/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Домработница царя Давида

Ирина Волчок

Аню наняли домработницей к старому инвалиду… По крайней мере, так сказала родственница этого инвалида, принимающая ее на работу. И Аня была готова ко всему — к тяжелой работе, к капризам и придиркам, к непониманию и даже скандалам. Работа была с «проживанием», а за это она была готова терпеть даже самодурство хозяина, тем более, что об этом самодурстве ее честно предупредили. Аня не была готова только к тому, что с этого момента жизнь ее изменится. И жизнь ее родных, и знакомых, и друзей изменится. Есть такие люди, которые хотят и умеют менять мир к лучшему. Если и не весь мир, то хотя бы ту его часть, на которую способны повлиять…

Ирина Волчок

Домработница царя Давида

Глава 1

Дом был за чугунной оградой. И ворота были закрыты. Аня постояла перед воротами, поразглядывала сложный кованый узор, потом уцепилась за чугунный завиток — никакой ручки у ворот не было, — подёргала, потолкала… Нет, закрыты. Ну вот, мы так не договаривались… И как она попадёт в дом? Хозяйка ни о чём таком её не предупреждала. Или, может быть, это совсем не тот дом? Может быть, Аня сама всё перепутала, неправильно записала адрес, или записала-то правильно, но пришла совсем не по тому адресу, который записала, или не в то время, когда её должны были ждать, может быть, даже и не в тот день?.. Куда она положила бумажку, на которой записала и день, и час, и адрес? Она помнила, что специально придумывала, куда надо положить эту проклятую бумажку, чтобы и не потерялась случайно, и не выбросилась по рассеянности, и всегда была под рукой. Она совершенно точно помнила, что придумала такое место, очень простое, очень удобное и очень надёжное, положила туда бумажку и осталась очень довольна. И забыла, куда положила. Наверное, Вадик всё-таки прав насчёт нарушения мозгового кровоснабжения. Ей давно следовало обратиться к врачу, а не обижаться на справедливую критику. Тем более, что, как неоднократно подчёркивал тот же Вадик, он критиковал не её, а её мозговое кровоснабжение. Вадик когда-то серьёзно интересовался мозговым кровоснабжением. Предполагалось, что о мозговом кровоснабжении он знает всё. Предполагалось, что его собственное мозговое кровоснабжение безупречно. В нём всё было безупречным. Если вдруг кто-то упрекал — сразу становилось ясно, что у них, упрекающих, нарушено мозговое кровоснабжение. Примерно так же, как у Ани. Всё-таки как хорошо, что его нет рядом сейчас, когда она лихорадочно роется в сумке в поисках спрятанной чёрт знает куда бумажки, убедительно подтверждая его диагноз насчёт её раз и навсегда нарушенного мозгового кровоснабжения. Вот бы комментариев было…

Аня вдруг вспомнила, что его действительно нет сейчас рядом. И сразу успокоилась. И даже развеселилась. И даже потихоньку хихикнула, представив, как разочаровался бы Вадик, если бы узнал, какого шанса покомментировать его лишили так бессердечно. Нет, он говорит — «жестокосердно». Когда-то он всерьез интересовался русским языком. Предполагалось, что русский язык он знает безупречно.

Вот она, бумажка, в паспорт заложена. Ну, конечно, где ж ей ещё быть. У Ани в сумке только ключи, носовой платок, две десятирублёвки и паспорт. Десятирублёвки тоже в паспорт заложены. У неё не было кошелька, и все ценные вещи она хранила в паспорте — двадцать рублей и записку с адресом. Правда, ещё не известно, действительно ли эта записка окажется такой ценной, как она надеется…

Так, адрес тот же: улица Посадская, дом 6, квартира 7. И время то же: 31 июля, 14.00. Она ничего не перепутала, не забыла и не опоздала. Даже раньше пришла, почти на пятнадцать минут. Ну и хорошо. Значит, у неё есть время как следует осмотреться, уточнить обстановку и сориентироваться на местности. Наверняка в этой чугунной ограде есть ещё какие-нибудь ворота. Или калиточка какая-нибудь. Служебный вход. Запасной выход. Запасной выход бывает всегда — на случай пожара, наводнения, землетрясения, цунами, тайфуна, песчаной бури и всяких других стихийных бедствий. Надо просто обойти эту чугунную ограду по периметру — и запасной выход обязательно найдётся. Или служебный вход.

Нет, похоже, жильцы этого дома не боятся никаких стихийных бедствий — запасного выхода не обнаруживалось. Чугунная ограда за поворотом кончилась, началась кирпичная стена. Тоже без всяких признаков запасного выхода. И входа тоже. В стене не было ни дверей, ни окон, ни бойниц, чтобы отстреливаться от неприятеля, ни вентиляционных отверстий в высоком цоколе, чтобы кошкам было удобно гулять самим по себе. Или чтобы картошка в подвале не испортилась.

Аня вернулась немножко назад, к тому месту, где в кирпичную стену врастала чугунная ограда, и заглянула между прутьями во двор. Двор был весь выложен гладенькими розовато-бежевыми плиточками, а из плиточек под лоджиями первого этажа вырастали розовато-бежевые каменные вазы. Вазы были огромные, метра по два в диаметре, а цветочки в них торчали какие-то несерьёзные. Негламурные какие-то. В чёрной, жирной, доверху заполнившей вазы земле — редкие стебельки почти без листьев, а цветы вообще странные: плоские кружочки с намёком на лепестки по краям. Некоторые кружочки были в середине красные, а по краям белые, некоторые — в середине белые, а по краям красные. Некрасиво. В живой природе таких цветов не бывает. Такие цветы делают из бумаги флористы — надомники. Скорее всего — из общества слепых. Когда она будет жить в этом доме, то обойдёт всех жильцов и спросит, согласны ли они на то, чтобы она посадила в каменных вазах нормальные цветы. Да, но если она не найдёт вход, то никогда не будет жить в этом доме…

Аня попыталась сунуть голову между прутьями ограды и разглядеть, что там дальше за кирпичной стеной. Прутья были частые, голова не просовывалась, и удалось разглядеть только то, что кирпичная стена — это вовсе не стена, а длинное здание. Наверное, с окнами и дверями, которые выходят во двор. Перед зданием розовато-бежевых плиточек не было, а была асфальтированная площадка. Подсобное помещение, что ли? Какая-нибудь котельная? Или электрическая… как это называется? На железных дверях таких электрических зданий еще рисуют череп с костями и чёрную молнию с широкой тупой стрелой внизу и почему-то раздвоенным хвостом. Только раньше она никогда не видела таких длинных электрических зданий.

Аня вздохнула и пошла вдоль этого длинного здания, потому что всё-таки надо было найти какой-нибудь запасной выход. Или служебный вход. Или дыру в заборе. Она ещё ни разу в жизни не видела ни одного забора, в котором не было бы ни одной дыры.

В этом заборе никаких дыр не было. Кирпичная стена электрического здания кончилась, началась чугунная ограда. Без всяких калиточек. Аня всё шла вдоль неё, уже без особого интереса посматривая между прутьями во двор. Двор как двор. Розовато-бежевые блестящие плиточки. Каменные вазы с как неживыми некрасивыми цветами. Ни одного человека, ни одной собаки, ни одной кошки. Даже ни одной птицы не было. Голуби — они же весь город заполонили! Здесь даже голубей не было.

Кажется, ей не хочется здесь жить. Наверное, никому не хочется, вот никто здесь и не живет. И цветы как неживые.

Аня чуть не повернула назад, потому что мысль о пустом доме за закрытыми воротами её испугала. Вадик говорил, что у неё тревожно-мнительный характер и неустойчивая психика. Вадик когда-то всерьёз интересовался психиатрией. Предполагалось, что об Анином характере и об Аниной психике он знает всё.

Аня представила, что бы он сейчас сказал, поэтому возвращаться назад не стала и пошла вдоль ограды дальше.

Ну и правильно сделала. Ограда опять повернула, и за ней стали постепенно появляться зелёные насаждения. Сначала — какие-то чахлые кустики, и так-то слабенькие и реденькие, так ещё и обстриженные почти наголо. Почти до стволов. Хотя и стволами-то эти прутики называть смешно. У этих зелёных насаждений практически не было ничего зелёного. Так, по два-три мелких листика на макушке. Руки бы оторвать тому парикмахеру, который может так издеваться над беззащитными растениями. Когда она будет жить в этом доме, она во дворе вдоль всей ограды посадит сирень, жасмин, шиповник… Яблони тоже посадит. Несколько сортов. И вишни тоже. А вот это безобразие выдернет с корнем. Разве можно рядом с человеческим жильем сажать хмель? Нельзя. От него болит голова и портится настроение. А для детей это вообще опасно. Если, конечно, в этом доме когда-нибудь будут жить дети. О, наверное, кто-то думает, что будут! Вон какая прекрасная детская площадка с этой стороны дома! Замечательная, чудесная площадка — и качели, и турники, и горки, и шведские стенки, и три песочницы под яркими новыми грибками-мухоморами… И избушка на курьих ножках, тоже яркая, новенькая, вон, даже бревнышки на спиле еще не потемнели… И несколько деревянных скамеек на густой траве под двумя большими развесистыми деревьями… Есть, есть тут настоящие зелёные насаждения, и не какие попало, а хороший взрослый каштан и хорошая взрослая белая акация! А ведь она думала, что во всем городе была только одна белая акация, на берегу, в Старом парке, два года назад ее зачем-то спилили. Аня тогда даже поплакала — потихоньку, чтобы Вадик не заметил. Потому что если в семье кто-то даёт волю эмоциям — это крайне негативно сказывается на других членах семьи. Вадик когда-то серьёзно интересовался взаимоотношениями в семье. Предполагалось, что во внутрисемейных взаимоотношениях он специалист.

— Анюта, ты куда?! — закричал сердитый женский голос там, во дворе. — Что это за привычка — лезть куда попало! Не трогай ничего руками!

— Да я и не трогаю, — на всякий случай пробормотала себе под нос Аня, выпустила из рук лист какого-то вьющегося растения — в этом месте ограда уже не хмелем заросла, чем-то другим, — и отступила на шаг назад. — Никуда я не лезу. Я ворота ищу.

— Да что ж это такое! Сейчас отшлёпаю!

Тень под белой акацией шевельнулась, с травы торопливо поднялась девушка в зелёном: брюки, футболка, смешной картуз а-ля разночинец — всё зелёное, как трава, вот почему Аня её сразу не заметила, — бросила на землю растрёпанную книжку и зашагала к ограде с самым решительным и даже грозным видом, на ходу приговаривая:

— Честное слово — отшлёпаю! Вот увидишь — отшлёпаю! Мне твоя мама разрешила!

Аня обиделась. Зелёная девушка беззастенчиво врала. Мама никогда никому не разрешила бы отшлёпать родную дочь. Во-первых, это непедагогично. А во-вторых, Анина мама не привыкла передоверять чужим людям свои права и обязанности.

Зелёная девушка дошла до ограды, за которой стояла Аня, наклонилась, пошарила в зарослях не знакомых Ане вьющихся растений и выпрямилась уже с ребёнком в руках. Ребёнок был только в трусиках-памперсах, в панамке и в вязаных пинетках. Совсем мелкий ребенок, года полтора, наверное.

— Неть, — весело сказал ребенок и похлопал себя руками по защищенной памперсами попке. — Неть. Никак!

И засмеялся.

И зелёная девушка засмеялась, тоже слегка хлопнула ребёнка по попке, вздохнула и сказала:

— Да, не получится. Никак. Такая вредная штука, я всегда это говорила… Пора тебе отвыкать от подгузников, Анюта. Если ты опять будешь лезть куда попало и совать в рот всякую дрянь, — я прямо сегодня поставлю вопрос о памперсах перед твоей матерью. Ребром.

— Неть! — крикнула Анюта и полезла слюнявить лицо зелёной девушки.

— Опять! — возмутилась зелёная девушка, пытаясь отвернуться. — Подлиза хитрая!.. Опять что попало в рот тащишь!.. Я грязная!.. Сколько раз говорить: нельзя!.. Ай! Не кусайся! Ты кто — приличный ребёнок или вурдалак?!

Аня хихикнула. Потихоньку. Но зелёная девушка услышала, замолчала, шарахнулась от ограды, закрывая собой ребёнка, а потом уже оглянулась. Увидела в просветах между листьями вьющихся зарослей Аню, заметно успокоилась, но спросила всё-таки настороженно, даже строго:

— Вы кто? Вы почему за нами следите? Вы что тут делаете?

— Я не слежу, — ответила Аня, нисколько не испугавшись строгого тона зелёной девушки. — Я просто ворота ищу. Я сюда по делу пришла. А вы вдруг крикнули: «Анюта», — вот я и оглянулась. Меня Аней зовут.

— Здорово, — обрадовалась зелёная девушка. — Сейчас, сейчас… Сейчас придумаю…

Она стояла все так же, спиной к Ане, закрывая ребёнка собой, не поворачиваясь, оглядывалась через плечо, но уже было заметно, что ничего не боится, и вообще вряд ли об Ане думает, потому что напряжённо думает о чём-то другом. И даже не так думает, как мечтает.

— Всё, загадала, — сказала зелёная девушка, выныривая из своих мечтаний. — Знаешь, да? Надо между тёзками встать — и тогда можно желание загадывать… Ворота с той стороны. Иди скорее, я навстречу пойду. Меня тоже Анной зовут. Если хочешь — тоже желание загадаешь. Встанешь между мной и этой вурдалакшей — и загадаешь. Хочешь? Скорее иди, а то нам домой пора, в два обед, а уже без семи… Ну, побежали?

Зелёная Анна с маленькой Анютой в охапке действительно почти побежала к воротам, огибая дом, и Аня почти побежала вдоль чугунной ограды, потом — вдоль кирпичной стены электрического здания, потом — опять вдоль чугунной ограды — и прямо к открытым воротам. Не очень открытым, а так, чуть-чуть, но щёлочка была вполне достаточной для того, чтобы она пролезла. Она бы и пролезла, если бы щёлочку не загораживал широкий парень в чёрных штанах, белой рубахе и чёрном галстуке. Вид у парня был почти офисный, если не считать мелочей: брючный ремень был коричневый, а рубаха — с короткими рукавами. Почти офисный парень жадно курил, коротко и торопливо затягиваясь. Увидел Аню, щелчком отправил окурок чуть ли не на середину улицы, отступил во двор и задвинул ворота. Прямо перед Аниным носом.

— Ой, — растерялась Аня. — Как же так?.. А я как раз войти хотела.

— Зачем? — подозрительно спросил почти офисный парень. И смотрел он на неё очень подозрительно.

— Меня ждут, — неуверенно объяснила Аня. От всяких подозрений она всегда начинала чувствовать себя очень неуверенно. — В седьмой квартире. Мы договорились. Хозяйка сказала, чтобы я к двум пришла.

— Так звонить надо, — равнодушно сказал почти офисный парень, повернулся и пошел к подъезду.

— Как звонить? — жалобно крикнула Аня ему в спину.

— Как все, — буркнул почти офисный парень, не оборачиваясь. — В звонок.

Интересно, и где же тот звонок, в который она должна звонить, как все? И все — они тоже вот так же этот звонок ищут?

Через двор от угла дома к воротам мелко семенила зелёная Анна, крепко прижимая к себе маленькую Анюту. Ещё за несколько шагов нетерпеливо закричала:

— Входи скорей! А то нам уже на обед пора!

— Я не знаю, как звонить, — призналась Аня. — Никакого звонка не вижу…

— Да вот он… — Зелёная Анна подсеменила вплотную к воротам, перехватила Анюту одной рукой, а другую просунула между чугунными прутьями и нажала на выпуклую середину одного из чугунных цветков. — Первый раз, да? Теперь отвечай на вопросы.

Аня хотела спросить, на какие вопросы ей надо отвечать, но тут чугунный цветок прямо перед её носом задал первый вопрос:

— В какую квартиру?

— В седьмую, — ответила она.

И вопросительно посмотрела на зелёную Анну. Та одобрительно кивнула.

— По какому делу? — задал второй вопрос чугунный цветок.

— Собеседование по поводу работы.

Аня опять посмотрела на зелёную Анну. Та опять кивнула.

— Фамилия, имя, отчество? — задал третий вопрос чугунный цветок.

— Я только имя хозяйки знаю… Мы по телефону говорили, она сказала, чтобы я называла ее Маргаритой…

Чугунный цветок тяжело вздохнул. Зелёная Анна округлила глаза, поджала губы и потыкала в сторону Ани указательным пальцем. Маленькая Анюта извернулась у неё в руках и тоже показала на Аню пальцем. Аня спохватилась и торопливо добавила:

— А мои фамилия — имя — отчество Анна Сергеевна Бойко… То есть наоборот, Бойко Анна Сергеевна…

Чугунный цветок пошуршал, опять тяжело вздохнул и неохотно разрешил:

— Можете войти.

В воротах что-то щелкнуло, но открываться они даже и не подумали.

— В сторону толкай, — нетерпеливо подсказала зелёная Анна. — Он просто замок открыл, а ворота отводит только тогда, когда машины… Ты же не машина, правда? Сама ручками можешь… Вправо толкай, они легко идут. Скорей, скорей, без трёх минут два… Желание не успеешь загадать.

Аня нерешительно толкнула ворота, которые неожиданно легко отъехали почти на метр, вошла во двор и оглянулась на странные звуки. За её спиной ворота с тихим жужжанием ехали на привычное место. Закрылись, щелкнули и застыли. Ане стало неуютно. И даже страшно. Это нелепо.

— А отсюда они как открываются? — скрывая этот нелепый страх, спросила она у зелёной Анны.

— Да так же, с поста, — равнодушно сказала та, поставила маленькую Анюту на ноги и отступила от неё на шаг. — Вставай между нами. Скорее. Загадывай желание. Ну, чего тормозишь? Сейчас эта молекула куда-нибудь потопает, лови её потом… Вставай сюда, пока я её держу. Вот так. Теперь загадывай. Только быстро. А то уже два почти.

Аня шагнула в просвет между зелёной Анной и маленькой Анютой — и тут сообразила, что не успела придумать никакого желания. И времени придумывать уже нет. Наверное, зелёная Анна по её лицу поняла, что у Ани опять возникли проблемы с мозговым кровоснабжением, потому что пихнула её локтем в бок и нетерпеливо подсказала:

— Чего ты больше всего хочешь? Думай быстро! Ты вообще знаешь, чего хочешь больше всего?!

— А, это знаю! — Аня с облегчением перевела дух. — Больше всего я хочу, чтобы мама…

— Ой-й-й, молчи! — перебила зелёная Анна. — Вслух нельзя! А то не сбудется… Всё, пойдем скорее. Полторы минуты осталось. Осторожней на этих плитках. Скользкие. Что зимой будет?..

Она опять подхватила маленькую Анюту на руки и засеменила к подъезду. Аня заторопилась за ней — сначала тоже засеменила, а потом пошла нормально, потому что ее тапочки были на резиновой подошве и нисколько не скользили. И в просторном холле на первом этаже не скользили, хоть пол здесь был вообще как зеркало, и даже блестел почти так же. Зелёная Анна скользила по этому полу, вообще не отрывая подошв. Как будто на лыжах шла. А Аня — ничего, нормально шла, как всегда. Немножко быстрее, чем всегда, потому что не хотела отстать от своей новой знакомой — надеялась, что та ей покажет, где тут седьмая квартира.

— Документы, — сказал откуда-то сбоку почти офисный парень.

Аня остановилась и оглянулась. Почти офисный парень стоял за длинной деревянной стойкой, опираясь на неё кулаками, и хмуро смотрел вслед зелёной Анне с маленькой Анютой на руках.

— Мои? — на всякий случай спросила Аня.

Всё-таки почти офисный парень не на неё смотрел.

— А вы что, с чужими документами ходите? — совсем уже хмуро поинтересовался почти офисный парень.

— Почему с чужими? Со своими… — испугалась Аня. — Вот, у меня паспорт есть…

Она торопливо полезла в сумку, но тут зелёная Анна, не оборачиваясь, раздраженно крикнула:

— Олежек, отстань! Ты же видел, что мы знакомы! Мы уже опаздываем!

— Ладно, идите, — буркнул Олежек, сел на что-то там, за стойкой, отвернулся и уткнулся в телевизор.

Аня вытянула шею и на ходу успела заметить, что на маленьком чёрно-белом экране неподвижно торчит какая-то скучная картинка. И звука не было.

Зелёная Анна уже взбежала по четырем ступенькам, покрытым серым ковром, на просторную площадку, тоже всю застеленную ковром, только тёмно-вишневым. Оглянулась, сказала: «За мной», — и свернула за угол. Аня побежала за ней, как и было велено.

И с разбегу влетела в распахнутые двери лифта. Она сначала даже не поняла, что это лифт. Это была почти комната! С узким диванчиком вдоль одной стены, с низким столиком — вдоль другой, с каким-то вьющимся цветком в горшке, висящем на третьей стене. И ещё над столиком висело большое зеркало. Вот какой это был лифтище.

— Тебе какой этаж? — спросила зелёная Анна, прицеливаясь пальцем в панель с кнопками. — А, да, ты же в седьмую… Значит — четвёртый.

Аня удивилась: почему четвёртый? Если на каждом этаже по четыре квартиры, то получается, что седьмая должна быть на втором… Но вслух свои сомнения высказать не успела. Двери лифта бесшумно сомкнулись, над ними что-то дзинькнуло стеклянным звуком, и лифт рванул вверх с такой скоростью, что Аня на миг подумала, что вот так она будет себя чувствовать, когда потолстеет килограммов на двадцать. Вадик называл её нечаянные ассоциации глубинными комплексами. Вадик когда-то серьезно интересовался глубинными комплексами. Предполагалось, что Анины глубинные комплексы выдают её с головой. Ему выдают.

Лифт так же круто, но плавно и по-прежнему бесшумно затормозил, двери с лёгким вздохом, в котором угадывались понимание и снисходительность, поплыли в стороны, и зелёная Анна быстро сказала:

— Налево, в конце, белая дверь, цепочка справа — это звонок. Не бойся ничего, ты-то уж точно понравишься.

Аня шагнула на лестничную площадку, оглянулась, чтобы сказать «спасибо» и помахать на прощанье рукой. Но двери лифта уже сомкнулись, и он уехал. Наверное, уехал. Никакого скрипа блоков и скрежета канатов слышно не было.

И вообще очень тихо было. Нигде не пело радио, не галдел телевизор, не гудел пылесос, не лаяла собака, не лязгали люки мусоропровода… И Эльвира не орала на своего Петьку: «Ты чего делаешь, а?! Ты посмотри, на кого ты похож, а?! Весь в своего папашу!» Хотя да, здесь же не может быть Эльвиры… Вот это хорошо. Тихо будет. Аня любила тишину. Она почему-то всегда любила редкие и недоступные вещи. Вадик считал, что такая тяга к роскоши — это свидетельство неправильного воспитания в неблагополучной семье. Вадик когда-то серьезно интересовался неблагополучными семьями… То есть неправильным воспитанием…

— Бум-м-м… — раздалось откуда-то справа торжественно и печально.

Аня чуть не вздрогнула, оглянулась, ничего, кроме длинного коридора, застеленного ковролином, не увидела — и потом уже догадалась: часы! У кого-то там, в квартире справа, есть часы с боем. Хороший бой, внушительный. Как у Царь-колокола…

Ай, они же два часа бьют! Один раз уже бумкнули, а она еще даже до двери седьмой квартиры не добралась! Если человек опаздывает даже на первое собеседование, кто же примет его на работу?! Зелёная Анна сказала: налево. Уже не глядя по сторонам, Аня пробежала длинный коридор — такой же, какой уходил направо, и под точно таким же серым ковролином, — подбегая к двери, заранее протянула руку, и как раз тогда, когда часы густым колокольным голосом второй раз сказала: «Бум-м-м…», — ухватилась за маленькую бронзовую подковку, висящую на тонкой цепочке, и осторожно дёрнула. То есть хотела дернуть осторожно, но получилось довольно сильно. Потому что с разбегу. Хорошо, что не оборвала эту цепочку. Если человек обрывает цепочку с бронзовой подковкой ещё до собеседования, кто же его примет на работу?

Дверь распахнулась как-то очень уж сразу, Аня даже не успела сделать спокойное и уверенное выражение лица. А если человек, пришедший на собеседование, прямо с порога демонстрирует виноватую, растерянную и вообще глупую морду, кто же на работу его примет-то?

— Вы точны, — одобрительно заметила дама, стоящая в дверях, мельком глянула на Аню, повернулась и пошла вглубь квартиры. — Войдите. Захлопните дверь. Идите за мной.

— Спасибо, — сказала Аня узкой прямой спине дамы. Дама не ответила. Наверное, не слышала. Она уже довольно далеко отошла, к тому же слушала не Аню, а сотовый телефон, который прижимала к уху холёной рукой с тонким браслетом на запястье. В свете трёх бра на стенах и одной люстры на потолке браслет разбрызгивал в разные стороны острые разноцветные искры. Наверное, бриллианты. Аня видела бриллианты на застеклённом прилавке в ювелирном магазине. Тогда она долго любовалась острыми разноцветными искрами, которые летели от какого-нибудь колечка, которое вертела в пальцах серьёзная покупательница. Оказывается, любоваться было совершенно нечем. Весь тот прилавок со всеми своими кольцами, брошками, серьгами и всем остальным не шёл ни в какое сравнение с одним этим браслетом. На этой руке. Да, вот именно: ещё неизвестно, браслет украшает руку, или рука — браслет. На такой руке и копеечная пластмасса начнёт сверкать от радости и разбрызгивать в разные стороны острые разноцветные искры.

Аня украдкой посмотрела на свои тощие, поцарапанные, обветренные руки, вздохнула, сняла тапочки и босиком пошла за дамой с руками, которые украсили бы любой браслет.

Дама через широкую арку, наполовину занавешенную сдвинутой в одну сторону мелкоячеистой вязаной сеткой, вошла в большую комнату, где были только два дивана, два кресла и большой круглый стол посередине, сказала в свой сотовый: «Я поняла. Завтра перезвоню…», — захлопнула его и, наконец, оглянулась на Аню. Бросила телефон на один из диванов, вдруг подняла руку, повертела кистью в воздухе и с непонятным выражением спросила:

— Что, нравится?

Аня смутилась. Наверное, дама заметила, как она бесцеремонно рассматривала её руки. Наверное, знает, что они прекрасны. Наверное, думает, что Аня никогда в жизни таких рук не видела. А Аня вот как раз и видела. Два раза. Так что даме особо зазнаваться-то не следует…

— У моей мамы тоже очень красивые руки, — со сдержанной гордостью и спокойным достоинством сказала Аня. — А в молодости вообще такие были, что просто как произведение искусства. И ещё у одной моей знакомой руки красивые. Ну, может, и не такие, как у вас, но тоже все сразу замечают…

Дама удивилась. Подержала перед собой ладони, поразглядывала их, повертела кистями, пожала печами, подняла взгляд на Аню, несколько секунд смотрела испытующе и даже подозрительно, подозрительным же голосом уточнила:

— Вы не поняли. Я спрашивала о бриллиантах.

— А это бриллианты? — Аня понимающе покивала. — Ага, я так и подумала… Тоже красивые, а как же, конечно. И вам эта штука очень идет.

Дама слабо улыбнулась, все так же испытующе глядя на Аню, опять почему-то пожала плечами и опять подозрительно спросила:

— А почему вы босиком?

— Я сменную обувь не догадалась захватить, — виновато призналась Аня. — А в уличной обуви в доме… ну, неудобно.

Ну вот, сейчас дама поймет, что у Ани серьезные нарушения мозгового кровоснабжения. Если человек на первое собеседование приходит в чужой дом без сменной обуви — кто же его примет на работу?

— А я дома редко переобуваюсь, — задумчиво сказала дама. — С утра до вечера — на каблуках. Привыкла. Без каблуков даже трудно ходить.

— А я на каблуках не умею… — Аня с сожалением вздохнула и завистливо покосилась на вышитые шелковые туфельки на тонких прозрачных каблуках. — У меня были «шпильки». Я один раз в них даже ходила. На праздник какой-то, не помню. Помню, что измучилась только — вот и весь праздник был. Больше никогда не надевала, вот и не научилась ходить. Да мне и ходить особо некуда.

— Тебе сколько лет? — вдруг спросила дама. И опять почему-то с подозрением. — Да ты сядь куда-нибудь. Что мы стоя говорим.

И сама села на один из диванов. Подумала, стряхнула вышитые туфельки, подтянула ноги под себя и облокотилась о спинку дивана.

— Спасибо… — Аня на всякий случай отряхнула ладонью штаны на заднице и села в одно из кресел. — Мне двадцать шесть лет… Скоро, почти через месяц.

— У тебя какое образование?

Ну вот, мы так не договаривались… В объявлении не было ни слова об образовании. Вот теперь и гадай, что ей нужно — чтобы у Ани было какое-нибудь образование, или чтобы никакого образования не было. Аня не знала, что ей выгоднее говорить, поэтому по привычке сказала правду:

— Филологическое.

— И ты не можешь найти работу по специальности? — удивилась дама.

Аня тоже удивилась:

— А чего её искать? У меня есть работа. Даже много работы, иногда — очень много. Я корректором работаю, в типографии. Ну, и со стороны без конца работу несут… со всех сторон. Я хороший корректор.

— Платят мало?

— Нормально платят. Полторы сотни за лист. Сколько листов прочитаю — столько и заработаю. Получается сдельщина.

— И сколько ты листов можешь прочитать?

— Да я много могу, — с законной гордостью сказала Аня. — Я быстро читаю. Только это же не всегда одинаково получается. Иногда всего один листик в день дают, иногда — аж три. А месяц назад срочный заказ был, так я за неделю тридцать два листа прочитала! Почти пять тысяч заработала. А заказчик еще тортик и шампанское принес…

— Подожди, — перебила Аню дама. — Подожди, подожди… Тогда я ничего не понимаю. Ну, берем по среднему, например, два листа в день…

Она вопросительно посмотрела на Аню, Аня подумала и кивнула. Вообще-то в среднем выходило немножко побольше. Но совсем немножко, так что гордиться особо нечем. Два листа — это тоже очень приличный объём работы, сорок две страницы… Другим и этого не дают — не справляются.

— Триста долларов в день, — задумчиво сказала дама. И опять очень подозрительно уставилась на Аню. — Неплохо, неплохо… Ты надеешься, что здесь тебе будут платить больше?

— Какие триста долларов? — растерялась Аня. — Триста рублей… Один лист сто пятьдесят рублей стоит. Триста долларов я в месяц зарабатываю. Иногда даже больше.

Дама сидела, молчала, смотрела на неё с непонятным выражением лица… Кажется, не верила. Аня всегда очень терялась, если ей не верили. Главное — совершенно непонятно, чему тут можно не верить. Триста долларов в день! Вот в это действительно никто не поверил бы. А триста рублей — это нормально. Между прочим, многие даже и не мечтают о таких деньгах.

— Триста рублей в день — это хорошие деньги, — осторожно сказала она. — У нас немногие так зарабатывают. На жизнь вполне хватает.

Дама молчала, смотрела на нее, о чём-то думала. Что говорить ещё, Аня не знала. Наверное, собеседование закончилось, она не произвела благоприятного впечатления, на работу её не возьмут, так что пора уходить. Интересно: надо спросить, может ли она быть свободна? Вадик когда-то серьёзно интересовался этикетом. Предполагалось, что этикет он знает до тонкостей. А она не знает… Спросить или не спросить? Она уже почти решила спросить, но тут дама сама задала вопрос:

— Если тебя устраивает твоя нынешняя работа, почему ты ищешь другую? Учти, здесь ты сможешь заработать не больше… ну, тоже долларов трехсот, например.

— Ой, это ничего! — Аня обрадовалась. — Это даже хорошо! Я ведь могу и корректурой подрабатывать… Правда, совсем немножко, на дом только книги брать можно, газеты дома не почитаешь, там специфика производства такая, что не оторвёшься… А книги я в свободное время могу. А если времени мало будет — тоже ничего… Можно и без подработки обойтись. Мне главное — это чтобы жить было где. В объявлении было написано «с проживанием» — вот я поэтому и позвонила.

— Тебе негде жить?

— Негде… — Аня смутилась. — То есть, наверное, можно было бы, но уже нельзя… То есть я не могу… Квартира принадлежит мужу, а мы разводимся. Как же я там останусь?.. Неудобно.

— Почему? — бесцеремонно спросила дама без всяких признаков сочувствия. Даже почему-то улыбнулась и добавила: — Я имею в виду: почему ты разводишься, а не почему тебе там оставаться неудобно.

Ну вот, мы так не договаривались… Как можно объяснить постороннему человеку, который совсем ничего не знает о её жизни, что такая жизнь — это… в общем, это не жизнь. Она даже маме ничего не сумела объяснить. Правда, мама никаких объяснений не требовала. А в суде сказали, что в заявлении надо указывать причину. Аня полчаса думала, какую причину надо указать, а потом судейская девушка — наверное, секретарь, — сжалилась над ней и подсказала: «Фактическое прекращение брака, невозможность совместного проживания, супружеская измена, несовместимость характеров… Обычно это пишут». Аня написала то, что успела запомнить: «Фактическое прекращение брака и невозможность совместного проживания». Измену она тоже запомнила, но писать не стала. Про измену она ничего не знала. Может, были какие-нибудь измены, может, не было — какая разница? Когда брак фактически давно прекратился. И проживать совместно совершенно невозможно.

— Совместно проживать невозможно, — сказала она вслух. — Совсем невозможно… Не хочу больше.

Дама молча смотрела на неё, вопросительно подняв брови. Ждала продолжения.

— И характеры у нас несовместимые, — вспомнила Аня ещё одну формулировку, подсказанную судейской девушкой. Подумала и на всякий случай расшифровала: — Всё разное — привычки, целевые установки, жизненные ценности, интересы… А сейчас он увлёкся… То есть серьёзно заинтересовался… То есть сейчас ему вообще не до меня.

Сейчас Вадик серьёзно заинтересовался малым бизнесом. Он это так называл. Решил торговать компьютерными дисками. Предполагалось, что он принял правильное решение. Но диски сначала надо было купить. Много — чтобы оборот был солидный. Чтобы купить много дисков для солидного оборота, Вадик продал всё, что можно было продать, — старую «шестёрку», перешедшую к нему от отца, железный гараж-«ракушку», ту мебель, которая была поновее, фарфоровый сервиз, который её мама и бабушка им подарили на свадьбу, и Анин компьютер. В компьютере было много уже сделанной работы и две книги, которые она ещё не вычитывала. Аня пришла с работы — а компьютера нет. Вадик сказал, что продал его за десять тысяч, и очень обиделся, когда узнал, что работы пропало на четырнадцать тысяч: «Почему ты не предупредила?! Ты же знаешь, как мне сейчас деньги нужны! Только о себе думаешь!» Ковёр, её дубленку и их обручальные кольца он тоже продал. Потому что ковёр всё равно немодный, дублёнка летом всё равно не нужна, а кольца они всё равно не носят — он не привык, а у неё пальцы похудели так, что кольцо соскальзывает. Вот он и продал, пока она не потеряла… Но денег все равно выручилось мало, на солидный оборот никак не хватало. Да ещё оказалось, что регистрация, аренда даже самого убогого ларька, «крыша», санэпиднадзор, налоговая инспекция — всё это стоит гораздо дороже, чем он предполагал. Тогда Вадик взял ссуду в банке. Под залог квартиры. Больше-то закладывать было нечего. Долги надо было отдавать, а отдавать было нечем, никакого оборота — ни большого, ни хотя бы маленького — не получилось. Торговля не пошла. Вадик считал, что виноваты продавцы — лентяи и жулики. Он уже трёх продавцов сменил, а торговли все равно никакой. Не самому же в том ларёчке сидеть? Он своё дело сделал, он такие бабки в бизнес вложил, а эти лентяи и жулики специально делают всё для того, чтобы эти бабки вылетели в трубу. Бабки правда вылетали в трубу со свистом. Почти все Анины заработки шли на погашение долгов. К тому же, и заработков стало меньше. Без компьютера было трудно. Приходилось читать распечатку, потом относить типографским наборщикам на правку, потом по второй распечатке делать сверку… Времени не хватало. Вадик потерпел месяца два, а потом сказал, что никакой серьёзной помощи от неё он не видит. Серьёзная помощь будет в том случае, если её мама продаст свой дом и вложит деньги в его бизнес. Он уже серьёзно интересовался ценами на недвижимость в райцентрах. Дом Аниной матери придется продавать срочно, поэтому больше семи тысяч долларов за него не возьмешь. Ну, и то хлеб… Хотя бы часть ссуды погасить можно будет. Не терять же ему квартиру только потому, что продавцы — лентяи и жулики, «крыше» и всем официальным инстанциям он платит из своего кармана, а от жены — никакой серьёзной помощи… Аня пошла и подала заявление о разводе. Ну, и как всё это можно рассказать постороннему человеку? Тем более — этой даме с бриллиантовым браслетом на прекрасной руке. Вряд ли вообще поймет, о чём идёт речь.

Дама и не поняла.

— Ну, мало ли кем мужики увлекаются, — пренебрежительно сказала она и махнула прекрасной рукой, разбрызгав браслетом сноп разноцветных искр. — Да если даже и серьёзно кем-то заинтересовался… Всякое бывает. Но за любовь бороться надо!

— С кем? — удивилась Аня. — Да и как бороться? Я не понимаю. Любовь или есть — или нет. Если есть — бороться незачем. Если нет — бороться не за что. Логично?

— Логично, — серьёзно согласилась дама. Опять внимательно поразглядывала Аню, осторожно спросила: — Так ты что… не страдаешь?

Аня как следует обдумала вопрос, неуверенно пожала плечами, виновато сказала:

— Кажется, нет. Уже всё прошло… проходит. Только устала очень.

— Это тоже пройдет, — тоном психотерапевта заметила дама. Вздохнула и вдруг заговорила совсем другим тоном — деловым и даже холодноватым: — Ну, ладно. Теперь о деле. В вашей дыре нет даже никакой фирмы по подбору персонала. Вот нам и пришлось объявление давать. До тебя уже приходили четыре женщины. Они старше, наверное, умеют больше, чем ты. Две из них уже работали помощницами по хозяйству в приличных семьях, могут принести рекомендации. Одна работала поваром в столовой. Одна — процедурной медсестрой. Все здоровы, справки есть. Я никогда не выбирала персонал сама. Скажи мне, пожалуйста, кого из них ты взяла бы в домработницы?

— Никого не взяла бы, — ляпнула Аня, не успев подумать. Смутилась и неловко объяснила: — Я бы домработницу не искала. Я ведь сама всё умею, так что мне незачем… А на вашем месте я взяла бы ту из них, которая самая добрая. Ведь все женщины умеют делать всё почти одинаково, правда ведь? А характеры у всех разные. Когда в доме постоянно находится чужой человек — это уже… не очень удобно. А если этот человек ещё и раздражительный, или назойливый, или мрачный, или очень громкий… Или командует всё время… Или обижается неизвестно почему… Тогда очень трудно жить будет. Даже если обеды лучше, чем в ресторане, и пыли нигде не будет, и всё постирано, поглажено и по полочкам разложено…

Она смешалась и замолчала, потому что дама вдруг тихо засмеялась. Над ней, что ли? Кажется, она ничего такого не сказала… Наверное, даме даже подумать смешно, что её домработницы могут продемонстрировать какие-нибудь неприятные черты характера. Или ей все равно, потому что она с домработницами просто не общается.

— А если вам всё равно, какой у человека характер, тогда нужно выбирать ту, которая лучше всех готовит… — Аня покрепче прижала сумку к животу, чтобы заглушить голодное бурчание, и мечтательно добавила: — Которая готовит хорошо и быстро. И много…

— Мне действительно всё равно, какой характер, — все ещё улыбаясь, сказала дама. — Да и как готовит — тоже всё равно. Я потому смеялась, что ты слова царя Давида повторила. Просто слово в слово, как будто слышала… Это я для него домработницу ищу, мне домработницы не нужны, у меня есть — и в Москве, и в Париже, и в Карловых Варах… Я здесь не живу. Здесь брат моего мужа живёт… Будет жить. Через неделю приезжает.

— Брат мужа? — Аню эта новость очень неприятно удивила. — Как же так… Я не знала… Он один здесь будет жить? Нет, тогда вам нужно кого-нибудь другого взять… другую. Извините. Я не думала, что домработница для мужчины нужна. Я вряд ли подойду. Я не сумею…

Она уже полезла из кресла, но дама остановила её движением прекрасной руки и насмешливо спросила:

— Что ты не сумеешь — харчо сварить? Пыль смахнуть? Полотенца в прачечную отдать?.. Или ты боишься, что он приставать к тебе будет?

— Я не боюсь! — Аня вспомнила, что мама всегда говорила ей: «Не умеешь врать — не берись… У тебя всё на лбу написано», — и на всякий случай уточнила: — Я не то, чтобы боюсь, а… не хотелось бы.

— А! — догадалась дама. — К тебе часто пристают, да? И, наверное, совсем не те, которые нравятся?.. Нет, здесь не тот случай. Царь Давид приставать не будет, я уверена… Во всяком случае, к тебе. Ему семьдесят недавно стукнуло. К тому же, пока он в инвалидной коляске — какие там приставания…

— Ах, инвалид, — успокоилась Аня. — Тогда ладно. Хотя с инвалидами трудно бывает. У них обычно характер портится, капризничать начинают, чудить… Но это ничего. К старости все так. А что с ним такое? Парализовало? После инсульта? Или с позвоночником что-то?

— Бог миловал, — довольно равнодушно ответила дама. — С чего бы его парализовало? Глупости какие… Просто ногу сломал. Лошадь сбросила, вот он и… Да и мой тоже хорош! Почти необъезженного жеребца брату на юбилей подарил.

— Зачем же он на необъезженного сел? — удивилась Аня. — Это же очень опасно! Я знаю, моя знакомая верховой ездой занимается. Она рассказывала, что объезжать лошадей — это настоящее искусство, этим специальные люди занимаются.

— Ну да, они этим и занимаются, — с неудовольствием сказала дама. — Что Сандро, что Давид… Джигиты чёртовы. Никаких нервов не хватает. Такой юбилей получился, что у меня до сих пор голова кружится. Да ещё и Давид не хочет у нас больше оставаться, сюда рвётся. Чего ему здесь?.. Ладно, хоть конюшни рядом нет — и то хорошо. А то бы прямо из коляски — и на коня! Я бы не удивилась.

— Но вы же сказали, что ему уже семьдесят, — вспомнила Аня. — Как же в таком возрасте можно?.. А ваш муж, наверное, намного моложе брата?.. Ой, извините! Это я потому спросила, что вы такая… ну, потому что у вас ведь не может быть старого мужа… То есть потому… А вообще-то у меня самой муж намного старше меня, почти на двенадцать лет…

Аня совсем смутилась, замолчала и с ужасом почувствовала, как заполыхало лицо. Она знала, что краснеет всегда очень некрасиво. У других это получается как-то мило и трогательно — просто губы становятся темнее, щёчки заливает яркий румянец, ну, в крайнем случае — ещё кончики ушей розовеют. А она краснела вся сразу, даже веки краснели, даже нос, лоб и уши, и никакие не кончики, а все целиком. Вадик говорил, что это признак патологии сосудистой системы. Вадик когда-то серьёзно интересовался сосудистой системой. Предполагалось, что о сосудистой системе он знает всё. Конечно, человека, который на первом же собеседовании демонстрирует не только неприличное любопытство, но ещё и такую некрасивую патологию своей сосудистой системы, никто и не подумает принимать на работу…

— Сандро младше Давида на восемнадцать лет, — весело сказала дама, с затаённой улыбкой разглядывая патологию Аниной сосудистой системы. — Моему мужу пятьдесят два года. Он старше меня на пять лет. Значит, мне сорок семь. Ты это хотела знать?

— Сорок семь?! Ой, да ладно… — Аня поперхнулась, закашлялась и поняла, что её сосудистая система продемонстрировала сейчас всю необратимость своей патологии — вон, даже руки, кажется, розовеют… — Извините… Я просто очень удивилась. Моей маме сорок девять, а она… То есть она тоже очень красивая, и выглядит молодо, это абсолютно все говорят, я сама слышала — ей больше сорока никто не даёт. Но все-таки сорок, а не тридцать! Так не бывает.

Дама опять тихо засмеялась, сбросила ноги с дивана, хлопнула себя по прекрасным коленкам прекрасными ладонями, и с живым интересом спросила:

— Ты всегда со всеми так разговариваешь?

— Всегда, со всеми, — обречённо призналась Аня, мгновенно теряя последнюю надежду устроиться на работу «с проживанием». — Муж говорит, что я не умею общаться с людьми. Лишнее болтаю. И поэтому все сразу думают, что я… ну, не слишком умная.

Вадик когда-то серьёзно интересовался межличностным общением. Предполагалось, что он в межличностном общении достиг невиданных высот. Или глубин?.. Он и Аню пытался хоть чему-нибудь научить, но очень скоро отчаялся, потому что она так и не смогла понять ни одного приёма межличностного общения. Общалась, как бог на душу положит, со всеми одинаково — и со слесарем, который приходил чинить кран, и с профессором, который жил в соседнем подъезде, и с директором типографии, где она работала, и с писателями, книжки которых корректировала, и с бомжами, которые ждали во дворе, когда она вынесет им кастрюльку горячего супа, средство от блох и лекарство от простуды. После того, как Вадик однажды услышал, как она говорит по телефону — он думал, что с подружкой, а оказалось — с пресс-секретарем губернатора! — он потерял терпение и закричал: «Как ты не понимаешь?! Со всеми одинаково разговаривать нельзя!» Она растерялась и глупо спросила: «Почему?» Вадик не ответил, махнул рукой и пошел читать руководство по межличностному общению. Потом она заглянула в это руководство. Оно начиналось словами: «Если вы хотите, чтобы люди вас уважали, прежде всего научитесь сами уважать себя». На первой же странице было полсотни грамматических, стилистических и даже фактических ошибок, и она не стала читать дальше. Автор себя явно не уважал. И издатели себя не уважали. Ну и чему она будет учиться у таких неуважаемых людей?

— А ты что думаешь? — с тем же интересом спросила дама. — Ты слишком умная?

— Бывают и поумней, — рассеянно ответила Аня, думая только о том, что из-за своего нежелания учиться у тех неуважаемых людей ей, кажется, не светит работа «с проживанием»… Спохватилась и с надеждой добавила: — Но и поглупей бывают. Я где-то в серединке… Зато готовить умею. Очень хорошо готовлю, правда-правда, это абсолютно все говорят. Даже из какой-нибудь ерунды могу такой обед сделать — хоть президента угощай! Главное — буквально на копейки, а всё равно вкусно.

— На копейки — это как?

Дама явно веселилась. Наверное, не поверила. Вообще-то правильно не поверила, на копейки обед приготовить сложновато. Для нормального обеда хотя бы сорок рублей надо.

— Нет, не совсем на копейки, — торопливо поправилась Аня. — Но на сорок рублей уже хороший обед приготовить можно. Если, конечно, не на толпу гостей… А на пятьдесят рублей — это вообще царский получится! И с пирожками, если тесто не готовое покупать, а самой сделать. Гораздо экономней будет.

Дама захохотала. Раньше она тихо смеялась, а сейчас вдруг захохотала во всё горло, запрокинув голову и зажмурив глаза. И прижав к груди прекрасную руку с прекрасным браслетом. Бриллиантовым. Аня почувствовала себя круглой дурой. Что она там врала про то, что и поглупей бывают, а она где-то в серединке? Вадик говорил, что на эволюционной лестнице Аня одной ногой стоит на ступеньке с кошкой, а другой — на ступеньке с говорящим попугаем. Ане казалось, что эти ступеньки расположены совсем на разных лестницах. Но Вадик когда-то серьёзно интересовался эволюционной лестницей. Подразумевалось, что он-то стоит на самой верхней ступеньке, а сверху ему лучше видать, где стоят остальные…

— Прелесть какая, — отсмеявшись, сказала дама и потрогала прекрасными руками лицо — тоже вполне прекрасное. — Давно я так не смеялась. Теперь морщины будут… У тебя справка есть? А, да, ты же раньше в домах не работала, откуда у тебя справка… Надо взять. Сходи в поликлинику, скажи, что нужна справка о состоянии здоровья для приёма на работу. У тебя никаких хронических заболеваний нет?

— Никаких заболеваний нет! — Аня почувствовала, как возрождается надежда на «проживание». — У меня вообще никаких заболеваний нет, ни хронических, ни остальных… А вот справка как раз и есть. То есть много справок, от всех врачей. Только я не знаю, подойдут вам такие или нет… Это мы с девочками в бассейн хотели записаться, а там медицинская справка нужна. Я в поликлинику пришла, а врач говорит: раз ты у нас не записана, придётся всех врачей обойти, и все анализы сдать, и флюорограмму сделать, и кардиограмму, и ещё что-то, я уже названий не помню… Всем девочкам справки сразу дали, потому что они были давно в этой поликлинике записаны, и раньше уже лечились от чего-нибудь, у них у всех такие журналы есть, где про их состояние здоровья всё записано… Медицинские карты, кажется. А у меня ничего не было, вот я на эти справки больше двух недель и потратила. А в бассейн всё равно не пошла. Как раз очень много работы насыпалось… Времени не стало.

— Так ты бы в ту поликлинику сходила, где записана, — сказала дама, наверное, удивляясь её глупости. — Туда, где раньше лечилась.

— А я нигде не была записана, — объяснила Аня. — Я ни от чего не лечилась. Не болела никогда… Ой, нет, вру! Мама говорила, что в детстве я корью болела. Но это в другом городе было. И никаких медицинских документов не осталось.

— Так, — задумчиво сказала дама. — Понятно, корью. В детстве. Очень интересно… А сейчас у тебя что-нибудь нашли? Ну, те врачи, которых ты две недели обходила?

— Да никто ничего не нашел, — с досадой ответила Аня. — Только время потеряла. И написали все одно и то же: «практически здорова». Странные какие-то… Как будто можно быть здоровой теоретически. Только зубная врачиха предложила зуб переделать, но я не согласилась. Тогда она тоже написала «практически здорова».

— А что с зубом?

— Кривой немножко… — Аня оттянула пальцем верхнюю губу и продемонстрировала немножко криво выросший зуб, который ей не мешал, а посторонние о нём ничего не знали, потому что зуб не был виден даже тогда, когда она улыбалась.

— Это что такое — тебе даже зубы ни разу не лечили? — удивилась дама.

— А зачем их лечить? — тоже удивилась Аня. — Они же здоровые. И практически, и теоретически. Я в бабушку. Ей уже семьдесят через два месяца будет, а зубы ни разу в жизни не болели. Здорово, да?

— Не то слово, — согласилась дама, вздохнула и подержалась прекрасной рукой за свою тоже прекрасную челюсть. — Слушай, а что ты с Анютой и её няней во дворе делала? Я в окно видела. Не поняла ничего. Сначала они тебя ждали, потом ты вошла, только-только к ним присоединилась, а няня Анюту схватила — и бегом в дом. Это что-нибудь означает? Я заинтригована.

— Это я желание загадывала, — смущённо призналась Аня. — Зелёную девушку тоже Анной зовут. Ну вот… Надо встать между тёзками и загадать желание. Суеверие, конечно, но, может быть, правда сбудется?..

— А что ты загадала? — вдруг как-то жадно спросила дама. — Говори скорее, ну!..

— Чтобы мама… — Аня спохватилась, замолчала, вздохнула и виновато объяснила: — Совсем забыла: желание нельзя говорить вслух, а то не сбудется. Нет, я понимаю, что суеверие, но всё равно…

— У тебя документы с собой? — опять очень деловым и даже холодноватым тоном заговорила дама. — Паспорт. Давай сюда. Давай, давай… Время идет, а мне ещё в два места заехать надо.

Аня торопливо полезла в сумку, вынула паспорт, уже почти протянула его даме, но вспомнила о двух десятках и записке, вытряхнула их в сумку, стараясь сделать это незаметно, а потом уже отдала паспорт. А потом с недоумением смотрела на то, что дама делает, — раскрывает Анин паспорт, берет свой сотовый и зачем-то подносит его к каждой страничке. Перелистывает паспорт — и к новой страничке опять подносит свой сотовый… А! Это у нее телефон с фотоаппаратом. А зачем паспорт фотографировать?

Дама подняла голову, заметила непонимающий Анин взгляд, буднично объяснила:

— Нечего ждать, когда ты копии сделаешь… Завтра договор составим. Я здесь еще два дня буду, успею тебя в курс дела ввести. Приходи в это же время. Можешь сразу вещи привезти.

Протянула Ане паспорт и нацелилась на неё своим телефоном.

— Так это что?..

Аня хотела спросить: «Я принята?» — но не решилась. Чтобы не сглазить. Суеверие, конечно, но всё-таки… Она подумала, как можно сформулировать вопрос, чтобы и судьбу не искушать, и самой не мучиться неопределенностью, и осторожно спросила:

— Так я вам… э-э-э… могу подойти? То есть я хотела сказать: вы мою кандидатуру… э-э-э… будете рассматривать?

— Я уже рассмотрела, — сказала дама и опять нацелилась на Аню своим телефоном. — Закрой на минутку рот… Вот так, хорошо. Да, ты нам подходишь. Может, мне открыть агентство по подбору персонала? По-моему, у меня талант. Опять рот закрой… Хотя время покажет. Но если я всё правильно понимаю, то с царя Давида причитается бутылка.

— А почему вы его царем называете?

— Потому, что он самодержец всея семьи, — с плохо скрытой досадой сказала дама. — Царствует как хочет — вот потому и царь… Да не радуйся ты так, может быть, через месяц сама расчёт попросишь. Я, правда, не знаю, как он с прислугой… Вроде бы никто не жаловался. Но ведь здесь никого из родни не будет, так что может и перед тобой начать характер показывать. А характер у него… Нет, ты не бойся, там никакой патологии. Но человек он упрямый и… авторитарный. Привык, чтобы его слушались. Правда, никогда не требует ничего… нелепого. Не самодур, нет. Умный человек. Открытый. Очень не любит хитрых… Скажи, ты хитрая?

Сердце у Ани упало. Вадик когда-то серьезно интересовался поведенческими стереотипами, и в то время часто рассказывал Ане, о каких чертах характера свидетельствуют её поведенческие стереотипы. Убедительнее всего её поведенческие стереотипы свидетельствовали о хитрости, скрытности и вероломстве. И о жестокосердии, конечно. Наверное, лучше сразу признаться. Вдруг дама тоже интересовалась поведенческими стереотипами? Тогда она тоже может придти к таким выводам. Нет, лучше признаться самой.

— Муж считает, что я хитрая, — призналась Аня. — Он сказал, что по поведенческим стереотипам это вычислил. А по каким — не сказал.

— Муж у тебя кто? — с непонятной интонацией спросила дама.

— Вообще-то он в институте культуры учился. Но потом почти сразу в музее стал работать. В краеведческом… А сейчас вот бизнесом занялся. Диски будет продавать.

— Это он зря, — серьёзно сказала дама. — С его проницательностью в бизнесе делать нечего. Сидел бы в своем музее, горя бы не знал. Что ж ты ему не подсказала? Хотя да, вы же разводитесь… Ты долго замужем была?

— Долго… — Аня неожиданно для себя хлюпнула носом. Помолчала, проглотила подступивший к горлу комок и уже спокойно добавила: — Почти три года.

— Действительно долго, — согласилась дама. — Я думала — пару месяцев. Ну, у тебя и характер!.. Три года терпеть — это… Не многим удаётся не сломаться. Железо, а не характер.

Аня смотрела на даму недоверчиво. Вадик говорил, что у Ани вообще никакого характера нет. Он когда-то серьёзно интересовался характерами, так что подразумевалось, что он знает, о чём говорит. А насчёт «не сломаться» — так это как раз понятно. Чему ломаться, если никакого характера нет? Нечему.

— Завтра в это же время, — строго сказала дама. — На всякий случай справки принеси. Эти, для бассейна. Подписываем договор — и сразу приступаешь к работе. И вот ещё что… Ведь муж не знает, что ты уходишь, да? Не знает. Так вот, если с ним будут какие-нибудь проблемы — звони. Ты меня поняла?

— Да… — Аня не без труда вылезла из низкого мягкого кресла и неловко затопталась, потихоньку отступая к арке. — Спасибо вам. Муж еще ничего не знает, но проблем, скорее всего, не будет. Какие там проблемы… Общего имущества у нас нет. Детей нет. Ничего нет. Спасибо вам, но даже если что — я сама справлюсь.

— А, гордая, — догадалась дама и тоже поднялась. — Ладно, сама так сама… А выход сама не найдешь. Забыла, как сюда шли, да? Ну, пойдем, покажу…

Глава 2

На самом деле проблемы, конечно, были, но совсем не так много, как Аня ожидала. Она-то за последний месяц совсем извелась, ночей не спала, придумывая, как сказать Вадику, что она подаёт на развод, что уходит от него… Даже ещё не знала, куда ей идти, звонила и бегала по объявлениям о сдаче квартир и комнат, каждый раз убеждалась, что её заработков не хватит, чтобы и комнату хоть какую-нибудь снимать, и на жизнь оставалось, — но и тогда, почти отчаявшись, почти решившись идти к директору типографии и просить его помочь устроить её в какое-нибудь общежитие, Аня твёрдо знала, что всё равно уйдет. Куда угодно, хоть на улицу. Будет ночевать в зале ожидания на вокзале. Или вообще на скамейке в парке. Она почему-то не боялась хулиганов и бандитов. Тем более — бомжей. Она была знакома с несколькими бомжами, можно сказать — даже дружила… Чего их бояться? Обыкновенные люди, просто им не повезло больше, чем другим. Ей вот тоже не повезло, хотя, конечно, не так сильно. У неё есть несколько подружек… Ну, не то, чтобы подружек — чтобы быть подружками, надо общаться, в гости друг к другу ходить… Вадик был категорически против гостей, и сам в гости не ходил — вообще-то его и не приглашали, — и Аню никуда не пускал — жене без мужа по гостям ходить неприлично. Вот так и получилось, что более-менее близких подружек у Ани не образовалось. Но девочки с работы все относились к ней хорошо. Даже очень хорошо. Охотно забегали в корректорскую попить чайку, поболтать о всяких глупостях, похвастаться обновкой, пожаловаться на начальников. Обязательно чем-нибудь угощали, потому что она считалась тощей — это никому не нравилось. А всё остальное нравилось. Ну, может быть, не всё, а главным образом то, что она никогда ни с кем не ссорилась и всегда помогала другим корректорам. Не надо было лезть в словарь, можно было просто спросить Аню: как, мол, это слово пишется? И она сразу отвечала, тоже не заглядывая в словарь. Ей не трудно, а у других сколько времени экономится! В общем, на работе она себя одинокой не чувствовала. Даже если и не очень близкие подружки, то всё равно хорошие девочки. Приятельницы. С серьёзными проблемами к ним за помощью обращаться, конечно, неудобно, но с чем-нибудь не очень обременительным — это, наверное, можно. Например, попросить разрешения в ванне помыться. Ни у одного бомжа нет такой возможности… Или вот ещё роскошная возможность — вещи свои у кого-нибудь из девочек на время оставить. Хотя вещей у нее было немного, но не таскать же их всегда с собой… И ещё у неё была работа — замечательная работа, и даже не так потому, что это — верный кусок хлеба, как потому, что работала Аня в таком здании. Здание типографии построили лет пятьдесят назад, конечно, с учётом тогдашних издательских технологий, с огромными помещениями для линотипов и талеров, массой комнаток для газетных корректоров, выпускающих редакторов и дежурных по номеру, с толстенными стенами, с окнами во всю стену, потолками почти на пятиметровой высоте, с душевыми, где никогда не отключали горячую воду, с телефонами в каждой корректорской, с хорошей столовой в полуподвале… Когда стали переходить на компьютерную верстку, талеры, линотипы и всякие другие громоздкие агрегаты убрали, освободились огромные залы. И маленькие комнаты освободились — все газеты обзавелись компьютерами, в типографию отдавали готовую вёрстку в электронном виде, корректоры уже сидели не в типографии, а в редакциях. А корректорам типографии остались несколько мелких районных и ведомственных газет, редакторы которых не догадывались, что можно верстаться и читаться своими силами, книги местных писателей — главным образом о губернаторе, — и много всяких плакатов, листовок, брошюр, буклетов и календарей — как правило, поближе к выборам таких заказов поступали сотни. Ещё были две очень жёлтые газеты из соседней области. Там они считались оппозиционными, поэтому тамошние типографии их делать не брались. Аня знала, что две местные очень жёлтые газеты, которые здесь объявили себя оппозиционными, печатаются в соседней области, потому что местная типография отказывалась их делать. Самому директору типографии в голову бы не пришло отказываться от заказа. Говорили, что это губернатор посоветовал такой заказ не брать. Директор к совету умного человека прислушался, потому что и сам дураком не был. Рыночные отношения, конечно, самоокупаемость и всё такое, но типография до сих пор называлась областной, и считалось, что командовать ею должна областная администрация. Если бы типография была частной, всем этим пустующим залам, кабинетам, комнатам, закоулкам, подсобкам, складам, душевым и столовой частник в момент нашел бы применение. А так они пустовали себе спокойно, и в случае крайней необходимости Аня могла бы переночевать и здесь, в любой из комнат, где есть диван, электрический чайник и работающий телефон. А диван, чайник и телефон до сих пор были практически в каждой комнате. И ещё много шкафов было. Из них постепенно вытрясли старые подшивки и скатки контрольной корректуры, и шкафы стояли пустые. Некоторые вещи Аня уже перенесла из дома на работу и сложила в этих шкафах. Всё-таки ей очень повезло с работой. Ни один бомж и не мечтает о таких возможностях.

А уж на совсем крайний случай была еще Алина. Вот Алина была, можно сказать, настоящей подругой. К тому же, у неё было жильё — старенький частный дом, хоть и почти развалюха, зато там было аж три комнаты. И газ был подведён, и вода, так что отсутствие остальных удобств вполне можно простить. Алина приютила бы Аню с удовольствием, даже с восторгом. Но Аня понимала, что к Алине она пойдёт жить только действительно в крайнем случае. В том случае, если все скамейки в парке окажутся на ночь заняты другими бомжами. Потому что в трёх крошечных комнатках старенького дома Алины постоянно кучковался народ, круглые сутки, летом и зимой, без сна и отдыха… Народ был всё больше творческий, всё больше непризнанные гении из тех, кого не приняли в союз писателей, союз художников или ещё какой-нибудь союз, поэтому никто их книжки не издавал, никто их картины не выставлял и никто их музыку не слушал. Вот им и приходилось всё это читать, показывать и исполнять друг другу в Алинином доме. Алине они не мешали и даже нравились, потому что Алина сама была поэтессой и непризнанным гением, ей тоже нужно было свои стихи кому-нибудь читать. К тому же Алина была сумасшедшей, настоящей сумасшедшей, а не в расхожем смысле слова, — вторая группа инвалидности по поводу шизофрении. На пенсию по инвалидности жить было невозможно, а непризнанные гении всегда приносили еду, а иногда даже и из вещей что-нибудь нужное — кружку, ложку, полотенце… Тётки из каких-то официальных инстанций тоже иногда приносили еду — сахар, муку и макароны, — а пару раз привезли огромные тюки гуманитарной помощи. Конечно, в тюках были и рваные носки, и прожженные нейлоновые рубахи, и даже кирпичи, упакованные в блестящую бумагу с сердечками и перевязанные золотистой ленточкой с пышными бантиками. Много всякой дряни было, как же без этого. Но было и полезное, почти новое, качественное и даже стильное. Один раз попались зимние сапоги — натуральная кожа, натуральный мех, толстая подошва, ни единого заметного изъяна. Алина пошла в церковь и поставила свечку за упокой души бывшей владелицы сапог, потому что была уверена, что любой человек, будь он хоть трижды миллионером, с такими сапогами не расстался бы до конца жизни. Алина эти сапоги уже четыре зимы носила. А Аня носила белый плащ. Американский, модный, совсем новый — когда Алина обнаружила его в гуманитарной помощи среди рваных носков и прожжённых нейлоновых рубах, на нем даже ценник не был срезан. С какой стати его не заметили те, кто собирал гуманитарную помощь для инвалидов, — совершенно непонятно. Наверное, потому, что плащ был запаян в пластиковый пакет, сквозь прозрачную сторону пакета выглядел как туго свернутая простыня, разрезать пакет всем было лень, а простыня никому не нужна была. Вот так плащ и попал к Алине в дополнение к рваным носкам и прожжённой нейлоновой рубахе. А Алина не стала его продавать, хоть у нее и выпрашивала одна соседка, а подарила плащ Ане. Они тогда уже дружили. Познакомились немножко раньше, когда Аня взялась корректировать Алинин стихотворный сборник. Это получилось случайно. Аня тогда училась еще на первом курсе. Однажды в институт пришёл местный издатель и стал приставать ко всем преподавателям, уговаривая их откорректировать книжку стихов одной местной поэтессы, очень талантливой, но нищей. Преподаватели презрительно отказывались. Издатель расстраивался и ругался. Аня познакомилась с издателем, посмотрела книжку — тридцать шесть страниц, говорить не о чем — и сказала, что к завтрашнему утру вычитает вёрстку. Стихи были очень разные, некоторые — откровенный бред, некоторые — как тёмный булыжник с мерцающими вкраплениями драгоценных камней, некоторые — как речь ребёнка, который только учится говорить. Но у автора был слух. Все стихи можно было петь. И у каждого стихотворения была своя мелодия, правда, у некоторых — совершенно сумасшедшая. Отдавая правку издателю, на его вопрос о впечатлении Аня осторожно сказала:

— Стихи какие-то совсем разные. Странная поэтесса.

— Еще бы не странная! — с готовностью ответил издатель. — У неё шизофрения. Я точно знаю, я с ней в дурдоме познакомился.

— А вы как там оказались? — Аня ни за что не спросила бы, если бы не была уверена, что издатель так шутит.

— Как все, — с той же веселой готовностью сказал издатель. — Связали, привезли и лечить стали.

— Тоже от шизофрении? — поддержала она шутку.

— Если бы… — с сожалением сказал издатель. — Нет, не от благородной шизофрении… От алкоголизма меня лечили. Идиоты. Все знают, что алкоголизм неизлечим, а они туда же… А Алина посмотрела на меня сумасшедшими глазами — знаешь, как сумасшедшие умеют смотреть? Жуть! И говорит: «Год будешь трезвым — получится то, о чём мечтал вчера. Два года будешь трезвым — надежда не умрёт. Всегда будешь трезвым — сделаешь всё». Я, конечно, не понял ничего. Чего там понимать — сумасшедшая же… Четвертый год не пью, представляешь? За первый год свое издательство раскрутил. С нуля! Как раз перед тем запоем бредил: если бы у меня свое издательство было, хренушки меня с работы выперли бы. Вспомнил, что сумасшедшая говорила — смеялся. Мало ли какие совпадения бывают. А полтора года назад Наденьку встретил. Когда поженились — дошло: жену-то у меня Надеждой зовут! Прямо как кипятком окатило… Это что значит: если вдруг запью — Наденька умрет? Нашел эту Алину, ездил к ней, спрашивал — не помнит, что говорила. Вот ведь, а!.. Смеялась даже. Говорит: «Чего ты боишься? Не пей — и боятся не надо будет». Она, когда не в больнице, — совершенно нормальная. Даже мудрая… Я её стихи на свои деньги выпускаю. Ей приятно будет, а я не обеднею.

Алине действительно было приятно. И издатель уж наверняка не обеднел: тоненькая тетрадочка в мягкой обложке, тираж сто экземпляров. Один из этих экземпляров Алина потом подарила Ане. Написала почти нечитаемым почерком: «Ангелоликой Аннушке, ангелу небесному, ангелоподобному другу моему!» И поставила закорючку, похожую на стилизованный цветок. Аня эту книжечку с автографом автора никому не показывала — стеснялась. Но когда натыкалась на неё в своих бумагах, то каждый раз перечитывала неразборчивые строчки с чувством тёплой благодарности. Всё-таки её не каждый день называли ангелоликой и ангелоподобной. Честно говоря, никто никогда не называл. Кроме Алины, инвалида второй группы… Но подружились они совсем не потому, что Аня бесплатно корректировала первую — и единственную — книжку Алины, и не потому, что Алина назвала Аню ангелом небесным. Они уже потом подружились, а почему — неизвестно. Как-то так получилось, что Алина стала время от времени забегать к Ане в общежитие, всегда с каким-нибудь гостинчиком — пакет муки, пачка сахара, мешочек какой-нибудь крупы… И морковка, лук, кабачки со своего огорода. И яблоки. Возле ее дома росли две яблони, а яблок было больше, чем у всех соседей, у которых были настоящие большие сады. В общежитии Алину встречали хорошо, на чудачества внимания не обращали, даже не смеялись, когда она с дикой интонацией читала свои стихи. Потому что все жили туговато, а иногда — и вовсе голодно, и гостинчики Алины были манной небесной. А когда Алину забирали в больницу — Аня ее навещала, тоже с гостинчиками. На гостинчик для Алины сбрасывался весь этаж, но в больницу ходила только Аня. И пока Алина лежала в больнице, домой к ней тоже ходила. Разгоняла непризнанных гениев, которые, как правило, отсутствия хозяйки не замечали. Потом все мыла, чистила, стирала, приводила в порядок. К выписке Алины из больницы готовила праздничный обед только для нее одной. Забирала её из больницы, привозила в чистый дом, кормила обедом, рассказывала, что делала в доме и в огороде, а потом уезжала. А потом Алина начинала ездить в общежитие с гостинчиками. Когда Аня стала зарабатывать, то уже сама ездила к Алине с гостинчиками. Вадика Алина видела один раз — незадолго до свадьбы случайно встретила их на улице. В гости к ним никогда не приходила. Впрочем, к ним никто в гости не приходил… И к себе их вдвоем никогда не приглашала. Аню приглашала часто. Однажды сказала:

— Если что — сразу ко мне. В любое время дня и ночи. И живи сколько хочешь, ангел мой. Я тебе комнату освобожу, никто лезть не будет. Ничего, потеснятся мои гении. Поняла?

Аня ничего не ответила, но всё поняла. То есть поняла, что Алина всё понимает. И, как всегда, готова придти на помощь.

Но к Алине она пошла бы в самом-самом крайнем случае. Гениев своих Алина, конечно, потеснила бы, освободив для Ани одну комнату. И потеснённые гении за фанерной перегородкой точно так же, как всегда, днём и ночью, летом и зимой, кричали бы, пели, спорили, хохотали и плакали. Алине они не мешали, потому что тоже нуждались в помощи. Алина — вот кто действительно был ангелом небесным. Со второй группой инвалидности. Как-то очень уж сильно судьба здесь насвинячила.

…Когда Аня вернулась после собеседования домой, Вадик был уже там. Сидел на старом табурете за кухонным столом, читал газету бесплатных объявлений, которую она забыла спрятать перед уходом, сосал пиво из банки. Поднял от газеты нос, уставился на неё поверх очков, раздраженно поинтересовался:

— Где тебя носит? Четвертый час! Ни обеда, ничего… Устаю, как собака, прихожу в пустой дом!

Аня мимоходом подумала, что дом он сам опустошил, а устаёт вообще неизвестно от чего, но вслух спокойно, как всегда, сказала:

— У меня работа, я весь день дома сидеть не могу. И так стараюсь как можно раньше освободиться… Обед в холодильнике, я же тебе утром говорила. Но ты ведь все равно в последнее время в ресторане обедаешь.

— Это мое дело, где я обедаю! — Вадик накалялся на глазах, а когда он накалялся, то начинал говорить очень медленно и почему-то шепеляво. — У меня! Серьёзный! Бизззнессс! Он требует контактов! У неё, видите ли, работа! Ты что сравниваешь?! Работа у неё! Буковки ковырять! Запятые рисовать! Сидит целый день, запятые рисует!

Аня подумала, что сидит она не только целый день, но иногда и целую ночь, но вслух этого опять говорить не стала, вслух спросила:

— Обедать будешь? Вынимать всё из холодильника?

— Ты меня вообще не слушаешь? — помолчав, совсем медленно и очень зловеще поинтересовался Вадик. — Иди сюда и слушай, что я тебе говорю! Я устаю! У меня бизнес! А она со своим обедом! У тебя что — больше одной мысли в голове не помещается?

— Помещается, — неожиданно для себя сказала Аня и решительно направилась в кухню. — Две мысли помещаются. Первая: чем тебя кормить? Вторая: почему ты не догадываешься, что…

Она не успела договорить «что мне тоже иногда хочется есть». Потому что как раз вошла в кухню и удивилась: холодильника не было. На том месте, где он раньше стоял, на полу была расстелена газета, а на газете стояли кастрюли, банки, сковорода и бутылка кетчупа, лежали два огурца, помидор, пачка сливочного масла и завернутый в целлофан кусок замороженного мяса. Мясо было уже не слишком замороженное, газета под ним уже намокла. Аня больше всего огорчилась почему-то из-за этого пропадающего на глазах мяса. Она-то надеялась, что его на неделю хватит. Может быть, даже на полторы, если готовить изобретательно и экономно.

— Холодильник пришлось продать, — хмуро сказал Вадик, минутку послушав ее молчание и наконец догадавшись о его причинах. — Мне деньги срочно понадобились. Непредвиденные расходы.

Он говорил уже спокойно и даже небрежно. Аня почувствовала, что, кажется, начинает злиться. Чувство было незнакомым, поэтому с полной уверенностью она не стала бы утверждать, что именно злится, а не что-нибудь ещё… Одна из верстальщиц часто говорила: «Я так злюсь — прям по морде бы смазала». Аня не могла представить, как она смажет кого-то по морде. Даже Вадика. Наверное, все-таки не злится. Или злится, но не очень сильно. Не достаточно, чтобы совершить такой дикий поступок.

— Я же тебе вчера семь тысяч отдала, — машинально пробормотала она, всё ещё пытаясь определить, злится она или что-нибудь ещё. — Ты же говорил, что у тебя вчера непредвиденные расходы были.

— Это бизнес! — внушительно сказал Вадик и ещё внушительней потряс пивной банкой. — Это солидное дело! Это тебе не запятые рисовать! И что такое семь тысяч? Копейки.

— Это была вся моя зарплата, — объяснила Аня. — Больше у меня ничего нет. И до следующей зарплаты не будет. Долго ещё, почти месяц.

— Ну, и чем ты думаешь? — возмутился Вадик. — Целый месяц! А чем мне ссуду погашать? Возьми срочную работу.

— А как я срочную сделаю? — удивилась она. — Без компьютера срочно не получится. Опять придётся распечатки туда-сюда таскать.

— Вот только не надо опять про компьютер, — обиделся Вадик. — Мне эти твои отмазки уже надоели. Наши бабки без компьютеров жили — и ничего, умели хозяйство вести.

— Так и наши деды компьютерными дисками не брались торговать. И ничего, умели работать. И зарабатывать.

Аня тут же пожалела, что ляпнула такое. Это было бестактно. Разве можно упрекать человека в том, что у него что-то не получается? В данном случае Вадик будет прав, если обидится.

Как ни странно, именно в данном случае Вадик почему-то совсем не обиделся. Даже снисходительно усмехнулся, глотнул из банки пива, мечтательно сказал:

— Ну-у-у, наши де-е-еды… Какое время было, а? Какое время было! Да я бы в то время на месте деда знаешь, кем был бы?

Ане всегда казалось, что в то время Вадик был бы тем же, чем был его дед — инструктором райкома партии в богом забытом районе на самом краю области. А может быть, и не был бы. Может быть, перессорился бы со всем райкомом, как ухитрился перессориться со всем своим краеведческим музеем, — и ушёл бы, гордо хлопнув дверью. Хотя в то время, кажется, из райкомов партии по собственному желанию не уходили… Тем более — в бизнес. Бизнеса тогда не было, даже малого.

Она, пользуясь мечтательным настроением Вадика, рискнула сделать вид, будто он разрешил ей уйти, и пошла в комнату переодеваться. Вадик её не остановил — уже хорошо. И за ней не пошёл — ещё лучше. Но говорить не перестал. Предполагалось, что она и так должна слышать каждое его слово.

Она и слышала. Торопливо стаскивала штаны и майку, вешала их на верёвку, натянутую вдоль стены — шкафы Вадик продал еще два месяца назад, — ещё торопливей натягивала старый домашний халат — боялась, что Вадик увидит ее полуголой, вот комментариев будет! — а сама слушала, как он, не повышая голоса, говорит и говорит что-то о невиданных возможностях карьерного роста и повышения материального благосостояния, которые в то время просто носились в воздухе и сами падали в руки. Возможности носились и падали. Вадик говорил увлечённо, упоминал массу подробностей и приводил массу примеров… Наверное, он когда-то серьёзно интересовался возможностями того времени, потому что долго говорил. Она успела не только переодеться, но и под шумок сложить кое-что из своих вещей в приготовленную ещё вчера коробку. Она уже заклеивала коробку скотчем, когда Вадик вошёл в комнату, досказывая заключительную часть своей речи:

— Разное время — разные возможности, понятно? Так что придётся нам поднапрячься. И насчет компьютера не заморачивайся. У вас в типографии этих компьютеров по всем углам натыкано. Срочную работу не обязательно домой тащить. Сиди там за любым компьютером — и читай в свое удовольствие.

— Кто ж меня пустит за свой компьютер? — удивилась Аня. — Лишних у нас нет. За каждым человек работает.

— Если бы ты умела общаться с людьми, таких надуманных проблем не возникало бы, — нравоучительно сказал Вадик. — Главное — это уметь просить так, чтобы тебе не смогли отказать. Но ты и этого не умеешь. Не захотела учиться приемам межличностного общения — вот теперь и пожинаешь плоды своей лени и легкомыслия.

— Чьего легкомыслия? — по корректорской привычке спросила Аня. И пожалела, что спросила. Вопрос получился двусмысленный. С подвохом.

— Своего легкомыслия! — Вадик подвоха не заметил. — Ну, теперь что говорить… Ладно, ты и без компьютера как-то обходишься, так что не надо больше отговорок, мне это всё уже надоело. Надо думать, как ещё заработать можно. Думай… А что это за коробки ты опять по всем углам распихиваешь? Не дом, а склад какой-то. Всё-таки за порядком хоть немножко надо следить! Согласись, я многого не требую! Но в своём доме я имею право рассчитывать на уют и чистоту! А тут вон чего — поразвешала всё на верёвках, коробки какие-то под ногами…

Вадик хмурился, брезгливо поджимал губы и тыкал в разные стороны указующим перстом, но было понятно, что до верёвок и коробок ему никакого дела нет — так, по привычке склочничает. Он даже и ответа, наверное, никакого не ждал. Но Аня ответила:

— Шкафа нет, вот на верёвку вешать и приходится. В коробке — кое-что из моей одежды, завтра унесу, а то здесь правда уже некуда положить. А дополнительную работу я только что нашла. Завтра договор подписываю — и сразу приступаю.

— Другое дело, — сразу заметно повеселел Вадик. — А деньги когда будут? А то ещё коммунальные платежи… Три месяца за квартиру не платили. Отключат свет, газ, воду — чего хорошего?

— Ничего хорошего, — согласилась Аня. — А почему ты три месяца не платил? У меня деньги не скоро будут.

— У тебя никогда денег скоро не бывает, — опять начал раздражаться Вадик. — Почему не платил! Потому что в бизнес всё приходится вкладывать! Ты мне лучше скажи, сколько тебе за эту новую работу платить будут.

— А почему ты не спрашиваешь, что это за работа?

— Да какая разница… Наверное, опять запятые рисовать, что ты ещё умеешь.

— Нет… — Аня решила, что самое время сказать всё. — Нет, запятые рисовать не надо будет. Меня берут домработницей в одну семью. Вернее, семья берет домработницу для своего патриарха. Семидесятилетний старик в инвалидной коляске, его без присмотра оставлять нельзя, поэтому мне придётся всё время жить там.

— Ничего себе! — возмутился Вадик. — Ты будешь жить там, а я буду коммунальные за тебя платить!

И это всё, чем он недоволен? Замечательно.

— И это решаемый вопрос, — рассудительно сказала Аня. — Если я выпишусь из твоей квартиры — то тебе придётся платить в два раза меньше. На пятьдесят процентов меньше! Прямая выгода.

— А как тебя выпишут? — Вадик явно был зачарован перспективами такой экономии. — Не выпишут тебя без причины… Придётся взятку кому-то давать, так что всё равно расход.

— Когда мы разведёмся — без всяких взяток выпишут, — опять очень рассудительно и спокойно сказала Аня. Внутри у неё всё дрожало. — Я этой проблемой уже серьезно интересовалась. Все оргвопросы и все связанные с этим расходы я беру на себя, об этом ты можешь не думать.

— Я и не собираюсь об этом думать, — гордо заявил Вадик. — Мне о постороннем думать некогда. У меня серьёзный бизнес… Да, мне же сейчас уйти надо! Деловая встреча. А я тут с тобой о ерунде всякой болтаю… Приду поздно, так что ужин можешь не готовить

Он неторопливо оделся, придираясь к каждой складке на рубашке: «А я говорю, что не глажена! А если глажена, то плохо! Еще раз погладь! Нет, не гладь, некогда уже, опаздываю!» Долго выбирал парфюм: «Пожалуй, в жару это не стоит… Хотя я допоздна буду, так что ничего, вечером в самый раз…»

Долго осматривал ногти: «Не длинноваты? Может, слегка подпилить? Хотя ладно, слишком короткие — это тоже незачем, подумают, что обгрызенные». Долго проверял, все ли нужное взял: «Найди быстро чистый платок. Ты куда все носовые платки положила? Ничего в этом доме на месте не лежит». Посмотрел, сколько на счету мобильника, огорчённо цыкнул зубом, полез в бумажник, стал озабоченно пересчитывать деньги. Денег было много — штук пять тысячных, несколько пятисотенных и довольно толстенькая пачка сотенных. Кажется, там что-то и долларовое мелькнуло, но какая теперь разница… Впрочем, никакой разницы никогда не было.

— Ты мне не дашь немножко денег? — Аня ждала его реакции даже с интересом. Она ни разу в жизни не просила у него денег. Заметила его непонимающий взгляд и объяснила: — Рублей двадцать, завтра на транспорте придется…

— Да до типографии два шага! — возмутился Вадик. — Минут пятнадцать, если не старуха! Ты же всегда пешком ходишь!

— Коробка тяжёлая… — Аня подумала и осторожно напомнила: — А после типографии мне прямо сразу на новую работу надо будет ехать. С коробкой пешком могу не успеть.

— Ладно, — недовольно согласился Вадик и зашуршал в бумажнике купюрами. — Но ты же не на такси кататься собралась? Чёрт, мелких у меня нет… Ладно, бери сотню. Бери, бери, мало ли что… Надо, чтобы в кошельке всегда свободные деньги были. На непредвиденные расходы.

У Ани никогда не было свободных денег. И непредвиденных расходов не было, если не считать его непредвиденные расходы… Кошелька у нее тоже не было.

Кажется, Вадик ждал, когда она поблагодарит его. Сто рублей! На транспорт! Не каждый дал бы на транспорт сто рублей вместо вполне достаточных двадцати! Аня молча взяла сотню, небрежно сунула ее в карман халата и заботливо спросила:

— Ты не опоздаешь? На какое время у тебя встреча назначена?

— Да, пора, — деловым тоном сказал Вадик и глянул на часы. Подумать только, оказывается, у него часы новые! Ладно, какая разница… — Мне придётся ещё на рынок зайти. Надо проверить, работает ещё этот лентяй или уже закрыл магазин.

Магазином Вадик называл тот убогий ларёчек, в котором стояла коробка с его компьютерными дисками.

Наконец он собрался и ушёл.

Он собрался — и ушёл!

Аня еще минутку постояла в прихожей под дверью, напряженно прислушиваясь к неторопливым шагам Вадика — он всегда ходил неторопливо, даже вниз по лестнице не бегал, — потом метнулась к окну, увидела, как он вышел из подъезда, посмотрел на часы, постоял, подумал, опять посмотрел на часы, повернулся и пошел направо, наверное, к троллейбусной остановке. На всякий случай она ещё немножко подождала, выглядывая в окно, — вдруг вернется? Вдруг что-нибудь нужное забыл? Он всё время забывал что-нибудь нужное, возвращался и, не входя в квартиру, ждал, когда Аня это нужное найдёт и вынесет ему на лестничную площадку. Потому что возвращаться — плохая примета, а если он не переступил порог квартиры — можно считать, что и не возвращался… Наверное, сегодня ничего нужного Вадик не забыл. Молодец.

Аня отвернулась от окна, немножко поразмышляла, не выпить ли чаю, но решила, что потом успеет. Чуть-чуть отдохнет — а потом…

Она шагнула к своей раскладушке, села на неё и заплакала. Наверное, от облегчения. Было такое чувство, будто она почти уже утонула, а потом вдруг каким-то чудом вынырнула и глотнула воздуха. Ещё не отдышалась, ещё до берега чёрт знает сколько плыть, и не известно, хватит ли у нее сил, чтобы доплыть до того берега, и берег-то совершенно незнакомый, может быть, это вовсе и не твердая земля, а болото с пиявками… Ничего, это все ничего, потом разберёмся. А сейчас пока можно подышать кислородом облегчения и надежды, собраться с силами и заняться делом.

Собраться с силами удалось быстро. Уже через несколько минут она вдруг заметила, что не так плачет, как улыбается. То есть, слёзы-то еще текли, но так, по инерции. А улыбалась она вполне осознанно. Осознавала, что прямо завтра уйдёт отсюда навсегда — и улыбалась от радости. И даже несколько раз хихикнула, вспоминая свои планы ночевать в типографии или вообще в парке на скамейке. Вот до чего развеселилась… Пора заняться делами.

Самое важное дело — это собрать всё, что нельзя оставлять здесь ни в коем случае. Может быть, ей не удастся сюда вернуться, чтобы забрать свои вещи. Тряпки — это ладно, это полбеды. А все документы, мамины фотографии, незаконченную работу и сберкнижку надо надёжно упаковать и унести с собой сразу. Кажется, Вадик понял, что она уходит от него, — и принял это спокойно. Но никто не знает, что он будет думать завтра. И он наверняка этого не знает. Сто раз уже так бывало: вечером он говорил одно, а утром — другое, прямо противоположное. И очень сердился, если она напоминала ему о вечернем решении. Или отмахивался: «Не твоё дело. Я передумал». Если был в хорошем настроении, говорил: «Я хозяин своего слова. Хочу — дам, хочу — назад заберу». Это он так шутил. Очень может случиться так, что завтра он сочтет себя оскорблённым любым из её слов, сказанных сегодня. И не просто оскорблённым, а бессердечно брошенным. То есть жестокосердно. А если ещё вспомнит, что никакого источника доходов, кроме зарплаты жены, у него сейчас нет, — то сочтёт себя ещё и обворованным. Жестокосердно. Ограбленным в ту самую минуту, когда его серьёзный бизнес нуждается в постоянных вложениях капитала. А тут вон чего! Жестокосердно бросили, развелись, ушли и капитал с собой унесли!.. Обязательно поменяет замки и не даст ей забрать ни одной своей вещички. Лучше на помойку их выбросит. Нет, лучше потребует за них выкуп. Компенсацию за моральный ущерб. Когда-то Вадик серьёзно интересовался компенсациями за моральный ущерб. Тогда соседи щенка взяли, щенок совсем маленький был, по ночам иногда плакал, Вадик говорил, что ему поэтому снятся плохие сны. Хотел на соседей в суд подать. Не успел: щенок привык и плакать перестал.

Аня опять хихикнула. Наверное, она и правда бессердечная… то есть жестокосердная. Сейчас ей совсем не было жаль Вадика. Сейчас она даже не помнила, почему ей было жаль его раньше. Наверное, потому, что он казался ей ужасно беспомощным. Совсем не приспособленным к жизни. Ничего у него как-то не удавалось. Даже институт культуры не закончил. Его оттуда буквально выжили бездари, клеветники и завистники. Начал в какой-то ведомственной многотиражке работать — но и там оказались бездари, клеветники и завистники. Хотя откуда они в многотиражке-то взялись? Там весь штат состоял из Вадика и машинистки на четверть ставки… Пошёл на радио — бездари, клеветники и завистники не пускали его в эфир под надуманным предлогом: говорит очень медленно, да ещё и шепелявит. И в краеведческом музее обнаружилась прорва бездарей, клеветников и завистников. В бизнесе оказалось ещё хуже. Все взяточники, а продавцы — лентяи и жулики… Нет, правда ведь не везёт человеку. А ей его не жаль. Почему?

А по всему. Например, эта квартира. Он её не заработал. Он заставил родителей разменять их большую квартиру, чтобы жить отдельно. Заставить — это он всегда умел… Или эти его работы. Без диплома, без стажа, без хоть каких-нибудь профессиональных навыков всегда пристраивался на какие-то тёплые местечки, а если местечко оказывалось не таким тёплым, как ему хотелось, Вадик сначала пытался его утеплить по собственному разумению, а не получалось — так бросал, предварительно рассорившись с коллегами. Наверное, Аню он тоже рассматривал как тёплое местечко. Какой там бизнес?! Новые костюмы, новые часы, новый мобильник, новый портфель… В бумажнике — пачка денег. Похоже, вся её вчерашняя зарплата. Плюс сегодняшний холодильник.

Холодильник! Мясо пропадёт. И масло тоже. Обед, который она приготовила вчера, наверное, уже пропал.

Ну и пусть. Вадик всё равно обедает в ресторане.

Аня заметила, что опять плачет. Сидит на раскладушке, запаковывает свои вещички, а сама плачет. Кажется, уже не от облегчения, а от злости. Смогла бы она сейчас ударить человека по лицу? Нет, наверное, не смогла бы. Значит — не от злости плачет. Значит — от обиды. Это тоже очень плохо. Обида — это замаскированное обвинение в своих бедах и неудачах того, на кого обижаешься. А разве она обвиняет кого-нибудь в своих бедах и неудачах? Никого не обвиняет. Даже Вадика. Человек сам кузнец своего счастья… Ну, насчет счастья ещё можно сомневаться, а что человек сам кузнец своих несчастий — это совершенно точно. Ни один враг не навредит тебе так, как ты сам себе сумеешь навредить. А на себя обижаться глупо. А плакать — вообще вредно. Завтра с утра два листа срочного буклета, цветная подложка, мелованная бумага — редкая гадость. И с нормальными глазами искать запятые в цветных блестящих пятнах — настоящая пытка. А с наплаканными глазами как? Большинство корректоров читают только рабочую распечатку на нормальной бумаге, а потом по контрольному экземпляру даже сверку делать не хотят — всё равно в этом блеске ничего не видно. Но этот буклет поступил со стороны, заказчик привёз — и уехал не известно куда, и рабочую распечатку стребовать не с кого, а вычитать нужно уже к двенадцати… Ничего, просто надо придти на часок пораньше — и всё успеется. А две книги она заберёт с собой на новое место работы и спокойно почитает там в свободное время. Если у неё будет свободное время… Нет, не надо бояться заранее. В конце концов, можно и по ночам почитать, дело привычное. От газет придётся отказаться, сидеть в типографии она уже не сможет, даже и по паре часов в день вряд ли получится. Это жаль, но ничего страшного. Людочка Владимировна наверняка согласится с Аниным надомничеством. Особенно если Аня возьмётся вычитывать машинописные экземпляры рукописей местных классиков. Местные классики презирали компьютеры и до сих пор печатали на машинках. По три экземпляра под копирку. Копирка была заслуженной, помнила тексты ещё про товарища Иванюшкина, который лет сорок назад был секретарем обкома партии, поэтому нынешние произведения местных классиков были совершенно нечитаемые. Людочка Владимировна точно обрадуется, если Аня за них возьмётся. Может быть, под это дело попробовать еще и выпросить старенький запасной компьютер? Он всё равно в типографии без дела стоит, потому что правда очень старенький, памяти у него — кот наплакал, а скорость — раздражающая, как сказал один из верстальщиков. Но для обычного набора он ещё пригоден. Наверное. Если Людочка Владимировна разрешит Ане унести его на новую работу — это вообще замечательно будет. Аня могла бы сразу набирать местных классиков, попутно делая правку. Она хорошо набирала, быстро и аккуратно. И тогда заработок был бы уже двойным — и за корректуру, и за набор…

Нет, мечтать заранее тоже не надо. Тем более — о таких радужных перспективах. Чтобы потом, когда перспективы окажутся не такими уж радужными, не пришлось разочаровываться. Надо смотреть на вещи трезво и делать всё правильно. По порядку всё делать. Делать всё. То, что не сделано вовремя, имеет обыкновение потом сваливаться на голову целой лавиной, цепляя по пути ещё массу каких-то дел, забот, хлопот и неприятностей.

Значит, по порядку…

Документы, мамины и бабушкины фотографии, сберкнижка и серебряная ложка, которую подарила Ане бабушка «на первый зубок», запакованы. Пакетик небольшой, влезет в сумку. Коробка с одеждой неудобная, надо перевязать её веревкой, чтобы можно было в руке нести, а не под мышкой. Распечатки двух вёрсток тяжеловаты… Ну, ничего, в один крепкий пакет они обе влезут, донесёт как-нибудь, потому что работу здесь оставлять нельзя ни в коем случае. А всё остальное — ерунда, если Вадик даже и не разрешит ей забрать свою одежду, она и без неё как-нибудь обойдётся. И так почти всегда в одном и том же ходит. Осень ещё не очень скоро, до холодов она успеет заработать на свитер, джинсы и кроссовки. К зиме, может быть, сумеет заработать даже на какую-нибудь дешёвенькую дублёнку. Или хоть на куртку какую-нибудь тёпленькую.

Кажется, она опять размечталась о радужных перспективах. А неотложных дел ещё довольно много.

Аня проверила суп, голубцы и салат — нет, ничего не испортилось. Не надо на ужин готовить ничего нового, и это сгодится, только следует перекипятить суп и немножко перетушить голубцы… Да нет же! Вадик сказал, что придёт поздно, так что ужин ему никакой не нужен. Вот и хорошо. Она поставила суп на огонь и выглянула в окно. Двое уже ждут. Сидят в самом незаметном углу двора, прямо на траве под забором, огораживающим недавно начатую стройку, один бомж уже и миску свою приготовил, держит на коленях… Голодный. Сейчас, сейчас, вот только голубцы ещё немножко пропарятся… Надо им хлеба побольше вынести. Хлеб они могут взять с собой, хлеб не пропадет. И все сухари. Она никогда не выбрасывала черствый хлеб, сушила сухари, а потом размалывала их для панировки. Вадику сухари даром не нужны, сам он никогда не будет готовить. Морковка, лук, чеснок Вадику тоже ни к чему, он всё это терпеть не может. А бомжи всё могут терпеть, к тому же это какой-никакой витамин. Настойка шиповника — тоже витамин. Но она на спирту. Сразу высосут весь пузырек — и никакой пользы, кроме вреда, как говорит Людочка Владимировна. Ну, ничего, немножко настойки можно развести в литре кипяченой воды. Ещё картошка есть, много. Надо Вадику на всякий случай оставить килограмм картошки — вдруг он не каждый день будет обедать и ужинать в ресторане? А остальное — бомжам. У Вадика всё равно всё пропадет, а они смогут испечь картошку в костре.

Получилось две полных сумки, с которыми она обычно ходила на рынок. Сумки были огромные, сшитые из хорошей крепкой тряпки, каждая спокойно выдерживала десять килограммов. Может быть, и больше выдержала бы, но больше десяти килограммов Аня в сумки никогда не загружала — поднять не могла. Вряд ли на новой работе ей понадобятся обе сумки. Надо одну из них тоже бомжам отдать… Надо переодеться — и нести все это, люди есть хотят. Или не переодеваться? Если даже кто-то из соседей и увидит её в старом домашнем халате — ну и пусть. Все бабы во двор в халатах выскакивают, только её никто ни разу во дворе в халате не видел. Ну, увидят в первый раз — и что? В первый и последний раз. Аня сунула ключи от квартиры в карман халата и обнаружила там сотню. Надо оставить деньги дома. Очень стыдно было от этой мысли, но ведь бомжи всё-таки… А у неё больше денег нет, и совсем не будет, пока она не отдаст хотя бы одну вычитанную вёрстку. Еще минимум три дня денег не будет. Болезненно морщась от неловкости, Аня торопливо, будто боялась, что кто-то может увидеть, сунула сотню в сумку, между страничками паспорта, вслух, будто кто-то мог услышать, виновато сказала: «У меня правда больше нет», — подхватила две битком набитые торбы и поволокла их во двор.

Под забором сидели уже трое. Все знакомые. Лев Борисович встал, пошёл ей навстречу, искательно заулыбался ещё издалека. Подошёл, протянул было руку, чтобы взять у неё одну из сумок, но засомневался, недоверчиво спросил:

— Это всё нам?

— Конечно, — сказала Аня. — Кому же ещё? Останется — товарищам отнесёте.

И отдала ему ту сумку, что была полегче. У Льва Борисовича болел позвоночник и временами отказывали ноги, ему тяжёлое поднимать было нельзя. Но и ту сумку, которая полегче, он нёс с заметным трудом. Поэтому Аня, подойдя к тем двум, которые так и сидели неподвижно, сердито сказала:

— Ну, что ж вы такие? Даже не догадаетесь помочь. Или сегодня опять болеете?

— Аннушка! — Лёня-Лёня торопливо поднялся, косолапо шагнул ей навстречу, с готовностью потянулся за сумкой. — Здорово, Аннушка! А мы тебя не узнали, богатой будешь. Лев-то наш говорит: она! А Коля говорит: нет, не она, мешки сильно большие, не может быть, чтобы нам, это чужая пацанка, просто мимо идет… И я говорю: не она, она всегда в штанах, а эта в платье каком-то, и волосья не прибраны… А это ты и есть! А чего в мешках-то? Правда, что ли, все нам? Ты не думай, мы сегодня в норме. Ни рубля не надыбали, вот те крест… Потому что уже нигде ничего нету… Даже нормальных бутылок не стало… Одни баклажки пластмассовые валяются везде… А кому они нужны? Никто их не принимает…

Он всё говорил и говорил жалобным голосом, и суетливо помогал Ане вынимать из сумок продукты, и раскладывать их на расстеленной загодя газете, и руки у него тряслись, и дышать он старался в сторону… Врал, конечно, какую-то сумму они сегодня надыбали — и тут же пропили. Наверное, сумма была действительно маленькой, и на закуску не хватило. Вон они какие голодные. Да и пьяные не очень.

— Ты ей не ври! — строго сказал уголовник Коля — тот самый, который всегда ходил со своей миской и со своей ложкой. — Ей — нельзя… Аня, мы всё ж приняли. Но мало — это правда. А кто не пьёт? Жизнь такая. Ты понимаешь. Понима-а-аешь!.. А то бы разве кормила?.. Песню знаешь? Кто не страда-а-ал, тот страданьев чужих не поймё-о-от…

— Страданий, — машинально поправила Аня. — Правильно «страданий», а не «страданьев»… Да не торопитесь вы так, там всем хватит, ещё и останется. Одну сумку я вам оставлю. И банки тоже оставлю, может быть, вам пригодятся. И кастрюлю оставлю, она моя… Вот в этой коробке зелёнка, бинты, пластырь, анальгин. Мыло от вшей. Сейчас жарко, можете и в речке помыться. И одежду постирать в речке можно, на солнце за пятнадцать минут высохнет. Вот в этом пакете — трусы и майки. Они не очень новые, но совершенно чистые. И простыня. Она большая, если её порвать — будет три полотенца, тоже больших… Лев Борисович! Вот это специально для вас. Шерстяной жилет. Он очень колючий, зато очень тёплый. Даже летом на ночь обязательно надевайте. А зимой вообще не снимайте ни ночью, ни днем. Может, спина не так болеть будет…

— Аннушка, — тревожно спросил Лев Борисович. — Ты что, уезжаешь куда? Ты прощаться пришла, да?

— Я теперь в другом доме буду жить, — сказала Аня. — Далеко отсюда. Наверное, не скоро смогу к вам выбраться…

— Так адрес скажи! — Лёня-Лёня тоже затревожился, даже есть перестал. — Мы сами к тебе придём. Ну?..

— Вас туда не пустят… — Аня вспомнила, как искала в чугунной ограде запасной выход, и вздохнула. — Там забор железный, и ворота все время закрыты, и охрана на посту… Если только через решётку что-нибудь смогу передать? Но я ещё не знаю, какой там хозяин будет. Может быть, и не разрешит. Но вы не беспокойтесь, я что-нибудь придумаю.

Теперь и уголовник Коля затревожился. Тоже перестал есть, уставился на Аню вечно недоверчивыми глазами, подозрительно спросил:

— Ты чего, сестрёнка? Шутки шутишь? Тебя-то к хозяину за что? Ну, суки легавые. Совсем очумели! Ангелов небесных в крытку сажают!

— Я опять не понимаю, что вы говорите, — призналась Аня. — Что означает «крышка» в данном контексте? И потом, Николай, — я же просила вас не ругаться… Мне чёрные слова слышать тяжело. У меня от таких слов сердце болеть начинает.

— А чего я сказал? — искренне не понял Коля. Глаза у него стали совсем недоверчивые. — Ты чего, сестрёнка? Я ж тебе не в укор. В жизни всякое бывает. И ничего, везде люди живут. В крытке хоть кормить будут.

Аня опять ничего не поняла. Лев Борисович это заметил, с некоторой неловкостью объяснил:

— Коля думает, что тебя в тюрьму хотят… Крытка — это, насколько я помню, тюрьма… Коля, я не ошибаюсь? Пойти к хозяину — значит сесть в тюрьму. Но ведь ты же не… Аннушка, ведь это ошибка какая-то, правда?

— Какая тюрьма? — Аня удивилась. — Разве я что-то такое говорила? Наверное, я неясно выразилась, извините. Я хотела сказать, что буду жить в другом доме. Меня приняли домработницей. А что дом за железной оградой — это потому, что там не простые люди живут… Хотя я почти никого еще не видела. И хозяина квартиры, где буду жить, тоже не видела. Может быть, он нормальный человек. Может быть, он не будет против того, чтобы я вам помогала. Да если даже против будет… Ладно, я что-нибудь придумаю.

— А если не придумаешь? — озабоченно спросил Лёня-Лёня. — Чего нам тогда делать?

Лариса Васильевна из четвертого подъезда на такой вопрос ответила бы: «Бросайте пить, идите работать». Аня знала, что эти люди и так работают. И работа у них тяжелая, грязная и низкооплачиваемая. Заработков хватает как раз на бутылку, на жильё не хватает. Потому большинство из них и живут прямо на своём рабочем месте — на загородной свалке, на помойках возле жилых домов, в заброшенных парках, в пустующих аварийных домах, которые ещё не успели снести. Она тоже собиралась жить на своём рабочем месте. И советовать им не пить она тоже не имеет права. Ещё не известно, не спилась бы она сама при такой жизни. За последний год ей несколько раз хотелось напиться так, чтобы вообще ни о чём не думать, ничего не чувствовать, ни о чём не помнить и ничего не бояться. Вообще-то она никогда не пила, алкоголь для неё ядом пах. Но несколько раз напиться хотела. Может быть, и напилась бы, но каждый раз что-нибудь мешало: то работа срочная, то к Алине в больницу опять надо было ходить, то совсем денег не было — всё уходило на непредвиденные расходы Вадика… Что она могла посоветовать этим людям? А они, кажется, действительно ждали от неё какого-то совета.

Аня вспомнила бабушкины слова, которые та повторяла в особо тяжёлые времена, и сказала:

— Когда вам плохо, найдите того, кому хуже, — и помогите ему.

Лев Борисович качнул головой и опечалился. Уголовник Коля коротко и зло рассмеялся. Лёня-Лёня сильно удивился, похлопал слезящимися глазками и серьёзно спросил:

— А это чего такое может быть? А? Чтобы хуже, чем у нас?

— Что угодно может быть, — уверенно ответила Аня. — Я точно знаю: всегда можно найти людей, которые нуждаются в помощи. У меня есть одна подруга… Она… В общем, она очень больна. И в материальном плане там не очень… В общем, совсем туго. Знаете, скольким людям она помогает? Да всем помогает, до кого дотянулась… И говорит, что от этого ей жить легче.

— Тоже блажная, — с непонятной интонацией пробормотал уголовник Коля. — Нищая, больная — а туда же… Чокнутая. Лучше бы о себе думала.

Лев Борисович и Лёня-Лёня оглянулись на Колю неодобрительно, но промолчали. Ладно, бог с ними. Коля моложе и сильнее, зачем им с ним ссориться? И вообще никому ни с кем ссориться незачем.

— Прощайте, — сказала Аня. — Нет, всё-таки до свидания. Может быть, всё-таки встретимся когда-нибудь. Я не могу ничего обещать, но постараюсь… Желаю вам здоровья и… и… не знаю… и удачи, вот чего.

— Спасибо, Аннушка, — тихо сказал Лев Борисович. — И тебе того же.

— Бывай, — сказал Лёня-Лёня. — Ты это…Ты уж с хозяевами там договорись как-нибудь. Может, хоть не каждый день приносить будешь, а как получится, — и то проживём.

— А подруга твоя где живёт? — спросил уголовник Коля. — Как её зовут-то?

— Подруга сейчас в больнице, — помолчав и какое-то время поглядев на Колю, ответила Аня. — Долго ещё в больнице будет, наверное, целый месяц.

Повернулась и пошла к дому. Услышала, как Коля с досадой матюгнулся, а Лев Борисович и Лёня-Лёня что-то тихо начали говорить ему, но тут же и замолчали. Ну да, Коля ведь моложе и сильнее. Заберёт себе то, что она сегодня принесла и что они не успели съесть, — и всё, завтра они голодные. И вряд ли кто-нибудь ещё будет их кормить здесь каждый день. Они не единственные такие, бомжей много, всех не прокормишь… Ужасно жалко людей. Всех.

…А Вадика не жалко. В ресторане кушает. Не пропадёт. Надо на всякий случай оставить в доме хлеб, яйца, кетчуп и подсолнечное масло. Всё это и без холодильника какое-то время проживёт. А Вадик, может быть, утром есть захочет. Догадается сам себе яичницу пожарить. А мясо и сливочное масло нужно отнести к кому-нибудь из соседей, у кого есть холодильник. У всех есть холодильник. Только у неё нет холодильника. Хотя при чём здесь она? У Вадика нет холодильника. У него уже почти ничего в доме нет. И дома уже почти нет. И жены уже почти нет. Зато есть серьёзный бизнес. И новый костюм. И новый портфель, новые часы, новый мобильник, новый бумажник, а в бумажнике — её зарплата…

Ну всё, хватит уже. Об этом думать нельзя. Стыдно. К тому же — каждый сам кузнец своих несчастий. И опять же — что такое несчастья? Сегодня — последний день, последний вечер, последняя ночь… Не так уж много осталось, вполне можно потерпеть. Тем более что у Вадика деловая встреча. Повезло. Может быть, повезёт так, что он придёт совсем поздно, а завтра утром, когда она будет уходить, он ещё будет спать… Ой, сколько раз она себе говорила: не надо мечтать о слишком многом…

Но всё получилось так, как она намечтала. Вадик пришёл почти под утро. В этот раз даже и шумел не очень. Но она по привычке всё равно проснулась, лежала потихоньку, с опаской прислушивалась к тому, как он топает туда-сюда, звенит чем-то в кухне, роняет что-то в ванной, скрипит ключом в ящике своего письменного стола — деньги прячет. Он всегда прятал деньги в ящике письменного стола, закрывал ящик на ключ, а ключ вешал на цепочке на шею. Подумать только, когда-то эта его привычка казалась ей забавной. Потому что он прятал под замок даже сто рублей. И даже двадцать рублей прятал. И десять… Злой Кощей над златом чахнет.

Сегодня Вадик, кажется, не был расположен будить её, чтобы выяснить, где лежит то, что ему вот прямо сейчас понадобилось, или куда положить то, что он с себя снял. Вадик все время забывал, что шкафы он сам продал, и очень раздражался, когда Аня вешала его одежду на верёвку, натянутую вдоль стены. Сегодня он сам всё на веревку повесил, шипя и чертыхаясь сквозь зубы. Наконец свалился на свой диван и почти сразу с присвистом захрапел. Повезло.

Утром Аня встала пораньше, сняла своё постельное бельё, свернула и запихнула в пакет с распечатками. Подумала — и запихнула туда же халат. Ничего, донесёт как-нибудь. Без домашней одежды всё-таки неудобно, даже и в чужом доме. Застелила раскладушку покрывалом. Отнесла пакет и коробку в прихожую, поближе к входной двери. Написала записку: «Сырое мясо и сливочное масло — в кв. 42, у Надежды Васильевны в холодильнике. Яйца — в коробке на подоконнике, остальное — на нижней полке подвесного шкафа. Сковорода — в духовке. Если будут вопросы — звони в типографию до 12.00. Потом я пойду на новую работу. Скорее всего — уже не вернусь. Если соберусь зайти за своими вещами — предупрежу заранее. Желаю всего хорошего. А.» Перечитала записку, заметила, что опять много тире. На Вадика тире производили неприятное впечатление. Вадик когда-то серьёзно интересовался пунктуацией. Предполагалось, что по знакам препинания он способен точно определить характер человека, который эти знаки ставит. Анины тире неопровержимо свидетельствовали о её упрямстве и высокомерии. Однажды Аня неосторожно заметила, что знаки препинания свидетельствуют только о грамотности или безграмотности автора текста. Вадик торжествующе закричал: «Споришь! Вот видишь? Это упрямство, я прав! И высокомерие тоже! Потому что обвиняешь других в безграмотности!» Аня сроду никого в безграмотности не обвиняла, она просто ошибки исправляла, а это ведь совсем другое дело. Она тогда даже попыталась объяснить это Вадику. Не понимала еще, что этого делать нельзя. Совсем глупая была.

Ай, ладно. Всё уже кончилось. Кончается. Еще несколько минут — и… И хоть бы Вадик не проснулся до её ухода.

Вадик не проснулся. Повезло. Аня немножко постояла в прихожей, вспоминая, не оставила ли она здесь чего-нибудь нужного. Вспомнила: зубная щетка. И паста. И мыло. На всякий случай, мало ли… Торопливо нырнула в ванную, схватила с полочки щётку и пасту, полезла в шкафчик над зеркалом — мыла не было. Странно. Только вчера вечером она положила сюда новый, еще не распакованный, кусок мыла… А, вот он, уже распакованный, раскисает в луже воды на дне ванны. Вот что Вадик здесь ночью ронял. Ладно, что ж теперь. Она сунула зубную щетку и пасту прямо так, ни во что не заворачивая, в пакет с распечаткой, постельным бельем и халатом, осторожно открыла дверь, вынесла на лестничную площадку всё свое имущество, вставила ключ в замок снаружи, повернула так, чтобы язычок замка спрятался, тихо закрыла дверь и медленно повернула ключ в обратную сторону. Замок даже не щёлкнул. Опять повезло. Она с облегчением перевела дух, спрятала ключи в сумку, повесила сумку через плечо, подхватила пакет и коробку и торопливо побежала вниз по лестнице. Пробежала два этажа, цепляясь коробкой и пакетом за стены и перила лестницы, а потом только сообразила, что за ней никто не гонится. Да если бы Вадик даже и проснулся — всё равно не погнался бы за ней. Разве только для того, чтобы спросить, куда она спрятала его чистые носки и новый галстук. Нет, и в этом случае не погнался бы. Скорее всего — позвонил бы ей в корректорскую, а потом с трубкой возле уха под её диктовку долго шарил бы по ящикам оставшегося не проданным старенького комода, строгим голосом через каждые десять секунд уточняя: «Второй сверху, ты уверена? Справа или слева? Слева? А конкретней?»

Аня вспомнила, как это было — и не один раз — и засмеялась. Не потому, что такие случаи казались ей забавными, а потому, что таких случаев больше не будет. Какое хорошее сегодня утро. И день тоже хорошим будет.

День действительно получался хорошим. И этот гадкий мелованный буклет она успела вычитать, и даже одну районку, потому что дежурная корректорша заболела. И Людочка Владимировна без звука согласилась на Анино надомничество, а когда узнала, что Аня согласна читать подкопирочные рукописи местных классиков, то даже сама вспомнила о запасном компьютере и без всяких просьб с Аниной стороны предложила ей и набор. Только, оказывается, компьютер надо было сначала реанимировать, но Людочка Владимировна сказала, что этот вопрос она решит в течение недели. И еще принесли хорошую работу со стороны. Правда, срочную, зато текст крупный, чёткий, на нормальной бумаге, да ещё и вполне по-русски написан, насколько заметила Аня, проглядев мельком несколько страниц. И объём не такой уж большой, часа за три она это дома спокойно вычитает. То есть не дома, а на новой работе. Ну, все равно, условно — дома, раз уж другого дома у неё теперь нет…

Удивительно, что от этой мысли не было грустно. Ничего весёлого, конечно, тоже не было. Но и грустно не было. Никак не было. Вообще об этом не думалось. Всё время думалось о том, что из своих вещей следует тащить на новую работу прямо сегодня, а что может и в типографии пока полежать. Выходило так, что на новую работу в первую очередь надо тащить старую работу — те две распечатки, которые она принесла из дома, и этот новый срочный заказ. А вещи придётся потом забрать, а то сразу всё — это тяжело, даже если не пешком, а на транспорте.

Она отдала сверку, подписала контрольную читку, уложила в пакет этот хороший заказ со стороны и уже собиралась закрывать корректорскую… И тут позвонил Вадик.

— Ты ещё не ушла? — озабоченно спросил он.

Вадик на подобные вопросы всегда ждал ответа. Она ответила:

— Нет, я ещё не ушла. Но уже собираюсь уходить.

— Это хорошо, — непонятно что именно одобрил Вадик. — А то я тут обыскался… Носки вчера купил, принёс, на место положил, а сейчас никак не найду. Ты не видела?

— Нет.

— Ну, и где мне теперь их искать? — возмутился Вадик. — Мне скоро уже уходить! У меня бизнес! Я что — без носков идти должен?! Где они могут быть?..

— Понятия не имею, — спокойно сказала Аня. И даже с некоторым злорадством. Правда, тут же устыдилась этого злорадства и мирно посоветовала: — Вспомни, куда ты их положил.

— Я что, должен о всякой ерунде помнить? У меня серьёзный бизнес! Я не могу на ерунду отвлекаться!

— Ну, не вспоминай, — Аня вдруг невиданно осмелела. — Я бы, конечно, сама вспомнила, если бы вообще знала, куда ты их положил. Но я не знаю. Так что ничем помочь тебе не могу.

— Не занудствуй, — буркнул Вадик уже почти спокойно. Наверное, вспомнил, куда положил вчера носки. — Ты никогда ничем помочь не можешь… Ты скоро придёшь?

У Ани упало сердце. Он что, забыл, о чём они вчера говорили? Значит, неприятности только начинаются.

— Я пока не знаю, отпустят ли меня в ближайшие дни на новой работе, — сказала она осторожно. — Даже в типографии я уже сидеть не смогу. Все-таки человек в инвалидной коляске, от него не отойдёшь… Так что ты совершенно правильно решил насчет того, что мне надо из твоей квартиры выписаться. Действительно — зачем платить лишнее? Пятьдесят процентов! Это серьёзный расход.

— А?.. Да… — Вадик, кажется, вспоминал, решал он что-нибудь или не решал. Вспомнил: — Но это же ещё разводиться надо! Тоже расход.

— Я же говорила: это я беру на себя.

— Да, говорила… Ладно. Мне уже собираться надо. Ещё придётся зайти куда-нибудь поесть. В доме никакой нормальной жратвы не приготовлено.

— Без холодильника продукты долго не хранятся, — сказала Аня и опять почувствовала признаки злорадства. — Зимой, правда, кое-что на балконе можно держать.

— Советует она, а?! — Вадик опять начал раздражаться. — Советчиков на мою голову!.. До зимы еще дожить надо! А долги уже сейчас отдавать! А чем отдавать, а?

— И в этом я тебе уже ничем не могу помочь. У меня денег совсем нет. Только те сто рублей, которые ты мне дал вчера. Тебе их вернуть?

Он молчал и сопел в трубку. Аня ждала даже с интересом, потребует он вернуть эту сотню или нет. Ей казалось, что потребует.

— Эти копейки меня не спасут, — наконец хмуро ответил он. Похоже, и правда обдумывал её предложение. — Бизнес требует серьёзных вложений… Ладно, пока, некогда мне тут болтать.

И бросил трубку. На самом деле бросил, и как-то неудачно — сначала Аня услышала грохот, потом раздражённое чертыханье, потом опять какой-то стук, а потом короткие гудки.

И опять чуть не заплакала от облегчения, как вчера. Наверное, она и заплакала бы, но уже некогда было. Дама Маргарита велела приходить к двум, добираться до новой работы минут сорок, уже половина первого, а еще надо бы забежать в столовую и хоть чаю с пирожком перехватить. Рублей на двадцать.

Но на чай с пирожком её позвали девочки из компьютерного цеха. Она закрывала дверь корректорской на ключ, а они как раз целой стайкой бежали мимо, все — с одноразовыми пластиковыми тарелками и стаканчиками в руках, увидели её, вцепились, поволокли к себе, радостно приговаривая, что нынче у них такой пирог, какой и она, Аня, вряд ли сможет испечь.

Нынче у них оказался не только пирог, нынче у них опять был большой товарищеский чай с разнообразными закусками и действительно совершенно необыкновенных размеров яблочным пирогом — форматом «А-три», как определили приглашенные печатники. Может быть, пирог был даже больше, чем газетная полоса. Это в какой же духовке его пекли? И вкусный очень. И салаты тоже были очень вкусные. Так что Аня чуть не опоздала на новую работу к назначенному времени.

Но всё-таки не опоздала. Без пяти два она уже стояла перед коваными воротами и выбирала чугунный цветок, на сердцевинку которого следует нажать. На всякий случай нажала одновременно на три, для чего пришлось сильно растопырить пальцы. Одна из сердцевинок утонула под ее пальцем, Аня уже приготовилась отвечать на вопросы, но тут ворота щёлкнули и с лёгким жужжанием поплыли вправо. Неужели её с одного раза запомнили? Да ну, вряд ли. Скорее всего — перепутали с кем-то. Приняли за свою. Она всё-таки вошла, опять, как и вчера, оглянулась, понаблюдала, как ворота с тем же жужжанием закрываются, и не очень решительно пошла к подъезду. Железная дверь подъезда при ее приближении тоже щёлкнула и стала медленно открываться ей навстречу… Точно — её с кем-то перепутали.

За длинной стойкой сидел не вчерашний охранник, а какой-то совсем незнакомый. И не обращал на неё внимания. Аня подошла к стойке, тихонько покашляла, чтобы привлечь к себе внимание, и на всякий случай сказала:

— Я в седьмую квартиру. Меня должны ждать к двум часам. У меня паспорт есть.

— Я в курсе, — равнодушно отозвался охранник, даже не отрываясь от черно-белых экранов четырех маленьких телевизоров. — Мне только что из седьмой звонили. Вас в окно увидели. Можете пройти.

— Спасибо! — радостно поблагодарила Аня. — Вы мне очень помогли!

Охранник наконец обернулся, удивлённо глянул на неё и почему-то подозрительно спросил:

— Как помог? Чем это я помог? Шутка юмора?

— Нет, я шутить не умею, — ответила Аня. — У меня чувства юмора нет… Так что это не шутка юмора, а так… мысли ума.

И пошла уже знакомой дорогой по зеркальному полу и разноцветным коврам к лифту, слыша за спиной короткий одобрительный смех охранника и чувствуя, как мысли её ума от радостного ожидания, надежды и облегчения слегка прыгают, цепляют друг друга и перепутываются. Тихо, тихо… Надо тихо-тихо постоять на площадке, глубоко подышать, а потом не забыть закрыть рот. А то если человек на второе собеседование является с таким выражением лица, будто только что вышел из комы, — это ж любой сто раз подумает, прежде чем взять его на работу…

Правда, дама Маргарита еще вчера сказала, что берёт Аню на работу. Но дама Маргарита просто не видела сегодняшнего выражения её лица.

Глава 3

В первый день дама Маргарита знакомилась с Аней. На следующий день — знакомила Аню с полем деятельности, фронтом работ и оперативной обстановкой, как сама это назвала. А на третий день собралась уезжать.

— Царя Давида привезём в субботу или воскресенье, — на прощанье сказала дама Маргарита. — Скорее всего — в субботу, ближе к вечеру. Обед приготовишь такой, как вчера. Только побольше, человек, наверное… ну, на шесть-семь. Если не приедем в субботу, тогда в воскресенье приготовишь новый обед. Чтобы всё свежее было. Поняла?

— Конечно, — ответила Аня. — А если в воскресенье приедете, то куда старый обед девать?

— Как это куда? — удивилась дама Маргарита. — Выбросить, естественно.

— Весь?! — Аня не видела ничего естественного в том, что придётся выбрасывать праздничный обед, приготовленный аж на шесть-семь человек. — Это же какой расход страшный… Главное — совсем не оправданный. Харчо, например, на второй день ещё вкуснее. Вот вы сегодня не ели, а зря! Хотите попробовать? Там ещё много осталось. Сами убедитесь. И торт вам на второй день больше понравился. Это потому, что он сутки в холодильнике простоял. По правилам «наполеон» обязательно надо сутки в холоде выдерживать, а потом уже есть.

— Ладно, «наполеон» делай по правилам, — весело согласилась дама Маргарита. — А остальное пусть всё свежее будет. Вот ведь характер… Что тебе чужие расходы? В чужом кармане деньги считаешь?

— В своём, — возразила Аня, вынула из кармана халата конверт, показала даме Маргарите и спрятала назад. — А раз уж ваши деньги теперь в моём кармане, так мне и считать их придётся. Как я такую графу расхода озаглавлю? «Выброшенные деньги»? Вы это вряд ли одобрите. И Давид Васильевич вряд ли одобрит. И вообще, такие дорогие продукты выбрасывать — это же… это же… У меня рука не поднимется. Если вы разрешите, я оставшуюся еду отнесу… знакомым… людям. Они очень трудно живут, иногда по-настоящему голодают.

— Да делай что хочешь, — сказала дама Маргарита и засмеялась. Она часто смеялась, разговаривая с Аней. — Ты всё-таки очень наивная, Анна. В мире многие голодают, всех не накормишь. А тот, кого кормишь, как правило, норовит ещё и руку тебе оттяпать… Ты ещё молодая, с этим не сталкивалась, вот в тебе романтичность и бродит.

— Почему это?..

Аня чуть не сказала: «Почему это я не сталкивалась? Очень даже сталкивалась», — но вовремя спохватилась и сказала другое:

— Почему это романтичность? Во мне практичность бродит. Раз уж еда приготовлена — её кто-то должен съесть. Логично?

— Логично, — согласилась, наконец, дама Маргарита. И опять засмеялась. — Знаешь, Анна, мне ни одна домработница ничего не говорила про экономию… Ну, хорошо, я тебе накануне нашего приезда позвоню, скажу, когда мы будем, и сколько человек, и, может быть, что-нибудь в меню изменим… Да, я же номера твоего мобильника не знаю!

— У меня нет мобильника, — виновато сказала Аня и почувствовала, что её сосудистая система опять начинает обнаруживать свою патологию.

Сейчас дама Маргарита спросит: «Почему?» — и Аня не сможет придумать никакой убедительной причины. Вадик продал её телефон давно, в самом начале своего бизнеса…

— Потеряла? — без особых эмоций спросила дама Маргарита. — Я тоже пару раз телефоны теряла. А Лилька моя однажды за месяц шесть телефонов растеряла… Ну, ничего, я на домашний буду звонить. Весь день дома тебе сидеть не обязательно, а вечерами не уходи, я, скорее всего, ближе к одиннадцати позвоню. Всё ясно?

Конечно, Ане было ясно далеко не всё, но она постеснялась признаться. И так дама Маргарита всё время смеётся. Наверное, над глупостью новой домработницы… А тогда зачем такую глупую на работу приняла? Хотя договор-то ещё не подписан. Вернее — полуподписан. Аня его подписала, а работодатель — нет. Сказали, что когда приедет — тогда и подпишет. Зачем тогда ей заранее давали подписывать? Наверное, затем, чтобы лишний раз посмеяться.

На взгляд Ани, ничего смешного не было. Ну, исправила она в тексте договора несколько ошибок. Совершенно машинально, просто по привычке. Вставила три пропущенные запятые, поправила «обезуется» на «обязуется» и «в течении» на «в течение». Ведь нельзя же подписывать текст с такими ошибками! Дядька, которого дама Маргарита представила как юриста и который, как поняла Аня, составлял этот договор, на то, как она вносит правку, смотрел с недоумением. Взял тот экземпляр, который Аня уже вычитала, и пока она правила другой, задумчиво изучал её правку. Наконец подозрительно спросил:

— Девушка, а вы смысл написанного уловили?

— Конечно, — ответила Аня. — Сформулировано ясно. Правда, стиль несколько… м-м… тяжеловат. Все эти «каковые», «кои», «во избежание» и тому подобное уже почти нигде не употребляются, даже в официальных документах. Но понимать смысл не мешают.

— Ага, — сварливо сказал юридический дядька. — Вы тут за пять секунд всё поняли! Да ещё и ошибки нашли! Интересно, интересно… А мы там втроём полтора часа это писали. А потом ещё по два раза перечитывали… Между прочим, у меня оба помощника с высшим образованием.

— Наверное, с юридическим? — предположила Аня

— Изя, не цепляйся к девушке, — вступила в разговор дама Маргарита, до этого молча слушавшая и наблюдавшая. — У Анны филфак и опыт работы по специальности.

— А чего это вы тут приписали? — Юридический Изя даму Маргариту не послушался и к Ане цепляться не перестал. Но цеплялся не раздражённо, а с каким-то весёлым интересом. — Вот тут, перед подписью — это что такое? Если вы Анна, то при чём тут «к-р»?

— Ой, это я нечаянно! — Аня даже расстроилась, потому что и так уже сколько глупостей наделала… — Это я по привычке. Все, кто читают номер, должны подписать каждую полоску. Редактор подписывается «ред. Иванов», дежурный — «деж. Петров», корректор — «к-р Сидоров».

— А пойдёте ко мне работать, к-р Бойко? — неожиданно спросил юридический Изя. — Я платить буду больше. Ну, процентов на… скажем, двадцать.

— Нет. Спасибо за предложение, но…

— Или на тридцать, — не дал ей договорить юридический Изя.

— Да нет же! Я ведь не…

— Хорошо, на пятьдесят! — Изя торговался уже с нескрываемым азартом.

— Ну, как вы так можете? — с упрёком сказала Аня. — Я ведь только-только подписала договор! И, между прочим, вы сами его составляли. Четвертый пункт: «В случае увольнения по собственному желанию Работник обязуется предупредить Нанимателя за две недели до дня увольнения». Подумайте сами — только приняли, а я заявляю: ищите кого-нибудь другого, я ухожу. Это некрасиво…

— На сто процентов, — опять не дал ей договорить юрист.

— … и нечестно, — все-таки упрямо закончила она. — Люди на меня надеются, люди мне поверили, а я так подведу… И времени уже нет, чтобы кого-то другого искать. Так поступать просто нельзя, разве вы не понимаете?

— Как это поступать нельзя? — вкрадчиво спросил юрист, хищно блеснув зубами. Наверное, он так улыбался. — Ей денег предлагают в два раза больше, а она мне говорит, что соглашаться некрасиво и нечестно!

Аня оглянулась на молчащую даму Маргариту и беспомощно спросила:

— Он правда не понимает? Или просто шутит?

Дама Маргарита захохотала. И юрист смешливо хрюкнул, помотал головой, посверкал хищными зубами, непонятно кого спросил:

— Реликтовые папоротники — где их выращивают-то?

Аня подумала, что спрашивают её — мало ли зачем, может, эрудицию так проверяют, — и не очень уверенно ответила:

— На Камчатке, кажется… Только их не выращивают, они сами по себе растут.

Юрист закрыл глаза и обессиленно откинулся на спинку стула. Дама Маргарита с удовольствием поразглядывала его и бесцеремонно объяснила Ане:

— Это он тебя имел в виду. Реликтовый папоротник — это ты.

— Неожиданное сравнение, — задумчиво удивилась Аня. — Наверное, я потому и не поняла, что сравнение… как бы это сказать… не очень удачное. Извините. Я по телевизору видела — папоротники очень красивые. Пышные такие, и листья как кружево, особенно когда все вместе… Нет, с папоротником меня вряд ли можно сравнивать. А вот хвощ — это да, с хвощом меня сравнивать можно.

Юрист открыл глаза, внимательно уставился на Аню и угрожающим тоном уточнил:

— С реликтовым?

— Ну да… Кажется, хвощ бывает только реликтовым…

Теперь дама Маргарита и юрист Изя захохотали вместе. Нет, это, конечно, неплохо, когда люди веселятся из-за каждого пустяка. Просто Аня к этому не очень привыкла. То есть — совсем не привыкла. Все, с кем она когда-то училась, и все, с кем она потом работала, над каждым её словом не смеялись. То есть смеялись, но не над каждым. И то только сначала, а потом — ничего, привыкали. Вдруг и этот царь Давид окажется таким же смешливым, как дама Маргарита и юрист Изя? И мучайся тогда вопросом: он думает, что у тебя есть чувство юмора, или просто дурочкой считает? Скорее всего, всё-таки будет считать дурочкой. Потому что умные люди знают, что со всеми одинаково разговаривать нельзя. Со всеми одинаково разговаривают только люди с пониженной социальной адаптацией. Вадик когда-то серьёзно интересовался социальной адаптацией. Подразумевалось, что он с полным основанием может сказать, что у Ани социальная адаптация нулевая. Это жаль. Потому что на новой работе, похоже, придётся ещё адаптироваться и адаптироваться. Изо всех сил. Потому что здесь всё было не так, как у людей. То есть — не так, как у тех людей, с которыми Аня была знакома прежде.

Когда дама Маргарита уехала, Аня тут же села и написала стратегический план, тактический план и список первоочередных дел. Стратегический план состоял из одного пункта: «Изучить и запомнить всё». Тактический план — из двух: «1. Узнать, к кому обращаться в случае чего. 2. Познакомиться с соседями, а лучше — с их домработницами». Список первоочередных дел получился длинным: «1. Сделать генеральную уборку. 2. Перестирать шторы. 3. Вымыть холодильники. 4. Проверить запасы продуктов. 5. Отнести работу в типографию. 6. Принести свои вещи. 7. Позвонить Вадику. 8. Потренироваться с ключами». Аня перечитала список, подумала, вычеркнула седьмой пункт, а восьмой перенесла в самое начало. Дама Маргарита показывала, как открывать и закрывать входную дверь, включать и выключать сигнализацию, где расположена «тревожная кнопка» и как блокируется дверной замок, но пока она была дома — сама и открывала, и закрывала, и включала, и блокировала, так что Аня всему этому научиться не успела. Вот прямо сейчас и надо научиться, а то уйдёшь, закрыть-то дверь закроешь, а открыть потом не сумеешь. А она даже не знает, к кому обращаться за помощью в случае чего.

Аня взяла ключи, вышла на лестничную площадку и, пока не захлопывая дверь, некоторое время вертела ключами в замках, запоминая, какой ключ от какого замка. Дама Маргарита говорила, что вполне достаточно закрывать на один замок, но мало ли… Наконец Аня решила, что уже всё запомнила, захлопнула дверь, закрыла на оба замка и стала вспоминать, какой из них нужно открывать первым, чтобы автоматически не сработала сигнализация. Кажется, нижний… Или верхний? Ну, ничего, даже если она ошибётся, то потом всё равно войдёт и успеет отключить эту сигнализацию до того, как прибежит милиция, ОМОН, ГРУ, ЦРУ… то есть ФСБ — или кто там эту крепость охраняет?..

Дверь она открыла легко, но, конечно, неправильно. На панели внутреннего телефона, висящего на стене рядом с дверью, светилась красная кнопка. Значит, эта бдительная сигнализация уже сигнализирует кому положено о несанкционированном проникновении злоумышленника в седьмую квартиру. В данном случае — злоумышленницы. Сигнализация же не знает, что Аня никакого зла не умышляет, а просто немножко перепутала замки… Так. Теперь её надо отключить в течение минуты. Пока не прибежали ГРУ, ЦРУ и ФСБ.

Ну вот, мы так не договаривались… Она же только сегодня утром положила на телефон бумажку, на которой очень подробно записала, как надо отключать сигнализацию. А сейчас никакой бумажки там не было. Может быть, её сквозняком сдуло? Но в этой квартире не бывает сквозняков. Мистика. Аня не верила ни в какую мистику, поэтому решила, что, скорее всего, просто хотела положить бумажку на телефон, а потом передумала и положила в другое место, не доступное для злоумышленников, которые могут несанкционированно проникнуть… Теперь надо вспомнить, какое место она посчитала недоступным. И она бы, конечно, вспомнила, но отведённая на отключение сигнализации минута уже кончилась. Всё, ГРУ, ЦРУ и ФСБ уже на старте. Или даже в пути… И кто будет держать на работе человека, который на второй же день после приёма своими действиями — вернее, своим бездействием — провоцирует боевую тревогу, взламывание входной двери, тотальный обыск, топтание паркета грязными ботинками и собственный арест? Никто не будет держать. Она бы уж точно не держала. Остаётся одно — явка с повинной и чистосердечное признание. Вадик когда-то серьёзно интересовался чистосердечным признанием. Предполагалось, что он-то умеет чистосердечно признаваться, а она — нет. Ну, что ж теперь… Учиться никогда не поздно.

Аня сняла трубку внутреннего телефона — никакого гудка, трубка молчала. А, нет, не совсем молчала, еще и дышала. Может, телефон и работает…

— Здравствуйте, — на всякий случай сказала она. — Это вас из седьмой квартиры беспокоят…

— Да, я вижу, — настороженно отозвалась трубка. — Какие-то проблемы?

— Я забыла, как отключать сигнализацию, — виновато призналась Аня. — Простите, что беспокою, но я просто не знаю, к кому следует обращаться в подобном случае…

— Мужики, отбой, — с явным облегчением сказала трубка, а потом со скрытым недовольством добавила: — Сейчас к вам поднимутся.

Аня повесила трубку — вернее, попыталась повесить, но рычаг почему-то не нажимался. Не хватало только телефон сломать. Как можно вообще держать на работе человека, который на второй же день ломает телефоны?! И что теперь делать?..

Колокол над дверью качнулся и дзинькнул почему-то с вопросительной интонацией. Аня оставила телефонную трубку висеть на шнуре, торопливо открыла дверь, сказала стоявшему на площадке человеку: «Спасибо, что пришли, проходите, пожалуйста», — и вернулась к телефону. Трубка качалась и все время что-то сердито говорила. Аня схватила её и прижала к уху. Трубка, оказывается, спрашивала:

— Что случилось? Почему не даёте отбой? Что там у вас происходит? К вам идёт наш работник! Вы можете открыть дверь?

— Я уже открыла, — почти с отчаянием сказала Аня. — Я просто трубку повесить не могу! Телефон, кажется, сломался.

— Разрешите, — произнес недовольный голос за её спиной.

Аня оглянулась. Парень смотрел на неё с подозрением и протягивал руку.

— Вам документы показать? — Аня переложила телефонную трубку в левую руку и полезла в карман халата. — Сейчас, сейчас, минуточку, у меня паспорт вот здесь, в конверте…

Вынимать паспорт из конверта с хозяйскими деньгами одной рукой было неудобно, поэтому она сказала: «Подержите, пожалуйста», — сунула трубку пришедшему парню и взялась за конверт обеими руками. Парень сказал в трубку: «Я на месте», — и попытался её повесить, но тоже безуспешно. Удивился, поразглядывал телефон сверху, вытащил из-за рычага сложенную бумажку, повесил трубку — на этот раз успешно — и с недоумением спросил:

— А кто это рычаг заблокировал? Так делать нельзя. Или всё время вызов будет идти, или вообще дозвониться не сможете.

— Ой, вот она! — Аня сунула конверт в карман, выхватила бумажку из руки парня и стала торопливо разворачивать её, виновато приговаривая: — Я же помню, что на телефон её положила! Пошарила — а её там нет! Вам хорошо, вы большой, вы сверху всё видите… Это шпаргалка… То есть записка. А то я наизусть не помню, как надо отключать. Вот и записала всё подробно…

— Новенькая, что ли? — спросил парень, наблюдая, как Аня торопливо нажимает кнопки, всё время заглядывая в свою шпаргалку. — Давно служишь? Что-то я тебя раньше не видел. Тебя как зовут?

— Анна Сергеевна Бойко…

Она закончила набирать код, с удовлетворением вздохнула, заметив, что красный огонек погас, и обернулась к парню. Кажется, парень с трудом сдерживал смех. Что же это они здесь все такие смешливые?

— Ну, Анна Сергеевна, ты вообще! — с изумлением сказал парень и расплылся в улыбке от уха до уха. — Кто же такие вещи записывает? Такие вещи в голове держать надо, а не на самом виду. Вот, не дай бог, вломится жульё, сигнализация сработает, а для них твоя записочка приготовлена: а пожалуйста, граждане домушники, отключайте сигнализацию, грабьте спокойно, никто не помешает… Вот как всё может быть, Анна Сергеевна!

— Да ничего такого быть не может, — обиделась Аня. — Что ж вы думаете — я совсем глупая? Записка для меня, а не для жулья. Никакое жульё тут ничего не поймет. Вот посмотрите! Вы что-нибудь понимаете?

Она сунула записку парню под нос, тот с интересом заглянул в неё, минутку поизучал и признался:

— Я ничего не понял… Ну, так ведь я и не жулик. А профессиональные домушники, наверное, и не такие шифры знают.

— Не такие — знают, — согласилась Аня. — А такой — не знают. Потому что это вообще не шифр. Это цепь свободных ассоциаций. Все эти имена сами по себе никому ни о чём не говорят, а у меня каждое из них ассоциируется с определенной цифрой. Понимаете?

— Ага, — ответил парень и опять заулыбался от уха до уха. — Понимаю, как не понять… Свободная цепь, ясное дело. А ты чего, сильно образованная?

— Да нет, не сильно… — Аня несколько удивилась вопросу. Но кто их знает, может быть, тут положено, чтобы охрана имела о наёмных работниках всю информацию. Поэтому ответила: — У меня обычное образование, почти как у всех. В аспирантуру не пошла, потому что работать надо было. Да в общем-то и не хотела… Честно говоря, меня наука не очень привлекает.

— Вот это правильно, — почему-то обрадовался парень. — Кому она нужна, та наука… Ты сегодня вечером что делаешь? Меня Русланом зовут.

— Очень рада познакомиться, меня зовут Анной. Ах, да, я ведь уже говорила… — Аня задумалась, вспоминая, какое из дел она запланировала на вечер, и не очень уверенно сказала: — Вечером я собиралась мыть холодильники. Или шторы стирать? Надо свериться со списком, я не помню, что стоит впереди…

— Да ладно, шторы-холодильники! — не поверил парень. — Чего ты ерундой страдаешь? Вызови людей, они тебе и шторы, и холодильники… Или вон в химчистку отдай шторы свои. Химчистка прямо в доме, на первом этаже принимают. Или позвони — они сами за твоими шторами придут. Давай лучше вечером встретимся. Я до восьми сижу. Ты после восьми оторваться сможешь?

— Нет, сегодня не смогу. Мне к завтрашнему утру надо срочную работу закончить… А зачем вечером встречаться? Какое-нибудь профсоюзное собрание? Извините, Руслан, я ведь пока ничего здесь не знаю, мне об этом никто не говорил, и объявления я не видела… А где вообще такие объявления вешают?

— Не, ну ты вообще! — Руслан радостно захохотал. — Профсоюзное собрание! А?! Курсы повышения квалификации!.. Ну, прикол!.. Круто!..

— Нет? — растерялась Аня. — Я не поняла, извините… А зачем тогда вечером встречаться?

— Тебе сколько лет? — вкрадчиво спросил Руслан, шагнул к Ане и осторожно обхватил ладонями её талию. — Ты ведь совершеннолетняя, да? Зачем вечером встречаться! Ты что, на свидания никогда не ходила?

— Ай! — Аня торопливо шагнула назад, стукнулась затылком о висящий на стене телефон, конечно, сбила трубку, которая задергалась и запрыгала на шнуре, как рыба на леске, и, пытаясь поймать эту прыгучую рыбу, испуганно заговорила, стараясь не смотреть на Руслана: — Нет, извините, я не могу… Вы не обижайтесь… Дело в том, что я замужем…

— Тихо ты, руками-то не маши! — Руслан ловко поймал трубку, буркнул в нее: «Вызова нет, нечаянно зацепили», — пристроил трубку на место и насмешливо сказал: — Замужем она! Это не смертельно, это лечится. Я тоже женат. Ну и что?

— А почему же вы тогда?.. А как же вы?.. — Аня подумала, что это не её дело — выяснять, как и почему, замолчала, вздохнула и с сочувствием добавила: — Нет, я понимаю, всякое бывает. Когда в семье что-то не ладится — это очень тяжело. Вы не думайте, я вас не осуждаю… Но все-таки… Нет, я так не могу.

— Чего это у меня не ладится? — удивился Руслан. — Всё у меня в семье нормально. Ты чего вообще? Не осуждает она!..

Он опять было засмеялся, но тут же стал вдруг очень серьёзным, внимательно поразглядывал Аню, о чем-то напряжённо подумал и неожиданно заявил:

— Ладно, я тебя тоже не осуждаю. Бывает, чего там. Не бери в голову. И это… ну… не опасайся. Я зла не держу.

— Спасибо, — с облегчением сказала Аня. — Я и не думала опасаться, что вы! Разве можно опасаться того, кто охраняет и защищает?

— Во! — обрадовался Руслан. — В самую точку! Значит, будем дружить, да, сестрёнка?

— Ой, вот бы хорошо, — тоже обрадовалась Аня. — У меня ни братьев, ни сестёр нет. Я всегда так завидовала девочкам, у которых старшие братья есть! А такой брат, как вы, — это же… это же… такого вообще ни у кого нет. И к тому же, имя у вас очень красивое.

— Ладно, сестрёнка, пока… — Руслан похлопал её по плечу и опять засмеялся. — Не, ну ты вообще… Во повезло кому-то!

Он ушёл. Аня закрыла дверь и пошла корректировать список первоочередных дел. Во-первых, с ключами она, можно считать, уже разобралась, а во-вторых, если шторы можно сдать в химчистку, тогда у неё освободится время для того, чтобы съездить домой… то есть не домой, а в свой двор… то есть не в свой… Ну, ладно, это уже не важно. В общем, съездить к бомжам и отвезти им еду. Еды было много, от того обеда, который она готовила вчера по заказу дамы Маргариты, осталось примерно девяносто процентов. Или даже больше. И зачем дама Маргарита попросила всё это наготовить, если и сама почти ничего не ела — так, попробовала каждое блюдо по чуточке, — и гостей не ждала? Наверное, просто хотела убедиться, что Аня умеет готовить. Экзамен. Ужасная расточительность… Надо что-нибудь оставить себе — немножко, на три дня, — что-нибудь повкуснее отнести Алине, а остальное — бомжам. Нет, сначала надо все-таки узнать всё об этой химчистке. Вдруг это дорого? Дама Маргарита говорила, что постельное бельё, покрывала, полотенца и скатерти нужно отдавать в прачечную, а о шторах ничего не говорила. Наверное, шторы следует постирать самой. Хотя ведь можно стирать самой все остальное, это гораздо легче, а шторы отдать в химчистку. А расход тот же. Вот интересно, а где тут можно сушить выстиранное? Ни в одной ванной никаких верёвок не натянуто. И на лоджиях никаких верёвок. В комнате, которую дама Маргарита назвала гардеробной, стоит большая гладильная доска, но верёвок для сушки белья и там нет. Может быть, здесь сроду никто ничего не стирал? Но в маленькой комнатке рядом с кухней стоит стиральная машина. Значит, если до сих пор не стирали, то, по крайней мере, собирались когда-нибудь стирать. Тогда где собирались сушить выстиранное? Зря она сказала даме Маргарите, что ей всё ясно. Надо было обо всём спрашивать. Правда, дама Маргарита на большинство Аниных вопросов всё равно отвечала: «Понятия не имею», — и смеялась. То, что не имеет понятия — это объяснимо. Всё-таки квартира чужая. А то, что смеялась, Аня даже и не пыталась себе хоть как-нибудь объяснить. Скорее всего — над её вопросами смеялась. Никто из домработниц не задавал столько вопросов, как сказала дама Маргарита. Наверное, имела в виду — столько глупых вопросов. Хотя напоследок велела звонить на сотовый, если возникнут проблемы. Интересно, отсутствие верёвок для сушки белья можно считать проблемой? Нет, с такой проблемой к даме Маргарите соваться не стоит. Тем более — сейчас. Она ещё в дороге, а отвлекать человека от дороги всякими пустяками… Лучше пойти по соседям, познакомиться с их домработницами, если они есть, и выяснить, кто где сушит белье. И ещё — чем натирать паркет, где выбивать ковры и как мыть снаружи окна, которые не открываются. Потому что дама Маргарита обо всём этом тоже понятия не имела. Хотя по соседям ходить тоже как-то неудобно. Может быть, в таком доме это не принято. И даже неприлично. Вряд ли на работе будут держать человека, который с первых дней ведет себя неприлично.

Надо спросить Руслана, вот что надо сделать! Раз уж он сам предложил дружить. И даже назвал ее сестрёнкой. Друзья, а тем более старшие братья, должны помогать… То есть нет, не должны, конечно, никто ей не должен помогать… Но ведь может? А она ничего не требует. Она просто надеется. Скорее всего, Руслан знает других домработниц, так что сможет познакомить её с кем-нибудь из них, а кто-нибудь из них сможет объяснить ей, как тут и что. И тогда совсем не обязательно звонить даме Маргарите со всякими глупыми вопросами, над которыми она, конечно, опять будет смеяться…

В глубине квартиры раздался странный звук. Как будто… кошка мяукнула! Никаких кошек здесь жить не могло. То есть, здесь кто угодно мог жить, хоть целое стадо кошек. Хоть целая толпа собак, хоть вообще многодетная семья бегемотов. Или все вместе — никому тесно не было бы. Но дама Маргарита Аню ни о каких бегемотах — то есть, о кошках, конечно, — не предупреждала. И сама Аня во время вчерашней экскурсии по квартире никаких кошек не заметила. Хотя это как раз и не удивительно. Чтобы заметить и запомнить всё, что есть в этой квартире, потребуется не одна экскурсия…

— Мр-р-рау!

… и хорошо бы — с гидом, который знает планировку. А то ведь даже не известно, в том она направлении идет, откуда слышится мяуканье, или это эхо в залах привольно гуляет…

— Мр-р-рау!

… Наверное, эхо. Потому что кошка мяукнула уже почти за спиной, а ведь Аня только что очень внимательно оглядела весь холл, и никаких кошек здесь не было, и спрятаться им здесь негде, потому что здесь вообще почти ничего нет, кроме старого — старинного — рояля и маленького столика, заваленного нотами, на которых стоит телефон.

— Мр-р-рау!

Ой! Так это телефон так мяукает! Пока дама Маргарита была здесь, она ни разу не звонила с домашнего телефона. И сюда никто не звонил, вот Аня и не слышала этого мяуканья… Да, а сейчас-то кто звонить может? Даме Маргарите не могут звонить потому, что она предупредила всех своих, что выезжает домой, а Ане — потому, что никто не может знать, что она здесь…

— Мр-р-рау!

… кроме дамы Маргариты. И если это звонит она, буквально через три часа после отъезда — значит, что-то случилось. А что хорошего может случиться в дороге?.. Аня схватила трубку и тревожно спросила:

— Маргарита Владимировна, что-то случилось?

— Ничего не случилось, — не сразу ответила дама Маргарита. — А ты откуда знаешь, что это я?..

— Ну, а кто же еще? — удивилась Аня. — Вы уехали, значит — звонят мне. А кто кроме вас мне может звонить? Никто. Логично?

— Логично, — согласилась дама Маргарита и, кажется, хихикнула. — Покупай мобильник скорее, а то до тебя не дозвонишься… Десять гудков прошло, я уж думала, что тебя дома нет. Или занята чем?

— Шесть, — возразила Аня. — Я только шесть гудков слышала. То есть звонков. То есть сигналов… Вы же не сказали, что это телефон, вот я кошку и искала.

— Чего ты искала? — заметно растерялась дама Маргарита. — Какую кошку? Ты что — кошку в дом пустила?

— Ой, ну что вы… Наоборот, я думала, что в доме кошка живет! А это телефон так мяукает.

— Как это телефон мяукает?!

— Мр-р-рау! — Аня постаралась скопировать мяуканье телефона как можно точнее, но получилось не совсем похоже, поэтому она на всякий случай объяснила дополнительно: — То есть не совсем так, у него голос намного ниже, я так не сумею.

Дама Маргарита захохотала. Отсмеялась, а потом почему-то спросила:

— Ты не знаешь, кто мне пластическую операцию оплатит?

— Не знаю, — машинально ответила Аня. И тут же испугалась: — Маргарита Владимировна, что случилось?!

— О, господи, что ж ты так кричишь? — недовольно сказала дама Маргарита. — Морщины у меня появились, вот что случилось. Между прочим, в результате общения с тобой… А теперь ещё и ухо заложило. Тоже из-за тебя. А вдруг барабанная перепонка лопнула, а?

— Уф-ф-ф, слава богу… — Аня с облегчением перевела дух. — Как вы меня напугали… Я думала, что правда что-то случилось… ну, нехорошее. Вы же все-таки за рулем.

— Анна, ты меня уморить хочешь? — жалобно спросила дама Маргарита. — А морщины — это хорошо? Тем более — барабанная перепонка! Всё, не буду больше смеяться, всё… Ты там правда испугалась, что ли? Н-да… Ну, не беспокойся. За рулем не я, а Владимир Дмитриевич. И вообще мы на обочине стоим. Потому что твой пакет нашли. Я вообще-то тебе позвонила, чтобы поблагодарить. Как ты догадалась, что я есть захочу? И ведь даже не спросила ничего, потихоньку сунула…

— Извините, я не потихоньку, я думала, что вы видели… Это же обыкновенное дело, в дорогу обязательно надо что-нибудь брать, в дороге всегда есть хочется… А в ресторанах дорого очень. А в забегаловках чем попало кормят. Домашняя еда в любом случае предпочтительней. Логично?

— Анна, я не буду смеяться! — угрожающе сказала дама Маргарита. И опять засмеялась. — Ой, ну тебя… Да, я спросить хотела: а что в бутылке? Это не кока-кола.

— Конечно, нет, — уверила Аня даму Маргариту. — Ещё чего не хватало! Это вода с настойкой шиповника. Сплошные витамины. Просто я другой бутылки не нашла, вот кока-колу и вылила, а витамины налила. В сто раз полезней… А бутылку я от кока-колы хорошо отмыла.

Дама Маргарита помолчала, вздохнула и виноватым тоном спросила:

— Анна, пойдёшь ко мне работать?

— Так я же уже пошла, — растерялась Аня. — То есть я же уже работаю… Вы же меня сами приняли… К Давиду Васильевичу…

— Когда соберёшься увольняться, вспомни о моём предложении, — суховато перебила её дама Маргарита. — Ну, всё, ехать пора, а то так до вечера не доберёмся. Возможно, вечером еще позвоню, будь дома, не уходи… И за шиповник тоже спасибо.

— На здоровье, — ответила Аня. — Звоните, я дома буду, никуда не уйду. Куда ж мне идти?.. Ой, да! Я ведь тоже спросить хотела. Маргарита Владимировна, здесь никаких верёвок нет, а я шторы выстирать хотела, а где сушить — не знаю, а у кого спросить — тоже не знаю, а они пыльные очень…

Дама Маргарита опять засмеялась, но на этот раз не сказала: «Понятия не имею», — а дала дельный совет:

— Пропылесось — и всё. Лишнюю работу не ищи, надорвёшься. Всё, пока…

Аня услышала короткие гудки, по инерции сказала: «Счастливого пути», — вздохнула и положила трубку. Жаль, что она не знает номера этого телефона. А то можно было бы попросить кого-нибудь позвонить сюда и ещё послушать, как он мяукает. Она погладила телефон по спинке, почесала за ушком и немножко помечтала: а вдруг Давид Васильевич любит кошек? Вдруг он не будет против того, чтобы завести настоящего живого котёнка? Две недели назад в типографию пришла ничья кошка, вахтёры пустили её в свою комнату, напоили, накормили, намазали средством от блох, устроили в большой коробке от принтера, а на второй день кошка родила трёх котят. Месяца через полтора их уже можно будет забрать от матери. И уже есть желающие — пока двое. Может быть, третий котёнок достанется Ане. Если Давид Васильевич не будет против…

Ну вот, опять она размечталась. Сколько раз говорила себе: нельзя мечтать о слишком многом. Хотя, с другой стороны, она ведь мечтала найти хоть какое-нибудь жилье — и вот вам, пожалуйста! Причём, о таком жилье она не только не мечтала, но даже не знала, что такое жильё бывает. То есть знала, но теоретически. Примерно как о космосе: знаешь, что он где-то есть, но никогда не увидишь своими глазами. Тем более — уж наверняка никогда там не окажешься. И вдруг — вот он, космос! То есть жильё. Совершенно невозможно поверить. Особенно если учесть условия договора. Нет, обязанностей довольно много, тем более что фронт работ — как это назвала дама Маргарита — такой… обширный. Но обязанности обыкновенные, знакомые, привычные. Может быть, Давид Васильевич не такой страшный неряха, как… как некоторые. Тогда поддерживать порядок на всех этих квадратных — а заодно и кубических — метрах будет не так уж и трудно. А готовить для одного старого человека — это вообще пустяк… То есть для двух. В договоре чёрным по белому написано, что при условии постоянного проживания по месту работы она не только получает зарплату, но и обеспечивается питанием, необходимыми личными вещами и оплатой медицинской помощи. Получается, что она будет бесплатно жить в этих хоромах — то есть в одной из комнат этих хором, — на всём готовом, а если вдруг заболеет, так хозяин ещё и за аспирин собственными деньгами заплатит. А за это за всё ей нужно всего-то готовить, поддерживать порядок и стирать шторы. То есть пылесосить. Разве так бывает? Дай бог здоровья даме Маргарите. Всё-таки это очень хорошо, что во всём городе нет ни одного агентства, которое занимается подбором обслуживающего персонала. Вряд ли Аня получила бы такую работу через специальное агентство. Наверняка там выбрали бы профессионального повара или медсестру с опытом ухода за пожилыми людьми в инвалидном кресле. Какую-нибудь женщину средних лет, с первого взгляда внушающую безоговорочное доверие к её деловым и человеческим качествам. И с пачкой солидных рекомендаций на всякий случай. И без всяких признаков патологии сосудистой системы. Не говоря уж о безукоризненном знании всех до одного правил межличностного общения. Вот интересно, почему дама Маргарита всё-таки выбрала её, Аню, а не кого-нибудь из тех четырёх, которые приходили раньше? Те четыре ведь были и с опытом работы, и с рекомендациями, а даме Маргарите почему-то больше всех понравилась Аня, и без опыта, и без рекомендаций…

Понравилась! Вот именно — понравилась сама по себе, несмотря на отсутствие опыта работы и присутствие патологии сосудистой системы и признаков нарушения мозгового кровообращения. Не говоря уж об очевидной дремучести в тонкой науке межличностного общения. Прекрасная дама Маргарита была, безусловно, умна, она не могла не видеть все вопиющие Анины недостатки, но, тем не менее, Аня ей понравилась. Вместе со всеми своими вопиющими недостатками. Примерно так же, как нравилась маме, бабушке и Алине. Может быть, дама Маргарита даже и не считает Анины недостатки недостатками, как не считают мама, бабушка и Алина.

От этой мысли Аня почувствовала прилив радостной гордости. Горделивой радости. Выходит, она может нравиться не только самым родным людям. Родные люди — это понятно, куда им деваться, они просто законом природы вынуждены любить её такой, какая она есть, при этом совершенно искренне не замечая никаких недостатков. А чужих людей никакие законы природы не вынуждают делать ничего такого. Стало быть, либо дама Маргарита, которой Аня понравилась настолько, что та выбрала именно её из самых достойных кандидатов с опытом работы, рекомендациями и т. д. — в общем, либо дама Маргарита совсем даже не чужой человек, либо в Ане не так уж много недостатков, как считают некоторые. Логично? Логично.

Воспоминание о некоторых и о том, что они считают, чуть не угробило её радостной гордости. И правда — чего это она опять размечталась? Кто сказал, что она действительно понравилась даме Маргарите? Тем более — без всяких на то оснований. Если не считать основанием её отказ от предложения юридического Изи…

Вот интересно, что бы сказал Вадик, если бы узнал, что она отказалась от таких денег? Много чего сказал бы, наверное. Наверное, говорил бы долго и громко. Орал бы, как резаный. А потом вызвал бы «скорую» и помогал бы санитарам напяливать на Аню смирительную рубашку. Он уже два раза говорил о «скорой» и о смирительной рубашке. Это на самом деле было очень страшно. Вадик когда-то серьёзно интересовался возможностью упечь родственников в психушку. И не считал нужным скрывать, что такие возможности у него есть. Как хорошо, что она больше никогда не услышит упоминаний «скорой» и смирительной рубашки. И вообще больше его не услышит. Спасибо даме Маргарите. Надо сделать всё, чтобы оправдать её доверие и не обмануть ожиданий.

И ещё не хотелось обманывать ожидания её подшефных бомжей. Вчера она им ничего не приносила, а ведь они наверняка ждали. Сегодня обязательно надо с ними встретиться. И не только для того, чтобы оставшийся почти не тронутым обед отдать, но и договориться о новом месте встреч. В тот двор ей теперь ездить далеко, а в этот двор их никто не пустит. Надо искать нейтральную территорию поблизости.

И к Алине в больницу съездить надо. Хотя Алина вряд ли её ждёт. Сейчас она никого не ждёт, ни о ком не вспоминает и вообще вряд ли о чём-нибудь думает. Сейчас она, наверное, опять наяву слышит голоса, а после уколов долго спит без сновидений. Потом тяжело просыпается, безразлично ждёт обхода. Вежливо, но уклончиво отвечает на вопросы врачей, смотрит в пол, потому что ей стыдно говорить неправду, а правду — тем более стыдно, она знает свой диагноз, знает, что не сказанная ею правда может продлить её пребывание в больнице, а ей там плохо. Но она терпит, потому что, нисколько не надеясь на выздоровление, всё-таки верит, что так надо — хотя бы затем, чтобы родные и близкие не видели её в такие моменты. И чтобы, не дай бог, вреда нечаянно никому не причинить. Аня не верила, что Алина способна причинить кому-нибудь хоть какой-нибудь вред. Даже в такие моменты, даже нечаянно. Но врачи говорили: «Лучше бы полежать. От греха». И Алина говорила: «Не тревожься, ангел мой. Лучше я полежу. Бережёного бог бережёт». Она всё понимала, Алина. При таких заболеваниях интеллект сохраняется. Она всё понимала, поэтому после тяжёлого сна без сновидений и уклончивых ответов врачам во время обхода, стараясь не отвечать голосам, звучавшим у неё в голове, молча собиралась и выходила в больничный парк, пряталась в самом укромном его уголке и уже там разговаривала с голосами. Записывала что-то в общей тетради. Врачам говорила, что записывает стихи. Но после выхода из больницы все исписанные листы из тетради вырывала и уничтожала. Стихи, которые писала в перерывах между больницами, тоже иногда уничтожала. Её непризнанные гении кричала: «Зачем?! Что ты наделала! Это было прекрасно!» Алина соглашалась: «Да, мне тоже нравится. Только, оказывается, это Марина Цветаева написала. Намного раньше меня». И улыбалась вроде бы насмешливо, но не без сожаления. В такие моменты Аня вспоминала местного классика, члена союза писателей и заместителя редактора областной газеты, пару лет назад издавшего на деньги из областного бюджета свою пятую книгу. Пятая книга местного классика точно повторяла выдержки из разных произведений Бунина, больше всего — «Тёмные аллеи». Ане было легко вычитывать рукопись, потому что местный классик очень старательно переписал Бунина, даже ни одной запятой не пропустил, хотя обычно его газетные статьи вгоняли корректоров в ступор полным отсутствием всяких знаков препинания. Говорят, один из братьев по перу всё-таки спросил его о причинах столь разительного сходства с Буниным. Классик важно и снисходительно объяснил, что всё в мире исходит от высших сил, а творцы — только проводники идей этих высших сил. Когда-то высшие силы выбрали проводником своих идей Бунина, теперь вот — его, местного классика. Можно сказать, просто продиктовали ему книгу. Высшим силам виднее, что диктовать. Местный классик считался совершенно нормальным. Но если бы его даже и решили в конце концов подлечить — Аня бы всё равно ничего ему в больницу не принесла. Наверное, Вадик прав: она действительно жестокосердная.

Вот интересно: она когда-нибудь перестанет вспоминать, что и по какому поводу говорил про неё Вадик? Для того, чтобы перестать вспоминать, надо… перестать вспоминать. Очень правильное решение. Знать бы ещё, как это решение воплотить в жизнь.

Делом надо заняться, вот что. Когда занимаешься делом, то никакие посторонние мысли в голову не лезут. Тем более что Вадик говорил, что у неё в голове не может поместиться больше одной мысли. Тьфу ты, да что же это делается?! Действительно, что ли, не может?

Ладно, тогда выбираем самую главную на сегодня мысль — об Алине. Это большая мысль, она вытеснит из головы все остальные мысли. Эта мысль требует долгого и подробного обдумывания, а потом — принятия конкретных шагов. На подробное обдумывание и конкретные шаги остаётся не так уж много времени, надо успеть всё собрать до очередной маршрутки, они в том направлении редко ходят, и если опоздаешь на ближайшую — опоздаешь и к разрешённому времени для посещений. А она и так уже три дня у Алины не была.

Глава 4

— Аннушка, ангел мой, я ведь знала, что ты всё сделаешь правильно, — задумчиво говорила Алина, крепко держа Аню за руку, но глядя куда-то в сторону неподвижными чёрными глазами. — Я ведь была права, да? Ну, вот видишь, я была права… Не бойся ничего, всё будет хорошо. Ведь всё будет хорошо, да? Конечно, всё будет хорошо…

Алина опять видела и слышала кого-то, и разговаривала с этим кем-то, транслируя ответы этого кого-то Ане, потому что понимала, что Аня никого, кроме неё, здесь не видит и не слышит. В присутствии Ани Алина не боялась и не стеснялась разговаривать со своими голосами. Иногда пыталась вовлечь в общую беседу и Аню. Говорила:

— Спроси его о чём-нибудь, ангел мой. О чём хочешь. Он всегда отвечает правду.

— Кого спросить? — терялась Аня. — Кто правду отвечает?

— Ах, да, ты же не слышишь, — с сожалением говорила Алина и грустно улыбалась. — Прости меня, я всё время забываю. Мне всё время кажется, что ты бы могла и видеть, и слышать… Нет, нет, ты не думай ничего такого, я знаю, что ты здоровая. Но ты ангел небесный, а ведь ангелы должны уметь всё видеть и слышать. Мне кажется, что ты умеешь, только почему-то не признаёшься. Ну и правильно. А то они решат, что тебя тоже лечить надо.

— Я ничего не скрываю, я правда ничего такого не вижу и не слышу, — признавалась Аня почему-то с чувством вины. — А насчёт лечения… знаешь, может быть, лечить надо как раз таких, которые ничего не видят и не слышат. Откуда мы знаем, что такое норма, а что такое — отклонение? Кто это вообще решает? Возьмём, например, тебя. Нормальней тебя я человека не видела. Просто не видела. А вот все эти твои врачи… в общем, я не берусь ставить диагнозы, но ведь они правда все странные. Психиатры эти. Ка-а-а-к что-нибудь скажут!.. И вопросы у них тоже… И смотрят всегда так, как будто ждут, что я сейчас закукарекаю… Иногда мне так хочется закукарекать на какой-нибудь их вопрос! Просто интересно, как отреагируют. Алина, как ты думаешь, они хотя бы удивятся?

— Не удивятся, — говорила Алина и грустно улыбалась. — Они ко всему привыкли. Наверное, они удивляются, что ты до сих пор ни разу не закукарекала. Человек без странностей — очень странный человек. Аксиома психиатрии. Да ты об этом не думай, ангел мой. Мне кажется, что ты тревожишься, как бы они мне не навредили, да? Не тревожься, врачи хорошие, да ведь без моего согласия никто и не лечит. А что странные — так это профессия отпечаток накладывает. С кем поведёшься — от того и наберёшься. Вот психиатры от психов и набираются. А психи — от психиатров. Не водилась бы ты с нами, ангел мой. Ни с такими, как я, ни с такими, как мои врачи.

— А с кем мне водиться? — удивлялась Аня. — С этим замом редактора, который Бунина переписал, что ли?

— Ой, нет, вот с ним — совсем нельзя, — пугалась Алина. — Лучше уж со мной водись. Конечно, бывает, что я тоже Цветаеву переписываю, но хоть издавать не пытаюсь.

Алина смеялась, и Аня начинала смеяться, с облегчением в очередной раз убеждаясь: Алина куда нормальней, чем многие знакомые Ане члены союза писателей, особенно из тех, кто сидит при должности и имеет возможность вынуть из бюджета пару миллионов на издание своих (чаще — чужих под своими именами) нетленок. Мало ли кто кого считает сошедшим с ума! Этих, которые члены при должности, может быть, потому и не считают сошедшими с ума, что сходить им не с чего…

Сейчас Аня сидела рядом с Алиной на скамейке в дальнем углу больничного парка и слушала, как Алина рассказывает о том, что ожидает Аню в будущем, время от времени консультируясь со своим невидимым собеседником.

— Аннушка, ты ведь не случайно этот вариант нашла, — говорила Алина, внимательно глядя на куст сирени сбоку от скамейки и внимательно слушая тишину. — Ведь не случайно? Ну вот, он тоже считает, что это не случайно. В мире нет никаких случайностей. Ты нашла это объявление как раз тогда, когда эта Маргарита искала человека. И то, что она выбрала тебя, — тоже не случайно. Ведь не случайно? Вот видишь, он говорит, что я права. Это значит, что ты должна была оказаться в это время в этом месте. Судьба так захотела… Я знаю, ты не веришь в предначертание, даже слов таких не любишь. Ах, как жаль, что ты не слышишь его слов! Ты бы сразу поверила, сразу поняла бы! Он говорит, что ты встала на дорогу, которая ведёт к счастью. Он говорит, что ты заслуживаешь счастья, как никто другой.

— Передай ему спасибо, — серьёзно сказала Аня. — Правда, мне кажется, что счастья заслуживают все… Или уж несчастий чтобы поменьше было, что ли… Хотя бы чтобы не болел никто. Кстати, если не секрет: а вот этот, который с тобой разговаривает, — он кто?

— Это друг, — с гордостью ответила Алина, тепло улыбаясь кусту сирени. — Ты же видишь… ах, да, ты не видишь. Так жаль. Если бы ты его видела и слышала, ты сразу поняла бы, что он мой друг. И твой тоже, конечно. Он желает нам счастья. Он никогда не советует плохого.

— А бывают… ну, другие? — осторожно спросила Аня. — Какие-нибудь… враги? Извини, я в этом ничего не понимаю, наверное, глупости говорю. Я имею в виду: бывает, что кто-нибудь советует плохое?

— Конечно, бывают, — печально ответила Алина. — Я их боюсь. Их тяжело слушать. Они не просто советуют, они заставляют. С ними трудно справиться, иногда я боюсь, что не смогу, боюсь, что они заставят меня сделать что-то… неправильное… нечеловеческое. Тогда я иду в больницу и говорю, что мне нужна помощь. Сначала мне помогают врачи, потом приходит друг, он мне больше всех помогает, почти так же, как ты. А когда мне становится легче, друг уходит. Жаль, что он не остаётся навсегда. Только ты со мной остаёшься. Нет, я понимаю, что ему не надо оставаться со мной навсегда, он только тогда приходит, когда надо защитить меня от врагов. Если бы он был со мной всегда, то меня вряд ли выпустили бы из больницы. Я всё понимаю, но всё равно иногда обижаюсь. Вот ты всегда ко мне приходишь, дома я или в больнице — всё равно. А он — только в больнице, и то не сразу, а только тогда, когда врагов надо победить. Я ему очень благодарна, очень. Только почему он уходит? Мне не хочется, чтобы он уходил. Хотя как только он уходит — меня тут же выписывают. Аннушка, меня, наверное, скоро выпишут. Меня скоро выпишут? Ну вот, я так и знала… Он говорит, что уже всё хорошо, поэтому он скоро уйдёт. Ну, и что ж тут хорошего, если он скоро уйдёт? Домой? Да, конечно, домой… Он говорит, что ты сможешь приезжать ко мне домой гораздо чаще, чем в больницу. Да, это действительно хорошо.

Алина отвернулась от куста сирени, откинулась на спинку скамейки и засмеялась. Минутку последила за игрой света и тени на песчаной дорожке под старыми деревьями, повернулась к Ане и с сожалением сказала:

— Вот ведь мужики, а? Глюк, а ведёт себя как обыкновенный мужик. Хочет — приходит, хочет — уходит. Уходит, да… Ну, меня скоро выпишут. Я думаю — дня через три. Аннушка, ты ничего в доме не готовь, не возись, у тебя и так сейчас времени мало. И гении мои… пусть уж остаются, бог с ними. Где им ещё собраться?

— Гениев разгоню, — решительно возразила Аня. — Наверняка опять всю хату засвинячили. Ничего, потом соберутся. Тебе хотя бы недельку надо в тишине и покое пожить. Я книжечки хорошие приготовила, много, на неделю хватит. И в саду есть что поделать. Нет, гениев обязательно разгоню.

— Значит, опять будешь всё мыть-чистить… — Алина вздохнула, помолчала и решительно поднялась со скамейки. — Ну, тогда иди уже. И так сколько времени потеряла… Иди, иди, ведь наверняка у тебя опять работы невпроворот. Когда выписывать соберутся — я тебе на работу позвоню. Ты на работу ходить будешь? Или теперь уже нет?

— Надомничать буду, — сказала Аня и тоже вздохнула. — Но в типографию заходить всё равно придётся, распечатку забирать, читку относить. Компьютера-то у меня теперь нет. Ничего теперь у меня нет…

— Не гневи бога, — строго перебила её Алина. — У тебя голова есть, и руки, и здоровье… Работа есть. Мать с бабушкой. Я вот тоже у тебя есть… хотя я — больше обуза, чем помощница, это понятно. Но ведь всё-таки не камень на шее, правда? Не какой-нибудь печёночный глист… господи, прости, опять злиться начинаю… Аннушка, ты одно помни: у тебя теперь свобода есть, так что и всё остальное будет. Что положено по судьбе — то и будет. И счастье обязательно будет, я-то знаю, он мне прямо сказал…

— Кто сказал? — машинально спросила Аня, и тут же пожалела, что спросила. Наверное, сейчас не надо лишний раз напоминать Алине о её голосах и видениях, даже о дружественных.

— Да глюк мой, я же тебе недавно говорила, — смешливо ответила Алина. — Глюк мой непостоянный сказал! И убежал по своим делам, изменщик коварный. Точно — выпишут меня на днях. Ты с Михалычем будешь говорить? Вон он как раз курить вышел.

С Евгением Михайловичем, лечащим врачом Алины, Аня была знакома уже несколько лет. Он-то и производил на неё такое впечатление, будто ждал, когда она закукарекает. И вопросы, которые казались ей странными, именно он задавал. Например, такие: «Чувствуете ли вы духовную связь с больной? Не было ли у вас травмы головы? Не пишете ли вы стихов?» Аня честно ответила, что если бы знала, что такое духовная связь, то, наверное, чувствовала бы, травмы головы не было, поэтому стихов она не пишет, если очень надо — то может вымучить четверостишие на поздравительную открытку, с большим трудом, но абсолютно бездарное. После этого разговора они встречались каждый раз, когда Аня навещала Алину в больнице, и Евгений Михайлович каждый раз смотрел на Аню как-то подозрительно. Так ей казалось. Наверное, она как-нибудь не так отвечала на его странные вопросы. Наверное, Вадик был прав, когда говорил, что со всеми одинаково разговаривать нельзя. Наверное, ей всё же следовало выучить хоть какие-нибудь правила межличностного общения. А то с её безобразно низким уровнем социальной адаптации можно и в психушку загреметь…

Аня вспомнила, что ей больше никогда не придётся выслушивать от Вадика лекций ни о межличностном общении, ни о социальной адаптации, ни о возможности загреметь в психушку, — и очень развеселилась. К тому же, и Алину скоро выпишут — это тоже веселья добавило.

— Добрый день, — со значением сказал Евгений Михайлович, бросил недокуренную сигарету в урну и вежливо выдохнул последнюю затяжку в сторону. Потом уставился на Аню непроницаемыми коричневыми глазами и со значением же спросил: — Н-ну, и как мы сегодня себя чувствуем?

— Мы с Алиной? — уточнила Аня и заглянула в урну: не загорелось ли там чего-нибудь от непотушенной сигареты. — Сегодня мы обе чувствуем себя очень хорошо… Добрый день, Евгений Михайлович. А вы как себя чувствуете сегодня?

— Спасибо, неплохо, — помолчав, ответил Евгений Михайлович и неумело улыбнулся. — Анна, вы всегда задаёте такие вопросы… м-м-м… неожиданные. Вас действительно интересует моё здоровье?

— Да нет, не особенно, — честно призналась Аня, спохватилась и тут же добавила: — То есть я рада, что у вас всё хорошо. Но я и так знала, что вы здоровы, а спросила просто из вежливости. Вы спросили — и я спросила. Это ведь ничего? Знаете, я так и не выучила ни одного правила межличностного общения, так что иногда могу ляпнуть что-то совершенно неуместное. Вы не сердитесь?

— Это невозможно. Вы забавны, как котёнок… — Евгений Михайлович неумело засмеялся и сразу закашлялся — тоже как-то неумело.

Аня зашла ему за спину и принялась хлопать ладонью по этой огромной спине, укоризненно приговаривая:

— Ну, вот, а ещё хвастались, что здоровы! Курить надо бросать. Какой пример вы подаёте своим пациентам? Вон, смотрите, Алина уже тоже курить собралась!.. А почему это я как котёнок? Мне недавно сказали, что я на реликтовый папоротник похожа. Наверное, имели в виду хвощ, просто перепутали.

Евгений Михайлович перестал, наконец, кашлять, оглянулся на Алину, стоявшую метрах в пяти от них, и погрозил ей пальцем. Алина сделала вид, что ничего не заметила, но пачку сигарет сунула в карман халата. Евгений Михайлович повернулся к Ане, перехватил её руку и сипло сказал:

— Какой там хвощ… Вылитый котёнок. Хотя, может быть, тоже реликтовый… Анна, у вас сегодня хорошее настроение, да?

— Да, — подтвердила Аня и высвободила свою руку из его холёных психиатрических пальцев. — Алину пора выписывать. Её только что оставил последний глюк. Бросил на произвол судьбы буквально десять минут назад, изменщик коварный.

— Это вы так шутите? — неуверенно спросил Евгений Михайлович и уставился на Аню своими непроницаемыми глазами. Хотя глаза у него сейчас были уже не такие непроницаемые, какое-то выражение в них появилось. Но какое-то непонятное.

— Это Алина так пошутила, а я просто повторила то, что она сказала, — объяснила Аня. — Я сама не умею шутить, у меня чувства юмора нет… Евгений Михайлович, я давно спросить хотела: почему вы всегда так смотрите? Как будто ждёте, когда я закукарекаю… ну, или ещё что-нибудь такое могу совершить.

— А вы можете? — с интересом спросил Евгений Михайлович. Ане показалось, что с профессиональным интересом спросил.

— Ну, я думаю, это не слишком сложно… — Аня опасливо покосилась на Алину, стоявшую невдалеке, и выразительным шёпотом сказала: — Ку-ка-ре-ку!.. Нет, как-то не очень похоже получается. Чтобы похоже было, надо громко кукарекать, а я не хочу, чтобы Алина слышала. Ведь чёрт знает что может подумать, она тут набралась от вас всяких знаний… Извините.

Евгений Михайлович вдруг оглушительно захохотал. За все эти годы Аня ни разу не слышала, чтобы он так хохотал. Она подумала, что сейчас он опять закашляется с непривычки, и уже приготовилась в случае необходимости хлопать его по спине, но Евгений Михайлович на этот раз кашлять не стал, нормально отсмеялся и неожиданно сказал:

— Анечка, вы сегодня вечером заняты? Я давно мечтаю пригласить вас на ужин. Знаю один очень хороший ресторан. Хозяин — мой друг. Вам очень понравится, я уверен.

Ну вот, мы так не договаривались… Аня тут же вспомнила Руслана и напряжённо задумалась: может быть, и Евгения Михайловича удастся завербовать в старшие братья? Наверное, это будет не слишком просто. Всё-таки психиатр. Их чему-нибудь да учат…

— Сегодня вечером я очень занята… — Аня вздохнула, представив не выстиранные шторы, не отнесённый её бомжам обед и вычитанную только до половины распечатку романа очередного местного классика. — Теперь я всегда буду очень занята, и днём, и вечером… У меня новая работа, так что пока даже не знаю, когда выходные будут. Если и будут, так я на Алину их потрачу. Особенно в первые дни после больницы… Евгений Михайлович, а что это вдруг: как ужин — так сразу ресторан? Конечно, если хозяин — ваш друг, так вам, наверное, там скидки… Но всё равно, ресторан — это очень дорого, я же знаю. И одеваться туда надо как-нибудь… ну, как положено… У меня ничего такого нет, в чём можно в ресторан…

— Анечка, скажите мне: зачем вам всё это нужно? — неожиданно перебил её Евгений Михайлович. Догадался, что она не поняла вопроса, и расшифровал: — Зачем вам нужно возиться с Алиной? Она ведь для вас совсем чужой человек, я знаю. Зачем вы такие заботы на себя взвалили?

Такого странного вопроса от Евгения Михайловича Аня до сих пор не слышала. И такого странного взгляда ещё не видела. Похоже, он действительно ждёт ответа. Вот интересно — какого ответа он от неё ждёт? Она оглянулась на Алину, стоявшую поодаль с безучастным видом, потом внимательно посмотрела прямо в глаза Евгению Михайловичу и шёпотом строго сказала:

— Ку-ка-ре-ку!

Кажется, такого ответа он от неё не ожидал. На этот раз не засмеялся, наоборот — заметно погрустнел, отвёл взгляд и потащил из кармана халата пачку сигарет. Вылавливал из пачки сигарету и молчал. Ане тут же стало стыдно за своё поведение.

— Евгений Михайлович, не обижайтесь на меня, — сказала она с раскаяньем. — Это я не грублю, это я нечаянно нахулиганила. Не подумав. Наверное, у меня действительно проблемы с мозговым кровоснабжением. Вам как врачу я могу в этом честно признаться. Алина говорит, что вы очень хороший врач. В следующий раз госпитализируете меня вместе с ней. В одну палату, ладно? И моё мозговое кровоснабжение подлечите, и ей со мной будет полегче, да?

— О господи, — пробормотал Евгений Михайлович и наконец улыбнулся. Но опять неумело. — Ладно, хватит уже… Аня, я понял: вы не хотите со мной ужинать. Ну, что ж теперь… Это ещё не повод для госпитализации, так что не обязательно рассказывать мне о своём мозговом кровоснабжении. Да, а вашу Алину я действительно скоро выпишу. Наверное, во вторник или в среду. Вы за ней заедете?

— Не знаю, — неуверенно сказала Аня. — У меня сейчас действительно с работой перегрузка. Я вам в понедельник в отделение позвоню, можно? А сейчас уже идти пора, а то на маршрутку опоздаю. С Алиной сейчас попрощаюсь — и…

— Прощайтесь, — быстро сказал Евгений Михайлович. — Мне тоже в город сейчас надо, не торопитесь на маршрутку, я вас подвезу. Буквально через пять минут буду готов, подождите меня.

Он выбросил так и не закуренную сигарету в урну и торопливо скрылся за входной дверью отделения. Аня зачем-то опять заглянула в урну, пожала плечами, удивляясь чужой расточительности, и направилась к Алине.

— Аннушка, опять Михалыч тебе странные вопросы задавал? Что ты ему такое сказала, что он так хохотал? Никогда не слышала, чтобы он так хохотал.

Алина понимающе улыбалась, смотрела ясными глазами и, по всей видимости, к мнению ближайшего куста сирени уже не прислушивалась. Скоро её выпишут, скоро. Надо успеть разогнать гениев, привести в порядок дом и приготовить праздничный обед. Много дел предстоит.

— А ну его, — сказала Аня. — Странный он какой-то. В ресторан приглашал. Ужинать! Что за привычка у людей? И дорого, и времени сколько потеряется, и вообще на ночь наедаться вредно… Я сначала хотела к тебе его пригласить, тоже на ужин. В честь выздоровления. Я ведь готовлю не хуже, чем в каком-нибудь ресторане, правда? И платить не надо. И вообще он бы в хозяйстве пригодился — с гениями твоими при случае разобраться, например. Логично?

— Логично, — согласилась Алина, улыбаясь. — Ну, так почему не пригласила?

— Не успела, — объяснила Аня. — Он меня на полуслове перебил и… и опять странные вопросы стал задавать. Нет, ну его. Не будем мы с ним домами дружить, ладно?

Алина помолчала, задумчиво разглядывая соседний куст сирени — так, что Аня даже опять затревожилась, — и неожиданно сказала:

— Аннушка, не обижайся на Михалыча. Это не только он… В общем, никто не понимает, почему ты обо мне так заботишься. Ведь он тоже об этом спрашивал?

— Ничего подобного, — убедительно соврала Аня. — Как ты можешь думать такое о собственном враче? Он, конечно, странный, но не до такой степени. Евгений Михайлович просто спросил, способна ли я закукарекать.

— И что ты ответила? — живо заинтересовалась Алина.

— Правду, конечно. Сказала, что способна. И закукарекала. Только потихоньку, чтобы никто, кроме него, не слышал.

Алина засмеялась. Смех был хороший, живой. Пора её выписывать, не обязательно до следующей недели ждать. Надо с Евгением Михайловичем об этом поговорить. И Ане в сто раз удобней будет, если Алина вернётся домой до приезда царя Давида. Можно будет хотя бы первый день с ней побыть.

— Хочешь, я попрошу, чтобы тебя до выходных отпустили? — спросила Аня. — Евгений Михайлович предложил до города меня подвезти, так я по пути могла бы об этом поговорить. Хочешь?

— Нет, не надо… — Алина неловко поёжилась, отвела взгляд и виновато призналась: — Я пока не уверена… ну, пока не знаю, ушёл мой глюк насовсем или ещё вернётся. Точнее — мне бы хотелось, чтобы он ещё вернулся. Хоть разок. Я не успела спросить его о… в общем, не успела. Вот такие дела.

— Ну вот, мы так не договаривались, — расстроилась Аня. — Сама ведь знаешь, что это глюк! Тебе что, поговорить больше не с кем?

— Кроме тебя и его — не с кем, — тем же виноватым тоном сказала Алина. — Но тебя своими проблемами мне не хочется грузить. А он — ничего, потерпит. Что ему сделается, глюку-то?.. Ладно, иди уже. Вон Михалыч вышел, ждёт. До выписки не приходи ко мне больше, и так во все стороны рвёшься, так ещё и я тут… Не приходи, не надо. И забирать не приезжай, тоже суета лишняя, я сама доберусь… До свидания, ангел мой, храни тебя господь…

В машине, почти всё время, пока они ехали до города, Евгений Михайлович молчал. Но Ане казалось, что он опять что-то хочет спросить у неё. Или сообщить что-то хочет. Об Алине? Наконец она не выдержала и сама спросила:

— Евгений Михайлович, что же вы ничего не спрашиваете? Я же вижу: вы опять хотите о чём-то спросить.

— Да я о многом хочу спросить, — помолчав, ответил он. — Даже об очень многом…

И опять замолчал.

— Ну, так спрашивайте, — поторопила его Аня. — Это об Алине, да? С ней что-нибудь… не так? То есть я имела в виду: там что-нибудь… новое? Неожиданное? Евгений Михайлович, я специальных слов не знаю, поэтому вы мне прямо скажите: с Алиной что-нибудь хуже, чем всегда? А мне показалось, что на этот раз всё как-то легче обошлось. Я даже хотела вас попросить выписать её пораньше. Но она сама не хочет пораньше… Она не успела со своим дружественным глюком о чём-то договорить. Надеется, что он не насовсем ушёл, что ещё вернётся хоть разок. Ну, вот и опасается из больницы уходить. Если он к ней дома явится — её беспризорные гении не дадут им поговорить как следует. Да и глюк может обидеться. Конечно, глюк дружественный, но мало ли что…

— Аня, а вы сами его видели? — неожиданно спросил Евгений Михайлович.

— Кого? — Аня сбоку подозрительно присмотрелась к выражению его лица. Да нет, кажется, не улыбается. — Евгений Михайлович, как же я могу видеть чужую галлюцинацию? Это же Алинин личный глюк, он не может являться по вызову к кому попало!

— Анечка, вы невозможно смешная, — грустно сказал Евгений Михайлович. — Может быть, согласитесь звать меня без отчества? Женей, например. Или хотя бы Евгением. И давайте на «ты», а?

Ну вот, мы так не договаривались… Аня помолчала, повздыхала, тщательно обдумывая ответ, вспомнила цитату из недавно читанного ею местного классика и с сожалением сказала:

— Не смогу. Меня душит уважение.

Местный классик писал так о своём отношении к нынешнему губернатору. Губернатор дал местному классику литературную премию имени себя. И никто не смеялся.

А Евгений Михайлович засмеялся. Ну, не всё потеряно, не такой уж он странный, как ей казалось. Правда, смеялся он опять как-то неумело, и опять закашлялся — так, что даже машина в сторону вильнула.

— Тихо, тихо, — заволновалась Аня. — Остановитесь на минутку, я вас по спине похлопаю.

Машина съехала на обочину, остановилась, и Евгений Михайлович послушно повернулся к Ане спиной. Она крепко похлопала ладонью ему между лопаток, озабоченно приговаривая:

— Ну, что это такое, в самом деле? Всё время кашляете! Вам обязательно надо показаться врачу!

Евгений Михайлович перестал кашлять, повернулся к Ане лицом и покладисто ответил:

— Ладно, я обязательно покажусь. А какому врачу мне следует показаться, как вы думаете?

Голос-то у него был покладистый, а взгляд опять стал подозрительный. Совершенно психиатрический взгляд.

— Лучше — сразу всем, — решительно посоветовала Аня. — То есть не сразу, а по очереди… Знаете, оказывается, столько всяких врачей бывает! А, да, вы же знаете. А я только недавно узнала. Справку для бассейна нужно было брать, так меня по всем врачам прогнали! Для каждой болезни — свой врач, можете себе представить? А, да, вы можете… Уже и не помню, как они все называются. Штук пятнадцать, наверное. Или даже больше. Из такого количества уж как-нибудь можно выбрать нужного. Логично?

— Логично, — рассеянно согласился Евгений Михайлович. — Я как-нибудь потом выберу нужного… Анечка, раз уж вы не хотите со мной поужинать, может быть, прямо сейчас заедем куда-нибудь, перекусим на скорую руку? Я страшно голодный. Это времени не займёт, все кафешки всё равно по пути.

— Всё равно уже некогда, — с сожалением сказала Аня. На самом деле — без всякого сожаления, но показывать это было бы невежливо. — И так ничего не успеваю. Спасибо, что вы меня до города довезли, а то ещё бы не известно, сколько времени потеряла… Евгений Михайлович, да вы ведь можете у любой кафешки меня высадить. Сами зайдёте, поедите нормально, а я дальше на автобусе.

— Ну, уж не до такой степени я оголодал, — ворчливо возразил он. — Я вас всё-таки до места доставлю. Да, а до какого места вас доставлять-то? До дома? Или на работу, в типографию?

И всё-то он знает, подумать только… Аня точно помнила, что не рассказывала ему ничего о своей работе в типографии. Значит — специально у кого-то узнавал. Наверное, у Алины. Это называется использованием служебного положения в личных целях. Или личные цели тут ни при чём? Может быть, лечащему врачу положено знать, из кого состоит ближайшее окружение больного? Вдруг — из таких же больных?.. Наверное, в таком случае нужно применять какие-нибудь другие методы лечения?

Эта мысль привела Аню к воспоминанию о беспризорных гениях Алины, и она спросила:

— А если вокруг больного всё время ошиваются тоже… ну, не очень здоровые, — это не опасно?

— Вы это о чём? — удивился Евгений Михайлович. — Анечка, вы совершенно здоровы. Так здоровы, что для нашего времени это даже странно. Да что я говорю, вы и сами это прекрасно знаете.

— Знаю, — согласилась Аня. — У меня даже справки сохранились, от всех пятнадцати врачей. Или даже больше. И все написали: «практически здорова». Так что я для Алины не опасна. Я насчёт гениев сомневаюсь… То есть не то чтобы сомневаюсь… Может быть, они нормальные. Но очень уж шумные. А некоторые — ещё и пьющие. Даже мне с ними очень тяжело. А как на Алину это действует? Они иногда месяцами у неё живут. Я понимаю, некоторым просто больше негде жить. Алина говорит, что они ей не мешают. Но ведь на самом деле это не слишком полезно?

— Ничего там особенного, — небрежно сказал Евгений Михайлович. — Видел я их. Графоманы и неудачники. Всё в пределах нормы.

— Как это — в пределах нормы? — удивилась Аня. — Живут все месяцами, считают себя друзьями, а когда Алина в больницу попадает, так ведь ни один даже навестить не придёт! И это вы считаете нормой?

— Считаю, — подтвердил Евгений Михайлович. — И не я один так считаю. Если всех нормальных халявщиков считать больными, так у нас никаких койко-мест не хватит. Эгоизм, равнодушие, неблагодарность — это не диагноз. А вот ваше гипертрофированное чувство ответственности, Аня, давно вызывает во мне профессиональный интерес. Шутка!

Его шутка Ане не понравилась.

— Вы правильно сделали, что предупредили. У меня нет чувства юмора, я шуток не понимаю, поэтому могла бы прийти к вам лечиться от чувства ответственности. — Она заметила, что машина сворачивает в знакомый переулок, и торопливо сказала: — Вот здесь можете остановиться? Вот здесь, прямо на углу. Я даже не заметила, как вы меня до самого дома довезли! Спасибо большое, теперь я много сделать успею.

— На углу нельзя, — виноватым голосом ответил Евгений Михайлович. — Но я сразу после поворота тормозну, ничего?

Машина свернула направо и через несколько метров остановилась — почти напротив кованого ажура ворот. Ну, вот, мы так не договаривались… Аня даже немножко расстроилась. Ей почему-то не хотелось, чтобы Евгений Михайлович знал её нынешний адрес. Ну, что ж теперь поделаешь.

— Спасибо, — ещё раз сказала она и полезла из машины. — Счастливого пути. Я вам в отделение позвоню, наверное, в понедельник, это ничего? Узнаю, когда Алину забирать.

— Аня, вы что, в этом доме живёте? — с непонятной интонацией вдруг спросил Евгений Михайлович.

Аня оглянулась — он пригнулся, цепляясь за полуоткрытую правую дверцу машины, напряжённо вытягивал шею и с явным недоверием смотрел то на дом, то на неё. Вот и зачем бы ему знать, в каком доме она живёт?

— Я здесь работаю, — осторожно сказала она. В конце концов, это ведь было правдой. Почти. — Вернее — надеюсь, что буду работать… То есть подрабатывать. Меня приняли домработницей к пожилому инвалиду. Но его ещё не привезли, так что я пока не знаю, останусь работать или нет. Вдруг я ему не понравлюсь?

— Зачем?! — потрясённо спросил Евгений Михайлович. — Аня, зачем вам это нужно?

А вот этого она объяснять уж совсем не собиралась. Алина недавно рассказывала, что Евгений Михайлович, разойдясь с женой, оставил той четырёхкомнатную квартиру в новом доме, а себе тут же купил другую, ничуть не хуже. Без проблем. Что можно объяснить человеку, который без проблем оставляет и покупает четырёхкомнатные квартиры? Наверное, он никогда не выбирал, где жить лучше — в парке на скамейке или на рабочем месте. Вряд ли он вообще догадывается, что есть люди, которым приходится совершенно всерьёз думать над таким выбором. Зачем, видите ли, ей это нужно!..

— Ну, Евгений Михайлович, вы сегодня такие вопросы задаёте, — сказала она укоризненно. — Или вы опять шутите? Так я же предупреждала: у меня нет чувства юмора. Меня ваши вопросы ставят в тупик. А этот вообще все рекорды побил… Что значит «зачем»? Как вы думаете, может старый человек в инвалидной коляске обойтись без посторонней помощи? А-а, то-то. Сами всё понимаете, а спрашиваете.

— Ну да, — растерянно согласился Евгений Михайлович. — Это, конечно… Да, понимаю. Нет, но почему именно вы?!

— Потому, что именно я прошла кастинг, — гордо сказала Аня, шагнула к воротам и нажала сразу три сердцевинки металлических цветов — на всякий случай, а то она опять забыла, какой из них работает звонком. — Знаете, Евгений Михайлович, на это место был страшный конкурс. И не кто попало, а солидные люди, профессионалы, с хорошими рекомендациями. Вот так-то. А выбрали меня. Разве это не повод для законной гордости?

На этот раз ворота не стали задавать ей никаких вопросов, щёлкнули и с тихим жужжанием поплыли в сторону. Аня вошла во двор, оглянулась, помахала заметно оцепеневшему Евгению Михайловичу рукой и пошла к подъезду походкой победительницы. Это она так надеялась, что сейчас у неё походка победительницы. Правда, она никогда не видела, как ходят победительницы. Ну, не важно. Может, Евгений Михайлович тоже никогда не видел, как ходят настоящие победительницы. Как любит повторять Людочка Владимировна, главное — это верить самой, тогда и остальные во что угодно поверят.

Наверное, охранник на посту поверил в её походку: дверь подъезда открылась перед ней тоже без всяких вопросов, а когда она вошла в холл, охранник даже не спросил, к кому и по какому вопросу она направляется этой своей походкой победительницы. Аня остановилась возле стойки, огораживающей стол с маленькими черно-белыми телевизорами и стул с охранником, и строго спросила:

— А вы почему у меня документы не проверяете? Вдруг я какой-нибудь злоумышленник? То есть злоумышленница.

— Ты уже в базе данных, — равнодушно отозвался охранник, даже не оглянувшись на неё. И совсем другим тоном добавил: — А тачка-то какая, а? Ишь, на какой тачке домработниц нынче подвозят… Богатенький папик, да?

— У меня нет отца, — на всякий случай сказала Аня. Кто их знает, может быть, в этом доме охране положено знать семейное положение всех наёмных работников. — У меня никакого отца нет, ни богатого, ни бедного. Это машина врача психиатрической больницы. Он просто меня оттуда до дома подвёз, по пути.

Охранник наконец оглянулся, уставился на неё очень хмурым взглядом — и тогда она его узнала. Это был тот самый почти офисный парень, который дежурил в день её первого визита к даме Маргарите. Олег? Да, зелёная Анна, няня вурдалакши Анюты, называла его «Олежек». Тогда он почему-то был очень сердитый. Сейчас, кажется, тоже сердитый.

— Вам бы всем только шуточки, — сказал сердитый Олежек и опять отвернулся к своим телевизорам. — Нет, но какая тачка… Конечно, если бы у меня такая была, так Анька мимо бы не пробегала. Как будто я пустое место.

Аня уже хотела сказать, что она и не пробегала мимо него, как мимо пустого места, но вовремя сообразила, что Олежек говорит вовсе не о ней, а о зелёной Анне. Ведь и в первый свой визит она сразу заметила, как этот Олежек вслед зелёной Анне смотрел… Ну, и при чём тут машина? Вот ведь глупый народ…

— Машина тут совершенно ни при чём, — укоризненно сказала Аня. — Машина — это просто вещь. А человек — это человек.

Почти офисный Олежек опять оглянулся и по-прежнему сердито сказал:

— Ну да, как же! Человек в такой машине — это уже не абы какой человек. Все вы одного хотите…

— Мне кажется, вы ошибаетесь, — возразила Аня. — Все хотят разного. Кроме счастья, конечно. Счастья хотят все. И лучше заранее понять, что другому человеку нужно для счастья, чем навязывать ему свои представления…

— Ага, а сама не на самосвале приехала, — саркастически пробормотал Олежек и опять отвернулся к своим телевизорам.

Аня вздохнула и направилась к лифту. Наверное, зелёная Анна правильно делает, что пробегает мимо этого Олежека, как будто он пустое место. Или потому и пробегает, что у него нет такой машины? Аня сама недавно слышала, как одна из верстальщиц говорила о своем парне: «Любить его можно, а замуж идти — это глупость. За кого там идти? Ни квартиры своей, ни машины приличной, ничего, пустое место». Можно любить пустое место! Очень странный народ бывает, очень странный…

От печальных мыслей о странном народе её отвлёк едва слышимый бой часов в соседней квартире. Уже четыре часа! В типографию она забежать уже не успеет, да пока почти и не с чем, только половина распечатки вычитана. Но продукты бомжам отвезти — самое время. То, что осталось от экзаменационного обеда, она еще утром аккуратно запаковала, так что можно прямо сразу выезжать, а если успеет вернуться быстро — так и шторы пропылесосит, и распечатку дочитает, а может быть, даже и холодильники вымоет. Вот только есть очень хочется… Нет, лучше потом, нельзя задерживаться, а то наверняка ничего не успеет. Паспорт с собой, ключи с собой, деньги… деньги не надо с собой брать, деньги надо оставить дома… Мало ли что. Чужие всё-таки. С собой надо взять только на транспортные расходы. Хоть бы уж транспорта не пришлось сто лет ждать…

На боевом посту сердитого Олежека не было, входная дверь стояла нараспашку, и Аня всерьёз задумалась, не означает ли это, что в дом могли проникнуть злоумышленники. Даже уже собралась кого-нибудь на помощь позвать, но не знала, кого звать и каким способом. Но тут в проёме распахнутой двери появился сердитый Олежек, увидел её и хмуро пробормотал:

— Конечно, через три минуты выскочила! К самосвалу не выскочила бы…

Аня не поняла, к чему это он, но уточнять не стала. Ну его, очень уж сердитый. Не тот у неё уровень социальной адаптации, чтобы с такими сердитыми общаться.

Олежек посторонился, пропуская её, вежливо — хоть и опять как-то сердито — придержал дверь, Аня вышла на крыльцо, с трудом волоча битком набитую большую тряпочную сумку, — и увидела за воротами машину Евгения Михайловича! И самого Евгения Михайловича увидела, он стоял у своей роскошной машины, весь тоже роскошный, курил и равнодушно посматривал по сторонам. Явно кого-то ждал. Её, что ли? Ну вот, мы так не договаривались…

— Ой, — растерянно сказала Аня, отступила назад в подъезд и попыталась спрятаться за Олежека. — Вот ведь как некстати… У вас здесь запасного выхода нет? С другой стороны? Например, на случай пожара?

— Типун тебе на язык! — Олежек, похоже, тоже растерялся. — Какой пожар? Где пожар? А ну пойдём, разберёмся! Ты пожарных вызвала? Стой, куда?.. Главное — обязательно в моё дежурство что-нибудь такое…

— Да ничего такого! — торопливо зашептала Аня, косясь через его плечо на улицу за воротами. — Никакого пожара, что вы, в самом деле… Я о запасном выходе спросила, а пожар — это так, для примера. У вас запасной выход есть? Понимаете, мне бы не хотелось сейчас встречаться вон с тем человеком, мне сейчас очень некогда, а он всё время в ресторан зовёт.

— Ну, так и скажи ему, чтобы отлез, — посоветовал Олежек. — Пошли куда подальше раз и навсегда, чтобы понял.

— Я не умею посылать, — призналась Аня. — И мне вообще не хотелось бы ему грубить. Он лечащий врач моей подруги, нельзя с ним отношения портить. Нам довольно часто приходится встречаться, и ещё придётся, наверное.

— Значит — судьба, — философски сказал Олежек. — От судьбы не уйдёшь. А запасной выход только из подвала через гаражи. Но у тебя ведь машины нет? Ну, вот и поезжай на этой. Всё лучше, чем такой мешок по жаре пешедралом волочь. Нет, но что за бабы бывают, а? Такая тачка — а она кочевряжится! Чего тебе ещё надо?

— Всё, уже ничего не надо, — расстроено пробормотала Аня. — Он меня уже увидел. Руками машет. Теперь сбежать потихоньку не получится, даже через гаражи… Невежливо. И чего он не уехал? Сам говорил, что страшно голодный. Ну, и ехал бы в свой ресторан.

Она вздохнула, поудобнее перехватила верёвочные ручки своей неподъёмной сумки и стала осторожно спускаться по ступенькам крыльца на гладенькие плитки двора. Эх, жаль, сейчас не получится никакой походки победительницы — с такой-то тяжестью в руках…

— Дай сюда, — вдруг сказал Олежек и вынул из её руки эту тяжесть, будто воздушный шарик. — Погоди, сейчас ворота открою.

Он нырнул в подъезд, через полминуты вышел, прихватил Аню за локоть и повёл к воротам, на ходу злобно приговаривая:

— Конечно, в тачке любой дурак такие мешки может возить… Тачка железная, не рассыплется. А как руками — так это пусть девчонка тащит… Ты учти: все они козлы, эти крутые.

Идти походкой победительницы под конвоем Олежека не очень-то получалось. Шагал он слишком широко и быстро, держал её за локоть слишком крепко — так не победительниц сопровождают, а выводят из класса хулиганов. С вещами. И с передачей родителям требования явиться в школу прямо завтра. Вон как Евгений Михайлович смотрит… Можно представить, что он сейчас должен думать.

Но представить, что должен думать Евгений Михайлович, Аня не успела. Олежек уже дотащил её до ворот, которые тихо жужжали, уползая в сторону, и Евгений Михайлович, кажется, собирался войти в эти ворота. По крайней мере — сделал пару шагов от машины. Поэтому Олежек решил, что охраняемый объект под угрозой вторжения, выпустил, наконец, Анин локоть, выступил вперёд и спросил официальным голосом:

— Вы к кому?

— Ни к кому, — помолчав, ответил Евгений Михайлович, глядя не на Олежека, а на Аню. Опять с каким-то непонятным выражением. — Я Аню жду… Анну Сергеевну.

Олежек обернулся к Ане, даже немножко наклонился к ней, сделал внимательное лицо и бдительно спросил:

— Анна Сергеевна, вы машину вызывали?

Аня удивилась, уже хотела напомнить, что пять минут назад говорила о том, что врач подвёз её по пути, но опять почувствовала пальцы Олежека на своём локте, посмотрела в ожидающее лицо Евгения Михайловича и сказала:

— Не беспокойтесь, Олег, это мой знакомый. Мы тут сами разберёмся.

— Ну-ну, — недоверчиво буркнул Олежек, выпустил Анин локоть, вышел за ворота и принялся ходить вокруг машины, демонстративно разглядывая номера — и сзади, и спереди.

Евгений Михайлович смотрел на эту демонстрацию бдительности с профессиональным интересом. Ане было неловко. Наконец Олежек решил, что произвёл достаточно сильное впечатление, остановился и обратился к Ане, будто хозяина машины вовсе не было:

— Так, куда багаж складывать?

Про багаж Аня поняла не сразу, поэтому пока придумывала, что надо отвечать, Евгений Михайлович быстро шагнул к машине, распахнул заднюю дверцу и уверенно сказал:

— Вот сюда, на сиденье. Анечка, там ничего бьющегося? На всякий случай ремнём надо пристегнуть, чтобы не опрокинулась…

И Олежек, уже ничего не спрашивая у Ани, устроил её сумку на заднем сиденье, важно кивнул и пошёл к дому с чувством выполненного долга. С демонстративным чувством выполненного долга.

— Садитесь, Анечка, — сказал Евгений Михайлович. — Ну, что же вы? Садитесь, садитесь… Куда мы сейчас?

Ну вот, мы так не договаривались…

Аня помедлила, оглянулась на идущего к подъезду Олежека — и всё-таки полезла в машину. Подождала, пока Евгений Михайлович устраивался за рулём, и решительно сказала:

— Мне до автобусной остановки. До ближайшей. Прямо за углом остановка есть. Вот до неё и… если не трудно. Раз уж так получилось.

— Анечка, вы что, боитесь меня? — удивился Евгений Михайлович, трогая машину с места. — Зачем автобус? Я вас довезу, куда захотите. Вы же сами говорили, что у вас времени совсем мало… А! Я понял. Вы просто не хотите, чтобы я знал, куда и зачем вы поехали. Аня, какие страшные тайны вы скрываете? Врачу можно рассказать всё.

Аня считала, что вот как раз врачу-то её страшные тайны рассказывать совсем не обязательно. Особенно — психиатру. Особенно — Евгению Михайловичу. Особенно — если помнить о его привычке задавать очень странные вопросы. Даже её дружба с Алиной вызывает у него недоумение. Чтобы не сказать — профессиональный интерес. Так что её дружбу с бомжами он вообще вряд ли поймёт…

Хотя, может быть, это было бы даже кстати. Может быть, он больше никогда не будет заговаривать об ужине в ресторане. И ждать её в своей машине у ажурных ворот не будет. Вряд ли царь Давид одобрит тот факт, что его домработницу кто-то катает в такой крутой тачке. Даже Олежек не одобрил, даже у Олежека это вызвало законное подозрение. Так всё неловко получилось… А она, между прочим, пока ещё замужем.

— Для психиатра может представлять интерес только одна моя страшная тайна, — сказала Аня, как следует обдумав возможные последствия своего признания. — Я дружу с бомжами. То есть, не то, чтобы вот так прямо домами дружу, у них же нет домов. Просто у меня есть знакомые бомжи, и я им иногда помогаю. Как раз сейчас собралась отвезти им кое-какую еду, а тут вы…

Она подождала реакции на своё признание, но Евгений Михайлович никак не реагировал, если не считать того, что посматривал на неё в зеркало заднего вида и слегка улыбался. Неумело. Может быть, опять подумал, что она шутит?

— Ну, ну, продолжайте, — наконец подал голос Евгений Михайлович. — А тут я… Дальше-то что?

— Откуда я знаю, что дальше? Я думала, что вы спросите, зачем мне всё это надо… — Аня помолчала и на всякий случай напомнила: — К тому же, вы собирались в ресторан ехать.

— Я передумал, — весело сказал Евгений Михайлович. — И в ресторан передумал, и спрашивать передумал. Всё равно от вас никакого ответа не дождёшься. Кроме кукареканья… Ну, так где у вас свидание с этими бомжами?

Аня помолчала, повздыхала, подумала — и наконец назвала свой адрес. Бывший свой адрес. Ладно, что ж теперь поделаешь. Всё равно он теперь не отвяжется. Похоже, он решил узнать побольше симптомов, чтобы поставить ей окончательный диагноз. Будут ему симптомы, сколько угодно симптомов будет…

Весь оставшийся путь они молчали, только возле самого дома Аня сказала, что во двор лучше не заезжать, лучше остановиться на углу, а то её бомжи могут испугаться машины Евгения Михайловича. Ну, не то чтобы испугаться, но… в общем, не надо лишний раз их смущать. На самом деле — Аня не хотела, чтобы кто-нибудь увидел её выходящей из этой машины. И бомжи пусть не видят, и никто…

— Правильно, — согласился Евгений Михайлович. — Действительно, зачем лишний раз людей травмировать? У них и так комплексы… Не будем тачку светить, вот здесь, за уголок, спрячемся. Очень правильное решение.

Он даже не догадывался, до какой степени это решение было правильным. Из-за угла дома вышел Вадик под руку с какой-то рыженькой полненькой дамочкой. Не очень молодой. Эту дамочку Аня никогда раньше не видела, но сразу почему-то подумала, что дамочка, скорее всего, из какой-нибудь администрации, комиссии или инспекции. Потому что дамочка была совсем не во вкусе Вадика, к тому же — что-то громко и беспрерывно говорила высоким пронзительным голосом, чего Вадик вообще терпеть не мог. Но сейчас он очень даже терпел, более того — сам молчал и слушал с выражением восторженного внимания, бережно вёл дамочку под локоток и на ходу с блудливой улыбкой заглядывал ей в лицо. Совершенно очевидно: нужная дамочка. Из тех, которые имеют право подписывать всякие бумажки. Или, на крайний случай, подсовывать эти бумажки на подпись тем, кто имеет право подписывать. Неужели Вадик эту дамочку домой приводил? В свою пустую, ободранную, да ещё и заложенную квартиру? А как же социальная адаптация и правила межличностного общения, не говоря уж об имидже серьёзного бизнесмена? Если Вадик будет делать такие ошибки, то не видать ему нужной подписи, ой, не видать…

Евгений Михайлович вышел из машины, открыл дверцу с Аниной стороны и ожидающе посторонился.

— Сейчас, — прошептала Аня, провожая взглядом удаляющуюся в сторону троллейбусной остановки парочку. — Сейчас, одну минуточку…

Евгений Михайлович проследил за её взглядом, оглянулся, ничего не понял и с недоумением спросил:

— Аня, мы от кого-нибудь прячемся?

— Уже нет, — ответила она, с облегчением глядя, как парочка скрывается за углом соседнего дома. — То есть что это я?.. Мы ни от кого и не прятались. Просто сейчас мне не хотелось бы встречаться с… одним человеком. Тем более что он не один.

— С мужем, наверное? — догадался Евгений Михайлович. — Впрочем, извините, это не моё дело.

— Да, — ответила Аня.

Подумала, что её «да» можно принять и как подтверждение того, что это не его дело, но уточнять ничего не стала. В конце концов, это действительно не его дело. Правда, это уже и не её дело. Почти.

— Конечно, — непонятно с чем согласился Евгений Михайлович, вытащил из машины её сумку, закрыл машину и бодро осведомился: — Ну, куда это нести?

— Ой, нет, вот этого уже совсем не надо! — Аня попыталась отобрать у него свою сумку, но он не отдал. — Дальше я уже сама. Вы и так уже много времени потеряли… И так и не пообедали… И неизвестно, ждут они или уже нет… Чего вы зря ходить будете? А если ждут, так ведь тоже… как бы это сказать… в общем, они вас стесняться будут.

— Ну, вас-то не стесняются, — возразил Евгений Михайлович.

— Что ж вы сравниваете, — беспомощно сказала Аня. — Вы — и я! Вы — совсем другое дело, совсем другое… Зачем вы заставляете меня объяснять очевидные вещи? Ведь и сами всё понимаете! Отдайте, пожалуйста, сумку, я дальше одна, а вы уезжайте.

— Ладно, — согласился Евгений Михайлович. — Уеду. Вот донесу ваш мешок — и сразу уеду.

Он повернулся и пошёл во двор, и Аня пошла за ним, что же ещё ей оставалось делать… Шла, а сама думала: бомжи, конечно, испугаются. Они вообще всегда очень мнительные, особенно Лёня-Лёня. Они даже её сначала опасались, даже имена свои не сразу сказали, вообще в разговор вступали неохотно… И то, что она приносила им, никогда при ней не ели. Брали — как правило, не благодаря, — и сразу уходили. Года полтора вот так привыкали, совсем недавно привыкли. А тут — новый человек, да ещё настолько другой человек, просто в глаза бросается, что другой. Другая порода. Другую породу бомжи боялись и не любили.

В самом дальнем углу двора на траве под забором сидели трое — Лев Борисович, Лёня-Лёня и совсем незнакомый старик. Может быть, и не старик, она так и не научилась определять возраст этих людей, все они выглядели стариками. Лев Борисович первый заметил её, с видимым трудом поднялся, толкнул в плечо Лёню-Лёню. Лёня-Лёня тоже вроде бы собрался подняться, увидел рядом с Аней чужого человека, что-то пробормотал и остался сидеть. И даже отвернулся. А совсем незнакомый старик неожиданно шустро вскочил и торопливо зашаркал прочь. Правда, через несколько шагов остановился, оглянулся и стал топтаться на месте, внимательно разглядывая чахлую траву у себя под ногами.

Ну вот, чего и следовало ожидать…

Аня обогнала Евгения Михайловича, заторопилась, замахала рукой и ещё издалека громко заговорила:

— Здравствуйте! Хорошо, что вы сегодня здесь, я боялась, что не застану. Извините, что долго не приходила, просто ни минуты свободной не было, честное слово. Зато я придумала, где нам теперь можно будет встречаться. А почему ваш товарищ уходить собрался? Даже не познакомимся?

— Здравствуй, Аннушка, — сказал Лев Борисович, настороженно поглядывая на Евгения Михайловича, который шёл за Аней и был уже близко. — А мы вот тебя каждый день ждём, да… А ты вот не одна нынче…

— Это мой знакомый, он сумку донести помог, он… — Аня хотела сказать, что Евгений Михайлович друг, но не решилась. Не надо заранее делать такие важные заявления. — Он нам не враг. Его опасаться не надо.

— Я не враг, — подтвердил подошедший Евгений Михайлович. — Я носильщик… Куда это ставить?

Лёня-Лёня приподнялся, молча вытащил из-под себя мятые газеты, ни на кого не глядя, бросил их на траву.

— Вшей не натряс? — деловито спросил Евгений Михайлович. — Всё-таки еду выкладывать.

— Вы, гражданин начальник, за нас не волнуйтесь, — гнусавым голосом сказал Лёня-Лёня и совсем отвернулся. — Мы люди привыкшие. Чего вошь? Тоже какое-никакое мясо.

— Да я не за тебя волнуюсь, — спокойно отозвался Евгений Михайлович. — Я за себя волнуюсь. Тоже хотел перекусить, а то с утра голодный мотаюсь. Мне много не надо, так, кусок хлеба — и ладно.

— Нам Аннушка прошлый раз мыла приносила, специального, от всяких насекомых, — подал голос Лев Борисович. — Мы ещё вчера помылись, жарко было, так мы и помылись за старой плотиной. И вещи все постирали. Там хорошо, там никого не бывает. Только мужик траву косил, но он ничего, он слова не сказал. Леониду даже две сигареты дал.

— С фильтром, — уточнил Лёня-Лёня, повернулся, наконец, лицом к народу и принялся, не вставая, разворачивать и расстилать на траве газеты.

Евгений Михайлович поставил на эти газеты Анину сумку, стал по-хозяйски доставать свёртки и банки, Лев Борисович, помедлив, начал открывать банки и разворачивать свёртки, Лёня-Лёня повёл носом и тоже присоединился к хозяйственной деятельности. Аня стояла в сторонке и чувствовала себя лишней. Оглянулась на незнакомого старика, который стоял ещё дальше, и шагнула к нему. Надо же познакомиться с человеком.

— Меня зовут Анна, — сказала она и выжидающе замолчала, глядя в его загорелое до черноты лицо, заросшее длинной полуседой щетиной. Еще пару недель — и будет уже не щетина, а настоящая борода.

Почти у всех бомжей были бороды. Но вот такой роскошной гривы чуть вьющихся волос она ни у одного бомжа не видела. Вообще ни у кого не видела. Только у Алины однажды видела, но потом Алина сделала стрижку, и с тех пор всегда коротко стриглась. И у Алины волосы были чёрные, как вороново крыло, а у этого бомжа — довольно светлые, да ещё и наполовину седые.

— Александр, — не сразу ответил бомж, внимательно глядя ей в глаза. — Александр Викторович, если угодно.

Что-то в этом бомже было неправильное. То есть, конечно, в них во всех было вообще очень мало правильного… И именно отсутствием этого набора правильного, нормального, необходимого все они друг на друга были похожи. Этот отличался от всех. Голос у него был молодой, низкий, сильный. Глаза ясные, взгляд уверенный и спокойный. А главное — запах. От этого бомжа, несмотря на старые, линялые и драные тряпки явно с чужого плеча, пахло чистотой и хорошим кофе. Аня не видела ни одного бомжа, от которого пахло бы чистотой, не говоря уж о кофе.

— Наверное, вы недавно оказались бездомным? — озвучила она свою догадку. — Я вас в этой компании раньше не видела. Вы из беженцев, да? Или из заключения освободились? Ой, извините, опять я болтаю, не задумываясь… Вы не обижайтесь, это у меня привычка такая, все уже знают, уже не обращают внимания, а вы человек незнакомый, так что… вот.

— Я не обижаюсь, — сказал бомж и улыбнулся.

Зубы у него были красивые. Ровные, белые, и все свои. Аня никогда не видела бомжей с такими зубами. И у стариков, которые даже и не бомжи, таких зубов она не видела.

А почему она решила, что он старик? Ну да, почти седой, горбится, и походка шаркающая — это она заметила, когда он почему-то поспешил прочь при виде Ани и Евгения Михайловича. Ну, так это у кого угодно может получиться и такая осанка, и такая походка. И даже такая седина может оказаться у кого угодно. Людочка Владимировна сама говорила, что уже лет десять седину закрашивает, а ей недавно тридцать четыре года исполнилось.

Никакой он не старик. И никакой он не бомж, вот что. Ряженый. Всё это маскарад. А зачем?

Недавно она вычитывала страшный-страшный детектив, и вот там на такой вопрос было много-много ответов. И все — тоже очень страшные. Не очень-то достоверные, конечно, но разве она может судить о достоверности или недостоверности совершенно не знакомых ей бандитских правил, законов и… как их там? Да, понятий.

— Вы почему уходить собрались? — машинально спросила она, думая о том, зачем и кому понадобился такой странный маскарад. — Вы что, не голодный? А я хороший обед принесла. Можно сказать, даже праздничный…

— Я не уголовник, — неожиданно сказал ряженый. И опять улыбнулся.

Аня смутилась. Кажется, все её мысли опять написаны у неё на лбу крупными буквами. Не хватало ещё, чтобы её сосудистая система со всем блеском продемонстрировала сейчас всю свою патологию…

— Это всё равно… — Аня запнулась, сообразив, что это далеко не всё равно, и торопливо поправилась: — То есть это хорошо, что вы не уголовник, но ведь есть все хотят, даже уголовники. И не уголовники тоже. Так что в этом смысле — мне всё равно.

— Да, я в курсе, — сказал ряженый, с явным интересом разглядывая её. — Спасибо. Но я есть не хочу. Мне идти надо… по одному делу. И так уже опаздываю. Как-нибудь в следующий раз. До свидания.

Он повернулся и пошёл вдоль забора, шаркая ногами и сильно сутулясь. Ну, просто вылитый старик! Театр по нему плачет. И кино тоже. Аня немножко посмотрела ему вслед, пожала плечами, сказала себе, что это не её ума дело и вернулась к своим бомжам, которые были правильные, привычные и никакого недоумения не вызывали. Сидели себе на траве под забором, черпали из банок и пластиковых контейнеров харчо и салат, жадно ели и с хмурым удивлением поглядывали на Евгения Михайловича. Тот тоже ел, если и не так жадно, то всё-таки с завидным аппетитом. Сидел не на траве под забором, а на корточках перед расстеленной газетой, в общие банки своей ложкой не лез, успел положить чего-то себе в отдельную одноразовую тарелку, а так — никакой разницы. Наверное, действительно сильно оголодал. Аня вдруг расстроилась. Вот она, например, тоже очень хочет есть, но она-то у бомжей последний кусок не отнимает!

Евгений Михайлович при её приближении торопливо выскреб со дна тарелки остатки, вылизал ложку и легко поднялся.

— Сейчас вернусь, — предупредил он тоном учителя, который собирается выйти из класса и даёт понять ученикам: чтобы в его отсутствие безобразий в классе не было! — Аня, без меня не уходите, я буквально через пять минут… Чтобы до моего возвращения никто не расходился!

И торопливо пошёл со двора — в проезд между домами, совсем не в ту сторону, где за углом стояла его машина.

— За ментами побежал, — хладнокровно предположил Лёня-Лёня, провожая Евгения Михайловича недоброжелательным взглядом. — Поел, попил, поговорил, — теперь можно и за ментами. Гражданский долг, а как же.

Лев Борисович тревожно шевельнулся и вопросительно уставился на Аню.

— Леонид, почему вы всегда думаете о людях самое плохое? Я давно знаю Евгения Михайловича, он на такое не способен… — Аня подумала, что вообще-то не знает, на что способен Евгений Михайлович, и на всякий случай добавила: — И почему мы должны бояться милиции? Разве мы делаем что-то противозаконное? Обедаем на природе, вот и всё… Даже без спиртных напитков.

— Это да, — с сожалением согласился Лёня-Лёня. — Без бухла совсем не тот кайф… Ладно, хоть сегодня жратву принесла. Когда теперь придёшь?

— Сюда вряд ли смогу придти. Но если вы сможете сами приходить в другое место… — Аня вынула из кармана заранее приготовленный листочек с адресом и нарисованной схемой подступов к дому за кованой оградой и протянула его Льву Борисовичу. — Прямо завтра приходите, примерно в это же время. И Николаю скажите, куда теперь надо приходить. А почему его сегодня нет? И вот этот, новенький, тоже почему-то ушёл…

— Ты насчёт артиста не парься, он дачи нанялся сторожить, так что с голодухи не сдохнет, — с откровенной завистью сказал Лёня-Лёня. — А Коля больше не придёт. Закатали Колю. Ещё вчера.

— Как закатали? — не поняла Аня. — Посадили, что ли? В эту, как её… в крытку? И кто такой артист?

— Артист — это который ушёл. Кликуха у него такая — Артист. Сам, небось, придумал… — Лёня-Лёня неприязненной усмехнулся, помолчал и с той же усмешкой равнодушно добавил: — А Колю не посадили. Колю положили. Мусором засыпали, трактором сверху поездили… Так что теперь Коля не придёт, не до того ему…

Лев Борисович толкнул Лёню-Лёню в бок, и тот замолчал.

— Как это — трактором? — с трудом сказала Аня. — Как это — мусором? Так ведь не бывает…

Однажды она вычитывала кровавый боевик начинающего местного автора, где очень подробно было написано и про мусор, и про трактор… Очень подробно и очень противно. Читая, она думала: зачем это пишут? Ведь так не бывает! Очень обрадовалась, когда тот боевик всё-таки отказались издавать.

— Аннушка, ты это… ну, что ж теперь… — Лев Борисович смотрел на неё виноватыми глазами. — Коля умер, да. Так ведь все там будем…

— А нечего было в чужой бизнес лезть, — наставительно заметил Лёня-Лёня. — Металл — это дело опасное, это тебе не бутылки собирать… Хотя нынче и за бутылки пришибут, если на чужую территорию сунешься. А за проволоку или ещё там чего — это уж наверняка. Свалка давно вся между своими поделена, там братва серьёзная, там шутить не любят. Его ж когда ещё предупреждали, чтоб не лез! Вот и докрысятничался.

Лев Борисович опять толкнул Лёню-Лёню в бок, и тот опять замолчал.

— Мне пора идти, — сказала Аня. — У меня ещё очень много работы… А где моя сумка?

— Так твой мужик забрал! — Лёня-Лёня покрутил головой и насмешливо хмыкнул. — Весь такой, прям такой-растакой… Из отдельной тарелки ел, ага. Интеллигент. А сумку — того. У тебя там чего было-то?

— Не болтай, — сердито сказал Лев Борисович. — Аннушка, не слушай его, он сегодня не опохмелялся — вот и ноет, как чирей. А мужик твой… то есть знакомый твой — вон он, назад идёт. И сумка при нём.

Аня оглянулась — через двор к ним спешил Евгений Михайлович. И её сумку нёс, только не пустую, а чем-то туго набитую. Подошёл, сдвинул в сторонку пустые банки и коробки на газете и стал выкладывать из сумки новые банки и коробки — полные. Аня смотрела с удивлением. Ну, хлеб, сыр, колбаса — это ладно, это всё-таки еда. Творог, молоко — тоже какая-никакая еда, хотя она никогда не приносила бомжам молочное — ведь не дети. А вот принести сок, конфеты, пакет сухих сливок и минеральную воду — этого ей даже в голову не приходило. Даже для неё это было баловство и лакомство, без которого вполне можно обойтись. А уж бомжи-то и подавно обойтись могут. Напрасно потраченные деньги.

— Считай, сжёг бабки, — вслух подтвердил её мысли Лёня-Лёня, с брезгливой миной вертя в руках пакет молока. — Лучше бы так отдал, я бы хоть подлечился маленько…

— Это не для тебя, это для Льва Борисовича. — Евгений Михайлович отобрал у Лёни-Лёни молоко и сунул ему в руки пакет томатного сока. — Вот это — для тебя, лечись давай. Лев Борисович, а вы пейте молоко, вам это обязательно нужно, и творог тоже для вас, и сыр. Вам бы почаще молочное нужно есть… Ну, пока вот эти сухие сливки будете разводить в воде. Конфеты обязательно ешьте, обязательно, они с витаминами. И вот эти таблеточки держите. Три раза в день, не забывайте, пожалуйста. И вот эту карточку возьмите, завтра позвоните обязательно. Не потеряете? Вот и хорошо… Аня, нам, наверное, уже пора?

Он отдал ей пустую сумку, прихватил за локоть и повёл со двора — почти так же вёл её недавно сердитый Олежек. Но Олежек сердился из-за чужой машины. А этому-то из-за чего сердиться? Ведь не из-за чужих бомжей, в самом-то деле? Аня даже уже хотела спросить у Евгения Михайловича о причине его такого нервного поведения, но передумала. Что там спрашивать, и так всё ясно. Если уж у него вызывала недоумение её дружба с Алиной, так теперь, после встречи с бомжами, он имеет полное право считать её ненормальной. Почти все считают, так чем он хуже? Тем более, что психиатр…

Она молча села в машину, молча кивнула на его вопрос, возвращаются ли они к тому дому, и потом всё время молчала, слушая его молчание. Машина остановилась возле ажурных кованых ворот, и только тогда Евгений Михайлович заговорил:

— Аня, вы, наверное, считаете моё поведение странным… Я и сам не ожидал… В общем, такое дело… У нас когда-то дед пропал. Давно, я тогда ещё ребёнком был. Он однажды просто вышел из дома — и не вернулся. Бабушка и мама страшно переживали, много лет пытались найти. Так и не нашли. Этот Лев Борисович очень похож на моего деда, просто одно лицо, и голос похож, и даже то, что спина болит. Я деда прекрасно помню. Вы не думайте, я понимаю, что это не он, уже двадцать лет прошло, а деду тогда было шестьдесят пять, Льву Борисовичу сейчас, наверное, столько же, так что я их не путаю, вы не думайте. Но вот увидел — и прямо как оглушило. Я его к нам хочу положить, в нейропатологию, посмотреть, что там у него с позвоночником. Вы меня понимаете?

— А я думала, что вы будете считать меня совсем ненормальной, — с облегчением призналась Аня. — И так-то уже подозревали, признайтесь честно. А тут ещё бомжи!.. Евгений Михайлович, насчёт больницы — это вы очень хорошо придумали. Только его лучше не сейчас положить, а поближе к холодам. Сейчас-то жарко, сейчас ему полегче. А когда холода начнутся — я не знаю, как он со своей спиной выживет.

— Как они вообще выживают… — пробормотал Евгений Михайлович. — Конечно, всех не накормишь, не вылечишь, не приютишь, я сам всегда это говорил. Но как представлю, что мой дед когда-то, может быть, вот так же…

— Ну да, всё дело в этом, — согласилась Аня. — Как говорит Алина, надо просто разок представить себя или своих родных на месте того, кому плохо. И тогда никто не будет спрашивать, зачем и почему… Извините. Я пойду уже, ладно? А то ничего не успею сделать.

— Может, я смогу вам чем-нибудь помочь? — спросил Евгений Михайлович.

Ну вот, мы так не договаривались. Льву Борисовичу пусть помогает. А холодильники она как-нибудь сама вымоет.

— Вы и так мне сегодня очень сильно помогли. Я потом вам в больницу позвоню, узнаю, когда Алину выписывают. До свидания, Евгений Михайлович.

Ажурные кованые ворота поползли в сторону еще до того, как она успела прикоснуться к звонку, и железная дверь подъезда сама распахнулась при её приближении, и сердитый Олежек встретил её уже не так сердито. Но всё-таки не упустил случая придраться к хозяину крутой тачки:

— Что ж ты с пустыми руками? Хоть бы уж цветочков подарил, что ли. Тачка вон какая, а цветочков своей девушке купить — жаба душит? Ну, и на кой тебе такой жлоб нужен?

— Я не его девушка, — терпеливо объяснила Аня. — При чём тут цветочки? Мы ездили по делу. И Евгений Михайлович совсем не жлоб. Он вполне нормальный человек, даже хороший человек. К тому же — врач. Это очень удачно получилось. Наверное, он сможет помочь одному моему знакомому. Совершенно бесплатно. Представляете?

— Врёт, — уверенно заявил Олежек. — Знаем мы этих крутых. Сначала наобещает золотые горы, а потом последнюю рубаху снимет. Оберёт до копейки и по миру пустит.

Аня не стала рассказывать сердитому Олежеку, что Льва Борисовича уже давно успели обобрать до копейки и пустить по миру, так что взять с него совершенно нечего, Евгений Михайлович это прекрасно знает, а всё равно собирается лечить… Очень хотелось рассказать, но она не стала. Потому что давно уже поняла: такие рассказы большинству людей совсем не интересны. Вот про ужасы всякие, про насилие, грабежи, взрывы и тому подобное — интересны. А про нормальные вещи — не интересны. Некоторые в нормальные вещи даже не верят, раздражаются и говорят, что такого на свете не бывает.

Аня вздохнула и пошла заниматься делами. Тем более что дел и вправду было много.

Глава 5

Действительно, дел оказалось очень много. Правда, половину из них она сама себе придумала, причем — совершенно напрасно, как выяснилось позже. Например, холодильники. Холодильники совсем не обязательно было размораживать и мыть так, как она привыкла. Её холодильник — то есть, её бывший холодильник, который продал Вадик, — за неделю наращивал толстую шубу инея, потому что у Вадика была привычка ставить туда банки с горячей водой — чтобы вода быстрее остужалась. Он пил только кипяченую воду. И умывался только кипяченой водой, хорошо остуженной в холодильнике. Вадик когда-то серьезно интересовался круговоротом воды в организме. Предполагалось, что об этом круговороте он знает все. И о своем организме тоже. К своему организму Вадик относился очень, очень, очень ответственно. Он каждый день сам кипятил воду, наливал в трехлитровые банки и ставил в холодильник. Шуба из инея в морозилке росла прямо на глазах. Вадик все время использовал эту шубу как аргумент в пользу своего утверждения, что Аня — очень плохая хозяйка. Аня без конца освобождала, размораживала и мыла этот проклятый холодильник, а шуба все нарастала и нарастала. Однажды она заикнулась о том, что не следует ставить в холодильник горячую воду, да еще — в таком количестве и так часто. Вадик часа полтора рассказывал ей, что такие заявления он расценивает как проявление психопатии, плохого воспитания, патологичной лени, патологичной склочности, еще чего-то такого же патологичного, так что готов вызвать санитаров со смирительной рубашкой…

Вот интересно, где он сейчас будет остужать свою кипяченую воду?

Аня вдруг поймала себя на том, что сейчас все это её совершенно не трогает. Ни привычки Вадика, ни круговорот воды в его организме, ни шуба из инея в его холодильнике, которого все равно уже нет. Собственные патологии её тоже не трогали, и на санитаров со смирительной рубашкой ей было уже наплевать. Все прошло — и… прошло. Всякое в жизни бывает, что ж теперь поделаешь. Но теперь у неё будет совсем другая жизнь. У неё уже сейчас совсем другая жизнь, очень хорошая жизнь у неё сейчас, а дальше будет ещё лучше.

Ой, опять она размечталась. Не сглазить бы. Вот приедет этот царь Давид — и ка-а-ак начнет придираться: шторы пыльные, паркет не блестит, плита не вычищена, полотенца мятые… Хотя дама Маргарита говорила, что, при всех своих диктаторских замашках, с прислугой царь Давид общается вежливо. Она сказала: никто не жаловался. Ну, так это как раз понятно! Кто ж, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, будет жаловаться на самого царя? И главное — кому? Так что надо приготовиться к приезду царя Давида как следует. Так, как следует готовиться к приезду венценосных особ.

Вот она и готовилась. Мыла, чистила, пылесосила и вообще всеми известными ей способами наводила порядок. Хотя, с её точки зрения, порядок в этой огромной квартире был уже наведён давным-давно, раз и навсегда. Всё стояло, лежало и висело на своих местах, а всяких мелочей, которые накапливаются у всех в процессе жизни и имеют обыкновение валяться где попало, просто не было. Наверное, царь Давид вселился в эту квартиру совсем недавно, вот всякие мелочи и не успели накопиться. А если ничего не валяется где попало — так это не уборка, а одно развлечение. Тем более что здесь было два прекрасных пылесоса, десятка три разнообразных моющих и чистящих средств, а в одном из шкафчиков в ванной Аня обнаружила настоящий стратегический запас разнокалиберных щёток, среди которых были две электрические. Она долго изучала их, а потом долго придумывала, что бы такое можно было почистить этими щётками. Такими щётками можно, наверное, отчистить даже копоть от казана, в котором сто лет готовят на костре… Но такого казана в этой квартире не было. То есть, казан был, а столетней копоти на нём не было. Никакой копоти нигде не было, и даже особой пыли нигде не было, так что уборка заняла совсем немного времени. Много времени занимало изучение фронта работ. Всё-таки очень уж обширным был этот фронт. За первые дни она так и не сумела запомнить расположение комнат, поэтому пришлось составить более или менее точный план квартиры, проложить основные маршруты передвижения и носить этот план в кармане халата, в случае необходимости сверяясь с ним, чтобы не заблудиться. А то она уже два раза ухитрилась заблудиться, и это было очень неприятно, потому что сразу вспоминался Вадик, который когда-то серьёзно интересовался топологией, поэтому с полным основанием мог утверждать, что у неё, у Ани, топологический кретинизм. Что, безусловно, является свидетельством нарушения её мозгового кровоснабжения, патологии сосудистой системы и воспитания в неблагополучной семье. И ещё чего-то, но чего — Аня уже не помнила. Наверное, это тоже было свидетельством какой-нибудь патологии. Вадик мог бы это точно определить…

Да, она же хотела позвонить ему! То есть, не очень-то и хотела, но всё-таки собиралась. Даже в план первоочередных задач такой пункт внесла. Вот интересно — зачем? Затем, чтобы уточнить свой диагноз?

А вот неинтересны ей никакие диагнозы. И раньше не были интересны, но раньше приходилось их выслушивать, никуда не денешься. А сейчас она уже делась, вот и незачем дважды вступать в одну и ту же реку. То есть садиться в одну и ту же лужу. Лучше позвонить даме Маргарите. Дама Маргарита сказала, что позвонит вечером, а сама не звонит. Вдруг у неё что-то случилось?

Аня тут же забеспокоилась, начала искать листочек, на котором был записан номер мобильного телефона дамы Маргариты, нашла — и застыла над ним в глубоком раздумье. Имеет она право звонить сама? Да ещё — с домашнего телефона. Может быть, звонок будет считаться междугородним… Это ж какие деньги! Она пока ничего не заработала, так что не может позволить себе междугородние звонки. А если с дамой Маргаритой что-то случилось? Нет, надо позвонить, а то ведь изведёшься, думая, что там и как…

Наверное, Вадик был прав: характер у неё действительно тревожно-мнительный…

Аня уже совсем собралась звонить, уже даже взялась за телефонную трубку, но как раз в этот момент телефон под её рукой требовательно сказал:

— Мрра-ау!

Всё-таки тот, кто придумал телефону такой голос, — большой молодец. Даже настроение улучшается.

— Маргарита Владимировна, добрый вечер! — радостно сказала Аня в трубку. — А я уже сама вам звонить хотела! А то уже поздно, а вы всё никак не звоните. У вас всё в порядке?

— В порядке, в порядке, — весело откликнулась дама Маргарита. — Ты как опять угадала, что это я звоню?

— А кто же ещё? — удивилась Аня. — Больше никто этого номера не знает, так что и звонить никто другой не может. Логично?

— Ты так никому и не сообщила свой новый номер? — тоже удивилась дама Маргарита. — Почему?

— Во-первых, потому, что я не уверена, что имею на это право, — объяснила Аня. — Специальных распоряжений на этот счёт я от вас не получила. Во-вторых, потому, что я этого номера не знаю.

Дама Маргарита засмеялась. Отсмеялась и доверительным тоном сообщила:

— Анна, ты страшная зануда. Позвонила бы на мобильник, номер бы высветился — и все проблемы. Не догадалась?

— Так у меня же нет мобильника, — напомнила Аня.

— Купи, — приказала дама Маргарита.

— Обязательно куплю, — пообещала Аня. — С первой же зарплаты. Мне уже завтра должны одну корректуру оплатить, рукопись толстая, так что хорошие деньги будут, тысячи три, наверное. Или даже больше. И я сразу куплю мобильный телефон, честное слово.

— За три тысячи? — недоверчивым тоном спросила дама Маргарита. — И что ж это за телефон такой, за три тысячи рублей?

— Да нет, зачем же сразу за три тысячи… Я за тысячу куплю, подержанный, у нас такие магазинчики есть, там всякие телефоны бывают, даже совсем дешёвые, ворованные, наверное…

Аня замолчала, слушая в трубке смех дамы Маргариты и думая, что про ворованные телефоны она упомянула напрасно. Что человек должен думать о городе, в котором ворованные телефоны продаются в специальных магазинах? И — о ней, об Ане, которая не только знает об этом прискорбном факте, но и готова поддержать такую сомнительную коммерцию… Вот и кто будет держать на работе человека, который с первых же дней обнаруживает свои аморальные — и даже криминальные! — наклонности?

— Может быть, они вовсе не ворованные, — нерешительно сказала Аня, когда дама Маргарита вроде бы отсмеялась. — Может быть, просто кто-то потерял, а кто-то нашёл, правда? Или, например, кто-то свой собственный телефон по дешёвке продал, когда деньги очень срочно нужны были.

Она вспомнила о том, как Вадик объяснил необходимость продажи её телефона, вздохнула и добавила:

— Ведь могут быть какие-то непредвиденные расходы. Вот человек и продаёт всё подряд. Наверное, в таких вот магазинах. Их ведь не закрывают, правда? Ну вот, значит — всё законно. Нельзя обвинять бездоказательно.

— Анна, ты не знаешь, зачем я тебе звонила? — помолчав, задумчиво спросила дама Маргарита.

— Ой, правда, — спохватилась Аня. — Что это я о глупостях каких-то болтаю! А деньги за межгород в трубу улетают! Надо же отчитаться о проделанной работе! Маргарита Владимировна, я уже почти полный порядок навела, все вымыла и вычистила, и даже шторы, только ещё не узнала, где здесь прачечная, и сколько это будет стоить, если в прачечную отдавать, но можно не всё отдавать, мелочь всякую я и сама могу постирать, только я пока не знаю, как стиральную машину включать, так что лучше руками… И ещё — можно книги в шкафы убрать? В кабинете книги просто так лежат, где попало, и на диване, и на подоконнике, даже на полу. Ужасно пыльные были. Я все вытерла, а в шкафы не поставила: вдруг нельзя?

— Давид! — вдруг закричала дама Маргарита. — У тебя в кабинете книги где попало валяются! Что с книгами делать?

Аня даже вздрогнула, не сразу сообразив, к кому обращается дама Маргарита. А сообразив, стала ждать, что ответит царь Давид.

— Читать! — рявкнул где-то в отдалении сердитый голос.

Голос был не только сердитый, но еще и хриплый. И акцент у него был непонятный: «чытат».

— Да я эти книги уже читала, давно, еще в школе, — нерешительно пробормотала Аня. — Так убирать их в шкафы?

— Ай, ну тебя, — весело сказала дама Маргарита. — Не морочь мне голову. Пусть валяются. Номер запиши.

— Минуточку, ручку возьму… — Аня торопливо пошарила в кармане халата, выудила шариковую ручку и конверт с хозяйскими деньгами, стала под диктовку дамы Маргариты старательно записывать цифры на конверте, а когда записала, догадалась спросить: — А что это за номер? Что мне с ним надо делать?

— Это твой домашний телефон, — терпеливо объяснила дама Маргарита и, кажется, хихикнула. — Делай с ним, что хочешь. Подружкам сообщи. Родителям. На работе пусть знают, мало ли что может понадобиться.

— Я маме скажу, ладно? — Аня обрадовалась. — Она не будет звонками злоупотреблять, честное слово! А на работе — обойдутся, я и сама могу им звонить, если необходимость будет. А подружек у меня нет… то есть одна есть, но у неё телефона нет, так что всё равно звонить неоткуда.

— Я же сказала: как хочешь… — Дама Маргарита помолчала и с непонятной интонацией добавила: — А мужу твой телефон знать незачем. Да?

— Незачем, — решительно подтвердила Аня. — А вы когда Давида Васильевича привезёте? Пора мне продукты для обеда закупать?

— Наверное, в субботу приедем, — сказала дама Маргарита и почему-то вздохнула. — Завтра вечером еще позвоню, тогда точно скажу. Ладно, пока. И больше не забывай код отключения сигнализации.

— Откуда вы знаете? — растерялась Аня.

Дама Маргарита насмешливо хмыкнула и отключилась. Аня положила трубку, машинально погладила телефон по спинке и напряженно задумалась. Выходит, зря она удивлялась, что её, совсем чужого человека, оставили тут одну без присмотра и контроля. Был контроль, был… Скорее всего, роль контролёра сыграл завербованный накануне в названные братья Руслан. Ну и ладно. Всё правильно, у него работа такая.

Правильно-то правильно, но почему-то… обидно. Наверное, потому, что сразу вспомнился Вадик с его пристрастным учётом и контролем. Вадик считал, что без его учёта и контроля Аня не способна ни на самостоятельные мысли, ни на правильные поступки. Вадик тщательно учитывал все расходы, даже на хлеб, и жёстко контролировал даже процессы мытья посуды или чистки картошки. Или мытьё полов. Мытьё полов — ещё и больше, чем всё остальное. Вадик когда-то серьёзно интересовался вирусологией, поэтому совершенно точно знал, каким способом и как часто надо смывать вирусы с полов в квартире. Аня вирусологией никогда не интересовалась, поэтому предполагалось, что полы она моет не так, как требует серьёзная наука вирусология. Совершенно безграмотно моет, по-дилетантски.

Аня ожидала, что от этих воспоминаний настроение, как всегда, должно испортиться. Ничего подобного. Наоборот — она даже повеселела, пройдя по комнатам этой огромной квартиры и полюбовавшись безупречно чистыми полами. Здесь наверняка нет и не может быть никаких вирусов, хотя бы потому, что их некому притаскивать сюда грязными ботинками. Почему-то у Вадика ботинки были всегда такие грязные, будто он только что по болоту ходил. Свои ботинки Вадик и сам не мыл, и Ане не разрешал, потому что ботинки у него были из натуральной кожи, а натуральная кожа очень портится от воды. Надо надеяться, что царь Давид в ближайшее время не будет ходить по болоту. И в инвалидной коляске по болоту ездить не будет…

От этой мысли Ане стало так неудобно, что она даже оглянулась: нет ли рядом кого-нибудь, кто мог бы догадаться, о чём она думает? Рядом было зеркало, а в зеркале — её отражение. Очевидно, отражение догадалось о её мыслях, потому что смотрело на Аню виноватыми глазами и стремительно краснело. Наверное, у отражения тоже были серьёзные проблемы с сосудистой системой.

— Да ладно тебе, — сказала Аня своему отражению. — Я ничего такого не боюсь. Подумаешь — инвалидная коляска! У каждого свои недостатки. Справимся как-нибудь, да?

Её отражение с сомнением подняло брови, неуверенно пожало плечами, но, в конце концов, всё-таки кивнуло. Вот и хорошо. Гораздо легче жить, когда ощущаешь, что тебя хоть кто-нибудь поддерживает. Даже если этот кто-нибудь — твоё собственное отражение в зеркале.

Аня перечитала список первоочередных задач, вычеркнула из него несколько пунктов, которые уже успела выполнить, добавила несколько пунктов на завтра, постояла под очень горячим душем, а потом, пока сохли волосы, часа полтора читала рукопись, которую следовало бы сдать уже завтра. За работу платила не типография, а сам автор, поэтому деньги у неё будут сразу, как только наборщики сделают правку. Эх, жаль, компьютера нет, сколько времени можно было бы сэкономить… Завтра надо бы как-нибудь потактичней напомнить Людочке Владимировне, что та обещала отдать в починку тот старый беспризорный компьютер, который всё равно никому в типографии не нужен. Хотя если компьютер починят, так он сразу окажется кому-нибудь очень нужен. Ладно, что ж теперь… В конце концов, ещё не известно, разрешит ли царь Давид устанавливать в своей квартире какие-то посторонние компьютеры. Вон как он рявкнул, когда дама Маргарита его о книгах спросила. Самодержец. А если и на неё, на Аню, тоже так рявкать будет? Ну и ладно, подумаешь… Чужой человек, поэтому никакие его рявканья задеть её ни в коем случае не могут. Вот так. А если будет совсем уж плохо, так она всегда сможет уволиться. Предупредив за две недели, как записано в договоре. Уж две-то недели она как-нибудь выдержит.

А потом?..

А потом — пустующая корректорская в здании типографии. Если ей разрешат.

Или — скамейка в парке. Пока не начнутся морозы.

Или — Алина со всем своим выводком беспризорных гениев за стеной. Не дай бог.

Напрасно она опять об этом думает. Опять не удастся заснуть, а завтра — два старых и четыре новых пункта в списке первоочередных дел. И ещё надо позвонить маме, сообщить номер телефона. И ещё — найти, в конце-то концов, хоть кого-нибудь из соседей, а лучше — кого-нибудь из их домработниц. И ещё — спросить у Руслана, где здесь прачечная, а заодно уж — и о том, просила его дама Маргарита докладывать о всех преступлениях Ани или это он сам инициативу проявил… Кажется, заснуть всё-таки не удастся. Ну да, у неё же тревожно-мнительный характер, как неоднократно говорил Вадик.

Вадик-гадик. Безупречная рифма. Хотя, конечно, не слишком оригинальная… Но если опять предстоит бессонная ночь, то у неё хватит времени, чтобы придумать ещё много рифм.

Аня уложила вычитанную рукопись в папку, а папку — в свою безразмерную тряпочную сумку, сходила в кабинет царя Давида посмотреть на большие настенные часы — всего двадцать минут первого! — попила в кухне хозяйского чайку с куском хорошо отстоявшегося в холодильнике «наполеона», оставшегося от экзаменационного обеда, и совсем было собралась приняться за вычитку второй распечатки, даже уже вынула её из шкафа, который стоял в комнате, отведённой для неё, даже уже положила её на стол, даже уже придвинула к этому столу крутящееся креслице на колёсиках — очень хорошее креслице, мягкое, лёгкое, удобное, она такое кресло только в кабинете главного инженера типографии видела… А в этой квартире всё было мягкое, лёгкое и удобное. Вот, например, её кровать. Это была даже не кровать, а ложе. Разительный контраст с её раскладушкой, на которой она спала последние два года. Просто разительный контраст. Даже смотреть на это ложе было как-то… уютно. А уж спать на нём — ни с чем не сравнимое наслаждение. Когда Аня осталась в этой квартире, в первую ночь она спала на этом ложе как убитая. Как убитая — и попавшая после смерти сразу в рай. Даже просто сидеть на этом ложе — и то было блаженством.

Аня села на своё замечательное ложе, посидела, потом легла, потом подумала, что нечего настольной лампе без толку гореть, полежать и в темноте можно, даже если она и не собирается спать… Дотянулась до настольной лампы, выключила её, потёрлась щекой о мягкую душистую подушку и сказала вслух:

— Уж две-то недели я хотя бы за это потерплю.

И проснулась, как всегда, в шесть утра. Проснулась такой счастливой, какой просыпалась только в далёком детстве. И сразу вспомнила это ощущение счастья бытия, хотя давно уже была уверена, что ничего такого и в детстве не было, и вообще быть не может, это она сама всё придумала, или это ей когда-нибудь приснилось. А наяву — нет, не бывает, потому что если такое вообще бывает, то не может пройти никогда. А если прошло — значит, и не было вовсе.

Оказывается — было. И никуда это ощущение счастья бытия не делось, просто сидело потихоньку в каком-то дальнем уголке души, терпело и ждало своего часа. И дождалось, за что ему большое спасибо. Аня пообещала себе, что никогда больше не загонит это своё ощущение счастья бытия в дальний угол, никогда о нём не забудет, никогда не заставит его так долго терпеть и так долго ждать своего часа. Всё, пробил час!

Где-то далеко, едва слышно, но всё равно солидно и внушительно, стали бить часы: «Буммм!» Аня даже засмеялась от радости: пробил час! То есть, шесть часов пробило. Будем считать, что с этого момента и начинается её новая жизнь. Прекрасная жизнь.

Её новая прекрасная жизнь с самого начала оказалась немножко чересчур напряженной и даже суетливой. Наверное, это потому, что Аня в список первоочередных дел добавила вчера слишком много пунктов. Ну, что ж поделаешь, раз добавила — следует теперь выполнять. Тем более что после приезда царя Давида выполнить некоторые из этих пунктов было бы, наверное, гораздо сложнее. Не известно, как царь Давид посмотрит на её визиты к Алине домой. И на хождения в типографию. И на встречи с бомжами. Поэтому всё надо делать до его приезда, быстро и решительно.

И весь день Аня быстро и решительно моталась по городу, сначала — в типографию, потом — на рынок за продуктами, потом — домой к Алине, разгонять её гениев и наводить порядок. Всё это заняло много времени, а ещё надо было успеть собрать еду для бомжей, так что пешком до дома царя Давида она добежать уже не успела бы, и пришлось потратить на автобус десятку из хозяйских денег, потому что своих у неё уже совсем не осталось. Но даже это обстоятельство не омрачило настроения. Она же не украла эти десять рублей, а просто заняла. К тому же, в результате отчаянной торговли с продавцами на рынке она сэкономила почти двадцать рублей в мясном ряду и почти десятку — в овощном. Это уже не копейки какие-нибудь, это хорошая сумма, и на месте хозяев она выплачивала бы за такую экономию премии. Ну, может быть, и не треть сэкономленной суммы, но всё-таки… Не забыть бы записать расходы, экономию и взятую на транспорт десятку.

От автобусной остановки Аня к дому царя Давида бегом бежала, потому что подозревала, что времени до встречи с бомжами почти не остаётся. Жить без часов было не удобно, а узнать время у попутчиков в автобусе или у кого-нибудь из прохожих она не догадалась. А старый будильник в доме Алины остановился, похоже, ещё месяц назад. Нехорошо, если она опоздает к назначенному часу. Правда, бомжи всегда ждали терпеливо, да и определённого часа она никогда раньше не назначала…

Прямо напротив ажурных ворот топтались Лев Борисович, Лёня-Лёня, древняя полузнакомая старушка — кажется, это Галина Андреевна, та, которую сын из дома выгнал, — и вчерашний якобы старик, Александр Викторович, наверняка ряженый… За закрытыми воротами во дворе стояли два охранника — названный брат Руслан и кто-то незнакомый, — молча смотрели сквозь чугунный ажур на эту компанию. Компания тоже молчала, только старушка мелко крестилась и беззвучно шевелила губами.

— Ну, что это такое, я же объяснила, где нужно ждать, — торопливо заговорила Аня, подходя поближе и настороженно поглядывая на охранников. — Пойдёмте, я вас к тому месту провожу, а потом поесть вынесу.

— Сестрёнка, ты их знаешь, что ли? — с недоверием спросил Руслан.

— Знаю, — сухо ответила Аня, не вдаваясь в подробности. — Сейчас вернусь.

— Ты куда? — тревожно окликнул Руслан. — Ты зачем с ними? Стой!

Аня, не обращая на него внимания, повернулась и пошла вдоль ограды к соседней стройплощадке, поманив бомжей за собой и краем глаза заметив, что незнакомый охранник торопливо направился к подъезду, а Руслан так и остался стоять у ворот. Бомжи молча потянулись за ней, и только через несколько метров Лёня-Лёня флегматично пробормотал:

— Нельзя спрашивать «куда?». Пути не будет. Ну вот, что я говорил…

За спиной Ани испуганно ахнула старушка, Аня обернулась и успела увидеть, как якобы старик Александр Викторович подхватил падающую Галину Андреевну чуть ли не у самой земли, поднял на руки, а потом осторожно поставил на землю. Заметил, что Аня внимательно наблюдает, кашлянул, сгорбился и с очень виноватым видом улыбнулся. Среди густой полуседой щетины сверкнули ровные белые зубы. Как же, старик… Надо бы потом как-нибудь потактичнее выяснить, зачем он прикидывается не тем, кем является на самом деле.

Чугунная ограда перешла в глухую кирпичную стену электрического здания, Аня свернула налево, по едва заметной тропинке в зарослях чертополоха и буйно цветущего цикория — к соседней заброшенной стройке, и, наконец, вывела свою инвалидную команду к месту, которое присмотрела ещё позавчера. На краю оврага, заросшего сорняками, лежали бетонные плиты, три — друг на друге, а две — отдельно. Как будто кто-то специально положил так, чтобы получились стол и табуретки. По дну оврага бежал крошечный и почему-то совершенно чистый ручеёк, лежал большой железный лист со следами старого кострища и стояло небольшое сооружение, что-то вроде шалаша из листов шифера, кусков рубероида, облезлого линолеума и толстой полиэтиленовой плёнки. Позавчера Аня специально обследовала этот шалаш. Там было сухо и чисто, в углу стояла сложенная старенькая раскладушка, в фанерном ящике лежали две облупленные эмалированные миски и походный котелок, но было очевидно, что хозяина всего этого добра здесь не было давным-давно. Наверное, если это богатство пригодится её бомжам, то это будет правильно. К тому же, здесь их никто не потревожит — стройка остановлена на нулевом цикле, и за дощатым забором на другой стороне оврага — никакого движения.

— Ух ты, — сказал Лёня-Лёня, заметив сверху шалаш. — Это чего, ничей, что ли? Прям в центре — и ничей! Ё-моё… А, я понял! Отсюда нашего брата не судом гоняют, вон какие хоромы рядом, так что мухой выметут, нипочём не зацепишься. Эх, какое место пропадает задарма…

— Разберёмся, — сказал якобы старик Александр Викторович и ловко полез по склону оврага вниз. При этом — сутулясь, кашляя и держась за поясницу. Цирк.

Аня вздохнула, отвернулась, сказала: «Ждите здесь, сейчас принесу», — и пошла в дом.

За поворотом ограды на неё с разбегу чуть не налетел названный брат Руслан.

— Ты где ходишь? — почти закричал он. — Это кто такие вообще? Ты зачем с ними?..

— Это люди, — строго сказала Аня. — Это просто голодные люди. Я сейчас им поесть принесу — и всё. И они уйдут. Разве они вам мешают?

Не дожидаясь ответа, она обошла Руслана как столб, пошла вдоль ограды к воротам, а он пошёл за ней, сердито сопя и чертыхаясь сквозь зубы. В открытых воротах стоял давешний незнакомый охранник, посмотрел на Аню, посмотрел на Руслана, молча поднял брови. Аня, тоже молча, вошла во двор мимо него. Руслан пошёл за ней, на ходу буркнув:

— Всё в порядке. Просто ненормальная. Бомжей кормит.

— Хорошо, — сказал незнакомый охранник.

Аня даже оглянулась от неожиданности. Вот ведь какой симпатичный парень, а? Очень хороший человек, не видит ничего странного в том, что кто-то кормит голодных бомжей, даже одобряет это… И только входя в дом, по своей гнусной корректорской привычке подумала: ещё не известно, к чему относится его «хорошо», — к тому, что она кормит бомжей, или к тому, что она ненормальная.

Она вошла в лифт, и Руслан шагнул вслед за ней. Лифт сразу показался не таким уж огромным, как она о нём думала. Аня отступила в угол и отвернулась. Руслан сам нажал кнопку, стоял молча, сверлил Аню тяжёлым взглядом, сердито сопел. На четвёртом этаже вышел вместе с ней, пошёл к двери седьмой квартиры первым. Аня не выдержала:

— Это дама Маргарита поручила вам за мной следить? И конвоировать до квартиры? И докладывать обо всех моих преступлениях? Это входит в ваши служебные обязанности? Или дама Маргарита пообещала вам дополнительную плату?

— Какая ещё дама… — Руслан остановился возле двери в квартиру и сердито уставился на Аню. — А-а, Маргарита Владимировна? При чём тут следить?.. Дурная ты, Анюта. Хозяйка велела присматривать, чтобы тебя никто не обидел. Ребята говорили, вчера даже на пост звонила, спрашивала, как и что. Сказала, чтобы помогали тебе, если что, а то ведь ты как ребёнок… Заботится о тебе. Ты ей родня, что ли?

— Так это не вы ей сказали, что я забыла, как сигнализацию отключать?

— Да меня вчера вообще не было! — возмутился Руслан. — Это кто-то по журналу посмотрел, в журнале всё записывается. Анюта, ты в голову не бери, это ерунда, это почти все забывают, каждый день одно и то же… Твоя Маргарита сама два раза забывала, так что…

— Извините меня, — покаянно сказала Аня. — Я подумала, что это вы доложили… Ой, как неудобно… Спасибо вам за помощь, и за то, что… присматриваете, только у меня всё в порядке, правда-правда, вы не беспокойтесь.

— Ага, в порядке, — проворчал Руслан. — С бомжами тусуешься. Это порядок? Такое добром не кончается.

— Я не тусуюсь, — строго сказала Аня. — Я их просто кормлю. Выношу еду на улицу. Они никогда не попадут в этот дом, так что никакой опасности для хозяйской квартиры не представляют.

Под бдительным взором Руслана она отомкнула замки, вошла в квартиру и захлопнула дверь. Руслан остался на лестничной площадке — наверное, ждал, что она опять не сумеет отключить сигнализацию. Напрасно ждёт. Сегодня Аня сигнализацию включить вообще забыла. Вот интересно, это видно на посту охраны? И если видно — запишут ли этот факт в журнале? Впрочем, не важно. Дама Маргарита, оказывается, не так контролирует её действия, как заботится о ней. Не зря дама Маргарита понравилась Ане с первого взгляда.

От экзаменационного обеда оставалось ещё очень много, и Аня решила отнести бомжам всё. К приезду царя Давида всё равно новый обед готовить, а в оставшееся до его приезда время она одна старый обед съесть просто не сумеет. И хлеба очень много осталось, уже даже черстветь стал. И едва початая большая банка сметаны стоит третий день. И целый пакет магазинного печенья, высохшего сто лет назад. Зачем дама Маргарита покупала готовое печенье, если знала, что Аня собирается печь торт сама? Безумная расточительность…

В общем, её дежурный тряпочный мешок оказался опять битком набит. Аня захватила одноразовые тарелки и ложки, стратегический запас которых привезла с собой из дома, и вышла из квартиры, с трудом открыв дверь, потому что руки были заняты мешком с едой, свёртком с посудой и пакетом с мылом, шампунем и кое-какими медикаментами.

— Во, нагрузилась, — недовольно сказал Руслан. — Они у тебя не разжиреют, на таких-то харчах? Давай сюда, хоть донести помогу.

Оказывается, он не ушёл. Всё-таки контролирует. Или заботится? Вот уж не вовремя. Бомжи могут просто испугаться — и разбегутся.

— Бомжи вас испугаются, — сказала Аня. — Незнакомый человек, да ещё — мужчина, да ещё — такой большой… Обязательно испугаются. Убегут — и где я их потом искать буду? Нет, не надо помогать, я сама донесу.

— Ничего, разбегутся — переловим… — Руслан отобрал у неё мешок и пакет, пошёл было к лифту, но остановился, оглянулся и напомнил: — Дверь как следует закрой.

Это что же, они все действительно её за ребёнка принимают? Наверное, это потому, что она так и не выучила ни одного правила межличностного общения. И поведенческие стереотипы у неё какие-то не такие. И ещё что-то… а, да, патология сосудистой системы. Аня вздохнула, закрыла дверь — как следует, на оба замка! — и пошла за Русланом.

Бомжи смирно сидели на импровизированных табуретках за импровизированным столом, при виде Руслана не разбежались, но заметно насторожились. Поднялись, стали беспокойно топтаться и оглядываться по сторонам. Старушка Галина Андреевна опять принялась мелко креститься и беззвучно шевелить губами. Только якобы старик Александр Викторович не поднялся с бетонной плиты, сидел, сильно горбясь и опираясь локтями о колени. Кто его знает, может быть, действительно старик?..

— Не бойтесь, этот человек нам не враг, он просто сумки мне помог донести, — торопливо заговорила Аня, подходя поближе. Вспомнила, что практически то же самое она говорила вчера о Евгении Михайловиче, и на всякий случай добавила: — Это Руслан, он мне как старший брат, он меня охраняет… то есть заботится обо мне. И вообще очень хороший человек. Добрый.

Добрый человек Руслан с нескрываемой неприязнью оглядел её инвалидную команду, сплюнул под ноги, молча шагнул к импровизированному столу и шлёпнул на него сумку и пакет. В сумке что-то звякнуло.

— Ну вот, побилось всё, — со злорадным торжеством заявил Лёня-Лёня. — Донести помог, ага… Вчерашний хмырь хоть не кидал с размаху.

— Ну, ты… — брезгливо процедил Руслан, угрожающе оборачиваясь к Лёне-Лёне.

Аня дёрнула его за рукав и успокаивающе сказала:

— Ничего там не побилось, Леонид. Нечему там биться, контейнеры и миски пластмассовые. Ну, вынимайте всё, сумку я заберу. А пакет можете оставить, он крепкий, вам пригодится.

Лев Борисович стал освобождать сумку, стараясь не смотреть на Руслана, остальные не двинулись с места. Руслан сердито сопел у неё за спиной. Галина Андреевна крестилась, шевелила губами и таращила выцветшие тоскливые глаза.

Нельзя было позволять Руслану идти сюда. Она постарается сделать так, чтобы её бомжи и Руслан никогда больше не встретились.

Лев Борисович, наконец, освободил сумку, не глядя, протянул ей, она взяла, сказала: «Приятного аппетита», — повернулась и подтолкнула Руслана, чтобы он пошёл впереди неё. Он поупирался немножко, но всё-таки пошёл, что-то ворча и подозрительно оглядываясь на компанию бомжей. Аня не выдержала и сердито сказала:

— Ну, как вам не стыдно, честное слово… Разве можно так себя вести? Нашли врагов народа, подумать только!

— А мне надо, чтобы незнамо кто перед воротами маячил? — огрызнулся Руслан. — Хорошо ещё, что жильцы не видали. Вот бы вони было… И чего ты мне выкаешь? Сама говорила: брат, брат! А сама выкает…

— Я не ожидала, что брат у меня окажется таким… невежливым.

— Говорила бы уж лучше прямо: хамло деревенское, — злобно подсказал Руслан. — Чмо и козёл. А если что случится — с тебя, что ли, спрашивать будут? С меня будут спрашивать!

— Я никогда не говорю таких слов! — Аня даже обиделась. — И слушать таких слов не хочу! Брат не должен ругаться при сестре! То есть никто не должен ругаться. Ни при ком.

— О господи… — изумлённо пробормотал Руслан.

Замолчал и до самого подъезда шёл молча. И до квартиры её провожать не стал. Наверное, тоже обиделся. Ну и пусть.

От этого настроение немножко испортилось. Аня ведь хотела поспрашивать названного брата о домработницах соседей, о химчистке, о том, как тут вообще всё… Ладно, сама постепенно разберётся. Например, узнает обо всём у зелёной Анны, няни вурдалакши Анюты. Ведь, наверное, встретится она когда-нибудь ещё с зелёной Анной? Надо просто иногда заглядывать на детскую площадку за домом, тогда обязательно встретится. Да можно прямо сейчас, тем более что рядом с детской площадкой у Ани есть неотложное дело, а она о нём совсем забыла. Хмель! Его же давно пора извести под корень, пока никто не пострадал! Где-то в ящиках кухонных шкафов она видела очень большой и очень острый нож…

— Нет, это я уже не знаю, что такое, — с выражением обречённости сказал Руслан, увидев её в холле. — Гош, гляди, что делается. Может, она маньячка, а?.. Анюта, за ношение холодного оружия можно срок схлопотать. Гош, ворота не открывай, нельзя её на улицу с тесаком выпускать.

Охранник Гоша выглянул из-за своей стойки, внимательно посмотрел на Анин нож и молча кивнул. Они что, на самом деле думают, что она собралась гулять по улицам с ножом в руках? Оказывается, не у неё одной нет чувства юмора…

— Я не собираюсь идти на улицу, — объяснила Аня. — Я собираюсь вырубить хмель вдоль ограды. Он очень вредный, а там дети гуляют.

— А тебе-то что?..

Руслан, кажется, собирался сказать ещё что-то, но передумал. Тяжело вздохнул, пожал плечами и зачем-то пошёл вслед за Аней. Наверное, чтобы охранять и защищать. Или всё-таки контролирует? Да нет, просто решил посмотреть, что она собирается делать. Просто так, из чистого любопытства. Наверное, никогда не видел, как вырубают заросли хмеля… Буйные заросли, вонючие, жирные, стебли — как канаты, а нож так и норовит выскользнуть из руки, зря она такой тяжёлый нож выбрала, с таким ножом она сто лет здесь будет возиться, а голова уже разболелась до тошноты…

— Эй, сестрёнка, — крикнул откуда-то издалека Руслан. — Перекур! А то ноги протянешь. Что я тогда твоей Маргарите скажу?

Аня с трудом выпрямилась и оглянулась. Вот тебе и раз… В своём трудовом порыве она даже не заметила, что Руслан тоже сражается с зарослями этой дряни, просто начал с другого конца, и вырубил уже больше половины, и нож у него — даже больше и, наверное, гораздо тяжелее её ножа… Ну вот, а она думала, что он контролирует… Фу, как стыдно…

Руслан подошёл, внимательно присмотрелся к ней, сердито сказал:

— Иди-ка ты отсюда. Совсем зелёная, смотреть противно. Правда трава ядовитая, меня — и то ведёт… Иди, иди, я тут сам справлюсь. Тебя до хаты проводить? Вон, на ногах не держишься.

— А как же вы? Одному — долго, а долго нельзя, плохо станет, — слабо возразила Аня, чувствуя, что действительно едва держится на ногах.

— Морока мне с тобой, — обречённо сказал Руслан, взял её за шкирку и повёл к подъезду, на ходу приговаривая: — Сестрёнку нашёл, называется! И на кой мне такое счастье? Одни неприятности от этих сестёр… Главное — не моё дежурство! Нет, надо было припереться… Я тебе садовник, что ли, чтобы территорию благоустраивать?

— Извините, — пробормотала Аня. — Вам не надо было… Я бы сама как-нибудь постепенно…

— Сдохла бы ты сама как-нибудь постепенно, — буркнул Руслан, втаскивая её в подъезд по-прежнему за шкирку. — Гош, отволоки эту ненормальную в квартиру, а то у меня уже никаких нервов не осталось… Я тут за тебя посижу.

Охранник Гоша оторвался от своих телевизоров, вышел из-за стойки, молча принял Анну как эстафету из рук Руслана и повёл её — тоже за шкирку! — к лифту. Это было ужасно унизительно. Просто ужасно унизительно. Но не было сил сопротивляться, и даже говорить что-то уже не было никаких сил. Кажется, она действительно сильно отравилась.

У квартиры Гоша молча понаблюдал, как Аня неуверенно возится с замками, отобрал у неё ключи, сам открыл дверь, вошёл вслед за ней, проверил, выключена ли сигнализация, отдал ей ключи и впервые подал голос:

— Может, врача вызвать?

— Ой, нет, пожалуйста, не надо врача, — испугалась Аня. — Кто ж будет держать на работе человека, которому врачей надо вызывать?.. Я не больная, я просто хмелем надышалась, это скоро пройдёт, не надо никаких врачей…

— И чего Руслан тебя не выпорет? — задумчиво удивился Гоша. — На его месте я бы взял ремень, да ка-а-ак… Ты сейчас чаю крепкого выпей. И — спать. А если что — звони.

Он ушёл, а Аня подумала, что крепкий чай — это хороший совет. Надо выпить очень крепкого чаю, а спать не надо, потому что ещё столько работы! Только сначала она немножко посидит в холле на диване, подышит прохладным воздухом из кондиционера, а потом уже заварит чай, выпьет весь чайник и совсем придёт в себя.

Она пришла в себя, услышав басовитое мяуканье телефона. С трудом вынырнула из тяжёлого мутного сна, кряхтя, слезла с дивана, вяло удивляясь, с чего бы это она спала на диване, а не на своём прекрасном ложе, пошлёпала к телефону, держась за гудящую голову и пытаясь сообразить, вечер сейчас или уже утро. Если звонит дама Маргарита, значит — вечер. Логично? Наверное, логично. Сколько же она спала? Столько работы, а она дрыхнет почти пол дня!

— Добрый вечер, Маргарита Владимировна… — Аня услышала, какой хриплый у неё голос, и покашляла, закрыв трубку рукой.

— Что с тобой? — спросила дама Маргарита. — Ты не заболела? Вот бы некстати… Мы в субботу приедем. Примерно к полудню. Готовь что хочешь, человек на пять. Успеешь?

— Конечно, — уверила Аня даму Маргариту всё тем же слабым и хриплым голосом. — Всё я успею, не беспокойтесь. Я совершенно здорова, это просто хмель, не обращайте внимания. Высплюсь — и всё пройдёт.

— Так. Просто хмель, вот так, значит, — после довольно долгого молчания задумчиво сказала дама Маргарита. — Ты не говорила, что пьёшь. Это совершенно меняет дело. Не думаю, что Давид Васильевич подпишет договор.

— Что я пью? — не сразу поняла Аня. — А, спиртное? Нет, я не пью. Хмель — это растение такое. Здесь половина ограды вокруг дома хмелем заросла. Разве можно? Ну, пришлось вырубать. Надышалась, наверное. Пришла — и сразу уснула. И голова до сих пор болит.

— Зачем тебе это надо? — с неудовольствием спросила дама Маргарита. — На это существуют садовники… или, я не знаю, фирмы какие-нибудь такими вопросами занимаются. Или ты нанялась? Ради дополнительного заработка?

— Нет, я просто так. Там всё-таки дети гуляют, да и взрослым всякой гадостью дышать вредно… — Аня подумала, что очень жаль, что она не знала о возможности дополнительного заработка, и нечаянно продолжила свою мысль вслух: — Но я бы и нанялась, если бы знала, что можно. Дополнительный заработок никому не повредит. И маме можно было бы хоть что-то послать…

— Потом поговорим, — строго сказала дама Маргарита. — Добытчица хмельная ты наша. Ложись спать. Утро вечера мудренее.

Аня немножко послушала короткие гудки в трубке, напряженно вспоминая, успела ли она сказать даме Маргарите «до свидания», и с огорчением думая, что, наверное, не успела, зато успела наговорить много лишнего. А всё — из-за её незнания правил межличностного общения. А если царь Давид не захочет подписывать договор? Кто ж захочет подписывать договор с работником, который, вместо того, чтобы заниматься прямыми обязанностями, вырубает какие-то сорняки, до которых никому даже дела нет? Она бы на месте царя Давида не захотела подписывать.

Ну и ладно. Зато теперь рядом с детской площадкой нет этой ядовитой гадости. И зелёная Анна может быть совершенно спокойна, если маленькая вурдалакша Анюта опять полезет в заросли возле ограды. Только надо проверить, не осталось ли какого-нибудь ростка, из которого опять вылезет что-то вредоносное. И полить корни кислотой… Кажется, среди запасов моющих и чистящих средств в одной из ванных комнат она видела бутылку жидкости для борьбы с накипью. Там наверняка хоть какой-нибудь процент кислоты есть. Или нет? Вот мама точно бы сказала, чем надо поливать корни сорняков, чтобы те опять не выросли. И бабушка точно бы сказала. И ещё не так поздно, чтобы их мог разбудить телефонный звонок. А за междугородний разговор она заплатит с первой же зарплаты, и царь Давид даже не узнает, что она использовала своё служебное положение в личных целях…

Трубку взяла бабушка и, конечно, тут же начала Аню воспитывать:

— Ты почему не звонишь? Мы тебе третий день звоним, нигде застать не можем! И что думать прикажешь?

— Бабуль, прости, не могла раньше, неоткуда было, на работе я теперь не весь день сижу, у меня свободный график… — Аня перевела дух и как можно спокойней, даже как бы между прочим, сказала: — У меня теперь новый телефон. И адрес тоже новый. Как вы там? Не болеете?

— Что с нами сделается, — проворчала бабушка. — Новый адрес, ага… Это что же, твой бизнесмен и хату тоже на ветер пустил? И как же вы теперь? В коммуналке какой? Слушай, нельзя тут советовать, конечно, но бросала бы ты его. Всё в распыл пустил, и тебя пустит… Прости меня, дуру старую, не могла сдержаться. Да и то — сколько мы молчали, всё ждали, когда сама надумаешь… Обидеть боялись.

— Ну и зря молчали, — совсем спокойно и даже весело сказала Аня. — Всё, я надумала. На прошлой неделе заявление на развод подала. И ушла ещё четыре дня назад. Пусть он что хочет на ветер пускает, я ни при чём. Я теперь в такой квартире живу! То есть, может быть, это не надолго, но всё равно… Я домработницей устроилась, дом прекрасный, хозяева прекрасные, зарплата прекрасная… Что ещё? Да! В типографии разрешили свободный график, так что можно будет дома читать… А, я это уже говорила. Бабуль, ты чего молчишь? Ты меня не одобряешь?

— Я тебя одобряю, — торжественно сказала бабушка. — Ты молодец, Анька. А что домработницей… ну, что ж. Если что не так — тогда к нам вернёшься. Ещё и лучше. На-ка с матерью поговори, а то она уже трубку у меня из рук рвёт.

— Вот и хорошо! — энергично сказала мама вместо приветствия. — Вот и правильно! Вот и камень у нас с души упал! Ну, теперь давай поподробнее.

Аня совсем успокоилась и стала рассказывать маме всё очень подробно — и о даме Маргарите, у которой прекрасные руки, ничуть не хуже, чем у Аниной мамы, и о царе Давиде, который в свои семьдесят лет позволяет себе ломать ноги, падая с необъезженных жеребцов, и о «наполеоне», который получился очень удачным, потому что Аня делала его по рецепту бабушки, и о зелёной Анне с маленькой вурдалакшей Анютой… Даже о названном брате Руслане рассказала. И о том, как он помог вырубить заросли хмеля. И о том, что скоро, может быть, Льва Борисовича положат в больницу, будут лечить его позвоночник. Совершенно бесплатно. И о телефоне, который умеет говорить «мрррау», — тоже рассказала. Мама смеялась. Хорошо.

— Ой, что это я болтаю! — спохватилась наконец Аня. — Ночь уже! Вам спать давно пора! Мам, запиши телефон, дама Маргарита разрешила, чтобы мне сюда звонили. Она очень хорошая, правда?

— Ну, раз тебе понравилась — так наверняка хорошая, — сказала мама. — Вот только проблема в том, что тебе все нравятся…

— Ну, уже не все, — виноватым тоном ответила Аня, решив, что мама намекает на Вадика.

— Ну, вот и хорошо, вот и правильно, — привычной формулировкой выразила своё одобрение мама и приказала: — А теперь — немедленно спать. Завтра хозяева ещё не приедут? Тогда я завтра сама позвоню, вечером. Жди.

Вот Аня и ждала. Начала ждать сразу, как только положила трубку, засыпая — тоже ждала, даже, кажется, во сне ждала, а проснувшись в шесть утра под едва слышное «буммм!» за стеной — тут же стала ждать ещё нетерпеливее. И это нисколько не мешало заниматься делами, которые она на сегодня наметила. Даже помогало. Когда у Ани было хорошее настроение, у неё всё всегда получалось легко и быстро. С утра она легко и быстро сбегала на рынок, купила свежей зелени и немножко козьего сыру, вернувшись, поставила вариться баранину для харчо, а сама между делом дочитала вторую распечатку, потом всё-таки нашла это средство от накипи, пошла поливать им оставшиеся корни хмеля, но оказалось, что оставшиеся корни ещё вчера названный брат Руслан выжег паяльной лампой. Молодец какой, а она на него почему-то обижалась… Вон сколько времени ей сэкономил, можно успеть отнести в типографию вычитанную распечатку, а заодно напомнить Людочке Владимировне о компьютере. Или уж не напоминать? Не надо искушать судьбу, и так уже удача просто косяком идёт. Даже деньги отдали сразу за обе корректуры! Аня тут же забежала в тот магазинчик, который торговал подержанными телефонами, и без всяких угрызений совести купила совсем недорогой мобильник. И симку тут же купила — уж симки-то не могут быть ворованными. И на радостях сразу позвонила маме и бабушке, просто чтобы сообщить номер своего нового мобильника и сказать, что вечером всё равно будет ждать звонка от них. Вот какой удачный день получился.

И вечер тоже получился очень удачный. Она пекла коржи для «наполеона», делала азу по-татарски, укладывала на противень слойки с козьим сыром, резала шампиньоны для соуса к картофельным котлетам — всё одновременно, и при этом ещё успевала время от времени звонить со своего мобильника на домашний телефон, чтобы послушать его басовитое мяуканье.

До того, как позвонила мама, Аня успела прослоить кремом коржи, поставить торт в холодильник, поставить варить картошку, а казан с грибным соусом — в духовку, чтобы томился потихоньку в медленном жару. Завтра остаётся только харчо сварить, нажарить картофельных котлеток и заправить салаты. Пара пустяков. Аня была очень довольна собой.

— Ты молодец, — подтвердила её мнение о себе мама. — Ты справишься, ты всегда со всем справлялась… Подумаешь — обед на пять человек! Всё-таки не на целую свадьбу. А они долго будут гостить, все эти пять человек? А то каждый день на такую ораву — это, конечно, много возни. Да ещё если каждый раз свежее готовить…

Трубку взяла бабушка и решительно заявила:

— Ты их там не очень-то балуй, вот что я тебе скажу. Каждый раз свежее! Навари ведро бульона — и вари разные супчики из него хоть целую неделю. Чего на чужие капризы время тратить?

Аня слушала и потихоньку улыбалась. Мама и бабушка всегда с головой окунались в её проблемы. Вот и сейчас вникали во все мелочи, советовали и спрашивали… О Вадике ни разу не спросили. Хороший признак. Значит, Вадик уже действительно не был её проблемой.

Около десяти вечера позвонила дама Маргарита и первым делом поинтересовалась:

— Ну что, хмель прошёл?

— Давно уже прошёл! — бодро отрапортовала Аня. — А охранники даже корни паяльной лампой выжгли! Какие молодцы, правда? Попозже я там всё перекопаю, а потом что-нибудь хорошее посажу. Можно смородину посадить, или даже вишню, или хотя бы розы. Хотя розы с шипами, а там дети то и дело в кусты лезут… Нет, тогда лучше вишню, а то смородина тоже немножко колючая. Вы против вишни ничего не имеете, Маргарита Владимировна?

— А где ты саженцы купишь? — неожиданно заинтересовалась дама Маргарита.

Аня, обрадованная её интересом, не задумываясь, ляпнула:

— У меня в областной психиатрической больнице знакомые, они всю жизнь саженцы выращивают, такие сорта есть, что покупатели даже из других городов приезжают, а мне они просто так отдадут, если что-то останется. К осени иногда что-то непроданное остаётся…

Аня послушала тихий смех дамы Маргариты и на всякий случай уточнила:

— Мои знакомые в больнице не лежат, они там работают.

Смех в трубке стал громче.

Ну, вот что в этом смешного? Аня вздохнула и ещё уточнила:

— Саженцы они выращивают не на работе, а дома… То есть на своём участке. У них очень большой сад вокруг дома, а дом — рядом с больницей, очень удобно…

Дама Маргарита отсмеялась и деловито спросила:

— Обед-то завтра успеешь приготовить? Или тебе не до того, тебе вишни сажать нужно?

— Кто же деревья среди лета сажает? — удивилась Аня. — Их надо весной или осенью сажать, а то не примутся. До осени ещё далеко, так что я ещё сто обедов успею приготовить. А торт уже сделала, в холодильнике стоит. Маргарита Владимировна, я спросить забыла: у вас ни у кого аллергии нет? Я хотела торт тёртыми орехами посыпать, но засомневалась…

— Давид! — крикнула дама Маргарита. — У тебя на что-нибудь аллергия есть?

— На тебя!

Опять тот же низкий хриплый голос, и опять тот же акцент: «На тиба!» Неужели царь Давид всегда такой грубый и сердитый? У Ани и с нормальными-то людьми то и дело возникают проблемы межличностного общения, а тут вон какой… самодержавный. Наверное, у всех царей рано или поздно портится характер. Не зря же говорят, что власть развращает. И вот почему они не помнят, что все цари рано или поздно могут быть свергнуты революционными массами?

— Ладно, пока, — прервал её печальные размышления голос дамы Маргариты. — Никакой аллергии ни у кого нет, посыпай свой торт чем хочешь. Жди завтра примерно к двум.

Аня положила трубку, а потом вспомнила, что номер своего нового подержанного мобильника она даме Маргарите так и не сообщила. Перезвонить сейчас, что ли? Но сейчас у них там что-то не так. Царь Давид сердится, и дама Маргарита, похоже, под конец тоже рассердилась… Позвонишь — а там ссора в самом разгаре. И попадёшь под раздачу, как часто говорит Людочка Владимировна. Кто будет держать на работе человека, который звонит по пустякам в самый неподходящий момент?

А вдруг они все здесь ссориться начнут? Приедут — и сразу начнут ссориться, да ещё и при ней… И что тогда делать?

И весь остаток вечера, возясь на кухне, обходя все комнаты в поисках возможного беспорядка, даже вычитывая перед сном новую распечатку, взятую сегодня в типографии, Аня всё время представляла страшную картину: завтра приезжают пять человек, и прямо с порога начинают орать друг на друга или на неё. Она ведь даже не знает, что в таких случаях ей полагается делать. Обязательно надо было познакомиться с соседскими домработницами, они-то уж наверняка знают, что надо делать в таких случаях. Если такие случаи вообще бывают у соседей. Может, и не бывают. Такого царя Давида всё-таки больше ни у кого нет…

И утром, проснувшись под приглушённый «буммм» за стеной, Аня сразу начала думать о том же. А ведь ещё и радовалась, что такая хорошая работа попалась! С проживанием! С каждой минутой становилось всё тревожней.

К обеду она напридумывала уже таких страхов, что совершенно всерьёз решила: вот открывается дверь, вваливаются в квартиру пять человек во главе с царём Давидом в инвалидном кресле, все кричат друг на друга, а она твёрдо и спокойно говорит им: «Извините, я увольняюсь. Я не переношу грубости, а меня никто не предупредил, что у вас это в обычае». Вот так примерно. Надо заранее подготовить отчет о потраченных средствах и положить в конверт с хозяйскими деньгами взятую в долг десятку.

Аня как раз совала в конверт готовый отчёт и десятку, когда в прихожей с сонной и вопросительной интонацией над входной дверью звякнул колокол. Ну вот, приехали. А почему звонят? Не может быть, чтобы ни у кого не было ключей от квартиры. Или это кто-то чужой?

— Кто там? — спросила Аня, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее и солиднее. В дверном глазке видна была только чья-то спина, да и то согнутая в три погибели. Будто визитёр не то ставил на пол, не то подбирал с пола что-то под самой дверью квартиры.

— Открывай, девочка, все свои!

Голос был тот же, уже знакомый, сердитый и с акцентом: «А-а-аткривай, дэвачка!»

Аня распахнула дверь, готовая сказать: «С приездом, добро пожаловать», — но вместо этого спросила:

— Вы кто?

Потому что никаких пяти человек там не было. Там был один человек, правда, в кресле на колёсах, но вряд ли этот человек мог быть царём Давидом. Во-первых, ему никак не могло быть семидесяти лет. От силы — сорок пять… ну, пятьдесят, при условии, что очень хорошо сохранился. Даже седины почти нет, пышная копна чуть вьющихся волос — чёрная, как уголь, только виски белые, и то совсем немного. Во-вторых, Аня ожидала увидеть загипсованную ногу, а никакого гипса не наблюдалось. В-третьих, царь Давид был грозным самодержцем всея семьи, а этот самозванец сверкал белозубой улыбкой под чёрными усами и больше всего был похож на киношного мушкетёра, задача которого, как известно, не страх на врагов нагонять, а пить вино, скакать верхом и петь жизнеутверждающие песни. Надо вызвать охрану.

— Я хозяин, — сказал мушкетёр, с интересом разглядывая Аню тёмными прищуренными глазами. Глаза были весёлые. — Я здесь живу. Вот, приехал. Здравствуй.

— Здравствуйте, — ответила Аня, закрывая собой проём двери. Она забыла, как надо вызывать охрану. — А паспорт у вас есть?

— Васька! — грозным голосом заорал киношный мушкетёр, оборачиваясь в сторону лифта. — У меня паспорт есть?

— А я откуда знаю? — донёсся от лифта недовольный молодой, даже почти мальчишеский, голос. — Тебя мать собирала. В кармане пиджака посмотри. Во внутреннем. Она документы нам с отцом всегда во внутренний карман кладёт… А зачем тебе паспорт, дядь Давид?

— Таможня добро не даёт! — Сверкая белозубой улыбкой и разглядывая Аню весёлыми глазами, киношный мушкетёр полез во внутренний карман роскошного белого пиджака, не без труда вытащил оттуда довольно толстенькую пачку каких-то документов и плоский кожаный бумажник, бумажник сунул назад, а документы развернул веером перед Аней: — Какой тебе надо, девочка? Выбирай!

Ну вот, мы так не договаривались… Аня однажды вычитывала политический детектив, и оттуда почерпнула информацию: несколько паспортов бывает только у международных террористов. Или у шпионов? Это всё равно, шпионы ничем не лучше террористов. А она так и не может вспомнить, как надо вызывать охрану.

Со стороны лифта послышались шаги, громкое сопение и недовольный мальчишеский голос:

— Дядь Давид, кончай прикалываться. Моих стариков до шизы чуть не довёл, так тебе всё мало… Паспорт, а? Таможня! Лучше бы не забывал ключи от квартиры, где деньги лежат.

Аня тут же подумала, что конверт с хозяйскими деньгами лежит на кухонном столе, на самом виду, бери — не хочу! Лёгкая добыча даже для начинающего домушника, а эти, похоже, прожжённые профессионалы, вон как подготовились: один под царя Давида замаскировался, другой его дядей зовёт, и паспортов заготовили на любой вкус… Вот только не смогли предусмотреть, что с царём Давидом должны приехать ещё четыре человека!

— А где остальные? — бдительно спросила Аня. — Внизу остались? В лифт все не поместились?

— В ситуацию не въехали, — смешливо ответил киношный мушкетёр. — Я их под домашним арестом оставил. Надоели, понимаешь? Васька, что хоть ты возишься? Совсем ослабел? А с виду вроде бы не хилый.

Аня осторожно выглянула из-за косяка двери. Да уж, что не хилый этот Васька — то не хилый… От лифта топал огромный, как статуя Командора, парень. В каждой руке парень нёс по огромной дорожной сумке. Аня однажды вычитывала жуткий триллер, там в таких сумках носили тела замученных жертв. Парень подошёл и небрежно бросил сумки на пол у стены. Понятно — с живыми жертвами сумки на пол так небрежно не бросают…

— Хай, — сказал парень, оценивающе разглядывая Аню с высоты своего командорского роста. — Это ты, что ли, новая кухарка?

— Я домработница. А вы кто?

Аня, чтобы не смотреть на эту статую снизу вверх, перевела взгляд на киношного мушкетёра. Мушкетёр фыркнул, пошевелил бровями и полез в карман пиджака. Наверняка за пистолетом. Аня вспомнила, как можно вызвать охрану: надо просто включить сигнализацию. Дверь открыта, так что сигнализация сработает мгновенно. Через минуту сюда прибегут Олежек, Руслан, Гоша и все остальные. Они обязательно задержат злоумышленников, а может быть, даже и спасут Ане жизнь.

Киношный мушкетёр вынул из кармана мобильник, стал неторопливо нажимать кнопки — так подозрительно долго, что Аня уже решила включать сигнализацию, — наконец поднёс трубку к уху и почти сразу сказал грозным голосом:

— Машка, твоя протеже нас домой не пускает. Скажи ей сама, что мы не бандиты. Хотя про своего сыночка можешь сказать правду.

Он протянул телефон Ане, она машинально взяла и ещё с расстояния вытянутой руки услышала возмущённый крик дамы Маргариты:

— Давид, что ты там опять устроил? Все нервы мне истрепал! И что — не бандит ты после этого?

— Здравствуйте, Маргарита Владимировна, — сказала Аня в трубку. — А почему вы не приехали?

— Потом приеду, — ответила дама Маргарита всё ещё сердито, но уже тихо. — Чего они там хотят? Я не поняла: куда ты их не пускаешь? Если на ипподром — тогда правильно не пускаешь, нечего им там делать.

— Я их в квартиру не пускаю, — виновато сказала Аня. — Я же пятерых человек ждала, а приехали только двое… и… в общем, они не совсем такие, как я ожидала. Но раз вы подтверждаете…

— Молодец, — сказала дама Маргарита очень довольным голосом. — Так с ними и надо. Паспорт потребуй показать. Пусть знают, что и на них управа есть.

— Да я уже потребовала, — призналась Аня. — Так неудобно получилось…

— Классно получилось, — одобрила дама Маргарита. — Ты там построже с ними. Пусть отольются этим котам наши слёзки. Ну, пока, держи оборону. Трубку Василию дай.

От волнения Аня не сразу сообразила, кто тут Василий, а когда наконец сообразила — он сам вынул телефон из её руки. Аня пошире распахнула дверь, посторонилась, чтобы царь Давид мог беспрепятственно проникнуть в собственную квартиру, хотела спросить, не надо ли ему помочь, но постеснялась. Царь Давид не производил впечатления человека, который нуждается в помощи. Даже сидя в инвалидной коляске. Да и коляска, оказывается, была с электрическим мотором. Она зажужжала, мягко стронулась с места и шустро въехала в прихожую мимо Ани.

— Добро пожаловать, — пробормотала Аня в спину царя Давида.

Он вроде бы кивнул головой, но ничего не ответил. Наверняка не станет подписывать договор. Кто ж будет держать на работе человека, который не пускает законного хозяина в его собственную квартиру? Аня всё время думала об этом, наблюдая, как статуя Командора, не переставая говорить по телефону, небрежно забрасывает дорожные сумки в квартиру, захлопывает дверь, привычно, как у себя дома, поворачивает рычаг блокиратора замка, открывает встроенный шкаф, роется там в нижнем ящике в поисках чего-то… Очевидно: этот Василий — частый гость в доме. Или даже живёт здесь? Только этого не хватало! Мы так не договаривались…

Аня вопросительно оглянулась на коляску с царём Давидом, и увидела, что коляска уже пустая, а царь Давид стоит рядом, как ни в чём не бывало, и даже рукой ни за что не придерживается. Оказывается, он тоже был очень большой. Конечно, не такой, как статуя Командора, но уж никак не ниже метра восьмидесяти. И не такой широкий, как племянник. Даже вообще никакой не широкий, а скорее тонкий, хоть и широкоплечий. Поджарая фигура танцора и осанка военного. Семьдесят лет!..

Царь Давид, наверное, понял, о чём она думает, разулыбался, подбоченился, поводил плечами, гибко понаклонялся в стороны и слегка потопал ногами.

— А? — хвастливо сказал он и подмигнул. — Ничего ещё, да? Ещё и кое-кто из молодых спортсменов может позавидовать! Вырази своё мнение, Васька!

Васька за спиной Ани выразил своё мнение нечленораздельным мычанием.

— Завидует, — перевёл его мычание царь Давид. — Мальчику двадцать пять лет, а мяса наел, как к пятидесяти. Ни один конь не выдержит.

— Я мышцы накачал, а не мясо наел, — возмущенно буркнул Васька. — А эти ваши лошади мне глубоко фиолетово. Мне ваши конкуры и родео не вставляют.

— Говори по-русски! — рявкнул царь Давид грозно. — Это что, в Лондоне таких гопников растят?

Васька в ответ тоже что-то заорал, но что — Аня не поняла, потому что Васька орал по-английски.

Ну вот, так она и думала. Не успели порог переступить — и уже скандал. Аня дождалась паузы в Васькином крике и спросила, обращаясь к пустому инвалидному креслу:

— Наверное, пора обедать? Или сначала душ после дальней дороги?

Васька помолчал и хмуро сказал:

— Сначала душ.

Царь Давид засмеялся и сказал:

— Молодец, девочка. Не обращай внимания, мы всю жизнь так. Васька в меня пошёл, совсем психованный. Отец-то у него ничего, смирный. А мать ты сама видела. Сандро и Машке с нами тяжело, они всё ждут, когда мы друг друга поубиваем. А нам орать только в кайф, понимаешь?

— Дядь Давид, говори по-русски! — злорадно сказал Васька.

И царь Давид тут же закричал что-то на не известном Ане языке. Скорее всего — на грузинском.

Аня вздохнула и пошла в кухню заправлять салаты и разогревать слойки с козьим сыром. Кухня находилась далеко от прихожей, за двумя коридорами, тремя стенами и одной дверью, но Аня прекрасно слышала, как дядя с племянником то орали друг на друга на разных языках, то громко хохотали на два голоса, то хлопали дверцами шкафов, то роняли на пол что-то металлическое… Сумасшедший дом. И это будет очень хорошо, если царь Давид не станет подписывать договор. Вряд ли она долго вытерпит такую обстановку. Или уж не терпеть? Сразу сказать, что она работать не будет — и пусть ищут другую домработницу. Или даже спровоцировать царя Давида на недовольство ею, тогда он её просто выгонит, не заставляя отрабатывать две недели…

Вот чем кончаются всякие заоблачные мечты и необоснованные надежды. Она ведь с самого начала говорила себе: нельзя мечтать о слишком многом!

— Вах, какой хороший стол! — сказал за её спиной царь Давид. — А вино где? Почему я вина не вижу?

Аня оглянулась от плиты — в дверях кухни стояли дядя с племянником, по-родственному обнявшись, как будто пятнадцать минут назад не собирались поубивать друг друга. Оба были с мокрыми после душа волосами, в спортивных штанах и белых футболках. И босиком — вот почему она не услышала шагов. На левой ноге царя Давида из-под штанины была видна марлевая повязка. Наверное, это они не так обнимаются по-родственному, как племянник помогает дяде держаться на ногах. Зачем царь Давид вообще из своей коляски вылез? Поломался — выздоравливай, не нарушай режим. А он ещё и о вине говорит…

— Вино я не покупала, — строго сказала Аня. — От Маргариты Владимировны такого распоряжения не было. К тому же, при переломах вино противопоказано.

— Вино она не покупала! — Царь Давид удивился даже больше, чем Евгений Михайлович, когда она закукарекала. — Да кто б тебе доверил вино выбирать? У меня полный бар такого вина!.. Где бы ты нашла такое? То-то. Иди из бара принеси. Что-нибудь красное и старое.

— Из какого бара? — не поняла Аня. — Я не знаю, где здесь бар.

— В кабинете, — с подчеркнутым терпением объяснил царь Давид. — Знаешь, где кабинет? А где бар — не знаешь?

— Не знаю, — упрямо отрезала Аня. — Всё равно вам вино нельзя. К тому же — белый день. Что это за привычка — пить посреди дня?

Царь Давид шевелил бровями, задумчиво смотрел на неё прищуренными глазами и молчал. Вот прямо сейчас он и скажет, что она уволена.

— Дядь Давид, ну его, правда, это вино, — неожиданно сказал Васька. — Есть невыносимо хочется, а пить — жарко сильно. Потом, вечером, попозже. Если твоя кухарка разрешит.

— Я домработница, — напомнила Аня, ни на кого не глядя. — Но всё равно не разрешу. Чтобы мне тут с переломами ещё пьянствовали!

Вот сейчас её и выгонят…

— Я её боюсь, — доверительным тоном сообщил царь Давид своему племяннику. — Слушай, я её просто боюсь! Васька, почему я её боюсь, ты не знаешь?

— Потому, что она тебя не боится, дядь Давид, — шутливым тоном ответил Васька.

Было очевидно, что он даже мысли такой не допускает. Не бояться самого царя Давида! Свежий анекдот.

Аня вдруг поняла, что она совершенно не боится царя Давида. Никого она не боится, и увольняться уже не хочется, и вообще всё будет хорошо.

— Всё будет хорошо, девочка, всё будет хорошо, — неожиданно сказал царь Давид. — Давайте уже кушать, такой запах, я весь в нетерпении… А почему на столе только два прибора? Арифметики не знаешь, да? Нас тут трое, приборов — два!

— Я обедать не буду, я не хочу, я уже обедала… — Аня совсем растерялась под насмешливым и ожидающим взглядом Васьки и решительно заявила: — И вообще, я не гостья, а кухарка.

Васька криво ухмыльнулся и отвёл глаза, царь Давид сердитым и хриплым голосом закричал что-то на не знакомом Ане языке, но она уже не боялась.

— Тема исчерпана, — сказала она бабушкиными словами и с бабушкиной интонацией. — Прения закончены. Прошу за стол. А то разогревать придётся.

Царь Давид и Васька переглянулись, захохотали и так, хохоча, в обнимку пошли к столу.

Наверное, гипертрофированная смешливость — фамильная черта всех членов этой семьи…

Глава 6

Потом Аня ещё долго вспоминала этот день. Иногда — с запоздалым страхом, иногда — с неловкостью, а чаще — с чувством вины. Потому что именно по её вине царь Давид тогда поссорился с племянником. Так сильно, что даже выгнал его из дома. Выгнал из дома! Это было ужасно.

А Василий был не виноват. Почти не виноват. По большому счёту. Это она была виновата — чужой человек, просто кухарка, — это она стала причиной разрыва родственных отношений. Это по её вине самодержец всея семьи остался без своих подданных. Совсем один, если не считать её, Ани. Но разве её можно было считать? Домработница — и всё. При чём — домработница, которую приняла на работу дама Маргарита, мать именно того Васьки, которого царь Давид выгнал из дома. А она, получается, вот так отблагодарила свою благодетельницу. Аня тогда чуть не умерла от стыда, представляя, как будет смотреть в глаза даме Маргарите. Если им вообще суждено когда-нибудь встретиться. Ужасно всё получилось, просто ужасно…

Царь Давид каким-то образом сразу понял её состояние, молча поизучал патологию её сосудистой системы, успокаивающе сказал:

— Ты не бойся, не думай ничего, хочешь — завтра поговорим, не хочешь — не будем говорить. Спать ложись. Я тоже спать пойду.

Повернулся, пошёл из комнаты, сильно хромая. Сейчас можно было поверить, что ему все семьдесят лет. В дверях задержался, оглянулся и вроде бы неохотно добавил:

— На Ваську не обижайся. Прости его, а? Он пацан не злой, просто дурак. Избаловался, кобель, по этим заграницам.

— Давид Васильевич, как вы можете такие слова говорить о своём племяннике? — в полном смятении пролепетала Аня. — Он же вам родной…

— Ну да, — согласился царь Давид. — Был бы чужой — убил бы на месте.

И вышел, хлопнув дверью. Наверное, всё-таки сердился на неё. На его месте любой бы сердился.

А Аня осталась сидеть на своём прекрасном ложе и тупо рассматривать свой разорванный халат. На самом видном месте разорванный, сильно, от выреза почти до пояса. Это потому так получилось, что пуговицы были пришиты крепко. Если бы держались на одной ниточке, отлетели бы — и всё. Но поскольку держались насмерть, то при рывке потащили за собой ткань, а ткань была не очень крепкая, халат уже старый, вот и получилась такая страшная дыра. А другого халата у неё нет.

Надо бы немножко поплакать. Бабушка советовала в минуты сильного душевного волнения плакать. Бабушка говорила, что слёзы смывают горечь. Несколько раз в жизни Аня пробовала плакать, но горечь не смывалась, наоборот — ещё больше накапливалась где-то внутри. Наверное, Аня просто не умела плакать правильно. Ничего-то у неё не получается делать правильно. И сегодня всё неправильно получилось. Она сняла халат, нашла иголку и нитки, стала зашивать безобразную дыру, а параллельно — думать, чего неправильного она сегодня наделала, что привело вот к этим плачевным результатам.

Ведь она поверила, что всё будет хорошо. И царь Давид сам сказал, что всё будет хорошо. И Васька, кажется, не имел ничего против того, чтобы всё было хорошо. Просто у Васьки оказались свои представления о хорошем…

После обеда царь Давид сказал, что страшно объелся, поэтому пойдёт поваляется часок с книжкой в кабинете на диване, а Ваське посоветовал поносить воду, порубить дрова или ещё какой-нибудь физической нагрузкой растрясти жир.

— У тебя, дядь Давид, даже тренажёров нет, — капризным голосом сказал Васька.

— Тренажёры — глупость, — сурово заявил царь Давид. — Займись чем-нибудь общественно полезным.

Он вышел из кухни, а Васька остался. Сидел за столом, вальяжно откинувшись на спинку стула и вытянув ноги во всю длину, внимательно следил за Аней, которая убирала со стола остатки обеда и складывала грязную посуду в мойку. Посидел, помолчал, задумчиво спросил:

— Ты здесь клуб какой-нибудь приличный знаешь?

— Клуб? — Аня уже включила воду, вода шумела, поэтому она подумала, что не расслышала вопроса. — Какой клуб? Кажется, все клубы закрылись несколько лет назад. И дворцы культуры тоже закрылись, только один остался — железнодорожников. А, нет, знаю! Шахматный клуб у нас есть.

Она не услышала, как Васька оказался за её спиной, и сильно вздрогнула, когда прямо над ухом раздался его вкрадчивый голос:

— Шахматный? Оригинально. Сходим туда вместе сегодня? Поиграем во что-нибудь интересненькое…

Васькины руки обхватили её талию, а его дыхание обожгло шею. Аня ойкнула, выронила тарелку и резко повернулась, стукнувшись затылком о Васькин подбородок.

— Ты чего? — Васька выпустил её из рук, выпрямился, отступил на шаг и схватился за челюсть. — Больно же!

— Извините, — сказала Аня без всяких признаков раскаяния и потрогала свой ушибленный затылок. — Я не смогу пойти с вами в шахматный клуб сегодня. И никогда не смогу. У меня много работы. Мне не за то деньги платят, чтобы я по клубам ходила.

— Ах, деньги! — Васька вернулся на свой стул, опять развалился, вытянув ноги, насмешливо пропел: — Люди гибнут за-а-а мета-а-ал!.. Не сомневайся, я тебе заплачу.

— За что? — не поняла Аня.

— Ну, хватит уже выёживаться, — хмуро сказал Васька. — Ты кто такая вообще? Не, даже прикольно! Сроду кухарок не снимал, а она ещё и торгуется…

— Извините, я правильно поняла, что вы… — Аня помялась, но всё-таки решила прояснить ситуацию до конца. — Вы… как бы это сказать… собираетесь платить за интимные услуги? Ещё раз извините…

— Собираюсь, собираюсь, не сомневайся! — Васька присмотрелся к ней и недоверчиво спросил: — Или ты того? Интим не предлагать?

— Не предлагать, — сказала Аня, чувствуя, что её сосудистая система опять демонстрирует свою патологию.

— Это что же такое, я тебе не нравлюсь? — откровенно удивился Васька. — У тебя испорченный вкус. Ну, понятно, кухарка и есть кухарка. О! Я понял. Ты на царя Давида глаз положила. Царицей мечтаешь стать? Ну, так особо не надейся. Он ещё не в маразме, чтобы на кухарке жениться. И не такие пытались окрутить.

— Ну, как вам не стыдно? — тихо сказала Аня. — Разве я давала вам повод?.. Это… некрасиво. Зачем вы так себя ведёте? Ведь потом сами жалеть будете…

— Жалеть?! Ух ты какая… — Васька поднялся и шагнул к ней.

Статуя Командора. Аня невольно поёжилась. Васька заметил это и торжествующе ухмыльнулся.

— Васька! — хрипло рявкнул из глубины квартиры царь Давид. — Куда ты делся? Третий раз зову!

— Иду! — заорал в ответ Васька, а Ане тихо пообещал: — Мы с тобой ещё поговорим. Наедине, да? Жди и надейся. Надейся и жди.

Этот нелепый разговор оставил у Ани очень тревожное ощущение. Интересно, этот Васька долго ещё будет тут жить? Заплатить он собирается, подумать только! Мы так не договаривались. Ну, ничего, царь Давид всё-таки рядом, если что — так можно будет ему пожаловаться…

Нет, нельзя жаловаться царю Давиду. Тем более — на собственного племянника. Кто же будет держать на работе человека, который жалуется хозяину на его любимого племянника? Царь Давид сам за обедом сказал, что этот Васька — его любимый племянник. Правда, добавил, что любимый — потому, что других нет, есть ещё племянница, но с девки что возьмёшь, выйдет замуж — и конец фамилии. А у них в семье к продолжению фамилии все относятся очень трепетно. Нет, нельзя жаловаться самодержцу на его единственного наследника.

К ужину тревожные мысли как-то незаметно рассосались. Скорее всего — потому, что Васька смылся из дому сразу после того, как ушёл из кухни на зов царя Давида. А сам царь Давид вскоре пришёл в кухню, попросил крепкого кофе. Аня сказала, что согласна напоить его только чаем, потому что кофе очень вреден при переломах. Они долго препирались на тему прав хозяина и обязанностей работника, в конце концов, царь Давид согласился с доводами Ани, но заявил, что в качестве моральной компенсации требует, чтобы Аня почаёвничала вместе с ним. И они долго сидели за столом, пили чай, неторопливо разговаривали — вернее, царь Давид задавал всякие вопросы, а Аня отвечала, — и постепенно она совсем успокоилась, даже почти забыла об этом Ваське. Вспомнила, когда царю Давиду позвонила дама Маргарита — наверное, затем, чтобы узнать, где её сын, потому что царь Давид недовольно сказал в трубку:

— Машка, чего ты дёргаешься? Пострелять мальчик пошёл, тир — в подвале, вот телефон и недоступен. Придёт — скажу, чтобы позвонил… Анна? Анна молодец, всё умеет, особенно грибы, не ожидал… Передаю трубку, сама с ней поговори.

— Здравствуйте, Маргарита Владимировна, — сказала Аня, краем сознания отмечая, что телефон царя Давида очень хорошо пахнет. — А у меня уже свой мобильник есть! Ещё вчера купила, но когда вы звонили, я забыла сказать. Номер запишете или мне просто с него вам позвонить? А то сейчас я всё-таки по чужому говорю, долго говорить — это неудобно. Я так понимаю, что у Давида Васильевича до сих пор московская карта. Я слышала, что если с московского номера на московский же звонить, но из другого города, то это такие страшные деньги, вы себе не представляете…

— Не представляю, — согласилась дама Маргарита. — Надеюсь, не разорюсь… Анна, ты мне лучше расскажи, как там что.

— Всё хорошо… — Аня вспомнила о безобразном поведении Васьки, невольно вздохнула, но продолжила бодрым тоном: — Обед понравился, ели с аппетитом. И «наполеон» тоже понравился. Жаль, что вы не приехали. А вино я не разрешила пить, Давид Васильевич хотел вина, а я не разрешила — всё-таки перелом… Я правильно поступила?

Царь Давид, откровенно слушавший её разговор с дамой Маргаритой, вдруг захохотал. Дама Маргарита помолчала и с изумлением спросила:

— И что, они тебя послушались? Оба? И Давид, и Васька?

— Конечно, — уже не так бодро сказала Аня, слыша в изумлении дамы Маргариты намёк на то, что простая кухарка не может разрешать или не разрешать хозяевам делать то, что тем хочется. — Разумные люди, взрослые, сами всё понимают… К тому же — перелом. К тому же — такая жара. К тому же, я читала, что до вечера вообще пить не следует. Логично?

— Ну, Анна, ты укротитель, — с уважением сказала дама Маргарита. — Тогда я за тебя спокойна. И за них спокойна. За всех спокойна… Дай-ка телефон Давиду.

Аня ушла из кухни, чтобы не мешать родственникам разговаривать между собой, но даже из холла слышала, как царь Давид то кричит хриплым голосом: «Машка, ты меня достала!» — то хохочет во всё горло. Наконец перестал кричать и хохотать, вышел из кухни, озабоченно спросил у Ани:

— Ты ведь ей не проболталась, что я на своих двоих хожу?

— Маргарита Владимировна об этом не спрашивала. Я думала, она знает.

— Ага, сейчас вот… Будет спрашивать — не говори, — приказал царь Давид. — Они там мечтают, чтобы я ещё месяц в коляске сидел. Надоели со своими заботами. Вот я и сбежал. Не говори, что хожу, поняла?

— Ой, так, может быть, вам нельзя пока? — испугалась Аня. — Может быть, рано ещё? Надо обязательно врачу показаться! Хорошему! И пусть врач решает, можно или нельзя.

— Я сам врач, причём — лучший. И я уже решил, что можно… Чего ты убежала? Пойдём чай допивать и разговор договаривать.

И они ещё немножко посидели в кухне за столом, не так допивая чай, как договаривая разговор. Похоже, царь Давид уже выспросил всё, что хотел знать о своей домработнице, и теперь рассказывал о себе то, что, наверное, полагалось знать домработнице о хозяине: любит тишину, не любит возражений, любит вкусно поесть, не любит молочные блюда, обычно рано встаёт, но завтрак готовить не нужно, любит чистоту и порядок, но сам поддерживать их не любит, хотя чашку и тарелку за собой вымыть в состоянии… Не терпит никакой музыки. Гостей тоже не терпит. И не потерпит никакой слежки за собой. Будет уходить, когда и куда захочет. Аня тоже может уходить, когда и куда захочет, но должна предупредить, когда вернётся. Если будет отсутствовать ночью — должна предупредить заранее. Всё ясно? Вопросы есть?

— Я не собираюсь уходить ночью, мне некуда уходить, — сказала Аня. — И вопросов пока нет. А, нет, забыла! Я хотела спросить, что готовить сегодня на ужин и завтра на обед.

— Так от сегодняшнего почти всё осталось! — удивился царь Давид. — Куда ещё готовить? И так наготовила на целый взвод.

— Маргарита Владимировна сказала, что приедут пять человек, — объяснила Аня. — И ещё она сказала, что каждый раз надо готовить свежее. А то, что осталось, — выбрасывать.

— Забудь, — приказал царь Давид. — Три раза в день, что ли, готовить? Каждый день — по три раза? Оно тебе надо? Выбрасывать! Ишь ты… Машка забыла, как сама варила суп из топора.

Вроде бы, надо было радоваться, что работы будет не так много, как Аня предполагала. Но она расстроилась: если царь Давид намерен лично доедать всё, так что же её бомжам достанется? Хотя ладно, ничего страшного. Типографскую зарплату она теперь не должна отдавать Вадику, да ещё и здесь платить будут. Ничего, сможет она своих бомжей прокормить. Сегодня отнесёт им хлеб, который всё равно никто в этом доме не ест, две пачки запасённого на всякий случай кефира и пачку творога — она же не знала, что царь Давид не любит молочного, — оставшийся салат из помидоров и огурцов и бутылку воды с шиповниковым сиропом. Аня никак не могла решить, сказать царю Давиду о своих бомжах сразу, или уж потом как-нибудь постепенно его подготовить… Но царь Давид опять пошёл валяться с книгой на диване в кабинете, а ей настоятельно посоветовал не сидеть в четырёх стенах, а пойти воздухом подышать, погулять просто так или заняться своими делами. Ведь есть у неё свои дела? Ну, вот и нечего сторожить его тут, он не калека, ему сиделка не нужна.

Аня быстренько собрала обед для бомжей, заглянула в кабинет, сказала царю Давиду, что скоро придёт, выслушала его рассеянное: «Счастливо», — и заторопилась к оврагу возле брошенной стройки. На вахте сегодня сидел Олежек, опять сердитый, но на её приветствие ответил с готовностью и даже, кажется, был не против поболтать о том — о сём.

— Ты как вообще? — спросил он неопределённо. — Хозяин ничего? Не обижает? Говорят, он крутой. А пацан с ним — это кто? Своя охрана?

— Давид Васильевич очень хороший, — не останавливаясь, откликнулась Аня. — Пацан с ним — это не охрана, а племянник.

И, уже выходя из подъезда, услышала, как Олежек пренебрежительно пробормотал:

— Тогда ясно… А я думаю: чего такую шелупонь в охранники брать?

Самой Ане в голову не пришло бы давать Ваське такую характеристику. Но то, что Васька и у кого-то другого не вызывал одобрения, — это почему-то радовало. Хотя у сердитого Олежека, похоже, вообще никто особого одобрения не вызывал…

Возле бетонных плит на краю оврага никого не было. Так и раньше иногда бывало — бомжи либо уходили, не дождавшись её, либо приходили позже, а она просто оставляла на условленном месте принесённое. Аня выгрузила из сумки свёртки и банки, немного подождала, оглядываясь, никого не дождалась — и собралась уходить.

— Добрый день, — сказал голос Александра Викторовича, того самого, который казался Ане ряженым.

Голос был, а самого Александра Викторовича не было. Однажды Аня вычитывала глупую фантастическую повесть, в которой пришельцы то и дело сливались с окружающим ландшафтом, вызывая этим недоумение у аборигенов. Аборигены пытались вступить с пришельцами в контакт, а те — то явятся, то растворятся. Больше ничего не делали, только без конца сливались с ландшафтом. Зачем тогда прилетали? Действительно странно. Может быть, якобы старик Александр Викторович тоже слился с ландшафтом, чтобы не вступать в контакт с Аней? Тогда зачем поздоровался? Не поймёшь этих пришельцев.

— Я здесь, — сказал голос Александра Викторовича, а потом и сам Александр Викторович показался из оврага. — Здравствуйте, Аня. Я там костёр хотел развести, картошки для всех напечь. Мы не знали, придёте вы сегодня или нет, вот я на всякий случай картошки и… э-э-э… наворовал.

— Не обманывайте, — неожиданно для себя сказала Аня. — Ничего вы не воровали. Вы её купили, да?

— А мне говорили, что вы всегда верите людям! — Александр Викторович засмеялся. — Ничего я не покупал. Я её заработал. Окучивал на даче, вот мне и выдали полведра картошечки. А как вы догадались?

— От вас опять кофе пахнет, — сказала Аня. — И зубы у вас здоровые. И на самом деле вы не старый, а притворяетесь. Зачем? Может быть, вы в федеральном розыске?

— Надо же, какие страшные слова вы знаете, — удивился Александр Викторович. — Преступник в розыске — это очень опасно. С преступником в розыске нельзя говорить так откровенно. Вы это понимаете?

— Понимаю, — печально согласилась Аня. — Ни с кем нельзя говорить откровенно… С преступником нельзя, с начальником нельзя, с подругами нельзя, с мужем нельзя… Я всю жизнь это слышу. А если не откровенно — тогда как? Пахнет кофе, а говорить, что пахнет водкой, — так, что ли? Вам не кажется, что это как-то… странно?

— Я не преступник в федеральном розыске, — серьёзно сказал Александр Викторович.

— Я так и думала… — Аня вздохнула и призналась: — Хотя мне всё равно. То есть не то, чтобы совсем всё равно, но ведь все люди хотят есть. И никто не знает, в каких обстоятельствах окажется завтра. Да вы и сами лучше меня знаете, что в жизни всякое бывает.

— Бывает, бывает… — Александр Викторович смотрел на нее задумчиво и как-то озабоченно. Даже тревожно как-то. — Аня, я тебя не хочу пугать, но ведь и убийцы бывают. Маньяки, садисты. Ты что, даже не слышала о таких?

— Вы тоже думаете, что я ненормальная? — спросила Аня. — Ну да, многие думают… Всё я понимаю. Ну, убийцы, маньяки, ну, бывают, я не только слышала, но и читала, и даже очень много. Но в жизни пока не встречала.

— Повезло, — пробормотал Александр Викторович. — А вот я встречал. А ты не в курсе, что за маньяк за нами сейчас следит?

Он смотрел через её голову, и Аня невольно оглянулась, хотя и подозревала, что её просто разыгрывают. Оказалось — нет, не разыгрывают. От железной ограды в глубину двора стремительно шарахнулась знакомая фигура, перебежала детскую площадку и скрылась за углом дома. Васька. Ну вот, мы так не договаривались… Он же должен сейчас в тире стрелять.

— Ты его знаешь, — догадался Александр Викторович. — Это не маньяк?

— Племянник хозяина, — недовольно сказала Аня. — Вот этот как раз похож на маньяка. Но если что — царь Давид меня защитит. Ладно, я побегу, не буду остальных ждать. Я думаю, вы всё сами не съедите. Не знаю, когда в следующий раз смогу придти. Если никого не застану, то оставлю всё в ящике в шалаше, чтобы собаки не растащили. До свидания, я побежала.

Она действительно побежала бегом, надеясь попасть в квартиру раньше Васьки. Она почему-то была уверена, что если Васька придёт первым, то обязательно расскажет царю Давиду о ней. О том, что она тайно встречается с неизвестными людьми за домом на краю оврага. И даже передаёт этим неизвестным людям вынесенные из квартиры вещи. Наверняка — не принадлежащие ей. Это вызывает серьёзные подозрения и опасения. Кто же будет держать на работе человека, который что-то тащит из дома и передаёт это неизвестным людям?

— Вернулась? — рассеянно спросил царь Давид. — Быстро. А чего так мало гуляла?

— Я не гуляла, — выпалила Аня очень решительно. — Я кое-какую еду бомжам отнесла. Только то, что вы есть не стали, а до вечера не доживёт. Ведь нельзя же выбрасывать, да? Вот я и отнесла. Это ничего?

— Да ничего, — несколько удивлённо откликнулся царь Давид. — Как хочешь, мне всё равно. А ты чего, всех бомжей кормишь?

И Аня торопливо, но всё равно с какими-то ненужными и наверняка не интересными ему подробностями, стала рассказывать царю Давиду о своих бомжах, и почему они стали бомжами, и о том, что Евгений Михайлович обещал вылечить спину Льва Борисовича, а уголовника Колю убили за металл, и о том, что Галину Андреевну выгнал из дома единственный сын, а её, Аню, некоторые считают сумасшедшей, потому что всех голодных всё равно не накормишь, так и незачем душу рвать…

— Ты чего кричишь, а? — вдруг перебил её суматошную скороговорку царь Давид. — Вон, даже задыхаешься! Хватит нервов, девочка, я всё понял, не надо больше кричать. Я тебе уже сказал: делай, что считаешь нужным. Ты им вино не носишь, нет? Это правильно. А остальное — дело твоё. Почему ты должна что-то кому-то объяснять?

— Спасибо, — растерянно сказала Аня. — Спасибо большое, Давид Васильевич. Я не буду злоупотреблять, честное слово. Вы хороший человек. А я боялась, что меня уволят за такие… э-э-э… ненормальные поступки.

— Кто ж тебя так напугал?.. — начал царь Давид.

Над входной дверью с печальной интонацией дзинькнул колокол.

— И как мы ключи забыли? — с досадой сказал царь Давид. — Совсем головой не думали… Открой Ваське, ладно? А то я пока дохромаю…

Аня побежала к двери, на ходу радуясь, что успела рассказать царю Давиду всё, и теперь Ваське просто нечего добавить.

— Ага, — злорадно сказал Васька, хватая Аню за локоть. — Явилась — не запылилась… Ну, пойдём, расскажешь нам всю правду. Облегчишь душу чистосердечным признанием.

Он потянул Аню за собой, но она попыталась вырвать у него свой локоть и укоризненно сказала:

— Зачем же по чистым полам — в уличной обуви? Ведь тапки — вот они, в шкафчике, прямо у входа!

— Ты кто такая, чтобы мне указывать? — ласково спросил Васька и сильно дёрнул её за руку. — Иди, иди. Или боишься, что правда выплывет?

Глупый этот Васька. И грубый. Вылитый маньяк.

Аня вздохнула и пошла к кабинету царя Давида, с обидой думая, что от Васькиной хватки на локте обязательно останутся синяки.

— Дядь Давид, а ты знаешь, что твоя новая кухарка встречается с уголовным элементом? — торжествующе спросил Васька, втаскивая Аню в кабинет. — Я своими глазами видел! Только что! Вот вам и мимоза-недотрога! Нашла бойфрэнда по вкусу. За домом прятались. Дядь Давид, ты бы видел этого гоблина! Между прочим, она ему что-то передала. Ты проверь: ничего не пропало?

— Васька, отпусти девочку, — ласковым голосом посоветовал царь Давид.

Очень ласковым голосом посоветовал. Но Васька мгновенно разжал пальцы. И даже руку отдёрнул. И даже, кажется, по стойке «смирно» встал. То-то. Аня с облегчением перевела дух и даже улыбнулась. Царь Давид тоже улыбнулся, подмигнул ей и сказал:

— Аня, откроем этому бдительному стражу нравственности государственную тайну? Пожалуй, откроем. Чтобы не страдал. Видишь ли, дорогой племянник, Аня встречалась не с уголовным бойфрэндом, а с агентом национальной безопасности. Специальное задание, понимаешь? Она должна была передать ему совершенно секретное донесение. Юстас — центру… Ну, ты должен помнить, кино такое было. Аня, подтверди, что это правда.

— Правда, — подтвердила Аня. — Было такое кино.

— Вы сговорились, — догадался Васька. — Кино! Вот уж действительно кино… Дядь Давид, я сам видел, честное слово!..

— Забудь, — приказал царь Давид. — Забудь, Васька, всё, что видел. Свидетели долго не живут.

Аня нечаянно хихикнула.

— Ай, ну вас… — Васька злобно фыркнул, повернулся и собрался идти из комнаты.

— Останься, — ласково попросил царь Давид, и Васька замер на месте. — Аня, сделай мне зелёного чаю. И остуди как следует. А мы пока тут с молодым человеком в шахматы, что ли, поиграем.

Аня с облегчением угукнула и пошла из комнаты, на ходу осуждающе глянув на Васькины ботинки. Ботинки, правда, были совершенно чистые, даже блестели, но ведь всё равно уличная обувь! Васька заметил её взгляд и совсем помрачнел. Конечно, кому же понравится, если какая-то кухарка будет смотреть осуждающе…

В кухне она готовила чай и с тревогой прислушивалась, как царь Давид и Васька орали друг на друга в кабинете. Что именно орали — этого разобрать было нельзя, но голоса у обоих были очень сердитые. Неужели из-за неё такой скандал? Вот только этого не хватало. И ведь она даже не знает, как положено вести себя в таких ситуациях!

Через десять минут Аня не выдержала, пошла на крики, чтобы сказать, что чай готов. И вообще, надо же хоть каким-нибудь способом прекратить этот скандал.

Царь Давид и Васька играли в шахматы. И при этом орали друг на друга, что так не ходят, таких правил нет, ладья только что стояла вот на этой клетке, а вот этой пешки вообще не было! Аня и не подозревала, что шахматы — такая азартная игра.

— Чай готов? — обрадовался царь Давид, заметив в дверях Аню. — Молодец, девочка. Ну, пойдём, попьём, тортика твоего поедим, о жизни поговорим. Я о твоей жизни уже знаю, а ты о нашей жизни ничего не спрашивала. Ведь хочешь что-нибудь спросить, да?

— Потом, если можно, — попросила Аня, поглядывая на Васькины ботинки. — Конечно, мне всё интересно, и я с удовольствием послушаю… потом. Мне сейчас поработать надо, пока время есть. Вы ведь без меня справитесь?

Васька злобно фыркнул. Царь Давид мельком глянул на него и сказал:

— Мне жаль, что ты с нами не хочешь за столом посидеть. Но я не могу требовать. У тебя работа, зачем мы будем мешать. Конечно, можешь делать всё, что хочешь.

Васька опять злобно фыркнул. Аня забеспокоилась. Похоже, царь Давид специально дразнил племянника. Зачем?

— Спасибо, — с подчёркнутой благодарностью сказала она. — Я в кухне всё уже приготовила. Или сюда подать?

— Иди, иди, — благодушно буркнул царь Давид. — Лишнюю работу не ищи. У тебя и так достаточно.

Васька опять злобно фыркнул! Ужасно неприятно чувствовать себя причиной раздора.

Аня торопливо скрылась в своей комнате, достала новую распечатку, но долго не могла вникнуть в смысл текста. Конечно, может быть, это текст такой был, а может быть, мешали мысли о том, как она будет здесь жить. Это всё равно, что жить в эпицентре землетрясения. Людочка Владимировна часто говорила, что жить с её свекровью — это всё равно, что жить в эпицентре землетрясения. Так ведь ничего, живёт как-то. Научилась не обращать внимания на постоянные крики и не слышать мнения свекрови о себе. Иногда даже смеётся, цитируя самые дикие высказывания. Иногда даже говорит, что с её свекровью не соскучишься. Может быть, и Аня постепенно привыкнет?

Дверь без стука открылась. На пороге стоял Васька, смотрел на Аню в упор, непонятно улыбался. Нет, вот к этому она точно никогда не привыкнет.

— А ничего себе гнёздышко, — сказал Васька наглым голосом. — И кроваточка ничего себе. Вполне двухспальненькая… Ты чего там читаешь? Опять секретное донесение центру?

— Вы что-то хотели? — настороженно спросила Аня, захлопывая папку с рукописью и поднимаясь из-за стола.

— Догадливая… — Васька противно хихикнул и облизнулся. — Хотел, хотел… но об этом я с тобой попозже поговорю. Сейчас мы с дядь Давидом уезжаем. Закрой за нами.

Он стоял в дверях, как вратарь на воротах, и было совершенно очевидно, что Ане придётся протискиваться между ним и притолокой. Всё-таки этот Васька очень противный. И улыбается противно. И в уличной обуви дома ходит.

— Васька! — раздался из прихожей голос царя Давида. — Ты мои ботинки надел! Где у тебя глаза? Отдавай немедленно…

— Какие твои? — возмущённо вскричал Васька, повернулся и потопал в прихожую. — Как бы я их надел? Твои на два размера меньше!

Аня пошла за ним, думая, можно ли спросить, куда собрались царь Давид и Васька. Васька — это ладно, пусть шастает где угодно. А у царя Давида — сломанная нога, ноге вряд ли полезны лишние шастанья… Может быть, даме Маргарите позвонить?

— Мы в больницу съездим, у меня там друг нынче дежурит, ему сложный случай привезли, просит посмотреть, — успокаивающим тоном сказал царь Давид, увидев Аню. Наверное, догадался, о чём она думает. — Ненадолго, через пару часов вернёмся. Может, на заправку заедем, тогда чуть попозже. Задержимся — не беспокойся. Васька хорошо водит, почти как я.

— Я лучше вожу, — ревниво буркнул Васька, доставая из стенного шкафа пару ботинок. — Вот они твои, сам же убирал, а на меня орёшь.

— Это кто лучше водит?! Это ты лучше водишь?!

Аня стояла молча, слушала, как они опять орут друг на друга, смотрела, как Васька, стоя на коленях, осторожно обувает царя Давида, при этом без остановки пререкаясь с ним. Да нет, может быть, Васька и не такой противный, каким старается выглядеть…

Наконец Васька выпрямился, вынул даря Давида из инвалидного кресла и повёл к выходу, обхватив за талию. Царь Давид оглянулся и сказал:

— Ужинать будем в восемь. Или в девять. Ничего лишнего не готовь. Но вино пусть будет.

Аня закрыла за ними дверь, немножко послушала, как они кричат друг на друга на лестничной площадке, подумала — и позвонила даме Маргарите.

— Ну, хочет — пусть пьёт, — решила дама Маргарита после недолгого раздумья. — Он только сухое пьёт, и не скажу, что помногу, так что, наверное, вреда не будет. А коньяк не давай.

— Ладно, — согласилась Аня, с сомнением думая о том, как это она сумеет не дать коньяк, если хозяин потребует.

У неё было ещё много всяких сомнений, но о них она старалась не думать. И не спросила у дамы Маргариты, долго ли собирается её сын гостить у царя Давида. В конце концов, должны были приехать вообще пять человек, так что, может быть, повезло, что приехал только Васька.

До возвращения царя Давида и Васьки Аня успела протереть пол — хотя никаких следов от уличной Васькиной обуви не осталось, но так, на всякий случай, мало ли каких вирусов он мог натащить в дом. Потом вычитала почти треть распечатки, потом сделала свежий салат к ужину, потом со своего мобильного позвонила на домашний телефон, чтобы немножко послушать его басовитое мяуканье…

Потом вспомнила о вырубленных зарослях хмеля во дворе — надо же проверить, не вылез ли где-нибудь новый росток! — и пошла во двор.

Новый росток нигде не вылез. Но ведь не известно, рос ли хмель только с этой стороны дома. Аня ведь ни разу не обошла дом вокруг, не проверила, что делается по всему периметру железной ограды. А вдруг где-нибудь ещё эта гадость растёт?

С другой стороны дома этой гадости не росло. Вообще ничего не росло. С другой стороны дом с железной оградой соединялся длинной кирпичной стеной с аркой посередине. Аня заглянула в арку. Нет, это была не стена, это было довольно широкое сооружение, метров пять, наверное. Аня прошла сквозь арку и оглянулась. В кирпичной стене странного сооружения были три двери — солидные, железные, с кодовыми замками и без всяких табличек. И никаких ручек у этих дверей не было. Зато прямо над дверями были видеокамеры…

А ну их, эти двери… Под мёртвыми взглядами видеокамер Ане тут же расхотелось выяснять, что скрывается за этими дверями. Она опять вспомнила, что и во дворе, и за оградой вблизи от дома нет ни собак, ни кошек, ни голубей. А в шалаше на дне соседнего оврага нет бомжей, что совсем уж невероятно. И ни с кем из жильцов, не считая зелёной Анны и маленькой Анюты, она до сих пор не встречалась. Ну, теперь вот ещё с царём Давидом и с этим противным Васькой встретилась. Кого здесь охраняют Олежек, Руслан, Гоша и наверняка ещё целая армия секьюрити?

…Олежек оторвался от своих телевизоров, глянул на Аню непонимающе:

— Как это — кого охраняем? Дом охраняем. Жильцов. А чего?

— Да я почти никого из жильцов до сих пор не видела, — объяснила Аня.

— А, так и я некоторых раз в полгода вижу, — откликнулся Олежек. — Занятые все как не знаю что… Бизнес! В каждой квартире кто-нибудь живёт. Только одна почти всегда пустует. Её банк снимает, не знаю, зачем. Для деловых партнёров, наверное. Два раза гостей селили, мужиков каких-то. Но у них своя охрана была, они всегда через гаражи ходили, так что мы вообще не пересекались. О! Твои подъехали. Видишь? Наверное, на лифте будут подниматься. Давид Васильевич хромает, так что вряд ли по переходу пешком пойдут.

Аня заглянула через стойку — на экране одного из черно-белых телевизоров мелькнули сердитые лица царя Давида и Васьки. Если окажутся у дверей квартиры раньше, чем она, — совсем рассердятся. Ключей-то у них нет.

— Спасибо, — сказала Аня Олежеку. — До свидания.

И торопливо побежала к лифту.

Двери лифта бесшумно разъехались, Аня с разбегу влетела внутрь — и уткнулась носом Ваське в грудь.

— Славянский шкаф продаётся не здесь, — насмешливо сказал Васька, хватая её в охапку. — Ты что, от погони уходишь? Юстас засыпался на явочной квартире? Ай-я-яй… Надо было отстреливаться.

— Отстань от девочки, — ворчливо сказал царь Давид. Он сидел на диванчике и растирал ногу. — И нажми, наконец, кнопку. Мы что, ночевать здесь будем?

Васька выпустил Аню из рук, нажал кнопку четвёртого этажа, а потом попытался опять ухватиться за неё — под тем предлогом, что надо же помочь человеку удержаться на ногах при таком скоростном подъёме. По крайней мере, Аня именно так поняла этот предлог. Но подъём и в самом деле был скоростной, через три секунды лифт застыл, двери с насмешливым вздохом разъехались, и Аня, торопливо выскочив на площадку, почти побежала к квартире. Она слышала, как за её спиной царь Давид и Васька в чём-то обвиняют друг друга, и думала: только бы не перепутать ключи. Она и так уже наделала много глупостей, а если ещё и ключи опять перепутает — так каждому станет очевидно, что с её мозговым кровоснабжением что-то не так…

Ключи не перепутались, сигнал тревоги не включился, Аня успокоилась, вошла в квартиру и придержала дверь, впуская царя Давида и Ваську.

— Молодец, — несколько удивлённо похвалил её царь Давид, входя в прихожую. — Быстро к замкам привыкла. А я всё время путаю. А потом ещё забываю сигнализацию отключить. И Васька тоже путает.

— Ну, дядь Давид, нам с ней не равняться, — ехидно сказал Васька. — У твоей кухарки спецподготовка. Разведшкола, а не какой-нибудь кулинарный техникум. Надо у неё ключи забрать. Как нам без ключей? А у неё — наверняка набор отмычек. В разведшколах экзамен по отмычкам есть?

— Заткнёшься ты наконец? — рявкнул царь Давид.

— Ужинать где будете? — спросила Аня, пока они не начали очередной скандал. — У меня всё готово. Просто я не знала, где стол накрывать.

— В кухне поедим, — решил царь Давид. — Не спеши, девочка. Я сначала переоденусь, отдышусь, умоюсь… Жарко сегодня. Минут тридцать у тебя есть. Ничего?

Аня подумала, что за тридцать минут, пока царь Давид будет переодеваться и умываться, этот противный Васька успеет все нервы ей вымотать. Но царь Давид сказал:

— Васька, идём, ты мне поможешь.

Похоже, ей очень повезло с хозяином. И почему дама Маргарита сказала, что его все боятся? Хотя да, она же ещё говорила, что с прислугой он ведёт себя нормально. А вот о том, как ведёт себя с прислугой её Васька, она не говорила… Неужели Васька надолго здесь поселился?

Через полчаса дядя с племянником появились в кухне — в одинаковых спортивных штанах и футболках, с мокрыми волосами, опять в обнимку, но всё-таки слегка ворча друг на друга. Царь Давид точно так же, как и в обед, с удовольствием оглядел стол, а потом точно так же спросил:

— А где вино?

— Я не знаю, — честно ответила Аня. Вообще-то она надеялась, что о вине он не вспомнит.

— Вино в баре, — наставительно сказал царь Давид, устраиваясь за столом. — Ты знаешь, где бар? Васька, принеси что-нибудь грузинское. Уж ты-то знаешь, где бар. Девочка, почему два прибора? Ставь третий, ты будешь ужинать с нами.

Васька фыркнул — и чего он всё время фыркает? — но ничего не сказал и пошёл за вином, а Аня попыталась объяснить царю Давиду, что есть она не хочет.

— Молчи, — сказал царь Давид. — У тебя диета? Нет? Ну и молчи. Не надо со мной спорить, будешь делать то, что я скажу. А то уволю.

В этот момент в кухню как раз вернулся Васька с большой чёрной бутылкой в руках, услышал последние слова царя Давида, быстро глянул на Аню и злорадно ухмыльнулся.

— Давид Васильевич, я правда есть не хочу, — беспомощно сказала Аня, очень ясно представив себе, как Васька будет злобно фыркать, если она сядет за стол. Простая кухарка.

— Садись, я кому говорю, — категорично приказал царь Давид. — Вот с той стороны, там удобней. Васька, подай еще тарелку и вилку. И три бокала вынь, бокалы вон в том шкафу, на второй полке слева…

Васька перестал злорадно ухмыляться. Помрачнел, но ничего не сказал. Со звоном вынул тарелку из сушки, достал бокалы, молча поставил на стол, сел и отвернулся к окну. Аня подумала, что царь Давид напрасно затеял совместный с домработницей ужин. Не мог он не видеть, что его племяннику всё это очень не нравится. Аня сидела как на иголках и всё время ждала какой-нибудь неприятности. Не может быть, чтобы обошлось без неприятностей.

Но, вопреки её ожиданиям, ужин обошёлся без особых неприятностей. Если не считать того, что Васька сидел мрачный, время от времени фыркал без видимой причины, и один выпил почти всю бутылку красного сухого вина. Бутылка была большая. Аня смотрела опасливо, но утешала себя тем, что вино всё-таки сухое, так что Васька вряд ли сумеет напиться до безобразия. Да и царь Давид, похоже, такого поворота событий не боялся. Ну, и она бояться не будет. Наверное, чтобы напиться до безобразия, этой статуе Командора нужно не пол литра сухого вина, а ведро спирта.

Ужин был длинным, почти до десяти часов за столом просидели, а потом царь Давид сказал, что хочет перед сном сыграть с Васькой партию в шахматы. Васька послушно поднялся, помог встать царю Давиду, и они в обнимку вышли из кухни. Аня с облегчением вздохнула, вскочила и принялась быстро убирать со стола, устраивать остатки в холодильнике, мыть посуду… Она надеялась, что перед сном успеет ещё пару часов почитать корректуру. За эту работу ей обещали заплатить сразу, и тогда можно будет послать немножко денег маме и бабушке. Они-то не на всем готовом живут…

Думая о том, что работа «с проживанием», да ещё и на всём готовом, да ещё и с хорошей зарплатой, да ещё и с возможностью не бросать типографию, — в общем, такая замечательная работа стоит того, чтобы потерпеть какое-то время некоторые неудобства, Аня быстро домыла посуду, навела окончательный порядок в кухне, потихоньку заглянула в кабинет царя Давида, где дядя с племянником действительно сидели над шахматной доской, но на этот раз — молча, и пошла в свою комнату. День получился суетной, особой работы не было, но от этой суеты она устала страшно, так устала, что сначала даже подумала: а ну её, эту корректуру, завтра почитает. Но ведь никто не знает, каким будет завтрашний день… А сегодня до двенадцати ещё есть почти полтора часа. А за корректуру заплатят не меньше трёх тысяч. У мамы зарплата не намного больше. А бабушкина пенсия — даже меньше…

«Буммм!» — едва слышно, но всё равно внушительно сказали часы за стеной. Аня оторвалась от рукописи и машинально глянула на запястье. На её запястье давным-давно ничего не было, а она всё не привыкнет. И не заметила, сколько раз бумкнули часы за стеной. Ах, да, у неё же теперь есть мобильный телефон, так что незачем смотреть на пустое запястье и прислушиваться к чужим часам. Сколько там? Ноль тридцать. Хорошо, что не час ночи, но всё равно уже поздно. Пора ложиться, царь Давид предупреждал, что встаёт рано, вот будет позор, если она проспит…

— Ага, тоже не спишь, — довольным голосом сказал Васька. — Меня ждёшь. Молодец. Кто ищет — тот добьётся, кто хочет — тот дождётся… Как там? Смотри, что я принёс. У царя Давида вино — высший класс. Крутая коллекция. Ты такое и не нюхала.

Аня почувствовала, что впадает в панику. Раньше она никогда в панику не впадала, так что с полной уверенностью не могла бы определить, что это такое — паника. А вот сейчас может. Паника — это полное оцепенение с полным же осознанием неизбежности катастрофы. А она уже успела столько всего намечтать о светлом будущем…

Васька вошёл в её комнату уверенно, по-хозяйски, даже в дверь — хотя бы для вежливости! — не стукнул. В руке — бутылка вина. Широко шагнул к ней, поставил бутылку на пол возле кровати, сел, похлопал ладонью по покрывалу, снисходительно сказал:

— Чего глаза таращишь? От счастья онемела? Слушай, хватит уже дурочкой прикидываться, а? Я же сказал: за всё заплачу. Вот, на…

Он полез в карман своих спортивных штанов, выдернул несколько бумажек, подумал, выбрал одну, а остальные сунул опять в карман. Аня вжалась в спинку своего кресла на колёсиках, кресло, наверное, почувствовало её ужас и немного отъехало.

— Куда? — весело удивился Васька, не вставая, потянулся к Ане и попытался ухватить её за руку.

Аня дёрнулась, задела папку с распечаткой, папка шлёпнулась на пол, листы разлетелись по всей комнате. Васька наклонился, небрежно поднял листок, подлетевший к его ногам, без интереса заглянул в него, бросил опять на пол.

— Чем это ты по ночам занимаешься? По ночам надо интересными делами заниматься… — Васька пнул ближайший листок ботинком.

Аня пришла в себя. Паника отменяется. Она на читку убила два часа, а какой-то бездельник её работу ногами топчет! И пусть её немедленно увольняют, но вот такое поведение она терпеть не будет!

— Вы зачем здесь?.. — возмущенно спросила она. — Как вы можете? Как вам не стыдно?! Это же моя работа! Я два часа читала! А теперь всё собирать по листочку! А вы ещё и ногами пинаете! Причём — в уличной обуви!

— Ты чего расчирикалась? — удивился Васька, встал с постели и шагнул к Ане. Ботинками — прямо по её рассыпанной работе. — Я же бабки принёс. Тебе чего, мало?

Он опять полез в карман, порылся там, выдернул ещё одну бумажку, присоединил её к той, которую приготовил раньше, и помахал купюрами перед Аниным носом.

— Немедленно уходите, — сказала Аня. Наверное, нужно было найти какие-то другие слова, более убедительные, но она никак не могла их найти, повторяла и повторяла: — Уходите немедленно. Сейчас же. Уходите, уходите…

— Почему? — с интересом спросил Васька. — Только не говори, что я не в твоём вкусе.

Он засмеялся. Он просто не верил, что может кому-то не нравиться.

— Да, вы не в моём вкусе, — сказала Аня. — Вы глупый и недобрый. И очень самоуверенный. Это всегда противно.

Он удивился. Так сильно удивился, что в первый момент даже не рассердился.

— Это я не в твоём вкусе?! Это я глупый?! — Васька шлёпал губами, таращил глаза и изумлённо смотрел на Аню сверху вниз. И, наконец, догадался рассердиться: — Ах, противный?! Ты кто такая вообще? Ты завтра вылетишь отсюда как… как ракета! Ни цента не получишь! Тебя ни в один приличный дом не возьмут!

— Это ничего, — спокойно сказала Аня. Она уже совсем не боялась. — Это не такая уж высокая плата за возможность никогда больше вас не видеть.

Оказывается, она рано перестала бояться. Васька протянул руку — так быстро, что она даже движения не успела заметить, — вцепился в ворот её халата и сильно дёрнул. Наверное, хотел выдернуть её из кресла. И выдернул бы, если бы ветхий ситец не треснул от рывка. От неожиданности Васька разжал пальцы и сделал шаг назад, задев стоявшую на полу бутылку. Бутылка упала и с грохотом покатилась по полу. Хорошо ещё, что не разбилась. А то как потом отчищать паркет от красного вина?

Васька швырнул деньги на постель и кинулся за бутылкой. Догнал, поднял, внимательно осмотрел. С облегчением сказал:

— Хорошо ещё, что не разбилась… Ты знаешь, сколько это стоит? Век бы не расплатилась.

— А мама у вас такая хорошая, — вслух подумала Аня. — Надо же, как бывает… Шутка природы.

Васька налился багровой краской и, кажется, собирался что-то сказать, но тут дверь за его спиной тихонько приоткрылась, и раздался очень ласковый голос царя Давида:

— Извините великодушно, я не помешаю?

Аня попыталась закрыть руками безобразную дыру на самом видном месте халата. Васька дёрнулся, оглянулся и попытался спрятать бутылку за спину.

Царь Давид заглянул в приоткрытую дверь, окинул комнату беглым взглядом и тем же очень ласковым голосом сказал:

— Василий, выйди-ка, будь так любезен. Девочка, можно мне через пару минут к тебе заглянуть? Я кое-что сказать тебе должен.

— Да, конечно… — Ане было страшно неловко. — Но… Давид Васильевич, всё в порядке… то есть всё это пустяки, просто недоразумение… то есть, наверное, я сама виновата…

— Вот именно, — буркнул Васька и злобно фыркнул.

Ах, вот, значит, как?.. Аня обиделась и рассердилась.

— Деньги заберите, — сказала она мстительно — Вы деньги свои забыли. Вон, на кровати лежат.

Царь Давид молча поднял брови, посмотрел на кровать, посмотрел на племянника — и исчез за дверью. Васька метнулся к Аниной постели, сгрёб свои деньги, сунул в карман, воровато оглянулся на дверь и угрожающе прошипел:

— Ну, ты меня ещё попомнишь…

— Да уж, такое быстро не забывается, — печально согласилась Аня.

Но Васька её слова уже вряд ли слышал, потому что выскочил из комнаты с такой скоростью, будто получил хороший пинок. Аня смутно пожалела, что сама не могла дать ему хорошего пинка, но тут же переключилась на мысли о разорванном халате. Царь Давид сказал, что заглянет через пару минут, — а она в таком виде! Переодеваться в рабочие штаны и футболку — это долго, а ничего другого у неё и нет… Аня торопливо выбралась из кресла, побежала к шкафу, хотя точно знала, что ничего подходящего там не найдёт. Вот разве только вышитая бабушкой скатерть? Эту скатерть бабушка подарила ей на свадьбу. Чтобы в доме были красота и уют. Чтобы гости радовались и восхищались. Ни красоты, ни уюта не получилось. Никаких гостей не было. Дома теперь тоже не было. Скатерть ни разу не пригодилась. Зато теперь пригодится. Аня закуталась в вышитую скатерть, машинально глянула в зеркало на внутренней стороне дверцы шкафа и невесело улыбнулась. Вот сейчас у неё вполне будуарный вид, как сказала бы Людочка Владимировна. Ну, что ж теперь делать. Всё-таки приличней, чем разорванный халат. Разбросанные по полу листы корректуры — это тоже неприлично. Надо навести порядок, пока царь Давид не пришёл.

Царь Давид пришёл, когда она подбирала уже последние листочки. Посмотрел на эти листочки, посмотрел на обмотанную вокруг Ани вышитую скатерть, наверняка заметил патологию её сосудистой системы — и не стал говорить того, что она ожидала услышать. Похоже, он совсем не сердился. То есть, сердился, но не на неё. Вон что заявил: убил бы, если бы Васька был чужим! Значит, она всё-таки стала причиной ссоры между родными людьми.

Царь Давид ушёл, а она ещё долго не спала, потому что чинила халат. А потом не спала, потому что просто не могла уснуть. Думала: о чём царь Давид говорил с Васькой? Или ни о чём не говорил? Когда Васька вышел из её комнаты, Аня ожидала криков, ссоры, выяснения отношений — как всегда. Но в квартире была полная тишина. Эта тишина ей нравилась ещё меньше, чем крик. По крайней мере, когда кричат — то хотя бы можно понять, что происходит…

Она заснула только под утро, и, конечно, проспала. Даже бой часов у соседей за стеной не разбудил вовремя. Восьмой час! Ужас. Правда, царь Давид говорил, что завтрак для него готовить не надо, но хотя бы оладьи пожарить…

Аня оделась, придирчиво рассмотрела себя в зеркале — прекрасный халат, никаких следов дыры, — умылась в ближайшей ванной холодной водой и заторопилась в кухню.

В кухне за столом сидел царь Давид, пил чай, неторопливо листал какую-то старую потрёпанную книгу.

— Доброе утро, — растерянно сказала Аня. — Я нечаянно проспала. Со мной такого вообще никогда не было… Я сейчас приготовлю что-нибудь, я быстро, буквально за пять минут…

— Могла бы ещё поспать, — недовольно сказал царь Давид. — Чего вскочила? Я же говорил, что мне утром готовить ничего не надо. Или ты себе что-то хотела?

— Как это — себе? — Аня совсем растерялась. — Я для себя вообще никогда не готовила… Я для вас хотела… для обоих.

— Для Васьки? — догадался царь Давид. — Забудь. Васька ушёл из дома. Ещё ночью.

— Как ушёл? — испугалась Аня. — Куда ушёл? Ночью! Какой кошмар… Давид Васильевич, вы в милицию сообщили? Ой, наверное, надо же и родителям сообщить… Давид Васильевич, это из-за меня, да? Где его теперь искать? Господи, только бы ничего не случилось…

— Ты чего, девочка? — удивился царь Давид. — Чего это с ним может случиться? Если только башку о потолок поцарапает… Милиция, родители… Не надо его искать, он в гостиницу пошёл. Деньги есть, не пропадёт.

— Вы с ним поссорились, да? — спросила Аня, чувствуя себя страшно виноватой.

— Я с ним пока не ссорился, — хладнокровно ответил царь Давид. — Я его пока только из дома выгнал. А дальше видно будет…

Аня схватилась за сердце. Царь Давид засмеялся.

— Девочка, не надо на меня так смотреть, — сказал он. — Это у нас не впервые. Тебе Маргарита обо мне разве не рассказывала? Рассказывала. Ну, так ты сама должна понимать: такой имидж постоянно поддерживать надо. А то бояться перестанут.

— А зачем вам надо, чтобы вас боялись? — не поняла Аня. — Вы хороший человек, а хотите, чтобы боялись. Зачем?

— А чтобы власть не отдавать, — с очень довольным видом заявил царь Давид и опять засмеялся. — Я очень люблю командовать. Я диктатор. Веришь, нет? Честно говори.

— Нет, не верю, — честно сказала Аня.

— Ну, как хочешь, — легко согласился царь Давид. — Тогда садись, завтракать будем.

— Нет, я потом…

— Слушай мою команду, — перебил её царь Давид. — Никогда не спорь со мной с утра пораньше. Не люблю. Никогда не сиди на диете. Тоже не люблю. Если не будешь питаться как следует — я тебя уволю. Всё поняла?

— Вы меня не можете уволить, — возразила Аня. — Вы меня ещё не принимали на работу. Договор-то не подписывали? Значит — ещё и не принимали.

— А знаешь, что?.. — задумчиво сказал царь Давид. — Ты смешная. Но не ребёнок, нет, тут Машка не права. Ты просто другой породы, вот что я думаю. Это интересно. И готовишь хорошо. И тихая. Мне всё нравится, так что оставайся, не пожалеешь. А пожалеешь — в любой момент можешь уйти, я препятствовать не буду. Но я думаю, ты не пожалеешь. Про Ваську не думай. Пустяки это всё. И бояться ничего не надо.

— Я и не боюсь ничего, — сказала Аня.

Она вдруг почувствовала, что действительно ничего больше не боится. Тем более — царя Давида. Дама Маргарита просто шутила, когда рассказывала о том, какой он страшный. Или на всякий случай заранее запугивала, чтобы внушить домработнице максимальное почтение к хозяину. Или сама ничего не понимает в людях.

Вообще-то все считали, что это Аня ничего не понимает в людях. Она была склонна согласиться с общим мнением на этот счёт. Но вот сейчас совершенно точно знала: царь Давид — это тот человек, встреча с которым должна изменить её судьбу.

— Ты чего так смотришь? — спросил царь Давид. — Ты о чём думаешь?

— О судьбе, — ответила Аня. — О том, что она должна измениться. Понимаете, у меня есть знакомая, у неё шизофрения, я её недавно в больнице навещала… В общем, Алина сказала, что я встала на путь, ведущий к счастью. То есть это не она так думает, а её глюк… то есть галлюцинация, понимаете? Её глюк считает, что я обязательно буду счастлива. Я тогда не поверила, так, для вежливости соглашалась… А сейчас думаю: вдруг её глюк окажется прав? Вот бы здорово было…

— Глюк сказал, да? Нет, Аня, ты всё-таки ребёнок… — Давид Васильевич смешливо фыркнул, потом посерьёзнел, о чём-то напряжённо поразмышлял и вдруг озабоченно спросил: — Девочка, а ты машину-то водишь? Нет?! Ай, как неудачно. А на чём же мы поедем знакомиться с этим глюком?

Аня смотрела на царя Давида и радовалась. Кажется, никогда раньше она не встречала человека с таким непредвзятым мышлением. С ним можно было говорить абсолютно свободно, не подыскивая осторожных слов и не задумываясь о впечатлении, которое они могут произвести. Наверное, с царём Давидом можно говорить как с мамой и бабушкой. И как с Алиной. И как с несуществующим собеседником, которого она придумала себе давным-давно, чтобы было с кем поговорить тогда, когда рядом только те, с кем говорить нельзя…

Глава 7

Всё было хорошо. Всё было очень хорошо. Ей действительно повезло с хозяином. Но ещё много дней Аня мучилась сознанием собственной вины за разрыв царя Давида с родными. Она была уверена, что царь Давид просто соврал о том, что и раньше выгонял племянника из дома. Ну, например, для того соврал, чтобы она не чувствовала себя виноватой. А она всё равно чувствовала. И всё время думала, что скажет даме Маргарите, когда та позвонит. Если вообще позвонит… Первые два дня Аня ждала возможного звонка просто с ужасом.

Ну, и дождалась.

— Как ты там? — озабоченно, но вовсе не сердито спросила дама Маргарита. — Давид сказал, что опять Василия выгнал. Вот ведь характер… Тебе одной, без помощника, не тяжело? Чего они опять не поделили?

— Я не виновата, — неуверенно сказала Аня. — Они целый день кричали, даже когда в шахматы играли. Я думала, это просто привычка такая, ничего страшного… Ведь на самом деле они любят друг друга, это же видно. А потом вон чего… Маргарита Владимировна, мне очень жаль. Но вы не беспокойтесь, мне кажется, они скоро помирятся.

— Разве они ещё и поссорились? — затревожилась дама Маргарита. — А мне ни Давид, ни Василий ничего об этом не говорили.

— Ну, как же… Ведь Василий из дома ушел!

— А, это ещё ничего не значит, — с явным облегчением откликнулась дама Маргарита. — Это у них без конца такая свистопляска. Что старый, что малый… Вот когда царь Давид действительно решает поссориться — это не дай бог. Это уже в гостиницу сбежать не удастся… Ладно, это пустяки. Ты лучше расскажи, как его нога. Сам он ничего не говорит, даже брату, ругается только… Кто его теперь на процедуры возит? Такси вызываешь?

— Нет, его Руслан возит, — сказала Аня. — Это охранник. Руслан очень хороший, он мне как брат, и машину хорошо водит, Давид Васильевич сказал, что спокойно может свою машину Руслану доверить. И на процедуры возил, и просто так, покататься. Зачем такси? Такси — это всё-таки очень дорого.

Дама Маргарита привычно засмеялась.

Нет, не похоже, что сердится. И за своего Ваську не очень-то волнуется. Всё-таки очень странные люди: выгнали из дома — и ничего особенного! Хорошо хоть, что её в этом никто не обвиняет.

Оказывается, кое-кто всё-таки обвинял…

Прошло уже четыре дня, Аня почти забыла об этом глупом Ваське, тем более что забот было и так достаточно.

В воскресенье нужно было съездить к Алине домой, праздничный обед приготовить, окончательный порядок навести, проверить, не успел ли кто-нибудь из её гениев опять вселиться.

В понедельник Алину выписали, из больницы её привёз сам Евгений Михайлович, а вечером Руслан отвёз Аню и царя Давида к Алине домой — царь Давид захотел познакомиться с Алиной и её глюками. Глюков уже не было, Алина была весёлая, общительная, смотрела живыми глазами и смеялась живым смехом. Алина и царь Давид друг другу понравились. Евгений Михайлович царю Давиду не понравился. Нет, царь Давид ничего такого не говорил, но Аня заметила, что они за весь вечер обменялись десятком необязательных слов, а потом будто забыли друг о друге. Руслану все были глубоко безразличны. Он достал из багажника кусок брезента, расстелил под яблонями возле дома и проспал там два часа, которые Аня и царь Давид просидели у Алины.

Во вторник царь Давид решил познакомиться ещё и с Аниными бомжами. Вернулся из больницы очень довольный, заявил, что ему рекомендованы активные пешие прогулки, поэтому прямо сейчас он пойдёт вместе с Аней относить обед бомжам. Аня не возражала. Во-первых, потому, что возражать ему было без толку — это она давно поняла. А во-вторых, он и так уже почти всю её жизнь наизусть знал, так что скрывать от него своих бомжей не было смысла. Ну, Аня и повела царя Давида к оврагу возле брошенной стройки. Там были только Лев Борисович и Галина Андреевна, они встретили царя Давида настороженно. Он тоже на них смотрел без особой симпатии, пока Аня выкладывала на бетонные плиты еду — стоял и молчал, а когда Аня стала расспрашивать Льва Борисовича о Лёне-Лёне и якобы старике Александре Викторовиче, царь Давид отвёл Галину Андреевну в сторонку и о чём-то тихо заговорил с ней. Галина Андреевна односложно отвечала и мелко крестилась. Аня не поняла, как царь Давид отнёсся к её бомжам. И сам он об этом потом ничего не говорил.

В среду царь Давид нашёл ключи от квартиры! Шумно обрадовался и ту же объявил, что теперь Аня может уходить и приходить когда захочет, не ориентируясь на его планы. Аня тоже обрадовалась, потому что в типографии всё-таки следовало бывать почаще, а уходить из дома, оставляя хозяина без ключей или оставаясь без ключей самой, — это было очень не удобно. Так что в среду она часа три спокойно провела в типографии, сдала сделанную работу, взяла новую, а между делом даже успела вычитать два плаката и какую-то мелкую ведомственную газетку, у которой не было своего корректора. Людочка Владимировна была очень довольна. Сказала, что отдала беспризорный компьютер в ремонт. Обещали скоро сделать. Аня обрадовалась, но и озаботилась: она ведь ничего не говорила царю Давиду о том, что хочет компьютер в дом привезти. Вдруг он против будет?

Но он не был против, только удивился: зачем ей второй компьютер? Наверху один уже есть, новый, мощный, и даже к Интернету подключён. На каком таком верху есть новый компьютер — этого Аня не поняла, и царь Давид опять удивился: она что же, не знает, что здесь есть второй этаж? Для Ани второй этаж стал настоящим потрясением. Оказывается, за одной из дверей в холле была лестница на второй этаж. А она думала, что это дверца очередного шкафа! Даже в голову не пришло открыть. А там — второй этаж! Ещё три комнаты, ванная и огромная лоджия! Царь Давид заметил выражение её лица и спросил:

— Ты чего, девочка? Не нравится что-то?

— Пыльно очень, — виновато сказала Аня. — Но я ведь не знала, что здесь второй этаж есть. Я сейчас всё вычищу.

— Брось, — равнодушно буркнул царь Давид. — Не надо ничего чистить. Я здесь не живу.

Аня хотела спросить, зачем же ему одному такая квартира, если он и из своего кабинета редко выходит, а здесь, кажется, вообще не появляется. Но вдруг подумала: вряд ли царь Давид всегда был один. И ничего не стала спрашивать.

В четверг царь Давид сказал, что после больницы Руслан немного покатает его по городу, по магазинам надо бы походить, в банк заехать, да и знакомых кое-каких навестить. Для него обед готовить не надо, он где-нибудь по пути перекусит, в ресторане каком-нибудь либо в гостях, вернётся к вечеру, так что пусть Аня занимается своими делами, отдыхает или тоже в гости сходит. Как там Алина? Скучает, наверное? Аня и сама всё время думала об Алине, но никак не могла выкроить время, чтобы сходить к ней. А тут — почти весь день свободный! Надо только собрать остатки вчерашнего обеда бомжам, раз уж царь Давид решил сегодня обедать не дома, потом — забежать на почту, отправить маме и бабушки три тысячи, которые она получила за вторую рукопись, потом купить какой-нибудь гостинчик для Алины — и можно ехать.

У оврага за домом никого не было, и Аня оставила пакет с едой на бетонных плитах. Рано ещё, её бомжи, наверное, только часа через два подойдут. Ничего, куриную лапшу она перекипятила как следует, за пару часов не успеет испортиться. Хлеб хорошо запакован, не высохнет. Огурцам и яблокам тем более ничего не сделается. Некоторое сомнение у неё вызывал пакет кефира, и она решила прикрыть его от солнца лопухом. Лопухи росли на склоне оврага, она спустилась, сорвала самый большой лист, а когда вылезала наверх, то заметила мелькнувшую за углом ограды фигуру. Наверное, случайный прохожий. Что делать случайным прохожим с этой стороны дома? Нормальных улиц им мало? Хотя, может быть, очередной бомж, незнакомый, ходит по задворкам? Тогда ладно, они все есть хотят, и знакомые, и незнакомые… Аня перестала об этом думать и побежала на почту.

К окошечку, где принимали переводы, стояла очередь, и пришлось ждать минут двадцать. В маленьком зале было страшно душно, и Аня два раза выходила подышать. На улице тоже был, прямо скажем, не Северный полюс, но прямо возле входа в почтовое отделение росли несколько мощных тополей. Стволы у них были прохладные, тень от листвы была плотная, и Аня с наслаждением прижималась к самому толстому прохладному стволу, время от времени поглядывая через окно в глубину помещения: как там её очередь? Не скоро ещё?.. В стекле проплывали неясные отражения прохожих. Один раз ей показалось что-то знакомое. Аня оглянулась, никаких знакомых не увидела. Правда, в последний момент заметила, как в арку между домами торопливо нырнул человек. Но она даже не успела понять, знакомый это или не знакомый.

Когда, отправив перевод, Аня вышла на улицу, ей опять показалось, что среди прохожих мелькнул кто-то знакомый. Она постояла, повертела головой, никаких знакомых не увидела, списала свои видения на нарушение мозгового кровоснабжения, пожала плечами и отправилась на рынок, покупать Алине гостинчик — постельное бельё, стиральный порошок, чай и конфеты «Коровка». Но и там, бродя в густой толпе от прилавка к прилавку, она то и дело замечала вдалеке вроде бы знакомый силуэт. Ну, знакомый и знакомый… Никогда раньше её такие вещи не тревожили. Не следят же за ней, в самом-то деле? Некому за ней следить. И незачем. Вот если только Вадик нанял частного детектива… Но частному детективу надо платить. Чтобы Вадик кому-то платил? В это уж совсем невозможно было поверить.

В троллейбусе было почти пусто, но Аня, прежде чем подняться в салон, внимательно оглядела каждого пассажира. И кондукторшу тоже оглядела. И пока троллейбус не тронулся, тревожно смотрела на двери: кто за ней войдёт? Никто не вошёл, и она, наконец, устроилась у окна, печально размышляя о нарушении своего мозгового кровоснабжения. Может быть, это вообще уже паранойя? Надо спросить у Евгения Михайловича…

На остановке возле переулка, в конце которого стоял дом Алины, Аня вышла и опять подозрительно огляделась, ясно сознавая, что со стороны её поведение должно выглядеть странным. Двое подростков, вышедших вслед за ней, смотрели на неё с удивлением. Посмотрели — посмотрели, и тоже стали оглядываться. В общем-то, глядеть было не на что, на остановке — ни единого человека, и прохожих не было, и даже транспорта почти не было, только такси притормозило за троллейбусом, водитель выскочил, побежал к табачному киоску, вернулся с пачкой сигарет, сел за руль и стал сдавать назад, чтобы объехать стоящий троллейбус. Никто за ней не следил. Аня успокоилась. Но, свернув в знакомый переулок, она всё-таки не пошла посередине, как обычно ходила, а нырнула за кусты шиповника и бузины, на узкую тропинку, пробитую в густой траве вдоль заборов частных домов. За кустами с дороги её никто не увидит. Кто не должен был её увидеть — об этом Аня как-то не думала.

Так, прячась не известно от кого за кустами, Аня добежала до дома Алины. Перед тем, как проскользнуть в полуоткрытые ворота, не выдержала и оглянулась. Там, в самом начале переулка, разворачивалось такси. Аня вбежала во двор, плотно прикрыла ворота и даже попыталась опустить щеколду. Щеколда отвалилась и утонула в мягкой кудрявой траве у ворот.

— Ты что это там делаешь, Аннушка? Ворота закрываешь, что ли? Брось, они лет двадцать не закрывались, все замки проржавели насквозь… Ну, иди скорее, жара какая, просто кошмар. Да? А в доме прохладно.

В раскрытое окно высовывалась Алина, с интересом следила за Аниными попытками приладить щеколду на место, улыбалась.

— Алина, кажется, за мной следят, — испуганно сказала Аня. — Или ещё хуже — у меня паранойя.

— И то, и другое маловероятно, — подумав, серьёзно заявила Алина. — Но если обязательно нужно выбрать один из двух вариантов, то лично я склоняюсь к слежке. Мало ли какие чудеса бывают. Может, с кем-то перепутали. А чтобы у тебя — и паранойя?.. Это уж и вовсе из области фантастики. Так что не симулируйте, больная, бросьте эту железку и идите в помещение.

И Аня сразу успокоилась. Почему-то рядом с совершенно сумасшедшей Алиной ей всегда было спокойно. Алина была добрая, умная и никого не боялась. Даже своих глюков не боялась! Вот и Ане бояться нечего.

А за время, проведённое в гостях у Алины, она и вовсе забыла о маловероятной слежке и совсем невероятной паранойе. Беспризорные гении ещё не успели вернуться, и в доме Алины было хорошо. Алина угощала Аню холодным травяным чаем и вареньем из лепестков шиповника, рассказывала, какие книги из принесённых Аней успела прочитать, показывала тряпки из очередной гуманитарной помощи и предлагала Ане выбрать что-нибудь подходящее. Самым подходящим Аня посчитала линялое и рваное махровое полотенце — в кухне царя Давида не было ни одной тряпки, а губки Аня не очень любила. Алина решила, что самым подходящим для Ани будет невероятных размеров шёлковый балахон. Балахон был похож на рясу, только белого цвета. Аня белую рясу брать не хотела.

— Да ты посмотри, какой матерьяльчик! — Алина трясла балахоном в воздухе и пыталась набросить его Ане на плечи. — Совершенно новый! Два шва и ни одной вытачки! Метра четыре чистого шёлка! А если рукава считать — так ещё метра полтора! Бабушка тебе из этого что угодно сделает! Ты теперь в таком доме живёшь, что должна одеваться… хоть во что-нибудь.

Аня вспомнила свой чиненый халат и согласилась. Хотя белый шёлковый халат для домработницы — это несколько неуместно… Ладно, там видно будет.

Через полтора часа она вышла за ворота, не без труда таща большой пакет, набитый гуманитарной помощью, банкой варенья из лепестков шиповника, десятком мелких малосольных огурчиков, парой килограммов молодой картошки и огромной охапкой всякой зелени с Алининого огорода. Пакет был в два раза тяжелей того, который Аня несла сюда. Почему-то всегда так получалось: сколько бы она ни приносила Алине — уносила от неё всё равно в два раза больше. Особенно когда поспевали яблоки на двух старых яблонях возле Алининого дома.

Аня шла по переулку, перекладывая тяжёлый пакет из руки в руку, и улыбалась, представляя, как скоро в квартире царя Давида всё насквозь пропахнет яблоками…

— Привет, Юстас. Чем это ты нагрузилась? Боекомплект? Рация? Ну, давай помогу, что ли…

Аня вздрогнула и оглянулась. Васька! Всё-таки у неё не паранойя, что уже хорошо. Ничего ей не мерещилось, это он за ней следил. Зачем? Васька заметил её испуг, ухмыльнулся и протянул руку к пакету. Аня вцепилась в ручки пакета мёртвой хваткой и отступила на шаг.

— А, я догадался! — Васька разухмылялся ещё противней. — Там не рация, там золото партии. Конечно, как можно доверить такие ценности врагу… Да ладно уже, ну! Хватит беситься. Я ж по-хорошему.

— Вы как здесь оказались? — спросила Аня. — Вы следили за мной?

— Естественно, — не моргнув глазом, признался Васька.

— Зачем?..

Вопрос был глупым. Ясно же, что ему просто заняться нечем. Мается от безделья, не знает, как время убить. Случайно увидел её на улице — и придумал себе такое детское развлечение.

— Что значит «зачем»? — преувеличенно удивился Васька. — Чтобы знать все твои конспиративные квартиры. А то вдруг срочно потребуешься — и где тебя искать?

— А зачем это я вам срочно потребуюсь? — подозрительно спросила Аня.

— Не мне, а дядь Давиду, — объяснил Васька. — Например, он знает, где ты сейчас бродишь? И почему ты его одного оставила?

— Давид Васильевич знает, где я, — холодно сказала Аня. — Он сам меня отправил. И я не оставляла его одного, с ним Руслан, а на Руслана можно положиться. Он повёз Давида Васильевича в больницу, а потом — по магазинам, банкам и всяким знакомым. И вместо того, чтобы следить за мной, вы бы лучше позвонили Давиду Васильевичу, попросили прощения и помирились.

— Учить она меня будет, — хмуро проворчал Васька. — Учителей на мою голову… Между прочим, мы и не ссорились. Это ты виновата, что дядь Давид меня выгнал. Не, во прикол!.. Кухарка обиделась. Интересно, что он матери сказал…

— Мне пора возвращаться, — сказала Аня. — Я вас прошу: не надо за мной следить. То, что вы считаете меня виновной в сложившейся ситуации, не даёт вам оснований осложнять мне жизнь. Прощайте.

Аня повернулась и пошла походкой победительницы. Во всяком случае, она очень надеялась на то, что сейчас у неё походка победительницы. Правда, такой походке слегка мешал тяжёлый пакет. И то, что Васька топает следом, — тоже мешало. К тому же, он всё время бубнил за её спиной:

— Ой-ой-ой, в сложившейся ситуации! Не даёт оснований! Какие слова кухарки знают! Может, ты государством хочешь управлять? А, кухарка? В наше время всё возможно. Ликбез окончишь — и вперёд…

— Не хочу я государством управлять, — не выдержала Аня, остановилась, обернулась и с упрёком уставилась в хмурое лицо Васьки. — Почему вы стараетесь меня обидеть? Разве я сделала вам что-то плохое? Я ведь вас не обижала, правда? По крайней мере, я не хотела вас обидеть…

Аня замолчала, сообразив, что вот сейчас она как раз очень хочет его обидеть, только не знает, как это делается.

А я обиделся, — упрямо сказал Васька.

— Тогда я прошу у вас прощения… — Аня подумала и добавила: — Хотя и не чувствую себя виноватой.

— Может, мне тоже прощения попросить? — Васька театрально засмеялся, но тут же помрачнел и сердито сказал: — Ты меня достала. Чего уставилась? Значит, считаешь, что я виноват, да? Нет, реально достала… Ну, ладно, извиняюсь. Скажешь дядь Давиду, что я извинился?

Ему даже в голову не приходило ждать её прощения. Ему надо было, чтобы она донесла до сведения царя Давида тот факт, что он извинился. То, что она его простит, — подразумевалось само собой.

— Хорошо, я скажу Давиду Васильевичу, что вы извинились… — Аня помолчала, вздохнула и спросила: — Это всё, что вы хотели от меня услышать?

— Ну… в общем, да… — Васька насторожился. — А что, ты что-то ещё хотела сказать?

— Нет, — честно ответила Аня, повернулась и пошла от него.

Она действительно не хотела говорить, что прощает его. Даже если бы он ждал этого — всё равно не сказала бы. Но он и не ждал. Всё-таки очень противный парень…

Аня шла по переулку, перекладывая тяжёлый пакет из руки в руку, а Васька шёл рядом и молчал. Может быть, всё-таки переживает? Аня осторожно покосилась на него. Да ничего он не переживает. Походка ленивая, физиономия спокойная, взгляд сонный. А молчит — потому, что все слова кончились.

— Ух ты! — Васька вдруг оживился, глаза его проснулись, брови удивлённо дрогнули. — Ничего себе! Ты смотри, какие машинки по этим закоулкам бегают!

Аня глянула вперёд. В переулок сворачивала машина Евгения Михайловича. Что это он сюда зачастил? Или Алину рановато выписали, и теперь врач контролирует процесс выздоровления на дому? Аня затревожилась.

Машина остановилась почти рядом, Евгений Михайлович торопливо вышел из неё, отобрал у Ани пакет и стал устраивать его на заднем сиденье, одновременно говоря:

— Здравствуйте, Анечка. Ну что же вы такие тяжести носите? Хорошо, что я здесь оказался. Вы сейчас домой?

Ваську он как будто вообще не замечал.

— Домой, — растерянно сказала Аня. — То есть к Давиду Васильевичу. А как вы здесь оказались? Вы к Алине хотели, да? Там что-нибудь… не в порядке?

— Всё там в порядке, — уверил её Евгений Михайлович. — Вы же от неё сейчас? Ну вот, сами могли убедиться. Я у знакомых был, здесь недалеко. Смотрю — вы опять с мешком. Решил подвезти. Вы ведь не против? Ну, садитесь скорее.

— Это кто? — неприязненно спросил Васька. — Резидент? Или так, шестёрка из перевербованных?

Ну, вот на редкость противный этот Васька!

— Евгений Михайлович, не обращайте внимания, — сердито сказала Аня. — Это племянник Давида Васильевича. У него всегда такая манера поведения. Не понимаю, почему. Он в Англии учится.

— А, это многое объясняет, — врачебным голосом сказал Евгений Михайлович, усаживая Аню в машину и захлопывая дверцу. — Англия — это такая причина, которой можно объяснить практически всё… Вы, молодой человек, можете обращаться ко мне в случае чего.

— Евгений Михайлович врач, — объяснила Аня, глядя в открытое окошко машины на стоящего столбом Ваську. — Евгений Михайлович психиатр. Очень хороший. Нет ни одного больного, которого он не сумел бы вылечить.

— Которого сумел бы — тоже нет, — пробормотал Евгений Михайлович, круто разворачивая машину в узком переулке. — А что, Анечка, вы думаете, что племянник великого Давида не совсем здоров?

— Точнее — совсем нездоров… — Аня оглянулась, увидела, как у стоящего столбом Васьки вытягивается и стремительно краснеет лицо, и не без удовлетворения сказала: — По крайней мере, патология сосудистой системы у него точно имеется… Евгений Михайлович, а почему вы назвали Давида Васильевича великим?

— Вы разве не знаете? — удивился Евгений Михайлович. — Давида по-другому уже сто лет не называют. Великий! Это без дураков, действительно заслужил. Он великий хирург, пока оперировал — к нему просились, как к господу богу. Чудеса творил, это правда. Из его учеников двое тоже чудеса творят, но всё равно никто не сравнялся. А когда перестал оперировать — я думал, что в психиатрии пациентов прибавится. Многие и правда могли с горя свихнуться. Особенно те, кто очереди ждал…

— Ну, ведь не до ста лет ему работать, — возразила Аня. — Каждый имеет право на заслуженный отдых. Ему ведь уже семьдесят как-никак… А на пенсию положено выходить в шестьдесят.

— Да при чём тут пенсия! Если бы не перелом, он бы до сих пор оперировал… — Евгений Михайлович подумал и поправился: — Он бы до ста лет оперировал. А потом — ещё сто лет. Великий Давид! Ему руку его же ученики чинили. Длинная операция, тяжёлая, осколочный перелом, мышцы порваны, нервы задеты… Потом признавались: не верили, что рука хоть как-то шевелиться будет, хоть просто чтобы жить не мешала…

— Какая рука? При чём здесь рука? У него же нога сломана! — растерялась Аня.

— Может быть, — довольно равнодушно согласился Евгений Михайлович. — Но нога ему не мешала бы. А с такой рукой оперировать уже нельзя. Хотя хорошо восстановился, говорят, через пару лет даже на пианино играл. Но оперировать ни разу не решился. Почти пятнадцать лет не оперирует.

— Так это он давно руку сломал! — поняла Аня. — А как это получилось, вы не знаете? Неужели опять с лошади упал?

— В аварию попал, — объяснил Евгений Михайлович. — Я особых подробностей не знаю, я тогда студентом был, на практике после второго курса. С практикантами особо не разговаривают, если только случайно что-нибудь услышишь… Я так понял, что его машину грузовик сбил. Где-то за городом, далеко, даже «скорая» не сразу добралась. Жена и две дочки — сразу насмерть, а Великого Давида успели довезти.

— А я всё думаю: почему он один? — пробормотала Аня. — Жена и дети… какой кошмар.

— Да дети уже взрослые были, — уточнил Евгений Михайлович. — Лет по двадцать с чем-то. Говорят, одна как раз замуж собиралась.

— Евгений Михайлович, а почему вы его не любите? — помолчав, спросила Аня.

— С чего вы это взяли?!

Аня не ответила. Она и сама не знала, с чего это взяла. Просто видела это. Чувствовала. Хотя и эти слова не слишком точно передавали её ощущения. Просто знала — и всё. С ней довольно часто так бывало: ничего не анализируя, не располагая фактами и не вникая в причинно-следственные связи, она точно знала, что люди чувствуют и как относятся друг к другу. Сейчас она точно знала, что Евгений Михайлович не только плохо относится к царю Давиду, но и рассердился на неё, Аню. Вечно она лезет ко всем с неуместными вопросами. Никакой социальной адаптации.

Они оба так и промолчали до самых ажурных ворот. Машина остановилась, Евгений Михайлович вышел, открыл дверцы, но не стал помогать Ане выйти из машины, а стал вытаскивать Анин пакет. Она взяла пакет из его рук, попробовала поймать его взгляд, виновато сказала:

— Спасибо за помощь. И, пожалуйста, извините меня. Я всегда задаю дурацкие вопросы. Проблемы с правилами межличностного общения… Вы не сердитесь?

— Нет, что вы, Анечка… — Евгений Михайлович наконец-то поднял взгляд. Глаза были растерянные. — Вы правы. То есть… я не то, чтобы не люблю Великого Давида… но если бы оперировал он — моя мама, наверное, была бы жива. А он тогда уже не оперировал. Разве такой хирург имеет право ломать руки?

— Разве он был виноват в той аварии? — испуганно спросила Аня.

— Нет, в аварии он не был виноват.

Аня хотела спросить, в чём же тогда виноват царь Давид, но не решилась. Евгений Михайлович и сам всё понимает. Он сам однажды рассказывал о пациентке, которая подожгла винный магазин и чуть не убила продавца, потому что её сын отравился поддельной водкой. Винный магазин не торговал водкой, и тот продавец ни разу даже не видел её сына, но матери было необходимо найти виновного в смерти её ребёнка. Вот она и искала, чтобы не сойти с ума. Но всё равно сошла. Евгений Михайлович об этой пациентке всё очень понятно объяснял. А сам, оказывается, вон чего…

— До свидания, — сказала Аня. — Спасибо вам за то, что подвезли. И знаете, что?.. Наверное, я к вам лечиться приду. Мне всё время кажется, что я виновата… во всём. Когда мама болеет, или Алина, или бомжи голодают… и вот теперь — Давид Васильевич, оказывается, такой ужас перенёс. Да и Васька этот хамит — тоже не просто так, наверное? А я ничего сделать не могу. Умом понимаю, что я не виновата, но всё равно знаю, что виновата. Так что приду я к вам лечиться, ждите.

— Я буду ждать, — серьёзно сказал Евгений Михайлович. — Хотя это не лечится. Это не патология, а… порода.

Он наконец-то улыбнулся, правда, не очень весело, и Аня с облегчением улыбнулась ему, помахала рукой и вошла в открывающиеся с тихим жужжанием ворота. И привычно порадовалась: хорошо, что она уже в базе данных, а то опять забыла, какой из чугунных цветков работает звонком.

За стойкой перед чёрно-белыми телевизорами сидел опять новый охранник, не тот, что был с утра. На неё даже не оглянулся.

— Здравствуйте, — на всякий случай сказала Аня. — Я в седьмую квартиру. Домработница. Анна Сергеевна Бойко.

— Я знаю, — равнодушно откликнулся охранник, не отрываясь от телевизоров. — Привет. Я Серёга. Руслан про тебя говорил. У тебя всё в порядке? Что это за тачка?

— У меня всё в порядке, — осторожно ответила Аня, понятия не имея, что этот Серёга имеет в виду. — Тачка?.. А, это машина моего знакомого. Он меня просто до дома подбросил. А что?

— А то! — охранник Серёга дождался, когда машина Евгения Михайловича исчезнет с чёрно-белого экрана, оглянулся и наставительно поднял палец вверх. — Знакомых надо внимательно выбирать, поняла? Такая тачка — это о многом говорит… Руслан этого твоего знакомого знает?

— Его все знают, — обиженно сказала Аня. — При чём тут машина? И Олег вот тоже сразу к машине придрался! А Евгений Михайлович — очень хороший человек, он врач, он мою подругу лечит… и вообще многих лечит. И Давид Васильевич с ним знаком. А при чём тут Руслан? Он что, за мной следить приказал?

— Руслан мне не командир, чтобы приказывать. Но если с тобой что не так — он кому хочешь ноги выдернет. Сама знаешь, какой у тебя братец. А мне без ног бегать не охота.

Аня уже хотела сказать, что Руслан ей никакой не брат… то есть брат, но названный, а это почти не считается. Но охранник Серёга уже отвернулся к своим телевизорам, и она пошла к лифту, на ходу с сомнением размышляя о том, не напрасно ли завербовала этого Руслана в братья. Жить под постоянным надзором ей не очень нравилось. Кто бы мог подумать, что старший брат — это не такое уж неземное счастье, как ей казалось… Надо бы этому братцу Руслану как-нибудь объяснить, что он напрасно взваливает на себя так много братских обязанностей. Или братних? Или брательниковых? Исходя из реалий сегодняшнего дня — братковских, вот каких. Вот привезёт браток Руслан царя Давида — и она объяснит.

Руслан привёз царя Давида поздно, почти в семь часов, довёл до дверей квартиры, поставил в прихожей какую-то огромную коробку, но сам даже заходить не стал — оказывается, у него дежурство с восьми, надо ещё переодеться и вахту принять, так что времени по нулям, нет, есть он не будет, и даже чай пить не будет, он обедал в кафе вместе с Давидом Васильевичем, а чайник в дежурке есть…

— А я думала, что вы в отпуске, — сказала Аня. — Как же так? Разве так можно — целый день за рулем, а потом целую ночь на дежурстве? А спать когда?

— Тихо ты, — шикнул Руслан, опасливо прислушиваясь к удаляющимся в глубину квартиры шагам царя Давида. — Я ж не каждый день за рулём. И не каждую ночь дежурю. И дежурим мы по двое… Ты чего, облом мне хочешь устроить? Такая возможность — считай, две зарплаты! И делать ничего не надо, катайся себе, кайф один. Чего тебе неймётся? Чужому счастью позавидовала? Так ты ж сама не водишь… Или кого другого на место водилы нашла? Тоже мне, сестрёнка называется…

— Никого я не нашла, просто я о вас беспокоюсь. Ведь без отдыха действительно нельзя, даже таким сильным, как вы…

— Ничего со мной не сделается, сестрёнка, — сказал повеселевший Руслан и умчался на своё дежурство.

А Аня пошла спрашивать царя Давида, будет ли он ужинать, и если будет, то что ему приготовить.

— Ничего не хочу, девочка, жарко… — Царь Давид подумал и с сожалением добавил: — Ай, забыл на рынок заехать! Картошечки хотел, молоденькой, мелкой — и забыл! Очень люблю молоденькую картошечку, отварную, с укропом, и чтобы малосольные огурчики тоже мелкие были. Ты мне завтра напомни, я с Русланом съезжу, сам купить хочу.

— А вот и не надо! — Аня очень обрадовалась, что принесла сегодня и картошку, и малосольные огурцы, так что Руслану не придётся садиться за руль после ночного дежурства. — Давид Васильевич, у нас всё есть, мне Алина целый пакет набила, со своего огорода, без всякой химии. Я прямо сейчас картошку почищу, я быстро, и сварится она быстро, молодая же! И укроп тоже есть!

— Я сам почищу, — неожиданно заявил царь Давид. — Ты ведь обязательно шкуру срезать начнешь. Никто не умеет молодую картошку чистить.

— Я умею, — возразила Аня. — И вообще, зачем домработницу нанимать, если самому картошку чистить? Не царское это дело.

— Что я царь — это тебе Маргарита сказала? — Царь Давид довольно ухмыльнулся в усы. — Это она правду сказала, ты ей верь. Ну, так вот, как верховная власть заявляю: что хочу — то и буду делать. Не спорь со мной, а то уволю. В прихожей коробка стоит. Иди пока коробку разбери. Иди, иди, терпеть не могу, когда над душой стоят, надзирают: так делаю, не так…

— А вы потом из моей зарплаты ничего не вычтете? — озабоченно спросила Аня. — За ненадлежащее выполнение должностных обязанностей? Или, я не знаю, за прогулы, например… Это называется системой штрафов.

Царь Давид захохотал. Аня вздохнула и пошла в прихожую за коробкой, на ходу размышляя, что такого смешного царь Давид нашёл в её словах. В типографии уже несколько лет существовала система штрафов. И никого эта система не веселила. Людочка Владимировна свой компьютерный цех от этой системы защищала, как могла, а вот печатники без конца жаловались на то, что, например, даже за двухминутное опоздание их бьют рублём. И не просто бьют, а, можно сказать, избивают с особой жестокостью и цинизмом. Правда, в печатном цехе любое опоздание было очень серьёзным нарушением, там график действительно по минутам расписан, особенно перед выборами, праздниками или внезапными рекламными акциями новорожденных фирм. А печатники почти все были молодые, легкомысленные, а некоторые — ещё и пьющие. Без системы штрафов они, наверное, не один заказ сумели бы сорвать. Однажды ведь чуть не сорвали. Главному инженеру пришлось лично становиться к машине. Причём — совершенно бесплатно, как он потом неоднократно всем напоминал.

Нет, царь Давид вряд ли потом будет напоминать о том, что он лично чистил картошку…

Аня не без труда приволокла из прихожей в холл большую и довольно тяжёлую коробку, сбегала к себе в комнату за ножницами, а потом долго ходила вокруг коробки, примериваясь, как бы снять с неё обертку так, чтобы не слишком повредить. Обёртка была блестящая, разноцветная, и вполне пригодилась бы на будущее — например, чтобы завернуть подарок. Она очень скоро сможет делать подарки маме, бабушке и Алине. Настоящие подарки в настоящей подарочной упаковке.

Подарочная упаковка наконец-то упруго развернулась и ровненько расстелилась на полу. Вон какая хорошая, гладенькая, ни одной складочки, совсем как новая, ни капельки не заметно, что в неё уже что-то заворачивали. Аня переставила коробку в сторону и стала скатывать блестящую упаковку в рулон.

— Ты чего там возишься? — спросил от двери царь Давид. — А я уже картошку поставил. Только не солил, сама посоли, а то я всегда почему-то пересаливаю… Ты зачем бумажку сворачиваешь? Выброси. Давай я выброшу.

Царь Давид стоял с ножом в одной руке, а другую протягивал к Ане, нетерпеливо шевеля пальцами.

— Можно мне себе её взять? — Аня спрятала свёрнутую упаковку за спину. — Такая красивая бумажка… А вам она всё равно не нужна, я правильно поняла?

— Господи помилуй, — изумлённо пробормотал царь Давид. — Правду Машка говорила… Бери, конечно, что за вопросы… А в коробку ещё не заглядывала? Ладно, иди картошку соли, пока она будет вариться — мы вместе в коробке пороемся. Мне даже интересно, как ты… Нет, ну надо же — бумажка красивая!

Он повернулся и пошёл в кухню, на ходу хмыкая, пожимая плечами и что-то бормоча. Аня устроила рулон упаковки на диване, прижала вышитой подушкой, чтобы не развернулся, и тоже пошла в кухню, из всех этих пожиманий плечами и хмыканья сделав неутешительный вывод: наверное, в глазах царя Давида она выглядит полной дурой. Вот и кто будет держать на работе такую дуру?

Чтобы реабилитироваться, картошку она солила особенно старательно, аккуратно сняла с закипевшей воды лёгкую белую пенку, плотно закрыла кастрюлю крышкой, убавила огонь… И всё время чувствовала на себе внимательный и немного насмешливый взгляд царя Давида. Может быть, она опять что-то не так делает? Да, надо же укроп вымыть и порезать заранее…

— Хватит возиться, потом всё сделаем, — сказал царь Давид. — Пойдём барахло смотреть. Знаешь, девочка, мне так интересно, что ты скажешь!.. Ей-богу, страшно интересно. Вот бы никогда не подумал…

Он вынул у неё из рук пучок укропа, бросил его на стол, а потом прихватил Аню за локоть и повёл в холл. Почти так же, как недавно сердитый охранник Олежек вёл её к машине Евгения Михайловича, а потом Евгений Михайлович так же вёл её от бомжей к своей машине, а потом Васька так же вёл её от входной двери к кабинету царя Давида. Всё-таки, наверное, с ней что-то действительно не так, если все, не сговариваясь, то и дело хватают её за локоть и куда-то ведут.

В холле царь Давид выпустил Анин локоть, подтолкнул её к креслу, сам сел в другое, подтянул коробку так, чтобы она стояла между ними, и приказал:

— Ну, теперь доставай.

Вид у него был какой-то… предвкушающий. Вообще-то Аня не ожидала никакого подвоха со стороны царя Давида. Но всё-таки невольно насторожилась, крышку с коробки сняла с особой осторожностью, и с особой же осторожностью заглянула внутрь: что такое там может быть, чего он предвкушает-то?

В коробке были разноцветные пакеты и свёртки, большие и маленькие, плотно уложенные почти до самого верха. Под ожидающим взглядом царя Давида Аня стала доставать их один за другим и укладывать рядком на диване. Уложила последний пакет и стала ждать дальнейший указаний.

— Ну, — нетерпеливо сказал царь Давид. — Ну, ты чего? Даже не посмотрела, что там. Разворачивай!

И Аня стала послушно разворачивать свёртки и вынимать из пакетов какие-то тряпки, вроде бы одежду, опять складывая всё развёрнутое и вынутое на диван. И опять стала ждать указаний.

— Тебе ничего не нравится? — помолчав, спросил царь Давид. Вид у него был озадаченный.

— Мне всё нравится, — неуверенно ответила Аня. — А что это такое?

— Это шестой пункт договора, — почему-то сердито сказал царь Давид. — Работодатель обязуется снабжать работника всеми необходимыми личными вещами… Примерила бы что-нибудь, что ли… Или уж хотя бы как следует посмотрела! Между прочим, я сам выбирал.

— Минуточку, минуточку! — Аня вскочила на ноги и неловко затопталась на месте. — Что значит — снабжать необходимыми вещами? Во-первых, у меня всё необходимое и так есть. Во-вторых, вот это — что такое? По-моему, это какая-то косметика, а косметика никак не может считаться необходимой вещью! Тем более что я не пользуюсь косметикой. И в-третьих, здесь же почти весь магазин! Такое количество тоже не может считаться необходимым!

— Какая косметика?! — возмущённо закричал царь Давид. — Где косметика?! Это духи! Машка сказала, какие хорошие, вот — я нашёл самые хорошие! Мне нравятся! Будешь ими мазаться! А то уволю! Какой весь магазин?! Только халат! Один махровый, а другой… не махровый. И костюм тоже один! Спортивный! И не спортивный — тоже один! И никогда не спорь со мной! Я предупреждал, чтобы не спорила? Вот и не спорь! И сядь, наконец. Вскочила… Мне тоже вставать, да? Я не хочу, у меня нога болит.

Аня торопливо шлёпнулась в кресло и упрямо сказала:

— Я не спорю. Но у меня действительно есть всё необходимое. Просто я ещё не всё привезти сюда успела. Потом привезу, сейчас и этого хватает.

Она заметила, как царь Давид с сомнением рассматривает её чиненый халат, и торопливо добавила:

— Я сегодня встретила Василия. Он просил передать вам, что извиняется.

— Картошка, наверное, сварилась уже, — помолчав, сказал царь Давид. — Пойдём картошку есть, да?

И они пошли есть картошку. Со сливочным маслом, с укропом, с малосольными огурчиками. И пока сидели за столом, говорили только о картошке, о масле, об укропе и о малосольных огурчиках, а о разложенном на диване шестом пункте договора не говорили. И о Ваське не говорили. Ане говорить о Ваське было не интересно, а о шестом пункте — ужасно неудобно. А царь Давид, кажется, вообще об этом забыл.

Оказывается — нет, не забыл. Когда они уже допивали чай с Алининым вареньем из лепестков шиповника, царь Давид, на полуслове оборвав горячие похвалы лепестковому варенью, вдруг сказал:

— Знаешь, я очень давно не выбирал одежду для девочек. Очень давно. Я хотел, чтобы тебе понравилось.

Аня вспомнила о его погибшей жене и дочках и быстро сказала:

— Мне понравилось… то есть, мне наверняка понравится. Я просто растерялась. Сразу так много, и всё — мне одной… И почему — мне?

— По шестому пункту… — Царь Давид коротко рассмеялся, тут же поскучнел и неохотно добавил: — Ну, не Машке же шмотки выбирать, да? С ней никогда не угадаешь, что понравится, что не понравится… И шмоток этих у неё — девать некуда. А Лилька её вообще что попало носит. Драные штаны и бархатный пиджак. И цветастые башмаки. Огромные, грубые, как у десантника, но все розовыми цветочками разрисованы. Одна дублёнка была нормальная, так она её какому-то прохиндею отдала, чтобы он на спине чей-то портрет нарисовал. Не то певца какого-то, не то актёра… Масляными красками! И за работу отдала в два раза больше, чем та дублёнка стоила… Ты такое носить стала бы?

— Давид Васильевич, я прямо сейчас всё перемеряю и вам покажу, — решительно сказала Аня. — Вот прямо сейчас. Только со стола уберу и посуду помою. Ладно?

Царь Давид откровенно обрадовался, заулыбался, заблестел глазами, поднимаясь из-за стола, быстро заговорил:

— Ладно! Вот и молодец, вот и умница… Только посуду я помою, а ты иди, надень чего-нибудь, и покажись сразу же. Да? Иди, иди, не спорь со мной — уволю.

— Почему вы сами всё делать хотите? — с недоумением спросила Аня.

— Потому, что мне скучно, — ответил царь Давид.

— Тогда почему вы искали домработницу?

— Потому, что мне скучно, — невозмутимо повторил царь Давид.

Аня вздохнула, подумав, что это очень похоже на правду, и пошла разбираться с шестым пунктом договора, который так и остался лежать на диване в холле. Быстренько рассовав всё барахло опять по пакетам, она прихватила первый попавшийся и пошла в свою комнату переодеваться.

Первым попавшимся оказался спортивный костюм глубокого винного цвета, лёгкий, мягкий, очень стильный и — что нравилось Ане больше всего, — очень большой. Она всю жизнь предпочитала свободную одежду. Надо сказать царю Давиду спасибо.

Аня вошла в холл, где царь Давид уже сидел в кресле с видом председателя жюри какого-нибудь конкурса красоты, и сразу сказала:

— Спасибо, Давид Васильевич. Мне очень нравится. Только ведь это, наверное, страшно дорого?

— У, — разочарованно буркнул царь Давид, критически разглядывая Аню. — Девочка, я тебя переоценил. Килька. А может, ещё поправишься? Нет, это дело долгое. Ладно, это Алина поносит, как раз на неё. Ну, иди ещё что-нибудь надень. Там что-то поменьше есть.

Аня взяла с дивана ещё два первых попавшихся пакета и опять пошла в свою комнату, очень надеясь, что и остальное будет не намного меньше. В этот раз надежды ее оправдались: жёлтый махровый халат с капюшоном скрывал её от макушки до пят, а широкие рукава пришлось подвернуть несколько раз. Наверное, этот халат тоже Алине достанется…

— Вот это хорошо, — неожиданно одобрил царь Давид. — Прямо как иголка в стоге сена. Это будешь носить.

Аня подумала, что в этом халате совершенно невозможно что-нибудь делать — слишком широкие и длинные рукава всё время будут мешать, — но ничего не сказала и пошла надевать следующую тряпочку.

Следующей тряпочкой оказалось маленькое кремовое летнее платье. Совсем маленькое, почти по ней. Да еще и короткое. Она долго не решалась выйти к царю Давиду, с неудовольствием разглядывала свои незагорелые ноги, пыталась одёрнуть подол и одновременно повыше подтянуть вырез… Потом всё-таки вышла в холл, схватила с дивана ещё один пакет и попыталась скрыться, бормоча: «Сейчас я что-нибудь другое…»

— Стой, — приказал царь Давид. — Не мельтеши. Повернись. Очень хорошо. Почему босиком? Сюда надо хорошие туфли, да? И сумку хорошую надо. Но это ты сама должна выбрать. Завтра съездим, да? А так — молодец. Я доволен…

— Какие туфли? — испугалась Аня. — Какая сумка? У меня всё есть! И завтра я не могу, у меня ещё две распечатки не вычитаны…

— Уволю, — ласково пообещал царь Давид.

Аня не поверила, но всё-таки замолчала и пошла опять переодеваться.

В этот вечер она примеряла ещё один халат — обыкновенный, сатиновый, не очень длинный и не очень яркий, вполне пригодный для работы по дому, — невероятной ширины длинную чёрную шёлковую юбку с белой маленькой блузкой и серый брючный костюм офисного вида. Судя по всему, царь Давид был очень доволен, и Аня не решилась сказать, что ничего из всего этого шестого пункта, не считая сатинового халата, ей, скорее всего, никогда не пригодится. Деньги на ветер… Она ничего не понимала в известных фирмах и знаменитых именах, но подозревала, что итальянские и французские этикетки на вещах — это не подделка. И чувствовала страшную неловкость, потому что была уверена, что шестой пункт не предусматривал итальянских и французских этикеток. Юридический Изя в связи с шестым пунктом говорил только о рабочей одежде, постельном белье, полотенцах и резиновых перчатках, если она правильно запомнила…

— Ух, хорошо, — сказал царь Давид, когда дефиле наконец-то закончилось. — Давно я так не развлекался. Аня, почему не радуешься? Все девочки тряпкам радуются, а она не радуется… Тебе что-нибудь не понравилось? В следующий раз сама будешь выбирать. Завтра съездим. Посмотрим, что ты сама выберешь.

— Завтра я не смогу, — решительно сказала Аня. — Мне завтра в типографию надо. А я ещё ни одной рукописи не дочитала. И обед завтра надо готовить. А я даже не знаю, что готовить, вы ничего не говорите, а у меня сомнения… Я же не знаю, что вы любите. Кроме грузинской кухни любите что-нибудь?

Как она и надеялась, большой знаток всяческих кухонь царь Давид с готовностью отвлёкся от тряпочных тем и битый час с удовольствием рассказывал ей, какие блюда в каких ресторанах каких столиц ему доводилось пробовать. А Аня с удовольствием слушала, даже не думая о том, что время идёт, а вёрстка не читается. Ничего, всё успеется. Ей нравилось слушать царя Давида, и ещё нравилось, что ему нравится рассказывать, и вообще ей всё нравилось… Всё было непривычно, всё было неожиданно и странно, всё было не так, как она представляла. За эти дни она устала от событий, от новых лиц, от новых разговоров, от нового ритма жизни. Аня однажды вычитывала работу по психологии и запомнила, что автор называл такую усталость стрессовым состоянием в результате ломки стереотипов. У многих ломка стереотипов даже вызывает серьёзные заболевания. Аня не боялась серьёзных заболеваний. Она с холодным ужасом вспоминала те стереотипы, в которых жила последние годы, и своими руками готова была бесповоротно ломать их — все до одного.

— Ты устала, — сказал царь Давид, прерывая описание какого-то невиданного блюда. — Наверное, ты не привыкла так много говорить и слушать? Ну, иди, почитай. Или что ты обычно в такое время делаешь? Делай что хочешь. Не обращай на меня внимания. Я всегда много говорю, ты потом привыкнешь. Я тоже немного почитаю — и спать пойду. А завтра мы с тобой будем делать окрошку. Ты против окрошки ничего не имеешь? В такую жару ничего лучше не бывает. Я тебя научу настоящую окрошку делать. Иди, иди, я ещё долго бродить буду. Старость прогоняет сон…

Царь Давид неторопливо побрёл к своему кабинету, заметно прихрамывая, и Аня тоже неторопливо побрела в свою комнату, на ходу размышляя о ломке стереотипов и горячо надеясь на то, что по крайней мере один стереотип уже сломался раз и навсегда: она по вечерам уже давно не прислушивается к тому, когда хлопнет входная дверь, совершенно не думает, одобрит или нет царь Давид её стряпню, и совсем не боится ворочаться на своём прекрасном ложе — её прекрасное ложе не скрипит, не трещит и не имеет обыкновения посреди ночи рушиться на пол, как та проклятая раскладушка, на которой она спала последние два года.

Ну, и как после этого не верить предсказанию Алининого глюка о грядущем счастье? Правда, грядущее счастье Аня представляла не очень ясно. Точнее — никак не представляла. Да бог с ним, с грядущим. И настоящего было вполне достаточно.

Глава 8

Царь Давид сердился. Аня уже знала, что все эти крики и угрозы, сверкание глазами и размахивание руками, которых она так боялась в первые дни, совершенно ничего не значат. А вот когда царь Давид становился тихим — это был верный признак того, что он сердится.

Сейчас царь Давид был очень тихим. С чего бы это? Кажется, Аня всё сделала правильно. Даже припарковалась с первой попытки. И практически — безупречно. Даже о ручном тормозе не забыла. Хотя ручной тормоз, конечно, с такого расстояния, да ещё через тонированные стёкла, он видеть не может. Ну, мог бы подойти и проверить!

Аня вылезла из машины, обошла её кругом, ревниво сравнивая с теми, которые стояли рядом, и решила, что машину царя Давида она поставила ничуть не хуже. И даже лучше некоторых. Например, вон та красненькая вообще наискосок стоит, почти касаясь багажником вон той беленькой… Аня до сих пор почти не различала марки машин.

Царь Давид сунул телефон в карман, шагнул с тротуара и пошёл к ней, заметно прихрамывая. У, да там действительно что-то серьёзное. Наверное, опять Васька что-то натворил.

— Не надо было его отпускать, — с досадой сказала Аня подошедшему царю Давиду. — Был бы на виду — всем бы спокойнее… Учиться и у нас можно. Давно бы уже выучился, а то двадцать пять лет — и ещё никакого образования!

— Да нет, одно-то у него уже есть, юридический он два года назад закончил… — хмуро начал царь Давид. Запнулся на полуслове, посверлил Аню глазами и подозрительно спросил: — Слушай, откуда знаешь, о чём я думаю?

— Сердитесь, — объяснила Аня. — Я ни одной ошибки не сделала, значит — не на меня. Но вы даже почти и не смотрели, как я паркуюсь, вы в это время по телефону говорили. А после разговора уже рассердились. Я знаю только одного человека, из-за которого вы можете так рассердиться… если он что-то натворит. Значит — натворил. Логично?

— Логично, — согласился царь Давид и тяжело вздохнул. — Ай, как мне хочется его выпороть, ай-я-яй… Учиться бросил. Сказал: надоела мне ваша Англия. Приезжает скоро. Девочка, ты хочешь ещё покататься? Нет? Ну, тогда поехали домой. Посидим, поговорим. Я тебе что-нибудь расскажу, ты мне что-нибудь расскажешь — и всё будет хорошо. Только я за руль сяду, мне успокоиться надо.

Аня с облегчением угукнула и полезла на место пассажира. Она за рулём до сих пор чувствовала себя неуютно и вообще не понимала, как можно успокаиваться, ведя машину. Тем более — так, как обычно водил её царь Давид. Правда, Руслан говорил, что царь Давид водит безупречно. Может быть, и безупречно, что она в этом понимает… Но зачем так быстро? На пожар, что ли, торопится?

Царь Давид угадал её мысли — он часто её мысли угадывал, — сбросил скорость, примирительно сказал:

— Я потихоньку поеду. Нам торопиться некуда, не на пожар едем, да? А может, всё-таки останемся, здесь пообедаем?

Аня оглянулась на ресторан, возле которого она показывала царю Давиду чудеса своего водительского мастерства, представила, какие цифры нарисованы в меню напротив даже самых простых блюд, и обиженно поинтересовалась:

— А тогда зачем я обед готовила? Целый час!

— Резонно, — согласился царь Давид. — К тому же, я тебе помогал. Это тоже аргумент.

— Ага, аргумент, — пробормотала Аня. — Особенно аргумент для введения штрафных санкций.

Царь Давид наконец-то улыбнулся. Анины опасения насчёт возможного понижения зарплаты его всегда искренне смешили, и Аня время от времени сознательно пользовалась этим, чтобы вернуть ему хорошее настроение. Хотя у царя Давида почти всегда было хорошее настроение. Ей очень повезло с хозяином. Просто сказочно повезло.

Первое время она терялась, когда он сам чистил картошку или готовил плов. Говорил: «Это наука тонкая, женщинам почти недоступная. Ничего, девочка, ты способная, я тебя постепенно научу». И за продуктами сам ездил: «Чего ты пешком принесёшь? Двести граммов принесёшь? Учись водить, девочка, научишься — будешь на рынок сама ездить». Аня не любила и даже боялась машин, учиться водить не хотела, но царь Давид говорил: «Не будешь учиться — уволю». И по поводу одежды, которую сам для неё выбирал, говорил: «Не будешь носить — уволю». Однажды Аня по телефону сказала даме Маргарите, что совсем не понимает, зачем царю Давиду домработница, если он пытается сам всё делать. И подарки эти без конца — зачем? Вдруг правда он решит её уволить, а ей даже нечем будет отдавать ему долги!

— Не болтай глупости, — весело сказала дама Маргарита. — Ему просто скучно, вот он и нашёл себе смысл жизни… Начнёт работать — времени не будет, перестанет на кухню лезть. А подарки — они и есть подарки, при чём тут долги? Царь Давид любит подарки делать, всех своих всю жизнь задаривает. Значит, считает, что ты своя. Но не рассчитывай на то, что женится. Это я тебе для того говорю, чтобы ты трезво оценивала ситуацию.

— Ой, а вдруг всё-таки женится? — затревожилась Аня. — Давид Васильевич на свои годы совсем не выглядит, и красивый, и весёлый, да и богатый к тому же. За него многие с радостью пошли бы… А вдруг я его жене не понравлюсь? Маргарита Владимировна, а его жена имеет право уволить домработницу?

— А себя в качестве его жены ты не рассматриваешь? — помолчав, спросила дама Маргарита.

— Себя?! — изумилась Аня. — Какой кошмар… то есть я хотела сказать: Давид Васильевич хороший, но ведь моя бабушка его ровесница… извините. И вообще, я пока замужем.

Она послушала смех дамы Маргариты в трубке — и догадалась:

— А, это вы так пошутили! А я даже испугалась. У меня нет чувства юмора, это почти все говорят, вот я и попадаюсь на розыгрыши.

— Ладно, уговорила, — отсмеявшись, сказала дама Маргарита. — Женим царя Давида на твоей бабушке. Надеюсь, против этого ты ничего не имеешь?

— Да я-то не имею, — поддержала шутку Аня. — Но бабушка вряд ли согласится. Ведь Давид Васильевич не поедет к чёрту на кулички, в районный городок, почти в деревню, да ещё — в частный дом. Маленький домик, старый, и работы в Карпово для него нет… А бабушка не поедет в город. Она никогда не оставит маму одну.

— Анна, с тобой страшно интересно говорить, — серьёзно сказала дама Маргарита. — После таких разговоров я почти верю в светлое будущее всего человечества. Знаешь, как мы сделаем? Когда царя Давида не будет дома — звони мне, и мы будем разговаривать без надзирающей инстанции.

— Ага, а потом придёт счёт за межгород, — возразила Аня. — Я и так уже два раза звонила маме и бабушке с домашнего телефона. И каждый раз получилось почти на сто рублей… Но я сама заплатила, вы не думайте! А если часто буду звонить, то Давид Васильевич может подумать, что я использую служебное положение в личных целях.

— О тебе он такого не подумает, — снисходительно сказала дама Маргарита. — Нет, ну надо же! Служебное положение! Личные цели!.. Ладно, я сама буду звонить.

С тех пор дама Маргарита довольно часто звонила. Когда царь Давид был дома, то дама Маргарита сначала говорила с ним, а потом просила передать трубку Ане. Царь Давид передавал, а сам откровенно слушал, как Аня отвечает на вопросы дамы Маргариты. Практически всегда угадывал, о чём та спрашивает. Когда не был уверен — бесцеремонно уточнял:

— Девочка, вот ты сказала: «Нет, ни разу». Это про что Машка спрашивала? Наверное, про лошадей, да?

— Как вы догадались? — удивлялась Аня.

— Да чего там догадываться… — Царь Давид хмурился и с сожалением вздыхал. — Лошадей боится, глупая. И Сандро всю печёнку проела, и меня всё время достаёт: не подходите к этим зверям, не подходите к этим зверям… Ты лошадей не боишься, нет? Ой, какая тут есть хорошая школа верховой езды! Я там двух своих жеребцов держу. Нога подживёт — и съездим, проведаем мальчиков… Ты верховую езду любишь? Ничего, полюбишь. Я тебя сам учить буду. А то что это за жизнь? Дом — работа, работа — дом… Никаких новых впечатлений.

На взгляд Ани, новых впечатлений было даже больше, чем следовало. С самого первого дня в этом доме её старые стереотипы ломались с треском, но, наверное, их было слишком много, этих стереотипов, потому что до сих пор каждый день находился ещё хоть один стереотип, который трещал под обилием новых впечатлений. Чего стоил тот факт, что царь Давид родного племянника из дома выгнал! Из-за какой-то домработницы! Аня до сих пор не могла успокоиться, хотя уже знала, что царь Давид Ваську и раньше неоднократно выгонял, и вообще это дело обычное, ни у кого ни удивления, ни негодования не вызывает. А подарки? И ведь не по поводу каких-то торжественных событий, а просто так… то есть по шестому пункту договора. Смешно. Договор, между прочим, царь Давид так и не подписал. Сказал: «Девочка, тебе очень хочется платить налоги? Ты болеешь душой за государство? А ты знаешь, на что государство потратит твои деньги?» И не подписал. Однажды принёс сберкнижку на Анино имя, вручил ей, сказал, что будет переводить зарплату на её счет мелкими дозами, каждую неделю, чтобы не накапливалось крупной суммы. А то все девочки страшные мотовки, если им в руки попадает крупная сумма — обязательно сразу на ветер пустят. Аня открыла сберкнижку и удивилась: десять тысяч! За два месяца вперёд! Конечно, зачем царю Давиду подписывать договор, если он таким хитрым способом без всякого договора фактически обязал её в любом случае отрабатывать два месяца… Ничего, она эти деньги трогать не будет. Если придётся уходить из этого дома раньше, чем через два месяца, — так чтобы было, чем долг отдать. Через две недели Аня решила взять из этих денег три тысячи, чтобы послать маме и бабушке, потому что зарплату в типографии задерживали, а мама с бабушкой всё-таки не на всём готовом живут, как некоторые… Когда зарплату дадут, она положит три тысячи на счет, и там опять будут эти десять тысяч. Аня сняла три тысячи, посмотрела, сколько осталось на книжке, — и сначала даже испугалась: на книжке осталось семнадцать тысяч. Аня никогда не была сильна в математике, но всё-таки не настолько, чтобы не замечать таких очевидных ошибок.

— Что такое? — неприветливо спросила тётка в окошечке, заметив выражение Аниного лица. — Вам что-то не понятно?

— Должно было остаться семь, — робко объяснила Аня. — Было десять, я сняла три… Ведь семь должно получиться, правильно? А осталось семнадцать. Ошибка.

— У нас ошибок не бывает, — строго сказала тётка. — Было двадцать, а не десять. Последний перевод поступил вчера. Там же всё отмечено! Что вам ещё не понятно?

— Вообще ничего не понятно, — пробормотала Аня и торопливо покинула сбербанк.

Царь Давид сначала даже не понял, о чём она его спрашивает. Он сидел в своём кабинете над шахматной доской и сердито ворчал на чёрных за то, что ими приходится играть тоже ему.

— Давид Васильевич, там ещё десять тысяч! — Аня даже дёрнула царя Давида за рукав, чтобы обратить на себя его внимание. — Давид Васильевич, я не понимаю: откуда на книжке лишние деньги?

— Лишние деньги, лишние деньги… — рассеянно пропел царь Давид и щёлкнул ногтем чёрного коня по морде. — Я не могу играть сам с собой! Я не могу победить себя! Тем более — проиграть себе! Это нонсенс!.. Девочка, ты почему так смотришь? А, да, лишние деньги… Девочка, деньги лишними не бывают. Ты разве не в курсе? Я так и думал. А то, что у тебя день рождения через две недели, — ты в курсе? Ну, вот и хорошо. Сходишь в салон — причёска, массаж, макияж… не помню, что там ещё делают. Машка знает, у неё спроси.

— Зачем? — испугалась Аня. — Какой массаж-макияж? Я хотела на день рождения к маме с бабушкой съездить. Они так давно меня ждут! Без всякого массажа-макияжа. Вы же меня отпустите? На один день. Тут близко, я за день обернусь.

— А гости? — удивился царь Давид. — Друзья, подруги, сослуживцы? Ты их тоже туда повезёшь?

— Я не планировала собирать гостей… — Аня хотела признаться, что она давным-давно не приглашает гостей на свой день рождения, но не решилась. — Мы всегда на работе отмечаем. Чай, тортик — и всё… все так. Я только Алину хотела к маме с бабушкой пригласить, а больше у меня друзей нет.

— Это странно, — задумчиво сказал царь Давид. — Это очень странно, девочка. А меня пригласишь? Я хочу познакомиться с твоими. Нас бы всех Руслан отвёз. Ему тоже следовало бы познакомиться с мамой и с бабушкой, а? Брат всё-таки.

Аня позвонила в Карпово и сказала, что на её день рождения хочет приехать хозяин.

— Да вези всех, — сказала бабушка. — Давно мы с гостями не праздновали. Царь Давид твой — он как, не дурак насчёт покушать? Ну, вот и славно. Я такого наготовлю! Ему ни в одном ресторане такого не дадут. И вино с прошлого года стоит, удачное получилось, я недавно пробовала. Он такого вина тоже сроду не пил.

Аня вспомнила бутылки, которые стояли в баре царя Давида, и подумала, что самодельного вина из вишни царь Давид точно сроду не пил. Но бабушке ничего не сказала. А царю Давиду ничего не сказала о бабушкином вине из вишни. А царь Давид сам о такой диковине догадаться, конечно, не мог, поэтому, наверное, и решил прихватить в гости кое-что из своего бара. Вообще-то он ещё много чего прихватил, Руслан перед поездкой полчаса таскал из квартиры всякие пакеты и коробки и укладывал их в багажник. Потом заехали за Алиной, и в багажник отправились новые пакеты — с молодой картошкой, со всякой зеленью со своего огорода, с банками варенья из лепестков шиповника и с какими-то тряпками из гуманитарной помощи последнего поступления. И картошки, и зелени со своего огорода, и разнообразного варенья у мамы с бабушкой и так было больше, чем им требовалось, а тряпки из гуманитарной помощи, как подозревала Аня, вообще ни разу не пригодились. Но мама с бабушкой ни разу не отказались от гостинцев Алины. Более того — каждый букетик укропа или петрушки, каждый десяток яблок и каждый килограмм картошки принимали с горячей, шумной и совершенно искренней благодарностью. И отдаривались примерно тем же, а Алина точно так же радовалась подаркам…

Всю дорогу до Карпово Аня думала: что может находиться в пакетах, которые Руслан таскал в машину из квартиры царя Давида? Она не заметила, когда эти пакеты появились в квартире. Заметила, что накануне Руслан привёз корзину с апельсинами, виноградом, киви и ещё какими-то не знакомыми ей фруктами. И три коробки конфет. Всё это поместилось в три пакета. Что было в остальных шести — не известно. Уж наверняка что-нибудь покруче Алининой картошки и петрушки. Так что всю дорогу до дому Аня чувствовала себя виноватой и тихо грустила. Она подозревала, что содержимое пакетов может сильно смутить душевный покой мамы и бабушки.

Но события стали развиваться так, что Аня забыла о своих тревогах, сомнениях и подозрениях. Да и о самих пакетах, вызвавших все эти тревоги, тоже забыла, как только машина остановилась напротив её дома. Она помнила свой дом, каждую доску в нём, каждую трещинку в штукатурке, каждую царапину на ставнях, каждую заплатку на крыше… Она всё знала про свой дом, но никогда не ставила ему в вину ни дряхлости, ни игрушечных размеров, ни отсутствия практически всех удобств. Она любила свой дом и никогда его не стеснялась. А вот сейчас смотрела из окна машины на свой дом сквозь густую листву яблонь, окружавших его, и вместо привычного радостного ожидания встречи чувствовала неловкость. Зачем она привезла сюда царя Давида? Он наверняка никогда не видел таких развалюх… Конечно, он не скажет ничего обидного. Но всё равно невольно будет сравнивать её родной дом со своей сумасшедшей квартирой. Понятно же, в чью пользу будет это сравнение. Не надо было везти сюда царя Давида.

— Приехали, что ли? — спросил Руслан и полез из машины. — Анют, выходим, что ли?

— Выходим, — с сомнением ответила Аня, не трогаясь с места.

— Ух ты… — задумчиво сказал царь Давид за её спиной. — Девочка, ты ничего об этом не говорила. Какая роскошь, подумать только! Ай-я-яй… Это что такое, а? Настоящая антоновка, я правильно понимаю? А вишня какая, уму непостижимо! И виноград! Не может быть. Нет, я должен это руками потрогать.

Аня оглянулась. Царь Давид распахнул дверцу, но из машины не выходил, сидел, внимательно разглядывая антоновку, вишню, виноград и всё, что окружало её дом. Наверное, он просто ждал, когда Руслан поможет ему выйти, но Ане хотелось думать, что царь Давид замер от восхищения. Действительно, при чём здесь трещины в штукатурке и крыша в разноцветных заплатках, если во всём Карпово ни у кого больше нет такого сада! Может быть, и не только в Карпово, может быть, такого сада больше ни у кого в мире нет…

Алина встретилась взглядом с Аней, подмигнула и понимающе улыбнулась.

— А я что говорила? — сказала она с законной гордостью. — Я же вам рассказывала, Давид Васильевич, а вы мне не верили. Это ещё что! Там, за домом, вообще чудеса чудесные… А вон и тётя Нина нас встречает. Тоже чудо ещё то…

— Ай, — сказал царь Давид и принялся торопливо выбираться из машины, стараясь, чтобы со стороны было не очень заметно, как он цепляется за руку Руслана. — Девочка, это твоя мама, да? Ай, как вы похожи!

— Это моя бабушка, — сказала Аня, радостно предчувствуя его реакцию. — Ей скоро семьдесят. Можете себе представить? Никто не верит!

— Не ври, а то уволю, — машинально пробормотал царь Давид. — Как это — бабушка? А тогда мама какая?

— А вот скоро увидите, — пообещала Аня, выпрыгнула из машины и поспешила к бабушке, которая стояла в распахнутой калитке, раскинув для объятий руки и улыбаясь.

Аня с разбегу влетела в бабушкины объятия, засмеялась, забормотала какие-то глупости, жадно ощущая родной запах и вслушиваясь в родной голос, который бормотал ей в ухо тоже какие-то глупости. Наверное, она еще не скоро оторвалась бы от бабушки — всё-таки очень соскучилась, — но тут царь Давид совсем рядом вежливо кашлянул и сказал:

— Меня зовут Давид. Вот так, да. Меня Аня пригласила. Всех пригласила, и меня тоже. Здравствуйте.

Бабушка выпустила Аню из рук, обернулась и откровенно удивилась:

— Давид? Это ты, что ли, царь Давид? Да нет, что это я… Анюта говорила, что царю уже семьдесят стукнуло, так что ты другой Давид, наверное, не царь.

— Нет, я царь, — гордо сказал царь Давид и засмеялся. — А про вас мне Аня вообще сказала, что вы её бабушка! А? Врушка какая! Зачем такую врушку воспитали?

— Но-но, — посуровела бабушка. — Анна у нас никогда не врёт. Я её бабушка, да. Нина Алексеевна. А вы, стало быть, тот самый инвалид в коляске? Ага, понятно. Ну, и кто после этого врун? Ладно, идёмте-ка в дом все, на месте разберёмся, кто тут царь, кто инвалид, а кто симулянт… Алина, здравствуй, детка, давай, давай, иди, ты тут своя, ты всё знаешь. А этот богатырь — Руслан, я правильно понимаю? Здравствуй, внучок, рада познакомиться. Хороший у Анюты братик получился, здоровенький, видный из себя такой… Руслан, можешь звать меня бабушкой. Или тётей Ниной, это уж как тебе больше нравится.

— Не, я шизею, — немножко невпопад, но с большим чувством сказал Руслан. — Обалдеть… то есть здравствуйте.

— Ничего, скоро привыкнешь, — снисходительно пообещала бабушка и повела царя Давида к дому.

Вернее — он её повел, бережно подхватив под руку и на ходу что-то говоря, склоняясь к её уху и заглядывая в лицо.

— Чего, правда, что ли, бабушка? — недоверчиво спросил Руслан у Ани. — Во дела… А хозяин-то на твою бабушку глаз положил. А мы с ребятами думали, что он к тебе неровно дышит. Да-а-а… Тебе не обидно, нет?

— Руслан, у вас шутки всегда какие-то… пошлые, — строго сказала Аня. — Извините за резкость. Но всё-таки надо иногда думать, как можно шутить, а как нельзя. Людям по семьдесят лет! Мне кажется, в таком возрасте любой человек должен быть ограждён от таких подозрений.

Руслан захохотал. Как ни странно, Алина тоже засмеялась. Аня смотрела на них с негодованием. Наконец, Руслан заметил её взгляд, перестал смеяться и сказал:

— Ну, ты и зануда, сестрёнка. Прям юный пионер, ей-богу… Тебе уже двадцать шесть стукнуло!.. Ладно, не злись. Ну, виноват, ну, исправлюсь. Ну, мир, да? И кончай мне выкать. Сама: брат, брат! А сама: вы, вы… Сама в гости позвала, а сама вон чего…

— Ой, да, — спохватилась Аня. — Извините, пожалуйста. Я себя веду просто недопустимо. Просто ужасно себя веду! Прошу в дом. Не сердитесь на меня.

— Нет, это неизлечимо, — с тяжёлым вздохом сказал Руслан.

— Аннушка, ты ангел, — с мечтательной улыбкой сказала Алина.

— Ага, — согласилась Аня с обоими. — Тогда берите мешки и пойдем.

А потом начался праздник. Аня уже и не помнила, когда её день рождения был таким праздником — шумным, весёлым, немножко бестолковым и очень тёплым. Настоящим. Наверное, в детстве так было. Но как было в детстве — это Аня в подробностях не помнила. В студенческой общаге дни рождения всегда отмечались с размахом, но её день рождения выпадал на каникулы, так что праздновался с мамой и бабушкой, тихо-мирно… Радостно, конечно, но совсем не шумно. А в замужестве её день рождения ни разу не отмечался. На работе — да, это было принято: чай, торт, букет цветов и какой-нибудь гостинчик от имени коллектива. Вадик вспоминал о её дне рождения, когда она приходила домой с букетом и с гостинчиком. Говорил: «Поздравляю. Хотя, если вдуматься, — какой же это праздник? Особенно для женщины. Ещё на год старше! Вот так жизнь и проходит». В прошлом году сказал: «Если уж ты считаешь свой день рождения таким великим праздником, что даже отмечаешь его на работе, то могла бы и обо мне вспомнить. Праздничный ужин приготовить, что ли. Цветы, свечи, шампанское, всё такое… Чтобы всё, как у людей. Так нет, тебе интереснее праздновать с какими-то чужими придурками, а о собственном муже даже не вспомнила». Вообще-то Аня заранее приготовила и праздничный ужин, и шампанское купила, и даже дарёные цветы с работы принесла. Честно говоря, совсем не потому, что хотела устроить праздник собственному мужу. Просто предвидела его возможную реакцию и решила подстраховаться. Страховка не помогла: Вадик заявил, что никакие бабские уловки не помогут ей завоевать его доверия, и ушёл в ресторан праздновать её день рождения. Один. Свои дни рождения он тоже всегда праздновал в ресторане, и тоже всегда один. Но подарки всегда требовал заранее. И всегда предупреждал, что именно хочет получить в подарок. Ему ни разу не пришло в голову, что и жене следует что-нибудь подарить, хоть раз в год, хоть в день рождения, хоть тот же букет цветов…

Аня нечаянно вспомнила всё это, когда царь Давид, шумно и суматошно помогая бабушке накрывать праздничный стол в увитой виноградом беседке за домом, вдруг замер посреди суеты, всплеснул руками, страшно вытаращил глаза и закричал:

— Ай, Нино, ты меня совсем заморочила! Такой стол наколдовала, что я даже про самое главное забыл!.. Руслан, мальчик, ты куда мешки отнёс? Неси сюда, сейчас мы подарки делить будем…

Ну вот, мы так не договаривались…

Что-то подобное Аня и предчувствовала. Далеко не во всех пакетах, которые приехали в багажнике, были фрукты, бутылки, банки и коробки с неизвестной науке едой. Оказывается, в некоторых — самых больших и тяжёлых — были ещё и подарки. И царь Давид тут же принялся эти подарки делить среди всех присутствующих. Аня растерялась. Мама и бабушка ведь ещё не знали царя Давида, ещё не привыкли к его размашистости, которая могла и напугать… Во всяком случае, Аня сначала действительно пугалась. Ну, ладно, бабушка вряд ли чего-нибудь испугается, а вот мама уже краснеет и таращит глаза, глядя, как из пакетов появляются коробки, завёрнутые в блестящую бумагу и перевязанные золотистыми лентами с пышными и кудрявыми бантами.

— Не бойся, — торопливо шепнула Аня маме на ухо. — Я тоже сначала боялась… Давид Васильевич всегда такой, главное — привыкнуть. Только не возражай, всё равно без толку, а он обидится.

— Я не обижусь, я рассержусь, — бесцеремонно заявил царь Давид, даже и не думая скрывать, что подслушивает. — Рассержусь — и уволю Аню. Потому что я тиран и деспот. Надя, девочка, прекращай краснеть. У вас это фамильное, да?

— Да, — растерянно ответила Анина мама и покраснела ещё больше. — То есть у нас с Аней — да, а у мамы, кажется, нет.

— Нино, ты почему не научила своих девочек не краснеть? — грозно вопросил царь Давид. — В наше время — и краснеть! Это уже давно не модно.

— Зато оригинально, — возразила бабушка. — А мода всё равно по кругу ходит, так что когда-нибудь это опять в моду войдёт… Давид Васильевич, ты бы подвинулся, что ли! Для твоих подарков уже и места нет, всю лавку заняли. Чего ж такое ты натащил, а? Анюта, иди, разворачивай, интересно же…

— Ай, Нино, как же ты не понимаешь? — Царь Давид, кажется, даже огорчился. — Такая умная девочка — а не понимаешь! Зачем подарок для Ани сюда везти? Он дома её ждёт. А это — для тебя, для Надежды, для Алины, для Руслана… Только я не знаю, кому что понравится, так что сами выбирайте.

— Во, это по-царски, — одобрительно сказала Анина бабушка и похлопала царя Давида по плечу. — Хорошо царём быть, а, Давид Васильевич?

— Мне нравится, — признался царь Давид.

Мама сидела рядом с Аней, краснела, слушала эту болтовню и смех Руслана и Алины, смотрела испуганными глазами, как все дружно распаковывают многочисленные подарки, держалась за Анину руку и время от времени шептала:

— Так неудобно… Давид Васильевич с подарками, а мы… Надо было и для него что-нибудь приготовить… Ой, так неудобно… Он что — правда всегда такой?

— Он хороший, — шептала Аня и гладила мамину руку. — А что командует — так это притворяется, не обращай внимания… По-моему, он бабушке понравился, да? А бабушка в людях разбирается. Мам, мне очень повезло с хозяином, очень, честное слово, ты не беспокойся ни о чём, я сейчас хорошо живу, даже счастливо, и работу не надо бросать, и компьютер у Давида Васильевича есть, и готовить можно что хочешь, он и сам часто готовит, честное слово… И ключи свои он нашёл, так что можно уходить-приходить когда нужно, никого не ждать… И телефон мяукает, как кошка…

— Вот и хорошо, вот и правильно, — машинально бормотала мама. — Но зачем же столько подарков-то?.. Это какие же деньги!.. А мы ему — ничего… Ой, как неудобно…

Но и мама постепенно успокоилась, почти перестала всё время краснеть, только в самом начале чуть не хлопнулась в обморок от подарка, который отказалась выбирать сама, поэтому подарок этот ей выбрали всем коллективом, — плоские наручные часы на плоском гибком браслете, который сверкал и брызгал разноцветными искрами, как бриллиантовый. Аня очень надеялась, что это всё-таки не бриллианты. Царь Давид поймал её сомневающийся взгляд, быстро сказал:

— Это мне девочки в магазине посоветовали. Сказали, что сейчас всякие стекляшечки очень в моде. Я Машке позвонил, она говорит: да, самое то. Тем более что Анна про маму рассказывала — какие у неё руки прекрасные. Машка говорит: браслет надо. А браслета подходящего не было, часики были, вот я и подумал: чего такое браслет? Совсем бесполезная вещь. А часы — они хоть время показывают. И красивые, не хуже какого-нибудь браслета… Да? Вон как сверкают, просто как бриллианты…

Ага, всё-таки не бриллианты, спасибо и на этом. Аня с облегчением перевела дух. Конечно, она и не ожидала, что царь Давид способен разбрасываться бриллиантами направо и налево, но всё-таки… Нет, наверное, всё-таки ожидала. Она уже привыкла ожидать от царя Давида чего угодно. Но вообще-то мог бы и предупредить, что собирается везти подарки всей её семье, а заодно — и примкнувшим к ней товарищам. Хотя примкнувшие товарищи, кажется, воспринимают всё как должное и никакого смущения не испытывают. Да и бабушка тоже… Вон как бабушка с Алиной спорят из-за того, кому какой мобильник достанется. Как дети из-за конфеты, честное слово… А Руслан ни с кем не спорил, сразу выбрал себе какую-то электронную игрушку — тетрис, кажется, — и притих в уголке, уткнувшись носом в маленький экран и азартно нажимая кнопки. Царь Давид наблюдал за всей этой суетой с весёлым интересом, продолжая по-хозяйски накрывать на стол, выставлять привезённые бутылки, выкладывать привезённые деликатесы на привезённые же блюда… Бокалы, вилки, ложки и большая ваза для фруктов были тоже привезённые и входили в число подарков — не кому-то конкретно, а так, в дом, как объяснил царь Давид.

Анина мама сидела молча, краснела и таращила глаза. Аня сидела рядом, держала маму за руку и потихоньку шептала:

— Не обращай внимания. Он всегда такой. Это ещё ничего, я думала, что хуже будет…

— Вот и хорошо, вот и правильно, — машинально шептала мама. Спохватилась и испуганно спросила: — А хуже — это как?

Аня не успела ответить, потому что царь Давид громогласно заявил:

— Девочки, мне у вас нравится. Я тут до завтра гостить буду. До самого вечера. У кого есть другие мнения?

— У меня сегодня дежурство в ночь, — сказал Руслан, не отрываясь от тетриса. — Мне обязательно на работу надо.

— Поешь — и езжай, — распорядился царь Давид. — Завтра к вечеру за нами заедешь. Или еще ренегаты есть? Может, кому-нибудь еще сегодня на работу надо?

Аня обрадовалась, что можно будет остаться здесь еще на сутки, но тут же подумала: а где же такую толпу на ночь устраивать? Не на сеновале же?

— А куда же тебя спать положить? — озвучила бабушка Анины мысли. — Не на сеновале же? Так ты туда не долезешь, хромоногий.

— Спорим — долезу! — азартно вскинулся царь Давид. — Я не хромоногий, я симулянт. Ты же сама говорила, Нино…

— Может, и долезешь, — согласилась бабушка. — А потом оттуда к-а-а-ак свалишься! И будешь уже не симулянт, а полноценный инвалид. И на кой же мне так рисковать Анькиной работой? Нет, на сеновале девочки будут спать, а ты — в Анькиной комнате. А я в саду буду, дождя, видать, не будет. А если и будет — наплевать, тогда я здесь, в беседке, под столом постелю — и как в раю…

— Нет, это я буду под столом, — решительно заявил царь Давид. — Я тоже хочу как в раю.

Бабушка смеялась. Мама краснела и шептала:

— О господи… Как неудобно… Такой человек — и под столом…

— А я предупреждала, — сказала Аня.

Вот как день рождения начинался у Ани в этот раз.

И продолжался ничуть не хуже. И даже гостей оказалось больше, чем планировали. Руслан, правда, после обеда уехал, нагруженный банками и свёртками со всякой снедью с праздничного стола и бутылкой бабушкиного домашнего вина: раз уж за столом не мог выпить, потому что за рулём, так пусть после дежурства сестрёнкин день рождения отметит как положено. Но зато к столу в увитой виноградом беседке очень скоро подтянулись новые гости — тётя Лида из соседнего дома, две учительницы из маминой школы и бывшая Анина одноклассница Юлька. Все случайно шли мимо, решили забежать на минутку просто так, а получилось, что попали на банкет. Это тётя Лида так сказала:

— Э, да у вас тут пир на весь мир! С днём рождения, Аннушка. Пойду-ка я переоденусь, раз тут такой банкет.

Убежала, через десять минут вернулась в ошеломляюще цветастом платье и с хрустальным лебедем почти в натуральную величину. Объяснила:

— Это не просто статуэточка бесполезная, это посуда, в хозяйстве пригодится. Видишь, Ань, как у него спина снимается? Вон какой ёмкий! В него хоть картошки можно положить, хоть конфет — всё красиво на столе будет. Хотя вообще-то, говорят, такую посуду раньше для икры делали. Это откуда ж столько икры взять, а? Не накупишься… Разве только ворованную?

— Ничего, наворуем, — успокоил тётю Лиду царь Давид. — А не получится — так и купим. Подумаешь, проблема! Туда же не больше полведра влезет, да? Главное — кому потом полведра икры скормить.

— Так хоть бы и мне! — Тётя Лида рассыпчато смеялась, трогала руками причёску и строила царю Давиду глазки.

Ане казалось, что тётя Лида ведёт себя не совсем… правильно. Тётя Лида была ровесницей Аниной мамы, так что строить глазки ей уже вроде бы не по возрасту… И царю Давиду уже семьдесят! Надо всё-таки думать, кому глазки строишь…

— Правильно, Лид, — сказала бабушка и подмигнула царю Давиду. — Вот тебе всю икру на свадьбе и скормим. Давид Васильевич женится — такую свадьбу закатим! Стол я сама готовить буду, а в середину стола — твоего гуся, а в гуся — полведра икры. Ты какую икру любишь, Лид? Чёрную, красную?

— Нино, девочка, ты как про свадьбу догадалась? — закричал царь Давид. — Мысли читаешь, да?

Бабушка засмеялась, тётя Лида погрустнела, мама сказала: «О господи», — две учительницы из маминой школы переглянулись, бывшая Анина одноклассница спросила: «Ань, ты замуж выходишь?» — и Аня неожиданно для себя громко сказала:

— Нет, я развожусь.

И ничего страшного не случилось. Никаких охов, ахов, сочувственных вопросов и многозначительных переглядываний. Мама сказала своё коронное:

— Вот и хорошо, вот и правильно.

Алина, тихо улыбаясь, рассказала, что давно всё знала, такой поворот событий предсказал её дружественный глюк, когда она лежала в психушке. Царь Давид предложил тост: «За свободу и независимость», — и все гости охотно подняли бокалы… И даже Аня выпила — и за свободу, и за независимость, и за то, чтобы мама не болела, и за то, чтобы царь Давид не хромал, а потом ещё за то, чтобы третьему котёнку типографской кошки нашёлся хороший хозяин, а потом ещё за что-то хорошее, а потом она проснулась в своей комнате, было темно и тихо, только где-то в саду едва слышно потрескивал костёр, и блики от его пламени время от времени осторожно трогали черное оконное стекло. Это сколько же времени прошло? Это как же она напилась, что даже не помнит, как оказалась в своей комнате, на своей кровати, кто её раздевал и укладывал, и вообще — чем закончилось празднование её дня рождения? Может быть, ещё и не закончилось? Ведь костёр в саду для чего-то горит? Наверное, все сидят у костра, едят шашлыки и рассказывают друг другу анекдоты из жизни алкоголиков…

Аня вдруг почувствовала, что страшно голодная. Её спать уложили, а сами шашлыки едят! Ну вот, мы так не договаривались…

На стуле рядом с кроватью лежал её старый спортивный костюм, в темноте она видеть его не могла, но безошибочно узнала на ощупь и очень обрадовалась: надо же, сохранился! Когда-то это была её любимая домашняя одёжка. Молодцы мама и бабушка, не выбросили. Надо этот костюм потом с собой забрать. И на кухне в нём удобно возиться, и во дворе рядом с чугунной оградой яблони сажать. А то новый, дарёный царём Давидом, — очень уж роскошный, никак не предназначенный для кухни или сельхозработ. Вообще не известно, для чего предназначенный. Наверное, для фитнес-клуба. Или как это там называется? В общем, для глупостей всяких…

Смутно удивляясь тому, что голова кружится, а ноги как ватные, Аня не без труда оделась и не без труда же выбралась из дома, цепляясь за все дверные косяки и некстати подвернувшуюся на пути мебель. Вот как можно жить в такой тесноте?! И только оказавшись на крыльце, продышавшись свежим ночным воздухом и вдоволь наслушавшись глубокой ночной тишины маленького районного городка, Аня вспомнила, что практически всю жизнь прожила здесь. И ни разу не думала о тесноте рядом с мамой и бабушкой. А сейчас — вон что делается! Быстро она привыкла к хоромам царя Давида… Стыдно ей должно быть, вот что.

Аня постояла на крыльце, повздыхала, печально размышляя о своей испорченности, почти уже решила возвращаться в свою комнату, но мысли о шашлыке оказались сильнее, и она пошла к костру, заранее готовя речь в оправдание своего безобразного пьянства.

Но речь она готовила напрасно. И о шашлыке мечтала напрасно. Никто шашлык не жарил, да и не для кого его было жарить, никаких гостей возле костра не было. Были только бабушка и царь Давид, сидели рядышком на расстеленном на земле старом овчинном тулупе, с треском ломали хворост, бросали его в огонь и тихо разговаривали. Они не услышали шагов Ани, потому что хворост трещал громко, да и разговором бабушка и царь Давид были увлечены. Аня хотела покашлять, потопать, пошуметь как-нибудь, чтобы вежливо обратить на себя их внимание, прежде чем выйти из-за яблонь к свету костра. Но услышала обрывок разговора — и не стала шуметь.

— Мой ещё двадцать лет назад умер, — говорила бабушка. — Он на двадцать лет старше меня был, тогда ему семьдесят было, молодой ещё, жить бы да жить… Тогда от Надежды муж слинял, другую нашёл, побогаче… сам сказал: поперспективнее. Да и бог бы с ним, никчёмный мужик был, лёгонький. А Надежда распереживалась, заболела, слегла совсем. Ноги отнялись! Врачи что попало врали, сами не знали, что делать. Вот где страху мы натерпелись… Анька маленькая, ничего не понимает, папу-маму зовёт. Ну, у моего сердце и не выдержало, умер в одночасье, оставил нас одних. Тяжело было. Однако Надежду мы подняли, Аньку вырастили, выучили… Надежда сейчас ничего, держится. Прибаливает иногда, говорят, с щитовидкой у неё что-то непонятное, но всё-таки ничего, держится. Только за Аньку сильно переживает, а так — и в школе работает, и домой к нам ребятишки ходят заниматься. У некоторых родители богатые, хорошо платят. Сейчас мы не бедствуем, ты не думай. И Анюта нам без конца переводы шлёт. А еще у нас тут сосед есть, в городе торгует. Как урожай — он у нас всё берёт, хоть яблоки, хоть картошку. И на своей машине — в город, на базар. Хорошие деньги привозит. Ну, так и понятно: всё свеженькое, всё только что с веточки, с грядочки, всё своё, чистенькое, без химии всякой…

— Ты молодец, Нино, — задумчиво сказал царь Давид. — Ты очень молодец, да. И Надежда твоя тоже. И Анюта вон какая выросла… Нино, а чего ж ты ещё замуж не вышла? На таком хозяйстве без мужских рук тяжело.

— Давид, ты сам-то понял, что сказал? — удивилась бабушка. — Когда я овдовела, мне уже пятьдесят было. Замуж! Людей смешить… За Надей, правда, мужики ходили, да и до сих пор ходят, чего там. Но всё — мимо кассы. Не пойдёт она ни за кого, боится, не верит уже никому. Боюсь, Анька вот так же заморозится… Хотя Анька посильней Нади, посамостоятельнее… Бог даст, всё как-нибудь утрясётся… Давид, а ты-то сам чего ж опять не женился? Для мужика возраст — тьфу, говорить не о чем. Нашёл бы какую-нибудь хорошую женщину, хочешь — даже и с детьми. За тебя и молодая пошла бы. Погоревал — и ладно, и живи дальше, как положено. Разве мужику одному можно? Мужик без жены — полено с глазами, обязательно каких-нибудь глупостей наворотит. Да и по хозяйству тоже — чего мужик умеет?.. Хотя да, у тебя же домработницы. Ну да, ну да… А вот была бы жена — и домработниц не надо было бы, и платить никому не надо, и родная душа рядом.

— Ай, Нино, девочка, ты как ребёнок… — сердито сказал царь Давид. — Была у меня родная душа… три родных души рядом были. Ну, не смотри так, не смотри. Всё прошло, правда. Я что сказать хочу? Я хочу сказать: родная душа рядом была, когда я бедным был. Мы вместе всякого хлебнули, так что я всегда знал, что родная душа рядом. И когда на ноги встали — тоже знал, что она рядом не потому, что я уже богатый, а потому, что она родная. А сейчас я очень богатый. Не такой, как Сандро, но всё равно очень, очень богатый. У него заводы-пароходы, рестораны, типографии… не помню я всего. Настоящий капиталист. Мы с ним почти одинаково начинали — с отцовских мандаринов да с лаврового дерева. Только я в медицину пошёл, почти всё на учёбу тратил, ну, и на жизнь вообще… Когда отец умер, мне тридцать пять было. Сандро почти на двадцать лет моложе меня, вот так и получилось, что он у меня рос… Я хотел, чтобы он тоже в медицину пошёл. Но он уже в другое время рос, и хватка у него другая, да и цели с самого начала другие были. Он талантливый капиталист. Говорят, бизнес душу съедает. Но Сандро помнит, как я ему помогал. Так что я хоть и царь, а без него был бы голым. Нет, не совсем голым, я и сам тоже кое-что успел… Но без него всё равно таким богатым не был бы. У меня пять процентов всех его акций, понимаешь?

— Ну и что? — равнодушно спросила бабушка. — Мне мать рассказывала, как после войны ей зарплату облигациями платили. Голодали страшно, а в сундуке — облигаций целая куча, на много тысяч. Семью бумажками не накормишь.

— У меня бумажек на много миллионов, — хвастливо сказал царь Давид. — На много, много миллионов. Вот в чём беда.

— В чём же беда-то? — не поняла бабушка. — Всем бы такую беду… Нужны деньги — так продай сколько-нибудь, да и живи. Или их продать нельзя? Назад за деньги не берут, да?

— Не понимаешь! — констатировал царь Давид вроде бы даже с удовольствием. — А вот другие очень понимают. Вот и подумай: на ком мне жениться? Кто за меня пойдёт? Почему пойдёт? Потому, что мне семьдесят лет, или потому, что у меня семьдесят миллионов?

— Ах ты бедненький, — насмешливо сказала бабушка. — То есть богатенький. Семьдесят миллионов! Ладно, ну тебя, пошутили — и хватит. Первый час ночи, давно спать пора, а ты мне тут анекдоты рассказываешь. Не корми костёр больше, сейчас я его залью. Где тут ведро стояло? А ты тулуп прихвати, накроешься, если прохладно станет. У тебя радикулита нет? А то, может, правда лучше в доме поспишь?

— Ничего у меня нет, — ворчливо ответил царь Давид. — У меня только нога, и та уже срослась. А больше ничего нет.

— А семьдесят миллионов? — насмешливо напомнила бабушка.

Царь Давид засмеялся и что-то ответил, но что — этого Аня уже не слышала, потому что торопливо пробиралась к дому, стараясь не шуметь, чтобы царь Давид и бабушка не поняли, что она подслушивала. Подслушивала! Это потому, что пьяная. Фу, как стыдно. Сколько же она всего выпила? Сначала шампанское, потом какое-то красное вино из привезённых царём Давидом, а потом еще и бабушкино самодельное вишнёвое… Стыдно как. Никогда больше она не будет пить.

Аня осторожно пробралась в свою комнату, разделась, легла и, слушая спокойное дыхание Алины, которая спала на раскладушке у противоположной стены, опять стала придумывать речь для оправдания своего пьянства. Речь придумывалась какая-то неубедительная. Наверное, такие речи следует придумывать на трезвую голову. Вот она сейчас проспится как следует — и утром в её трезвую голову придёт какая-нибудь светлая мысль… А то сейчас ни одной светлой мысли не дождёшься, кроме мысли о шашлыке. Как можно уснуть на голодный желудок? Надо подумать о чём-нибудь хорошем, а то так и не уснёшь.

Но ни о чём хорошем почему-то не думалось. Думалось о семидесяти годах и о семидесяти миллионах царя Давида. Хотя насчёт семидесяти миллионов он, конечно, пошутил. Таких чисел в природе не бывает. Но факт остаётся фактом: у царя Давида есть деньги, много денег. Так много, что это заставляет его думать, будто кто-то захочет выйти замуж не за него, а за деньги…

И Васька думает точно так же.

Примерно через неделю после того, как Васька ушёл из дома, царь Давид предупредил Аню:

— Сейчас Васька придёт. Домой наконец-то собрался. Шмотки свои забрать хочет. Ты на него не обращай внимания.

— Ладно, не буду, — согласилась Аня. — Я как раз в магазин хотела сбегать. Вы не против? Шампунь заканчивается, а я уже третий день всё забываю и забываю купить…

Никакой шампунь не заканчивался, ни в какой магазин Аня не собиралась, просто с Васькой встречаться совсем не хотелось.

Но встретиться всё равно пришлось. Прямо у выхода из магазина. Опять он за ней следил, что ли?

— Привет, Юстас, — сказал Васька как ни в чём не бывало и схватил её за руку. — Ишь, замаскировалась! Думала, не узнаю?

— Отпустите меня немедленно! — Аня попыталась освободить руку. — Вы себя ведёте просто неприлично!

— А маскировочка ничего, ничего… — Васька не обратил никакого внимания на её слова и на её трепыхания. — Это центр тебя такими костюмчиками снабжает? Или всё-таки царь Давид? Эх, кухарка, кухарка, повелась на миллионы… Да я так и думал. Вам всем — хоть столетний крокодил, абы с мешком баксов. Дура ты, Нюта. Ошибочка в расчётах. Царь Давид всё равно на кухарке не женится, даже не надейся. А я хоть молодой. И денег у меня не меньше, чтоб ты знала. Нет, я бы на тебе тоже не женился, но деньги — это пожалуйста, была бы вся в шоколаде…

Аня разозлилась. Кажется, очень сильно разозлилась, так сильно, что, наверное, сейчас смогла бы ударить этого противного Ваську по лицу. Или всё-таки не смогла бы? Лицо этого противного Васьки — слишком высоко, до него ещё дотянуться надо…

— Ишь, как она смотрит, — издевательским тоном сказал Васька, отпустил её руку и отступил на шаг. — Что, классовая ненависть душит? А на царя Давида не так смотришь! Я видел, как ты на него смотришь! Ждёшь и надеешься, да? Потому, что старый, да? Умрёт — и всё тебе достанется, да? Так вот не надейся. Если с дядь Давидом чего случится — мы тебя навсегда закроем. Зона тебе будет, вот какое наследство тебе будет.

— Василий, да вы… ненормальный, — с испугом и удивлением сказала Аня. — Извините, я не хочу вас обижать, но мне кажется, что вам следует показаться Евгению Михайловичу…

Васькино лицо побагровело — мгновенно, будто его ошпарили. Аня повернулась и торопливо пошла прочь.

— Сама ненормальная! — крикнул ей в спину Васька ломким мальчишеским голосом.

Об этой встрече Аня царю Давиду ничего не рассказывала. Царь Давид несколько раз спрашивал, чем она расстроена, но она ссылалась на какие-то пустяки. Не могла же она сказать, что расстроена тем, как родной племянник — любимый племянник, между прочим! — сравнил родного дядю со столетним крокодилом… Нет, точно ненормальный. До сих пор вспоминать противно…

От этих противных воспоминаний долго не удавалось отделаться. И тогда, на второй день в гостях у мамы и бабушки, Аня почему-то то и дело вспоминала слова то глупого и злого Васьки, то умного и доброго царя Давида, с растерянностью и печалью признавая, что дядя и племянник, кажется, думают одинаково… Ну, может быть, не совсем одинаково, но похоже. На Ваську наплевать. И забыть. А царя Давида жалко. Несмотря на всю свою многочисленную родню, еще более многочисленных друзей, учеников, коллег и просто знакомых, царь Давид был очень одинок. И если это его одиночество продиктовано какими-то страшными миллионами, — тогда, выходит, царь Давид не такой уж умный, как Аня о нём думала…

— Ты о чём думаешь, девочка? — вдруг спросил царь Давид. — О грустном думаешь, да?

Аня только сейчас сообразила, что всю дорогу до дома они промолчали, что было событием редким и даже, можно сказать, исключительным. Царь Давид любил поговорить, и она давно подозревала, что домработница ему нужна не так для того, чтобы харчо варить, как для долгих ежедневных бесед на многоразличные темы… Это всё одиночество.

— Это всё одиночество, — нечаянно сказала она вслух. Спохватилась и попыталась уйти от темы: — То есть я хотела сказать, что надо бы к Алине съездить. А то она там одна… А если опять эти гении набежали — так это ещё хуже…

— К Алине съездим, — согласился царь Давид. — Или к себе позовём. А на гениев надо Михалыча натравить, да?.. Но ты не об этом думала. Может, ты о разводе думала? Может, ты жалеешь? Наверное, я зря вмешался? Если бы времени до суда побольше было — так ты бы и передумала, а?

— Ни за что не передумала бы, — решительно сказала Аня. — Никогда! Давид Васильевич, вы не представляете, как я благодарна вам за такой подарок. Если бы вы тогда не договорились, чтобы время перенесли, так я до сих пор… не знаю… от страха умирала бы. Вы мне просто роскошный подарок сделали! Просто роскошный!

Тогда, на её дне рождения в гостях у мамы и бабушки, царь Давид между прочим обмолвился, что подарок ждёт Аню у него дома. Ну, она и подумала, что подарком будет опять какая-нибудь одёжка, духи или — не дай бог — украшения. Правда, и одёжка была, и духи, и даже компьютер — тот самый, который без дела пылился на втором этаже. Компьютер! Аня страшно обрадовалась, тут же устыдилась своей неприличной радости и смутилась почти до слёз.

— Да, чуть не забыл! — небрежно сказал царь Давид, с удовольствием наблюдая её смущение. — Развод у тебя послезавтра. Ты не против? Я в суде договорился, время перенесли. Повестку твоему бизнесмену вчера вручили. Делом занялся Изя… это мой юрист. Да ты его уже видела, Машка его сюда приводила, да?

И Аня мгновенно забыла обо всём остальном, даже о компьютере. Развод — послезавтра! Её оглушило это известие. Она не могла бы сказать, что сейчас испытывает. Много всего: радость, облегчение, надежда… и страх. С тех пор, как Аня ушла от Вадика, она так ни разу и не позвонила ему. Каждый день думала, что позвонить всё-таки следует, но не решалась. Или боялась? Просто не хотела, вот и всё. Он ей тоже ни разу не звонил. По крайней мере, в типографии никто не передавал, что ей звонили…

— Эй, ты что это? — тревожно спросил царь Давид. — Ты не хочешь послезавтра? Ты переживаешь? Не надо было их торопить, да? Аня, девочка, скажи что-нибудь! Тебе плохо?

— Мне хорошо, — с трудом сказала Аня. — Только очень страшно.

— Не хочешь его видеть, да? — догадался царь Давид. — Ну, хочешь, мы такую бумажку сделаем, чтобы Изя был твоим доверенным? Без тебя разведут. По-моему, сейчас это возможно.

— Нет, это и вовсе как-то… странно, — возразила Аня. — Сама замуж выходила, так что и разведусь сама.

Хотя это было большим искушением — возможность развода без её присутствия в суде. Ане было не так страшно, как стыдно. Она представляла, как будет вести себя Вадик, что говорить, какие претензии предъявлять, — и заранее мучительно краснела. Его увидят и услышат все, и судьи, и посторонние зеваки, зачем-то приходящие на бракоразводные процессы совсем чужих людей, и юридический Изя там будет, и царь Давид… Особенно стыдно было представлять, какое впечатление Вадик произведёт именно на царя Давида.

А суд длился пять минут. Ровно пять минут! Правда, Вадик попытался было произнести речь на тему своего «серьёзного бизнеса» и абсолютного нежелания жены помогать ему материально, но судья, пожилая тётка с улыбчивым лицом и холодными глазами, в самом начале ласковым голосом прервала эту речь:

— Вы настаиваете, чтобы сейчас мы рассмотрели вопрос и о разделе имущества?

Вадик не настаивал, Аня — тем более, и через пять минут их развели. В коридоре суда Вадик подошёл, неприязненно спросил, глядя почему-то не на Аню, а на юридического Изю:

— Когда ты выпишешься? Умотала — и хоть трава не расти! А мне за тебя за квартиру платить?

— Анна Сергеевна выпишется сразу после того, как заберёт из квартиры все свои вещи, — предупредительным голосом сказал юридический Изя.

— Какие ещё вещи? — возмутился Вадик. — Она давно всё вынесла! Хата вообще пустая стоит!

— А половину стоимости квартиры вы ей выплатите потом, после оценочной комиссии, — тем же предупредительным голосом невозмутимо продолжил юридический Изя.

— Ага, разбежался! — Вадик стал говорить медленно и шепеляво. — Квартира моя. К тому же, я под неё кредит брал. У меня серьёзный бизнес…

— Бизнес тоже придётся оценивать, — покладисто согласился юридический Изя. — Имущество, нажитое во время совместного проживания… ну, вы понимаете.

Вадик вдруг забыл все правила межличностного общения, выругался, повернулся и хотел уйти. Но наткнулся на царя Давида и Руслана, которые ждали в коридоре, когда закончится суд.

— Может, его прибить? — деловито спросил Руслан у Ани, с брезгливым удивлением разглядывая Вадика. — Сестрёнка, чего ты испугалась? Я же не здесь его прибью. Я же не совсем глупый. Вот выйдем из казённого заведения — тогда и…

— Не торопись, мальчик, — сказал царь Давид. — Нам у него Анины вещи ещё забрать надо.

— Не надо, — жалобно попросила Аня. — Ничего не надо, пожалуйста! Руслан, не трогайте его… И вещей мне никаких не надо, там почти никаких моих вещей не осталось, а если даже и остались — бог с ними, не хочу я туда. Лучше поехали домой скорее…

Руслан и царь Давид брезгливо посторонились, и Вадик быстро пошёл по длинному судейскому коридору, оглядываясь и что-то шепелявя на ходу.

— Поехали-ка, правда, домой, — сказал царь Давид. — Девочка, ты не плачешь, нет? Извини, показалось… Не расстраивайся. Из-за кого там расстраиваться, скажи на милость…

Аня и вправду чуть не плакала. И вовсе не потому, что расстроилась из-за… в общем, из-за всего этого. Просто она вдруг сообразила, что сказала: «поехали домой». При всех назвала квартиру царя Давида домом. И все могли подумать, что она считает чужую квартиру своим домом. Было так неловко, просто чуть ли не до слёз.

…С тех пор прошло почти два месяца. Два месяца, каждый день которых был наполнен праздничным треском ломающихся старых стереотипов. Она уже почти привыкла к царю Давиду, к его размашистой щедрости, к его смешному «не спорь, а то уволю», к его острому интересу к её жизни, к её работе, к её друзьям — и даже к её бомжам! Она уже не впадала в замешательство, когда бабушка и мама спрашивали: «Дома-то у вас всё хорошо?» Она привыкла считать квартиру царя Давида своим домом, тем более, что царь Давид давно прописал её у себя. Сказал: «Не спорь, а то уволю», — и прописал.

— Ты чего притихла, девочка? — осторожно спросил царь Давид, тормозя у ворот подземного гаража. — Устала, да? Недовольна чем-то, да?

— Я не устала, от чего бы мне уставать, — сказала Аня. — И я всем довольна. Очень. Знаете, Давид Васильевич, кажется, я счастлива.

— Вот и хорошо, вот и правильно, — мамиными словами и с маминой интонацией сказал царь Давид. — Я тоже счастливый буду. Хочу жениться. Как ты думаешь, девочка, Нино согласится за меня замуж пойти?

— Кто? — Аня сначала решила, что чего-то не поняла.

— Твоя бабушка, — нетерпеливо объяснил царь Давид. — Ай, девочка, ты чего такая бестолковая? Я на твоей бабушке мечтаю жениться, чего тут непонятного…

— Вы с ума сошли? — беспомощно спросила Аня.

— Ну… в общем, да, — серьёзно ответил царь Давид. — Наверное, сошёл. Не так, как в юности сходил, но всё равно хорошо. Я её люблю, Аня. Она родной человек, понимаешь?

Конечно, Аня понимала — ведь бабушка и для неё была родным человеком. А вот родные царя Давида — те вряд ли поймут. От этой мысли было очень неуютно…