было чуждо. С этим грустным открытием Иветта могла бы смириться: среди тех, кто равнодушен к искусству, немало отличных людей. Страшным оказалось другое: Валентин оказался воинствующим прагматиком и искренне считал, что волшебное действие искусства на человека — плод досужего вымысла.

Но года, предшествующего рождению детей, не хватило, чтобы Валентин раскрылся. Затем культпоходы прекратились, главной задачей супругов было выходить малышей. Но едва дети подросли, Иветта попыталась разнообразить досуг. Однажды они снова вышли в театр. Пять лет семейной жизни — солидный стаж. Иветта привыкла за это время делиться с мужем домашними заботами, а после спектакля ей хотелось высказаться об игре актеров. Она восторгалась их отдачей, подлинностью изображенных чувств. Супруги шли по вечернему зимнему городу. Вокруг фонарей белыми мотыльками кружились хороводы снежинок. И душа Иветты пела и кружилась. Однако на сей раз ответом на ее восторги было не привычное молчание мужа. Она услышала насмешливую тираду:

— Хватит, Ивка, прикидываться ценительницей. Я понимаю тех, кто трется возле театра, как твоя Жанна. Для них вся эта болтовня — кусок хлеба, возможность заработать на рецензиях. А тебе-то зачем из себя искусствоведа строить?

Иветта опешила:

— Валя, ты действительно думаешь, что все вокруг прикидываются, когда говорят об искусстве? По-твоему, театр или картина не могут вызвать живого отклика в душе человека?

Насчет всех не скажу, — буркнул Валентин. — Но зачем театр тебе? У тебя есть муж, дети — все, что надо нормальной женщине. Ну возьми хоть сегодняшний спектакль. Какое нам дело до этих бомжей, о чем-то бубнящих в ночлежке? Горький пьеску сочинил, чтобы публику разжалобить, а сам-то любил отдыхать на Капри!

Впервые Валентин высказался так откровенно. Спорить с ним Иветте не захотелось. С того вечера она перестала обсуждать с мужем спектакли, высказывать мысли, тем более — обнажать чувства. Однако супруги продолжали изредка выбираться в театр, ибо так заведено в больших городах. Они, продолжали ходить вдвоем, но, по сути, Иветта была одна. Валентин стал просто соседом по креслу — театр принято посещать парами.

* * *

И снова наступила зима. Короткие дни чередовались с бесконечно длинными, темными вечерами. В полном разгаре бушевал театральный сезон. Однажды, уже после школьного вечера, позвонила Жанна — Володя Амосов дал ей четыре билета в Театр сатиры.

— На Аркадия Райкина? — обрадовалась Иветта.

— Нет, будет сборный концерт. — Жанна перечислила имена актеров. — И наш Володька участвует!

Жанна собиралась пригласить друга, тоже артиста, а два билета предлагала Соловьевым. Иветта согласилась. Не возражал и Валентин.

В назначенный день и час Жанна и супруги Соловьевы встретились у входа в театр. Жанна пришла одна — ее артист неожиданно уехал на съемки в южный город, и билет оказался лишним.

— Ты сдала его в кассу? — буркнул Валентин. Он был раздосадован: теперь ему придется ухаживать за двумя женщинами, слушать их трескотню об исполнителях, трактовках образа и прочую чушь.

— Ну зачем же, Валечка, — очаровательно улыбнулась Жанна. Ее белые пышные волосы красивой волной спадали на седовато-коричневую шубу из нутрии, модную в этом сезоне. Жанна и сама походила на пушистого, соблазнительного зверька. — Ни в коем случае. А ну как рядом сядет старая грымза? Все впечатление будет смазано. Мы сейчас красавца себе выберем.

Жанна цепким взглядом окинула вереницу людей, снующих возле театра. Одни спрашивали лишний билетик, другие проталкивались мимо по своим делам. Театр располагался на бойком месте, недалеко от многолюдного Невского проспекта. Иветта оставалась, безучастной к заботам Жанны: пусть сама ищет себе подходящего соседа.

— Молодой человек! — окликнула Жанна длинноволосого парня в пальто с поднятым воротником и обмотанным вокруг шеи длинным красным шарфом. Она явно выбирала представителя богемного мира.

Парень остановился.

— Не желаете пойти на концерт?

— На концерт? Чей концерт? — Он повернулся к афише у входа. — А-а! Нет, спасибо.

Парень хотел продолжить свой путь, но заметил Иветту, стоящую поодаль с мужем.

— Иветта Николаевна! Добрый вечер! Вы идете на это представление?

— О! Вы знакомы? Познакомь нас, Ивочка, с этим очаровательным зрителем. Теперь, я надеюсь, вы составите нам компанию?

Глеб, а это был он, смущенно улыбаясь, смотрел на Иветту.

— Это Глеб Четвергов, выпускник нашей школы.

— Жанна Эдуардовна, можно просто Жанна.

— Твой одноклассник? У него же совсем юный вид. — Удивленный Валентин тоже представился по имени-отчеству.

Жанна быстро сообразила, откуда мог возникнуть этот выпускник:

— Аи да Ивка, аи да тихоня! То-то она незаметно исчезла из класса. Мы еще думали: куда это Ивка делась?

Возможно, так шутить при муже не следовало, но Жанна была в своем репертуаре. Поддразнивать мужчин, вызывая их ревность, — это было для нее самое милое развлечение. К тому же ситуация казалась слишком невинной, чтобы делать из нее тайну.

* * *

Первое отделение шло довольно вяло. Выступали малоизвестные артисты Ленконцерта, в их числе и Владимир Амосов с незнакомой подругам партнершей. Иветта сидела в директорской ложе между Глебом и Валентином, но все ее мысли занимал только Володя. Сцена находилась совсем близко, и Иветта отчетливо видела грим на лице Володи: и яркие тени на веках, и персиковый тон на щеках, и бледно-розовую помаду на губах. Сейчас он был особенно красив, но эта искусственно наведенная красота убивала в ее памяти чистое искреннее лицо школьника, о котором она плакала ночами. Амосов с партнершей изображали ссорящуюся супружескую чету. И было это вовсе не смешно, а как-то глупо и пошло. Зал между тем реагировал хорошо: зрители смеялись и хлопали в ладоши.

— Вам нравится? — шепотом спросил Глеб, наклонясь к уху Иветты.

Она инстинктивно отпрянула:

— Я в отпаде.

Глеб уловил иронию в словах соседки, и теперь они сидели как два заговорщика среди не ведающей их тайны толпы. Иветта впервые, после долгих лет одиночества на спектаклях, была не одна. В этот момент к другому уху склонился Валентин и тоже поделился впечатлениями:

— Во дают, чертяки! Все как в жизни. Этот твой Амосов стоящий артист. Я бы ему заслуженного дал.

Иветта чувствовала себя предательницей по отношению к Владимиру. С оценкой мужа она согласиться не могла. И ей было стыдно и обидно за Володьку, который опустился до такой пошлости. Она старалась убедить себя, что Амосов подчинился обстоятельствам, начальству, безденежью. Будь у него возможность выступать на хорошей сцене, в нормальном театре, он бы показал себя.

В антракте она перекинулась с Глебом еще парой фраз — их мнения о других исполнителях совпадали. Они принадлежали к разным поколениям зрителей, но сколько общего было в их взглядах! В чем причина: он более зрел, чем ровесники? Или она инфантильна? Жанна, как всегда, дирижировала их маленькой группой. Она затащила всех в буфет и здесь, с бокалом шампанского, выступала уже сама. Ее репертуар был прежним: сплетни об артистах, их заработках, болезнях и интимных похождениях.

Второе отделение порадовало Иветту больше. Появились мастера сцены, чьи имена не сходили со страниц газет, звучали по радио. Вновь юна испытала прикосновение к прекрасному, которым способен одарить зрителей только великий актер. И вновь почувствовала себя одинокой. С Глебом она могла пошутить над откровенно беспомощными номерами. Могла коротко одобрить удачное выступление. Но глубокие переживания приходилось держать при себе, доверить их постороннему человеку, тем более такому юному, она бы не посмела. Во время скрипичного концерта Валентин задремал, проснувшись лишь на юмористической сценке.

После концерта их ждал сюрприз. Прямо в директорскую ложу зашел Амосов. Ему представили Глеба. Амосов поинтересовался впечатлением от концерта в целом и от его номера в частности. Самые искренние отзывы дал Валентин, чем поднял настроение артиста. От концерта перешли к текущим делам. Узнав, что Глеб начинающий художник, Владимир предложил встретиться и обсудить декорации к предстоящему моноспектаклю. Они обменялись телефонами. И к Иветте у Владимира сегодня была просьба. Он недавно прослышал, что на обувной фабрике есть ателье модельной обуви и там можно заказать уникальную пару. Иветта поразилась, что Владимир запомнил место ее работы — неужели она не совсем ему безразлична? — и подтвердила слух. Затем добавила, что доступ в ателье ограничен, только по специальным приглашениям, и что обувь передается потребителю бесплатно, в порядке экспериментальной эксплуатации. Затем, после некоторого раздумья, пообещала переговорить с начальством и устроить Амосову концертные ботинки. Иветта ощущала странную раздвоенность. В прежних мечтах она воображала Володю в роли друга, любовника, мужа. В настоящую ее жизнь он входил клиентом элитного ателье, для которого она служила лишь пропуском. Ну и пусть! Это начало хоть каких-то отношений. Вопреки всему в душе Иветты затеплился огонек надежды — она дала Владимиру рабочий телефон.

Валентин слушал их разговор, казалось бы, равнодушно. Он знал о чувствах жены: Иветта сама когда-то в них призналась, считая, что между супругами не должно быть тайн. Валентин же не был столь откровенен, о прежних увлечениях помалкивал. И по своему опыту знал, что первая любовь не забывается — сам до сих пор помнил девчонку, давшую ему отставку. Валентин был напряжен: он стиснул зубы и замолчал. Одно дело — аплодировать бывшему однокласснику, другое — предложить ему помощь. Хлопотать за него на фабрике — это слишком!

* * *

Настроение мужа Иветта уловила только дома. Они молча выпили чай — дети в этот вечер остались у бабушки, — и Валентин, не проронив ни слова, отправился спать. Удивительно, насколько молчание бывает красноречивее слов! Иветта, перемыв чайную посуду, тоже прошла в спальню. День был долгий, впечатлений много, глаза закрывались на ходу. Иветта быстро разделась и легла на привычное место, с краю тахты. Но не успела она блаженно вытянуть ноги и смежить ресницы, как тяжелое тело мужа навалилось на нее.

— Валечка, не надо. Я сегодня устала и голова болит.

Валентин не проронил ни слова. Он ткнулся ртом в ямочку над ключицами Иветты, затем резко метнулся к ее губам и впился в них, больно прикусив. Сопротивляться она была не в "состоянии. Движения Валентина становились все небрежнее и грубее. Иветте лишь удалось отвернуться и стиснуть губы, саднящие от мужнего поцелуя.

Когда наконец все кончилось, Иветта не скрывала облегчения — ни малейшего удовольствия, только боль и раздражение! Валентин откатился на свою половину и спустя несколько минут захрапел.

Иветта лежала с открытыми глазами и смотрела в серый от полутьмы потолок. От прекрасного настроения не осталось и следа. Жалеть себя тоже не было сил. Она стала думать о текущих делах. Хорошо бы записать Сергуню в какой-нибудь кружок Если мальчик не успевает в школе, пусть почувствует вкус успеха в другой области. Вот только в какой? Отвести его в спортивную секцию? Мысли ее незаметно перекатывались, растекались, пока не погасли вовсе. Она провалилась в спасительное забытье.

…Проснулась Иветта от нежного поцелуя Владимира и тут же поняла, что это всего лишь сон. Но чувство было приятным. Как давно Володя не приходил в ее ночь! Иветта припомнила сцены сна. Они с Володей бродили в книжном магазине или библиотеке, искали какую-то книгу. Точнее, она искала книгу, а Володя искал ее губы. Но Иветта ускользала из его объятий. Ей было совестно: кругом люди Да, это определенно была библиотека, а не магазин На месте библиотекаря стоял этот мальчик, Глеб, — его-то больше всего и стеснялась Иветта. Он еще напомнил, что она должна вернуть старые книги, за ней, мол, задолженность. В конце концов она все-таки уступила Володе, отдалась ему там, прямо на полу библиотеки. И было ей так хорошо, как никогда наяву.

Постепенно чары рассеялись. Муж не храпел, а дышал ровно, тихонько причмокивая при каждом выдохе. «Чужой человек в моей постели», — отстраненно отметила Иветта. Почему муж стал для нее чужим, когда это произошло? Ответов не было. Иветта вспомнила минуты унижения, пережитые накануне. В таком свете Валентин себя показал впервые. Неужели приревновал к Амосову? И была ли вспышка ярости случайной? Ей вспомнилась глухая стена непонимания, вставшая между ними в последние годы. Да и было ли понимание в начале их брака? Почему опровергнута поговорка «стерпится — слюбится», почему не слюбилось? Может, дело в том, что сердце ее было больно романтической любовью к другому человеку, когда она выходила замуж за Валентина. Ну зачем, зачем она так поторопилась тогда! Иветта с силой сжала пальцы в кулак, так что ногти больно впились в ладонь. Снова вспомнился сон. «Вот теперь я тебе, Валечка, действительно изменила, — равнодушно подумала она. — Изменила во сне».

5

Иветта обежала фабричные инстанции, получила нужные резолюции, и теперь ордер на выдачу пары обуви гражданину Амосову В.В. был у нее в руках. Согласно ордеру означенный гражданин принимал в опытную эксплуатацию мужские кожаные полуботинки бежевого цвета, артикул такой-то, дата изготовления — январь 1983 года. Через полгода он обязывался вернуть пару на фабрику для лабораторной экспертизы.

Амосов вышел с фабричного склада, держа под мышкой вожделенную коробку. Приобретение полагалось обмыть, что Амосов и предложил сделать. Но до конца рабочего дня было еще далеко, а Иветта не могла уйти с фабрики. Вечером она торопилась домой, к мужу и детям. Оставалось одно — посидеть в фабричной столовой.

Обеденный перерыв уже закончился, но буфет работал. Отдельные начальники, которым рабочий график не указ, спокойно завершали трапезу чашкой кофе или чая с лимоном. Пустынность помещения да горы грязной посуды на столиках рядом с мойкой удручали глаз человека со стороны. Амосов покачал головой, но последовал за Иветтой. Они с трудом выбрали столик почище: почти на каждом красовались рассыпанные крошки, желтые лужицы разлитого компота, красные пятна от борща. Убирались здесь только после закрытия.

Сгорающая от стыда Иветта смахнула крошки и решила на правах хозяйки заказать кофе. Но Амосов, остановив ее движением руки, подошел к стойке. Усталая, вечно недовольная буфетчица оживилась при виде импозантного, явно не фабричного мужчины в светлом костюме и с шейным платком вместо галстука. Тетка подалась вперед и, хотя красавец был со спутницей, жеманно растянула губы. Амосов улыбнулся в ответ. В результате обмена любезностями Владимир вернулся с трофеем: буфетчица не только расщедрилась на полноценные порции кофе, но и выудила из-под прилавка припрятанную коробку зефира.

Иветта впервые осталась один на один с кумиром школьных лет. Полтора десятилетия безумных фантазий наконец воплотились в свидание. Ее сковала робость, мышцы одеревенели, спина застыла в полусогнутом положении. Куда подевалась решительная, деловая Иветта Николаевна? Та, что все утро обивала пороги начальственных кабинетов? Перед Владимиром снова сидела старая знакомая — нескладеха Ива Кривошеева. Между тем сам он вел себя просто и естественно, уже не изображая великого артиста, как на школьном вечере. Не рисуясь, говорил об обыденных вещах: сложностях с жильем, унизительной зарплате. Но попытки Иветты повернуть разговор в русло общих воспоминаний его тяготили. Пожалуй, Владимир запомнил об Иве лишь то, что она дружила с Жанной. В Жанку Белецкую Володя был влюблен, хотя и без взаимности. Впрочем, у них всегда находилось о чем поговорить. Да и теперь он мог обсуждать с ней актерское закулисье. Но Иветту не интересуют театральные сплетни — она спрашивает, почему он не ответил на ее записку, переданную Жанной, почему не пришел на свидание в Летний сад сто лет назад. Чудачка. Сколько таких записок ему писали глупые одноклассницы… Не мог же он отвечать на все! Владимир решил перевести разговор на сегодняшний день. Раз уж он оказался на фабрике, надо изучать здешнюю жизнь: вдруг пригодится?

— Иветта, скажи, у вас тут случаются занятные конфликты?

— Володя, дорогой, дай мне забыть о фабричных делах хоть на полчаса.

Мысли Иветты были так далеко от этой грязной столовой! Она уже погрузилась в далекий мир отрочества, в мир почти забытых любовных переживаний. И все невысказанные слова, все утопленные в подушке признания изливались рекой:

— Володечка, выслушай меня. Я так долго мечтала о тебе, лелеяла надежду, что и ты… Впрочем, теперь это уже не имеет значения, но я хочу, чтобы ты знал: ты был единственным, кого я любила. Любила как дура. — Легкой иронией Иветта постаралась снизить накал неожиданного признания.

Владимир улыбнулся и привычным жестом накрыл ее ладонь. Иветта почувствовала укол сладких крупинок зефира, налипших на его пальцах.

— Ивочка, ты — чудо! Смешная девчонка! Что за пафос — «единственный, кого я любила»! Так старухи говорят, у которых жизнь прошла. Какие наши годы, чтобы подводить итоги? Что за настроение? Признавайся, с мужем поссорилась, свекровь ворчит? Какие еще проблемы? Дети двойки из школы таскают? — сыпал шутливые вопросы Амосов.

— Муж? — Иветта не сразу вернулась в сегодняшний день. — Нет. С мужем все в порядке, дети здоровы, и вообще я на жизнь не жалуюсь.

Иветта, доверчиво обнажив душу, ощутила холодный душ непонимания. А на что она надеялась? Что Владимир в ответ кинется обнимать и целовать ее? Иветта изучающе посмотрела на своего визави Да, красив. Да, элегантен. Но глаза абсолютно пусты. Возможно, они зажигаются — как лампочки на елке! — когда он выходит на сцену, но в остальное время это обычные стекляшки. Сравнение с елкой пришло на ум Иветте при взгляде на высохшую зеленую красавицу, стоящую при входе в столовую Она окончательно взяла себя в руки:

— А что у тебя на невских берегах? То, о чем ты говорил, я полагаю, временные трудности?

Владимир снова улыбнулся, но на этот раз горечь и усталость промелькнули в его глазах.

— Я думаю, в Питере мне ничего не светит В крупных театрах артистов — как пчел в улье Причем старики на пенсию не выходят, только на тот свет изредка отправляются. И на «Ленфильме» глухо. Моя фотография уже полгода пылится в актерском отделе, но режиссеры не реагируют. Я бы с удовольствием поменял профессию, но поздно Надо устраиваться с тем багажом, какой имею.

— А жена?

— Тоже актриса. Да ты ее видела на концерте мы репризу о супругах исполняли. Только это уже бывшая жена. Мы разводимся, а номер решили до конца театрального сезона отработать.

Иветта с легкой завистью отметила, как легко решаются супружеские дела в театральном мире. Разлюбили — разбежались. Не то что в ее жизни! Все тянут лямку до последнего, пытаются связать прогнившие узы.

— Я понимаю, — продолжал Амосов, — номер примитивный, но публике нравится. Особенно на выездных концертах, в области.

Затем Владимир упомянул шестилетнего сына. Разлука с ним прошла для него тяжелее, чем с супругой: мальчика Амосов очень любил. Беседа бывших одноклассников обретала все более нейтральный оттенок. Владимир принес еще две чашечки; на этот раз буфетчица не делала широких жестов, а насыпала кофе на донышке, как всем. Теперь, расставив все точки над «i», Иветта ощутила пустоту в груди. Ничего нет и никогда не было. Она абсолютно безразлична этому человеку, ее признание только развеселило его. Иветта откинулась на спинку стула, положила ногу на ногу. Амосов почувствовал перемену в ее настроении. Так бойцы на ринге держат дистанцию: отступление одного заставляет другого приблизиться.

— Знаешь, Ива, мы могли бы стать друзьями. От наших театральных дам ты отличаешься редкой прямотой. Одним словом, я бы не хотел оставаться твоим должником. — Владимир коснулся коробки с обувью. — Не возражаешь, если я как-нибудь звякну? Если будет интересная премьера или закрытый просмотр, могу посодействовать с билетами.

— Спасибо, — покачала головой Иветта.

Ее задели слова Владимира о долге, о благодарности. Отношения «ты — мне, я — тебе» были чужды ей. Обида окончательно вытеснила ее неуверенность в себе. Теперь рядом с Владимиром сидела строгая Дама, старший технолог.

— Еще один момент, Володя! Не забудь, пожалуйста, составить краткий отзыв о потребительских качествах полуботинок. Руководство с меня потребует.

— Будь спокойна, Ивочка! И скажи, я могу при случае еще раз обратиться к тебе с этой просьбой?

— Разумеется. Звони. Постараюсь тебе помочь. Едва они встали из-за стола, как к буфетной стойке подошли двое мужчин. Мужа Иветта заметила еще издали — в этом синем комбинезоне Валентин совершал проверки по технике безопасности: «лазил по стенам». Вторым оказался Бузыкин Иветта вспомнила, что сегодня Валентин планировал заход в их лабораторию. Оба начальника деловито обсуждали результаты ревизии. Увидев Владимира с женой, Валентин заметно дернул губами и отвернулся. Бузыкин же приветливо махнул артисту и даже изобразил полупоклон — он был в курсе хлопот Иветты, сам и визировал ее заявление. Как только новые посетители сели за дальний столик Иветта с Владимиром вышли из столовой. Иветта проводила гостя до проходной и вернулась в лабораторию. Забавно, Амосов, кажется, не узнал ее мужа в рабочей одежде, а приветствие Бузыкина отнес на счет своей скромной известности.

До конца рабочего дня оставалось еще два часа Иветта принялась наверстывать разбазаренное служебное время.

* * *

В тот же вечер позвонила Жанна. Не хочет ли Иветта посмотреть студенческие работы в Академии художеств?

— Там бывают интересные открытия, новые имена. Составишь компанию?

Иветта помолчала, раздумывая, как распорядиться воскресеньем: сложно было совместить свое желание и интересы Валентина. В театр его еще можно было вытащить, но на выставку? Не стоило и пытаться. Разглядывание картин он считал занятием для старых дев и холостяков, а современных художников-абстракционистов именовал придурками. Однако не возражал, если жена уходила на несколько часов с детьми. Тогда он мог спокойно выпить грамм триста водочки и подремать перед телевизором. И сейчас Иветта стояла перед выбором: повести все семейство в зоопарк или оставить Валентина дома. Пересилило второе.

— Хорошо, я согласна, — ответила в трубку Иветта, — но учти, я буду с детьми.

— Хорошо. Только жаль, по душам поговорить не удастся. Ну и ладно, поболтаем в другой раз. Я тогда тоже своего наследника приглашу, если у него других планов нет. Он у меня очень самостоятельный юноша!

Взбалмошная по жизни Жанна Эдуардовна оказалась заботливой матерью, и успехи ее воспитания были налицо. Мальчик хорошо учился, блистал эрудицией и проявлял разнообразные интересы. Сам того не ведая, двенадцатилетний Роман выдавал возраст мамы: стройный и длинноногий, с зачесанными наверх пышными волосами, он выглядел на все четырнадцать. С отцом Романа Жанна давно не жила, но препятствий их встречам не чинила. Роман был дружен и с мамой, и с отцом, причем каждый из родителей помогал сыну в раскрытии его талантов. А талантов у Романа было не перечесть: он пел, рисовал, писал стихи, увлекался иностранными языками. И все ему давалось легко. Жанна не навязывала ребенку своих пристрастий, он сам тянулся за матерью. Так, заметив, что она начала усиленно заниматься английским, он тоже попросился на курсы. Жанне язык был нужен для работы, она хотела озвучивать зарубежные художественные фильмы. Для нее, не имевшей институтского диплома, любые корочки были не лишними. Рома же мечтал о карьере дипломата.

Женщины обсудили текущие дела и повесили трубки. Тут же Иветта почувствовала запах гари и побежала на кухню: так и есть, котлеты подгорели. Она добавила воды и перевернула их на другую сторону Кажется, спасла ужин! Вот так всегда, не может она одновременно делать два дела. Любой разговор захватывал ее и потом долго не отпускал. И сейчас, выправляя кухонные огрехи, Иветта продолжала мысленный диалог с подругой.

Благодаря Жанне Иветта попадала на интересные мероприятия, будь то спектакль или просмотр в Доме кино. Но глубоких, искренних отношений между женщинами никогда не было, хотя дружили они много лет. Иветта чувствовала, что большинстве ее проблем просто непонятны Жанне. Например, та не могла уразуметь, чем нехорош Валентин. Подумаешь, спит на концертах. Зато какой хозяйственный! Жанна считала, что не следует смешивать два разных понятия: муж и любовник. Первый — стена, за которой можно укрыться, второй — глоток свежего воздуха. Иветта, по ее мнению, желала невозможно го: в одном мужчине найти все! Жанна искренне полагала, что Иветта так и осталась недоразвитым подростком, и считала своим долгом учить подругу жизненным премудростям. Она воспитывала Иветту лет пятнадцать, не переставая удивляться ее инфантильности и «отсталости».

Иветта никогда не вступала в открытый спор с Жанной. Нет, она не побоялась бы возразить подруге. Но зачем? Даже если Иветта прояснит свою позицию, Жанне не понять суть проблемы. Слишком поверхностным человеком, на взгляд Иветты, была Жанна. В итоге их отношения всегда выстраивались по одной схеме: Жанна верховодит — Иветта подчиняется. И каждого удовлетворяло сложившееся положение: Жанна добивалась видимого превосходства, Иветта утверждалась в своей духовности.

6

Иветта собиралась на выставку, чувствуя глухое недовольство мужа. Валентин угрюмо впился в журнал «Приусадебное хозяйство»: недавно он выбил садовый участок в шесть соток и теперь готовился «поднимать целину», заблаговременно вооружался теоретическими сведениями. Сейчас он читал о типах печей в садовом домике, однако краем глаза наблюдал за женой. Увидел, что в сборы вовлечены и дети.

— Куда это вы намылились? — сквозь зубы процедил он.

— На художественную выставку. Хочешь с нами?

— Что я, псих, всякую мутотень смотреть?

— Ладно, Валя, если останешься дома, сделай доброе дело: натяни леску для белья в ванной. Наши провисшие веревки — стыд для городской квартиры!

— Не знаю. Надо купить дюбели и шурупы подходящего диаметра. Съезжу в магазин, посмотрю.

— У тебя же целая банка этих шурупов. Подбери что-нибудь из имеющихся.

— Ты ничего не понимаешь. Тут надо особого типа.

Все как всегда. У Валентина любые приготовления затягиваются на месяцы, а дело так и остается несделанным. Он занимается исключительно тем, что нравится ему. А ему нравится только резать овощи. Иветта прекратила препирательства.

Дети тоже потрепали нервы. Сережка размахивал игрушечным ружьем, ехать желал непременно с ним Еле удалось уговорить сына сменить оружие: взять компактный пистолет. Анечка упорствовала в одежде: ни за что не хотела надевать приготовленное Иветтой платье, требовала вельветовые джинсы бра та. Она ревновала родителей к Сергею и добивалась равенства во всем, включая одежду. Все костюмчики брата хорошо сидели и на ней: дети были одного роста и со стороны казались близнецами.

Иветта попыталась отнять у дочки брюки, одновременно протягивая ей голубое платьице:

— Ну, посмотри, котенок, какое красивое. Бантик у ворота тебе нравится?

Но Анечка плюхнулась на пол и, дрыгая в воздухе ногами, заверещала:

— Брюки! Брюки! Хочу брюки!

Иветта уступила натиску дочки, убрала платье в шкаф и устало сказала:

— Хорошо. Одевайся побыстрее.

Аня вмиг стала тихой и послушной: споро натянула брючки с джемпером и подошла к маме, чтобы та заплела ей тощие косички. Еще десять минут суетных и шумных сборов — шапки, шубки, сапожки, — и дети готовы к выходу. Иветта торопливо накинула пальто, и семейство вывалилось из квартиры.

* * *

Вход на выставку был свободный. Посетителей собралось немного. Дети Иветты тотчас оторвались от мамы и разбежались по залу: их больше привлекал интерьер, чем картины. Огромные белые скульптуры римских богов были нестрогими смотрителями и на шалости малышни внимания не обращали. Роман степенно шел с женщинами, умело поддерживая разговор о живописи. Мало того, он оказался главным говорилыциком. Одна картина, абсолютно бессюжетная — нагромождение пятен и линий, — особенно понравилась Роману. По-видимому, бунтарский экстаз, выраженный в большинстве абстрактных картин, был близок духу подростка. Тот метнулся к табличке и со значением сказал:

— Уважаемые мамы, запомните имя художника — Глеб Четвергов.

Жанна рассмеялась, захлопала в ладоши:

— Браво, браво! Наш Глебчик завоевал сердце моего сына.

Иветта же не могла скрыть удивления. Глеб всего-навсего слушатель подготовительных курсов, но его картина висит в ряду выпускников академии! Хорошо или плохо полотно, сказать было трудно. Картина называлась «Человек», но даже при большой фантазии выделить среди какофонии красок человеческую фигуру было невозможно. Красные, желтые, ядовито-зеленые пятна нарушали общепринятые законы цветовых сочетаний. Иветта чувствовала одно: эта картина будит в ней агрессию, даже ярость. Возможно, Глеб пытался показать человека внутреннего. Тогда почему такого ожесточенного?

— Как вам моя работа? — услышали женщины за спиной знакомый голос.

Обе одновременно обернулись. Позади стояли автор картины и его новый друг Владимир Амосов. Приветствия, возгласы удивления, ожидание радости взаимного общения наполнили зал. Больше всех радовался Ромка, ведь его познакомили с таким классным художником! Он в цветистых выражениях высказался о полотне. Похвала Владимира была более сдержанной — он отметил новаторский дух картины, не счел композицию недостаточно выстроенной. В заключение добавил, что Глеб, несомненно, талантлив и его ждет большое будущее. Глеб старался выглядеть равнодушным, но радость так и выпирала из него. Он встряхнул длинной гривой, как бы умаляя излишние восторг критика — или свой собственный.

Иветта дипломатично сказала, что картина не оставляет зрителя равнодушным, однако яркие краски слишком возбуждают. Роман восторженно под твердил:

— Классно! Я чувствую то же самое. Мне хочется разбомбить все эти бабочки-цветочки, висящие рядом. И оставить только картину Глеба!

Жанна покачала головой:

— Рома, Рома… Я же тебе объясняла, что не надо поддаваться порыву при взгляде на абстрактные работы. В этой картине агрессия красок лишь на поверхности. Более глубокий взгляд показывает борьбу добра и зла в душе человека. — Повернулась к автору. — Глеб, я правильно поняла твою концепцию?

Глеб чуть усмехнулся, выслушав пояснение Жанны и отзывы остальных. Когда он писал картину, то пытался выразить только внутреннюю боль, боль одиночества, непонимания со стороны остального мира. И что в итоге? Боль осталась при нем, а люди как не понимали, так и не понимают его. Возможно, Владимир преувеличивает его талант? И все-таки дискуссия вокруг картины была приятна Глебу.

— Я вам всем очень благодарен, — искренне отозвался он. — Зритель всегда прав. А художнику негоже разъяснять замысел другими средствами, кроме изобразительных. А сейчас, друзья, если вы уже закончили осмотр, я предлагаю вам присоединиться к нашей с Владимиром экскурсии. Я обещал показать ему мастерские академии. Приглашаю и вас.

Иветта окликнула ребят. Анечка подбежала сразу, но Сережка носился по залу кругами, не слушая мать. Тогда Глеб, смеясь, поймал мальчишку и посадил себе на плечи. Вся группа направилась на осмотр художественной кухни. Они зашли в гончарную и скульптурную мастерские, посмотрели, как работают студенты, походившие на древних мастеровых. В заляпанных глиной халатах, они мяли, лепили и стачивали неподатливый материал. Незаконченные скульптуры напоминали не столько произведения искусства, сколько поделки, слепленные детьми из песочка: такие угловато-бесформенные и непрочные. Затем компания направилась в живописную мастерскую — Глеб обещал показать несколько своих учебных работ.

В коридорах было малолюдно — по воскресеньям занимались только самые отъявленные энтузиасты. И опять общий разговор закрутился вокруг Романа. Тот охотно отвечал на привычные вопросы взрослых — кем хочет стать, чем увлекается.

— Да, я твердо решил: буду дипломатом в капстране!

— А чем тебя не устраивают дружественные страны?

— Ежу понятно. Негритосы только сосут наши ресурсы. Китайцы хитрят, в свою игру играют. Только свободные люди западного мира истинно дружелюбны.

Головы присутствующих повернулись в сторону Жанны Эдуардовны. Двенадцатилетний мальчик не мог сам до такого додуматься. Жанна порозовела, но постаралась обратить разговор в шутку:

— Сынуля, ты меня своими откровениями под монастырь подведешь.

— А что такого, здесь же не пионерский сбор. Ты сама говорила, негритосы…

— Негритосы, негритосы, — хором подхватили малыши.

Вмешался Владимир:

— Роман, если ты решил стать дипломатом, учила держать соображения при себе. И помни: дипломаты ни о ком не должны отзываться плохо!

— Дядя Володя, я же думал, тут все свои.

В этот момент мимо прошел темнокожий студент с рулоном ватмана. Кажется, он не слышал выкриков детей или сделал вид, будто не слышит.

Владимир выразительно кивнул в сторону афро-американца.

Насупившийся Роман задрал рукав свитера, взглянул на часы с огромным модным циферблатом и, стараясь казаться независимым, бросил:

— Все, леди энд джентльмены, гудбай. Мне пора отчаливать! Ма, выдай пятерик. Я собираюсь в парк, на аттракционы.

Жанна кротко раскрыла кошелек и вынула купюру. Иветта про себя удивилась дерзости Жанниного сына: просит деньги, и немалые. Даже не просит, а требует!

— Избалуешь ты своего мальчишку, — заметила Иветта, когда Роман удалился. И тут же стала собирать своих: — Сережа, Аня, нам пора домой. Вы, наверно, уже проголодались?

Как домой? — обескураженно спросил Глеб. — Сегодня, Иветта Николаевна, такой удобный случай, чтобы поработать над вашим портретом. Помните, вы мне обещали позировать? А ребят мы чем-нибудь займем. Могу дать бумагу и карандаш, пусть порисуют на мольбертах. Хотите попробовать, как настоящие художники, с натуры? Я перед вами чайник поставлю. Кто лучше его нарисует?

Дети радостно согласились. Им не хотелось домой.

— Но как же, ребята голодные… — сопротивлялась Иветта.

— Тогда вначале идем в пирожковую! Здесь неподалеку очень уютное заведение, — предложил Глеб.

Предложение приняли. По дороге Иветта углядела телефон-автомат и решила позвонить Валентину, чтобы тот обедал один, их не ждал. Но ответом ей были протяжные гудки. Может, поехал-таки за шурупами? Нет так нет, мысли о муже отбежали прочь. Потом компания весело уплетала пирожки с капустой и мясом, запивая их горячим бульоном. Больше всех радовались дети: гораздо интереснее привычного домашнего обеда!

После обеда Владимир и Жанна откланялись. Владимир, чуть приобняв Жанну за плечи, сообщил, что они еще погуляют. В этот момент Иветта окончательно поняла, насколько чужой всегда была Амосову: никогда он не клал рук на ее плечи. Сейчас ее не волновало, есть ли что-то серьезное между подругой и бывшим одноклассником. Мысли ее, как всегда, вернулись к собственной ненужности. Ни мужу, ни однокласснику она неинтересна. Одна, всегда одна.

Между тем впереди бежали дети, рядом шагал вразвалочку Глеб. Глеб жаловался на утомительные занятия на подготовительных курсах. Отрабатывать элементы классического рисунка ему не нравилось, но для вступительных экзаменов это было необходимо. Иветта призналась, что ей, как зрителю, тоже интереснее картины, отражающие внутренний мир человека, но она не всегда понимает их, особенно абстрактные. Наконец вернулись в мастерскую. Здесь работало несколько студентов, и они вмиг расхватали нежданных моделей — Сережу и Анечку. Глеб получил возможность целиком сосредоточиться на портрете Иветты.

Он прикрепил большой лист бумаги на мольберт и усадил Иветту возле окна, так, чтобы свет по-особому освещал ее лицо.

— Надеюсь, вы не изобразите меня в виде параллелепипеда? — улыбнулась Иветта.

— Не беспокойтесь, Иветта Николаевна. Я же де лаю зачетную работу! Придется обойтись традиционными средствами.

Спустя четверть часа Иветта почувствовала, как сложно сохранять неподвижность. Затекли ноги и спина, заныла шея. Иветта поняла, как труден хлеб натурщиц. И это при том, что она, Иветта, сидела в достаточно комфортной позе и одетая, не то что девушка в углу рисовального зала. За окном минус двадцать, в зале еле топят! Обнаженная модель стояла на деревянном кубе, закинув руку за голову, в очень неудобной позе. Тут же другая мысль возникла в голове Иветты:

— Глеб, а как вы относитесь к натурщицам?

— Не понял?!

Иветта догадалась, что вопрос прозвучал по-обывательски неприлично. Она придала ему возвышенный толк:

— Как влияет близкое знакомство с моделью на психологическое раскрытие образа на рисунке?

— Замечательно влияет! — улыбнулся Глеб. Но затем пояснил серьезно: — При построении классического портрета главная задача — сохранить пропорции модели, остальное не важно. Вот почему я не люблю реализм. Это схема. Психологическое звучание портрету можно придать, только нарушив все каноны. Я имею в виду авангардный стиль.

Глеб изящно ушел от разговора о натурщицах, и Иветта не стала настаивать на его продолжении. Но теперь Глебу самому хотелось высказаться. Слова аккомпанировали движению его карандаша.

— В живописи работает цвет. Им можно показать характер. Но если я делаю портрет в карандаше, как сейчас, то просто раздеваю модель, мысленно конечно, пытаюсь увидеть ее строение.

— Раздеваете? — Иветта залилась краской. Глеб усмехнулся:

— Да. Я стараюсь увидеть скелет, мышцы, объем. Для меня важно, какая геометрическая форма лежит в их основе. Скажем, в одних случаях, изображая женские груди, я положу в основу рисунка конус, в других — полусферу. И все в таком роде.

Кажется, Глеб наслаждался смущением Иветты: он не оставил без внимания зардевшееся лицо модели:

— Знаете, Иветта Николаевна, вам идет румянец. Я бы с удовольствием написал с вас акварель. Но для этого потребуется часа два-три. Может быть, вы подойдете еще раз, уже без детей?

— Ничего, Глеб, не обещаю. Разве что летом, когда ребята уедут на каникулы. А сейчас побыстрее, если можно. Вон, мои непоседы уже снова волчком крутятся. Пора нам домой.

Глеб ускорил темп. Но, хотя он работал быстро, минут сорок уже прошло.

Наконец он отодвинулся от мольберта, взглянул на Иветту, перевел взгляд на портрет и потер пальцы, то ли от удовольствия, то ли разминая их:

— Можете посмотреть, Иветта Николаевна. Иветта обошла мольберт. На листе красовалась девушка, походившая на римскую богиню: с гордо выпрямленной спиной, длинной шеей и высоко вскинутым подбородком. На ней даже развевалась какая-то туника.

— Это я?

— Что-то не так?

— Вы прямо как придворный живописец — польстили модели. Разве у меня такая шея?

— Я так вижу, — пожал плечами Глеб. — Все, что здесь изображено, вам присуще, только не проявлено. И вот вам ответ на вопрос, как влияют чувства мастера на его работу. Именно так.

Иветта опять смешалась, не зная, как реагировать на откровенность молодого человека.

Этот щекотливый момент сгладили дети, которым наскучило позировать. Теперь они носились по залу, мешая студентам.

— Вы мне не отдадите портрет? — полуутвердительно спросила Иветта.

— После того как получу зачет, обязательно, — заверил юноша.

Когда Иветта с детьми вышли на набережную Невы, уже вечерело. Ранние зимние потемки окутали город. Перед взглядом Иветты раскинулось сизое поле замерзшей реки. Лишь темнеющие на сером фоне каменные сфинксы, спящие на постаментах, отмечали границу ледяного пространства и заснеженной набережной. Малая толика тепла осталась там, в мастерских. На душе Иветты было тревожно. И растревожил ее своими намеками Глеб. Беспокоило и объяснение с мужем: сегодня они припозднились, и Валентин вряд ли оставит это без внимания. Но звонить уже не было смысла, скоро они и так будут дома.

Наконец подошел нужный трамвай, холодный и малолюдный. Тонкий слой инея покрывал стекла.

Иветта с ребятами теснились на одном сиденье, согревая друг друга телами. Монотонная вибрация убаюкала уставших за день детей. Они уснули, с двух сторон приткнув головки к плечам Иветты. Она же вспоминала сделанное Глебом изображение: независимая, с горделивой осанкой прекрасная богиня. Все это ей присуще, но не проявлено, сказал Глеб. С собой можно быть откровенной: именно такой она ощущала себя, когда надеялась понравиться Володе. Увы, Амосов не обладал зрением художника. И остальные люди видели в ней то, что лежало на поверхности: слабохарактерная, неловкая, малообщительная. И все же она справлялась с требованиями жизни. Работала, растила детей, помогала матери, обихаживала мужа. И делала это на совесть, хотя страдала от непосильной ноши. Глеб изобразил ее изящной небожительницей — семья требовала женщину с веслом. Две эти ипостаси и составляли ту среднеарифметическую личность, которой стала Иветта.

7

Прегрешение Иветты — длительная отлучка — на этот раз не имело последствий. Когда она с детьми вернулась, Валентин мирно спал на диване перед включенным телевизором. Даже голос комментатора футбольного матча не мешал спящему. Иветта почувствовала кисловатый запах водочного перегара и все поняла: Валентин отдыхал как умел. Она не стала будить мужа и ушла на кухню, надо было кормить детей ужином. Валентин проснулся и тоже вышел к столу. Он угрюмо молчал, и было неясно, бродят ли хоть какие мысли в его большой, похожей на футбольный мяч голове.

Рабочая неделя началась обыденно. Бузыкин по-прежнему вампирил — высасывал у подчиненных энергию. Теперь он использовал новые, изощренные способы. Начальник представал перед Иветтой жертвой жизненных обстоятельств. Подсаживаясь к ней в обеденный перерыв, жаловался на одиночество, непонимание близких и травлю со стороны коллег. Рассказывал, как несправедливо к нему относились в прежнем НИИ. Он, мол, хотел совершить переворот в технологии производства обуви, но ему ставили рогатки. Говорил о том, как трудно идет работа над диссертацией:

— Я, Веточка, дома работаю до полуночи, до рези в глазах, до звона в ушах, до того, что голова разваливается на части. Понимаете, создавая системную концепцию конгруэнтных явлений…

Понять, что хотел сказать начальник, было невозможно. Вязь непонятных слов обволакивала Иветту, туманила голову. Подобному воздействию позавидовал бы и гипнотизер! В какой-то момент технические термины отступали и на Иветту обрушивался водопад житейских жалоб.

— Моя жена чрезвычайно больна, — следовал протяжный глубокий вздох.

— Что-с ней? — ради приличия вставляла Иветта.

— Мне тяжело говорить о ее состоянии, Веточка. Возраст, букет болезней, нервная возбудимость. Ведь моя супруга — блокадный ребенок. Сказываются страдания военной поры. Да я и сам… Хотя речь не обо мне. Я не имею права думать о себе: на моем иждивении пять ртов.

Иветта невольно представила пять разинутых ртов — пятерых ребятишек, сидящих за длинным деревенским столом и стучащих по нему деревянными ложками.

— Пять ртов? — машинально повторила она. Чайник уже закипел, и Иветта разливала кипяток в обе чашки, свою и Георгия Андроновича.

Бузыкин не любил, когда его .перебивали. За уточнениями ему чудились недоверие и насмешка. Он расширил глаза, оплетенные сетью морщин, укоризненно посмотрел на сотрудницу и с нажимом повторил:

— Да, Иветта Николаевна, пять ртов: жена, сестра, дочь с зятем и внучка.

— Они все не работают? — теперь уже действительно с иронией осведомилась Иветта.

Этот вопрос вызвал усиленное негодование Бузыкина. Он достал носовой платок, громко высморкался и, чеканя слова, пояснил:

— Разве вы, Иветта Николаевна, не знаете, сколько у нас молодые специалисты получают?

Иветта пожала плечами: она лишь недавно получила повышение. Все ее знакомые еле сводили концы с концами, однако никому бы и в голову не пришло считать себя иждивенцем. Да и пожилые родители не были в состоянии помогать взрослым детям. Нет, работоспособные члены семьи Бузыкина не вызывали у Иветты сочувствия, как и сам глава клана.

Иветта перестала поддерживать разговор, принявшись за принесенный из дому овощной салат. Бузыкин подхватил кружку и ретировался в свой закуток за стеклом. В тот же день на общем собрании он накричал на Иветту: выйдя из комнаты, она оставила включенной настольную лампу.

— Доколе вы будете разбазаривать энергоресурсы, многоуважаемая Иветта Николаевна?! Извольте следить за собой, не то я сниму с вас квартальную премию! Не посмотрю, что вы — старший технолог!

И не рассчитывайте на семейственность. То, что ваш муж начальник отдела охраны труда, не освобождает вас от следования общим правилам.

Иветта чуть не расплакалась. Она изо всех сил крепилась, чтобы задержать слезу, дрожащую на нижнем веке. Наклонив голову, прикрыла глаза ладонью, как козырьком, и тайком вытерла глаза. Ей было очень стыдно перед сослуживцами. Задыхаясь от собственной смелости, она возразила:

— Извините, Георгий Андронович, но ваша лампа вообще никогда не отключается.

— Вы! Как вы смеете указывать мне… Неожиданно Бузыкин прислонился к стене и начал медленно сползать на пол, хватая ртом воздух. Сотрудники бросились поддержать начальника, кто-то уже набирал по телефону номер санчасти. Тут Бузыкин решительно поднялся с пола и прошептал, что справится с недомоганием сам — врача ему не надо. Испуганные подчиненные замерли в ожидании, Иветта тоже дрожала от страха. Но дальше ничего не произошло: Бузыкин слабым голосом объявил, что собрание окончено, и удалился в свое застеколье.

* * *

За ужином, когда дети выбежали из-за стола, муж с нескрываемым удовольствием признался:

— Я сегодня вставил фитиль вашему Бузыкину. Написал докладную директору, что в лаборатории нарушены сроки проверки огнетушителей.

Так вот в чем причина начальственной бури!

— Ты ему вставил фитиль, а он мне. Скажи, Валя, так ли необходимо было писать докладную? Устранить недочет иначе никак нельзя?

А что это, милая, ты его защищаешь? Между прочим, ваша Светочка мне доложила, что вы с Бузыкиным все обеденные перерывы воркуете как голубки. Старый хрен! Седина в бороду — бес в ребро! После воскресной выпивки, как всегда с похмелья, Валентин был охвачен немотивированной злобой. С утра он обрушил ее на Бузыкина, теперь на жену. Иветта старалась погасить пожар:

— Брось, Валя, говорить глупости. Ты сам знаешь, что я с трудом выношу нашего Бузыкина. Мне Просто некуда деваться в обед.

— Так. Бузыкина переносишь с трудом. А юного художника Глеба — с удовольствием? Мне дети рассказали, как ты вчера весь день перед ним просидела. Позировала, скажите пожалуйста! Хорошо хоть не в голом виде. Впрочем, с тебя станется. Не было бы рядом детишек, ты бы и в чем мать родила предстала…

— Прекрати, Валя. Да, Глеб меня рисовал. Ему для зачета нужно определенное количество рисунков. Что тут особенного?

— Что особенного?! Замужняя женщина ведет себя как соплячка, без стыда и совести. Этот художник тебя в постель позовет, ты и прыгнешь с радостью!

— Я не буду продолжать разговор в таком тоне.

К счастью, на кухню ворвались дети, и у Валентина хватило ума замолчать. Иветта с трудом заканчивала привычные дела, все валилось у нее из рук. После ужина она вымыла посуду, начистила картошки на завтрашний день, проверила уроки у детей. Анечкины тетрадки были, как всегда, безупречны. Сережку, как всегда, пришлось заставить переделать задание…

Дети заснули, забрался в кровать и Валентин. Но Иветта, хотя и устала, медлила. Взяла порванные брючки сына, занялась починкой. Иголка то и дело колола ей пальцы. Истерический припадок начальника, придирки мужа, плохие отметки сына — все ложилось тяжелым камнем на душу. Иветта отложила брюки и побрела в ванную: оставалось еще прополоскать рубашку Валентина, не запускать же ради одной вещи стиральную машину. Иветта наклонилась над тазом, подставила руки под Струи воды. Стало немного легче. Но желтоватые от пота рубашечные подмышки вновь повернули мысли к мужу. Валентин только на первый взгляд добрый семьянин. По сути — он деспот, исключивший из ее жизни любые радости. Сходить на выставку — грех, почитать на ночь — блажь. Только в конце обеденного перерыва да в троллейбусе Иветта могла погрузиться в мир книжных грез. Не ради чужих историй она листала страницы, но Неистово искала ответы на мучающий ее вопрос: как прожить без любви? Большинство женщин переживали оттого, что мужья их оставили. Ситуация Иветты была уникальной — или казалась ей таковой — вынужденное сосуществование с нелюбимым человеком.

Валентин ревновал Иветту ко всем: начальнику, однокласснику, случайному знакомому. Даже к книгам — полагал, что, читая их, жена мысленно предается разврату. Внезапно Иветта поняла, что мужа бесит ее внутренний мир, куда ему нет доступа. Но винить в этом Иветту? Не она опустила шлагбаум перед Валентином. Он не захотел приподняться, чтобы переступить совсем невысокий порожек, отделяющий душу жены. Что было тому помехой: нежелание Валентина расширять кругозор или его душевная глухота? А если Иветте прикинуться простушкой, не выказывать своих знаний, интересов, стремлений? Но играть роль изо дня в день невыносимо. Дом — единственное место, где мы можем и где должны быть самими собой.

Иветта выполоскала рубашку, расправила ее и повесила на плечики. Небрежно натянутая веревка некрасиво провисла под единственной вещью. Валентин так и не натянул под потолком леску. Иветта в раздражении навернула вторую петлю на гвоздь, но он не выдержал непривычного натяжения и вылетел из штукатурки. Мокрая рубашка вместе с вешалкой плюхнулась на пол.

— Что так долго возишься? — раздался из комнаты голос Валентина.

Иветта скомкала испачканную рубашку и со злостью метнула ее в таз: все, она уже не в состоянии заниматься чем-нибудь еще. Иветта вышла из ванной и остановилась в коридоре у книжных стеллажей. Чем бы успокоить себя на ночь? Она пробежала глазами по ряду корешков. Вот книги, оставленные мамой: биографии артистов, мемуары. Мама коротала вечера без мужа и без телевизора, иллюстрированные тома о красивой жизни заменяли ей саму жизнь. Наверху — книги Валентина. Советы рыболову, советы грибнику. Недавно появились советы садоводу. В полутемном углу теснились книги Иветты. Их она узнавала по цвету корешков. Романы Бальзака, Золя, романтические повести Грина, годичные подборки толстых журналов. И конечно, стихи: Пушкин, Лермонтов, Блок. Иветта выбрала новый томик Ахматовой и прошла в спальню.

Она легла и поправила бра над кроватью так, чтобы свет не мешал Валентину. Неторопливые строки уводили Иветту в мир, где не было грязных рубашек, немытой посуды и производственных собраний:

Улыбнулся спокойно и жутко

И сказал мне: «Не стой на ветру».

Иветта представила Амосова. Не нынешнего, похожего на важного начальника, а мальчика — восторженного, красивого, равнодушного. Вот он стоит в каком-то дверном проеме и произносит эту убийственную прощальную фразу. Ничего подобного в ее жизни не было. А у поэтов даже расставания красиво обставлены! Муж перевернулся на другой бок и, приподнимаясь на локте, заглянул в книгу жены:

— А, стихи… Опять дурью голову забиваешь. Ложись-ка спать, поэтуля.

И тут же, не спрашивая разрешения, погасил бра над головой Иветты.

Мрак окутал комнату. Иветта отложила книгу. Она не чувствовала себя женщиной, свободным человеком — маленький бесправный зверек в неволе, вроде хомячка в клетке, который недавно появился у ее детей. Вот такой хомячихой она и была для мужа. Иветта чувствовала, как саднит грудь от пинка Валентина, хотя физически муж к ней даже не прикоснулся. Он уже опять безмятежно похрапывал, но и спящий сторожил свое сокровище, свою собственность — жену. «Неужели, — думала Иветта, — я обречена на вечную муку, на существование в клетке постылого брака?» Валентин как-то пригрозил, что устроит ей веселенькую жизнь, если она подаст на развод, — он тут прописан и с места не сдвинется. А детей отсудит и отправит к матери в поселок. Ну, положим, относительно детей — это только угрозы, но жизнь попортить он ей сумеет. Одним словом, по-доброму не уйдет: тиран-тихоня. Он нагло гнул Иветту под себя, не желая и пальцем пошевелить, чтобы ее понять. По щекам Иветты текли слезы. Где-то был свободный, цивилизованный мир. Брак там длился, пока устраивал обоих супругов. В России же все несчастные браки сцементированы жильем. Иветта смогла бы прокормить себя и детей, но снимать квартиру? Слишком большие деньги. Уйти в однокомнатную к матери — и ютиться там вчетвером? Не вариант, да мать и не поняла бы ее. Муж выпростал руку из-под одеяла и откинул в сторону, больно хлестнув Иветту по щеке. И это непроизвольное движение вызвало у Иветты волну ярости. На миг картина, расчерченная острыми зигзагами — картина с выставки в Академии художеств! — мелькнула в ее воспаленном мозгу.

— Я убью его, — холодно сказала Иветта сама себе.

Усталый мозг редко продуцирует хорошие идеи. Зато ярость, застившая разум, с легкостью воплощается в поступки. Решения закрутились в голове с бешеной скоростью: нож, топор, утюг? Иветта приподнялась на своей половине и всмотрелась в затушеванное темнотой ненавистное лицо. В полутьме голова казалась черепом: впадины глаз, оскаленный рот. Чернеющие ноздри с шумом пропускали воздух, так дышит человек, страдающий насморком. Вот Валентин на минуту затих, потом со всхлипом открыл рот и жадно вдохнул.

Иветта медленно, как сомнамбула, встала на колени, повернулась к изголовью, приподняла огромную, тяжелую подушку и… Бешеная энергия злобы, бушевавшая в Иветте, направила подушку на ненавистный череп. Иветта с диким криком упала грудью на мягкую гору и всем телом придавила голову Валентина. Волосатые ноги с силой взлетели вверх, отбивая невидимый мяч. Прорвались приглушенные подушкой хрипы Валентина. Тело его выгнулось дугой и, наполненное великой силой жизни, победило. Преступница перевернулась в воздухе вместе с подушкой и полетела на пол.

Иветта сидела на холодном паркете, боясь пошевелиться. Острая боль в щиколотке сковала и в то же время обрадовала ее: она восстанавливала ту границу, которую только что преступила Иветта. Насилие имеет право на выход только во сне, сегодня оно прорвалось наяву. Вместо безобидного хомячка из темницы подсознания вырвалась кровожадная тигрица. Беспощадный внутренний судья уже вынес приговор Иветте, не дожидаясь реакции мужа Валентин тем временем пришел в себя и зажег свет Жена по-прежнему обнимала подушку, чуть не ставшую орудием убийства. Слезы текли по бледным щекам.

— Ты совсем спятила, мать! Чуть не задушил; меня. Хотя бы объясни, в чем дело?

Но Иветта ничего не смогла бы объяснить даже самой себе. Она лишь тихо прошептала неуместное «извини», будто ненароком наступила мужу на ногу Валентин покачал головой, что-то бубня про себя Затем встал с кровати, чтобы помочь жене. Иветта отбросила подушку и попыталась подняться, но тут же вскрикнула и вновь опустилась на пол. Теперь она, поджав здоровую ногу, больную баюкала, как младенца. Валентин понял, что травма у жены нешуточная. Он расправил постель, приподнял Иветту и уложил в кровать:

— Ну как ты, ничего?

— Ничего. Ложись, Валя, спать.

— А снова душить не вздумаешь? — то ли в шутку, то ли всерьез спросил Валентин.

— Душегуб вышел из строя, — тоже отшутилась Иветта.

Она осторожно повернулась спиной к Валентину и сделала вид, будто засыпает. Однако боль в ноге не давала забыться и не позволяла думать о чем-то отвлеченном. Одна мысль сидела в мозгу занозой: пусть боль утихнет, больше мне ничего не надо.

На следующий день пришлось вызывать неотложку: самостоятельно до травмопункта Иветта бы не добралась. Рентген показал закрытый перелом. Врач сковал ногу гипсом в виде серой твердой тапочки и отправил Иветту домой. Больничный ей не полагался, так как травма считалась бытовой. Валентин поймал такси, отвез жену домой, а сам отправился на работу.

* * *

Очередь продвигалась медленно. Кто-то норовил влезть сбоку, кто-то пристроиться к знакомым. То и дело слышался возмущенный возглас: «Вас здесь не стояло». Валентин, вопреки обыкновению, не вступал в перепалку. Он задумчиво продвигался маленькими шажками, погруженный в невеселые мысли. Недавняя выходка Иветты его обескуражила. Он не мог понять, чего ей не хватает, почему она вечно раздражена и угрюма. Он ли не старается для семьи, для детей: запасает продукты, выстаивает очереди. Разве что выпьет дома рюмочку-другую, но ведь не в подворотне, как иные. Что надо жене? Ее требования казались ему глупыми. Да, в первые годы брака он послушно следовал ее указаниям. Носил ту одежду, которую она выбирала, хотя сам неудобному пальто предпочел бы куртку. И маленькая кепка казалась ему простоватой — до женитьбы он ходил в шляпе. В их поселке шляпу носил только председатель сельсовета! Однако Валентин не перечил Иветте, расстался со шляпой и облачился в пальто. И еще одна уступка жене и нынешней должности: сковывающий движения пиджак. О галстуке и говорить не приходится — форменное мучение. Однако дома он имеет право ходить в чем хочется. Например, в старых, очень старых свитерах и брюках: Валентин привык экономить. Просил Иветту заштопать протертые места на локтях и коленях, поставить заплату на зад. Но вместо починки Иветта покупала ему спортивный костюм, который потом долго лежал в шкафу. Виданное ли это дело — ходить дома в новом? И Валентин упрямо натягивал рванье. На этой почве между супругами не раз возникали ссоры.

И не только нелады в отношениях с Иветтой удручали Валентина. С некоторых пор он стал ощущать себя в семье чужим, лишним, одиноким. И детей. считал Валентин, Иветта настраивает против отца. Отчитывает его в их присутствии. Да и теща ни к месту вмешивалась: когда Валентин хотел свозить Сергуню в поселок, воспротивилась. Сказала, не позволит ребенка мучить. Что там он наберется глистов да скверных ругательств. Как будто в городе он их не узнает — на любом заборе прописи! И каждое лето, пока не взяли свой участок, приходилось снимать дачу под Ленинградом, платить деньги, подстраиваться под хозяев. К счастью, скоро Валентин достроит дом и будет сам себе голова. Баста, больше никаких дач.

Мысли Валентина повернулись к злополучному вечеру. Да, он выключил свет, когда жена уткнулась в книжку. Но читает-то она ему назло! Ладно бы выбрала что-нибудь стоящее, например детектив. А стихи только сбивают баб с толку. Все эти охи-вздохи беззаботных поэтесс и стенания женоподобных писак до добра не доведут. Где она, спрашивается, вычитала, что с мужем можно так поступать?

А может, у нее кто-то есть? Жар ревности хлынул в лицо Валентину. Он часто бросал пробные камешки в ее огород, хотя в глубине души не верил, что жена может изменить. Однако для чего-то ей понадобилось с ним расправиться? Для кого она хотела освободить место? Все. Больше никаких театров, выставок. Пусть сидит дома. А захочет выйти в люди — только всей семьей. И Жанке он запретит появляться в их доме: от нее все неприятности. Да, вот эта фифочка сбивает жену с панталыку. Валентин вспомнил соблазняющее, хитроватое выражение липа Иветтиной подруги, огромные вырезы ее платьев Он всегда старался не смотреть туда, хотя чертовски тянуло. Но не на такого напала! Он примерный семьянин, на дешевые уловки не поддастся. Хотя однажды попался на удочку, еще до Иветты… Та девица тоже приехала в город по лимиту, работала клейщицей обуви. Им было неплохо вместе, но жениться?.. Красотка была чудовищно необразованна, постель и еда — вот все ее интересы. А он как-никак студент вечернего отделения! «Может, зря, — мелькнула мысль, — я с ней не расписался. Она бы всю жизнь мне благодарна была: ноги мыла бы и воду пила». Нет, вздохнул он, такую и людям показать стыдно. Особенно теперь, когда сам начальник. Жена, старший технолог, как бы множила заслуги Валентина.

Наконец подошла его очередь. Он протянул продавщице авоську, и та наполнила ее банками с тушенкой — пять штук в одни руки. Валентин с досадой подсчитал упущенную возможность — еще пятнадцать банок, если бы они стояли всей семьей. Но Иветта сама избегает очередей и детей не пускает. «Как жрать — все горазды, а добывать — кроме меня некому!» Валентин выбрался из толчеи с чувством выполненного долга и заслуженной победы. Он шел по заснеженной улице домой, и металлические банки весело позвякивали в авоське, вызывая завистливые взгляды прохожих.

Иветта равнодушно осмотрела трофеи мужа и продолжила забивать гвоздь в ванной. И больше не было в ней ни обиженного хомячка, ни разъяренном тигрицы — унылая лошадь, тянущая лямку. Безумная, террористическая вспышка Иветты спалила все ее устремления, желания и обиды. Так беглец, возвращенный в тюрьму, теряет всякий кураж и безропотно тянет срок дальше. Иветта чувствовала только опустошенность и скуку.

8

Прошло два года. Школьники переходят в следующий класс, сдав экзамены. В супружеской жизни тоже есть барьеры, — преодолев очередной, Иветта попала в старший класс. Старшеклассники, известно, не жаждут общения со взрослыми. Они замыкаются в своей среде, а остальные становятся для них фоном, обстановкой. Для Иветты Валентин превратился в мебель. За ней принято ухаживать, вытирать пыль, но ждать от нее понимания? Однако целиком отгородиться от внешнего мира было невозможно.

Иветта жила в привычном круговороте: работа, семья, дети. Они подросли и требовали повышенного внимания. Особенное беспокойство вызывал Сергуня. Несмотря на старания мамы и бабушки, он остался на второй год. Однако нет худа без добра. Нынешнюю зиму они с Анечкой ходили в один класс, и сестра стала спасательным кругом для непоседливого мальчишки. Она не только давала брату списывать домашние задания, но и выручала на контрольных работах, успевая сделать за урок два задания. Учителя смотрели на эту помощь сквозь пальцы: Сергей портил показатели школы, а сверху Призывали тянуть всех до восьмого класса. В Сережином дневнике появились не только вожделенные тройки, но и случайные четверки. Кризисные моменты наступали, когда отличница Анечка болела. Однако и тут она тянула Сережку: без труда делала уроки за двоих и самостоятельно продвигалась вперед, опережая программу. Но ни разу в такие дни Дню не навестил кто-нибудь из одноклассников. У девочки не было подруг в школе. Родительские собрания всегда расстраивали Иветту: преподаватели жаловались на обоих детей. Сергей плохо занимался, безобразничал на уроках. Успеваемость Ани была безупречна, но к ней предъявляли другие претензии. Она не принимала участия в общественной жизни: отказывалась убирать класс, сдавать макулатуру, не говоря уж о культпоходах в театр. В ТЮЗ и кукольный театр выбиралась только с семьей.

Иветта беседовала с дочкой, пробовала вразумлять ее. Просила не противопоставлять себя классу, ладить с ребятами. Аня не спорила. Упрямо склонив голову, молчала и думала о своем, медленно перекатывая во рту жвачку. Иногда с девочкой случались события почти катастрофического масштаба. Однажды стул Анечки в школе вымазали клеем «Момент» — некоторые ученики уже начали его нюхать. Она не заметила. Когда Аню вызвали к доске, она резко встала, оставив коричневый лоскут на сиденье. Не оборачиваясь, как всегда решительно и смело, сделала несколько шагов. Класс грохнул от хохота. Учительница и Аня не понимали, в чем дело. Когда Аня начала писать на доске, то и учительница увидела Розовеющее окошко трусиков на платье ученицы. Пока она раздумывала, как поступить, вскочил брат пострадавшей. Сережа заподозрил в каверзе одноклассника, которому Аня не дала списать на переменке. Он подбежал к парте предполагаемого обидчика и треснул того по шее. Завязалась потасовка. Иветта представила себя на месте дочки. Она бы разревелась от стыда, выбежала из класса. Но Аня была другой! Уразумев, в чем дело, она кинулась помогать брату тузить обидчиков. Учительница еле успокоила разбушевавшийся класс. Она отправила девочку домой, а Сергея — к директору. Тот привычно вызвал мать.

В результате выяснилось, что стул намазал совсем другой ученик. Негодник отделался легким испугом директор во всем винил Сергея. Он выговаривал Иветте за сына, мол, тот ни за что ни про что чуть не убил одноклассника. И теперь он будет настаивать, чтобы Сережу перевели в спецшколу для нервно-возбудимых детей. Иветта заволновалась. Мальчика недавно показывали врачу. Тот назвал его состояние пограничным, то есть на грани нормы и патологии, и предостерег родителей", в подростковом возрасте возможен кризис. Иветта старалась вести себя с сыном мягче, вникать в причины его конфликтов со сверстниками. Осуждать Сергея за то, что он вступился за сестру, она не стала, хватит с него директорского выговора. Попутно отчитали и Аню: для девочки, тем более отличницы, участие в драке совершенно недопустимо.

Хотя Аня и не умела дружить, Иветта чувствовала, что девочка способна себя защитить. И разумеется, не только кулаками. Хотя Анечке шел только одиннадцатый год, она была очень самостоятельна и независима. Пренебрежение одноклассников мало огорчало девочку: их она откровенно презирала за тупость и примитивность. У Ани были приятельницы только в секции самбо, но домой она их не приводила. Иветта мельком видела этих девочек, забирая дочку по вечерам, — занятия проходили на окраинном стадионе. Но вскоре Аня объявила матери, что сама сумеет за себя постоять, так как уже освоила несколько приемов самообороны. Иветта отступилась: Аня ездила на стадион с удовольствием и болеть стала реже.

В то время как Аня приобщалась к миру смелых и выносливых, Сергей был отстранен от спорта. Его отчислили из хоккейной секции в связи с тем, что в школе он остался на второй год. Иветта так боялась влияния улицы, что, несмотря на скромный семейный бюджет, отвела сына в платный кружок при ЖЭКе. Там мальчиков учили играть на духовых инструментах, и Сережа с удовольствием принялся осваивать трубу. Однако теперь дома все время звучали неумелые оглушительные звуки, от которых у Иветты болела голова.

Порой Иветта задумывалась: почему дети ведут себя совсем не так, как она в детстве? Она была тихой, послушной девочкой. А дети — дерзкие, неуправляемые. Может, время такое? Даже одна и та же проблема — неумение общаться со сверстниками — проявлялась у Иветты и Анечки по-разному. В старших классах Иву не замечали, но это еще полбеды. А в Анечкином возрасте издевались: дразнили очкариком, не принимали в игры. Но реагировала Ива не так, как ныне ее дочь. Она старалась задобрить мучителей: всегда давала списывать, дарила свои игрушки, картинки, значки. А ребята снова принимались терзать Иву, как только руки ее оказывались пусты. Сколько Иветта себя помнила, она всегда подстраивалась под других: лишь бы ее не оттолкнули, лишь бы приняли в свой круг. И на то, чтобы приспособиться к людям, она потратила годы. Но горькое чувство отличия от других не оставляло ее и до сих пор.

Ныне Иветте Николаевне было тридцать три года, и внешне она соответствовала стандартам своего возраста и социального положения. Все свободное от работы время проводила с семьей. Зимой ходили в гости, на эстрадные концерты, в детские театры. Весной посещали аттракционы в парке. Летом трудилась на своих шести сотках. Вместе с Валентином она консервировала овощи. Никакой личной жизни, даже внутренней, у нее не осталось. Единственная отдушина редкие телефонные разговоры с Жанной, да и тс» когда мужа не было дома. Теперь они встречались дважды в год, по дням рождения. Вначале Валентин запрещал приглашать Жанну, а потом потребность видеться чаще отпала у Иветты сама собой.

Упростились и отношения с начальником. Она безразлично выслушивала разглагольствования Бузыкина, эмоционально не поддаваясь и не пытаясь вставить остроумную реплику. Даже противоречивые производственные указания выполняла безропотно: в конце концов, все наработки рано или поздно находили применение. Иветта стала такой, как все. Но, подогнав стиль жизни под общепринятый, внутренне она оставалась по-прежнему чудной, странной и одинокой. И изменить положение было не в ее силах.

* * *

Больше всего Иветту беспокоила обособленность дочки. Может, поговорить с ней? У девочки есть все данные, чтобы влиться в коллектив и даже стать лидером. Но Аня, в отличие от Иветты, не чувствовала себя несчастной, а потому не могла понять, чего добивается мама. Дружить со всеми? Ей этого не надо. Все — придурки. Одноклассники — посредственности. Она как-то принесла в класс кроссворд, так смех один: ребята всем скопом не отгадали и половины слов. Только Сережке Аня прощала недостаток интеллекта. Есть такое свойство — любить вопреки всему, а не за что-то. Она приняла как аксиому, что брат — герой вроде д'Артаньяна, которому не нужно знать формулу квадратного корня. Зато она, Аня, в свои десять лет уже знала формулу правильной жизни и не нуждалась в маминых наставлениях.

* * *

Частная жизнь почти всегда для человека стоит на первом месте. Но страна находилась на пороге невообразимых катаклизмов. Появилось новое слово — «гласность». Повеяло свободой, радостью и чистотой. Общественный подъем захватил почти всех, даже Валентина. Невозможно было оставаться в сонном царстве скучного домашнего мирка. Валентин приносил домой журналы и подсовывал Иветте статьи, где описывались сенсационные факты: подпольные рынки невольников и рабский труд в восточных республиках, тайные убийства, миллионные хищения. Иветта растерянно качала головой, Валентин с непонятной радостью клеймил новоявленных преступников. Страна превратилась в одну дружную завалинку, где судачили о «злоупотреблениях» власти.

Но Иветту больше радовало, что в магазинах появились необычные новинки — книги незнакомых ей авторов. Вначале своих, затем западных. И наконец запестрели книги эмигрантов: Иосифа Бродского, Владимира Набокова и многих других. О Бродском Иветта слышала несколько лет назад от Глеба Четвергова. «Как-то Глеб теперь поживает?» — однажды подумалось ей. И вновь взгляд ее скользил по страницам. Вскользь слышанные имена наполнялись конкретным содержанием. Новым пониманием наполнялась и ее жизнь — просыпалась внутренняя Иветта. Валентин, читавший исключительно политические разоблачения, к пристрастию жены стал терпимее. Он тоже преодолел начальные классы супружества. Теперь он выставлял лишь одно требование, порядок в доме. Сюда входили чистота, приготовленный обед и ухоженные дети.

* * *

Годы перестройки глотались как пирожки: кто-то застревали в горле, кто-то быстро насыщался вкусной начинкой, кто-то отбрасывал в сторону недоеденный кусок.

Общество превратилось в кипящий котел. На поверхности еще плавали отголоски социализма: талоны на продукты, распределительные списки. Но в глубине котла уже вызревали зерна капиталистического уклада. Теперь и продукты добывали по-разному: одни метались по магазинам, другие изворачивались, протаптывали дорожки на рынок или прямо на склад. Это время стало звездным часом Валентина. Никто не умел с таким проворством оказаться в торговой точке в момент завоза, поменять водочный талон на кофейный, выкупить стиральный порошок по квиткам на мыло. Его подвиги были для Иветты ! спасением. Она с ужасом смотрела на толпы, осаждающие полупустые прилавки. Не меньшее опасение вызывали в ней и одиночки-кооператоры: как и большая часть людей, она видела в них жуликов.

Но постепенно взгляды Иветты на предпринимателей стали меняться. В кооперативы объединялись люди науки и техники. Они использовали бывшие военные разработки, и это радовало. Кустари, продающие забавные поделки, крестьяне, торгующие молоком и овощами, тоже вызывали у Иветты уважение. Время монополистов-олигархов было еще впереди, в обществе процветала здоровая конкуренция. Буйным цветом распускались и новые творческие коллективы: молодежные театры, ансамбли.

Однажды Жанна сообщила подруге новость: Володя Амосов открыл театрик нового толка. Ютился он в подвале на Моховой, работал в авангардном стиле. За минувшие годы Амосов не сумел сделать карьеру: ни один солидный театр не принял его в труппу, ни один режиссер не пригласил на роль первого плана, не говоря уже о главной. Работа на эстраде ему опротивела: Амосов давно жаловался, что актер — самая зависимая профессия. И вот теперь он стал и директором театра, и режиссером, и актером в одном лице. Вокруг него сплотилась группа молодых дарований, и родился театр «Журавли». Художником-оформителем стал Глеб Четвергов, за три года так и не поступивший в академию. Проходили в основном те, кто послушно следовал классической школе, не пытаясь выразить что-то свое. Глеб все время сбивался на абстрактные выкрутасы, непозволительные для школяра. Как многие недоучившиеся художники, он считал себя гением: «Мы с Михаилом Шемякиным университетов не кончали». Во времена «поколения дворников и сторожей» Глеб, возможно, стал бы свободным художником, но теперь открылись возможности для практической деятельности. В театре «Журавли» простор для фантазий был огромный. Владимир лишь очерчивал общую режиссерскую задачу — здесь ставились интерактивные спектакли с участием зрителя, — предоставляя Глебу полную свободу решений.

Иветта уже много лет никуда не ходила: ни в театры, кроме детских, ни на выставки. А между тем наступило время, когда выходные вновь вернулись в ее распоряжение. Подросшие дети проводили их со сверстниками или самостоятельно. Сергей с приятелями организовал рок-группу. Школа выделила им помещение, и мальчишки часами пропадали там, завывая под грохот усилителей. Аня все свободное время проводила за учебниками — она становилась неизменным победителем математических олимпиад в своей возрастной группе. А Валентин сидел у телевизора с бутылкой пива, никуда не же лая выходить. Иветта, справившись с домашним! делами, устраивалась рядом и тоже смотрела футбольный матч — его муж отыскивал в любой час на любом канале. Альтернативой телевизору было только чтение.

— Рано ты записала себя в старухи! — как-то принялась ругаться по телефону Жанна. — Сейчас такое время, а ты сидишь дома. Это непозволительно! В субботу идем на спектакль к Амосову. И никаких возражений я не принимаю!

Жанна разошлась и со вторым мужем и растила Ромку одна. Детская мечта мальчика стать дипломатом сменилась вполне реальным проектом: поступить на журфак. Однако возникли трудности с экзаменом по истории — разгорелся какой-то конфликт с учителем. Подробности Жанна обещала рассказать при встрече. Они поговорили еще немного и разъединились.

Валентин не препятствовал походу жены в театр с подругой. В последнее время между супругами не вспыхивало ни ссор, ни размолвок. Ревность его тоже поутихла — оснований не было. Жена все время на глазах: и дома, и на работе. Кроме того, возросшие бытовые трудности сплачивали семьи. Ситуация Жанны в этом плане была уникальна.

9

В тесном подвале царил полумрак. На стенах — редкие светильники в виде свечей. В центре зала — сцена, подобие цирковой арены, вокруг — два ряда протертых до дыр плюшевых диванчиков. Их списали из государственного театра, а Владимир оперативно прибрал. Актеры двигались, оказываясь то спиной к зрителям, то лицом. Все как в жизни. Так создавался особый эффект присутствия. Зрители мгновенно превращались в соучастников. В гардеробе взамен верхней одежды им выдавали длинные дождевики с капюшонами, которые предлагали сразу надеть. Во время представления на аудиторию обрушивались потоки воды, брызги красок, в проход кидались дымовые шашки. Завсегдатаи привыкли к новациям и радовались каждому трюку: здесь взрослые чувствовали себя детьми. Смысл пьесы ускользал от зрителей. Действия адресовались не уму, а ощущениям. Настроение общего балдежа постепенно заразило Иветту, и она перестала следить за сюжетом, бездумно погрузившись в мир абсурда. Спектакль окончился неожиданно, на полуслове — так было задумано режиссером. Незаконченные истории лучше запоминаются и возвращают зрителя в театр. Иветта почувствовала себя маленькой девочкой, которую мама отправляет спать в разгар игры. Но спать ей сейчас совсем не хотелось — она только очнулась от многолетней спячки! — Как хорошо хоть на вечер забыть обо всех заботах. Как приятно погрузиться в бездумную радость. Она восторженно повернулась к подруге:

— Жанулька, Володя — гений! Пойдем к нему! Скажем, какой он молодчина!

Но Владимир уже стоял за спиной своих «девочек», приглашая их отпраздновать премьеру вместе с труппой.

Стол накрыли в маленьком помещении за сценой Вокруг суетились десяток артистов и несколько человек из технического персонала. Кто-то еще разливал по бокалам шампанское, кто-то уже опрокидывал первую рюмку. Вскоре в гримуборной, совмещенной с банкетным залом, появился Глеб. Иветта с трудом узнала его: прежде распущенные волосы были перевязаны на затылке. Теперь худое лицо Глеба казалось еще длиннее. «Неужели Глеб, сам художник, не видит что этот хвост уродует его?» — изумилась Иветта. Однако она приветливо улыбнулась старому знакомому. После того давнего сеанса они виделись лишь однажды — как только Глеб получил зачет по портрету, он подарил его, как и обещал, своей модели. Сейчас они обменялись несколькими общими фразами. Иветта сказала, что дети подросли и требуют внимания, но надобность в неусыпном надзоре отпала. Глеб, выяснилось, по-прежнему холост. Он признался, что работа в театре съедает все время. Какая уж тут семья! Спектакли держатся в репертуаре недолго, каждый месяц требуются новые декорации. Однако скоро, он надеется, труппа отправится на гастроли за границу, и тогда он будет пожинать плоды своих трудов. «Глеб ничуть не повзрослел, — подумала Иветта. — Все в каких-то надеждах, мечтах. Как и прежде, устремлен в будущее». Их беседу бесцеремонно прервала незнакомая актриса. Лицо ее было размалевано ярким сценическим гримом, а фигура, даже упакованная в корсет, поражала объемами. По-хозяйски обняв Глеба, она решительно потащила его в сторону. Иветту передернуло: слишком вульгарным ей показалось притязание зрелой дамы на мальчика. Она, Иветта, гораздо моложе и то не решилась бы так вольно вести себя с юношей. Однако в следующий миг самодовольство уступило место легкому сожалению. Сожалению от невозможного. Взгляд ее снова упал на странную пару. Теперь развратная Пышка играла с волосами Глеба. Она распустила его хвост и сплетала пряди в тоненькие косички. Иветта отвернулась. Она почувствовала себя лишней на бестолковой вечеринке, совсем не похожей на добропорядочные банкеты в кругу ее сослуживцев. Все говорили вразнобой, тосты тоже произносились импульсивно, а главное, все были очень подвижны, постоянно перемещались с места на место. Царила атмосфера какого-то сумасшедшего, прямо-таки детского веселья. Там и тут виднелись радостные лица, то и дело раздавались раскаты хохота. В комнате было душно и накурено. В какой-то момент взгляд Иветты выхватил из толпы Глеба. Тот снова был один и хохотал от души. Такого раскованного Глеба Иветта прежде не видела. Он всегда казался ей сдержанным, интеллигентным мальчиком, но сегодня был раскрепощен донельзя. Глеб тоже заметил Иветту и подошел ближе.

— Иветта Николаевна, милая, замечательная Иветта, как вы можете скучать на этом празднике жизни? — громко заявил он, не переставая смеяться. — Проще смотрите на все!

«Может, он пьян?» — предположила Иветта. Однако юноша держал бокал с безобидной оранжевой «фантой». Глеб пристально посмотрел на Иветту, неспешно затянулся и как-то уж совсем неприлично подмигнул. Иветта потупилась. Да, первое впечатление о Глебе было лучше. Она посчитала его скромным художником, культурным и талантливым. Неужели работа в этом дурацком театре так его развратила? Другие артисты тоже вели себя до безобразия непринужденно. Кто-то толкнул Иветту и извинился, кто-то наступил ей на ногу. «Надо выбираться из этого содома», — подумала Иветта. Она нашла взглядом Жанну. Захочет ли та уйти с вече ринки, или ей нравится это безобразие? Жанна заметила подругу и игриво подозвала ее пальце Иветта приблизилась.

— На, курни. — Жанна протянула Иветте сигарету.

— Ты с ума сошла, я же не курю, — напомнила Иветта.

Жанна рассмеялась, будто Иветта сморозила глупость. Потом пояснила:

— Дорогуша, это не табак, а травка.

— Какая травка? — не сразу поняла Иветта.

— Самая замечательная, марихуана называется.

— Марихуана! — с ужасом воскликнула Иветта. — Ты куришь наркотик?

Жанна вновь засмеялась, наслаждаясь растерянностью подруги.

— Попробуй, дурочка. Надо же знать, от чего отказываешься!

— И что, они все тоже… — Иветта обвела рукой помещение, — тоже под воздействием дурмана?

— Ну Ива, ну книжная барышня, слова какие выискала! Почему все? Здесь полная свобода. Хочешь травку кури, хочешь винцом заправляйся: кто к чему привык. Боишься «дурмана», выпей!

Жанна широким жестом подняла бутылку коньяку и наполнила Иветтин бокал для шампанского. Та послушно взяла бокал и отпила приличную порцию. В голове зашумело. Иветта не заметила того момента, когда происходящее перестало ее шокировать. Поду маешь, кто-то задел ненароком! Она снова оглядела собравшихся — теперь они казались куда милее. И далее Глеб уже не казался вульгарным. Бедный мальчик, обкурился и не соображает, что делает. Внезапно ей дико захотелось расплести его нелепые косички, разворошить длинные волосы или… хотя бы коснуться руки. Она сделала шаг в его сторону, но тут рядом оказался Владимир. Краем глаза она заметила, что Глебом снова завладела Пышка. Владимир обнял Иветту за плечи:

— Что, Ивка, не привыкла к таким сумасбродам? Да ты не бойся, артисты у нас смирные. Подурачатся, но вреда не причинят. Ты что же не пьешь? — заметил он ее бокал на столе.

— Ой, Володька, я и так уже совсем пьяная. Не привыкла к таким лошадиным дозам.

Владимир вставил в руку Иветты ее бокал, наполнил себе другой и провозгласил:

— Давай, Ивушка, за любовь дернем!

— За любовь? — Иветта продолжала наблюдать за Глебом. Теперь он, никого не стесняясь, целовался со своей дамой. — Да что ты знаешь о любви? — с горечью выдохнула она и резко, одним махом опрокинула коньяк.

Владимир тоже выпил:

— Пошли потанцуем.

— Где? Тут и места нет.

— Как где? На сцене. Там у нас всегда танцуют. Они вышли в зрительный зал. Несколько человек в диком экстазе прыгали на сценической площадке. Владимир подошел к магнитофону, поменял кассету — Заиграла медленная лирическая музыка. Он взял Иветту под руку и вывел на сцену. Актеры разошлись, уступив место режиссеру и его даме. Иветта танцевала с Владимиром, доверчиво положив голову ему на грудь. Она и не смогла бы сейчас держаться на отдалении — выпитый коньяк ослабил ноги и она почти повисла на Владимире.

— Ты замечательно чувствуешь ритм и меня, похвалил ее Владимир.

Иветта еще теснее прижалась к Амосову и действительно почувствовала твердый бугорок между ног партнера. Владимир наклонился и, приоткрыв рот. лизнул губы Иветты. Она с готовностью впустила ласкающий язык, чувствуя, как подкашиваются ноги. Владимир улыбнулся. Все тем же танцевальным шагом, не выпуская Иветту из объятий, он увлек ее с освещенной площадки в полутемный угол зрительских мест. Длинные диванчики с красными плюшевыми сиденьями сейчас пустовали. Они казались Иветте игрушечными вагончиками бутафорского поезда. Поезд набирал скорость. На сцене снова заиграла быстрая музыка.

Голова Иветты кружилась. Она боялась, что объятия Владимира разожмутся, и она упадет. Не отпуская Иветту, он резко опрокинул ее на диванчик. Еще мгновение — и она увидела над собой его лицо.

Отрезвление наступило почти мгновенно. Иветта оттолкнула Владимира и села, спрятав лицо в ладони, глухо бормоча:

— Мы с ума сошли, Вовка. Так нельзя…

— Почему нет?

Владимир недоумевал. Только что Ива прижималась к нему, явно готовая к близости. Ведь она призналась ему однажды, что любит со школьной поры. Что-то он сделал не так? Владимир деликатно отвел руки Иветты и нежно поцеловал ее в губы. Но Иветта на сей раз не ответила, даже попыталась отвернуться:

— Извини, Володя. Не надо. Я не могу. И вообще, на виду у всех… Мне домой пора.

— Почему на виду? — Пожелание Иветты Владимир оставил без внимания. — Свет освещает только сиену. Мы скрыты завесой темноты. Хочешь, пойдем в другое место.

Но Иветта хотела лишь одного: как-то поставить точку в этой нелепой ситуации. Она слегка отодвинулась от Владимира и попыталась встать. Амосов удержал се за руку. Теперь они сидели как зрители на спектакле, глядя в сторону освещенной сцены. Владимир примерялся к новым атакам. В этот момент в круге света появился Глеб, напряженно вглядывающийся "В темноту. Вот он покинул сцену и быстрым шагом пошел в сторону пары. Иветта выдернула руку, вытащила из рукава носовой платок и судорожно скомкала его обеими руками. Ах, как стыдно перед этим мальчишкой. Застал ли он ее с Владимиром в ужасной позе на диванчике? Володя говорил, что со сцены зрительный зал не виден, но вдруг это не так?

Внезапно ей вспомнился давний сон, тогда она только познакомилась с Глебом. В том сне она лежала с Владимиром в библиотеке на полу… а Глеб наблюдал за ними. Сон оказался почти вещим! Но ведь сейчас у них с Владимиром до этого не дошло. Однако Иветта почувствовала необходимость оправдаться перед Глебом.

— А мы тут… разговариваем с вашим режиссером. Я говорю, что спектакль во многом непонятен рядовому зрителю, — на ходу импровизировала Иветта.

— Да, где уж тут разобраться. Спектакль и впрямь из ряда вон, — с иронией отозвался Глеб. — Но сейчас у нас другие проблемы. Влад, в подвале опять прорвало кран и заливает декорации! Что делать?

— Что всегда, — невозмутимо ответил Владимир и тут же пожаловался Иветте, как замучили труппу аварии с водопроводом: подвал не был приспособлен под театр. — Ты знаешь, Глеб, надо отвести воду на улицу. Насосы работают?

— Да, но…

— Ладно. Сейчас приду. А ты, будь другом, проводи Иветту.

Владимир почти бегом двинулся в сторону подсобных помещений. Иветта тоже встала и попросила Глеба поискать Жанну. Они вместе приехали, и. возможно, подруга тоже захочет уйти, чтобы не мешать в авральных работах.

— Жанна Эдуардовна ушла с осветителем, — доложил Глеб. — Она хотела с вами попрощаться, но не нашла. Ступайте в гардероб, Иветта Николаевна, я сейчас к вам подойду.

Минут через десять Иветта и Глеб вышли в слабо освещенный двор. Высоко в проеме двора-колодца, в темно-фиолетовом квадрате неба мерцали звезды. Неподалеку изливался на снег бурый водопад отводимой из окна подвала воды. Шум насосов заглушал слова, которые могли быть сказаны. На улице стоял мороз, тотчас сковавший слабые ручейки, отбившиеся от общего потока. Иветта лавировала между сугробами, ледяными дорожками и водяными брызгами. Она боялась упасть — хмель еще не вполне выветрился из головы. Глеб поддерживал Иветту под руку. Походка его тоже была неустойчива.

Неожиданно Глеб поскользнулся и в каком-то немыслимом пируэте повалился в сугроб. Падая, он машинально ухватился за Иветту и увлек ее за собой Однако руки его действовали проворно: он обхватил Иветту и потянул на себя. Их губы соединились.

— Нет-нет, — вскрикнула Иветта, вырываясь из объятий Глеба и пытаясь подняться на ноги. — Зачем ты так, Глебушка?

Глеб встал и помог подняться Иветте, отряхнул ее пальто. Они прошли еще несколько шагов. В темной подворотне шум насоса почти не слышался. Здесь Глеб преградил Иветте путь. Она чувствовала дыхание юноши, но выражение лица в темноте не различала.

— Иветта, приходи ко мне завтра днем в театр. Кроме нас, никого не будет. Я один в мастерской работаю. Ведь мы, оба этого хотим? Или я ошибаюсь? — Глеб говорил быстро, напористо, уверенно.

Иветта содрогнулась. Но разве не Глебом были заняты ее мысли весь вечер? Это его первое «ты»! Нет, не случайная обмолвка, а решительное и безапелляционное. И утверждение «мы оба этого хотим». Он чувствует волнение Иветты. Глеб — художественная натура. Ему не нужно подтверждение. Он показался ей родственной душой в первую же встречу, в кабинете физики. Тогда почему Глеб отдалился в начале банкета? Почему на ее глазах флиртовал с Пышкой? Все ясно: он осмелел, увидев Иветту в двусмысленной позе с Владимиром! Какой позор! Он считает, что она легкомысленная. Да и что еще можно подумать о женщине, которую на виду у всех, прямо в зрительном зале заваливают на диван? Сейчас Иветта не сомневалась, что Глеб застал тот щекотливый момент.

Иветта молчала. Как было бы замечательно, если бы не грязь сегодняшнего вечера: дух травки, коньяк без меры, нелепая сцена с Владимиром. Как приятно было бы оказаться с Глебом наедине в другой обстановке. И просто посидеть, поговорить. Ах, зачем лукавить самой себе? Пусть бы их губы соединились, но не так же, не на снегу. К — Ну как, Иветта Николаевна, придете? — снова перешел на «вы» Глеб. — Помните ваш вопрос: как влияет влечение на работу художника? Я попробую ответить на него еще раз, в новом портрете. Если хотите, могу сделать абсолютно откровенное изображение, неглиже.

Иветта почувствовала озноб, будто уже предстала перед Глебом нагой. Сладкий стыд охватил ее. Нет, этого она никогда не допустит!

— До свидания, Глеб, — прошептала она и, вырвавшись из цепкого замка его рук, выбежала из подворотни на улицу.

Первая же машина тормознула и мгновенно умчалась, подхватив Иветту.

Глеб присел на старинный каменный столбик — когда-то кучера привязывали к ним лошадей — и закурил. Неужели интуиция подвела? Разве эта женщина не тянулась к нему? Черт попутал его с этой артисткой, еле от нее отвязался. Видимо, она и стала причиной отчуждения Иветты. Незримый конь понуро, со спущенной уздой, стоял рядом с Глебом, тоскливо перебирая копытами.

10

Иветта была бы рада вычеркнуть из памяти позорный эпизод с Амосовым. Чего не бывает, когда выпьешь лишнего! Однако за легкомыслие всегда приходится расплачиваться. Владимир сделал выводы и начал донимать ее звонками. Он то и дело предлагал встретиться у него на квартире, а отказы воспринимал как отговорки. Что могут значить слова, когда он чувствовал ее страстные губы? А прежде слышал и признания в любви. И надо же такому случиться — едва в сердце Иветты высеклась искра интереса к другому человеку, как все легко и просто начало складываться с Володей! Женщина, пылающая огнем чувств, притягивает всех! Но теперь не Владимир, а Глеб стал властелином грез Иветты. Да, конечно, он оскорбил ее, приглашая в мастерскую с очевидной, совсем не творческой целью. А если бы с Глебом все получилось, как с Владимиром, невзначай? Смогла бы она устоять? В этой мысли была такая сладкая боль, такое нестерпимое желание, что Иветта застонала. Нет, это абсолютно невозможно. О чем она думает? У нее дети, муж!

Однажды раздался телефонный звонок, Иветта, опередив мужа, схватила трубку. Неужели опять Владимир? Звонил Глеб. Его голос снова был строг и выдержан. Он спросил, помнит ли Иветта о приглашении. Оно остается в силе. Сейчас он готовит декорации к новому спектаклю и ежедневно работает в театре. Иветта, искоса поглядывая на Валентина, сидящего на диване с газетой, официальным тоном ответила, что да, она в курсе выставки авангардистов, но у нее много дел, пойти она не сможет. Глеб понял, что Иветта не одна, и предложил перезвонить ему, когда будет удобнее. Иветта бросила быстрое «да» и положила трубку на рычаг. Валентин с подозрением посмотрел на жену. В последнее время она удивляла его мягкой обходительностью, даже не ворчала, когда он наливал законную рюмку перед ужином. Или жена повзрослела, поумнела, или… Валентин знал, что доверять нельзя никому. Однако комментировать телефонный звонок он не стал, перевернул страницу газеты и продолжил чтение.

* * *

Иветта не позвонила Глебу ни в ближайшие дни, ни позднее. Она сумела в зародыше подавить Тягу к юноше. Балансируя на краю пропасти, Иветта вовремя одумалась и отгородилась стеной домашних забот. Они и в самом деле закрутили ее, не оставляя времени для глупостей. Глеб больше не беспокоил Иветту. К счастью, перестал звонить и Владимир.

Валентин почти отстранился от домашних дел. Даже его обязанность — покупать хлеб по пути с работы — перешла к Иветте. В последнее время Валентин возвращался поздно: он втянулся в общественную жизнь фабрики. Женщины отдела охраны труда выдвинули любимого начальника в фабричный совет трудового коллектива, и он стал председателем этого органа. Иветта увидела мужа с новой стороны. Оказывается, он весьма честолюбив — не зря пробился в председатели!

О делах фабричного совета говорилось не только дома, но и на фабрике. Экспериментальную лабораторию в СТК представляла Светочка. За минувшие годы безотказная лаборанточка превратилась в уверенную молодую женщину: статную, с красивой грудью и с роскошными светлыми волосами. Вес мужчины оборачивались, когда она проходила коридором фабричного управления. Светлана отличалась не только внешней привлекательностью, но была деятельна и общительна, потому ее выдвижение было закономерным. Получалось, что Иветта и дома и на службе слушала отчет о работе в СТК. В чем-то мнения мужа и сослуживицы расходились, но в одном совпадали: в жалобах на непомерную загруженность. Иветта с сочувствием кивала. Работа членов совета не оплачивалась, а служебные обязанности с них никто не снимал. Валентину не хватало рабочего дня, и он часто задерживался на фабрике по вечерам.

В карьере Иветты резких скачков не наблюдалось. Она так и оставалась старшим технологом, лишь оклад подрос. И по-прежнему писала на юбилеи сослуживцев стихи одноразового пользования. Последний ее опус на тридцатилетие Светланы был совсем прост:

Тридцать лет — это только начало!

Тридцать лет — все еще впереди!

Мы желаем тебе, Светлана,

Счастье, радость, любовь обрести!

Иветта привыкла к своей фабрике: пятнадцать лет на одном месте обточат любого. Она научилась отстраняться от мелких конфликтов в коллективе — этих бурь в стакане воды. Конечно, стойкий нейтралитет не спасал ее от косых взглядов, но предотвращал от явных нападок. Даже непредсказуемое поведение начальника Бузыкина она научилась предсказывать. Патетика Георгия Андроновича больше ее не смешила и не раздражала. Такой уж он человек. Для него украденная в трамвае трешка из кармана — великое горе, разбитая чашка — необратимая потеря. Если бы Иветта по-прежнему реагировала на каждый его стон или восклицание, то давно бы уже попала в сумасшедший дом. Невидимый щит скептицизма отражал словесные атаки начальника. Она не пропускала его речи к сердцу, да и ум мало занимала беседой. Собака лает, караван идет. Караван ее мыслей тянулся своим чередом. Но Бузыкин будто и не замечал отстраненности, по-прежнему изливая жалобы на жизнь и обстоятельства. Однажды за привычно совместным обедом он склонился к Иветте и трагическим шепотом произнес:

— Ах, несравненная страстотерпица Веточка, я вынужден сообщить тебе пренеприятнейшее известие.

Что за вселенская катастрофа случилась у Бузыкина на этот раз? Иветта не торопясь открыла банку с сахарным песком и отсыпала ложечку.

— Да, да, — продолжал Бузыкин. — Я понимаю, каким ударом станет для тебя эта весть, но считаю своим долгом предупредить о грядущей беде.

Иветта насторожилась. На этот раз начальник жаловался не на свою жизнь, а как-то затрагивал ее собственную. Неужели ее собираются сократить?

— Твой муж, Валентин Васильевич, встречаете: с другой дамой! С нашей Светланой!

— Ну да. Встречается, — подтвердила Иветта.

Я знаю, они работают над протоколами заседаний и иногда задерживаются на фабрике по вечерам. Кстати, Светлана замужем, если вы имеете в виду…

— Святая душа, Веточка. Всем известно, что наша Света — соломенная вдова. Муж ее месяцами пропадает в экспедициях. А упомянутая мною пара встречается не только на фабрике. Вчера я видел их в нашем парке Победы. Ваша семья, насколько я знаю, живет на другом конце города?

— Не на конце, а в центре, у Летнего сада, — машинально поправила Иветта.

— А на той неделе я ездил днем на лекцию в Дом научно-технической пропаганды, что на Невском, и представляешь — увидел обоих, выходящих из кинотеатра «Аврора».

Георгий Андронович театрально развел руками, как бы показывая: да, все это прискорбно, но молчать я не в силах. Новость словно ошпарила Иветту кипятком. Смесь отчаяния и возмущения закипела в ней. «Мерзкий, старый сплетник!» Досада, вспыхнувшая в душе Иветты, как это обычно бывает, обратилась не на виновника происшествия, а на человека, сообщившего о нем. Зачем он сует нос в чужие дела? Зря надеется, будто обманутая жена поблагодарит его, что открыл глаза на шалости мужа! Но неужели Валентин и в самом деле… Нет, не может быть.

— Я знаю, — неожиданно для себя сказала Иветта.

— Знаешь? — Начальник обескураженно приоткрыл рот, но привычный напор тут же вернулся к нему. — Иветта Николаевна, вы должны срочно принять меры! — Переход на вежливое обращение был предвестником начальственного гнева.

— Я не понимаю, о чем вы, Георгий Андронович. И мне не нравится, когда посторонние вмешиваются в мою личную жизнь.

— Понимаю, Веточка, тебе неприятно. Но ты мне как дочка. Послушай старика, ты должна выработать стратегию.

— Стратегию?

— Да. Ты должна вызвать у мужа ревность. Тогда ты вновь станешь ему интересна.

«Вот уж нет!» Иветта вспомнила ревнивые выходки мужа. Слава богу, отношения в семье устаканились, и она не станет их обострять.

— А давай, уважаемая Иветта, прогуляемся на виду у твоего мужа!

— Мы и так каждый день обедаем на виду у всех, — рассмеялась Иветта.

— Я говорю не о совместном обеде в лаборатории, а предлагаю обозначиться в другом месте, где нас мог бы заметить Валентин Васильевич и приревновать вас ко мне.

— К вам?! — вырвалось у Иветты.

Отпивая из чашки, она посмотрела на Георгия Андроновича новым взглядом. Попыталась увидеть в нем мужчину, к которому можно приревновать. Но сделать это было непросто — низкорослый пожилой начальник и прежде не отличался привлекательностью, а годы накладывали свой отпечаток. Мохнатые брови поседели, лысина на голове обнажилась. Мешки под глазами, дряблые щеки и большой живот, распирающий пиджак из старомодного габардина, довершали портрет. При взгляде на Бузыкина на ум приходили только микстуры и грелки. А ведь Бузыкину едва перевалило за полтинник.

— Я кажусь тебе слишком старым и неприглядным, Веточка? — Начальник уцепился за ее неловкое высказывание и изобразил вселенскую грусть. Его дряблые щеки совсем опустились.

Иветта не ответила. Она почувствовала себя виноватой, и тотчас ее внутренний щит оказался пробитым. Сквозь пробоину в ее душу вползали боль и разочарование пожилого начальника, вытесняя недавнее раздражение. Неожиданная мысль пришли ей в голову. Возможно, Бузыкин хочет ей помочь без всяких задних мыслей. Каждый человек способен на сопереживание! Она подумала, что никогда не общалась с начальником вне стен фабрики и ее представление о нем сродни взгляду только на фасад здания. А ведь существуют и боковые стены, двор… Внезапно чувство любопытства и азарта загорелось в ней и упало на другую чашу весов, перевесив ощущение сумятицы, вызванное вестью об измене мужа. Иветта улыбнулась и задала опасный вопрос:

— И какое же место для встречи вы наметили, Георгий Андронович?

— Сейчас замечательные весенние денечки. Вы знаете, я живу в этом районе и часто возвращаюсь домой пешочком. В сторону, противоположную той, куда движется фабричный поток. Я заметил, что известная нам пара выбирает этот маршрут, чтобы избежать нежелательных встреч. Предлагаю вам, Веточка, составить мне сегодня компанию.

Апрель в этом году выдался теплым и мягким. Снег уже почти сошел, лишь кое-где на обочинах сохранились припорошенные сажей ледяные глыбы. Но и они уже пришли в движение: под ноги прохожим струились ручейки талой воды. И главное, удлинился световой день. После работы еще можно было застать низкие, скользящие вдоль земли солнечные лучи. Иветта и Георгий Андронович вышли из проходной и отделились от потока рабочих, который широкой рекой перетекал к станции метро. На просторном тротуаре Московского проспекта Бузыкин властно взял спутницу под руку. Издали он казался Иветте ниже, но выяснилось, что они одного роста — это при том, что она была в новых сапожках на высоких каблуках. Бузыкин поддерживал ее локоть умело и даже как-то изящно. «Зачем я это позволяю? — подумала Иветта. — Неужели действительно хочу, чтобы Валентин увидел меня с начальником?» Иветта вспомнила рассказ шефа о деяниях мужа и поняла, что ревность все-таки кольнула ее.

Сейчас Георгий Андронович говорил о посторонних вещах, и Иветта была благодарна, что он не возвращался к щекотливой теме.

— Прекрасно пробуждение природы, Веточка. Как поется в песне: «И даже пень в апрельский день березкой снова стать мечтает». Увы, я и есть тот самый пень, который никак не может смириться со старостью, с близким распадом. Послушайте, Иветта Николаевна, что сказал великий русский поэт Брюсов об этой поре:

О чем-то странном и высоком,

Как приближение весны…

В душе, с приветом и упреком,

Встают отвергнутые сны.

Бреду в молчанье одиноком.

Иветта выслушала стихотворение в странном оцепенении. Бузыкин косвенно жаловался на собственное одиночество, но как эти строки созвучны состоянию самой Иветты! Привычная ирония по отношению к начальнику сменилась сочувствием.

Бузыкин шел некоторое время молча. Потом остановился на перекрестке у лотка с мороженым, купил себе и спутнице по сливочному стаканчику: как будто вопреки весенней откровенности хотел вернуться в надежную зиму! Иветта слизывала сладкие капли, думая, как странно устроена жизнь. Как много людей тебя окружает, и какие все одинокие.

— Как ваша жена, Георгий Андронович? Поправляется?

На болезнь жены начальник жаловался неделю назад.

— Спасибо, Иветта. Из больницы ее выписали. Операция прошла успешно, но впереди сплошная неопределенность. Одни после мастоэктомии десятилетия живут, другие через год сгорают. Все зависит от стадии. Ах, Веточка, все мы под богом ходим. К тому же жена переживает по поводу эстетического момента, стесняется своей фигуры.

— Я слышала, теперь делают неплохие протезы?

— Увы, протезы могут обмануть посторонних людей. Ее же волнует мое отношение.

Иветту слегка шокировали откровения начальника, но последние слова заставили продолжить разговор:

— Но оно ведь не изменилось?

Бузыкин высвободил руку, достал платок, высморкался. Затем, значительно кивая, подтвердил:

— Да-да. Разумеется. Я по-прежнему люблю жену. Но моя любовь давно, еще до операции, трансформировалась. Она дорога мне как мать моего ребенка, как близкая родственница, но как женщина — давно перестала меня волновать.

Иветта смутилась. Неужели этого старика еще волнуют женщины?

Мороженое было съедено на подходах к дальней станции метро. Знакомые на маршруте так и не обозначились, хотя Иветта настороженно оглядывала каждую пару. Сомнение закралось в ее голову: уж не выдумал ли Бузыкин всю эту историю с ее мужем? С него станется. У входа в метро Иветта распрощалась с начальником, спустилась по эскалатору и вошла в поезд. Основной поток пассажиров уже схлынул, и Иветта смогла сесть: новые сапоги нестерпимо жали.

Иветтой снова завладели мысли о возможных встречах Валентина с другой женщиной. Говорят, что ревность — спутница любви. Что-то здесь не так. В обоюдной любви места ревности нет. Ревность — удел отвергнутых. И Валентин отверг Иветту именно сейчас, когда она полностью обратилась к дому, поставила точку на душевных треволнениях. Теплых, близких отношений с мужем не было давно, но он — отец ее детей. И она сделала свой выбор, следуя долгу жены и матери. Ей казалось, что и Валентин верен ей: столько лет вместе. Как же теперь себя вести? Сделать вид, что ничего не заметила? Попытаться прояснить ситуацию? Прижать его к стенке? Но тогда придется делать какой-то выбор, что-то решать, предпринимать. Нет, ультиматумов ставить нельзя!

За ужином Иветта внимательно вглядывалась в лицо мужа, пытаясь обнаружить скупо обрисованные начальником следы романа. Но лицо Валентина было типичным для зрелого мужчины: в меру оплывшее, но еще сохранившее черты мужественности и известной привлекательности. Никакая тайна не подсвечивала его изнутри. Супруги говорили о детях. Сейчас ребят за столом не было — почти взрослые! Раньше десяти домой не возвращаются. В этом году они оканчивали девятый класс, и следовало продумать, где завершать среднее образование. С Анечкой все было определено — она переходит в школу с математическим уклоном при Государственном университете. Варианты обучения Сергея более разнообразны, но рангом ниже. Оставаться в школе, доучиваться до аттестата возможности не было: учителя поставили вожделенные «посредственно» с условием, что он покинет школу. Одолеть конкурс в техникум Сергей тоже не смог бы. Оставались профессиональные училища. Вот на этом поле и разыгрывались фантазии родителей.

Иветта предложила отправить сына учиться на чертежника: работа чистая и интеллигентная. Вален тин категорически отверг эту мысль. Он сам в институте еле справлялся с чертежами и мучить Сергея кропотливой работой считал излишним.

— Ну какой из Сереги чертежник? Он же непоседа, без общения жить не способен. Ты хочешь чтобы он вообще свихнулся? Пусть двигает в повара. Всегда сыт, есть с кем словом перекинуться, и с продуктами забот не будет.

Иветта отступилась от своего предложения, но и вариант Валентина ее не устраивал. Ее Сергуня хоть и туповат, но в душе — романтик. Нельзя запирать его на кухне! В итоге сошлись во мнении: надо подавать заявление в училище автосервиса. Автослесари — элита рабочего класса. Сергей должен согласиться.

Хотя и тут опасения не покинули Иветту. В автосервисе у сына возникнут соблазны: левые заработки, выпивки с друзьями. С ним уже случались эксцессы: пару раз он вернулся со двора пьяным. Но ; родители и сестра взяли Сергея в оборот, жестко контролировали любой шаг. Особенно полезной в борьбе за брата оказалась Аня. Она не входила в дворовую компанию, но ребят прекрасно знала. Все они побаивались ненормальную Аньку: эта зубрила и воительница укладывает на лопатки любого мальчишку! Не пренебрегала Аня и девчоночьими методами: могла настучать родителям. Чтобы избежать лишних неприятностей, они раскрывали ей местонахождение брата, а порой и планы компании на вечер, будь то дискотека или поход стенкой на соседний двор. Иногда Сергея удавалось удержать дома. Он смирился с участью условно осужденного, оговорив себе лишь две привилегии: открыто курить и играть в доморощенной рок-группе при ЖЭКе. Курил Сергей с третьего класса.

Весомым доводом была армия. Водители, механики и автослесари традиционно относились к элитным войскам. Сергея же с его неполным средним могли и в стройбат загнать. Об этих частях ужасы рассказывали. О предстоящей сыну службе Иветта не могла думать без содрогания. Хорошо, говорила она себе, что мальчик застрял в пятом классе на второй год. До окончания училища он получит отсрочку и отправится в армию почти в двадцать лет. Возраст тоже плюс, чтобы постоять за себя перед дедами.

Валентин вспомнил собственную службу. Для него она была окрашена ореолом романтики. Перед сном поговорили о грядущем отпуске. И тон их беседы был мягок и добросердечен. Валентин, обычно предпочитающий проводить лето на своих шести сотках, неожиданно предложил поехать на фабричную базу отдыха. Сказал, что Иветте надо отдохнуть от кухонных забот. Иветта с радостью согласилась, тем более что была возможность взять четыре путевки и поехать всей семьей. Затрагивать больную тему Иветта не стала. Пусть все идет как идет. Ко сну отошли мирно: повернулись спинами друг к другу и задремали — каждый на своей половине кровати.

11

Мать Иветты оставалась человеком деятельным и энергичным. После назначения пенсии она несколько лет работала в регистратуре поликлиники. Если бы не давление, скачущее у нее как кони на ипподроме, Наталья Всеволодовна и ныне ходила бы на службу. Но больные, по ее словам, пошли такие нервные, такие капризные, что и святого бы вывели из себя. Поэтому "Наталья Всеволодовна весной уволилась и переехала на дачу. И снова проявился ее властный характер — она давно критиковала дочь и зятя: все на участке не так. Все надо перестроить, пересадить, переместить. Она решила взять бразды правления в свои руки, но тут коса нашла на камень. Валентин не только не считался с указаниями тещи, но еще и отчитывал ее, когда она пыталась своевольничать: будь то выбор места для грядок или время обрезки кустов. Валентин желал властвовать на своих шести сотках безраздельно, быть безгласным землекопом он не желал. Однако его собственные планы, ввиду их грандиозности, так планами и оставались. Потому и дом был недостроен, и теплица значилась только в проекте. Наталья Всеволодовна-, затаив обиду, решила уехать тотчас, как дочь и зять пойдут в отпуск и сменят ее. Пока она держалась ради внуков: у ребят начались каникулы, и они паслись на природе вместе с бабушкой. Но дочь огорошила ее новостью: в этом году они всей семьей едут на базу отдыха. «Без детей и мне тут делать нечего», — заявила Наталья Всеволодовна. И вдруг сменила гнев на милость. Если бы Иветта тогда догадалась о причине!

Супруги Соловьевы, уладив дела с дачей, без проблем оформили отпуск.

* * *

Фабричный автобус отправлялся на базу отдыха от проходной в пятницу вечером. Четверо Соловьевых расположились на заднем сиденье. Столько багажа не было ни у кого! Корзины для сбора грибов, ведра для засолки, банки для варенья, спортивные принадлежности: ракетки для бадминтона, удочки, мяч… Плюс ворох одежды в трех рюкзаках. Другие пассажиры тоже ехали не с пустыми руками. Вокруг почти все были свои, фабричные. Среди незнакомцев Иветта выделила чрезвычайно полную женщину, оказавшуюся женой Бузыкина. Сам начальник казался незначительным дополнением к супруге. Сразу за шофером с удобствами разместилась хлопотливая Светлана. Соседнее с нею место занимала . большая корзина, прикрытая сеткой. Сквозь ячейки сетки выглядывал роскошный рыжий котяра, объект всеобщего восхищения. Появление Светланы оказалось для Иветты неприятным сюрпризом. И в тот же момент радостная уверенность осенила ее своим крылом: навет Бузыкина в адрес ее мужа абсолютно необоснован, ведь рассчитывать на объятия любовницы в присутствии жены — безумие. Как она могла поверить Георгию Андроновичу, известному мастеру гипербол?!

Три часа езды по шоссе, и автобус сворачивает на проселочную дорогу. Еще двадцать километров по узкой раздолбанной колее — ветви рябины и ольхи хлещут в стекла, — и вот наконец база отдыха.

Первый день обживались — каждая семья получила отдельный вагончик. Одиночки разместились по два-три человека в комнатах двухэтажного здания. Там же находились столовая, библиотека и медпункт.

Лето едва перевалило точку зенита. Это время считалось самым привлекательным для отпуска: еще тепло, но лес уже полон даров природы. С утра большая часть отдыхающих отправлялась за грибами или ягодами. Лишь одна неприятность омрачала отдых в дальних оврагах тлели торфяники и над базой висел дым. Но до опасного места идти и идти, а ягодных мест и поблизости вдосталь. И никто, кроме отдыхающих, на них не посягал — до ближайшего села было километров семь. Вокруг лишь темный еловый лес да папоротник. Тайга, да и только!

После обеда катались на лодках, плавали, загорали на маленьком песчаном берегу озера, возле которого раскинулась база. По вечерам тоже не скучали: молодежь жгла костры и горланила песни, отдельные парочки бродили по топким безлюдным местам Старшее поколение посвящало вечера хозяйственным заботам. На большой поляне, чуть поодаль от вагончиков, стояла большая печь под железным навесом. Эту печь растапливали после ужина и поддерживали огонь до полуночи. Здесь хозяйничали «заготовители»: сушили грибы, варили варенье, готовили соленья и маринады. Валентин тут был завсегдатаем. Иветта несколько раз подходила проверить, там ли он и кто с ним рядом. Присутствие Светланы ее все-таки смущало. Но лаборантка у печи замечена не была. Валентин оставался верен себе: главное — сделать запасы на зиму. Сама Иветта наряду с несколькими «дачниками», как снисходительно называли их «заготовители», в хозяйственной суете не участвовала. И кто осудит женщину, целый год стоявшую у плиты?

Каждое утро Валентин — один или с группой женщин — уходил в лес. Он хорошо ориентировался в любой чащобе, и потому многие с ним увязывались. Многие, только не жена.

Иветта валялась на пляже с книжкой или журналом. Она блаженствовала: никаких забот! Читать, читать и еще раз читать! Среди ее книжек преобладали новые романы, в основе которых лежал не набивший оскомину производственный конфликт, а обращение к внутреннему миру человека. Особенно поразила ее антиутопия «1984». Иветта всегда боялась нарушить общественные устои, чувствуя слежку незримого Старшего Брата. Она понимала, что Оруэлл поднимается до осмысления структуры тоталитарного общества, но ее больше затрагивала судьба отдельного человека, тоже бывшего предметом пристального авторского рассмотрения. Такой роман оставить без обсуждения было невозможно. Как жаль, что дети еще не доросли до понимания подобной литературы, а Валентин читал лишь газеты, да и то от нечего делать.

Неожиданно Иветта нашла товарища в лице начальника. Жена Бузыкина стеснялась раздеваться на людях и редко появлялась на пляже. Чаще ее можно было застать в тенечке на какой-нибудь скамье с вязаньем в руках. Сам Бузыкин не пренебрегал солнечными ваннами. Сбросив сандалеты, он садился на свое полотенце рядом с Иветтой — она была в изящном цветастом купальнике — и перелистывал ее журнал. Оказалось, что Георгий Андронович уже читал «1984». И тоже был потрясен его содержанием! Попутно начальник делился с Иветтой и личными воспоминаниями. В пятидесятом году его, студента химического факультета, решили перевести в секретный вуз Министерства обороны. Требовались разработчики химического оружия. Затем последовало бы распределение в отдаленный район, на испытательные полигоны. Нет, связывать себя с военной службой тонкий интеллигент, каким считал себя Бузыкин, не желал.

— Я страшно переживал, Веточка. И представляешь, именно в этот момент у меня случилось несчастье. То самое, которое счастью помогает. С ног до головы меня покрыла короста, какое-то неизвестное науке заболевание. Корифеи от медицины только головой качали! Мне даже пришлось взять академический отпуск, зато от военной повинности освободился. Потом я взял на вооружение гомеопатию, и болезнь отступила.

— То есть вы заболели на нервной почве?

— Именно, Веточка. Нелегкая у меня сложилась судьба. Я порой бываю несдержан, но теперь ты понимаешь: сказываются выпавшие на мою долю переживания.

Иветта слушала шефа с двойственным чувством: сочувствия и небрежения. Бузыкин был человеком определенно нездоровым, но как-то уж слишком к месту оказывались все его внезапные болезни. Вспомнился жуткий обморок в лаборатории. Иветта рассказала о нем матери, и та безапелляционно поставила заочный диагноз: «Истерик!» Но каким бы заболеванием ни страдал Бузыкин, сейчас он был единственным человеком, который мог скрасить Иветте отпуск. Любой человек, когда жизнь ослабляет свои требования к нему, становится милым и приятным человеком. Истерики милы вдвойне: отступают болезни, уменьшается поток жалоб, прячется эгоизм. Иветта и Георгий Андронович вели беседы у всех на виду. На базе отдыха, где почти все были друг с другом накоротке, флирт не казался из ряда вон выходящим явлением. Впрочем, старомодный Бузыкин не значился в негласном списке донжуанов. Наряду с другими без пяти минут пенсионерами он мог рассчитывать лишь на домино или бильярд. Однако Бузыкин не довольствовался отведенным ему уделом, и обращался с Иветтой он очень изысканно, являя образец галантного кавалера. Всегда пропускал даму в дверях, занимал для нее местечко на пляже — иных попыток поухаживать за ним не замечали.

Наступил август, погода стала портиться. На случай ненастья администрация предусмотрела мероприятия в помещении: показ кино, проведение конкурсов, выступления отдыхающих. В этот день с утра было пасмурно, а к середине дня небо совсем потемнело, налетел шквалистый ветер, птицы попрятались. Стало ясно, что вот-вот пойдет дождь. Массовик-затейник объявил концерт самодеятельности, поэтому после обеда народ не спешил расходиться. Многие люди чувствуют в себе кипение артистического таланта, и где, как не на отдыхе, его выплеснуть? Иветта не любила выступать, но театральная школа научила ее уважать творческих людей. И не важно, что неопытным артистам порой не хватало мастерства. Его заменял кураж, который захватывал зрителей и дарил всем хорошее настроение. В концерте участвовал и Сережа, а какая мать не придет в восторг, увидев ребенка на сцене! Сидевшая рядом Анечка тоже с гордостью смотрела на брата.

Вначале Сережа сорвал аплодисменты, исполнив соло на трубе, затем выступил в составе трио. Двое гитаристов наяривали известную песню Виктора Цоя, а дополнительный звук трубы придавал особенное звучание популярному мотиву. И снова овация! Когда подростки освободили сцену, их место занял Бузыкин. Массовик объявил: «Главы из поэмы Твардовского „Василий Теркин“. Молодежь стала пробираться к выходу, а Иветта настроилась на легкую шутливую интонацию поэмы. Она уже знала, что Георгий Андронович — неплохой декламатор. В этот момент из-за кулис выбежал незнакомый мужчина в солдатской гимнастерке без погон. Видно, кто-то из сотрудников иллюстрировал поэму, первые слова которой уже звучали cо сцены.

— Внимание! Граждане, внимание! — прокричав человек в гимнастерке, и в зале повисла тишина Молодежь остановилась в дверях. — У нас ЧП! Шквалистый ветер раздувает тлеющий торфяник. Огонь идет стеной в сторону базы отдыха. Очень прошу мужчин: помогите! Работникам лесничеств . не справиться с пожаром, техника на торфяной почве проваливается. Нужны руки, просто рабочие руки.

В зале началась паника: кто-то крикнул, что уже пылают деревья по соседству. Но у страха глаза велики — высыпав на улицу, люди немного успокоились. Да, запах гари усилился. Видимо, ветер и впрямь дул со стороны горящего леса. Но ни вспышек света, ни потрескивания сучьев, ни падающих деревьев не было. Человек в гимнастерке явно преувеличил опасность, чтобы заручиться помощью отдыхающих, — огонь был далеко. Но запугивания и не требовалось — мужчины все как один откликнулись на призыв. Завхоз открыл склад, выдал добровольцам лопаты и кирзовые сапоги. Правда, того и другого на всех не хватило, но ехать хотели все: будут тушить пожар ветками, ведрами. Пока огонь далеко, но у него, как известно, быстрые ноги.

Женщины суетились тут же, снаряжая смельчаков. Иветта обнаружила, что Валентина среди добровольцев нет. Его не было ни на концерте, ни на обеде — он часто бродил по лесу часов до пяти, пропуская обед. Иветта забежала в свой вагончик — Валентин определенно не возвращался, его корзины на месте не оказалось. Зато застала сына, который собирался «на пожар». Сережа натянул резиновые сапоги и фланелевый спортивный костюм, водрузил на голову пляжную кепку.

— Сергуня, ты куда? — попыталась остановить его Иветта. — Какой из тебя пожарник? Там взрослые мужчины нужны!

Сердце матери сжалось. Шестнадцать лет — не аргумент, для нее Сережа ребенок. Парнишка, пропустив слова Иветты мимо ушей, выбежал из вагончика, на ходу прихватив с тумбочки пряник. Грузовик с добровольцами уже разворачивался на маленьком пятачке перед главным корпусом. Сергей догнал грузовик и, хватаясь за протянутые руки приятелей, вскочил в кузов. Шофер газанул, и машина, подняв облако пыли, скрылась за поворотом.

Иветта выбежала на улицу, где толпились встревоженные женщины. Сейчас они чувствовали себя фронтовичками, проводившими мужей и сыновей на передовую. Никто не знал обстановку на пожаре, а потому рассказы обрастали всякими ужасами и небылицами. Под ногами женщин путался рыжий пушистый кот — любимец Светланы. Он и навел на мысль, что его хозяйка отсутствует. Стали высказывать предположения, где она может быть. Соседка по комнате доложила, что Светлана еще утром ушла в лес. Соседка по столу уточнила, что на обеде ее не было. И тут в разговор встрял чей-то ребенок. Он видел, как тетя Света уходила в лес с дядей Валей Малыш даже показал направление, в котором скрылись ягодники. Это была как раз опасная сторона. Иветте вмиг стало не до ревности.

— Мама! — воскликнула Аня. — Я боюсь. Папа ходит в дальние овраги, куда спускаться не советовали, там такой бурелом, ноги сломаешь. Вдруг с ним или тетей Светой что-то случилось и они теперь выбраться не могут? Вдруг огонь их догоняет?

Огня по-прежнему видно не было, зато небо совсем потемнело, и стало очевидно, что вот-вот начнется дождь. Опасение Ани показалось женщинам обоснованным. Три дня назад одна ягодница уже сломала ногу и едва выбралась на дорогу. Несколько активисток возглавили поиск пропавшей пары. Решили идти в сторону тлеющих оврагов, однако далеко в лес не углубляться. Пропавшие наверняка уже возвращаются: гроза неумолимо приближалась. К спасательной экспедиции женщин подтолкнула и общая тревога — оставаться на базе было невыносимо. Иветта с Аней были в первых рядах.

Женщины вышли на дорогу, по которой чуть раньше умчался грузовик, свернули на лесную тропу. Затянутое тучами небо раньше времени нагоняло темноту. Начало смеркаться.

— Куда мы, бабоньки? Человека в лесу найти — что иголку в стоге сена. Да и стемнеет скоро. Того гляди, сами заблудимся.

Идти было нелегко: хотя женщины отошли недалеко, они уже с трудом перелезали через наперекосяк поваленные деревья, спотыкались о коряги, проваливались в заросшие осокой ямы — воронки от взорванных когда-то снарядов. Все чаще раздавались просьбы вернуться на базу, но Аня умоляла пройти еще чуть-чуть. Страшно представить, что папу захватит в лесу ночь! Иветта знала, что Валентин не пропадет: он сызмальства исходил немало троп, всегда брал с собой компас, спички и нож. Однако, пытаясь успокоить дочь, она сама заразилась ее волнением.

— А если их окружает огонь? — всхлипывала девочка.

В какой-то момент Аня исчезла из вида, прыгнув на дно воронки.

— Ой, что это? — раздался ее голосок. — Папин ножик!

Короткий, сточенный ножик, которым Валентин срезал грибы, валялся под корнями приткнувшегося на склоне воронки старого пня.

Одна из женщин засмеялась:

— Сдается мне, девоньки, наш герой спускал здесь штаны. Аида домой, разошлись мы с заблудшими овцами.

Дождь тем временем зарядил вовсю. И обрадовал всех: у борцов с огнем, их детей и мужей, появился союзник. Женщины вмиг надели полиэтиленовые накидки и превратились в отряд партизан, возвращающихся с задания.

Помрачнела только Иветта. «Спускал штаны», значит? Двусмысленное замечание! Только что она вместе с Анечкой опасалась, что Валентин может оказаться в зоне огня. Только что представляла, как он проваливается в горящий торф. Только что тревожилась за жизнь Валентина. Сейчас страх сменился другими подозрениями, и приглушенные голоса женщин за спиной усиливали их. Дамы делились пикантными наблюдениями: одна так прямо сказала, что видела эту парочку целующейся возле уличной печи. Откровения поразили Иветту. Еще час назад женщины, казалось, сочувствовали ей. Теперь почти смеялись над ситуацией. Иветта ускорила шаг и по тянула за собой дочь — ни к чему ей слушать бабы сплетни. Анечка беззаботно играла ножичком. Она жила в своем мире и не слушала досужие разговоры.

Стемнело. Зато дождь убавил прыть и теперь слегка моросил. А вот и обрамленная гирляндами желтоватых лампочек танцплощадка, ярко освещенные окна главного корпуса, тусклый огонек у лодочной станции. Ориентиров было предостаточно.

Наконец достигли первой светящейся точки огонька над пристанью.

— Вот мы и дома, — резюмировала одна из женщин.

Одновременно с ее словами звякнули уключины весел, потом послышался стук бортика о причал. На слабо освещенном дебаркадере появилась человеческая фигура странного очертания — будто крест с надломанной перекладиной. Спасательницы остановились, стараясь разглядеть, кто идет по деревянному настилу. Близорукая Иветта первой все поняла — сейчас она смотрела внутренним зрением, не глазами. Фигур было две. Это осторожно вышагивал Валентин, держа наперевес, как грудного младенца, тело Светланы. В первый момент показалось, будто оно безжизненно. Но испуг был преждевременным: Светлана выскользнула из рук Валентина — остальные женщины уже узнали пару — и, привстав на носочки, повисла на его шее. Ее мокрые волосы слиплись в отдельные пряди и казались множеством африканских косичек. Валентин склонился над своей туземкой и крепко поцеловал ее в губы. Женщины замерли у прибрежных кустов, не в силах отвести взгляд — не каждый день показывают живое кино!

— Ну что, разбегаемся, зайчик. — Валентин оторвался от девушки. — Ты иди с левой стороны, а я в обход, мимо печи, к вагончикам.

— А своей-то что скажешь? — стараясь оттянуть миг расставания, полюбопытствовала Светлана.

— Она не спросит, — легкомысленно отмахнулся Валентин.

— Зато мы спросим! — воскликнула одна из теток побойчее.

Это оказалась штамповщица, а среди ее товарок интеллигентские замашки Иветты были не в чести. Правдоискательница чувствовала солидарность со всеми обманутыми женами и вознамерилась дать бой этому охальнику. Тем более, что ощущала поддержку подруг — бойкие работницы весело рассмеялись, подхватив разоблачительную тираду.

— А ну, голубки, рассказывайте, где весь день пропадали. А на нашу голову забота — весь лес прочесали, думали, беда! А они живехоньки и здоровехоньки!

Валентин и Светлана поднялись по шаткой лесенке. И остановились. Прятаться или разбегаться в разные стороны было глупо. Женщины расступились, образовав для преступников коридор позора. И вдруг Аня отделилась от толпы и замахнулась ножиком на Светлану. Валентин едва успел перехватить руку дочери. Иветта испытала двойственное чувство. Порыв Ани напомнил ей собственную несдержанность, вызвал стыд за дочь. В то же время она испытала удовлетворение: Аня заступилась за нее, значит, любит маму сильнее, чем отца. А что чувствует Валентин? Есть ли в нем хоть капля стыда или раскаяния? Девочка разжала пальцы, и нож упал на землю. Затем Аня взяла мать под руку и повела к базе. Иветта впервые ощутила ее волю.

Некоторое время спустя участники фарса вынужденно встретились вновь. Группа добровольцев задерживалась, а потому все, от мала до велика, стол пились у танцевальной беседки. Сейчас здесь никто не танцевал — беспокойство закрадывалось в души ожидающих. Почему мужчины так долго не возвращаются? Валентин тоже был здесь, он уже оправился от шока, вызванного публичным разоблачением Но сейчас о нем уже забыли. Хихоньки остались там. на берегу. Узнав о ЧП, Валентин попытался включиться в события, оттягивая объяснение с Иветтои Когда он понял, что Сережка тоже уехал на пожар его охватило возмущение. Он даже не сдержался и упрекнул жену.

— Он же еще пацан, ни капельки благоразумия! Как ты могла отпустить сына? И куда эти дезертиры смотрели? — Валентин погрозил кулаком в сторону директора базы, который только что появился на крыльце большого здания и сейчас старался перекричать шум толпы:

— Пришла телефонограмма из лесничества. Добровольцы возвращаются! Машина уже выехала. Все в порядке, пожар в очаге потушен! База отдыха вне опасности!

Вздох облегчения прокатился по толпе.

— Эх, был бы я там! — захваченный общим энтузиазмом, выдохнул Валентин.

— Но ты был в другом месте, — со значением вставила Иветта. Когда беспокойство за Сережу утихло, наружу вышло раздражение на мужа.

— Ладно, не дуйся, — мирно сказал Валентин. — Я тебе все объясню. Это все так, не всерьез.

Но Иветта не хотела слушать его вранье. Она приблизилась к толпе, хотя тоже стала посмешищем всей базы. Пребывание с глазу на глаз с мужем ее пугало. Она боялась домашних разборок и никогда их не затевала. Сегодня, она чувствовала, трудный разговор неизбежен. Но это потом. Потом.

Валентин тоже немного успокоился. Он стал обдумывать, что скажет Иветте и дочери, как объяснит сцену на берегу. Да, они со Светланой еще накануне задумали этот романтический поход, заприметив на берегу маленький плотик. Светлана совсем еще девчонка — непременно хотела устроить опасное плавание на скользких досках. Валентина тоже возбуждал риск, и он пошел на поводу. Старый прогнивший плот был совсем не так крепок, как казался на вид. Валентин едва справился с ним, тем более что мирное озеро при плохой погоде оказалось прямо чертовой ловушкой. Волны не только перекатывались через бревна, но и сильно кренили плот. Валентин изо всех сил греб доской, заменившей ему весло. Светлана испуганно визжала, хваталась за его ноги, чуть не сталкивая в темную воду. Долгое время они крутились посреди озера, будто захваченные воронкой. Как назло, на лодочной станции никого не было. К счастью, Валентин выгреб к противоположному берегу. Тут же, на их глазах, ржавый трос лопнул, и плот рассыпался. Бог спас любовников от гибели. Случись это несколькими минутами раньше, неизвестно, чем бы все закончилось.

Пришлось идти пешком, но обойти все озеро было невозможно: его северные берега представляли собой непроходимую трясину. Повернули назад, поднялись в гору, в деревню, и только к вечеру раздобыли лодку. И когда злоключения любовников подошли к счастливому завершению, возникла эта чудесная вспышка радости и взаимной нежности. Вот почему Валентин на руках нес Светлану. Вот почему она не выпускала его из объятий. И эти объятия были самыми жаркими в полугодовой истории их отношений. «Чертовская невезуха! — выругался Валентин. — Проклятые бабы оказались на берегу именно в самый неподходящий момент». Кругом темень, дождь — он никак не думал, что в такую непогоду найдутся свидетели их ласк.

Он совсем потерял голову от Светланы. Еще бы, мужику сорок с хвостиком, а он, считай, впервые влюбился. За все годы супружества он не испытал тех чувств к жене, которые сумела всколыхнуть в нем Светлана. Она так любит Валентина, так восторженно смотрит на него, считает самым сильным и умным человеком в мире, что бы он ни сказал. Иветта никогда не принимала его с такой радостью, как Светочка. «Жена, — сказал — себе Валентин, — и довела меня до связи с другой женщиной». Успокоив совесть, Валентин принялся хладнокровно обдумывать, как сгладить конфликт. Уходить от Иветты он не собирался. В старом месте жить как-то надежнее и привычнее. Светлана не настаивала на браке — ее муж хорошо зарабатывал и не обременял красавицу своим присутствием. «Ладно, Иветте я втюхаю историю, а как быть с дочкой? Что сказать ей?»

— Едут! Едут! — закричали в толпе.

Свет фар разрезал темноту леса. С натужным урчанием, буксуя в размытой колее, грузовик затормозил у крыльца главного здания. Из кузова стали выпрыгивать мужчины с закопченными лицами, в порванной или обгоревшей одежде. В сумраке они походили на прибывший военный десант. Некоторые держались за черенки лопат, как за приклады винтовок, — с гордостью победителей. Женщины радостно кидались к своим героям, целовали их грязные щеки. Иветта жадно искала глазами сына, но не находила его. Наконец она увидела группу приятелей Сергея. Конечно, разве мог он остаться на базе, «ели на пожар поехали все дружки? Она подбежала к подросткам:

— Ребята, где мой Сережка?

Группа замолчала. Парни отводили глаза, переминались с ноги на ногу. Никто не решался сообщить плохую весть.

— Где Сереженька? Что с ним? — чуть не плача тихо переспросила Иветта.

— Иветта Николаевна, вы не беспокойтесь. С Сергеем все в порядке. Небольшая травма.

— Знаете, — подключился другой, — Серега настоящий герой. Не побоялся влезть в самое пекло.

— Что с ним? — одними губами выдохнула Иветта.

! Третий мальчик был по-военному лаконичен:

— Сергея отвезли в райцентр, в больницу. У него ожог ноги.

Иветта закрутила головой, ища массовика-затейника, старшего экспедиции. Сорвалась с места и побежала к нему.

— Что с Сергеем Соловьевым? Я его мать. Немедленно везите меня в больницу!

— Успокойтесь, Иветта Николаевна. Утром шофер подбросит вас в райцентр, сейчас это невозможно — вес дороги развезло. В такой тьме машина не проедет. Да и шофер устал, целый день за баранкой. Ничего страшного с мальчиком не случилось. Просто он еще неопытен, полез в огонь в резиновых сапогах. Резина расплавилась и прожгла кожу. Надо было сразу стянуть сапог, а Сергей растерялся. Вот так все нескладно вышло.

— Он-то неопытный, — с горечью отозвалась Иветта. — Но вы, вы же взрослый человек! Как вы могли взять ребенка, не проверив, экипирован ли он?

— Ну знаете, Иветта Николаевна! Вы все-таки мать. Это ваше право: пускать или не пускать сына на пожар. В такой запарке за всеми не уследить. Некоторым мужчинам тоже не хватило кирзы, но они вели себя разумнее. А ваш сын, он, конечно, смелы и мальчишка, но абсолютно неуправляемый. Лез в самое пекло! Ладно, идите отдохните, уважаемая Иветта Николаевна.

Массовик проводил ее до вагончика. Иветта не сопротивлялась. Окружающие уже узнали неприятную весть. Матери сочувствовали все, даже те, кто недавно посмеивался над обманутой женой.

На высоких ступеньках вагончика сидел Валентин, бессмысленно жуя какую-то травинку. Он уже знал о сыне.

— Где Анечка? — вяло поинтересовалась Иветта, устало присев рядом с мужем.

— Она легла. Мы поговорили с ней. Все в порядке.

— О каком порядке ты говоришь?

— Я имею в виду, что с Серегой все будет в порядке.

— Я так боюсь за нашего мальчика! Валентин осторожно обнял жену за плечи. Она осталась неподвижна.

— Наш сын — отличный парень. Настоящий мужчина уже.

— Да. Я и не заметила, как он вырос. Валентин откашлялся, не зная, как приступить к другой, опасной теме:

— Ива, то, что ты сегодня видела там, на пристани… Это… ты не думай! Это так, шутка.

— Шутка? Знаешь, я не хотела говорить на эту тему. Но раз уж ты сам начал, давай внесем ясность Ведь эта твоя шутка тянется уже несколько месяцев?

— С чего ты взяла? Я хоть раз не ночевал дома? Иветта криво усмехнулась:

— Я не буду тебя удерживать силой, Валя. Если ты любишь другую женщину, что я могу сказать? Уходи. Но жить так, как живем мы… В такой лжи семья невозможна.

— Уходи, говоришь? Да ты рада от меня избавиться! У тебя самой кто-то есть?!

— У меня… никого… нет, Валя, — с дрожью в голосе ответила Иветта. На миг лицо Глеба промелькнуло перед ней. — У меня никого нет и быть не может, — уже твердо повторила она.

Валентин уловил заминку, и его подозрение усилилось. Если он сам удачно обустраивал свидания в рабочее время, то где гарантия, что и его жена не встречается с кем-то днем?

— Скажи честно, Ива, ты хоть однажды переспала с другим?

Иветта молчала. Конкретного факта измены не было. Но разве мысли ее не были обращены к Владимиру, особенно в первые годы совместной жизни с мужем? А недавний случай — ее поведение на злополучной вечеринке в театре — вообще не имел оправдания. И фантазии насчет Глеба! Но признаваться в брожении своих чувств сейчас было неуместно. Валентин не тот человек, который сможет понять, а на прощение и вовсе не способен. Да и что изменили бы ее откровения, коль между ними нет и никогда не было взаимопонимания. И в самом главном они чужие друг другу. Интимные отношения для Иветты — тягостная обязанность, а для мужа — физиологический акт вроде чиха или кашля. Выяснять отношения уже поздно. Вопрос стоит о последнем рывке, точнее, окончательном разрыве.

— Я думаю, в городе мы выберем время, чтоб) подать заявление на развод?

— А как же квартира, Ива? Мне нужна жилплощадь, — примериваясь к разводу, как к делу решен ному, спросил Валентин.

— О квартире поговорим позже. Я устала. Пойду лягу.

Иветта поднялась по ступенькам в вагончик. Дом! уже спала. Постель сына сиротливо пустовала. Кровать Валентина стояла особняком, при входе. Иветта порадовалась, что отдыхающим положены отдельные спальные места, — после сегодняшнего разговора было бы невыносимо лежать с мужем в одной по стели.

* * *

Утром Иветта с Валентином снова действовали сообща: состояние сына было важнее раздора. Аня держалась особняком и сразу после завтрака ушла в лес. Супруги Соловьевы отправились на грузовичке в райцентр. Машина должна была возвратиться часа через два-три — столько времени отвели родителям, чтобы навестить сына. Больница представляла собой трехэтажное здание из серого кирпича. Здесь жителей окрестных сел лечили от всех болезней: сердечных, инфекционных, хирургических. Специального ожогового центра, разумеется, не было.

Супруги, всю дорогу молчавшие, в палату вошли дружной парой, преувеличенно оживленной и внимательной: сына нельзя расстраивать. В палате Сергея лежало еще несколько больных. У кого-то была перевязана голова, у кого-то приподняты специальным приспособлением ноги. Пострадавшая нога Сергея лежала на одеяле, пальцы стопы прикрывала марля. Кожа была бордово-синего оттенка, а само место ожога источало неприятный запах. Бледный Сергей слабо улыбнулся и, пытаясь держать бодрый Вон, заговорил:

— Привет, родители. Вот такая неувязочка вышла. Резина на сапоге расплавилась и припечатала мне пальчики.

Он попытался пошевелить обожженными пальцами, но тут же скривился.

— Очень больно, сынок? — наклонилась к нему Иветта.

— Что врачи говорят? — поинтересовался отец.

— Что до свадьбы заживет. Правда, вчера я думал, что копыта откину. Сознание не терял, но боль жуткая была. Ну, мне сразу укол какой-то .всадили, капельницу поставили… Как видите, жив-здоров и не чихаю. — Сергей снова попытался балагурить. — Утром на обходе врач сказал, что у меня полный нормаль. Он долго у моей койки и не задержался. Тут такие тяжелые лежат, не мне чета. Вон мужик с разбитой головой — тому все внимание.

Мужчина с обмотанной бинтом головой тяжело застонал.

Иветта и Валентин выставили на тумбочку сына гостинцы: сок и яблоки. Пора было собираться на базу, машина ждать не будет.

— Что тебе еще привезти сынок?

— Спасибо, у меня все есть. Пусть Анька в следующий раз приедет и ребята тоже, если охота будет.

— Ладно, мы передадим.

На обратном пути Соловьевы заглянули к хирургу в ординаторскую. И очень удачно: застали его. Врач только что вернулся из операционной и сейчас с удовольствием прихлебывал крепкий чай из стакана.

— Соловьев? Сергей? — Врач порылся в стопке медкарт. — Соловьев Сергей Валентинович, шестнадцать лет, ожог второй степени фаланги нижней конечности. Введена противостолбнячная сыворотка и анатоксин, произведена обработка раствором…

Врач скороговоркой прочитал назначенное лечение и со спокойствием посмотрел в глаза посетителям:

— В общем, беспокоиться нет оснований, дорогие родители, площадь ожога невелика. Дней через десять новый эпителий затянет ранку — и на выписку.

— А раньше нельзя? У нас путевка через пять дней заканчивается. А из Ленинграда до вас добираться — не ближний свет.

— Думаю, проблем не возникнет. Только парню надо поосторожней с ногой, ступать на нее не следует. Вы сможете транспорт организовать? У нас одна карета «Скорой помощи» на весь район.

Иветта и Валентин, успокоенные встречей с сыном и разговором с врачом, на обратном пути уже не молчали — обсуждали состояние Сергея. В который раз забота о детях объединила супругов.

12

В предпоследний день пребывания на базе Соловьевы снова приехали в райцентр, чтобы забрать сына из больницы. С ними отправились двое друзей Сергея, готовых донести приятеля до машины. И сестра Аня — для моральной поддержки. Аня не разговаривала не только с отцом, но и с матерью. Сейчас ее волновал только брат.

Серега был неисправим. Ему уже стало лучше, и накануне вечером он на одной ноге поскакал в коридор, чтобы поболтать с девчонками. Однако потерял равновесие, так что больная нога задела об пол. Едва наметившаяся тоненькая пленочка на ранке тотчас лопнула. Теперь врач советовал повременить: при транспортировке больного могли возникнуть новые осложнения. Соловьевы не стали настаивать на выписке, пусть мальчик долечится. Сергей клялся, что больше не нарушит предписаний врача и выходить в коридор не станет. Да и надобности в том не было. Выздоравливающие девушки, новые знакомые Сережи, навещали его в палате. Друзья и Аня тоже остались с ним, пообещав вернуться на попутках.

Старшие Соловьевы возвращались в город. Они подавленно молчали. Им так не хватало взбалмошного Сережки, не дающего родным ни минуты покоя! Проблемы с детьми объединяют супругов, становятся основой для перемирия. В последующие дни Иветта не поднимала тему развода, а Валентин подчеркнуто игнорировал Светочку. На обратном пути в автобусе та грустила в одиночестве, если не считать ее постоянного спутника — рыжего кота. Но пушистый красавец на сей раз не проявлял интереса к окружающим. Он безучастно проспал всю дорогу в своей корзине.

* * *

До конца отпуска оставалось еще несколько дней, и супруги Соловьевы отправились на свои шесть соток. Валентину не терпелось проверить урожай, а Иветта стремилась освободить мать от огородных забот. Наталье Всеволодовне сказали, что Сереже продлили путевку, — расстраивать бабушку не решились. Та посетовала, что родители не следят за детьми, но тут же переключилась на дачные достижения. Схватила Иветту за рукав и потащила в дальний угол участка. Оказалось, что мать успела раскопать часть целины и оформила клумбу для будущих посадок.

— Мама, ты с ума сошла — такие нагрузки с твоим давлением!

— А плевать! Подохну, вспомните бабку добрым словом, — беспечно отмахнулась взволнованная собственным подвигом бабушка.

Однако смерть была помянута лишь для красного словца. Давно Иветта не видела мать такой радостно-возбужденной, будто немножко пьяной. И так же быстро, как подвыпивший человек, она разозлилась, едва ей начали перечить. Источником раздражения, как обычно, стал зять. Наталья Всеволодовна, перелопатив изрядный кус земли, рассчитывала на поощрение молодых, а получила выговор.

— Наталья Всеволодовна, я же просил вас не самовольничать на участке! Я специально не трогал эту поляну, собирался ставить гараж. А вы расковыряли площадку и усложнили мне задачу.

— На тебя, голубчик, не угодишь. К тому же машины у тебя нет, и неизвестно, будет ли. Пусть пока цветы на этом месте растут.

— Никаких цветов здесь не будет! А машина уже почти есть. Друг уступил по дешевке старую, так что следующий сезон я буду на колесах. И гараж мне необходим.

Слово за слово — зять и теща переругались вдрызг. Наталья Всеволодовна швырнула Валентину под ноги тяпку и удалилась. Иветта пыталась устыдить мужа, мол, воюет со старухой, но тот виноватым себя не чувствовал. Хозяин на участке должен быть один! Вдруг Иветта услышала стоны. Она вбежала в дом — мать лежала на кровати пунцовая, с посиневшими губами, в какой-то нелепой позе: стопа ее была вывернута наружу.

— Мама, что с тобой? Мамочка! — кинулась Иветта к матери.

Наталья Всеволодовна бормотала в ответ что-то невнятное. Иветта схватилась за тонометр — мать, хотя и хорохорилась перед молодыми, давление мерила ежедневно — стрелка зашкалила за двести. Следовало срочно вызвать врача! Но врачи не обслуживали садоводство. Иветта трясла старуху, чтобы спросить, где у той лекарство и что ей нужно, чтобы выйти из приступа. Мать по-прежнему странно дергалась, будто в эпилептическом припадке. Иветта бросилась к соседу, и он тотчас вывел свои «Жигули» на улицу. Потом вместе с Валентином они занесли Наталью Всеволодовну в салон автомобиля. Решили везти заболевшую в Ленинград — было очевидно, что потребуется квалифицированная помощь. Но прошло еще несколько томительных часов, прежде чем Наталью Всеволодовну доставили в больницу.

Диагноз поставили без колебаний: острое нарушение мозгового кровообращения, попросту — инсульт. Но главное, что привело врачей в ужас, — это недопустимые действия родственников. Оказывается, больную категорически запрещалось трогать с места. Надо было любым способом доставить врача к ней. Увы, случилось непоправимое: половину тела Натальи Всеволодовны парализовало. Нарушилась и речь. Прогноз был неясен и оптимизма не внушал.

В семье появился второй больной. Все внимание Иветты переключилось на мать. Она дежурила у ее постели день и ночь, почти не выходя из больницы. Заботы о Сергее, оставшемся в дальнем райцентре, легли на плечи Валентина. На следующий день после того, как определилось положение с тещей, он позвонил в больницу Сергея. И тут же задал регистраторше вопрос: можно ли забрать сына? На другом конце телефонной линии произошла заминка. Потом трубку взял лечащий врач Сергея и отрывистым деловым тоном сообщил:

— Вчера Сергею была сделана срочная операция. Мы не смогли дозвониться до вас и заручиться согласием. Состояние мальчика внезапно ухудшилось, и сберегающее вмешательство хирурга было единственно возможным шагом.

— Что — сберегающее? Ничего не понимаю! Как состояние сына? — допытывался Валентин.

— Состояние вашего сына удовлетворительное. Приезжайте. Все подробности узнаете на месте.

Валентин оставил Иветте записку и помчался на вокзал. Последняя утренняя электричка ушла из-под носа. Другая отправится только вечером — на полотне ведутся ремонтные работы. Валентин поехал на автовокзал. Маршрута в нужный населенный пункт не было, пришлось ехать неудобным автобусом. В дороге Валентин сделал пересадку и все-таки добрался в райцентр до ночи.

Накачанный снотворным, сын спал: лицо бледное, дышит еле слышно. Рядом сидела девушка, почти девочка, держала его руку. Увидев Валентина, вскочила, чтобы уступить ему место. Валентин спросил, как дела у Сергея, но ничего вразумительного девушка сказать не смогла. Валентин пошел выяснять положение у врача. Дежурил именно тот хирург, который оперировал Сергея. Он скупо сообщил подробности: анаэроб взял верх, ожоговая рана нагноилась, началась интоксикация организма. Чтобы предотвратить сепсис и спасти ногу, пришлось сделать лампасный разрез нижней конечности и ампутировать палец. Операция, естественно, проходила под общим наркозом. Сейчас состояние мальчика удовлетворительно.

Девушка, ее звали Лена, вернулась в свою палату, а Валентин остался на ночь у кровати сына. Часа два он дремал на стуле, но очнулся задолго до пробуждения Сережи. Наконец и мальчик открыл глаза. Валентин не узнал сына: синие круги под глазами, бесцветные губы, но главное изменение — это выражение глаз. Куда делся Серега-балагур, хулиган и задира? На Валентина смотрели тусклые, безразличные глаза старичка. Он боялся даже посмотреть на забинтованную ногу. Вдруг половины нет?

— Папа, ты-говорил с врачом? Что они со мной сделали?

Валентин, подбирая ободряющие слова, сообщил сыну то, что сам недавно узнал от врача.

— Значит, я теперь законченный инвалид — даже водить машину не смогу?

— Да какой ты инвалид? Сам посуди, ну, отхватили у тебя палец. Это же малость. Слава богу, ногу спасли! Сейчас главное — избежать новых осложнений.

— Я теперь ученый, папа. Никаких глупостей. Валентин неловко погладил широкой заскорузлой ладонью волосы мальчика. Сергей прикрыл глаза.

Валентин позвонил в город, но Иветту не застал. Видно, дела у тещи плохи. Глава семьи еще сутки провел в больнице у сына. Затем, обсудив с врачом режим больного и возможные сроки лечения — врач гарантий никаких не давал, — отправился в обратный путь. Рядом с Сергеем снова обосновалась Лена.

* * *

Внук вернулся домой скорее, чем бабушка. Опираясь на костыли, он бодро скакал по квартире — деятельная натура брала свое. Одно расстраивало: с мыслью об училище автосервиса пришлось распрощаться. Он и так был зачислен условно, его свидетельство об окончании школы не прошло конкурса сплошные тройки, если не считать пятерку по физкультуре. Весной ему сказали, если кто-нибудь заболеет или откажется, тогда примут его. Вышло так, что заболел он сам.

Первого сентября Анечка пошла в новый математический класс. Сергей остался не у дел. Главное для него сейчас было — избавиться от костылей. Все остальное — потом.

13

Прошел месяц — месяц тревог и волнений. Квартира Соловьевых превратилась в лазарет. Сергей пока передвигался с палочкой. В комнате супругов лежала парализованная бабушка. Сиделкой, разумеется, стала Иветта. Она взяла отпуск за свой счет. Проблем с оформлением не было, так как жизнь на фабрике постепенно замирала, выпуск обуви сокращался. Домашние обязанности Иветты стали удручающе однообразными: делать перевязки Сергею, подносить матери судно, ежедневно стирать ее простыни, готовить на всю семью. Иветта поняла, что такое ад. В их квартире и прежде не было лишних метров, теперь же сделалось по-настоящему тесно. Кровать матери стояла почти впритык к супружескому ложу. Поначалу бабушка лежала в комнате внуков, но сосуществование больной старухи и шумных подростков оказалось еще мучительнее.

Сергей, не уважающий тихие занятия, будь то чтение или изготовление поделок, маялся от безделья. Только игра на трубе или прослушивание кассет могло его утешить. Присутствие бабушки ограничивало мальчика, вынуждало отключать музыку хотя бы во время ее сна. Но и время бодрствования старушки не было безоблачным для окружающих. Под влиянием болезни — тромбоз сосуда повлиял и на психику — она почти обезумела. Наталья Всеволодовна не могла встать, но кричать, ругаться и подозревать всех в злостных кознях была в состоянии. Доставалось от нее и Сергею. То она требовала выбросить «зловредную дудку», то критиковала картинки полуголых красоток, развешанные у его кровати. Прежде, случись с внуком такая беда, бабушка полностью подчинила бы ему свою жизнь. Теперь нога Сергея ее мало занимала. С эгоизмом неполноценного человека она пеклась только о себе.

Чтобы спасти Сергея от бабушкиной ругани, а бабушку от грубости подростков, их разделили. Таким образом, кровать старушки переехала в супружескую спальню. Но Аня уже отдалилась от дома, возвращалась поздно — занималась то в библиотеке, то в общежитии, где обитали иногородние ребята. Увлекла Аню и работа на недавно появившихся персональных компьютерах — девушка стала завсегдатаем компьютерного зала университета. О самбо пришлось забыть. Теперь она лишь раз в неделю ездила в бассейн.

Валентин вновь стал задерживаться на работе, а однажды не пришел вовсе. Иветта ни о чем не расспрашивала мужа, но догадывалась, с кем он провел злополучную ночь.

Сергей споро шел на поправку. Друзья из музыкальной команды его не забывали. Вечерами, после занятий в своих училищах, они приходили к нему с инструментами и репетировали. Ближе к ночи соседи возмущенно начинали стучать в стену, и музыканты расходились по домам. Иветта же не гнала мальчишек: пусть в доме лучше звучит музыка, чем ругань. Но гневливая вспыльчивость бабушки оставалась печальной неизбежностью.

* * *

Предстоящий новогодний праздник не радовал Иветту. Дети решили встречать Новый год с друзьями, каждый в своей компании. Сергей уже не нуждался в палочке. Он не скрывал, что встречается с Леной, своей больничной подружкой. Несколько раз Лена заглядывала в дом к Соловьевым и сразу не понравилась Иветте: тринадцатилетняя девчушка была раскрашена как циркачка, от нее пахло сигаретами. Однако запретить сыну встречаться с пей Иветта не могла.

Уходила и Аня. С переходом в новую школу у дочки изменились отношения с одноклассниками. Она обрела новых друзей и стала еще независимее. Иветта в свое время в такой же ситуации потерялась, стушевалась в новом коллективе — хорошо, хоть дразнить ее перестали! — а Анечка, напротив, вышла на первые позиции в школьной иерархии. В математическом классе умные головы ценились, отличников уважали. Но умные дети умеют не только зубрить теоремы, но и хорошо веселиться. Это было время компьютерных мальчиков и девочек со своим миром, своими шутками, своими «глюками». Сильная, самостоятельная Аня оказалась лидером. Разумеется, сидеть с родителями перед телевизором в Новый год она больше не собиралась.

* * *

Около полуночи Соловьевы сели за празднично накрытый стол, поставленный рядом с кроватью больной. Включили телевизор. Прослушали выступление президента. Затем Валентин произнес тост за здоровье. Иветта выпила шампанского, бабушка пригубила апельсинового сока и вскоре задремала. Супруги .сидели рядом, не зная, о чем говорить. В последнее время они и не были супругами в полном смысле этого слова: бабушка не способствовала их ночной жизни. Иветта давно ничего не хотела. И хотя роковая для женщины цифра 40 лишь смутно вырисовывалась в тумане грядущих лет, Иветта чувствовала себя старухой. Тягостные заботы минувшего полугодия сказались на ней не лучшим образом. Валентин опрокинул еще рюмку, откинулся на спинку стула:

— Ива, я готов пойти тебе навстречу.

— Ты о чем, Валя?

— Помнишь, ты просила, чтобы я ушел… дал тебе свободу.

Иветта напрягла память. Последние месяцы отодвинули на задний план выяснение отношений. Похождения Валентина больше не занимали Иветту. Припомнить, что она якобы просила свободу? Этого не было. Она лишь сказала, что отпустит его, если он захочет уйти. Но зачем спорить?

— Хорошо. И что дальше?

— Я могу дать тебе развод хоть завтра. Но желательно, чтобы мы разъехались. Как ты смотришь, если я поживу в квартире Натальи Всеволодовны?

— Тебе сейчас дать ключи? — с горькой иронией спросила Иветта.

Но Валентин не шутил:

— Можно и сейчас. Чего откладывать? Посплю часика три и поеду туда.

— Так сразу? — поразилась Иветта. — Тебе же требуется время на сборы. А твои банки с вареньем? — снова не удержалась она от шпильки.

Но Валентин не обиделся:

— Варенье можете есть, мне не жаль. К тому же я буду наезжать, тогда и возьму все, что потребуется. С детьми я хочу встречаться здесь, ты не возражаешь?

Иветта усмехнулась предложению о варенье. Какой добрый! Интересно все же: он собирается жить там один или с этой? Но она так и не задала этот вопрос.

* * *

Когда следующим вечером дети вернулись, отца они уже не застали. Иветта сообщила, что у папы поднялось давление и он поживет отдельно, пока не придет в норму. Она солгала, чтобы не травмировать детей. Валентин поддержал ее миф.

Уменьшение семьи на одного человека повлекло едва заметное улучшение: из суммарного квартирного шума исключились скандалы между зятем и тещей.

14

Уход Валентина из семьи больнее всего отразился на сыне. Он, в отличие от сестры, ничего не знал о летнем приключении отца, о разногласиях между мамой и папой. Судя по всему, Аня не откровенничала с братом. Поняв, что отец не вернется, Сергей совсем отбился от рук. Наотрез отказался поступать в училище, сказал, что пойдет работать. С большим трудом Иветта уговорила сына записаться в вечернюю школу. Одно утешало Иветту: сын не подлежал призыву в армию. Теперь главное — удержать мальчика от соблазнов, подстерегающих подростка на каждом шагу. Иветта опросила знакомых, не примет ли кто мальчика на работу. Преодолев неловкость, Позвонила даже Амосову. И тот откликнулся: взял Сергея в свой театр производить шумовые и музыкальные эффекты. Парень был в восторге, хотя много платить Амосов не мог.

Аня совсем отдалилась от дома — даже ночевать приходила редко, оставалась у подруг в общежитии. У бабушки тем временем наметилось улучшение. К лету Наталья Всеволодовна уже могла передвигаться по квартире и обслуживать себя. Пригодилась Сережина палочка. Подвижность старушки, устранив одни проблемы, породила новые. Бабушка постоянно забывала, куда положила свои вещи, и обвиняла домочадцев в хищении. Спорить с больным человеком было невозможно. Иветта вышла на работу, приходила лишь вечером, но и несколько часов пребывания в нервозной домашней обстановке изматывали ее. Головная боль стала постоянной спутницей Иветты. Врач безапелляционно заявил: «Вам нужен мужчина». Но мужчины как раз и не было…

Ухудшалось положение на фабрике: то останавливался главный конвейер, то задерживалась поставка сырья. Работников посадили на голый оклад: ни премий, ни прогрессивок, ни тринадцатой, дополнительной зарплаты. Иветта еле сводила концы с концами. Валентин денег Иветте не давал, он готовился снова стать отцом — Светлана уже была на восьмом месяце. К счастью для Иветты, она уволилась.

Жанна советовала Иветте подать на алименты, но та лишь отмахивалась: нет, она не будет ходить по судам. Однако в суд явиться пришлось, чтобы оформить развод. Валентин заявил, что ему нужен чистый паспорт. Иветта поняла, для чего. И еще на одну жертву пришлось пойти Иветте: сделать родственный обмен и прописать Валентина в квартире Натальи Всеволодовны, а больную мать — по адресу Иветты. Бывший муж торжественно поклялся, что в этом случае станет добровольно помогать дочери до ее совершеннолетия. (Сергей, предполагалось, сам заработает на жизнь.) Будущее талантливой девочки очень беспокоило Иветту. И напрасно деловитая Жанна предостерегала подругу, уверяя, что сдавать жилье выгоднее, чем ждать сомнительной помощи от Валентина. Но Иветта не умела противостоять агрессивному напору — квартира матери уплыла к бывшему мужу. Наталья Всеволодовна без раздумий согласилась на обмен. Полоумная старушка уже плохо разбиралась в том, что происходит вне стен дома. Понимала одно: жить без присмотра дочери она не в состоянии. Зять оперативно привел в дом нотариуса, чтобы оформить сделку.

Валентин оказался везунчиком: успел вовремя. Через неделю тещу ударил второй инсульт, и на этот раз исход был трагическим.

* * *

Наши чувства и переживания часто не поспевают за событиями. Матери уже не было на свете, а Иветта казнила себя, что сделала что-то не так: не усмотрела, не уберегла, не предупредила. Призрак покойной продолжал витать над домом. Но воздействие его на живых постепенно ослабевало, и душу Иветты заполняла холодная пустота. Прошли традиционные сорок дней, отпущенных для прощания с ушедшим. Житейские дела и заботы о детях возвращали Иветту к жизни. Но к жизни совсем другой, чем прежде.

Вряд ли Иветта могла осознать те перемены, которые происходили с ней. Даже осанка Иветты изменилась: прямее стала спина, чуть приподнялся подбородок. Она напоминала цветок, пробившийся сквозь толщу асфальта. Теперь ни мать, ни муж не довлели над ней. Жизнь, украденная близкими, была возвращена ей по праву. Но как распорядиться дарованной свободой? Не займут ли дети место диктаторов, подчинив интересы матери собственным? Сама Иветта не задумывалась над будущим. Она плыла по течению.

Часть вторая

КАРНАВАЛ ОДИНОКИХ ДУШ

Нет

лет.

Мы все,

впадая сдуру в стадность,

себе придумываем старость,

но что за жизнь,

когда она — самозапрет!

Евг. Евтушенко. Нет лет

1

Люди взрослеют незаметно, мало-помалу окутывая себя сетями ответственности. Но есть категория вечных детей — вечно свободных и всегда непосредственных. Глеб Четвергов был из их числа. Даже перешагнув тридцатилетний рубеж, он все еще искал свое место в жизни. Тернистая тропинка художника, выбранная им поначалу, сузилась и затерялась в дебрях жизненного леса. Глебу не хватало ни техники, ни интуиции, ни упорства. Его картины умирали на уровне замысла или превращались в изобразительный ребус, а не живое полотно. Иногда он спохватывался, что пора зарабатывать деньги, но и здесь преуспел мало. «Журавли» не выдержали конкуренции, а Владимир Амосов, обретя деловые навыки руководителя, загорелся новым проектом, с театром уже не связанным. Там художники не требовались. Глеб опять остался без работы, однако особенно не огорчился — он снова стал свободен от всяческих обязательств.

В годы перестройки открылось много интересных возможностей как для духовного развития, так и для заработков. Всевозможные секции, ассоциации и клубы вербовали неофитов. Глеб несколько месяцев работал в экспедициях уфологов на Урале, делал зарисовки странных теней и отпечатков — предполагаемых следов пришельцев. Работа почти не оплачивалась, хватало только на пропитание. Но пока Глебу было интересно, он не обращал внимания на такой пустяк, как деньги. Постепенно инопланетяне ему наскучили: сами они на глаза исследователям не показывались, только оставляли сомнительные знаки. Глеб отдалился от группы чудаков-энтузиастов и кинулся в другую крайность: писал портреты прохожих на Невском проспекте. Однако и на тротуаре Глеб не нашел желанной свободы. Ему разрешали работать только в определенное время, поочередно с другими портретистами, при этом значительную часть выручки приходилось отстегивать крыше. Возникали сложности и с клиентами. Все они хотели выглядеть красивыми и добрыми. Если же Глеб, увлекшись, изображал подмеченные черты реального характера, обиженные люди отказывались покупать портреты. В итоге Глеб снова оказался не у дел. И это в то время, когда в князи прыгали даже из грязи, — сверстники Глеба становились директорами фирм, президентами банков, депутатами!

Отказ Глеба от карьерной гонки привел его в кружок последователей учения Дон Хуана — плода воображения Карлоса Кастанеды. Творческая молодежь не только самозабвенно штудировала многочисленные тома культового американца, но и пыталась воплотить в жизнь новую философию: расширить пространство своего сознания. Они собирались на частных квартирах и проводили опыты путешествий в параллельные миры, упражнялись в достижении измененного со знания. Идея казалось простой: надо обрести другое видение, другую точку зрения. У Кастанеды она называлась точкой сборки, и поиску этой точки ребята посвящали все свободное время. Экспериментировали с дыханием, то задерживая, то ускоряя его. Закрыв глаза, входили в тело сновидения, воображали себя птицей или рыбой, чтобы смотреть на мир их глазами Учились сновидеть наяву. Однако поверить, что вещи имеют душу, что табурету больно, когда на нем сидят удавалось не каждому.

Кастанеда подсказывал, как достичь просветления попасть в тело сновидения можно с помощью наркотика. Но здесь возникала очевидная опасность — художники ее понимали. Они искали безобидные, на их взгляд, средства: чтобы овцы были целы и волки сыты. Индейский шаман использовал мескалин, выпаренный из кактуса-пейота. На Севере кактусы не росли, однако в пригородных лесах попадались особые поганки, по слухам, пригодные для этой цели Опыт их приготовления передавался из уст в уста К счастью, первый же опыт с грибами оказался плачевным: экспериментаторов выворачивало наизнанку, двух девушек увезли в больницу. В вожделенный транс так никто и не вошел.

От крайностей отказались. Курили одурманивающую траву, глотали «колеса». В группе был строгий запрет на иглу, героин. Члены кружка не стремились к бездумному удовольствию, они имели цель: расширить горизонты творчества. Однако невинные, казалось бы, опыты подталкивали к трагедии.

Искатели ходили по краю пропасти, а иные срывались в бездну. И те, упавшие, исчезали из поля зрения, даже их имена переставали упоминаться. Остальным казалось, что пропали слабаки, а их самих беда обойдет стороной. Глеб Четвергов балансировал на тонкой грани между экспериментаторами и наркоманами. Положение было особенно опасным, так как поиски другой реальности были его единственным занятием. Другие участники кружка имели хоть какие-то обязанности, большинство учились в университетах, а иные уже работали. У всех были грандиозные планы и амбиции. Нет, посты и должности не привлекали их, они мечтали о шедеврах. Будущие светила архитектуры создавали немыслимые проекты, живописцы писали «кислотные» картины, музыканты экспериментировали с диссонансами. Глеб ничего конкретного не создавал, он только высказывал критические замечания. Впрочем, к ним прислушивались. И лишь один человек связывал Глеба с миром повседневности — его сестра Валерия. Надоедала напоминанием об обязанностях в доме, нагружала мелкими поручениями, требовала отчета, где и с кем он проводит время. Валерия контролировала его жизнь, насколько можно контролировать жизнь молодого мужчины. И Глебу приходилось мириться, потому что и кормила его тоже сестра.

* * *

Валерия Алексеевна Четвергова была старше брата почти на два десятка лет: ей уже перевалило за пятьдесят. Однако возраст ее не тревожил. В отличие от большинства женщин Валерия Алексеевна с годами обретала уверенность и вкус к жизни. Она родилась в сорок втором году, в блокадном Ленинграде, и суровые голодные зимы сделали ее инвалидом: девочка потеряла возможность передвигаться. Пораженный палочкой Коха позвоночник изогнулся, как лоза, превратив Валерию в маленького уродца. Мать, как могла, выхаживала дочку. Отец был на фронте. После войны Лера несколько лет пролежала в детской больнице, распятая на доске, но так и осталась ростом с третьеклассницу. Правда, горб ее стал почти незаметен, а туберкулезный процесс удалось приостановить. В больнице Лера окончила школу, там же начала писать стихи.

Несмотря на физические недостатки — деформированное туловище, большую голову и длинные, почти до колен руки, — Лера была активна и жизнерадостна. Это поражало людей, далеких от мира инвалидов: обычно ее начинали жалеть. Но Валерия в жалости не нуждалась. Она была состоявшейся, полноценной личностью уже в шестнадцать лет, когда покинула больницу. Трудности жизни не согнули, а закалили ее. Стихи, рожденные в горестных стенах больничной палаты, были светлы и оптимистичны. В них просвечивали недетская мудрость и замечательная способность ценить подарки, которые преподносит жизнь. Она радовалась, что отец вернулся с войны живым и невредимым. Радовалась возможности ходить по земле, ведь иные ее друзья по больнице так и не смогли встать на ноги. Радовалась солнцу и радовалась дождю.

Родители потратили много сил на лечение и воспитание больной дочери, но со временем назрел вопрос: что станет с Валерией без их поддержки? Спохватились они поздно и уже в зрелом возрасте решили завести второго ребенка. Так на свет появился Глеб. Поздние роды вконец доконали мать, здоровье которой было подорвано блокадными испытаниями. Глеб запомнил ее всегда больной, худой и изможденной. Глава стоически переносил трудности, но в конце концов и он не выдержал. Глебу было пять лет, когда отца срубил ранний инфаркт. Вскоре умерла и мать. Сестра заменила мальчику родителей. Глеб, чье предназначение было опекать больную сестру, сам стал ее подопечным. Валерия обладала душевной чуткостью, свойственной людям, преодолевшим свою немощь. В то же время была целеустремленна и не давала себе поблажек. Она пробивалась исключительно трудолюбием и талантом. Когда на попечении у Валерии Алексеевны оказался несовершеннолетний брат, она уже работала научным сотрудником в научной библиотеке. К сожалению, работа с читателями была ей недоступна по чисто технической причине: даже встав на цыпочки, Валерия Алексеевна не могла заглянуть через барьер, отделявший библиотечные полки от читального зала. А ее так тянуло к людям!

У Валерии имелась и личная жизнь: как романтические увлечения, так и серьезные связи. И хотя создать прочный брак ей не удалось, интимные отношения с мужчинами длились годами. Некоторые партнеры скрытые женские достоинства ценили выше, чем внешность. А Валерия была пылкой любовницей. И она сама решала, позволить мужчине находиться рядом или прекратить затянувшуюся связь. Ни разу ей не довелось оказаться брошенной. Последним, кому она отказала от дома, был много лет навещавший ее редактор: она устала от его привычных жалоб на жену. И сейчас все ее интересы сосредоточились на общественной и литературной жизни.

Были у Валерии и подруги, в том числе близкие, еще с детской больницы. Не все были так удачливы в любви, как Валерия, и Глеб, едва начав бриться, невольно стал объектом пристального женского внимания. В семнадцать лет он получил аттестат зрелости, но еще раньше потерял невинность. И произошло это у Глеба не так, как у большинства ровесников. Другие парни сами охотились за девушками: мальчишечьи победы были сродни охотничьим трофеям. Глеб же сам оказался лакомой добычей. Такое положение со хранилось и позднее: редкие попытки проявить инициативу оканчивались крахом. Смирившись, Глеб соглашался на то, что само плыло ему в руки. Завоевывать женщин он так и не научился. Или ему еще не встретилась та, за которую стоило бороться?

Работа в безлюдных фондах не устраивала Валерию. Жажда общения толкала ее к людям. Она выступала на литературных вечерах, принимала активное участие в жизни писательского объединения Постепенно Валерия Четвергова заняла видное место на поэтическом олимпе. И однажды, решив объединить профессиональные и творческие интересы, она устроилась литконсультантом в редакцию художественного журнала. С началом перестройки многие журналы стали хиреть и закрываться, но Валерия Алексеевна не растерялась: организовала литературный альманах, финансируемый самими авторами. Она щедро критиковала их стихи и скупо хвалила. Зато строки, прошедшие через сито ее критики, были безупречны. Скромное вознаграждение обеспечивало сносное существование, причем не только ей, но и непутевому брату. А вскоре намечался крупный гонорар: столичное издательство включило ее стихи в антологию поэтов-шестидесятников. Валерия уже прикидывала, как лучше потратить деньги: то ли отремонтировать квартиру, то ли купить заграничный тур. Одним словом, все складывалось в ее карьере удачно, лишь брат беспокоил, особенно в последнее время. Валерии не нравилась его компания.

Глеб редко приглашал приятелей к себе. Вмешательство Валерии в их заоблачные споры, принюхивание к дыму от сигарет — не марихуана ли? — не нравилось юным философам. Почти все они были моложе Глеба, кто на пять лет, а кто и на все десять. Однако Глеб ощущал себя их ровесником.

В тот день Валерии в доме не было, она уехала на несколько дней в столицу по издательским делам. А накануне в компании образовался повод для празднования. Картина одного из них получила диплом на престижной выставке, и там же известный коллекционер купил ее за приличные деньги — редкостная удача. Но дело было даже не в деньгах. Это была победа — победа духа над материей. И каждый член кружка чувствовал себя причастным. В их среде не было места зависти. Каждый знал, что он тоже может создать шедевр, надо только захотеть. Событие решили отметить у Глеба. Настроение в компании было приподнятым. Вечер начался привычно: кто-то курил травку, кто-то потягивал пиво. И тут лауреат выставки раскололся, что писал картину под кайфом. Ему не поверили. Знали не понаслышке, что все «наркотические» шедевры выглядят скучными, неумелыми поделками.

— А я вам сюрприз приготовил, — возразил виновник торжества. — Сейчас достану из холодильника, а вы пока чайник кипятите.

Не спрашивая разрешения, он водрузил на стол большое фарфоровое блюдо, подаренное Валерии фондом Союза писателей на пятидесятилетие. Затем принес полиэтиленовый пакет и вывалил на блюдо горку конфет — крупных желтых шариков, посыпанных крупинками зеленоватой пудры.

— Кто еще не пробовал, извольте вкусить, не робейте, — сделал он широкий жест. — Это маджун — высушенная толченая конопля. Только не переборщите!

Глеб с легкой опаской положил шарик на язык Ничего особенного, обычная конфетка, может, слишком приторная, но есть можно. Какого-то особенного кайфа Глеб не почувствовал. Напротив, голова стала яснее прежнего. Юбилейное блюдо сестры Глеб видел и прежде, но только сейчас заметил, какие у него витиеватые, золотистые ручки. Сейчас каждая завитушечка жила сама по себе. Интересно, подумал Глеб, чем сделан золотой колер? Желтым этого не достигнешь. Парень взял следующую конфетку. Витая ручка отделилась от блюда и повисла в пространстве. Блюдо завибрировало и тоже воспарило как воздушный змей. Вот она, ожившая душа вещей! Вместе с блюдом от Глеба уплывали волшебные конфетки. Он .потянулся за ними и тоже взмыл в воздух. Как, оказывается, все просто. Он может летать! Ребята тоже распластали руки, будто летели, хотя они лежали на полу или жались к стенам в нелепых, неестественных позах. Глеб зачерпнул еще горсть конфет. Мир совершенно преобразился. Послышался звук колоколов, ритмичный стук бубна. Вместо блюда светящийся шар расширялся в пространстве. Вот уже и сам Глеб стал этим шаром. Сам катился, и вертелся, и пылал. Глеб уже не понимал, где он. Да и не важно! Это было царство любви и восторга параллельного мира Кастанеды. В какой-то момент в это царство вклинилась Валерия и тоже поплыла рядом с Глебом. Она то раздувалась, то становилась совсем малюсенькой, кружась в хороводе желто-зеленых шариков. Затем шарики как-то неприятно ожили, стали шнырять там и тут, шевеля шестипалыми лапками, будто гнусные насекомые. И норовили коснуться колючими шерстинками лица Глеба, заползти в рот, ноздри. Ему стало страшно.

Глеб не знал, сколько прошло времени. Очнулся он в незнакомой комнате с выкрашенными голубой краской казенными стенами. Рядом с ним на медицинской стойке была укреплена капельница, и бесцветная жидкость медленно стекала по светлой, прозрачной трубочке через широкую иглу прямо ему в вену. Глеб застонал.

— Не шевелись, игла выпадет, — сказала Валерия Алексеевна. Она сидела на стуле рядом с кроватью.

* * *

Глебу изрядно не повезло. Он, как сказал бы Дон Хуан, совершил плохое путешествие. Глеб так увлекся красивыми шариками, что ухватил их больше всех. За что и поплатился. Принял через край! От передозировки он мог погибнуть, и товарищи вряд ли спасли бы его — все они были невменяемы в тот момент, когда у него почти остановилось сердце. Валерия Алексеевна будто предчувствовала недоброе. Она даже не осталась в Москве на презентацию антологии, а сразу после получения гонорара села на «Красную стрелу» и ранним утром была в Питере, в своей квартире.

Глеб провел в клинике мучительный месяц. Вначале считал происшедшее случайностью, корил себя за недосмотр: как человеку искушенному ему следовало бы заметить черту, которую нельзя преступать. Выходит, его подвела самоуверенность. Или… или затянувшееся баловство с дурманом не прошло бесследно. Один шаг отделял Глеба от тех, "кто лежал за стеной палаты. Врач устроил ему экскурсию: обтянутые кожей скелеты без признаков пола, черные круги под глазами, нарывы на исколотых руках, патлы выпадающих волос… Это были наркоманы в последней стадии болезни. Глеб тоскливо молчал, когда сестра Валерия отчитывала его: еще были свежи в памяти собственные физические страдания. И впервые пришло осознание, что он зависим от нар котиков. Подвело к страшному выводу общение с психологом, но когда больной признает, что проблема есть, еще не все потеряно. Глебу сказали, что он сможет вернуться к нормальной жизни, если полностью откажется от наркотиков, включая и курение травки. Он готов был сделать этот шаг, но хватит ли у него сил?

Силы были у Валерии Алексеевны. Она знала, что причитаниями да выговорами делу не поможешь. Медики восстановили организм Глеба, но психологическая зависимость от стимуляторов еще была сильна. Требовалась поддержка специалистов. Дома Глеба ожидал подарок: сестра положила перед ним абонемент — «Духовные практики — тренинги и семинары». Ниже шел перечень предметов и тем. Среди прочих — психосинтез, работа со сновидениями, пророчества — упоминались и психопрактики Кастанеды. Вел занятия американский психоаналитик-гештальтист.

О гештальтистах Глеб слышал впервые. Валерия Алексеевна тоже толком не знала, кто это такие. Специалисты ей сообщили главное: на этих занятиях участники без наркоты и всякой дури проникают в свой внутренний, бессознательный мир и учатся управлять им. Говорят, оттуда все выходят обновленными людьми.

Глеб с недоверием вертел абонемент:

— Дорого, Лера?

— Лучше не спрашивай. Американцы даром работать не станут.

— Ты что же, блюдо свое продала? — Глеб заметил, что из серванта исчез фарфоровый шедевр.

— А что о нем печалиться, только место занимало, — отшутилась Валерия Алексеевна. Воспитание брата она решила отложить на потом и скрыла, что обнаружила любимое блюдо разбитым.

Глеб поцеловал сестру в щеку. В общем-то тренинг обещал быть интересным.

Сестра умолчала не только о блюде. Ей пришлось продать машину, которую она в свое время получила бесплатно, как инвалид. Теперь Валерии, с ее маленьким росточком и слабыми ногами, предстояло вновь привыкать к общественному транспорту. Но об этой жертве Глеб узнал позднее.

Сейчас ему оставалось только подъехать по указанному адресу, подписать договор и предъявить справку, что он не состоит на учете в психдиспансере, — это было непременным условием для участия в «Духовных практиках». Благодаря сестре Глеб избежал учета в диспансере, Валерия Алексеевна дальновидно обратилась в платное учреждение. Так что и ее гонорар, и деньги, вырученные за машину, целиком ушли на лечение брата.

Бывший Дом культуры находился в пяти минутах ходьбы от Финляндского вокзала. Обветшалое здание казалось заброшенным, но внутри кипела жизнь. Правда, не та, что прежде. Давно закрылись кружки пения и танцев, художественных промыслов и шитья. Теперь процветала платная курсовая система: люди приходили сюда, чтобы овладеть нехитрым ремеслом. Но успехом пользовались и курсы, практическая целесообразность которых была под вопросом" — семинары по астрологии, занятия по экстрасенсорике и хиромантии. Глеб поднялся на последний этаж, где располагался психологический клуб.

И первым, кого он встретил в коридоре, был Владимир Амосов.

— Влад, а ты что тут делаешь? — с радостным изумлением воскликнул Глеб.

Владимир дружески потряс протянутую руку и охотно пояснил:

— Забыл, что я артист по образованию? Сейчас все играют. Кто разыгрывает судьбу, бегая по астрологам Кто верит в волшебную силу магии. Кто увлекается ролевыми играми. Вот этим людям я и помогаю.

— Не понял? Ты что, астрологом заделался или магистром-колдуном?

— Нет. Я теперь бизнесмен от психологии. Организовал клуб личностного роста. Вот думаю, как его назвать. Может, реанимирую название нашего театра с небольшой добавочкой. Как думаешь, «Одинокие журавли» пойдет?

— Почему «одинокие»?

— Понимаешь, Глеб, к нам в основном приходят люди, которые не вписываются в реальность, чувствуют себя одинокими. Однако народ развитый. Магами-экстрасенсами их не удивишь. Они сами хотят овладеть практиками влияния, чтобы изменить свою жизнь. Это важно — уметь привлекать удачу. Хочешь денег — получишь их. Нужно здоровье пожалуйста. Счастья — упейся.

— Слишком примитивная реклама!

— Вовсе нет. Духовные практики, тренинги кардинально меняют людей. А ты, кстати, здесь какими судьбами?

Глеб слегка смутился, отвел глаза в сторону. Он уже догадался, что клуб Амосова и есть то место, куда он шел.

— Я — тот самый, кто желает упиться счастьем, — сыронизировал Глеб.

Владимир заметил смущение младшего друга и постарался сгладить ситуацию:

— Да ты, Глебыч, не стесняйся. Сейчас многим приходится кризис преодолевать. Я сам, когда театр мой погорел, два месяца в тоске тонул. Точнее, водкой горе заливал. Хорошо, приятель вывел на психотерапевта. Тот провел со мной двадцать сеансов, а потом, когда я пришел в норму, надоумил клуб организовать. Ну ладно, меня дела ждут. На занятиях встретимся, пообщаемся.

Владимир скрылся в преподавательской, а Глеб, отдав секретарю справки, отправился домой. У него зародилась надежда, что занятия в клубе личностного роста изменят и его жизнь. Глеб понял, что это не обычные просветительские курсы, зато полученные знания могли оказаться полезнее любых профессиональных навыков.

2

Приходилось ли вам наблюдать, как рушится здание? Отпал кусок штукатурки, вывалился кирпич-другой, слетела с петель дверь. И вот уже зияющий пустотами окон фасад грозит обрушиться на землю. Дом Иветты разлетался на куски также стремительно: ушел муж, умерла мать, отдалились дети. Трех лет хватило для полного краха.

Первым из родительского гнезда выпорхнул Сергей. Жизнь оказалась для него лучшим воспитателем, чем родители. Ампутация пальца, следствие памятного ожога, притормозила его вечные скачки. В театре Амосова Сергей нашел себя, обозначился его профессиональный интерес. Обслуживая спектакли, юноша освоил акустическую аппаратуру, лихо модулировал, миксировал и проделывал другие хитрые штуки со звуком. Также, пользуясь студийными магнитофонами, записывал для себя и друзей популярные хиты. Со временем Сергей стал делать кассеты известных исполнителей на продажу. И поскольку лицензиями и соглашениями Сергей не обременялся, побочный заработок оказался выше основного. Когда «Журавли» канули в Лету, Амосов за бесценок продал аппаратуру оборотистому мальчишке — сыну бывшей одноклассницы. Так в восемнадцать лет Сергей стал бизнесменом и в этот же год женился. Избраннице, той самой Лене из больницы, едва минуло шестнадцать. Почти одновременно со свадьбой у молодых родился ребенок. Сергей перебрался к жене.

Вначале Иветта переживала из-за ранней женитьбы сына, но потом смирилась. Успокоила себя, что непоседе Сережке брак будет во благо, оградит от опасных приключений. Внук Сашенька превратил сорокалетнюю Иветту в молодую бабушку. Но воспитанием Сашеньки занимались юная мама и другая бабушка, а Сергей умело зарабатывал на жизнь. Ныне Сашенька уже начал разговаривать.

Аня, фактически не покинувшая дом, была от матери еще дальше, чем Сергей. Она демонстративно отстранилась от Иветты после отцовского ухода. Однажды бросила, что никогда ее не простит. Выяснилось, что Валентин, выгораживаясь, чернил Иветту Первую атаку за ее спиной он совершил в тот давний вечер на озере, когда сам был пойман с поличным. Он заявил Ане, будто ее садистка-мать пыталась его убить, чуть не задушила подушкой. Только спустя три года Аня решилась спросить у Иветты напрямик: «Это правда?» Объяснения застряли в горле Иветты. Аня оценила заминку матери как подтверждение правоты отца. Откровенного разговора так и не получилось.

Материально Аня уже не зависела от Иветты. Она училась на матмехе университета и делала деньги на своих знаниях. Выполняла чужие задания по математике, писала контрольные работы за нерадивых, составляла компьютерные программы. И это было для девушки гораздо проще нудного репетиторства, которым она подрабатывала в школе. Она не любила своих подопечных. И чувство легкой брезгливости к тупым ученикам припечаталось к ее привлекательному липу. Светлые, всегда безукоризненно чистые волосы не скрывали выпуклый умный лоб. Нос, резко очерченные губы — все имело правильную, завершенную форму. Даже очки ее не портили — Анна могла бы составить конкуренцию фотомодели с витрины элитного магазина оптики. Тонкая изящная оправа удивительно подходила к ее лицу, стекла увеличивали стальные, с легкой просинью глаза, взгляд которых был тверд и ясен. В одежде она была непритязательна: неизменные джинсы, облегающие кофточки и майки, подчеркивающие небольшие, по-спортивному упругие груди.

Каждый визит Валентина углублял трещину между Анной и Иветтой. Он никогда не упускал случая кинуть камешек в огород бывшей жены, чаще всего незаслуженный. В таких случаях говорят: настраивал против матери. Изредка он делал Ане эффектные подарки: золотую цепочку, магнитофон, фирменную спортивную сумку адидас. Иветта не разделяла дочерних восторгов, иногда даже позволяла себе заместить, что сапоги в данный момент были бы нужнее. Аня поджимала губы, гордо вскидывала голову и молча выслушивала резоны матери. Высокая, стройная — почти на голову выше Иветты, Аня выработала свой, особый стиль поведения. Но иногда и ее прорывало. Тогда она с обидой выкрикивала, что мать вытолкнула отца из семьи, вынудила найти другую женщину. И чем реже встречался с дочкой Валентин, тем явственнее над ним витал ореол страдальца. Отсутствующим родителям легче оставаться хорошими. Иветта не делилась с дочерью сложностями прежней семейной жизни, решив, что Аня вес равно не поймет ее.

Попытки Иветты завести с Аней нейтральный разговор об учебе или друзьях тоже наталкивались на стену. Аня дала понять матери, что та ни в чем не компетентна: ни в математике, ни в современных реалиях. А личную жизнь вообще отгородила высоким забором. Когда Иветта однажды спросила: «Анечка, ты встречаешься с каким-нибудь мальчиком?» — резко ответила, что у них на курсе три четверти — мальчики. И встречается она с ними ежедневно, на занятиях. Иветта отступилась: никому она не нужна. Свобода и абсолютное душевное одиночество вошли в ее жизнь рука об руку.

В один совсем не прекрасный день Аня привела в квартиру парня и заявила, что он будет жить с ней. Это оказался курсант школы милиции, один из тех, за кого Аня выполняла задания по математике. Иветта, хоть и удивленная выбором дочери, старалась быть с новым членом семьи поласковей. Но он держался так же отчужденно, как и Анна: то ли стеснялся непривычной обстановки, то ли был букой по натуре. На кухню курсант выходил редко, неформальную тещу разговорами не баловал. Однако содержимым ее кастрюль и холодильника не брезговал. В остальном хлопот Иветте не доставлял. Все Анины приказы выполнял беспрекословно: сам стирал белье и даже мыл пол в прихожей. Вечерами Аня запиралась с будущим милиционером в комнате, куда матери ходу не было. Только отдельные стуки, визги и выкрики порой доносились до ушей Иветты. И было неясно: бранятся милые или тешатся.

На работе Иветта тоже была одна. Одна в буквальном смысле слова. Фабрика разваливалась, но агония Не продолжалась. Половина цехов бездействовала. Лаборатория качества оказалась никому не нужной, заказов почти не было и заработка, соответственно, Тоже. Сотрудники увольнялись один задругам: кто по сокращению штатов, кто по собственному желанию. Единый организм постепенно распадался на десятки малых предприятий, объединенных лишь обшей территорией. Сама фабрика стала акционерным обществом, но, кроме вывески, ничего не изменилось. Иветта продолжала исправно ходить в обезлюдевшую лабораторию и проводить никому не нужные испытания кожи. Но се седовласый начальник Бузыкин не сидел на месте. Он где-то бегал, о чем-то договаривался. Его стараниями лаборатория превратилась в маленькую мастерскую по обновлению обуви. Иветта, единственная работница, не считая директора Бузыкина и бухгалтера, сидела в маленькой, без окон комнатке. Изредка заходил кто-то из соседей по зданию, просил поставить новые заклепки или укрепить дырочки для шнурков. Вначале Иветта ожидала перемен, но потом поняла, что мастерская эта — ширма какой-то другой организации. Видимо, ее создали для перекачивания неучтенных денег. Ничегонеделание тяготило Иветту. Она разгадывала кроссворды, читала детективы, но вскоре все ей наскучило. Бездумно смотря в стену, нашептывала какие-то стихотворные строки, приходящие в голову. Но какие стихи могут родиться в комнате без окна?

Эту комнатку Бузыкин выбил у правления нового акционерного общества бесплатно, однако посещал редко. Шеф обитал где-то в просторных кабинетах, вместе с юристами объединенного правления, и мастерской интересовался мало. В основном он общался с бухгалтером, описывающим на бумаге работу малого предприятия. Казалось, весь мир забыл об Иветте. Однако два раза в месяц она исправно получала скромную зарплату.

* * *

Воскресенье выдалось пасмурным. Иветта заметила, что именно на выходные погода непременно портилась: пряталось солнце или моросил дождь. Или погожие дни проходили мимо сознания, ибо пасмурно было у нее на душе? Не удавалось даже пообщаться с внуком: невестка увезла Сашеньку к родным, в глухой хутор на островке Финского залива. Полдня поездом, час на автобусе и до острова катером — двух выходных не хватало, чтобы к ним съездить, дорога съедала все время. Поэтому Иветта решила поехать и ближний пригород — манила сентябрьская природа.

Обед на три дня вперед она приготовила еще накануне, можно собираться на прогулку. Иветта еще раз посмотрела в окно. Ну и пусть собирается дождь. Она все равно поедет. Поедет в город Пушкин, он же Царское Село. Да, одной тоскливо. Раньше хоть Жанна составляла компанию для воскресных выходов, но два года назад подруга уехала в Москву за очередным мужем. Даже двух строчек с тех пор не написала — так, звонила, поздравляла с праздниками. А с новыми людьми Иветта сходилась трудно, других приятельниц не завела…

Осенние парки Царского Села наводили на Иветту необременительную, светлую грусть. По этим дорожкам бродил мечтательный Саша Пушкин, здесь родились его первые стихи. И пылкий лицеист читал их перед старым мэтром поэзии — Гаврилой Державиным. Наверное, там, в зале лицея, юноша выглядел порывистым и восторженным. Но здесь, на чугунной скамье, он грустно застыл навеки. В небрежно распахнутом мундире, откинувшись на ажурную спинку скамьи и задумчиво подперев голову правой рукой, юный Пушкин смотрел мимо Иветты. Мысли Иветты тоже застыли, но всколыхнулось горькое чувство одиночества. И губы ее сами собой зашептали строки: «Неуютно бродить мне одной, никому на свете не нужной. Где ты, друг неназванный мой? Где ты, мой невстреченный суженый?»

Стихи Иветты не были обращены к определенному человеку, и в то же время она странным образом знала воображаемого слушателя. Он был и поэтом, и художником, и музыкантом одновременно. Он был захвачен стихией чувств.

Тогда Иветта еще не знала, что в душе каждого живет идеальный образ, созвучный его внутреннему миру. Любой человек ищет отражение этого идеала в реальной жизни. И когда такая встреча состоится, рождается необычное ощущение: «Тебя я увидел, но тайна твои покрывала черты…» На самом деле тайна заключена в нас самих. Стихия невостребованных чувств бушевала в душе самой Иветты.

Неожиданно в грезы Иветты вплелся говор толпы. К памятнику Пушкина приближались экскурсанты. Иветта отступила за дерево: расстаться мгновенно с грустящим поэтом у нее не было сил. Туристы были зарубежные: спортивного вида старички, независимые старушки. Вела группу полноватая энергичная молодая женщина в модном белом плаще. Ее прическа — замысловатое сооружение из высветленных рыжеватых волос, увенчанное черным бантом на макушке, — показалась Иветте знакомой. Еще мгновение — и экскурсовод превратилась в старую школьную подругу.

«Жанка!» — охнула про себя Иветта.

Надо же, приехала в родной город и даже не позвонила! Иветта вышла из-за дерева и встала на видном месте. Жанна, видимо, заканчивала экскурсию — уже отвечала на вопросы. Иветта распознала английскую речь. Молодец, подружка, красивое произношение. Тем временем Жанна сделала небольшое объявление — похоже, отпустила туристов в свободное плавание — и повернулась в сторону Иветты. . — Ивка!

— Жануля!

Подруги не виделись два года. Они кинулись в объятия друг друга, расцеловались. Затем медленно пошли по дорожке. «У меня полчаса», — предупредила Жанна. Но и этого времени хватило, чтобы узнать главное: Жанна приехала в Петербург надолго. Оказалось, что в Москве Жанна обжилась неплохо, даже подрабатывает в туристическом бюро. Правда, по Москве экскурсий не водит, там страшная конкуренция, зато иногда сопровождает группы в Санкт-Петербург. Эта поездка была для нее последней в сезоне. Зимой работы не предвиделось, и Жанна решила остаться на зиму в родном городе — соскучилась по его улицам.

Как водится, заговорили о детях. Жанна похвасталась, что ее Роман — владелец мини-типографии.

— Он же на журналиста учился! — припомнила Иветта. — По специальности не работает?

— Ну кто сейчас по специальности работает. Ромка вообще удачно в струю попал. Практику проходил в газетном комплексе, а там как раз типография разваливалась. Как он умудрился кусочек себе оттяпать, понятия не имею. Теперь тиражирует визитки, листовки, этикетки. И дела идут неплохо: расширяться собирается!

Иветта поинтересовалась личной жизнью подруги. Настроение той резко упало. Жанна гневно выпалила в сторону, будто именно там находился виновник ее несчастий:

— Этот подлец вытолкал меня прямо на улицу! Хорошо, еще тысячу баксов отступного бросил. Собственно, из-за развода я и вернулась, — вздохнув, раскололась она.

— Ай-яй-яй, Жануля, ты неисправима!

— Только не надо мне нотаций читать. Сама знаю, что дура. Но почему мне такие мужики попадаются? Надо было Володьку слушать.

— Ты о чем?

— Влад говорил, что мой последний муж — человек ненадежный. Ну, я-то думала, это ревность в нем взыграла. Я ведь тогда отказала Владимиру — он мне перед отъездом предложение сделал.

— Предложение? Ты мне об этом не говорила.

— Ну я же помню твою любовь к нему.

— Это все прошло давно, Жанночка.

— Так вот, я как приехала, сразу ему позвонила. Это вместо прощения. Признала, что он был прав. И Влад обещал мне помочь.

— Снова предложил за него замуж выйти?

— На сей раз нет. Он организовал клуб личностного роста. Основа там — психоанализ, но групповой, а не индивидуальный. И предложил пройти курс.

— Любопытно!

— Я согласилась. Пока деньги есть, можно просветиться-просветлиться. Он пригласил знаменитого американского психолога, интересно ведь… Слушай! А пойдем вместе!

— На тренинг? Я как-то смысла в этих вещах не вижу. Да и денег у меня лишних нет.

— Владимир тебе скидку сделает. Я могу в дол! дать. Ну как?

— Нет. Давай оставим эту тему.

— Ладно. В самом деле, я увлеклась. Может, у тебя жизнь и так полна радостей, а я о тренингах болтаю. Скажи, появился кто на горизонте?

Иветте похвастаться было нечем, и она перевела разговор на семью. Похвалила внука, пожаловалась на дочь: совсем, мол, от нее отгородилась, обвиняет в распаде семьи.

Жанна, уловив, что у подруги не все гладко, вновь стала расхваливать клуб: новый курс начинается в октябре, занятия по вечерам, после работы Иветта задумалась. Жанна соблазняла Иветту разными чудесами, о которых рассказывал Владимир Иветта мистикой не увлекалась, зато чувствовала, что нервы ее на пределе. Везде: дома, на работе — она одна. И не лучше ли по вечерам посещать этот клуб, чем натыкаться в коридоре на пресекающую любой разговор дочь. Вот только как быть с деньгами? Иветта обещала подумать. Тут Жанна взглянула на часы и спохватилась, что опаздывает к автобусу:

— Ой, мне пора. Туристы ждать не любят. А хочешь с нами?

Иветта с удовольствием приняла приглашение. Ехать экскурсионным автобусом было куда приятнее, чем переполненным рейсовым. Она села на последнее, свободное сиденье. Жанна устроилась впереди, на месте экскурсовода. Комфортабельный автобус покатил по гладкому шоссе. Вдоль обочин мелькали крупные красно-желтые шары — аккуратно подстриженные кроны лип и тополей. А из-за облаков даже выглянуло солнце. Вот и мистическое событие налицо: не успела Иветта лишь подумать о курсах духовной практики, как погода улучшилась!

3

К началу занятий курсы духовной практики были укомплектованы полностью. Народ подобрался неординарный. Люди, живущие по формуле «не учите меня жить», сюда не заглядывали. В клуб пришли те, кого одолевали сомнения и кто жаждал именно научиться правильной жизни. Многие отличались незаурядным умом, но ум стал капканом для чувств. Цель занятий в том и состояла, чтобы высвободить энергию души и тела. А для этого учеников следовало столкнуть с их внутренним «я».

Слушатели нового набора топтались в коридоре, настороженно поглядывая друг на друга. Мужчин, вместе с Глебом, было трое. Они держались обособленной кучкой, стояли молча, не вступая в разговор. Женщины, как на всех духовно-образовательных курсах, оказались в большинстве. Были тут и независимые одиночки, и приятельствующие пары. Последние сложились по школьному принципу: одна выступила инициатором, другая пришла за компанию. Глеб сразу узнал Иветту и Жанну. Увлеченные беседой женщины его не замечали. Он тут же со смутным чувством неловкости вспомнил, как под кайфом приставал к Иветте. Сейчас Глеб не торопился подходить к подругам, разглядывая их лица, которых уже коснулись едва заметные признаки увядания. Резче обозначились мимические морщины и характерные черты. Говорят, что юная девушка имеет лицо, которым наградила природа. А. внешность сорокалетней женщины — плод духовной работы над собой. Яркая, полненькая Жанна — она была в шелковом розовом платье с какими-то рюшами — на первый взгляд казалась моложе Иветты. Да еще ее неизменный бант в волосах! Однако почти сразу становилось ясно, что наряд — лишь обертка, прикрывающая усталую разочарованную женщину. Иветта, в длинной вытянутой кофте, перепоясанной кушаком, — в последние годы она перестала следить за модой, — походила на скромную советскую служащую. И только любопытство в больших близоруких глазах придавало ей живость. Она, как обычно, представая перед новыми людьми, сняла очки и потому сразу не разглядела Глеба. Зато Жанна с радостным возгласом потянула Иветту в сторону художника. Однако Глеб отделался сухим поклоном и тотчас отошел к расписанию. Женщины остались в легком недоумении. А Глеб понял, что ему неприятно их здесь видеть. Он записался в клуб, чтобы решить свои проблемы, и не хотел растрачивать время на светское общение. Прочих членов клуба он готов был рассматривать как товарищей по несчастью, но знакомые были очевидной помехой. Он даже подумал, не перейти ли в другую группу.

Так же реагировала на встречу Иветта. В первую минуту она вспомнила мальчишеский наскок Глеба в заснеженном дворе театра и тоже испытала неловкость. Иветта винила себя: тогда она вела себя недостойно. А теперь заниматься с Глебом в одной группе? Лишь общее безразличие к миру оставило ее на месте. Только Жанну не волновало присутствие знакомых. В любом случае, думала она, должно быть весело — тут и мужики есть, и молодые девушки. Лишь одна пожилая дама вызвала ее недоумение — вздумала учиться жизни на старости лет. Но на таких курсах немудрено всяких чудаков встретить!

Наконец к аудитории подошел Владимир Амосов. В джинсах и свободном сером пуловере он был, что называется, свой парень. Оставаясь в душе артистом, он создавал образ, облачась в униформу психологов.

Владимир приветливо поздоровался со всеми, одарив особой улыбкой бывших одноклассниц, и впустил слушателей в помещение. На этом занятии он собирался присутствовать лично.

К удивлению слушателей, ни парт, ни столов в классе не оказалось: только стулья на крепких металлических ножках, которым предстояло стать декорациями всех сцен, разыгрываемых на тренингах. Стулья стояли кругом — сюда и предложили сесть участникам. Вел занятия крепкого сложения мужчина, представившийся Джоном Джонсоном. Одет американский психолог был совсем просто, по-домашнему: клетчатая рубашка навыпуск, джинсы и тапочки. Рядом сидела молоденькая переводчица Ирочка. Ирочка в тренингах не участвовала, только синхронно переводила с английского команды и замечания руководителя.

Слушатели достали блокноты, положили их на колени и приготовились записывать лекцию, но Джон попросил отложить бумажки. «Сделаем разминочку, — переводила Ирочка. — Руки над головой: хлоп-хлоп. А теперь ногами: топ-топ! А теперь повернулись к соседу. Встретились руками: хлоп-хлоп». Участники бестолково вертелись на стульях: кто-то сразу находил партнера, кто-то продолжал хлопать сам по себе. Обстановка в комнате разрядилась, стала непринужденной. Слушатели расслабились, и можно было приступать к настоящему уроку.

— А теперь давайте познакомимся, господа, — предложил Джон. — Вы называете свое имя и род деятельности, а также высказываете, чего ждете от занятий. — И хотя английские слова отражались эхом перевода, внимание слушателей было приковано к американцу. Так бывает, когда смотришь зарубежный фильм с голосом за кадром — в определенный момент забываешь о существовании переводчика и всецело погружаешься в сюжет.

Слушатели не просто сообщали анкетные данные: психотерапевтическая работа уже шла. Звучание имени, поведал Джон, связано с мантрами — звуками, определяющими частоту вибрации. Вот почему форма имени может быть для человека счастливой, а может притягивать неприятности. И каждому предоставлялась свобода назваться так, как хочется. Приветствовались краткие формы, детские прозвища или совсем новые имена. Любая фантазия поощрялась.

Начали знакомство с малочисленной мужской компании. Мужчины так и сидели — рядком. Первым представился парень, сидящий рядом с Глебом. Он оказался студентом-психологом и назвался Мишаней. В академической программе университета места альтернативным духовным практикам не нашлось, и студент пришел пополнить знания в клуб. Глеб отрекомендовался безработным. Иветта так удивилась, что прослушала имя третьего мужчины, своего ровесника. Однако уловила, что тот работает врачом и хочет прояснить для себя связь психических переживаний и болезней. «Все болезни от нервов», — хмыкнула сидящая рядом Жанна. Пока представлялись остальные. Иветта думала, как назваться ей. Полным именем слишком официозно. Ива — сразу поднимался шлейф школьных обид. «Вета!» — решила она. Так зовет ее Бузыкин. Впервые мысленно произнеся это имя, она почувствовала, как радость наполняет ее грудь. «Ах, Вета, Вета. Да будет лето!» — возникла непрошеная рифма. Иветта назвалась, как надумала, оставив рифму о лете при себе. Также сообщила, что она инженер-технолог и пришла на занятия просто для того, чтобы заполнить свободные вечера.

— Думаю, именно вам занятия принесут наибольшую пользу, — подал Джон странную реплику.

Жанна представилась по-английски — Джейн. Джон удивленно приподнял брови.

Представление, разминка, оживленный выбор своего места — так незаметно пролетели два часа. Наконец Джон объявил перерыв. Теперь в коридоре толпились не угрюмые одиночки, как перед началом занятий. Это был почти сложившийся коллектив, в какой группа новичков обычно превращается после месяца учебы. Все уже были знакомы, и все с нетерпением жаждали дальнейшего общения. Тут и там звучали шутки, иронические замечания, высказывались первые впечатления.

* * *

В аудитории стало жарко, и Джон скинул клетчатую рубаху. Обтягивающая его натренированный торс трикотажная майка неожиданно выявила небольшую сутулость. И этот едва заметный недостаток выдавал тайну Джона. Видно, не всегда он был тем уверенным руководителем тренинга, каким предстал перед русскими неофитами. Подтверждалась непреложная закономерность: в психологи и психиатры идут люди, отягченные собственными проблемами. Аналогично полицейскими часто становятся бывшие сорвиголовы, а врачами — люди с ослабленным здоровьем. Помоги себе сам, и тогда ты поможешь другим. А Джон это умел.

Джон кратко осветил план предстоящих занятий. Он сказал, что к пику горы — вершине духа — ведет множество троп, но начать восхождение можно только по одной из них: выбрать религию, учителя, философию. Обещал, что группа исследует разные пути самопознания, вкратце охарактеризовал направления западной психотерапии, буддийские техники и духовные практики Кастанеды. Их курс будет интегрированным — чуть-чуть от каждого направления. А дальше, по жизни, участникам группы предстоит сделать собственный выбор.

Посыпались вопросы. Кто-то спросил Джона, что значит его звание — гештальт-психотерапевт. Джон не стал углубляться в дебри профессии, ответил просто, что гештальт — это наполнение любого предмета тем содержанием, которое присуще конкретному человеку. И тут же пояснил на примере. Он бегло осмотрел зал, увидел у стены кем-то брошенный рюкзак и принес его в центр круга. Затем предложил каждому из участников, по очереди, описать рюкзак.

И тут группа впервые столкнулась с чудом. Один и тот же предмет высветился двадцатью разными картинками. Каждый увидел свое, личное.

Когда очередь дошла до Глеба, он восторженно сказал:

— Знатный мешок. Закоулков не счесть. И вид — клевый. Все эти фенечки — заклепки, «молнии», тесемочки — веселят душу. Да еще способность к трансформации — от маленькой барсетки до дорожного кофра. С такой торбой в дороге не соскучишься!

Джон что-то пометил в блокноте и перешел к следующему.

Иветта, как и подобает инженеру, говорила конкретно:

— Рюкзак сложной конструкции, у него есть наружные и внутренние, потайные карманы — удобно и функционально.

Описание Жанны звучало обстоятельнее:

— Рюкзак из прорезиненной, непромокаемой ткани. Любая погода ему нипочем. Кармашки на все случаи жизни. В большие можно зонт, плащ положить. В маленькие — распихать косметику, блокнотики. И цвет голубой, красивый.

После двадцатого высказывания в классе повисла тишина. Все были ошеломлены: ни одного повтора! Джон пробежал глазами свои записи и заговорил:

— А теперь попробуем убрать из ваших характеристик слова: «рюкзак», «мешок», «сумка». Замените эти слова на местоимение «я». Вернемся к описанию Глеба. Скажите, он похож на изображенный им предмет? Итак. Знатный парень. Закоулков не счесть. Вид — клевый. Взгляните на его костюм: заклепки, булавки, «молнии». И позволю себе предположить, способность к трансформации, к изменениям в жизни.

Внимание присутствующих возросло до предела, Си тотчас мысли каждого обратились к самому себе. Описанный ими рюкзак оказался автопортретом.

— Далее, — продолжил Джон, — Вета. Характер сложный, замысловатый. Отмечено наличие внутренних, потайных карманов.

Иветта порозовела. Как легко, оказывается, выдать себя! Жанна тоже все поняла про свои отличительные черты: любая погода ей нипочем. Это упражнение углубило представление участников друг о друге. Первое занятие закончилось, но расходиться никому не хотелось. И тогда Владимир Амосов, директор курсов, но сегодня рядовой участник тренинга, предложил:

— Если вы не торопитесь, я могу показать вам несколько новых песен. Сейчас принесу гитару из преподавательской. Рояль, как обычно, в кустах.

Когда Владимир вернулся в класс, общество немного поредело. Некоторые женщины спешили домой из-за темноты — обстановка в городе была неспокойна. Остальные убрали лишние стулья, образовав интимный кружок слушателей. Владимир спел несколько песен Высоцкого, подражая ему легкой хрипотцой. Затем перешел к собственным сочинениям. Может, оттого, что времена наступили бурные, песни Амосова были спокойнее и отстраненнее. Природа всегда требует равновесия: застой в обществе поднимал бурю в душах людей, а разбушевавшаяся стихия требовала спасительных берегов. Вечер завершился искренней нотой, но всему приятному быстро приходит конец. В аудиторию заглянул охранник и сказал, что пора расходиться, на ночь здание ставили на сигнализацию. Все потянулись к выходу.

Первым по лестнице спускался Джон, ученики держались на почтительном расстоянии. Даже Ирочка оставалась среди слушателей, активно пытаясь разговорить Глеба. Неожиданно Жанна отделилась от группы, стуча каблучками, пробежала пролет, отделявший ее от Джона, и перехватила преподавателя на площадке:

— Excuse me, Jonn. May I ask you? [1]

Психолог с едва заметным неудовольствием остановился. Озабоченность и усталость, промелькнувшие в его взгляде, тотчас сменились привычной профессиональной доброжелательностью:

— О! Do you speak english? [2]

Жанна с удовольствием объяснила, что работала гидом-переводчиком. Однако лексика психоанализа ей мало знакома, да и произношение хромает, добавила она, напрашиваясь на комплимент.

Джон похвалил ее произношение и приготовился слушать.

Подходящего вопроса Жанна, полагаясь на авось, придумать не успела. И тут спасительная мысль мелькнула в ее. голове.

— Вы сказали, что есть счастливые и несчастливые имена. Как же определить, какое имя станет для человека удачным?

— Воздействие имени определяется двумя моментами. Первый — это вибрация, частота колебаний звука. Она может быть созвучна настройке всего вашего организма или находиться с ней в противоречии. Второй момент — воздействие архетипа имени, то есть суммарной судьбы всех Джонов или Иванов, например. И знаете, если вы переживаете из-за имени, лучше его сменить. Здесь набор рекомендаций прост. Жаждете популярности — берите имя популярных персон. Хотите разбогатеть — присвойте имя магнатов. Мечтаете о большой любви — назовитесь Офелией. Но не забудьте про ее печальную судьбу! Жанна без затруднений понимала — английскую речь психолога. Одно было непонятно — шутит Джон или говорит всерьез. Например, она назвалась Джейн. Каких теперь ждать последствий? Джон, улыбаясь, ответил, что ей придется вкусить жизнь сдержанных англичан или свободных американцев, по выбору. Жанна подхватила тему:

— Я тоже слышала, что для американцев свобода — превыше всего. А еще говорят, что жизнь вы принимаете с радостью, как дети. У вас все оптимисты?

— О, у нас все замечательно, Джейн. Сплошной праздник! — с грустью сказал Джон.

Кинув на прощание «sorry», Джон убыстрил шаг, чтобы избавиться от назойливой ученицы. Жанна переступала с ноги на ногу, раздумывая, не догнать ли Джона. Заокеанский психолог уже произвел на Жанну впечатление как мужчина. А держится просто и одновременно уважительно. Наши так не умеют! Пока Жанна колебалась, с ней уже поравнялась Иветта, и они пошли к метро вместе, обсуждая занятие.

4

Глеб вернулся домой поздно. По чужому зонту и плащу в прихожей он догадался, что у сестры гость. Под вешалкой стояли раздолбанные мужские ботинки, вполне вписавшиеся в интерьер. На тумбочке вперемешку лежали шарфы, береты и даже один носок. И во всей квартире Четверговых царил хаос, выдающий присутствие художественных натур: Валерия, в деловых вопросах отличавшаяся педантичностью, к быту проявляла полное пренебрежение. Даже книги, главное ее богатство, расползлись по всей квартире: то стопками возвышаясь на подоконниках, то оседая на полу.

Дом уже погрузился в сон. Глеб выудил из холодильника котлеты, на цыпочках прошел в свою комнату и включил на малую громкость магнитофон. Потом плюхнулся на тахту и уставился в потолок. Сегодняшнее занятие произвело на Глеба двойственное впечатление: скучноватое и любопытное одновременно. Собрались какие-то чудики, озабоченные тем, как представиться. Что у них общего? Вот хотя бы те две женщины, на десяток лет опередившие его школьный выпуск. Видимо, они тоже не научились самостоятельно справляться с трудностями. Где же пресловутая мудрость, приходящая с годами? Особенно несчастной и обездоленной казалась Иветта Когда-то он рисовал ее портрет, и за милым одухотворенным лицом, помнится, угадывалась незаурядная личность. Сейчас эта личность, видимо, заснула. Иветте Николаевне, Вете, как она назвалась, некуда девать свои вечера. На ней действительно лежал ртпечаток тоски и одиночества. С чего бы это? У нее же муж, дети. А, понятное дело: дети выросли, муж завел любовницу. Все тетки в этом возрасте переживают кризис.

И хотя Глеб думал об Иветте с пренебрежением, он поймал себя на том, что думает о ней слишком много. Есть в этой женщине какая-то тайна, какое-то необъяснимое очарование. И ее описание рюкзака подсказывало, что неугасимый огонек еще теплится в тайниках души. Он вспомнил самую первую встречу, в школьном кабинете физики: печаль сочеталась в Иветте с нерастраченным огнем, с неясными надеждами. Теперь покров безразличия окутал ее. Что же произошло за эти годы, что сломало ее? Теперь Глеб догадывался, что тогда она была еще сжатой пружиной: надеялась вырваться из наезженной колеи. Металась в поисках смысла жизни и своего места в ней, как теперь мечется сам Глеб. Но она ушла вперед, в зрелость. И что увидела она с этой вершины — непроходимую стену вместо обманчивого горизонта?

Однако ночь — не лучшее время для ответов. Мысли Глеба стали путаться, перескакивать с одного на другое. Лица дня — Джон, Амосов, Иветта, переводчица Ирочка, участники группы — кружились .перед его взором, вытягивались, искажались, накладывались друг на друга. Вдруг он оказался в заснеженном дворе, в сугробе, и не один. Он барахтался С Иветтой, пока не понял, что никакой Иветты рядом нет, он по ошибке принял за нее снежную бабу. Но и с бабой ему было хорошо, потому что она ожила и не была холодной. Он узнал ее прямо там, во сне. Это оказалась первая скульптура, изваянная маленьким Глебом в то счастливое время, когда мама и папа еще были живы… У каждого человека есть любимое время года. Глеб почитал зиму и все ей сопутствующее.

* * *

Глеб проснулся утром поздно. Разбудил его запах кофе, выплывающий из кухни. Оттуда же слышались голоса сестры и ее гостя. Вскоре и Глеб присоединился к паре. Поздоровался и тоже налил себе кофе.

Тон задавала Валерия. Когда она сидела — на специальном высоком табурете, — то выглядела значительнее. Абсолютно прямые русые волосы с гладкой, словно приклеенной челкой придавали ей сходство с Цветаевой. Крупные упругие груди торжественно возвышались над столом, голос звучал отчетливо и громко.

Ткнув в брата пальцем, она отрекомендовала Глеба талантливым художником. И тут же добавила, что забот с этим художником не оберешься. Потом представила гостя. Выходило, что ее новый знакомый Петр Уткин, восходящая звезда в поэзии. Восходящая звезда был ровесником своей наставницы. Изрезанное морщинами красноватое лицо казалось хронически обветренным. Глаза из-под набрякших припухлых век смотрели чуть затуманенно, но внимательно. Глеб не удивился появлению гостя: Валерия постоянно кого-то опекала, вводила в литературное сообщество. Чаще всего это были юноши иногда мужчины почтенного возраста, и совсем редко — женщины. К сестрам по перу маститая поэтесса относилась куда придирчивее, чем к мужской братии. Обычно начинающие поэтессы, не выдержав ее непререкаемого тона и уничижительных оценок быстро исчезали с горизонта. Мужчины не только задерживались в «гениях», но и нередко допускались в постель к строгой судье. За завтраком, в присутствии брата, Валерия лихо отчитывала гостя за неудачные поэтические обороты, лишь изредка одаривая скупой похвалой.

Глеб обнаружил, что привычные сухари и сушки в плетеной корзиночке сменил дорогой рулет с шоколадной начинкой. Рядом, в вазочке, горкой возвышалось заморское лакомство — белые шарики, обсыпанные кокосом. Глеб невольно вспомнил роковые конфетки, и в груди его сладко заныло. Он резко отвел руку от безобидной вазочки, чувствуя себя виноватым за нищету, в которую он вовлек Валерию. Нынешнее изобилие явно шло от щедрот гостя. Было очевидно: Петр Уткин — не нищий поэт. Может, и деньги, внесенные за курсы психологической поддержки, тоже из его кармана? Глеб поморщился и отыскал в сухарнице черствую печенюгу. Валерия заметила холодность брата и приказала взять рулет, демонстративно поблагодарив гостя за дары.

Наконец обсуждение стихов завершилось. Петр оживился, распрямил плечи, голос его окреп, в движениях появились свобода и раскованность. Петр разливал кофе себе и хозяевам. Особенно он усердствовал сам, опорожняя чашку за чашкой, как пьяница водку. Наверное, выпить не дурак. Характерная суетливость проглядывала во всех его жестах. Разговором тоже заправлял он. Почти два десятилетия Петр провел в геологических экспедициях. Потом, к сорока годам, осел в Питере, работал на автопогрузчике в строительной организации. Когда фирма перешла в частные руки, Петра уволили. По словам обиженного строителя, ни за что ни про что, но Глеб догадался, что Уткина прогнали за пьянство. Теперь он шабашил, возводя дачи и коттеджи новым русским. Уткин любил прихвастнуть: по его словам, и в тайге, и на стройплощадке он верховодил. Лишь в поэзии чувствовал себя подмастерьем. Стихи он начал писать еще в экспедициях, но на профессиональный суд вынес их недавно и в литературной студии был новичком.

Потом разговор коснулся дел Глеба. Петр сразу позвал его в бригаду подсобным рабочим. Глеб согласился без раздумий: не хотел больше сидеть у сестры на шее. Но предложение было сделано впрок, на данный момент сам Петр перебивался малыми ремонтами у соседей по дому, а там и на одного работы не хватало. Затем Петр попрощался и ушел.

Валерия, встав на приступочку у раковины, мыла посуду. Глеб, уперев взгляд в ее спину, пытался понять: чем она, немолодая коротышка, привлекала мужчин? Нет сомнений, это ее очередной любовник. Глеб стеснялся спрашивать у сестры подробности, так же неловко было бы обсуждать личную жизнь матери. И все-таки, поборов себя, выдавил:

— Лера, у тебя с Петром что-нибудь серьезное?

Пятидесятилетняя Лера молча домыла чашки, вытерла руки полотенцем, спустилась с приступки и резче, чем обычно, отчитала брата:

— Глеб, сколько раз я должна напоминать, чтобы ты принес картошки?

Несмотря на скучные слова о картошке и суровые интонации, вокруг сестры вспыхнуло розоватое облако счастья. В ее нарочитой строгости Глеб уловил смущение и просто сказал:

— Я разве против? Я обеими руками за. А почему бы ему не переехать к нам — он тоже несвободен, как твой редактор?

— Спасибо, братец, за поддержку. Твоя сестра, кажется, снова влюбилась на старости лет. И Петр не женат, живет один. Но есть здесь одно но…

— Поддает?

— Заметил, сколько кофе глушит? Вечерний вариант — водка. Оттого на одном месте не задерживается и деньги у него сквозь пальцы утекают. Но поэт милостью божьей. Пишет искренне, как Николай Рубцов. И что-то от Высоцкого есть: философская интонация, глубина. Сейчас издает за свой счет первую книжку.

— И большой у него счет?

— Деньги у него не задерживаются, но иногда такие суммы валятся, что нам и не снилось.

— Скажи честно… он дал денег на мои курсы?

— Ты же не думаешь, что твоя сестра… — побагровела Валерия.

— Я так, к слову.

— Деньги здесь ни при чем. Петр — настоящий мужик. Такого преданного друга иметь — большое счастье. Если бы не пил, цены ему бы не было.

— Но ты же у нас опытный воспитатель. Подкрутишь гайки своему поэту, будешь чай наливать вместо водки.

— Ты все шутишь, Глеб. А я боюсь не за себя, а за тебя. Вдруг в пьянство вовлечет?

— Ты же знаешь, Лера, что я почти не пью. Глеб действительно потерял вкус к спиртному, пока экспериментировал с наркотиками.

После примирительного разговора брат и сестра разошлись по комнатам. Валерия, как обычно, читала чужие рукописи, а Глеб бездельничал. Он снова листал страницы любимого Кастанеды, но встречи с зелеными чудовищами, исторгнутыми из параллельных миров, ему уже наскучили. После первого занятия в клубе у Глеба зародилось чувство, что он недостаточно знает себя. И предстоящая встреча с собой настоящим уже волновала его. Ведь следом, он подозревал, изменится и отношение к миру.

* * *

На набережной Фонтанки было пустынно, темно и страшновато. Иветта возвращалась с курсов, опасливо озираясь по сторонам и все ускоряя шаг. По лестнице уже просто бежала, будто ее преследовал невидимый разбойник. Уф, добралась без происшествий! Молодые уже были дома. Услышав поворот ключа, Аня выглянула из комнаты.

— Ой, натерпелась я страху, на улице пусто, все уже по домам сидят, — неосмотрительно пожаловалась Иветта.

— Если страшно, нечего, по ночам носиться, — равнодушно бросила дочь. — Но кому ты нужна, сама подумай!

Ее тон в очередной раз расстроил Иветту. Она прошла в свою комнату и села перед трельяжем, сняла макияж и равнодушно посмотрела на себя Действительно, никому не нужна. Ресницы без туши стали короткие и белесые, бледно-голубые глаза смотрели равнодушно и пусто. Вряд ли ее состояние изменит этот психологический клуб. Затем Иветта долго ворочалась в холодной постели, еще более одинокая и несчастная, чем всегда.

5

. Второй месяц члены клуба «Одинокие журавли» жили странной жизнью. Днем, в обычных обстоятельствах, это были взрослые люди. Вечерами они превращались в детей, непосредственных и счастливых. Но пара взрослый-ребенок была вдвое сильнее, чем человек сам по себе. «Взрослый», поняв, где он проявляет детские капризы, становился мудрее. А «ребенок», на вечер сбежавший от опеки собственного взрослого, дарил душе радость. Попутно психотерапевт Джон Джонсон раскрывал ученикам всеобщие законы мироздания. Они были просты донельзя, но понять их удавалось не сразу. Главный закон касался доверия к жизни: «Не бойся будущего. Отдавай жизни все, что имеешь, и она вернет тебе сторицей. Все, в чем ты действительно нуждаешься, придет к тебе. То, что ты не можешь получить, тебе и не нужно. Главное — попасть в свой канал, разбудить интуицию». Эти постулаты отдавали мистикой, но была в них какая-то глубинная правда, и ею мало-помалу проникались все.

Факты подтверждали теорию Джона. На одном из первых занятий участники обсуждали, каким образом они попали в клуб и откуда взялись деньги для оплаты курсов. Выяснилось, что всех привел сюда случай, и средства тоже нашлись чудом — обычные доходы не позволили бы небогатым людям выделить нужную сумму. Но в нужный момент деньги пришли к ним. Кто-то получил вдруг, единовременно, на много месяцев задержанную зарплату. Кому-то помогли взрослые дети, а одна женщина выиграла в лотерее. Лишь пожилая дама, она представилась учительницей, призналась, что копила специально.

Иветте деньги тоже достались ненароком. Этой осенью на работе почти перестали платить, и тут неожиданный успех пришел к Сергею. Три года коммерции дали свои плоды. Сергей развернул сеть ларьков у метро, продающих кассеты собственного изготовления. Двадцатилетний бизнесмен купил подержанную иномарку, надел длинное модное пальто и выглядел теперь вполне респектабельно. Даже легкая хромота интриговала: то ли участник боевых, армейских действий, толи главарь шайки, одолевший конкурентов И однажды Сергей принес матери сумму, намного превышающую ее текущие расходы. Как раз тогда Жанна и позвала подругу на курсы.

Джон подытожил откровения учеников:

— Ваши истории подтверждают, что вы уже попали в канал, вам открылась назначенная Высшим Разумом счастливая полоса. Теперь от вас самих за висит, сумеете ли вы удержаться в ней. Избегайте беспокойства. Помните: с каждым случается то, что он сам запрограммировал. Уточню: не спланировав умом, а во что поверил. Бессмысленно, например, копить деньги без определенной цели, на черный день. Это очень глупая привычка — от непонимания законов целесообразности. Существует большая вероятность, что накопления не сохранятся: лопнет банк, начнется инфляция, в дом проникнет вор. Или собранную по крупицам сумму придется потратить на лечение. У нас, в Америке, принято жить в кредит. Вы верите жизни, она верит вам.

— Но у вас тоже делают накопления: платят в частные пенсионные фонды, покупают акции.

— Да, но при этом имеют в виду не черный день, а радостное событие, например путешествие.

— А медицинская страховка, разве она не предусматривает бедствие, нелады со здоровьем?

— Но мы не боимся несчастного случая, а думаем о том, что внесенные нами деньги помогут другим.

Американские критерии абсолютно не применимы к российской реальности, — сухо возразила пожилая учительница. — У вас человек имеет гарантии на все случаи жизни, если подчиняется определенным правилам. У нас иначе. Попробуйте заболеть! Если человек живет один, если ему не на кого рассчитывать, то без денег, отложенных на черный день, он тут же сыграет в ящик. Ему даже лекарства не на что будет купить.

— Вы просто не заболеете, если примете установку на здоровье. И деньги вам будут не нужны, — убежденно сказал Джон.

* * *

Глеб внимательно слушал дискуссию и соотносил доводы обеих сторон со своей жизнью.

В ней тоже все было неоднозначно. Недавно он ходил по краю пропасти, теперь дела стали налаживаться. Тоже магия? Работа в строительной бригаде от Глеба уплыла — взяли другого, с опытом работы. Из теории Джона следовало, что это занятие в силу неведомой целесообразности Глебу не подходило. Но ему же надо зарабатывать деньги, хватит у сестры на шее сидеть! Хотя верно: кое-какие возможности открылись в другом месте. Посыпались разовые заказы от Владимира Амосова, тот привлекал Глеба к рекламе «Одиноких журавлей» — здесь навыки художника оказались кстати. Глеб готовил макеты листовок с логотипом клуба, отвозил их в типографию, а затем сам же распространял готовую продукцию около метро. И что самое замечательное, он получил доступ к офисному компьютеру, потихоньку начал осваивать его. Внес он лепту и в оформление помещения. Владимир не пожалел средств, а Глеб Четвергов дал волю фантазии.

Прежде голые стены теперь были задрапированы бордовой портьерной тканью. С потолка на длинных нитях свисали разноцветные шары, а пол устилал мягкий ковролин, по которому участники тренингов ходили в носках. За окном нагоняли тоску и промозглая слякоть, и пронизывающий ветер, и ранняя ноябрьская темнота. Но это там, в суровом мире реальности Здесь, в царстве грез, все было иначе: спокойно, тепло и уютно.

Особым украшением стали рисунки учащихся развешанные на портьерах. Разумеется, работа Глеба — озеро среди заснеженных высоких скал — выделялась профессионализмом. Творения остальных походили на неумелые детские картинки, но художественная ценность не бралась в расчет. На этих картинках слушатели в условной форме изображали свою жизнь, а потом анализировали ее. Продол жалась гештальт-терапия, начало которой положило исследование простого рюкзака. Пейзажи отражала внутреннее состояние каждого из участников. Иветта видела себя робким ручейком, огибающим камни, бревна и другие препятствия. Жанна написал, недурной морской вид: волны, песчаный пляж и огромный красный зонт от солнца, воткнутый в зыбкий песок. Под зонтом она изобразила себя.

Джон внимательно рассматривал рисунки, задавая беглые вопросы авторам. Он ткнул пальцем в Жаннин нарисованный зонт:

— Джейн, кто это?

— Это вы, Джон, — смеясь, ответила Жанна. Смех подхватили и другие — все уже знали, что зонт, по Фрейду, означает мужчину, точнее, стремление к нему. Жанне на занятиях было хорошо, как никогда. Ей нравилось чувствовать себя в центре внимания. Эта взрослая, всегда нарядная девочка украшала всю группу, вовлекая ее в непосредственную игру, смысл которой — научиться естественно и правильно жить. Иветта раскрепощалась медленно. Хотя страх перед превратностями жизни почти оставил ее — чему быть, того не миновать! — непринужденность давалась с трудом. Ох, как нелегко ей было участвовать в психодраме — уже второй раз. судьба выталкивала Иветту на сцену, в артисты. Но в отличие от профессионалов сцены слушатели курсов играли свои собственные драмы.

* * *

Самой занимательной стала игра в волшебный магазин. Наступил черед для Иветты быть покупательницей. Она должна была прийти в волшебный магазин и попросить себе что-либо, недостающее ей для счастья. Роль продавца досталась Глебу.

Иветта вышла в центр круга, где на стуле в не. принужденной позе расположился «продавец».

— Нет ли у вас в продаже немного счастья? — следуя правилам игры, спросила Иветта.

— В комплекте нет. Но имеются отдельные компоненты, — импровизировал Глеб. — Выбирайте: любовь, деньги, вечный отдых и разная мелочовка.

Иветте страстно захотелось «купить» любовь, но она постеснялась.

— Я бы купила полкило похвалы, — рассмеялась Иветта. И тут же поняла, что хочет не просто мимоходного одобрения. Ей страшно не хватает ощущения своей нужности, необходимости существования. Никто не называет ее самой хорошей, дорогой или любимой. Ее окружает безразличие и равнодушие. Мир не принимает ее.

— Чудесно. Этого добра у нас навалом. Сейчас отвесим. Только вначале скажите: что вы предлагаете взамен?

Этот взаиморасчет тоже был предусмотрен правилами игры. Все как в жизни: за любое приобретение приходиться чем-то платить!

Иветта немного подумала:

— Я готова расстаться со своей нерешительностью. Я не могу отказывать, говорить «нет», а вот мои предложения всегда отвергаются. Я не умею настаивать на своем.

Глеб вопросительно посмотрел на Джона. Тот взял развитие сценария в свои руки:

— Прошу каждого выдать нашей Вете по негативной оценке. А ты, Вета, — на тренинге было принято неформальное обращение, — не забывай отвечать на каждый «комплимент». Войди в роль непослушной!

Раздались голоса:

— Ты самая глупая!

— Нет!

— Ты уродина!

— Нет!

— Ты растеряха!

— Нет!

Каждое «нет» наполняло Иветту силой. Теперь она знала, что может отказать человеку, который ею манипулирует. Заключительная фаза игры давала Иветте желаемое — похвалы!

— Ты самая красивая!

— Ты умница!

— Ты добрая!

— Да! Да! Да!

И хотя это было всего лишь упражнение, настроение Иветты улучшилось. Так приятно было слышать хорошие слова о себе. И тут же Иветта подумала о собственной эмоциональной скупости — она не часто отпускала людям комплименты, даже когда они этого заслуживали, мало кого хвалила.

— Глеб, спасибо тебе, ты был замечательным продавцом счастья! — искренне воскликнула Иветта. — И тебе, Джон, спасибо.

Затем другие пары участников открывали волшебный магазин. И для каждого покупателя находился тот товар, который был ему необходим.

* * *

Разошлись опять поздно. За полтора месяца уже определились попутчики, сложились пары и дружественные союзы. Владимир часто подсаживал в свой «фольксваген» Джона и Жанну. Склонная к откровенности подруга как-то проговорилась Иветте, что уже несколько раз побывала на квартире Джона. Выложила также свои наблюдения про Ирочку. Сказала, что на нее имеет виды Владимир, но та пытается зацепить Глеба. Про переводчицу Иветта догадывалась. Они трое, Иветта, Ирочка и Глеб, жили в одном районе, у метро «Чернышевская», и до этой станции обычно ехали вместе. Дальше их пути расходились — Глеб с Ирочкой сворачивали налево. Вот и сейчас она дружески попрощалась с парой попутчиков. Перед расставанием напомнила Глебу о своей просьбе: распечатать на компьютере резюме. Ее желание сменить работу нарастало вместе с уверенностью в себе. Глеб обещал к следующему занятию подготовить несколько экземпляров.

Обратный путь Иветты распадался на разные этапы. Вначале она шла по хорошо освещенному бульвару, затем по широкой улице Чайковского — там тоже встречались прохожие. Но вскоре приходилось сворачивать в безлюдный переулок, ведущий к последнему участку пути — пустынной, продуваемой всеми ветрами набережной Фонтанки. Регулярные поздние возвращения притупили страх перед темными улицами. Иветте перестала мерещиться опасность за каждой водосточной трубой, однако общее состояние напряженности ее не оставляло. В темном небе не горело ни звездочки, половина фонарей была разбита, но Иветте не требовалось освещение, чтобы найти свой дом. Недавно выпавший снег уже чавкал под ногами, создавая обманчивый эффект шагов за спиной. Но сзади никого не было.

Вдруг от мусорного бака черной стрелой метнулась тень. Иветта вздрогнула, однако тут же рассмеялась над своим страхом, угадав в слабом освещении подворотни черную кошку. Та чего-то испугалась и кинулась в обратную сторону, перебежав Иветте дорогу Не успела она подумать о плохой примете, как ей в глаза полетели едкие брызги из поднесенного к лит баллончика. В следующий момент свет окончательно померк в ее сознании. Когда Иветта пришла в себя, тс не сразу сообразила, где лежит. Тупая боль в голове ни давала сосредоточиться. Шапка и сумка исчезли. Вы ходит, она так и не успела пройти злосчастную подворотню? Глаза невыносимо щипало. Она протерла веки — стало еще хуже. Болезненно щурясь, Иветта побрела к парадной. По пути наступила на свою шапку. Наклонилась, подняла. Без всякой надежды на успех поискала глазами сумку. Денег там оставалось немного, но документы!.. Теперь не избежать муторных хождений по инстанциям.

Недовольная Аня в ночной сорочке отворила дверь. Не глядя на мать, пробурчала, что лучше бы Иветта пользовалась своими ключами, и быстро ретировалась. Иветте сейчас так было необходимо со чувствие или хотя бы элементарная помощь дочери согреть чай, дать таблетку от головы, просто пожалеть. Может, позвать Аню, рассказать ей о своем несчастье? Иветта приблизилась к дверям дочкиной комнаты, собираясь постучать, но раздумала. Веселый смех за дверью остановил ее. Аня не заметила состояния мамы, повела себя как чужой равнодушный человек. Что ж, у Иветты хватит гордости ее не беспокоить. Все, чему ее учили в клубе — необходимость проговаривать свои беды, обращаться за помощью к близким людям, — забылось напрочь! Иветта прошла в ванную и долго промывала глаза, вымывая с едкой жидкостью непрошеные слезы. Потом вернулась в комнату и, не раздеваясь, легла на тахту. Темные тени люстры кружили над ее головой. К счастью, она скоро заснула.

* * *

Проснулась Иветта поздно. Аня со своим другом давно ушли на занятия. Вставать Иветте не хотелось: голова кружилась. Превозмогая себя, она набрала номер Бузыкина. Вкратце сообщила начальнику, что с ней приключилось. Тот посочувствовал и разрешил отдохнуть несколько дней. «Срочной работы нет», — заметил он. Но встать пришлось — тишину нарушил робкий одиночный звонок в дверь. Иветта накинула халат и, пошатываясь, пошла открывать. Посмотрела в глазок и не поверила собственным глазам: у двери топтался Глеб. Иветта впустила гостя в квартиру. Глеб вошел, отряхивая снег с воротника, и пояснил, что запутался с данными в ее резюме. К телефону никто не подходил, и он решил забежать наудачу по указанному в анкетных данных адресу. Вдруг Глеб замолк на полуслове. Он увидел страшные ссадины на лице Иветты — сама она о них не догадывалась.

— Что с вашим лицом, Иветта Николаевна? — почтительно обратился он к ней, как в прежние времена, а не на занятиях.

Иветта повернулась к зеркалу, висящему в прихожей. Потом плюхнулась на табурет, спрятала лицо в руки и разрыдалась:

— На меня… На меня, Глеб, вчера напали. Когда я к дому подходила.

— Кто напал? Как это случилось?

Глеб склонился над Иветтой и нежно гладил се по волосам, приговаривая незначащие, но ласково-успокаивающие слова. Всхлипы Иветты вначале усилились, но потом стали затихать. Она встала и прижалась к груди Глеба, молча вдыхая запах его силы и молодости, вместе являющие надежный щит. Глеб чуть отстранился, нашел своими губами губы Иветты и мягко поцеловал их. Голова Иветты продолжала кружиться, но теперь это был легкий и счастливый, незримый вальс.

Потом они пили чай на кухне, обсуждали свои занятия. Иветта чувствовала себя молодой и счастливой, хотя легкое недомогание не оставляло ее. Глеб тоже испытывал непривычное воодушевление. Кажется, впервые в жизни он кому-то стал опорой. Для других женщин он обычно играл роль сына, сейчас же почувствовал себя взрослым мужем. Заметив, что Иветта по-прежнему бледна и, кажется, не совсем здорова, он приказал ей отправляться к врачу. Иветта с радостью подчинилась. Они оделись и пошли в поликлинику вместе.

Врач поставил диагноз «сотрясение мозга», прописал постельный режим. Но оставалось еще одно дело: зайти в отделение милиции и сделать заявление о хищении паспорта. Если бы не поддержка Глеба, Иветта вряд ли выстояла очередь. Затем Глеб проводил Иветту и уехал по своим делам.

Вечером Иветта рассказала Ане и ее другу о вчерашнем происшествии. Курсант хмуро заметил, что надо было сразу сообщить о нападении, теперь поезд ушел. В милиции от заявления ее только отмахнутся.

— А ты не можешь устроить, чтобы приняли заявление? — встрепенулась Анна.

— Я для этого еще слишком маленький, — отшутился курсант.

Аня покачала головой:

— Ну, мама, ты прямо как ребенок. Почему сразу мне ничего не сказала? Бог с ней, с милицией. Я бы вызвала «скорую помощь». Я ведь, когда дверь открывала, в твою сторону не смотрела. Ты извини…

Иветта млела от счастья. Как хорошо все складывалось! Голова почти прошла, и Анечка так внимательна, весь вечер от нее не отходит. Сама ужин приготовила. Нет, все-таки хорошую она вырастила дочь. Просто нынешняя молодежь далека от старшего поколения, у них своя жизнь, и они порой не замечают, как делают родителям больно. Иветта сама виновата, что вчера промолчала. Но сегодня был вечер согласия и примирения. Иногда беда сближает.

Иветта болела с удовлетворением. Дочь дала ей почитать книжку, чего прежде за ней не водилось. Пруст, «В поисках утраченного времени». Название обещало Иветте рассказать, куда уплыло ее время. Но книга ответа на вопрос не давала. В ней почти отсутствовал сюжет — непрерывный поток сознания. Иветта впервые столкнулась с такой литературой: вязь слов на страницах была сродни дуновению ветра над головой. При чтении у Иветты возникало неясное волнение в душе, но ум оставался голоден. Книга казалась ей слишком затянутой, а она так надеялась понять через этот роман свою продвинутую дочь и ее поколение…

* * *

Больную почти ежедневно навещал Глеб. Они не думали ни про свои отношения, ни про будущее жизнеустройство. Поначалу они обсуждали Пруста — Глеб пытался донести до Иветты тайные глубины его произведений, однако скоро эти разговоры наскучи ли обоим: Иветта не понимала автора, а Глеб не видел в ней достойной собеседницы. Но притягательный омут физического влечения захватил обоих Впервые в жизни, на исходе своего цветения, Иветта испытала оргазм. И горько сожалела, что тогда, десять лет назад, с таким упорством противилась чувству Иветта признала, что грешная любовь к юному Глебу тлела в ее сердце много лет!

6

Как-то наведалась и Жанна, обрушила на Иветту ворох личных новостей. Похвасталась, что Джон обещал сделать ей вызов в Штаты, как только вернется домой.

— Он же женат! — удивилась Иветта.

— Формально. На деле он давно не живет со своей благоверной. Его адвокат уже занимается бракоразводным процессом. Но знаешь, как у них все долго тянется: имущество, алименты…

Иветта поражалась, с каким подъемом Жанна говорит о своих взаимоотношениях с Джоном. Ее тоже распирало счастье, но то ли скромность, то ли необъяснимое суеверие заставляло ее молчать о Глебе. А Жанна заметила лишь одно: подруга похорошела, несмотря на болезнь. Была оживленная, заинтересованная, как никогда прежде. Иветта ахала, удивлялась, поддакивала Жанне. Счастливый человек вдвойне радуется чужому счастью.

— Тебе болезнь на пользу, — пошутила перед уходом подруга. — Даже боюсь желать тебе выздоровления.

Но отмеренный врачом срок истек, так что Иветта вернулась к привычной жизни. Она вновь вышла на работу и, что было для нее важнее, на занятия в клуб. В последний визит Глеб рассказал, что группа начала работать со снами. Сновидение, оказывается, тоже можно разложить по полочкам. Все его персонажи подобны героям карнавала. Все носят маски. Выходило, что мать во сне часто вовсе не является матерью. Ее маску может надеть злая колдунья, и тогда предсказание окажется негативным. Во всяком случае, если мать во сне ругается — это не к добру. Еще сложнее было понять, что за обликом грязной жирной свиньи прячется ваша собственная лень и нечистоплотность. На этих карнавальных перевертышах, заметил Глеб, построены все сонники. Однако на занятиях сонниками не пользовались. Сны разыгрывались как пьесы, подобно психодраме «Волшебный магазин». И автором, и режиссером становились сами сновидцы.

На очередном тренинге Иветта оказалась действующим лицом такой психодрамы — второстепенным героем чужого сновидения. Вела пьесу пожилая дама-учительница, обычно лишь наблюдающая за другими. Сухопарая, с жесткой манерой поведения женщина, непривычно смущаясь, рассказала свой сон. Там она стояла среди какого-то осеннего перепаханного поля, а над ней, правда невысоко, парила в воздухе девушка. И эта девушка, схватив даму за волосы, пыталась ее приподнять тоже. «К чему бы это?» — усмехаясь, спросила учительница.

Джон не спешил с ответом. Он предложил сновидице выбрать участницу на роль летающей девушки. Дама внимательно осмотрела всех и остановила выбор на Иветте. Это при том, что в группе были женщины значительно моложе! Видимо, посторонние люди третьим глазом видели крылья за спиной Иветты — крылья, выросшие благодаря Глебу. Иветта весело вышла в середину круга, залезла на стул, как велел ей Джон, — и взлетела. Она замахала руками, изображая парение. Пожилая дама разрешила Иветте потянуть себя за волосы, как это делала девушка из сна. Иветта склонилась и, ухватив темную с проседью прядь, потянула на себя. Дама ойкнула.

— Забирайтесь на стул, — подсказал ей Джон. — Вставайте рядом с летящей девушкой.

Дама не без труда пристроилась на маленьком пятачке сиденья. Они с Иветтой крепко держались друг за друга, чтобы не упасть, — изображали полет. Наконец не выдержали, расхохотались и обе спрыгнули на пол. Джон кратко дал пояснения. Волосы в его интерпретации означали здравые мысли. Слишком здравые, чтобы предаваться полету, то есть каким-то мечтам и сумасбродствам. Однако летящая девушка, сыгранная Иветтой, являла собой тот запас фантазии, который имелся у этой учительницы. По сну выходило, что для дамы жизнь еще не окончена и счастье вполне возможно, если она избавится от каких-то условностей и ограничений. Джон не уставал повторять, что скоро все участники тренинга убедятся: воображение влияет на повседневную жизнь. Надо только научиться нужным ритуалам. Если дама летала во сне, а потом осознанно повторила полет в психодраме, то вскоре ее ожидает и жизненный взлет.

* * *

Теперь Иветте было не страшно поздно возвращаться с занятий: Глеб неизменно провожал ее до дому. Первое его отступление от привычного маршрута оказалось для Ирочки настоящим шоком. У метро «Чернышевская» девушка привычно взяла Глеба под руку, намереваясь продолжить путь уже без Иветты, но он вежливо высвободился:

— Извини, Ира, нам в разные стороны.

Затем подхватил под руку Иветту и, не оглядываясь, повел по бульвару. Не только переводчица, но и Иветта ощутила растерянность. Она даже остановилась:

— Ой, Глеб, как-то все некрасиво получилось. Разве ты до сих пор не объяснился с Ирой?

— Гм-м. Думаю, объяснения излишни. Я и так слишком долго был вежливым. Ирина меня тяготила с самого начала — буквально на шею вешалась! Узнала, где я живу. На мою беду, в соседнем доме обитает ее бабушка. И Ирка после занятий стала регулярно ночевать у нее, только чтобы проделать обратный путь со мной. Надеюсь, она теперь все поймет и перестанет навещать бабушку так часто. Между прочим, я ничего не обещал Ире — кроме совместных десятиминутных прогулок, у нас ничего не было.

Иветта поняла, что мягкосердечный Глеб может проявить и решительность. Хотя сделал он это как-то бестактно. Но когда на тебя обрушивается счастье, трудно жалеть окружающих. Мысли Иветты вновь обратились к себе. Она испытывала благодарность к судьбе, подарившей ей Глеба. Значит, ничего в жизни не происходит случайно, не зря они однажды встретились в кабинете физики. Беспокоила Иветту лишь разница в возрасте. Но сегодня она победила и юность в лице Ирины!

Было темно и промозгло. Мокрый снег крупными шлепками падал на лица прохожих. Но Иветта не замечала холода, она продолжала чувствовать себя летящей девушкой из чужого сна. Иветта прижалась к Глебу и потерлась о его подбородок. Колется! Глеб поддерживал на лице модную трехдневную небритость, которая шла ему, прикрывая впалые щеки и делая солиднее. Но длинный хвост казался Иветте слишком вычурным.

— Глеб, а почему ты выбрал такую странную прическу?

— Что же в ней странного? — удивился Глеб. Он ходил с хвостом уже много лет и не считал его экстравагантным. — Кстати. Джон на занятиях объяснял, что волосы символизируют ум и силу. Чем длиннее волосы, тем мудрее человек. Почти во всех религиях служители культа — длинноволосые. Индейцы Кастанеды тоже ходят с хвостами.

— Да и в сказках разные маги выдергивают волоски и колдуют, — припомнила Иветта.

— Ну видишь! Значит, и народная мудрость отметила значимость волос. Я, правда, не думал об этих тонкостях, когда воевал с учителями из-за волос. Мне просто было так комфортнее, с голой головой я чувствовал себя уязвимым.

— Я согласна, внешность — ерунда. Главное, что в голове, а не на макушке.

— Я не говорил, что внешность ерунда, она перекликается с внутренним состоянием. Вот скажи: почему ты постоянно сутулишься? Разве так трудно держаться прямо?

— Привычка. Ты обратил внимание — у Джона тоже не идеальная осанка! Он говорил, что это связано с характером. Моя мама была властным человеком, неудивительно, что она меня согнула и в прямом, и в переносном смысле.

— А разве Джон сутулится? — удивился Глеб.

— Он так уверенно держится, что это почти незаметно. Но я на такие вещи всегда обращаю внимание. Правда, мне неловко, когда другие делают замечания.

— Прости, если обидел.

Они вышли на безлюдную набережную. Глеб остановился и прижал Иветту к себе.

Долгий поцелуй завершил бессмысленную дискуссию.

7

Иветта и Глеб жили по несуществующему календарю. На их улице буйствовала весна, и все вокруг подчинялось ее требованиям. Декабрьская слякоть прикидывалась весенней оттепелью. Короткие зимние дни охотно уступали место божественным ночам — долгим ночам любви. И ранние сумерки были на стороне влюбленных: Иветта бродила с Глебом по улицам абсолютно не таясь, дымчатая вуаль скрывала их лица от чужих глаз. Лишь под крышей ее дома не было безопасного уголка: всюду Иветту настигал колючий взгляд дочери. От нее Иветта скрывала тайну — связь с человеком много моложе себя. Щеки ее разгорались от стыда при мысли о том, что Анна может о чем-то догадаться. Поэтому время для интимных встреч с Глебом она выбирала так, чтобы не столкнуться с Анной. Обстоятельства благоприятствовали этому — дочь недавно поссорилась с дружком и выдворила его из квартиры. И снова редко ночевала с матерью, привычно отговариваясь мифом о подруге или студенческом общежитии. С кем и как она проводила время в действительности, Иветте знать не полагалось. В такие дни дом Иветты был открыт для Глеба.

Глебу опасения Иветты были непонятны. Он говорил, что она ведет себя как глупая девчонка. Пытался пригласить к себе. Объяснял, что Валерия всегда благосклонно принимала его женщин и даже начала подыскивать ему невесту. Эта фраза напугала Иветту: вряд ли она устроит сестру Глеба в качестве его жены. И потому боялась незнакомой Валерии пуще собственной дочери. Она опасалась предстать в ее глазах хищницей, прибравшей к рукам юного мальчика. Нелепые страхи Иветты выталкивали влюбленную пару в общественные места: на; выставки и в музеи. Но нет худа без добра: регулярное посещение вернисажей сблизило их в духовном плане. Эрудированный Глеб с воодушевлением рас сказывал о современных течениях в искусстве. Иветта радостно откликалась на эмоции, переполнявшие Глеба, и дополняла их собственными переживания ми. Однако в понимании живописи, как и новой литературы, она уступала Глебу. Так прежде пасовал перед ней Валентин. Но в отличие от самодовольно го ограниченного мужа Иветта переживала из-за своей несостоятельное™.

Почти все свободное время она посвящала Глебу они занимались в клубе, бродили по городу, посещали музеи, а главное — встречались наедине. Ни в каком ином обществе Иветта не нуждалась. Глеб, одна ко, стремился к большему — сказывались годы его вращения в богемных кругах. В детстве он трудно сходился со сверстниками, теперь же впал в иную крайность. Юноша не мыслил жизни без активных раз влечений, дискотек и недавно появившихся ночных клубов. Даже отойдя от сомнительной компании, он не утратил интереса к миру шумных удовольствий Иветту приохотить к тусовкам было невозможно. Она соглашалась иной раз посидеть в модном кафе, но ходить в ночные заведения отказывалась наотрез Клубиться ей было не к лицу и не по возрасту. И это оказался единственный пункт их расхождения.

Однако едва Амосов выплатил Глебу премию за удачно проведенную рекламную кампанию, Глеб купил два билета в престижный ночной клуб и вытащил-таки Иветту. Полумрак, скопище людей и громкая музыка обрушились на ее бедную голову. Она сразу увидела, что большинство посетителей, особенно посетительниц, — молодежь. Ей казалось, что тоненькие девочки в обтягивающих юбочках или мини-платьицах на узких бретельках смотрят на нее с пренебрежением. На самом деле им не было до Иветты никакого дела. Красотки приглядывались к мужчинам-одиночкам, среди последних попадались и солидные господа — иные были старше Иветты! — в отлично сшитых костюмах. Они шарили глазами по девичьим грудям, тоже не замечая Иветту. Хотя не заметить ее было трудно: среди посетителей она смотрелась белой вороной. Ее новое платье, купленное по случаю двадцатилетия окончания вуза — выпускники встречались в ресторане, — мало подходило для этого места. Иветта выбрала его с тем расчетом, чтобы после вечеринки надевать на работу. Поэтому и цвет, и фасон были строги: светло-серая шерсть, закрытый ворот, умеренная длина.

Счастливый Глеб не замечал обеспокоенности Иветты. Его то и дело окликали знакомые, спрашивали, как дела, приглашали за столик. Глеб не спешил присоединиться к ним, он просто кайфовал в знакомой атмосфере тусовки. Перед Глебом и Иветтой стояла бутылка кальвадоса, полагающаяся гостям бесплатно. Но алкоголь мало привлекал обоих. Глебу было весело и без него, а Иветта скучала даже после пары рюмок. Ее увлекло лишь наблюдение за Глебом, который раскрылся перед ней совсем в ином ракурсе.

— Тебя тут все знают, это немыслимо! — воскликнула Иветта. — А еще жаловался, что у тебя нет друзей. Хотел меня разжалобить?

— Я сам не понимаю, как так получается, — задумался Глеб. — С одной стороны, в компании у меня чувство одиночества обостряется, я понимаю, что не такой, как все. А с другой — меня влечет эта атмосфера радости, безумия, бездумности. Я как отпускник на пляже: уже дымлюсь от солнца, но с моря не ухожу. А тебе здесь совсем не нравится?

— Ну почему же? — дипломатично отозвалась Иветта.

Постепенно и ее начал затягивать этот фантасмагорический мир. Хотя Иветта и понимала, что она здесь чужая. На сцене Дефилировали трансвеститы. К ее удивлению, здесь отсутствовали знакомые по эстраде шаржированные персонажи с накладными бюстами и волосатыми ногами. Стройные красивые юноши в эротических одеяниях томно изгибались в свете прожекторов под звуки электронной музыки. В этом даже прослеживалась какая-то эстетика, но эстетика нездоровая, противоестественная. Царила суетная атмосфера бесконечного веселья. В зал то и дело впрыскивался искусственный туман — перемешиваясь с табачным дымом, он заволакивал все вокруг. Из тумана тут и там показывались головы — это изощрялись в быстрых танцах девушки и ребята. Какая-то красотка схватила Глеба за руку и потащила в круг, где все танцевали вместе и каждый сам по себе. Глеб немного попрыгал, вернулся к столику и потянул за собой Иветту. Из-за грохота музыки она не расслышала слов, но догадалась, что он зовет присоединиться к танцующим. Наконец и она, подчиняясь быстрому ритму музыки, влилась в танцевальный вихрь. И случилось чудо! То, что не могло сделать вино, свершил танец. Иветта забыла о возрасте, раскрепостилась и почувствовала себя молодой и задорной, какой не была даже в юности.

К середине ночи Иветта ощутила усталость. В помещении было жарко, душно, накурено. Продолжала бить по голове громкая музыка. Но Иветта не хотела лишать Глеба удовольствия и не настаивала на уходе. Напротив, она старалась казаться оживленной, теперь уже превозмогая утомление. С Глебом ей хорошо, только хватило бы сил дожить до утра! Надо сделать паузу, немного отдышаться. Но где найти тихое место в этом содоме? Чтобы Глеб не обиделся, она предложила:

— Глеб, хочешь я тебе стихи почитаю? Только пойдем где потише. Здесь найдется спокойное место?

— Стихи? — удивился Глеб. — Сейчас? Подожди, Веточка, сообразим.

Глеб отошел к стойке бара и купил кока-колы. Затем, удерживая в руке сразу две бутылки, вывел Иветту из общего зала. В коридоре, перед входом в казино, они нашли свободный диванчик. Сюда грохочущая музыка доносилась как сквозь вату. Потягивая колу, Глеб приготовился слушать. Иветта тихим размеренным голосом прочитала несколько стихотворений Ахматовой. Глеб прервал ее:

— А теперь давай что-нибудь свое. Наши отношения не подтолкнули тебя к новым поэмам? Я же знаю, поэты свои чувства переживают параллельными потоками — в жизни и на бумаге. Я не прав?

Иветта задумалась. Она не написала ни одного стихотворения, посвященного Глебу. Ее стихи порождала только безответная любовь, петь о счастье она еще не научилась.

Иветта улыбнулась, вспомнив строчки, когда-то предназначенные Владимиру. Почему бы не прочитать их сейчас?

Ты — цветущий тюльпан, любимый,

Рядом бабочкой трепещу.

Мне бы, глупой, промчаться мимо,

Но вдали от тебя — грущу.

— Неужели я напоминаю тебе бездушный тюльпан, цветок без аромата и жизненного горения? Признавайся, кому ты писала эти стихи? — ревниво спросил Глеб.

Иветта в очередной раз подивилась тонкому наитию Глеба. Он почувствовал холодность этого тюльпана, воплощение эгоизма и самовлюбленности. Имен но таким был Владимир. Глеб иной. Но она снова, как в юности, трепещет мотыльком.

— Угадал, эти стихи написаны давно. Но тюльпан не обязательно холоден и эгоистичен. Вообще-то это очень красивый цветок. Я очень люблю тюльпаны, особенно белые.

Глеб не принял объяснений. Его задело, что стихотворение посвящено другому. Иветта никогда не рассказывала ему о предшествующих мужчинах. Изредка упоминала мужа, и только.

— Веточка, скажи честно: сколько мужчин у тебя было до меня?

Этот вопрос смутил Иветту еще больше, чем предыдущий. Единственным мужчиной, с которым она делила постель, был Валентин. Но предстать перед Глебом ветхозаветной теткой, до сих пор не имевшей ни одного любовника, ей было неловко Да он и не поверит! Сексуальная революция диктовала другие нормы, а Глеб был молод и, значит, принимал их. Поэтому Иветта, занося себя в разряд продвинутых и современных, шутливо подняла ладонь:

— Пятерни хватит для счета!

Глеба ответ удовлетворил. Мимолетная ревность отступила. Если ты пятый в жизни сорокалетней женщины — это нормально. Глеб не поверил бы Иветте, скажи она правду, — что он ее первая настоящая любовь и, по сути, первый мужчина.

Они пробыли в клубе до закрытия. Глеб успел сыграть несколько партий на бильярде и просадить часть денег на игровых автоматах. Но несколько купюр в его бумажнике осталось. Когда они входили в только что открывшееся метро, он купил в вестибюле для Иветты букет белых тюльпанов.

* * *

Для Иветты ночь в клубе была подобна непосильному марафону. Несколько дней она приходила в себя, у нее даже поднялась температура, хотя это могло быть простым совпадением: в городе начиналась эпидемия гриппа. Едва она выздоровела, как Глеб позвонил с новым предложением: сестра уехала в Москву, им ничто не мешает провести ближайшие выходные у него дома. Глеб давно приглашал Иветту к себе, но она упорно отказывалась, опасаясь встреч с Валерией. Однако ей было интересно посмотреть, как живет избранник. Жилище всегда много сообщает о хозяине, даже выдает его тайны.

. тому же Глеб хотел похвастаться собственноручно сделанным ремонтом, так что отказаться от визита Иветта не имела права.

В субботу днем Иветта решилась. Глеб, как и она, жил на набережной Фонтанки. Дом Иветты находился у истока реки, напротив Летнего сада, а Глеб обитал ближе к деловому центру, за Аничковым мостом. Иветта шла пешком по узенькому тротуарчику рядом с парапетом и отсчитывала гранитные тумбы, чередующиеся с просветами чугунной решетки. К чему этот странный счет? Иветта пыталась отогнать назойливую мысль, что совершает нечто неприличное. Страшно вообразить: женщина идет к мужчине домой, чтобы заниматься там любовью. А вот принимая Глеба у себя, она не испытывала стесненности. И в этом не было никакой логики.

Насчитав триста столбиков, Иветта почти приблизилась к цели. Последний ориентир на ее пути — дворец Белосельских-Белозерских. Пурпурный фасад с гипсовыми венками над окнами напомнил ей другой период жизни: за этими стенами школьницу Иветту принимали в комсомол — в советское время здесь находился райком партии. Ныне в здании располагался международный культурный центр. Дворец оказался зримым воплощением перемен в обществе: казарменный устав молодежной организации сменился свободомыслием сегодняшнего дня. Едва Иветта обнаружила это любопытное совпадение, как ее внимание привлекла толпа зевак на Аничковом мосту. Проследив за их взглядами, она посмотрела под мост, на тонкий лед. Там на серой, талой пластине лежал раскрытый кошелек, из которого высовывались зеленоватые бумажки. Пронесся слух, что это доллары, — назывались невероятные суммы. Какой-то мужичок пытался подцепить сокровище удочкой. Наконец ему это удалось. Прямо перед глазами Иветты в воздухе промелькнул влажный кошелек, и тут же из него посыпались купюры. Люди бросились их ловить. Несколько стодолларовых бумажек упало к ногам Иветты. Она с любопытством взглянула на них и сразу заметила, что это грубая фальшивка, сработанная на ксероксе: обратная сторона оказалась белой! Был ли брошенный на лед бумажник следом преступного умысла или невинным розыгрышем, для Иветты осталось загадкой. В жизни происходит много чудных вещей. Иветта решила позабавить Глеба этой историей и последовала дальше. Вот наконец и его дом. Высоченная, в три этажа арка, за которой открывалась анфилада проходных дворов. Иветта вошла под высокий свод как в храм. Нужный подъезд она нашла быстро. На площадке третьего этажа остановилась, опасливо оглянулась. К чему эти предосторожности? И она, и Глеб свободны, бояться ей абсолютно некого. Но Иветтой владел глубоко засевший страх перед общественным мнением. Она нажала кнопку звонка. Глеб открыл не спрашивая.

— Валерия не вернулась? — шепотом спросила Иветта, едва войдя в прихожую.

— Что ты, трусишка, какая Валерия? Она приедет только завтра.

— А вдруг сегодня?

Глеб запер дверь на задвижку, чтобы успокоить Иветту.

— Мы одни, никто нам не помешает.

Иветта немного успокоилась, сняла пальто. Глеб устроил его поверх какого-то плаща: все крючки на вешалке были заняты. Рядом с теплой одеждой пылились летние куртки, будто в доме не было шкафов. Беспорядок поразил Иветту. Но впереди ее ждали новые сюрпризы.

Глеб приветливо распахнул дверь комнаты:

— Добро пожаловать в мои хоромы.

Иветта остановилась на пороге, пораженная видом узкой комнаты. Одна длинная стена представляла большой, от пола до потолка, коллаж — мозаика вырезанных из журналов картинок, кричаще ярких и разнообразных. Они примыкали друг к другу, как клетки на шахматной доске. Здесь были фигуры мотоциклистов в красных шлемах, обнаженных красоток, лыжников, навечно застывших в полете над трамплином. На первый взгляд, это собрание казалось хаотичным, но Иветта почувствовала какую-то объединяющую идею, хотя вряд ли смогла бы выразить ее словами. Оформление другой стены Глеб, по-видимому, еще не завершил, она была обклеена газетами.

— Что, затянулся твой ремонт, Глеб? — сочувственно спросила Иветта, кивнув на газеты.

Глеб загадочно улыбнулся. Затем попросил Иветту присмотреться. Гостья снова окинула взглядом газетную стену. Повернула голову так и этак Оказывается, газеты были не промежуточным этапом, а составляли часть обновленного интерьера Строки и заголовки, приклеенные под одинаковым углом, создавали ощущение косых струй дождя. И последний изыск, подмеченный Иветтой, — большие рыжие тараканы. Нарисованные Глебом, они ползли по газетным струям, являя собой вечное движение жизни.

— Что, живых насекомых не хватает? — покачала головой Иветта.

Глеб предложил присесть, Иветта устроилась на тахте. Торцовые стены были оформлены стандартно одна завешена ковром, пространство другой занимало окно. Все прочее — беспорядочная груда аудио кассет и каких-то коробок на подоконнике, стопке книг на крышке пианино, магнитофон, почему-то стоящий на полу, — уже не удивляло Иветту. Она поняла, таким и должно быть жилище художника Однако сама жить в таком хаосе не смогла бы. Глеб заметил ее замешательство:

— Видишь, какой порядок! Сегодня все утро старался, убирал. Ладно, прошу к столу.

Он пододвинул к тахте журнальный столик с немудреной снедью. Поначалу Иветта даже не заметила его. Посреди банок со шпротами, тарелок с неровно нарезанным сыром и упаковкой крабовых палочек стояли две пивные керамические кружки. Глеб сбегал на кухню и принес из холодильника две запотевшие бутылки. Пиво не удивило Иветту, этот напиток уже перекочевал из грязных подворотен на интеллигентские застолья. Она спросила мимоходом, играет ли хозяин на пианино. Тот виновато признался, что мама пыталась научить его музыке, но он был таким раздолбаем, что всячески избегал этого. О чем теперь искренне сожалеет. Инструмент остался как память о маме, Валерия тоже не играла. Тут же Глеб вспомнил, что надо включить магнитофон. Он отошел к подоконнику и, перебирая кассеты, вслух перечислял: Джо Дассен, Эдит Пиаф, Мирей Матье, Милен Фармер. Иветта удивилась его пристрастию к французским романтикам: музыкальные вкусы друг друга они еще не выясняли. Когда они проводили время у Иветты, фоном их встреч была случайная музыка из радиоприемника. Коллекция Глеба Иветте понравилась.

Она выбрала Джо Дассена, и Глеб поставил кассету. Грассирующие звуки французской речи поплыли на волнах ретромелодий. Пиво в кружках пенилось, как маленькое море, гипнотизируя лопающимися пузырьками. Оба тянули горьковатый напиток не торопясь. Глеб время от времени пополнял кружки, обмениваясь с Иветтой незначащими фразами, но многозначительными взглядами. Незаметно увлекся разговором и рассказал о своих планах. Он собирался всерьез заняться рекламой и освоить компьютерную графику. Глеб признался, что он лентяй и надеется переложить на компьютер всю рутинную работу. Иветта слушала вполуха. Главное для нее было находиться рядом с Глебом, и она одобряла все, что бы тот ни задумал.

Глеб отставил кружку с пивом, погасил бра над тахтой и подвинулся ближе к Иветте. Теперь лишь свет уличных неоновых фонарей освещал комнату. Глеб расстегнул бесконечный ряд пуговиц на длинном жакете Иветты, скинул его. Дальше она разделась сама. Спустила юбку, перешагнула ее и, прикрывая груди, как школьница на медосмотре, предстала перед Глебом. Глеб мягко развел ее руки — бледные, будто припорошенные снегом холмики открылись его взгляду. Глеб наклонился и поцеловал их. Иветта смущенно закрыла глаза. Юноша, уже обнаженный, нежно обнял ее, стараясь быть деликатнее с этой не по возрасту робкой женщиной. Он был опытнее и старше ее в искусстве любовной игры. Не разжимая крепких объятий, Глеб сделал несколько шагов и опустился на тахту, увлекая Иветту за собой. Она, не разжимая век, подчинялась его движениям.

Пронзительный звонок нарушил тишину. Иветта резко приподнялась на локте и оцепенела. Чувства обострились до предела. Ей казалось, что она слышит шуршание шин с Невского проспекта, за квартал от этого дома. Скрежет ключа в замочной скважине ее почти оглушил.

— Валерия вернулась! — охнула она и начала судорожно одеваться.

— Ну что же такого, если и Валерия! Она не сможет войти: дверь закрыта на задвижку. Ты не торопись, одевайся спокойно. Я пойду открою, но потяну время по возможности.

Новый звонок. Глеб подчеркнуто неторопливо натянул спортивные брюки и пошел открывать дверь. Но на площадке никого не было! Лишь снизу доносились чьи-то шаги, вскоре хлопнула входная дверь, и все затихло.

Глеб пожал плечами, закрыл дверь и вернулся в комнату. Иветта уже оделась, но лицо ее было еще . бледным. Застегнутые в спешке пуговицы были смещены на одну петлю. Глеб улыбнулся:

— Нельзя же быть такой трусишкой. Глядя на тебя, можно подумать, что моя жена или твой муж нагрянули. Тебе надо побыстрее познакомиться с Валерией, и тогда страх уйдет. Увидишь, она все поймет как надо.

Иветта немного успокоилась, поняв, что они по-прежнему вдвоем в квартире.

— А кто это был?

— Черт знает кто. Наверно, агитаторы звонили или миссионеры какие-нибудь. Сейчас много всякого люда по квартирам шастает.

Хотя тревога оказалась ложной, настроение Иветты испортилось бесповоротно. Шальной звонок показался ей дурным предзнаменованием и тотчас напомнил о фальшивых долларах. Джон на занятиях что-то говорил о таких совпадениях, называя их синхронизмами. Она поделилась мыслями с Глебом.

— Ну да. Джон сказал, что два одинаковых события взаимно уничтожаются. Два минуса дают плюс! Это значит, что в наших отношениях нет никакой лжи. Мы будем любить друг друга долго и счастливо!

Постепенно разговор возобновился. Снова запустили музыку, на сей раз Фрэнка Синатру. Снова пили пиво, этим все и ограничилось. Глеб тонко чувствовал состояние Иветты и новых попыток к сближению не предпринимал. Вечер, так много обещавший, закончился очень буднично. И все испортил какой-то дурацкий звонок! В десять часов Иветта покинула чужую квартиру. Глеб проводил ее и вернулся к себе.

8

Последнее в старом году занятие выпадало на 31 декабря. Амосов объявил, что в предпраздничный день здание Дома культуры рано опечатывается и вечерних занятий не будет. Жанна тут же выступила с предложением собраться у нее, совместить тренинг и встречу Нового года. «Одинокие журавли» радостно поддержали приглашение. Большинство были одиноки не только в душе, но и буквально. Семейные участники позавидовали холостым: традиция требовала встречать праздник дома. В итоге три четверти членов клуба договорились встречать Новый год вместе. Глеб с Иветтой были в их числе.

* * *

Жанна попросила Иветту приехать пораньше, помочь подготовить все необходимое к вечеринке Большого пиршества не намечалось. Было решено, что каждый из гостей принесет то, что способен приготовить или купить. Войдя в квартиру, Иветта обнаружила Джона. Одетый в спортивный костюм и босой, Джон украшал елку. Рядом с русским дедом-морозом в длиннополой шубе он выставил весельчака в спортивной куртке и легкомысленной шапочке — Санта-Клауса. Жанна выглянула из ванной в чалме из полотенца и крикнула, что она скоро. Без нее Иветта чувствовала себя с преподавателем неуютно. Джон что-то говорил по-английски Иветта поняла только слово «Кристмас» — Рождество. Из чего заключила, что нынешняя вечеринка напоминает Джону более привычный для американцев праздник. Затем Джон начал привязывать петли к карамелькам, так что Иветте тоже нашлась работа. Она поняла, что задание исходило от Жанны, которая всегда, еще на школьных елках, развешивала конфетки. Она и есть их любила больше всего. Когда Жанна привела себя в надлежащий вид и присоединилась к друзьям, все сладости уже качались на ветках.

Посуду на стол расставляли уже втроем, и беседа сразу оживилась. Жанна едва успевала переводить вопросы Иветты и ответы Джона. Тот заметил, что главное отличие празднования — в России и Америке-в присутствии-отсутствии родителей. У нас слишком долго живут с родителями, однако праздники встречают врозь. У них наоборот. Живут отдельно, но на Рождество встречаются. Оказалось, что сам Джон в пятнадцать лет ушел из дома, кочевал с хиппи. Позднее работал на бензоколонке и учился. В университет поступил уже взрослым и сам оплачивал образование: отец, владелец небольшой фермы, требовал, чтобы Джон пошел на аграрный факультет.

Иветта подумала, что все родители на свете мечтают направить жизнь детей в задуманное ими русло. Сейчас она рассуждала как жертва. С каким упорством мать старалась сделать из нее артистку! Иветта улыбнулась, сообразив, что сама давно мать. И разве она не пыталась навязать детям свои планы? Конечно, в ней не было того напора, однако желание видеть Сережу чертежником она помнит хорошо. Джон тем временем продолжал вспоминать, каким тираном был его отец. Потому и бунт был возможен только решительный и бесповоротный: разрыв с семьей. Однако, став психологом, Джон понял, что вел себя неправильно. На третьем курсе он приобрел навыки грамотного общения и наладил отношения с родителями После примирения отец стал помогать Джону, и тот смог больше времени проводить в библиотеках и на семинарах, окончил университет с достойными оценками и выбрал довольно перспективное направление групповой психотерапии.

Тут Иветта, смущаясь, спросила:

— Джон, почему же ты, освоивший тонкости психотерапии, не смог грамотно выстроить отношения с женой?

— Я смог грамотно построить наш развод. А это более ценно, чем сохранять мертвый брак. Бывает, что супруги годами живут рядом, став чужими друг для друга, — такие браки называют сепарированными. И это самый бессмысленный вариант семьи.

Иветта вспомнила свой брак с Валентином. Много лет он тоже был мертвым. Ни Валентину, ни Иветте не хватало умения развязать узел. Судьба сама пошла им навстречу — подбросила пустующую квартиру матери. Валентин лишь воспользовался ситуацией И конечно, определенную роль сыграла Светлана Валентин не ушел сам, его увела другая женщина. Но как долго оба мучились! Джон объяснил, что в плохом браке существует критическая точка, за которой примирение невозможно. Беседа с Джоном в неформальной, домашней обстановке много прояснила Иветте.

— Джон, а почему ты ходишь босиком? — сменила она тему. — Кажется, здесь не жарко!

— У нас дома было так принято. А то, что идет с детства, важно сохранять. Человек должен быть самим собой, вести себя так, как ему удобно. Если это, конечно, не причиняет вреда другим. Тебе, Вета, не больно оттого, что я бос?

Иветта помотала головой.

— Ну а если бы я ходил без штанов? Это уже оскорбление нравов. Например, спиртные напитки у нас в общественных местах разрешено пить, только прикрыв пакетом. Сам расслабляйся, но других не дразни, не шокируй. У вас, я заметил, с окружающими считаются меньше.

Когда в дверь позвонил первый гость, стол уже был накрыт. Потом звонки пошли чередой: все явились почти одновременно. Джон вышел к группе уже в тщательно начищенных ботинках. Остальные участники вечеринки тоже были принаряжены, однако без претензий. Женщины выделялись лишь разнообразием блузок, мужчины — галстуками на светлых рубашках. Впрочем, почти у всех узлы были приспущены у ворота. Всех «одиноких журавлей» объединяла общая черта: они мало значения придавали своей одежде. Может, оттого они и были по жизни одинокими? Но в этой компании встречали не по одежке.

Запаздывал только Глеб.

* * *

Глеб никак не мог принять решение: пойти встречать Новый год, как запланировал, к «журавлям» или остаться с сестрой. В прежние годы у него такой дилеммы не возникало. Валерия собиралась с друзьями-литераторами, не нуждаясь в компании брата. Нынче же осталась в одиночестве. Буквально накануне ее Петру пришлось срочно выехать на заработки — валить лес в Карелии. Хозяева угодий торопились запрячь работников перед тем, как укатить на новогодние и рождественские каникулы. Упустить шанс Уткин не мог: всю осень промаялся без дела, вечно его обходили более удачливые конкуренты.

— Он в душе поэт, — оправдывала Петра Валерия. — А поэт и начальник не могут уживаться в одном человеке. Только плохой поэт с плохим начальником.

— А как же ты? — подластился Глеб. Он присел на ручку кресла, в котором утонула Валерия, и погладил ее по голове как маленькую. — Ты у нас и поэт, и организатор, и редактор!

— Это другое. Я помогаю людям раскрыться, овладеть техникой стихосложения. Но делать деньги тоже не умею.

— Ладно. Закроем дискуссию. Пойдем, Лера, с нашими «журавлями» Новый год встречать.

— Что, хочешь сестрой-знаменитостью перед новыми друзьями похвастаться? — пошутила Валерия.

Она действительно была личностью, способное поднять реноме брата, однако Глеб был не из тех, кто хвастается чужими успехами. Он задумал познакомить Иветту с Валерией. Пора было преодолеть ничем не мотивированный страх любимой женщины пере;: его сестрой. Сделать это в компании было легче, и повод для сближения искать не надо: Иветта тоже пишет стихи, хотя ни разу не публиковалась. Вдруг Валерия ей поможет? Хотя сестра пристрастно относилась к пишущим женщинам. Ладно, пусть Валерия не увидит в Иветте поэта, но устоять против ее очарования она не сможет. Как все влюбленные, он не сомневался, что избранница — лучше всех!

— Да. Хочу похвастаться, — подыграл Глеб, только не тобой, а нашей группой. Увидишь, это ночь не будет похожа на богемную тусовку. У нас и люди интересные собрались, и сама форма встреч необычная. А Джон обещал сюрприз.

— А ты помнишь, братец, кто тебе в эту группу дорожку указал? — напросилась на благодарность Валерия.

— Ну, конечно, — моя любимая сестренка! — Глеб вытянул Валерию из кресла и подтолкнул к шкафу: — Быстренько одевайся. Даю тебе десять минут на сборы.

Через полчаса они вышли из дому.

* * *

Глеб и Валерия успели: до полуночи оставалось еще минут двадцать. Открывшая дверь Жанна приложила палец к губам и на цыпочках вернулась в гостиную. Комната тонула в полумраке. Лишь голубоватый огонь, мерцающий над блестящей никелированной кастрюлей, освещал лица присутствующих. Аромат, насыщенный пряностями и парами спирта, окутал пространство. В кастрюле готовится праздничный глинтвейн. Завораживающий огонь являл собой горящий сахар, пропитанный коньяком. Однако сосредоточенное молчание и взгляды, устремленные в одну точку, подсказали Глебу, что в комнате происходит мистерия, а не рядовое застолье. Ведя за собой сестру, он тихонько прошел к свободным стульям. Вошедших заметили, молча кивнули. «Журавли» в ритуальном почтении ждали, что скажет Джон.

Тот заговорил приглушенно, полушепотом — даже тихий Ирочкин голос на его фоне звучал резко. И этот двойной речитатив создавал ауру особой таинственности.

— Представьте, дорогие друзья, что над нашей чашей парит Святой Грааль. Мало кому дано его узреть, потому что формы Грааля изменчивы. Вы можете не узнать его, даже увидев. Но лишь один Грааль может исцелить раненую душу человека. А душа человека всегда больна, пока он не выведет ее к свету. Человек обречен на вечный поиск истины, лишь обретя ее, он находит успокоение.

— То есть он умирает? — недоуменно спросила Жанна.

— Смерть, новое рождение — как вам будет угодно. Итак, продолжим рассказ. По преданию, богатый иудей Иосиф Аримафейский решил позаботиться о теле казненного Христа. Когда он обмывал Его, чашу вытекло несколько капель священной крови Эта кровь и породила легенду о Святом Граале, не коей божественной субстанции.

— Я читал, что король Артур и его рыцари иска ли Грааль, — подал реплику Глеб. — И помнится плохо кончили.

— Истина бывает опасна, когда человек к ней не подготовлен, — изрек Джон.

— Ребята, пора нам пригубить священного Грааля Без пяти минут двенадцать, — вставила Жанна. OHА сняла с кастрюли решетку с прогоревшим сахаром и разлила горячий напиток по фаянсовым кружкам.

Телевизор не включали: слишком большим диссонансом с тайнами мироздания звучало бы поздравление президента. Однако Жанна повернула ручку радио, чтобы услышать сигналы точного времени Глухой стук кружек с глинтвейном и бой кремлевских курантов прозвучали одновременно. Джон лишь успел напомнить, чтобы все загадали желание.

Загадывать желания под Новый год принято издавна, но сегодня надежды на их исполнение были особенно основательны: Святой Грааль обещал поддержку.

Иветта, не отводя взгляда от Глеба, целовала свой глинтвейн, свое желание. Оно казалось таким скромным: «Пусть и через год Глеб будет рядом со мной». Но сейчас рядом с ним стояла его сестра. Валерию попросили почитать свои стихи, и она не заставила себя упрашивать. Одно из них впрямую касалось темы желаний и их исполнения. Вывод показался присутствующим странным: Валерия утверждала, что желания всегда сбываются, но иногда настолько буквально, что оборачиваются фарсом. Ее попросили объяснить, что она имеет в виду. Тут подал голос Джон, внимательно слушавший стихи в построчном переводе Иры:

— Могу я пояснить? Скажем, друзья, вы желаете разбогатеть. Вы хотите иметь много денег?

Гости дружно рассмеялись. Даже закуска, на которую сейчас все дружно налегали, стоила недешево: красная икра, ветчина, копченая треска. Деньги никогда не бывают лишними.

— И вдруг вы получаете наследство, — продолжил Джон. — Но связано оно с трагедией: умирает любимый отец. Или возьмем другую ситуацию: ваш лотерейный билет выигрывает. Однако вы узнаете о неожиданном счастье одновременно с известием о собственной неизлечимой болезни. Каково это? Иметь богатство и знать, что воспользоваться им не дано. Иными словами, порой желания исполняются не вовремя и не к месту. Вы эту мысль хотели выразить в своих стихах, Вэлэри?

Валерия кивнула.

За столом сидели недолго. То один, то другой гость вставал, бродил по комнате, подходил к другим. Жанна настроила приемник на музыкальную волну. Ирочка сегодня решила взять реванш в поединке с Иветтой: пригласила Глеба на танец и не отпускала его, даже когда сменялись мелодии. Жанна не отходила от Джона, низенький врач танцевал с Валерией. Других пар не сложилось. Да и женщин на вечеринке было больше, чем мужчин. Их, сидящих в сторонке, развлекал Владимир: спрашивал, нравятся ли им занятия в клубе, есть ли пожелания, предлагал привести на тренинги друзей и подруг. Владимир не забывал об интересах фирмы, но время от времени с грустью поглядывал на Жанну с Джоном: школьная любовь опять уходила к другому! Тут он заметил, что Иветта сидит в углу одна-одинешенька. Он подошел к ней:

— Ну как ты, Ивушка? Всё в спешке, как-то пообщаться толком не удается. На занятиях не до личных разговоров, а после ты сразу домой бежишь.

Иветта пожала плечами. Говорить с Володей было почти не о чем. Теперь Иветта не испытывала к нему никаких чувств, но былой пожар в ее сердце выжег невидимую полосу. Она, как государственная граница, и разделяла, и связывала ее с Володей. Но сейчас, слегка увлажненная глинтвейном, граница потеряла прочность. Бывшим одноклассникам приятно было оказаться рядом.

— Ты отличное дело затеял, Володечка. Я в твоем клубе душой отдыхаю.

— Клуб — это замечательно. Но ты ведь по-прежнему одна. Хочешь, я тебя с классным вдовцом познакомлю? Серьезный господин, доцент факультета психологии. Он в нашем клубе тренинги вел.

— Ой, Володька, не надо меня сватать. Мое сердце несвободно.

— Вот как? — удивился Владимир: Глеб и Иветта не афишировали свою связь. — Кто же этот счастливчик? Я его знаю?

Иветта грустно улыбнулась, заметив, как Ирина вновь положила голову Глебу на грудь.

Владимир приосанился, провел ладонью по лысому темени:

— Неужели я все еще герой твоих грез? Это здорово. Дураком был — такую женщину упустил! Но теперь готов исправить ошибку!

Владимир вроде бы шутил и в то же время был искренен. Прежний самовлюбленный павлин теперь смотрел на все иначе. Жизнь изрядно потрепала его, и он оценил такие качества, как верность и порядочность. В Иветте они угадывались.

— Пойдем потанцуем, — попросила Иветта, когда ей в очередной раз попались на глаза Ира с Глебом.

Иветта уговаривала себя, что ревновать не надо. Ира, это было очевидно, сама виснет на Глебе. Или он хочет притупить бдительность сестры, навести ее на ложный след? Приход Валерии был для Иветты полной неожиданностью. Вначале она испугалась предстоящего знакомства, но, увидев, что оно не состоится, вдруг расстроилась. «Он стесняется меня! — осенило ее. — А может, оно и к лучшему. Вдруг вмешательство сестры приведет к нашему разрыву?»

Глеб тоже не знал, как переломить ситуацию. Ира прилепилась к нему как колючий репей. А Валерия наблюдала за братом с поощрительной улыбкой: эта энергичная девочка ей нравилась. И так ловко переводит с английского! Валерия уважала людей, знающих иностранные языки. Она и сама пыталась их изучать, хотя овладевала в основном письменным вариантом чужой речи. К сожалению, этот американец говорит слишком быстро и непонятно, интересно было бы пообщаться с ним без переводчика.

* * *

Джон остановил музыку и трижды хлопнул в ладоши. Для него новогодняя ночь не была отдыхом: Амосов оплатил работу психолога и переводчицы в Двойном размере. Публика уже расслабилась, и тишина наступила не сразу. Однако едва Джон начал говорить, люди замолчали.

Джон сказал, что сегодня у каждого есть уникальный шанс встретиться с собственной Тенью. Только увидев и приняв ее, человек способен достигнуть высот духовного совершенства. Только не надо путать Тень с недостатками. Свои недостатки нам хорошо известны. Но свою психологическую Тень человек неизменно отвергает. Ее можно увидеть только в отражении: в виде странной фигуры во сне, в отпечатке на кофейной гуще или в форме облаков на небе.

— А почему человек отвергает свою Тень? — спросила Валерия. Она была прагматиком и всегда требовала четких ответов.

— Одни не хотят расставаться с комфортом, другие боятся потерять свободу, третьи избегают незнакомых ситуаций, а пятые-десятые страшатся рутины обыденной жизни. Итак, все готовы встретиться со своей Тенью?

Разноголосый хор ответил утвердительно. Участники вечера были заинтригованы, но ничуть не напуганы предложением руководителя.

Джон принес из соседней комнаты большую картонную коробку из-под телевизора и объявил, что здесь лежит реквизит для карнавала. «Журавли» решили, что сейчас им раздадут маски свиней, лисиц и петухов — их внутренних недругов. Легкое оживление и шутки развеяли тишину, но Джон снова попросил всех настроиться на серьезный лад. Сказал, что в новогоднюю ночь открывается уникальная возможность не только встретиться с Тенью, но и узнать судьбу. И помогут в этом карты Таро.

И достал из коробки колоду огромных карт, каждая размером в лист альбома для рисования.

— Вы и гадать умеете? — удивилась Валерия. Члены клуба давно убедились в разносторонних знаниях психолога, но сейчас и они опешили. Им казалось, что примитивное гадание — удел шарлатанов, а не специалистов такого класса. Джон объяснил Валерии, а попутно и остальным, где познакомился с картами Таро. Оказалось, что загадочными картинками увлекались хиппи, и Джон за время своих скитаний тоже освоил древнюю премудрость. Позднее, став психологом, он исследовал корни гаданий с помощью магической колоды: они уходили в индийскую религию. Изначально картинки символизировали множественные воплощения бога Вишну. Что самое удивительное — карты Таро как-то соотносились с судьбой людей.

— Но какая связь между гипотетическими перевоплощениями и современным человеком? — подала голос обычно молчавшая учительница.

— Наверно, Таро — это зашифрованные сообщения тайных обществ розенкрейцеров и масонов, — блеснул эрудицией Глеб.

— Отчасти ты прав, Глеб, — кивнул Джон. — Любые духовные сообщества выбирают для общения язык, известный лишь узкому кругу посвященных. Но никакие искусственные построения не удержались бы в культуре человечества так долго. Карты Таро представляют собой коридор между душой отдельного человека и коллективным бессознательным. Сейчас каждый из вас получит по карте, потом выберет в этой коробке маскарадный костюм, ей соответствующий, и я объясню вам, что делать дальше.

В комнате, освещенной лишь двумя тусклыми бра, воцарилось напряженное внимание. Даже при шутливом гадании людей охватывает беспокойство, а Джон сейчас не шутил. Он был серьезен, как никогда. Психолог расставил твердые картонки рубашками наружу вдоль стены и предложил участникам по очереди выбрать карту. Никто не вызвался быть первым. Джон окинул всех взглядом и остановился на пожилой учительнице:

— Прошу вас!

Та неуверенно выбрала одну из картонок, подняла над головой и показала всем лицевую сторону. Очень странного вида владычица, облаченная в покрывало, сидела на троне, держа на коленях раскрытую книгу. Из высокого головного убора торчали острые рожки.

— Что-то дьявольское? — смутилась дама.

— Вовсе нет! Вам попалась замечательная карта «Верховная жрица». Это явный намек на легендарную Иоганну. Согласно легенде, она достигла папского престола, скрыв женское естество под мужским платьем. Две дужки над головой, их обычно принимают за рожки, — это кончики серпов луны. Они символизируют тайны ночи, которые хранит верховная жрица. Открытая книга толкуется как символ передачи заветных тайн.

— И как же извлечь из этой карты мою Тень?

— Здесь на Тень намекает покрывало. Это означает, что пока покрывало не будет приподнято, пока книжные знания не воплотятся в жизнь, вы не продвинетесь в развитии. Будете топтаться на месте, и счастье окажется для вас недостижимо. Но я что-то не пойму…

— Что именно?

— Почему вам выпала именно эта карта. Кажется, вы погружены в жизнь, работаете с детьми…

Извините, Джон. При знакомстве я представилась школьной учительницей русского языка, хотя все обстоит несколько иначе. Я действительно окончила филологический факультет, но никогда не работала в школе. Я научный сотрудник института русской литературы, доктор наук. Вот уж действительно — папа в юбке! Карта попала абсолютно по назначению.

Джон облегченно вздохнул: Таро открывают свою тайну тогда, когда человек искренен и готов к ней. Он предложил ученой даме выбрать из коробки упаковку с костюмом верховной жрицы и перешел к следующему участнику.

Через полчаса все участники вечера, облаченные в новые костюмы, ждали распоряжений ведущего.

— А теперь, когда вы знаете, почему именно вам достался тот или иной наряд, я предлагаю пожить в новом образе, пообщаться друг с другом.

Вновь заиграла тихая музыка. На сей раз танцевали все — разбились на пары. Уже не играли роли пол и возраст. Уже не было мужчин и женщин. Шут, король, триумфатор, отшельник и другие персонажи Таро, танцуя друг с другом, вживались в роли. Только сейчас, впервые за всю ночь, Глеб пригласил Иветту. Точнее, не Глеб, а шут, в свободном комбинезоне, разделенном по вертикали на два цвета: синий и желтый. Иветта была сейчас странным существом вроде летучей мыши с козлиной головой. С ее пояса на веревочках свисали два картонных чертенка с длинными хвостиками, однако милые детские мордашки придавали им определенное очарование. И все же Иветта была напугана. Ей достался пятнадцатый аркан — господин ночи, или дьявол. Глеб успокаивал ее:

— Джон ведь сказал, что эта карта ничего плохого не предвещает. Ты обретешь опыт на одиноких тропах познания, как только перестанешь бояться ночи. Надо избавиться от суеверного страха, чтобы распознать истину. Кстати, куда ты отложила факел, часть своего костюма?

— Вон там, на диване валяется, — кивнула Иветта в сторону алюминиевой булавы с ватным набалдашником.

— Запали его, — приказал Глеб.

— Ты шутишь? Здесь все в бумажных и марлевых костюмах — хочешь пожар устроить?

— Мне шутить по роли положено.

— Кстати, я не поняла расшифровку твоей карты, — продолжая кружиться под музыку, призналась Иветта. — Как там Джон сказал: шуту доступны ценности различных каст и народов. И еще что-то про завихрения и превратности твоей судьбы.

— Я, честно говоря, тоже не понял. Но окончательный прогноз мне по душе: «В итоге шут обретает внутреннее равновесие и находит место в центре мира, на ярмарке». Слушай, давай я тебя наконец с Валерией познакомлю. Вон она, в костюме силы, разрывает пасть льва.

Валерия в этот момент стояла одна, на ней был напялен фартук с угрожающе рычащим львом и широкополая шляпа, тоже наполненная какой-то символикой.

— Нет-нет. Только не сейчас. В дьявольском наряде мне не по себе. Пойдем на балкон, в комнате очень душно.

— На балкон — это то, что надо. Там мы и зажжем твой факел.

Глеб подхватил брошенную Иветтой булаву, и они вышли на балкон. Квартира Жанны находилась на десятом этаже, и вид новостроек завораживал. В эту ночь окна в большинстве квартир светились, и фасады домов походили на гигантские кроссворды, заполненные всеобщим счастьем.

Январский воздух был привычно морозным, но влюбленные, разгоряченные необычной обстановкой праздничной ночи и друг другом, холода не чувствовали. Они поцеловались. Этот поцелуй казался украденным из общей суматохи, а потому был особенно приятен обоим. Затем Глеб поднес спичку к пропитанной чем-то вате на головке факела. Пламя вспыхнуло и отчаянно красиво рвануло вверх, в звездное небо. Иветта подняла руку и отвела огонь от себя.

— Такая ты мне особенно нравишься, — восхитился Глеб.

Силуэт с крыльями и поднятым горящим факелом походил на ангела, реющего над Петропавловской крепостью. Темнота скрыла и мышиную конфигурацию крыльев, и маленьких чертенят у пояса. Иветта и была, по сути, ангелом, только павшим.

Глеб снова поцеловал ее. Она откинулась на перила балкона.

В этот момент дверь со стороны комнаты приоткрылась и на балкон шагнула Валерия. Увидев ее, Иветта взмахнула руками, отталкивая Глеба. Горящий факел сделал круг над головой Глеба и полетел в бездну, на заснеженный двор. Но уже другой огонь, охвативший шутовскую шляпу Глеба, пылал над ним как маленькое солнце. Иветта, как всегда в минуты опасности, застыла в ступоре, но Валерия не растерялась. Она подпрыгнула как атлет и сбила горящую шляпу. Компактный костер, разбрасывая в ночную тьму искры, медленно планировал вниз. Знакомство состоялось. Валерия, склонная к поэтическим обобщениям, навсегда запомнила образ женщины-дьявола — поджигательницы брата.

Веселый карнавал продолжался до самого утра.

9

Дома Валерия — свидетель маленького пожара в новогоднюю ночь — пыталась выяснить у Глеба, насколько серьезен пожар в его душе. Особенно ее насторожило, что брат словом не обмолвился о новой женщине. Обычно он шутя сообщал: «Сегодня ночую у Нины… Кати… Гали». Имя Иветта Валерия услышала впервые. Расспросы сестры не смутили Глеба. Он был невозмутим и откровенен:

— Да. Я люблю Иветту и собираюсь на ней жениться!

— Только через мой труп! — воскликнула Валерия. — Люби сколько душе угодно. Но ты должен понимать, что время этой женщины ушло. Она никогда не сможет стать матерью твоих детей!

— Меня вопрос о детях не колышет. Я человек творческий. Мои работы — вот мои дети, — высказал Глеб расхожую мысль.

— Что-то я и работ твоих не вижу, — мимоходом заметила Валерия и тут же изменила тактику. — Ну да ладно, не будем спорить, братишка. Я просто так надеялась увидеть в доме малыша. Ты знаешь, творчество и для меня стало жизнью. Но это жизнь больного дерева — вроде бы еще листва зеленеет, ветви раскидистые… а в стволе дупло. Я не могу иметь детей, и долгое время для меня ребенком был ты. А теперь, теперь… — Валерия отвернулась и всхлипнула.

Глеб оторопел. Никогда, даже в роковые минуты, он не видел сестру плачущей. Его задор погас. Глеб пробормотал что-то невразумительное, мол, насчет женитьбы еще ничего не решено и он подумает. Вечер закончился примирением брата и сестры. Они вместе пили чай, обсуждали свою жизнь. Валерия обещала, что если Глеб оставит Иветту, то она откажет Петру. Потом прочитала ему новые стихи о закате, о догорающих заре и зиме. Они были трогательнее и убедительнее доводов Валерии.

Об Иветте брат с сестрой больше не говорили. Валерия пыталась выспрашивать брата об его отлучках, но Глеб отмалчивался. Как поступить в этой ситуации? Что-то придумывать, обманывая сестру, было мучительно. Отказаться от встреч с Иветтой — решительно невозможно. Но нежеланием принять Иветту Валерия только подталкивала брата к любимой женщине. В воскресенье утром Глеб позвонил Иветте и спросил, дома ли ее дочь.

— Да, Анечка спит. У нее завтра экзамен, она всю ночь готовилась. И сегодня просила разбудить не позже двенадцати.

— Очень хорошо. Я приду к тебе через пару часиков, и надеюсь, ты позволишь мне остаться насовсем. Наверно, об этом будет уместно сообщить и Анне.

— Что случилось, Глебчик? У тебя неприятности дома?

— Все расскажу при встрече. Целую.

В трубке раздались гудки. Разволновавшаяся Иветта бросилась приводить в порядок комнату и себя. Они не встречались с Глебом по-настоящему весь январь. Свидания на людях, в дни занятий, только распаляли взаимное тяготение. Но Иветта не могла принимать Глеба: у Ани началась сессия, и девушка дни и ночи проводила дома, лишь изредка наведываясь в университет на консультации. Все предметы Аня сдавала с неизменной оценкой «отлично».

Глеб приехал, когда Аня едва разлепила глаза после краткого утреннего сна. Мать, кусая от смущения губы, позвала ее знакомиться с гостем. Анна уже давно приметила следы пребывания чужого человека в их доме и по замешательству матери поняла, что пришел именно он. Анна вышла демонстративно не прибранная, не накрашенная, в старом спортивном костюме с зацепками на обвислых брюках. Немытые волосы свисали слипшимися прядями на уши. И даже очки на ней были домашние: удобные, но в старомодной пластмассовой оправе. Затрапезным видом она выражала явное небрежение дорогому матери гостю.

Глеб вошел в квартиру и поставил на пол дорожную сумку. Анна протянула Глебу руку, окинув его презрительным взглядом. «Пришелец» ощутил неловкость, но про себя отметил, что даже в таком непрезентабельном виде девушка излучает достоинство и уверенность в себе. Глаза .за холодными стеклами смотрели отстраненно, лишь легкая насмешка то ли над Глебом, то ли над ситуацией поигрывала в них Иветта, стоящая чуть позади, напомнила дочери, что та уже встречалась с Глебом много лет назад, в мастерской Академии художеств. Но Аня его не помнила. Она уже хотела повернуться и уйти, но Иветта затеяла общий завтрак.

Яичница и бутерброды с ветчиной составили меню воскресного утра. Иветта с Глебом, ощущая небрежение Анны, чувствовали себя скованно. Иветта маскировала смущение суетой у плиты, Глеб напряженно смотрел в окно. Анна начала допрос:

— Где вы работаете, Глеб?

Глеб проронил что-то невразумительное про рекламную деятельность, назвав себя артдиректором.

— О! Вы большой человек? — с насмешкой воскликнула Анна, отчего Глеб почувствовал себя маленьким врунишкой.

Аня долго жевала бутерброд. Затем, ни к кому не обращаясь, сказала в пространство, что у папы всегда были соленые огурчики к яичнице. Повисло неловкое молчание. Глеб попытался нарушить его, заговорил о книжных новинках, но Аня тему не поддержала.

— Аня, как вы посмотрите, если ваша мама и я будем жить вместе?

— До сих пор жили, меня не спрашивали, — отпарировала Аня.

— Ты о чем, дочка? — изобразила непонимание Иветта.

— Хватит, мама, притворяться. У меня же глаза не замылены. Всюду следы этого господина: носок в ванной, перчатка на полу в прихожей. Даже буквально — грязный отпечаток сорокового размера на линолеуме. Мне все давно ясно.

Иветта порозовела, а Глеб попытался перевести разговор на шутливую стезю. Он объявил, что признает право Ани царствовать и повелевать в этом доме, так как математика — царица всех наук. Следовательно, Аня — жрица этого храма. Ане вымученный юмор не понравился, она вообще скучала с гуманитариями. Их речи были пространны, а мысли растекались непонятно куда. И все же, что мать нашла в этом несостоявшемся художнике? Моложе ее, ничего не добился, да еще претензии на значительность. Назвался артдиректором, а носки в дырках. Интересно, давно они вместе? Отогнав мысли о подробностях этой связи, Аня с безразличием проговорила:

— Да ладно. Живите, ради бога, коли охота есть. Я вам мешать не буду, все равно на днях уезжаю.

— Куда, Анечка? — встрепенулась Иветта, впервые услышав о предполагаемом отъезде.

— В Финляндию. Мне предложили учиться в Хельсинки по программе студенческого обмена.

— Так вдруг?

— Почему же вдруг? Я полгода занималась финским языком. Английский, как ты знаешь, еще в школе выучила. Ну и мои показатели в учебе отвечают критериям отбора.

— На что же ты там будешь жить, доченька?

— Это не проблема. Во-первых, мне положена стипендия около трехсот долларов. Во-вторых, там всегда можно подработать. Ты, мамочка, не волнуйся.

Аня вдруг смягчилась, укорив себя, что неприветливо встретила гостя. В самом деле, она уезжает, мама остается в одиночестве. Слава богу, что у нее образовался этот друг. Они еще ждут ее благо Словения — прямо как дети!

— Что ж, будем считать, помолвка состоялась, — улыбаясь, подытожила Аня. — Желаю мира и согласия. Располагайтесь, Глеб. Чувствуйте себя как дома А мне, извините, пора заниматься. Завтра самый трудный экзамен.

Аня встала из-за стола и ушла в комнату. Глеб шагнул к двери и предусмотрительно повернул защелку. Затем присел к Иветте и обнял ее:

— Ну вот, трусиха. Все обошлось. Ты пугала, ЧТО дочь у тебя — деспот. А она так мило себя вела. Чудесная девушка.

— И моложе меня на двадцать лет, — не упустила случая подначить любимого Иветта.

— Ты знаешь, как я отношусь к длинноногим красоткам. Кстати, ножки у твоей Анечки от ушей растут, — подыграл Глеб и тут же поцеловал Иве) ту, заметив, что она нахмурилась.

— Как же ты к ним относишься?

— Очень просто. Все девицы — как пресные булочки. Мягонькие, свежие, но абсолютно безвкусные. В душе — пустыня: ни чувства, ни фантазии.

Возьми свою Анюту — ни одной книжки не прочитала. Кроме своих формул, ничего не знает.

— Нет, Аня — начитанная девушка, — обиделась Иветта. — Это она меня и с Прустом познакомила, и Джойса приносила. Просто сегодня она немного расстроена была, вот и говорила все наперекор. Она, понимаешь ли, отца любит, и ей больно, что мы разошлись.

— Она же взрослая девушка. Должна понимать, что жизнь простой не бывает.

— А ты понимаешь, Глебчик?

— Я понимаю, как мне повезло. Какое счастье, что я встретил тебя, самую мою желанную девочку.

Глеб просунул руку под платье Иветты и коснулся ее горячего бедра. Он медленно клонил ее тело к диванным подушкам. Но Иветте трудно было расслабиться, мешали присутствие дочери и мысли о ее предстоящем отъезде. Иветта резко встала и принялась за уборку посуды. Рука Глеба уткнулась в колючий диван. Он понял, что теперь у них с Иветтой все пойдет иначе: дни будут отданы делам, а ночи — любви. Все как у настоящих супругов.

Едва хозяйка убрала со стола, раздался телефонный звонок. Звонил Бузыкин. Иветта уловила встревоженные интонации в его голосе. Начальник объявил, что завтра ей не следует выходить на работу.

— Как?! Фабрика закрылась?

— Нет. Но нашу мастерскую мы вынуждены ликвидировать, она себя не окупает. Была контрольная комиссия, впрочем, это не важно…

Иветта чувствовала, что шеф что-то недоговаривает, но вникать в дела руководства — не ее забота.

— Это окончательное решение? — упавшим голосом прервала она тираду начальника.

— Увы, Веточка. Ничем не в силах вам помочь.

Иветта положила трубку и задумалась. На что жить? Поделилась своей бедой с Глебом.

— Выкрутимся как-нибудь. Я заказы найду. Помнишь, как Джон говорил? Если человек живет в канале, он получит все, что ему требуется. Главное не бояться жизни.

Пройдя курсы духовного роста, Иветта стала увереннее, хотя понимала, что от нее тоже потребуются усилия в поиске работы. Но думать об этом сейчас когда рядом Глеб, не хотелось. Его присутствие и ласки были лучшим наркозом от беспокойства. Глеб нежно гладил Иветту, и все невзгоды отступали перед волшебной игрой его чутких пальцев. От Иветты одна за другой отлетали ее скучные ипостаси: мать, инженер, хозяйка дома. Под нежной бархатистой кожей осталась просто женщина — желанная возлюбленная без звания и профессии.

10

На Финляндский вокзал приехали все Соловьевы Иветта, Валентин и Сергей. Поезд «Санкт-Петербург-Хельсинки» через четверть часа увезет Анечку в суровый мир, который у нас принято называть цивилизованным. Вернется ли Аня домой? Или подобно другим студентам, уехавшим на год, останется на чужой земле навсегда?

Провожающие толпились на платформе. Аня беспечно прощалась с друзьями, выслушивая громкие шутливые напутствия. Девчонки сулили ей финского жениха, ребята запрещали даже думать о мужчинах. Они велели ей покорять вершины математики, но помнить, что лучшие парни живут в России. Наконец Анна рассталась с приятелями и подошла к родным, в нетерпении ожидавшим в сторонке. Валентин и Иветта стояли рядом, будто сложенные без клея осколки вазы, — видимость дружных родителей. Тут же топтался Сергей. Аня погрустнела. Всколыхнулась тень детских воспоминаний. Какой безмятежной тогда казалась жизнь: рядом любящие родители, проказник-братишка. Ане было больно расставаться и с матерью, и с отцом, и с братом. С братом особенно. Их до сих пор связывала нежная дружба, хотя виделись они в последнее время редко. Аня прижалась к груди брата, на ее глазах выступили слезы. Однако она не дала им пролиться, только шепнула:

— До свиданья, Серенький. Я буду без тебя скучать.

Они перебросились еще несколькими фразами, затем Аня приблизилась к отцу. Валентин выглядел плачевно: грязные стоптанные ботинки, засаленные брюки, черная потрескавшаяся куртка из искусственной кожи. Лицо его обрюзгло и постарело. С развалом фабрики распался и трудовой совет — вершина карьеры Валентина. Там Валентин был на месте: он умел и складывать деньги, спущенные государством, и делить их между работниками. Другое дело — зарабатывать самому, найти свою нишу в рыночных условиях. Валентин оказался не удел, как и Иветта. Но Иветта никого не винила, разве что себя — за недостаточную активность. Валентин же завистливо брюзжал, глядя на хорошо одетых людей, огульно называл всех ворами. Отец выглядел более жалким, чем мать, и в этом Анна тоже винила Иветту. Дочь сердечно обняла отца, с Иветтой же попрощалась сухо.

— Желаю счастья с твоим Ван — Гогом, — процедила она, едва прикоснувшись сжатыми губами к материнской щеке.

Иветта чувствовала себя как на похоронах. Только непонятно было, кто умер. Скорее всего, остановилась жизнь в ней самой.

* * *

На привокзальную площадь Соловьевы вышли вместе. Сергей хотел подвезти родителей, но Валентин отказался за себя и за Иветту:

— Поезжай один, Серый. Нам с мамой надо еще пообщаться.

Сергей ушел. Иветта удивленно смотрела на Валентина. Она полагала, что на сегодня общения уже достаточно. У вокзала, недалеко от застывшего на броневике бронзового вождя пролетариата, размахивал красными знаменами коммунистический пикет. Валентин купил у пикетчиков свежую газетку и сунул ее в карман.

— Будет еще и на нашей улице праздник! Верно, Ива?

Иветта не поддержала надежды Валентина. Хотя ей жилось непросто в новых условиях, возвращаться к очередям и талонам она не хотела.

— Так что ты хотел мне сказать, Валя? Почему не дал уехать с Сергеем?

— Пойдем посидим где-нибудь, у меня разговор к тебе есть. Правда, я сейчас на мели, приличное заведение не по карману. Поищем пирожковую попроще?

Иветта кивнула, ее кошелек тоже был тощ. Они покружили по ближайшим улицам, но дешевых заведений не обнаружили. Вернулись на вокзал. В дорожном буфете купили по стаканчику растворимого кофе и паре черствых пирожков. Присесть было негде. Не сговариваясь, прошли в зал ожидания. Там с трудом отыскали два свободных места. Было шумно и неуютно. Рядом молодежь тянула пиво из бутылок и не замечала неудобств, но Иветта чувствовала себя униженно. Питаться на Вокзале — не то что ожидать поезда.

— Знаешь что, Ива, — сказал Валентин, с жадностью заглатывая пирожок, — у меня предложение: давай снова вместе жить. Мы уже не молоды, что там былое вспоминать. Каждый наделал ошибок. Жизнь нынче трудная, оба без работы оказались. В твоей квартире будем жить, а мою сдадим, получим деньги. Сейчас многие так поступают.

— Я ничего не понимаю, Валя. У тебя есть жена, маленький ребенок. При чем здесь я?

Валентин доел последний пирожок, вытер засаленные губы жесткой салфеткой, скомкал ее и засунул под сиденье. Иветта выковыряла грязную бумажку из щели, встала и отнесла к урне. Валентин поморщился: опять воспитывает. Может, зря он затеял этот разговор? Впрочем, выхода у него нет.

— Я понимаю, ты будешь злорадствовать, но Света от меня ушла, ребенка забрала. Вернулась к прежнему мужу. Раньше-то я был на коне, а как выпал в осадок — понятное дело, к чертям собачьим. Первый-то муженек новым русским обернулся, свою фирму открыл. Другие при таком раскладе молодух заводят, а этот старушку свою вернул.

— А сколько лет старушке-то?

— Тридцать пять уже сравнялось.

— Возраст солидный, ничего не скажешь, — усмехнулась Иветта.

— Ну вот я и подумал, — продолжал Валентин. — Они восстановили семью, почему бы и нам тоже…

— Эту тему я продолжать не хочу, — перебила его Иветта.

Ты всегда была сухарем, — горестно заключил Валентин. — Я особенно и не надеялся на твое согласие, честно говоря. Придется мне по второму варианту действовать.

— Действуй хоть по десятому, но меня оставь в покое.

— Я решил: если с тобой ничего не получится, продам квартиру и вернусь в родные места. Там дом от родителей остался, земля. Говорят, скоро она будет в цене: все колхозные земли сложат, потом поделят. Свой пай смогу с выгодой продать или сдать в аренду, там посмотрю. А может, сам фермерское хозяйство заведу.

Иветта безучастно слушала фантазии Валентина. Те злополучные шесть соток он продал и в погоне за шальной прибылью накупил акций сомнительного фонда. Фонд вскоре рухнул, .как и множество ему подобных. Об этом ей рассказал как-то сын. У Валентина не осталось ни участка, ни денег. Неудивительно, что Светлана ушла: сейчас в цене деловые мужчины, а не инфантильные фантазеры. А Глеб? Он ведь тоже не силен в бизнесе, тоже мечтатель. Но любимому человеку Иветта тут же нашла оправдание. Глебушка парит в мире духовных грез, а мысли Валентина крутятся вокруг денег. Но деньги надо зарабатывать, а не грезить о халяве. Поймет ли Валентин эту истину?

Так и не услышав оценки своих планов, Валентин замолчал. Затем обратился с конкретной просьбой:

— Ива, я хочу у тебя одолжить небольшую сумму. Продам квартиру — рассчитаюсь со всеми долгами, тебе в первую очередь верну. Мне две-три недели продержаться только. Не поверишь, я сейчас пивные бутылки в скверах собираю, на них и живу.

— Почему же не поверю? Только денег у меня, Валя, нет. Да и откуда?

— Попроси у Сереги.

— А что же ты сам к нему не обратился? Сегодня был удобный случай, а на меня ты только время зря потратил.

— Серега мне не даст. Я однажды подвел его. Так получилось. Он просил меня партию бумаги закупить для этикеток, а я решил в оборот пустить эти деньги, ну и погорел. Попроси у него ты, только не говори, что это для меня.

Иветта обещала в последний раз посодействовать бывшему мужу.

Вставая с пластмассового кресла, Валентин обронил:

— А дочка наша — какая молодец! Не каждого в заграничный университет посылают. Я ей всегда говорил: учись как следует, тогда и деньги будут.

— Да. Молодец, — отозвалась Иветта, с горечью подумав, что дочь слишком буквально приняла наставления отца. Математика для нее давно стала источником заработка, а не предметом бескорыстной любви.

— ***

Вернувшись домой, Иветта услышала мужские голоса. Первый принадлежал Глебу, второй Сергею, сыну. Иветта обеспокоилась: она так оттягивала их знакомство, и вот они встретились без ее участия! Хозяйка разделась, вошла в кухню.

Мужчины оживленно разговаривали. На столе стояла початая бутылка водки и немудреная снедь: колбаса и копченая сельдь на развернутой магазинной бумаге.

— Ты что же, мама, скрывала своего рыцаря? — спросил сын, от выпитого спотыкаясь на бугорках согласных звуков.

В отличие от сестры он узнал «дядьку» с длинным лошадиным лицом, который рисовал мамин портрет. Возможно, встреча запомнилась Сергею потому, что тогда художник катал Сергуню на плечах по коридорам художественной академии? И сейчас водка быстро расположила Сергея и Глеба друг к другу. Они почувствовали общность характеров: какая-то детская безалаберность осталась в каждом, хотя пути их разнились. Серега был успешным бизнесменом, а Глеб — всего лишь художником и рекламистом на подхвате. Выяснив обстоятельства пребывания Глеба в материнском доме, Сергей отнесся к ним с большим пониманием, чем сестра. Вероятно, потому, что и сам уже стал семейным человеком. Он лишь удивился, что сестра даже не обмолвилась о Глебе. Сергей разлил остатки водки по стопкам, наполнив Иветтину до краев — штрафную.

— Выпьем за Аньку, чтобы ей хорошо жилось там. И за вас — чтобы вам хорошо жилось здесь, — философски произнес Сергей.

Все выпили залпом. Даже Иветта. Потом Сергей заговорил о текущих делах. Он сказал, что будет подкидывать маме деньжат, пока Глеб не станет зарабатывать достаточно, чтобы прокормить двоих. Глеб обещал, что в ближайшее время найдет постоянную работу. Он переживал, что оказался несостоятельным хозяином дома. На прощание Сергей выдал Иветте конверт с внушительной пачкой долларов:

— Держи, мама. Я специально к тебе заехал. Там, на вокзале, при отце я не хотел бумажник раскрывать. Понимаешь, он из меня постоянно деньги тянет. Но я не сказочный джинн, который из воздуха замки строит. Я сказал, что ему больше не дам. Ты — другое дело.

Иветта вновь подивилась, как Валентин все рассчитал. Тем не менее она знала, что поделится с бывшим мужем. Пусть бы он в самом деле поскорее покончил со всеми делами и уехал в деревню. Каждая встреча с ним была неприятна Иветте.

Встав из-за стола, Сергей прошел в Аннину комнату и прилег на диван:

— Я посплю часа два, ма, а потом поеду.

— Конечно, сынок. За руль тебе сейчас нельзя. Иветта укрыла своего взрослого ребенка пледом и вышла из комнаты. Сегодня в ней всколыхнулся забытый пласт жизни. Но Иветта не могла совместить в одном лице себя давнюю и нынешнюю. У той, далекой Иветты были милые проказники-малыши, хмурый ревнивый муж и хозяйственные заботы. Сегодняшняя Иветта жила только любовью. Долгожданное счастье нагрянуло и в ее дом. И так хотелось, чтобы оно длилось и длилось! Она помедлила у порога другой комнаты, потом встряхнула головой, будто освобождаясь от нахлынувших воспоминаний, и толкнула дверь. Глеб ждал ее.

* * *

Последнее занятие группы духовных практик состоялось в последний день января. И это было прощальное собрание членов закрытой ложи. Выпускники курсов стали другими людьми. Они поняли, что изменить обстоятельства не в их силах, но изменить отношение к происходящему может каждый. Они доверились жизни и были готовы плыть по ней как по реке, лишь изредка подправляя веслом свой курс. И доверие к жизни стало главным итогом их учебы.

Джон выдал всем по чистому листу. В уголке каждый написал свое имя и положил в ряд с другими на длинный стол. Джон объяснил, что сейчас все члены группы должны написать каждому из товарищей пожелание — вроде тех, что делают на обратной стороне подаренного фото. Участники последней встречи переходили от листка к листку, записывая на каждом добрые напутствия. Наконец прощальный ритуал завершился. Все разобрали листки и разбрелись по залу, утыкаясь глазами в прыгающие строки незнакомых почерков. Записи были без подписей, однако по стилю высказывания многие авторы были узнаваемы.

Никогда прежде Иветте не приходилось читать столько лестных слов в свой адрес. Другие люди думали о ней гораздо лучше, чем она сама о себе:

«Вета, у тебя все получится. Теперь только вперед, навстречу счастью». «Иветта, ты умница и сама разберешься в этом мире со всеми его сложностями». — «Желаю счастья и.любви от окружающих тебя людей. Ты — очень добрый человек». «Веточка, в тебе столько внутренней силы и уверенности. Доверься ей». Среди чужих почерков Иветта искала кривые закорючки Глеба, знакомые ей по шутливым запискам последних недель. Но желанные каракули отсутствовали! И тут она увидела в центре листа детские, будто нарисованные, круглые буквы. Ах, хитрован. Нет сомнения, что это его пожелание: «Жизнь только начинается! У нас все впереди!» Иветта узнала его похожую на жука «Ж», которая выделялась даже в измененном почерке.

В этот момент в другом конце зала Глеб тоже читал посвященные ему строки:

Я хотела б тебе пожелать

настоящим художником стать,

и творить, безоглядно веря,

что любые откроются двери,

если ты пожелаешь войти.

Счастья, Глебчик, на добром пути!

Глебчиком его называла здесь только Иветта.

Когда листки были прочитаны и спрятаны, быстро организовали чайный стол. Торт и конфеты «журавли» купили заранее. Здесь же, под звяканье чайных ложечек, были выданы свидетельства о том, что учащиеся прослушали такие-то курсы и могут работать помощниками магистра в области практической психологии. Скромное звание «помощник магистра» директор клуба Амосов придумал сам. Он мог бы присвоить выпускникам и звания академиков, юридической силы данная бумага все равно не имела.

Участники клуба посмеялись над присвоенной им квалификацией, хотя некоторые собирались выйти с этой бумажкой на рынок труда. При этом они понимали, что настоящим специалистом в такой сложной области за полгода не станешь. Однако спрос на психологов был велик, что и вселяло надежду оптимистам. Почти все «профессионалы» новой России набирали опыт на ходу. А выпускники клуба личностного роста научились помогать себе и надеялись помочь другим.

* * *

Дома Глеб раскупорил бутылку вермута:

— Вета, у меня для тебя сюрприз!

— Не томи. Нашел постоянную работу?

— Это лучше, чем работа!

— Опять какая-нибудь учеба?

Иветта уже распознала характер Глеба. Он был из тех вечных учеников, которые стремятся к новому, но не терпят рутинной деятельности.

— Назови как хочешь. И ото касается не только меня. На следующей неделе мы с тобой летим в Индию, в ашрам.

У Иветты глаза полезли на лоб. Она покрутила пальцем у виска:

— Это уже полное сумасшествие. Ты что, примкнул к кришнаитам?

— Я тебе все объясню. Мы с Владимиром и Джоном исследовали рынок психологических услуг в городе и решили соединить туризм и духовное начало. Дело в том, что индийская философия лежит в основе всех духовных практик, всех эзотерических доктрин: и карт Таро, и архетипов Юнга, и гештальтподхода Фрица Перлза. Работа с телом, медитации, мантры — все идет с Востока.

— Да, об этом нам Джон все время твердил, — кивнула Иветта. — И еще он говорил, что цивилизованный человек мечется между двумя иллюзиями Одна — страх неприятностей, которые могут произойти. Другая — наивная надежда, что выпадет счастливый билет и сказочная удача изменит всю жизнь. Но истина, как всегда, посередине. И восточные мудрецы усвоили ее: достойно внимания все, что происходит здесь и сейчас.

— Ты, Ветик, умница! Взяла от курсов главное И это замечательно, что мы едем в Индию вдвоем.

— А деньги на поездку? — напомнила Иветта. — Неужели Владимир расщедрился?

— Угадала. Поездку нам оплатит Амосов. Это командировка. Я должен там навести справки, под писать договоры на прием групп. А ты будешь вести дорожный дневник и записывать все, что может быть интересно туристам. Мы с тобой что-нибудь придумаем.

Сумасшедшая секунду назад мысль уже казалась Иветте замечательной. Как хорошо сейчас, в разгар зимы, когда за окном воет метель, оказаться в солнечном лете. И отодвинуть все мысли о поиске работы, о неопределенности своего положения. Надо жить здесь и сейчас! И снова можно бездумно плыть в море любви вместе с Глебом.

Глеб с Иветтой неторопливо потягивали слабое вино, а мечты их неслись вскачь, опережая мысли. Однако на сей раз планы Глеба опирались на конкретную базу. Все уже было продумано. Они поедут с группой паломников. Глеб познакомился с ними в кафе кришнаитов, специально наводил мосты. Всего в составе группы будет пятнадцать человек. Вначале поездом в Москву, а дальше самолетом в Дели. Оставалось срочно провернуть формальности: сделать паспорта и визы — и лететь! Древние веды и дорога в край будущих иллюзий сошлись.

11

Пока в инстанциях шло оформление заграндокументов, Иветта и Глеб старались побольше узнать об Индии. Они познакомились с будущими попутчиками, фанатами восточных учений, и часто встречались с ними в маленьком кафе у мечети. Экзотические религии ныне имели немало поклонников. Но индийские верования были больше чем религия. Они давали надежду на новые воплощения в будущем и успокаивали волнения сегодняшнего дня. Наше место в этой жизни определено кармой, считали индусы, и потому надо честно отработать ее, не пытаясь обмануть судьбу. Награды сами приходят к человеку, охотиться за ними не надо. И высшая награда для души — это отсутствие всяких наград, радостей и печалей. Назызается это состояние освобождением — мокшей. Достичь ее — удел немногих. Для этого надо пройти цепочку перевоплощений. Узнать, кем был твой сосед или ты сам в прошлой жизни, дано не каждому. Небо хранит свои тайны. Но есть исключения, сомнению среди верующих не подлежащие, — это истории возвращения на Землю божественного начала Будды. Будда вновь и вновь является к людям, меняя облик. Обновленное божество называется аватаром. Сохранились предания о воскресении Будды в исторических личностях: Рамне и Кришне. Но их жизненный путь на Земле уже завершен, а индусам трудно жить без реального бога. Нашим современникам явился третий аватар. Им стал житель маленькой деревушки большой страны Индии Сатья Саи Баба. Встреча с ним и была целью предстоящего путешествия группы паломников. Все участники поездки, включая Иветту и Глеба, наизусть знали легенду о появлении нового аватара.

Саи объявил себя Сатьей (истиной), когда ему было четырнадцать лет. Односельчане не сразу поверили мальчику. Мало ли кто скажет, что он Бог! Они требовали от него доказательств, просили показать третий глаз. И однажды на очередном священном песнопении Саи вырос до трех метров и из лба его вырвалась яркая струя света. Многие от страха упали в обморок, а новоявленный аватар сказал: «Не просите, чего не знаете». С тех пор его признали в родном селе, потом в стране, а ныне слава о нем распространилась по всему миру.

Некоторые из завсегдатаев кафе уже совершили паломничество в Индию. Они рассказывали еще более чудесные вещи о Сатье, которому ныне было около семидесяти лет. Новый аватар исцелял больных, материализовывал из воздуха золотые украшения, а также дарил людям любовь и покой. За всем этим к нему и устремлялись люди с разных континентов Земли. В последние годы в мировой поток влились и паломники из России.

Иветта и Глеб прыгнули из суровой зимы прямо в лето. В родных местах еще лежал снег, а в аэропорту Дели было плюс двадцать пять! В легких одеждах вышли на улицу — будто попали в сон. Всюду буйно зеленели пальмы, кипарисы и незнакомые экзотические растения. Слепило глаза ярко-синее небо. Левостороннее движение на дорогах сбивало с толку, да и водители не отличались дисциплиной: машины вылетали из самых неожиданных мест. То и дело слышался скрип тормозов, взвизгивали пронзительные сирены, вскрикивали рикши на мотоколясках. Толком познакомиться со столицей Индии не удалось. Встретивший группу проводник отвез паломников на вокзал и посадил на поезд, который умчал их на юг Индии, в Бангалор.

Путешественники страдали от жары и духоты: вагоны с кондиционерами были им не по карману. Забранные металлическими прутьями окна не закрывались, но с улицы тоже шел жар. Купе казалось непривычно тесным: по три полки с каждой стороны вмещали шесть человек. Постоянно приходилось думать о сохранности багажа: воровство в стране еще не изжили. Сумки и чемоданы здесь приковывали цепями к ножкам стола или оконным решеткам — так в России запирают велосипеды, оставляя их на улице. Несмотря на все ухищрения, Глеб все же лишился новеньких сандалет, беспечно оставленных в проходе купе на ночь. Другая напасть — мелкие торговцы. Они шли вдоль вагона непрерывной чередой, предлагая что-то купить. Но русские держались твердо: к таким они привыкли дома, в родных электричках.

Все остальное в поезде было вполне цивилизованно. Воды — вдосталь, и качество лучше, чем в российских поездах. Рядом с клозетом обнаружились даже фонтанчики для ополаскивания, что не в пример гигиеничнее привычной европейцам туалетной бумаги. Здесь, в Индии, чистота и грязь были разведены по разные стороны. Для личной гигиены — все, для общественной — ничего. Чистая вода в туалете и горы мусора за окнами поезда составляли разительный контраст.

На станциях к окнам тянули грязные руки нищие. До пояса обнаженные, с кровоточащими язвами на теле, они представляли устрашающее зрелище. Некоторые умудрялись забраться в вагоны и терроризировать пассажиров уже в непосредственной близости. Проводник предупредил, что добрый жест тут наказуем: получив малое подаяние, попрошайки с повышенным энтузиазмом добивались увеличения суммы. И тогда избавиться от них было гораздо труднее! Это замечание Глеб расширил: «Дорога в ад вымощена благими намерениями". Наша дорога к божеству усыпана искушениями делать добро. И мы должны всячески их избегать».

Поездка продолжалась почти двое суток. Наконец, измотанные жарой и впечатлениями, приехали в Бангалор. Здешние улицы поражали еще сильнее чем в Дели. Заметную часть дороги оккупировали коровы. Они неспешно брели по своим делам или. притомившись, располагались отдохнуть посреди проезжей части. Автомобилисты в почтении пропускали священных животных. Паломники с трудом добрались до автобусной станции. Еще несколько часов езды в старой дребезжащей машине, и коней пути: ашрам.

Прежде Иветта думала, что ашрам — это загадочное поселение вроде русских монастырей. Но вес было куда прозаичнее. Ашрам действительно был огорожен забором, но этим его сходство с монастырем ограничивалось. Территория походила на обычный санаторий: четырех и пятиэтажные корпуса и масса отдыхающих здесь паломников. Приезжим предлагались варианты расселения с разной степенью комфорта. Иветта и Глеб, фактически супруги, могли устроиться вместе, но им следовало отработать типовую программу — проникнуться состраданием экзальтированных одиночек, стремящихся к чуду паломников. Поэтому Глеб категорически заявил:

— Я определюсь в мужской барак — это нечто вроде казармы. Там спят рядами на полу, на маленьких матрасиках. Это здорово интересно и меня не пугает — я же служил в армии. А тебе лучше поселиться в гостиничном номере с какой-нибудь из наших женщин.

— Нет, — возразила Иветта. — Если ты не желаешь жить вдвоем, пойду в женский барак. Я тоже хочу почувствовать этот мир изнутри. К тому же в номере мне придется общаться с соседкой, а в бараке я буду один на один со своими мыслями и чувствами — лучшее условие для медитаций. Ведь рядом наверняка окажется иностранка, а я языков не знаю.

В ашраме не только жилые помещения разделялись на мужские и женские. В столовой и на религиозных службах женщины и мужчины сидели по разные стороны. И вообще, никаких излишеств здесь не полагалось: наркотики, спиртное и курение были под запретом. Иветта с Глебом находились рядом очень редко: по дороге на мероприятия да вечером, на прогулках.

Многотысячные толпы почти не утомляли: все подчинялись строгому распорядку. В столовой разговаривать запрещалось. Паломники молча ели традиционный рис, заправленный острым соусом, тщательно облизывая пальцы. Есть полагалось руками Считалось, что так человек лучше понимает суть пищи, подготавливая ее к проникновению в свое тело.

* * *

День в ашраме начинался рано. Вставали в три-четыре утра. Спустя полчаса выстраивались в длинную очередь на даршан. Даршан — главное массовое действо в ашраме, лицезрение самого Саи Баба. Очереди извивались двумя длинными спиралями. Женская лента представляла разноцветье европейских платьев и индийских сари, мужская белела полотном длинных балахонов — пинджаби. Почти все национальные различия в одежде были устранены. Единственный знак принадлежности к своей группе — галстук или косынка на шее. Русские были в трехцветных, бело-сине-красных. Очередь чинно продвигалась, в определенном месте продавливалась через металлоискатель и, наконец, распадалась под огромным навесом — мандиром — у входа в храм Здесь паломники рассаживались рядами на каменном полу и ожидали дальнейшей участи. Между ними ходили служители, севадалы, и раздавали фишки с номером места в зал торжеств. И хотя номерки вручали земные люди и в случайном порядке, паломники верили, что распределением мест вершит могущественный Сатья. Именно он знает, кому следует сидеть в первом ряду, кого усадить в середину, а кого отправить на галерку. Никто не пытался подкупить севадалов. Невозможно подкупить судьбу.

Когда в нарядном зале храма все рассаживались по отведенным местам, на сцене на высоком троне появлялся Он — не просто моложавый старик, но сам Бог. Оранжевый балахон и шапка темных курчавых волос были знакомы присутствующим по открыткам, но каждое его появление казалось чудом. Вся церемония продолжалась не более пятнадцати минут, однако время для людей останавливалось. Саи Баба произносил на санскрите небольшую лекцию, тут же, через микрофон, звучал синхронный английский перевод, но большинство не понимали ни слова. Иветте был неведом смысл речи, и оттого она казалась еще многозначительнее. Она испытывала то же, что и сотни людей вокруг, — экзальтированное чувство любви, направленной к Богу и Небу.

Затем Саи Баба спускался с возвышения в зал, и каждый стремился попасться ему на глаза. Кого-то он благословлял, положив руку на голову. Кто-то сам припадал к его стопам. Поговаривали, что этот ритуал дает избавление от всех неприятностей, снимает плохую карму. А у кого она хорошая?

Саи Баба остановился недалеко от Иветты, и какая-то женщина бухнулась ему в ноги. Но он не смотрел на эту женщину, он дарил тепло своих глаз Иветте, а может быть, и всем остальным. Иветта почувствовала, что никогда не забудет этих мудрых, добрых, божественных очей.

«Я верю тебе!» — мысленно произнесла она. Он улыбнулся и кивнул.

Однако не благословение было кульминацией счастья. То, ради чего люди ехали сюда со всего света, называлось обыденным словом «интервью». Ничего общего с журналистикой оно не имело. Интервью означало встречу с Саи Бабой в узком кругу — только он и твоя группа в десять-пятнадцать человек. На интервью каждый мог высказать просьбу, задать вопрос, а главное — стать очевидцем очередного чуда, явленного Сатьей. Но одного желания попасть на аудиенцию было мало. Некоторые паломники приезжали в ашрам два и Tpи раза, но так и не были удостоены встречи. Все ре шал Бог. Саи Баба самолично оглядывал мужскую половину зала и выбирал счастливчика. Все его попутчики, мужчины и женщины, приобретали счастье автоматически. Считалось, что Саи Баба выбирает тех, чья программа жизни почти вызрела.

Последний для русской группы даршан заканчивался, а Саи Баба все медлил с выбором. «Жаль если не удастся побывать на интервью, — подумал Глеб. Он не был охвачен экстазом толпы и рассуждал с позиций прагматика. — Я, конечно, не верю во все эти чудеса, материализацию золотых шариков и прочую ерунду, но было бы любопытно посмотреть, как старик все это подстраивает».

Саи Баба протянул руку и ткнул пальцем в Глеба: «Ты!» Затем добавил по-английски: «Ты ведь не веришь мне?»

Глеб вздрогнул. Как этот господин угадал его мысли? Может, увидел скепсис на лице?

Глеб вскочил на ноги и радостно замахал шейным платком, чтобы его увидели с женской половины зала. Иветта и остальные члены группы поднялись, не в силах поверить своему счастью. Их группе выпал счастливый жребий!

* * *

Так и не успевшие загореть под местным солнцем, худосочные бледные паломники из Санкт-Петербурга отделились от толпы и направились к домику Саи Бабы, стоящему в стороне от храма. Они прошли маленьким мостиком, миновали отгороженный заборчиком загон со священными коровами и оказались в покоях пророка. Саи Баба сидел в простом кресле, и оранжевые складки его балахона струились вниз, как потоки чистой энергии. Гости по традиции опустились на пол, к его ногам. При разговоре присутствовал переводчик, и каждое слово учителя обретало внятный смысл. Однако внятным он становился только для Глеба. Женщины, а они преобладали в группе, впали в прострацию от близости великого Сатьи, а потому его речь скользила мимо их сознания. А между тем его заветы были проникнуты то ли житейской, то ли божественной мудростью. Он говорил, опережая вопросы. Глядя на Иветту, сказал: «Оставьте проблемы детей — детям». Молодой девушке, торопящейся поделиться своими горестями, посоветовал: «Принимайте все так, как оно к вам приходит». И наконец разрешил Глебу, поднявшему руку, задать свой вопрос.

— Почему люди с таким трудом справляются с жизнью? Ведь многие из нас, согласно учению, живут не впервые. Куда девается опыт прежних воплощений?

Учитель посмотрел на молодого человека с высоты своего трона и произнес не единожды слышанную Глебом фразу:

— Восхождение на гору всегда трудно. Лишь на вершине вы получаете мокшу — освобождение.

Глеб не удовлетворился расхожей фразой и задал совсем уж каверзный вопрос:

— Разве нельзя попасть в долину счастья и покоя на середине пути?

— Ответ придет на утренней заре, — туманно изрек Сатья и закончил разговор. Но интервью еще не закончилось.

Сатья сделал несколько взмахов руками, и в его пальцах сверкнуло золотое кольцо. Он протянул его какой-то женщине. Затем материализовал еще несколько украшений и раздал другим участникам встречи. Никто так и не понял, откуда появляются вещи. Наконец Сатья поманил Иветту и Глеба, как фокусник извлек из воздуха длинный невесомый шарф и обмотал пару. Затем многозначительно произнес:

— Когда вы расстанетесь, то соединитесь навсегда.

На следующий день группе предстояло отправиться в обратный путь. После интервью Иветта ходила грустная, пытаясь разгадать туманное пророчество Сатьи. Но Глеб не унывал. Командировка заканчивалась, и им вновь овладело философское спокойствие.

— Милая девочка, не обращай внимания на эти глупости. Ты же понимаешь, что эти глубокомысленные и непонятные заявления — всего лишь антураж. Мы с тобой никогда не расстанемся, всегда будем вместе. Пойдем лучше напоследок прогуляемся в ближайшую деревушку.

Солнце уже опустилось за деревья, жара отступила. Дышать стало легче. Прошлись главной торговой улицей. Перед магазинами рядами выстроились лотки с разной мелочью. На прилавках было все, что могло напомнить паломникам о великом Сатье: фотографии, буклеты, брелоки с его изображением. Тут же лежали-вполне современные предметы: лазерные диски и кассеты с записями Бога-человека. Глеб равнодушно взирал на пиршество ритуальных сувениров, однако купил для рекламных целей несколько буклетов и диск. У Иветты был лучший сувенир в мире — божественный шарф, соединивший ее с Глебом. Еще она купила четки, о которых давно мечтала. Они прошли еще квартал и почувствовали, что проголодались К их услугам был торговец соевыми лепешками.

Иветта съела их всухомятку, так как плохо переносила острые соусы местного приготовления, зато Глеб навернул за двоих. Торговец даже наполнил ему маленький стаканчик, который каждый паломник носил с собой. Глеб с наслаждением макал в соус чуть подгорелые лепешки и только кряхтел от жгучего перца. Затем они отыскали волшебное дерево томарин, имеющее здесь репутацию исполнителя желаний. На ветвях трепыхалось множество белых листочков с просьбами. Глеб вырвал из блокнота лист и предложил Иветте записать одно желание на двоих: «Хотим исполнения всех желаний!» Иветту развеселила хитрость Глеба: «Ты прямо как старуха из сказки о рыбаке и рыбке. Та тоже хотела всего. Давай что-нибудь поскромнее: „Быть вместе и любить друг друга“. Глеб записал слова Иветты и наткнул бумажку на веточку. Русские буквы зашелестели среди латинских, арабских и японских знаков. Ветер считывал информацию, содержащую просьбы о счастье, любви и здоровье, и передавал ее Небу и Богу.

* * *

Обратный путь был сопряжен с разными неурядицами. Сначала не вовремя подали автобус, затем группа опоздала к поезду, но главная неприятность случилась уже в вагоне: у Глеба начались проблемы с желудком. Иветта уже готовилась сойти с ним и нервно перебирала четки так, как ее научили в ашраме: смыкая большой и указательный палец через каждую бусину. Указательный палец — символ себялюбия, а большой — Бога. Движение пальцев было призвано установить контроль над желаниями. У Иветты желание было одно: обнять Глеба, прижать к себе, избавить от страданий. Однако ему требовалось другое лечение. К счастью, у руководителя группы оказались сильнодействующие таблетки против инфекций, и Глеб глотал их горстями.

Глеб связывал свою хворь с тем самым соусом, но паломники в один голос утверждали, что это не так. Это учитель наслал испытания, говорили они, чтобы Глеб избавился от заблуждений и осознал истину. И он избавился и осознал. Спустя сутки лекарство все же подействовало, и Глеб почувствовал себя лучше. Он лежал на нижней полке, бледный, с испариной на лбу, испытывая полнейшую слабость и небывалое чувство покоя. За окном поезда едва брезжил рассвет, размывая фиолетовую синь неба. «Ответ придет на утренней заре», — смеясь, напомнили Глебу попутчики. Полный покой и безмятежное счастье — обратная, сторона любой беды! Счастье — отсутствие несчастья. Однако не слишком ли разнородные понятия свели воедино доверчивые паломники: физическое недомогание и полет мысли?

12

Летний сад просыпался от зимней спячки. Снег на дорожках уже растаял. На беременных почками ветвях старых деревьев уже чирикали прилетевшие скворцы, влажный воздух пьянил обещаниями новых надежд. Однако ноги гуляющих еще вязли в мокром месиве едва оттаявших песка и земли, потому и гулять в это время года здесь не полагалось. Ажурные чугунные ворота были заперты, на них висела табличка: «Сад закрыт на просушку». Но жители близлежащих домов нарушали запрет, проникая в сад через служебную калитку. Иветта и Глеб были среди редких нарушителей. Первая совместная весна входила в их жизнь, но характер ее предстояло понять позже.

Античные фигуры еще прятались под зимними ящиками, и только бронзовый памятник баснописцу Крылову был открыт взгляду. Знакомый с детства «дедушка» восседал на массивном постаменте, причудливо облепленном персонажами басен: мартышками, козлами, слонами и прочими тварями. Казалось, что ваятель Петровской эпохи, знаменитый Клодт, позаимствовал идеи у модного ныне Зураба Церетели — только отстал в масштабности. Иветта с Глебом обошли памятник, вспоминая вызубренные с детства басни. Все они разоблачали человеческую натуру. Это было смешно и грустно одновременно. Вдруг навстречу им выбежала маленькая собачонка: впалые бока, выдранный у задней ляжки клок шерсти, настороженный взгляд.

— А вот и Моська собственной персоной! — пошутил Глеб.

— Моська? Но та была злючка, а эта бедняжка дрожит от голода и холода.

Иветта вспомнила о корочке хлеба, прихваченной для птиц. Она вынула горбушку и протянула собачонке:

— Моська, Моська, на!

У собаки уже появилось имя — первый признак заботы о ней. Моська еще боялась поверить людям и стояла в отдалении, опасливо виляя хвостом, но вот голод пересилил, и она приблизилась к Иветте. Хлеб исчез в ее пасти почти мгновенно.

Иветта с Глебом продолжили прогулку, а Моська не отставала от них, бежала позади. Между тем разговор перешел на серьезные темы. Глеб рассказал о делах на работе. Владимир был доволен результатом поездки в Индию: Глеб сумел заключить выгодные договоры в ашраме от имени фирмы «Одинокие журавли», забронировал для паломников места в гостинице, не говоря уже о привезенных им сувенирах, годных для учебных пособий. Пошли в ход и дневники Иветты. А сейчас психологический клуб открыл набор в группу «Карма и ваши перевоплощения». Вначале курс лекций, в заключение — поездка в ашрам. От желающих не было отбоя. Глеб исправно получал свою долю от полученных фирмой доходов и искал новых клиентов, давая рекламу и обзванивая учебные заведения гуманитарного профиля. Гуманитарии быстрее склонялись к разного рода эзотерическим доктринам. Однако организаторская деятельность ему не по душе, пожаловался он Иветте. Глебу нужна была творческая работа.

— Ты всегда рвешься к новому. Что на этот раз? — Иветта с легкой улыбкой посмотрела на любимого.

— Я уже говорил тебе, что хочу заняться компьютерной графикой. Художник должен хорошо рисовать на компьютере, чувствовать пространственную геометрию и знать, на какие нажимать кнопки. И не зря же я когда-то поступал на физический факультет! Меня влечет к технике и точным наукам. Поэтому я уже записался на курсы.

Иветта одобрила решение Глеба, как одобряла его во всем. Сама она после поездки в Индию совершенно отстранилась от реальной жизни. Покупала в магазине восточных товаров какие-то пирамидки, свечи, благовония и украшала их с Глебом спальню. Поиски работы она прекратила, полагаясь на авось. Поездка в ашрам завершила переворот в ее душе, начало которому было положено на курсах психологии. Необоснованные страхи ушли окончательно, уступив место смирению — но не унынию! — перед судьбой. Иветта с благодарностью принимала все, что несла ей жизнь.

Глеба пассивность Иветты беспокоила мало. Он теперь имел неплохие деньги и считал, что женщина имеет право не работать, если у нее есть возможность. Он и сам был не очень прилежен, работал по настроению, урывками. Однако в личной жизни вдруг захотелось стабильности. До сих пор он не придавал значения связям с женщинами — с легкостью сходился и без печали расставался. Но теперь интуиция подсказывала, что он может потерять Иветту, если не скрепит отношения браком. А терять ее не хотелось! В Иветте были те постоянство и глубина, которых так не хватало ему самому. А еще искорка таланта, позволяющего ей понимать его сложную натуру, поиски и метания, не осуждая их.

Они подошли к боковой границе сада — низенькой решетке, ограждающей полноводную Фонтанку. Остановились, посмотрели на воду: она почти освободилась ото льда. Иветта вдруг высказала сожаление, что в саду теперь даже летом нет фонтанов. Фонтанов, давших название реке, которая в далеком прошлом поила их…

— Да, — согласился Глеб, — жаль. И не только фонтаны исчезли. Ты представляешь, каким был этот сад при Петре?

— Примерно.

— А я могу тебе точно сказать. Это же была царская резиденция, визитная карточка новой России. Сад тогда выходил к самой Неве, знаменитой ограды не было, проезжей части тоже. Зато при входе стояла красивейшая галерея. Во время петровских ассамблей там столы с яствами устанавливались. А знаешь, что было на этом месте, где мы сейчас стоим?

Иветта помотала головой.

— Первостатейный грот: стены отделали туфом, перламутром, разноцветными камнями. В нишах стояли бюсты и статуи, и все в оригинале. Нынче-то на аллеях сплошь копии, да и павильоны почти не сохранились.

— Все прекрасное в этом мире исчезает, — меланхолически заметила Иветта.

— В данном случае причина очевидна: наводнения дважды полностью разрушали сад.

Иветта оживилась:

— А помнишь? Джон говорил, что наводнение — символ бурных чувств и страсти. — И тут же, повернувшись к Глебу, игриво прошептала: — Моя река тоже выходит из берегов и грозит разрушить остатки моего садика.

Глеб снисходительно улыбнулся, наклонился к лицу Иветты, и их губы соприкоснулись. Играя языками, любовники долго не размыкали их.

Казалось бы, зачем целоваться в саду, если есть общая крыша над головой? Но поцелуи над рекой всегда имеют другой вкус, чем в душной квартире. Наконец они, задохнувшись, разъединились. И Глеб тут же использовал язык по другому назначению:

— Иветта, милая, давай скрепим наши отношения печатью ЗАГСа. Мы уже проверили друг друга. Наша любовь крепкая и настоящая. Что нам еще ждать?

— Ты меня удивляешь, Глебушка. Нам ведь и так хорошо вдвоем. И Сатья нас уже обвенчал по-восточному. Что еще надо? Не будем ничего портить.

Нет, Иветту не волновало, как она будет выглядеть рядом с Глебом лет через десять-пятнадцать. Она думала только о Глебе. И не хотела связывать его никакими обязательствами.

Глеб возразил, упрекая Иветту в недоверии, но она перевела разговор на дочь. Аня обжилась в Финляндии неплохо. Устроилась работать в Интернет-кафе компьютерным администратором: главными в этом деле считались языки программирования, а в них Анна была асом. Совмещать работу с учебой оказалось нетрудно: каждый студент занимался здесь по индивидуальному плану. Иветта лукаво сообщила, что Аня получает только тройки. Не успел Глеб удивленно приподнять брови, как она пояснила, что в Финляндии бытует трехбалльная система. «Тройка» — это отлично. «Единица» — удовлетворительно. И жила дочь в хороших условиях. Общежитие представляло "собой трехкомнатную квартиру, причем каждый студент имел отдельную комнату. Общими были кухня и гостиная с мягкой мебелью. Еще Аня посещала бассейн и тренажерный зал. Одним словом, все у нее было замечательно. Одно расстроило Иветту: дочь написала, что не приедет домой на летние каникулы. Она собиралась поработать в студенческом лагере, подкопить денег, а затем посмотреть Скандинавские страны, махнуть на пароме «Силья Лайн» в Швецию и дальше.

— Анюту твою теперь ищи как ветра в поле, — заметил Глеб. — Кстати, может, и нам рвануть куда-нибудь?

— Я еще от Индии не отошла, — возразила Иветта. — Встретим белые ночи в родном городе.

— Тоже хорошо. Или проведем медовый месяц в Карелии!

— Глебушка, прекрати этот разговор.

Глеб вздохнул, и они пошли к выходу. Моська не отставала. У дома Глеб обернулся и дрыгнул ногой, слегка отпихнув собачонку:

— Пошла прочь, Моська.

Моська отбежала на пару шагов и остановилась, умоляюще глядя на Иветту. Спасительница сжалилась:

— Давай возьмем ее к себе. Я буду о ней заботиться.

— А обо мне кто будет заботиться? — изобразил ревность Глеб, но тут же добавил: — Разве я могу возражать? Дом твой. Только смотри, Иветта, какие хлопоты ты на себя взваливаешь. У меня уже была собака, так я зарекся. Даже утром не поспишь сколько хочется.

Собачонка почувствовала, что разговор о ней, и приблизилась. Едва Глеб приоткрыл железную дверь подъезда, как счастливая Моська шмыгнула внутрь. Так же радостно опережая новых хозяев, она вбежала в квартиру.

* * *

Каждое утро Иветты было суматошным. Спозаранку она выгуливала Моську. Та, на первых порах смиренная, теперь пыталась сорваться с поводка и убежать: у нее началась течка. Затем приходилось поднимать Глеба, кормить его и отправлять на работу. В психологический центр Глеб наведывался часам к двенадцати. Правда, и возвращался он поздно. После работы, не заходя домой, отправлялся на компьютерные курсы. Иветта снова гуляла с собакой, убиралась и лишь после четырех садилась к телевизору, позволяя себе законный отдых.

Но едва она настроилась на этическое ток-шоу, как в дверь позвонили. Моська с лаем кинулась в прихожую. Иветта посмотрела в глазок: за мутным стеклышком маячила фигура толстого ребенка. Иветта открыла дверь и, к своему ужасу, увидела Валерию.

От волнения у Иветты быстро заколотилось сердце. Она поняла, что визит Валерии не к добру. После новогодней встречи сестра Глеба отнеслась к Иветте с неприязнью, даже презрением. Сейчас хмурое лицо Валерии предвещало непростой разговор. Разрядила обстановку Моська. Она кинулась на грудь гостьи, пытаясь лизнуть ее лицо.

— Магда! — воскликнула Валерия, отстраняя собаку. Она потрепала лохматую мордочку и повторила: — Определенно Магда.

— Вы знаете Моську? — удивилась Иветта.

— Это собака моего приятеля. Она потерялась несколько месяцев назад, когда Петр уехал в командировку. Где вы ее нашли?

— В Летнем саду.

— Ничего удивительного. Для собаки это не расстояние.

Сурово сжатые губы Валерии разжались. Она уже предвкушала, как обрадуется Петр любимой собаке. Невольно она прониклась благодарностью к Иветте. Валерия собиралась высказать «этой женщине» все, но оказалась обезоружена ее благородным поступком.

Иветта помогла гостье раздеться и пригласила в гостиную, бывшую Анечкину комнату. Оглядев квартиру, Валерия убедилась, что здесь порядок и чистота. Да, Иветта — хорошая хозяйка. Но чувствует ли брат этот дом своим? Ничто тут не выдавало его присутствия, если не считать галстука, висящего на спинке стула. Этот галстук Валерия когда-то сама подарила Глебу, но надевал он его очень редко. Вот и сейчас галстук скучал без хозяина.

Иветта накрыла для чая журнальный столик, чтобы низкорослая гостья чувствовала себя комфортно. Вначале беседа касалась отвлеченных тем: погоды, политики — женщины исподволь изучали друг друга. Однако Валерия не умела ходить вокруг да около. Она резко сменила тему:

— Видите ли, Иветта… Я ничего не имею против вашей связи с Глебом. Вы образованны, интеллигентны. Неудивительно, что брат потянулся к вам. Я не ставлю это вам в вину. Но вы ведь старше мальчика…

— Да. На десять лет, — с нарочитой сухостью уточнила Иветта.

— Не в этом суть. —Поймите: я не против ваших отношений, но против брака.

— Я тоже.

— Как? Глеб мне сказал…

— И мне сказал.

— Гм-м. Значит, вы не согласились? Это другое дело.

Валерия улыбнулась и снова потрепала Моську Магду, не отходящую от нее.

— Я не требую немедленного разрыва. — Гостья отхлебнула чай. — Мальчик будет тяжело переживать.

— А если бы переживал легко, вы бы выдернули его отсюда?

Вмешательство посторонней женщины неожиданно вызвало бурный протест в душе Иветты. Возмущение вытеснило ставшее ей привычным спокойствие.

— Валерия Алексеевна, я уже не девочка и не потерплю вмешательства в свою личную жизнь.

— Да, да, Иветта. Я понимаю. Извините. Я не о том…

Валерия смешалась. Как все сильные духом люди, она презирала слабых и в других уважала силу Сейчас она поняла, что Иветта — умная женщина, она сможет связать ее брата на долгие годы и без штампа в паспорте. Следовало изменить тактику.

— Глеб говорил, что вы пишете стихи. Это правда?

— Так, иногда. Для себя, — удивилась Иветта вопросу.

— Прочитайте что-нибудь свое, пожалуйста.

Одержав маленькую победу в словесном поединке, Иветта почувствовала душевный подъем и откликнулась на просьбу Валерии:

— Хорошо, вот вам стихи о Петербурге:.

Камень, мрамор, гранит

Тайны мои хранит,

Но в расщелинах плит

Сердце мое болит.

Она прочитала еще несколько стихотворений и замолчала в ожидании строгого вердикта.

— Неплохо, — изрекла Валерия. — Но мне надо посмотреть текст глазами.

Иветта достала из шкафа толстую тетрадь и отдала ее на суд профессионала.

Валерия, надев очки, углубилась в чтение. Одновременно она лихорадочно соображала, как вести себя дальше. Здравый смысл подсказывал, что брат будет доволен, если она проявит участие к этой женщине.

— У вас есть поэтическое видение, а вот техника хромает. Вам надо изучить теорию стихосложения. Приходите ко мне в ЛИТО!

Валерия продиктовала адрес и дни, по которым собирается кружок.

— Спасибо. Я подумаю.

— И думать нечего. Приходите обязательно. Только, пожалуйста… — запнулась Валерия. — Глебу не говорите, что я была у вас.

— С удовольствием. Знаете, расстраивать Глеба мне совсем не хочется.

— Кстати. Относительно собачки. Вы ведь не откажетесь вернуть Магду?

— Разумеется. Пусть хозяин Моськи позвонит, и мы договоримся о встрече.

После ухода Валерии Иветта ощутила опустошение. Ее чувство к Глебу, такое тонкое и трепетное, было осквернено непрошеным прикосновением чужого человека. И еще она ругала себя, что как дура поддалась на похвалы старой лисы, показала ей стихи. Нет. Ни в какое ЛИТО к Валерии она не пойдет! А что, если назло Валерии и всему миру согласиться на брак с Глебом? Да еще устроить пышное торжество: дворец, светлое платье, цветы, свадебный марш — все как в юности. И не все ли равно, что будет через несколько лет? Она же не станет удерживать Глеба, если надоест ему.

13

События последних месяцев опровергали поговорку: «Под лежачий камень вода не течет». Жизнь бархатной дорожкой выстилалась перед ногами Иветты. Сам пришел в ее дом Глеб, без ее участия организовалась поездка в Индию, и вот наконец решился вопрос с работой. Не успела Иветта вдоволь побездельничать, насладиться жизнью домашней хозяйки, как поступило лестное предложение от Бузыкина. Прежний начальник звал ее на должность старшего эксперта в лабораторию потребительской экспертизы. Обязанности эксперта мало отличались от функций инженера в лаборатории качества, где Иветта проработала много лет. Она без раздумий согласилась. Да и времени на размышления не было: требовалось выйти буквально на следующий день.

Иветта не видела Георгия Андроновича несколько месяцев, а при встрече едва узнала. Он, как говорили нынче, сменил имидж. Исчез седой венчик на лысой голове — Бузыкин побрился наголо по моде новых русских. Он расстался с добротным старомодным костюмом, надел трикотажный пуловер. Теперь, несмотря на солидный возраст и заметную полноту, он выглядел импозантно, как аналитик-обозреватель телевизионных ток-шоу. Сравнение с аналитиком пришло Иветте на ум, когда Георгий Андронович принялся длинно и витиевато рассуждать о важности новой работы. Все как в старые добрые времена! Нескончаемая, беседа с начальником и заполнила первый рабочий день.

Бузыкин поведал, сколько усилий затратил, чтобы возглавить лабораторию экспертизы. Она оказалась наполовину частной, наполовину административной структурой, и Георгий Андронович попал в нее благодаря старым партийно-советским связям. Иветту Бузыкин пригласил не случайно: для него было важно иметь под рукой своего человека. Он надеялся, что она станет хорошим партнером. «Партнер» весьма гармонично заменил в его речи «товарища».

Иветта работала с полной отдачей. Она максимально быстро проводила испытания изделий, которые приносили на экспертизу, добросовестно анализировала причины дефектов. Поначалу Бузыкин хвалил Иветту за оперативность, однако намекал, что заключение надо выводить с учетом привходящих обстоятельств. Затем прямо сказал, что объективность здесь просто вредна. Если отбросить вуаль, которой он прикрывал свои доводы, суть требований оказывалась простой до смешного: прав тот, у кого больше прав. А все права, то есть деньги, были у производящих фирм. И подмазать экспертизу было выгоднее, чем платить штрафы и неустойки оптовикам. Иветта оказалась перед выбором: снова потерять работу или поступиться принципами. Начальник смотрел жестко, принимая затянувшееся молчание Иветты за согласие. Иветта склонила голову и еще больше ссутулилась. Но тут же выпрямилась вновь! Занятия духовными практиками научили ее противостоять чужому мнению. Вначале надо сказать «да», потом добавить «но» и привести свои доводы. И она твердо произнесла:

— Да, Георгий Андронович, мне понятны ваши доводы, но подписывать липовое заключение я не стану.

Бузыкин снял очки, с удивлением посмотрел на Иветту. Прежде она была покорнее, потому он и пригласил ее на работу.

«Сейчас изобразит сердечный приступ», — тоже вспомнила былые времена Иветта и приготовилась выдержать атаку шефа. Но время изменило не только ее, Бузыкин тоже приспособился к новым реалиям. Правила игры в обществе установились иные сочувствовать больным прекратили. Чтобы выжить, надо было научиться искусству компромисса. Поэтому он лишь миролюбиво кашлянул:

— Дорогая Иветта Николаевна, я понимаю ваши моральные затруднения, но войдите и в мое положение. Руководство Независимого общества потребителей выкручивает мне руки, требуя нужного заключения. Ведь это одно название — независимое. Там крутятся большие деньги, затрагиваются интересы крупных производителей. И потому все зависимы от всех. Но будь по-вашему, Веточка. Я не буду требовать от вас подписи, занимайтесь чисто технической работой. Ваше дело — замерить параметры изделия и свести их в таблицу. Писать заключение вам больше не придется, эту работу я беру на себя. В конце концов, решающую подпись все равно ставит директор.

Иветта раздумывала. Половинчатая принципиальность принесет мало пользы покупателю, но если она уволится, ее место займет другой эксперт. И что тогда? Да и куда ни приди, везде будет начальник со своей волей. Над Бузыкиным тоже стоит директор. И какая фирма ныне думает об интересах клиента? Нет, Иветта не в силах изменить весь мир. Она будет отвечать только за себя, за свой маленький участок работы. Иветта согласилась с предложением Бузыкина. Быть революционеркой — не ее удел.

Бузыкин с облегчением вздохнул и закрыл неприятную для обоих тему, перевел разговор на домашние дела. Он посетовал, что новая жена тоже болеет и в доме нет надлежащего порядка.

— А вы не пытались пригласить помощницу?

— О, я прекрасно, Веточка, понимаю ход ваших мыслей: машина, личный шофер — почему бы не нанять прислугу? Но я же гол как сокол. Машину и шофера оплачивает фирма. Да и видеть чужого человека в доме невыносимо.

Иветта улыбнулась про себя. В главном Бузыкин остался прежним: свое положение он всегда объявлял исключительно плохим. Но она и не собиралась считать деньги в его кармане: шеф сам выдвинул ее мнимые возражения и сам же опроверг их. Затем Бузыкин поинтересовался ее жизнью:

— А как ваш внучек, Веточка?

— Я мальчика вижу редко. Родители —сами занимаются его воспитанием.

Со стороны эта была беседа двух не первой молодости людей: пожилого начальника и его сотрудницы. Но каждый говорил сам с собой. Бузыкин мысленно сокрушался, что так и не смог завладеть этой приятной тихой женщиной. Да, он старше ее на двадцать лет, но как замечательно было бы взять ее в жены! Мысли Иветты не были связаны с Георгием Андроновичем. Она думала, как хорошо, что сегодня пятница, и они проведут с Глебом нескончаемо длинный вечер предвыходного дня, незаметно переходящий в ночь. Иногда она пеняла себе, что совсем равнодушна к внуку. Но у нее был другой ребенок — Глеб. И ему она отдавала себя целиком. Иветта могла любить только одного человека.

Между тем у Глеба появилась новая любовь. Начав ходить на курсы, он перевез на квартиру Иветты свой компьютер и теперь почти все вечера — пятница была исключением — проводил за ним. А недавно подсоединился к Интернету и теперь мог, не выходя из дому, посещать галереи и музеи всех стран мира. Иногда он приглашал и Иветту в виртуальное путешествие, но чаще листал электронные страницы в одиночку. Иветта немного ревновала к его новому увлечению, но вслух недовольство не высказывала. Ведь это была работа Глеба, а к работе ревновать смешно. Хозяйка тихо входила в комнату, ставила рядом с компьютером тарелку с салатом, котлетку или чай с кексом, и Глеб ужинал, не отрывая взгляд от монитора.

Иветта, напротив, за последние месяцы потеряла интерес к мировой культуре, к картинам и книгам. Она почти перестала читать. Перед сном, ожидая Глеба, бездумно пялилась в телевизор, смотрела какие-нибудь соревнования. Что угодно, только не книги! Они отгораживают человека не только от врагов, но и от любимых. А отгораживаться от Глеба Иветта боялась даже мысленно. Иногда Глеб подсовывал ей ту или иную новинку, но томик так и оставался нетронутым. Книжные страсти, которыми она жила прежде, ворвались в ее мир. Собственные переживания, хотя и менее острые, чем в романах, имели несомненное преимущество: они были живыми.

Глеб, возвращаясь из виртуального мира, восполнял Иветте недоданную нежность. Каждое воскресенье он приносил букет цветов. Иногда рисовал на компьютере смешные картинки, распечатывал и вешал в спальне. Разговор о браке не возобновлялся. К тому же назревало другое важное событие в жизни Глеба: приближалась свадьба Валерии. Та наконец решилась связать жизнь с Петром Уткиным.

* * *

Свадьба была многолюдной: в двухкомнатной квартире Валерии собрались все знакомые и незнакомые ей поэты. Это были издержки жизни в богемном кругу — на писательских вечеринках всегда появлялись любители выпить на халяву. Некоторые только этим и были известны. Петр Уткин тоже когда-то входил в их когорту, но теперь остепенился и на собственной свадьбе был почти трезв. Он даже улучил минутку поговорить с Иветтой, которую боготворил после того, как она вернула ему собаку. Моська крутилась тут же, и Иветта потрепала ее по холке. Собака, по мнению Петра, родилась заново: она могла погибнуть от рук живодеров или просто от холода и голода. В знак второго рождения он сохранил имя, придуманное Иветтой. Тут к ним приблизилась Валерия и мимоходом спросила, почему Иветта не приходит к литовцам.

К группе присоединился Глеб и, узнав, о чем речь, тоже возмутился. Он пообещал за Иветту, что она появится на ближайшем собрании кружка. Затем молодоженов окружили другие гости, оттеснив Глеба с Иветтой.

* * *

Глеб не забыл своего обещания. Он твердо решил дать толчок Иветте, помочь ей сделать первый шаг навстречу читателям и слушателям. Сам человек талантливый, он желал, чтобы и спутница жизни не замыкалась в стенах работы и кухни. Глеб даже вызвался сопровождать ее на первый поход в ЛИТО.

Май подходил к концу. Вечер был светел, а потому жизнь в городе не замирала, а, напротив, оживлялась. Люди, покинув душные рабочие помещения, не спешили домой. Парки, сады и бульвары заполняли толпы праздных гуляк. Но чудаки из литературного кружка заперли себя в четырех стенах читального зала районной. библиотеки. Иветте все выступления показались интересными, но поэты вели себя не по-доброму. Они тотчас находили изъяны в стихах товарищей, выкрикивали хлесткие замечания, не упускали случая осмеять неудачный оборот. Иветта уже пожалела, что пришла, и, если бы не Глеб, непременно улизнула бы из библиотеки. Но Валерия решительно представила ее литовцам. Иветта встала, хотя сосредоточиться на выступлении ей было нелегко. Она представляла, как нелепо сейчас выглядит: сутулая немолодая женщина в очках, сползающих на кончик носа. Иветта едва слышным голосом — спазма перехватила ей горло — прочитала первые строки, чувствуя, что алые пятна неровного румянца расползаются по лицу. Какой позор! И Глеб этому свидетель. Но постепенно голос ее окреп, зазвучал громче, строки полились ровнее. Наконец Иветта захлопнула тетрадь и продолжила по памяти. Краем глаза она заметила, как Глеб ободряюще кивает. И тут Валерия ее прервала:

— Спасибо, Иветта. Достаточно. Кто-нибудь желает высказаться?

Желающих нашлось немало. Мужчины и женщины вставали один за другим. Оказалось, что рифмы ее были бедны и часто повторялись. Что темы избиты, что она не сумела сказать ничего нового. Что начало и конец стиха порой оказываются в разных размерах. Иветта всеми силами сдерживала слезы: только бы не разреветься на виду у публики. Заключительное слово взяла Валерия. Она согласилась со всеми замечаниями, добавила несколько собственных и подарила лишь одну похвалу:

— В стихах Иветты Соловьевой мы видим исключительно искреннюю интонацию. И в этом залог того, что она может стать поэтом. Если, конечно, примет к сведению высказанные сегодня замечания. Ждем вас, Иветта, на следующем занятии!

Потом группа перешла к текущим вопросам. Обсуждали предстоящие выступления в доме престарелых и в детско-юношеском творческом центре. Староста, им был Петр Уткин, собирал членские взносы. По рукам гуляла газетка со стихами одного из участников кружка. Публикация всегда считалась важным событием — изданные стихи уже не критиковали, лишь обсуждали удачность полиграфического оформления. Иветта и Глеб незаметно покинули библиотеку.

На улице Иветта дала волю эмоциям. Уже было не важно, что скажет и подумает Глеб. И так все ясно: осрамилась по всем статьям, старая безмозглая дура, графоманка, возомнившая себя поэтом! Больше она никогда, ни за что… Глеб вытирал ей слезы своим носовым платком, ласково утешал:

— Ну, успокойся, глупая девочка. Все нормально. Тебя слушали очень внимательно. А критика — явление обычное. Это родственники всегда хвалят домашних поэтов и художников. А в своем кругу творческие люди разбирают ошибки, выстраивают концепции и прочее в этом роде. Кстати, помогает в творческой работе, поверь. Меня ведь собратья художники тоже песочили почем зря.

— Поэтому ты бросил рисовать? — всхлипнула Иветта.

— Как-то не думал о причине… Нет, наверно, тут все сложнее. Пишет или рисует тот, кто не может не писать.

— Я после сегодняшнего вечера ни строчки не напишу, — заверила Иветта.

— Поживем — увидим, — покачал головой Глеб.

Они свернули на набережную Фонтанки. Простор реки завораживал. Теплый ветер уносил прочь перипетии литературного вечера, на котором закусывали стихами и авторами. Близились белые ночи. Несмотря на позднее время, у реки было светло. Только легкая прозрачная вуаль дрожала в сыром воздухе. И сейчас она показалась Иветте зримым воплощением счастья. Она медленно обрисовала ладонями воображаемый шар, приподняла его и прошептала: «Тихо ладони сдвигаю, хрупкое счастье ловлю. Что будет завтра — не знаю. Знаю — сегодня люблю!»

Часть третья

КЛУБ ЗНАКОМСТВ

Я — двуедина, два подобья

Себе — неведомо какой,

Гляжу оттуда — исподлобья,

Туда — украдкой и с тоской.

Галина Гампер.

Горячка, нежность, злость, бесплотность…

1

Прошло пять лет. То, что казалось временным и случайным, обрело прочность. Глеб настоял-таки на браке с Иветтой. Скрепленная печатью ЗАГСа победа казалась ему весомее, а положение женатого мужчины придавало значимость в собственных глазах. Он перестал быть братишкой-несмышленышем, управляемым твердой рукой сестры. Иветта уступила его уговорам — и сразу приобрела заклятого врага в лице Валерии Алексеевны. Валерия больше не желала знаться с Иветтой, полагая, что та, опытная и коварная, окрутила ее мальчика. С момента свадьбы отношения между женщинами были прерваны. Новые родственницы не встречались — ни дома, ни в литобъединении. Они жили на одной набережной, но были друг от друга дальше, чем инопланетяне. Глеб навещал сестру редко и всегда один.

Зато новая маленькая семья крепла и развивалась. Любовь дополнялась ростками дружбы и взаимной поддержки. Тому способствовало и положение в стране: безработица, инфляция, неустойчивость внешнего мира сплачивали близких людей. Вместе было легче удержаться на плаву. Глеб с Иветтой удержались. И однажды поняли: жизнь налаживается. Наступило новое тысячелетие, и все разом как-то стало меняться. Страну возглавил молодой энергичный президент, и новые ценности вошли в моду. Народ перестал ожидать чуда. Слова «прагматизм» и «здравый смысл» обретали новое содержание. Стало ясно, что миллионерами становятся единицы. Но каждый, если крепко вкалывать, может обеспечить себе сносное существование. Прозрели обманутые вкладчики финансовых пирамид — жертвы рекламы и собственной наивности. Стало меньше желающих обрести счастье с помощью магов и колдунов. Люди возвращались в реальность.

* * *

Владимир Амосов, как и положено руководителю, держал нос по ветру. Он заметил, что увлечение духовными практиками и экзотическими религиями пошло на убыль. Новые группы паломников в индийские ашрамы формировались с трудом, а уж искать «точку сборки», «центр сознания» и вовсе желающих не стало. Однако группе психологов, работающих в клубе «Одинокие журавли», безработица не грозила. Они проводили тренинги делового общения, семинары продаж, подбирали персонал для частных фирм. Но самой большой популярностью пользовались услуги службы знакомств. Именно на этом участке директор и решил сосредоточить усилия. И обстоятельства складывались удачно: из Америки от Жанны с Джоном пришло предложение о сотрудничестве. Те подыскивали через компьютерную сеть русских невест для американских женихов, и помощь российской фирмы была им весьма кстати. Бывший студент-психолог Мишаня, ныне ведущий специалист «Одиноких журавлей» Михаил, с радостью согласился возглавить новое направление.

Работа клуба знакомств была многоплановой. И организация встреч с глазу на глаз, и дружеские вечеринки для нескольких пар, и автобусные экскурсии по городу, и воскресные гостиные по интересам. Но вначале пары встречались в виртуальном мире. Причем спрос был не только на зарубежных партнеров. Многие женщины, а тем более мужчины, не собирались никуда уезжать. Они хотели создать семью здесь, в России. Михаил с группой специалистов разработал анкеты, тесты на совместимость, контроль за искренностью ответов. Заплатив небольшую сумму, клиенты попадали в мир неограниченного выбора и могли перебирать потенциальных спутников, не выходя из дому. Если, конечно, у них был компьютер. Остальные могли провести сеанс в клубе. В отличие от пользователей бесплатных сайтов клиенты «Одиноких журавлей» имели гарантию, что сведения, представленные в базе данных, достоверны. Назвавшийся холостым всегда был холост, мужчина — мужчиной, а женщина — женщиной.

Компьютер был лишь инструментом, но за машиной всегда стоит человек. Начальником информационного отдела стал Глеб. После долгих лет метаний, увлечений, разочарований он нашел-таки свое призвание. Начав с рисования красочных заставок клуба «Одинокие журавли», он перешел к разработке виртуальных гостиных брачного агентства. Здесь можно было ознакомиться с портретной галереей женихов и невест, «постучаться» к любому лицу и завязать с ним знакомство. Агентство только называлось брачным — оно подыскивало и партнеров для романтического общения, электронной переписки и прочих необременительных отношений. Услуги электронной свахи были универсальнее, чем у ее предшественниц, деревенских бабушек.

Глеб не сразу научился программировать, умение не выкатилось перед ним на блюдечке. Но краткосрочные курсы компьютерного дизайна стали толчком к дальнейшей учебе. Познав азы, Глеб замахнулся на большее. Вначале пытался разобраться по учебникам, но быстро отступился. Это не та профессия, которой можно овладеть самостоятельно. Иветта прилагала героические усилия, пытаясь скопить на образование мужа, но деньги разбегались, будто у них отрастали ноги. Глеб кусал локти: черт возьми, как неразумно он растратил время! Вспоминал об отчислении с физического факультета. А сколько времени потратил, пытаясь стать художником? Мучился, пока не понял: чистое искусство — не его стезя. И в науке, и в искусстве надо уметь преодолевать марафонские дистанции. А Глеб ждать не умел. Другое дело — работать в авральном порядке! Это он мог, хоть две недели подряд. Работа с компьютером была то что надо: резкий спринт — и результат налицо!

Редко кому удается наверстать упущенное в юные годы. Однако подтвердилась мистическая закономерность: сильные желания создают возможности. И возможность эта пришла со стороны Анны. Дочь Иветты вернулась со стажировки в Финляндии, окончила с отличием главный университет Петербурга и устроилась старшим преподавателем в частный колледж компьютерного профиля. Иветта как-то пожаловалась, что Глеб не может собрать денег на учебу, и спросила: нельзя ли в ее колледже вносить плату по частям, в рассрочку? Иветта не особенно надеялась, что дочке удастся договориться, но вдруг… И это похожее на чудо «вдруг» свершилось! Колледж проводил рекламную кампанию в ожидании тысячного студента. Счастливчику была объявлена награда — бесплатная учеба. Разумеется, на самотек такое дело никогда не пускается, человек с улицы юбилейным студентом стать не может. Рассматривались только родственники и знакомые сотрудников колледжа. Глеб был выбран из этого списка и назначен тысячным студентом.

Поступление в колледж на бесплатной основе было единственным исключением, сделанным для Глеба. Других поблажек не обещалось. В случае неуспеваемости его отчислили бы с еще большей легкостью, чем приняли. И он старался как мог.

Иветта испытывала двойственное чувство. С одной стороны, мечта Глеба сбылась. С другой — настораживал энтузиазм Анны. Может, у девочки появился особый интерес к Глебу? Однако личные мотивы у Анны отсутствовали, для нее это был малозначащий эпизод. Почему не помочь родным, если это не требует больших усилий? Несмотря на молодость, Анна занимала особое положение в колледже: победитель международных конкурсов по программированию, знаток всех новинок, отменный педагог. Госпожа Соловьева умела впихнуть знания в голову даже самых бестолковых учеников — специалист суперкласса! И потому ничего удивительного не было в том, что именно ей пошло навстречу начальство. Глеб скрепя сердце принял царский подарок Анны. Эта самоуверенная девица всегда раздражала его. Он вообще не любил слишком умных женщин…

Анна между тем переживала новый роман. Обзавелась молодым человеком — им стал охранник колледжа Алексей, Лешак, как называла его Анна. Его отличали великолепный торс, чуть склоненная набыченная голова, накачанная шея и улыбка, более похожая на ухмылку. Иветта всегда недоумевала: почему ее умница и красавица Аня в мужчинах ценит прежде всего силу? Сначала — курсант, теперь — охранник. Впрочем, у Алексея было высшее образование — он окончил институт физкультуры… Анна же не только терпела Алексея, но и жила в его квартире. Прочность и перспективы их отношений Иветте были неведомы: Анна не откровенничала с матерью. К себе в гости не приглашала, к Иветте с Глебом наведывалась нечасто. Дом, где мать живет не с отцом, а с другим мужчиной, она своим уже не считала.

Другое дело сын, Сергей. В нем было столько душевной отзывчивости, столько заботы об Иветте. Хотя и он навещал мать нечасто: Сергей с головой ушел в бизнес. Однако редкие встречи всегда были окрашены теплотой и любовью. И словоохотливость Сережи позволяла Иветте узнать много интересного. Он рассказывал даже об уехавшей в Америку Жанне, чей сын Роман работал в связке с Сергеем, — деловые контакты, поначалу случайные, переросли в тесное сотрудничество молодых бизнесменов. Сергей неустанно расширял производство кассет: на смену аудио пришло видео. И вклад Романа не ограничивался обложками и ярлыками. Образованный юноша быстро улавливал требования рынка, отслеживал новинки, спрос, улаживал юридические формальности. А когда оборудовал свою типографию компьютерами, кстати пришлись консультации Ани. Серега по секрету сообщил, что Роман запал на Аньку. Иветта втайне всегда полагала, что из этих двоих может сложиться хорошая пара. Хорошо бы Рома потеснил физкультурника! Но разве Анна прислушается к матери?..

Внука Иветта видела не чаще чем сына. Сашенька теперь учился в закрытой школе, откуда приезжал домой только на выходные. Родители решили, что в элитной школе мальчик получит больше, чем смогла бы ему дать малообразованная мама. Ушло время, когда люди делали себя сами. Теперь путь ребенка просматривался если не с рождения, то со школы. И многие считали, что без хорошего образования их отпрыск вряд ли займет достойное место в середине XXI века! Иногда Сашенька все же наведывался к бабушке Иветте. Глеб охотно возился с повзрослевшим парнишкой, чуть грустя, что это не его сын. Но Иветте уже поздно было заводить ребенка, и Глеб решил для себя, что дети для него — непозволительная роскошь. Он сам вечный ребенок, неисправимый индивидуалист. Наследника от него ожидала только Валерия. Но теперь она не вмешивалась в жизнь брата.

Причиной равнодушия Валерии стало не смирение, а болезнь. Костный туберкулез, перенесенный в детстве, перешел в активную фазу. Теперь процесс затронул нижнюю часть позвоночника и Валерия перестала ходить. Как в далеком детстве, она оказалась прикована к постели. Ухаживал за ней Петр. По очереди наведывались подруги, приходила делать уколы медсестра из тубдиспансера. И Глеб стал заглядывать чаще. Он поддерживал сестру морально, помогал ей в работе. Даже в постели Валерия продолжала трудиться: пересиливая болезнь, занималась поэтическими переводами. Глеб научил сестру печатать на компьютере и, главное, сохранять напечатанное! Известно, с какой легкостью у неопытного оператора улетучиваются десятки исписанных страниц. Освоить клавиатуру Валерии было легко: и усилий требовалось меньше, чем для ударов на машинке, и опечатки были не страшны. Нажмешь клавишу — и пропадает неверная буква, строка, страница. И все можно начать заново! Начать в творческом озарении, но не в жизни. У Валерии и не было жизни в нормальном значении этого слова. Только сладостная работа. Все прочее уже стало недоступно Валерии, неинтересно. Даже Глеб существовал для нее лишь в те часы, когда находился рядом, помогая оформлять материал, слушая переводы. Едва закрывалась за братом дверь, Валерия заставляла себя забыть о нем. Спасибо эгоизму, помогающему выживать старым и больным людям! Оставался только Петр, мужественно взваливший на себя заботу о больной жене. А Глеб, покидая дом сестры, испытывал боль и облегчение одновременно. Нелегко видеть, как сужается мир близкого человека.

Возвратясь домой, Глеб с повышенным жизнелюбием, с отчаянной страстью льнул к Иветте. Только так он отстранялся от тяжелых мыслей о болезни сестры.

2

Иветта продолжала работать в лаборатории экспертизы. Уже несколько раз сменились хозяева и учредители, но Бузыкин оставался на посту. Недавно он овдовел во второй раз и теперь снова ходил в женихах, не скрывая интереса к Иветте. Бузыкин прямо предложил ей стать его женой: возраст не позволял тратить время на ухаживание. Она решительно отклонила его, не дав никакого объяснения. Иветта не афишировала свое второе замужество на работе, и Бузыкин ошибочно полагал, что она живет одна. Однажды, позвонив ей по срочному вопросу, шеф удивился, услышав голос Глеба. Но и тогда Иветте показалось неуместным признание. Столько лет молчала — и вдруг обнародовать брак? Иветта сочинила, будто подходил к телефону сын.

Но не все в семье Иветты было безоблачно. В последнее время над домом сгустились легкие тучки, и нагнала их сама Иветта. Она столкнулась с новым, неожиданным затруднением. Все закономерные явления почему-то часто выглядят неожиданными. Вдруг — и ты не можешь перемахнуть через две ступеньки, вдруг — и ухудшилось зрение, вдруг — диктор в телевизоре стал тише говорить. Поначалу остается надежда, что это так, разовое явление, случайность. Но потом приходит понимание: все эти неприятности всерьез и надолго. Иветта вступила в критический для женщины возраст. Она стала раздражительна, вспыхивала по пустякам, часто плакала. Потом брала себя в руки, просила у Глеба прощение за несдержанность. Климакс и климат имеют один корень. С греческого это слово переводится как «наклон» — наклон солнечных лучей. Солнце Иветты покатилось к закату, и погоду в доме определяли сменяющие друг друга циклоны с осадками в виде слез и вспышками жара последней любви. К счастью, Глеб едва замечал капризы погоды: был слишком занят. Днем заскакивал в офис, вечером спешил в колледж, до середины ночи сидел за компьютером, благо вставать рано не требовалось. Ночные бдения тоже были связаны с работой. Он не только вводил в электронную память фотографии и анкеты соискателей, но и разрабатывал программы взаимодействия будущих клиентов. Схема знакомств имела множество разветвлений. Одним она предлагала партнеров для брака, других приглашала завязать романтические отношения, третьи-могли начать платонический роман в письмах, а сексуально озабоченные получали возможность предаться в виртуальном мире словесным эротическим переживаниям. Последних Глеб понимал с трудом: он, по сути, был романтиком. Однако исправно заботился, чтобы каждый клиент безошибочно открывал нужную ему дверь.

Компьютерные знакомства только входили в обиход, синтезаторы речи были редкостью, и люди общались друг с другом только с помощью слов, отпечатанных на экране. Будто посылали друг другу телеграммы! Глеб был как господь бог, он мог встрять в любую переписку, оставаясь при этом невидимым. Но он не злоупотреблял положением и чужих писем не читал. Однако в базу данных на всякий случай внес и себя.

Он зарегистрировался под псевдонимом Четверть Минуя кассу фирмы на вполне законных основаниях, заполнил разработанную Михаилом анкету. Назвал пол, возраст. Затем просмотрел банк невест. На экране, как карты пасьянса, раскрылись фотографии женщин всех мастей: рыжих, брюнеток, блондинок и даже седых. Под каждой фотографией висело краткое описание достоинств оригинала. Однако Глеб не собирался вводить в заблуждение девушек: вступать в брак он не собирался. Секс по компьютеру его тоже не интересовал. Глеб вызвал другую страницу, с рядом темных прямоугольников — перевернутых карт. Это был сайт романтического общения, лица женщин были скрыты завесой таинственности. На этом сайте мужчины искали ту, которая его поймет, с кем у него установится духовная общность. И редко такие отношения выходили за рамки виртуального мира. Глеб оживил одну карту, другую. Дамы сообщали свой любимый цвет, знак зодиака и прочую чепуху. И лишь одна предполагаемая собеседница предлагала обсудить мир цвета художника Малевича. Она скрывалась под псевдонимом Отшельница. Глеб отправил ей длинное послание: захотелось с кем-то поговорить о живописи. Свои данные Глеб тоже дал без фото. К сожалению, ответ придет не сразу: когда еще адресатка включит компьютер!

Иветта возненавидела серый ящик с постоянно светящимся экраном. Компьютер был страшнее телевизора. Лучше бы Глеб смотрел футбол, там хотя бы бывают рекламные паузы! Сейчас же он забывал об Иветте на часы. А если она пыталась оторвать его от монитора, то неизменно наталкивалась на отсутствующие глаза. Муж отмахивался, как бы прося Иветту чуть обождать, но рука его застывала над головой в нелепом салюте: сообщения по экрану ползли быстро, и Глеб боялся упустить что-нибудь интересное. Иногда Иветта не выдерживала, переходила на крик, тыкала наугад какие-то клавиши. Тогда обиженный Глеб выключал компьютер и остаток вечера не разговаривал с Иветтой, не прикасался к ней в постели. Постепенно она смирилась с присутствием зловредного робота и почти оставила попытки влиять на поведение Глеба.

И снова Иветта ворочалась одна в постели. Клонило в сон. Вставать на работу Иветте приходилось рано, но хотелось дождаться Глеба. Она попробовала читать, но тут же задремала. Очнувшись, пошла в ванную. Душ немного освежил ее. Промокнув влажное тело, Иветта разглядывала себя в зеркале. Осанка за последние годы не стала лучше, на животе появились явно лишние килограммы, а кожа на бедрах стала бугристой, как апельсиновая кожура. Телевизионная реклама называла эти бугорки целлюлитом и предлагала разнообразные методы борьбы. Однако точно так выглядела кожа у женщин на картинах Рубенса. И ведь знатоки много поколений восхищались массивными дамами! Иветта снова посмотрела на себя. Вот еще новость: мелкие веснушки слились под ключицами в уродливые пятна. Тоже подарки возраста… И все это безобразие видит Глеб. Наверное, поэтому и не торопится в постель. Иветта закуталась в полотенце, махровая ткань покусывала тело колюче и недружелюбно. Ничто не сравнится с касанием человеческой руки. Иветта вздохнула, вытерлась основательно и вернулась в спальню. К ее удивлению, муж уже был там. Увидев Иветту, Глеб сразу забыл компьютерных красоток. Живая Иветта затмила всех. После душа она была такая свежая, вкусненькая, о чем он ей и сказал. Признался, что хочет ее съесть. Иветта растаяла от его слов — как мало ей было надо для счастья! Глеб тоже забежал в ванную, ополоснулся и лег рядом. Их окутало облако нежных запахов. Над чистыми наволочками витал аромат яблочного шампуня, которым мылась Иветта, и березовый дух мужского дезодоранта. Лишенная растительности кожа Глеба соприкасалась с распаренным телом Иветты. И блаженство охватило обоих. Никакого целлюллита, пятен или веснушек Глеб не замечал. Он отметил для себя лишь одну новость: в последнее время тело любимой жены стало гораздо чувствительнее. Под пальцами Глеба вздрагивала каждая клеточка ее кожи, оживала каждая точка! Твердел сосок, напрягался живот, сжимались и расслаблялись бедра. И сам Глеб, зараженный страстью Иветты, взлетал на вершину блаженства. И снова двое сливались в одно, как в первые дни их встречи. Но случалось это все реже и реже. Бездушный компьютер, как верховный жрец, отрывал их друг от друга.

3

Всякая неудовлетворенность у человека искусства изливается в творчество. Иветте не хватало общения с Глебом, и она стала разговаривать с ним мысленно.

И как прежде, мысли ее облекались в поэтическую форму. Возобновились посещения литобъединения. Валерия, когда окончательно слегла, передала бразды правления Петру Уткину. Тот, хотя и не был настоящим поэтом, хороводил умело. Он сам вспомнил об Иветте. Петр знал причину, по которой Иветта перестала ходить в литературный клуб. Как-никак Глеб часто бывал в их доме и делился с Петром текущими затруднениями. Но теперь препятствия в лице Валерии не существовало. Бывшая руководительница даже не интересовалась работой клуба!

Петр всегда нравился Иветте: простой, искренний, дружелюбный — он восторгался ее творениями, а что еще нужно автору! Иветта с радостью откликнулась на предложение вернуться в ЛИТО. Она не будет больше надоедать Глебу, донимать просьбами побыть с ней. Она тоже самодостаточная личность и способна занять себя сама.

Когда каждый из супругов имеет собственное хобби, сторонний наблюдатель недоумевает: зачем они объединились? Разве не общие увлечения являются залогом счастья в семье, особенно если нет детей? Однако механизм семейного существования тонок. Одинаковых рецептов для всех быть не может. Иногда самораскрытие каждого укрепляет семью, иногда разрушает ее. Поворот Иветты к поэзии не стал причиной для скандалов. Глеб был великодушен и терпелив. И творчество Иветты, и ее отлучки по вечерам не вызывали его недовольства. Он доверял Иветте.

Занятия проходили дважды в месяц-. Характер встреч в литобъединении изменился. При Валерии Алексеевне царила жесткая дисциплина. Занятия больше походили на занятия в школе: уроки, ответ у доски, оценка. Валерия Алексеевна упор делала на технику стихосложения. Кружковцы упражнялись в написании сонетов, триолетов, составляли акростихи, выстраивали строчки поэтического рондо. При Петре практика упражнений отошла в прошлое. Общительный, компанейский Петр Уткин стержнем занятий сделал праздники. Теперь каждая встреча подчинялась определенной теме. Наступал очередной праздник, общегосударственный или профессиональный, и поэты читали посвященные событию стихи. Попутно кто-нибудь из кружковцев делал кратенькое сообщение. Как правило, с докладами выступали более серьезные люди — прозаики. Затем выходили барды, а традиционным завершением литературного заседания было застолье, довольно скромное. Но среди поэтов попадались большие выпивохи. Начав пировать в клубе, они доходили до кондиции уже за порогом. К сожалению, в группу этих любителей попал и руководитель объединения. Иветту застолья не увлекали, зато вдохновляла литературная часть. Иветта читала стихи, составляла доклады, слушала других авторов. А недавно она выпустила первую книжку стихотворений за свой счет и очень гордилась ею: книги были далеко не у всех. Здесь же Иветта обрела и новую подругу, Тамару Полуэктову. Однако знакомство женщин состоялось значительно раньше: в группе психологического тренинга. Тамара Константиновна была той самой суровой дамой, котор