/ / Language: Русский / Genre:sf / Series: Журнал «Приключения, Фантастика»

Журнал «Приключения, Фантастика» 1 ' 95

И. Волознев

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ Главный редактор Ю. Петухов Содержание: И. Волознев «ДАРТ И АГЕНТЫ РАССАДУРА» А. Садовников «ГРАД КИТЕЖ» В. Привалихин «ЗОЛОТОЙ МИРАЖ» Е. Жохов «ЛЕЧЕНИЕ СМЕРТЬЮ» А. Писанко «ШАНС» Художник Алексей Филиппов

Журнал «Приключения, Фантастика» 1 ' 95

И. Волознев

ДАРТ И АГЕНТЫ РАССАДУРА

Фантастический детектив

________________________________________________________________________

Глава I. Возвращение на Карриор

Аэромобиль летел ровно в пяти метрах нал бетонированным покрытием шоссе, как того требовали правила дорожного движения. Шоссе в этот ранний час было пустынным. Позади остался космопорт, куда тридцать минут назад межпланетный пассажирский звездолет доставил Дарта, и еще не меньше часа полета было до столицы Карриора — Эллеруэйна. Дарт перевел управление аэромобилем на автоматический режим и удобнее устроился в мягком сиденье. Аэромобиль был открытым, лицо комиссара обвевал ветер. Всходило солнце, озаряя пушистые кипы облаков, рощи и зеленеющие поля. Дарт оживленно вертел головой, разглядывая знакомые с детства пейзажи с холмами, озерами, островерхими крышами деревень и пасущимися стадами.

Тяга к голубому небу и зеленой растительности была у комиссара, как у всякого карриорца, в генах. Когда-то давно, тысячи лет назад, сюда прибыли переселенцы с невероятно далекой планеты, которая называлась Земля, и основали здесь колонию. Однако с течением времени колония на Карриоре почти утратила связи с прародиной и продолжала развиваться самостоятельно, превратившись в один из самых мощных миров галактики. То же можно сказать и о некоторых других планетах, основу цивилизации на которых заложили переселенцы с Земли. Эта небольшая планета до сих пор существовала где-то в необозримых далях вселенной, ее звездолеты иногда наведывались на Карриор, но карриорцы мало что знали о ней, кроме того, что на ней такое же голубое небо, зеленая растительность и ее люди похожи на них самих. Земля уже не играла в космосе той роли, которую играла прежде, когда ее космолетчики бесстрашно бороздили вселенную, открывая и осваивая новые миры. Теперь это была дряхлеющая планета, малонаселенная, с гаснущим солнцем. Многие виды животных и растений на ней исчезли. Пожалуй, Карриор похож на Землю, какой она была тысячи лет назад, в период своего расцвета, тем более что многие представители флоры и фауны были завезены сюда именно оттуда.

Карриор, как когда-то Земля для его далеких предков, был родиной Дарта, его домом — единственным в бескрайних и угрюмых просторах космоса. Опустив руку на руль, Дарт думал о том, что над этим домом нависла смертельная опасность. Он не мог думать об этом, скользя взглядом по цветущим полям. Империя Рассадура стремительно распространяла свое влияние во вселенной. Конфедерация свободных миров, куда входил Карриор, вступила с ней в жестокую схватку.

Об Империи было известно лишь то, что ее центр находится где-то в далеком созвездии Деки и что ее владыки обладают высочайшими знаниями, которые позволили им построить субсветовые звездолеты и оснастить их мощнейшим боевым вооружением. Рассадурцы умели поставить себе на службу технический потенциал покоренных народов и заставить их воевать на своей стороне. Предполагалось, что они облучали атмосферу захваченных планет или вводили в ее состав какой-то газ, который оказывал на населявших ее гуманоидов гипнотическое воздействие. Люди, сохраняя разум, память и интеллект, превращались в рабов Рассадура, готовых покорнее собак служить своим темным хозяевам. Но даже самые преданные из них не удостаивались чести лицезреть господ. В Конфедерации, несмотря на все прилагаемые усилия, никто не знал, как выглядят владыки Рассадура. Зауггуг, капитан бандитского звездолета, не был рассадурцем, как поначалу думал Дарт. Это был их наймит. Компьютерная память захваченного корабля была обследована вдоль и поперек, но ничего, что могло бы приоткрыть завесу секретности над темными силами

Рассадура, обнаружить не удалось. Дарт размышлял об этом с горечью. Империя умела хранить свои тайны.

Шоссе свернуло к морю и белой лентой потянулось вдоль берега. Спокойная синяя гладь сверкала в лучах поднимающегося светила. Дарту вспомнились недели, проведенные им на одной из планет Конфедерации, куда его доставили после захвата бандитского звездолета. Специалисты были поражены его новым телом. Четыре месяца интенсивного изучения не дали практически ничего. Не удалось даже выяснить строение вещества, из которого оно состояло. Определили только, что вещество это чрезвычайно прочное и обладает свойствами, которыми не обладает ни одно из известных природных и искусственных веществ. Оно успешно противостояло любым даже внешним воздействиям. От Дарта невозможно было отщепить даже малейшего кусочка. Бандиты Зауггуга уже пытались сделать это, но все их попытки закончились провалом. Пробовали сделать это и ученые Конфедерации. В результате невероятных технических ухищрений, плазменной пилой, под сверхвысоким давлением, им удалось отсечь от Дарта кусочек мизинца. Но как только плазмопила была убрана, отрезанный кусочек стремительно, словно под действием сильнейшего магнита, потянуло к остальному телу. Удержать его было невозможно. Он вернулся на прежнее место и мгновенно сросся с мизинцем, не оставив даже шва.

Рассказ Дарта о приключениях на планете А-уа, каким бы невероятным он ни казался, был подтвержден фактами. И главным фактом было удивительное тело комиссара. Кроме того, исследовательская экспедиция, отправленная в район космоса, указанный Дартом, обнаружила планету, мертвые города на ней и даже следы ядерной бомбежки Зауггуга. Все сходилось. История комиссара была правдива, но она ничего не проясняла. Ученого, летающего, по словам Дарта, где-то в окрестностях планеты, найти не удалось.

Впереди показались белоснежные небоскребы Эллеруэйна. Движение на шоссе сделалось интенсивнее. Десятки аэромобилей мчались над полотном дороги: одни летели в метре над шоссе, другие — над ними — в трех метрах, третьи — в пяти, четвертые — в самом верхнем «этаже» — в семи метрах над шоссе. Машины проносились сбоку от Дарта и над его головой, обдавая воздушными струями.

Вскоре шоссе перешло в городскую улицу. По обочинам потянулись сначала одноэтажные виллы, потом многоэтажные прямоугольные и округлые дома с большими сверкающими на солнце окнами. По тротуарам текли людские потоки. Тысячи аэромобилей мчались по улицам друг над другом, в несколько летных этажей, подчиняясь довольно сложным правилам дорожного движения. Привычный, знакомый вид! Эллеруэйн жил напряженной деловой жизнью, как будто и не было никакой войны…

В двух кварталах от здания Управления космической полиции аэромобиль остановился на стоянке. Дарт вылез и зашагал пешком. Ему хотелось пройтись, посмотреть город, его людей. Он не был здесь несколько лет. Казалось бы, за такой небольшой срок мало что должно было измениться, но наметанный глаз Дарта подмечал перемены. Прежде всего это касалось уличной толпы. Такого множества уроженцев других миров в Эллеруэйне еще не бывало. Перед угрозой рассадурского нашествия на Карриор эмигрировали тысячи инопланетных гуманоидов. Дарт узнавал в толпе высоких, под пять метров ростом, жителей Реккода; мохнатых маленьких стессиан — их тела обволакивал едва заметный слой газовой защиты; трехглазых лектов; покрытых чешуей шестируких анда-гарров. Иммигранты придавали эллеруэйнской толпе пестроту и экзотичность. Дарт взглядом профессионального космолетчика отмечал в ней жителей Гергрума, Сифакса, Уммы, Аба-лона — планет, где ему доводилось бывать.

На его желтый мундир офицера космической полиции мало кто обращал внимание — в толпе и без этого было много полицейских и военных, гораздо больше, чем их встречалось в прежние годы. Но когда Дарт вошел в вестибюль стоэтажного небоскреба Управления, множество любопытных глаз устремилось на него. Дарта тут хорошо знали, как знали и о чудесных событиях, происшедших с ним. Все жадно разглядывали его, надеясь найти в его облике нечто необычайное, сверхчеловеческое, и разочаровывались: Дарт ничем не отличался от остальных карриорцев, даже синеватый оттенок кожи не выделял его в толпе звездолетчиков. По возвращении со звезд все они имели какой-нибудь экзотический загар: лиловый, зеленый, оранжевый, синий — в зависимости от цвета звезды, в лучах которой жарились.

Кресло-лифт доставило Дарта на восемьдесят восьмой этаж, прямо в кабинет генерала Ленделерфа.

При появлении Дарта высокий седой генерал поднялся из-за стола.

— Наслышан о ваших похождениях. Ни за что бы не поверил, но факты, как говорится, налицо, — он широко улыбнулся, пожимая протянутую Дартом руку. — Я уже получил ответ Биофизического центра и с интересом ознакомился с ним. В нем написано, что вас практически невозможно убить.

— Это так, генерал. Чтобы остановить звездолет Зауггуга, мне пришлось окунуться в фотонный реактор. И, как видите, я стою перед вами.

Внимательные голубые глаза Ленделерфа ощупывали Дарта с головы до ног.

— Я много полетал в космосе, — произнес он после минутного молчания, — попадал в разные переделки, но такого случая, как с вами, не припомню.

Дарт пожал плечами.

— Я удивлен не меньше вашего. Но что произошло, то произошло. Если бы не инъекция четырехрукого профессора, я был бы давно трупом и кости мои тлели в пропасти на мертвой планете.

Ленделерф кивнул, жестом показал на кресло, стоявшее перед его столом. Дарт сел.

— Что ж, мне остается только радоваться за вас, — сказал генерал. — В отчете сказано, что, несмотря на странное изменение вашего тела, вы сохранили крепкую память и ясное сознание. Рекомендовано оставить вас на службе в космической полиции.

Дарт невесело усмехнулся.

— Больше всего мне досталось именно от психиатров. Почему-то они решили, что у меня обязательно должна поехать крыша…

— В конце концов все обошлось, вы признаны человеком, разумным человеком, Дарт, правда, с не совсем обычным телом, — Ленделерф ободряюще улыбнулся. — Еще бы им не признать вас разумным! Для того, чтобы в одиночку, фактически голыми руками уничтожить сверхсовременный боевой звездолет, нужна ясная голова! — Генерал обошел стол и уселся на его край рядом с Дартом. — Сенсационная победа над бандитским звездолетом очень повысила Карриор и в особенности наше Управление в глазах галактического сообщества. Специально для осмотра рассадурского корабля прибыли военные миссии с Шабура и Гойо. Расшифровка данных, содержащихся в его компьютерах, закончена. Вам известны се результаты?

— В общих чертах. Насколько я понял, о Рассадуре и его владыках ничего узнать не удалось.

— Кое-что мы все-таки откопали. Прежде всего подтвердилось ваше предположение: Зауггуг действительно был военным разведчиком Рассадура. Ну, а главная наша находка — это координаты того пункта в созвездии Деки, куда Зауггуг намеревался направить свой звездолет…

Кулаки Дарта сжались.

— Уверен, что эти координаты выведут нас на след главного логова рассадурских владык!

Генерал кивнул:

— Мы тоже так думаем. Созвездие Деки — одно из крупнейших в метагалактике. Это миллиарды звезд и триллионы планет. Искать там Рассадур вслепую — все равно, что искать песчинку в пустыне. Координаты дают нам зацепку. По крайней мере, для нас это единственный шанс нанести удар по Рассадуру в его собственном созвездии. Вероятно, координаты указывают не на сам Рассадур, а на какую-то базу, или перевалочную станцию… Если военный флот Конфедерации внезапно появится там и захватит ее, то в наши руки могут попасть ценнейшие сведения, способные решить исход всей войны.

— Генерал, — Дарт порывисто встал. — Я намерен подать рапорт с просьбой направить меня с нашим флотом в созвездие Деки. Я выживу там, где любой другой тысячу раз погибнет! — Он схватил со стола ножик для разрезания бумаги и с силой всадил себе в ладонь. Острие вышло из тыльной стороны руки. — На войне я могу принести гораздо больше пользы, чем выполняя обязанности космического полицейского!

Он выдернул ножик и показал Ленделерфу свою руку.

— Смотрите, я действительно неуязвим! На руке не осталось и царапины.

— Не горячитесь, Дарт, выслушайте меня. — Ленделерф встал и прошелся по кабинету. — Я знаю, вы один стоите боевого звездолета, и вас, безусловно, зачислят в состав эскадры. Лично похлопочу об этом. Но сейчас, пока до отлета есть время, мы даем вам задание. Сядьте, комиссар.

Дарт опустился в кресло.

— Итак, дело вот в чем, — заговорил Ленделерф, заложив руки за спину и остановившись около окна. — Место сбора звездолетов Объединенной эскадры — Брельт, естественный спутник Карриора. К настоящему времени на брельтском космодроме сосредоточено свыше ста пятидесяти кораблей, прибывших с разных миров Конфедерации. Корабли продолжают прибывать. Это будет самый сильный флот за всю историю войны с Рассадуром. Поэтому его гибель чревата очень печальными последствиями… Мы имеем все основания полагать, что о предстоящей военной экспедиции стало известно агентам Рассадура, окопавшимся на Карриоре. Они вознамерились помешать старту, больше скажу — уничтожить флот еще здесь, на Брельте!

— Невероятно! — воскликнул пораженный Дарт. — Кому под силу уничтожить сто пятьдесят боевых звездолетов, к тому же находящихся под надежной охраной?

Вместо ответа Ленделерф взял со стола несколько фотоснимков и протянул Дарту. На снимках с разных точек был заснят взрыв боевого звездолета. Мощные языки пламени, взметнувшиеся в черное небо Брельта, и разлетающиеся в разные стороны обломки производили тягостное впечатление.

— Фотографии сделаны не далее как позавчера вечером. И это уже не первая диверсия на Большом космодроме Брельта. За прошедшие две недели взорвано и сожжено восемь звездолетов.

Дарт швырнул снимки на стол.

— Куда смотрела охрана, черт побери? — возмутился он.

— Охрана бодрствовала и несла службу. Впрочем, вам придется во всем разобраться на месте.

— Когда мне лететь на Брельт?

— Сегодня вечером. И примите во внимание еще вот что, — Ленделерф обошел стол и уселся в свое кресло. — Все взрывы произведены по одной схеме. Мы не сомневаемся, что действует один и тот же отряд диверсантов. Кто эти люди — установить пока не удалось.

— Рассадурские агенты могли проникнуть на Карриор под видом иммигрантов, — заметил Дарт.

Ленделерф кивнул.

— Скорее всего. За последние пять лет количество инопланетных иммигрантов на Карриоре увеличилось почти вдвое. Публика эта зачастую малоизученная, со своими обычаями и особенным складом ума. Полиции подчас трудно иметь с нею дело… И вообще, борьба со шпионажем, контрразведка — вещь для нас новая. Сотни лет мы понятие не имели, что такое шпион или вражеский агент. Все началось после первых боевых столкновений с Империй…

— Во время моей службы в космосе мне не раз приходилось сталкиваться с инопланетными гуманоидами. Так что у меня есть кое-какой опыт в общении с ними.

— Мы учитывали это, поручая расследование вам, — сказал Ленделерф и продолжал, — Совет Конфедерации уже выразил правительству Карриора свое недовольство. Слишком много поставлено на карту, чтобы мы могли ждать и бездействовать. Группу диверсантов необходимо обезвредить как можно скорее, иначе военная экспедиция на Деку будет сорвана. Правительства некоторых миров уже прислали на Карриор ноты, в которых сказано, что если взрывы будут продолжаться, то они отзовут свои звездолеты.

Дарт встал.

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Подробности вы узнаете у майора Феллета. Предварительный вывод комиссии, которая занимается взрывами, весьма неутешителен. Тут, по всей видимости, применено какое-то мощное оружие, неизвестное на Карриоре… Направленное перемещение сгустка энергии или что-то в этом роде… После первого взрыва охрана вокруг космодрома была усилена многократно, контролировались все подступы к кораблям, включая воздушное пространство, но это не помогло. Взрывы продолжаются.

— Какова бы ни была природа неизвестного оружия, оно применяется людьми, а людей всегда можно разыскать и нейтрализовать, — сказал Дарт.

Ленделерф кинул взгляд на наручные часы.

— О! Уже половина одиннадцатого! — он поспешно поднялся. — Совещание началось, пойдемте. Вы должны присутствовать.

— Что за совещание, генерал? — спросил Дарт, выходя с Ленделерфом из кабинета.

— Сегодня впервые собрались вместе высший командный состав эскадры и руководители контрразведки Карриора. Планируется обсудить вопросы охраны флота, маршрут экспедиции и ориентировочный план захвата рассадурской базы. Все это может оказаться полезным в вашей работе на Брельте.

Они торопливо шли по длинному пустынному коридору, когда откуда-то издалека, прокатившись эхом под высокими сводами, донеслись звуки стрельбы. Ленделерф замер, насторожившись.

— Стреляют в зале, где идет совещание! — вдруг закричал он. — Бежим!

Глава II. Дерзкий налет

Уже через минуту все здание Управления наполнилось тревожным гулом сирены. Началась общая суматоха, по коридорам побежали вооруженные охранники, из всех дверей выскакивали встревоженные сотрудники и, завидев бегущего Ленделерфа, кричали ему вслед:

— Что стряслось, шеф? Неужели в небе над Карриором появились рассадурские звездолеты?

— Стреляли в зале, где собрались адмиралы флота! — ревел генерал. — Скорее туда!

В зал вместе с Ленделерфом и Дартом ворвалась толпа охранников и офицеров полиции. Их глазам предстала ужасающая картина. В креслах и возле кресел, стоявших полукругом перед большой звездной картой, лежали расстрелянные в упор адмиралы Конфедерации. Иные из них были еще живы и корчились в агонии. На их телах зияли страшные раны от разрывных пуль. Следы пуль виднелись на стенах, столах, креслах…

К тому моменту, когда появились Дарт и Ленделерф, все было кончено. Неведомые налетчики успели покинуть зал.

— Что тут произошло, скажет мне кто-нибудь? — закричал Ленделерф, не владея собой.

— Сюда… — донеслось от одного из кресел.

Дарт и Ленделерф бросились к седоволосому адмиралу, лежавшему с запрокинутой головой и судорожно цеплявшемуся слабеющими пальцами за подлокотники.

— Они похитили кассету с секретным маршрутом экспедиции… — шептал умирающий.

— Кто они? — Дарт наклонился над ним. — Куда они скрылись?

— Двое в форме лейтенантов охраны… — прохрипел другой раненый, вокруг которого на полу растекалась лужа крови. — Они выскочили оттуда и открыли стрельбу… — добавил он, с трудом приподняв окровавленную голову и показывая взглядом на небольшую дверцу в стене.

— Торопитесь! — молил седовласый адмирал. — Если кассета попадет на Рассадур, то наше нападение потеряет внезапность и они успеют подготовиться к отпору… Тогда все пропало…

Дарт, расталкивая набившихся в зал охранников, ринулся к дверце. Как он и ожидал, она оказалась запертой. Дарт с разбегу ударил по ней плечом, но она не поддалась.

— Где комендант здания? — кричал Ленделерф. На генерала было страшно смотреть: он побагровел, руки его тряслись. — Где комендант, черт побери! У кого-то же должны быть ключи!

— Налет был тщательно спланирован, — произнес Дарт, обводя глазами столпившихся вокруг офицеров охраны. — Кто-нибудь знает, куда ведет эта дверь?

Вперед выступил один из охранников.

— Я знаю, сударь. Это аварийный выход, он ведет к навесному ангару.

Словно в подтверждение его слов за окнами раздался гул набирающего скорость летательного аппарата. Все бросились к окнам.

— Вон они! — закричал Ленделерф. — Стреляйте! Стреляйте же, иначе они уйдут!..

Несколькими этажами ниже, из-за угла огромного здания Управления, медленно выруливал турбореактивный флайер. Он почти не отличался от тех, что во множестве сновали в небе над Эллеруэйном. Это была пассажирская летательная машина, быстрая и проворная, способная замереть в воздухе и опуститься на что угодно, даже на узкий выступ в стене. Для таких флайеров на стенах зданий устраивались специальные площадки и ангары; немало их было и на здании Управления космической полиции.

Теперь стал ясен замысел преступников: расправившись с командованием союзного флота и захватив бесценную кассету, они рассчитывали уйти через неохранявшийся аварийный ход к навесному ангару и отсюда вылететь на поджидавшем их флайере.

Набирая скорость, летательная машина с бандитами шла вдоль сверкающей отвесной стены небоскреба как раз под окнами зала, где произошло преступление.

Охранники открыли стрельбу из бластеров, но лучевое оружие оказалось бесполезно. Флайер был заранее подготовлен к операции: на его корпус и короткие треугольные крылья было нанесено огнеупорное покрытие. Подбить его можно было только из автомата, стреляющего разрывными пулями.

— Проклятье! — в отчаянии стонал генерал. — Они уходят… Все пропало…

— Остается последний шанс, — тихо ответил Дарт, вскакивая на подоконник.

В эту минуту флайер приходил внизу, где-то на уровне шестидесятого этажа. Выждав момент, Дарт прыгнул…

Он прекрасно знал, что это ему ничем не грозит. Разбиться он не мог. Зато была возможность задеть в падении летательный аппарат, а если очень повезет — вцепиться в него. Рассекая воздух, Дарт летел, как ныряльщик, прыгающий с трамплина — прогнувшись всем телом и вытянув руки вперед. Бандиты его не заметили, и страшный удар, потрясший флайер, оказался для них полной неожиданностью. Но и Дарт был изумлен не меньше их, когда пробил люк на крыше флайера и очутился в кабине. На такую удачу он не рассчитывал.

Глава III. Бой в воздухе

Протаранив крышу, он свалился на одного из бандитов и задавил его насмерть. Несколько мгновений все, кто находился во флайере, в том числе и сам Дарт, пребывали в оцепенении. Первым опомнился пилот, он схватился за рычаг управления и выправил полет накренившегося аппарата. Флайер продолжал плавное, набирающее скорость движение между ослепительно белыми небоскребами Эллеруэйна, то попадая в их тень, то вырываясь на солнце и мелькая в его лучах серебристой птицей.

Когда пилот выводил машину из штопора, пол во флайере резко накренился и все, кто находились внутри аппарата, кубарем откатились к стене. И тут Дарт из неудобной позы нанес сильный, удар по ближайшему к себе бандиту. Того отбросило к корме, где находилась дверца. Под тяжестью бандита она распахнулась и тот вывалился из кабины. Его громкий, отчаянный вопль смешался с гудением двигателей и затерялся где-то внизу.

Два бандита остались сидеть у пульта управления машиной, трое других набросились на Дарта. В кабине завязалась драка. Клубок сцепившихся тел швыряло от одной стены к другой; через несколько минут Дарт был весь утыкан ножевыми лезвиями. Но он лишь смеялся, когда бандиты в слепой ярости всаживали в него кинжал за кинжалом. Он наносил им резкие, точные удары кулаками с обеих рук, а когда на его руках повисали, он изворачивался и с размаху бил ногами.

Распахнутая кормовая дверца представляла собой постоя иную опасность для всех дерущихся, в том числе и для Дарта. Падение с такой высоты было чревато для бандитов верной смертью, а для Дарта — упущенной возможностью нейтрализовать их и вернуть кассету. Так что все дерущиеся с одинаковой опаской озирались в сторону кормы, стараясь держаться от нее подальше.

— Вы что там, дохлые тараканы, не можете справиться с одним паршивым полипом? — гнусаво заголосил зверского вида зеленолицый бандит, сидевший рядом с пилотом. — Если через минуту в машине не установится порядок, то я вытряхну вас всех вместе с полипом за борт, так и знайте!

— Но, шеф! — взмолился один из бандитов, на котором Дарт сидел верхом, ожесточенно молотя его кулаками. — Разве вы не видите, что этот полип какой-то особенный? Нам никак не удается его прирезать… Он, похоже, резиновый, все время ускользает из рук, как ящерица…

— Сам ты ящерица, Плинк! Скорее кончайте с ним, у нас и без него забот хватает!.. Вы видите — за нами погоня?

И действительно, когда бандитский флайер миновал черту города и полетел над зелеными окраинами, с первой же встречной воздушно-сторожевой базы поднялись четыре полицейских реактивных турболета и, набирая скорость, устремились вдогонку за преступниками.

Дарт воспрянул духом. Теперь он уже не сомневался, что бандитам не уйти. Он одолеет этих трех, что вцепились в него, и доберется до зеленолицего, которого Плинк назвал «шефом». Противники Дарта явно выбились из сил, они уже пасовали перед его молниеносными ударами.

В маленьких, круглых, глубоко запавших глазках зелено-лицего мелькнул испуг. Он наклонился к пилоту и что-то зашептал ему на ухо. Пилот кивнул и поправил зеркальце над собой, в котором ему видна была внутренность флайера. И когда Дарт ловким ударом обеих ног отбросил сразу двух насевших на него бандитов и, повернувшись, устремился к пульту, пилот резко вывернул руль и Дарта отшвырнуло к корме, ударив о косяк распахнутой дверцы.

Дравшиеся с ним бандиты тоже не удержались на ногах и один из них с воплем вывалился наружу. В последний момент ему удалось уцепиться за подножку. Дарт попытался ударить его по рукам, чтобы тот оторвался от флайера и рухнул вниз, но на него навалились двое оставшихся бандитов, так что третьему хватило времени подтянуться и с перекошенным от ужаса лицом вползти во флайер.

Полицейские турболеты приближались, беря флайер в кольцо. Их намерения были очевидны: они собирались окружить в полете машину преступников и отконвоировать ее на ближайший аэродром. Но бандит, сидевший за штурвалом управления, не собирался сдаваться. Внезапно бросив флайер вбок, он ударил бортом по крылу турболета, летевшего справа. Тот накренился и задел боком вторую полицейскую машину. Удар был настолько чувствителен, что оба аппарата вышли из строя, задымились и, неуклюже переворачиваясь, пошли к земле. В воздухе распахнулись купола парашютов. Далеко внизу турболеты врезались в бетонированное шоссе, взметнув два столба пламени.

Пилот и зеленолицый разразились хохотом. Предоставив усмирять Дарта своим сообщникам, они все внимание сосредоточили на преследовавших флайер полицейских турболетах. Зеленолицый извлек из-под сиденья большой тяжелый огнемет. Распахнув боковой иллюминатор, он выставил наружу ствол бластера и начал целиться в ближайший турболет.

— Эй, Гибби! — недовольно закричал он пилоту. — Не раскачивай так лоханку! Я не могу поймать прицел!

— А ты попробуй сядь на мое место, Трюфон, — сквозь стиснутые зубы отозвался Гибби, сжимая штурвал обеими руками и вперясь в лобовое стекло. — Нас обходят, я вынужден петлять…

Один из турболетов выпустил в сторону флайера несколько светящихся ракет. Они пролетели в считанных сантиметрах от бокового иллюминатора, едва не задев бластер. Трюфон, выругавшись, нажал на пусковую кнопку, однако огненный луч прошел довольно далеко от турболета — в этот момент Гибби снова развернул флайер, и Трюфон, не удержавшись, ударился головой о бластерный приклад.

Вопли, рев и ругательства продолжались минут пять. Взвыли и бандиты, дравшиеся с Дартом.

— Гибби, не тряси машину! — заорал один из них. — Иначе мы никогда не справимся с полипом…

Им действительно приходилось нелегко. Убедившись в невозможности убить Дарта, они избрали другую тактику лишить его подвижности, прижать к полу, связать, а еще лучше — вытолкнуть за борт. Но едва им удавалось дружно навалиться на него, как флайер делал очередной резкий вираж, все кубарем летели к противоположной стене, комиссар снова освобождался и набрасывался на своих противников с удвоенной энергией.

— Гибби, ты можешь хоть пять минут придержать флайер в горизонтальном положении? — вопил бандит, которого Дарт пинком отбросил от себя.

Трюфон обернулся к ним и злобно прорычал:

— Трое здоровенных детин не могут выкинуть из машины одного полипа!

— Попробуй сам справиться с ним! — хрипели бандиты, едва успевая уворачиваться от ударов, которыми награждал их Дарт. — Похоже, это кибер! Его невозможно проткнуть ножом и он не устает!..

— Кончайте с ним, каракатицы, слышите, что вам говорят? — огрызался Трюфон, между тем как его глазки испуганно сверкали, следя за полицейским. — Выталкивайте его за борт, мы уже входим в верхние слои атмосферы! Через пять минут все отверстия должны быть задраены, а вы все еще возитесь с ним, прохиндеи!..

В этот момент Гибби вынужден был кинуть флайер резко вниз, чтобы увернуться от грозди светящихся ракет. Клубок дерущихся вновь распался. Дарт, почувствовав свободу, тотчас метнулся к пилоту, но Трюфон успел перехватить его руку, сжимавшую кинжал, и удержать лезвие в миллиметре от шеи Гибби…

И в тот же миг на Дарта снова набросились. Схватка в кабине продолжалась.

— Впрочем, люки можно и не задраивать, — прохрипел зеленолицый. — Я-то обойдусь и так, когда мы выйдем в открытый космос. А вот вы все сдохнете…

Он самодовольно засмеялся.

Трюфон был уроженцем планеты Гартигас, и, как всякий гартигасец, превосходно чувствовал себя практически в любой атмосфере и даже мог довольно долго существовать в безвоздушном пространстве при температуре, близкой к абсолютному нулю. Перелет в разгерметизированном флайере с Карриора на Брельт ему ничем не грозил, но для его напарников, выходцев с других планет, это было чревато гибелью.

— Шевелитесь, сморчки, если вам дорога жизнь! — ревел Трюфон, снова выставляя в иллюминатор бластерное дуло.

На этот раз он сумел прицелиться точнее. Огненный луч вспорол лобовое стекло ближайшего турболета, ранив его пилота. Потеряв управление, полицейская машина закувыркалась в воздухе, после чего камнем пошла вниз. Гибби и Трюфон завизжали от восторга.

Четвертый турболет отстал, отказавшись от намерения преследовать бандитов в одиночку.

В эту минуту Дарт, изловчившись, нанес такой удар кулаком по одному из бандитов, что тот вылетел через распахнутую кормовую дверь за борт. Увидев это, Трюфон резко оборвал смех. Нижняя губа его затряслась, глазки с ненавистью и страхом уставились на Дарта.

Он наклонился к Гибби и стал что-то горячо шептать ему, косясь на дерущихся. Гибби кивал.

Затем Трюфон схватился обеими руками за подлокотники, и через мгновение пилот резко дернул штурвал. Флайер тряхнуло. Силой инерции Дарта и двух бандитов, которые вцепились в него, отбросило к распахнутой дверце. Миг — и под злорадный хохот Трюфона вся троица оказалась за бортом.

— Туда вам всем и дорожка! — провопил гартигасец.

Но радость его была преждевременной: один из бандитов, вываливаясь за борт, успел вцепиться в бампер на корме флайера. Второй бандит схватил его за ноги. Дарт, уже находясь в свободном падении, дотянулся до ног второю бандита… Таким образом все трое цепочкой повисли за кормой флайера, вцепившись один в другого.

В ушах Дарта свистел ветер, далеко внизу смутными пятнами проплывали поля и леса. Оба бандита верещали от ужаса и проклинали комиссара, когда он начал подтягиваться по их распластанным в воздухе телам к дверце.

Неожиданно из нее высунулась оскаленная физиономия Трюфона.

— Гибби, ты только взгляни! — заревел он — Они еще тут!..

Видя, что Дарт уже перебрался со второго бандита на первого и вот-вот дотянется до бампера, он угрожающе взмахнул своим волосатым кулачищем.

— Хочешь жить, проклятый полип? — и мерзко расхохотался, разевая пасть. — Нет, ты подохнешь вместе с этими ублюдками!

Тут взмолились бандиты:

— Трюфон! И это твоя благодарность за сегодняшнее дело? Не бросай нас, помоги… Мы еще пригодимся тебе… Нет! нет! — завизжали они, видя, что Трюфон достал нож и, садистски ухмыляясь, принялся резать вцепившиеся в бампер пальцы. — Только не это! Мы погибнем! Пощади!..

— Вы не справились с полипом, — шипел гангстер, — и потому должны подохнуть. Летите, пташки!

Комиссар так и не успел добраться до флайера: Трюфон вовремя перерезал пальцы своему сообщнику и тот, а вместе с ним и Дарт, и другой бандит, устремились вниз…

Глава IV. Схватка на земле

Комиссар падал, сжимая в объятиях бледно-белое холодное тело беспрерывно визжащего бандита. Это был гуманоид с какой-то отдаленной, неизвестной Дарту планеты. Внешне он походил на большой, в человеческий рост, гриб. У него было длинное цилиндрическое тело, заканчивавшейся большой и плоской, как грибная шляпка, головой, на которой выделялись два фасеточных глаза. Почти от самой головы отходило шесть гибких щупалец, которыми гуманоид импульсивно стиснул Дарта. Второй бандит — тот, у которого Трюфон отрезал пальцы, падал сбоку и чуть выше. Это был карриорец, соотечественник Дарта. Он летел, раскинув руки и выпучив глаза, в которых застыл смертельный ужас.

Земля стремительно приближалась. Место внизу было глухое: поля, поросшие буйной травой, перелески и овраги. Нигде не видно было никакого жилья. Бандитский флайер снижался вместе с падавшими, делая вокруг них широкий круг Трюфон хотел удостовериться в гибели своих сообщников.

Дарту пришло в голову попытаться сохранить жизнь грибообразному гуманоиду — все же, как-никак, это ценный свидетель. И он в падении перевернулся на спину, принимая удар о грунт на себя. После соприкосновения с землей он подскочил на добрый десяток метров. Не выпуская бандита, снова ударился спиной о землю и снова подскочил. Только тогда он, наконец, выпустил бледнокожего. Тот, вереща, отлетел в сторону и распластался в густой траве.

Не давая ему опомниться, Дарт прыгнул на него, сгреб все шесть щупалец и скрутил их в узел. Затем наступил коленом на грудь гуманоида.

— Говори, — приказал комиссар. — Выкладывай все как есть, если тебе дорога жизнь.

Но бандит лишь взвизгивал и тупо пялился на Дарта своими выпуклыми глазами.

— Здесь тебе не полицейский участок, я с тобой церемониться не буду, — закричал Дарт, теряя терпение.

Он грубо встряхнул гуманоида и еще сильнее скрутил щупальцы. Видя, что бандит продолжает молчать, он поднял его и с размаху ударил о землю.

— Говори, поганка!

Но тут гангстер улучил момент и нанес тремя короткими ножками сильный удар комиссару в пах. Дарт пришел в ярость. Он принялся тузить упрямца, как боксерскую грушу.

— Колись, колись, бледный гриб!..

Но гуманоид только визжал, извивался и в свою очередь норовил нанести ответный удар.

Между тем флайер с Гибби и Трюфоном кружил поблизости. Гартигасец высматривал трупы своих сообщников.

— Ага! — воскликнул он, показывая пальцем на группу деревьев. — Вот один!

Карриорец напоролся на дерево; его тело было насажено на ствол, как на вертел. Второго сообщника, который падал с полицейским, некоторое время никак не удавалось найти: обзор загораживали деревья и холмы. Только с пятого или шестого круга, снизившись на сколько возможно, бандиты увидели его и издали дружный вопль изумления. Бледнокожий бандит был живехонек, так же как и полицейский, который сидел на нем верхом и молотил его кулаками!

— Смотри! — закричал Гибби. — Шидад и полип остались живы! Как такое могло произойти?

— У полипа, возможно, оказался при себе портативный антигравитатор, — отозвался Трюфон. — Шидад нам все объяснит, когда я пробуравлю в черепе полипа дыру…

С этими словами гартигасец выставил в иллюминатор флайера мощный дальнобойный бластер.

— Опустись пониже, — скомандовал он пилоту, прильнув глазом к бластерному прицелу. — Замедли ход… так… еще ниже…

Дарт, распаляясь, бил бледнокожего гуманоида ребром ладони. Приходилось действовать голыми руками — ни бластера, ни даже ножа у комиссара при себе не было. Ладонь отскакивала от упругого тела, как от резиновой груши.

Выругавшись, комиссар принялся выкручивать щупальцы, даже попытался вырвать одно из них. Бесполезно. По тупой физиономии бандита невозможно было понять, чувствует ли он боль.

— Колись, тебе говорят! — в ярости закричал Дарт, поднял гуманоида и с размаху треснул о поваленное дерево.

Тот разразился захлебывающимися, верещащими звуками, в которых комиссару почудился злорадный смех. Отчаявшись, не зная, как заставить бандита говорить, он принялся пинать его ногами. И в этот миг из-за ближнего холма вылетел флайер, низко пронесся над дерущимися и Дарт увидел в иллюминаторе зеленую рожу Трюфона, прильнувшую к бластерному прицелу.

По Дарту прошел огненный луч, но комиссар только расхохотался и погрозил Трюфону кулаком. Лицо у того было обескураженное: он видел, что луч угодил точно в грудь полицейскому, а тому хоть бы что!

Флайер, прибавив скорость, умчался за деревья. Умолк и бледнокожий гуманоид, выжидательно уставившись на комиссара. С появлением флайера он явно воспрянул духом. Дарт понял, что угрозами он вряд ли чего-нибудь добьется от своего пленника, флайер с гангстерами неминуемо вернется и Трюфон либо постарается отбить своего сообщника, либо уничтожить его, чтобы не оставлять свидетеля в руках полиции.

Флайер кружил поблизости; Трюфон и Гибби, видимо, совещались. Дарт вскинул запястье и начал энергично крутить диск наручного радиотелефона. Он набирал номер своего давнего приятеля, частного детектива Ида Рорра, имевшего собственное сыскное бюро в Эллеруэйне.

С полминуты радиотелефон испускал короткие гудки вызова. Наконец они прервались, что-то щелкнуло в диске и миниатюрный динамик заговорил хрипловатым голосом Ида:

— Алло, Рорр слушает.

— Это ты, дружище? — торопливо заговорил Дарт, не спуская глаз с простертого гуманоида. — Мне нужна срочная консультация по одному деликатному дельцу. Полицию я в него впутывать не моту, потому что мне приходится тут в отношении одного поганого субъекта применять физические меры воздействия… Мне позарез необходимо вырвать из него сведения, а он молчит, и только лопочет по-свойски черт знает что…

— Гуманоид? — деловито осведомился Ид.

— Ну а кто же! Сам понимаешь, если о моих методах допроса узнают в Управлении, то прощай служба, а то еще и к суду притянут за нарушение прав личности…

— Я всегда говорил, что с твоим крутым характером, Гиххем, тебе лучше было податься в частные детективы, — отозвался Ид.

— Возможно, когда-нибудь мне и придется пойти по твоим стопам, дружище, а покуда я служу в космической полиции, да к тому же далеко не на самой низшей должности. Работа мне нравится, но, как видишь, приходится иногда прибегать к недозволенным средствам…

— Кто там у тебя, Дарт?

— А бес его знает. Собственно, из-за этого я тебе и звоню. Мне необходимо это выяснить, и очень срочно. Слушай, Ид. Покопайся в памяти своего компьютера. Вы глядит субъект преотвратно.

Пока Дарт описывал внешность бандита, из-за рощи снова вынырнул флайер. Дарт с тревогой наблюдал за ним. Что они задумали?

— Подожди пару минут, — прохрипело в динамике. — Я сейчас подключусь к банку данных Ассоциации по культурным связям с инопланетным цивилизациями. На сегодняшний день у них наиболее полные сведения о населении галактики…

— Поскорее, Ид!

— Постараюсь.

Флайер направлялся в сторону Дарта. Откинулась крышка люка и высунулось тупое дуло гранатомета. Первый снаряд взорвался метрах в двадцати от Дарта. Бледнокожий вдруг пронзительно заверещал и попытался вырваться, оттолкнув Дарта всеми шестью щупальцами, но комиссар навалился на него и после короткой схватки вновь сгреб все щупальцы в пучок и скрутил их.

Второй снаряд взорвался в пяти метрах. Взрывная волна отбросила комиссара и его пленника; бандит, получив свободу, вскочил на свои короткие ножки и попытался удрать, но комиссар в два прыжка нагнал его и повалил на землю.

В эту минуту загудел зуммер радиотелефона.

— Алло, Гиххем, — зазвучало в динамике.

— Я слушаю, — отозвался Дарт.

— Тебе попался илляск, — заговорил частный детектив, — то есть житель планеты Илл в созвездии Медузы.

Дарт даже присвистнул от удивления.

— Созвездие Медузы? — переспросил он. — Это же страшная даль! За всю свою жизнь я знавал только одного звездолетчика, который побывал там!

— И тем не менее это там, — ответил Ид и продолжал. — На Карриоре звездолеты иллясков появляются крайне редко. И вообще путешествовать они не любят. Объясняется это их привязанностью к родной планете и сильным чувством ностальгии, которое они испытывают, находясь вдали от нее. Илляск, живущий вне Илла — большая редкость. Они обладают эластичным телом, почти нечувствительны к внешним раздражителям и резкому перепаду температур и давлений, не носят одежды, размножение неполовое…

— Стоп, стоп, Ид! Ты говоришь — обладают нечувствительным телом? Но ведь мне только и надо, что его расшевелить! Неужели оно такое уж нечувствительное?

— Ты имеешь в виду наличие на теле илляска болевых точек? — уточнил Ид.

— Ну да! — в нетерпении закричал Дарт, видя, что флайер разворачивается и вновь приближается к нему. — Я об этом тебе твержу с самого начала!

— Но в компьютере Ассоциации по культурным связям нет таких сведений… Впрочем, попробую запросить банк данных Единого Галактического Госпиталя. Тебе придется еще пару минут подождать, дружище…

— Пару минут, но не больше!..

С грохотом разорвалось несколько выпущенных Трюфоном снарядов, и один из них угодил в цель. Под Дартом внезапно взрыхлилась земля, он почувствовал, как десятки осколков вонзаются в его неубиваемое тело. Его отбросило от илляска. Там, где находился комиссар, образовалась воронка. Но самое худшее — одним из осколков в лепешку разбило радиотелефон!

Дарт заскрежетал зубами от отчаяния. Гуманоида отшвырнуло от него метров на пятнадцать, но видно было, что илляск еще жив — он лежал, изогнувшись своим грузно-белым телом и судорожно царапал щупальцами землю.

Дарт подбежал к нему, озираясь на бреющий невдалеке флайер.

— Что, приятель, несладко тебе? — заговорил он на галактическом эсперанто. — Думаю, для нас обоих будет лучше, если мы столкнемся по-хорошему. Мне уже приходилось иметь дело с иллясками. Это честные, мужественные люди, среди них не было никого, кто бы оставил товарища в беде. И я никак не ожидал, что илляск окажется в банде рассадурских убийц!

— Зря стараешься, полип, — свистящим шепотом ответил уроженец Илла. — На жалость меня не возьмешь. Я дал присягу Рассадуру и скорее умру, чем нарушу ее.

— Это я знаю, что илляски слово свое держат крепко, — сказал Дарт. — Это гордый, независимый народ, который даже не пожелал вступить в Галактическую Конфедерацию, настолько он дорожит своей свободой! Но что останется от этой свободы, когда Илл накроет черная тень Империи? Подумай, кому ты служишь. Твои дружки выбросили тебя из флайера как старую изношенную тряпку. Ты им не нужен. Больше того — ты представляешь для них опасность как лишний свидетель.

Как бы в подтверждение его слов с флайера ударил бластерный луч, который прошел по земле в полуметре от головы илляска. Трюфон, рыча от ярости, давил пальцем на пусковую кнопку, огненный луч плясал, оставляя на траве выжженные пятна и все ближе подбираясь к гуманоиду.

Защищая илляска, Дарт подставил под луч собственную спину. Трюфон разразился гневными воплями и, отложив бластер, вновь взялся за гранатомет. Воспользовавшись его заминкой, Дарт подхватил илляска и дотащил до ближайшего оврага. Почти сразу, как они скрылись в нем, по оврагу ударило несколько разрывных снарядов.

Комиссара снова отшвырнуло, илляск же оказался наполовину погребен осыпавшимся склоном. Подбежав к нему, Дарт обнаружил, что тело гуманоида страшно изувечено осколками, а сам он еле дышит.

— Я отомщу за тебя, если ты скажешь, где их логово! — закричал Дарт, обхватив умирающего.

— Трюфон и Гибби — гнусные подонки… — с усилием прошелестел илляск.

Из его горла вылетело что-то вроде стона, тело изогнулось, щупальцы конвульсивно задрожали.

— Они охотятся за тобой, — заговорил Дарт, приникнув к его голове. — Но у тебя есть шанс выкарабкаться из передряги… Притворись мертвым. Трюфон не уберется отсюда, пока собственными глазами не удостоверится в твоей гибели… Все будет отлично. В ближайшем госпитале тебя заштопают…

Над оврагом зарокотало, и Дарт, посмотрев вверх, увидел в люке пролетавшего флайера искаженную от злобы зеленую физиономию.

Похоже, Трюфон догадался, что илляск еще жив. Гартигасец проревел что-то, погрозил кулаком и, когда через минуту флайер снова показался над оврагом, на его дно обрушилось с десяток разрывных гранат. Но прежде Дарт успел выдернуть илляска из завала и отбросить в сторону. И все же осколки достигли тела гуманоида. Комиссар видел, как оно судорожно дернулось, как срезало крупным осколком сразу два щупальца и илляск завыл, задрожал в агонии, тело его стало коченеть.

Дарт подполз к нему.

— Где их логово? — закричал он в ухо илляску. — Куда Трюфон должен доставить кассету? Ответь мне! Это твой последний шанс отомстить подонкам!

Илляск судорожно раскрыл рот, и в свисте, который исторгся из него, комиссару скорее почудилось, чем послышалось:

— Трюфон — гнусный ублюдок… Я его ненавижу… Но я дал клятву. Ты прав, полип: илляски гордый народ. Еще ни один из нас не запятнал себя как клятвопреступник. И я тебе… ничего не скажу…

Из носовых и ушных отверстий гуманоида стала выдавливаться какая-то вязкая бледно-зеленая жидкость, свист перешел в хрип, грибовидное тело несколько раз дернулось и застыло…

Снова над оврагом пролетел флайер. Дарт вовремя отпрыгнул в сторону — гранаты взорвались там, где лежало мертвое тело илляска, разорвав его и далеко разметав останки.

Дарт со всех ног побежал вдоль оврага, дно которого быстро поднималось. Через несколько минут он оказался на равнине. Отсюда его хорошо было видно из кружившего флайера. Бандиты тотчас устремились к нему — Трюфон не мог отказать себе в удовольствии дать по комиссару залп. Дарт только этого и ждал. Когда его отшвырнуло взрывной волной, он остался лежать. Грудь его, ноги и руки были утыканы осколками. В таком виде его всякий бы принял за мертвеца, и Трюфон, конечно, не составил исключения.

Испустив восторженный крик, гартигасец несколько минут хохотал, созерцая поверженного противника. Флайер постепенно снижался и, наконец, сел метрах в пятидесяти от комиссара, ближе к тому месту, где на дне оврага лежал изувеченный труп илляска.

Из люка вылез Гибби и первым делом побежал к оврагу — взглянуть на погибшего сообщника. Дарт, скосив глаза, видел, как он поливает илляска бластерным огнем. Затем Гибби направился к комиссару. Дарт лежал не шевелясь. Бандит, приблизившись, на всякий случай полоснул по нему из бластера. Дарт даже бровью не повел. Тогда Гибби сделал еще несколько шагов к нему.

Бандит встал над ним и, видимо окончательно поверив, что комиссар мертв, победно поставил ему на грудь ногу. Трюфон, наблюдавший за ним из флайера, захлопал в ладоши.

И в этот миг Дарт, извернувшись, схватил Гибби за ногу и резко дернул. Бандит рухнул с испуганным воплем. В ужасе заревел Трюфон. В мгновение ока Дарт вскочил и, как кошка, прыгнул на Гибби. Напуганный внезапным воскрешением комиссара, тот даже не помышлял о сопротивлении. Дарт больно заломил ему руку и Гибби громко запросил пощады.

— Кому и когда вы должны передать кассету? — металлическим тоном произнес Дарт, еще больнее выкручивая бандиту руку.

— Ой-ой-ой! — вопил тот. — Это невозможно вынести! Полегче!..

— Итак — кому и когда?

— Не знаю, клянусь! Это знает только Трюфон, он у нас главный…

Дарт бросил взгляд в сторону флайера. Физиономии Трюфона в иллюминаторе уже не было; аппарат загудел и дернулся, отрываясь от земли.

Дарт чертыхнулся с досады.

— Где его логово? Говори правду. Если ты солжешь, то я тебя достану из любой тюрьмы и расправлюсь с тобой, чертова обезьяна.

— Мы обосновались на Брельте, в Регеборских скалах, — торопливо ответил Гибби. — Ой-ой-ой… Только не жмите так, господин полицейский! У вас руки, как стальные клещи…

— Продолжай, — сказал Дарт, ослабляя хватку.

— В этих скалах, у южного подножия горы Мабор, есть древняя башня. Штаб-квартира Трюфона находится на ее верхушке. Трюфон и Шшеа — резиденты рассадурской разведки, с кем они связаны, кроме нас, я не знаю, но думаю, что в руках Трюфона вся агентурная сеть на Карриоре и Брельте…

— Трюфона я видел. Кто такой Шшеа?

— Напарник Трюфона. Он остался на Брельте. Возможно, он-то и есть первое лицо всей рассадурской резидентуры…

— Что за оружие было применено для уничтожения боевых кораблей?

— А никакого оружия не было. Это Шшеа. Он плазмоид, человек-огонь. Он может превращаться во что угодно. Может принять образ антропоморфного существа и с виду не отличаться от людей, а может сделаться костром, огненным шаром, лучом, мельчайшей искрой. Это он, превратившись в луч, нашел возможность проникнуть в реактор звездолета, из-за чего в нем возник пожар и корабль взорвался…

В этот момент на Дарта и его пленника упала тень пролетавшего над ними флайера. Гибби смертельно побледнел и оборвал себя на полуфразе.

— Он убьет меня… — прошептал он, в ужасе глядя на флайер, — как убивал всех, кто вызывал у него хоть малейшее подозрение…

— Я прикрою тебя своим телом, — сказал Дарт. — Не трусь. Меня не так-то легко прожечь бластером или разорвать гранатой. Итак, Шшеа должен уничтожить весь союзный флот?

— Нет. Плазмоиду это не под силу. Сдается мне, он поджигает корабли скорее для собственного удовольствия, чем следуя приказам начальства… В отношении флота у них есть другой план. Флот должны уничтожить сразу, весь, еще до того, как он стартует к Рассадуру…

— В чем заключается этот план?

— В трех метрах от них взорвался снаряд. Дарт и Гибби покатились, отброшенные взрывной волной; видимо, Трюфону было неудобно одновременно управлять флайером и швырять гранаты, поэтому его броски не отличались меткостью. Еще несколько гранат взорвались, не причинив особых неприятностей Дарту и захваченному им бандиту.

Гибби бормотал, ошалев от ужаса:

— Меня не посвятили во все детали, я слишком мелкая сошка в отряде; единственное, что я знаю — это то, что с Рассадура ожидается посылка с миной громадной разрушительной силы… Возможно даже, она уже доставлена на Брельт и находится в каком-то тайнике, из которого ее надо извлечь…

— Что она из себя представляет? Кто и как ее будет устанавливать?

— Ничего этого я не знаю — но я слышал из разговора Трюфона, что се и не нужно устанавливать… Просто ее нужно включить, пустить механизм, а уж все остальное мина сделает сама — доберется до космодрома и взорвется, вызвав ужасающее землетрясение на территории в сотню километров…

Гранаты, непрерывно швыряемые Трюфоном, разрывались уже совсем близко. Дарта и Гибби вновь отшвырнуло, накрыв взрывной волной, а когда комиссар подбежал к бандиту, его тело, прошитое осколками, не подавало признаков жизни. Гибби оказался куда менее живучим, чем илляск.

Комиссар схватил бластер убитого и резанул лучом по флайеру. Огнеупорная обшивка машины отразила луч. Из распахнутого люка до Дарта долетел торжествующий смех Трюфона. Дарт в ответ погрозил кулаком. Флайер, сделав над комиссаром круг, взмыл ввысь. Видимо, Трюфон понял, что ввязываться в схватку с Дартом бесполезно, и счел за лучшее убраться.

Серебристо-стальная птица некоторое время маячила в небесной голубизне, быстро превращаясь в точку, и наконец исчезла вдали.

Глава V. Дарт приступает к расследованию

Весь остаток дня и всю ночь Дарт шел лесами и перелесками, переправлялся через реки и обходил озера. К рассвету он вышел на шоссе и двинулся по нему наугад на юго-запад.

После часа ходьбы, когда небо заголубело и над дальним лесом показался край солнца, Дарт вошел в какой-то городок. Улицы были тихи и пустынны; городок, видимо, еще спал или только-только просыпался. Дарт подумал, что это даже к лучшему. Зрелище бледно-синего человека в обгорелых лохмотьях, да еще всего, как дикобраз, истыканного осколками, вызвало бы в городе переполох.

Он сразу направился в местный госпиталь, где дежурный кибернетический врач без промедления занялся его неубиваемым телом, а именно — извлечением всех, даже самых мелких осколков. В другой помощи Дарт не нуждался.

После операции, длившейся более двух часов, Дарт оделся в любезно предложенный ему костюм. Из госпиталя он отправился в местный телефонный узел, где его немедленно соединили по спутниковой связи с Брельтом.

— Алло, — заговорил Дарт в микрофон, — это отделение брельтской космической полиции?

— Да. Что вам угодно?

— Говорит комиссар Дарт. Мне надо срочно связаться с кем-нибудь из следственной группы по делу о диверсиях на военном космодроме.

— Соединяю вас с майором Феллетом, — откликнулись на том конце радиоволны. — Подождите минуту.

— Алло, говорит Феллет, — раздался другой голос. — Это вы, Дарт! Я вчера получил приказ о вашем назначении. Когда ожидать вас на Брельте?

— Вероятно, сегодня, если обстоятельства не задержат меня в Эллеруэйне, — ответил комиссар. — У меня есть для вас несколько предварительных распоряжений, майор.

— Слушаю вас.

— Во-первых, постарайтесь узнать все что возможно о гуманоиде с Гартигаса некоем Трюфоне. Вообще вам что-нибудь говорит это имя?

— Трюфон взят нами под негласное наблюдение с той ночи, когда на космодроме был самый первый взрыв. Он околачивался поблизости и его поведение вызвало подозрение у охраны. Но прямых улик против него у нас нет.

— Вам известно, где он живет?

— Да, мы установили это. Довольно далеко от космодрома, в очень пустынном и уединенном месте — в Регеборских скалах. С ним живет еще несколько человек. На всякий случай мы их тоже взяли под контроль.

— Нет ли среди сожителей Трюфона некоего плазмоида по имени Шшеа?

— Наши агенты, наблюдающие за их жилищем, о плазмоиде не сообщают.

— Скажите, майор, — продолжал Дарт после минутного раздумья, — где, по-вашему, этот Трюфон находился вчера?

Собеседник Дарта замялся.

— Должен признаться, господин комиссар, — пробормотал он извиняющимся тоном, — что позавчера наши парни, следившие за ним, дали промах. Трюфон и его компания — всего шесть человек, — погрузились на флайер и вылетели со своей башни в неизвестном направлении…

— Не далее как сутки назад Трюфон участвовал в дерзком налете на Управление космической полиции Карриора! — почти выкрикнул Дарт. — Он и его сообщники убили нескольких высших офицеров союзного флота и похитили план военной кампании. Вот к чему привела оплошность ваших людей, майор!

— Но, сударь, мы не предполагали, что Трюфон так опасен… Мы и под наблюдение-то его взяли, как говорится, на всякий случай, для очистки совести…

— Только ваше неведение вас и извиняет, Феллет, — сказал Дарт. — Теперь слушайте внимательно. Из всех участвовавших во вчерашнем налете в живых остался один Трюфон. Ему удалось уйти. Не исключено, что он вернется в свое брельтское логово. Пока не трогайте его, но не спускайте с него глаз. Фиксируйте всех прибывающих к нему и сразу берите их под наблюдение. Я должен быть в курсе каждого шага Трюфона и всех, с кем он перекинулся хотя бы одним словом.

— Но это возможно только в том случае, если он вернется на Брельт, — заметил майор.

— Вернется, — уверенно сказал Дарт. — Главное дело у него еще впереди.

— Больше никаких поручений не будет?

— Все-таки постарайтесь найти плазмоида. Это очень важно. Он должен быть где-то на Брельте.

— Мы предпримем все меры для его розыска.

— Отлично, Феллет. Надеюсь через несколько часов пожать вашу руку.

— Желаю вам счастливого пути! — откликнулся майор.

Дарт опустил трубку и взглянул на часы. До отбытия аэробуса в Эллеруэйя оставалось шестнадцать минут.

В столице Дарт сразу направился в Управление. Совещание с Ленделерфом было недолгим. Генерал одобрил действия Дарта и поздравил с успешным началом борьбы с диверсантами.

Турбореактивный летательный аппарат мягко оторвался от плоской крыши Управления и взял курс почти вертикально вверх, унося Дарта на Брельт — единственный естественный спутник Карриора.

На Брельте комиссару доводилось бывать много раз. Он до мельчайших подробностей знал унылый ландшафт этой небольшой планеты, начисто лишенной воды и с очень разреженной атмосферой. Он почти не глядел в иллюминатор, когда турболет преодолел притяжение Карриора и начал приближаться к Брельту. А вскоре внизу поплыли бесконечные каменистые равнины, горы, нагромождения скал, кратеры, обширные естественные цирки, в которых располагались города карриорских поселенцев.

Со стороны казалось, что эти города стоят прямо под открытым космосом, ибо слабая атмосфера не могла, конечно, служить для них защитой. Но если вглядеться внимательнее, то можно было различить над брельтскими городами атмосферную дымку, висящую над ними словно купол. Эта искусственная атмосфера, создаваемая мощными силовыми установками, не улетучивалась, и в ней можно было разгуливать без скафандра и спокойно дышать. Атмосферные купола служили также прекрасном защитой от мелких метеоритов — часто можно было видеть, как эти летающие камни, попадая в силовой купол, сгорают, описывая над крышами домов эффектные светящиеся дуги.

Дарт обернулся к иллюминатору только когда турболет пролетал над Большим космодромом. Никогда еще Дарт не видел здесь такого скопления звездолетов. Они были самой разнообразной формы и величины. На Брельт привели свои боевые корабли почти все миры — учредители Конфедерации. Свободные планеты были настроены весьма решительно в отношении Рассадура и намеревались покончить с ним одним ударом.

Турболет описал над космодромом круг и опустился в Гарселе — городке, где находилось Главное Управление полиции Брельта.

— Как вам понравилась боевая армада? — спросил Феллет, когда Дарт появился в его кабинете. — Не правда ли, производит внушительное впечатление?

— Потрясающе, — согласился Дарт. — Некоторые типы кораблей я вообще видел впервые в жизни, хотя немало полетал по космосу.

— Их боевая мощь поистине необычайна! — продолжал Феллет. — Рассадурский флот, если он осмелится выйти против нас, будет разгромлен в первые же минуты сражения, я в этом абсолютно убежден!

— Возможно вы и правы, — сказал Дарт, усаживаясь в кресло перед большим письменным столом. — Но вначале до Рас-садура надо добраться, хотя бы благополучно стартовать с Брельта, в чем у меня, например, имеются некоторые сомнения.

— Я не вполне вас понимаю, комиссар.

— У меня есть сведения, — заговорил Дарт, откидываясь в кресле и внимательно глядя на своего высокого плечистого собеседника, — что против союзной эскадры готовится крупномасштабная диверсия. Поджег и взрывы отдельных кораблей — это чепуха, детские игры в сравнении с тем, что намечается в самое ближайшее время.

— Вы располагаете доказательствами?

— Я знаю об этом со слов одного хорошо информированного субъекта.

— Кто он?

— Теперь это не имеет значения. Он мертв, — Дарт забарабанил пальцами по столу. — Однако давайте перейдем к делу, майор. Что тут у вас случилось?

— Здесь, — Феллет показал рукой на бумаги и кассеты, грудой лежащие на столе, — собраны все материалы, относящиеся к делу о диверсиях на космодроме — протоколы допросов очевидцев, результаты анализов…

Он осекся, не договорив, потому что Дарт резко поднялся и рукой смел со стола все папки и бумаги. Ворох документов с грохотом посыпался на пол. Стол очистился, и Дарт, вынув из кармана бластерный пистолет, положил его там, где только что громоздились документы.

— Именно так, Феллет! — сказал он, присаживаясь на стол. — Мое дело — держать штурвал звездолета и охотиться за космическими пиратами, а не рыться в бумагах, как архивная крыса! А теперь выкладывайте, как было на космодроме, и покороче.

— В первый раз это произошло чуть больше двух недель назад, — без долгих предисловий начал Феллет. — Вскоре после наступления сумерек часовой, который нес вахту у контрольного наблюдательного поста возле ограды космодрома, заметил, как со стороны пустынных холмов к ограде приблизилась какая-то фигура в темном плаще с капюшоном, закрывавшем лицо. Окрестности были безлюдны, с той стороны, откуда появилась фигура, к космодрому обычно никто не подходит, и поэтому незнакомец сразу привлек внимание охранника. По его описаниям выходило, что под капюшоном у незнакомца что-то светилось, как будто тот нес лампу, тщательно пряча ее под полами своей одежды… Незнакомец остановился на вершине невысокого холма. От него до ограды космодрома было метров двести, плюс еще четыреста метров до ближайшего боевого корабля — линкора «Меч триумфатора». Хотя фигура и вызвала некоторые подозрения, но все же часовой никак не мог предположить, что она представляет опасность для огромного, мощного, бронированного линкора… Он даже не окликнул незнакомца. А через минуту онемел от изумления! Из складок темного плаща вдруг вырвался длинный тонкий луч, похожий на бластерный, только, видимо, более сильный, потому что он мгновенно одолел расстояние, отделявшее незнакомца от линкора. При этом фигура не шевелилась, незаметно было, что она держит какой-нибудь прибор или что-то еще; больше того — было такое впечатление, что и самих-то рук у незнакомца нет. Луч, по описаниям часового, шел как будто из груди этого странного субъекта. Луч бил по основанию звездолета, по соплу. Продолжалось это не более двух минут, причем с каждым мгновением фигура как будто слабела, оседала на землю; вскоре луч иссяк и погас, и вместо незнакомца на вершине холма остался лежать его плащ, обгоревший внутри. Зато огонь бушевал вокруг сопла звездолета — странный огонь, иногда принимавший форму огненного человекоподобного существа. Языки пламени кружились вокруг корабля, словно ища лазейку в его дюзах, и, наконец, проникли в реактор, потому что еще до прибытия аварийной бригады прогрохотал взрыв, разворотивший звездолет. Обломки разлетелись на сотни метров, ранив нескольких охранников…

— Так, — сказал Дарт, видя, что майор умолк. — Какова же роль Трюфона в этом деле?

— Трюфон появился утром, когда вокруг взорванного линкора свершались работы по тушению пожара. Огонь заливали пеной, и пламя отступало, лишь кое-где пробивались слабые языки. К этому времени известие о диверсии дошло до Гарсе-ля, и некоторые особенно любопытные жители отправились к космодрому поглазеть на пожар, благо от городка до космодрома недалеко. В числе зевак, околачивавшихся возле пожарных, находился и Трюфон. Гартигасец попросил у охранника огоньку, чтоб закурить сигарету…

— Сигарету?.. — брови Дарта удивленно взлетели.

— Именно! — воскликнул Феллет. — Хотя он, как я теперь думаю, не мог не знать, что охране не полагается держать при себе ни спичек, ни зажигалок… Вообще говоря, его поведение ни у кого подозрения не вызвало… Попросил огоньку. Что тут особенного?.. Конечно, ему позволили прикурить от пожарища, что он и сделал очень охотно. Лишь потом, когда часовые и офицеры охраны давали подробные показания, вспоминая все до мелочей, мы обратили внимание на этот эпизод и решили на всякий случай проверить, кто такой этот курильщик… Повторяю, мы и предположить не могли, что он как-то связан с рассадурской агентурой, проверка была чисто профилактической…

— Что вам известно о людях, живущих с ним в башне?

— Их шестеро, трое из них — инопланетные иммигранты, — Феллет нажал на кнопку в столе.

Тотчас перед комиссаром засветился большой экран, на котором возникла сильно увеличенная зеленолицая физиономия Трюфона.

— Ну да, точно, это тот самый тип, который руководил налетом на Управление космической полиции, — сказал Дарт. — Хитрая и злобная тварь, не погнушавшаяся в минуту опасности избавиться от своих товарищей.

Изображение гартигасца сменилось групповым портретом его сообщников. Дарт узнал Гибби, илляска, других бандитов, с которыми дрался во флайере.

— Все они мертвы, — сказал он, показывая на экран. — Полет в Эллеруэйн обошелся Трюфону недешево! Кстати, он вернулся?

— Сегодня утром, — отозвался Феллет. — По данным моих людей, наблюдающих за башней, он вернулся один и в настоящее время пребывает в одиночестве. Мы его можем взять в любой момент.

— Не будем спешить, — сказал Дарт. — Сначала попытаемся установить, что за странная личность появлялась в ту ночь возле космодрома. У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет?

Феллет пожал плечами.

— Мы консультировались с учеными, — ответил он, — но это только еще больше напустило туману. Они толкуют о трансмиттерах и энергетических передатчиках, о голограммах, биополях и еще черт знает о чем, единого мнения среди них нет, а что уж тогда говорить о нас? Если хотите знать мое мнение, господин комиссар, то это не что иное, как секретное оружие Рассадура.

— А вы не подумали о том, что это могут быть штучки плазмоида?

— Мне приходило это в голову, но я отбросил это предположение. Во-первых, на Брельте уже пять лет нет ни одного плазмоида, а во-вторых — разве им под силу взорвать звездолет?..

— Плазмоиды — странные, интересные, необычные существа, о которых на Карриоре известно далеко не все, — отозвался Дарт. — За годы моей службы в космосе мне неоднократно приходилось сталкиваться с ними. Они — порождения солнц, точнее — солнечных корон; они живут на звездах, тогда как, например, мы — на планетах. Это огненные люди, их сущность — плазма. На некоторых звездах цивилизации плазмоидов достигли довольно высокой степени развития, а цивилизация звезды Авварер даже входит в Галактическую Конфедерацию. Плазмоиды, так же как мы, сооружают звездолеты и путешествуют по космосу, заселяют необжитые звезды, нацеливаются они и на планеты. На Карриоре, кстати, существует дипломатическое представительство Авварера. Впрочем, не редкость гости и с других звезд…

— Я одно время работал с авварерцами, — заметил Феллет, — это доброжелательные, умные существа, надо отдать им должное. Но, комиссар, плазмоиды с Авварера зеленые!..

— Окраска плазмоида зависит от цвета его родной звезды, — спокойно возразил Дарт. — В космосе миллиарды звезд самых различных цветов и оттенков, соответственно и обитающие на них плазмоиды могут иметь разную окраску. Кстати, знающие люди только по цвету их и различают…

— Если диверсии на космодроме осуществляет плазмоид, то родом он не с Авварера, — сказал Феллет. — Явно это желтый плазмоид, цвета обычного пламени или бластерного луча…

— Вот именно! — воскликнул Дарт. — Его схожесть с бластерным лучом и сбила с толку следствие.

— Но, повторяю, комиссар: в настоящее время плазмоидов на Брельте нет — ни зеленых, ни голубых, ни желтых, никаких.

— Вы в этом уверены?

Феллет смутился под пристальным взглядом Дарта.

— Конечно, в нашем деле ни в чем нельзя быть уверенным… — пробормотал он. — На всякий случай я разослал запросы по всему Брельту, но положительного ответа пока ниоткуда не пришло.

— Давайте вернемся к Трюфону, Феллет, тем более ничего другого у нас под руками все равно нет, — Дарт встал и прошелся по кабинету. — С того дня, как вы его взяли под наблюдение, он встречался с кем-нибудь? Куда-нибудь заходил?

— Нет. Все время он неотлучно пребывал на башне вместе со своими людьми. Никто из них никуда не отлучался. И вообще его поведение не вызывало подозрений, мы даже собирались снять наблюдение…

— Кто-нибудь из посторонних наведывался на башню?

— Нет. Хотя постойте… — Феллет задумчиво потер лоб. — Дня три назад — за сутки до налета на Управление в Эллеруэйне, — Трюфон прилетел сюда, в Гарсель. Наш человек следил за ним.

— Интересно, — сказал Дарт. — И что же гартигасец делал тут?

— Абсолютно ничего. Он прошелся по улицам и в конце своей короткой прогулки зашел в Астрозоологический музей.

— Трюфон? В музей? С какой стати?

— Ну, наверное, просто из любопытства, — пожал плечами майор. — Незадолго до этого туда привезли большую партию чучел разных диковинных существ, обитающих на отдаленных планетах. Газеты растрезвонили о них на весь Брельт, публика в музей повалила валом. Посмотреть на чучела приезжали даже с Карриора, и как будто нет ничего удивительного, что и Трюфон решил полюбопытствовать. Он шел по залам, ни с кем не разговаривая; остановился возле какого-то чучела, ткнул в него палкой и сейчас же удостоился замечания от музейного смотрителя. В ответ Трюфон не сказал ни слова, повернулся и направился к выходу. Вот, собственно, и все. Выйдя из музея, Трюфон сразу направился к стоянке флайеров и вылетел к себе на башню.

Дарт некоторое время размышлял.

— После всего, что произошло, — заговорил он, — как-то не верится, что это была просто прогулка… Не исключено, что у него была назначена встреча, которая по каким-то причинам не состоялась… Музей… А может удар палкой по чучелу — это условный знак, который бандит подавал своему сообщнику, который в это время находился в зале?

— Вы думаете, в Гарселе есть их резидент?

— Это только предположение, — Дарт подошел к столу, взял пистолет и засунул его в потайную кобуру под мышкой. — Покуда Трюфон сидит в башне, нам есть смысл наведаться в музей. Это далеко отсюда?

Минут пятнадцать ходьбы.

Выйдя из здания гарсельской полиции, они зашагали по матовому пластику тротуара. По обочинам прямой неширокой улицы располагались одноэтажные, реже — двухэтажные коттеджи, полускрытые бледно-зеленой листвой небольших деревьев, вывезенных сюда с Карриора прижившихся на искусственной почве. Турбомобили почти не встречались — местные жители пользовались ими редко, ведь город можно было пересечь пешком за полчаса.

Регенерированный воздух был свеж и прохладен, на вечно черном небе дрожали и переливались россыпи созвездий. Брельтский «день» вместе с большим голубоватым диском Корриора клонился к закату, когда Феллет и Дарт шли по улицам Гарселя, приближаясь к Астрозоологическому музею.

Музей по праву считался гордостью Гарселя, второго такого не было во всем Брельте. Это было внушительных размеров здание из светлого мрамора, с широкой лестницей и высокими колоннами у входа. На портике красовались изображения зубастых ящерок, обитавших на Брельте миллионы лет назад, когда здесь еще была атмосфера, вода и обширные густые леса.

В этот день музей был закрыт на переоборудование экспозиции, но полицейских впустили. В походе по залам их сопровождал Главный Хранитель — невысокий толстый человек с указкой. Ею он тыкал в витринные стекла и без умолку тараторил о ящерах, рептилиях, пресмыкающихся и членистоногих. Дарт слушал вполуха. Наконец он не выдержал и перебил Хранителя, заявив, что их с майором прежде всего интересуют новые поступления в музей.

— Это в двух следующих залах, — поспешил ответить Хранитель. — Там сейчас переставляют витрины, но, надеюсь, мы не помешаем… Пройдемте туда.

В просторном зале, куда Хранитель провел своих спутников, кипела работа. Служители музея деловито сновали с раскладными лестницами, молотками и пилами сколачивая новые витрины и передвигая старые. Пятеро рабочих укрепляли под потолком чучело гигантского крылатого существа с оскаленной пастью и выпученными глазами, в которых, казалось, до сих пор не угасла неутолимая злоба.

— Немалого, должно быть, труда стоило подстрелить такую пташку, — заметил Хранитель. — Тело ее покрыто броней, которую даже разрывной пулей не прошибешь.

— Откуда все это доставлено? — поинтересовался Дарт. — И что за охотники раздобыли этих тварей?

Все это является даром музею от одного из уроженцев Брельта, который пожелал остаться неизвестным, — ответил Хранитель и его голос задрожал от гордости. — Нам не впервой получать дары от наших соотечественников, работающих в самых отдаленных пределах галактики. Эту уникальную коллекцию мы получили из невероятного далека, вы себе даже представить не можете — из созвездия Заводи! Так, во всяком случае, значилось на почтовых квитанциях, сопровождавших эту удивительную посылку. Того, что вы видите здесь, нет даже в Большом Астрозоологическом музее Карриора. Эти бесценные, редчайшие экспонаты, гордость музея, Гарселя и всего Брельта! Спешу вас заверить, что я сделаю все, чтобы разузнать имя нашего благодетеля, нашего скромного героя, сделавшего городу и всей планете такой сказочный подарок…

— Нам, пожалуй, это тоже неплохо бы выяснить, — вполголоса заметил Дарт, обращаясь к Феллету. — Но где экспонат, в которого тыкал палкой Трюфон?

— Вон там, в углу, — сказал майор.

Они подошли к висевшей на стене бесформенной туше внушительных размеров, усеянной множеством торчащих присосок.

— Астрогимпиос григибурский, — торжественно изрек Хранитель, подойдя вместе с полицейскими к отвратительному чучелу. — Судя по данным на почтовой квитанции, обитает на некоей планете Григибур, по которой и получил свое название. Это электрический моллюск, который при жизни способен был убивать на довольно большом расстоянии; его кожа до сих пор хранит какую-то часть заряда — по крайней мере, дотрагиваться до него опасно, может «дернуть». Каким-то образом публика узнала, что тело этого моллюска обладает способностью рефлекторно реагировать на прикосновения, — продолжал Хранитель, — и вот, представьте, дня не проходит, чтоб в несчастного астрогимпиоса не ткнули отдельные несознательные посетители. Им доставляет удовольствие смотреть, как он дергается, хотя лично я не вижу в этом ничего смешного. Тыкать палками в бесценный экспонат — это некультурно и глупо. И сегодня мы собираемся упрятать его в специально изготовленную витрину — так оно будет надежнее…

Не говоря ни слова, Дарт взял у опешившего Хранителя указку и ткнул ею в один из присосков. Бесформенная бледная, какая-то с виду студенистая масса сжалась, собравшись в тысячу морщин, разгладилась, и снова сжалась, и так несколько раз.

Ужимки чучела, действительно, производили забавное впечатление.

— Григибур… — произнес Дарт в задумчивости. — Созвездие Заводи… Это же глухой угол галактики, почти неисследованная окраина… Насколько мне известно, там неоднократно засекали разведывательные звездолеты Рассадура…

С минуту он молча разглядывал астрогимпиоса, затем повернулся к Феллету, намереваясь что-то сказать, и в этот момент его наручный телефон разразился короткими гудками. Дарт нажал кнопку на его диске.

— Дарт слушает, — негромко сказал он, поднеся диск ко рту.

— Алло, комиссар! — послышался из динамика взволнованный голос. — Докладывает начальник охраны космодрома. Снова диверсия! Несколько минут назад пламя охватило патрульный крейсер «Стремительный». Он возник совершенно неожиданно в районе сопла звездолета. Пламя в любую минуту может просочиться вовнутрь и добраться до реактора, а тогда неминуем взрыв… Уже взорвалось!.. Вы слышите грохот, комиссар? Это взлетел на воздух патрульный крейсер!

Загудел и наручный радиотелефон Феллета. Майор перебросился по нему с кем-то несколькими фразами, затем повернулся к Дарту.

— Мне сообщают, — тихо сказал он, — что Трюфон покинул свое логово в Регеборских скалах. Его флайер направляется в сторону Гарселя.

— Прикажите, чтоб его не трогали, — распорядился Дарт. — Если ему опять захочется прикурить от пожарища — пускай прикуривает. Он не должен почувствовать за собой слежку.

— Понял вас, комиссар.

— А пока он будет околачиваться возле космодрома, — добавил Дарт, — я наведаюсь в его жилище…

Оба полицейских быстро направились к выходу.

— Куда же вы, господа? — закричал им вслед Хранитель. — Я еще не показал вам самое интересное!..

Но Дарт и Феллет были уже в дверях.

На улице их ожидал полицейский флайер.

— В Регебор, — сказал Дарт, садясь рядом с пилотом.

Машину тряхнуло, когда она резко взяла с места. Набирая высоту, флайер полетел над домами. Спустя минуту летательный аппарат вырвался из-под воздушного купола Гарселя и помчался над каменистым плато, изобиловавший кратерами, скалами и пропастями. Ваши люди побывали в жилище Трюфона? — спросил Дарт.

— Нет, — отозвался Феллет. — Все это время мы ограничивались наружным наблюдением.

— Я пойду туда один, — сказал комиссар после молчания.

— Один? — изумился Феллет. — Без сопровождения? Думаю, лучше нам пойти вместе.

— Ни в коем случае. Неизвестно, какие сюрпризы подстерегают тех, кто попытается проникнуть в логово рассадурских шпионов. Не забывайте, что убить меня не так-то просто, в отличие от вас. Генерал Ленделерф был прав, поручая это дело мне.

Глава VI. Башня в Регеборских скалах

Через тридцать минут стремительного полета флайер начал сбавлять скорость. Он летел над мрачной, пустынной местностью, усеянной островерхими скалами и изрезанной пропастями. Это был хаос скал, как будто море внезапно окаменело во время неистовой бури и его взметнувшиеся валы застыли гигантскими, устремленными ввысь гранитными глыбами. И среди этих разметавшихся каменных волн угрюмыми рифами возвышались горы. Одна из них, похожая на статую скорчившегося великана, называлась Мабор, к ней и направлялся, снижаясь, полицейский флайер.

Голубоватый диск Карриора скрылся за горизонтом и океан скал поглотила черная, брельтская ночь. Свет звезд выхватывал лишь вершины, которые, подобно островам, выступали из моря тьмы. На флайере не стали включать фары — свет могли увидеть с башни. Путь в скалистых нагромождениях прощупывался с помощью локаторов. На пульте управления флайером мерцали экраны, на которые в инфракрасных лучах проецировались изрезанные трещинами стены ущелий, куда бесстрашно, на полной скорости устремился летательный аппарат. Как видно, его пилоту была хорошо известна дорога к башне.

— Через двести метров — наблюдательный пост, — сказал Феллет. — Оттуда наши люди ведут круглосуточное наблюдение за башней.

— Они уверены, что сейчас там никого нет? — спросил Дарт.

Феллет пожал плечами.

— Полной уверенности нет. Но, по всем признакам, Трюфон находился там один… А вот и башня. Видите, вон там, слева?

Флайер пробирался среди массивных гранитных нагромождений, ныряя из одного ущелья в другое, и шпиль башни, то и дело скрывавшийся за скалами, рассмотреть было нелегко. Однако Дарт заметил его слева от склона Мабор.

Башня тянулась ввысь тонкой линией, имевшей почти одинаковую толщину на всем протяжении, и лишь вершину ее увенчивало небольшое утолщение с узкими окнами, в которых, похоже, горел огонь.

— Верхушка башни — плоская, — пояснил Феллет. — Там устроена посадочная площадка для флайеров. А под площадкой находится единственное жилое помещение…

— Метров сто над землей? — прикинул Дарт.

— Сто пятнадцать, — уточнил Феллет. — Башня древняя и давно заброшена. Ее построили почти тысячу лет назад первые карриорские поселенцы. Поначалу она служила радиомаяком, потом здесь был пост космического наблюдения… А потом надобность в этом сооружении отпала и оно стояло необитаемым лет, наверное, пятьсот. Впрочем, оно с самого начала не было предназначено для жилья. Весь его ствол снизу доверху состоит из одной лишь винтовой лестницы…

Флайер замер на дне ущелья, где его уже поджидали двое полицейских из группы наблюдения. На них были защитные комбинезоны и круглые шлемы, тела окутывала светящаяся оболочка силовой защиты.

Феллет, перед тем как покинуть флайер, тоже надел шлем и включил индивидуальную защиту. Дарту ничего этого не требовалось. Он вышел из машины вслед за Феллетом и обменялся с полицейскими словами приветствия.

— Вход в башню находится в трехстах метрах отсюда, — заговорил лейтенант Гирк — старший в группе наблюдения, — но Трюфон и его люди никогда им не пользовались. В их распоряжении были два флайера, которые они держали на верхушке. На флайерах они сюда прибывали, на флайерах же и отправлялись…

— Два дня назад они нанесли визит на Карриор, — мрачно молвил Дарт.

— Мы уже знаем об этом. Но мы и предположить не могли, что они так опасны, иначе бы их аппарат не ушел далеко.

— Когда Трюфон вылетел с башни?

— Тридцать пять минут назад, вскоре после того как им поступило сообщение о новой диверсии на космодроме. Мы постоянно держим вершину башни под наблюдением чувствительного прибора, лучи которого проникают сквозь ее каменные стены. Прибор показывает, что сейчас там никого нет.

— Хорошо, — сказал Дарт. — Проводите меня ко входу в башню.

— Постойте, комиссар, — вмешался Феллет. — Как вы намереваетесь проникнуть в их логово: по винтовой лестнице или по наружной стене? Мне кажется, второй путь безопаснее. У нас имеется альпинистское снаряжение со специальными присосками, благодаря которым можно быстро и без малейшего риска подняться по вертикальной поверхности.

— Не говоря о том, что можно подлететь туда на флайре, — добавил Гирк. — Вы ничем не рискуете, комиссар, ведь башня пуста.

Дарт отрицательно покачал головой.

— Вряд ли Трюфон оставил свое логово без охраны, — сказал он. — Если он откуда-то и ждет незваных гостей, то наверняка с посадочной площадки или с наружной стены, откуда до него доберется любой полицейский в одежде с присосками. И меньше всего он готов к встрече с ними в самой башне, ведь путь по винтовой лестнице долог и опасен, не так ли?

— Но это действительно так! — воскликнул обескураженный Феллет. — Там есть провалы и рухнувшие ступени, а многие участки лестницы растрескались до того, что держатся буквально на честном слове… Я бы не советовал вам подниматься по ней.

— Подлетев к вершине башни на фланере, мы можем спугнуть Трюфона, — возразил Дарт. — Уверен, что там есть фиксирующие приборы, которые тотчас пошлют гартигасцу радиосигнал. И тогда бандит исчезнет, а вместе с ним — единственная ниточка, которая может помочь нам распутать всю паутину. Со стороны лестницы меньше шансов наткнуться на электронного сторожа, поэтому я и выбираю этот путь. Идемте, — добавил комиссар. — Не будем терять время.

В сопровождении Гирка и Феллета он прошел под нависшей скалой. Дальше простиралось расчищенное от скал пространство, в центре которого возвышалась башня. Крупные необработанные глыбы, из которых она была сложена, покрылись трещинами от ударов мелких метеоритов. Приблизившись к ней, Дарт увидел метрах в десяти от земли черное зарешеченное отверстие. Когда-то в незапамятные времена к отверстию вела лестница, но к настоящему времени от нее осталась лишь куча камней.

— Можете возвращаться, — сказал Дарт, обращаясь к своим спутникам. — Дальше я пойду один.

— В случае чего — немедленно радируйте. Флайер сразу поднимется на площадку, — ответил Феллет.

Они с Гирком скрылись в темноте.

Дарт надел на руки специальные перчатки с присосками и такие же наколенники, подошел к башне и прижался к ее стене руками и ногами. Автоматические присоски, послушные сигналам, исходящим от его мозга, тотчас прикрепились к камням. Дарт быстро полез вверх. Присоски прикреплялись и отлеплялись, удерживая Дарта на вертикальной стене; без помех достигнув входного отверстия, комиссар сдвинул решетчатую дверь ровно настолько, насколько было необходимо, чтобы протиснуться внутрь.

За дверью обнаружилось круглое помещение с низким потолком. Во мраке глаза Дарта видели так же хорошо, как и при свете дня, и он сразу разглядел ступени каменной лестницы. Опустив руку на приклад автомата, висевшего на груди, комиссар прислушался. На изгибающейся лестнице, круто уволившей верх, царила тишина.

Дарт начал подниматься. Повсюду валялись камни и обломки, отвалившиеся от стен, на потолке зияли трещины. Ступени крошились, а иные с шумом рушились, когда Дарт ставил на них ногу. Некоторых ступеней не было вовсе и разломы приходилось перепрыгивать.

«Тут запросто может произойти грандиозный обвал, — думал карриорец, пробуя ногой прочность очередной ступени. — Лестница рухнет и меня погребет под обломками. Феллету и ею людям придется немало повозится, чтобы вытащить меня из завала, а Трюфон к тому времени смоется… Может быть, действительно стоило подняться по наружной стене?»

И все же он продолжал неторопливый подъем, чутко вслушиваясь к тишине. Минут через двадцать он связался по наручному радиотелефону с Феллетом. Майор доложил, что вокруг взорванного «Стремительного» бушует пламя, но пожарной бригаде удалось его локализовать. Через пару часов огонь будет потушен. Трюфон, как и в прошлый раз, снует в толпе зевак, глазеющих на пожар.

— Распорядитесь, чтобы наблюдали за каждым его шагом, — сказал Дарт, хотя это приказание, конечно, было излишним. Люди Феллета прекрасно знали свое дело.

Дарт выключил радиотелефон. Пройдя несколько лестничных маршей, он остановился. Ему показалось, будто кто-то тихо идет впереди…

С минуту он прислушивался, затем двинулся дальше. Шаги слышались уже совершенно отчетливо. Кто-то шел впереди него, точнее — уходил, приноравливаясь к скорости Дарта. Стоило комиссару ускорить шаг, как быстрее начинал двигаться неизвестный; когда Дарт останавливался, звук шагов замирал.

Дарт вынул из-за пояса бластерный пистолет. Нащупав пальцем спусковую кнопку, он стремительно зашагал по круто изгибающейся лестнице. В какой-то момент ему показалось, что незнакомец, шедший впереди, замешкался, и он ринулся вперед, перескакивая через две ступени.

Взбежав на площадку между двумя лестничными маршами, комиссар успел разглядеть только ноги удирающего незнакомца. Видел он их доли секунды, но и этого короткого мгновения ему хватило, чтобы полоснуть по ним кластерным лучом. Грохот падения впереди показал что он не промахнулся.

Но таинственный незнакомец упорно продолжал уходить. Дарту пришлось одолеть еще несколько лестничных маршей, прежде чем он увидел хрупкую на вид фигуру около метра ростом, лишенную одежды, тело которой отливало металлическим блеском. У фигуры была небольшая, абсолютно круглая голова, на которой по периметру располагалось с десяток глаз. При взгляде на его подбитые ноги Дарт тотчас понял, что это — кибер. Видимо, это охранник, которого бандиты поставили сторожить вход в свое логово со стороны лестницы.

Кибер полз на передних конечностях, неуклюже волоча перебитые ноги. Убедившись, что Дарт неминуемо догонит его, он перевернулся на спину и замер, поджидая комиссара. Дарт вновь пустил в ход бластер. Огненная струя несколько минут сверлила металлическое тело охранника, оплавляя его и прожигая в нем черные дымящиеся отверстия.

Кибер дергался — видимо, в его внутренностях выходили из строя какие-то жизненно важные части. Наконец он обмяк и безжизненно растянулся на ступенях.

Решив, что с ним покончено, Дарт засунул бластер за пояс и продолжил путь. Лестница была узкая, распластанного кибера пришлось перешагивать. И в тот момент, когда Дарт занес над ним ногу, коварное создание подняло свои не задетые бластерными лучами руки и из их ладоней молниеносно выдвинулись кинжальные лезвия длиной в полметра каждое. С разлету они пронзили комиссара насквозь, выйдя из его спины.

Руки кибера оказались необычайно сильными. Взмахнув ими, он с размаху швырнул комиссара на каменную стену. Чудовищной силы удар об нее показался Дарту пустяком; из неудобного положения он открыл по киберу стрельбу из автомата. Несколько разрывных пуль окончательно доконали металлического сторожа. Внезапно в нем что-то взорвалось. Взрыв был такой мощный, что Дарта сорвало с лезвий и отбросило вперед на несколько ступенек. С потолка посыпались камни; Дарту на миг показалось, что рушится вся башня…

Лишь через четверть часа все окончательно стихло. Ниже по лестнице, где лежал кибернетический карлик, произошел страшный обвал, рухнул целый пролет, отрезав Дарту путь назад.

Комиссар двинулся дальше. Вскоре чувствительный датчик, укрепленный на его поясе, зафиксировал близость какого-то электронного прибора. Дарт замер. Впереди мог находиться второй кибер, или какая-нибудь ловушка, установленная бандитами.

Осторожно переставляя ноги, Дарт поднялся еще на несколько ступенек и снова остановился, разглядев во мраке тонкие, почти прозрачные нити, протянутые над лестницей в разных направлениях.

Дарт ползком пробрался под некоторыми из них, но нитей было так много, что он все же задел одну нить локтем. И неожиданно невзрачный каменный обломок, каких немало валялось на ступенях, раскрылся, словно бутон цветка, и из него стремительно выполз тонкий стержень антенны.

Дарт среагировал мгновенно. Разрывная нуля ударила точно в цель, разнеся в куски бандитский передатчик.

Теперь Дарт мог беспрепятственно продолжать путь, не обращая внимание на нити, с которыми был связан передающий аппарат: Трюфон так и не успел получить предупреждающий радиосигнал.

Впереди лестница была свободна, но Дарт поднимался по ней, не ослабляя бдительности: кто мог знать, какие еще ловушки подстерегали его на пути к логову бандитов?

Пройдя еще с десяток витков, Дарт оказался перед стальной дверью. Здесь лестница кончалась. Он надавил на дверь и она отошла, пропустив его в просторный и пустой сводчатый зал.

В большом старинном камине у стены горел огонь, перед камином стояло несколько грубо сколоченных кресел. Пройдясь по залу, Дарт обратил внимание на панель с кнопками и экраном; предназначение панели еще предстояло выяснить, но комиссару показалось, что одно из ее отделений должно выполнять функцию передатчика субпространственной связи. Точно такой же он видел на корабле Зауггуга. И вообще вся эта панель очень походила на пульт управления сверхскоростным звездолетом…

Каменный пол в нескольких местах был оплавлен, словно здесь горело пламя необычайно высокой температуры. Похоже, пятна образовались совсем недавно, одно из них было еще теплым.

У стены валялись тюфяки и спальные мешки, тут же стояли коробки с концентратной пищей. На полке выстроились в ряд пластиковые бутыли. Пламя камина заливало пол и стены колеблющимся багровым светом, от которого фигура комиссара отбрасывала длинную изломанную тень.

На плоскую крышу башни вела лестница; комиссар собрался было подняться по ней, как вдруг услышал гул приближающегося флайера. Кто бы это мог быть? Трюфон? Дарт бросил взгляд на запястье и застонал от досады: радиопередатчик был раздавлен в лепешку во время удара об стену! Связь с Феллетом прервалась.

Возможно, это был полицейский флайер. Феллет, обеспокоенный его молчанием, мог направить сюда летательный аппарат с отрядом своих людей… Но это могли быть и бандиты!

Дарт взбежал по ступенькам. Не выходя на крышу, он осторожно выглянул из люка. В эту минуту флайер, надрывно скрежеща, опустился на абсолютно ровную плоскую площадку, автоматически выпустив четыре стойки с присосками на концах. Так и есть — Трюфон! Дарт спрыгнул с лестницы. Его взгляд заметался по залу, выискивая место, где бы можно спрятаться. Но зал был пуст. Он подскочил к вороху тюфяков, но, передумав, бросился к камину.

На крыше послышались шаги гартигасца. Тяжело громыхали его магнитные подошвы.

Дарт нырнул в огонь и зарылся в уголья. Пламя скрыло его от глаз бандита, зато самому комиссару сквозь огненные языки был отлично виден и зал и появившийся в нем Трюфон.

Глава VII. Два бандита

Гартигасец остановился посреди зала и вынул изо рта небольшой белый цилиндрик, с виду неотличимый от сигареты, с тлеющим огоньком на конце.

— Ну что, Шшеа, — вдруг прогнусавил он, кривя в самодовольной усмешке свои черно-зеленые, усыпанные бородавками губы. — Теперь-то ты видишь, кто из нас сильнее? Сейчас я могу сделать с тобой все, что захочу! Ты такой маленький, беспомощный, тусклый, даже голосочка твоего не слышно…

Дарт поначалу не понял, с кем он разговаривает. Трюфон держал сигарету перед собой и обращался как будто к ее огоньку…

— Захочу — кину тебя на пол и затопчу башмаком! — провопил Трюфон и разразился громким гавкающим смехом.

Тут с сознания комиссара словно спала пелена. Ну конечно, — огонек — это Шшеа, таинственный плазмоид, о котором проболтался Гибби! Так вот кто бесчинствует на космодроме, сжигая один корабль за другим!..

Плазмоид, человек-огонь — это и фигура в темном; плаще, замеченная часовым, и огненный луч, протянувшийся на согни метров до боевого звездолета, и пламя, которое охватывало звездолет, вызывая пожар и разрушительной силы взрыв…

Как бы в подтверждение его мыслей Трюфон прыснул на пол какой-то горючей жидкости и поднес к лужице «сигарету». Тотчас почти на трехметровую высоту взвилось пламя, принявшее облик долговязого длиннорукого человека.

Плазмоид, пронзительно зашипев, выпрыгнул из круга, очерченного лужицей, и закружился по залу в неистовом танце, замахал развевающимися руками. Огненные ноги касались коробок, кресел и тюфяков, но ничего не вспыхивало…

— Шшшш… Шшшш… — отдувался гуманоидный огонь. — Славно я повеселился сегодня! Пожарище было грандиозным! Я взвился в небо на целый километр и был великаном четверть часа, пока не подъехали пожарные! Страшным, свирепым великаном, и буйствовал, плясал и хохотал над этими дураками карриорцами, которые опять ничего не поняли!.. Ха-ха-ха-ха!..

Шшеа, носясь по залу, принимал самые разнообразные формы: то это был огненный вихрь, винтом кружащийся под потолком, то сверкающий шар, летающий вдоль стен, то распластывался на полу огненной медузой, которая вдруг взлетала и превращалась в пламенеющий цветок, вскоре становившийся похожим на тонкого, гибкого высокого человека с четырьмя заплетающимися ногами и множеством длинных рук-лучей.

Один из этих лучей вытянулся и уперся в дальнюю стену.

— Вот так я дотянулся до боевого линкора — по огненной струе, на глазах у опешившего охранника! — послышался его свистящий голос, и Дарт увидел, как у стены, куда бил луч, стало набухать, вырастая, пламя, в то время как там, где этот луч начинался, пламя уменьшалось.

Человек-огонь перетекал по тонкой, как бластерный луч струе из одного конца зала в другой.

— И охота тебе подставлять себя, — проворчал Трюфон, усаживаясь в кресло у камина и протягивая к пламени свои толстые волосатые ноги. — На космодроме сто пятьдесят боевых кораблей, и если каждый мы будем уничтожать подобным дурацким способом, то, считай, наша миссия на Бредьте провалилась. Нас обоих вычислят и зацапают.

— Ничего, ничего, Трюфон. — возбужденно шипел Шшеа. — Это мой последний корабль. Должен же я повеселиться напоследок!

— Мы повеселимся, когда уничтожим весь флот одним ударом! — отозвался Трюфон. — Мина уже доставлена на Брельт. Операция «Сувенир» должна начаться с часу на час.

— Как жаль, что скоро все кончится! — воскликнул гуманоидный огонь, прыгнув в соседнее с Трюфоном кресло и приняв человекоподобный облик. — Мне до чертиков понравилось уничтожать корабли! Я с удовольствием сжег бы еще пару-тройку…

— А мне, думаешь, интересно каждый раз таскаться на космодром и вытаскивать тебя оттуда? — зеленое лицо Трюфона недовольно скривилось. — Мне надоело мозолить полипам глаза. Бьюсь об заклад, что если я еще раз подойду к ним с этой идиотской просьбой прикурить, то они повяжут меня и отведут в участок — выяснять личность… Представь, пустая твоя башка, что было бы с тобой, если бы меня не подпустили к пожару? Скажем, если бы у кого-нибудь из охранников нашлась бы зажигалка?

— Им не положено иметь зажигалок!

— Нет, ты представь, что мне дали прикурить от зажигалки, а потом вежливо попросили бы отваливать. А?

Шшеа, превратившись в огненный шар, молчал. Подпрыгивая в кресле, он лучился и издавал невнятные шипящие звуки.

— Вот то-то и оно! — торжествующе заключил Трюфон. — Тебя загасили бы насмерть, убили бы пеной, и ни единой тлеющей искорки не осталось бы на пепелище, чтобы оживить тебя!

— Риск, разумеется, был… — нехотя согласился Шшеа, и тотчас добавил. — Зато удовольствия сколько!

— Тебе бы только удовольствие получать, о других ты не думаешь, — проворчал Трюфон.

— Ты никогда этого не поймешь! — говорящий шар вдруг раздулся, от него во все стороны протянулись извивающиеся огненные щупальцы. — Хрупким существам из мяса и костей не дано этого наслаждения — разметаться, найдя питательную среду, и жечь, крушить, бесноваться, выть и сыпать искрами до самых облаков! Нет упоительней минут для плазмоида, чем минуты веселого, буйного, страшного пожара!..

— Мы прибыли сюда не развлекаться, а выполнять ответственное задание Владык, — сварливо заметил Трюфон.

— Считай, что задание уже выполнено! — просвистел Шшеа.

— Мина находится на Брельте, осталось только извлечь ее из тайника! Наш лучший агент — коротышка кликлик, извлечет ее и запустит механизм, а остальное мина сделает сама… Нам останется только лицезреть волнующий момент уничтожения всей этой чертовой эскадры, когда она провалится сквозь землю!.. Ха-ха-ха-ха… Ха-ха-ха-ха!..

Трюфон хмуро взглянул на него.

— Радоваться будешь, когда дело выгорит и мы благополучно уберемся отсюда.

Он наклонился к своему бедру и вонзил пальцы в одну из гноящихся ран. Раздвинув в стороны почерневшее мясо, он извлек из раны жирного червяка, какие заводятся на трупах. Червяка гартигасец незамедлительно отправил себе в рот и громко зачавкал, зажмурившись от удовольствия.

— Пища богов! — воскликнул он. — Единственное, что можно есть на этой дрянной планете!

Дарта передергивало от отвращения, когда он наблюдал за ним. Трюфон питался червями, которые заводились в его собственных гниющих ранах, да и сами эти раны наверняка были нанесены специально, чтобы в их смердящих разрезах можно было выращивать питательных червей.

Трюфон зашарил пальцами в другой ране, выудил из нее невероятно длинного упитанного червя и, как макаронину, всосал в рот. Затем он сомкнул края раны и вытянул другую ногу.

— Жаль, что издох Гибби, — сказал он, чавкая. — Этот парень так ловко искал блох на моей щетине…

— А я вообще не понимаю, для чего понадобилось устраивать этот дурацкий налет на Управление полиции! — скачал Шшеа. — Какой толк от плана боевых действий, которым мы завладели, когда от ихнего флота останутся один обломки?

— Как для чего? — отозвался Трюфон. — Для страховки, конечно. А вдруг операция «Сувенир» в последнюю минуту сорвется? Тогда похищенная нами кассета очень пригодится рассадурскому командованию… Не выходит у меня из головы тот странный полип, который словно с неба свалился на наш флайер, — добавил он, помолчав. — Прикончить его не удалось, а между тем все мои ребята погибли. Конечно, черт с ними, погибли и погибли, но полип видел мою рожу и наверняка донесет обо мне. Не нравится мне это. Надо быстрее заканчивать дело и убираться отсюда.

Тем временем плазмоид, вновь приняв человекоподобную форму, начал сыпать в каминный огонь какой-то порошок. Пламя сделалось ярко-зеленым. Плазмоид приблизился к нему вплотную и принялся загребать его своими лучевидными щупальцами и лить на себя, удовлетворенно пыхтя. Постепенно его огненное тело приобретало такой же ярко-зеленый оттенок.

— Эй, поменьше увлекайся выпивкой, приятель! — воскликнул Трюфон, извлекая из раны на бедре очередного червяка. — В прошлый раз ты так набрался зеленого пламени, что стал похож на нализавшуюся огненную свинью. Чуть меня не сжег с пьяных глаз…

— Я отмечаю сегодняшний успех! — прошипел Шшеа.

— И это ты называешь успехом? — Трюфон оскалился в усмешке. — Подумаешь, один какой-то кораблишко спалил. Вот если бы ты сжег за ночь весь флот, тогда бы я сказал: да, герой!

— Флот уничтожит самонаводящаяся мина, — сказал Шшеа.

— И тогда я напьюсь до одурения! За удачное проведение диверсионной операции меня наградят орденом Деки, я буду управлять планетами и жить в неслыханной роскоши!..

— Если уж кого из нас наградят, то это меня, — возразил Трюфон. — Всю основную работу сделал я. Я разработал план, я расставил агентов, я совершил налет на Управление космической полиции и завладел кассетой со сверхсекретным планом. А ты весь этот месяц проторчал здесь, на башне, пьянствовал да маялся дурью — таскался на космодром, чтобы сжечь какой-нибудь звездолет, как будто это могло что-то изменить!

— Мои вылазки держат в страхе всю полицию Брельта! — самодовольно выпалил Шшеа.

— И дают полипам прекрасную возможность выследить нас…

Плазмоид начал швырять в камин другой порошок, от которого пламя сделалось фиолетовым. Шшеа с жадностью поглощал его, чуть не купался в нем, и сам становился фиолетовым.

— Не забывай, Трюфон, кто из нас босс, — шипел Шшеа, бурно отдуваясь. — После смерти Зауггуга я единственный во всем этом звездном секторе, кто видел Владык Рассадура, и уже одно это дает мне право командовать…

— Врешь! Владык Рассадура не видел никто, даже Зауггуг. Все связанное с Владыками окружено глубочайшей тайной. Рассадурские армии состоят исключительно из наемников, вроде нас с тобой. Капитаны и адмиралы во Флоте Рассадура — наемники, которыми Владыки командуют через Посредников… Никто не знает, где находится планета Владык, и вообще — существует ли она, эта планета?.. Не хвались, Шшеа. Ты такой же наемник, как и я, и максимум, на что ты можешь рассчитывать — это на повышение в звании. И то еще неизвестно, как посмотрят Посредники на твои глупые выходки…

— Уничтожение вражеских звездолетов ты называешь глупой выходкой? — Шшеа от возмущения взвился чуть ли не до потолка. — О твоих словах будет доложено в Имперскую Канцелярию!

— А я донесу, что ты хвастался, будто видел Владык Рассадура! Вот это будет донос так донос! Живо очутишься в камере пыток!

— Ах ты, мешок с гнильем, червеед, — струящаяся рука плазмоида, снова принявшего человекоподобный облик, дотянулась до Трюфона и треснула его по затылку. Гартигасец с воплем вывалился из кресла. — Клевещешь на своего непосредственного начальника?

— У меня есть только один непосредственный начальник — Его Милость Посредник 4-го класса господин Эрруабр, который в настоящее время находится на планете Гунг! — орал Трюфон. — Других непосредственных начальников я не знаю!

— Нашим главарем в этом звездном секторе был Зауггуг! А после него руководить всеми рассадурскими актами должен я!.. — шипел Шшеа.

— С чего ты взял?

— Зауггуг сказал!

— Когда? Кому?

— Мне говорил! И этого с тебя, грязный червеед, должно быть довольно! Я тут главный!

— Ты пьян и мелешь чепуху!

— Чепуху? Вот тебе, получай!.. Разъяренный Шшеа начал молотить огненными руками и катать по полу визжащего Трюфона. Из кармана гартигасца что-то со звоном вывалилось.

— Стой! — заверещал Трюфон. — Стой! Скрижаль Имперской Канцелярии!

Шшеа замер.

Дарт в камине приподнялся и вытянул голову, пытаясь рассмотреть упавший предмет.

Гартигасец, охая и потирая ушибленные бока, подполз к тонкой маленькой квадратной пластинке, переливавшейся всеми цветами радуги. Свет, казалось, исходил из самой пластинки, и когда Трюфон положил ее себе на ладонь, заскорузлые пальцы бандита осветились радужными переливами.

— Скрижаль Имперской Канцелярии… — благоговейно повторил Трюфон, держа пластинку на ладони. — Подумать страшно, что было бы, если бы я потерял ее из-за тебя, безмозглой головешки… Вся операция, подготовленная с такой тщательностью, сразу сорвалась бы…

— Пластинка с самого Рассадура… — прошептал Шшеа, большим огненным тюльпаном покачиваясь перед Трюфоном.

— Заметь, что доверили ее мне, а не тебе, огненной пустышке, по которой давно плачет огнетушитель…

От пламенеющего цветка стремительно вытянулся отросток и треснул Трюфона по затылку.

— Сколько раз я приказывал не произносить при мне этого слова! — взвизгнул плазмоид.

— Ог-не-ту-ши-тель! — гримасничая, назло ему повторил Трюфон.

— Ты меня выведешь из себя! — Шшеа клубком обвился вокруг гартигасца. — Дождешься, что я сожру тебя вместе с твоими червивыми потрохами и вытряхну твой пепел из окон!..

— Ладно, ладно, повздорили и будет, — испуганно пробормотал Трюфон, подползая к креслу.

Шшеа отлепился от него и прошел по залу огненным колесом.

— Все же не следовало тебе так набираться сегодня, — добавил гартигасец, — операция «Сувенир» может начаться в любой момент… Кликлик, должно быть, уже отправился включать мину…

— Жди сигнала, Трюфон! — отозвался Шшеа. — Кликлик должен дать сигнал!

Гартигасец со вздохом облегчения развалился в кресле, снова вытащил из кармана радужную пластинку.

— Эта штуковина должна быть сброшена в центр брельт-ского космодрома… — пробормотал он задумчиво. — С этим я, пожалуй, справлюсь легко. Во флайере я поднимусь в космос и, пролетая над космодромом, выстрелю ею… Пластинка упадет на поле космодрома и останется лежать, а в это время самонаводящаяся мина будет прогрызаться к ней под землей, как крот, пока не соединится с ней…

— И в тот момент, когда мина соединится со Скрижалью, произойдет ужасающей силы взрыв, сопровождаемый землетрясением! — возбужденно подхватил плазмоид. — От боевого флота Конфедерации не останется ничего! Ха-ха-ха-ха!.. По такому случаю надо еще принять фиолетового огоньку…

И он вновь швырнул в утробу камина пригоршню порошка. Пламя разгорелось, фиолетовые языки вырвались из камина и взметнулись чуть ли не до потолка.

Трюфон вертел пластинку так и этак. Его маленькие глазки беспокойно бегали.

— А не может ли случиться так, что где-то на Брельте есть еще одна такая пластинка, только, может, малость покрупнее этой?.. — пробормотал он. — Ведь это значит… Это значит, что мина неминуемо собьется с курса! Она двинется не к космодрому, а куда-то в другое место — туда, где находится эта вторая пластинка, и взрыв произойдет не там, где мы ожидаем…

— О чем ты болтаешь? — Шшеа лучистыми щупальцами загребал фиолетовое пламя. — Ах, как хорошо! Я чувствую себя легким, как ветер. Хочется носиться и прыгать… С каким удовольствием я спалил бы сейчас пару-тройку звездолетов!..

— Хотя, — продолжал размышлять Трюфон, — откуда на Брельте может взяться вторая Скрижаль? Это абсолютно невозможно…

— Скажи прямо, что ты трусишь, Трюфон! — плазмоид расхохотался. — Сидел бы лучше на своем паршивом Гартигасе и жрал трупных червей…

Не успел он договорить, как в верхнем углу приборной панели ослепительно вспыхнула голубая искра и прозвучал гудок зуммера.

— Сигнал! — воскликнул Трюфон, выскакивая из кресла. — Нам сигнализирует кликлик! Это значит, что он уже возле музея и мина будет запущена в ближайшие минуты…

«Музея… — пронеслось в мозгу Дарта. — Сообщник Трюфона, некий кликлик, находится возле музея… Мина будет запущена в ближайшие минуты… Не значит ли это, что… Ну конечно! Чучело, присланное неведомым брельтским охотником, — это замаскированный футляр, содержащий в себе мину!..»

Трюфон торжествующе поднял пластинку над головой.

— Вот она — наживка для мины! Кибернетический крот почует ее за десятки километров и двинется к ней, но наживка уже будет на космодроме! Итак, я лечу! Через тридцать минут я сброшу ее на летное поле!..

Не успел он засунуть ее в карман, как получил сильнейший улар по руке. Это Дарт, выскочивший из камина, дотянулся до него, и ошеломленный бандит выпустил скрижаль из рук. Разбрызгивая радужные искры, она покатилась по полу.

Дарт ринулся за ней, схватил и сжал в кулаке.

— Это тот самый полип, клянусь! — выпучив на него глаза, завопил Трюфон. — Шшеа, не дай ему уйти!

Плазмоид набросился на комиссара, но для Дарта сумасшедшая температура внутри человека-огня ровно ничего не значила. Шшеа был бессилен что-либо сделать с ним. Прикосновение огненного тела доставляло комиссару не больше неудобств, чем дыхание легкого ветерка.

Дарт рассмеялся.

— Нет, Трюфон, ничего у вас не выйдет! — крикнул он и бросился к лестнице, ведущей на крышу.

Гартигасец ринулся ему наперерез. Он настиг Дарта, когда тот уже вышел на площадку, где стоял флайер, и вцепился ему в ноги. Дарт упал. Они оба покатились по площадке, нанося друг другу удары.

Чтобы удобнее было драться, Дарт взял пластинку в рот. Трюфон, вопя от боли, тем не менее комиссара не отпускал. Когтистые пальцы гартигасца намертво впились в ноги Дарта.

— Не уйдешь, полип… — хрипел он. — Я доберусь до тебя…

Убедившись, что из объятий Трюфона вырваться не так-то просто, Дарт изменил тактику. Осыпая гартигасца ударами, он начал постепенно подползать к краю площадки, лишенной какого бы то ни было ограждения. Падение со стометровой высоты Дарту ничем не грозило, зато Трюфон мог разбиться насмерть.

Шшеа бестолково крутился возле дерущихся. Помощи Трюфону оказать он не мог, лишь изрыгал по адресу комиссара проклятия и ругательства. До края площадки оставалось уже несколько метров, как вдруг Трюфон завопил:

— Пьяная головешка! Забыл о Карре?

Шшеа, в эти минуты похожий на огненного спрута, всплеснул щупальцами и ринулся вниз по лестнице в зал. Домчавшись до стены, он прикосновением к секретной кнопке распахнул потайную дверь, за которой стоял круглоголовый кибер, двойник того, с которым Дарт встретился несколько часов назад на винтовой лестнице.

— Карр, здесь чужой, — прошипел Шшеа. — Убей его! Убей или пригвозди к полу!

Круглая голова кибера повернулась налево, направо, все десять глаз замигали. Чувствительные инфраволны заструились из его тела в разных направлениях; считанные доли секунды понадобились ему, чтобы засечь присутствие Дарта. Гулко топая металлическими подошвами, кибер бросился по лестнице на крышу.

Между тем дерущиеся, яростно хрипя и стискивая друг друга в объятиях, приблизились к самому краю. Зверообразное лицо Трюфона посерело от страха, глаза выпучились, он задыхался, сплевывая кровь, и уже не пытался отвечать на удары — все его силы уходили только на то, чтобы удерживать комиссара, не дать ему вырваться. Но Дарт, не чувствовавший усталости, упрямо полз к пропасти. До нее оставался метр, полметра, голова полицейского уже зависла над обрывом, когда на крыше появился Карр.

В несколько больших прыжков он добрался до дерущихся и из его ладоней выдвинулись два длинных стальных лезвия, проткнувшие Дарта насквозь. Комиссар застыл на краю пропасти.

Трюфон шумно перевел дыхание. С полминуты он пребывал в неподвижности, стараясь сохранять равновесие, потом, цепляясь за своего противника, отполз от края крыши. Бандит утирал рукой кровь, сочившуюся из иссеченных губ и бровей, поминутно сплевывал и осыпал комиссара самыми отборными гартигасскими ругательствами.

Дарт следил за ним в бессильной ярости. Вмешательство кибера повергло его в отчаяние. Он попытался вырваться, но вскоре убедился, что насажен на стальные ножи, как на вертел, и может только молотить по киберу кулаками и ногами, не нанося тому никакого ущерба. Вот когда ему пригодились бы бластер или ручной автомат! Но все его оружие было выведено из строя во время встречи с первым кибером…

— Твоя игра проиграна, неубиваемый полип, — прохрипел гартигасец, приближаясь к нему. — Лучше отдай скрижаль по-хорошему. У нас мало времени. — Он наклонился над Дартом.

— Ну долго я буду ждать, пока ты разинешь пасть?

— Он выпрыгнул из камина, — прошипел Шшеа. — Может, он тоже плазмоид?

— Ты рехнулся! — откликнутся Трюфон. — Какой это плаз-моид? Ручаюсь, что это даже не человек. Скорее всего, это кибер какой-то новейшей модификации, сделанный из эластичного огнеупорного материала…

— Значит, нас накрыли и с минуты на минуту надо ожидать полипов! — сделал вывод Шшеа.

— Бет паники! — огрызнулся Трюфон. — Пока еще мы хозяева положения. Операция «Сувенир» продолжается… Так откроешь же ты пасть, черт тебя подери? — взревел Трюфон, обращаясь к Дарту. — Ты, проклятая кибернетическая кукла!

Дарт безмолвствовал.

Гартигасец наклонился к нему и всунул стальное лезвие ножа между его зубов. Комиссар напряг все силы, стараясь не дать ножу разжать челюсти. Он попытался даже проглотить пластинку, но это ему не удалось. После встречи с А-уа он утратил способность есть и пить. Теперь он, пожалуй, впервые за эти месяцы по-настоящему пожалел об этом…

Придавив коленом руку Дарта, Трюфон разомкнул ножом его челюсти и, запустив пальцы комиссару в горло, извлек драгоценную пластинку.

— Вот она! — воскликнул он. — А теперь — на космодром! Скрижаль должна лежать там, среди кораблей!

Он бросился к флайеру. Шшеа. метнулся за ним.

— А ты куда? — взвизгнул Трюфон.

— Ты смоешься, я знаю, — прохрипел Шшеа. — Наше убежище на башне известно полипам, они сейчас явятся сюда! Сматываться, так вместе!

— Еще неизвестно, явятся сюда полипы или нет, — возразил Трюфон. — Может быть, они только взяли нас под наблюдение! Так что сиди здесь. Кто-то же должен поддерживать радиосвязь с кликликом. В случае чего спрячешься в камине, превратившись в огонь.

— А если камин зальют из огнетушителей?

— Черт побери, я рискую не меньше тебя! Флайер могут подбить при подлете к космодрому и тогда конец всей операции. Сиди здесь и дожидайся моего сигнала. Если сигнала не будет — все равно жди. Если я не вернусь, то это уже произойдет не по моей вине. Тогда сообщать на Гунг об успехе или провале операции «Сувенир» придется тебе… — Трюфон говорил это, взбираясь в кабину флайера. — Когда свяжешься по субпространствснной связи с господином Посредником, не забудь передать ему от меня привет!..

Рев мотора заглушил его последние слова. Флайер с Трюфоном взмыл ввысь и, сделав над башней круг, унесся вверх и пропал в черноте звездного неба.

Комиссар, прижатый к полу стальными лезвиями Карра, испустил бессильный стон, провожая флайер глазами.

Феллет поймал летательный аппарат в окуляры бинокля. Ему оставалось только гадать, кто находится во флайере — Трюфон или комиссар, а может, оба вместе. Передатчик комиссара по-прежнему не отзывался на позывные.

Майор связался по рации с наблюдательным постом, находившимся в двух километрах от башни.

— Запросите экипаж флайера о его маршруте, — приказал он.

— Флайер молчит, — ответили ему через минуту.

— Немедленно поставьте в известность ближайшую радиолокационную станцию.

— Слушаюсь, майор.

Феллет, не снимая наушников, перевел окуляры бинокля на верхушку башни. В узких окнах бандитского логова по-прежнему был виден свет. Только теперь зоркий глаз Феллета уловил некоторое изменение его оттенка. У света, пробивающегося из окон, появился какой-то фиолетовый отлив…

«Почему не отзывается Дарт? — в который раз спрашивал себя Феллет. — Неужели он угодил в ловушку?»

Молчание радиопередатчика говорило в пользу такого предположения…

— Майор, — раздался голос в наушниках. — Станция сообщает, что флайер на максимальной скорости идет к Большому космодрому.

Помедлив с минуту, Феллет наклонился к микрофону:

— Передайте приказ службе слежения. Флайер сбить. Мы не имеем права рисковать кораблями союзного флота. И вот еще что: пусть зафиксируют место, куда упадут обломки. Возможно, на флайере находится комиссар Дарт…

Глава VIII. Операция «Сувенир»

Трюфон рванул штурвал на себя. Выругался сквозь зубы и вскинул руку к кнопкам автоматической защиты: наперерез флайеру неслись два боевых летательных аппарата. От днища одного из них отделилась серебристо-стальная самонаводящаяся ракета и, набирая скорость, помчалась к его машине. Электронная система слежения, которой был снабжен бандитский флайер, сработала мгновенно: автопилот послал навстречу ракете антиракету. Затем еще несколько антиракет устремилось на перехват крылатых снарядов, пущенных по флайеру.

Бандит резко бросил машину вниз. Этот маневр позволил ему на какое-то время отдалиться от преследователей. Но у них оказалось преимущество в высоте. Теперь они могли свободно расстреливать его…

Однако выстрелов по бандитскому флайеру не последовало. Трюфон стремительно снижался и уже через минуту летел над крышами брельтского города, едва не задевая шпили и флюгера.

Первоначальный маршрут пришлось менять на ходу: увидев, что его преследуют и даже собираются сбить, Трюфон отказался от мысли достичь космодрома из космоса. Теперь его тактика была иной: он шел низко над городами Брельта, растянувшимися цепью; едва кончались предместья одного города, как начинались предместья другого. Трюфон летел над аккуратными островерхими особняками. Полицейские турболеты выжидали, когда бандит выйдет на пустынную местность. До тех пор, пока внизу жилые дома, Трюфон мог не беспокоиться: стрелять по нему не будут.

Неторопливый полет над городами продолжался минут сорок. Флайер приближался к космодрому. Последним городом на пути к цели был Гарсель. Но вот и Гарсель остался позади. Чтобы достичь космодрома, надо было пересечь довольно обширное пустынное плоскогорье, и уж тут — Трюфон это прекрасно понимал! — с ним обойдутся без церемоний.

Он резко надавил на педаль скорости. Полицейские аппараты рванули следом. Целый сноп ракет устремился к флайеру. Антиракет у Трюфона оставалось мало, ясно, что они не смогут перехватить и уничтожить все летящие на него ракеты.

Бандит, взяв драгоценную пластинку в рот, выбрался из кресла и, забившись в аварийный люк, всунул руки в лямки гравитационного буксира. Нажатие кнопки — и Трюфона буквально вышибло из флайера. Закувыркавшись в воздухе, он успел включить буксир — рычаги управления буксиром располагались как раз возле его перехваченных лямками рук.

Буксир представлял из себя небольшую, всего полметра длиной, коническую ракету, позволявшую передвигаться в атмосфере или в безвоздушном пространстве. Трюфон мог направить буксир в ту или иную сторону, и его тянуло за ним, подобно тому, как водолаза под водой тянет баллон, снабженный мотором. Но, в отличие от водолаза, летун на буксире мог развивать несравненно большие скорости.

Удалившись от флайера на несколько десятков метров, Трюфон услышал позади себя оглушительный взрыв: это одна из самонаводящихся ракет попала во флайер и превратила его в груду обломков. Трюфон резко увеличил скорость гравибуксира.

Несколько минут все в нем замирало от страха: заметили или нет? Но полицейские турболеты находились слишком высоко, и Трюфон, снизившись и летя почти над самой землей, оказался вне поля их видимости. Ветер свистел в ушах бандита, разрывал на нем одежду. Все-таки полет на гравибуксире, тем более на сумасшедшей скорости — вещь не из приятных. В первые же минуты полета с Трюфона сорвало сапоги; еще через несколько минут он лишился штанов. Но гартигасец не обращал внимание на подобные мелочи.

Впереди замаячили звездолеты. Их было много — целый лес боевых кораблей возвышался за невысокой оградой, освещенной прожекторами и снабженной полупрозрачной изолирующей сетью, которая задерживает материальные тела. Чтобы преодолеть эту преграду, Трюфону пришлось подняться чуть ли не на километр.

На высоте напряжение изолирующего поля ослабло, и Трюфон оказался над космодромом. Темными грозными башнями высились боевые звездолеты Конфедерации, готовые в любую минуту сорваться с места и унестись на субсветовой скорости к далекому созвездию Деки. Сознание гартигасца, как и всех обитателей планет, попавших под власть Рассадура, было затуманено зловещей силой Владык. Сейчас Трюфон знал только одно: он должен служить им, покорно и ревностно исполнять их приказы, ибо от этого зависела его жизнь. Каким образом такая установка вошла в него, ему было неведомо, да он и не задумывался над этим. Свое рабство у неведомых Владык Рассадура и их Посредников он воспринимал как данность, как естественный порядок вещей. Также воспринимали это и Шшеа, и погибший Зауггуг, и тысячи, сотни тысяч гуманоидов, превращенные безжалостными Владыками в убийц, насильников и грабителей.

Сориентировавшись, Трюфон определил, что находится над центром космодрома. И тут он выплюнул скрижаль, которая полетела куда-то в темноту и, легкая и погасшая, опустилась на бетонном поле между кораблями.

Трюфон злобно расхохотался.

— Теперь дело за кликликом, — пробормотал он. — Если этот малявка запустит мину — а уж он-то ее запустит, будьте покойны! — то через несколько часов космодром превратится в клокочущее месиво, в котором не останется ни одного целого звездолета!

И, дико хохоча, он развернул буксир и полетел прочь.

В те минуты, когда Трюфон вылетал с башни, у запертых дверей гарсельского Астрозоологического музея появилась странная фигура. Это была чрезвычайно высокая старуха с выпученными глазами, опиравшаяся на палку. На плече у нее сидело какое-то экзотическое существо, которому место было скорее в вольере космического зоопарка. Внешне зверек напоминал паука, размером же был не больше крысы. Лапы и круглое тельце его были покрыты перламутровой шерстью, бусины глаз торчали на концах четырех небольших рожек. Зверек, несколькими лапами вцепившись в плечо старухи, другими беспрерывно почесывал свое брюшко.

Старуха громко заколотила в дверь. В Гарселе была глубокая ночь, город спал, огни на улицах были притушены, за окнами музея царил мрак. Наконец в ответ на нетерпеливый стук поплыл по стеклам дрожащий свет от фонарика ночного сторожа. Слышно было, как за дверью завозились с запором.

Массивная створка приоткрылась и высунулась лысая голова служителя. Он посветил фонариком на старуху и, жмурясь спросонья, пробормотал:

— Госпожа что-нибудь забыла?

В ответ он получил сокрушительный удар палкой по лысине.

Служитель рухнул замертво. Старуха перешагнула через труп и устремилась в вестибюль, а оттуда — на широкую лестницу.

Остановить незваную гостью было некому. Она мчалась по просторным сумеречным залам, а на плече у нее взвизгивал и подскакивал мохнатый зверек. Встречая на пути запертую дверь, старуха, как танк, таранила ее на полной скорости и дверь разлеталась в щепки. Натыкаясь на витрину, пришелица не искала обходных путей, а рушила ее своей отлитой из чугуна палкой, и сквозь обломки устремлялась дальше, в следующие залы.

Сонная тишина музея взорвалась грохотом и гулом тяжелых шагов. Старуха мчалась как ураган, потрясая палкой; зверек, переместившийся на ее голову, громко визжал и подпрыгивал, взмахивая лапками. В залах то здесь, то там зажигался свет. Сработала система охранной сигнализации, завыла сирена, зазвучали встревоженные голоса ночных сторожей, сбегавшихся на шум.

Старуха ворвалась в последний зал, временно закрытый для посетителей, где днем шли работы по смене экспозиции. В зале была выставлена коллекция чучел, присланная в подарок музею неведомым благотворителем. Тут зверек словно взбесился. Он истошно заверещал, высоко подпрыгнул и щупальцами уцепился за подвешенное к потолку чучело огнеглазого дракона. Старуха между тем продолжала крушить витрины. Звенели разбиваемые стекла, с шумом падали полки с прозрачными сосудами, в которых были заспиртованы чудовищные твари, валились древние скелеты, столбом взвивалась пыль.

Зверек, ловко перебирая лапами, переместился по брюху дракона и, раскачавшись, перепрыгнул на люстру. С нее он перескочил на соседнюю. В том же направлении устремилась и старуха.

Один из сторожей выстрелил в нее из парализующего пистолета. В музее строжайше запрещалось пользоваться автоматическим или лучевым оружием. Все вооружение сторожей составляли лишь парализующие пистолеты, которые могли сделать какого-нибудь разбуянившегося посетителя неподвижным всего на несколько минут. Выстрела старуха даже не почувствовала. Пробегая мимо несчастного охранника, она одним ударом палки выбила у него из рук пистолет, а другим — размозжила череп. Видя это, второй охранник поспешил убраться за дверь.

Зверек, вереща, спрыгнул с люстры на стеклянный шкаф, в котором помещалось чучело астрогимпиоса. Тотчас к шкафу метнулась старуха. Сторожа и глазом не успели моргнуть, как прочное стекло было разбито вдребезги. Старуха, перехватив палку, которая на конце была заточена, как кинжальное лезвие, стремительно вспорола тушу астрогимпиоса сверху донизу.

И тут произошло то, отчего несколько вбежавших в зал сторожей застыли в изумлении. Из внутренностей мерзкой твари вывалился массивный тупоносый аппарат с десятью когтистыми лапами по бокам, внешне похожий на черепаху. В длину аппарат достигал двух метров, толщиной был около метра; впереди вместо морды у него был странный экран, как будто опутанный мелкой сеткой. Тут зверек, оттолкнувшись от крыши шкафа, совершил длинный прыжок и упал точно на аппарат. Его лапы заметались по каким-то кнопкам в задней части аппарата, и вдруг нелепая металлическая черепаха вздрогнула. Тусклым красноватым огнем зажегся экран. Замигали какие-то лампы на ее корпусе… Зверек с визгом отскочил.

«Черепаха» развернулась и приподняла тупоносую переднюю часть. Она словно принюхивалась к чему-то. Затем, видимо, «взяла след»; вновь опустила морду и двинулась к стене. Сторожа в панике кинулись прочь, давая ей дорогу.

«Черепаха» шла по прямой, уничтожая все, что попадалось ей на пути. Экран обладал свойством аннигилировать вещество в десяти сантиметрах от себя, и все, что оказывалось перед «черепахой», мгновенно превращалось в молекулы.

Распахнутые двери были в полуметре от линии ее движения, но «черепаха», раз и навсегда избрав направление, не свернула ни на миллиметр. Она ринулась к стене, в которой немедленно появилось круглое отверстие. Чудовищный аппарат устремился в него. Зверек прыгнул на плечо старухи и та рванулась в дверь следом за «черепахой».

В эти минуты к музею подъезжали патрульные полицейские машины, вызванные по рации сторожами. Одна из них въехала на зеленую лужайку перед боковым выходом из здания, из нее выскочило четверо блюстителей порядка, вооруженных автоматическим оружием и огнеметами.

В изумлении они остановились в двух десятках метрах от стены музея: сбоку от двери внезапно возникло круглое отверстие, из которого сначала высунулся экран металлической «черепахи», а затем и весь кибернетический монстр. «Черепаха» двигалась вперед, не обращая ни малейшего внимания на полицейских.

Один из них догадался пальнуть но ней из бластера, но огненный луч отразился от огнеупорного корпуса, не причинив киберу вреда. Кустарник, который оказался на пути «черепахи», исчез, испарился в воздухе.

— Ты видел? — полицейский толкнул локтем напарника. — Похоже, на ее носу установлен мощный аннигилятор!

— Да, а иначе как объяснить, что земля исчезает перед ней?.. Эта кибернетическая тварь — грозное оружие, нам с нашими огнеметами, пожалуй, тут нечего делать…

— Надо срочно вызвать бригаду спецроботов с антианнигиляционными приборами! — воскликнул третий полицейский. — Эта штука может наделать беды!

Но кибер не сделал попытки напасть на полицейских, не двинулся он и в сторону жилых домов. Вместо этого он вонзился в землю, войдя в нее, как нож в масло. Земля затряслась в радиусе сотни метров от того места, куда врылась таинственная «черепаха»; еще целую минуту раздавался гул, удаляющийся под землю.

Наконец гул стих и трясение земли прекратилось. Полицейские подбежали к яме, оставленной странным существом. Монстр в буквальном смысле провалился сквозь землю, породив в душах людей тревогу и страх.

Из замешательства их вывели гулкие шаги старухи, которая со зверьком на плече показалась в дверях музея.

— Вот она! — крикнул полицейский. — Стой! — закричал он старухе. — Стой! Буду стрелять!

Но старуха, не слушая его, быстрым шагом направлялась к невысокой музейной ограде. Ее настиг бластерный луч; одновременно прозвучала очередь из автомата. Старуха пошатнулась, шаг ее замедлился. Зверек с пронзительным писком скатился с ее плеча, юркнул в кусты и исчез. Полицейские позволили ему уйти, все их внимание было занято старухой.

Получив несколько пуль, она продолжала идти, но походка ее сделалась какой-то вихляющей, автоматической, как у испорченной заводной куклы.

— Это кибер! Определенно кибер! — крикнул один из полицейских.

Они открыли по уходящей старухе стрельбу из всего имевшегося в их распоряжении оружия, и страшное существо, так и не дойдя до ограды, упало в траву, продолжая автоматически передвигать ноги. Из ее прожженной спины повалил черный дым.

Внезапно полицейские увидели, как многоногий зверек снова вернулся к ней. Он подскочил к ее безжизненно откинутой голове, от прикосновения его мохнатой лапки в старушечьем черепе что-то звонко щелкнуло и череп раскрылся, как две створки ореха. Зверек что-то быстро вытащил из черепной коробки кибера

Бежавшие к старухе полицейские остановились, вскинули бластеры; заметались лучи, опаляя траву; но времени прицелиться не было: зверек, держа в лапах какой-то предмет, запрыгал, уворачиваясь от лучей, и спустя несколько секунд растворился во мраке буйной поросли у ограды.

Блюстители порядка подбежали к распластанной старухе. Теперь, когда от бластерного огня на ней сгорели одежда и верхний покров, имитировавший кожу, в облике ночной посетительницы музея не было уже ничего человеческого. Кибернетические внутренности оплавились; при свете звезд поблескивал голый металлический остов.

Неожиданно из кустов, где исчез зверек, послышалось резкое шипение, похожее на звук взлетающего фейерверочного огня. Полицейские успели заметить, как из зарослей стремительно взмыл к небу огонек, спустя считанные секунды затерявшийся среди звезд. За огоньком, как маленький шлейф, неслась черная тень…

Излишне говорить, что прибывшая к месту происшествия землеройная машина так ни до чего и не докопалась, хотя вырыла по следу «черепахи» внушительной длины туннель.

Глава IX. Неожиданная развязка

Плазмоид вызвал на крышу башни еще одного кибера — двойника Карра. Оба кибера связали Дарта по рукам и ногам, после чего отнесли в зал и здесь по приказу Шшеа подвесили вниз головой на крюк, торчавший в потолке.

Затем киберы вернулись в свои потайные шкафы, а Шшеа, высыпав изрядную порцию фиолетового порошка в пламя камина, впрыгнул туда весь и удовлетворенно зашипел, впитывая в себя опьяняющую цветную плазму. На какое-то время в зале установилась тишина.

Дарт, сделав несколько безуспешных попыток избавиться от пут, затих. Вспоминая разговор двух бандитов, он выстроил в уме логическую цепь, в которой нашли свое место и упоминания о неведомом «кликлике», и о музее, и о мине, и о Скрижали Имперской Канцелярии; операция «Сувенир» представилась ему почти во всех своих основных звеньях. Итак, размышлял Дарт, мина доставлена на Брельт в чучеле одного из экзотических животных, помещенных в гарсельский музей. Скорее всего, это чучело астрогимпиоса. Агент, которого называют кликликом, должен извлечь ее оттуда и «включить». Вероятно, к настоящему времени он уже сделал это. Кибернетическая мина в дальнейшем работает на автономном режиме, самостоятельно передвигаясь по поверхности Брельта или — если принять во внимание обмолвку Трюфона — прорываясь, как крот, под землей… При этом мина ориентирована на маленькую радужную пластинку, которую бандиты почтительно именуют «Скрижалью Имперской Канцелярии». Видимо, как бы далеко ни находилась пластинка, мина должна учуять ее, определить ее местонахождение и, прорываясь сквозь все препятствия, двигаться прямо к ней. Успех операции зависел от того, удастся ли Трюфону доставить пластинку на космодром.

Неужели, думал Дарт, Феллет промедлит и даст бандиту пролететь над союзной эскадрой?.. Кулаки комиссара непроизвольно сжались, он застонал в бессильной ярости, задергался в своих путах. Если Скрижаль окажется на космодроме, то флот погиб. Мина несет в себе небывалый заряд разрушительной энергии. Когда она соединится со Скрижалью, произойдет взрыв и землетрясение такой силы, что все звездолеты будут уничтожены. И самое обидное, самое горькое — это то, что он, Дарт, связан и беспомощно висит здесь, на крюке, и ничего не может сделать…

Но окажись он сейчас в лагере Феллета, смог бы он как-нибудь воспрепятствовать сатанинскому замыслу? Хотя может случиться и так, что кликлику не удалось включить мину и его обезвредила музейная охрана, а флайер Трюфона подбили далеко на подлете к космодрому…

Может быть так, но может быть и иначе! Комиссар дергался всем телом и проклинал рассадурских киберов и веревки, которыми был связан.

Время шло, и ни полицейские, ни Трюфон не показывались на башне. Наконец за узкими окнами послышалось приглушенное гудение. Дарт насторожился. На полицейский флайер это непохоже…

В зал через окно влетел Трюфон, привязанный к гравибуксиру. Руки гартигасца, державшиеся за рычаги, затекли и плохо слушались своего обладателя; Трюфон не успел в нужный момент отжать скорость, и буксир, а вместе с ним и бандит, врезался в стену. Из камина вылез темно-фиолетовый, сильно захмелевший плазмоид. Некоторое время огненный сгусток перекатывался по полу, потом на нем образовался отросток, который, удлиняясь, извивающимся щупальцем потянулся к гартигасцу и шлепнул его. Трюфон, застонав, поднялся на ноги.

После удара об стену все плыло перед его глазами, пол качался. Гартигасец высвободил руки из переплетения ремней буксира и встал, широко расставив ноги.

— Ну, что? — спросил Шшеа. — Удалось обделать дело?

— Флайер разнесли к чертовой матери проклятые полипы,

— Трюфон нетвердыми шагами двинулся к креслу. — Пришлось лететь на буксире… Путешествие было не из приятных… — Он свалился в кресло и облегченно вздохнул, вытянув ноги. — Я чуть не окочурился под открытым космосом, хотя мы, гартигасцы, можем переносить сверхнизкие температуры…

— Говори прямо. Ты доставил Скрижаль на космодром?

— Угу. Там она…

— Отлично! — Шшеа взвился чуть ли не до потолка. — Теперь дело за кликликом.

— Кликлик никогда не подведет! — раздался звонкий писк, и Дарт, повернув голову, увидел, как из окна в зал влетело маленькое мохнатое существо с множеством лапок, которыми оно держалось за такой же маленький гравибуксир. — Мина запущена! — продолжал торжествующе верещать уродец, летая вокруг связанного Дарта. — Она пошла на соединение со Скрижалью, а это значит, что через несколько часов мы будем любоваться самым захватывающим зрелищем во Вселенной!

— Отлично, отлично, — плазмоид, как безумный, носился по залу, — нам всем обеспечена награда, и прежде всего — мне!

— Что это за тип болтается тут на веревках? — опускаясь на пол, осведомился гуманоид с планеты Кликль. — Среди наших я, вроде, такого не видел…

— Мы сами еще не до конца разобрались с ним, — отозвался Трюфон. — Судя по всему, это какой-то усовершенствованный суперсовременный полуразумный кибер. Дьявольски живуч, между прочим. Представь, мы так и не смогли его прикончить.

— Не сомневаюсь, что это — секретное оружие Конфедерации! — завопил Шшеа, носясь вокруг Дарта. — Мы Доставим его на Гунг и удостоимся за это особого вознаграждения!

— Кибернетический полип? — злобно пискнул кликлик.

Он высоко подпрыгнул и в прыжке ударил комиссара своим круглым животиком — тугим, как боксерская перчатка.

— На, получай! И еще! и еще!..

Дарт не обращал внимание на удары, хотя они были довольно увесистыми. Издевательства и оскорбления бандитов были ничто по сравнению с чувством уязвленного самолюбия, которым терзался пленник. Как он мог так глупо попасться! Слишком поздно он кинулся на Трюфона, надо было сделать это раньше, во время потасовки гартигасца с плазмоидом, когда Скрижаль выпал из кармана зеленолицего бандита… Тогда у Дарта был шанс завладеть драгоценной пластинкой и, увернувшись от лап Трюфона, выбежать на крышу башни. А уж оттуда бы он кинулся прямо вниз, на скалы, не рискуя разбиться, и бандиты никогда бы не нашли его в жутких черных ущельях, среди нависающих глыб и узких расщелин! Дарт завладел бы их сатанинской Скрижалью, без которой операция «Сувенир» провалилась бы…

— Смотри на экран, полип! — шипел огненный сгусток, вытягиваясь изгибающимся столбом и вырастая до потолка. — Смотри на экран!

Комиссар бросил угрюмый взгляд на приборную панель с огромным экраном, стоявшую у противоположной от камина стены.

— Видишь цифры! — вопил плазмоид. — Они показывают расстояние, которое отделяет мину от Скрижали! Нейтронное излучение, исходящее от мины, улавливается чувствительным датчиком, вмонтированным в панель, и компьютер тут же выдает расстояние до объекта с точностью до метра. Видишь, как мелькают цифры? «Черепашка» роет туннель со скоростью курьерского экспресса! Ха-ха-ха-ха!.. — Плазмоид, разбрызгивая искры, закувыркался в воздухе. — Ха-ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха-ха!.. Смотри, полип, всего-то ей осталось проползти сто восемьдесят километров.! Она пророет их за пару часов! Ха-ха-ха-ха!..

Тем временем в башню через окна и люк в потолке влетали сообщники Шшеа и Трюфона, которым, видимо, было известно об операции «Сувенир». Это были гуманоидные существа самых разнообразных видов. На Карриоре и Брельте они выдавали себя за иммигрантов, беженцев или туристов с других миров, а на самом деле занимались шпионажем в пользу Рассадура. Операция по уничтожению союзной эскадры близилась к завершению, и все они желали собственными глазами увидеть взрыв и землетрясение, которое покажет им экран. Нынешняя ночь обещала стать для них ночью великого торжества. Лишь немногие из прибывающих «работали» на Брельте; большинство агентов специально прилетело с Карриора. На башню они слетались, держась за рукоятки гравибуксиров. Влетая в зал, они опускались на пол, где их шумно приветствовали Трюфон, кликлик и Шшеа.

Плазмоид считал своим долгом каждого из них со злорадным хохотом представить Дарту.

— Вот это, полип, агент 41-В, — говорил он, подводя к комиссару большого гориллообразного гуманоида со звериной волосатой мордой и длинными ручищами. — Только в этом году кокнул восьмерых полипов, вроде тебя! Ха-ха-ха-ха!..

Рожа агента перекосилась от ярости, он дотянулся до Дарта и попытался ногтями разодрать ему лицо, но у него ничего не вышло. Лицо комиссара, несмотря на эластичность и податливость, мгновенно восстанавливало свою форму, зато Дарт изловчился и схватил зубами когтистый палец агента. Он сжал его с такой силой, что палец оказался перекушенным задолго до того, как Трюфон взгромоздился на плечи заревевшей горилле и вставил между зубами Дарта кинжал.

Очень довольный, Дарт выплюнул окровавленный огрызок пальца прямо в искаженное от злости и боли лицо агента.

— А вот это, полип, 34-А — гений диверсии! — продолжал Шшеа, выталкивая из толпы уродливого карлика с землистым морщинистым лицом. — Это он устроил взрыв на заводе по сборке межзвездных кораблей!

У меня на нелегальной квартире в Эллеруэйне есть унитаз, сделанный в виде головы карриорского полицейского, — прогнусавил карлик. — Голова очень похожа на рожу этого полипа! Жаль, что он висит так высоко, я бы на него с удовольствием помочился!

— Ты видел, как я откусил палец, гнусный ублюдок? — Дарт извивался в тщетных попытках сорваться с крюка. — Точно так же я перегрызу твой поганый член!..

— А вот агент 04-С! — прокричал Шшеа, подводя к Дарту девушку в фривольном платьице и с довольно миленьким румяным личиком.

Трюфон подскочил к ней, обхватил ее личико своей волосатой ручищей и скомкал его. Личико оказалось искусно сделанной маской, под которой обнаружилась звероподобная рожа с клыкастой пастью.

— Агент 04-С заразил венерическими болезнями пятьдесят шесть полипов! — объявил Трюфон.

Бандиты загоготали. Уродливый агент 04-С, жеманясь, тоненьким голоском предложил комиссару составить «ей» компанию на сегодняшнюю ночь.

Агенты продолжали прибывать. Через час их набилось в зале человек семьдесят. Трюфону приходилось снова и снова рассказывать о своем героическом полете к брельтскому космодрому, когда сбили его флайер и он летел без силовой защиты на гравибуксире.

— Как по-вашему, — напыжась, спрашивал он, — я удостоюсь благодарности от Его Милости господина Посредника?

Все соглашались с ним, говоря, что такой подвиг заслуживает ордена. При этом про себя многие считали, что их шпионская деятельность более важна и что они скорее заслужили орден, чем Трюфон. Однако они предпочитали помалкивать об этом.

Вскоре засветился большой экран и на нем возникло летное поле брельтского космодрома. Оно было за сотни километров отсюда, его изображение передавалось через космический спутник, зависший над Брельтом. На необозримой бетонированной глади возвышались боевые звездолеты Конфедерации. Над ними раскинулась звездная ночь. Кроме кораблей, на космодроме не было больше ничего. Не видно было ни одной живой души.

Дарт заскрежетал зубами при мысли о том, что через какой-нибудь час вся эта мощь будет уничтожена сокрушительным взрывом и землетрясением… Светящиеся цифры в верхнем углу экрана неумолимо отсчитывали метры, отделявшие зловещую «черепаху» от Скрижали, которая валялась где-то в центре космодрома.

Кибернетическая мина рыла подземный туннель с поистине бешеной скоростью. Цифры показывали, что от пластинки ее отделяют сорок тысяч метров. Вот уже тридцать нить тысяч… Тридцать тысяч…

Бандиты от восторга пустились в пляс. Откуда-то появились бутылки с горячительными напитками и наркотическая жвачка. Гуманоиды прыгали, скакали, визжали, кружились, взявшись за руки, и среди всего этого неистовства с пронзительным визгом носился Шшеа, превратившийся в крутящийся фейерверочный фонтан.

Громко щелкали клешни и челюсти, сверкали выпученные глаза, грохотали об пол сапожищи, подкованные намагниченным железом; по стенам метались изломанные уродливые тени. На радостях те из бандитов, что повыше, норовили ударить Дарта, словно это была боксерская груша.

— Тысяча метров! — отсчитывал кликлик, вцепившись в Дарта и раскачиваясь на нем. — Семьсот пятьдесят!..

Дарт уже не мог смотреть на эти сатанинские морды, кружащиеся под ним; на него напало какое-то равнодушие ко всему. Он подумал, что после такого катастрофического провала он не останется на Карриоре, он умчится в самый дальний космос, в несусветную глушь, в те неизведанные области вселенной, куда еще только начали проникать исследовательские звездолеты Конфедерации, и поселится там на какой-нибудь дикой, гибельной для людей планете, где только он с его сверхчеловеческими возможностями и сможет существовать, уединится там на тысячелетия, чтобы забыть свой провал…

— Осталось триста метров! — торжествующе пищал клик-лик. — Молодец, «черепашка»!

Бандиты ревели, столпившись перед экраном.

Космодром по-прежнему безмолвствовал. Ничего не изменилось на необозримом летном поле, только край ночного неба озарился голубоватым блеском: всходил громадный диск Карриора, подсвечивая бока звездолетов.

Бандиты прыгали от нетерпения, и от их прыжков, казалось, сотрясалась вся башня. Первым забеспокоился всегда подозрительный агент 34-А.

— Вы чувствуете, как вибрируют стены? — просипел он. — Уж не землетрясение ли?

Трюфон тоже насторожился.

— Странно… Такого никогда на башне не было…

— Может, полицейские роботы идут по лестнице? — высказал предположение Шшеа. — Но они опоздали, голубчики. Мину уже ничто не остановит!

Полипов, если это действительно они, необходимо задержать, — заметил Трюфон, — хотя бы на полчаса. За это время мы успеем полюбоваться на взрыв и стартовать…

Последнее слово Трюфона заставило комиссара вздрогнуть. Гартигасец, заметив это, со злорадной ухмылкой приблизился к связанному пленнику.

— Ну да, полип, ты не ослышался. Сразу после взрыва мы все отчаливаем отсюда на Гунг. Не веришь? — Трюфон расхохотался. — Верхняя часть башни давно уже переоборудована нами под межзвездный корабль, под полом этого зала установлен фотонный реактор, а в каминной трубе смонтирован двигатель. Корабль только и ждет сигнала к старту!.. Кстати, тебе повезло: ты летишь на Гунг вместе с нами. Уж больно ты нам понравился!

Бандиты дружно подхватили его смех.

— Пятьдесят метров! — визжал кликлик. — Двадцать пять! Еще немного — и все!.. Ну!..

Между тем грохот, от которого сотрясалась башня, теперь уже явственно доносился с лестницы. Что-то большое, тяжелое быстро поднималось там, грохоча по ступеням.

Трюфон метнулся к двум киберам, стоявшим у стены.

— Слушайте приказ! — провопил он. — Бегите на лестницу! Кто бы там ни поднимался — задержите его хотя бы на четверть часа!

На груди кибернетических карликов зажглось бластерное пламя, из рук выдвинулись стальные лезвия и оба сторожа ринулись к двери. Башня продолжала сотрясаться…

— До взрыва остались секунды! — заревели бандиты, вытягивая шеи и не сводя взглядов с большого экрана.

Изображение космодрома казалось застывшим. Корабли замерли на взлетном поле.

— Осталось восемь метров! — истерически выкрикнул кликлик. — Семь!..

Внезапно со страшным треском сорвалась с петель массивная дверь. Ее вышибло страшным ударом, потрясшим до основания всю башню. Отскочившей дверью сбило с ног сразу четырех бандитов. Вслед за рухнувшей дверью в зал ввалилось раскалившееся докрасна металлическое чудовище, в котором кликлик узнал кибернетическую мину… Заверещав от ужаса, он взвился чуть ли не до потолка. Бандиты оторопели.

На тупоносой голове «черепахи» каким-то чудом еще держались искореженные и наполовину аннигилированные останки Карра, безжизненно волочились его руки с длинными ножевыми лезвиями. «Черепаха», ворвавшись в зал, тотчас аннигилировала нескольких бандитов, оказавшихся на ее пути; тех же, кому удалось увернуться от ее истребляющего носа, она давила своими тяжкими лапами.

В зале послышались вопли ужаса. Не реагируя ни на что, «черепаха» устремилась прямо на Дарта. Монстр подпрыгнул, вцепился в комиссара, веревка лопнула, не выдержав тяжести, и оба они рухнули на пол.

Дарт даже не пытался вырваться из стальных объятий «черепахи» — это было бесполезно. Он был изумлен не меньше остальных. Передние лапы кибера вонзились ему в грудь, что-то щелкнуло внутри кибернетической мины, она вся вспыхнула ослепительным белым пламенем и раздался ужасающей силы взрыв…

Вспышку на вершине Регеберской башни видели почти во всех городах восточного полушария Брельта. Взрыв породил мощнейшую ударную волну, поднявшую в разреженную атмосферу планеты огромные массы пыли и камней. Скалы трясло, склоны горы Мабор покрылись трещинами; во многих местах прогрохотали обвалы. Но взрыв, произведя страшные разрушения в этой пустынной и дикой местности, практически не затронул населенных областей планеты, а из-за того, что он произошел высоко над землей, его сейсмическое значение оказалось сведенным к минимуму. Землетрясение ощущалось только в ближайших окрестностях Мабор. Но от древней башни не осталось ничего, испепелило даже ее камни.

В первые секунды взрыва Дарту показалось, что он снова угодил в фотонный реактор зауггугова звездолета. Несколько минут он плавал в клокочущем пламени, сопровождавшемся ужасающим грохотом. Потом пламя стало быстро слабеть и комиссара окутало густое облако пыли и камней, с которым он поднялся на добрый десяток километров. Четверть часа он носился в пылевом вихре, пока гигантский гриб, поднятый взрывом, не начал спадать и оседать на скалы; в конце концов комиссара швырнуло к подножию Мабор — невдалеке от того места, где высилась башня, — и погребло под грудой камней.

Но миниатюрный передатчик в огнеупорной капсюле, вставленный в его тело, уцелел и продолжал испускать сигналы. Благодаря им у завала, где был погребен Дарт, вскоре появились спасатели. Пеленг был устойчивым, и могучие кибернетические экскаваторы принялись разгребать каменные глыбы.

Дарт был извлечен на пятый день после взрыва и тогда же возле гигантской воронки, образовавшейся на месте башни, он встретился с Феллетом.

— Рад видеть вас невредимым, комиссар! — приветствовал его Феллет. — Хоть я и наслышан о вашей неубиваемости, все же, признаюсь, мне удивительно видеть вас вернувшимся из пекла!

— Но вы-то, Феллет, как уцелели? Ведь ваш наблюдательный пост находился в непосредственной близости от башни!

— Мы счастливо отделались, нас только потрясло, а потом завалило. Но этот взрыв — полнейшая неожиданность для нас… Что произошло, Дарт? Рассказывайте скорее, я сгораю от нетерпения!

Комиссар в немногих словах поведал Феллету о замысле агентов Рассадура; операция «Сувенир», которая должна была завершиться взрывом на космодроме и уничтожением союзного флота, имела финал, оказавшийся неожиданным для всех, в том числе и для Дарта.

Вы сказали, что мина, ворвавшись в зал, сразу бросилась на вас, после чего произошел взрыв? — задумчиво проговорил Феллет. — Но почему именно на вас, ведь она была ориентирована на Скрижаль, заброшенную Трюфоном на космодром?..

— Есть у меня одно соображение, которое могло бы объяснить странное поведение мины, но прежде я должен еще раз увидеть Скрижаль. Свяжитесь по рации с охраной космодрома, пусть организуют ее поиски. Это маленькая тонкая квадратная пластинка, имеет радужный блеск… Думаю, она поможет мне ответить на ваш вопрос.

Пока Феллет связывался с космодромом, Дарт направился к скале, когтистым пальцем возвышавшейся над морем обломков. Несколько раз сорвавшись, он добрался до вершины, выпрямился и, скрестив на груди руки, начал внимательно всматриваться в простиравшуюся перед ним пустынную котловину.

Голубой диск Карриора стоял высоко над горизонтом, озаряя угрюмый ландшафт. Роботы-спасатели, сделав слое дело, покинули эти места. Над Регебором царила тишина. Дарт стоял не шевелясь. Внезапно он вздрогнул, видимо заметив что-то, заинтересовавшее его. Он не стал спускаться по склону, а просто спрыгнул с сорокаметровой высоты.

В эту минуту в небе показался флайер. Гудя двигателями, он завис над Феллетом; по веревочной лестнице спустился полицейский и передал майору конверт.

— Идите сюда, Дарт! — закричал Феллет. — Здесь кое-что любопытное для вас!

Дарт подбежал, прыгая с глыбы на глыбу. Феллет передал ему конверт, из которого Дарт извлек радужную пластинку.

— Ну конечно! — воскликнул комиссар. — Еще в тот момент, когда она выскочила из кармана Трюфона, у меня мелькнула эта мысль, но, мелькнув, она тотчас ушла, потому что мне надо было действовать, и как можно быстрее! А между тем, обдумай я ее основательней, все могло бы быть по-другому…

— Не растравляйте мое любопытство, комиссар, говорите!

— Взгляните, Феллет, вот на это, — Дарт вонзил пальцы себе в грудь, и неожиданно в глубине его эластичного тела что-то блеснуло.

Рывком Дарт извлек из себя кинжал, добытый им на звездолете Зауггуга. Рваные края раны на его теле мгновенно сомкнулись. Дарт держал в одной руке кинжал Зауггуга, в другой — Имперскую Скрижаль.

— Догадка Трюфона о том, что на Брельте может оказаться вторая Скрижаль, была верной, хотя никто, даже сам Трюфон, не верил в нее! — воскликнул он.

В лучах поднимающегося Карриора ярко сверкали и переливались кинжал и пластинка. Было ясно, что обе вещи были сделаны из одного и того же материала, только кинжал был толще и раза в три крупнее. Дарт поведал Феллету об обстоятельствах, при которых добыл кинжал.

— Что сказал бы Зауггуг, если б узнал, что он помог погубить всю эту шпионскую свору! — со смехом воскликнул майор.

— Не всю, — загадочно молвил Дарт. — Вы забыли о плазмоиде, единственном из банды Трюфона, который мог уцелеть при взрыве. В сотне метрах отсюда у восточного края воронки я видел кое-что… Флайер тут как нельзя кстати, — с этими словами Дарт схватился за свисавшую с флайера веревочную лестницу и подтянулся по ней.

Через минуту он и Феллет сидели в кабине рядом с пилотом. Внизу за стеклом иллюминатора поплыли оплавленные взрывом обломки скал.

— Стоп, — сказал Дарт. — Снижайтесь.

Когда до земли оставалось метров двадцать, он спрыгнул. Флайер завис, и Феллет спустился по веревочной лестнице вслед за комиссаром.

— Вы видите тот огонек, который как будто движется между камнями? — Дарт показал куда-то направо.

Феллет вглядывался несколько секунд и наконец воскликнул:

— Ну да! Похоже, он стремится скрыться от нас… Смотрите, он улизнул в расщелину!

Дарт прыжками достиг того места, куда нырнул огонек, нагнулся и взял его в руку. Огонек съежился и сделался размером с пламя на кончике спички.

Дарт поднял ладонь с дрожащим пламенем и показал Феллету.

— Я так и знал, что он где-то здесь, — сказал он. — Вот, Феллет, полюбуйтесь. Это тот диверсант, который сжег девять звездолетов.

— Этот маленький огонек? — изумился Феллет.

Плесните на него керосином, и вы увидите громадного свирепого плазмоида, который сжег бы и вас, и флайер в одно мгновение. Трюфон каждый раз спасал его от огнетушителей, беря на кончик сигареты… Плазмоиду нужна подпитка, чтобы он разгорелся; здесь, в этих скалах, он не находит питательного материала…

Огонек вдруг спрыгнул с ладони Дарта и метнулся в сторону Феллета, но майор вовремя отпрянул и огонек опустился на голый камень, откуда его вновь поднял Дарт.

— Черт возьми, — воскликнул Дарт, — он еще может наделать бед! Ваша силовая защита, майор, вряд ли уберегла бы от пламени, он сжег бы вас в одно мгновение и окреп бы настолько, что с ним уже трудно было бы справиться!..

Огонек вновь попытался вырваться, но на этот раз Дарт был начеку. Он прикрыл его сверху второй ладонью.

— Ну что, Шшеа, — с усмешкой обратился он к плазмоиду, — на этот раз некому вытащить тебя из передряги? Трюфон погиб при взрыве и вся его банда сгинула вместе с ним. Не видать тебе орденов от твоих темных покровителей. И не нужно огнетушителя, чтоб погасить тебя! Достаточно одного плевка… — Он рассмеялся, оборачиваясь к майору. — Как жаль, что мое новое тело лишило меня удовольствия плюнуть или помочиться на эту гнусную тварь… Придется ее просто прихлопнуть.

И он сдавил ладони, а когда разжал их, то они были пусты, лишь тонкая струйка желтого дыма тянулась от них к небу, быстро растворяясь в разреженной атмосфере Брельта.

А. Садовников

ГРАД КИТЕЖ

________________________________________________________________________

Шло лето от сотворения мира 6746.

За крепкими стенами детинца ревела метель, заносила Китеж снегом. Изредка сквозь тучи на миг прорывалось тусклое багровое солнце, и тогда метель становилась кроваво-красной. Суровой выдалась эта зима на Руси — первая зима монгольского нашествия. «Было тогда много тоски и скорби, и слез и вздохов, и страха и трепета от всех тех напастий, нашедших на нас…» — писал летописец.

Неярко тлела свеча перед образами, отбрасывая отсветы на сосредоточенное лицо князя. Ее слабое пламя смешивалось с синеватыми отблесками летящего за окном снега.

— Княже, человек к тебе просится, — в горницу тяжело шагнул воевода Петр Ратишич.

— Кто такой? — равнодушно спросил князь, не оборачиваясь.

— Не сказывает. Говорит, татары близко, — угрюмо ответил воевода, — пленника привез.

Князь Глеб нахмурился. Уже близко… До последнего надеялись китежане, что стороной пройдут поганые, не полезут в заснеженные дремучие леса из-за крохотного городка. Полезли…

— Зови, — Глеб махнул рукой, перевел взгляд на изузороченное морозом слюдяное оконце. Он уже знал о страшной гибели Рязани, Владимира, Переславля-Залесского — городов, знаменитых своими укреплениями и доблестью дружин. На что же надеяться Китежу с его двумя сотнями ратников? На чудо?

Князь прерывисто вздохнул и тут же, сжав кулаки, мысленно обругал себя за проявление слабости. Ладно, что нет никого. Чуть слышно скрипнула дверь. Князь оглянулся. Сопровождаемый воеводой, вошел юноша лет двадцати, невысокий, но стройный и оттого казавшийся выше своего роста. Строгое красивое лицо, длинные темно-русые волосы, на лбу — свежий рубец от сабельного удара, едва заживший. С ног до головы нежданный гость был закутан в длинный зеленый плащ.

Все это князь разглядел не сразу. Сначала его внимание приковали глаза юноши — холодные, цвета озерного льда, они словно принадлежали другому человеку — мудрому старцу, изведавшему в жизни все мыслимое и немыслимое. Князь даже поморщился, скрывая изумление и некоторый… страх? «Да что же это, — тоскливо промелькнуло в голове, — скоро от каждого куста бегать буду. Укрепи, Господи.»

— Здрав будь, княже, — юноша спокойно кивнул. Не рухнул на колени, не поклонился в пояс — лишь двинул подбородком.

— И ты здравствуй, — высокомерно изрек князь, усаживаясь на резной столец.

— Завтра здесь будут татары, — проговорил юноша, сбросил плащ и опустился на лавку. Под плащом на нем пыли штаны из рысьего меха, такие же сапоги и великолепная кольчуга белой стали, украшенная серебряными изображениями птиц и зверей и золотыми загадочными знаками: молниями, заключенными в круг крестами, скрещенными секирами. Глеб не заметил ни дерзости юноши, ни ею доспеха — так поразило его известие.

— Завтра… Ждали через седьмицу.

— Нет. Сегодня утром тысячи хама Чельгира были в одном переходе от Китежа. Они идут по реке, завтра будут под стенами.

— Сколько их? — быстро спросил Глеб.

— Я видел тысяч пять.

— Пять тысяч? — князь невесело усмехнулся. В Китеже вместе с младенцами столько не наберется. Две сотни ратников, да мужиков в городе сотен двенадцать.

— Княже, — перебил юноша, — я пришел помочь тебе. Мое имя Родомир, я волхв, Перунов жрец.

— Волхв?

Родомир вскинул голову, и его длинные волосы на мгновение закрыли лицо:

— Я волхв, и я могу спасти город, но взамен…

Князь хмуро улыбнулся: «Спаситель…». Он повернулся к Петру Ратишичу, молча стоявшему у окна:

— Как мыслишь, воевода, одолеет сей язычник сорок сотен?

Воевода не успел ответить. Родомир встал, расправил плечи и вытянул руки вперед — с кончиков пальцев сорвались ослепительные молнии, пробили заиндевевшую слюду в оконце и расплавили свинец переплета. В горницу ворвался метельный вихрь. В теплом воздухе снег таял и падал на пол каплями воды. Родомир что-то пробормотал, и ветер стих. Князь и воевода перекрестились, тревожно переглядываясь.

— Священный огонь Сварога-прародителя, малая часть его, — сказал Родомир, пристально всматриваясь в князя. — Огнем я татар не одолею, но не сам я буду биться с ними, призову Перунову дружину.

Глеб медленно поднялся и в задумчивости заходил взад-вперед, постукивая каблуками красных сафьяновых сапог, вопросительно поглядывая на воеводу. Тот долго молчал, поглаживая седую бороду, наконец глухо сказал:

— Все одно, город не сдадим. А поможет волхв — хорошо, не поможет — так мы и сами не лыком шиты. Пойду я, княже, дружину собирать, да народ созову, оружие с кладовых раздам.

Когда тяжелые шаги Петра Ратишича затихли, князь негромко обратился к Родомиру:

— Какая же награда тебе надобна? — он подошел к юноше вплотную. Они стояли друг против друга и внешне были очень похожи — оба темноволосые, светлоглазые — двадцатипятилетний князь и двадцатилетний волхв.

— Ты крещенный, волхв? — неожиданно спросил Глеб. Родомир отрицательно покачал головой

— Я не был бы волхвом, если бы окрестился. Вызвав дружину Перуна для помощи христианам, я потеряю свою силу.

Глеб сделал вид, что не заметил последних слов, и повторил:

— Так какой же награды ты просишь?

— Я прошу немного, княже. Если я одолею татар, пусть с этого дня в твоем княжестве не возбраняется людям вершить священные обряды предков и возлагать требы старым богам. Старые боги уже уходят, но они еще сильны, обильные жертвы могут вернуть их. И тогда они спасут Русь, как спасали ее веками.

— Ты предлагаешь мне перейти в языческую веру?

— Нет же! — Родомир досадливо скривился. — Я не прошу тебя самого возносить хвалу Перуну! Я прошу не мешать делать это истинным сынам Сварога-прародителя, не преследовать их за веру предков. Судьба города или лишняя похвала попов — выбор за тобой, княже.

И тут в зияющее отверстие пробитого окна влетел белый орел и, сложив огромные крылья, сел на плечо волхва. Родомир ласково погладил орла и торжественно произнес:

— Перун слышит нас.

— Быть по сему, — молвил князь решительно, — если благодаря твоей помощи татары не возьмут Китеж, я исполню твою просьбу.

Родомир поклонился:

— Прими мою благодарность, княже. И помни, ты дал слово при Перуновом посланце.

Придерживая птицу, вцепившуюся когтями в его плечо, Родомир еще раз поклонился и вышел.

Князь осенил себя крестным знамением и кликнул гридня, охранявшего дверь:

— Позови отца Никифора. Да поспеши…

Отец Никифор выслушал князя внимательно, спокойно, речь повел издалека — вспомнил и Андрея Первозванного, и Владимира Крестителя, и волхвов, предсказавших рождение Христа. Вспомнил восстание язычников Ходоты, жестоко подавленное Владимиром Мономахом. Долго и складно рассуждал о значении церкви, о важности ее помощи князьям, о чудотворных иконах…

В конце концов Глеб не выдержал:

— Совета твоего прошу, отче! Я и сам православный, но если и впрямь поможет Родомир?! — он покосился на разбитое окно.

— Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, — сухо ответствовал священник, — но, ежели согласишься с язычником, забудь о блаженстве. Незамолимый грех. Едино лишь заступничеством Христовым спасется Китеж. Давно ты, княже, в храме божьем не был, вот и поддался искушению диавольскому. Сегодня после вечерни побеседуем, сын мой, — не слушая князя, отец Никифор удалился.

Глеб подошел к окну, хмуро глядел на город, полускрытый вьюгой. Метель затихала, открывая уже клонившееся к закату солнце. Так, стоя у окна, князь дожидался благовеста в Успенском соборе, созывающего православных к вечерне.

В церковь он пошел пешком; прислушиваясь к скрипу снега под ногами, вспоминал слова деда — Всеволода Великого: «Голос у колоколов погромче княжеского…» Сегодня Глеб хорошо понял смысл этих слов.

… В морозной дымке вставало над Китежем солнце, чистое золото его лучей звенело в хрустальном воздухе, сияло на крестах церквей, высекало льдистые искры из щитов и кольчуг, горело на шеломах ратников, на лезвиях мечей. Город изготовился к бою.

На просторном дворе детинца Родомир вкопал за ночь четыре столба и привязал к ним ноги принадлежавшей пленнику лошади. Сам татарин, накрепко прикрученный к седлу, вращал узкими черными глазами, с ужасом наблюдая за действиями волхва, — тот деловито обкладывал коня и всадника дубовыми и березовыми поленьями, охапками носил бересту. Кричать пленник не мог — Родомир предусмотрительно заткнул ему рот.

Все это Глеб видел из окна пустой сейчас трапезной — Родомир просил, чтобы никто не заходил на двор во время волхования. Князь с любопытством наблюдал за невиданным языческим священнодействием и представлял грядущее неприятное объяснение с отцом Никифором. Увлеченный жертвоприношением и своими мыслями, князь даже не сразу услыхал городской набат.

Набатный колокол бил гулко и тревожно, раскатистое эхо летало над Китежем, запутываясь в узких улочках, отражаясь от бревенчатых стен.

— Пришли, — угрюмо произнес воевода. Он стоял на стене рядом с воротной башней, окруженный несколькими мечниками. По крутой лестнице на стену поднялся Глеб.

На противоположном берегу Светлояра появились первые татары, их низкорослые лошади вязли в снегу, взрывали грудью сугробы и выносили своих всадников на озерный лед, очищенный ночным ветром. Черная волна неудержимо накатывалась из леса, расползалась по льду многоголовым месивом.

Глеб встал рядом с воеводой, сжимая рукоять меча. На лице князя застыла спокойная уверенность, ратники и горожане искоса поглядывали на него и, радуясь бесстрашию князя, степенно переговаривались:

— Не так страшен черт…

— Ров вот только неглубокий, а стены надежны…

— Половцев бивали и этих одолеем…

Двести ратников и полторы тысячи вооруженных горожан ждали нападения. Среди ратников было несколько рязанцев, проничей и ижеславичей из рязанской дружины, которым князь поручил оборону воротной башни. Уже побывавшие в сече с татарами, они хорошо понимали, что город обречен, но спокойно готовились к бою, ничем не выказывая своих нерадостных мыслей.

Двумя темными потоками конница степняков окружала Китеж, отсекала город от мира. Кольцо замкнулось, татары спешивались, тащили наспех сколоченные осадные лестницы. Из их рядов выскочил всадник в половецком доспехе, осадил коня у ворот и, задрав голову в лисьей шапке, закричал:

— Непобедимый хан Чельгир обещает вам жизнь, если…

Князь Глеб повелительно взмахнул рукой, коротко свистнули стрелы, впились в грудь и лицо половца. Испуганный конь метнулся в сторону, унося за собой запутавшегося ногой в стремени мертвеца.

Оглушительно завопив, осыпая Китеж стрелами, татары бросились на приступ. Перебросив через ров обтесанные стволы деревьев, выдвинув лестницы, полезли на стены. Падали, пронзенные русскими стрелами, летели вниз с раскроенными черепами, заливали снег дымящейся кровью, но лезли вновь и вновь. Отчаянно рубились китежане, висел в воздухе железный лязг оружия, крики умирающих смешивались с визгом степняков, летели ввысь, в чистое равнодушное небо…

Поняв, что с наскока город не взять, татары отхлынули, подхватив раненых, провожаемые торжествующими криками защитников Китежа. Воевода и князь не радовались. — видели, что на первый приступ хан послал не больше тысячи воинов. Что для Чельгира две-три сотни погибших? А вот погибших ратников заменить некем…

И татары ринулись снова после короткого перерыва — все до единого. Лестниц у них было чуть ли не больше, чем ратников на стенах Китежа. Прикрываясь щитами, особый отряд степняков волок огромное сучковатое бревно — таран.

— Попрощаемся, княже, — сумрачно сказал воевода. Князь кивнул, но ничего не успел ответить — на город обрушилась туча стрел, под ударами тарана затрещали окованные медью ворота. Одним из первых погиб старый Петр Ратишич — длинная татарская стрела пробила незащищенное кольчугой горло, кровь хлынула изо рта, заливая седую бороду воеводы, но и мертвый он не выпустил из руки литую булаву, разбившую немало удалых стенных голов… С яростью обреченных отбивались китежане, падали, раненые, с высоких стен, но и внизу дрались с врагами, пока не обрывали их жизнь кривые сабли. Уцелела едва половина дружины, татары побежали. Еще совсем немного — и рухнут ворота, а одновременно биться на стенах и в самом городе — просто не хватит людей.

Глеб наискось, от плеча, разрубил степняка, и, услышав за спиной странное гудение, обернулся. Над двором детинца пылал огненный столб, ослепительное бездымное пламя неудержимо поднималось, поднималось, соединяя небо и землю… Взяв двоих дружинников, князь торопливо пошел в детинец.

Родомир стоял перед уже потухшим костром, воздев руки, обратившись лицом к солнцу. Как только князь и дружинники вбежали на двор, волхва окутала искристая непрозрачная дымка, затянула все вокруг, клубящимся туманом взвилась до самых крыш. Когда туман рассеялся, во дворе стояла конная сотня. Сотня витязей в ало-золотых плащах, в золотых латах, сверкающих смарагдами и яхонтами, лалами и окатным жемчугом, на снежно-белых конях. Конники стояли квадратным строем — десяток по челу, десяток по крылу.

— Открывай ворота, князь! — Родомир, пошатываясь от усталости, белый, как полотно, подошел к Глебу. — Я сумел вызвать Перунову дружину… Договорив, он мешком рухнул к ногам князя.

— Жив, дышит, — сказал склонившийся к нему ратник, — да он спит! Кто он, княже?

Глеб не ответил, лишь указал подоспевшим холопам: «Унесите в терем». Он не успел приказать открыть ворота — ало-золотая дружина пришла в движение, витязи выехали к воротам и их кони одним прыжком перемахнули пятисаженную стену! Ало-золотые витязи слитным движением выхватили из ножен мечи и врубились в самую гущу татар, одновременно разворачиваясь цепью. От них отлетали стрелы, их не брали сабли степняков, а их белые кони не замечали препятствий.

Сотнями, тысячами трупов устилали небесные всадники окрестности Китежа, струились в снегу кровавые ручьи. Успевшие взобраться на стены враги прыгали вниз. Воодушевившиеся китежане бросались за ними, скатывались в ров, выбирались из него и вступали в сражение. Из леса на рысях выезжали засадные сотни Чельгира, но навстречу им, из распахнувшихся ворот города, пригнувшись к гривам коней, вылетела княжеская дружина!

Степняков обуял страх. Они кинулись наутек, ища спасения, но ало-золотые витязи настигали их, безжалостно рубили даже бросивших оружие. Стремительным наметом мчались белые кони, втаптывали в снег и татар, и их лошадей. Меткие стрелы китежан, рязанцев, проничей, ижеславичей догоняли татар, пытавшихся скрыться в лесу.

Настал миг, когда повалился с истошным воплем последний степняк, и тогда ало-золотые витязи снова выстроились квадратом, и белоснежные кони помчали их в небо. Смотрели онемевшие от радости жители Китежа, как все выше и выше поднимаются небесные, скрываясь в бездонной синеве, как тают они в призрачной дымке…

Все до единого колокола разом зазвонили в Китеже, поплыл над городом, над Светлояром, над лесом ликующий малиновый звон.

Глеб утер пот со лба, вложил меч в ножны и подозвал двух доверенных ратников из ближней дружины:

— Ступайте в детинец, спросите, где язычник Родомир, — он запнулся, отвел глаза, — Родомир… «Голос у колоколов погромче княжеского…».

Озлившись на собственную нерешительность, князь возвысил голос:

— Сего Родомира повязать и в поруб бросить!

Через полчаса князь уже заканчивал речь перед дружиной и горожанами:

— Спаситель внял мольбам нашим и рассеял поганых!

— Возблагодарим Господа Бога нашего! — подхватывали священники. Народ ликовал, на все лады обсуждая великое чудо.

Служили благодарственный молебен, снова звонили Колокола, стелился под сводами церквей благоуханный ладановый дымок…

…Охранявшие поруб гридни недоумевали, что за пленник объявился у князя, изредка заглядывали к нему. Родомир ни разу не пошевелился, лицо его застыло, глаза окаменели. Как бы насмерть не замерз, беспокоились ратники.

Наведался князь Глеб, узнал, что пленник ведет себя смирно, и ушел — праздновать ниспосланную свыше победу.

На Китеж тихо опускались синие сумерки, и в этих сумерках на поруб пал из поднебесья огромный белый орел, с тревожным клекотом расхаживал по крыше, шумел крыльями, клювом пытался разбить толстые дубовые доски, скреб их когтями. Ближе к ночи он сложил крылья и замер на порубе живым изваянием. Он склонил голову — казалось, птица к чему-то прислушивается.

— Видать, ловчий, орел-то, — толковали меж собой сторожа, — к хозяину прилетел, а хозяина наш князюшка эвон куда сунул.

А орел неожиданно развернул мощные крылья и, встрепенувшись, свечой взмыл в небо — вверх, по прямой!

Изумленные гридни проводили его взглядами:

— Слышь, Иван, разве птицы могут так? И ведь крыльями хоть бы шевельнул! Не то наваждение бесовское?

Князю не спалось в эту ночь. Он долго бродил по терему, потом накинул на плечи шубу и вышел на двор. Смешанный с пеплом снег еще хранил следы копыт небесных коней. В черном небе мерцали холодные звезды, лила янтарный свет выпуклая луна. Князь неспешно размышлял, что же делать с Родомиром. Потерял волхв свою силу или нет? Судя по всему, потерял… Но он выполнил обещанное, а сам князь нарушил данное слово. Но с церковью ссориться нельзя, — хмуро думал Глеб, — нельзя…».

Доносившийся издали еле слышный глуховатый гул, перебиваемым грохотом, отвлек его, и он остановился, прислушиваясь. Что это?

Во двор влетел на рыжем жеребце молодой дружинник из ночной сторожи:

— Княже, Светлояр вскрылся!

— Что?! Коня мне! — Глеб поверил сразу, сам не зная, почему, но, спеша на городскую стену, еще надеялся на какую-то невероятную ошибку. Бросил бледному ратнику, встретившему его, поводья, и поднялся на башню.

Озеро, залитое мертвенным лунным светом, оживало звездчатыми изломами. По льду змеились извилистые трещины; гремели, наползая друг на друга, льдины; темнели полыньи — все в середине, ни одной у берегов. Словно невидимые руки разрывали лед, кусками швыряли его на берег, открывая черную воду. Уже горы льда громоздились вокруг, уже побежали по озеру неведомо откуда взявшиеся волны, когда князь увидел кружившего над озером белого орла и, все поняв, кинулся обратно — в детинец, к порубу, к волхву Родомиру!

Забыв про коня, потеряв шубу, задыхаясь, он бежал по спящей улице, и его красный плащ стелился за ним на ветру.

— Пленника! Быстро! Развязать!

Ошеломленные гридни торопливо исполнили приказ.

Родомир лежал, как неживой, и его усадили на снег, прислонив спиной к бревенчатой стене поруба. Он медленно открыл глаза, невидящим взором окинул князя и отвернулся.

— Родомир, — хрипло заговорил князь, — не я виною! Я выполню обещание…

— Поздно… — отчетливо прошептал волхв. Голос его звучал, как шорох змеи в сухой траве, — поздно. Перун проклял тебя и твой город… Китеж… Ничего нельзя сделать… Старые боги уходят… Жаль горожан, они… — и тишина, только нарастающий шум ветра.

— Помер, — буркнул ратник, переворачивая безжизненное тело.

Лунный свет сменился непроглядной тьмой. Глеб посмотрел вверх и оцепенел. Луны и звезд не было! Он не сразу догадался, что над городом нависла огромная волна, навсегда скрывшая небо.

Наутро только ровная гладь озера Светлояр расстилалась над тем местом, где стоял град Китеж. К полудню озеро сковало льдом, к вечеру — замело снегом.

…Иногда доносится со дна озера колокольный звон, и тогда поднимается ветер, гонит к берегам волны, сгущаются темные тучи, и летят из них в Светлояр яростные ало-золотые молнии…

Валерий Привалихин

ЗОЛОТОЙ МИРАЖ

Приключенческий роман

________________________________________________________________________

Часть первая

Тем августовским ранним погожим утром в Пихтовом произошел случай, который не оставил равнодушным, рассмешил, пожалуй, всех жителей районного городка и долго еще во многих подробностях обсуждался.

А произошло следующее. Стрелок военизированной охраны железнодорожных складов Петр Холмогоров примчался прямо домой к начальнику местного уголовного розыска Нетесову, забарабанил в окно кулаком. Так, что главный пихтовский оперативник, умывавшийся в эту минуту около баньки в огороде, забыв про полотенце, кинулся на стук. Крепкое словцо готово было уже сорваться с губ у старшего лейтенанта; однако застряло в горле при виде устроителя трамтарарама. Охранник Холмогоров был крепко избит. Глаза еле проглядывались в окружьях лиловых щедрых синяков, длинные руки с желтыми от усердного курения пальцами были на запястьях окровавлены, черная форменная одежда во многих местах порвана. Из-под рванья на гимнастерке светилось голое худое тело.

— Напали! — возвестил с громким всхлипыванием охранник, прежде чем Нетесов успел спросить, что стряслось.

— Кто напал, где? — Начальник розыска ладонями смахнул капли воды с лица.

— Наган. Из-за него, как пить дать, напали. Надо бы в госбезопасность, — словно не слыша вопроса, продолжал Холмогоров.

— Да погоди ты с госбезопасностью. Толком объясни: когда, где, кто? — допытывался старший лейтенант. — И тише. — Он оглянулся в сторону веранды, где спал приехавший вчера к нему в гости давний друг Андрей Зимин.

— На дежурстве. Трое, вроде… Или двое. В темноте угляди попробуй… — начал рассказывать Холмогоров.

Из путаных его объяснений вырисовывалась такая картина: около часу ночи к складу, где он нес дежурство, к нему приблизился высокий мужчина и попросил закурить. У Холмогорова была пачка «Памира». Он полез за сигаретами, и тут получил удары кулаками в лицо, потом под ребра. Больше ничего не помнит. Очнулся — связан по рукам и ногам, во рту кляп. Сколько ни пытался освободиться от веревок — бесполезно. Спасибо, свояк Григорий заглянул к нему, кляп вынул и освободил от пут. Холмогоров первым делом убедился, что оружие пропало — и сразу к Нетесову.

— Что ж в дежурную-то часть не побежал? — спросил Нетесов.

— А позвонил я в милицию. И в городскую, и в транспортную. Как же, — ответил охранник.

— Склады, которые стерег Холмогоров, находились почти в самом центре города неподалеку от железнодорожного вокзала в бывшей церкви и в принадлежавшей этой церкви хозяйственной постройке. «Урал», выведенный из гаража по случаю намечавшейся поездки на рыбалку, стоял посреди двора. Нетесов подошел к мотоциклу, вынул из люльки туго набитые рюкзаки.

— Садись. Поедем, — сказал Холмогорову.

— Можно и мне, Сергей? — послышался голос Зимина. Очевидно, стук сразу разбудил его, и он слышал весь разговор, на крыльце появился уже одетый.

— Можно, — чуть поколебавшись, согласился Нетесов.

Чтобы не будить домашних, он выкатил «Урал» за ворота.

Мотор взревел, и помчались по свежеутренней серой от пыли асфальтированной улице. Четверти часа не истекло как раздался стук в окошко нетесовского дома, а уже затормозили у обнесенной побеленным дощатым забором приземистой кирпичной церкви-склада.

Едва успели заглушить мотор, подкатил еще мотоцикл — милицейский и тоже трехколесный с дежурным но горотделу оперативником Мамонтовым за рулем и с овчаркой по кличке Таймыр в коляске. Не успела воцариться тишина от тарахтенья второго мотоцикла, подрулил «уазик» транспортной милиции. Пожаловали, правда, не розыскники, а наряд патрульно-постовой службы. Шумно захлопали дверцы.

Нетесов кивком поздоровался сразу со всеми и прошел на складскую территорию. Свояк избитого охранника — Григорий Тимофеев, мужчина лет около пятидесяти в проводниц-кой поношенной форме, в плетенках на босу ногу устремился к нему.

— Сторожу. Чтоб не шастали тут. Следы, значит, — заговорил Тимофеев. — Петьку-то вон как. Зверюги чистые…

— Во сколько пришли? — спросил Нетесов.

— А после дойки. Марья корову подоила, молочка ему понес. Часто носим. Пришел — он точно рыба в сети, запутанный весь. Уж и оттрепыхался. У меня веревки обрезать, значит, нечем. Вон топор подвернулся, — ткнул пальцем Тимофеев в сторону поленницы. — Им…

— Веревки-то где?

— Сохранил. Как же. — Тимофеев нырнул за поясницу, вернулся с мотком бельевой веревки. Пухлый моток не умещался в руках. Длинные и короткие концы резанной веревки свисали вниз, как лапша. — Вот…

Знаком старший лейтенант адресовал его к Мамонтову. Сам занялся с избитым охранником, попросил показать, где Холмогоров стоял в момент нападения.

— Здесь вот, кажется, — Холмогоров кивнул на островок чахлой травы шагах в четырех-пяти от кирпичной Церковной стены.

— Ночью освещение есть?

— Всегда лампочки горят…

— Лицо все-таки видел?

— Ну, видел.

— И не запомнил?

— А чего запоминать было. Знакомые иногда подходят. Кто ж знал, кто этот и зачем идет… Фиксы, вроде, сверкнули, когда курево спросил… А после удары посыпались. Что хочешь помнить, забудешь.

— И как оружие забирали не помнишь?

— Не-е. Григорий не пришел пока, я и не знал, что наган забрали…

— А почему решил, что не один, а двое или даже трое нападавших было?

— Так, когда этот закурить попросил, тени, вроде, за ним мелькнули…

Холмогоров, рассказывая, отвечая на вопросы, глядел на старшего лейтенанта и не замечал, что на почтительном удалении, за забором — дырявым и давно не ремонтированным — собралась и созерцала происходящее, вслушивалась в диалог группка жильцов дома, соседствовавшего с церковью-складом. Некогда это был поповский дом, просторный, и потому давно внутри перестроенный, переделанный под жилье для полдюжины семей.

Оперативник Мамонтов уже успел дать служебной овчарке понюхать веревки, секунда — и приказал бы псу работать, искать след, но тут раздался голос из-за забора. Голос принадлежал жилице бывшего причтового дома бабке Надежде:

— И не совестно, Петр, а? Одним людям голову морочишь, на других напраслину возводишь. Иль заспал, пьяным в полночь подходил ко мне, сказал: «Я, бабка Надежда, револьвер, кажется, уронил в колодец?..»

У Холмогорова от этих слов челюсть отвисла. Старший лейтенант пригласил бабку Надежду подойти, спросил:

— Пьяный вечером был Холмогоров?

— Да уж дальше некуда. Пьяней вина.

— В котором часу пьяным видели?

— Так в котором? Как заступил на дежурство, сразу и присосался к бутылке.

— Один?

— Зачем один. С Григорием вон. Григорий после ушел.

— Когда Холмогоров подходил к вам в полночь, лицо какое у него было?

— Да пьяное…

Сообразив, чего добивается от нее сотрудник милиции, бабка Надежда прибавила поспешно:

— Не побитое. Это уж не знаю, кто его так отметелил.

— А вот мы спросим у Тимофеева, кто отметелил и связал, — скачал начальник розыска, в упор смотря на свояка избитого охранника. — Кто?

Ответа не последовало. Тимофеев под пристальным взглядом лишь ниже клонил голову.

Пожилая женщина не настолько глупа была, чтобы сразу не сообразить, почему сотрудник милиции адресует вопрос именно Тимофееву и почему тот молчит, изумленно уставилась на Тимофеева, всплеснула руками:

— Батюшки. Как же так? Неужто это ты, Григорий, а? Вот допились-то. Стыдобушка.

— По-свойски свояк свояка, — раздался из-за ограды чей-то насмешливый мужской голос. Группка зевак в считанные минуты увеличилась по меньшей мере втрое.

— Петька, ты теперь на Григория в суд подай. За нанесение телесных повреждений, — весело скалясь, посоветовал путеец в оранжевом жилете и с масленкой в руке.

— И ты, Григорий, не дрейфь. Петька подбил тебя на такое. Тоже судись, — со смешком бросили из-за ограды в поддержку свояку охранника.

— Учитывать надо еще и чья веревка… — подоспела свежая реплика.

Нетесову собравшиеся поглазеть не мешали, тем более никто не пытался проникнуть за ограду. Он глядел на охранника в ожидании ответа на поставленный вопрос. Оперативник Мамонтов в свою очередь не спускал глаз с начальника розыска: сколько еще сдерживать на поводке, не пускать Таймыра в дело?

— Так кто тебя избил и связал? — поторопил Холмогорова с ответом старший лейтенант.

— Ну, ясно ж теперь, — пробормотал охранник. — Бабка Надежда сказала.

— Что ясно?

— Ну, что уронил… Пили с Григорием…

— Понятно. А те трое?

— Какие трое? — не понял Холмогоров.

Один высокий, попросил закурить. Фиксы сверкнули, — напомнил Нетесов.

— Не было. Придумал…

— А связывать тебя, бить, кто придумал?

— Сам я…

Колодец тремя подгнившими лиственничными венцами возвышался над землей вблизи от прохудившейся церковной ограды как раз в той стороне, где теснилась толпа любопытствующих.

Нетесов подошел к колодцу, заглянул в него. Глубокий, до воды метров двадцать. Заброшенный. Ворота и бадьи нет, из глубины идет зловонный застойный запах. Воды в колодце, скорее всего, не пруд пруди. Но попробуй с голыми руками доберись до дна. Старший лейтенант велел Мамонтову съездить за пожарными.

Точно, в колодце воды было мало. Пожарная машина осушила его за четверть часа.

Спустившийся в колодец по складной металлической лестнице молодой пожарный сразу же нашел наган.

— Какой номер? — донесся со дна его гулкий голос.

«Потерпевший» помнил лишь три последние цифры табельного своего оружия.

— Восемьсот девяносто два, — крикнули в колодец в ответ.

— Он самый… Ну и запашок тут.

— Нашел, так вылазь, — поторопили сверху сразу несколько голосов.

— Сейчас… Тут еще одна штуковина, — послышалось снизу.

— Что за штуковина?

— Да сейчас…

Голова пожарного в каске наконец появилась над верхними подгнившими венцами. Прежде чем выбраться из колодца он кинул на землю какой-то круглый предмет, похожий на футбольный мяч. Предмет был тяжелый, и сразу впечатался в землю.

Покинув затхлый колодец, пожарный первым делом достал из кармана брезентовой робы револьвер и отдал Нетесову.

Пока начальник Пихтовского розыска изучал наган, вместе с водителем пожарной машины лазивший в колодец занялся своей второй находкой.

— Чугунок, — сказал водитель машины, верхонками обтерев грязный и мокрый округлый предмет. — Варом что ли залита горловина.

— Похоже, — молодой пожарный воткнул острие складника в край запечатанной горловины чугунка, лезвием сделал круговой надрез. Сделал без больших усилий: под варом была кожа.

Добрую половину чугунка занимали скатанные в толстый рулон и обмотанные суровой ниткой деньги. Пожарный поддел лезвием нитку, слежавшиеся деньги не рассыпались. Пальцами он разлохматил рулон. Там пестрели вперемешку и пятисотки, и сотенные, и четвертные, и даже трехрублевки.

В нетерпении, пока молодой пожарный уставился на купонную облигацию военного займа, водитель пожарки перевернул чугунок. Монеты достоинством от гривенника до рубля просыпались на землю. Штук двести монет, и среди них — старинные дореволюционные награды. Две известные — Георгиевские кресты, и какой-то совершенно незнакомый, ни разу не виденный даже на картинке орден: красный, с двумя мечами, с бантом.

— Глянь, Сергей Ильич, — сказал Нетесову водитель пожарки, — Сашка клад нашел.

Нетесов, занятый разбирательством с горе-охранником и его свояком Григорием, подошел, из пачки выудил двадцатипятирублевку с портретом Александра Третьего. Толпа, до сих пор дисциплинированно стоявшая за церковной оградой, как по команде вдруг просочилась через проломы в ограде, окружила Нетесова и сидевших на корточках у чугунка. О Холмогорове, пытавшемся неуклюже инсценировать нападение на себя, с появлением чугунка разом как-то все забыли. Без толку было уговаривать разойтись. Со словами «Был клад» старший лейтенант протянул пожарному царскую романовскую двадцатипятирублевку и, протиснувшись сквозь людское кольцо, опять оказался рядом с охранником и его свояком Григорием. Собственно, дальнейшее присутствие здесь не требовалось. Все как Божий день ясно. Мамонтов прекрасный сыскник, доведет дело до конца. А он может спокойно отправляться на отдых, на рыбалку.

— Зимин, — выкликнул он по фамилии из толпы друга.

Дважды звать Андрея не пришлось.

— Идем, — сказал Нетесов. — Без нас справятся. А мы — закончили.

Начальник розыска задержал взгляд на избитом лице охранника, на его вчерашнем собутыльнике и направился к мотоциклу.

— Много у вас таких, как Холмогоров? — первым, перекрикивая рев мотора, заговорил по пути Зимин.

— Скажи лучше, где их нет, — белозубая улыбка Нетесова сверкнула в секундном полуобороте. — Опять теперь зашевелятся, клад начнут искать.

— Какой клад?

— Золото.

— Что?

— Слухи у нас давние, будто колчаковцы в Пихтовой спрятали золото. Слышал?

— Про золотой запас знаю.

— Ну вот, часть его, якобы, у нас зарыта.

— А цель? Почему именно в Пихтовой?

— Не знаю. Вернуться, может, рассчитывали… — Нетесов прервал диалог и молчал до тех пор, пока не заглушил мотор у ворот своего дома:

— Все об этом кладе знают всё, и вразумительно — никто ничего. Но вот когда такое, как нынче, приключится, бум кладоискательства вспыхивает. Помню, у бабки одной, на Первом кабинете живет, обвалился погреб, кирпичная кладка старинная обнажилась — туда кладокопатели ринулись. Демидовский рель, вертикально вкопанный и сверху распиленный, нашли в тайге, к золоту ведущий условный знак углядели… Да много чего было. — Нетесов слез с сиденья и пошел во двор.

Хотели только загрузить в мотоцикл рюкзаки и ехать, однако Полина, жена Нетесова, настояла, чтобы перекусили на дорогу.

— А вообще клады у вас находили? — возобновил за завтраком прерванный разговор Зимин.

— Давно. Еще в Гражданскую. Но это кладом как назвать. У Орефьевой заимки отряд чоновцев разбил банду, при ней было несколько пудов золота и серебра.

— Из колчаковского запаса?

— Не знаю. Может быть.

— Далеко Орефьева заимка?

— Километров двадцать.

— Съездим туда.

— Зачем? Бой там был в двадцатом или двадцать первом году. Давно следов никаких не осталось.

— Просто побывать интересно.

— Там, куда мы едем, тоже интересно. Каменные древние идолы сохранились. Кстати, и там был бой. Главаря банды Игнатия Пушилина, первый в Пихтовом богач был, убили. Поехали, — Нетесов встал.

Выехать на рыбалку в этот день, однако, было не суждено. У дома затормозил горотделовский «уазик», и сержант Коломников доложил начальнику розыска, что прибыл за ним: в Малой Серьговке и в Китате ночью подчистую ограбили магазины. В Китате сторож попытался было оказать сопротивление, сейчас в тяжелом состоянии, до сих пор в себя не пришел…

— Вот и тебе и рыбалка, и идолы, — сказал Нетесов другу, глянув на валяющиеся посреди двора рюкзаки.

Опять Зимин, как и ранним утром, попросил взять с собой, но на сей раз получил отказ твердый.

— Слушай, Женя, — обратился Нетесов к сержанту, — у тебя дежурство скоро кончается?

— Да все вроде бы… Сдать осталось.

— Не в службу, свози Андрея Андреевича на Орефьеву заимку. Он историк. Интересуется.

— Это где золото нашли?

— Да.

— Так там что смотреть теперь?

— Ну просят тебя. Я обещал сам, но видишь, как складывается.

— Нет, я пожалуйста, — смутился сержант. — Для вас я… Сейчас Сергея Ильича отвезу и вернусь, — сказал Зимину.

— На моем мотоцикле поезжайте. — Нетесов с полминуты поговорил с женой, потом быстро зашагал к машине.

— Ждите. Я скоро, — бросил на ходу Зимину, заспешивший к «уазику» сержант.

Он действительно долго ждать себя не заставил. Появился, едва успел Зимин рассказать в подробностях Полине историю «нападения» на охранника железнодорожных складов.

Быстро выехали из города, покатили по узенькому проселку среди многоцветья высоких трав, среди мелколесья, обдуваемые теплым августовским ветром.

— Хайская лесная дача, — указал Холомников рукой на стену хвойного леса впереди.

Они сделали петлю, прежде чем приблизились к еловому лесу. В сторонке от него мелькнула среди осота подернутая рябью вода пересыхающего Орефьева озера.

Сержант заглушил мотоцикл, повел Зимина к лесу. Чуть не доходя, казал:

— Вот здесь заимка был… Я ж говорил, ничего нет.

— М-да. — Зимин не мог скрыть разочарования. Они стояли по пояс в траве.

— Лучше б вам с дедом Мусатовым повстречаться.

— Кто это? — спросил Зимин.

— Единственный живой участник боя, который здесь был. В Пихтовом, по крайней мере, единственный, — поправился сержант.

— А возраст? Сколько лет ему? — спросил Зимин.

— Да в памяти он, хоть и за восемьдесят, — сказал Колом-ников. — Как Аркадий Гайдар, прибавил себе годы, пошел воевать.

— Конечно, хорошо бы увидеться, — сказал Зимин.

— Тогда к Мусатову?

— Да.

Ветеран Гражданской войны, бывший чоновец и продразверстовец Егор Калистратович Мусатов жил в самом центре Пихтового в однокомнатной благоустроенной квартирке-панельке.

Среднего роста, голубоглазый и горбоносый, со щеточкой седых усов он открыл дверь гостям, впустил. К вещам хозяин жилища был равнодушен. Диван, телевизор, трехстворчатый шифоньер, стол да несколько стульев — вся обстановка.

— Вот, дед Егор, — сказал Коломников, — привел к тебе человека. Из самой Москвы приехал. Интересуется историей Гражданской войны в Сибири, ее участниками.

Зимин назвался.

— А-а, ну садись, — хрипловатым громким голосом предложил Мусатов. На экране включенного телевизора мелькали кадры хроники времен коллективизации. Мусатов у глушил звук.

— Хорошо, что не забыли, — сказал, — но рассказывать-то что? Про меня уж все написано.

— Так уж и все.

— Все. А если что не написано, теперь о прошлом по-другому…

— Вон ты про что, — Коломников догадался о причине стариковой неприветливости. — Да ну, дед Егор, тебе-то на что обижаться. Ты у нас человек уважаемый.

Мусатов при этих словах сержанта смягчился.

— Ладно. — Он достал из шифоньера потертую кожаную папку, подал Зимину. — Вот. Нового не скажу, поди-ка.

В папке были вырезки из газет; с десяток вырезок, сколотых скрепкой. Некоторые уже пожелтели от времени.

Зимин просмотрел заголовки, не отличавшиеся оригинальностью: «Рядовой революции», «Рядовой боец революции», «На той далекой на Гражданской», «В то тревожное время»… Выбрал одну из самых давних публикаций, довольно большую.

Прочитав первые два столбца, нашел строки об интересовавшем его бое.

«Отряд ЧОНа, в котором служил Егор Мусатов, только с января по декабрь 1920 года ликвидировал в районе четыре крупных группировки белобандитов, возглавляемых ярыми врагами Советской власти, такими, как колчаковский полковник-каратель Зайцев, богатый купец Шагалов, старообрядческий священник Леонид Соколов.

Особенно запомнился Егору Калистратовичу Мусатову бой с белобандитами полковника Зайцева. В этой банде насчитывалось около 140 человек. Бандиты засели в доме, бане и конюшне на заимке у Орефьева озера. Они находились в более выгодном положении, чем чоновцы, которым с одной стороны озеро, с другой — густой непроходимый лес мешали осуществить стремительную атаку. Пришлось ждать удобного момента. Через несколько часов атака осуществилась. Бандиты были перебиты. Чувствуя, что за их зверства пощады им не будет, сдаваться в плен большинство не хотели, отстреливались до последнего. Некоторые пытались уйти, но удалось немногим. В банде при ее ликвидации было изъято несколько пудов золота и серебра…»

Дальше говорилось о месяцах, проведенных в продотряде, о работе на железной дороге.

Нового, касающегося боя у Орефьевой заимки, Зимин не нашел и в других материалах.

— Вы не помните, Егор Калистратович, сколько именно пудов золота было, сколько — серебра? — спросил Зимин.

— А нам и не говорили, — ответил Мусатов. — Командир после боя выстроил, объявил, что среди трофеев, кроме оружия, много драгоценностей — серебра и золота. Пуды веса.

— Неизвестно, откуда у банды оказались такие ценности?

— Спрашивали меня об этом сто раз, в слитках золото было, или еще как. А я в глаза не видел.

— А пленные что говорили?

— Они удивлялись, что в банде так много золота. В плен сдавались бандиты только из рядовых, главари от них скрывали, а сами все были перебиты.

— Полковник Зайцев тоже был убит?

— Тоже. У заимки…

Мусатов опять подошел к шифоньеру. На сей раз вынул из шифоньера массивные карманные часы на цепочке и с крышкой. Некогда блестящий корпус никелированных часов потускнел, от частых прикасаний стерся, кое-где проступили мелкие черные точечки.

«Въ День Ангела п-ку Зайцеву» выгравировано было на внутренней стороне крышки. Дальше была гравировка на латинском: «Vale, Victor! Et vivat Victoria! V.VII.MCMXIX anno». Зимин изучал латынь, без труда перевел: «Будь здоров, Виктор! И да здравствует победа! 5 июля 1919 года».

Ниже даты было и еще что-то приписано, однако тщательно, почти незаметно стерто. Очевидно, дарители сочли первоначальную надпись чрезмерно длинной и попросили гравера убрать лишнее.

— Это что же, часы того самого колчаковского полковника?! — невольно вырвалось у Зимина.

— Они самые. — Мусатов улыбнулся, довольный произведенным эффектом. — Трофейные. И награда за то, что не дал уйти полковнику.

— Значит, вы лично?

— Да. Резвый, верткий был, удалось прошмыгнуть к избе, где полковник со свитой сидел. Дверь открыл, кинул гранату. Вбежал, думал, всем конец. Гляжу — рама выбита, а золотопогонник бежит к лесу. Я догонять. Он выстрелил в меня, промазал. Ну, а я не промазал. Обшарил его, вдруг какие важные бумаги при нем. И нашел эти часы. Командир сказал: храни, заслужил. До сих пор вот и храню.

— В газетах ни о часах, ни о конце полковника Зайцева нет.

— Печатали много раз. Просто все газеты не храню. Кому это нынче нужно, — старик вяло махнул рукой.

— Нужно, Егор Калистратович, — сказал Зимин. — Кого-нибудь из членов семей чоновцев, потомков командира отряда я в Пихтовом найду? Не подскажете?

— У нас — нет. Отряд почти весь из уральцев состоял. А командир погиб, когда я в продотряде служил. Холостой он был.

— Жаль…

Стали прощаться.

— Так из какой газеты-то будешь ты? — спросил у Зимина старик.

— Андрей Андреевич не из газеты, дед Егор, — напомнил Коломников. — Он историк.

— А-а, — вспомнил Мусатов. — Даже лучше, что не из газеты. А то теперешние газеты до чего докатились: уж и Терентия Засекина прославлять взялись…

— Не в духе нынче что-то дед Егор, — сказал Коломников, когда вышли на улицу. — Я его раза три школьником слушал. Интересно рассказывал. Снимки показывал нам.

— А кто это Терентий Засекин? — спросил Зимин.

— Пасечник у нас в районе был, умер давно. Не знаю, с чего дед Егор решил, что газета его хвалила. О сыне его, тоже пасечнике, писали. И сын, на вопрос, кто для него в жизни примером служил, назвал отца. Дед Егор по инстанциям забегался, возмущался: как может быть примером человек, смолоду запятнавший себя службой у белых? Хотя служба у белых — громко сказано: подобрал в лесу раненого офицера, от гибели спас. Вот уж кто точно имел отношение к колчаковскому кладу.

— А это откуда известно, да еще точно? — спросил Зимин.

— Ну, это-то в Пихтовом каждый знает.

Довод сержанта был просто-таки замечательный по своей наивности. Невольно Зимин улыбнулся, вспомнив нетесовское: «Все об этом кладе знают все, и вразумительно — никто ничего».

— Тогда съездим к сыну-пасечнику? — предложил сержанту.

— Не удастся, — отказался Коломников. — Он в лесу на Подъельниковском кордоне живет, не проехать нам. Я вас лучше в Кураново свожу, с его двоюродным братом познакомлю. Он на кордоне часто бывает. Согласны?

— Согласен.

— От Пихтового до Кураново было всего десять километров.

Пятистенок Николая Засекина стоял на окраине поселка немного особняком. Перед прибытием нежданных гостей он вернулся с конефермы, едва успел распрячь и пустить на волю лошадь. Сухощавый и низкорослый, с морщинистым темным от загара лицом, стоял и курил папиросу в ожидании, пока прибывшие приблизятся. Прежде чем пожать руки гостям, обтер шершавую ладонь о пиджак.

— Вот, дед Николай, гость из Москвы к нам, — почти так же, как у Мусатова, начал сержант.

На сей раз Зимин счел за лучшее самому сразу повести разговор:

— Николай Григорьевич, говорят, будто дядя ваш во время Гражданской подобрал в тайге раненого офицера, спас ему жизнь. Правда?

— Вроде как, — ответил Засекин.

— Расскажите.

— Так, а я что знаю?

— Так уж и ничего, — вмешался Коломников. — Он же золото прятал, этот офицер.

— Ну, может быть… Вам Василия лучше поспрашивать.

— Лучше-то лучше, но он же на пасеке.

— Ну.

— На все лето. И не проехать туда.

— Плохая летом дорога, — согласился Засекин.

— Ты, дед Николай, навещаешь брата?

— Бываю.

— Скоро собираешься?

— Послезавтра поеду.

— Вот человека, Сергея Ильича друг, можешь с собой взять?

— Чего ж не взять, пожалуйста. Только ехать верхами. — Конюх вопросительно посмотрел на Зимина: дескать, приходилось верхом ездить?

Зимин немного умел.

— Тогда, дед Николай, привезу Андрея Андреевича к тебе послезавтра утром, — сказал сержант.

— Привози, чего ж…

В Пихтовое возвратились затемно.

Нетесов сидел в неярко освещенном дворе за столиком под черемухой, ужинал. Был он озабочен, не в настроении. На след преступников напасть не удалось. Больше того, после ограблений в Китате и Малой Серьговке обкраден еще и магазин в Благовещенке. За полсуток всего-то и удалось узнать, что преступников трое или четверо, все вооружены, разъезжают на «Ниве» вишневого цвета. Собственно, о «Ниве», которую можно в любой момент бросить или сменить на другую машину, и вся существенная информация… А любители кладов, переменил тему разговора Нетесов, колодец в церковной ограде не оставили в покое. После ухода пожарных и милиции ковырялись там, нашли мельхиоровый подстаканник и тарелку. Подстаканник из тех, какие у проводников пассажирских поездов в каждом вагоне есть, до недавнего времени были, поправился Нетесов, а вот тарелка, хоть и простенькая, но дореволюционная: на донышке ее, на оборотной ли стороне, двуглавый орел и корона… Самое забавное насчет монет из чугунка. По меньшей мере у пятидесяти человек на глазах Лукин высыпал монеты на землю. Рубли да копейки все до единой серебряные, а по Пихтовому слухи упорные: монеты золотые, и вес их под два килограмма.

— Чудесное превращение одного в другое, — засмеялся Зимин.

— Да. Откуда что берется, — Нетесов со сдержанной улыбкой покачал головой.

— А вообще объяснимо, — Зимин посерьезнел. — Люди устали от будней, хочется необыкновенного. Сами себе придумывают чудо.

— Возможно, — сказал Нетесов. — Ну, а вы? Какой клад на Орефьевой заимке нашли?

— А-а, — Зимин махнул рукой. — Никогда бы не поверил, что там бой шел, если б еще Мусатов не рассказал.

— У Мусатова были?

— Были.

— И как тебе старик?

— Нормально. Только он, по-моему, обижен, что внимания к нему теперь меньше стало.

— Да нет, — возразил Нетесов. — Славы и почета ему пока хватает. По нашим временам особенно. Тут другое.

— Что?

— Сам не знаю толком. Кажется, больше всего злится, что выступать, как прежде, не может.

— Не зовут?

— В том и дело, зовут. Отказывается. После одного случая. Неприятные были минуты для Калистратыча. Выступал перед школьниками месяцев семь-восемь назад, рассказывал о Гражданской, и тут одна наша старая учительница встала и оборвала его. Сказала, что стыдно ему должно быть в его возрасте лгать, тем более детям.

— Что она имела в виду?

— Не уточняла, сразу ушла. Но что-то она знает про Калистратыча такое… — Нетесов бегло посмотрел на часы. — Анна Леонидовна — дочь священника Соколова. Той церкви, где мы были сегодня.

— Серьезно?

— Вполне.

— Дед Мусатов называет его активнейшим участником банды полковника Зайцева.

— Я бы теперешним мусатовским воспоминаниям не шибко доверял. Но его хвалят в губернской газете тех лет. А поп Соколов фигурирует в числе убитых вожаков банды.

— А что, церковь старообрядческая была?

— Нет, про старообрядчество — это чушь, для страшноты, так сказать, — Нетесов бегло посмотрел на часы. — А остальное — я бы не сказал.

— Тем не менее его дочь обвинила Мусатова во лжи?

— Да. И вся штука в том, что я честнее и порядочнее Анны Леонидовны человека не знаю. Вот так.

— Спросил бы у нее.

— Хм. — Нетесов усмехнулся. — Мне как раз сложнее, чем другим, заниматься этим. Думаешь, поймут меня? Начальник уголовного розыска выясняет, не искажает ли чего в рассказах детям о старине почетный гражданин города, герой Гражданской войны Мусатов, и в чем его обвиняет учительница-пенсионерка Непенина? Но главное, будет ли ей приятно? Я ведь у нее еще и учился…

— Она в Пихтовом живет?

— Жила. Сейчас снова уехала. К внуку.

— Это где?

— Недалеко. Шахтерский городок. Два часа езды электричкой. — Нетесов обернулся, заслышав шаги жены.

Полина подошла с термосом и свертком в руках. Тут же как раз «уазик» с брезентовым верхом остановился на дороге перед домом.

— Все, мне пора, извини.

Нетесов живо поднялся, взял из рук жены сверток и термос.

— Секунду, адрес учительницы? — торопливо спросил Зимин.

— Полина знает, они вместе работали. — Нетесов быстро зашагал к машине. Хлопнула дверца, и «уазик» помчался по асфальту в темень августовского позднего вечера.

Первая электричка в шахтерский городок отправлялась в шесть, а в девять Зимин уже видел перед собой Анну Леонидовну Непенину. Старческое ее морщинистое лицо, обрамленное седыми гладко зачесанными волосами, светлело в полумраке просторного коридора квартиры.

Зимин назвался, сказал, что из Пихтового, друг Сергея и Полины Нетесовых, прилетел из Москвы навестить их, и что они с Анной Леонидовной коллеги: он тоже преподает — историю в институте будущим авиаторам. Старая учительница провела его в гостиную с высоким лепным потолком и круглым столом посередине, пригласила садиться.

— Анна Леонидовна, вчера я услышал одну историю или легенду, — начал Зимин, — про клад в районе станции Пихтовой.

Он сделал паузу, ожидая подтверждения или отрицания Хозяйка, севшая по другую сторону стола, промолчала. Поневоле пришлось продолжить:

— После Гражданской чоновцы разбили отряд белых у Орефьева озера, взяли несколько десятков килограммов серебра и золота. Я встречался с участником того боя Егором Калистратовичем Мусатовым, пытался выяснить, не является ли захваченное частью клада.

Зимин не мог не заметить, как от одного упоминания фамилии пихтовского ветерана Непенина поморщилась.

— А потом я услышал, что не так давно вы обвинили его публично во лжи на выступлении его в школе. Причем так на него подействовало, что он с тех пор избегает встреч…

— Он не выступает больше? — спросила хозяйка квартиры. В голосе се проступило волнение, и выражение торжества возникло на лице.

— Отказывается. Говорит: иные времена, никому не нужно.

— Да, времена иные, — задумчиво сказал Непенина. — Жалко, я не договорила тогда. Струсила: выскажу все — и упаду, не встану. И жалко, никто после не приехал, не спросил…

— Ну вот я…

— Это замечательно, молодой человек, — ваш визит.

— Так в чем ложь, Анна Леонидовна?

— Ой, ее так много, так много. — Непенина сокрушенно, даже горестно, будто речь шла не о чужой, а о ее собственной лжи, покачала головой. — Вот он показывает часы. Столько обмана с одними этими часами связано. Я вам сейчас покажу.

Анна Леонидовна встала, сняла со стены большой фотоснимок, наклеенный на очень плотный картон.

— Градо-Пихтовский храм во имя святого Андрея Первозванного, — сказал она, протягивая гостю снимок.

Зимин взглянул. На фотографии была изображена изумительной красоты каменная церковь со светлыми маковками, увенчанными восьмиконечными крестами, с двухстворчатыми рифлеными дверьми под полуаркой, с невысокой папертью. Светлые купола на тонких кирпичных шейках взмывали ввысь, плыли в небе, и тени их величественно осеняли узорную ограду, широкие ровные дорожки, обсаженные молодыми тополями. Во вчерашнее утро Зимин провел изрядно времени возле церкви-склада, но, сказать по правде, у него не достало бы воображения уловить, признать даже отдаленное родство между тем Пихтовским обезглавленным зданием и существовавшим на старинной фотографии храмом.

— Это церковь за железнодорожными путями? — уточнил на всякий случай.

Наклоном головы хозяйка квартиры подтвердила.

— Воинствующие безбожники разрушили. Мы с мамой к тому времени уже уехали из Пихтового… Да, но мы говорили о часах. — Непенина встала сбоку от гостя, так, чтобы тоже видеть снимок. Тонкий сухой ее палец приблизился к снимку.

— Замечаете, правее придела между мраморными надгробьями белеет крестик. Это могила поручика Зайцева. Часы принадлежали поручику, и он просил перед смертью переправить их родным в Тверь.

— Вы не путаете? На часах, которые у Мусатова, гравировка «полковнику Зайцеву».

Нет, молодой человек. Я с детства запомнила. Там в дарственной надписи не значится — ни поручику, ни полковнику. Просто первая буква «п» и через дефис — «ку». Если, конечно, те самые часы.

Зимин попытался восстановить в памяти надпись, и не смог.

— Значит, не было колчаковского полковника Зайцева? — спросил он.

— Помилуйте! Мне ли знать фамилии всех полковников Колчака. В Пихтовском уезде не было.

— Но о ликвидации его банды писали по горячим следам в губернской газете, — заметил Зимин.

— А вы сами читали?

— Только слышал.

— «Социалистическая новь». Храню. Ложь об отце в ней, но рука не поднимается выбросить. Что делать, новая власть составила ему такой «некролог»…

Анна Леонидовна достала из комода свернутую многократно газету. От времени она, отпечатанная на скверной бумаге, имела не желтый даже, а какой-то темно-ржавый цвет.

— Не разворачивайте, пожалуйста, треснет, — попросила.

В разделе «Происшествия» абзац был отчеркнут: «Еще одна банда ликвидирована на днях в Пихтовском уезде. На Орефьевой заимке, в 25-ти верстах от станции, отряд ЧОН (командир тов. Тютрюмов) полностью уничтожил враждебный Советской власти элемент. Ни главарь, ни его ближайшее окружение поп Леонид Соколов и известный всей Сибири купец-мироед Петр Шагалов не ушли от возмездия. В этом бою отличился юный ЧОНовец-комсомолец Егорка Мусатов. Храбро действуя маузером и гранатой, это именно он навсегда закрыл глаза бандиту-главарю, ненавистным всему населению уезда и губернии попу и купцу. Кроме оружия, в числе трофеев у разбитой банды ЧОНом взято У пуда золота и 4 пуда серебра».

— Видите, имя главаря не называется, — подождав, пока Зимин закончит читать, сказала старая учительница. — Они имени не знали. Колчаковского полковника Зайцева во главе крупной банды придумал позднее Мусатов. А на самом деле был разбойник Скоба. И с ним еще человек десять таких же. Ни папа, ни купец никогда в банде не состояли. Скоба захватил их. От папы потребовал ценности храма. Тогда же забрал и часы покойного поручика.

— И вы не пробовали протестовать? — спросил Зимин.

— Протестовать?! Много бы нас слушали. Кто были после революции Мусатов и его начальник, а кто — мы? Мама — дворянка, жена священника, к тому же убитого в банде.

— А Мусатов знал, что ваш отец — сам жертва банды?

— Мама пыталась объяснить и ему, и Тютрюмову. Говорила, что отбитые у шайки Скобы ценности — собственность церкви. Они поняли так, что мама пришла их востребовать. Посоветовали убираться из города и пригрозили Чека.

— Значит, все без исключения ценности, взятые чоновцами на Орефьевой заимке, не имеют отношения к колчаковскому кладу?

— Да, я же говорю, это церковные ценности. Вместе с купцом и папой заложником был еще один человек — Головачев. Он чудом остался жив, видался потом с мамой. Я вам сейчас расскажу…

ШАГАЛОВ

В распахнутые настежь ворота купец Петр Иннокентьевич Шагалов вышел с просторного, тонувшего в неубранных сугробах двора бывшего собственного дома на площадь, остановился. Совсем близко, саженях в двадцати пяти, белокаменная громада кафедрального собора святой Троицы туманилась в морозном белесом воздухе. Купола и кресты храма призрачно позолотой проступали сквозь дымку. Сколько он помнил себя, всегда в пору снегопадов дорожки к храму были расчищены, выметены; торцовка их либо глянцевито обнаженно сверкала, либо мягко пушилась молодым инеем. Теперь снежная целина расстилалась вкруг собора. Ни тропки, ни даже следов хотя бы одного человека не вело к собору.

— Закрыли. Дров не дают на топку. И службу вести некому, — упреждая возможный вопрос, сказал спутник, бывший доверенный бакалейно-винного магазина Пантелеймон Гаврилович Головачев.

Было у Шагалова побуждение подойти к храму — столько раз в долгой отлучке снился себе молящимся в его стенах! — он даже сделал вперед шага три, но, заметив на шпиле здания казначейства по правую руку от храма красное полотнище, передумал. Чужое, чужое все — и дом, и казначейство, и храм.

— Губкрестком теперь у них, — назвал Головачев бывшему своему хозяину учреждение, которое разместилось в здании, где так еще недавно — так давно! — обменивали валюту, выдавали векселя и купчие…

— Губкрестком, — медленно повторил Шагалов.

— Да, Петр Иннокентьевич, — подтвердил Головачев и продолжал прерванный рассказ о том, как описывали шагаловское имущество:

— Трое их было в реквизиционной комиссии. Жиденок у них заправлял — верткий, маленький такой, в тужурке. Сперва как будто ладили. А как дошли до сундука, где шуба соболья, вазы китайские и пистолеты кремневые, коллекция ваша, — разлад у них пошел. Еврейчик хотел шубу себе забрать, второй член комиссии, тоже замухрышка мужичок, прикладом двинул еврейчика. Он взвизгнул, кричал, что будет жаловаться самому товарищу Михленсону, и звал в свидетели третьего… А потом поладили, куда-то все вещи возили, несколько раз списки переиначивали. И ни шубы, ни пистолетов, ни белья постельного, ни монет старинных, какие вы на Ирбитской ярмарке не однажды выменивали — все исчезло… Мне только дуло под нос, когда я ихнему начальству докладывал, что целый сундук добра из списка выпал…

Он слушал, а в памяти всплывал день отъезда, студеный ноябрьский день. Ровно полдюжины сундуков с домашним имуществом, обитых кованым листовым железом, были приготовлены к погрузке. Запряженные в сани низкорослые лошади-«нарымки» стояли посреди двора. Оставалось отдать распоряжение — и прислуга, конюхи приступили бы к перетаскиванию сундуков на сани. Он уже готов был приказать, как вдруг появился генерал Анатолий Николаевич Пепеляев. Последние недели генерал квартировал у него, занимая три лучшие комнаты с видом на Миллионную улицу и на Соборную площадь. Молодой, неполных тридцати лет генерал, крепко уже бивший большевиков на Урале и тем прославившийся, тоже снимался с места, уезжал на восток ввиду прорыва фронта и приближения красных. И специально для Пепеляева и для его свиты приготовленные лошади тоже стояли в купеческом дворе. Одетый в шинель до пят, в папахе, генерал, увидев упакованные сундуки, от души рассмеялся, приближаясь к Шагалову и его супруге: «Петр Иннокентьевич, Анна Филаретовна, уж не насовсем ли собираетесь? Оставьте свой скарб на месте, целее будет. Право слово, недели не пройдет, вернемся». С такой убежденностью прозвучало, и так желалось верить: вернутся, отъезд очень ненадолго, большевики из последних сил наступают, вот-вот звезда их покатится, что поддался гипнотизирующим словам Пепеляева. Велел управляющему сундуки не грузить, а прибрать подальше с глаз. Хотел кое-что из сундуков вынуть, с собой в путь-дорогу взять, да времени в обрез, а так все уложено — не докопаться до нужного.

А и с собой бы забрал — теперь известно, — все одно сундукам, добру пропасть не миновать было. Верстах в двадцати от Красноярска ночью на тракте нагнали купеческую чету всадники с подхорунжим во главе (молодой генерал Пепеляев уже покинул их, своим маршрутом укатил, не сочтя нужным даже проститься), вытряхнули из кошевы на снег, посадили кого-то своих и умчали…

В ту ночь, бредя в нестройной и нередкой толпе отступающих войск Верховного Правителя, понял Петр Иннокентьевич, что если и суждено ему вернуться в родные пенаты, то не через неделю, как заверил бойкий на слово бравый колчаковский генерал, и даже не через месяц… Жена, как добрались до Красноярска, слегла в горячке. На последние деньги, сняв хибарку на берегу студеного Енисея, Перт Иннокентьевич выхаживал жену. И, может, как знать, и выздоровела бы благодаря его и докторов стараниями Анна Филаретовна, да забрали его в чрезвычайку. Выбраться удалось, слава Богу. Поискал безуспешно могилу супруги и подался в одиночестве да пешком в поношенной одежде с чужого плеча на родину. И вот у своего бывшего дома слушает рассказ бывшего своего доверенного.

Подслащивала горечь головачевского рассказа мысль, что не разорен вконец. В семнадцатом весной ранней, как митинговать все чаще начали да знаменами всех цветов размахивать, положил в кедровую шкатулку три сотни империалов, червонцев золотых столько же, украшения жены самые дорогие, да увез в тайгу на дальнюю свою заимку, спрятал. Он представил шкатулку, своими руками искусно вырезанную. Кроме монет, колец и сережек с бриллиантами, были в шкатулке и серебряная медаль Императора Александра III на Станиславской ленте, и знаки нагрудные — общества Голубого Креста и Палестинского общества, учреждений Императрицы Марии, в разные годы пожалованные Шагалову за активность в благотворительности. Все награды за благотворительную деятельность хоть и из благородных металлов, но ценность их не больно-то весомая в общем содержимом шкатулки. Хотя бы один из нескольких камушков в перстенечке жены все перетянет. Шагалов их тем не менее положил в шкатулку. Как приятную память о былом. И сейчас воспоминание о наградах, в благословенные былые годы полученных, прошло по сердцу греющей волной.

— Лошади нужны, Пантелеймон Гаврилович. На заимку у Хайской дачи съездить. Подыщи, — попросил Шагалов у доверенного.

— Найдем, Петр Иннокентьевич, — закивал Головачев. — У Тахирки татарина из Заисточья добрые лошади.

— Со мной съездишь?

— Какой разговор, коли дело требует.

— Поскорее бы.

— У Тахира свежие лошади всегда найдутся. Хоть через час-другой снарядиться сможем.

— Хорошо, — довольный, сказал Шагалов. Скользнул взглядом по окнам в верхнем этаже своего дома. По окнам гостиной. Уехать и не возвращаться сюда. Никогда. Головачев от заимки один обратно доедет, а он… А он тут все потерял. Легче бы пепелище вместо разоренного родного гнезда узреть…

Тем временем как бывший купец Шагалов с доверенным Головачевым, успешно похлопотав о лошадях и снарядившись в дорогу, отправились к заимке у Хайской лесной дачи, непревзойденный мастер мокрых грандов[1] по кличке Скоба сидел в Остоцкой тайге под Пихтовой, пребывая в тяжких раздумиях: как жить дальше? Оставаться в здешних местах, вести прежний образ жизни — немыслимо. Новая власть вот-вот укрепится, возьмется и за него. Но не этого Скоба главным образом опасался. Гражданская война вместе с бесчисленными тысячами жизней проглотила, развеяла и немалые состояния. Все меньший навар от грабежей, и риск, значит, все меньше оправдан. И значит, уходить надо из этих мест. Как можно дальше. Лучше даже порвать нитку[2]. Через Урянхайский край или же через Алтайские горы переметнуться в Монголию, Китай. Скоба был фартовым. За годы, что портняжил с дубовой иглой[3], попадали к нему в руки немалые богатства. Но вот теперь, когда нужда, когда приспичило уходить, он с удивлением вдруг обнаружил, что уходить-то не с чем, все бездумно куда-то спущено, протекло сквозь пальцы. И публика на проезжих дорогах нынче пошла такая голь, того и гляди: ты с ножом к ней к горлу, а она милостыню просить…

Было, правда, у него на уме одно дельце, объект его внимания. Все про запас держал. Крюка. Церковь, то есть. В другое время и не помыслил бы такого. Давно, когда еще первый раз, за то, что на тракте близ городка Мариинска торговцу чаем раскроил череп острием скобы (отсюда и кличка пошла), получил семь лет, оказался на каторге в одной упряжке с мужичиной, угодившим за святотатство. В желании разбогатеть забрался тот мужичина ночью в церковь, взял с престола чашу и крест и на десять лет обеспечил себе шхеры[4]. Скоба на его примере с юных лет уразумел: в церквах лучше не красть, Бога не гневить, а грехи замаливать… Но теперь все переменилось. К церквам какое почтение. У большевиков особенно. Для тех Бога нет, храм — так себе, изба разубранная с крестами. Понадобится, и конюшню в святом месте устроят без долгих раздумий. Белые хоть и молитв не забыли, и в нательниках на груди, а тоже хороши. Видел сам, при отступлении ночевали в церковке сельской выстуженной, так для обогрева все псалтири, часословы, поминальники да четьи-минеи в костер покидали. А вкруг церкви той лесу — стена…

Но уж коли те, кто по музыке не ходил ни в жизнь[5], кощунство творят и как с гуся вода с них, то ему, Скобе, на кого тогда оглядываться, с него какой спрос?

Он держал на примете Градо-Пихтовский соборный храм во имя святого Андрея Первозванного. Церковь эта при железной дороге слыла до революции самой богатой в губернии. На Рождество, Пасху, Троицу, Благовещенье — по всем самым значительным религиозным праздникам наезжали в этот храм многие состоятельные люди из губернского центра, хотя там своих церквей одна одной краше счетом за двадцать: щедрые дары перепадали от именитых гостей-прихожан храму Пихтовскому.

Скобе доводилось бывать в нем в лучшие времена. Богатое его убранство прямо-таки ослепило.

Сейчас, после того как городок пережил войну, трижды в боях переходил из рук в руки, пока окончательно не утвердился за красными, церковь, конечно, не та. Наружные стены пулями из бронепоезда кое-где побиты, маковку одну от попадания снаряда повредило. Внутри вовсе от былой роскоши мало чего осталось. Окладное золото да серебро с икон исчезло, шандалы да лампады хоть и блестят по-прежнему, только блеск металлический поплоше — медный.

Пущен был слух, будто церковь обобрали, когда шли сражения. Но через своих людей Скоба доподлинно осведомлен: ни большевики, ни колчаковцы к храму в Пихтовом рук не прикладывали. Отец Леонид, священник, все до лучших времен схоронил в надежном месте. Вот где только — это предстоит выведать у самого отца Леонида. Любой ценой выведать и забрать церковные сокровища. А пожаловать в гости к отцу Леониду рассчитывал Скоба с подручными нынешней, завтрашней ли ночью. Зависеть будет от того, как скоро добрыми конями разживутся. Обязательно добрыми. После свидания со священником гнать да гнать от Пихтовой нужно подальше, без оглядки…

Обдумывая предстоящие дела, Скоба то садился на лавку за дощатый стол в избушке, неведомо кем и зачем поставленной среди тайги, то подходил к окну.

Избушка стояла на косогоре в окружении елей. Густой лапник прикрывал ее так, что в двухстах шагах пройдешь, не приметишь. Зато из окна избушки видно было петляющую проселочную дорогу, огибающую косогор, на добрые три версты с обеих сторон от косогора. Обзор, что надо, ничего не скажешь, да толку пока мало. Вчера за день пять повозок проселком прокатило. Проводили их взглядами, с места не поднялись: одни клячи в сани запряжены. И нынче с утра четыре еще было, тоже из тех, на каких далеко не ускачешь, в урманах в случае чего не затеряешься. Нынче, похоже, опять в этой избушке, прилепившейся на косогоре, спать: день на исходе, солнце к закату.

Скоба только успел подумать о возможной еще одной ночевке в избушке, как раздался голос его первого приятеля и помощника Шишки:

— Едут!

И, еще не глянув в окно, по интонациям, главарь шайки понял: появились на проселочной дороге именно такие, каких ждали.

— Едут! — подтвердил, возникая на пороге, пуская в избу морозные клубы, коротконогий малый со странной кличкой Крахмальный Грош.

Уверенной, не расплескавшей к сорока годам силы рукой Скоба сгреб свою медвежью шубу, нахлобучил малахай, шагнул за дверь.

Сразу увидел в цуговой упряжке пару коней каурой масти, и двоих седоков в розвальнях разглядел, хоть пока около версты отделяло.

Повозка приближалась к косогору. Дорога особенно близко подходила, прямо-таки прижималась к его подошве в том месте, где стояла избушка. Всего-то и дел: выждать, пока копыта коней ступят на этот прижим и мигом по неглубокому снегу скатиться вниз, очутиться около самой повозки. Впрочем, пока Скоба, Шишка и Крахмальный Грош стояли около избушки, двое из сообщников предусмотрительно переместились поближе к санной дороге.

Скоба нашарил в кармане, вытянул край замызганной красной тряпицы. Убедился: на месте, и тотчас снова спрятал. Не случайно проверил: по взмаху тряпицей все его люди придут в движение.

Чем ближе повозка, тем внимательнее глядел: не на ездоков, они его не интересовали, — пытался угадать степень усталости коней; сколько пробежали и на что еще способны нынче; какой отдых для восстановления сил понадобится. Верст пятнадцать еще пробегут легко, а там отдых задать.

Думая, не забывал примечать, что рыжеватая конская масть уже мелькает внизу между зеленохвойных веток. Тряпица появилась в руке, поднял над головою, потряс ею и степенно, как подобает главарю, направился вниз. Даже не подумал глядеть, как живо метнулись к повозке по его знаку.

Когда приблизился, ездоки уже были вытолканы из саней, Шишка красовался в крепкой дохе одного из них. Свою латанную одежонку Шишка великодушно кинул под ноги обобранному владельцу дохи. Тот не спешил облачаться в «подарок», да Шишка и не настаивал, азартно обшаривал, выворачивая наружу карманы путников.

Не оставался без дела и Крахмальный Грош, переворашивал сено в санях: вдруг да под ним что запрятано.

— Одна саренка, — разочарованно сказал Шишка, подкидывая на ладони мелкие монеты.

— Откуда и куда? — сурово справился у недавних владельцев повозки Скоба.

— Из города в Наумовку. За продуктами, — ответил тот, с которого сняли доху.

— Без денег? — с сомнением усмехнулся Скоба.

— Так к сестре…

— Лошади твои?

— Нет своих. Под залог взяли у татарина.

— Ну, а я у тебя под залог, — ухмыльнулся Скоба, садясь в сани.

— Не надо, а… Что скажу хозяину, — жалобно, со слезой в голосе, проговорил лишившийся теплой собачьей дохи.

— А скажешь, хвалил и его лошадей, — весело отозвался Скоба. — Поехали! Но-о! — распорядился под дружный смешок приятелей, сам вожжой понаддал по крупу коренника.

Отъехали сажен двадцать-тридцать, крахмальный Грош обернулся. Ограбленные все продолжали стоять.

— Где-то раньше их видел. Обоих.

Никто не отозвался.

Проехали еще с десяток сажен.

— Вспомнил! — Крахмальный Грош ударил себя по лбу. — Этот вон, который молчал все время, свечами торговал в кафедральном соборе.

И опять никто не откликнулся (эка персона — свечами торговал). Но Крахмальный Грош и не ждал удивлений, продолжал:

— Он этими свечами по великим праздникам торговал. Как почетный староста!

Ha сей раз безучастным не остался ни один. Многого могли не знать, а то, что почетным старостой кафедрального, то есть главного в губернии, собора случайного, без имени и состояния человека не выбирали, — это было известно всем.

А Крахмальный Грош не унимался, память его выуживала новые подробности:

— Шагалов это. Купец первой гильдии. Дом его на Соборной площади стоит. А тот, с какого доху содрали, — он на секунду пятерней вцепился в меховую обнову Шишки, — в главном магазине у Шагалова распорядитель старший.

— А ну назад! — велел Скоба. И быстро развернутые на узком санном пути кони резво помчали навстречу потерпевшим хозяевам, жертвам грабежа.

Хотел не хотел лишившийся дохи, а мороз заставил облачиться в верхнюю ветхую одежонку, кинутую Шишкой. Вид у него сразу стал донельзя потешный, скоморошеский. Грабители на это не обращали внимания, настроены были серьезно.

— Так в Наумовку к сестре, говоришь? — грозно спросил Скоба.

— К ней…

— А чего ж ты… — Скоба матерно выругался, — лучше хозяина в дорогу снарядился?

— Какого хозяина?

— А рядом с тобой стоит.

— Так какой он хозяин мне, сродственник он.

— Звать как сродственника?

— Головачев. Оба мы Головачевы. — Облаченный в дранье с чужого плеча попытался улыбнуться. Улыбка не далась.

— Во едет на небо тайгою[6], — не выдержал Крахмальный Грош. — Ты-то, может и Головачев, а вот он — Шагалов. Петр Иннокентьевич. От Тюмени аж до самого Иркутска богатей известный. Миллионер.

— Сам-то чего молчишь! Аль язык отсох? — Скоба шагнул к тому, о ком шла речь — коренастому мужчине с еле заметным застарелым шрамом на щеке, одетому в крестьянское.

— Ну, Шагалов… — хмуро подтвердил свое имя купец. — Был миллионер, да весь вышел.

— Большевики ощипали?

— Все. Кому не лень было.

— Так что теперь за милостыней в Наумовку ездишь?

— Выходит.

— Будет врать-то. Я, на дорогах стоя, состарился. За харчами и к матери так не ездят. Опять же, имя чего таил, а? Нет, купец, другое у тебя на уме.

— А ты проверь.

— В Наумовку ехать? Недосуг. — Недолго Скоба молчал, потом приказал: — Вяжи их, ребята! С собой повезем. — Голос главаря зазвучал неожиданно резко и зло. Знавшие его близко боялись таких интонаций.

Когда опять лошадей развернули в нужном направлении, готовы были отправиться, главарь предупредил:

— Чур, двое своим ходом. Попеременке. Животину жалеть будем.

Поздним вечером добрались до Пихтовой, остановились среди заснеженных тополиных деревьев неподалеку от церковной ограды. Встретившие, находившиеся в городке четверо людей из шайки Скобы (шайка теперь была в полном составе), доложили: служба давно закончена, однако поп все еще чего-то торчит в церкви. Отворена ли дверь — неизвестно, но даже если заперся, — эка помеха. Попадья с дочкой дома, в окнах темно. Легли или сидят без огня. Кого-кого, а их опасаться нечего: одни с наступлением сумерек за порог не выходят, боятся. Дьякон и сторож у себя по квартирам. Отец Леонид обязательно оповещает обоих, когда отправляется спать. В поповском доме еще какая-то странница-богомолка, вчера объявилась, но та совершенно безопасная — еле ковыляет с палкой, ее и привели-то со станции под руки старухи. Вот и все, что имеет отношение к причту…

Скоба, выслушав, велел поставить коней в укромном месте, дать им хороший корм, следить за дьяконом и сторожем, не спускать глаз с поповского дома.

Подошли к церкви. Готовились ломать дверь, оказалось, она изнутри не заперта.

Главарь вдвоем с Шишкой скользнули под своды храма, где горело несколько свечек. Отца Леонида увидели сразу. Священник стоял неподвижно у царских врат вполоборота к ним. Поверх подрясника или рясы на плечи было накинуто пальто. Язычки свечек, от того, что, входя, приоткрывали дверь, дружно колыхнулись. Отец Леонид внимания не обратил.

Знаком главарь велел приятелю привести пленников, сам направился к священнику.

— Принимай гостей, святой отец, — сказал обычным своим голосом. Под сводами прозвучало очень громко, кажется, неожиданно для самого Скобы.

Отец Леонид попятился, вздрогнул. Было от чего. В медвежьей лохматой шубе и растрепанном малахае, заиндевевших на морозе, вдобавок с маузером в руке неожиданный гость впечатление произвел устрашающее.

— Темно у тебя, поп. Свечки экономишь, — недовольно и сбавляя тон, сказал Скоба, глянув в темноту под купол.

— Никого нет, — ответил отец Леонид. Нервно огладив короткую светлую бороду, поправился. — Не было.

— А теперь — я.

Шандал с погашенными свечками стоял перед иконостасом. Скоба по-хозяйски, бесцеремонно взял горящую свечку, от нее засветил другие. Одну, вторую, третью. Суровые лики святых глянули с темно-золотистых закопченных досок.

— С оружием да в головном уборе в святилище, — осуждающе сказал отец Леонид, быстро справившись с волнением.

— Не твое дело, поп. — Скоба корявым пальцем грубо ткнул в край иконы, где виднелись следы от выдернутых гвоздиков.

— Образа-то в ризах были?

— В ризах…

— Небось, на одной эфтой серебра фунтик с лишком?

— Не знаю…

— Было. А куда смылилось?

Отец Леонид молчал.

— Ладно, не отвечай, — Скоба передвинулся к другой иконе.

— Все одно вранье будет…

Священник что-то хотел сказать, но тут Крахмальный Грош и Шишка втолкнули в полутемную церковь пленников со связанными за спиной бечевкой руками, и главарь шайки все внимание отдал им.

— Ну что, купец, — вплотную подступил он к Шагалову, — исповедуйся в храме Божьем, расскажи, куда ехал?

— И ты не молчи, помогай хозяину, — Шишка толкнул в плечо второго пленника.

— Чего еще надо? Все сказано, — угрюмо отозвался Шагалов.

— Значит, в Наумовку?

— В Наумовку.

— Ну-у, купец, так мы не поладим. Долго ждать недосуг, на терпенье я слаб. Учти.

— У Петра Иннокентьевича целый унтер-офицерский батальон на постое был. После красные пришли, разграбили, — вступился за хозяина доверенный.

— Вчистую? — глаза Скобы сверкнули из-под малахая.

— Вчистую.

— А кубышка? Без кубышки купцов не бывает. Верно я говорю, Крахмальный Грош?

— Не бывает, — подтвердил тот.

— А скажи, свечами толстыми, чай, торговал купец в соборе?

— Разными, — ответил Крахмальный Грош.

— Такие, поди, были? — взял Скоба с шандала огарок толщиной с указательный палец.

— Были, — кивнул сообщник.

— И такие? — в руках у Скобы оказался огарок совсем тонюсенький, с детский мизинчик.

— И такие. — Крахмальный Грош не понимал, куда клонит главарь.

— Столы, скамейки здесь есть?

Вопрос Скобы, вроде, был адресован священнику, однако он промолчал, а Шишка с готовностью закружил с зажженной свечкой по церкви в поисках мебели. Из правой двери алтарной принес широкую скамейку. Отец Леонид хотел было вмешаться, когда Шишка, проникнув в алтарь, чертыхаясь, возился со скамейкой, — двое до сей поры неприметных мужичков возникли перед ним, сжали руки: «Охолонись, батюшка».

— Там еще лавка, — сказал Шишка.

— Неси. — Скоба неожиданно размахнулся и ударил рукояткой маузера Шагалова по голове, так, что тот рухнул на пол. Только глухо ухнуло под сводами упавшее тело.

Приказание быстро было исполнено.

— А теперь привязывайте их к лавкам и обутки снимайте.

Помощники выполнили распоряжение главаря четко. Кинули, как куль, на скамью Шагалова, намертво прикрутили к ней веревками, которые, похоже, постоянно имели при себе. Пимы, портянки, носки полетели на пол.

Доверенный, кажется, ясно понял, к чему все клонится, как рыба, пойманная в сети, затрепыхался всем телом. Тщетно. Хваткие, как клешни, здоровенные руки разбойников утихомирили, примотали к лавке и его.

— Не позволю храм Божий в пыточную превращать, — раздался громкий голос священника.

— Общайся с Богом, поп, не вмешивайся, — посоветовал ему Скоба. Понизив голос до шепота, зловеще пообещал: — До тебя еще очередь дойдет.

Скоба из рук лучшего своего приятеля забрал свечку, склонился над очнувшимся купцом.

— Ну, говори, купец, не дури, — сказал почти дружелюбным тоном.

Глаза Шагалова, налившиеся слезами и кровью, смотрели с ненавистью. Он молчал.

— А ты? — переместился от купца ко второму пленнику, осветил ему лицо Скоба.

Постоял в ожидании, потом резко выпрямился, сказал, глядя на огонек свечи:

— Тряпками им рты забейте, шибко слыхать тут.

И это приказание главаря выполнили, не мешкая. Главарь присел на корточки, поднес свечу к большому пальцу ноги купца. От боли Шагалов дернулся всем телом, веревки не пускали. Скоба на секунду отдалил свечку. Опять приблизил. Медленно повел огонек по ногтям пальцев ноги, словно пересчитывая их. Пламя окутывало кончики пальцев. Запахло паленым.

— Этому-то ноги тоже погрей, — сказал Шишка деловито, буднично. — Это, глядишь, сговорчивей окажется.

И улыбка озарила лицо, когда бывший доверенный купца от первого же прикосновения огня к оголенным пальцам замычал, отчаянно затряс головой: дескать, согласен, согласен говорить.

Крахмальный Грош вынул ему кляп изо рта.

— Петр Иннокентьевич, — часто дыша, давясь воздухом, торопливо заговорил Головачев, — скажите. Они ж теперь все одно не отстанут. До заупокойной свечки доведут, а не отстанут.

Шагалов только плотнее прижимался щекой к лавке, таращил слезящиеся выпученные глаза на неприветливые темные лица икон.

— Сам скажи. Чего он тебе.

— Да что я знаю…

— Знаешь, не дури. — Шишка опять поднес горящую свечку к ноге Головачева, правда, ненадолго.

— Он позавчера объявился, чуть не год пропадал. Попросил коней достать, на заимку свезти.

— На какую заимку?

— На его. У Хайской дачи.

— Зачем свезти? Говори, говори, язык тебе — одно спасение, — подбадривал Шишка.

— Не сказывал.

— А где коней взял?

— У татарина одного под залог.

— Крупный, небось, залог купец дал?

— Да без гроша он пришел. В Красноярске дворничал, на путь домой собирал. Сам я за все платил.

— Ну-к, погрей ему лапы, да получше, чтоб врать не повадно, — вмешался Скоба в разговор. — Сдался бы тебе хозяин нищий. Платить за него, возить за так.

— Не за так. Не вру, — поспешил, упреждая продолжение пытки огнем, говорить Головачев. — На заимке, слово купца дал, рассчитается.

— Как? Чем рассчитается?

— Не обговаривали. Внакладе, сказал, не останешься.

— Дорогу к заимке можешь показать?

— Известно. У самого Орефьева озера.

— Ну что, купец, есть все-таки кубышка-то, а? — Скоба приблизил свое лицо к лицу Шагалова. — Е-есть. Отдай, да живи с миром.

Немигающие глаза Шагалова смотрели мимо бандита на зыбко проступающий в полумраке иконный лик.

Огарок в руках у Скобы совсем укоротился. Он помнил: входя, у стены видел свечной ящик. Сам сходил, взял полную горсть свечей, запалил новую.

— Будем еще греть ноги, — сказал. — И ты продолжай, — велел Шишке, кинув ему пару свеч: — Он хитрит, думает, купца изведем, его отпустим, все ему достанется.

— Христом Богом закли… — вырвался из груди Головачева вопль отчаянья. Крахмальный Грош одним точным движением угасил этот резонирующий под сводами вопль.

Опять запах паленины смрадно поплыл по церкви, только теперь он был куда гуще. Опять привязанные пленники то судорожно тщетно пытались вырваться из пут, то затихали, обмякали, впадая в беспамятство. И так, пока Скоба не решил сделать перерыв.

— Христом Богом молю, Петр Иннокентьевич, скажи им. Изведут ведь, — запричитал, захлебываясь, Головачев, едва вынули ему кляп.

Перевел немного дыхание, продолжал:

— Пощади! Или я плохо служил тебе? Видишь, даже Господь не за нас, не слышит. Если что осталось у тебя — крохи ведь. Стар ты, дела не выправишь. И один, как перст… Пожалей, Петр Иннокентьевич…

То ли боль от пыток, то ли жалость к преданному до нынешнего дня доверенному, имеющему на руках большую семью, а скорее всего, напоминание о старости и одиночестве, сознание, что с помощью содержимого шкатулки кедровой былого не вернешь, воспоминание о своем-чужом доме, мертвом холодном кафедральном соборе, что бы ни было, но сыграло роль, сломило упрямство купца Шагалова. Он сделал знак, что хочет говорить, и, получив возможность, промолвил, с трудом шевеля обкусанными до крови губами:

— В подпол когда спускаться, от пола пятый кирпич вынуть. Там…

— Вот дурья башка, напрасные муки принимал, — сочувственно-удивленно сказал Шишка.

— Лицо оботри, — попросил Шагалов.

— Сейчас. Оботрем, обуем. Еще съездим вместе…

С пленниками, захваченными на таежной дороге, было покуда покончено, и Скоба сразу же, словно забыв об их существовании, перевел взгляд на отца Леонида.

— Ну, а ты, поп, миром отдашь серебро-золото смармыленное, или как?

— Все на виду в храме. Нет других ценностей.

— Брось, святой отец, вола водить[7]. Про тебя-то известно. Думаешь, в святые мученики с моей помощью попадешь? Не надейся.

Скоба притянул за рукав к себе Шишку, пошептал ему что-то на ухо. Тот кивнул и выскользнул из церкви.

— Не надейся, — повторил Скоба. — Пальцем не трону. Сам отдашь.

— Нечего отдавать. А было бы, все равно не отдал бы.

— Глупый ты, поп. С мое, поди, прожил, а не уразумел, что огнем жечь, гвоздями к кресту прибивать — не самое страшное.

— А что ж самое?

— Самое? Я еще учусь. А вот те, кого ты мне ворами назвать хочешь, — те до конца уразумели.

Скоба снял малахай, лениво почесал пальцами в свалявшихся, влажных от пота волосах.

В это время дверь в церковь опять раскрылась, и стремительно вошел Шишка. Какой-то огромный продолговатой формы сверток светлел у него в руках. Играючи он поставил свою ношу, размотал матерчатую обертку. Одеяло в белом пододеяльнике с кружевной оторочкой по краям упало на пол.

Взглядам находившихся в церкви предстала двенадцатилетняя дочь священника в одной ночной сорочке и с распущенными волосами. Шишка обеими ручищами рванул легкую полотняную сорочку, и юная поповна оказалась совершенно голой. Стройное ее беззащитно-нагое тело с маленькими — торчком — упругими грудями белело среди трепетных огоньков свечек. Поповна вся трепетала, как огоньки свечек, от страха, и не могла вымолвить ни слова.

— Аня! Дочка!

Священник ринулся было к дочери, но был сию же секунду задержан, руки оказались заломленными за спину.

— Не ори, поп. Отдашь, что нужно, не тронут твое чадо, — спокойно начал вразумлять Скоба отца Леонида. — Нет — вот я ей жениха припас, — указал главарь на Крахмального Гроша. — Ну?

— А жена? Где жена? С ней что? — Священник лихорадочно переводил глаза с дрожащей обнаженной дочери на «жениха», на главаря шайки. Дрожь, колотившая дочь, он чувствовал, вот-вот передастся и ему. Он боялся задрожать на глазах у грабителей и молил Бога укрепить его дух. Слова молитвы, молниеносно проносившиеся в голове, путались.

— Тоже цела пока. Решай, поп. Слышал, я на терпенье слаб. Как бы не поздно.

— Вели отпустить, — попросил отец Леонид. — Отдам.

По знаку главаря двое его подручных отступили от настоятеля храма. Священник подбежал к дочери, поднял одеяло, укутал в него дочь и подхватил на руки.

— Отнесу домой…

— Э-э, погодь. А скуржа, рыже…

— Какая скуржа? — оборвал со злостью отец Леонид, ощущая, что и в его руках дочь не перестает дрожать крупной дрожью. — Серебро, что ли, на людском языке? Так в доме, в подполе.

— Эка на подпол потянуло их прятать-то, — усмехнулся Шишка.

…Где-то через полчаса церковные драгоценности, умело запрятанные отцом Леонидом, перешли в руки Скобы и его шайки. Главарь был доволен. Богато! Серебра около четырех пудов и золота полпуда с лишком.

Внимание привлекли часы с крышкой в никелированном корпусе и на цепочке. «Въ День Ангела п-ку Зайцеву», — прочитал Скоба выгравированное на оборотной стороне крышки. Было и продолжение, но буквы непонятные. Должно быть, на чужом языке.

Часы Скобе понравились.

— Чьи? — спросил у священника.

— Раненый офицер из Твери, поручик, здесь умирал, просил переслать родным.

— А-а… — По настенным маятниковым часам Скоба перевел стрелки, сделал завод, послушал, как тикают, и часы покойного поручика исчезли в кармане лохматой шубы.

— С нами поедешь, поп, — распорядился. — Не то, знаешь, где будем, приведешь ненароком кого не след.

И когда при этих словах сдержанные рыданья попадьи перешли в громкие, прерывистые, заверил ее:

— Вернется. На что он мне.

— Сани, упряжь в ограде есть. На двух бы повозках ехать, — сказал Шишка.

— Дело, — согласился главарь.

Через час грабители, а с ними и трое пленников, не будучи, как им казалось, никем замеченными в Пихтовой, не наделав шуму, были далеко от железнодорожного городка на пути к заимке у Орефьева озера и Хайской даче.

По мелколесью, между островерхих оснеженных елей лошади бежали бойко. Головачев сидел рядом с Шишкой в передке первой повозки, правил. С хозяином своим бывшим ни в храме после пыток, ни в дороге словом не обмолвился. Шагалов, может, считал его предателем, а, может, боль такая одолевала — не до разговоров. Что бы ни означало молчание, Головачев первым заговаривать не спешил. И он чувствовал себя неважно с тех пор, как «погрели» ноги. Да и говорить что, о чем?

До заимки добрались глубокой ночью и тут же кинулись выковыривать кирпичи в подполье.

Кедровая шкатулка, завернутая в тряпицу, лежала в сухой неглубокой нише. Скоба загреб пятерней содержимое, пропустил меж пальцев; от радости дыхание зашлось: ну вот, кажется, можно пожить на покое, без приключений, без риска. Кони до утра отдохнут — и подальше, подальше от этих мест самыми глухими проселками. Туда, где он никого не знает и его вовеки не видели.

С мыслями о дальней дороге и лег подремать. Не заметил, как погрузился в крепкий сон.

Разбудили выстрелы. Частая стрельба из винтовок и ружей шла совсем близко от избы.

— Крупа[8]. Чоновцы! — Шишка, вооруженный сразу двумя револьверами, тормохнул его.

Скоба сам уже сообразил: беда. Под выстрелы рядом — это Шишка пустил в ход свое оружие — вскочил уже с маузером на боевом взводе. Глянул в окно: со стороны Орефьева озера хорошо различимые в светлеющих утренних сумерках бежали к заимке десятка полтора человек, одетых кто в шинели, кто в полушубки.

Две пули, одна за одной, ударили в косяк. Скоба отпрянул. Зыркнул на сидевших в углу священника, купца Шагалова и его доверенного, кинулся в соседнюю комнату. Там Крахмальный Грош и еще один малый по кличке Вьюн, вели стрельбу из окон. И с этой стороны — видно было — к дому бегут с десяток человек.

Двое из шайки, Акимка и Ларь, сторожа лошадей, уже лежали неподвижно, ткнувшись в снег.

Оставалась еще комнатка с одним оконцем. Если и со стороны ее фигуры в шинелях и полушубках, — все, крышка.

— Вбежал — комнатка пуста. Глянул в окошко — и чудо! — с этой, единственной стороны, близкой к густому хвойнику, началу Хайской лесной дачи, — ни души.

Меньше всего интересовало, где еще трое подручных, которые не попадались пока на глаза. Церковное добро уже не унести. Шкатулка? Хлопнул себя ниже груди — с собой!

Нужно позвать Шишку, ноги уносить вдвоем. Рванулся было туда, где азартно и не без успеха отстреливался Шишка, и отпрянул: на пороге, с занесенной над головой лимонкой стоял какой-то шкет лет пятнадцати-шестнадцати, голубоглазый и носатый, в дубленой шубейке и шапке с красной полоской, пересекающей козырек. Вовремя отскочил назад за перегородку: взрывом качнуло избу.

Шишку, попа, истинного хозяина заимки с сопровождающим, наверно, накрыло. Всех.

Некогда было об этом и подумать. Махом вышиб ногой двойные рамы, вывалился через оконный проем на снег, поднялся и побежал к лесу.

Оглянулся, нет ли погони, когда уже совсем рядышком с хвойными лапами очутился — рукой дотянуться можно. Носатый голубоглазый шкет с красной тряпкой на шапке догонял. И у него такой же, как у Скобы, маузер.

— Стой! — крикнул шкет.

Скоба чуть обернулся, почти не целился, знал: не промахнется. Направил дуло маузера в сторону шкета и нажал на спусковой крючок. Выстрела не последовало. Осечка!

За пазухой еще был наган. Но шкет не даст вытащить. Скоба попытался все-таки спасти положение: повернулся, рванул на себе шубу, распахивая, чтобы не помешала шуба махом выхватить наган, и со звериным устрашающим рыком пошел на тщедушного пацана. Тот спокойно поднял свой исправный маузер и дважды выстрелил…

Часть вторая

Они ехали верхами на конях по черневой заболоченной тайге — столичный гость сибирского районного городка историк Андрей Зимин и местный житель, конюх Николай Засекин. Перед тем как им тронуться в дорогу Засекин предупредил спутника, чтобы ни на шаг не отклонялся в сторону, следовал строго за ним, и впредь молчал.

Зимина это устраивало. Он все еще находился под впечатлением вчерашней встречи с дочерью священника Градо-Пихтовской церкви. Думал, почему Непенина лишь буквально месяцы назад наконец открыто выступила против Мусатова, десятилетия порочившего доброе имя ее отца. И понимал причину: страх. В двадцатые, тридцатые, сороковые годы, вплоть до начала пятидесятых — страх за себя, за личную свободу, потом — страх за сына и внука. Притуплённый, сглаженный, но все же страх. На сыне и внуке прошлое ее отца, каким оно официально было преподнесено, существенным образом уже не могло отразиться, если бы даже кто-то очень того пожелал. Ну, а вдруг? Всё у сына, внука складывалось благополучно. Она не хотела, чтобы из-за нее хоть чутошно благополучие это оказалось нарушенным… С другой стороны предательство по отношению к родителю, к его памяти мучило ее, не давало покоя…

Гул комаров и чавканье конских копыт в болотной жиже не отвлекали, скорее, наоборот. Ему неожиданно пришли на ум пересказанные Непениной события, предшествовавшие бою у Орефьевой заимки. Бывший доверенный купца Шагалова, уцелевший после взрыва гранаты в доме на заимке, и позднее навестивший вдову священника, рассказывал о существовании кедровой шкатулки с драгоценностями. Собственно, ради содержимого этой шкатулки уголовная банда Скобы и оказалась на заимке. Шкатулка находилась у главаря. Дом во время боя не сгорел. Каждого убитого бандита, пленников, причисленных к банде, чоновцы тщательно обыскивали. «Золотопогонник» Скоба рассчитывал уйти от ЧОНа и, надо думать, до последнего не выпускал дорогую шкатулку. Мусатов застрелил его, обшарил. Найти у убитого часы и не обнаружить шкатулку? Такое невозможно. Или почти невозможно. Но ни в устных, ни в напечатанных рассказах пихтовского ветерана о шкатулке ни слова. А должен он знать, обязательно должен…

— А ты правда из самой Москвы? — спросил, полуобернувшись, Засекин, нарушая ход мыслей.

— Родился там, — ответил Зимин.

— А Сергея откуда знаешь?

— Воевали вместе в Афганистане. Одиннадцать месяцев.

— Так и подумал… Я тоже воевал.

Зимин посмотрел на спутника недоверчиво: по возрасту, вроде, не подходит ни к одной войне. Засекин после долгой паузы сам прояснил:

— Только мы быстро закончили. Страна маленькая, и куда мадьярам против нас.

Ах вон что: В Венгрии в пятьдесят шестом двоюродный брат пасечника подавлял восстание.

Короткий разговор прервался, и опять Зимин углубился в свои размышления.

Заболоченная низина кончилась, копыта коней застучали по твердой земле. В худосочной траве потянулась узенькая, давным-давно не хоженая тропа. Не сильно петляя меж хвойных деревьев, она тянулась, пока не привела на пригорок, где возвышался бревенчатый домик с островерхой тесовой крышей, увенчаной крестом. Зимин в жизни не видел наяву, не сразу понял назначение этого строения.

— Неужели часовня? — сказал неуверенно.

— Она самая, — подтвердил Засекин, спешиваясь и закуривая. — В старину на этом месте каждое лето чествование святого Пантелеймона происходило. Был такой святой.

— Удивительно, как уцелела, — тоже слезая с лошади, сказал Зимин.

— Что да, то да, — согласился Засекин.

— А вообще, почему бы не сохраниться. Глухая тайга, — вслух для себя рассудил Зимин. Он расчехлил фотоаппарат, сфотографировал часовню.

— Это теперь глухая. Раньше здесь народу поболее чем в Пихтовой было, — возражая, сказал Засекин. — Лагеря кругом стояли. «Вольный», «Надежный», «Свободный». Мимо «Свободного» ехать будем.

— Далеко он?

— Да километра два.

— Тогда, может, там отдыхать остановимся, — попросил Зимин.

— Ну поехали, без разницы, — легко согласился Засекин. Завязал расстегнутый было подсумок, вдел в пасть лошади удила.

На прощанье Зимин заглянул внутрь часовенки, и пожалел: очароваться можно было только от ее наружного вида…

Опять ехали, опять копыта коней глухо стучали по земле. Темно-зеленые пихты, после того как отдалились от часовни, уже не стояли так густо, мешались с березой и осиной.

Лес расступился, и на возникшем перед глазами огромном пространстве представал глазам длинный и высокий глухой забор со смотровыми вышками по краям, с гирляндами из металлических черно-белых абажуров, предохранявших некогда лампочки электрического освещения от снега, пыли, камушков. Целые звенья зубчатого забора местами повалились, и через образовавшиеся пустоты виднелись прогонистые приземистые бараки — пепельно-серые, невзрачные, как и всё, на этой окруженной лесом территории. Зимин насчитал шесть таких бараков. Виднелись и еще строения, но не похожие на жилье заключенных.

— «Свободный», — сказал Засекин. — На три с лишним тысячи зеков лагерь.

— Все в шести бараках умещались?

— Семь было. Сгорел один, вместе с лазаретом и кухней. А так всё в сохранности. Баня, караульное помещение, клуб. Имени Берия назывался.

— Лес валили заключенные?

— Не, лес мало. Кирпич делали. Узкоколейка была от лагеря к заводу и глиняному карьеру. — Засекин махнул рукой, указывая, куда тянулась узкоколейка.

— Клуб имени Берия, — задумчиво проговорил Зимин.

— Да. Вон он. Брусовой дом с ободранной крышей.

— Посмотрю. — Зимин было направил лошадь в сторону лагеря.

— Э-ээ, — живо отреагировал Засекин. — Пешком лучше. Я пока напою животину. Ручей вон, — ткнул пальцем туда, где около кромки леса поднималась высокая точная трава.

По дощатому полуразрушенному настилу Зимин через центральный вход, — там прибита была к рядом стоящим двум столбам доска с буквами «КПП», — вошел на территорию «Свободного». Ворота, открывавшиеся некогда для подвод и автомобилей, лежали на земле, вдавленные в нее. Ворота сплошь были опутаны колючей проволокой; оборванные ее концы кудрявыми завитками тянулись вверх. Куски колючки мелькали там и сям на столбах ограждения, тянулись по земле. Шагах в пятнадцати от КПП валялась целая бухта проволоки с острыми стальными шипами. За долгие годы лежания невостребованная эта бухта вцепилась колючками, вросла в грунт. Зимин понял, почему провожатый его посоветовал пешком отправляться осматривать таежный концентрационный лагерь: при таком обилии проволоки лошадь неминуемо изодрала бы об нее в кровь ноги.

Зимин подошел к ближнему от входа в «Свободный» бараку. Дверь в барак с крохотными зарешеченными окнами была приотворена. Носком сапога Зимин поддел ее, раскрывая шире, вошел в барак.

Он впервые был в гулаговском бараке. Длинный широкий проход в центре, по обе его стороны — двухъярусные нары. Ни соломы, ни тряпья, ни матрасов не было на нарах — словно кто-то велел тщательно прибрать барак перед тем, как покинуть, а может, и действительно, велел, — только слой пыли. Зимин встал в промежутке между нарами, указательным пальцем провел по ребру доски верхних нар. И сразу под стертой пылью обозначилась надпись, нацарапанная чем-то острым: «Утром всех отправляют по этапу. Говорят, на Д. Восток. Выдержу ли? А Семенов, узнав про этап, повесился. 25.1.-50 г.» Без толку было пытаться представить себе писавшего, не оставившего своего имени. Зимин мог лишь понять, проникнуть в то глубочайшее одиночество и страх, которые незнакомец испытывал январской сибирской ночью пятидесятого года, поверяя свои мысли доске в лагерном бараке, советуясь с самим собой, хватит ли сил одолеть этап; возможно, думая и гоня прочь мысли, не слишком ли велики мучения и не оборвать ли их разом, как сосед по бараку Семенов?..

«Да, это не в сто втором фонде на Большой Пироговке копаться», — подумал Зимин.

Он перешел в нишу между соседними парами нар, стер пыль на досках и там, теперь уже с помощью носового платка. Никаких надписей не было. И дальше, сколько он ни ходил от нар к нарам, сколько ни пытался обнаружить надписи, их не было. То есть, может, они и были, и даже, может, много, но для их обнаружения потребовалось бы облазить, отчистить от пыли весь барак. Он нашел еще одну отметку — вырезанную лезвием дату «24 сент. 1936 года», и прекратил свое занятие, вышел из барака. В другой входить не стал, лишь заглянул с порога внутрь. Всё так же, только нары — трехъярусные.

Он открыл двери всех бараков «Свободного», все окинул взглядом. Оставался только клуб. Направился было к клубу. Но, не доходя, вдруг резко повернулся, зашагал обратно к давным-давно покинутым баракам, щедро фотографируя каждый в отдельности снаружи и внутри, жалея, что фотоаппарат заряжен слабочувствительной пленкой, и снимки, сделанные внутри бараков, могут получиться невзрачными, нечеткими.

Потом он стал искать точку, с которой можно бы сфотографировать весь обнесенный забором лагерь. Шагах в ста, за пределами «Свободного», стояла старая высохшая береза. По крепким ее сучьям Зимин вскарабкался выше середины. Панорама «Свободного» открывалась что надо.

— Давай быстрей, обедать будем, — громко позвал Засекин. Он, пока Зимин осматривал лагерь, успел расседлать лошадей, развести костерок возле ручья и, очевидно, что-то приготовить.

— Сейчас. Минуту, — устраиваясь поудобнее, наводя резкость, так же громко отозвался Зимин. — Сниму этот остров Свободы и…

Он нажал на кнопку, фотографируя, и едва от неожиданности не выронил из рук «Зенит»: одновременно со щелчком фотоаппарата грохнул выстрел. Пуля впилась в березовый ствол сантиметрах в пятнадцати-двадцати выше головы. Мелкая труха из-под отслоившейся бересты просыпалась на волосы.

Не видно было — кто, но стреляли со стороны лагеря, и явно по нему. Он достаточно в свое время был научен, чтобы сразу не затевать разбираться что к чему, сперва поспешил перестать быть открытой мишенью, живо переметнулся на противоположную сторону, под защиту ствола. Тем временем раздался второй выстрел, из карабина, как успел уже определить Зимин, и пуля ударила почти в то же самое место, что и первая. Прижимаясь всем телом к березе, он ощутил, как гул прокатился внутри дерева, принявшего пули, и потерялся, затих где-то внизу, в широком с растресканной корой комле.

Еще он не осознал, почему выстрелы по нему, перед кем и в чем провинился, не решил, что же предпринять, а от ручья к березе уже бежал что есть мочи Засекин.

— Брось, Мироныч, дурить! Спятил, — кричал Засекин невидимому стрелку.

Возымели действие слова Засекина или по какой другой причине, но выстрелов пока больше не было.

— Вот сволота, — сказал Засекин, переводя дыхание, добежав до березы и упершись обеими руками в ствол. Набрав побольше воздуху в легкие, крикнул: — Еще раз стрелишь, карабин твой накроется. Понял?

Ответа не последовало.

От быстрого бега и громкого крика провожатый Зимина закашлялся, потом, задрав голову кверху, спросил:

— Ну как?

— Цел.

— Слазь. Щелкалкой ты его раздразнил, вот он и пугает. Он метко стреляет. Глянь сам, пуля в пулю.

— Да уж, — с нервным смешком отозвался Зимин. Он посмотрел на объектив «Зенита», не разхряпал ли, прыгая на березе? Вроде, в порядке.

— Э-э, больше не щелкай, — по-своему расценил его движения, поспешно попросил Засекин.

— Не буду, научили. — Зимин быстро спустился вниз. — Кто этот Мироныч?

— Косолапов Михей Мироныч. Надзирателем был в «Свободном». До пятьдесят девятого года, до закрытия лагеря.

— Он что, и теперь надзирать продолжает?

— А хрен знает. Часто его тут можно найти. Дома недалеко стоят, где раньше лагерная обслуга жила. Там обретается.

— Один?

— Один.

— Удивительно. Один, надзирателем был — и всё живой, — нарочно громко, так чтобы в лагере было слышно, сказал Зимин.

— Тише ты, пойдем. — Спутник потянул Зимина за рукав брезентовой куртки. — Ну его. От греха… Перекусим, чаю попьем.

Уступая просьбе, Зимин пошел к ручью, к лошадям.

— Ты ешь, мне расхотелось, — сказал, останавливаясь у костерка.

— Мне тоже. — Засекин выплеснул из котелка заваренный пахучим смородинным листом кипяток, ногой сдвинул в ручей горящие угольки и, не мешкая, снарядил лошадей. Явно он спешил убраться от лагеря.

— У «Индианы» поедим, — сказал, трогаясь.

— Отшельница какая-нибудь, что ли? — спросил Зимин.

Засекин обернулся, лицо его посветлело в щедрой улыбке.

— Вот ты ученый, а не знаешь. Отшельница. Мотоцикл это! Колчаком еще брошенный. Английский, кажется.

— А-а, вон что, — глядя на уплывающие из виду строения «Свободного», сказал Зимин. Тоже улыбнулся, спросил: — А в лагере давно барак и кухня сгорели?

— Не помню. При зеках еще. Чуть ли… Нет, не помню. Брат все знает. Писал об этом лагере в газету. И Мироныч в ответ тоже написал. Зато, говорит, кирпичи прочные делали. Не как сейчас. Зря не сажали, издевательств и битья не было, голода тоже, никто не помирал, кроме как своей собственной смертью, а тех хоронили в гробах.

— М-да… Вот уж воистину: не плюйте в товарища Сталина, — вспомнив про выстрелы, сказал Зимин.

— Как это? — не понял Засекин.

— Так. Много еще считающих: зато кирпичи крепкие делали, — задумчиво произнес Зимин. — А на карабин у Косолапова есть разрешение?

— Конечно. Он же заказник бобровый охраняет. От «Свободного», правда, заказник далеко.

— Что, всю жизнь охраняет и надзирает?

— Ну. Склады химудобрений сторожил до заказника, — не сразу ответил Засекин. Он, видно, хорошо зная Косолапова, впервые мысленно по годам выстроил факты его биографии и удивился, что так и есть, как предполагает спутник: всю жизнь охранял и надзирал.

— Склады. Химудобрений, — повторил слова конюха Зимин.

— Ты другу расскажи, как Михей тебя приветил, — посоветовал Засекин. — Чтоб карабин отобрал.

— Расскажу…

Разговор надолго прекратился. Опять место пошло низинное, сыроватое. Не умолкавший комариный гул усилился, тугими тонкими струями из-под ног лошадей летела вода. Фонтанчики иной раз попадали в лицо. Поневоле приходилось держать поводья одной рукой, а то и отпускать вовсе, чтобы утереться от парной грязной воды, отмахнуться от гнуса. Так ехали, то попадая в сырь, то выбираясь на сухое место.

«Индиана» валялась среди густого, обсыпанного красной спелой ягодой, малинника. Собственно, от мотоцикла уцелел ржавый железный скелет. От почти векового лежания под открытым небом краска отслоилась, отлетела напрочь, невозможно было определить, какого цвета был мотоцикл; резина с колес сползла, исчезло сиденье. Но все-таки это был мотоцикл

— с колесами, рулем, бензобаком. Зимин, присев на корточки, долго разглядывал старинный мотоцикл, попробовал — безуспешно — крутнуть переднее колесо и, не забыв сфотографировать, отошел нехотя. Засекин торопил: пора обедать и ехать. Путь на нынешний день еще долгий…

На ночевку строились в долине мелководной спокойной речушки. Сквозь прозрачную чистую воду просматривалось галечное дно. Мелкой галькой был усеян и весь пологий берег.

После целого дня верховой езды по прогретому солнечными лучами душному лесу Зимин с удовольствием скинул одежды, окунулся в воду. Найдя место поглубже, нырял и плавал, долго не выбираясь на берег, разминал затекшие онемевшие мышцы. Засекин тем временем расседлал коней, спутал им ноги, пустил пастись и принялся собирать валежник для костра. «Купайся, купайся», — остановил конюх Зимина, когда тот собрался было помочь.

И то сказать, валежин на берегу было предостаточно, вдвоем их брать никакой нужды. Зимин продолжал плескаться и выбрался окончательно на берег, когда костер уже горел, и вода в подвешенном над ним котелке закипала.

Поужинали тушенкой, запивая ее отваром чаги. Зимин приготовился коротать ночь у костра прямо на приречном галечнике. Засекин со словами «Скоро приду» исчез. Вернулся с полотняным, туго набитым мешком. Вытряхнул из него содержимое — перины, подушки, одеяла. Всего — по два комплекта. Для себя и Зимина.

— Бери, — сказал Засекин. — Не гляди, что перина тонкая. На ней хоть на снегу спать, не замерзнешь.

— Ты случайно не миллионер, Николай Григорьевич, — Зимин заулыбался, разглядывая, поглаживая ладонью атласное синее одеяло, очень легкое и с красивой узорной прострочкой по всему полю. — Это всё больших денег сейчас стоит.

Засекин пробормотал что-то в том духе, что когда он покупал, стоило дешево.

— Все равно жалко. Искра от костра отлетит, прожжет.

— Не отлетит, — сказал Засекин. — Сейчас мы его на всякий случай. — Из речки он зачерпнул полный котелок и вылил воду в костер.

Сумерки уже сгустились настолько, что речка была не видна, напоминала о близком своем присутствии тихим шуршанием воды о песок и галечник Некоторое время Зимин сидел, вслушивался в спокойное ровное дыхание таежной речки. Вспыхнул и быстро погас огонек спички: это провожатый, уже лежа, закурил папиросу. Зимин впотьмах тоже постелил себе, разделся и лег. Одеяло и перина скоро окутали тело теплом и одновременно атлас приятно холодил кожу.

Положив руки под голову, Зимин глядел на редкие и высокие, немигающие звезды. Вспоминался уходящий нынешний день, в особенности, концентрационный лагерь «Свободный». Собственно, с тех пор как увидел «Свободный», как отъехали от него, а фактически бежали прочь, мысли о лагере не покидали ни на минуту.

— А в других лагерях давно бывал? — повернувшись лицом к спутнику, спросил Зимин.

— В каких? В «Вольном», «Надежном», что ль? — донесся из темноты голос задремывающего Засекина.

— Да.

— Ну, в прошлом году. В позапрошлом ли.

— Так же, как «Свободный», стоят?

— В каком смысле?

— Сохранность имею в виду.

— А-а, — понял Засекин. — Да как бы не лучше. И заборы целы, и проволока нигде не оборвана.

— Тоже, поди, добровольцы наподобие Косолапова охраняют?

— Да ну, сдались они кому. Жили б люди рядом, давно на сараи, стайки раздергали бы.

Засекин помолчал, прибавил:

— Спать, однако, пора.

После этих слов на удивление скоро, почти тотчас, легкое похрапывание донеслось до Зимина.

Он так быстро переходить от бодрствования ко сну не умел никогда. Опять его мысли были о брошенных лагерях. Нет, наверно, все-таки сдались кому-то, как бы возражая спящему конюху, думал Зимин. Где-то кто-то по сей день помнит о «вольных» — «свободных», числит эту гулаговскую недвижимость в своем резерве. И она, эта недвижимость, может быть востребована? Если бы хотели, было бы страстное желание раз навсегда окончательно отделаться, отмежеваться, откреститься от мрачного прошлого, в первую бы голову уничтожили, закрывая, лагеря. Так ведь нет… А может, он сгущает краски, и до опустевших сталинских времен лагерей, затерянных в почти непролазной сибирской тайге, действительно дела никому нет, давным-давно забыли об их существовании? Он понимал, что вопрос по главной сути не в том, стоят или нет концентрационные лагеря. Их можно снести до единого по стране, а при надобности отстроить новые — невелики затраты и архитектурная ценность. Тем не менее спокойнее, когда бы не было лагерей. Так думал Зимин, лежа на берегу крохотной таежной речки, глядя на предосеннее звездное небо, пока усталость не взяла свое, и он уснул под похрапывание провожатого, под дремотное всфыркивание находившихся поодаль от берега коней…

Покинули место ночевки с рассветными лучами, и путь до пристанища теперь продолжался сравнительно недолго: около полудня на взгорке среди раскидистых кедров мелькнул бревенчатый дом с темно-малиновой железной крышей и большими, на старинный манер квадратными трехстворчатыми окнами, с рамами, выкрашенными белой краской. Именно окна, светящиеся в сумеречно-хвойной зелени открывались перво-наперво глазу и уж после весь дом.

Вглядываясь с интересом вперед, Зимин никак не мог взять в толк, почему обиталище пасечника называется Подъельниковским кордоном. Ни намека на ельник окрест. Впрочем, и кедров негусто. Лишь в окружении дома. А дальше по пологому склону лиственное мелколесье, реденький кустарник, потом луг, на котором в траве разноцветными яркими кубиками во множестве неровными рядками рассыпаны ульи. Зимин успел их насчитать за полсотни, пока приблизились к дому, но это то, что успел, и всего на одном склоне.

Владелец таежной пасеки Василий Терентьевич Засекин и провожатый Зимина были очень похожи, будто не двоюродные, а близнецы-братья. Невольно Зимин, сравнивая, поочередно поглядел на обоих.

— Что, одной масти? — щурясь от яркого солнца, первым заговорил обитатель Подъельниковского кордона.

— Да уж, — кивнул Зимин.

Они улыбнулись друг другу. Улыбка появилась и на губах Засекина-конюха.

— Сергея Ильича друг, — назвал он брату Зимина.

— А что сам Сергей Ильич не приехал? — полюбопытствовал пасечник.

Зимин объяснил в двух словах.

— Работка у него, — Засекин покачал головой. — Особенно в теперешнее время…

По представлению, по тому как еще раз посмотрел на него и как пожал ему руку пасечник, Зимин понял: имя Нетесова здесь в почете.

Он отказался перекусить с дороги, издалека повел речь о том, за чем, собственно, приехал в этот труднодоступный глухой уголок.

Рассказ о случае с револьвером, уроненным охранником Холмогоровым в старый колодец возле полуразрушенной церкви-склада, вызвал у пасечника смех. А вот упоминание вслед за этим о Мусатове веселости заметно поубавило. Когда же Зимин заговорил о раненом колчаковском офицере, которого, по слухам, лечил в Гражданскую войну отец Василия Терентьевича, — лицо совсем посерьезнело.

— Мусатов рассказывал? — спросил пасечник.

— Почему он? — возразил Зимин. — Об этом, я понял, многие в Пихтовом знают.

— Да-да, — согласился, помолчав, Засекин. — Теперь это уже какой секрет.

Взаимная неприязнь, причем давняя, застарелая, нетрудно было это почувствовать, существовала между прославленным Пихтовским ветераном и семьей Засекиных.

— Значит, был офицер, Василий Терентьевич? — уточнил Зимин.

— Ну, был.

— Говорят, колчаковцы при отступлении спрятали возле Пихтовой золото, и офицер имел к золоту отношение. Что-нибудь известно о нем? Хотя бы имя?

— Имя? Григорий Николаевич Взоров. Старший лейтенант.

— Как? Не поручик, не капитан?

Уточнение понравилось.

— Нет. Старший лейтенант. Он флотский. Очень близко стоял самому Верховному Правителю.

— К Колчаку?

— К нему. Был в его охране, или выполнял личные поручения. Точно не знаю.

— Это отец вам рассказывал?

— Отец об этом никогда и ни с кем не говорил. Ни слова. До самого пятьдесят шестого года.

— До Двадцатого съезда?

— До своей смерти.

— Извините… Но откуда вы тогда знаете?

— Откуда?.. — Пасечник примолк, посмотрел на двоюродного брата. Тот, пока велся разговор у крыльца, расседлал коней, привязал к столбику в тени кедров, бросил по охапке молодого сена, зачерпнул из колодца, поставил на солнцепек воду в ведрах и теперь возвращался к дому, дымя папиросой.

— Пойдемте-ка в избу. — Василий Терентьевич шагнул на крыльцо, раскрыл дверь.

Стены просторной комнаты, в которую вошли, не были оштукатурены. Бока бревен мастерски стесаны топором и проструганы фуганком. От времени бревна потемнели, отливали коричневой, некоторые потрескались. Под стать стенам были массивные стулья, стол, широкая длинная лавка.

Хозяин увлекался рисованием. С десяток пейзажных картин, написанных маслом и акварелью, висели по стенам. На одной из них Зимин сразу узнал дом на взгорке среди кедров.

— Значит, откуда известно о Взорове? — продолжил Засекин прерванный им самим разговор. — Из дневника отца. В семьдесят пятом году с Николаем, — кивнул на брата, — ремонтировал дом. Вот тогда и нашелся дневник.

— Дневник цел? — живо спросил Зимин.

— Обязательно. Как же, — ответил Засекин. — Сейчас мы его посмотрим, если интересно…

Он ушел в соседнюю комнату и возвратился вскоре, держа в руке тонкую тетрадку.

«Дневник Терентия Засекина» — красивым разборчивым почерком было написано на бледно-голубой обложке в верхней ее части, и, ниже, — «Октябрь 1919 года — Февраль 1920 года».

Василий Терентьевич полистал тетрадку, подал Зимину:

— Вот тут читайте…

Он подвинул стул, жестом приглашая садиться.

— Спасибо, — машинально поблагодарил Зимин. Глаза уже скользили но строчкам дневника, написанного почти три четверти века назад.

20 ноября 1919 года. Вчера событие чрезвычайное. По темну вышел проверять петли, и в полверсте от Старого Ларневского балагана наткнулся на тела колчаковых воинов. Заслуга Манчжура, он обнаружил. С заячьей тропы кинулся к елям, залаял. Подкатил: солдат в шинели и в сапогах лежит. Без шапки, волосы чуть снежком притрушены. Вокруг елей полозьями санными все перечеркано, сапогами затоптано. Следы неостывшие, пресвежие. Лапу хвойную приподнял: их еще там пятеро, и офицер меж них. Глянул: и Бог свидетель, чую, не ведаю почему, живой офицер. Все неживые, а он — живой! И Манчжур то же самое чует: других, кроме него, не обнюхивает, не обхаживает. Лыжи скинул, под ель подлез, и руку ему под шинель засунул — дышит! На лыжи его положил — и домой, быстрей, бегом, благо снег покуда не шибкий нападал, не помеха бежать. В избе раздел его. Рана штыком сквозная у него, однако не опасная, видать, метили в сердце, а угодили в плечо. И крови офицер потерял не много. Сразу растер всего его самосидкой и внутрь стакан влил, теперь шиповник с медом и рябиной даю. А рану кедровым бальзамом обработал. Когда бы на морозе не находился долго, в сознании был бы давно. А так — в жару мечется, не в себе, стонет, выкрикивает что-то, иногда не по-нашему. К вечеру должен прийти в себя… Кто так беднягу и за что — ума не приложу. Одно ясно: убивали в другом месте, далеко, а к Ларневскому балагану привезли, сбросили. Зачем? Придется ждать, пока офицерик в ум придет.

21 ноября 1919 года (Утро). Офицерик так пока и остается в беспамятстве. Но навел другое питье: с лабазником, кипреем на сотовом меду и багульником, чтоб кашель тише и реже волновал рану, и беспокойства за простуду нет. Пот шибкий, и жар на убыль пошел. Рана штыком — тоже слава Богу. Поменял повязку, свежий бальзам положил. А вот пальцы на ноге правой почернели опасно. Как бы не антонов огонь. Мелкие, авось, удастся сберечь, а вот большой — крепко помозговать надо.

21 ноября (Полночь). Писал поутру, — как с собой совет держал и в одночасье лукавил: ведь и ножик уж на огне прокалить положил, и воду греть поставил, отнимать готовился палец. Бог простит за самоличное решение, а с кем было совет держать? Потеря, конечно, однако ж, не больно великая, коли одним этим пальцем и кончится. Даже прихрамывать не будет офицерик… А не из мелких он, поболее чина своего значит. Следом за операцией взялся за форму его, за исподнее, отмыть от крови спекшейся. Проглядел перед стиркой карманы, вдруг бумаги, вещи мелкие какие. Кроме Евангелия во внутреннем кармане шинели, к слову, посередке штыком проколотого, нет как нет ничего, ежели не брать в счет нагана, семи золотых червонцев да пяти тысяч «обойными». А мундир стирал, нащупал невзначай пальцами бумагу, в китель зашитую. Распорол подкладку, бумажку расправил; чернилами написанное расползлось, но на личном бланке самого Верховного Правителя писано. Подпись не уцелела, тоже смыта, может быть, и подписал самолично Адмирал. Он, слыхал, флотским пуще остальных доверяет, а офицерик — морской. Прочитать, что на бумаге там, стараться не буду, сам после расскажет, коли захочет, а нет — и не надо… Волки воют. Много их развелось теперь. К балагану Староларневскому надобно б сходить, земле предать тех, что под елью. Под Благовещенье еще, помню, видал у стоянки Путейцев, как с кем-то убитым разделались волки: от одежд — клочья, внутренности все выедены. Как бы и с этими серые не то же сотворили.

22 ноября 1919-го. День кончился — Слава Богу, а поворотиться могло так, думать больше не хочется, и из головы не выгонишь. Утречком пораньше прихватил пешню и заступ и отправился к Староларневскому. Саженях в пяти от ели принялся копать могилу. Верхний мерзлый слой снял до солнечного восхода, легче пошло. Втянулся, не заметил, как всадники подъехали. Голову вскинул на лошадиный всхрап, их числом человек двадцать. Красные. Старший меж них, лицом рябой, со шрамом сабельным во всю щеку, спрашивает: «Ты кто такой и чего тут роешь?». «Местный таежный житель, заимочник Терентий Засекин, ответствую, а рою могилу». «Ты, говорит, из меня дурака не строй. Сажень на две копает — и могилу». «Я, опять ответствую, из тебя никого не строю. Могила братская, под ель загляни, поймешь». Он сам не поленился, спешился, смотреть пошел. Вернулся. То голос строгий был, ледяной, а тут, как в ростепель, оттаял: «Неужто ты один всех шестерых»? Он уж и услышать приготовился подтверждение и отвязался бы, поди-ка, сразу, только грех чужой на душу мне к чему? «Я не душегуб», — сказал. Рябой на слова такие взбеленился. «Тогда по чьему такому заданию ты белую контру хоронишь, какие они тебе братья и как здесь очутились?». Я в ответ: дескать, задания никакого не получал да и не от кого, а просто но христианскому обычаю всякое тело земле предать должно, и теперь они ни белые, ни красные — никакие, а братская могила — это так не мною выдумано говорить, но коли не нравится, пускай общим местом погребения мертвых людей будет могила. Еще рассказал, как наткнулся на убитых. Бог надоумил, прибавил, что и красные, окажись под елью, тоже бы мной на поживу волкам и воронам оставлены бы не были. Давно вижу, солдаты все у него в подчинении таком, как в плену: слова, пока мы говорили, никто не вставил. «Каково, — к ним обращаюсь, — будет знать, гибель с кем случись из вас, бросят, как нелюдя?»… Оспатый тут же прикрикнул: «Ты здесь агитацией брось заниматься. Вообще проверить надо, какой ты местный житель и почему не на службе». Вот тогда-то я понял, по какой такой причине перед этим дерьмом строжащимся робел, хоть от роду рядом с любым чином даже стеснения дыхания не испытывал: в избе моей раненый колчаков офицер лежит, шинель, мундир его на просушку у печки развешены как на грех, наган и личный бланк Сибирского Правителя на виду на столе. И соврать, другое место жительства назвать никакой возможности: до самого порога моего ясный след лыжный тянется. Нечего делать. «Проверяй, говорю, лыжню видишь, путь ею ко мне означен. Двадцать пять верст проедешь, у избы очутишься. А что до службы — ты еще в бесштанной роте маршировал, когда я на манчжурских сопках кровь дважды пролил и контузию в довесок получил.» С того ли, что путь до жилья своего на словах удлинил вдвое, или что про раны-контузию упомянул, а вернее всего, думаю, недосуг, торопился, но отвязался он тут же. «Ладно, хорони своих мертвецов», — прогундел. Коня своего развернул так, что комья земли мне в лицо полетели. Перекрестился, когда следом за ним другие поскакали, из виду скрылись. Тут я, хоть и подмывало все бросить до лучшего раза и кинуться домой, заступом как шальной заработал. Много прежде полудня управился, и в обратном пути отдыху себе не давал. Когда выносил из-под ели, укладывал покойников рядком, в лица всех разглядел. Из шестерых трое пихтовские. Двое — приказчики. Из Торгового дома Игнатия Пушилина, третий, Иван Востротин, вовсе Пушилиным родня. Неделя минула, видал за прилавками в работе пушилинских приказчиков. Ни в какую армию не собирались. А вот — в шинелях, в тайге убитые оказались. Еще как более странно, под шинелями все штатское у Востротина и приказчиков. Что к чему? Об одном этом и думал, пока до дому бежал.

Офицерик мой спит по сию пору, однако в отлучку мою он приходил в себя: записка, какую оставлял, заметно, читана. И конопляный отвар выпит, как наказывал. Делал перевязки ему и клал мази. Тьфу, тьфу, дай-то Бог, но, кажется, операции повторной на ноге не потребуется. А за рану штыком вовсе опасение отстало. Скоро уж очнуться должен он. Обмундирование, оружие его схоронил в омшанике. Даже крестик нательный вместе с цепочкой снял и прибрал. Больно уж богатый крестик, чтоб не сказать ничего о владельце Оспатому со шрамом, коли объявится… А боюсь, объявится.

23 ноября 1919 года. Офицерик пришел в себя вчера около полуночи. Спросил, где находится, и далеко ли Пихтовая. Я ответил. Ждал, он объяснит, что стряслось, и что за солдаты с ним были, и почему все заколоты штыками, а главное, как с пихтовскими, с пушилинскими приказчиками и Востротиным, сошелся. Он, однако, обо всем об этом говорить не заспешил. Имя свое и звание сказал: Григорий Николаевич Взоров, старший лейтенант — и все. Чин — это я и без него, по погонам узнал, а имя. Может быть и чужим назвался. Хотя, какой прок? Предупредил, что мундир его и все прочее спрятал и что лучше ему забыть, кто он есть на самом деле, а если вдруг кто нагрянет, назывался просто Григорием, родственником моим. Рассказал про утрешнюю встречу с Оспатым (умолчал, за каким занятием застал меня Оспатый). Что красные еще вчера утром прошли близко от пасеки на восток, всего сильней на него подействовало. После этого он даже совсем безразлично выслушал про ампутированный палец на ноге и ничего не спросил. И о штыковой ране, что она теперь не опасна, заживать будет, тоже ни словечка. Будто и не о нем разговор, его не касается.

27 ноября 1919 года. Жил эти дни в ожидании — нагрянет Оспатый, либо кто по его указке. Кажется, Бог миловал. С позавчера снег повалил, и посейчас сыплет и сыплет. Уйма снегу. Так что к пасеке, кроме как на лыжах, не добраться. Григорий молчит. Попросил, как очнулся, не выпытывать, кто он и что стряслось с ним, и молчит. И Господь с ним, что человеку лезть в душу, пусть поправляется.

2 января 1920 года. Месяц не писал, и недосуг было. Поторопился определить, будто вовсе уж на поправку дело пошло у Григория. Он вдруг так расхворался — до половины декабря никак не чаял, что выживет, хоть силы все вкладывал. Однако ж поставил на ноги к Рождеству! Григорий хотел, чтоб в Пихтовую я наведался. Мне и без хотения его давненько пора было к своим, проведать, вчера к ночи возвратился. Там — красные уже, и губернский центр у них. Железнодорожные колеи забиты вагонами, паровозы промерзли. Вагоны полны добра: обмундирование, одежда всякая, продукты, колчаковы деньги в мешках. Пачки денег. Снег метет на рассыпанные банкноты на путях, никто их не подбирает. А у вагонов с провизией, с оружием, с одеждой — охранники… Комиссары нашли вагон с бумагой и типографией и с дня захвата Пихтовой печатают, кругом клеют свою газетку «Луч красного солнца». Над «Лучом» этим вершковыми буквами, что ни газета, «Да здравствует советская власть!», «Да здравствует мировая революция», «Да здравствует III интернационал!», «Да здравствует рабоче-крестьянское правительство!»… Пускай бы эти здравицы, когда бы вослед не приказы новых властей под ними. Все имеющие четырехклассное образование обязаны зарегистрироваться, войти в комиссию по борьбе с безграмотностью. Иначе суд Рев. Трибунала… Без документов с печатями-подписями новоуправителей по железным дорогам ездить запрещается. Кто нарушит запрет, с поездов сниматься будут и прямиком в концентрационные лагеря передаваться. Вот тебе и луч красного солнца… А катится этот луч вовсю. По слухам, большевики на полпути от Красноярска до Иркутска. Григорий не верит, и мне не хочется, а что тут поделать; правда, видать… Про приказчиков пушилинских, про Ивана Востротина дознался. Как уехали в ноябре, в прошлый год уж теперь, не в шинелях, и по делам торговым уехали, — так и не объявились. А Пушилины, и Игнатий, и Степан, перед самым приходом красных куда-то пропали. Шибко не допытывался, даже у деда Авдея и тетки Натальи… Григорий про все это молчит старательно. Ходит уж молодцом, париться нынче будем. Пишу, в окно поглядываю, он в полушубке, в пимах носит воду, дрова в баньку…

6 января 1920 года. Григорий ушел. Вчера проводил его до Китата, ночью посадил на поезд на восток. Все свое, кроме оружия и червонцев, оставил. Предложил денег ему — отказался наотрез. Хотел было Евангелие с собой взять, подержал, поднес к глазам, сказал: «Дважды не убережет» и просьбу высказал: сохранить. До лучших дней… Ему важно до своих добраться. Должен бы. Авдеевские одежды впору ему пришлись. В них, с котомкой, с бородой да исхудавший никак на его благородие не похож. Лишь бы по третьему кругу хворь не накатила. Глядел поезду вослед, загадал: свидимся еще с Григорием, — не удержатся большевики, а нет… Храни его Бог…»

После этой записи от 6 января 1920 года в тетрадке оставалось еще несколько заполненных рукой Терентия Засекина страничек. Зимин внимательно просмотрел их, выискивая, может встретятся еще строки, посвященные старшему лейтенанту Взорову. Нет. Был рассказ о новом визите в конце января в Пихтовую, о находке по пути обратно в лесу заряженной винтовки на боевом взводе, прислоненной к стволу дерева, о пихтовских родственниках. А вот о Взорове впредь ни слова.

— Ну, и вернулся старший лейтенант? — спросил Зимин.

— В Пихтовое он точно вернулся. Но здесь, на пасеке, думаю, больше не бывал. Иначе бы забрал вещи.

— А оставались вещи?

— Совсем немного. Тоже они в отцовом тайнике были.

Опять Засекин исчез в соседней комнате и вышел из нее с самодельной соломенной коробочкой.

— Вот…

На стол легли серебряный Георгиевский крест с металлической лавровой ветвью на двухцветной ленте, маленькая фотографическая карточка женщины лет тридцати пяти — сорока с приятным открытым лицом, с гладко зачесанными светлыми волосами, и, наконец, Евангелие с полустершимся золотым крестом на потускневшей обложке, попорченное, продырявленное посередине.

— Неужели то самое? — спросил Зимин, имея в виду упоминавшееся в дневнике Терентия Засекина. Он взял со стола Евангелие.

— Оно. Какому же еще быть, — ответил пасечник. — А фотографию, я так думаю, отец просмотрел. Между страницами лежала. Сам три года назад ее обнаружил. До этого сколько раз листал…

Зимин бережно положил Евангелие и дневник на стол, склонился, разглядывая портретную фотокарточку ясноглазой женщины в белой блузке с приколотой к ней брошью.

— Матери его фото, так считаю, — сказал хозяин избы.

Зимин посмотрел на оборот снимка. Надписи никакой.

— Да, Василий Терентьевич, интересно, — сказал он. — Но в дневнике ни слова о причастности Взорова к колчаковскому кладу.

— В дневнике нет, — согласился пасечник. — Об этом он отцу рассказывал перед самым прощанием. Отец в отдельной тетрадке это поместил.

— И ту тетрадку можно посмотреть?

— Можно. Только как вернусь в Пихтовую. После ноябрьских…

Видя, что такая перспектива не слишком-то обрадовала гостя, прибавил:

— Могу показать то, что сам написал. По отцовым записям.

— Василий Терентьевич пошуршал исписанными листами, соединенными скрепкой.

— Что значит, по отцовым записям? — не совсем понял Зимин.

— Ну, хотел про тот случай повесть, что ли, сочинить. Сорок страничек с лишним написал, а дальше что и как — не знаю… Не получается.

— Так это художественное?

— Не совсем да, и не совсем нет. Все там, как было в самом деле. Имена, места. Всё… Просто как бы от имени Взорова…

— О новом приезде старшего лейтенанта в Пихтовое тоже из отцовских записей известно?

— И из них. И сам я об этом стал дознаваться, когда отыскались дневники.

— И что в конце концов стало с колчаковским офицером?

— Погиб.

— В этих записках об этом тоже рассказано? — Зимин кивнул на листки в руках пасечника.

— Не в этих. Но есть. Тоже в Пихтовом хранятся.

— Значит, я их не увижу?

— Читай пока это вот, коль охота есть, а там поглядим…

Василий Терентьевич протянул Зимину листы, соединенные скрепкой…

ВЗОРОВ

Поезд начал притормаживать, вздрогнул, остановился. Состав качнуло. Слышно было, как пролязгали, сталкиваясь, буфера, и после долгого колесного перестука настала тишина.

Начальник команды специального назначения полковник Ковшаров приблизился к одному из окон довольно просторного рабочего купе вагона, отодвинул плотную, не пропускающую свет шторку, вгляделся в темень за промерзлым окном. Издревская. Последняя остановка перед крупной узловой станцией Пихтовой. До нее проследуют без остановок.

Полковник отодвинулся от окна, потянулся к карманным часам. Четверть одиннадцатого. Несколько минут — и эшелон тронется. Не произойдет непредвиденного — ровно в полночь прибудут в Пихтовую. Пора! Медлить нельзя ничуть!

Кроме полковника, в купе было еще трое офицеров: его личный адъютант поручик Хмелевский, старший лейтенант Взоров и капитан Васильев. Полковник исподволь, коротко посмотрел на Васильева, сделал шаг к нему, сказал:

— Господин капитан, участок до Пихтовой очень важный и ненадежный. Прошу вас быть в кабине паровоза. Поспешите.

Ковшаров опасался, как бы капитан не воспротивился: машинист и без него под надлежащей опекой. Очень просто мог не подчиниться. В этой необычной команде он, Ковша-ров, хоть и начальник, но в полной его власти лишь адъютант. Что касаемо Взорова и Васильева, — догадывался, чувствовал, — в любой момент оба и каждый и отдельности могли заявить о своих, неведомых полковнику, полномочиях, предъявить в подтверждение документы.

Опасения насчет капитана оказались напрасными. Со словами: «Слушаюсь, господин полковник», — он встал, быстро оделся. Минуты не прошло, был готов покинуть вагон.

— Будьте внимательны, — напутствовал полковник. — По прибытии в Пихтовую подойдете к начальнику станции.

— Есть. — Капитан исчез за дверью.

Ковшаров и адъютант взглядами проводили капитана.

Старший лейтенант Взоров вел себя так, словно рядом ничего не происходит. Даже не поднял головы, не вкинул глаз. В своем черном мундире, подчеркивающем принадлежность к флоту, сидел на полумягком, обтянутом панбархатом диване со скрещенными на груди руками. Евангелие в тисненом коленкоре и с золотым крестом лежало на столике перед ним. Утром, войдя в вагон, разделся, повесил шинель на крючок на стене, положил Евангелие на столик, но так и не раскрыл его. В продолжение всего пути вставал редко, был молчалив, подчеркнуто отчужден от спутников. Глядел в одну точку, на обложку книги, и думал о чем-то своем.

Замкнутость, отрешенность Взорова не устраивали полковника. Предстоял серьезный разговор наедине, и в этом разговоре Ковшаров во что бы то ни стало должен найти общий язык со старшим лейтенантом. Во что бы то ни стало! Капитан Васильев, конечно, тесно связан с контрразведкой, хоть и скрывает. Но он по сравнению со старшим лейтенантом мелок. Взоров — человек самого Адмирала, из личного его конвоя. Прийти к соглашению с таким — половина, нет, все три четверти успеха намеченного предприятия. Но нелегкая задача не то что договориться — просто разговорить этого молодого морского волка, по меньшей мере год не видавшего моря. А надо.

Полковник выразительно посмотрел на адъютанта. Он сидел на том же диване, что и Взоров, только в другом углу, чуть развалясь.

Поручик Хмелевский тыльной стороной ладони прикрыл рот, сладко зевнул.

— Хотите спать, Алеша? — спросил Ковшаров.

— Нет-нет, Дмитрий Андреевич. Просто… — Поручик быстро отнял руку ото рта, встрепенулся, выпрямился.

— Да будет вам. — Полковник усмехнулся. — Ступайте лучше отдыхать. Понадобитесь, разбужу.

Адъютант согласился легко, поднялся и отправился в спальное купе.

Как раз в это время паровоз дал два коротких гудка, состав дрогнул, трогаясь с места. Опять полковник встал к окну и отодвинул шторку. Деревянный с заснеженной крышей вокзальный домик плыл мимо. У домика было безлюдно. Огонь единственного зажженного фонаря над дверью тускл.

Пристанционное село было крупным. Полковник не однажды проезжал мимо него в светлое время суток. Однако сейчас подумалось: вся Издревская лишь и состоит из единственного этого слабо освещенного домика… Да Бог с ним, с этим селом. Мелькнуло и кануло. И хорошо, коли никогда в жизни больше не привидится. Разве, во сне. И то в другом сне. Вот сухопутный моряк — забота. Время, однако же, толковать с ним, подбирать ключик.

В рабочем купе было несколько стульев. Полковник переставил один из них, сел напротив Взорова. Лишь дубовый столик разделял их.

— Восемнадцатое ноября нынче, — сказал после непродолжительного молчания.

— Восемнадцатое, — утвердительно машинально отозвался старший лейтенант. По-прежнему он был погружен в своё.

— Именно ровно год назад свершилось. — Полковник глубоко вздохнул. — Вы были в Омске в этот день в прошлом году?

— Так точно, в Омске, — опять односложно откликнулся Взоров.

— И я. Благословенный, блистательный день. Кто бы мог подумать, что так все обернется.

Старший лейтенант не ответил. Ковшаров вынул из внутреннего кармана кителя сложенный вчетверо листок бумаги, развернул. Литографированный портрет Временного Верховного Правителя Колчака был помещен в верхней части квадратного листка, ниже — отпечатанный текст, еще ниже — факсимильная адмиральская подпись, тоже слитографированная.

— Представьте себе, посейчас храню воззвание Адмирала к населению России.

Взоров нехотя, но вернулся мыслями к действительности, поглядел на бумажку в руках полковника.

— Адмирала предали, — негромко спокойно сказал он.

— Кто, помилуйте, предал его высокопревосходительство?

— пряча бумагу во внутренний карман кителя, спросил полковник.

— Хотя бы доморощенные богатеи. Никто — ни из уральских, ни из сибирских — не пожелал даже дать заема…

— Полноте, господин старший лейтенант. О чем вы? Вместе с властью Адмирал получил весь российский золотой запас. После этого клянчить деньги у кого-то — грех. Ежели уж всерьез объявил крестовый поход против большевизма, нужно было во имя великой цели, коли требуется, потратить все до последнего слитка, до последней монеты. Скажите лучше, Адмирал оказался никудышным политиком. Да и военным — тоже.

— А вам не кажется, господин полковник… — Взоров приподнялся, готовый вспылить.

— Подождите, — Ковшаров сделал жест рукой, призывая выслушать. — Я не менее вашего симпатизирую Адмиралу. Но не смешиваю симпатии с истиной. А истина — что стоило Адмиралу признать независимость Финляндии? Одно его слово, и Юденич перед своим выступлением получил бы дополнительно сто тысяч штыков. А зачем держал и продолжает держать рядом этого размазню Вологодского? Или, по-вашему, и это удачный выбор?

— Назначение Вологодского премьер-министром, конечно, ошибка, — согласился старший лейтенант.

— Да. Но главная ошибка: незачем было торчать в Сибири. После успеха генерала Пепеляева нужно было любой ценой прорываться к Вологде, к Архангельску. А мы здесь торчали, и одним уж этим восстановили против себя сибирского мужика. С чего ему выступать против совдепии, если у него всегда земли хватало, и большевики пообещали не отнимать.

Полковник совершенно не хотел оценивать ни Верховного, ни его премьера. Вырвалось непроизвольно. Подумав, что продолжение в том же ключе может, чего доброго, все испортить, он круто переменил разговор:

— Вы знаете Ратанова? Штабной офицер из армии генерала Войцеховского.

— Не имею чести.

— Велика честь, — усмешка тронула губы полковника. — Картежник и пьяница. Взял себе в наложницы вдову вятского миллионера. Бедная женщина после смерти мужа оказалась без средств. Sous le soleil et les etoiles, imagincz vous quil a intoente[9]: она должна была ему при гостях голая играть на рояле. Голая молодая женщина, ее степенство, играла для пьяных сборищ. Только за еду и кров.

— К чему вы все это рассказываете мне? — мрачно спросил старший лейтенант.

— Вам? Нет. Больше — себе. Думаю, что придется мне, кадровому офицеру, делать за кусок хлеба, когда нас вышибут за границу.

— Мы выиграем, — тихо, с упрямством в голосе сказал Взоров. — Пусть отступим даже до Красноярска, но выиграем.

— Оставьте. Некому выигрывать. Сахаров сдал Омск. Назначат другого командующего, тоже будет сдавать. Пока есть что. Красные теперь лавина. А от лавины можно лишь увернуться. И то не всем. Кому повезет.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что мы дрались и разбиты. Il est teninps de penser a soi meme[10].

— Comment done?[11]

— Fuir[12].

— Deserter?[13] — Взоров разомкнул руки, резко вскинул голову.

— Угодно считать нежелание под занавес сделаться фаршем в этой мясорубке — называйте так. Ge parle — il faut partir[14].

— За границу, разумеется?

— Да. Но не с пустыми руками.

— А у вас капитал?

— Капитал в пятом и третьем вагонах, — не сразу, пристально глядя на собеседника, ответил Ковшаров.

— Что, что? — Старший лейтенант уперся ладонями в край столика. Отставленный, чуть дрожащий мизинец правой руки касался корешка Евангелия. — Да это же измена!

Взоров огляделся, ища, кто бы мог его поддержать и подтвердить правоту. Кажется, он тут лишь обнаружил, что в рабочем купе они вдвоем: понял, что отнюдь не спроста.

— Термины не имеют значения, — сказал Ковшаров. — Я говорю — уйти, и предлагаю вам присоединиться.

— Мне?!

— Вам.

— Да вы в рассудке? Немедленно прикажу вас арестовать.

Взоров порывисто встал, намереваясь идти к двери, ведущей в ту часть вагона, где размещалось около полувзвода солдат.

— Сядьте! — тихо, повелевающим тоном сказал полковник.

— Никому вы ничего не прикажете.

— Прикажу. И сделаю это немедленно.

— Сядьте, — повторил полковник. — Или я застрелю вас. — В руках у него появился наган. Сквозь доносившийся перестук колес явственно послышался щелчок курка.

— Вы… Вы не посмеете. — Голос у старшего лейтенанта при виде нацеленного на него оружия дрогнул. — Вас за это…

— Наградят, — перебивая, закончил фразу Ковшаров. — Да, да. Предложение могло исходить от вас, а ответ на него — выстрел. Все объяснения. Поверят, не сомневайтесь. Все-таки я — начальник спецкоманды.

— Vous etes un bomme terribe, votre noblesse,[15] — Взоров подчинился приказу, сел.

— Il ne faut par faire un diable dema,[16] — Ковшаров не убрал револьвер, лишь опустил дулом вниз. — Le suis si maleureux comme vous[17]. В отличие от вас, разве в меньшей мере эгоист.

— То есть?

— У вас матушка с недавних пор в Марселе?

— Откуда вам известно?

— Знаю… Почти без денег, без привычных привилегий, полагающихся потомственной дворянке. Это в сорок шесть лет. Вы — единственная надежда. Есть разница для нее: явится ли сын после борьбы за великие идеалы свободы нищим или же со звонким наличием?

Старший лейтенант молчал. Ответа от него и не ждали.

— Поверьте, господин Взоров, — продолжал полковник, — я пять лет воюю. Такого сокрушительного поражения не было на моей памяти. Армия совершенно развалилась. Месяц от силы — и все будет кончено. Собственно, уже кончено. Нас несет, как снег за окном.

Возникла пауза. Первым нарушил молчание Взоров:

— Предположим, вы правы, все кончено. Где ручательство, что позднее, в более подходящем месте я не получу пулю в лоб?

— Торгуетесь или принимаете предложение?

— Принимаю.

— А где гарантии?

— Слово дворянина.

— Рад, что нашли общий язык. Но учтите, впредь никаких колебаний. А мое ручательство — мне без вас просто не обойтись. Мы еще, надеюсь, долго будем нужны друг другу. Как знать, может, и через десять лет.

— Что я должен делать?

— Через три четверти часа, — Ковшаров опять взглянул на часы, — будем в Пихтовой. Вы с поручиком Хмелевским подойдете к пятому вагону. Подкатят подводы. Перегрузите на них из вагона ящики. Солдаты, разумеется, перегрузят. Поручик знает, какие брать. Увезете в одно местечко. Потом вернетесь к эшелону. Все займет часа три.

— Да, но в Пихтовой стоянка по графику четверть часа.

Эшелон не сможет тронуться. В нескольких верстах от Пихтовой пути будут разобраны. Не меньше четырех часов уйдет на ремонт. Я отсутствовать не могу, слишком заметно. Есть вопросы?

— Васильев тоже ваш человек?

— Нет. Он ни в коем случае не должен ни о чем догадываться. Это моя забота.

— Кто подъедет?

— Надежные люди. Пихтовский лавочник, маслодел и арендатор земель Кабинета Его Величества с сыном. Сын в пятнадцатом-шестнадцатом служил у меня вестовым.

— А солдаты охраны?

Они будут убеждены, что сгружают патроны для нужд местного гарнизона.

— На виду у всех?

— Тайное надежнее делать явно. Впрочем, не так и на виду. Посмотрим. — Полковник, наконец, спрятал наган, неторопливо закурил сигарету.

— А что произойдет после возращения к эшелону? — спросил Взоров.

— Если удастся все, как задумано…

Полковник не договорил. В дверях, соединяющих рабочее купе с солдатской половиной вагона, появился коренастый немолодой унтер-офицер в гимнастерке из английского сукна и в погонах с броской бело-сине-красной окантовкой.

— Виноват, господин полковник. Просили доложить. Через полчаса Пихтовая.

Ковшаров кивнул, сделал знак унтер-офицеру, дескать, свободен; встал.

— Пора будить поручика.

Сделав три-четыре шага в направлении спального купе, обернулся. Взоров глядел вслед. Он не изменил позы, в которой сидел секунду назад, но правая рука его тянулась к висевшей на стене шинели, шарила в ее складках. Замерла, быстро опустилась, когда взгляды встретились.

— В моем саквояже бутылка «Ласточки». Не грех выпить по рюмке за удачу. Достаньте, пожалуйста, Григорий Николаевич, — с невозмутимостью, делая вид, будто все в порядке, сказал полковник. Сказал первое, что пришло на ум. Выждал, пока старший лейтенант поднимется, чтобы выполнить просьбу…

В Пихтовую прибыли ровно в полночь.

На крупной узловой станции не в сравнение с предыдущей, где останавливались, было оживленно, светло, несмотря на поздний час и стужу. Новенький красавец-вокзал — строительство его началось в канун Второй Отечественной[18] и завершилось буквально месяцы назад — двухэтажный, с выложенными фигурной кладкой стенами, богатый лепкой, весь сиял в электрическом огне. Публика на перроне — в основном военные. Морозно поскрипывали офицерские ремни, хрустел под сапогами снег; слышался смех; речь русская мешалась с чешской, мадьярской, французской и еще Бог весть какой. Попахивало спиртным, дорогими сигаретами и махрой. Паровозы на соседних путях перекликались гудками. Некоторые были под парами, готовые двинуться. Жизнь на станции Пихтовой била ключом. Не зная, никак нельзя было сказать, что здесь находятся войска армии, терпящей поражение.

Покинув вагон, успели сделать несколько десятков шагов по людному перрону, как появился капитан Васильев вместе с начальником станции, одышливым толстяком с длинными обвислыми усами. Васильев доложил: неприятности, в пяти верстах от Пихтовой, по маршруту следования их литерного поезда, неизвестными злоумышленниками разобраны пути, рельсы скинуты под откос. Рельсы — пустяк, деревянные сваи моста длиной сажен в десять через речку Китат изрядно подрублены.

— Когда случилось? — нетерпеливо спросил полковник.

— Полчаса назад с востока, из Красноярска, прибыл эшелон, — ответил начальник станции. — Магистраль была в порядке.

— Срочно найдите паровоз и два-три вагона, — потребовал Ковшаров от начальника станции. — Эшелон поставьте пока на запасной путь… Вы, капитан, берите взвод солдат — и на пятую версту. Проверьте заодно состояние полотна далее пятой версты. Тщательно проверьте. И постарайтесь выяснить, кто эти неизвестные…

Распоряжения начальника спецкоманды были четки, толковы. Взоров после свежей давности разговора в купе вслушивался в каждое слово пристрастно. Однако не мог обнаружить и малейшей спорности предполагаемых действий, не мог не оценить: задуманная операция начинает разворачиваться недурно.

Четверть часа спустя литерный поезд находился уже на запасном пути, зарево залитого электрическим светом вокзала осталось в полуверсте, чуть даже более.

А еще через непродолжительное время в ночном полумраке послышалось фырканье лошадей, скрип санных полозьев по снегу.

Четыре повозки, на каждой из которых по седоку, остановились около вагона. Времени даром в ожидании их не теряли. По приказу поручика солдаты охраны вагона заранее выгрузили, поставили прямо на снег металлические патронные ящики. Две дюжины их рядками высились у железнодорожной насыпи.

Возница головной повозки, спрыгнув с саней, безошибочно, несмотря на полумрак, приблизился к Хмелевскому.

«Наверное, этот и есть лавочник-маслодел», — всматриваясь в немолодое, побитое оспинами лицо возницы, подумал старший лейтенант.

О чем-то поручик с рябым поговорили коротко, и началась погрузка. Ящики скоро были уложены и увязаны веревками. Можно было трогаться. Хмелевский приказал солдатам охраны вагона тоже садиться в розвальни.

— С Богом. Поехали, — сказал он, и передняя повозка, а следом и другие двинулись с места.

Сам Хмелевский, увлекая за собой старшего лейтенанта, сел в сани, где возницей был рябой.

Отдалились от полотна. Взоров глянул на глубоко затемненный безмолвный эшелон, усмехнулся: «Столько было наставлений перед поездкой, столько слов о его личной значимости и власти, и чем обернулось на самом деле. Но главное, как просто дал себя уговорить».

Когда, обогнув эшелон, переезжали железнодорожные пути, ночной вокзал, освещенный снаружи и изнутри, восстал перед глазами на секунду из мрака ничем не заслоненный. Взорову вдруг нестерпимо захотелось туда. Сию минуту, немедленно! От понимания невозможности выполнить желание у него сердце сжалось, зашлось страдальческой болью, и он поднял глаза к небу, мутному, с ускользающими редкими звездами…

Куда ехали?

Санная дорога за рельсовыми путями и окраинными избушками Пихтовой нырнула в глубокий лог; по дну его и направились вправо, повторяя все его изгибы, потом круто взяли на подъем. Рябой попросил господ офицеров слезть с саней, пройтись пешком; сам взял лошадь под уздцы, повел. Не зря увязывали тяжелую кладь. Не прикрепленные к саням, на этом подъеме ящики бы очень просто соскользнули в снег.

Выбрались из лога, и возница разрешил садиться в сани. Заснеженное ровное пространство угадывалось впереди. Но и оно не было долговечным. Запетляли среди каких-то высоких, со странными, грибовидными очертаниями, стожков. Ветер гулял меж этими стожками еще более чувствительный, чем в чистом поле.

— Холодно, — сказал рябой. — А у меня тулуп и шуба. Под ящики попал, не углядел.

— Далеко еще? — спросил поручик.

— Не-е, верст пяток — и заимка, — ответил возница. Продолжил о шубе: — Ничего. На возвратном пути сгодится. Барловая. Теплая. Даром, что снашивается скоро.

Въехали в хвойный лес, и ветер потерялся; дорога пошла прямая, чуть под уклон; кони перебирали ногами веселей, не нужно было их понукать.

— А вона и подъезжаем, — кнутовищем ткнул вперед в пустую темноту возница.

Взорову захотелось спросить у поручика, что за человек их возница — маслодел ли, другой ли кто-то, что еще за люди с ним? Собрался задать вопрос этот по-французски, но вовремя вспомнил запрет Ковшарова употреблять даже русские малопонятные слова, дабы не настораживать чалдонов. Соображают, какой груз везут, нервы взвинчены. Бог весть чего наделать с перепугу способны.

Бревенчатый дом — заимка — стоял у подошвы покатой горы в полукольце островерхих заснеженных елей. Взяв разбег с горы, все четыре подводы проскочили мимо дома; вожжи попридержали, натянули в низинке, вблизи от темнеющих на снегу двух больших темных пятен. Хоть и предупредил полковник Взорова, что груз будет временно утоплен, не сразу старший лейтенант сообразил: они на скованном льдом озере, а темные пятна — проруби.

— Так что, батяня, начинать? — подошел, спросил у рябого детина, обряженный в солдатское. Очевидно, сын маслодела-арендатора, бывший вестовой Ковшарова. К офицерам и головы не повернул, будто их и не было рядом.

Донесся всплеск. За ним — другой, третий, пятый.

— И мы начнем. — Рябой подогнал повозку ближе к проруби, в мгновение ока распутал веревки. На помощь ему тенью метнулся неведомый Взорову человек, весь путь от Пихтовой правивший лошадью впереди них.

Минуты три только и слышались всплески. Потом все стихло.

— А что солдаты охраны? — спросил поручик

— Не волнуйтесь, господин офицер, они уже теперь не выдадут, — ответствовал ему голос детины, который так недавно испрашивал разрешения у батяни приступать к делу.

— Что, что он сказал? — Взоров, конечно, понял зловещий смысл сказанного об участи трех солдат, но хотел слышать подтверждение от поручика.

— Вы же слышали.

— Нет, объяснитесь. Я вас не понимаю, господин поручик, — чувствуя, как все вскипает внутри, сказал как можно спокойно Взоров.

— Это мне нужно брать с вас объяснение.

— То есть? Вы дали слово дворянина и не сдержали.

— Я?

— Да. Что вы искали в шинели, когда полковник отвернулся? Наверно, носовой платок?

Последние слова прозвучали насмешливо-холодно. Они не оставляли сомнений, звучали, как приговор. Вон, оказывается, как может звучать смертный приговор. В виде вопроса о носовом платке.

Можно было что-то отвечать, можно — молчать. Исход все равно один. Взоров поднял глаза к небу. Все та же муть, пелена, те же редкие звезды.

Неожиданно вспомнил про Евангелие. Оставил в вагоне, или с собой? Последние месяцы не расставался с ним. Редко читал, но имел при себе. Пошарил рукой во внутреннем кармане шинели: с собой. И успокоился. Единственный интерес на земле оставался: кто будет его убийцей? Кто столкнет вслед за ящиками с золотом в прорубь?..

Часть третья

На Подъельниковском кордоне пробыли сутки.

Зимин вдоволь наговорился с Засекиным-пасечником, полистал-почитал дневники его отца Терентия Никифоровича, да и просто хорошо отдохнул среди запашистого дурманного разнотравья, роящихся гудящих пчел.

Братская могила у Староларневского балагана, упоминавшаяся в дневнике, не потерялась. По словам Василия Терентьевича, его отец до самой своей кончины ухаживал за этой могилой, крест до сих пор стоит там. Зимин не прочь был бы проехать к балагану, но высказал свое желание слишком поздно: перед обратной дорогой дополнительные двенадцать километров туда и столько же назад — нагрузка для коней ни к чему. Сошлись на том, что в другой раз побывают около Староларневского непременно. Хотя, как понимали все трое, другого раза, скорее всего, и не будет.

Василий Терентьевич на прощание снял со стены, надписал и упаковал понравившуюся Зимину картину с видом бревенчатого дома на взгорке среди раскидистых кедров. «Какое-никакое, а к кладу имеет отношение. Не картина, конечно, дом». И меду, тоже в подарок, полную дюралевую фляжку налил.

Под наказы передавать привет Сергею Ильичу, приглашения бывать еще, и выехали.

Покинули пасеку в половине дня, а ближе к закату опять были на знакомом, усыпанном галькой берегу крохотной спокойной речки.

Все-таки они мало после первого едва ли не суточного верхового перехода побыли на пасеке. Зимин сумел прочувствовать это. Чуть не всякий шаг коня на пути от пасеки до речки отзывался тупой болью в теле. С облегчением он выбрался из седла, подойдя к воде, хотел нагнуться. Поясница затекла так, что не сумел. Он опустился на колени, окунул голову в воду и держал, пока хватало в легких воздуху. Потом долго и жадно пил.

— Умаялся? — Засекин вышел из кустов, волоча знакомый туго набитый полотняный мешок.

— Есть немного, — Зимин кивнул. — Хорошо, хоть к балагану не ходили.

— Отдыхай…

Синие с красивой прострочкой по всему полю одеяла упали на приречный галечник. Краешек одного чуть не достал кромки воды.

— А ты? — дотрагиваясь до атласной ткани влажной ладонью, спросил Зимин.

— Схожу. Тут недалеко. Буду скоро, — ответил Засекин, уже намереваясь отправиться прочь от речки.

— Я с тобой, — вызвался Зимин без особого желания идти и неожиданно для себя.

— Отдыхай… Что ноги бить, — сказал Засекин.

— С тобой, Николай Григорьевич. За компанию. — Зимин поднялся.

Засекин вдруг заметно растерялся. Нельзя было не почувствовать: ему непременно зачем-то нужно отлучиться. И он явно не ожидал, не был готов к тому, что Зимин станет напрашиваться в попутчики.

— Было б за чем вдвоем, — пробормотал.

— Так я помешаю? — спросил Зимин, с любопытством поглядев на своего провожатого, имеющего какую-то тайну, но простодушного, не умеющего хитрить.

— Нет… Просто… — Начал было оправдываться и умолк Засекин. Он закурил папиросу, что-то обдумывал, прикидывал.

— Так помешаю? — напомнил о себе Зимин.

— Ладно, — бросив окурок, затоптав его каблуком сапога, сказал конюх. — Есть тут один дом. Только ты того. О том, что увидишь — никому.

— Не волнуйся, Николай Григорьевич, — успокоил Зимин. — Чужие секреты уважаю.

— И другу своему тоже не говори. Василий тебе первому вещи офицера того, Взорова, показал. Потому что ты Сергея Ильича друг. Но об этом вот, и с ним ни звука. Пообещай.

Зимин еще на пасеке, и вчера, и нынче поутру, все хотел спросить, с чего вдруг такое благорасположение к Сергею в семействе Засекиных. Не удосужился. Теперь вопрос пока был вроде бы как не ко времени.

— Обещаю. Никому и ни слова, — заверил он.

Засекин и этим не ограничился:

— Нет, правда. Если Сергею Ильичу скажешь, он по должности обязан будет во все это вникать. А детишки и так Богом обижены, обездолены. Последнего лишатся…

Какие обездоленные детишки, чего последнего лишатся — о чем это конюх, Зимин так и не понял. Однако еще раз твердо заверил, что будет нем как рыба, ни с одной живой душой не поделится, никому не передаст, не расскажет об увиденном.

Любопытство разбирало. Прирожденный молчун Засекин о пустяшном не стал бы говорить так много. Зимин, когда направились прочь от речушки, забыл и про боль в ногах, и про ломоту в пояснице.

Прошли минут десять по густому пихтачу. Лес расступился, и не далее как в пятидесяти шагах предстал взгляду двухэтажный серый каменный дом в окружении черемух и рябин с зардевшими на стыке времен года кистями.

Дом был сравнительно небольшой: с переднего фасада в каждом этаже по шесть окон, по три окна — сбоку. Находись дом даже в таком городке как Пихтовый, он бы не сильно-то привлекал внимание, но здесь, стоящий в одиночестве в таежной глухомани, он казался громадным.

— Чей это? — удивленно спросил Зимин, догадываясь, что двухэтажное строение и есть та самая тайна, которую неохотно, под обет молчания, выдавал провожатый.

— Ничейный, — Засекин на ходу, приближаясь к дому, закурил, бросил в траву пачку из-под «Беломорканала».

— Так не бывает, — возразил Зимин.

— Может, и не бывает, — согласился Засекин. — Я его в позапрошлую весну приметил. Никого в нем. И после, сколько раз приезжал, — ни души.

Привычным движением, подойдя к дому, Засекин открыл дверь, и они перешагнули порог.

От неожиданности Зимин присвистнул. Они оказались в просторном, площадью метров в тридцать пять холле с паркетным полом, с камином, с хрустальной люстрой под потолком, со столиками на низких гнутых ножках, с мягкими креслами вдоль стен, со шторами на окнах. И пол, и мебель, и люстра были покрыты слоем пыли.

Из холла можно было пройти в другие помещения. Зимин наугад открыл одну из дверей. Биллиардная. На игровом столе, на зеленом его матерчатом поле застыли крупные светложелтые шары. Шары покоились и в лузах. И здесь было несколько кресел, правда, поскромнее, чем в холле, — полумягких.

Зимин приблизился к столу, пальцем толкнул один из шаров, недолго смотрел, как он катится через все поле к соседнему борту, и вышел под костяной стук ударившихся друг об дружку шаров из биллиардной.

По лестнице, застеленной ковровой дорожкой, вместе с Засекиным поднялся на второй этаж. Там тоже был холл, из него — выход в коридор, и в нем, в этом коридоре, справа и слева — двери в комнаты. Зимин заглянул в одну, другую, третью… В каждой обстановка одинаковая: кровать, кресло, столик, телевизор, ковер на полу. Край покрывала на одной из кроватей был завернут. Зимин увидел синее атласное одеяло с узорной прострочкой. Точь-в-точь каким он накрывался, ночуя на берегу речушки…

— Ты зайди, туалеты, ванные погляди, — посоветовал Засе-кин. — Там даже есть эти… Ну, специально только по маленькому ходить…

— Мг… — в задумчивости промычал Зимин. Однако глядеть на писсуары и прочую сантехнику не пошел.

После продолжительного молчания спросил:

— Чьи же все-таки хоромы?

— Василий этот дом обкомовской заимкой называет.

— Даже так. Почему?

— Да так. Видно ж… — Засекин закурил, прибавил: — Еще, держаться от этого дома подальше советует.

— А ты ездишь.

— Детишек жалко. У нас под Пихтовой интернат. От алкоголиков рожденные дети там. Раньше-то кому нужны были, а сейчас… Привожу им отсюда.

— Вещи?

— Не… Вещи — всего раз. Продаю, и лекарства, гостинцы покупаю.

— В первый раз украли вещи?

— Главврач сказала, в ремонт телевизор и магнитофон сдали…

— Да, Николай Григорьевич. — Зимин чувствовал, провожатый ждет от него какой-то оценки своим действиям. Он не имел, не находил сразу, что же сказать.

За окнами после заката солнца было еще довольно светло, а в доме, пока бродили по нему, осматривали и разговаривали, уже поселилась, поплыла полумгла. Зимин невольно потянулся к выключателю, щелкнул им. Свет не загорелся.

— От движка работает, — сказал Засекин. — Сейчас заведу.

Он исчез, и некоторое время спустя вспыхнула лампочка.

Зимин, без особой надежды, что работает включил телевизор. К удивлению, экран ожил, засиял многоцветием, звук наполнил комнату. Зимин сел в кресло перед телевизором в ожидании Засекина.

Он появился не скоро. Зато объявил, что уже собрал, подготовил поклажу, которую возьмут с собой, и теперь можно отдохнуть. Зимин пошел взглянуть, что же собрано-подготовлено.

В ярко освещенном холле нижнего этажа на полу валялся набитый под завязку мешок. Один-единственный.

— И это все? — спросил удивленно-разочарованно Зимин.

— Хватит, поди… До другого раза…

— Эх, Николай Григорьевич, другого раза может не быть. Хозяева всего этого, — Зимин повел рукой вокруг, — объявятся.

— Да ну…

— Что да ну. От испуга они теперь давно оправились, будь уверен. Просто некогда, другим заняты.

— Шары бильярдные, разве, еще взять? Василий говорит, из слоновой кости. Дорогие.

— Шары, — усмехнулся Зимин. — Пусть и шары. Но и ковры, аппаратуру, белье…

— Посуда в столовой хорошая, — подсказал Засекин.

— Ее тоже, — Зимин кивнул. — Спрятать есть где близко?

— Может, в избушке путейцев? — предложил Засекин.

— Это где?

— За речкой, в березовом колке. Магистраль поперву тут готовились вести…

— Годится, — одобрил Зимин. — Вытряхивай одеяла-перины. Телевизоры в них упакуем.

… До полуночи носили изо всех уголков невостребованного жилища, складывали в холле нижнего этажа то, что наметили переместить в домик путейцев.

В одной из комнат Зимин обнаружил за шкафом батарею валяющихся порожних бутылок, покрытых слоем пыли и затканных паутиной, и среди бутылок — книгу. Сдунул с обложки пыль, раскрыл. «Глубокоуважаемому Владимиру Митрофановичу Зюзюкину от автора с благодарностью и пожеланиями крепкого здоровья». Стояла подпись и дата пятилетней давности.

Зимин полистал книгу, прочитал в одном, в другом месте по полстранички. Судить по отрывкам — неплохо написано.

Не было сомнений, что Зюзюкин — один из наезжавших в не столь давние времена на отдых в эту тайную обитель.

«Сдалась ему твоя книга, не удосужился даже заглянуть, что ты там пишешь. И за что ты ему так пылко благодарен, глубокоуважаешь?» — мысленно вел разговор Зимин с неведомым ему провинциальным писателем.

Он решил взять книгу с собой. Ударил, чтобы получше сбить насевшую пыль, книгу об ладонь. Свернутый вчетверо лист мелованной бумаги выпал из книги на пол. На одной стороне листа, кроме оттиснутого типографским способом герба СССР и под ним в две строки «ВЦСПС. Областной совет профессиональных союзов», — больше ничего. На другой — было набросано скорописью и сокращениями от руки:

«Список на получение а/м

1. Е. А. — ГАЗ-31029 «Волга»

2. А.А. — " —

3. Тап. В. К. — Жиг. — «девятка»

4. Тап. П. В. — Жиг. — «9-ка»

5. Т.Н. С. — " —

6. Верет. Н. Т. — «Нива»…»

В «Списке» значилось двенадцать претендентов на легковые машины.

«Тоже исторический документ…», — Зимин чертыхнулся, сунул в карман бумажку.

По этой, подобной ли бумажке, возможно, вычислили братья Засекины хозяев тайного жилища. Хотя, не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы и без бумажки догадаться.

В ничейном пока доме много еще чего оставалось, той же мебели, однако всего не увезешь, и солидную часть обстановки дом все-таки терял.

Освещая себе путь фонариками, перевозили на двух лошадях поклажу в путейский домик.

Возвращаясь налегке после второй ходки, Зимин в траве наткнулся на вертолетные колеса, сломанный винт и лопасть. После этого перестало быть загадкой, как в этот заболоченный, бездорожный уголок завозили строительные материалы, рабочих, как попадали сюда хозяева…

Управились, легли задремнуть перед дорогой близкоблизко к рассвету. Зимин и тут, хоть сильно устал, не мог сомкнуть глаз. Думал, почему так легко согласился открыть тайну, показал заимку Засекин. Конечно, наивно было думать, будто он застал конюха врасплох. Старый таежник мог найти тысячу способов избежать его компании, не посвящать в свои секреты. Дело здесь скорее в том, что простой русский человек деревенский конюх Засекин, привыкший жить с людьми по правде и совести, тяготился своим секретом, втайне мучился вопросом, правильно ли поступает, увозя с заимки хотя бы и для благих целей не принадлежащее ему добро? Брат-пасечник, посоветовав держаться подальше от бесхозного дома, отказался тем самым быть ему судьей, и ему нужно было чье-то авторитетное мнение. Таковым конюх и счел его, Зимина, мнение.

Другой причины причащения к тайне Зимин не находил…

Тихонько, как в прошлую ночевку, шуршала о галечник, утекая, вода глухоманной речушки, прорисовывались на фоне усыпанного звездами неба верхушки могучих елей.

Глядя на чуть покачивающиеся макушки, на высокие ясные звезды и невольно вспоминая вчерашний и нынешний дни, Зимин подумал, что здесь, на крохотном участке тайги между Пихтовой и засекинской пасекой в сущности спрессована, уместилась если не вся история государства российского за последние три четверти века, то такая ее часть, по которой можно вывести, определить целое, что в сущности при всей кажущейся нелепости, безрассудности затеи поставить в один ряд и залп Авроры, и концентрационный лагерь «Свободный» с полубезумным охранником-доброхотом, и разбитую Градо-Пихтовскую церковь, и тайную заимку, куда слеталось на отдых начальство, скорее всего, областное, и интернат для убогих детишек, которых обкрадывает медперсонал, — затея эта окажется не столь уж бесплодной и абсурдной. Другое дело, явления эти на порядок, на много порядков выше или ниже одно другого, смотря с какой стороны вести отсчет, — но одного ряда явления, тесно между собой связанные.

С недоумением думал он, как человек, однажды проснувшись, решает вдруг, что он призван освободить ни больше, ни меньше — человечество? Как в голову отдельному человеку приходит, что он живет праведно и правильно, а страна — глупо, нуждается в его спасении? Да в ладу ли с рассудком такой человек?

Зимин вспомнил, как прошлой весной стоял на Тихвинском кладбище в Санкт-Петербурге у могилы Достоевского. Проходила осматривавшая некрополь немецкая группа. «Здесь покоится прах гения земли русской Федора Михайловича Достоевского. Всемирно известны его романы «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы», «Бесы». На могиле великого писателя всегда живые цветы»[19], — проговорила быстро гид-переводчица, переходя к другой могиле.

«Бесы». Не прочитали роман внимательно, а если и прочитали, не поверили, что возможно в России то, о чем предупредил писатель…

Так думал Зимин: запутанно, пространно, не смыкая глаз. Под тишайший шум воды и миганье ясных ярких звезд…

Возвратившись в Пихтовое, Зимин застал в нетесовском доме одну Полину. Как выехал Сергей пять суток назад в ночь, так до сих пор о нем никаких вестей.

Полина не на шутку была встревожена столь долгим отсутствием мужа, хотя тщательно скрывала это. Ей в ее томительном напряженном ожидании не до ухаживаний за гостями. Пообедав, Зимин счел за лучшее поскорее собраться и уйти в город. Тем более, не нужно было придумывать себе Дело.

Мусатов. Не терпелось снова встретиться с ним. И побывать у Марии Черевинской, младшей дочери Василия Терентьевича Засекина, тоже не терпелось. Записка пасечника к дочери, в которой он разрешал и просил показать Зимину свои бумаги, была в кармане.

Зимин так и не решил, к кому первому отправиться. До дома знаменитого пихтовского ветерана идти ближе — это и определило выбор.

Старик не забыл о прошлом свидании. Даже имя Зимина помнил.

— А, ну входи, входи, — пригласил. — Думал, ты уже уехал.

— Нет, побуду пока… Я, бы, Егор Калистратович, еще взглянул на часы, на газетные вырезки. Если можно.

— Чего, поди-ка, нельзя. Гляди…

Знакомая потертая кожаная папка и следом массивные карманные часы на цепочке перекочевали из шифоньера на стол.

Зимин взял часы, нажал на кнопку — держатель крышки. Да, так и есть: никаких ни поручика, ни полковника. «П-ку Зайцеву». Дочь священника Соколова права.

С минуту Зимин смотрел на часы. Через сколькие и какие же разные руки они прошли, начиная от первого владельца, и до нынешнего! Священник, разбойник Скоба, командир чоновского отряда…

— Отличный хронометр, — сказал. — Исправны?

— Завести, так идут, — ответил Мусатов.

— Значит, часы принадлежали полковнику Зайцеву? — спросил Зимин, продолжая разглядывать гравировку на крышке.

— Ему. Кому ж еще. — Мусатов сел поближе к столу, так, чтобы видеть телеэкран.

— Я потому спрашиваю, что здесь вообще воинское звание не обозначено.

— Полковником был.

— Точно — полковником?

— Можешь не сомневаться.

— Да я бы не сомневался. Но вот Анна Леонидовна, дочь священника Соколова, утверждает, что принадлежали они поручику. Который умер в их доме. К моменту боя на заимке…

Мусатов метнул взгляд на гостя, на часы.

— Ну-к, дай сюда их, — потребовал, неожиданно проворно протянув руку к часам.

Можно было помедлить отдавать. Отодвинуться, зажать в кулаке. Однако на что бы это было похоже — поединок с человеком, которому шестьдесят было уже тогда, когда он, Зимин, только появился на свет.

Он положил часы на стол.

Мусатов немедленно накрыл их ладонью.

— Вот так, — сказал удовлетворенно. — А теперь ступай отсюда.

— Что так, Егор Калистратович?

— А так. Ступай. И не приходи больше.

— Ладно. Как хотите. Но один вопрос на прощанье.

— Никаких разговоров больше. Уходи.

— Я все-таки спрошу. На Орефьевом озере вы действительно застрелили главаря банды, обшарили и нашли вот эти часы. Но вы утаили то, что нашли вместе с часами: деревянную резную шкатулку.

Зимин не ожидал того эффекта, какой произвели его слова. Он приготовился к тому, что старый чоновец либо вовсе останется безучастным, либо начнет открещиваться, отнекиваться, негодовать, требовать доказательств, грозить жаловаться — что угодно из этого. Или все разом. Мусатов же глядел на него завороженно изумленными глазами. Так, как будто Зимин был ни больше, ни меньше свидетелем, очевидцем того бесконечно далекого события.

— Не утаил, — отрывисто сказал Мусатов, глядя мимо Зимина.

В волнении встал из-за стола. Неловко убирая руку с часов, едва не смахнул их на пол.

— Не утаил, — повторил Мусатов. — Открыл шкатулку, толком не успел заглянуть в нее, подъехал на коне командир.

— Тютрюмов, — уточнил Зимин.

— Он. Забрал часы и шкатулку. Сунул за пазуху и велел молчать, забыть. Сказал, что военная тайна.

— Присвоил?

— Не знаю. Больше никогда не видел.

— А как же часы у вас?..

— Через день перед строем вручил их, — Мусатов кивнул на стол, — со своей дарственной надписью.

Зимин, не встречая возражений, опять взял в руки часы, открыл крышку.

— Мм. Так ниже, выходит, была тютрюмовская надпись?

— Его…

— Сами стерли?

— Сам.

— Что так?

— Нужно было, и стер.

— В тридцать седьмом?

— Раньше. Что тебе все докладывать… И хватит. Устал я, парень. Ты бы шел, — попросил Мусатов.

Вид у прославленного пихтовского ветерана впрямь был неважный. Лучше оставить его в покое. Зимин попрощался.

На двери дома Марии Черевинской, дочери пасечника, висел замок. Укатили по грибы всей семьей, раньше как затемно не объявятся, — объяснила приглядывавшая за домом беременная женщина-соседка, прежде выведав у Зимина, кто он и по какой надобности к Черевинским. А надежней завтра раненько Марию застать, она за пятнадцать минут до семи на работу, в смену, из дому выходит.

— Понятно…

Церковь-склад виднелась среди высоких старых тополей в конце улицы, и Зимин неспешно побрел к ней.

Днем охрана не выставлялась. Беспрепятственно через пролом в заборе он ступил на территорию, прилегающую к церкви. Около старого колодца, куда пьяный стрелок Холмогоров уронил наган, высилась куча ссохшейся земли вперемешку с илом — явно продукт продолжившихся поисков клада после того как пожарный вытащил со дна вместе с наганом и чугунок, наполненный царскими романовскими деньгами. Теперь уже не три, а только два лиственничных венца торчали над землей: верхний пошел на то, чтобы кое-как прикрыть отверстие глубокого колодца. Щель между бревнами в одном месте была опасно-широкой, так что Зимин счел за лучшее снять с забора несколько висевших на честном слове досок, заложить ими эту щель.

Обойдя церковь-склад, остановился около придела.

«Где-то в нескольких шагах стояли черные мраморные надгробья и между ними крест, обозначавший могилу поручика Зайцева», — подумал он, припоминая запечатленный на старом фотоснимке Градо-Пихтовский храм, виденный им в квартире престарелой дочери священника.

Он глядел, и как-то не верилось, что вот на этом самом месте, захламленном битым стеклом, мелкими кирпичными осколками, щебенкой, сплюснутой с боков ржавой бочкой из-под горючего некогда было церковное кладбище, к могилам кто-то приходил, и они были ухожены. Как-то не верилось, — он поднял глаза вверх, туда, где, выбиваясь из-под старого кровельного железа, тянулись к свету щеточки жиденьких кустарников, — и в то, что некогда венчали церковь купола и кресты, и в часы служб, но праздничным и печальным дням здесь было людно, гудели, отдавая то скорбью, то радостью, колокола.

А ведь было, все было. И расцвет, и опустение, разорение храма. И раненый колчаковский офицер, поручик из Твери, был, и уголовник по кличке Шишка, скользивший зимней ночью меж заснеженных тополей от просторного поповского дома к церкви с завернутой в одеяло ношей — дочерью священника, — тоже был. И главарь шайки Скоба, пытавший под сводами церкви купца-миллионера Шагалова и его доверенного…

Захотелось взглянуть, что же, как там, внутри церкви, сейчас. Он припал к забранному кованой узорной решеткой окну с пыльными стеклами.

— Это чего ты там высматриваешь, а? — раздался за спиной женский строгий голос.

Зимин обернулся. В стоящей перед ним пожилой женщине узнал жилицу бывшего притчевого дома бабку Надежду. Ту самую, которая неделю назад при стечении народа стыдила охранника Холмогорова за беспросветное вранье.

— Да вот. Церковь здесь была, — пробормотал, оправдываясь.

— Была, — согласилась старуха. — А теперь склад материально-технических ценностей.

— Склад меня не интересует…

— А не интересует, чего ж заглядываешь тогда?

Зимин хотел было объяснить; спросить, давно ли здесь живет старуха, известно ли ей, когда церковь обезглавили и куда подевались колокола; может быть, у нее или у кого-то из ее знакомых случайно уцелели старые снимки?

Подумав, решил: не стоит затевать разговора, лучше уйти.

Сергея наконец-то застал дома. Он сидел во дворе под черемухой за столиком. Полина хлопотала около него. От Сергея пахло костром, потом, порохом. Вид у него был помятый, усталый и одновременно возбужденный.

Преступников не поймали, хотя они гуляли по району вовсю, с размахом, едва не в открытую, нимало не заботясь о том, что оставляют после себя следы, что по именам и в лицо их уже знают. После первых двух ограблений, о которых Зимин уже слышал, последовали кражи из магазинов в Среднем Китате, Святославке, Таежно-Михайловке, из кооперативной лавки в Петропавловском. «Ниву» вишневого цвета бросили в лесу под Святославкой, сожгли. Без транспорта, однако, не остались: пересели сначала на пятитонку, — позднее на лесхозовский «уазик», выкинув оттуда водителей, а из «уазика» и главного инженера лесхоза. Хорошо, просто выкинули, не пустили в ход ножи и стволы…

Наворотили с лихвой. Однако же, с сегодняшнего дня все — вольный их загул заканчивается. Сходило с рук, пока нынче поутру не завалились в избу охотника Лаврентия Нифонтова в его отсутствие и украли ружье. У Нифонтова, кроме двустволки, еще и карабин в доме хранится. Не на виду. Вернувшись с рыбалки, и обнаружив пропажу, Лаврентий нагнал грабителей, и когда по первому требованию ружье не вернули, прострелил кому-то из четверых ногу.

Так что теперь, имея в группе раненого, уползти постараются как можно дальше. Главное им — выбраться из района, области, затеряться на оживленной автостраде, а там — кто их будет искать в нынешней неразберихе, особенно если очутятся за пределами России…

— Вот, посмотри, — протянул Сергей мятую бумажку с машинописным текстом. — Ориентировка на одного из них.

«Возраст — 25–30 лет, рост 175 см, волосы черные, прямые, средней длины, глаза темные», — скользнул глазами по строчкам Зимин.

— Все не читай, неинтересно. На особые приметы обрати внимание, — сказал Сергей.

Зимин кивнул.

Он и без того уже, пропустив, во что одет преступник, вчитывался в тщательнейшее описание особых примет, а это были наколки.

«На левом плече — полуобнаженная женщина с кинжалом и стоящий перед ней на коленях мужчина, — говорилось в описании, — у левого локтя — четырехконечный крест с надписью «Рай», подчеркнутой чертой с точкой; на тыльной стороне левой кисти — цветок лилии; на левом предплечье — сердце, пронзенное стрелой, и буква «Z»; на правом — факел; у основания большого пальца — три точки; под коленками — кресты; на правой ступне — надпись «Душа болит о производстве», на левой — «А ноги просятся в санчасть.»

Еще не дочитав до конца, Зимин невольно весело, от души расхохотался.

— А ноги просятся в санчасть, — повторил вслух последние слова. — Мудрено запомнить.

— Ясно, куда его ноги просятся, — сказал Нетесов, делая нажим на слове «его».

Чего-то Сергей не договаривал. Скорее всего, не один охотник Лаврентий Нифонтов вступал в поединок с грабителями, недаром от пистолета, положенного в кобуре на край стола, тянуло запахом горелого пороха, и, скорее всего, не так и неизвестно местонахождение преступников, если он перед ночью на два-три часа заехал домой.

— Ну, а ты? Как на Подъельниковском кордоне? Как Василий Терентьевич? — переводя разговор, спросил Нетесов.

— В порядке, — кивнул Зимин. — Заметил, ты у Засекиных в большом почете.

— Ну уж… Показалось тебе.

— Серьезно, серьезно.

— Ну, может и так, — легко согласился Сергей.

— Внука Василия Терентьевича за наезд, которого он не совершал, чуть-чуть не осудили, — вмешалась в разговор Полина. — Сидел бы уж два года, если б не Сергей.

— Да, ошибка там вышла, — мотнул головой Нетесов.

— Я все-таки думаю, Сережа, не ошибка, — возразила Полина, — а потому что племянник директора коммерческого банка виновником был.

— Нет. Понимаю, о чем ты, случается такое. Но здесь не разобрались как следует, — тоном, не оставляющим сомнений, сказал Сергей.

Зимин не стал уточнять подробности истории с внуком пасечника. Хотел было рассказать о встречах с бывшим охранником лагеря «Свободный», с ветераном Гражданской, но передумал. Потом как-нибудь. Сергей был сосредоточен на своем, слушал рассеянно, отвечал односложно.

Уехал он спустя полтора часа, сказав, что теперь-то уж должен вернуться очень скоро, и они сразу отправятся на так долго откладывавшуюся рыбалку. А пока, чтоб не скучно было Андрею, он может покататься по Пихтовому, по окрестностям на его, Нетесова, мотоцикле.

— А права? — спросил Зимин.

— С моим номером не остановят, катайся, — махнул рукой Нетесов.

…Наведываться второй раз к Марии Черевинской не пришлось. Ближе к полночи дочь пасечника вместе с мужем сама подъехала на «Жигулях» к нетесовскому дому. Она была взволнована: соседка сказал ей, что начальник уголовного розыска вместе с поселившимся у него мужчиной были на кордоне, на пасеке у ее отца, и ее разыскивали. Черевинская думала: с отцом что-то стряслось.

— Слава Богу, — она перевела дух, перекрестилась, прочитав записку от отца, — только за этим и приходили?

— Только за этим.

— Сейчас сама привезу…

Через каких-нибудь полчаса Зимин держал в руках стопку тонких тетрадок в бледно-голубых обложках, точно таких, какие он уже видел, читал на таежной пасеке. Точнее, на пасеке он видел и читал всего-навсего одну тетрадку с надписью на обложке «Дневник Терентия Засекина, Октябрь 1919 года — Февраль 1920 года». В этих, принесенных, тетрадках Терентий Засекин делал записи с апреля 1920 по декабрь 1929 года.

В одной из тетрадок была открытка времен Гражданской, раскрашенная, на плохой бумаге изготовленная и с надписью «Что несет большевизм народу?». Зимин видел такую впервые: на ней — Смерть с пустыми глазницами, с проваленным носом, в черном балахоне и с косой, с лезвия которой капала кровь, ехала на коне. Впереди расстилалась деревня, толпились люди; позади окрест — в беспорядке валялись трупы, виднелись головешки сгоревших изб…

— Вот. Еще и отцовы записи, — подала Черевинская сколотые скрепкой листы. — Ни в коем случае не потеряйте, — предупредила на прощанье.

— Все верну в сохранности, — заверил Зимин, приготовясь первым делом прочитать написанное пасечником-сыном…

ТЮТРЮМОВ

— Товарищ Прожогин, подозрительного вот задержал. — Афанасий Маркушин, милиционер Пихтовской уездной милиции ввел в кабинет секретаря укома молодого мужчину. Секретарь коротко посмотрел на незнакомца, одетого в поношенный костюм и косоворотку, на Маркушина, стоящего позади с винтовкой и примкнутым штыком, сказал:

— Так и вел бы к себе.

— Я и хотел. Увидел, у вас свет горит, и…

— Ладно. Чем подозрительный? — прервал Прожогин.

— Возле станции терся, у жены стрелочника Возчикова спрашивал, как найти Пушилиных. Игнатия со Степаном, — ответил Маркушин.

— Ищешь, значит, Пушилиных? — спросил секретарь укома, изучающе внимательно глядя на неизвестного.

— Да.

— Зачем?

— Хотел встретиться по личному делу.

— По какому?

— Касается меня одного.

— Нет, это уж извини. Нас — тоже. Сынок с отцом — главари кулацкой банды, шастают по тайге, а у него к ним личное дело. Документы есть?

— Нет.

— Вот так. Без документов, темная для нас личность, ищешь бандитов. — Секретарь укома старательно скатал самокрутку, закурил. — Что скажешь?

— Говори, чего уж там, раз попался, — вставил в возникшую паузу милиционер Маркушин.

Незнакомец не удостоил взглядом своего конвоира. Молча внимательно разглядывал висевший за спиной у хозяина кабинета на стене кумачовый лозунг: «Царство рабочего класса длится только два года. Сделайте его вечным!», что-то решал для себя.

— Так что прикажешь думать? — еще раз спросил секретарь укома.

— Я бы хотел говорить вдвоем, — сказал незнакомец.

— Хорошо, — согласился Прожогин. Велел милиционеру: — Побудь в коридоре.

Маркушин вышел из кабинета; с длинной винтовкой управляться было неловко, он штыком царапнул дверной косяк.

— Слушаю, — сказал Прожогин.

Незнакомец подошел к столу, вынул из внутреннего кармана пиджака наган, положил его перед секретарем, назвался:

— Я — старший лейтенант Взоров. Из личного конвоя адмирала Колчака. В прошлом, разумеется… Хочу сделать заявление.

Первое признание приведенного под дулом трехлинейки, но вооруженного мужчины, привело секретаря укома в замешательство. Он подвинул к себе наган, сказал:

— Слушаю, гражданин Взоров.

— У вас есть прямая связь с руководством?

— Понятное дело, есть, — Прожогин покосился на телефон.

— У меня просьба связаться с вашим начальником в губернии.

— И что сказать?

— Передать мою просьбу. О встрече. О том, что хочу сделать заявление.

— Может, прикажешь доложить напрямик в Москву?

Человек, назвавшийся Взоровым, своей подчеркнутой независимостью, холодным спокойствием, с каким-то заявлением, которое желал бы сделать высокому начальству, начинал раздражать Прожогина.

— Было бы еще лучше. Заявление очень важное, — последовал ответ.

— А зачем ты в Пихтовой тогда очутился, если тебе подавай начальство не ниже губернского?

Приведенный под конвоем бывший офицер молчал.

— Так вот, — продолжал секретарь укома партии, — пока не скажешь, зачем у нас и ищешь Пушилиных, заявление свое пока не выложишь мне, — не выпущу. Слово большевика. И слово большевика, что доложу немедленно начальству твое заявление. — Прожогин усмехнулся, прибавил: — Если будет что докладывать.

— Согласен, — после короткого раздумья произнес Взоров.

— Но это будет документ. Я изложу письменно.

— Как хочешь. — Секретарь укома положил лист бумаги на стол, подвинул чернильницу с ручкой. Указал на свободный стул: дескать, бери, садись к столу.

Отрекомендовавшийся старшим лейтенантом из конвоя Омского правителя начал писать. Быстро приспособился к корявому перу, строчки заскользили по не лучшего качества газетной бумаге.

«Я, Взоров Григорий Николаевич, старший лейтенант флота, 25 лет, место рождения Кронштадт, вероисповедания православного, из дворян, воспитание получил в Морском корпусе…»

— Про вероисповедание не надо. И про дворянство. Чины и сословия отменены, — сказал Прожогин, с трудом успевая прочитывать то, что выскальзывало из-под пера бывшего флотского офицера.

Взоров словно не слышал, продолжал свою беглопись: «…обращаюсь с настоящим рапортом в Совет народных комиссаров». Здесь он слово «рапортом» зачеркнул; поставил «заявлением».

— Даже в Совнарком, — заметил секретарь укома.

— Да. И в министерство финансов.

— Министерств теперь нет — народные комиссариаты, — сказал Прожогин.

— Не знал. Благодарю. Я напишу, тотчас передам вам…

Вновь перо заскользило по бумаге.

Секретарь укома понял тонко высказанную просьбу не мешать. Конечно, сильно интересовало, какое заявление сидящий напротив молодой человек из «бывших» может сделать не ближе не дальше, а в Совнарком, где главный — сам вождь мирового пролетариата, сам Ленин, но секретарь укома партии реплик больше не подавал, на строки, выходящие из-под пера Взорова не смотрел. Сидел и ждал.

Взоров попросил еще бумаги, по возможности белой, опять писал. Наконец отложил ручку, передал два листка Прожогину, остальные — черновые — порвал на мелкие кусочки.

В нетерпении секретарь укома прочитал сначала заключительные строчки, где, казалось, должна быть самая соль:

«…В случае, если клад будет разыскан, не претендую ни на какое вознаграждение за сделанное сообщение.

Признавая Советскую власть как единственно законную, глубоко сожалея и раскаиваясь, что против нее боролся, прошу у новой власти разрешения жить на Родине, предоставления возможности служить делу развития Отечественного военного флота.

Ст. лейтенант Г. Н. Взоров».

Секретарь укома вернулся к начальным строкам, и, не отрываясь, внимательно читал их. В середине заявления, там, где речь шла о наиболее важном, буквально впился глазами в текст.

Волнения своего Прожогин скрыть не мог. Заерзал на стуле, положил заявление перед собой, посмотрел на заявителя, взялся за трубку. Быстро отнял руку.

— А место? — спросил. — Место не указано.

— Будет названо, когда вы доложите обо мне начальству.

— Ладно. Откуда известно, что пятьдесят пудов золота в ящиках?

— Около пятидесяти, — поправил Взоров. — Информация исключительно от полковника Ковшарова. Хмелевский подтверждал это в разговоре.

— С Пушилиными вы впервые встретились при разгрузке ящиков? — секретарь укома перешел на «вы».

— Да. Видел их тогда в первый и последний раз.

— Почему тогда уверены, что подъехали именно Пушилины? Знакомились?

— Нет. По именам никого не называли при мне. Ковшаров тоже, кстати, не упоминал тех, кто должен подъехать в Пихтовой. Лавочник и маслодел с сыном — так именовал. Не говорил, что будут с ними еще люди.

— Да. Пушилин был лавочником и маслоделом, — подтвердил секретарь укома.

— У старшего Пушилина следы от оспы на лице?

— Есть.

— Один из пихтовских обращался к нему, как к отцу.

— Мг… Вы оборвали рассказ на ранении. И ничего не сказали, как спаслись.

— Меня подобрал и четыре месяца лечил охотник. Имя свое попросил сохранить в тайне. Я был белым, а большевики, когда лечил, занимали эту территорию. Подобрал меня очень далеко от места, где захоронили золото. В тайге, в сугробе. Чуть живого.

— Охотник о золоте знает?

— Я ему не говорил.

— Но почему вы уверены, что ящики на прежнем месте? Их могли тайно вывезти. Те же Пушилины. Ваши друзья офицеры.

— Друзья офицеры не могли. После излечения я искал Ковшарова и Хмелевского. Полковника нашел в Чите, дрался с ним и убил из нагана, который теперь у вас. То же самое было с Хмелевским. Под Харбином мы встретились…

— Теперь очередь Пушилиных?

— Н-нет. Их убивать я не собирался. Хотел удостовериться, что золото на месте. Кажется, уже убедился.

— Как?

— Если бы они занимались золотом, не было бы банды. Я могу, впрочем, ошибаться.

«Неплохо варит голова у офицера», — отметил про себя секретарь укома, спросил:

— Вы пишите, что от эшелона ехали ночью, дороги не запомнили. Как же укажете место? Озер вокруг Пихтовой десятки. И почти у каждого — домик.

— Поручик Хмелевский был очень самоуверен, перед дуэлью назвал место, где меня ранили…

— И что за место?

— Мы договорились: вы доложите обо мне вашему руководству, — напомнил Взоров.

— Доложу. Сейчас же.

Прожогин снял трубку, покрутил ручку телефона, сказал:

— Товарищ Ольга, свяжи срочно с Сибревкомом… Нет-нет, Лично с Иваном Никитичем Смирновым. Жду. — Трубка легла на рычаги.

— Слыхал имя? — спросил у Взорова. Секретарь укома постоянно сбивался с «вы» на «ты».

— Комиссар пятой армии. Его у вас называют победителем Колчака…

— Точно. Теперь Предсибревкома. Главнее его в Сибири…

Зазвонил телефон.

— Маркушин! — хватаясь за трубку, громко позвал милиционера секретарь укома и, когда тот мигом возник на пороге, велел. — Побудьте вместе в коридоре, пока я говорю…

Прожогин приготовился слышать знакомый неторопливый голос председателя Сибревкома, бывшего своего политического командира, с кем рядом прошел боевой путь в составе Пятой армии от Свияжска, от Волги, почти до самого Нижнеудинска, голос человека, с которым знакомством гордился больше всего на свете, о котором бойцы слагали легенды и пели песни, а знаменитая писательница Лариса Рейснер говорила в своих красивых статьях как о коммунистической совести Красной Армии. Однако услышал опять телефонистку. Связь с Новониколаевском повреждена, известила она, провода оборваны.

— Как так? — переспросил он. Машинально, потому что знал: бандиты часто подпиливают столбы и обкусывают провода, вдобавок устраивают засады, приходится посылать целые отряды, чтобы восстановить линию.

— Что-нибудь еще нужно, Василий Кондратьевич? — напомнила о себе телефонистка. Ольга.

— Соедини с Тютрюмовым, — словно очнувшись, потребовал он. И когда зазвучал густой хрипловатый бас начальника местного чоновского отряда, попросил:

— Приходи, Степан. Позарез нужен.

На вопрос, что за спешка, ответил:

— Такого у нас еще не было никогда.

Не сдержался, против воли прибавил в трубку:

— Золото! На миллионы!

После этого сообщения Тютрюмов, располагавшийся со своими бойцами в бывшем купеческом особняке на той же улице в трех минутах ходьбы от укома, явился без Заминки.

— Что за тип торчит у тебя в коридоре с Маркушиным? Какое золото?

— Садись, читай, — секретарь укома уступил свое место Тютрюмову.

— Это что, написал тип, который за дверью? — спросил отвыкший за последнее время от чтения длинных бумаг командир местных чоновцев.

— Ты читай.

— Ох-х, белая косточка, моряк. Я на лицо глянул, сразу подумал… — комментировал Тютрюмов первые прочитанные строки заявления. Что подумал, начальник отряда пихтовских чоновцев не сказал, умолк, весь ушел в чтение.

— Вот это да. — Тютрюмов отодвинул исписанные красивым почерком листки, посмотрел на секретаря укома. — В двух ящиках даже платиновый песок. Ну и где все это? От какой печки плясать до озера?

— Не говорит пока. Настаивает, чтобы сначала поставили в известность губернское начальство.

— Ну, а ты?

— С Николаевском связь нарушена. Нужно попробовать по железнодорожному каналу снестись, по телеграфу. Или, может, отвезти его в Новониколаевск, а? Как считаешь?

— Считаю, может, к лучшему, что нет связи.

— То есть?

— Без всяких то есть. Прежде чем начальству докладывать, нужно проверить. Мало ли чего написал. Место узнать нужно.

— Не скажет он.

— Скажет. Услышит то, что хочет, и скажет. Сейчас я сам с ним потолкую, не вмешивайся.

Тютрюмов открыл дверь и позвал старшего лейтенанта.

— Мы переговорили с Новониколаевском, — сказал, отрекомендовавшись. — Завтра в середине дня приедут из Сибрев-кома. Вашу просьбу служить во флоте рассмотрят. Спецы нужны. Будете на флоте, если на службе у Колчака не усердствовали…

— Конвой не участвовал в боях, — сказал Взоров — То есть, в критические, самые последние недели, часть офицеров конвоя была на передовой. Мне не привелось.

— Тем лучше… А вот в Москву сообщать Сибревкому пока не о чем. Увезти могли золото. Да и место лишь по названию можно не найти. Здешние названия часто повторяются. На иной версте по два-три одинаковых. Промысловики даже путаются.

Взоров отрицательно повел головой.

— Рыбацкое становище Сопочная Карга.

— Что? — переспросил Тютрюмов.

— Место, где убивали меня…

Украдкой Тютрюмов подмигнул секретарю укома: вот, мол, как надо вести разговор.

— Есть такое, — подтвердил. — Напрямую верст десять отсюда. Но там около озера нет избы, как вы утверждаете, — начальник чоновского отряда кивнул на стол, где лежали исписанные рукой Взорова листки.

— Есть, — тихо твердо возразил Взоров.

— Противник мог перед дуэлью и соврать, — сказал секретарь укома. — Назвать другое озеро.

— Исключено. Абсолютно ему не было смысла лгать.

— Второй Сопочной Карги, вроде бы, нет у нас, — помолчав, проговорил секретарь укома.

— Нет, — уверенно кивнул Тютрюмов. — Бывал я на том озере весной. Помню, избы около него нет.

— Есть, — упрямо повторил Взоров.

— Чем гадать, лучше съездить туда. На месте видней, — предложил начальник чоновского отряда. — Как? — обратился к Взорову.

— Согласен, — ответил старший лейтенант.

— Хорошо бы обернуться до приезда губернского начальства. Утром рано выехать. Как? — Командир местных чоновцев посмотрел на Взорова.

— Согласен, — опять односложно ответил Взоров.

— Тогда на рассвете выедем.

— Лошади твои. — Секретарь укома отпер сейф, положил туда заявление Взорова и сданный им наган.

— Об этом не беспокойтесь. В полшестого будут у крыльца. — Тютрюмов посмотрел на часы. — Пойду соснуть.

Остановившись у порога, спросил?

— А что с милиционером? Долго ему сидеть в коридоре?

— Пусть к себе идет. Я скажу.

— Сам отправлю. — Тютрюмов скрылся за дверью.

Некоторое время, оставшись вдвоем, молчали. Потом

Прожогин снял висевшую на сбитом в стену гвозде шинель, протянул Взорову, указал на жесткий диван.

— Ложись, отдыхай.

— А вы?

— Посижу еще. Описать все положено. Как появился ты, что рассказал тут…

Старший лейтенант скатал шинель, пристроил вместо подушки, стянул пыльные сапоги и лег на диване на спину, глядел в серый, давным-давно не беленный потолок.

В кабинете стало сумрачней. Это секретарь укома подкрутил фитилек керосиновой лампы, убавил освещение.

— Ты каждый день Колчака видел? — спросил.

— Почти каждый. Когда как, — откликнулся Взоров.

— Правду говорят, будто он кресла ножом кромсал, когда не в духе бывал?

— Не знаю. Я не видел.

— А что любовница у него была?

— Не любовница — жена. Тимирева Анна Васильевна.

— Ты о ней как-то прямо-таки уважительно.

— Анна Васильевна была сестрой милосердия.

— Хороша сестричка милосердия. Спала с палачом.

— Я не могу разделить такой оценки Адмирала. — Взоров вспыхнул, хотел было подняться.

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Прожогин. — При мне разрешаю не разделять. А при других — совет: помалкивай. Понял?

— Понял.

— В Питере-то мать-отец?

— Никого. Мать умерла в Марселе. Нынче сорок дней.

— Да-а, — Прожогин вздохнул. — И у меня ни родной души на белом свете в тридцать пять… Спи. А то так ничего и не напишу.

Спустя минут двадцать, намаявшийся, намытарившийся за Гражданскую на одному ему ведомых сибирских и дальневосточных сухопутных дорогах бывший морской офицер, колчаковский телохранитель, спал.

Прожогин посмотрел на него, подумал, что надо бы его отправить поскорее в Новониколаевск, захотел узнать, ожидается ли днем поезд туда, снял трубку. Телефон молчал. Теперь уж и по городу не позвонить никому. Чертыхнулся про себя, зевнул и взялся опять за перо…

Как и заверял начальник Пихтовского чоновского отряда Тютрюмов, ровно в половине шестого, за час до рассвета, три добрых верховых жеребца были около здания укома.

Собирались недолго. Минуты — и подковы коней глухо стучали по немощенной проезжей части тихой, наполненной лишь легким шелестом тополиных листьев центральной улицы — бывшей Большой Московской, а с недавних пор Пролетарской.

В нехотя схлынывающих сумерках смутно прорисовывались одно- и двухэтажные дома, в большинстве бревенчатые и редко — каменные, оштукатуренные.

Свернули в переулок, и вскоре пересекли рельсовые пути. Где-то поблизости справа должен находиться железнодорожный вокзал. Старший лейтенант всматривался и не увидел его: предрассветный туман заслонял самое красивое здание уездного городка.

Взоров довольно хорошо помнил дорогу: в предыдущий раз, оказавшись за окраинными домами, по глубокому извилистому логу ехали, забирая вправо, потом — по равнине, потом — между высокими, похожими на гигантские грибы, стожками…

И сейчас командир чоновского отряда за околицей направил своего жеребца тем же путем; так же спешивались, выбираясь из лога. То, что с ноябрьской ночи врезалось в память старшего лейтенанта снежной равниной, открылось теперь в лучах предосеннего восходящего солнца таежным буйнотравным лугом.

Дальше ехали между крупными, достигавшими высоты аршина по три, а то и по четыре, кочками, поросшими жухлыми, грязно-желтыми пуками травы. Расширявшиеся кверху, кочки выглядели уродливыми столбиками. Взоров понял; их-то во время поездки в ночь на девятнадцатое ноября он и принял за стожки. Вид стожков придавал кочкам по зиме облеплявший их снег… Почва вокруг кочек была болотистая, зыбкая. Гнилая вода под копытами коней чавкала.

Ехали молча: сказывалась проведенная почти без сна всеми троими ночь.

Тютрюмов изредка оборачивался, окидывал взглядом Взорова. Начальнику чоновского отряда, Взоров чувствовал, хотелось что-то спросить, но он сдерживался. Один-единствен-ный раз за весь путь Тютрюмов заговорил. Когда въехали в хвойник и были уже близки к цели, он, поворотившись всем корпусом в седле, сказал:

— Озеро из старицы речки Чая образовалось. После заноса устья старицы песком и лесным ломом. Чалбышей привозили со становища… Много попадалось.

Непонятно, зачем сказал: секретарь укома наверняка знал, а Взорову в высшей степени безразлично — и про возникновение озера, и про каких-то чалбышей. Догадывался: рыба, а какая — зачем это ему?

Дорога все заметнее шла под уклон. Среди пикообразных елей вдруг мелькнула неподвижная водная гладь, высвеченная косыми утренними лучами.

Проехали еще два десятка шагов, и зеркало воды с высокого берега открылось полностью. Узкое, длиной с треть версты, не более, таежное озеро имело форму полумесяца. Хвойный лес близко подступал к озеру. В иных местах стволы теснились у самого среза воды. Лишь в западной части, щедро освещенной в это раннее время солнцем, сверкала песчаная просторная полоска. В воде, у края этой полоски, было мелко. Замытые в дно карчи выступали своими острыми верхушками высоко над водой.

— Сопочная Карга, — сказал Тютрюмов.

Взоров припал к конской гриве, глянул с высоты покатой горы вниз. Дома он не увидел. Правы комиссары, и поручик Хмелевский перед дуэлью назвал неточно место? Или, может подъехали к озеру с другой стороны? Старший лейтенант дернул поводья, погнал жеребца вниз, не особо заботясь об осторожности. Спутники последовали за ним.

Был, был бревенчатый дом среди елей невдалеке от озера. Только в прошлом. Сейчас на том месте валялась груда обугленных бревен вперемешку с кирпичами от порушенной печи.

Взоров глядел на пепелище, повернулся лицом к чоновскому командиру.

— Хм, впрямь была изба, — сказал Тютрюмов. — Ну, а где ящики скидывали, помнишь?

Старший лейтенант не вдруг, но оторвал взгляд от обугленных бревен. Подъехал к самой воде, всматривался в ее зеркально-чистую темную гладь. Действительно, где той страшной стылой ночью зияли на снегу округлые пасти-проруби, около одной из которых он упал, ударенный штыком в спину? Живо он представил, как скатывался с горы; припоминал, где рябой возница натянул вожжи, останавливая повозку…

— Пожалуй, чуть ближе места, где коряги. И правее их, — сказал Взоров, слезая с коня.

Тютрюмов и Прожогин тоже спешились.

Начальник Пихтовского чоновского отряда нашел в траве под ногами камушек, размахнулся и с силой кинул его в сторону торчащих из воды карчей.

— Там? — спросил, едва успел камушек булькнуть.

— Возможно, — старший лейтенант пожал плечами.

Тютрюмов взял коня за уздечку, увлек за собой вдоль берега, туда, где сверкала песчаная полоска. Дойдя до нее, разделся догола, аккуратной стопкой сложил одежду, поверх небрежно кинул увесистый «смит-вессон»; переваливаясь с ноги на гону, неторопливо направился к воде. Вода была холодной, однако плотное, закаленное в постоянных походах, крепкое и с упругой чистой кожей тело Тютрюмова даже не покрылось пупырышками. Лишь в двух местах — на плече и на бедре, — где были застарелые следы от сабельных ударов, — кожа сделалась иссиня-багровой.

Войдя в воду по грудь Тютрюмов поплыл. Нырнул и быстро вынырнул. Сделал еще гребков десять, опять нырнул, и снова вскоре голова его замаячила над поверхностью воды, опять он поплыл.

Взоров с секретарем укома наблюдали.

— А не дальше коряг-то проруби были? — спросил Прожо-гин.

— Возможно, — отвечал старший лейтенант.

— Или ближе? — допытывался Прожогин.

— Тоже может быть…

Тютрюмов нырял раз, наверное, пятнадцать или больше, и от погружения к погружению на глубину задерживался там все дольше.

Неизвестно, в какой уже раз по счету вынырнув, Тютрюмов не появлялся чересчур много времени, так что секретарь укома заволновался: чего доброго утонет.

Опасения оказались напрасными, но стоило начальнику чоновского отряда вынырнуть, как Прожогин закричал:

— Кончай, Степан. Случись что, отвечай еще за тебя…

Тютрюмов неожиданно легко, как будто лишь и ждал распоряжения. Подчинился, подплыл к берегу. Выбрел из воды так же неторопливо, как и входил в нее, сел на песок около своей одежды. Воспользоваться ею после довольно-таки продолжительного купания в студеном озере не спешил, натянул одни кальсоны. Сидел и ладонями сгребал сухой песок перед собой в кучу.

— Ну, чего там? — громко спросил Прожогин.

— Подь сюда, чего перекрикиваться, — позвал Тютрюмов.

Секретарь укома, оставив коней на Взорова, охотно пошел.

— Ты это кончай, — говорил, приближаясь к начальнику чоновцев. — Тут, если и есть что, целый отряд ныряльщиков нужен.

— Обойдемся. — Щурясь от солнца, Тютрюмов посмотрел на секретаря укома. — Хорошая намять у твоего офицерика.

— Как понимать? Нашел, что ли, что-то?

— Хм, нашел, — повторил неопределенно Тютрюмов.

— Да чего мнешься, объясни толком, нашел или не нашел?

— Нашел. Только ты тише. Он услышит, — Тютрюмов сделал движение головой в сторону старшего лейтенанта.

— Пусть слышит.

— Погоди, погоди. Я сам ему скажу. Вот только кое-что уточню, и скажу. Глянь.

Тютрюмов разгреб песчаную горку, и глазам секретаря укома предстал небольших размеров мокрый мешочек, облепленный песком. Горловина мешочка, очевидно, только-только что была прошнурована, обмотана проволокой и опломбирована. Теперь же пломба вместе с оборванной проволокой валялась в песке.

Тютрюмов запустил в мешочек пальцы, вытащил несколько монет.

— Империалы. Там таких мешочков между патронными коробками напихано… И в слитках золото. — Глаза Тютрюмова холодно, как в солнечном луче монеты, которые он держал в руках, блеснули.

— Сосчитал, двадцать четыре ящика там…

Секретарь укома нагнулся, взял монеты из рук Тютрюмова, подержал недолго на ладони и положил обратно в мешочек.

— И что ты еще уточнять собираешься? — спросил. — Все, как он написал.

— Два ящика раскрыты. Кто-то копался, — ответил Тютрюмов.

— А он причем?

— Кто его знает. Может, его рук дело.

— Брось ты тень на плетень наводить, — с досадой сказал Прожогин. Поведение приятеля все меньше нравилось ему. — Понимаешь же не хуже моего, он ни при чем. И если надо будет, в ЧК разберутся, в Сибревкоме.

— А я все же спрошу, — Тютрюмов, не дожидаясь, что еще скажет секретарь укома, кликнул старшего лейтенанта.

Тот подчинился, направился краем берега к песчаной полоске, ведя коней в поводу.

Тютрюмов, пока бывший флотский офицер приближался, засунул мешочек с монетами под одежду.

— Ты уверен, ваше благородие, — начал спрашивать когда Взоров оказался рядом, — что эти, как их… Ну полковник с поручиком?..

— Ковшаров и Хмелевский, — назвал фамилии старший лейтенант.

— Да. Ты уверен, что они — мертвецы?

— В заявлении я все указал. Абсолютную истину, — сухо ответил Взоров.

— И тому, кто подобрал тебя в тайге, лечил, ты не называл места?

— Я не мог назвать. Не знал. — В глазах у Взорова читались гнев и брезгливость, оттого что человек, задававший ему вопросы, считает вправе делать это сидя на песке, да вдобавок едва не в чем мать родила — в одних кальсонах.

— Значит, кроме тебя, про тайну этого озера знали одни Пушилины?

— Так точно, — сказал Взоров. — До вчерашнего дня.

— Понятно. А знаешь, почему становище зовется Сопочной Каргой?

— Нет.

— Во-он, за тобой, на самой вершине, высохшее дерево стоит. Видишь?

Старший лейтенант непроизвольно обернулся.

Тютрюмов моментально взял лежащий на виду, поверх одежды, нагревшийся на солнце «смит-вессон», взвел курок и выстрелил в спину Взорову. Раз, другой, третий…

Взоров под ударами крупнокалиберных пуль дернулся всем телом, упал лицом в песок. Он был мертв. Не вызывало ни малейшего сомнения. Тем не менее Тютрюмов не поленился подойти удостовериться. Кони, принадлежащие части особого назначения, привычные и не к такой пальбе, не особенно обеспокоились. Тютрюмов коротко погладил морду одного из жеребцов, резко повернулся к Прожогину.

Секретарь укома, никак не ожидавший, не предполагавший такого разворота событий, сразу после выстрелов оцепенел, онемел. Кажется, он даже неясно отдавал отчет, что стряслось, чему он очевидец. Взгляд Тютрюмова вывел его из этого состояния. Кровь прихлынула к вискам, он вскочил.

— Ты понимаешь, что наделал? — закричал.

— Не ори. — Тютрюмов на мгновение скосил глаза на труп.

— Все равно бы твоего офицерика в губчека пустили в расход. Как контру и колчаковца.

— Да причем губчека?! Товарищ Смирнов лично бы занялся им. Я бы добился.

— Ах, Смирнов, — усмехнулся командир чоновцев. — А у него часом руки не по локоть в крови?

— Ты товарища Смирнова не трожь! Он честнейший коммунист.

— Тебе виднее, ты с ним воевал. Только и я воевал за Советскую власть. Вот и вот отметины, — ткнул Тютрюмов себе в плечо и бедро, где были шрамы, стволом «смит-вессона». — А сейчас больше не хочу.

— Золото увидел, и Советская власть по х…?

— Не в одном в нем дело. Оно только подсказало, как быть. На, читай. — Тютрюмов шагнул к своей одежде, из кармана кожаной куртки вынул сложенный вдвое, изрядно потрепанный конверт, однако секретарю укома его не отдал, продолжал говорить: — Сестра из-под Шадринска пишет. Хороши новые порядки. Продармейцы выбивают хлеб из крестьян, порют, запирают в погреба. Околевай, а зерно отдай. И это — от имени Советской власти.

— Брехня. Контрреволюционная пропаганда, — сказал Прожогин.

— Дурак! Баба с тремя огольцами брата о помощи молит. Пропагандистку выискал… Да что за примером далеко ходить. Егорка Мусатов, бандита Скобу который убил, в Хромовке-Сергиевке отличился опять. Десять с лишним тысяч пудов хлеба, все, что крестьяне имели и в риге упрятали, разнюхал.

Герой. Подчистую подотрядовцы выгребли. Ты, когда Егорке руку жал, за смекалку хвалил, подумал, каково хромовцам дале?

Тютрюмов говорил тихо, отрывисто, зло. Одновременно кидал короткие частые взгляды по сторонам. Недобрый, зловещий для себя смысл этих взглядов и этою несвойственного для Тютрюмова многословия вдруг отчетливо понял секретарь укома: Тютрюмов боится, как бы кто ненароком не оказался у озера. Одно дело — бывший белый офицер, другое — секретарь укома. Поэтому и медлит, высматривает, не появились ли люди после выстрелов. Да. Иначе бы не вел никаких разговоров, не доставал бы письма. От понимания этого перехватило дыхание и холодок пробежал по спине. Мысли, обгоняя одна другую, — что делать, как бы хоть потянуть время, — лихорадочно молоточками застучали в голове.

Решил было напомнить, что и он, командир чоновского отряда, тоже хвалил Егорку Мусатова. Передумал. Нужно что-то другое. Вспомнил, как вечером, подняв трубку, не услышал ни гудка, ни голоса телефонистки. Спросить Тютрю-мова, не его ли работа, нс он ли обрезал провода? Опять не то! Ах, вот же что нужно, пришла на ум дельная мысль: сказать, что на берегу кто-то появился. Да, именно так. Он раскрыл рот, но произнести не успел ни полслова. Тютрюмов живо направил на него дуло револьвера и нажал на спусковой крючок.

Четвертый за короткий промежуток времени выстрел прогремел над Сопочной Каргой…

Часть четвертая

Рыбацкое становище Сопочная Карга Зимин увидел совсем не таким, каким можно было представить по запискам Засекина-пасечника. Глубокая и длинная впадина заросла хвойником, тальником, осотом. Зеркало воды было крохотное, да и то по большей части не чистое, затянутое ряской. Не укладывалось в голове, что некогда, не так и давно, здесь вольготно плескалось таежное озеро, в которое сбрасывали ящики с золотом и такие роковые страсти разыгрывались вокруг этого золота буквально с той самой минуты, как утонили ящики.

Особенно поражала в связи с золотом судьба старшего лейтенанта Взорова. Поступка его Зимин не мог объяснить, чудом не погибнуть в этом глухом местечке с настораживающим, отпугивающим названием — и вернуться сюда же. В обществе чуждых, враждебных ему людей. Неужели думал, что стоит ему показать новой власти местонахождение сокровищ, и она, эта власть, примет его как своего, с распростертыми объятиями?.. Все сложно. Теперь уже никогда не узнать, чем руководствовался флотский офицер из колчаковского окружения в своих действиях. Скорее всего, и красных не принимал, и в своих, с кем сражался в одном стане, разочаровался. А после смерти матери на чужбине у него не осталось, кроме

Родины, никакого иного источника, откуда можно было черпать силы для жизни, во имя чего стоило продолжить жизнь…

Выбрав место поположе, Зимин спустился с кручи вниз, пошел по наторенной извилистой и ныряющей вверх-вниз тропке среди деревьев.

Длинная узкая песчаная полоска, истоптанная босыми ногами, мелькнула впереди. Разросшиеся тальники едва-едва не смыкались над этой полоской, и потому сверху ее было не разглядеть.

Ступив на сыпучий светло-желтый песок, он остановился, взглядом поискал дерево, упоминавшееся пасечником в рассказе о конце Взорова. Ни на вершине, ни по склону ниже не было ни одного высохшего дерева. Поваленных буреломом сосен, пихт, елей — молодых, тонкоствольных, и старых, кряжистых, — много, а вот сухостойного — ни одного.

Он наклонился, зачерпнул пригоршню сухого песка, Глядел как песок медленно струится между пальцами под ноги. Как знать, может, он находится на том самом месте, где сидел Тютрюмов, поглядывая на свой «Смит-Вессон» и поджидая, когда приблизится Взоров? Или же Взоров упал на этом месте, застигнутый пулями Тютрюмова?.. А возможно, в двадцатом году песчаная эта полоска была дном, с которого командир ЧОНа, ныряя, доставал опломбированные тяжелые мешочки?..

Мальчишьи громкие голоса неподалеку за густыми кустами прервали его мысли. Он стряхнул прилипшие к ладоням песчинки, пошел напрямик, раздвигая кусты, на эти голоса.

Двое худых и загорелых, раздетых по пояс пацанов лет по двенадцати-тринадцати стояли по колена в затянутой ряской воде, ловили на спиннинги рыбу. В траве белели брюха некрупных щук, приметны были среди улова в траве и темные хребты двух-трех рыбин посолиднее.

Один из мальчишек, рыжий, с вихром на затылке, быстро-быстро крутил диск спиннинга, сам все дальше медленно уходя в зазелененную ряской воду, приговаривая: «Только б леса не лопнула».

Толстая леса была натянута над водой как струна. Приятель, не зная чем помочь, опустив свой спиннинг, тоже, как и Зимин, следил за ходом поединка.

Юный рыбак, блесну спиннинга которого заглотила крупная хищница, остановился, осторожно-осторожно попятился к берегу, не забывая при этом мотать к себе лесу.

— Палку найди. Появится из воды, огреешь ее, — скомандовал приятелю.

Тот живо бросил свой спиннинг вбок, на осоку, припустил к берегу исполнять приказание. Тут лишь заметив Зимина, скользнул по его лицу безразличным взглядом и заметался по берегу в поисках палки. Зимин огляделся, ничего подходящего, чем можно бы оглушить рыбину, не было поблизости. А крупнющая щука, уже вытащенная наполовину из мелководья, билась, трепыхалась всем телом в мутно-зеленой воде.

И взбурленная кипящая вокруг щуки вода, и крупная ее голова с раскрытой пастью, и резкие судорожные извивы все выглядело устрашающим. Вихрастого мальчишку, похоже, волновало одно: как бы не ушла добыча. Умело, несуетно он вел щуку к берегу.

С невольным азартом наблюдая, ожидая, чем же закончится поединок, Зимин позавидовал юным рыбакам. Не урони по пьянке в церковный колодец револьвера охранник Холмогоров и не задержи тем самым Нетесова в городе, не пришлось бы сейчас быть сторонним наблюдателем, сам бы ловил. Хотя и поисков золота в таком случае тоже не было бы…

Второй юный рыбак появился с увесистой палкой, когда особая необходимость в ней уже отпала: крупная матерая щука, вся грязная, в иле и в зелени, была вытащена на берег подальше от воды, и хотя еще крепко билась, уйти уже не могла. Могла лишь поломать спиннинг. Рыжий, с ног до головы грязно-зеленый, как и добыча, взял из рук друга палку, ударил рыбину по голове. Для верности — другой раз. Лишь после этого обратил внимание на постороннего мужчину рядом.

— Молодец! — сказал Зимин.

— Молодец, — серьезно согласился с похвалой в свой адрес рыжий.

— Хорошо ловится? — спросил Зимин.

Мальчишка в ответ только хмыкнул: дескать, не без глаз, видно же.

— А вы сюда посмотреть, где клад беляки прятали? — спросил в свою очередь.

— Почему так решил?

— А больше зачем здесь чужим, приезжим, бывать? — резонно заметил рыжий.

— Ну… Мало ли, — неопределенно буркнул Зимин. Ему стыдно было признаться, что причина его нахождения здесь разгадана, что он действительно, как ребенок, наслушавшийся, начитавшийся о кладе, который ищут, найти не могут семь десятилетий, тоже, если не приобщился пока к его поискам, то уж любопытствует — точно.

— Да ладно дядя, что уж вы, — покровительственным тоном, как бы прощая ему эту его слабость, сказал юный удачливый рыбак: с кем, дескать, не бывает.

Сознаваться не хотелось, но глупо было и отнекиваться.

— Где-то на вершине дерево сухое стояло? — спросил Зимин.

— Шаман-дерево? Карга? — Рыжий посмотрел в сторону, противоположную той, откуда пришел Зимин. — Позапрошлым летом шаман-дерево упало. А вам про колчаковский клад, что он здесь был, кто рассказал?

— Пасечник. Засекин.

— Дядя Вася?

— Да.

— Он знает. И про то, что клад тут полгода, с зимы до лета лежал, знает. А вот дальше, куда его девали, не знает.

— А ты знаешь?

— Конечно. Беляки летом за кладом пришли впятером. Один из них себя за красного командира выдавал. Тут раньше, где мы стоим, озеро большущее было, а еще раньше — рукав речки Чаи. Если про клад знаете, это тоже знаете.

— Знаю.

— Ну вот. Они золото достали со дна, на лошадях до Чаи довезли, а там на лодки перегрузили. До Усть-Тойловкн доплыли, там часть закопали. Потом дальше по Чае поплыли. Около Светловодовки зарыли вторую часть, а потом еще возле заимки Пустошной. Это уже не на берегу Чаи, а в протоке. Когда их вспугнули.

— Кто вспугнул?

— Ну, просто сено люди косили, окликнули их с берега, и они в протоку уплыли…

— А дальше?

— А дальше главарь всех, с кем золото перепрятывал, поубивал. А потом и его шлепнули самого. Наши его взяли, а он попытался бежать, ну, его и шлепнули.

Юный рыбак умолк.

— Тебя как зовут? — спросил Зимин.

— Виталик…

— А меня — Серегой, — назвался приятель, хотя Зимин и не спрашивал у него имя.

После этого Зимину неудобно было продолжать разговор, не сказав своего имени-отчества:

— Андрей Андреевич… Откуда же тогда известно, Виталик, где золото прятали? Клад-то до сих нор не найден.

— От деда. — Рыжий глянул на щуку, как она вяло трепыхнулась, добавил: — Вообще-то он мне прадед, но я его дедом зову.

— А дед твой — кто?

— Железнодорожник. Его в Пихтовом все знают. Еще на «овечках» машинистом ездил, потом на «фэдэшках» перед самой пенсией. Сейчас старый совсем.

— А дед откуда знает?

— А ему, то есть, тогда еще не ему, а отцу его, про золотой клад рассказывал человек, который сам этот клад перепрятывал и закапывал.

— Вот как даже.

— Да. Дедов отец мост охранял. Солдат, весь израненный, к нему приполз, все рассказал. Отсюда и известно.

— С дедом твоим можно увидеться, Виталик? — спросил Зимин.

— Чего ж нельзя. Можно.

— Тогда скажи имя его, как найти.

— На Втором кабинете, у старого аэродрома живем. Спросите Ивана Афанасьевича Веревкина.

— Может, вместе поедем? — предложил Зимин.

— А вы на машине?

— На мотоцикле. С коляской.

Мальчишки переглянулись: принять, что ли, предложение?

— Поедемте, — решительно сказал рыжий, правнук машиниста паровоза.

Скоро все трое выбирались уже из теснины пересыхающего озера наверх, туда, где Зимин оставил мотоцикл.

Веревкин был ненамного моложе знаменитого ветерана Гражданской, чоновских и продразверстовских отрядов, и тоже, как и Мусатов, сохранился куда с добром. Был бодр, энергичен, подвижен, свеж лицом.

Он какой-то особенной, детской радостью обрадовался Зимину, тому, что интересуются золотым кладом. Не спросив даже, зачем ему все это, кто он и откуда, ухватил Зимина за рукав куртки, повел в избу.

— Вот я сколько говорил, писал про клад этот — никому дела нет. Прежние поковырялись чуть, не нашли ничего и бросили. Не то место им. Будто клад по первому стуку лопаты открыться должен. Молодые вообще считают, из ума старик выжил. А? — поглядел на Зимина.

— Ну что вы, Иван Афанасьевич, — очень серьезно, с укоризной в голосе, дескать, зачем же так, сказал Зимин.

— Вот, — старик встал на табурет, достал со шкафа скрученную в рулон плотную бумагу, — лоцманская карта с туэрного парохода «Труженик» Знаешь что такое «туэрный»?

— Грузовой? — попытался угадать Зимин.

— Буксирный. По Чае перед первой германской суда ходили. И «Труженик» по ней плавал. Карта по отрезкам реки в книжечку сшита была. Я, чтоб Чая сплошняком гляделась, расшил листы, склеил.

Старый машинист раскатал бумажный рулон по столу, положил на края карты книжки.

Чая на карте предстала взгляду Зимина голубой, плавно извивающейся линией в палец толщиной. Глаза в секунду выловили на карте знакомые названия «Сопочная Карга», «Светловодовка», «Усть-Тойловка», «Заимка Пустотная»…

Лоцманская карта была отпечатана в губернской типографии в конце прошлого века. Ничего, кроме того, что могло пригодиться команде «Труженика» в плавании по Чае, на карту не было нанесено. Впадающие в Чаю мелкие речки, два острова — Ущерб и Смородина, — протоки (рукав, где находилось становище Сопочная Карга, тоже был обозначен как судоходный), береговые села-пристани, опасности в фарватере, — вот и все, что было оттиснуто в типографии двумя красками: голубой и черной. Остальное — никак не характеризующее судоходство на Чае, — находящиеся далеко от берега домики, остяцкие юрты, балаганы охотников, болота, косогоры, лесочки, тропки с поясняющими названиями что есть что, вроде «Спиридоновские болота», «Ураганная гарь», «Сожженный лесок» и даже «Временная летняя дача действительного статского советника Меженинова», «Могила иеромонаха Романа», — все аккуратно от руки, одной рукой, нанесено на карту в более позднее время.

От становища Сопочная Карга напрямую к берегу Чаи через обозначенные косогоры тянулась тропа. В конце этой троны, у береговой линии — два вытянутых ромбика. Около Усть-Тойловки, Светловодовки и у заимки Пустотной виднелись обведенные кружочками крестики. После рассказа правнука старого машиниста паровоза для Зимина не представляло труда понять, что за пометки на карте. От Карги возили на лошадях к берегу, укладывали в лодки золото. Крестики, обведенные кружочками, — места, куда его доставили, где закопали.

— Вот тут, тут и тут клад частями зарыт, — бойко ткнул указательным пальцем в крестики правнук машиниста Веревкина.

— Виталий говорил мне про клад, — сказал Зимин. — Про то, что ваш отец охранял мост на железной дороге, и к нему в домик пришел раненый солдат. Было?

— Было.

— Расскажите.

— А что рассказывать-то. От Витальки поди уж все известно.

— Он говорил, — посмотрел на мальчика Зимин, — Что ящики, где золото, от Карги перевезли на берег Чаи, дальше поплыли на лодках и в трех местах закопали клад.

— Ну, так и есть. Что еще?

— Солдат тот, если действительно своими руками закапывал ящики, должен был помнить точное место.

— Он и помнил, а как же. Где, на какую глубину закапывали, сколько куда шагов нужно сделать, чтоб встать на месте клада. Все отцу рассказал.

— И все это зная, по горячим следам не сумели найти? — с сомнением спросил Зимин.

— По каким таким горячим, — махнул рукой старый железнодорожник. — В пятидесятых годах, в конце, только лишь и принялись искать.

— Что так поздно?

— А вот так. Времена-то какие были. Отец собрался было в чека докладывать, мать отговорила: не лезь. Не найдут вдруг, скажут, прикарманил. Найдут — еще хуже. Не поверят, что нет еще одного, утаенного местечка, что себе совсем ничего не оставил на черный день.

— А сам ваш отец не пытался хотя бы убедиться, что действительно владеет большой тайной, что клады есть?

— Ну как же это нет. Ему это всю жизнь было как заноза невытащенная. Ездил сколько раз на те места.

— Копал?

— Представь себе, ни единожды не ковырнул даже лопатой. В первый раз на Усть-Тойловку приехал, там прежде остяцкое селение было. Остяки допреждь на все лето в тайги дальние кочевали, аж на Улу-Юл, а тут им велели оставаться. Приучали к оседлой жизни, значит… В Светловодовку приплыл в другой раз, брошенная еще до революции деревня, — там, рядом, на соседнем берегу спецпоселенцы, комендатура… И в Пустотной. Годами на заимке, после гибели хозяина, никто не объявлялся — и нате вам, артель старательская обосновалась. А ему на Чаю путь не ближний впоследствии стал, его работать в Боготол перевели… В «оттепель», при Хрущеве, значит, отец заявление сделал в органы. Ну, покопали, покопали, не нашли ничего и сказали отцу, что он лишку о кладах читал, вредно. Так ему и сказали.

— А позднее? Искали?

— Да уж не по одному разу в каждом месте.

— Может быть, рельеф местности изменился? Берег рушился, передвинулся? Или солдат не точно места назвал?

— Солдату какой прок врать было, — возразил старый железнодорожник. — А берег, ты верно говоришь, подвинулся. Однако другие ориентиры-знаки имеются.

— Но клада нет. Ни одного из трех, — сказал Зимин.

— Они на то и клады, чтобы не сразу даваться, — с вкрадчивостью в голосе произнес Веревкин. — Верно, Виталька, Сережка? — Не дождавшись от мальчишек подтверждения своим словам, сам и ответил: — Верно.

— Значит, вы верите, что золото во всех этих трех местах, — Зимин положил ладонь на лоцманскую карту, — по-прежнему в целости лежит?

— Лежит, — твердо, с убежденностью ответил старик Веревкин. — Как миленькое. Час не приспел открыться.

— А вот эти обозначения какое отношение имеют к золоту?

— Зимин показал на карте отметки «Временная летняя дача» и «Могила иеромонаха».

— Это солдат, Расторгуев его фамилия, от заимки Пустотной до моста так шел, путь его… Ты, Виталька, рассказывал, что на заимке Пустотной произошло? — Старик посмотрел на правнука.

— Неа, — послышалось в ответ.

— Неа, все тебе неа, — передразнил правнука Веревкин. — Самое главное и произошло. Заложили они последний клад. Старший отряда велел всем садиться в одну лодку, поплывут обратно. Когда выполнили приказ, сели, он одну за одной с берега две гранаты на корму и в нос кинул. Расторгуева взрывной волной из лодки выбросило, потому и спасся один из всех, дошел до моста.

— Прилично шел, — поглядел еще раз на карту Зимин.

— Долго…

— А потом, после встречи с вашим отцом, что с тем солдатом стало?

— Убили его.

— Убили?

— Наповал. Он вечером пришел, а утром его уже убили. Отец рассказывал, он весь от страха трясся, умолял спрятать его. Говорил, Тютрюмов знает,