/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy

Л-рей

Инна Живетьева

Диплом мастер-класса М. и С. Дяченко. Роскон-2006 мини-Грелка-2005, 2 место Опубликовано в сборнике: "Последняя песня Земли", из-во АСТ Опубликовано в сборнике Фантастика, 2006/2, из-во АСТ

Инна Живетьева

Л-рей

— Псы пойдут впереди тебя, вынюхивая проклятых и ставя печать. Псова отметина продержится только одно новолунье, не успеешь снять — так никто и никогда не сможет, и Псы больше не почуют. Твоя судьба отныне — дорога, из города в город, новолунье за новолуньем.

Перед тобой откроются все ворота и границы. Ты больше не подданный короля, у тебя нет рода, и твое имя скоро забудут. Отныне ты — л-рей.

Конь ступил на осклизшие бревна моста, и сырой вечерний воздух прошили звуки охотничьих рогов.

Толстый барон выпихнул вперед дочь с караваем на расшитом полотенце. Хлеб неаппетитной грудой лежал на тарелке. Дева простужено шмыгала носом и кокетливо переступала сапогами, точно собиралась пуститься в пляс. Остальные встречающие слились в темную неподвижную массу. В свете множества факелов поблескивали алебарды стражи.

Л-рей спешился, передал поводья Крею и неторопливо пошел к барону. Звуки его шагов — единственное, что было сейчас слышно. Барон чуть дернул головой, словно хотел оглянуться, но не решился. Дочь снова пристукнула каблуками сапог; с приближением л-рея на ее лицо наползала забавная смесь разочарования и обиды.

Матвей почти перешел мост, когда за спиной послышались стук копыт и шаги — Крей сдвинулся с места и повел за собой лошадей. Л-рей встал перед бароном, не потрудившись поздороваться хотя бы кивком головы. Если толстяк желает сказать приветственную речь — его право.

Барон, в отличие от соседа, оказался умен. Матвей уже и не помнил название города, в котором они были в прошлое новолунье. Зато тамошний градоначальник не скоро забудет дерзкого мальчишку-л-рея. Сам виноват: незачем было нарушать традицию, еще бы карнавал в честь его приезда устроил!

— Сколько? — перебил Матвей барона.

Толстяк заморгал недоуменно.

— Сколько? — холодно повторил л-рей.

— Семь, — подсказал кто-то догадливый из-за спины барона.

Матвей на мгновение опустил ресницы.

— Умыться. Ужин для него, — л-рей небрежно махнул за спину, показывая на застывшего Крея. — А потом всех собрать в одном зале. Кстати, вы, барон, там будете не нужны.

— А вы поужинаете с нами? — пропела приставленная к караваю дочь.

Л-рей прошелся холодным взглядом: вылезла таки дура, вон папаша побагровел, того и гляди удар хватит.

— Нет, сударыня. Ненавижу давиться блевотиной, — Матвей еще бы добавил, но в животе отдалось резью — семь.

Снова противно взвыли рожки.

Улицы Матвей не рассматривал. Небольшие города в Лесской провинции похожи один на другой: крепостные ворота из толстых досок; широкая улица, ведущая на рыночную площадь, а через нее — к ратуше. Дальше дорога упрется в холм, на котором возвышается замок барона.

И в разговоры за спиной Матвей не вслушивался. Как обычно, пытаются договориться с Креем; седой старик с осанкой воина выглядит солиднее, чем мальчишка, пусть и л-рей. И не так страшен — подумал он, презрительно изогнув губы. Их тут же свело судорогой: семь. Семь! Постарались Псы, вынюхали.

Барон тащился следом, не веря, что мальчишка посмеет выставить его в собственном доме. Но л-рей даже не повернул голову в его сторону, а Крей, переступив порог, аккуратно оттеснил хозяина и прикрыл дверь.

Семеро жались к стене. Шестеро в затасканной одежде, со следами кандалов на запястьях и щиколотках. Понятно, Псы вынюхали проклятия давно, и до приезда л-рея мальчишек на всякий случай держали в подвалах замка. А вот этого, совсем малыша, явно нашли недавно и всего день или два как привезли сюда.

Крей строил мальчишек в шеренгу, молча хватал за плечо и толкал на середину зала. Не грубо, но так равнодушно, точно поленья. И каждый, кого касалась ладонь старика, обмякал и покорно становился в строй. Опускались безвольно плечи, повисали руки. Только глаза продолжали жить: кто смотрел испуганно, кто с надеждой, а кто-то и вовсе отворачивался.

Матвей вгляделся в осунувшиеся лица и внутренне скривился: крут барон, кабы не страх, придушили бы пленников, и готово. Да и л-рея вежливо выставили бы за ворота. Вот только с тех пор, как вымер Кураль, таких смельчаков не находится. Знали же там, что Псы чуют запах, но не могут разглядеть сути. Знали, что большинство проклятий переходит на убийц и их семьи, а все равно додумались сжечь дом, в котором побывали Псы. И трех новолуний не прошло, как город вымер. С тех пор стали осторожны: в подвал, в кандалы да голодом морить — это пожалуйста, но до приезда л-рея дожить должны.

Матвей остановился напротив первого, самого старшего. Уже и не мальчишка, парень; старается смотреть нагло, но страх все равно прорывается судорожными подрагиваниями губ. Вытащили из сытой жизни, да в подвалы бароновы — несладко, видно, пришлось. Л-рей вгляделся в Псовую печать и чуть не выругался от отчаяния: ну что же плохо все так сразу?! Оборотень. Через пару лет начнет перекидываться. С десяток жертв, и односельчане выследят. Все знают: это одно из тех немногих проклятий, что не передается. Парня засмолят в бочке и сожгут. Только так можно убить оборотня. А как больно снимать такое проклятие! Кости выворачивает, резь во всем теле, точно тебя сминают и запихивают в шкуру зверя; выть хочется и кусаться, сам себя не помнишь. Парень точно что понял, и страх в его глазах плеснулся в открытую.

Л-рей шагнул к следующему. Проклятие-удача? Бывает такое: всегда везет, во всех азартных играх, во всех спорах. Хорошо, да только стоит с кем сыграть, и партнеру больше никогда не повезет. Даже если споткнется на крылечке из трех ступеней — все одно упадет и сломает шею. Зато такое проклятие снимать не очень больно.

Дальше привычный, попадающийся чуть ли не в каждом городе "черный глаз". Смешно — чаще всего встречается у мальчишек со светлыми радужками. Вон как у этого — голубые, неестественно яркие на похудевшем грязном лице. Повезло стражникам, что парень в силу не вошел. А то бы последние дни доживали, хворями мучались.

Четвертый смотрит в пол. Погодник. Пойдет такой полем, глянет на наливающиеся колосья, переведет тревожный взгляд на небо: "Кабы града не было". И готово — дня не пройдет, как хлынут с неба ледяные катышки, ломая и вбивая в землю колосья, хлестанет по взлелеянным огородам. А что такое деревня без урожая? Голодной смерти на поживу.

Что ж это за невезение такое! Хоть плачь! Ну как тут выбирать будешь? Хоть бы один попался, проклятый без зла другим. Нет, пожалуйста: вечное здоровье и долгая жизнь. Для мальчишки-то благо, а вот с кем словом перемолвится да взглядом столкнется — тем беда. Сил на долгую жизнь много нужно, а откуда они возьмутся, если своих не хватает? Вот и начнут лет через десять сначала родные, а потом и соседи умирать. Интересно, если сказать барону, что будет? Проклятие-то переходит, а кому не хочется жить долго? Или все-таки пожалеет свою дуру-дочку?

С надеждой вгляделся в шестого. Нет, ну что за город такой?! Вампир, самый обыкновенный. Наверное, уже сейчас следит жадными глазами за тем, как колют по морозу бычков и дымящаяся кровь прожигает в снегу багрово-красные лунки. У Матвея самого точно рот кровью наполнился, еле сдержался, чтобы не сплюнуть. А ведь это пустяки по сравнению с тем, как такое проклятие снимается.

Последний, тот самый малыш, привезенный из дома. Л-рей, чтобы не наклоняться, приподнял его лицо за подбородок. Мальчишка зажмурился и часто задышал. Стена качнулась перед глазами Матвея, ворот камзола сдавил горло и как камнем ударило по затылку.

Крей подхватил качнувшегося л-рея, заглянул тревожно в лицо. Матвей отстранился и быстро, стараясь не оглянуться на малыша, пошел к двери. Створка чуть не треснула барона по лбу.

— Я должен подумать. Приготовьте комнату без окон. Поставьте туда лавку и веревки покрепче принесите, — л-рей не вдумался в произносимое, сколько уж раз звучали эти слова.

— А может, их снова заковать?

Матвей зло усмехнулся:

— Веревки для меня. Крей… — но старик и так уже шагнул к барону. — Да, и принесите колоду карт. Любую, — добавил, опережая вопрос.

На самом деле, карты не так уж и нужны. Просто Матвею удобнее размышлять, тасуя колоду. Можно возить свою, но каждый раз, натыкаясь в сумке, вспоминать такие часы? Ну уж нет! Л-рею и так не мешало бы поменьше помнить.

Искусно расписанные карты веером легли на покрытый расшитой скатертью стол. Семь — остальные Матвей сложил аккуратной стопочкой и отодвинул на край стола. Семь, из которых нужно выбрать пятерых. Или двоих, это уж как посмотреть. Кто? Оборотень? Удачник? Черный глаз? Погодник? Высасывающий силы или высасывающий кровь? Или…

Оплывали свечи в громоздком уродливом подсвечнике. Тени угодливо ложились под карты, подсвечивая траурным черным движения л-рея. Семь карт. Семь проклятых. Клади хоть веером, хоть в ряд, хоть разбрасывай. Семь — на двоих больше, чем может Матвей.

Семь.

Шесть и еще один.

Матвей отшвырнул карты — они ударили в стену, рассыпались по полу. Три года. Уже три года! Сколько осталось? Пять? Семь? Сколько?

…Стояла жара, и мать скорбно вздыхала, глядя на поникшие растения в огороде. Матвей, черный от пыли, чистил дровяной сарай. Хотелось на реку, бултыхнуться, так, чтобы только ноздри торчали, и не вылезать до вечера. Ну и пусть Гусинка почти пересохла и вода противно-теплая. Все лучше, чем возиться по хозяйству на таком солнцепеке. Но с матерью не поспоришь, у нее специально хворостина припасена. И когда по воротам застучали кулаки, Матвей с удовольствием отвлекся от дела.

Хлипкий засов не выдержал раньше, чем мать добежала до ограды. Всадники въехали во двор, как к себе домой, цыкнули на брехливого, но незлого пса и добросовестно подлаивавшего щенка. Мать замерла на мгновение со стиснутыми у горла руками, а потом рванулась к Матвею, толкнула его себе за спину. Приехавшие были в сером, и у каждого на груди щерилась вышитая собака. У Матвея ослабли колени: кто же из мальчишек не слушал в ночном страшные байки о Псах, вынюхивающих проклятых?

Всадники с любопытством глянули на них, спешились, но почему-то не стали хватать Матвея и тащить со двора. Стояли кругом и смотрели. Пока не въехали еще двое: седой старик и худущий, изможденный парень. На груди парня под жарким полуденным солнцем сверкал медальон л-рея. Старик неторопливо пересек двор, схватил Матвея за руку и вытолкнул на середину. Мать не осмелилась возразить, только длинно всхлипнула. Л-рей — он единственный не спешился, только обмяк, точно вот-вот рухнет с коня, — вгляделся в мальчишку. Матвею захотелось сжаться в комок, сделаться меньше щенка Мухты.

— Да, Крей, это он, — голос у л-рея был такой будничный, точно он спрашивал дорогу до соседней деревни…

Тот л-рей выдержал еще только одно новолунье. Матвей тогда единственный раз в жизни увидел со стороны, как снимается проклятие. И понял, зачем Крей туго притягивал парня веревками к лавке: тот так бился от боли, что мог покалечиться. Матвей глянул на старика:

— Меня вы тоже так будете, да? — он ненавидел Крея в ту минуту. Старик посмотрел круглыми, как у птицы, глазами и смолчал.

Матвей и сейчас иногда его ненавидит — короткими, яркими вспышками. Крей переносит их молча и потом не вспоминает. Это хорошо, потому что никого, кроме старика, все эти годы у л-рея не было. Крей терпеливо учил маленького крестьянина письму и счету, истории и географии, этикету и фехтованию. Мальчик бунтовал — зачем, если л-рей вне титулов! Но спорить с Креем все равно, что резать ножом воду. Через год Матвея никто не отличил бы от отпрыска знатного семейства.

Он пододвинул к себе колоду, еще раз отсчитал семь карт. Никто не помешает, просиди хоть до полуночи. И никто не посоветует: бессмысленно, проклятие можно снять, только когда сам принял решение. Матвей отделил одну карту и положил на край стола.

На этот раз барона за дверью не оказалось. Зато Крей терпеливо ждал в промозглом коридоре, закутавшись в плащ и прислонившись к стене.

— Пусть позовут того, последнего.

Малыш робко переминался на пороге. А он не из крестьян — определил Матвей, разглядев кружевной ворот рубашки. Светлые волосы вздыбились на затылке хохолком, на щеках — разводы от слез. Но сейчас глаза сухие, внимательные.

— Сядь.

Сам л-рей продолжал стоять у стола, постукивая пальцами по колоде карт. Мальчик не забился в угол кресла, как ожидал Матвей, а аккуратно сел на край, выпрямил спину и вскинул подбородок. Не дерзко, но так, что л-рей укрепился во мнении: точно не из простолюдинов. Может, потому и выторговали сыну право дожидаться дома, а не в подвале.

— Что ты знаешь о л-реях? — Матвей уже научился говорить так, что фразы звучали как удары кнута.

Но мальчишка, как видно, справился со своим страхом и ответил спокойно:

— Что л-рей может быть только один. Он ездит по свету и спасает от проклятий. Его боятся, потому что он может перевесить проклятие на другого. И что, если убить л-рея — или приказать убить, или причинить ему зло, — то все снятые им проклятья падут на убийцу. Я прав, л-рей?

Да, это не тот крестьянин, который за наглостью прятал страх. Умеет дерзить так, что не придерешься.

Матвей язвительно улыбнулся: ну конечно, перевесить проклятие на другого. А умен был тот, первый л-рей, который придумал эту байку. Иначе жизнь была бы слишком сложной. Матвей порой ловил злые взгляды, так хищник смотрит на дичь, которую нельзя схватить. С явной прикидкой: вот бы такого себе, да чтобы глаз поднять не смел, слушался беспрекословно.

— Прав, — Матвей взял карты, развернул веером шесть ярких картинок. Мальчик, не отрываясь, смотрел на его руки. — А ты знаешь, что л-рей не всегда освобождает всех? Знаешь, — удовлетворенно кивнул, заметив в глазах пленника тревогу. — Я должен выбрать из вас пятерых. Только пятерых в одно новолунье, пока держится печать. Остальных — никогда, — карты с треском прошли между пальцами. — Понял, ты?! Думаешь, пять — это мало? Смотри на меня! Чего морду воротишь? Мало? А по мне — так сильно много!

Мальчишка сглотнул, но голову не опустил. Злость у л-рея неожиданно прошла. В общем-то, разве пацан виноват? Не больше, чем сам Матвей. Он аккуратно сложил карты в колоду.

— Тебя как зовут-то?

— Иволга, — купился тот на дружеский тон.

— Как?!

— Ой, ну то есть Ивон, но меня все зовут Иволга. Я пою хорошо. Я даже в ратуше пел.

Матвей ярко представил, как это было: свет из витражных окон расцвечивает белую праздничную рубашку, хохолок на затылке приглажен, новые башмаки еле слышно поскрипываю, когда маленький певец переминается с ноги на ногу. Хотя нет, этот наверняка чувствовал себя уверенно, чувствуется порода.

— Значит, Иволга, — Матвей сел, столкнул локтем колоду со стола. — А знаешь ли ты, Иволга, что л-рей — это не дар, а проклятие? Единственное проклятие, которое не может снять сам л-рей. Снять и жить, просто жить, — он не справился с тоской, прорвавшейся в голосе, и замолчал. Иволга глянул из-под упавших на лицо светлых волос. — Иногда кажется, что все бессмысленно. Все равно не сможешь освободить всех. Ни один л-рей не снимет все проклятия. Не сможет. Да и не успеет. Знаешь, сколько живут л-реи? Лет до двадцати. А потом или сходят с ума, или умирают от припадка. Вариантов нет. Понимаешь, за каждое снятое проклятие расплачиваешься такой болью…

В широко раскрытых глазах Иволги плескалось сочувствие. Рассыпанные по полу карты смутно виднелись в полумраке.

— Есть такая легенда, — снова заговорил Матвей. — Что рождаются — очень редко, намного реже, чем л-реи, — о-реи. О-рей, единственный в мире, кто может снять одно-единственное проклятие.

Иволга смотрел на умолкшего Матвея, ожидая продолжения. И вдруг побледнел, сравнялся цветом с кружевами воротника.

— Догадливый мальчик.

Фитилек свечи зачадил. Л-рей смотрел на огонек так внимательно, словно это была последняя свеча. Пламя дрогнуло и выпрямилось.

— О-рей — самое большое искушение, которое существует. — Матвей стиснул кулаки так, что ногти впились в ладонь. Его зазнобило. — А знаешь, что самое смешное? Я могу снять это проклятие! Я могу снять! — он захохотал, но испугался, что смех перейдет в слезы, и резко замолчал. — Могу снять, а могу заставить освободить меня. Могу, не сомневайся. Способы есть разные, — Матвей оскалил в усмешке зубы. — А могу продолжать тянуть свою лямку. Просто оставить одним из тех, кого не трону — и все.

Иволга опустил голову, но Матвей успел заметить мелькнувшую в глазах надежду. Задумчиво посмотрел на светлый хохолок, торчащий на затылке.

— Ты… Это все равно, что поставить чашку с водой перед умирающим от жажды и запретить пить. Всю жизнь, сколько там осталось, пока не умру, — при этих словах Иволга вскинулся и Матвей усмехнулся. — Нет, я не собираюсь пускать слюни в приюте для сумасшедших! Всю жизнь я буду помнить, что ты есть. Что можно развернуть коня… — Матвей подался вперед, смял скатерть и заговорил, захлебываясь словами. — Я всегда знал, что нет у меня другой судьбы, нет! А тут ты! И все можно изменить. Никогда больше, никогда! Ты… Это же пытка похуже новолунья!!

Иволга отшатнулся, вжался в спинку кресла. Но л-рей уже справился с собой, осторожными, медленными движениями расправил скатерть. Отвернулся, глянул в темноту за окном. Тоненький серпик месяца просматривался в разрывах туч.

— Говорят, если л-рей уходит раньше срока — ну, погибает от несчастного случая, например, — в те несколько лет, пока не найдется новый, появляется невиданно много проклятых.

Матвей оттянул ворот камзола. Кто бы мог подумать, что Крей умеет так красочно рассказывать. Точно не дед его или прадед, а сам все видел: города, полные мертвецов, и леса, отвоеванные оборотнями. Чума и мор. Шесть лет без л-рея. "Время проклятых".

— Вот интересно, а если заставить о-рея…? А, Иволга?

В глазах мальчишки плеснулся страх — за себя или за других, Матвей не понял. Да и не хотел вглядываться.

— Молчишь. И молчи. Это право л-рея — решать.

Снова качнулось пламя на догорающей свече.

Крей разрезал веревки, покачал головой, глядя на запястья. Матвею и смотреть не нужно — знакомая тягучая боль подсказывала, что стер. Может, попробовать в следующий раз кожей обвязать? Но тогда веревки скользят. Облизнул губы, поморщился от вкуса крови.

— Я сейчас передохну немного, а потом хочу переговорить с бароном. Уже рассвело?

Крей кивнул:

— Он все равно не спит.

Матвей сполз с лавки, скорчился в углу комнаты. Боль толчками покидала тело. Хорошо, что есть Крей. Не хочется, чтобы кто-нибудь еще видел л-рея в таком жалком состоянии.

Горячий лоб уткнулся в колени. Под воспаленными веками плясали разноцветные отблески, точно яркий солнечный свет падал сквозь витражное стекло. Матвей зажмурился плотнее, и в бархатной тьме мелькнул огонек догорающей свечи.

Барон действительно не ложился: глаза покраснели, и он все время давился зевотой. Ужин, плавно перетекший в завтрак, давно остыл, и суп подернулся пленкой застывшего жира. Матвей торопливо отвел глаза: как обычно, наутро при виде еды подташнивало. Садиться л-рей не стал, вынудив и барона вылезти из-за стола. Боится, это хорошо.

— Вы знаете, что я снял только пять проклятий.

Хозяин города закивал и впился в л-рея взглядом. Сильно боится.

— И вы уже знаете, кто не побывал в той комнате, — Матвей зло усмехнулся про себя. Еще бы не знать, отследили обязательно! — Тот парень, ну, самый старший, — оборотень.

Барон сморгнул, на мгновение отвел взгляд в сторону. Матвей кашлянул, прочищая горло от противного комка: не успеет л-рей со спутником выехать за ворота, как начнут смолить бочку. Надо хоть раз остаться — устало подумал он, допить свою чашу до дна. Но только не в этом городе.

— Кстати, барон, бочка должна быть только одна, — толстяк снова скользнул взглядом в сторону. — Я потратил много сил, чтобы освободить пятерых, и мне будет очень жаль, если мои старания окажутся напрасными. Очень жаль, — привычно выделил Матвей голосом. — Псы знают многое, барон. Не забывайте об этом.

Ненависть все-таки прорвалась, взгляд градоначальника воткнулся в л-рея раскаленными гвоздями. Матвей устало приподнял бровь: ну, что скажете? Нет, все-таки барон не глуп.

— А второй?

…Все время чудятся витражи. Даже в отблесках зари за окном.

— Второй?.. Не бойтесь, его проклятие не передается. Но я советую сделать так, чтобы ему не было больно.

— Да-да, — закивал толстяк. — Тем более, его отец не последний человек в нашем городе. Жаль, очень жаль, что вы ничего не смогли. Единственный сын. Родители так гордились, когда он пел в ратуше.

На севере Лесской провинции дождей не было, и укатанная телегами дорога без помех ложилась под копыта лошадей. Ветер не принесет тучи, это хорошо.

— Как ты меня называешь про себя? Ну, когда думаешь, — голос спутника перебил мысли Крея.

— Л-рей, — он не помедлил ни секунды: что именно ответить, и говорить ли правду.

— Меня зовут Матвей, — медленно произнес мальчик. — Матвей. Понял, ты?! — выкрикнул с ненавистью. Ударил в бока неповинную лошадь, погнал вперед.

Мальчишка пока держится, но пора делать привал. Солнце уже наполнило реку закатным багрянцем, скоро стемнеет. По тракту впереди деревня, а л-рей ни за что не согласится там остановиться. Приступ корежит тело болью, прожигает нервы огнем, рождает в лихорадочном пламени бреда ужасные картины — от крика невозможно удержаться. Мальчик просил затыкать ему рот кляпом, но Крей ни разу этого не сделал. Валь говорил, что от кляпа только хуже.

Л-рей сердито оглянулся:

— Ну чего? Чего уставился? Ты же прекрасно знаешь, что до темноты я продержусь.

Крей посмотрел равнодушными глазами на багряную реку, степь и кружившего высоко в небе орла. Матвей вымещает страх перед неизбежным, это понятно.

— Хотя можно подумать, тебя это волнует! Тебя вообще ничего не колышет! Привык, да? Какой я у тебя по счету? Или сбился уже? Скольких ты уже пережил?!

Про это Валь тоже говорил: как обидно знать, что жизни тебе отмерено много меньше, чем остальным. Меньше, потому что разве безумие можно назвать жизнью?

Крей поправил седые волосы под капюшоном. Да, он старик. Л-рей даже не представляет, сколько уже живет его спутник. И как долго ощущает себя стариком: откуда мальчишке знать, что Крей поседел в неполные девятнадцать лет.

…Они остановились на опушке, и только птицы да привычные лошади слышали безумные крики. Приступ ломал Валя до утра, и Крей чуть не плакал. Опоздали, Валь тянул слишком долго.

На рассвете тело обмякло, безумие ушло из глаз, и только кровь пузырилась на прокушенных губах. Валь с тоской глянул на розовеющее небо: он знал, что такой длинный приступ — первый признак надвигающегося безумия. Неизбежного, как таяние снега весной, как смена ночи и дня. Даже если л-рей не увидит больше ни одного проклятого, его судьба уже определена.

Крей отлучился только за хворостом, ненадолго. Но когда вернулся к затухающему костру, Валь висел на старой сосенке, почти касаясь ногами земли.

После похорон — тайных, Валь не хотел бы, чтобы его могилой пугали суеверных, — Крей мог вернуться домой. Или присмотреть деревеньку, жениться и никогда не вспоминать путешествие с л-реем. Но он заправил седые волосы под капюшон и поехал в сторону Еванова. К вечеру его догнали Псы, пристроились след в след.

Валь оставил точное указание, где искать нового л-рея. Он слишком хорошо знал Крея, все-таки шесть лет не расставались ни на один день.

С того зимнего вечера, когда Псы вытащили зареванного пацаненка из подвала школы и приволокли в замок. Даже не дали обуться, и он переступал босыми ногами на холодном мраморном полу, ежась от страха. Рядом так же дрожали еще четверо, а вдоль строя шел л-рей: тринадцатилетний мальчишка с усталыми глазами. Парень, стоявший рядом, затряс головой: нет, я не проклятый, это ошибка! Но не посмел двинуться с места.

Крей втянул голову в плечи, когда л-рей встал напротив, пристально глянул холодными глазами цвета дорожной пыли. А потом его лицо словно присыпали той же пылью, таким серым оно стало. Губы шевельнулись, но вряд ли кто еще услышал произнесенное.

Испуганного Крея заперли в комнате — богатой, заставленной дорогой мебелью, такую мальчишка видел только в доме школьного попечителя, куда ходил на правах первого ученика. Он промаялся всю ночь. В животе ледяным ежом ворочался страх и не давал уснуть. А под утро в комнату вошел л-рей, бухнулся без сил в кресло, опустил на колени руки с опухшими запястьями. На бескровном лице жили только глаза, и они смотрели на Крея так, словно тот отпиливал л-рею ногу. Крей замахал ресницами, и уже был готов пустить слезу, когда л-рей заговорил. Нет, тогда уже — Валь, он назвал свое имя в тот момент, когда окончательно все решил:

— Я не хочу тебя заставлять, хотя имею такую возможность. Я знаю, каково это, когда насильно увозят из дома. Но если бы ты поехал со мной… если бы я знал, что в любой момент могу скинуть с себя проклятие, мне было бы легче. Как будто я не обречен на все это, а сам, добровольно выбрал. Понимаешь?

Крей замотал головой. Валь выдохнул с сожалением:

— Да, ты еще маленький.

Он сказал так, хотя был разве что на полгода-год старше. Крей оскорблено засопел. Дурачок, разве он понимал тогда, что для л-рея год — что обычному пацану три. Наверное, только в неполных двенадцать можно принимать решение из желания доказать, что уже все понимаешь и вовсе не так глуп.

А если мальчишки долго путешествуют вместе, они становятся или врагами, или друзьями…

— Ты — восьмой, — еле слышно шевельнул губами Крей.

Восьмой, которого он мог освободить. Седьмой, который об этом не знал. Крей никому не расскажет: не все, как Валь, способны принимать свою судьбу. Промолчит и сейчас, и когда будет сопровождать нового л-рея, и следующего — о-рей живет очень долго.

Багрово-красное солнце коснулось горизонта. Крей привстал на стременах, вглядываясь в небольшую рощицу у излучины. Пора делать привал.