/ / Language: Русский / Genre:prose_history

Хранитель забытых тайн

Кристи Филипс

В библиотеке Кембриджского университета историк Клер Донован находит старинный дневник с шифрованными записями. Ей удается подобрать ключ к шифру, и она узнает, что дневник принадлежал женщине-врачу Анне Девлин, которая лечила придворных английского короля Карла Второго в тот самый период, когда в Лондоне произошла серия загадочных убийств. Жестокий убийца, имя которого так и осталось неизвестным, вырезал на телах жертв непонятные символы. Клер загорается идеей расшифровать дневник и раскрыть загадку давно забытых преступлений... Впервые на русском языке! От автора бестселлера «Письмо Россетти».

Кристи Филипс

Хранитель забытых тайн

Памяти моего отца, Дона Филипса

Ни в Англии, ни во Франции, ни одна кончина не была оплакана столь горячо, как кончина принцессы Генриетты Анны. Смерть с той поры стала предметом для подражания.

Джон Уилмот, граф Рочестер

ОСНОВНЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ КНИГИ (в порядке их появления)

Анна Девлин, врач

Лорд Арлингтон, государственный секретарь и королевский министр

Мадам Северен, постельничая Луизы де Керуаль

Луиза де Керуаль, любовница Карла Стюарта, короля Англии

Джереми Мейтленд, слуга лорда Арлингтона

Роджер Осборн, придворный

Миссис Уиллс, экономка Анны

Люси Харснетт, служанка Анны

Эстер Пинни, служанка Анны

Теофил Равенскрофт, естествоиспытатель

Томас Спратт, помощник Равенскрофта

Сэр Грэнвилл Хейнс, придворный

Ральф Монтегю, придворный и бывший посол во Франции

Сэр Томас Клиффорд, государственный казначей и королевский министр

Карл Стюарт, король Англии

Яков, герцог Йоркский, брат Карла Стюарта и наследник английского трона

Эдвард Стратерн, врач и анатом

Сэр Генри Рейнольдс, придворный

Джейн Констейбл, придворная дама покойной герцогини Йоркской

Сэр Хью Мей, аудитор департамента Королевских работ

Кольбер де Круасси, французский посланник в Англии

Роберт Гук, естествоиспытатель и городской архитектор

Доктор Томас Сайденхем, врач

Пролог

29 июня 1670 года

Париж, дворец Сен-Клод – Париж, рю де Варенн, срочно.

Королевские доктора на ее выздоровление уже не надеются, как и все остальные, кто ухаживает за ней. Принцессе Генриетте Анне внезапно стало плохо, и она слегла в постель; некоторые поговаривают об отравлении. Хватаясь за живот, она бьется в судорогах, кричит и отчаянно плачет – смотреть на это очень больно. Почти все подозревают ее мужа, герцога Орлеанского, а также его любовника, шевалье де Лоррена, которого король Людовик всего две недели назад сослал в деревню. Но, несмотря на столь дурную репутацию брата, король ни за что не осудит его, каким бы страшным мучениям ни подвергалась сейчас его невестка.

Morscerta, horaincerta[1]; и тем не менее все идет так, как и прежде. Придворные толкутся у дверей опочивальни Генриетты Анны, предаваясь пустой болтовне, словно сегодняшний вечер ничем не отличается от всех других. Этих пышно разодетых павлинов, похоже, нисколько незаботит, что уже скоро мы потеряем нашу принцессу, с ее искренним благочестием и юной красотой; впрочем, должен признаться, бесконечные клистиры и непрерывная рвота привели к тому, что красота ее быстро увяла. Французские придворные – их легко отличить от англичан, обилие кружев и густое облако духов выдает их немедленно – с трудом пытаются скрыть изумление: эта юная аристократка страдает столь неделикатно, что приходится постоянно держать у носа надушенный платок, чтобы не чувствовать зловония, всегда сопровождающего смерть. В великолепной спальне принцессы, хотя она и выходит окнами на дворцовые сады и набережную Сены, ощущается стойкий запах могильного склепа.

Представители Англии – лорд Арлингтон, сэр Генри Рейнольдс, Роджер Осборн, сэр Томас Клиффорд, сэр Грэнвилл Хейнс – сохраняют присутствие духа и выглядят не столь подавленно. Хотя и на их лицах я замечаю некую тревогу, которую нельзя приписать лишь одним благородным чувствам при виде страданий принцессы. Я почти уверен, что навещают они ее отнюдь не потому, что она возлюбленная сестра короля Карла и любимая невестка короля Людовика; мне кажется, они прибыли во Францию с какой-то тайной целью.

Весьма расторопная постельничая Генриетты Анны, мадам Северен, не отходит от больной и всегда готова прийти на помощь. Нынче ночью с мрачным видом тауэрского ворона[2] она до утра просидела у постели принцессы, вздрагивая при каждом вздохе или движении своей госпожи. Смертельные страдания Генриетты Анны превратили мадам Северен в само воплощение отчаяния и скорби, по крайней мере, так это выглядит; и все же совсем недавно я случайно подслушал, как они ссорились, о чем расскажу подробнее при встрече. Служанки принцессы рангом пониже столь же печальны; тесной, испуганной кучкой они жмутся в углу, глаза их красны от слез – они знают, что сулит им смерть их благодетельницы и госпожи: не успеет ее тело остыть, как все они потеряют место.

Лишь одна дама, прелестная маленькая бретонка Луиза де Керуаль, кажется, нисколько не озабочена судьбой принцессы. Возможно, внимание, которое король Карл оказывал ей в Дувре, не прошло для нее даром. Де Керуаль не умна, зато привлекательна и крайне амбициозна. Она очень высокого мнения о своих достоинствах, но до меня дошли сплетни о разрыве ее связи с графом де Сольтом, насколько мне известно, совершенным негодяем и тупицей, и теперь она выглядит жалко. Даже если бы ей выпало стать фрейлиной королевы, приличной партии во Франции ей себе не найти.

Я должен пока прервать это послание. Продолжу позже.

Сейчас уже четвертый час ночи. Мадам Северен встала и велела послать за епископом – близок роковой конец. Но нет еще: принцесса, с усилием приподнявшись на локте, слабой рукой призывает ее обратно к постели и что-то хрипло шепчет ей па ухо. Мадам Северен выглядывает в полную народу соседнюю залу; глаза ее в пламени свеч сверкают необычайно ярко.

– Месье Осборн, – произносит она резким, изменившимся от горя голосом.

В толпе придворных это имя вызывает растерянное замешательство, сдержанный ропот протеста, даже негодования. Почему именно Роджер Осборн? Ведь этот англичанин никогда не был при дворе фаворитом. Друг короля Карла и Генриетты Анны, это так, но ведь к роялистскому делу он примкнул довольно поздно. Разве принцесса забыла о его парламентском прошлом, о поддержке, которую он оказывал Кромвелю? Возможно, дело тут в том, что сам Осборн забыл об этом достаточно скоро, стоило только Карлу вернуть себе трон.

Осборн выходит из толпы; это человек средних лет, в простой одежде серых тонов и в дешевом парике. На лбу большое бурое родимое пятно, зубчатые края которого наползают ему на правую бровь. У постели Генриетты Анны он опускается на колени и наклоняет голову, чтобы лучше слышать ее слабый, хриплый голос. По мере того как он слушает ее невнятное бормотание, глаза его округляются и голова начинает дрожать. Он явно не желает исполнять то, что она ему поручает, хотя отказом рискует быть обвиненным в измене. Генриетту Анну охватывает возбуждение. Мадам Северен подвигается ближе, она готова в любую секунду прекратить эту опасную беседу. Принцесса делает ей знак удалиться и только потом с усилием стаскивает с пальца тяжелый золотой перстень. Она кладет его в раскрытую ладонь Осборна. Тот смотрит на него так, словно прежде никогда не видывал подобной вещицы.

Он поднимает голову; на его лице выражение крайней тревоги. Принцесса делает горестный вздох и откидывается на спину; тело ее содрогается от боли. Мадам Северен призывает епископа, в комнате поднимается суматоха, придворные расступаются, давая ему пройти. Епископ устремляется к постели, но поздно: последнийхрип принцессы достаточно громок, чтобы все или почти все поняли, что она испускает дух. Потрясенный вздох раздается по всей комнате, болтовня придворных смолкает. Перстень выпадает из руки Осборна и катится по полу, сверкая, как золотистый солнечный зайчик. Наконец он стукается о стенку, валится на бок и вертится на одном месте все быстрее и быстрее, и в наступившей тишине отчетливо слышен его металлический звон.

Принцесса Генриетта Анна, твой дорогой друг и мой ангел, ушла от нас. Солнце, освещавшее нашу с тобой жизнь, угасло, увы, слишком рано. Мне остается сказать только одно: letumnonomniafinit. Смерть – это еще не конец.

Остаюсь твоим смиреннейшим и послушным, и пр. и пр.

Глава 1

Лондон, 4 ноября 1672 года

Из своего дома на Портсмутской улице она выходит, держа в руке деревянный чемоданчик с гладкой ручкой из слоновой кости и с потускневшими медными заклепками. Сейчас начало ноября, день клонится к вечеру. На улице пусто и холодно, и земля в этот пасмурный день покрыта слоистыми пятнами инея; с каждым шагом ее деревянные башмаки ступают на тонкий лед застывших луж и с треском проваливаются в грязь. В самом конце Берч-лейн она поддергивает чемоданчик, перехватывая его крепче, – он довольно тяжел, а она слишком хрупка; в висках стучит, и не покидающая ее тупая боль становится еще сильнее. К своему полному смятению, она уже знает, что малейшее беспокойство лишь усиливает эту изматывающую боль: неожиданное движение, резкий звук, даже быстрый промельк птичьего крыла, пойманный боковым зрением. Тогда она опускает чемоданчик на землю, расцепляет поцарапанные металлические защелки и, перебрав аккуратно уложенные в нем пузырьки и склянки, находит то, что ей сейчас нужно. Однако уже поздно, и ей надо поторопиться. Она встает и отправляется дальше. Улочки, по которым она идет, почти совсем пусты, на пути ей попадается всего несколько прохожих, которые, как и она сама, похоже, хотели бы поскорей добраться до своей цели. А ее цель – узенький переулок неподалеку от Ковент-Гардена, где стоит некогда великолепный дом, в котором есть ветхая комнатка под самой крышей. Когда она переходит Миддлбери-стрит, облачка белоснежного пара, вырывающиеся у нее изо рта при дыхании, еще долго висят в воздухе.

Дойдя до Стрэнда, она останавливается: вся улица кишит людьми, лошадьми, овцами и хрюкающими, покрытыми коркой грязи свиньями, которые роются в сточной канаве. Осенний вечер короток, и до темноты, перед тем как отправиться домой, надо успеть собрать товар, и продавцы в магазинчиках и уличные торговцы оживленно бегают и суетятся. По воздуху стелется голубоватый угольный дым из каминов и печей, насыщенный ароматами жареного мяса и лука. А снизу, из узкой, проходящей прямо посередине улицы сточной канавы, где копаются в отбросах свиньи, поднимается вездесущий запах разложения и гнили. Утренняя гроза смыла часть нечистот, но эти канавы в Лондоне всегда грязны. Меж обглоданных костей и кусков отбросов и падали зеркальным блеском сверкают пятна дождевой воды, но в них не отражается ничего, кроме затянутого тучами серого неба.

Она откидывает капюшон плаща; длинные темные локоны буйных ее волос рассыпаются по плечам. Она смотрит на толкотню куда-то спешащих людей, на прозрачные и яркие магазинные витрины, в которых отражается свет окутанных туманным ореолом медных уличных фонарей на фоне темнеющего неба, и ей порой кажется, что счастье в этом мире существует, что оно совсем близко, что еще немного – и оно придет и к ней тоже. Канун Дня всех святых[3] только что прошел. Это ее любимое время, по крайней мере, так было когда-то. Этот час прохладных осенних сумерек, перед тем как на землю опустится первая ноябрьская ночь, всегда был полон для нее особого очарования. Когда она была моложе, ей казалось, что именно это состояние сопутствует любви или хотя бы надежде встретить ее. Теперь же он для нее почти ничего не значит, кроме пустой и бесплодной жажды чего-то.

– Миссис Девлин, – выделяется из шума уличной толпы чей-то голос, – Миссис Девлин! Это вы?

– Да, – отвечает она, узнав невысокую краснощекую женщину в хлопчатобумажном капоре и переднике из плотной ткани, которая проталкивается к ней сквозь толпу.

Она помнит, что эта женщина – жена секретаря морского ведомства, что она с мужем живет на Сент-Джилс, неподалеку от того места, где висит знак «Топор и наковальня», что мать этой женщины страдала апоплексией а потом еще и лихорадкой. Еще через мгновение она даже вспоминает, как ее зовут.

– Миссис Андерхилл, – кивает она.

– Мы не отблагодарили вас, как следует, миссис Девлин, – говорит миссис Андерхилл, и ее возбужденное лицо еще более румянится. – Мы ведь так и не смогли заплатить вам.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, вы мне ничего не должны.

– Вы так добры, – говорит жена секретаря и, наклонив голову, делает небольшой реверанс, – Я всем говорю, что ваша микстура просто превосходна. Благодаря этому лекарству моей матери в последние ее дни было намного лучше.

Она вспоминает мать миссис Андерхилл. К тому времени, когда ее вызвали, пожилая женщина уже походила на тень: она была так слаба, что не говорила ни слова и едва двигалась. Прошло более года с тех пор, но Анна хорошо помнит, как она поддерживала изнуренное тело бедной женщины, словно это было всего несколько минут назад.

– Мне очень жаль, что я не смогла спасти ее.

– Она прожила долгую жизнь, миссис Девлин. И ее жизнь была уже не в ваших руках, а в руках Божьих.

В словах миссис Андерхилл слышится мягкий упрек.

– Конечно, – отвечает она, на мгновение закрывая глаза.

Голова ее болит все сильнее.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спрашивает миссис Андерхилл.

Анна заглядывает в зеленые глаза жены секретаря. Они чисты, они сверкают молодостью. Пожаловаться ей на головные боли и бессонницу? Миссис Андерхилл наверняка поймет ее.

– Спасибо, хорошо, – отвечает она.

– Смешно, не правда ли, – улыбается миссис Андерхилл: мысль о том, что врач может заболеть, поразила ее, а теперь у нее будто гора свалилась с плеч, – Я спрашиваю о здоровье – и у кого, у доктора! А у вас тут целая куча всяких лекарств. – Она кивает на деревянный чемоданчик. – Думаю, уж кто-кто, а вы-то знаете, как избавиться от любой болезни.

Она смотрит куда-то мимо нее, на другую сторону улицы, где разложил свой товар уличный торговец.

– Извините меня, я уж пойду, мне надо торопиться. Сегодня пятница, а я обещала мужу приготовить на ужин устриц.

И они расходятся в разные стороны. Когда со Стрэнда она поворачивает на Ковент-Гарден, порыв холодного ветра бросает ей в лицо волну сажи и копоти. Небо еще больше потемнело, и от покоя, охватившего было ее на мгновение, не осталось и следа. В черепной коробке словно прорастает, расправляя лепестки и пуская корни, куст железных цветов. Головная боль не оставляет ее ни на секунду, изводя часами, сутками. Деревянный чемоданчик больно стукает по ноге. Она не раз уже подумывала, чтобы купить другой, поменьше размерами и не такой тяжелый, но так и не удосужилась это сделать. Она никогда себе в этом не признается, но в глубине души верит, что этот чемоданчик сам по себе обладает целительной силой. Предрассудок, конечно, она это понимает, предрассудок, не подтвержденный никакими фактами; на самом деле у нее более чем достаточно оснований утверждать как раз обратное. Мальчик, к которому она теперь направляется, семнадцатилетний подмастерье, больной оспой, скорей всего, умрет, не дождавшись утра. Много дней она следовала предписаниям доктора Сайденхема, давая больному лекарства холодные и жидкие, тогда как все другие доктора в таких случаях предписывают горячие и сухие. Новая метода этого терапевта, казалось, дала слабую надежду на выздоровление, но ей-то понятно, что только чудо может теперь спасти ее пациента, а она уже давно перестала верить в чудеса. Она может лишь облегчить страдания мальчика, это самое большее. Облегчить страдания. Ее этому учили, но ей этого кажется мало. Как бы ей бы хотелось хоть один раз приложить ладонь к лихорадочной щеке больного и почувствовать, что она прохладна, убаюкать умирающего от дизентерии ребенка и прекратить его смертельные судороги, дать больному лекарство, которое действительно лечит, а не приглушает симптомы болезни. Действительно лечить и вылечивать, своими руками, своим знанием, своим состраданием. Даже какое-нибудь маленькое чудо, думает она, искупило бы все ее ошибки.

Она отвлекается от невеселых мыслей и видит, что уже почти наступила ночь. В конце переулка останавливается какой-то экипаж. Плешивый кучер натягивает вожжи, спина его все еще изогнута дугой, будто осадил лошадей он всего мгновение назад. Она замедляет шаг. Что-то в этом экипаже ее беспокоит, хотя явных причин для тревоги, кажется, нет, это всего лишь обычная наемная карета. Со скрипом открывается дверь, и на улицу выходит мужчина. Одет он прилично, как человек с положением в обществе, но осанкой и движениями тучного тела скорее похож на трактирного буяна. Взгляд его открыт, в нем ощущается одновременно и некая интимность, и угроза, словно этот человек хорошо ее знает и имеет основания быть ею недовольным.

Она стоит достаточно близко, и, обращаясь к ней, ему не требуется повышать голос.

– Миссис Анна Девлин, дочь доктора Брискоу? – спрашивает он.

Вопрос звучит резко и неприятно, подтверждая первое впечатление: это наряженное в дорогие одежды грубое животное. Она берет себя в руки, правая рука исчезает в кармане юбки, где у нее спрятан нож, оружие, которым она умеет обращаться с необыкновенной ловкостью и мастерством. Но пальцы ее не успевают дотянуться до рукоятки – кто-то хватает ее сзади. У негодяя оказался сообщник: крепкая рука его обвивает ее талию и поднимает на воздух с такой быстротой и легкостью, что у нее не хватает времени даже подумать о странности происходящего. Первый мужчина вырывает у нее чемоданчик с лекарствами и сует его в дверцу кареты, а другой вслед за ним втаскивает в карету и Анну. Задыхаясь, она падает на жесткое сиденье спиной к кучеру. Увидев прямо перед собой молча сидящего человека, она на мгновение теряет дар речи.

– Миссис Девлин, – произносит он.

Приветствие его звучит как приговор.

Она глядит на него с опаской. Перед ней сам лорд Арлингтон, первый министр государства, который пользуется неограниченным доверием Карла Стюарта, самый влиятельный человек в Англии, после короля, разумеется. Прежде, насколько она помнит, его завитой парик был не столь сер, зато черная повязка, закрывающая на носу шрам, который он получил в сражении на стороне Карла I, и его внушительный и важный вид все те же.

– Вы захватили с собой чемоданчик с лекарствами вашего отца, – сухо говорит он, – Очень мило.

Когда-то Арлингтон и ее отец были друзьями, но это было давно, много лет назад, с тех пор многое переменилось.

Тростью с золотым набалдашником он стучит в потолок кареты, и экипаж трогается с места.

– Куда вы меня везете? – спрашивает Анна.

– В Ньюгейт[4], – отвечает он, откидываясь назад. – Вы арестованы.

Глава 2

Трясясь, скрипя и раскачиваясь, карета катит по разбитым лондонским мостовым. Стараясь удержаться, Анна вцепилась в сиденье, липкое от вина, видимо пролитого пассажиром, сидевшим здесь до нее. Как и все наемные кареты, она провоняла пивом, человеческим потом и табачным дымом. По углам, тускло освещая мрачную внутренность кареты и распространяя отвратительный запах свиного жира, чадят две маленькие свечки. Эти запахи в сочетании с немыслимой, грозящей переломать все кости тряской, давно уже укрепили в ней убежденность, что по улицам Лондона лучше всего передвигаться пешком.

Сидящий напротив лорд Арлингтон выглядит вполне в своей тарелке: он, видимо, привык к неудобствам путешествий в грохочущем экипаже или просто нечувствителен к ним. Отец однажды сказал ей, что одним из самых удачливых придворных этот человек стал потому, что обладал прирожденным даром при любых обстоятельствах сохранять естественное и приятное выражение лица. Всякий, кто имел с ним дело, всегда слишком поздно понимал, что для него не существует таких понятий, как дружба и верность, если это не сулит ему личной выгоды или не дает ему в руки еще большей власти. Даже теперь, когда Арлингтону вот-вот исполнится пятьдесят пять лет, когда щеки его совсем обвисли, лицо его сохраняет веселое, даже ребячливое и вместе с тем вкрадчивое выражение; самая заметная в нем черта – проходящая по переносице черная узенькая повязка. «Интересно, – думает Анна, – каково королю видеть это постоянное напоминание об услугах, оказанных Арлингтоном короне?» Должно быть, на него оно производит впечатление, судя по тому, как высоко Арлингтон взлетел за двадцать четыре года, от посыльного лорда Дигби до поста первого министра государства. Но если не говорить об этой несколько показной претенциозности, Арлингтон отнюдь не фат. О нем говорят как об обаятельнейшем, любезнейшем человеке, увлекательном и интересном собеседнике, вдобавок владеющем многими языками, но все при этом знают, что он невероятно жесток, что за его внешней утонченностью, беспечностью и видимым безразличием таится самая грубая продажность. Его парижский наряд – плащ из парчи, множество кружев на манжетах – лишь намекает на тенденции моды того времени; в отличие от более молодых придворных щеголей, с их глубоко продуманной напускной небрежностью и стильным беспорядком в костюме, Арлингтон одевается с кастильской строгостью, которую он приобрел за годы, проведенные в качестве английского посланника в Испании. Руки его, обтянутые надушенными перчатками, покоятся на золотом набалдашнике трости, другим концом упирающейся в пол между его ног. Неровные линии высохшей грязи окаймляют его башмаки на высоких каблуках; несколько пятен аналогичного происхождения попали и на бледные шелковые чулки. Анна подмечает это с удивлением: оказывается, время от времени Арлингтон, как и все прочие люди, принужден ходить по улицам пешком. А также, по всей видимости, чтобы скрыть от постороннего глаза свои делишки, иногда разъезжать в обычной наемной карете. Хотя два разодетых в пух и прах головореза, стоящие снаружи на подножках кареты, вцепившись в нее, точно пиявки, должны привлекать к себе внимание посторонних.

– По какому обвинению меня арестовали? – спрашивает она.

– Странный вопрос, – отвечает Арлингтон. – За ведение врачебной практики без патента, конечно.

– Вы, наверное, шутите.

Кривая улыбка на мгновение сдвигает его обвисшие щеки.

– Вы так думаете?

Пожав плечами, он вкратце описывает ей ее незавидное положение: она его пленница, два его личных телохранителя караулят ее снаружи, а карета медленно, но верно продвигается по направлению к Ньюгейтской тюрьме, где ее ждет отвратительная камера, из которой она больше не выйдет никогда.

– Женщина, которая занимается врачебной практикой, не имея патента Корпорации врачей[5]... Это преступление, милая моя, у нас в стране оно наказывается штрафом, тюрьмой или тем и другим.

– Мой покойный муж был врачом, я его вдова и по закону имею право принять его профессию.

– Я вижу, вы уже подготовились к защите перед судом. Звучит убедительно, но я не думаю, что право вдовы продолжать ремесло покойного мужа распространяется на медицинскую практику. Вдова там или не вдова, любое лицо, практикующее искусство врачевания, должно иметь патент.

– В Лондоне сотни врачей работают без лицензии, и вам это хорошо известно. Я полагаю, первый министр не собирается лично препровождать каждого из них в тюрьму.

– Нет, конечно. Но вы – дело особого рода, миссис Девлин. Вы – единственный ребенок великого доктора Брискоу, возможно, лучшего королевского врача из всех когда-либо живших.

«Он это серьезно?» – думает Анна.

Арлингтон легко прочитывает выражение ее лица.

– Вы что, полагаете, я тут шутки с вами шучу?

– Странно слышать, что вы хвалите моего отца, ведь именно вы освободили его от обязанностей при дворе.

– Причиной его отставки был не я, а его собственное упрямство и непомерная гордыня. Он и сейчас был бы жив, если бы оставался верным своему кругу и не таскался со своей помощью по трущобам и нищим лачугам. Лично я чуть не обезумел от горя, когда узнал о его смерти.

– Интересно, почему это я не верю ни одному вашему слову?

– Хотите верьте, хотите нет, но мы с вашим отцом когда-то были друзьями. И я всегда буду об этом помнить.

Он помолчал, будто о чем-то задумавшись.

– Жаль, что вы не родились мужчиной. Вы бы могли занять при дворе его место.

– У меня нет никакого желания быть при дворе.

Он насмешливо фыркнул и усмехнулся.

– Вы все так же хотите лечить бедных?

– Бедным тоже нужна врачебная помощь, как и богатым. Я считаю, что у меня достойное призвание.

Арлингтон качает головой.

– Упряма и горда – ну точная копия отца.

Он смотрит на нее испытующе.

– Скажите-ка лучше вот что: он хорошо обучил вас своему делу?

Почему министр интересуется этим? Все это так странно. Сначала грубо и бесцеремонно похитил ее, как негодяй похищает богатую наследницу, чтобы насильно жениться, потом сообщил, что она арестована, а теперь... Неужели Арлингтон собирается беседовать с ней о ее образовании?

– Зачем это вам, ведь вы везете меня в тюрьму.

– Отнеситесь к моим словам серьезно, юная леди. В вашем положении я бы не стал и пытаться обсуждать свое будущее.

– Похоже, у меня осталось так мало будущего, что нечего и обсуждать.

– Остроумием можете забавлять своих друзей, но зарубите себе на носу, здесь это не пройдет, миссис Девлин. Женщина должна вести себя скромней. Это особенно относится к вам, раз уж вы берете на себя смелость исполнять мужские роли.

– Интересно, с каких это пор медицина стала компетенцией исключительно мужчин? Книгой рецептов своей матери я пользуюсь не реже, чем рекомендациями «Лондонской фармакопеи»[6], и не раз имела возможность убедиться в том, что книга моей матери куда лучше. А скромность я поберегу для тюрьмы.

Она выдерживает пристальный взгляд Арлингтона, как бы нарочно вызывая его осуществить свою угрозу...впрочем, она уже начинает подозревать, что тот не станет этого делать. Есть еще одна, пока скрытая пружина разыгрываемого перед ней сложного спектакля, который не имеет никакого отношения ни к законам, ни к патентам, ни к тюрьме, надо только набраться терпения, и рано или поздно он все ей расскажет. Карету немилосердно трясет. Анна с трудом переносит головную боль, она переместилась теперь в какие-то дальние закоулки мозга и, похоже, никогда больше не оставит ее в покое. Всякий раз, когда карета подпрыгивает – а это, принимая во внимание состояние лондонских улиц, случается то и дело, – острейшая боль, как молния, пронизывает ей череп. Стараясь ни о чем не думать, она останавливает взгляд на своем деревянном чемоданчике. Там лежит нужное для нее лекарство, которое она сама составляла из трав, кореньев и цветочной вытяжки, а также самого важного компонента: эссенции, полученной путем перегонки сока красного мака.

– Вам нехорошо?

Арлингтон не утратил способности остро чуять слабость другого человека.

– Спасибо, я прекрасно себя чувствую.

Глаза его испытующе изучают ее. Она по лицу его видит, как он складывает свои наблюдения вместе, чтобы подвести итог: болезненная бледность, впалые щеки, темные пятна под глазами.

– Может быть, вам нужно какое-то лекарство?

Впрочем, Арлингтон и не ждет от нее ответа.

– Я слышал... кстати, прошу заметить, все слышать и все знать – это моя работа... я слышал, вы частенько покупаете в аптеках маковый сироп.

– Не только я одна.

Папавер сомниферум, или опиумный мак, в лекарствах используется по-разному. Чаще всего из него делают сироп: цветы и коробочки кипятят и в полученный отвар добавляют сахар. Меньше используют сам опиум, вещество, полученное при высушивании сока, выделяемого незрелой коробочкой мака, но нынче и он становится все более популярным. Несколько лет назад доктор Сайденхем создал препарат из опиума, растворенного в вине, который он окрестил латинским словом «лауданум», образованным от глагола «лаударе», то есть «восхвалять», поскольку считал его самым эффективным из всех существующих лекарств. Лауданум был занесен в «Лондонскую фармакопею» и стал продаваться во многих городских аптеках. Именно опиумный мак, либо в виде сиропа, либо в виде лауданума, способен сейчас прекратить ее мучения.

– А еще я слышал, – продолжает Арлингтон, – и особенно от людей, которые побывали в Константинополе, что от удовольствия, доставляемого маком, отказаться очень непросто, даже если человек всего только раз наслаждался им. Неужели и у вас есть тайный порок? Прошу вас, не скрывайте от меня ничего. В наш буйный, развратный веку каждого найдется свой тайный порок, все мои знакомые имеют как минимум один, и большинство из них не считают нужным скрывать это.

– А я думаю, что опиум можно применять не только в той области, на которую вы сейчас изволили намекнуть.

Ей хотелось сослаться на доктора Сайденхема, известного и почитаемого медика, имеющего свои взгляды на этот предмет, но, увы, он известен как антироялист, и его политические пристрастия и передовые взгляды на искусство врачевания не способствуют его добрым отношениям с Корпорацией врачей. Ее отец дружил с ним, и многие считали это признаком его нелояльности к королю. И хотя сам он так не считал, сейчас лучше поостеречься и при Арлингтоне имя доктора Сайденхема не упоминать. Поэтому она решается высказать лишь собственные соображения по этому поводу.

– Я, например, считаю, что он очень полезен при кишечных коликах и чахотке.

– Да уж, рассказывайте, миссис Девлин, рассказывайте...

Арлингтон вздыхает, и некоторое время внимательно разглядывает пол кареты.

– Я могу, конечно, пожалеть об этом, но так уж и быть... Позвольте предложить вам альтернативу Ньюгейту, – говорит он – Мне потребуются ваша помощь в Уайтхолле[7].

– Вы просите меня об услуге?

– Ну что вы, вовсе нет. Я предлагаю вам отсрочку, и к тому же, если вы не справитесь, очень непродолжительную.

– И что вы от меня хотите?

– Не торопитесь, моя девочка. Сначала вы должны принять решение: Уайтхолл или Ньюгейт.

Насколько она его поняла, от тюрьмы ее отделяет лишь один неверный шаг, даже если она согласится. Значит ли это, что на всю оставшуюся жизнь она превратится в марионетку Арлингтона? Избавиться от него можно будет только в том случае, если он попадет в опалу и лишится власти, а для человека, который близко стоит к королю, такая возможность существует всегда, но на это нельзя рассчитывать. Она подавляет желание прижать кончики пальцев к пульсирующим вискам. Боль, как и смерть, уравнивает всех, боль делает ее отчаянной и безрассудной.

– Уж лучше Ньюгейт, чем всю жизнь быть игрушкой ваших капризов.

Любезное выражение сразу исчезает с лица Арлингтона.

– Значит, вы предпочитаете тюрьму? – сердито наклонился он к ней, – Может, напомнить вам, что я человек занятой, что у меня голова забита важнейшими государственными делами? Поэтому я могу упустить некоторые мелкие подробности и не сообщить, скажем, что посадят вас на долгие месяцы, а может быть, и годы. Говорят, после смерти вашего отца вашей матушке стало хуже, что она совсем лишилась рассудка, что она уходит из дома и бродит по улицам совершенно безумная. Кто позаботится о ней, кто даст ей средства к существованию, если не вы? Она кончит тем, что попадет в Бедлам[8]. Ваш выбор ужасен, на это способна только такая упрямая, эгоистичная девица, как вы.

Он откидывается на спинку сиденья, торжествующе задрав кверху подбородок. Карета вздрагивает и со скрипом останавливается. Арлингтон резко отдергивает кожаную занавеску: за окошком виден скромный фасад Ньюгейтской тюрьмы с ее несокрушимыми стенами из камня и железа.

Что уж там говорить, министр прекрасно осведомлен, о ее матери действительно некому больше позаботиться.

Отец ее всегда говорил, что Арлингтон – не человек, а чудовище. Теперь она сама убедилась, что он был прав.

– У вас нет сердца.

– У меня есть сердце, миссис Девлин. Просто я считаю ошибкой вмешивать сердце, когда нужно решать насущную проблему.

Глава 3

Уайтхолл кажется совершенно безлюдным. Через ворота, выходящие на Кинг-стрит, карета доставляет их к самому дальнему крылу дворца, далеко от главного входа, где Арлингтона наверняка узнают и уж непременно заметят его спутницу. Звероподобные телохранители министра отбывают вместе с каретой, скорей всего, выполнять очередное грязное поручение Арлингтона. Анна с министром стоят рядом с дрожащим пятном света, отбрасываемым закрепленным в стене факелом, под выходящей на улицу аркой в высокой каменной стене. Она догадывается: они кого-то ждут. И еще она догадывается, что Арлингтон кое-что от нее скрывает.

Она ставит чемоданчик на булыжную мостовую и всматривается в темноту безлунной ночи, всем существом ощущая, что вокруг ни души. Когда она была моложе, то вместе с отцом иногда посещала Уайтхолл, еще когда у нее не было Натаниеля, когда не было Сары. Как давно это было, кажется, в какой-то другой жизни, но общее расположение дворца она не забыла. За каменной стеной в кромешной темноте скрывается лужайка для игры в шары, а за ней густой парк со множеством тенистых уголков. С противоположной стороны, на самом берегу Темзы, громоздятся двух- и трехэтажные дворцовые строения, в которых освещены всего несколько окон в разных концах. Вместе с жилыми помещениями для полутора тысяч придворных дворец Уайтхолл представляет собой город в городе, где есть все: угольные и дровяные склады, кузницы, мануфактуры, множество кухонь, ювелирные и шляпные мастерские, казармы для стражи, часовни, церкви и конюшни. Всегда освещенный сотнями ярко пылающих свечей во время королевских приемов и званых вечеров для придворных, нынче ночью дворец тих и темен: не заметно в нем суеты, не слышно шума Лишь однажды она видела его столь же тихим и покинутым: в тысяча шестьсот шестьдесят пятом году, когда по городу бродила, наводя ужас на жителей, чума, и весь двор, до единого человека, бежал в Оксфорд.

Она прислоняется спиной к камню арки. Выйдя, наконец, из кареты, она почувствовала огромное облегчение, но голова все еще мучительно ноет. Стоит замереть, перестать двигаться и говорить, и боль утихнет, даст хоть какую-то передышку. Но она почему-то уверена, что такой возможности у нее не будет, по крайней мере, в течение ближайших нескольких часов. О, как хочется принять лекарство! Всего несколько капель, этого было бы достаточно, но не станет же она теперь наклоняться, открывать чемоданчик и так далее, демонстрируя перед Арлингтоном свою слабость.

Она украдкой бросает взгляд на бесстрастное лицо всесильного министра. Зачем он привез ее сюда – и почему таким страдным образом? Зачем вся эта таинственность? Неужели в город снова нагрянула чума, а он пытается это скрыть? Но при чем здесь она? С чумой ей не справиться, как и любому другому врачу. От этой болезни не существует лекарств ни здесь, ни на континенте, ни даже на Востоке, откуда она пришла. Анна уже не в силах сдерживать любопытство.

– Почему во дворце пусто? – спрашивает она.

– Король уехал в Хэмптон, и большая часть двора отправилась с ним, – отвечает Арлингтон.

Не похоже, чтобы он лицемерил.

– А с какой целью?

На этот вопрос он отзывается утомленной усмешкой и смотрит на нее недоверчиво.

– С какой целью? А разве Карлу нужна какая-то цель? Он – король. Он может делать все, что захочет, по собственной прихоти.

Пока он говорит, в глубине сада появляется какой-то огонек. Они молча наблюдают, как огонек приближается, растет и становится ярче и скоро превращается в незнакомого мужчину с фонарем.

– Наконец-то, – бормочет Арлингтон.

Мужчина поднимает фонарь до уровня плеч, густой мрак отступает, и Анна видит, что перед ними слуга: до блеска начищенные сапоги, шапка отливающих медью волос, в которых пляшут тусклые блики пламени. Он подходит ближе, и становится видно его лицо: чистая кожа, глаза слегка навыкате, густые брови и редкая бородка. Лет двадцать, не больше. Надменный нос, губы плотно, даже вызывающе плотно сжаты – если бы не ливрея, человека с таким лицом она приняла бы за аристократа. Оно ничего не выражает, кроме глубочайшей почтительности – такую маску предпочитают носить все, кто служит лицам могущественным, занимающим высокое положение в обществе. Впрочем, скорей всего, этого от них ждут сами лица, обладающие высоким положением и властью, а уж Арлингтон несомненно из тех господ, которым повинуются беспрекословно.

– Вы опоздали, – вместо приветствия говорит Арлингтон.

– Простите меня, милорд, – отвечает тот и, не дожидаясь приказа, нагибается и поднимает чемоданчик Анны.

– Вам известно, куда вы должны нас отвести?

– Да, милорд.

Все трое идут через сад по дорожке, освещаемой узким лучом света от фонаря. Всегда насыщенный дымом горящего угля и дров, который валит из многочисленных труб дворцовых строений Уайтхолла, воздух сейчас столь свеж и чист, что чувствуется даже запах чабреца и лаванды, задеваемых при ходьбе краями ее юбок. Чем ближе они подходят к воде, тем отчетливей ощущаются влажные запахи реки, приносимые густыми волнами тумана: вонь гниющего лишайника, тины и нечистот. Эти миазмы крадутся меж стенами зданий, заползают в сад и в каменную галерею, вымощенный каменными плитами крытый переход, соединяющийся с длинным рядом выстроившихся вдоль берега реки зданий, где находятся королевские покои. Далеко впереди, в самом конце, задрапированный проход ведет в анфиладу королевских комнат общего пользования. По галерее они идут, провожаемые суровыми взорами прежних королей, королев и их могущественных министров: словно огромные, мрачные призраки смотрят они на нее сверху вниз с развешанных по стенам больших портретов. Обычно в этой каменной галерее толпятся хитрые и коварные придворные, каждый из которых из кожи лезет вон, чтобы добиться милости короля и получить титул, поместье, должность или повышение по службе: жаловать все это может только он один. Поэтому нынче ночью крохотная процессия – министр с какой-то там тайной в душе, слуга с фонарем и семенящая позади, в полумраке, юная женщина – не кажется этим величественным соглядатаям достойной большого внимания.

Человек Арлингтона ставит чемоданчик Анны перед большой дверью красного дерева. Потом поднимает сжатую в кулак руку, дважды ударяет в дверь, коротко кланяется, поворачивается и уходит.

Дверь открывает молодая служанка; она приглашает войти и, кротко потупив глаза, спешно удаляется, не спрашивая, кто они такие и зачем явились. Лорд Арлингтон, похоже, не видит в этом ничего странного, но, как только они переступают порог, Анну охватывает тревога. Огромная гостиная, в которой они оказались, освещена весьма скромно, в ней горят всего несколько свечей, расставленные по разным углам: в самый раз, чтобы можно было ходить по комнате без риска расшибить себе лоб о стену или, споткнувшись о мебель, упасть на пол и переломать кости. Но даже в столь скудном освещении видно, что стулья обиты дорогой парчой, тускло мерцает позолотой панельная обшивка, и в высоких дорогих зеркалах ходят зыбкие тени. Интуиция подсказывает Анне, что в этой комнате обитает женщина, но мысль, что женщина эта – сама королева, она сразу отбрасывает. Всем известно, что король предоставил набожной и болезненной супруге, королеве Екатерине, апартаменты в Сомерсет-хаусе, довольно далеко отсюда, вниз по течению реки, что очень удобно для монарха, известного своими грешками. Однако гостиная выглядит так, что впору и самой королеве: роскошь поистине сказочная, если не считать того, что камин, размерами с приличный замок, холоден, а в люстрах отсутствуют свечи, и сами они подняты высоко вверх, до самого потолка. Тяжелая дремота, наводящая на мысль о смерти или злых чарах, кажется, опочила на всех предметах и пронизывает здесь самый воздух.

В дальнем конце комнаты неожиданно, словно по волшебству, возникает женская фигура – впрочем, разве может быть иначе в этой погруженной в полумрак, сонной атмосфере? Если это привидение, то в этом нет ничего удивительного. Но за спиной призрака – твердая стенка, покрытая позолоченной панельной обшивкой... или стенка эта лишь кажется твердой? Может быть, в ней есть какая-то тайная дверца? Выглядит женщина довольно зловеще, тем более что одета она во все черное.

– У вас кто-нибудь умер? – спрашивает Анна.

Не отрывая глаз от призрака, идущего прямо к ним, Арлингтон качает головой.

– Это старая история. Она носит траур по своему мужу.

– И давно он умер?

– Около пятнадцати лет назад.

Довольно длительный, даже нарочито длительный траур. Женщина приближается так неторопливо и плавно, что в голове у Анны возникает образ фрегата с черными парусами, который тихо скользит по бескрайним морским просторам. Движение ее сопровождают лишь негромкие звуки: едва слышное шуршание черной парчи, легкое шарканье черных туфель по паркетному полу и глухое позвякивание прячущихся в складках бархатного манто двух медных ключей, прикрепленных к поясу длинным шнуром. Лицо ее обрамляет черный шелковый капюшон во французском стиле, прошитый по краю, чтобы держал форму, тонкой проволокой. Он закрывает ей всю голову и украшен большой, оправленной в золото жемчужиной.

Не дойдя до них нескольких шагов, женщина останавливается. Высокого роста, совсем как мужчина, она очень стройна, и это не могут скрыть даже пышные юбки. Светлые волосы ее зачесаны назад, и локоны свисают по обеим сторонам шеи. Лицо ее изумительно: пятнадцать лет назад она, должно быть, была необыкновенной красавицей. И даже сейчас, когда время взяло свое, всякий сказал бы, что эти соболиные брови, эти глаза с золотистым оттенком и кожа цвета слоновой кости, не знавшая ни белил, ни румян, достоинства которых с лихвой окупает единственная крохотная черная родинка в верхней части правой щеки, – все, все находится в удивительной гармонии с прекрасным лицом ее, почти жестоким в своем совершенстве. Она слегка разворачивается и делает в сторону лорда Арлингтона реверанс, и Анне сразу бросается в глаза серьезный изъян ее красивой головки: отсутствие нижней части левого уха и прямой тонкий шрам, протянувшийся вдоль скулы от несуществующей более мочки почти до правого уголка ее рта.

– Мадам Северен, – произносит лорд Арлингтон.

И снова, в который раз за столь короткий промежуток времени, Анна не может не удивиться: в голосе министра с его непроницаемым лицом она слышит глубочайшую почтительность и вместе с нею даже как будто страх. Женская интуиция подсказывает ей, что Арлингтон был когда-то влюблен в эту женщину, с которой сейчас обращается столь учтиво.

– Это девица, о которой я вам рассказывал, – говорит он, на этот раз сохраняя свое обычное бесстрастие в голосе, – То есть, я хотел сказать, дама.

Мадам Северен поворачивается к Анне с тонкой улыбкой, в которой нельзя не почувствовать некое коварство.

– Будьте добры, пойдемте со мной, – говорит она.

В самом конце длинного коридора расположена спальня. Здесь так же темно, как и в гостиной, которую они только что покинули, исключение составляет лишь жарко пылающий камин. Несколько горящих свечей позволяют увидеть изящные гобелены на стенах и диковинные предметы меблировки: богато расписанные ширмы и золотые вазы, шкатулки и ларцы в восточном стиле. В огромной кровати с пологом розового шелка на четырех столбиках, утопая во множестве пуховых подушек и накрытая по подбородок пуховым же одеялом, столь легким и воздушным, что оно более смахивает на гряду облаков, лежит Луиза де Керуаль, фаворитка короля.

Она серьезно больна. Анна не столько видит это, сколько чувствует, поскольку стоит достаточно далеко и лица Луизы ей не разобрать. Мадам Северен пересекает комнату и, осторожно погладив чело своей госпожи, шепчет ей на ухо несколько успокаивающих слов по-французски. В этой огромной кровати любовница короля похожа на хрупкую куклу, помещенную в выложенную ватой и шелком коробку.

– Мадемуазель де Керуаль, – мягким голосом объявляет Арлингтон, подтверждая то, что Анна уже и без того знает. – Надеюсь, вы понимаете, что она значит для короля?

– Да.

Как и всякий другой житель Лондона, Анна наслышана о бурной романтической стороне жизни Карла, порой принимающей и сомнительные формы. Луиза де Керуаль, бывшая фрейлина его покойной сестры, принцессы Генриетты Анны, а теперь официально фрейлина королевы, – последняя любовница короля. Титул фрейлины она носит лишь для соблюдения приличий, поскольку в качестве таковой никаких особенных обязанностей у нее нет. Она также самая юная из всех бывших любовниц короля, ей всего двадцать два года, но англичанам больше всего не нравится в ней то, что она француженка и католичка. Совсем недавно она родила Карлу мальчика, у Карла это тринадцатый ребенок, у нее же первенец. Как и трех других его внебрачных сыновей (законных детей у короля нет, королева не смогла родить ему ребенка), мальчика назвали Карлом. Несмотря на все неприятие ее в глазах протестантской нации, несмотря на множество слухов и сплетен о том, что Луиза де Керуаль – шпионка Людовика XIV, в сердце английского короля эта женщина затмила всех своих соперниц. Нет, конечно, от других женщин он не думает отказываться, не отрекается и от прежних любовниц. Его давняя возлюбленная Барбара Вильерс, графиня Каслмейн и мать пятерых его детей, хотя теперь уже нечасто бывает близка с королем, все еще живет в роскошных апартаментах неподалеку от площадки для игры в шары и сохранила значительное политическое влияние. Нелл Гвин, когда-то продавщица апельсинов, которая потом стала актрисой, живет в неге и роскоши на Пэлл-Мэлл, по другую сторону Сент-Джеймского парка в доме, который ей подарил король. Второй ребенок Нелл от его величества по всем признакам должен появиться в декабре.

Ни для кого не секрет, что женщины в жизни Карла Стюарта играют важную роль и обладают над ним огромной властью. Как только одна из них получает доступ к его сердцу – или, как любят говорить придворные остряки, лорд Рочестер и лорд Бекингем, доступ к иному органу его тела, – он уже не способен отказать ей ни в чем: ни в драгоценностях, ни в титулах, ни в поместьях, ни в доходах, получаемых от налогов и продажи должностей. Чего бы ни пожелала госпожа его сердца, стоит ей только попросить, это немедленно переходит к ней, и неважно, в каком плачевном состоянии находится его вечно пустая казна. Кроме подарков в виде драгоценностей, одежды, экипажей и домов, полученных ею лично от короля, Барбара Вильерс скопила и кругленькую сумму денег, и теперь ее доход составляет более тридцати тысяч фунтов в год, и это в то время, когда Англия снова ведет войну с Нидерландами, и морякам его величества уже давно не платят жалованья. Нелл Гвин не столь алчная особа, однако, и она успела приобрести три дома: городской дом на Пэлл-Мэлл, Берфорд-хаус в Котсуолдсе и королевский охотничий домик на опушке Шервудского леса. Мадемуазель де Керуаль, похоже, получит не меньше своих предшественниц, даже если не учитывать богатые подарки в виде драгоценностей и денег от придворных, посланников и чужеземных сановников, которые вовсю пользуются этими приманками, чтобы купить ее влияние на короля. Анна уже слышала, что новая фаворитка живет в большей роскоши, чем сама королева Екатерина. И теперь, увидев всего несколько комнат в обширных апартаментах де Керуаль в Уайтхолле, она убедилась, что слухи эти имеют под собой твердое основание.

– Давно она больна? – обращается Анна к Арлингтону.

– Уже три дня. И боюсь, ей становится хуже.

Сначала Анне кажется, что Арлингтон искренне сочувствует мадемуазель де Керуаль, а возможно, даже испытывает к ней особую нежность.

– Королю было очень неприятно, что мадемуазель не смогла сопровождать его в Хэмптон, – продолжает он, – Я бы не хотел, чтобы это случилось еще раз.

Вон оно что: за участие и искреннее сочувствие она ошибочно приняла заботу хозяина о своей дорогой кобыле. Ну конечно, именно Арлингтон устроил возвышение Луизы от фрейлины до maitresse en titre[9], и теперь он имеет с этого огромную выгоду. Деньги короля и взятки придворных в первую очередь проходят через его руки.

Анна подходит ближе и заглядывает в лицо королевской возлюбленной. Красота Луизы относится к тому сорту, который можно назвать «безмятежная, мягкая»: на ангелоподобном личике, обрамленном густыми вьющимися светло-каштановыми локонами, мерцают большие темные глаза. Если бы она была здорова, цвет ее румяных щечек в точности совпадал бы с оттенком ее шелковых занавесок, но теперь лихорадочная бледность покрывает ее лицо, глаза ввалились, сухие губы потрескались. Она с трудом поднимает голову и смотрит на Анну.

– Вы можете мне помочь? – спрашивает она с сильным французским акцентом.

– Я попробую.

Анна многозначительно оглядывается на Арлингтона: она не может дать никакой гарантии, говорит ее взгляд. «Интересно, – думает она, ставя свой чемоданчик на пол, – что ему известно о болезни этой женщины». Вслух она объявляет, что ей хотелось бы осмотреть пациентку без свидетелей и что ей понадобится больше света.

Как ни странно, ни мадам Северин, ни Арлингтон не возражают. Обменявшись лишь быстрым взглядом, они покидают комнату, прислав служанку с двумя восковыми свечами. Анна приказывает поставить их на прикроватный столик, где в полном беспорядке валяются какие- то предметы, а среди них черепаховый гребень и пара дорогих, украшенных рубинами и изумрудами сережек, брошенных так небрежно, будто это не серьги вовсе, а игральные кости.

Она внимательно осматривает мадемуазель, прежде всего измерив температуру и отметив про себя цвет лица больной, чтобы точно определить, в каких именно жидких субстанциях организма – крови, слизи, желтой желчи или же черной – нарушена гармония. Луиза вся горит, но жалуется на холод, и это явно говорит о том, что болезнь находится у нее в крови. Движения ее вялые, жизненный тонус чрезвычайно низок. На все вопросы Анны она отвечает коротко, односложно, но даже это, кажется, требует от нее очень больших усилий.

Анна берет Луизу за руку и щупает пульс: он очень медленный и едва прощупывается. Пальчики на ее бледной пухленькой, маленькой, как у ребенка, ручке изящные и длинные, с чистенькими, аккуратно подстриженными ноготочками. Эта нежная ручка никогда не знала, что такое работа, и никогда не узнает. Анна чувствует, что больная вся дрожит от жара, а еще от страха. Возлюбленная короля не столько боится умереть, догадывается она, сколько неожиданно потерять все, что у нее есть: красоту, эти роскошные комнаты, окнами выходящие на Темзу, эти рубины с изумрудами и любовь своего монарха. Но, несмотря на то, что Луизу де Керуаль окружает богатство, какое простым людям и не снилось, сердце Анны не может не откликнуться на ее страдания острой жалостью.

Она приподнимает край мягкого, невесомого одеяла, чтобы продолжить осмотр мадемуазель, особенно ее женских органов. Де Керуаль всего три месяца как родила ребенка, и поэтому кровопускание она делать не станет. Она знает, что даже при избыточной крови это может ослабить организм молодой матери, подорвать ее силы, а то и вызвать сильную депрессию. Она внимательно осматривает бедра Луизы, ища признаки цинги, и кончики пальцев на ногах на предмет подагры. Такой осмотр – обязательная рутина. Впрочем, она уже обнаружила то, что искала, о чем догадалась почти сразу, как только вошла в спальню.

– Теперь можете отдохнуть, – говорит она, вернув одеяло на место и разгладив его рукой.

Глаза Луизы закрыты, дышит она тяжело, но достаточно ровно; больная уже погрузилась в глубокий лихорадочный сон. Анна садится на украшенный красивой вышивкой диван возле кровати, и открывает свой чемоданчик. На разъемной полочке под крышкой у нее хранятся баночки с мазями и пузырьки с настойками и сиропами. Пространство внизу занимают медицинские инструменты: скальпель, обоюдоострый нож, который называется «кэтлин», предназначенный для несложных операций, ланцет для вскрытия вен. Она достает несколько бутылочек с отварами ромашки, сладкого укропа и крапивы и ставит их на столик. Она прикажет служанке смешать все это с небольшой порцией пива и давать пациентке по чашке в час, а на следующее утро Анна вернется с другими лекарствами, которые понадобятся юной женщине.

Анна вынимает, наконец, заветную бутылочку, стеклянный пузырек, лежащий в верхнем правом углу аптечки. Это уже не для Луизы, это для нее самой. Жидкость в нем темная, цвета крепчайшего кофе, густая и тягучая, собственно, это сироп, хотя и довольно горький. Эликсир, в котором сейчас все ее спасение, имеет много названий: папавер сомниферум, митридат, диакордиум, вытяжка опиума, териак, лауданум, маковый сироп. Она перемешивает содержимое тоненькой стеклянной палочкой, открывает рот, запрокидывает голову и той же палочкой переносит на язык шесть капель жидкости. Резкий вкус лекарства вызывает дрожь в спине. Она с удовольствием предвкушала эту короткую судорогу, предвестник скорого облегчения.

Анна возвращает бутылочку на место; теперь можно подумать о том, что она сейчас станет говорить и каким тоном. Вестник дурных новостей вряд ли может рассчитывать на благодарность. Насколько серьезно следует принимать угрозу Арлингтона засадить ее в тюрьму? Отец однажды дал ей совет ни в коем случае не недооценивать способность человека совершать поступки ради любви и ради денег, особенно если он стоит близко к трону. Она встает и, собравшись с духом, отправляется на поиски лорда Арлингтона и мадам Северен, чтобы сообщить им, что у возлюбленной короля гонорея.

Глава 4

Вторник, перед началом осеннего триместра

Неужели мечта ее сбылась?

Дрожа от волнения, Клер Донован стояла посередине Большого двора Тринити-колледжа, разглядывая окружающие знаменитую площадь строения шестнадцатого века. Каждое украшенное башенками и зубцами здание по периметру Большого двора было здесь историческим памятником: и сложенные из кирпича, скрепленного известковым раствором Великие ворота Тюдоров, и увитый диким виноградом Дом магистра колледжа, и весьма внушительная трапезная с остроконечной крышей, и изящное здание часовни. До вчерашнего дня она видела все это только на фотографиях.

Клер всегда хотела преподавать в столь почтенном академическом учреждении, но до поистине судьбоносной поездки в Венецию четыре месяца назад ее честолюбивые планы не шли дальше заросших плющом стен Гарварда, а уж о том, чтобы пересечь Атлантику и попасть в Англию, она и думать не могла. Клер громко вздохнула, с удовольствием созерцая все, что ее окружает. Трудно представить себе что-либо более величественное, чем эти освященные веками древние сооружения. Тринити-колледж был основан в 1546 году королем Генрихом VIII, но упоминания о его предшественнике датируются еще 1317 годом. Новое место ее работы – не только одно из старейших учебных заведений Кембриджа, но и самое крупное, а также традиционно самое аристократическое: именно этот колледж предпочитали всем иным члены британской королевской фамилии. В число ее выпускников входило шесть премьер-министров Англии, целый ряд знаменитых, удостоенных многочисленных наград ученых-физиков и математиков, всемирно известные поэты, выдающиеся философы. Более тридцати его выпускников являются лауреатами Нобелевской премии, такого количества нет даже у многих государств. «Здесь, в Тринити-колледже, – с восторгом размышляла Клер, – Фрэнсис Бэкон делал свои первые шаги на поприще философии и юриспруденции, здесь изощрял свой выдающийся ум великий Драйден[10]. Здесь сочинял свою первую книгу стихов Теннисон, а А. А. Милн складывал изящные стихотворения, которые прославили его имя еще до того, как вышел в свет знаменитый «Винни-Пух». Здесь Исаак Ньютон тайно писал свои «Математические начала», а лорд Байрон прославился тем, что держал в своей квартире ручного медведя. И ведь именно здесь, – продолжала размышлять она, – Вирджинию Вулф подвергли унижению тем, что не позволили пользоваться библиотекой (это было в то время, когда женщин без сопровождения лица мужского пола сюда вообще не пускали), и здесь советские шпионы Ким Филби и Гай Бургесс начинали свою печально известную карьеру». Что и говорить, немало славных событий свершалось в этом месте.

Косые лучи заходящего солнца падали на выложенные камнем дорожки и зеленые лужайки, превращая фасад часовни цвета слоновой кости в палитру, на которой решались тонкие оттенки желтого цвета: от тяжелого маслянистого до сияющего чистым золотом. Словно ряд пылающих фонарей на сумеречном фоне неба ввысь, к небесному своду, взметнулись утыканные шипами шпили дома молитвы, а говорливый фонтан, нежно воркующий своими струями в тишине, отбрасывал на траву лужайки длинную куполообразную тень. Мирно беседуя и беззаботно смеясь, по дорожкам небольшими группами шли мужчины, одетые в смокинги. Порой среди них попадались и женщины, одетые, как и Клер, в длинные платья, и на высоких каблуках державшиеся не вполне уверенно. Все направлялись в одно место: к огромной сводчатой двери, ведущей в трапезную.

Сто шестьдесят преподавателей Тринити – или, во всяком случае, большинство из них – собирались сегодня в величественном зале трапезной на ежегодный товарищеский обед по случаю приема новых коллег. Каждый год к присяге приводились три или четыре новых преподавателя, и в честь этого события устраивался банкет, где их представляли коллегам и студентам. И хотя у Клер, как у преподавателя, был здесь несколько иной статус, ее великодушно включили в список других новичков. Она незаметно подтянула еще на полдюйма вверх свое открытое вечернее платье из медно-красного атласа и вместе с остальными прошла в зал.

Высокие потолки трапезной с консольными балками, искусно сработанные мастерами Елизаветинской эпохи двери и окна, глубокие ниши в виде эркеров – все это производило впечатление, даже когда зал не был ничем украшен. Нынче вечером все три длинных и узких, стоящих вдоль зала обеденных стола были накрыты белыми скатертями и сверкали тончайшим фарфором и лучшим серебром из имеющегося в колледже. В северном конце трапезной, на невысоком подиуме, помещался так называемый высокий стол – место, где обедали знаменитые профессора и преподаватели. Над ним с выполненной в XVI веке копии картины кисти Гольбейна в натуральную величину на сидящих в зале строго взирал Генрих VIII. Множество свечей озаряли помещение мерцающим светом; непринужденно болтая и наполняя зал приятным гулом, всюду толпились студенты, одетые на этот случай официально, – все говорило о том, что событие здесь намечается чрезвычайно важное. Многие уже начали рассаживаться. Карточек с именами возле приборов, указывающих каждому его место, здесь не было, поэтому все садились, где кому нравилось, но это не касалось высокого стола, предназначенного для магистра колледжа, вице-магистра, казначея колледжа, младшего казначея, библиотекаря, настоятеля церкви и нескольких старых преподавателей. Клер жадно вглядывалась в толпу, надеясь увидеть хоть одно знакомое лицо, чтобы сесть рядом, но, увы, никого не видела. Впрочем, здесь могло быть только два человека, которых она могла узнать: Ходди, или Ходдингтон Хамфриз-Тодд, историк, с которым она познакомилась в Венеции, и Эндрю Кент.

Оказалась она здесь как раз благодаря Эндрю Кенту. Четыре месяца назад Клер отправилась в Венецию, чтобы принять участие в научной конференции, на которой, как она узнала прежде, должен был делать доклад некий историк из Кембриджа; тема же его доклада имела много общего с темой ее незаконченной диссертации: тайные интриги испанского двора против Венецианской республики в 1618 году. Докладчиком оказался преподаватель Тринити-колледжа, доктор Эндрю Кент, весьма квалифицированный ученый-историк, первая книга которого, «Карл II и Амбарный заговор», была переведена на несколько языков, и по ней был даже снят на Би-би-си многосерийный научно-популярный фильм. Все пять дней, которые они провели в Венеции, Клер и Эндрю вместе разгадывали тайны событий и интриг четырехвековой давности, связанные с именем вовлеченной в них куртизанки Алессандры Россетти.

Но для начала им пришлось побороть взаимную неприязнь. С первых минут знакомства Клер показалось, что Эндрю – человек высокомерный и чересчур требовательный, из тех, кто терпеть не может рядом соперников. К счастью, у нее оказалось достаточно времени, чтобы узнать, что за холодной английской сдержанностью его скрывается мыслящая натура, доброе сердце, искрометное чувство юмора и блестящий ум, – словом, она поняла, что этот человек во всех отношениях заслуживал и наград, и похвал, которые не раз высказывались в его адрес. Он же, в свою очередь, поверил в талант Клер и в результаты ее исследований столь безоговорочно, что уступил ей свое право прочесть заключительную лекцию, посвященную интригам испанского двора, и нельзя не согласиться, что великодушный шаг этот явился с его стороны актом поддержки молодого коллеги. Не говоря уже о том, что он потратил три тысячи евро собственных денег, чтобы помочь ей выпутаться из неприятной истории: она случайно вынесла из венецианской Библиотеки Марчиана один из дневников Алессандры Россетти. Он же и предложил ей временно поработать преподавателем в Тринити-колледже – с тех пор они в некотором роде и подружились.

Но вот какой именно оттенок носила эта дружба, сказать она еще не могла. Все лето, пока Клер заканчивала диссертацию и готовилась к переезду на долгие девять месяцев в Англию, они с Эндрю переписывались – как правило, по электронной почте. Тон электронных посланий Эндрю был всегда дружеский, но без лишних интимностей, и ей пришлось отвечать ему в том же ключе. Вообразить что-либо иное было совершенно немыслимо. Насколько Клер было известно, у Эндрю все еще продолжалась связь с некоей Габриэллой Гризери, эффектной итальянской телеведущей. И вот теперь он – коллега Клер по работе, и завязывать отношения определенного сорта с ним было бы неблагоразумно, разве не так? Она, разумеется, не хотела рисковать своей новой работой. Да за такое место любой нормальный, а тем более молодой ученый-историк способен... трудно даже представить, на что он способен. Можно вообразить, как многие из бывших ее сокурсников локти кусают от зависти и скрипят зубами, а громче всех ее бывший муж Майкл, доцент кафедры древней истории Колумбийского университета. Вспомнив о нем, она удовлетворенно усмехнулась. Перед отъездом в Англию Клер приняла меры, чтобы ему стало известно о ее новой работе.

– Доктор Донован.

Клер услышала эти слова, но не сразу поняла, что они обращены к ней, – она вся была поглощена тем, что искала в толпе Эндрю.

– Доктор Донован.

Клер продолжала всматриваться в противоположную сторону зала.

– Доктор Донован!

Она оглянулась.

– Ой!

За спиной у нее стоял Эндрю Кент.

– Ах, это вы, – сказала она.

– Неужели вы не слышали, как я вас зову? – спросил он.

– Конечно, слышала.

– Я назвал вас по имени целых три раза.

Она слегка покраснела.

– Я еще не привыкла.

– Когда к вам обращаются по имени? – встревожился он, словно неожиданно пожалел о том, что помог ей устроиться на работу.

Как это Эндрю Кенту удалось так легко и просто заставить ее почувствовать себя полной идиоткой, глупой курицей и вдобавок еще от этого разозлиться? Клер сделала глубокий вдох и постаралась успокоиться: теперь не время обращать внимание на колкости.

– Я не привыкла, что меня называют «доктор Донован», – объяснила она, – Во-первых, потому что чернила на моем дипломе едва высохли. А во-вторых, у нас в Америке словом «доктор» обращаются только к врачам.

Она не стала прибавлять, что в американских университетах считается претенциозным даже доктору философии пользоваться титулом «доктор», но, подумав, решила, что Эндрю Кент и без нее это знает. А в Тринити-колледже всякого, кто имеет степень кандидата наук, называют доктором, это считается de rigueur[11]. Потом идет уровень доцента, которого достигают лишь наиболее успешные; а уж титул «профессор» зарезервирован за теми, кто поднялся на самый верх академической пирамиды[12].

– Да, зато мы в Англии обращаемся к хирургам «мистер», – кивнул Эндрю.

– А между прочим, почему?

– Я и сам толком не знаю. Наверное, чтобы не забывали, что когда-то они были брадобреями.

Клер рассмеялась, Эндрю тоже улыбнулся, и на какое-то мгновение, бесконечно долгое и счастливое, оба вдруг почувствовали, что остались в этом зале только вдвоем. На этот раз он показался ей еще красивей, возможно оттого, что на нем был смокинг. Темные, всегда косматые волосы его теперь подстрижены и приглажены, а загорелое лицо светилось каким-то внутренним светом, что делало его еще привлекательнее. А где очки, сломанная дужка которых вечно обмотана скотчем? Куда он их подевал? Большие карие манящие глаза его смотрели на нее открыто, сияя теплым светом. Клер сразу вспомнила вечер в Венеции, улицу с булыжной мостовой и слова, которые сказал ей тогда Эндрю. Что он сказал? «Вы самая упрямая, самая неистовая спорщица, самая интересная и самая очаровательная женщина из всех, кого я знаю». Кажется, так? Да-да, именно это он и сказал, и она до сих пор не может забыть этих слов. Она понимала, что они для него самого вырвались неожиданно, но ведь вырвались же, это факт, и против него не возразишь. Сердечко ее так и забилось при этом воспоминании. Или оно бьется оттого, что она, наконец, здесь, в Кембридже, и снова видит его?

– Какая вы сегодня красивая, – сказал Эндрю и слегка откашлялся. – Очень милое платье.

– Спасибо.

На это платье Клер потратила уйму времени и труда, и ей самой нравилось, что оно так отсвечивает, что атлас с медным отливом гармонирует с ее каштановыми волосами и карими глазами, в которых играют золотистые отблески ламп, освещающих зал. Интересно, заметил ли он это? Трудно сказать. «Очень милое» – возможно, это самый безумный комплимент, который от него можно дождаться. В конце концов, Эндрю англичанин, но она готова делать и на это поправку. Сейчас она лишь очень надеялась, что они не завязнут в топкой трясине бестолковой болтовни ни о чем, которая, похоже, всегда предваряла беседу на серьезную тему.

– Как добрались?

О господи. Ну что можно сказать о шестичасовом перелете через океан, а потом о путешествии в кабине такси от аэропорта Хитроу до Лондона? Ничего интересного, это уж точно. Она ответила, что все было прекрасно, хотя рассказывать особенно не о чем.

– А как ваша книга? – в свою очередь спросила Клер. – Продвигается?

Этот вопрос она задала не просто из вежливости, поскольку была кровно заинтересована в его работе. Эндрю сейчас как раз работал над книгой, посвященной заговору испанского двора против Венецианской республики. И он уже попросил позволения Клер процитировать некоторые места из ее диссертации.

– В общем, нормально, – ответил он, заметно смягчившись, – Стоило вернуться из Венеции, как все сразу встало на свои места. Пишется как по маслу, хотя я боюсь говорить об этом вслух, чтобы не сглазить. Кстати, большое спасибо, я получил вашу диссертацию. Она мне очень, очень помогла. И написана прекрасно.

Клер почувствовала, что краснеет, но совсем чуть-чуть.

Эндрю снова откашлялся, словно хотел задать Клер еще какой-то вопрос. Она наклонилась поближе и приготовилась слушать. Но не успел он открыть рот, как их беседа была прервана: откуда ни возьмись, рядом с ними возникла какая-то очень красивая женщина, возникла и сразу же взяла Эндрю за руку.

– Энди, я заняла места рядом с Ричардом и Полой, – объявила она.

Ой-ой-ой, она явно хочет сказать, что Эндрю должен немедленно и даже срочно идти с ней.

Но Эндрю, похоже, этого не приметил. Он спокойно поблагодарил ее и снова повернулся к Клер.

– Разрешите представить: доктор Каролина Сатклифф, языковед, специалист по современным языкам и языкам Средневековья. Каролина, это доктор Клер Донован, мм...

– Наш новый преподаватель из Гарварда, – закончила та за него слегка гнусавым, но звучным голосом, который, как догадывалась Клер, всегда звучал громче, когда она видела перед собой американца, а тем более американку. – Разумеется, я знаю, кто это.

Каролина Сатклифф протянула руку и обменялась с ней вялым рукопожатием. Она была примерно одного с Эндрю возраста, так, во всяком случае, показалось Клер, где-то за тридцать, скорее ближе к сорока, небольшого роста, изящная, с вьющимися на затылке темными, золотисто-каштановыми волосами. На ней было длинное черное платье с глубоким круглым вырезом, и открытую шею украшала тонкая нитка жемчуга.

– Энди и Габи так много мне говорили о вас.

Габи? Что еще за Габи такая? Замешательство Клер столь ясно выразилось на ее лице, что Каролина быстро сообразила.

– Габриэлла Гризери, – пояснила она, – Мы с ней знакомы уже целую вечность. Она моя самая близкая подруга.

Настолько близкая, казалось, говорило лицо Каролины, что в отсутствие итальянской красавицы она готова стоять, как солдат на часах, охраняя ее милого дружка, чтобы он не попал в цепкие лапы приезжей американской авантюристки. Ладонь Каролины все еще лежала на руке Эндрю, словно когтистая лапа хищника, готового при первой возможности утащить его прочь.

Клер подумала, что поторопилась в оценке Каролины Сатклифф; впрочем, скорей всего, развязность и бесцеремонность этой дамочки серьезно поубавили ей привлекательности. Но что ни говори, она все-таки женщина, и если не обращать внимания на маниакальный проблеск в ее глазах, женщина вполне достойная. Очевидно, Эндрю и не обращал, поскольку общество Каролины его, кажется, нисколько не шокировало.

– Я полагаю, надо куда-нибудь сесть, – сказал Эндрю и посмотрел на Клер. – Вы не хотели бы...

– Там рядом с нами есть свободное место, – перебила его Каролина, в первый раз искренне улыбнувшись Клер. – Не хотите присоединиться?

– Спасибо.

«Доктор Сатклифф не такой уж плохой человек», – снова подумала Клер.

И они направились к длинному столу в центре зала.

– Вы сядете рядом с одним из наших самых старших коллег, – прибавила Каролина, пока она пробирались, – Вам будет очень весело.

Но когда они подошли к столу, оказалось, что свободное место было не «рядом» с Каролиной и Эндрю, но, напротив, через стол. Смотреть друг на друга Клер и Эндрю могли сколько угодно, но разговаривать в таких условиях было практически невозможно. Она уселась возле пожилого джентльмена, профессора естествознания, которого звали, как она скоро узнала, Гумбольт Ресидью.

– Счастлив сидеть рядом с такой очаровательной девушкой, – прокричал профессор Ресидью, стараясь перекрыть шум.

Почти лишенный растительности череп его был покрыт возрастными пятнами, зато из обоих ушей во все стороны лезли буйные пучки волос. Он широко улыбался Клер. Как тут устоишь, видя столь восторженное радушие? Тем более что Ходди, второго человека в Тринити-колледже, с которым она была знакома помимо Эндрю Кента, на горизонте так и не появилось.

На свободный стул слева скоро уселся еще один близкий по возрасту профессору Ресидью человек, профессор юриспруденции Освальд Хаммер. В отличие от своего друга, он сумел сохранить на голове все волосы, но еще больше их было на лице в виде двух расширяющихся книзу бакенбард, которые напомнили Клер о давно ушедшей колониальной эпохе – уж не служил ли некогда профессор Хаммер в британских колониальных войсках в Индии? Оба профессора сердечно друг друга приветствовали. Клер показалось, что им есть о чем поговорить друг с другом, и она предложила поменяться местами, чтобы они сели рядом.

– Ни в коем случае, – запротестовал профессор Хаммер.

– И слушать ничего не хочу, – твердо заявил профессор Ресидью.

Как только подали еду и полилось вино (целый полк официантов, демонстрируя чудеса ловкости и расторопности, разносил блюда, уносил пустые тарелки и наполнял быстро пустеющие бокалы), гул в зале усилился, а профессор Хаммер и профессор Ресидью завели оживленную беседу, наклоняясь друг к другу над столом и чуть не сталкиваясь головами, чтобы лучше расслышать слова собеседника. Говорили они по-английски, но тема их беседы поставила Клер в совершенный тупик. Ясности их оживленного разговора не прибавляло и то, что профессор Ресидью был явно туговат на ухо.

– В прошлом году Первая и Третья произвели неплохое впечатление на гонках, вы слышали? – прокричал профессор Хаммер.

– Конечно, слышал, – не менее громко пророкотал в ответ профессор Ресидью. – Вы что, думаете, я глухой?

– Да нет, я хотел сказать, вы слышали эту новость?

– Выиграли или проиграли? Вы что, с ума сошли? Выиграли, конечно. Это ж все-таки Первая и Третья, что вы, ей-богу, – сказал он, треснув кулаком по столу.

Клер с тоской посмотрела на Эндрю Кента. А он, казалось, вполне был доволен обществом Каролины Сатклифф. О чем они разговаривают? О вполне нормальных вещах, скорей всего, вполне нормальным тоном и вполне нормальным языком. Она подметила, что Эндрю раз или два бросал взгляды в ее сторону, но совсем быстрые и вполне безразличные. Он ни разу не попытался заглянуть ей в глаза, спросить, не скучно ли ей, он и пальцем не пошевелил, чтобы спасти ее, вытащить из этой компании.

Клер огляделась вокруг и увидела, что большая часть преподавателей не старые дураки, как эти Хаммер с Ресидью, что возраст их колеблется примерно от тридцати и до шестидесяти пяти. Преподаватели, коллеги, они не просто товарищи, они хранители традиций Тринити в его прошлом, настоящем и будущем, люди, которые изо дня в день все вместе направляют учебный процесс этого заведения, занимаются его делами, включая управление имуществом, приумножение его поистине легендарного богатства. Она уже слышала, что в подвалах многочисленных зданий колледжа таятся несметные дары – серебряные чайные сервизы, слитки золота, бесценные предметы старины и тому подобных вещей, – завещавшиеся колледжу на протяжении четырех с половиной веков. Потайные помещения, каждое из которых настоящая сокровищница, ничем не хуже пещеры Аладдина.

«Интересно, – думала она, – правда все это или нет?»

Еще Клер заметила, что в толпе черных смокингов и галстуков-бабочек совсем мало попадается существ женского пола. Со своего места, стараясь не очень тянуть шею, Клер смогла насчитать лишь восемнадцать женщин, включая и себя тоже. Принимая во внимание, что у нее за спиной сидят еще несколько женщин и что кто-то на торжественный обед не пришел, получалось, что в колледже из общего количества преподавателей в сто шестьдесят человек преподает не более тридцати женщин. Даже в Гарварде профессорско-преподавательский состав насчитывает куда больше женщин, а ведь до 1782 года их туда вообще не принимали. Она только сейчас поняла, что Тринити-колледж все еще остается заповедником, где обитают преимущественно мужчины.

Как тут не смутиться от этой мысли? А вдруг ее платье без бретелек выглядит нескромно и вызывающе? Она незаметно попыталась подтянуть верх его повыше, но сидя эта задача оказалась невозможной. А джентльмены с обеих сторон так увлечены беседой, что, похоже, не замечают ее затруднения.

– Ему подали крученый, а он легко отыграл на левый край! – кричал профессор Хаммер.

– Что ни говори, крикет – потрясающая игра, – горячо согласился с ним профессор Ресидью, отчаянно размахивая наполненным чуть ли не до краев бокалом.

Клер едва успела отпрянуть, как изрядная порция вина выплеснулась прямо на белую скатерть.

Страдая, она съела суп, потом закуску, потом шербет, далее основное блюдо и салат, и все это под страстную дискуссию на темы крикета, в которой она не понимала почти ни единого слова, за исключением разве «чертовски здорово», «представляешь» и «отвали», причем последнее слово профессора употребляли так часто, что становилось уже страшновато.

Десерт подавали со сладким вином и кофе, и магистр колледжа, сэр Джеральд Ливертон, встал, чтобы обратиться к почтенному собранию и представить новых коллег. Помощник казначея успел предупредить Клер, что, поскольку она принята на временную ставку, ее представят последней. Она сделала глоток только что налитого сотерна и, не очень волнуясь, разве что совсем чуть-чуть (она успела уже осушить три бокала вина), ожидала, когда прозвучит ее имя.

– А как поживает старина Оссери? – громким шепотом поинтересовался профессор Ресидью, наклонившись к профессору Хаммеру так, что лысина его оказалась чуть ли не под носом Клер.

– Этот старый педрила баллотируется в члены парламента.

– И наконец, давайте поприветствуем доктора Клер Донован, которая приехала к нам из-за океана, где она только что защитила диссертацию на кафедре истории Гарвардского университета!

– Да вы что? Этот старый козел Оссери? Да ведь он собственный локоть от задницы не отличит!

– Мы будем сотрудничать с доктором Донован следующие три семестра, в течение которых она прочитает цикл лекций из той области, которая входит в круг ее научных интересов, а именно истории Европы Нового времени.

– Это никому не мешало стать членом парламента, – захихикал Хаммер.

Ресидью с готовностью поддержал его, взмахнув рукой. Но на этот раз произошло непоправимое: из бокала его метнулся красный язык портвейна, вытянулся и смачно лизнул Клер прямо по ее прекрасному, надетому в первый раз дорогому, сшитому из изумительного медно-алого атласа платью – и как раз в том месте, где начинался вырез.

Она опустила голову и тупо смотрела, как по ткани на груди расползается темное пятно. Может, вытереть салфеткой? Она протянула было руку к той, что лежала у нее на коленях, но передумала. Едва ли будет прилично на таком мероприятии и в присутствии столь достойных людей елозить по груди салфеткой. Одно то, что она сидит, как парализованная, и не знает, что делать, уже не сулит ничего хорошего... Но бедную девушку ожидало кое-что похуже: вдоволь налюбовавшись на холодное, влажное, темное пятно на груди, она подняла глаза и с ужасом увидела, что все, кто сидел поблизости, тоже во все глаза уставились на пятно. Брови явно слегка шокированного Эндрю Кента поползли вверх, а Каролина Сатклифф поджала губы, пряча злорадную ухмылку.

Голос магистра умолк, раздались аплодисменты, и Клер поняла, что пора всходить на эшафот – все должны ее видеть. Поднявшись со стула и трепеща, она встретила устремленные на нее сто пятьдесят пар глаз, впрочем, не столько на нее, сколько на расползающееся по корсажу ее платья пятно, так похожее на кровь, и ярко-красный цвет его прекрасно гармонирует с цветом ее вспыхнувших щек.

«Вот он, момент, о котором я мечтала целых несколько месяцев; мечта осуществилась, но как все это ужасно!» – горестно думала она.

Могла ли она представить себе, что все выйдет таким образом!

Глава 5

Первая неделя осеннего триместра

– Перестань смеяться, Мередит, – сказала Клер.

Из мобильного телефона слышался живой, заливистый хохот, временами прерывающийся странным фырканьем. Для Мередит Барнс, во всяком случае, это было нехарактерно. Заместитель декана Форсайтской академии, частной средней школы в Хэрриоте, штат Массачусетс, родном городе Клер, была высока ростом, стройна, обаятельна и почти всегда спокойна. Не то чтобы она никогда не смеялась, нет, ее веселый, живой смех Клер слышала не раз. И хихикать она умела легко и язвительно, что всегда действовало бодряще, как шипучее вино. Но чтобы так фыркать...

– Ничего смешного, – добавила Клер, хотя понимала, что от слов ее будет мало толку. – Он же испортил мне платье. Слава богу, я сразу отнесла его в химчистку, а они говорят: мол, не беспокойтесь, у нас большой опыт по части винных пятен на вечерних платьях, – а то пришлось бы выбрасывать, представляешь? Похоже, я у них не первая.

В трубке снова послышалось фырканье.

– Ты нисколько мне не сочувствуешь.

В который раз Клер дает своей лучшей подруге повод повеселиться от души. Почему никогда не бывает наоборот? Да потому, что таких нелепых историй с Мередит никогда не случается.

– Ну ладно, прости, – Мередит хихикнула еще несколько раз и умолкла, – И никто ничего не сказал?

– Ни слова. Весь вечер ни один человек словно не замечал этого жуткого красного пятна.

– Может, все думали, что сейчас так носят.

– Бог его знает, что они думали. Американцы совсем другие: душа нараспашку, что на уме, то и на языке, особенно перед иностранцами. Ты посмотри, что по телевизору творится: на всю страну рассказывают об интимных подробностях своей личной жизни и, похоже, получают удовольствие.

– Очко в пользу Англии.

– Верно.

– Но та женщина, как ее там...

– Каролина Сатклифф?

– Ну да. Ишь ты, злючка какая... сказала бы в рифму, что я о ней думаю... в общем, ты поняла. Она же нарочно подсадила тебя к этому старикану. Наверняка заранее знала, что все так выйдет.

– Откуда ей знать, что он плеснет мне вино на платье?

– Вино, не вино – какая разница? Просто знала, что обязательно случится что-нибудь в этом роде.

Обед закончился, и по сложившейся в давние времена традиции все собравшиеся отправились в резиденцию магистра выпить послеобеденного коньяку и пообщаться в менее формальной обстановке: старшие коллеги должны были лично представиться каждому из новеньких. Это было в каком-то смысле даже весело – она впервые в жизни знакомилась сразу с такой толпой (полторы сотни, подумать только) самых разных людей, – но, увы, это означало и то, что с Эндрю поговорить опять не получится: ну обменяются парой вежливых шуток, как и с остальными коллегами, самое большее. Есть от чего расстроиться... а вот Эндрю, похоже, и глазом не моргнул.

– Ну почему я не понимаю других людей? – жаловалась Клер, – Бог знает, что они обо мне думают. Кроме этой противной Сатклифф, она наверняка ненавидит меня из солидарности со своей «самой лучшей» подругой.

– Да не все ли тебе равно?

– Конечно, не все равно.

Да, существует как минимум один человек, в чьи мысли ей очень хотелось бы проникнуть, но он так же загадочен и непонятен, как и все остальные, если не больше. Почему Эндрю Кент даже не попытался сесть рядом с ней во время обеда? Ведь во всем Тринити она практически больше никого не знает. Разве он не чувствует за нее ответственности, разве не должен был взять ее под свое крылышко?

– Кажется, я так и не привыкну к здешним порядкам, – призналась Клер.

– Почему?

– Во-первых, я не мужчина. Я просматривала список преподавателей, так вот, всего их сто шестьдесят, из них женщин двадцать семь человек. Это шестнадцать процентов, не больше, то есть одна женщина на пять целых и девять десятых мужчин.

– Правда? Интересно, как выглядит этот девять десятых.

– Опять ты смеешься. Студентов почти одинаково, примерно пятьдесят на пятьдесят. Но среди преподавателей мы меньшинство, да еще какое.

– Выходит, это клуб бывших однокашников?

– Похоже, что так.

– Ну и что, ничего страшного. Тебе же лучше, есть стимул работать, если хочешь всем там утереть нос. Помни, твои успехи – это успехи женщин, которые придут после тебя.

– Я тоже об этом думала. Но мне от этого не легче.

– Послушай, Клер, – переменив тон, серьезно сказала Мередит, – Мы с тобой не первый день знакомы, и я знаю, что у тебя есть все, чтобы с успехом воспользоваться этим шансом.

– Мне бы твою уверенность.

Клер оглядела выделенную ей квартиру: в гостиной посередине обеденный стол на четверых, уютное кресло и торшер; к ней примыкает кабинет с письменным столом, книжными полками и компьютером, спальня и ванная комната. Окна гостиной и кабинета выходят на Нью-корт, названный так, потому что эта площадь была обстроена всего каких-нибудь двести лет назад[13]. Квартира довольно большая и светлая, да и вообще приятная, она такого, ей-богу, не ожидала. Грех жаловаться. Что там говорить, просто потрясно. Тринити-колледж очень отличается от американских колледжей и по архитектуре (это ряд зданий, каждое со своим внутренним двором, где студенты и преподаватели живут и учатся или работают), и по учебным планам, и по стилю преподавания. Вот в американском университете она бы сразу вписалась и в обстановку, и в отношения между людьми; ведь в академической среде Клер провела почти всю свою жизнь.

– Да, я женщина и нас тут меньшинство, – продолжала Клер. – Но не это меня беспокоит. Понимаешь, я – американка. А еще я – это я. У меня дурная привычка всегда говорить, что я думаю, причем за словом в карман не лезу.

– Ах вот оно что.

Клер вдруг ясно представила, как за три тысячи миль по ту сторону Атлантического океана ее лучшая подруга понимающе кивает.

– Да, придется тебе наступить на горло собственной песне, – посочувствовала она.

– Ты так думаешь?

– В общем, веди себя хорошо. И держи хвост пистолетом.

Довольно скоро Клер узнала, что основной формой обучения студентов во всех колледжах Кембриджа является так называемая супервизия, то есть часовые индивидуальные занятия, которые проходят в помещениях для преподавателей – она считается краеугольным камнем академической системы университета. Теоретически студенты должны заниматься у всех преподавателей факультета, включая самых старых. На практике основную нагрузку супервизии берут на себя преподаватели молодые, причем у некоторых бывает до двадцати студентов в неделю и даже больше. Клер была в Кембридже новичок, и, возможно, поэтому ей дали нагрузку в двенадцать человек, и за это она была очень благодарна руководству. Студенты приходили к ней в дневные часы по расписанию с понедельника по четверг, по три студента в день, начиная от часу дня. С каждым из них она обсуждала написанный им за неделю реферат и предлагала тему нового; готовый реферат должен был сдаваться за сутки до очередной встречи. Клер его прочитывала и выставляла оценку, а во время обсуждения предлагала свое понимание темы, отмечала ошибки, подсказывала, как можно сделать работу лучше. Кроме занятий по системе супервизий, раз в неделю она помогала небольшой группе студентов первого и третьего курсов готовиться к письменной работе по одной из тем предмета; эти занятия проходили в форме свободных дискуссий, где они обсуждали такие, например, проблемы, как «разница между историей и мифом». Остальные занятия студентам, в общем-то, посещать было не обязательно, хотя в университете постоянно читалось много лекций и проводились семинарские занятия по самым разным разделам знаний. Первокурсники экзаменов не сдавали, они начинались только в конце второго года обучения.

Эта система предъявляла к молодым людям огромные требования: надо было уметь превосходно писать, самостоятельно работать и, как Клер скоро поняла, демонстрировать определенную ответственность и зрелость, которых не всегда хватает восемнадцатилетним юнцам. Она скоро выяснила, что студентов можно четко разделить на две группы: тех, кто много и не жалея себя работает, и тех, кто в учебе старается делать все «левой ногой», а основные усилия направляет на изобретение предлогов, чтобы пропускать занятия или не выполнять вовремя задания.

Но это еще не все: раз в неделю в одной из небольших аудиторий в здании исторического факультета Клер должна была читать лекции. А самое главное, не забывать о научной работе, писать статьи по своей теме и публиковаться в научных журналах, а потом и в сборниках. Со временем придет пора взяться и за написание книги. Над головой каждого ученого висит дамоклов меч под названием «публикация или смерть», но, по правде говоря, Клер с нетерпением ждала того дня, когда она сможет приступить к работе над большим и сложным проектом. А пока она сосредоточилась на преподавательской работе, училась привыкать к порядкам в колледже, к городу Кембриджу и к своей новой жизни.

Уже через несколько дней она обнаружила, что новое ее положение предоставляет ей множество странных, а порой и курьезных преимуществ. О двух из них она узнала еще в Соединенных Штатах: преподаватель пользуется квартирой и питается за счет колледжа. Но обедать в трапезной за одним столом с коллегами, среди которых нередко попадаются впавшие в состояние величавого, хотя и вполне невинного маразма ветераны, такие, например, как профессор Хаммер или профессор Ресидью, было страшновато – от них всего можно было ожидать. Тем более что со стен трапезной на нее с упреком взирали портреты Фрэнсиса Бэкона, Исаака Ньютона, Джона Драйдена и лорда Теннисона: ей казалось, они понимают, что такой американской выскочке, как она, здесь не место.

Две привилегии поразили Клер своей причудливостью, они указывали на уникальный характер этого заведения, существующего уже четыре с половиной века. Во-первых, у нее было право заказывать любое вино для своего личного употребления. Вино хранилось здесь в знаменитых винных погребах Тринити, по слухам, огромных, практически неисчерпаемых. А во-вторых, в отличие от студентов и туристов она могла безнаказанно ходить по заросшим скудной травкой газонам и лужайкам, которыми колледж чрезвычайно гордился. Другие привилегии, однако, сулили кое-что поинтересней. Уже вскоре после ее прибытия младший казначей преподнес Клер так называемый ключ преподавателя, или, как его здесь называли, ключ «фа», и он же сообщил ей, что ключ этот открывает все двери и калитки, ведущие туда, куда студентам вход заказан, например, в «Преподавательский сад» или на «Преподавательскую лужайку для игры в шары», а также в другие места как в корпусах колледжа, так и снаружи, меж священных, увитых плющом каменных стен, арочных проходов, витражных окон этого древнего учебного заведения. То есть в места почти волшебные, поскольку они изначально предназначены лишь для избранных.

Но самой приятной привилегией для нее была возможность запросто заходить в профессорскую комнату – этот бастион университетской (мужской) традиции, с ее мягкими креслами, лампами под зеленовато-матовыми стеклянными абажурами, с аккуратно разложенными подшивками «Таймс» на столиках – выпить чашечку чаю, кофе или шерри из всегда приготовленного для этого сервиза. Чай подавали в фарфоровых чашках с блюдечком и серебряной ложечкой; здесь, казалось, и не слышали о таких ужасах, как современные стирофомовые чашки или пластмассовые мешалки для сахара. Клер узнала, что чай – один из важнейших аспектов гостеприимства этой страны с ее довольно прохладным климатом, это первое средство, чтобы согреться и почувствовать себя как дома.

А именно в эту минуту Клер крайне нуждалась и в том и в другом, поскольку только что закончилась ее первая лекция.

«Нормально, хотя и не бог весть что» – так можно было бы назвать этот ее опыт; «полный провал» – возможно, более точное слово. Слушателей было совсем немного, точнее, всего один, но даже и этот опоздал, пробормотав какое-то извинение насчет тренировки в гребном клубе: удачным такое начало карьеры в Кембридже, ей-богу, не назовешь. Едва закончив, Клер в панике бежала из аудитории и помчалась вниз, на второй этаж, в профессорскую, но там ее ждал еще один страшный сюрприз: не работал автомат для горячей воды.

Вдруг за ее спиной кто-то прокашлялся.

– Надо по нему стукнуть, – прозвучал женский голос.

Клер обернулась. На лоснящемся кожаном диване сидела женщина с последним номером периодического журнала «Английская история» в руках. На кофейном столике лежали и другие научные журналы: «Прошлое и настоящее», «Постоянство и перемены», «Древняя наука и медицина». И, разумеется, в каждом из них напечатана статья, а то и не одна, автор которой – преподаватель исторического факультета колледжа. На стене за спиной женщины висела картина: по смелости колорита – явно экспрессионизм; возможно, единственная во всем университете, двести лет которой исполнится еще очень не скоро. Да и вообще, по виду интерьер преподавательской смахивал на разворот каталога мебельного магазина «ИКЕА», столь отличался он от прочих интерьеров Кембриджа и по духу вполне соответствовал архитектуре Сиджвик-сайта[14]. В университетском городе, где большинство строений сложены из камня еще в четырнадцатом веке, этот квартал выглядел совершенно нелепо; впрочем, кто его знает, может, таков был замысел архитекторов и строителей – по странной иронии их проекта исторический факультет Кембриджа помещался в современном здании из стекла и стали, спроектированном и построенном в шестидесятые годы двадцатого века.

Огромное, во всю стену, окно преподавательской выходило на небольшую стоянку для автомобилей далеко внизу, за которой открывалась удивительная перспектива с тихой излучиной реки Кем.

Женщина, казалось, была так погружена в чтение журнала, что сначала Клер подумала, уж не послышалось ли ей. Но тут женщина подняла правую руку и сложила пальцы в кулак, чтобы было понятней.

– Надо стукнуть по нему как следует, – повторила она, на секунду подняв глаза поверх оправы очков.

Вняв полученной инструкции, Клер ударила по автомату, который немедленно повиновался и выплеснул ей порцию горячей воды, в точности столько, сколько надо для чашки чаю. Она положила в него пакетик «графа Грея» и огляделась, куда бы присесть.

Женщина, наконец, оторвалась от своего журнала.

– Ну и как оно прошло?

– Что «как прошло»? – не поняла Клер.

– Ваша лекция.

При этом она даже снизошла до того, что посмотрела Клер прямо в глаза.

Да-а, в конце концов, пора привыкать к тому, что ты новенькая и тебя все знают, в то время как сама ты не помнишь никого, с кем только недавно знакомилась. Разумеется, Клер не признала заговорившей с ней незнакомки. На вид ей было около пятидесяти, а если и больше, то самую малость, но природа наградила ее столь тонкими, породистыми чертами лица, слегка вытянутого, но весьма привлекательного, над которыми, казалось, время совсем не властно.

– Ужасно, – призналась Клер. – Пришел всего один студент.

– На одного больше, чем у Исаака, – отозвалась женщина, вскинув брови и склонив голову набок.

В ее темно-каштановых волосах, подстриженных по моде ровно до плеч, пробивалось несколько седых прядей. Она была подтянута и собрана, сразу видно – много ходит пешком, каждый день ездит на велосипеде или фанатично занимается йогой – для Кембриджа все это в порядке вещей. На смуглой, загорелой, кое-где покрытой веснушками шее, открытой вырезом в виде латинской буквы «V» кашемирового джемпера, висела тонкая золотая цепочка с крохотной розовой жемчужиной. Из-под стильных широких брюк виднелись аккуратные лодыжки, а маленькие ступни были обуты в новенькие черные кожаные туфли без каблуков. В своей простой и вместе с тем отнюдь не дешевой одежде она была по-деловому элегантна, излучала интеллект, живую энергию и независимость.

– Какого Исаака? – удивленно переспросила Клер.

– Ньютона, конечно, – ответила та с таким видом, будто считала, что всякий порядочный человек с отцом современной физики должен быть только на «ты», – Тридцать три года он преподавал в Тринити, и ни один источник ни слова не говорит о том, что на его лекциях бывали слушатели. Такое впечатление, что он читал их пустым стенам.

Она задумчиво помолчала.

– Хотя лично я сомневаюсь в том, что наука и религия в Италии эпохи Возрождения когда-нибудь будут иметь такое же влияние на человеческую мысль, как закон всемирного тяготения или открытие дифференциального исчисления.

– Я тоже в этом сомневаюсь, – сказала Клер.

Женщина сняла очки, аккуратно сложила их, поместила поверх журнала, и карие глаза ее остановились на лице Клер.

– А вам студенты когда-нибудь закидывали велосипед на дерево?

– Нет, – удивилась Клер.

У нее вообще никогда не было велосипеда. А здесь она скоро узнала, что пространство, включающее территорию старых колледжей и городской центр Кембриджа, где разрешалось передвигаться только пешком или на велосипеде, относительно небольшое и без особых хлопот можно добраться в любое место на своих двоих.

– A-а, – разочарованно протянула женщина – Ну что ж, у вас еще все впереди, – обнадеживающе добавила она.

Глаза ее слегка сузились.

– Вы меня, конечно, не помните?

– Извините. Там было столько народу...

– Нет нужды извиняться. Никто никогда не помнит, что происходит во время этих обедов. Уважаемые коллеги могут за ночь напиться так, что спустят линкор на воду и не заметят.

Она протянула руку.

– Элизабет Беннет, обществоведение, Британия, девятнадцатый век.

– Элизабет Беннет? – как эхо повторила Клер.

«Элизабет Беннет, ведь так звали героиню романа “Гордость и предубеждение”?» – хотела спросить она, но, к счастью, промолчала: и в самом деле, дико задавать столь очевидный и глупый вопрос. Но в интонации ее он все-таки, увы, прозвучал. По лицу Элизабет пробежала легкая тень досады. Она вздохнула и повертела в пальцах очки.

– Да, представьте себе. Элизабет Беннет, так звали героиню романа «Гордость и предубеждение». Если сейчас вы скажете, что она – ваш любимый литературный герой, я закричу. – Она покачала головой. – Возрождение интереса к Джейн Остин отравило мне последние пятнадцать лет жизни.

Ну как прикажете на это реагировать? Клер стояла будто оплеванная: не прошло и пяти минут, а она несколько раз ухитрилась сморозить глупость.

– А скажите, – спросила Элизабет, – чего в ней было больше, «гордости» или «предубеждения»?

– Предубеждения. Гордецом там был Дарси.

– Молодец.

Вдруг в профессорскую с шумом вошел человек и, быстро оглядевшись, направился прямо к ним.

– Послушай, Лиззи, ты получила мою записку? С кем это ты тут разговариваешь? – спросил он, с любопытством разглядывая Клер.

– Знакомься, наш новый преподаватель, – ответила Элизабет.

По ее лицу пробежала кислая гримаска, она водрузила очки на нос и снова открыла журнал.

– Она у нас замещает Эмили Скотт, пока та в декретном отпуске.

Он повернулся к Клер.

– Тысячу извинений. Если бы знал, что такая хорошенькая будет на обеде, обязательно пришел бы. Дерек Гудмен.

Он протянул ей руку.

Не назвал ни своего ученого звания, ни специальности, поскольку, наверное, был уверен, что не обязательно: и так все знают. Еще бы не знать, ведь перед ней стоял сам Дерек Гудмен, автор таких известных работ, как «Реформа и революция: корни британской демократии» и «Плаха: высшая мера наказания в Англии Тюдоров и Стюартов». Дерек Гудмен, одно из самых ярких светил исторического факультета Кембриджа, имеющий репутацию чуть ли не гения, в прошлом настоящий вундеркинд, который в возрасте двадцати пяти лет уже имел ученую степень кандидата наук. И теперь пишет первоклассные статьи и книги, посвященные истории Британии, причем с потрясающей быстротой, публикуется в лучших научных журналах, приглашается на самые авторитетные научные конференции.

Не в силах скрыть своего восхищения, Клер робко назвала свое имя. Пожимая ей руку, доктор Гудмен осторожно, хотя и довольно откровенно, ощупал ее взглядом с головы до ног... впрочем, большинство мужчин дальше этого не идут. Она подозревала, что Дерек Гудмен привык к тому, что ему это сходит с рук, ведь он не только блестящий ум, но и настоящий красавец. Кинозвезда, да и только. Короткие вьющиеся черные волосы эффектно контрастируют с гипнотическим взглядом синих глаз. Уверен в себе, обаятелен, высок ростом, а уж про сексуальную привлекательность и говорить нечего. Фотопортреты на суперобложках его книг просто великолепны, но и они ни в какое сравнение не идут с натурой. На тех, которые помнила Клер, он, должно быть, снят несколько лет назад. Теперь он уже постарше, ему лет тридцать шесть или тридцать семь, и лицо его, которое там казалось несколько слащавым, теперь приобрело выражение грубоватой мужественности, лишь подчеркиваемой модной нынче двухдневной небритостью, а также намотанным на шею поверх темно-синего блейзера полосатым шерстяным шарфом, один конец которого небрежно закинут через плечо на спину. А под блейзером белая форменная оксфордская рубашка, заправленная в довольно потертые, зато фирменные джинсы.

– Так значит вы американка, – сказал он, не скрывая восхищения, – Надо же, среди нас появилась американская красавица. И что теперь мы будем с вами делать?

Голубые глаза его озорно прищурились. Черт побери, кажется, у нее подкашиваются коленки.

– Попридержи язык, Дерек, – сказала Элизабет, не поднимая головы, – Она еще не знает, что ты самый бессовестный человек во всем Кембридже.

– Я тоже от вас без ума, доктор Беннет, – отпарировал он с сарказмом – похоже, ее замечание ни капли его не задело.

Он снова обернулся к Клер с таким видом, будто Элизабет не произносила ни слова – будто ее вообще здесь не было.

– Это вас я видел на прошлой неделе, когда вы переезжали? Подъезд «G» на Нью-корт?

Клер кивнула, и он пришел в еще больший восторг.

– А моя квартира прямо напротив.

– Не исключено, что вам придется постоянно держать дверь на запоре, – заметила Элизабет, послюнила палец и перелистнула страницу.

– Не слушайте ее, – отмахнулся Дерек, – Несколько лет назад у нас был романчик, и она все никак не может оправиться.

– Чего захотел.

– Кстати, вас еще не приглашали на прогулку по местным пабам?

– Нет.

– Тогда позвольте мне первому. Сегодня вечером, после ужина в трапезной. Начнем с «Крысы с горностаем», а там пройдем по всему кругу до «Бешеной коровы».

Несмотря на то что упоминание крыс с бешеными коровами особенно приятных ассоциаций не вызывало, перспектива экскурсии по пабам Кембриджа, которую наметил Дерек Гудмен, выглядела заманчиво.

– Тут вы немного опоздали с приглашениями, доктор Гудмен, – сказала Элизабет, – Я так понимаю, она уже ангажирована.

– Это правда? – спросил он Клер.

– Я не совсем понимаю, о чем идет... – начала было Клер.

– А разве не Эндрю Кент пригласил вас к нам на работу? – спросила Элизабет, пронизывая ее острым взглядом.

– Да.

– Так он теперь из кожи будет лезть вон, чтобы у вас было все, что пожелаете.

Клер слегка покраснела. Эндрю Кент из кожи вон лезет ради нее? Но с тех пор, как она приехала, он с ней почти не разговаривает, они и поговорили-то всего раз. Что, в конце концов, эта доктор Беннет хочет сказать? И почему ее это так задевает – разве в том, что Эндрю пригласил ее на работу, есть что-то дурное?

Клер вдруг ощутила некую слабость в области живота: неужели Эндрю Кент известен тем, что приглашает на работу женщин, к которым испытывает личный интерес? Она представила себе длинную вереницу молоденьких научных сотрудниц и преподавательниц, в конце которой пристроилась и она – какая жуткая картина, какая страшная мысль! Впрочем, в одном сомневаться не приходится: по всему Кембриджу про нее уже пошли сплетни и пересуды. Или такое всегда происходит с новенькими? Как говорится, «новая рыбка в пруду у всех на виду». В пруду? Ха-ха! Скорей, в аквариуме с акулами.

– Но я почти не знаю доктора Кента, – покачала Клер головой. – Что-то не верится, не очень похоже на то, что вы говорите.

– В таком случае прошу прощения, – сказала Элизабет холодно – сразу стало понятно, что ни о каком прощении она и не помышляет. – Похоже, меня ввели в заблуждение.

– Ну так что, вы свободны сегодня вечером? – снова спросил Дерек.

– Нет, только не сегодня. Сегодня у меня... ммм... есть одно дело.

– Дело? – скептически произнес он.

– Да, дело.

Клер поставила чашку с блюдцем на стойку и посмотрела на часы.

– Господи! Через пятнадцать минут у меня занятие!

Она вышла из комнаты и помчалась по ступенькам вниз, правда, перед этим не забыв улыбнуться обоим, не забыв сказать, что ей было очень приятно познакомиться и прочее.

Дело. Какая глупая отговорка. Разумеется, никакого дела у нее вечером не было.

Какое там дело, если у нее было свидание с Эндрю Кентом.

Глава 6

4 ноября 1672 года

Анна идет по анфиладе комнат Луизы де Керуаль, выходит в маленькую гостиную и вдруг видит лорда Арлингтона и мадам Северен. Они пьют вино. Как сказать, как объяснить им характер недуга мадемуазель? Она не знает, как деликатно выразить это; может, стоит намекнуть, что новость, которую они ожидают, могла быть гораздо хуже. По крайней мере, она врач и прекрасно понимает разницу между гонореей и куда более опасным ее сородичем, известным под именем «сифилис». Анна видывала больных с симптомами обеих болезней и знает, что ошибиться и поставить неправильный диагноз здесь может даже опытный доктор. Такая ошибка, увы, лишь усугубляет страдания больного, поскольку гонорея и сифилис – болезни совершенно разные и курс лечения, необходимый для одной, не только не помогает, но способствует осложнениям и прочим неприятным последствиям другой болезни. И горе больному гонореей, или, как еще говорят, «почечным истечением» (поскольку давно уже признано, что нездоровые уретральные выделения вырабатываются почками), которому врач-шарлатан или недоучка порекомендует курс лечения сифилиса, то есть лекарства, почти исключительно составленные из препаратов, содержащих ртуть: ртутные примочки, ртутные пилюли, ртутные клизмы, ртутные бани. При лечении же сифилиса лекарства, содержащие этот металл, действительно показали некоторую эффективность, они замедляют развитие болезни, но последствия всегда бывают ужасны: у больного наблюдается обильное слюноотделение, тошнота, понос, почернение десен, расшатывание зубов, выпадение волос, депрессия, истерия и даже умопомешательство. И уж конечно, этот металл нисколько не способствует окончательному излечению сифилиса. Не получив должного отпора, недуг может привести к бесплодию у женщин и к болезненному мочеиспусканию и к воспалению простаты у мужчин и послужить причиной еще больших страданий, нежели в начале болезни. Долгий и дорогостоящий курс лечения сифилиса можно получить в частных клиниках с горячими ваннами или банями, расположенных за пределами Лондона, ведь, несмотря на то, что венерические болезни свирепствуют повсеместно, в любых слоях общества они считаются позорными.

Всякий врач в Лондоне прекрасно знает, что венерическое заболевание заразно, но никто не может даже приблизительно сказать, сколько лондонцев ежегодно умирает от сифилиса или от осложнений после гонореи. Родственники умершего зачастую дают производящему осмотр лицу взятку – как правило, это пожилая женщина, специально нанятая приходом для установления причины смерти прихожанина, – и та просто «не видит» симптомов венерического заболевания на теле умершего человека. И в результате списки умерших, каждую неделю публикуемые приходскими клерками Лондона и предоставляемые в ежемесячном докладе его величеству королю, вместе с умершими от простой лихорадки или чахотки нередко содержат имена покойников, смерть которых наступила от странных, а то и вовсе таинственных причин, таких, например, как «тимпания или вздутие живота», «поднятие светов», «черепные пары» и прочее в том же духе.

Учитель отца Анны, доктор Томас Сайденхем, был один из первых врачей, кто прояснил различия между двумя заболеваниями. Сам Чарльз Брискоу старался лечить эти болезни, сообразуясь с удивительными прозрениями доктора Сайденхема, и, следуя своему учителю, зачастую пренебрегал так называемой гуморальной теорией, но больше доверял своим эмпирическим наблюдениям. Оба врача считали, что причина болезни кроется не в диспропорции жидкостей в организме, как трактовала это гуморальная теория, а в некоем факторе, занесенном извне и активизирующемся в организме больного. А нарушение баланса жидкостей есть не более чем еще один, среди прочих, симптом болезни. Такой отход от традиционной теории древнеримского эскулапа Галена считался спорным, зато давал довольно впечатляющие результаты. Служа многие годы врачом при английском дворе, где царили весьма нестрогие нравы, и отвечая, так сказать, на запросы общества, доктор Брискоу разработал свой метод лечения гонореи, а также изобрел специальную сыворотку; и метод, и рецепт сыворотки он хранил в секрете, но и то и другое пользовалось репутацией надежного средства против болезни. И Анна теперь – единственный человек, который хранит этот секрет.

Если бы не расстройство, вызванное бандитским способом, которым Арлингтон решил предложить ей врачебную практику, она, возможно, раньше бы догадалась, почему, когда у него под рукой целый штат придворных врачей, ему вдруг понадобилась именно она. Еще до похищения Анны Арлингтон знал или, по крайней мере, подозревал, от какого недуга страдает Луиза.

Она входит в гостиную и сообщает министру и мадам Северен свой диагноз, но, по всей видимости, их это нисколько не удивляет.

– Значит, все-таки не сифилис? – уточняет мадам Северен.

– Нет, но причины для беспокойства все же остаются, – отвечает Анна – Гонорея сильно запущена, лечить болезнь в такой стадии мне почти не приходилось. Если она останется жива, то, скорей всего, детей больше иметь не будет.

– Если останется жива?

Мадам Северен возмущенно поворачивается к Арлингтону.

– А вы говорили, что у нее есть какое-то тайное средство, самое надежное, – перейдя на французский, бросает она ему.

– Мадам Северен, вы же знаете, что миссис Девлин прекрасно говорит на французском языке.

Голос министра тверд и спокоен, хотя Анна замечает в нем едва слышную нотку раздражения: он терпеть не может, когда с ним разговаривают подобным образом.

– Ее мать – француженка, и во время изгнания короля отец, как и всякий добрый роялист, воспитывал ее во Франции. Прошу вас, будьте сдержанней.

Анна нутром чувствует, что выговор Арлингтона вызывает холодную ярость мадам Северен, но заведующая опочивальней – придворная дама слишком опытная, чтобы открыто выражать недовольство. Но что имеет в виду министр, когда говорит о ее отце: «как и всякий добрый роялист»? Она-то знает, что после реставрации трона отец ее в короле разочаровался, да и многие другие тоже. Что же все-таки произошло между ним и Арлингтоном?

– Вы знаете о тайном средстве вашего отца против этой болезни? – интересуется министр, возвращаясь, к предмету разговора – ведь он, по его же словам, человек занятой и не терпит пустой болтовни.

– Да, знаю, хотя не уверена, поможет ли оно в данном случае. Не думаю, что он когда-нибудь оказывал помощь женщине, которая больна столь серьезно, как мадемуазель де Керуаль, и поэтому гарантировать универсальную эффективность средства не берусь. Могу лишь уверить вас, что сделаю все, что в моих силах.

– Тогда уж будьте так добры, соберите все силы, сколько их у вас там есть, – с угрозой произносит Арлингтон. – Не считая короля, у мадемуазель де Керуаль нет больших друзей, чем мадам Северен и я, и мы хотим, чтобы она прошла первоклассный курс лечения – от этого зависит не только ее собственное благо, но и благо самого короля.

«И ваше тоже», – мысленно добавляет Анна.

– Скорей всего, – продолжает Арлингтон, – факт болезни мадемуазель скрыть не удастся, но мы требуем от вас крайней осторожности: никто не должен знать о природе ее заболевания. Мы пустим слух, что у нее лихорадка и что она не желает подвергать опасности заражения придворных врачей, а вместе с ними и весь двор. И не советую вам распространяться о том, кто был ваш отец. Мы скажем, что вы ее подруга детства, что вы знаете всякие полезные снадобья и явились сюда из сострадания к страждущей. Итак, завтра утром мы ждем вас, – заканчивает он разговор, проводив Анну до дверей покоев Луизы.

Там ее уже ждет слуга, который ведет ее обратно по тенистым дорожкам Уайтхолла, далее через сад; и выводит на улицу, где ждет экипаж – на этот раз сияющая черным лаком, вычурной формы и отделанная золотом личная карета лорда Арлингтона. Лошади с места берут в карьер, и только теперь Анна ощущает благотворное действие макового сиропа. Карета подскакивает на каждой рытвине, на каждом ухабе, ее качает, бросает из стороны в сторону, но она почти ничего не замечает. Боль остается с ней, но она ушла куда-то далеко, притаилась и сжалась.

Она отводит взгляд от окошка и смотрит на слугу Арлингтона, ее непрошеного компаньона. Как его зовут? Ах да, он же представился ей. «Джереми, – сказал он, – Джереми Мейтленд, к вашим услугам». Она уже поняла, что он не из давешних головорезов: юный и стройный, черты лица довольно изящны, правда общую картину нарушает глубокая рубленая рана через всю левую руку. Интересно, где он ее получил. Плохо только, что перевязка сделана неумело: насквозь пропитанный кровью бинт ослаб и разлохматился.

– Вы показывали руку врачу? – спрашивает Анна.

– Эту, что ли? – Он поднимает руку и смотрит на нее, будто видит ее впервые, – A-а, пустяк, просто царапина.

– И от царапины можно умереть.

Карета снова подскакивает, и капюшон соскальзывает ей на плечи.

– Только не я.

Тут он спохватывается, словно испугавшись, как бы она не подумала, что он разговаривает с ней грубо.

– Я не люблю обращаться к врачам, – добавляет он. – От них больше вреда, чем пользы.

– Увы, к сожалению, вы правы, это часто бывает. Ars longa, vita brevis, – говорит она, но потом вспоминает, что Мейтленд слуга, а слуг не обучают латыни, – «Искусство исцеления длится долго, а жизнь коротка», – переводит она изречение Гиппократа – Я, конечно, не постигла его в совершенстве, но в вашем случае, если хотите, могу помочь.

– Вы что, врач? – недоверчиво спрашивает он; видно, что, вопреки заявленной нелюбви к докторам, он удивлен.

Заметив это, ей даже хочется немного порисоваться перед ним, блеснуть своими познаниями, но, вспомнив о строгом требовании Арлингтона держать язык за зубами, берет себя в руки.

– Не то чтобы врач, но кое-что в медицине понимаю, – осторожно отвечает она, – а лекарства у меня с собой, вот здесь, в чемоданчике.

Карета снова подпрыгивает, и пузырьки в аптечке дружно звенят, словно подтверждая ее слова.

– Ну, посмотрим.

Он протягивает ей раненую руку. Она берет ее и осторожно разматывает окровавленную повязку. Рана совсем свежая, он получил ее самое большее несколько часов назад. Рука на удивление сильная и совсем без мозолей. Она открывает бутылочку с мазью тысячелистника, прекрасное средство против ран и ожогов.

– Потерпите, немного пощиплет, – предупреждает она и накладывает мазь на рану.

К ее удивлению, он не вскрикивает, и рука его даже не дергается. Она заглядывает ему в лицо, но и оно ничего не выражает: он даже не морщится.

– А вы молодец, – говорит она, достает кусок чистой ткани и начинает перевязывать.

– Я же говорю, царапина. У меня бывало похуже. А у вас хорошо получается, – говорит он, вертя перед собой забинтованную руку, – А теперь скажите-ка, доктор, сколько вам заплатить? Сколько я вам должен за то, что вы спасли мне жизнь?

Вопросы его вполне безобидны, но в тоне Мейтленда нельзя не почувствовать некую дерзость, даже нахальство. Анна отворачивается, ей вдруг становится неловко за свое простенькое шерстяное платье, не менее простенькие полотняные нижние юбки, растрепанные волосы... она, должно быть, выглядит очень усталой. Было время, когда на эту юношескую дерзость она ответила бы улыбкой и за словом в карман не полезла бы, но теперь ей становится как-то не по себе.

– Я не беру денег за такие пустяки. Вы же сами говорите, царапина.

Ее холодный сдержанный тон не остается незамеченным.

– Надеюсь, я вас не обидел? Может быть, вы подумали, что я разговариваю с вами слишком фамильярно?

– Вы не сделали ничего дурного, мистер Мейтленд. Просто вы еще слишком молоды, чтобы быть со мной таким... смелым.

– Мне скоро двадцать один год! – возражает он.

– А мне уже двадцать пять, и я вдова.

Проходит несколько минут неловкого молчания, и карета наконец, останавливается возле ее дома.

– Пригласите меня к себе, – неожиданно просит он.

– Не вижу необходимости.

Она слышит, как кучер спрыгивает с козел на землю. Как только он открывает дверь кареты, она протискивается на волю. Мейтленд выходит вслед за ней.

– Уже поздно, мистер Мейтленд, – говорит она – Езжайте домой и ложитесь спать.

– Я не сплю по ночам, – говорит он, впиваясь в нее взглядом, – Между прочим, и вы тоже.

Он ведет себя так нахально, что это может ему стоить места на службе у Арлингтона; странно, он не похож на человека, который развязен с женщинами. Скорей, наоборот: этот юный Мейтленд так уязвим, он так простодушно, так искренне демонстрирует страсть, что она не торопится осуждать его. Но уже поздно; она устала, хотя спать действительно совсем не хочется; маковый сироп подействовал благотворно, но вместе с тем опьяняюще, и она опасается, что ее оценка ситуации не вполне адекватна. Но как он догадался, что она не спит по ночам? Этого еще не хватало. Нельзя допускать, чтобы их отношения приняли оттенок, будто они оба посвящены в некую тайну. И поощрять его попытки сближения было бы неправильно, у нее нет никакого желания позволить ему перейти определенные границы.

– Доброй ночи, мистер Мейтленд.

Она отпирает наружную дверь, заходит в дом и ждет, пока стук кареты не замирает вдали. Господи, как мала, как убога ее столовая, да и гостиная тоже, по сравнению с тем, что она только что видела в Уайтхолле, по сравнению с великолепными покоями мадемуазель де Керуаль. И все-таки Анна не может сдержать вздоха облегчения: наконец-то она вырвалась оттуда, наконец-то она дома, пусть даже на короткое время. Как она любит эти тихие, спокойные ночные часы: не грохочут проезжающие мимо кареты и повозки, не кричат продавцы воды и рыбы, разносчики угля и уличные торговцы едой и напитками, которые с утра до вечера ходят под окнами. Сколько таких ночей она провела в одиночестве в своей спальне зачтением книг по медицине, записывая дневные наблюдения, прислушиваясь к звукам, нарушающим тишину: там стукнуло, там кто-то вздохнул, задрожала стена – это обитатели дома укладываются спать. Как ей нравится это состояние, когда дом засыпает и дремлет, как бы заключая всех их в теплые объятия своих стен. Она может на слух определить, когда они уже лежат в своих постелях: и миссис Уиллс, и Люси, и Эстер, и мать. Ей хочется сейчас потихоньку, на цыпочках подняться по скрипучим ступенькам наверх, в свою спальню в мансарде, лечь в кровать и попытаться уснуть. Но еще долго смотрит она в окно на пустую улицу, откуда доносятся далекие крики ночной стражи: «Слу-уша-ай!», и только потом нехотя берется за ручку своего чемоданчика.

Глава 7

Дженни Дорсет крупно повезло, когда в узеньком переулке, выходящем на Флит-лейн, она встретилась с джентльменом, который весело провел вечерок в таверне «Белый олень» и, пошатываясь, ковылял домой: от него ей перепало целых пять шиллингов. Правда, он был не совсем джентльмен, поправляет она себя, скорей просто человек с достатком. Но потом, потому что сама с собой она никогда не кривит душой, даже если очень хочется, она признает, что мужчина, пожалуй, не был даже и с достатком, простой бедняк, который выиграл несколько монет в карты, а поскольку был пьян, сунул деньги ей в руку, не считая. Но в этой узенькой улочке так темно, поди разбери, джентльмен или просто пьяница. Для ее кошелька, во всяком случае, никакой разницы. Деньги всегда деньги, ведь скоро зима, а у нее недавно прибавился лишний рот, и этот рот просит кушать. Она ищет, куда бы сейчас спрятаться, где найти уголок потемней, но чтобы недалеко от таверны, и думает о своем маленьком Джеке, этой крохотулечке Джеки, морщинистом крошечном чудовище с красным личиком, которого она любит всем сердцем... не хочет любить, а все равно любит. Скоро она находит местечко, небольшую нишу сразу за фонарем, освещающим вход в «Белый олень». Совсем близко, вход в таверну как на ладони, но и вполне укромно, мужчина здесь не откажется удовлетворить свою потребность перед тем, как отправиться домой спать. Она осторожно осматривается, не видно ли где еще какой-нибудь юбки, не мелькает ли веер, которым всегда щеголяют гулящие женщины. Во-первых, она на чужой территории, а во- вторых, она не профессиональная проститутка, просто подрабатывает, и если кто из постоянных охотниц за мужчинами обнаружит ее здесь, то побоев не избежать.

Убедившись, что все тихо, она снова прячется в свой уголок и старается не думать о холоде, а для этого нет лучше средства, чем помечтать немного; Дженни Дорсет еще молода, она всей душой верит, что все это лишь пока, временно, а потом непременно явится перед ней настоящий джентльмен, придет, возьмет ее за руку и уведет с собой, прочь из этой проклятой жизни, где вечно чего-нибудь не хватает: еды, тепла, развлечений, – и тогда прощай нужда, прощай презренная жизнь и изнурительный ежедневный труд, ведь на жизнь Дженни зарабатывает помощницей швеи. А что, ей еще нет восемнадцати и она все еще хороша собой, все так говорят, даже после того, как родила ребенка. Она знает, что и в этих трущобах порой появляются настоящие джентльмены с брякающей на бедре шпагой, из тех, кто любит весело проводить время, переходя из одной таверны в другую. Да и почему бы не помечтать немного? Сам король влюбился в актрису и поселил ее в великолепном доме на Пэлл-Мэлл, надарил ей карет, окружил слугами и всяческой роскошью. А ведь кто не знает, что между актрисой и проституткой почти нет никакой разницы, что у актрисы только одно преимущество: она выставляет свой товар публично, выходя на подмостки.

Дженни продолжает мечтать: блестящий джентльмен пленится ее красотой и, конечно, простит ей ошибку, в результате которой на свет появился маленький Джеки, она ведь сделала это по неопытности... но вдруг дверь таверны открывается, и в переулок выходят трое мужчин. Заведение, должно быть, битком набито плотогонами: до слуха Дженни доносится шум – пьяные крики, звон посуды, хриплый смех. Но дверь за мужчинами с лязгом захлопывается, шум изнутри стихает, и только запах табачного дыма, смешанный с кислым запахом пива, плывет в темноте переулка. Все трое останавливаются под фонарем, льющим тусклый свет на их темные фигуры. Дженни присматривается. Увы, до вельмож им далеко: на одежде не видно кружев, нет ни шпаг на боку, ни париков. Пуритане, наверное, решает она, небось члены парламента, которые спят и видят, как бы отобрать власть у короля. Да Дженни, в общем-то, все равно, мужчина всегда мужчина. Даже самый набожный постник-протестант время от времени не может устоять перед сладеньким.

– Вы играете с огнем, Осборн, – говорит один из них.

У человека, к которому он обращается, на лбу огромное, безобразное родимое пятно, такое темное, что кажется, лоб его залит кровью.

– У меня бумага, подписанная самим Арлингтоном, – отвечает он, – Она дает мне неограниченное право пересекать Ла-Манш, когда я захочу. Я уж не говорю о моей высокой покровительнице во Франции.

Двое других – один дородный, а другой худой, и оба старше того, которого они называют Осборном, – обмениваются осторожными взглядами.

– Но ведь они католики, – с отвращением замечает тощий.

– Тем лучше, это для нас отличное прикрытие. Говорю же вам, джентльмены, – Осборн понижает голос, – с тех пор как принцесса привлекла меня к подписанию этого дьявольского пакта, у меня совершенно развязаны руки. Почему бы не воспользоваться этим для нашего дела?

Они говорят еще о чем-то, но теперь так тихо, что Дженни не разобрать, а потом быстро расходятся, даже не попрощавшись друг с другом. Осборн идет прямо в ее сторону. Одет он куда лучше, чем обитатели этих трущоб, правда, одежда на нем какая-то мрачная, но на забулдыгу не похож. Не первой молодости мужчина, лет тридцать, не меньше. Как клиент, конечно, не первый сорт, но выбирать не приходится. Она выходит из укрытия, собираясь подбежать, легонько шлепнуть его кончиком веера щеке и лукаво подмигнуть, как вдруг, откуда ни возьмись, из густой тени ближайшего здания выходит еще одна проститутка.

Она встает между Дженни и намеченной ею целью, и голова ее в чепце закрывает от Дженни нижнюю половину лица Осборна. Остаются только глаза – из верхних окон таверны падает свет, – и она видит, что тот удивлен не меньше, чем она сама. Он так забавно таращится на проститутку, что Дженни едва удерживается от смеха. Но, вспомнив, что ей грозит, если старая шлюха ее обнаружит, она подавляет желание расхохотаться и отступает в тень.

– У меня для вас есть кое-что, мистер Осборн, – говорит проститутка распутным голосом, явно стараясь, чтобы он звучал поласковее.

Осборн отмахивается от нее, но она увертывается, и вот они уже стоят друг к другу лицом к лицу, причем он – повернувшись спиной к стене.

– Я вовсе не собираюсь... – сердито кричит он, но проститутка внезапно делает резкий выпад, и он не успевает закончить фразу.

Дженни снова едва удерживается от смеха – она и не подозревала, что проститутка может так напугать мужчину. Осборн делает несколько неловких шагов назад и упирается спиной в стену. Обе руки он прижимает к животу с левой стороны. Сквозь его пальцы бьет какая-то черная струя. Дженни видит страх в его глазах: он смотрит то на свои руки, то на проститутку. И тут девушка замечает, что в складках одежды этой женщины мелькает острый клинок. Осборн продолжает изумленно смотреть на проститутку, рот его раскрыт в немом ужасе.

– Я вас... узнал... – хрипло произносит он.

Но та немедленно наносит еще удар, на этот раз в самый низ живота, и резким движением распарывает ему живот снизу доверху. Осборн закатывает глаза, на губах его пенится кровь.

Дженни зажимает рот рукой, чтобы, не дай бог, не закричать, и прижимается к стене. Тело Осборна валится на землю. Проститутка припадает на корточки и быстро стаскивает с его рук перчатки. На мизинце правой руки Осборна блестит золотое кольцо. Она пытается стащить его, но кольцо не поддается. Вытаращив от ужаса глаза, Дженни видит, что проститутка отгибает мизинец – он издает резкий хруст, словно ломается сухая ветка, – и быстрым движением ножа отрубает его так же мастерски, как мясник отрубает куриную ногу. Потом хватается за другой палец, безымянный, и делает с ним то же самое.

Дрожа от страха, Дженни съеживается в своей нише; у нее теперь только одно желание: пропасть, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Наверное, она слишком громко дышит – проститутка вдруг бросает свое занятие и озирается по сторонам. Вот она встает, опускает отрезанные пальцы в карман платья. Потом, крепко сжимая в руке окровавленный нож, поворачивается лицом к Дженни.

Молода эта женщина или стара, Дженни не видно: нижнюю часть лица ее закрывает черная матерчатая маска, оставляя открытыми только сверкающие безумной яростью глаза. Дженни окаменела от страха, она хочет бежать, но ноги не слушаются, хочет кричать, но крик застрял у нее в глотке. «Пощадите, – хочется крикнуть ей, – у меня нет денег, у меня нет драгоценностей. Я так молода, мне только семнадцать лет. У меня маленький ребенок, которого зовут Джек, маленький такой мальчик Джеки».

Но она лишь стоит на месте как вкопанная и дрожит от страха.

Глава 8

Первая неделя осеннего триместра

Как только Клер увидела, что на Невилс-корт, рядом с коротким лестничным пролетом, ведущим в трапезную, стоит Ходдингтон Хамфриз-Тодд, она поняла, что Эндрю Кент на свидание с ней не явится.

– Здравствуйте, милая Клер! – сказал Ходди, наклонив свое худое и тощее тело, чтобы дружески чмокнуть ее в щечку. – Хорошо выглядите. Как мило, что вы пришли. Но, увы, случились непредвиденные обстоятельства. В общем, у Энди срочное дело. Но он просил передать, что в любое время готов исправиться. А сегодня быть вашим кавалером попросил меня. Если вы, конечно, ничего не имеете против, – закончил он и обаятельно улыбнулся.

– Ну что вы, конечно нет.

Клер и вправду была рада видеть коллегу-историка и искренно надеялась, что он не заметил ее разочарования.

По натуре Ходди был в некотором роде даже щеголь и сейчас выглядел просто шикарно: загорелое лицо, элегантный полотняный костюм, пускай немного не по сезону – всем своим видом он словно хотел сказать, что отказывается верить в то, что лето уже кончилось. Но достаточно было одного взгляда на небо, чтобы убедиться в обратном. Всего за несколько часов прохладная, но ясная осенняя погода куда-то пропала, небо затянуло плотным слоем черных туч, которые угрожающе нависли над городом, накрыв врата Тюдоров и каменные шпили Тринити-колледжа каким-то неестественным мраком, и теперь Клер казалось, что именно так все здесь и выглядело во времена Средневековья.

– Я так понимаю, вы уже получили ни с чем не сравнимое удовольствие от торжественного обеда в трапезной, – сказал Ходди.

– Да.

– И в свете того, что вас ожидают широкие возможности совершать этот ритуал в течение трех триместров, что вы скажете, если сегодня мы с вами наплюем на этот притон и отправимся куда-нибудь, где дают гамбургеры и пиво?

Обеими руками он обхватил себя за плечи, делая вид, что дрожит от холода.

– Куда-нибудь, где уютно пылает камин, – продолжил он тему, – Эти мерзавцы из «Алиталии»[15] потеряли все мои чемоданы, и на мне сейчас единственный приличный костюм, который у меня остался.

– Ну вот, это настоящий бургер, – сказал Ходди, когда официант поставил перед ними две тарелки, на каждой из которых высилась гора из горячего хлеба, больших кусков сочной говядины, кудрявых листьев салата, нарезанных свежих помидоров и аппетитно подрумяненных кусочков жареного картофеля – в Англии, вспомнила Клер, их называют чипсами.

Они сидели друг против друга в мягких, обитых красной кожей креслах с короткой спинкой, изящно переходящей в подлокотники, всего в нескольких футах от выложенного красивым кирпичом и потрескивающего жарко пылающими дровами широкого камина. Балочный, покрытый алебастром потолок над головой отражал пламя, и теплые блики его падали на столик и весело мигали в стеклах окон, выходящих на Грин-стрит.

– В Кембридже теперь не так-то просто добыть настоящий гамбургер, честное слово, – сообщил ей Ходди, осторожно кладя на тарелку гарнир и плотоядно оглядывая свою порцию со всех сторон, – Многие кафе и даже некоторые пабы перешли на вегетарианскую кухню, и там теперь подают стряпню, по вкусу напоминающую пырей с соевыми бобами и коноплей. В пищу такое я бы не стал употреблять, и вам бы не посоветовал, если, конечно, вы не обожаете жевать картон, приправленный травкой с подстриженного газона.

Он наконец умолк и вцепился зубами в еду, закатив от удовольствия глаза.

– Даже в Италии, на родине изысканнейшей в мире кухни, так и не смогли освоить искусство приготовления настоящего бургера.

В дружелюбном и благоговейном молчании они принялись вкушать принесенное, и прошло порядочно времени, пока Клер не отодвинула от себя тарелку. Ходди, похоже, тоже насытился.

– Вы все лето были в Италии? – начала она.

– Кроме трех недель, которые я провел в Микенах и на Крите.

Клер улыбнулась.

– Мне было вас так жалко в вашем тоненьком костюмчике.

– Этот тоненький костюмчик обошелся мне в толстую пачку евро, доложу я вам. Как бы то ни было, мой отпуск в Греции был очень недолгим. Большую часть лета я провел в Риме. Я бы мог пожаловаться, что там было слишком жарко и слишком много машин, и это было бы правда, но я не стану этого говорить, потому что на самом деле это была просто сказка. Сердцем я все еще там, и, надеюсь, вы меня понимаете.

В голосе его да и в лице чувствовалась такая печаль, что Клер подумала, уж не о девушке ли он грустит, которую оставил в Риме.

– Вас не было на торжественном обеде, – сказала Клер.

– Я уже получил головомойку от вице-магистра за свои выверты. Знаю, за дело. Задержался в Италии дольше, чем положено. Но что прикажете делать? Мне там подвернулся такой замечательный шанс, просто грех было упустить, – продолжал Ходди, слегка повеселев, – Оказалось, что у моих друзей есть друзья-киношники, работают в «Чинечитта»[16], ну вот, они там снимали фильм и мне тоже дали небольшую, но очень серьезную роль.

– Вы играли в кино? – спросила пораженная Клер.

Ходди слегка встрепенулся, как бы прихорашиваясь.

– Я думаю, это был переломный момент в итальянском кинематографе.

– А кого вы играли?

– Мне кажется, в титрах рядом с моей фамилией будет написано: «Третий труп, изрешеченный пулями».

Он невозмутимо сунул в рот остатки жареной картошки.

– Режиссер сказал, что у меня гениальные данные изображать мертвецов. Не знаю, был ли это комплимент моему актерскому таланту или моему англосаксонскому духу. Во всяком случае, повеселились мы от души.

Улыбка его вдруг исчезла.

– Однако я пригласил вас сюда не для того, чтобы рассказывать, что я делал во время летних каникул.

– Правда?

– Правда. Дело в том, что ко всякому новому преподавателю у нас обязательно прикрепляется старший, который несет ответственность за то, чтобы у его подопечного не было никаких проблем. С самого начала старшим у вас должен был быть Эндрю, поскольку именно благодаря ему вы оказались здесь у нас. Но на него сейчас навалилось столько дел: он и председатель комиссии, он и староста группы, et cetera, et cetera, et cetera... В общем, в первую неделю триместра ему просто не продохнуть и он попросил, чтобы я его подменил. Вот такие пироги. Ну а теперь выкладывайте, какие у вас проблемы.

– Никаких.

– С жильем все в порядке?

– Да, все просто здорово.

– Знаю, у вас отличная квартирка. Насколько я помню, в ней в свое время жил Чарльз, принц Уэльский, он учился у нас в шестидесятые годы.

– Правда? – Клер чуть не задохнулась от восхищения.

– Да. А до этого лорд Теннисон. Задолго до Чарльза.

– Естественно.

– Компьютер с принтером вам уже поставили?

– Да.

– Где прачечная, знаете?

– Да.

– С «Кратким путеводителем для новых преподавателей» ознакомились?

– Прочитала от корки до корки. И думаю, слово «краткий» из названия нужно убрать.

– Понял.

Ходди нахмурился и почесал в затылке.

– Выходит, я вам совсем не нужен.

– Это не так.

Ей позарез нужно было получить информацию, которой не найдешь ни в «Кратком», ни в каком другом путеводителе. А именно: с какой целью Эндрю Кент пригласил ее на работу? На что намекала Элизабет Беннет и что обо всем этом думают остальные? Почему Эндрю явно ее избегает? Продолжается ли у него роман с Габриэллой Гризери? Впрочем, все эти вопросы наверняка выходили за рамки компетенции Ходди в качестве ее консультанта и покровителя. Она меланхолично уставилась па огонь, ни на секунду не переставая ощущать на себе его внимательного, испытующего взгляда.

– Значит, сегодня вы познакомились с Дереком Гудменом, – сказал наконец он.

– Откуда вы знаете?

Она покраснела, вспомнив об этой встрече: его обаяние, которому она поддалась против воли, свое неожиданное, почти неприличное бегство...

– Тоби Кэмбл рассказал. А ему рассказала Радна Пэтл, а ей, в свою очередь, Лиз Беннет.

– Вы что, хотите сообщить мне, что каждый мой шаг сразу становится известен и все об этом судачат?

– Кембридж – городок маленький. Тут все про всех все знают и, натурально, судачат. Я сделал одно открытие, которое далось мне не сразу и с большим трудом: научный успех, помимо прочих важных элементов, зависит еще и от умения уживаться с самыми разными людьми, с которыми приходится работать долго, иногда не один десяток лет. А уж если говорить об историческом факультете, то народ у нас очень своеобразный: все сплошь отчаянные неврастеники, эгоисты и сумасшедшие.

– Неужели все такие плохие? – побледнела Клер.

– Я перечислил только положительные черты.

– Потрясающе.

Да-а, в непростую ситуацию она попала, очень даже непростую.

– Мне кажется, в отличие от вас не все так уж хорошо уживаются друг с другом. Доктор Гудмен, похоже, терпеть не может доктора Беннет, и наоборот.

– Ну, для них это нормально. Они чуть не каждую неделю дерутся и снова мирятся.

– Вы хотите сказать, у них роман?

– Нет, у них просто такая дружба.

Он допил остатки своего пива.

– Я тут посмотрел на вас, прикинул, что к чему и, кажется, понял, где собака зарыта. Так что смело задавайте любые вопросы, – он поднял на нее хитрые глаза, – про что угодно и про кого угодно.

– Понятно. Значит, с самого начала вы ждали от меня совсем других вопросов, не о том, где у вас тут находится прачечная, я правильно уловила?

– Правильно.

Клер не хотелось начинать с вопроса, который беспокоил ее больше всего, поэтому она попробовала тонко зайти издалека.

– Когда в июне мы были в Италии, у доктора Кента был роман с некоей Габриэллой...

Она пошевелила пальцами, давая понять, что никак не припомнит фамилию.

– Вы, наверное, имеете в виду Габриэллу Монализу Ариану Гризери, сногсшибательную красавицу и натуральную итальянскую графиню, вдобавок телеведущую?

– Да-да, похоже, это она.

– И что же вы хотите знать?

– Да нет, я просто подумала... просто так, без всякой задней мысли, понимаете... Может быть, вам случайно известно, они все еще встречаются?

– Не знаю. Жаль вас разочаровывать. Обычно у меня тонкий нюх на все романтическое, но этим летом у самого случился удачный роман, и следить за тем, что там у других на этом фронте, не было времени. Но я слышал, что за последние два-три месяца Габриэлла несколько раз приезжала в Лондон для каких-то переговоров с руководством Би-би-си. Они хотят запустить у себя один проект, что-то вроде того, что она делала в Италии... кажется, ток-шоу на темы культуры со всякими знаменитостями. И Энди, думаю, знакомил ее с нужными людьми, ведь с тех пор как по его книге сняли мини-сериал, у него там полно знакомых.

Да-а, с грустью размышляла Клер, если Эндрю Кент помогает Габриэлле покорять Лондон, у них все серьезно. Что ж тут странного, что он ее избегает.

– Но сдается мне, у вас на уме есть еще кое-что.

– В общем-то, да... Я не совсем понимаю, что имела в виду доктор Беннет, – покачала Клер головой. – Сначала она была вроде мила со мной, а потом вдруг...

– Ляпнула что-то такое, что вас больно задело? – сочувственно кивнул головой Ходди. – Язычок у нее острый, это правда, мне тоже не раз доставалось. За словом в карман не лезет, но я на нее не обижаюсь. Ее одну из первых приняли учиться в Тринити, а раньше женщин вообще не принимали... дело было в семьдесят седьмом, когда в школах ввели смешанное обучение. Об этом не любят распространяться, сразу приходят на ум допотопные обычаи нашего колледжа. И преподавать в колледже она стала одной из первых женщин, и это тоже далось ей немалой кровью. Если говорить об уме и таланте, то большинству преподавателей-мужчин здесь до нее далеко, но по карьерной лестнице они все равно шагают быстрей. Она обожает проверять людей на вшивость. Для многих общение с Лиз – всегда испытание. Не испугаетесь – станет уважать.

– Она сказала, что Эндрю из кожи вон будет лезть ради меня. По ее словам выходит, что причина, по которой он пригласил меня сюда, не имеет отношения ни к моему диплому, ни к моей научной работе.

– Так вот что вас беспокоит.

Ходди наклонился к ней поближе, как бы желая сообщить кое-что по секрету.

– Тут вот какое дело. Были, конечно, всякие разговоры. Когда Энди добился того, чтобы вам предоставили все права и привилегии, которыми пользуются штатные преподаватели Тринити, хотя вы таковым не являетесь, он сам поставил себя под удар. Он потянул за некоторые ниточки...

– Какие такие ниточки?

– Ну, скажем, что касается вашей квартиры. У вас очень хорошая, просто прекрасная квартирка. А преподаватели на временной ставке обычно вообще не получают жилья в колледже.

– Понятно.

Клер закусила губу. Так значит, у ее коллег хватало поводов смотреть на нее косо еще до того, как они с ней познакомились. Прекрасно.

– Ходди, как вы думаете, неужели он пригласил меня на работу из каких-то нехороших соображений?

– Не стану врать, я не знаю, что у Энди на уме, но одно могу сказать: из всех моих знакомых он единственный человек, на которого я всегда могу положиться, потому что он человек с правилами. Настоящий бойскаут, понимаете? И всегда им был. Он правильный парень, наш Энди, на таких, как он, держится наша школа, наша страна, наши традиции. Секс, наркотики и рок-н-ролл промчались мимо него, как скорый поезд. Такое впечатление, будто всю свою юность он провел на пустой платформе вокзала Виктории со свернутой газетой «Таймс» под мышкой и напевая что-нибудь из Рахманинова.

Клер совсем не таким представляла себе Эндрю Кента. Да, он бывал, конечно, и нудноват, а порой уж очень самонадеян, да и вообще вел себя так, будто всегда прав, и это раздражало Клер, ведь она-то знала, что всегда права, конечно, она. Но ей казалось, что Эндрю не всегда такой пай-мальчик, как думает о нем Ходди. В Эндрю Кенте она чувствовала родственную душу: да, он всю свою жизнь следовал правилам, но втайне томился желанием взбунтоваться и сбросить с себя оковы условностей. И она мечтала помочь ему сделать это, мечтала, что они станут во многом помогать друг другу. Ну вот, например, чтобы раскрыть тайну письма Россетти, они ведь оба нарушали некоторые правила, и это было нормально.

– Послушаешь вас, так он просто зануда, – недовольно сказала Клер.

– Иногда я так и думаю, – пожал плечами Ходди. – Но я – это я. Я всю свою юность протанцевал в полуголом виде на дискотеках, как и всякий другой нормальный гомосексуалист. А если уж говорить совсем по существу, так я считаю, что Энди пригласил вас сюда работать потому, что в Венеции увидел перед собой, как, впрочем, и я тоже, молодого и весьма перспективного ученого-историка. И кто бы там что ни говорил о его личных чувствах, и каковы бы они ни были на самом деле, он никогда не пойдет против правил.

– А что это за правила такие?

– Что касается личных отношений?

Клер кивнула, и он продолжил:

– Студенты, само собой, по моральным, правовым и эстетическим соображениям здесь полностью исключаются. Вот вас, например, интересуют восемнадцатилетние мальчики?

– Абсолютно не интересуют.

– А девочки?

– То же самое.

– Отношения между коллегами не столь строго запрещены, но категорически не одобряются.

– Преподаватели никогда не вступают в подобные отношения?

– Я бы не стал говорить, что совсем никогда, но, скажем, нечасто, и почти всегда с нехорошими последствиями.

– Но некоторые преподаватели живут в колледже годами.

– Да, но если они женятся или просто сходятся, в зависимости от обстоятельств, то переезжают жить в другое место. На территории колледжа позволено жить только жене магистра и его семье. Довольно много преподавателей, и особенно семейные, живут в городе. Но пока преподаватель проживает на территории колледжа постоянно, сексуальные связи строго порицаются. Особенно если другой партнер также преподаватель.

Он криво усмехнулся.

– Жалко, – сказала Клер.

– Не расстраивайтесь. Сейчас у нас не так уж все плохо, как было когда-то. В наши дни Кембридж стал другим, тут теперь придерживаются более широких взглядов. Куда ни ткни пальцем, везде воинствующие лесбиянки. Даже члены команды регби отказались от вековой традиции окунать гомосеков в фонтан. Самим же лучше, иначе лесбиянки избили бы их до потери сознания.

– И все-таки, мне кажется, это неправильно.

– Возможно. Но, как вам известно, устав колледжа изначально строился как монастырский, и преподаватели когда-то давали обет безбрачия. И эта традиция прекратилась только где-то в девятнадцатом веке. Сама мысль о том, что между преподавателями будут сексуально-интимные отношения, была несовместима с цельной концепцией учения как служения. Времена, конечно, изменились, но в каком-то смысле заведение все-таки остается закрытым. Вы сами уже убедились, что хранить секреты здесь очень нелегко. Поймите меня правильно, я никогда не притворялся другим, какой есть, такой есть, но я давно уже образумился и не смешиваю личную жизнь с профессиональной.

– С самой Италии.

– С самой Италии.

– Но вам, должно быть, иногда очень одиноко.

– Да, иногда, – сказал он со вздохом, и во взгляде его промелькнуло что-то мечтательное, – К счастью, скоро Рождество, а в это время Рим просто прекрасен.

Глава 9

Вторая неделя осеннего триместра

Прошло несколько дней, Клер, так и не дождавшись от Эндрю Кента знаков внимания, решила последовать примеру Ходди и не смешивать профессиональную жизнь с личной. Избегать Эндрю было несложно, куда сложней оказалось оправдать не высказанные вслух, но явные ожидания коллег и руководства колледжа и продемонстрировать всем, что она действительно усердный и работоспособный ученый. Добиться репутации блестящего ученого было бы, конечно, лучше, но бог с ним, на первых порах сойдет и так: она добросовестна и трудолюбива. Помимо преподавания надо было заниматься наукой и в течение трех триместров написать как минимум одну статью, а лучше две; в противном случае ей никогда не предложат остаться в Тринити на постоянной основе. Что тогда делать? Отправиться восвояси, искать место в каком-нибудь маленьком провинциальном колледже у себя в Штатах? После Кембриджа такое снижение статуса оказалось бы катастрофой.

Несмотря на то, что Эндрю встретил ее здесь далеко не с распростертыми объятиями, несмотря на холодность, а порой и недоброжелательность, которую она замечала со стороны ее новых коллег, Клер всем сердцем успела полюбить Кембридж. Он сочетал все преимущества академического городка с многовековой историей, очарованием седой старины. Вымощенные булыжником улицы центральной части города, где разрешалось ходить только пешком, сияли витринами кафе, пабов, книжных магазинчиков и модных лавок. Переступив порог часовни Королевского колледжа, нельзя не почувствовать благоговейный трепет перед великолепием интерьера этой церкви. Тенистые аллеи и узенькие улочки, окружающие Клэр-колледж, а также Гонвилл-энд-Кайус-колледж, погружены в удивительную, таинственную атмосферу Средневековья. Буколический район Бэкс, раскинувшийся вдоль реки Кем, – эти пологие, спускающиеся к воде газоны позади строений колледжа, обрамленные стройными рядами деревьев, – идеальное место уединения, где всегда можно провести несколько мирных, украденных от занятий минут или устроить импровизированный пикник, во время которого так приятно любоваться тренировками преодолевающих встречное течение гребцов восьмерок или спортсменов на лодках с шестом. В октябре листья деревьев в Кембридже окрасились золотом и багрянцем, и солнечные лучи приобрели мягкий золотистый оттенок, вызывающий лишь грустные воспоминания о жарком лете, прохладный воздух бодрил и вместе с тем давал чувство покоя, которое Клер всегда связывала с возвращением осени и началом занятий.

«Если хочешь остаться здесь, – думала Клер, выходя с Нью-корт и шагая в сторону Невилс-корт, – тебе надо много читать».

Научную работу она начала с посещения студенческой Нижней библиотеки, расположенной в подвальном и первом этажах северного крыла Невилс-корт. Неожиданно для себя она оказалась в довольно просторном помещении со стрельчатыми окнами и современным интерьером: большие панели флуоресцентного освещения под потолком изливали обильные потоки света на сработанные из клена книжные полки, на деревянные датские столы и бежевый берберский ковер на полу. Специальные кабинки были оборудованы компьютерами; четыре компьютера стояли и у задней стенки. В фондах библиотеки хранились учебники, книги для обязательного чтения, справочники и периодические издания. Клер прошла в справочный отдел, чтобы выписать несколько исторических журналов: «Ежегодный бюллетень исторической литературы», «Постоянство и перемены» и «Обзор литературы по истории Англии», – ей хотелось посмотреть, о чем в последнее время писали другие историки. Когда выбираешь тему исследования, не мешает проверить, не застолбил ли ее кто-нибудь еще.

Но сначала надо определиться. Ее интересует не общий ход исторического процесса, не тенденции и не статистика, но прежде всего судьбы живых людей. В своей диссертации, например, Клер писала о жизни Алессандры Россетти, юной венецианской куртизанки, которая в начале семнадцатого века отправила в Совет Венецианской республики письмо, предостерегая правителей страны от возможного нападения со стороны Испании. Выяснить, кто была Алессандра, чем она занималась в жизни, проследить ее до тех пор никому не известную судьбу, – для молодого историка это было увлекательное приключение, в конце которого ждал успех. Как ей стало известно, впоследствии, уже после разоблачения тайных интриг испанского правительства, художественно одаренная Алессандра покинула Венецию и переехала жить в Падую, где зарабатывала на жизнь тем, что делала рисунки растений для местного университета.

Клер понимала, что вероятность наткнуться на еще одну столь же драматическую историю, подобную той, что была связана с кознями испанского двора, очень мала. Но что делать, с чего-то начинать надо. Если Алессандра зарабатывала на хлеб насущный как художница, может быть, найдутся и другие женщины не хуже ее. А вдруг ей повезет, и она наткнется на материалы, связанные с работой профессиональных художниц семнадцатого или восемнадцатого века. В базе данных колледжа Клер просмотрела несколько источников, вышла из Нижней библиотеки и по лестничному пролету стала подниматься наверх.

К широкой двери, ведущей в недра библиотеки Рена, надо было подняться по лестнице; здание библиотеки – архитектурная достопримечательность Тринити-колледжа – было спроектировано и построено самим Кристофером Реном. В 1695 году строительство было закончено, и здесь разместилась великолепная, самая богатая библиотека во всей Британии. И через три сотни лет, восхищенно думала Клер, эти эпитеты не утратили своей силы. В огромном прямоугольном помещении фонды хранились в массивных книжных шкафах мореного дуба, расставленных в тринадцати специальных отсеках. Над шкафами на высоте тридцати семи футов располагался длинный ряд высоких стрельчатых окон, почти упиравшихся в звуконепроницаемый потолок. В самом конце широкого центрального прохода, выложенного плиткой из черного и белого мрамора в виде ромбического узора, высилась беломраморная статуя бывшего питомца колледжа, лорда Байрона, в живописной позе застывшего под витражным окном. Классическая архитектура здания, с его благородным изяществом линий, навевала мысли о вечности; библиотека Рена была подобна афинскому храму и посвящена своему божеству – книгам.

А фонды ее действительно были богатейшие, в них хранились уникальные книги и рукописи, датированные еще восьмым веком, на самых разных языках, включая староанглийский, среднеанглийский, латинский и древнегреческий. За последние три столетия библиотека приобрела такие раритеты, как послания апостола Павла в рукописной копии десятого века, целый ряд украшенных цветными рисунками средневековых манускриптов, коллекцию шекспирианы восемнадцатого века, несколько автографов стихотворений Мильтона, старопечатные книги по самым разным предметам, от алхимии до зоологии. Почти все они были получены в качестве дара или завещаны частными коллекционерами, многие из которых были магистрами колледжа или его питомцами и покровителями библиотеки; каждый из них уходил в мир иной, пребывая в спокойной уверенности, что в одном из самых прекрасных книжных хранилищ в мире его частной коллекции ничто не грозит. По традиции каждая коллекция хранилась на полках отдельно. Наиболее ценные единицы помещались под замком в закрытых помещениях, по два в каждом конце библиотеки.

Клер остановилась возле расположенной сразу возле входа стойки заказов. Библиотекаря за ней не было, и от нечего делать она разглядывала предметы, аккуратно расставленные на видавшем виды письменном столе: здесь была книга записей в кожаном переплете, тоненькая стопка белой бумаги, деревянная коробочка для карандашей, ручной точильный прибор, телефонный аппарат с дисковым набором номера, которому было небось не менее полувека. Ни компьютерного монитора с клавиатурой, ни даже простых шариковых или гелевых ручек. Даже табличка с именем библиотекаря: «Мистер Малкольм Пилфорд», – судя по шрифту, была изготовлена в давно ушедшую эпоху.

Было такое ощущение, что она разглядывает какую-то старинную диораму, но Клер понимала, что аскетическая обстановка на столе библиотекаря – результат не только времени и обстоятельств, но и особых принципов функционирования библиотеки. Такие книгохранилища, где, как правило, работают ученые, и материалы на дом не выдаются, имеют свои особые, строгие правила, позволяющие посетителям далеко не все. Даже в ультрасовременной Британской библиотеке, содержание которой стоит государству миллионы фунтов стерлингов, не разрешается пользоваться чернильными ручками или проносить в помещения читальных залов личные и посторонние предметы, и прежде всего сумки и рюкзаки, чтобы у читателя не возникало соблазна умыкнуть драгоценную библиотечную собственность. Карандаш, портативный компьютер и простая тетрадка – вот и все, что позволяется брать с собой в читальный зал, и охрана, поставленная у дверей, бдительно проверяет каждого, как входящего в библиотеку, так и покидающего ее. В библиотеке Рена ничего такого нет: ни охраны, ни камеры хранения, – но и услугами ее пользуются только преподаватели Тринити-колледжа, которым можно всецело доверять и которые все лишнее и ненужное для работы в фондах оставляют дома.

Клер захватила с собой лишь новенькую, сшитую металлической спиралью тетрадку и пару карандашей, еще у нее были с собой ключи и, в качестве единственной уступки современности, мобильный телефон. Выключенный, конечно. Но беспокоиться о том, что можешь нарушить спокойную, сосредоточенную работу других, не приходилось. В зале сидел всего один читатель, приютившаяся за столом позади статуи Байрона молодая женщина. Ученые из других университетов и колледжей, чтобы пользоваться фондами библиотеки Рена, должны иметь специальное разрешение, но его, похоже, тут никто не спрашивает и не регистрирует, и это несколько удивило Клер. Впрочем, библиотека функционирует явно не в режиме полной загрузки. В Тринити-колледже числится не более двадцати активно работающих преподавателей истории да горстка аспирантов, поэтому стоять в очереди за каким-нибудь редким изданием или рукописью вряд ли придется. Статус преподавателя, пускай и на временной ставке, предоставлял Клер привилегию заказывать и просматривать сразу несколько единиц хранения; это почти немыслимое право кружило ей голову – такого она вряд ли дождется в других аналогичных библиотеках.

Но вот в дальнем конце помещения, за статуей Байрона под высоким витражом, из-за тяжелой бархатной портьеры, драпирующей широкий дверной проем, появился человек. Он остановился возле стола, за которым работала женщина – длинные каштановые волосы ее были зачесаны назад и стянуты ленточкой, – и обменялся с ней короткими репликами. При этом он довольно фамильярно положил ей руку на плечо, но тут, подняв голову, заметил ожидающую Клер. Он сразу двинулся в ее сторону; не бросился со всех ног, но и не поплелся нехотя, что было бы неучтиво, но именно двинулся, сохраняя спокойствие и достоинство, в котором чувствовалась удивительная гармония власти и авторитета, с одной стороны, и готовности быть полезным другим людям – с другой. Шаги при ходьбе он отмерял так, что каждый раз попадал ступней прямо посередине мраморной плитки: черная – белая, черная – белая. Глядя на него, нельзя было усомниться: вот идет владыка этого царства книг, который счастлив будет оказать помощь всякому, кто войдет сюда со своей заботой.

– Чем могу служить?

Клер представилась, и библиотекарь широко улыбнулся, демонстрируя самое искреннее гостеприимство.

– Очень приятно с вами познакомиться, – сказал он, и теплота, с которой он приветствовал ее, даже несколько обескуражила Клер.

Мистеру Пилфорду было не менее семидесяти, но даже если и так, то, принимая во внимание возраст некоторых ее коллег, на вид он оказался моложе, бодрее и энергичней, чем она ожидала. На голове его топорщилась густая щеточка серебристых, коротко стриженных волос; невысокого роста, он держал себя величественно, даже с какой-то военной выправкой, что говорило о характере твердом и решительном. На нем был твидовый пиджак, темно-зеленая вязаная жилетка и удивительный галстук-бабочка в голубую и зеленую полоску – все это выглядело очень стильно. Вдобавок круглые черные очки – такие она видела только на фотографиях Джеймса Джойса.

– Что желаете заказать, доктор Донован?

– Меня интересует одна книга из собрания Баркли, – сказала Клер, заглянув в свою тетрадку, – В частности, письмо одной женщины, ее звали Мэри Бил, в конце семнадцатого века она была придворной художницей.

Клер показала ему выходные данные книги, нацарапанные карандашом в разлинованной бледными линейками тетрадке.

– Позвольте поинтересоваться, в какой именно области лежат ваши исследования? Я мог бы попробовать поискать что-нибудь еще, связанное с вашей темой.

– Я разыскиваю письменные документы, имеющие отношение к жизни художниц этой эпохи, а еще лучше – написанные их рукой.

– Какой именно эпохи?

– Раннего Нового времени, начиная с семнадцатого века.

Библиотекарь прищурился, посмотрел в потолок, пересчитывая балки или перебирая в памяти все, что там у него хранилось.

– Начать именно с коллекции Баркли – неплохая мысль. В ней далеко не все еще разобрано и занесено в каталог, поэтому трудно сказать, что можно там обнаружить.

Глаза мистера Пилфорда при этом вдруг полыхнули неким странным, таинственным огнем, словно желание Клер задело его за живое... или это ей только показалось?

– Кроме того, вы могли бы также заглянуть в собрание сэра Генри Пакеринга, – продолжил он, потом пожал плечами и развел руками, – Правда, там тоже не все еще каталогизировано, хотя собрание поступило к нам триста лет назад, сразу после окончания строительства библиотеки. Обе коллекции находятся в отсеке под литерой «R», в самом конце.

Клер прошла вдоль широкого центрального прохода, мимо великолепных книжных шкафов мореного дуба, где в кожаных переплетах хранилось столько удивительных тайн, мимо резных щитов с гербами работы Гринлинга Гиббонса[17], мимо мраморных бюстов Ньютона и других, безмятежно взирающих на нее сверху вниз выдающихся личностей, мимо стендов, где особенно ценные экспонаты – первое издание Шекспира, оригинальная рукопись «Винни-Пуха» А. А. Милна и некоторые другие – были выставлены под стеклом. Женщина с хвостом на затылке, работающая за столом, стоящим позади статуи Байрона, как только Клер оказалась рядом, закрыла свой портативный компьютер.

– Извините, – сказала она. – Я загораживаю вам проход.

Проговорив это, она даже не посмотрела на Клер. На ней была длинная широкая юбка, которая доставала до самых лодыжек, а сверху мужской серый кардиган на пуговицах, который висел на ее худой фигуре, как истрепанный, старый чулок. Карманы, битком набитые смятыми бумажными салфетками, оттопыривались. Закрывая одну за другой три раскрытые книги и аккуратно складывая их в маленькую стопочку, она не поднимала глаз.

– Вовсе не загораживаете, – откликнулась Клер.

– Не положено занимать место, которое может потребоваться преподавателю.

– Не вижу никакой проблемы, – отозвалась Клер.

Для студентки она несколько старовата; скорей всего, аспирантка, подумала Клер.

– Места хватит для всех.

Но женщина уже сунула под мышку ноутбук, а другой рукой сгребла книги.

– Извините, – еще раз пискнула она, повернулась к Клер спиной и быстро потопала прочь, к столу библиотекаря.

Клер только головой покачала и отправилась дальше. Выполненная из кованого железа в стиле барокко решетка, перекрывающая доступ к отсеку «R», оказалась запертой на ключ. Клер обернулась, поискала глазами мистера Пилфорда, но тут вспомнила, что ключ-то у нее самой имеется. Как и обещал помощник казначея, ключ «фа» легко открыл замок. Клер осторожно потянула на себя решетку, та заскрипела, и девушка вошла в слабо освещенную книжную секцию. С трех сторон здесь ее окружали книжные стеллажи высотой не менее тринадцати футов, тесно уставленные томами самых разных размеров. Толстые книги и книги большого формата стояли на нижних полках, где пространства было больше, а те, что поменьше, – на верхних, расположенных так высоко, что добраться до них можно было, только воспользовавшись специальной лесенкой. В сафьяновых переплетах, а также переплетах из свиной и бычьей кожи хранились литературные произведения; на многих корешках имелись рельефные, тисненые, позолоченные клейма. В сумраке помещения тускло мерцали золотом причудливые узоры, отсвечивали украшенные богатым орнаментом края и фамильные гербы. Она с наслаждением вдыхала знакомый бодрящий аромат книг: запах пыли, коричневой кожи, размягченной бумаги, старого пергамента – этот запах говорил Клер о том, что здесь бьется мысль, здесь хранится чья-то тайна, здесь собрано человеческое знание.

Человек она была склада скорее логического и весьма практична и, тем не менее, глубоко верила, что книги – это вещи в некотором роде волшебные. Словно перелистывая бумажные страницы, забранные в старинные кожаные переплеты и усеянные крохотными черными значками, можно услышать голоса из прошлого. Голоса людей, переживших века, людей, которые могут войти в твою жизнь, открыться твоему разуму и твоей душе, чтобы рассказать о том, что они знают, что умеют, что видели и что чувствовали когда-то. Ну разве это не волшебство?

Сначала она решила поискать фолиант, ради которого и пришла сюда, хотя скоро убедилась, что задача эта не из легких. Большинство книг в отсеке «R» были напечатаны и переплетены задолго до того, как людям пришло в голову, что для удобства название книги надо печатать и на корешке. Она где-то читала, что в то время, когда строили эту библиотеку, книги на полках ставили корешком к стенке, а в специальном «шкапике» или закрытой тумбочке в конце каждого стеллажа лежал список стоящих на нем томов. К несчастью, в начале восемнадцатого века от этих списков отказались. Теперь, чтобы найти интересующую тебя книгу, надо доставать каждую и открывать ее титульный лист.

Все книги из собрания графа Баркли были помечены гербом, на котором был изображен замок и рысь, и их легко было отличить от книг сэра Генри Пакеринга, на которых стоял гербовый щит его рода с изображением трубы и ворона. Целый час Клер перебирала книгу за книгой, пока не нашла то, что искала. Она прекрасно умела обращаться со старыми книгами, чтобы избежать случайного их повреждения. В некоторых библиотеках читателям даже выдают специальные белые хлопчатобумажные перчатки, и работать с книгами разрешается только в них, но такое встречается нечасто, для большинства библиотек достаточно чисто вымытых рук и аккуратности профессионала. В помещении сектора стоял спроектированный самим Кристофером Реном квадратный дубовый стол, посередине которого был смонтирован четырехсторонний вращающийся пюпитр. Довольно остроумно, подумала Клер, водружая на пюпитр свой фолиант.

Это, собственно, была не книга, изданная и напечатанная в типографии, но переплетенное собрание писем, каждое из которых было вставлено в оправу из плотной желтоватой бумаги, что немного напоминало старинный фотоальбом. К сожалению, нигде не было сказано, собирались ли эти письма в ту же эпоху, когда они были написаны, или гораздо позже. Большая часть писем, похоже, датировалась двумя последними десятилетиями семнадцатого века и была написана разными людьми. Клер предполагала, что между ними должна быть какая-то связь, но какая именно, объяснений нигде не было. Без сомнения, это была просто семейная переписка. Просмотрев примерно две трети писем, она наткнулась на послание, написанное некоей придворной художницей.

18 февраля 1678 года

Моя дорогая леди Баркли!

Позвольте мне подтвердить, что начиная с 1 марта и далее каждый день (за исключением, разумеется, воскресений) до окончания работы Вы и Ваш муж позируете для портрета у меня в студии на Пэлл-Мэлл. Гонорар за каждый из портретов составит десять фунтов стерлингов, что, как сообщил мне мистер Бил, для вас вполне приемлемо.

Остаюсь и пр. и пр.

миссис Мэри Бил

Это ли не свидетельство того, что письмо написано профессиональной художницей, зарабатывающей на жизнь своим трудом? Однако столь скудного материала едва ли хватит даже на небольшую статью. Клер пролистала фолиант до конца, но больше ни одного письма от этой художницы и даже упоминания о ней не нашла. Она встала, отнесла книгу на место и огляделась. Сердце ее болезненно сжалось. Так много книг и так мало времени.

Она понятия не имеет, с чего начать. Хорошо бы наметить определенную полку и, начиная с нее, методически просматривать одну за другой... Но если даже бегло просматривать каждый том, на это уйдет много дней. Можно просто выбирать книги наугад или устроить такую игру: брать по одной книге с каждой полки по очереди. Но что правда, то правда: без четкого и подробного каталога быстро найти нужный материал здесь практически невозможно. И она решила проверять каждую первую книгу с левой стороны каждой полки, эта методика облегчит ей возможность всякий раз продолжать изыскания как раз с того места, где она закончит.

Первой книгой оказался иллюстрированный том из собрания Пакеринга: «Королевская игра в шах и мат, предоставлявшая приятное времяпрепровождение покойному королю и его придворным», опубликованная в Лондоне и написанная Джоакино Греко в 1656 году. Вторая – из коллекции Баркли: «Recherches anatomiques et phisiоlogiques sur la structure intime des animaux et de vegetaux, et sur leur motilite», Париж, Рене Анри Дютрош, 1684 год. Третья снова из собрания Баркли: «Экспериментальная философия в трех книгах, содержащая новейшие опыты с микроскопом, ртутью и магнитами. А также с некоторыми логическими выводами и правдоподобными гипотезами, из них вытекающими», Лондон, Теофил Равенскрофт, член Королевского общества, 1670 год. И снова из Баркли, на этот раз труд семнадцатого века, посвященный хирургии: «Chirurgia spagyrica / Petri loannis Fabri doctoris medici Monspeliensis. In qua de morbis cutaneis omnibus spagyrice & methodice agitur, & curatio eorum cita, tuta, & iucunda tractatur», Тулуза, Пьер-Жан Фабр, 1626 год. Следующая книга, из собрания Пакеринга, имела длинный подзаголовок, типичный для той эпохи: «Тайны опиума, открытые доктором Джоном Джонсом... который: I. Сообщает сведения об именах опиума, способах его приготовления, сортах и действии, и так далее. II. Доказывает, что все прежние взгляды на его действие являются чистой химерой. III. Демонстрирует, в чем заключается истинное его действие. IV. Доказывает зловредность его активного начала, а также демонстрирует способы выделения последнего, превращающие его тем самым в прекрасную и безопасную панацею, и, наконец: V. Объясняет его болеутоляющее и целебное использование», Лондон, Джон Джонс, 1701 год. Следующая книга опять была посвящена медицине: «Organon salutis. Средство очищения желудка, а также разнообразные новые опыты, доказывающие достоинства табака и кофе: как много в них заключено полезного для здоровья человека», Лондон, Уолтер Рамси, 1657 год.

Чтобы дотянуться до самой высокой полки, Клер пришлось встать на одну из имеющихся в отсеке четырех лесенок и, насколько возможно, вытянуть руку вверх. Но возможным оказалось лишь коснуться пальчиками корешка желаемого тома. Она вспомнила про Алису, когда та, оказавшись в Стране чудес, пыталась достать ключ со стола, а он непрерывно рос, становясь все выше и выше. Лишь постепенно и осторожно она высвободила, наконец стиснутую с обеих сторон книгу. Но при этом зацепила стоящую рядом, и та с глухим стуком упала на пол, подняв вокруг облако пыли. Клер похолодела от страха и затаила дыхание, ожидая, что вот-вот услышит приближающиеся шаги мистера Пилфорда.

Когда стало ясно, что до ушей библиотекаря не долетело ни звука и печальный результат, к которому привело ее желание во что бы то ни стало достичь своей цели, можно незаметно исправить, Клер сошла со скамейки и подняла упавшую книгу. Это был том толщиной около трех четвертей дюйма и размерами приблизительно пять на семь, в простом кожаном переплете цвета гречишного меда, без каких-либо знаков или отметин, исключая разве что царапины и пятна, нанесенные временем. Внешне книга была столь непривлекательна, что Клер подумала, уж не учебник ли это какого-нибудь школяра. Она открыла книгу на первой странице: на ней не было ничего, кроме написанной по-английски и поблекшей от времени даты: «Ноябрь 1672».

Из любопытства решив полистать этот загадочный том, она села за стол и установила его на пюпитр. Открыла одну страницу – ничего не поняла, другую – то же самое, и так далее: странная книга представляла собой рукопись на языке, которого она не только не знала, но и вообще никогда в глаза не видела. Не латынь и не древнегреческий, не древнееврейский и, разумеется, не английский. Больше всего значки были похожи на алхимические символы или алгебраические формулы, но вряд ли манускрипт имел отношение к математике. Она знала, как могут выглядеть уравнения, а здесь – просто ряды странных раздельных и изящных значков, аккуратными, ровными строчками заполняющих каждую страницу.

Скорей всего, это какой-то шифр. В Венеции она имела дело с зашифрованными письмами, написанными рукой Алессандры Россетти, и вместе с Эндрю Кентом она их расшифровала. С тех самых пор Клер стала очень интересоваться всякими шифрами, кодами и тайнописью. В семнадцатом и восемнадцатом веках документы частенько зашифровывались. Кодами пользовались буквально все: посланники, короли, купцы, любовники – в официальных бумагах, в частной переписке и даже в бухгалтерских книгах. Только так можно было хранить свои тайны. Но и это не всегда помогало, поскольку дешифровщиков на свете развелось не меньше, чем шифровальщиков и изобретателей новых шифров.

Нет, на бухгалтерскую книгу это не похоже. Тут что- то частное, личное, возможно, журнал или дневник. Страницы не пронумерованы, но навскидку их здесь шестьдесят-семьдесят. Она осторожно переворачивала пожелтевшие листы; где-то посередине она обнаружила еще одну дату: «Декабрь 1672». Она была выведена все тем же тонким, изящным почерком. Может быть, это все-таки дневник? Инстинктивно Клер чувствовала, что писала женщина. Интересно, пытался ли кто расшифровать его? Или он так и пролежал здесь несколько сотен лет, чей-то голос, замурованный в этой библиотеке на века и дожидающийся, что его кто-нибудь услышит? Может быть, он дожидался именно ее?

Мм... а что, если написать работу о шифровальном искусстве в семнадцатом веке? Тема, конечно, огромная, однако такое исследование может привести к новому пониманию предмета, открыть новые к нему подходы. Но прежде всего надо найти к этому шифру ключ и прочитать, что здесь написано.

Клер уселась поудобней и принялась неторопливо и аккуратно переносить значки в свою тетрадку. Работа оказалась кропотливой и долгой. Вынести книгу из библиотеки было нельзя, а ксерокопию заказывать ей не хотелось. Не потому, что опасалась повреждения манускрипта – мистер Пилфорд и его помощники наверняка умеют работать со старыми и хрупкими документами, – ей просто не нравилась мысль, что книгу станут разглядывать посторонние люди. У нее уже возникло чувство собственника по отношению к этой таинственной рукописи. Она продолжала терпеливо трудиться. Не сразу, правда, удалось научиться точно воспроизводить наклон букв, если, конечно, это буквы, но через пару часов она привыкла и уже работала с постоянной скоростью и ко времени закрытия библиотеки рассчитывала скопировать не менее половины предполагаемого дневника. Некоторые значки повторялись довольно часто, и Клер еще больше уверилась в том, что это какой-то шифр. Но смысл того, что она переписывала, оставался, конечно, ей совершенно непонятен.

– Доктор Донован.

От неожиданности Клер чуть не подпрыгнула на стуле. У распахнутой решетки стоял библиотекарь.

– А, это вы, мистер Пилфорд!

Она подавила в себе желание скрыть от его глаз и книгу, и свою тетрадку.

– Вы разве не слышали звонка, доктор Донован? Заканчивайте, прошу вас.

– Нет, не слышала. Неужели уже шесть часов?

– Да, уже шесть. Время закрываться. Не говоря уже о том, что мне пора пить чай.

– Разумеется, мистер Пилфорд.

– Будьте добры, поставьте книги туда, где вы их взяли.

– Да, мистер Пилфорд.

Библиотекарь выглядел достаточно безобидно, но в его манерах было столько холодной чопорности, что Клер сразу поняла: неповиновения здесь не потерпят. Довольно неохотно она закрыла дневник и поставила его обратно на верхнюю полку. Покинув библиотеку, Клер отправилась домой, обогнув здание с тыла и выйдя на Нью-корт через западные ворота.

И надо же такому случиться: в это же самое время именно через западные ворота как раз проходил Дерек Гудмен.

– Доктор Донован! – радостно окликнул он ее. Видно было, что ему приятно встретиться с ней еще раз.

– Добрый вечер, доктор Гудмен, – поклонилась она. Просидев в библиотеке несколько часов подряд без перерыва, Клер чувствовала себя так, словно он поймал ее на том, что она дремала и только что очнулась, словом, врасплох. Боже, а вдруг на голове у нее воронье гнездо – она знала за собой привычку о чем-нибудь думать и при этом накручивать на палец волосы.

– Ну, как дела?

– Отлично, – ответила она.

– Правда? – Он сощурил глаза и внимательно вгляделся ей в лицо. – А вот я в этом не уверен, ей-богу. У вас такой вид, будто вы просидели несколько часов в темном подвале, предаваясь каким-то скорбным думам. На лице написано, что Кембридж для вас не самое уютное место в мире.

– Нет-нет, у меня все хорошо, честное слово! – Она старалась говорить как можно искреннее.

– Кстати, сегодня хоть вечер у вас свободен?

Клер очень надеялась, что в течение дня ей звонил Эндрю Кент, но в эту минуту вряд ли было удобно проверять звонки на мобильнике, хотя ей до смерти хотелось это сделать. Впрочем, кто его знает, едва ли он ей звонил. Судя по опыту последних дней, шансов было мало.

– В общем-то, да.

– Такая красивая и такая одинокая, а ведь сегодня пятница. И вы хотите меня уверить, что у вас все хорошо?

– Я весь день работала в библиотеке Рена.

Дерек засмеялся.

– И это вы называете все хорошо? Вы же знаете поговорку: работа – не волк...

Клер улыбнулась.

– ...в лес не убежит, – закончила она.

– Точно. И еще: от работы кони дохнут.

– Что-о?

– А вот пойдемте со мной, посидим где-нибудь в пабе за кружечкой пивка, я вам еще не такое расскажу про пользу работы.

– Прямо сейчас?

– А у вас что, есть теперь занятие поинтересней?

Дерек широко улыбнулся, и Клер снова почувствовала странную слабость в коленках.

Разумеется, занятия поинтересней у нее не было.

Глава 10

5 ноября 1672 года

Первые утренние звуки размыты, неотчетливы, утренний сон преображает их в странные образы: жужжанье рассерженных пчел, шум морского прибоя, треск поверженного ударом молнии и падающего дерева. Но, в конце концов, звуки реального мира все глубже, все настойчивей вторгаются в дремлющее сознание, и Анна поднимает голову от стола. Она заснула перед самым рассветом, опустив голову на раскрытый дневник; вероятно, как писала, так и задремала. Откуда-то снизу доносятся громкие голоса, слов не разобрать, но она слышит звонкий, требовательный голос матери и более низкие звуки терпеливых увещеваний миссис Уиллс. Анна уже знает, чем это кончится, и остается неподвижной, пока не убеждается, что не ошиблась: мать разражается длинным потоком слов, дверь ее спальни хлопает, и в замке с лязгом поворачивается ключ. Миссис Уиллс стоит на лестничной площадке снаружи, бессмысленно дергает круглую дверную ручку и, задыхаясь, бормочет проклятия... впрочем, довольно умеренные, злиться всерьез ей совесть не позволяет.

Анну не удивляет утренний шум и ссора домашних: такое бывает довольно часто. Она снимает покрывало с нетронутой постели и накидывает его поверх ночной рубашки. Ноябрьским утром прохладно даже в мансарде, куда стекается все тепло, поднимающееся из кухни, расположенной в цокольном этаже дома, и от полудюжины каминов на нижних этажах. Она быстро подходит к стоящему рядом со шкафом небольшому зеркалу. Прическа в беспорядке, волосы спутались, а на щеке чернильное пятно. Она слюнявит палец и трет его: толку мало. Бросив это занятие, Анна выходит из комнаты и спускается по лестнице, но по дороге останавливается этажом ниже и стучит в дверь спальни матери.

– Прочь! – кричит та за дверью.

Не зная, что делать, Анна опускает голову и молчит.

– Мама, это я, Анна.

– Сегодня утром я никого не принимаю.

«Но я же тебе не чужая, я твоя дочь», – хочется прокричать в ответ, но она смущенно молчит: не нужно, чтобы ее слышали внизу, да и бесполезно. Мать теперь не часто ее признает.

Шарлотта Дюфей Брискоу родилась в довольно состоятельной семье, обитавшей в Монпелье[18]. Девушка она была избалованная и своевольная, и ее тяга к знаниям, а также сердечная склонность к молодому врачу-англичанину, который учился в прославленном университете города, не только не встретили возражений со стороны родителей, но были одобрены... впрочем, они были уже немолоды, чтобы протестовать, да и порядком устали от ее капризов. После свадьбы она с мужем переехала жить в Париж, где у него открылась неплохая практика, в частности среди придворных английского королевского двора в изгнании. Да, когда-то Шарлотта тоже была врачом, и не менее искусным, чем ее муж, доктор Брискоу, несмотря на то, что у нее, как и у Анны, не было законного права заниматься врачеванием. Анна помнит эти годы во Франции, счастливые годы, но она тогда была ребенком и теперь понимает, что им в то время приходилось нелегко. После Анны Шарлотта родила еще троих, но все они умерли в младенческом возрасте, и последующий переезд в Лондон дался ей с трудом. По сравнению с Парижем Лондон показался ей грязным, скученным городишкой, жить в котором к тому же было весьма небезопасно. Потом нагрянула чума, за ней Большой лондонский пожар[19]. После 1666 года и Анна, и ее отец стали замечать, что Шарлотта стала какой-то рассеянной и забывчивой. Психическое заболевание прогрессировало, а уж после убийства отца здоровье матери совсем пошатнулось. Неожиданные и резкие смены настроения, необдуманные поступки следовали один за другим все чаще; порой она даже бывала жестокой с близкими. В редкие минуты, когда наступало улучшение, она была весела и добра, как котенок, с удовольствием рисовала в своей комнате или составляла букеты. Но порой, обманув бдительность домашних, она уходила из дому и подолгу бродила одна по улицам города. Добрые соседи нередко находили ее, заблудившуюся и растерянную, то на рынке, то в какой-нибудь аптеке и приводили домой. Но лондонцы ненавидели французов и вообще католиков, а это значит, что для француженки, особенно если она не вполне в своем уме, гулять по городу довольно опасно.

По-настоящему приятно Шарлотте общество одной только юной Люси Харснетт, их служанки. Нетвердо ступая, Анна спускается ниже, проходит второй этаж, где расположены комнаты Эстер и миссис Уиллс, потом мимо гостиной на первом этаже. Интересно, почему Люси сейчас не наверху, с матерью, думает она. Причина ей открывается только на кухне: там явно что-то происходит, кажется, даже ссорятся. Правда, настоящая буря, похоже, закончилась, и она наблюдает лишь отражающиеся на лицах последствия. Лицо миссис Уиллс разгневано, она будто все еще мысленно бормочет проклятия. Люси и Эстер Пинни, другая служанка, сидят за кухонным столом и с кислым видом ковыряют вилками в тарелках с завтраком, состоящим из сыра, хлеба и селедки. Рядом стоит поднос с тарелкой нетронутой еды.

– Мама снова отказалась от завтрака?

– Даже Люси не уговорила, – резко мотнув головой, отвечает миссис Уиллс, – Люси сообщила миссис Брискоу, что яиц на завтрак сегодня не будет, а ваша матушка рассердилась и убежала. Я пошла наверх, чтобы извиниться и все загладить, но она еще больше рассердилась, а потом, – миссис Уиллс бросила неодобрительный взгляд на девушек, – вытолкала меня и заперлась, потому что кто- то оставил ключ изнутри.

Приглядевшись, Анна видит, что голубые глаза Люси припухли, а на нежных, как спелый персик, щеках ее еще не просохли слезы. Это красивая девушка с мягким и добрым характером, и мать Анны любит ее до безумия. Шарлотте нравится часами расчесывать длинные золотистые волосы Люси, если только та не против, и вообще, стоит ей только увидеть перед собой безупречную, чисто английскую красоту этой девушки, она легко успокаивается. Когда Шарлотта выходит из себя, всегда зовут Люси – само присутствие ее действует на больную благотворно. Но сегодня, похоже, ее расстроило что-то очень серьезное.

– Я его там не оставляла, – фыркнула Люси.

– И я не оставляла, – горячо прибавила Эстер.

– Нет, это ты его там оставила, – говорит Люси, – Что я, дура, что ли, оставлять ей там ключ?

– А я в этой комнате вообще почти не бываю, а вот ты там вечно торчишь.

– Ты сделала это нарочно, – с негодованием говорит Люси. – Ты хочешь, чтобы мне попало, потому что завидуешь.

– Кому, тебе? Стану я завидовать какой-то дуре, которая вечно не помнит, что делает!

– Хватит, девочки, – приказывает Анна.

Служанки смущенно умолкают.

Ну почему у нее никак не получается наладить мир в семье, как делала ее мать, когда была здорова? Плохая она хозяйка...

Эстер на год старше Люси, у нее темно-рыжие волосы и лицо сплошь покрыто веснушками, но в свои шестнадцать она еще довольно худа и угловата. Красавицей, как Люси, с которой, увы, ее постоянно сравнивают, она никогда не станет. Когда девочки повзрослели – а они уже служат у Анны шесть лет, – Эстер стала еще и очень обидчивой. Не совсем понятно, сознает ли это она сама, но Анне порой приходится нечаянно подслушивать, как, разговаривая с Люси, она злится; кроме того, из них двоих замечаний Эстер заслуживает чаще: то со стиркой не справится, то постель застелет не так, как надо, то пошлешь ее с поручением на пятнадцать минут, а она полдня где-то прогуляет. Анне частенько приходит в голову, что в доме у нее обитают две феи: только одна добрая, а другая не очень. Но не вечно же они будут с ней жить. Обе девушки – сироты, и Анне, их хозяйке и опекунше, скоро придется подумать об их приданом. Она переводит взгляд на Эстер, и та сразу опускает полыхающие скрытым огнем глаза в тарелку. Еще неизвестно, захочет ли кто взять за себя такую.

– Меня не волнует, чья это работа, – говорит миссис Уиллс, – Завтракайте поскорей, а потом марш наверх, вскрывать дверь миссис Брискоу: одна будет ее отвлекать, а другая найдет ключ, иначе учтите, на рынок сегодня не отпущу ни одну, ни другую.

– Слушаюсь, мэм, – в один голос почтительно откликаются те.

Хотя девушек она уже отчитала и теперь стоит спиной и помешивает что-то в булькающем котле на печи, видно, что миссис Уиллс все еще не успокоилась. Анна догадывается, в чем дело, и пытается избежать грозящего ей выговора с помощью отвлекающего маневра.

– Надо бы заказать еще один ключ. Спрячем куда-нибудь, чтобы она не знала, и если снова запрется, дверь легко будет открыть. Пригласите, пожалуйста, сегодня слесаря.

– У нас нет на это денег.

– Уже есть.

Миссис Уиллс стучит деревянной ложкой о край котла, где готовится рагу на обед, и кладет ее в сторону. Потом поворачивается к Анне, и та сразу видит, что маневр ее не удался.

– Интересно, где это вы шлялись всю ночь? Хоть бы предупредили! Я чуть не умерла от страха!

Экономка миссис Уиллс превосходная, хотя несколько строгая; она живет в семье Анны со времени их переезда в Лондон, но Анне порой хочется ей напомнить, что ей уже не двенадцать лет и что она как-никак ее хозяйка.

– Ходила навестить юного Мэтью, ученика мистера Полка.

– И просидели у него всю ночь?

– Я не могла уйти, пока он не умер.

Миссис Уиллс хмурится. Люси обменивается с Эстер тревожным взглядом.

– У него была оспа, – успокаивает их Анна, – А мы оспой все переболели. Для нас это не опасно.

– А разве не опасно, когда женщина по ночам ходит по городу одна?

– Я стараюсь ходить только по освещенным улицам. И у меня всегда с собой нож.

– Нож с собой не только у вас. Только на прошлой неделе нашли мертвым викария, прямо возле Судебной школы. Его обчистили с ног до головы и перерезали глотку от уха до уха.

– Миссис Уиллс, не при девочках, прошу вас...

Экономка сбавляет тон, но позиций не сдает.

– Скрывать от них правду – не значит сделать их жизнь более безопасной, а вот круглых дур из них сделать можно. Дня в этом городе не проходит, чтобы кого- нибудь не ограбили или не убили. Вашему отцу следовало быть осторожней, да и вам тоже не мешает.

– Я просто хотела облегчить страдания бедного мальчика.

– Вы думаете только о своих пациентах, а на других вам наплевать, – не сдается миссис Уиллс.

– Неправда, совсем не наплевать.

Анна подходит к булькающему котлу и вдыхает исходящий из него аромат.

– Там что, говядина?

– Совсем недорого и заплатили... – теперь защищается миссис Уиллс.

Их доходы далеко не всегда позволяют покупать мясо.

– Пахнет потрясающе.

Долгие годы общения с миссис Уиллс кой-чему научили и Анну, она знает, что лучший способ задобрить ее – это похвалить ее стряпню.

– Это на обед, – говорит экономка.

Она бесцеремонно гонит Анну от плиты, но брови ее ползут вверх, а губы складываются в какую-то затейливую улыбку.

– Ровно в полдень. Смотрите, не опаздывайте.

Ученик аптекаря за стойкой аптеки на Блэкхорс-элли поднимает руку.

– Прошу вас, миссис Девлин, помедленней, я не успеваю. Повторите, пожалуйста, последние три.

– Двенадцать скрупул бакаутовой муки, две унции розовой настойки и сарсапареллевый экстракт, шесть унций.

Гусиным пером он чиркает на клочке бумаги несколько загадочных знаков.

– Это все?

Она продиктовала ему уже не менее пятнадцати самых простых препаратов, каждый из которых состоит только из одного ингредиента. Анна любит сама составлять смеси, создавая для каждого пациента с его симптомами уникальные комбинации. Курс лечения мадемуазель де Керуаль будет состоять из некрепкого травяного слабительного, небольшого количества нашатыря, смешанного с розовой водой, – это для того, чтобы понизить жар и ослабить боли, и электуария, лекарственной кашки, – это средство готовится на меду – в сочетании с потогонными, такими, как бакаутовая мука и сарсапарелла: у пациентки нужно вызвать обильное очищающее и понижающее жар потоотделение. Как только больной станет немного лучше, последуют успокаивающие травяные ванны и умеренные дозы лекарства ее отца, состоящего из более чем двадцати травяных, цветочных и корневых эссенций.

Она утвердительно кивает, ученик аптекаря поворачивается и с клочком бумаги направляется в заднюю часть аптеки.

– Погодите, – говорит она, мысленно пересчитывая монеты в своем кошельке, – Прибавьте, пожалуйста, еще две унции макового сиропа.

– Хорошо, мэм.

Ученик аптекаря скрывается за занавеской. Пространство для покупателей со стойкой, перед которой стоит сейчас Анна, совсем крохотное: десять футов в ширину и не больше шести поперек. Дверной проем ведет в маленькую комнатку, в которой также имеется У-образная стойка, а за ней до самого потолка расположены полки. Из покупателей в аптеке только она, но все равно в ней кажется тесно. Все полки уставлены стеклянными и керамическими сосудами с сырьем, используемым в фармацевтическом искусстве: это нашатырный спирт и сушеные жабы, причудливой формы имбирный корень и корень пиона, пучки папоротника и птичьи гнезда, голубиные хвосты, ласточкины глаза и вороньи клювы, улитки и мышиные хвосты, а еще банка с бледно-золотистой жидкостью, на которой наклеена этикетка с невинной надписью: «Щенячьи воды».

Ученик аптекаря высовывает из-за занавески голову.

– Мистер Мюррей интересуется, не возьмете ли вы вместо макового сиропа лондонскую патоку. Он говорит, что она хорошего качества, он приготовил ее только вчера.

Лондонская патока – это сложная смесь, куда входит опиум и еще шестьдесят других ингредиентов. Когда-то еще давно, много веков назад, этот препарат был создан как универсальное противоядие. Когда же выяснилось, что в качестве противоядия препарат совершенно бесполезен, популярность патоки нисколько не пострадала, «Лондонская фармакопея» рекомендует ее при самых разных недугах, начиная от малярии и кончая пляской святого Витта.

– Нет, спасибо, просто маковый сироп, пожалуйста.

– Слушаюсь, мэм.

Анна смотрит в окно, видит в стекле свое слабое отражение и даже пугается. Сначала она вообще не узнает себя: на прозрачном, как у призрака, без единой кровинки, лице темные тени вокруг глаз, губы бледные, как у трупа. Интересно, какое впечатление она производит на других, если душевная ее истерзанность так отражается и на лице. Головная боль все никак не проходит. Боль теперь с ней почти всегда, боль – ее злейший враг, который лишь на время отступает, чтобы перегруппироваться и снова наброситься на нее с еще большей яростью. Только по утрам она ненадолго оставляет ее, часа на два или на три, теша надеждой, что день пройдет без нее. Но эта надежда, как правило, бывает тщетной: боль незаметно подкрадывается снова. Временами Анна о ней как будто забывает, но потом вдруг боль набрасывается так, что голова раскалывается: это похоже на удар молнии, от которого темнеет в глазах, и она понимает, что боль никуда не уходила, что она изводит ее уже несколько часов, что каждое ее усилие, каждое движение, каждое сказанное слово сопровождается страданием.

Анна пытается вспомнить, когда все началось. Нет-нет, когда Натаниэль был жив, этого еще не было, совершенно точно. Даже когда он подхватил оспу, во время долгих бессонных ночей у его постели – роковая болезнь свалила его в возрасте двадцати четырех лет – она не припомнит, чтобы головная боль так мучила ее. А Сара? Несколько месяцев, которые она провела вместе с дочерью, были счастливейшим временем в ее жизни. Но и это счастье было приправлено горечью: до рождения дочери Натаниэль так и не дожил. Она помнит, что много плакала, о да, она пролила много слез, особенно после того, как и Сара умерла от лихорадки, но головных болей тогда еще не было, нет. Это началось после смерти отца. Да-да, именно так, болезнь началась в прошлом году.

Подобно большинству врачей, пациентка Анна с норовом. Недели шли за неделями, а она все ждала, что боль пройдет сама собой, и применять решительных средств не понадобится. Но боль приходила все чаще, и она понемногу стала пробовать лекарства, причем самые разные, допоздна засиживалась над книгами рецептов, при тусклом свете свечи размышляя над каждой строчкой «Фармакопеи», «Лекарственных трав» Калпепера[20], «Семейного доктора» Гидеона Харви, над записями своих родителей, покуда и глаза не начинали болеть не меньше, чем голова. Чего только она не перепробовала: янтарь, гвоздику, корицу, розмарин, холодные компрессы, горячие компрессы, настоянную на дистиллированной воде вербену аптечную, ромашковый цвет на теплом молоке. Дошла до того, что всерьез собралась обривать голову и смазывать ее мазью, приготовленной из мирта, розового масла и навозных жуков, а чтобы избавиться от болезнетворных жидкостей в мозге, как рекомендовали некоторые, сажать пиявок на ноздри и применять кровопускание. После долгих многомесячных опытов на самой себе она поняла, что единственное средство, способное хотя бы временно притупить ее головные боли, – это опиум.

Когда же наконец вернется ученик аптекаря с ее заказом? Она поворачивается к окну и вдруг видит Люси и Эстер: они идут по улице, а с ними какой-то незнакомый молодой человек. Вот они останавливаются на перекрестке Блэкхорс-элли и Картерс-лейн. Корзинки в руках пусты, они идут на рынок, но, видно, не торопятся: весело смеются и делают вид, что просто гуляют. Пусть погуляют, она ничего не имеет против. Анна еще помнит, хотя уже довольно смутно, что такое молодость, но она живо представляет себе, что скажет, например, своим язвительным, острым язычком миссис Уиллс, если только увидит их. Надо бы попросить ее быть с девушками помягче.

Молодой человек высок, белокур, довольно крепкого телосложения. Они идут по другой стороне улицы, и лица его не разобрать, но он наверняка красив, потому что Люси, заглядывая ему в лицо, улыбается и смеется. Эстер немного отстала, она молчит и настороженно поглядывает по сторонам, но она всегда такая. Мальчик влюблен в Люси, ясное дело, да и кто может устоять перед ней. Через несколько минут он притрагивается пальцами к шляпе, прощается с девушками и идет своей дорогой. Взявшись под руки, Люси и Эстер пересекают улицу и проходят как раз мимо аптеки. Анна инстинктивно отступает от двери. Глупо, конечно, но они, слава богу, ее не замечают.

– Почему ты никогда с ним не разговариваешь? – слышит она ворчливый голос Люси, – Он подумает, что ты дурочка.

– А мне-то что, – отвечает ей Эстер. – Он не за мной бегает.

– Миссис Девлин?

Ученик аптекаря держит в руках поднос, на нем стеклянные пузырьки, бутылочки и пакетики с порошками.

– Два шиллинга и десять пенсов, – говорит он, ставя поднос на стойку.

– Вы мне все положили? – спрашивает она: услышать такую маленькую сумму в уплату она не ожидала.

– Прошу прощения, мэм, но мистер Мюррей говорит, что маковый сироп у нас кончился. У него осталась только патока.

Досада ее перерастает в панику. Ей надо торопиться в Уайтхолл, и вот пожалуйста, придется искать другую аптеку. Она пытается припомнить, нет ли какой по пути, может быть, в Вестминстере; ей нужно хотя бы несколько капель, иначе она этот день не переживет.

– Вы хорошо себя чувствуете, мэм?

– Все в порядке, не беспокойтесь, – уверяет она его.

Как странно. В последнее время люди то и дело задают ей этот вопрос.

Глава 11

– Вы мошенник и плут, сэр!

Теофил Равенскрофт стоит в магазине оптики на Лонг-Эйкр-стрит лицом к лицу с Кристофером Мидом и изо всех сил тянется вверх, чтобы голова его, посаженная на маленькую сутулую фигурку, оказалась как можно выше.

– Целых шесть фунтов пятнадцать шиллингов за негодный к употреблению микроскоп! Это просто немыслимо!

– А вы, сэр, бездельник и паразит, так считают все мастера: мы делаем для вас прекрасный прибор, мы ломаем голову, как его усовершенствовать, чтобы он работал лучше, точнее, а что в результате? Нашим хрупким изделием забивают гвозди!

– Этот ваш прибор, – говорит подталкиваемый Равенскрофтом его молодой помощник Томас Спратт, протягивая сломанные части микроскопа, о котором идет речь, – оказался очень непрочным, всего за одну ночь работы он сломался, хватило одного – всего лишь одного, уверяю вас! – легкого удара о пол.

– Если уронить на пол вещь, сделанную из стекла, сэр, она обязательно разобьется. Это всякий ребенок знает.

– Если бы это была какая-нибудь чашка, за которую я заплатил бы вам два пенни, меня бы здесь сейчас не было, мистер Мид. Но как видите...

Он берет у Томаса окуляр микроскопа и подносит его к самому носу Мида.

– ...микроскоп сломался на самом стыке с рукояткой, а она должна быть достаточно прочной, чтобы выдержать небольшой удар. Я уж не говорю о том, что линза... – он лезет в карман, достает горсть маленьких острых стеклянных осколков и высыпает их на стойку, – линза вообще вдребезги.

Аргумент мистера Равенскрофта совершенно неопровержим, но Мид отвечает ему в своей обычной упрямой манере.

– Откуда я знаю, что там у вас случилось? – спрашивает он, скрестив на груди свои руки и вздернув подбородок – Может, вы нарочно уронили его на пол, – Он бросает взгляд на осколки стекла, – А потом наступили ногой. Ваш капризный нрав, мистер Равенскрофт, всем прекрасно известен.

– Мой нрав тут ни при чем. Я плачу большие деньги, значит, должен получить хороший товар. Разве может ученый достигнуть в науке больших высот, если у него плохие приборы? Как вы смеете называть себя мастером, если производите то, чем нельзя пользоваться? Неужели вы не понимаете, что для моих научных изысканий и экспериментов вы обязаны поставлять все самое лучшее? Это даже удивительно, неужели вы человек столь равнодушный к науке?

Но на Мида этот горячий монолог впечатления не производит. Мастер оптических дел запускает пальцы в свою растрепанную шевелюру и нетерпеливо вздыхает, демонстрируя, что разговор продолжать он не намерен. Равенскрофт принимает этот жест за очередное оскорбление. В десять утра они с Томасом прибыли в магазин и что увидели? Мид преспокойно почивает в своей постели с невинным видом младенца, совесть которого совершенно чиста! Стыд и позор. Кто после этого скажет, что человек стремится к совершенству, хочет овладеть всеми тонкостями своего искусства? Молодежь ленива, ей подавай только удовольствия, посмотрите на тех, кто вместо того, чтобы совершенствоваться в своем деле, овладевать знанием, корчат из себя щеголей и джентльменов. Неужели так было всегда? Равенскрофт роется в своей памяти, таинственной области, полной света и тени, – и, странное дело, то, что освещено, все чаще кажется ему пустым и ничтожным, – но он не может припомнить, чтобы в дни его юности подобное небрежение своими обязанностями считалось нормальным делом. Боже, как много теперь развелось людей некомпетентных, бездарных и невежественных – напыщенных и самодовольных дураков!

– Мистер Мид, – твердо говорит он, вытягиваясь как можно выше (в результате макушка его достигает уровня подбородка Мида), – вы бы поменьше нежничали со своей женушкой, а больше думали о своем ремесле, а значит, и о своих клиентах! Предупреждаю, если я не получу удовлетворения, все члены Королевского общества[21] последуют моему примеру и поищут иных мест для своих заказов.

Он не совсем уверен в том, что так действительно будет. Члены Королевского общества более склонны сами указывать путь другим, чем следовать за кем-то; вирус анархии у каждого в этом братстве в крови. Разумеется, всем известно, что большинство клиентов Мида – члены Королевского общества. Кто же еще, кроме физиков, натурфилософов и естествоиспытателей, станет пользоваться недавно изобретенными микроскопом или телескопом, ведь только эти люди охвачены страстью к изучению земных и небесных чудес.

Мид снова вздыхает, на этот раз уже не столь раздраженно.

– Так что же вы от меня хотите, мистер Равенскрофт?

– Я настаиваю, чтобы вы изготовили для меня новый микроскоп. Этот не работает.

– Значит, вы настаиваете?

– Именно так, сэр.

Мид хмурится, но Равенскрофт знает, что его угроза для оптических дел мастера представляется вполне реальной и тот вряд ли станет ее игнорировать.

– Как вам угодно, – угрюмо отвечает Мид, – Но не воображайте, что я это сделаю сию минуту.

– Вы что, в самом деле думаете, что он сделает вам другой? – спрашивает Томас.

Они шагают по улице, минуя вывески самых разных мастеров: колесные мастерские, плотницкие, слесарные, стекольные и часовые – в этой части Западного Лондона их великое множество. Ветер усиливается, и Равенскрофт застегивается на все пуговицы. А обратный конец не близок: до Бишопгейт-стрит, где стоит его дом, шагать еще целых две мили.

– Конечно, – отвечает он, насмешливо глядя на своего помощника, – А ты думал, если я его отругал, он меня не послушается? Не беспокойся. Мы с Мидом бранимся каждые пару месяцев, если не чаще. Натурфилософия, друг мой, – занятие беспокойное. Надо заставить людей, чтобы тебя слышали, иначе далеко не уйдешь.

Эти двое мужчин, старый и молодой, – забавная парочка. Ученый муж никогда не блистал красотой; даже в нежном возрасте внешность его не вызывала у людей ничего, кроме сочувствия. Одежда его демонстрирует расчетливость, доходящую до скупости, и полное отсутствие тщеславия: ноги обуты в более чем скромные башмаки из свиной кожи ржавого цвета, лет пятнадцать назад купленные за двенадцать шиллингов и сильно истоптанные, тщедушное тело прикрывает шерстяное пальто с пятнами от кофе, обошедшееся ему в один фунт в магазине поношенной одежды на Грейчерч-стрит, на голове завитой, растрепанный парик, проданный за ненадобностью одним из клиентов его парикмахера за два фунта и десять шиллингов. Хрупкая и слегка сгорбленная фигурка Равенскрофта вышагивает впереди, ноги он ставит нетвердо, но быстро и уверенно; непокрытая, несмотря на холод, голова его глубоко втянута в плечи, сжатые в кулаки руки он держит в карманах. Рядом с ним, чуточку поотстав, идет Томас Спратт, белокурый, белолицый и красивый крепыш; шаги его раза в два длиннее шагов учителя, и походка слегка неуклюжа, как у молодого щенка.

Томас – сын одного человека, с которым Равенскрофт познакомился в своем излюбленном кафетерии на Экс- чейндж-элли, что возле Олд-Эксчейндж. Молодой человек стал помощником Равенскрофта всего два месяца назад, когда это место неожиданно освободилось обычным для этого ученого порядком: прежнего своего ассистента он взял за ухо и вышвырнул вон. На похвалы Равенскрофт довольно скуп, но он не может не признать, что до сих пор Томас демонстрировал перед ним именно те качества, которых он ждет от своего ассистента и ученика; ученый отзывается о нем как о «благоразумном, непьющем и добродетельном юноше, старательном и упорном на избранном им поприще». Не лишенный художественного дарования, Томас успел проявить себя способным рисовальщиком и чертежником, а также переписчиком. В его ежедневные обязанности входит подготовка опытов и экспериментов, копирование зарисовок Равенскрофта и множество мелких поручений. Взамен Равенскрофт предоставляет ему крышу над головой, стол и позволяет своей служанке Нелл стирать ему одежду и белье, но это уже исключительно из доброго расположения к Томасу, поскольку тот и так получает от него знания, которые в будущем могут принести ему большую выгоду.

– За убеждения надо бороться, Томас, идти вперед со свободным и открытым сердцем, – говорит он своему помощнику; после перебранки с Кристофером Мидом он пребывает в несколько экспансивном состоянии духа и хочет преподать ученику еще один импровизированный урок, считая это даже обязанностью ученого – Я пришел к убеждению, что истина чаще всего пребывает не в теориях прошлого, а там, где совершаются открытия. На прошлой неделе в мастерской Мида я познакомился с одним старым глупцом, неким мистером Хоббесом, и никак не мог убедить его в том, что микроскоп увеличивает предметы гораздо сильнее, чем его очки, которые он держит своими разбитыми параличом, дрожащими пальчиками перед трясущейся головой и делает вид, что лучше от этого видит. Вот что бывает с людьми, которые никак не могут развязаться со старыми предрассудками: их девиз – «Не верь глазам своим». Старый дурак так и не поверил в то, что оптические приборы расширяют возможности нашего зрения, так что он никогда не испытает высокого наслаждения своими глазами созерцать подробности структуры пылающей в ночном небе кометы, рябой, ноздреватый лик луны или восхитительное и невероятно сложное строение пчелы, жука или другого животного. Всякий естествоиспытатель пользуется тремя инструментами: органами чувств, памятью и разумом, и все три можно усовершенствовать, причем более всего – органы чувств, для этого человек и создает специальные приборы.

Они сворачивают на Харперс-лейн и обгоняют тяжело груженную, скрипящую в сторону рынка повозку, увертываясь от шматков грязи, летящих из-под копыт лошади, и стараясь не попасть подошвой в кучки валяющегося на дороге навоза. Сквозь низкие тучи на мгновение проглядывает похожее на размазанную кляксу солнце. Вонючий дым сжигаемого угля, сплошной пеленой висящий над Лондоном, придает кляксе кроваво-алый оттенок, но дневное светило недолго радует глаз и скоро снова скрывается в плотных тучах. Кончики ушей мистера Равенскрофта покраснели; порывистый осенний ветер влажен, и в нем чувствуется надвигающийся дождь – в такой день сбываются все зловещие предзнаменования и дурные приметы.

Подходя к мосту Флит-бридж, Равенскрофт чувствует, как устали его больные, распухшие ноги, как с трудом гнутся узловатые колени. Холодная и влажная погода обостряет его подагру. К счастью, некоторые из лучших лондонских врачей и аптекарей числятся в его друзьях и время от времени дают ему полезные советы, как надо справляться с подагрой, головокружением, невралгией, метеоризмом, запорами, мигренью и меланхолией, а также рекомендуют новейшие средства от этих недугов. Кроме обычных советов, предписывающих рвотное, слабительное и кровопускание, Равенскрофт перепробовал многие патентованные «воды», капли и стимулирующие лекарства, настойки полыни, растворы окиси железа и припарки из лягушачьей икры, настоянный на белом вине павлиний помет и высушенный, толченый олений пенис, а также вдыхание дыма горящего лошадиного копыта. Он неоднократно экспериментировал со всеми этими средствами, а также со многими другими, принимая их как по отдельности, так и в различных сочетаниях, но здоровье его почему-то все не улучшается. Похоже, и не улучшится, пока он живет на этой улице, с горечью думает он. Рядом с его домом раньше был пустырь, а недавно там построили постоялый двор, и теперь каждый день он вынужден дышать удушливым зловонием конюшни и отхожих мест.

Но еще больше обоняние его оскорбляет запах, который он вдыхает сейчас, когда приближается к мосту через Флит-дич. Когда-то это была река, весело бежавшая с покрытых зеленью холмов и лугов Хэмптон-Хита, но вот уже несколько веков она служит в качестве самой большой в Лондоне сточной канавы, которая медленно течет прямо в Темзу, неся с собой самые отвратительные отбросы: экскременты людей и животных, отходы с близлежащих боен, ядовитые жидкости кожевенных фабрик, пищевые отбросы и помои, мусор, дохлых крыс и собак. Он смотрит в сторону северной части города, где расположены свинарники и стоят дешевые, на скорую руку сколоченные деревянные лачуги, выстроившиеся в ряд вдоль грязных берегов реки. После Большого пожара в Сити запретили строить деревянные дома, но они самым непостижимым образом расплодились за его пределами, в беднейших районах Лондона. Эти жилые строения, таверны и постоялые дворы дают приют подонкам общества – ворам-карманникам, проституткам, грабителям и так далее, – а также тем, кто по бедности своей не может жить нигде в другом месте, поскольку ни один человек в здравом рассудке не захочет селиться на берегах Флита с его вредоносными испарениями.

Возле моста берег реки укреплен несколькими рядами потрескавшихся досок.

– Что это? – спрашивает Томас, обращаясь к Равенскрофту.

– Следы реконструкции после Большого пожара, – отвечает тот, – Главному инспектору Королевских работ Кристоферу Рену и городскому архитектору Роберту Гуку было поручено превратить Флит в судоходный канал.

Работа шла ни шатко ни валко, объясняет он, а потом и вовсе прекратилась, поскольку Рен с Гуком никак не могли договориться о способе очистки и углубления дна этой сточной канавы. По горло занятые отстройкой Лондона, уничтоженного страшным пожаром, оба, к великому огорчению короля, не смогли уделить этому проекту должного внимания.

По ступенькам они всходят на мост и на минуту останавливаются, чтобы дать отдохнуть больным ногам Равенскрофта. Он смотрит на юг, в сторону Темзы, тускло отсвечивающей вдалеке широкой, отливающей свинцом полосой, с нависшими над ней силуэтами новых домов вместе с кучами строительного мусора, – весьма характерный вид города, пережившего пожар. Ученый нетерпеливо трет слезящиеся от напряженной работы по ночам глаза, надевает на нос очки (и эти линзы шлифовал Кристофер Мид, думает он с раздражением) и смотрит вниз на темную воду реки. Отбросы, которые Флит несет ежедневно, медленно плывут по течению бурой от грязи воды: рогатая голова козла без туловища, серая масса, похожая на свиные кишки, что-то волосатое и черное, что может быть и кудрявой собачьей шкурой, и чьим-то старым париком. Одному Богу, а скорее, дьяволу известно, что покоится под водой на дне реки; чистильщики подвальных отхожих мест и ночные уборщики мусора свой тошнотворный груз частенько сваливают прямо во Флит. Что там говорить, не река, а поток дерьма. Неудивительно, что мистер Рен и мистер Гук отказались от своей затеи.

Рен с Гуком, как и Равенскрофт, члены Королевского общества. Он знаком с обоими, он не сомневается насчет их выдающихся талантов, но что касается характеров... о, по его мнению, характеры этих ученых очень разные. Рен – джентльмен до кончиков ногтей и вдобавок гений; Гук – человек, что и говорить, способный, но хвастун и краснобай. Более неприятного человека в мире не сыскать: стоит, например, Равенскрофту заговорить о каком-нибудь новом открытии, как Гук немедленно заявляет, что он его совершил первым.

Избежать неприятностей общения с ним можно только одним способом: держаться подальше, делать свое дело и стараться с ним вообще не разговаривать. Задача не из легких, поскольку мистер Гук в Королевском обществе курирует экспериментальную работу его членов и посещает почти каждое еженедельное собрание, на котором присутствуют естествоиспытатели, математики, астрономы, физики, химики, а порой и высокие покровители Королевского общества, которые, естественно, также являются его членами. В общем, Гук – человек крайне занятой. И как только он находит время работать, раскрывать, как он сам говорит, новые тайны мироздания? Равенскрофту иногда очень хочется задать Гуку вопрос: почему его постоянно видят в кофейнях, где он часами болтает неизвестно о чем с другими знакомыми Равенскрофта? Вряд ли можно назвать их друзьями, потому что, кроме Гука, он перестал разговаривать со многими. Вероломство и предательство в среде ученых встречается куда чаще, чем среди убийц и шпионов. Как часто он был близок к тому, чтобы его заслуги и открытия получили должное признание, но, увы, всякий раз в самый последний момент признание уплывало в чужие руки прямо у него из-под носа!

Равенскрофт спускается с моста на другую сторону, подходит к невысокому, примерно по пояс, парапету и кладет обе ладони на прохладный шероховатый камень. Он смотрит на грязную реку и мечтает: как хорошо было бы очистить Флит-дич, чтобы под мостом журчала чистая, прозрачная вода. Ведь ни один человек из ныне живущих не видел эту реку чистой. Ах, если бы найти разумное решение там, где спасовали Рен с Гуком!

При этой мысли сердце Равенскрофта бьется сильней, кровь кипит – такого волнения он не испытывал уже много лет. Король, разумеется, посчитает это делом величайшей важности, поскольку оно будет способствовать осуществлению проекта мистера Рена с мистером Гуком. Неприятно, конечно, работать на благо мистера Гука; зато какую выгоду принесут благословенные перемены Лондону: там, где ныне скитаются нездоровые, тлетворные миазмы, снова появится чистая вода, и людям станет легче дышать. Не говоря уж о том, что очистка Флита от грязи упрочит наконец и его славу. Да что там говорить, его могут даже посвятить в рыцарское достоинство!

Но хватит строить воздушные замки и попусту терять драгоценное время. У него и так много работы. Пора отправляться дальше. Он уже собирается тронуться в путь, как вдруг замечает в мутной воде какой-то странный предмет. Он вглядывается, но там уже ничего не видно; скорей всего, течение утянуло предмет под воду. Странно, ведь ему показалось, что он видел женское платье – даже не платье, то есть не совсем платье, а женское тело. Да-да, там была молодая женщина, ее неживые члены мягко колебались в струях речного течения, словно это была тряпичная кукла. Он снова напряженно всматривается сквозь стекляшки своих очков в воду. Нет, все-таки это было чье-то старое платье. А может, вообще просто показалось.

Но нет, нет, вон оно снова виднеется.

– Томас, посмотри-ка туда, – протягивает он руку, раскрыв от волнения рот.

Действительно, там, внизу, виднеется женское тело, оно покачивается на воде прямо возле ближайшей к берегу опоры моста. Течением его пригнало к тонкой свае, и теперь оно изогнулось вокруг нее наподобие подковы, руки безжизненно вытянуты над головой, словно она пытается достать ими кончики пальцев на ногах. Томас пулей сбегает вниз по ступенькам, на лице его решимость вытащить утопленницу. Он входит в воду и бредет по мелководью под мостом, а тут и другие заметили и спешат ему на помощь. Двое мужчин помогают ему вынести мертвую из воды на грязный берег. Пока Равенскрофт спускается вниз, там уже собралась небольшая толпа, окружившая тело бедняжки. Томас переворачивает ее на спину. Пустые глаза трупа безжизненно смотрят в небо. Она вся испачкана речной грязью, но ножевая рана в груди и ужасный разрез поперек горла не оставляют никаких сомнений. Толпа испускает крик – так, бывает, вскрикивает разом испуганная стая чаек, приходит в голову Равенскрофту, – и потом все вместе, не слушая и перебивая друг друга, начинают говорить. И тут шум голосов прорезает громкий вопль:

– Господи, да это же Дженни Дорсет! Бедняжка Дженни Дорсет!

Глава 12

Вторая неделя осеннего триместра

– Зубрила, – добродушно улыбаясь, сказал Дерек Гудмен, – это болван, который постоянно что-то учит. Придурок – это идиот и надоедала, а умник – это полный дегенерат, обычно из тех, кто возится с пробирками и калькуляторами, но если ты с утра до вечера киснешь в библиотеке, тебя тоже могут назвать умником.

Он неторопливо отхлебнул из кружки.

– Интересно? Хотите узнать еще что-нибудь из нашего сленга?

– Для начала хватит, – улыбнулась Клер.

Они сидели в пабе «Игл», за столиком у самого окна с видом на церковь Святого Бенета, построенную еще до вторжения в Англию норманнов. Вокруг церкви, словно кривые зубы, из густой травы вкривь и вкось торчали несколько почерневших от времени могильных камней.

– Жаль. Я надеялся потрясти вас своим богатым словарным запасом. Мне было четырнадцать, когда после нескольких лет отсутствия мы снова вернулись в Англию, и я с трудом понимал, о чем говорят вокруг. Тогда я взял и составил целый список жаргонизмов. Например, глагол «кирять» значит «выпивать спиртные напитки», чем, между прочим, мы сейчас с вами занимаемся. Я определенно был тогда зубрилой, боюсь, и умником тоже.

Клер засмеялась. Она и представить себе не могла, что Дерек Гудмен, большой ученый, человек культурный и интеллигентный, может быть таким простым и забавным. Ей нравился его юмор, проникнутый самоиронией, и он оказался куда более открытым человеком, чем ей подумалось во время их первой встречи. Может, на первое впечатление повлияло ее предубеждение против всех красавцев мужчин: она считала их, как правило, людьми несерьезными, эгоистичными и ограниченными. Но разве у мужчин нет точно такого же предубеждения против красивых женщин? Нет, так судить о людях неблагородно да и необъективно, а ведь она всегда гордилась именно благородством и объективностью своих суждений. Ведь видно, что открытое обаяние Дерека Гудмена – его естественная черта, а внешность его – лишь часть его весьма привлекательной натуры.

– Вы росли не в Англии?

– Ну, скажем так, не совсем. Мой отец был дипломатом. Мы жили в восьми странах, пока нам с братом не исполнилось десять лет. Главным образом в Европе, и в Восточной, и в Западной. За исключением одного года, когда отец поссорился с премьер-министром и нас заслали в Папуа – Новую Гвинею.

Клер заглянула в его удивительные голубые глаза.

– Я знаю, что значит быть чужаком в незнакомой стране, – сказал он, – Вам ведь тоже непросто здесь приходится, верно?

– Да нет, в общем, нормально, – ответила Клер.

Она проговорила эти слова с достоинством, но в глубине души понимала, что он прав: она здесь довольно одинока. Если бы не Ходди, ей не с кем было бы даже словом перемолвиться. Во всяком случае, среди равных ей по положению.

– Если не считать доктора Хамфриз-Тодда, вы, пожалуй, единственный человек, который отнесся ко мне дружелюбно.

Дерек от души рассмеялся. Клер это даже слегка задело.

– Простите, я не над вами смеюсь, – пояснил он, – Просто все делают одну и ту же ошибку. Не волнуйтесь, и я в том числе. Когда я впервые попал в Кембридж, то подумал: «Что за прелестный, тихий университетский городок. Такой оригинальный и такой милый». Так оно и есть, на поверхности, но тишина этого города обманчива. Если заглянуть поглубже, то увидишь, что университетский город Кембридж – это болото, в котором кишат чудовища, эти преподаватели и ученые, которые только и делают, что день и ночь плетут друг против друга коварные интриги. Это сущий змеиный питомник, здесь царит зависть и подозрительность, злоба и взаимная неприязнь, недовольство и кровные обиды, мания преследования и паранойя, жесткое соперничество и подсиживание, похоть, жадность и зависть, в сочетании с благороднейшим занятием лизания у начальства сами знаете какого места. Но лучше уж я помолчу. Еще напугаю вас, чего доброго, и вы броситесь паковать чемоданы.

Он снова засмеялся, потом сделал комически-серьезное лицо.

– Добро пожаловать в Кембридж, доктор Донован, – торжественно произнес он, – Вам наверняка здесь очень понравится.

С удовольствием уплетая обед, они рассказали друг другу немного о себе. У Дерека прошлое оказалось куда интересней. Со своим папашей-дипломатом он уже к четырнадцати годам успел побывать в двенадцати странах. Умел говорить на восьми языках, правда, он потом поправился и снизил цифру до семи с половиной, поскольку его сербохорватский был «не на высоте». Обе свои книги он писал легко, но признался, что без труда они дались ему лишь потому, что, выйдя на интересную тему, он просто не может остановиться. Послушаешь его, так писать книга для него столь же естественно, как и дышать. Клер призналась, что ее собственная диссертация потребовала от нее немалых усилий.

– Я слышал, что в Венеции у вас был успех, – заметил он. – Поучили Эндрю Кента, как надо читать лекции.

– Не совсем так. Просто он попросил меня прочитать лекцию вместо него, вот и все.

– Наверное, вам было что сказать, иначе не попросил бы и мы с вами не сидели бы сейчас здесь.

Дерек улыбнулся и покачал головой.

– Жаль, что меня там не было, я имею в виду – в Венеции. С удовольствием посмотрел бы, как Энди заткнули за пояс.

Он поймал взгляд официанта и жестом попросил еще пару пива.

– А что сейчас поделываете? Небось, докторскую кропаете?

Клер рассказала, чем она занималась сегодня: как сначала ей пришло в голову разработать тему, посвященную профессиональным художницам, и как потом она обнаружила на полке что-то вроде зашифрованного дневника.

– Зашифрованного? – заинтригованно переспросил Дерек, – Ну и что вы думаете, чей он и о чем?

– Понятия не имею.

– Копию заказали?

– Нет, но скопировала часть от руки. Я подумала, если бы удалось расшифровать его, можно было бы использовать как основу для статьи о шифровальном деле.

– Неплохая идея, – задумчиво произнес Дерек. – Постойте-постойте, кажется, я где-то уже видел статью про что-то в этом роде... Ну да, в журнале «Прошлое и настоящее», причем совсем недавно. Что-то про шифрованный обмен информацией в семнадцатом веке. Точно-точно, ее написал этот придурок Чарльз Бафорд из колледжа Святого Иоанна. Кстати, вы знаете, что соперничество Тринити со Святым Иоанном длится уже около пятисот лет? Так что иметь дело с его людьми не советую.

– Почему?

– Потому что в Святом Иоанне все придурки, вот почему, – сказал Дерек непререкаемым тоном, – Жаль вас огорчать, но, боюсь, вашу диссертацию уже кто-то пишет. Придется вам искать что-нибудь другое.

Клер не могла скрыть досады, и тогда он тоже нахмурился.

– Простите, я совсем не хотел вас огорчать. Но лучше узнать об этом раньше, чем когда будет поздно.

– Да.

– Если бы я чем-нибудь мог помочь...

– Хотите, я покажу то, что скопировала?

Вдруг ему знаком этот шифр? Тогда она сэкономит время.

– Еще бы, конечно!

Клер открыла тетрадку и протянула ее Дереку.

– Я старалась копировать знаки как можно более точно. Можно было, конечно, заказать ксерокопию, но...

– Не хотелось ни с кем делиться находкой?

– Наивно, конечно.

– Я вас понимаю.

С приятным волнением в груди Клер смотрела, как он листает ее тетрадку. Ради такой вот минуты она и приехала в Кембридж: работать вместе с другими учеными-историками, которые любят свой предмет так же сильно, как и она сама. Конечно, прежде она мечтала видеть напротив себя Эндрю Кента, но Дерек Гудмен оказался ничем не хуже.

– Ну что, видели когда-нибудь такие знаки? – спросила она.

– Нет, никогда.

Он вернул Клер тетрадку.

– Хочу предостеречь, однако, не возлагайте на эту тетрадку больших надежд, чтобы не разочароваться. Чаще всего такие вещи бывают не столь интересными, как кажутся на первый взгляд. Черновики каких-нибудь церковных проповедей или вообще какой-нибудь список белья для прачечной. Библиотека Рена существует сами знаете сколько лет. Все самое интересное давно задокументировано. Поэтому там почти никого и не бывает.

Вечерний воздух был прохладен, на землю опустился туман, когда Клер и Дерек Гудмен возвращались пешком в Тринити.

– Сегодня в библиотеке я встретила одну странную аспирантку, – вспомнила Клер, когда они проходили через главные ворота колледжа, – Стоило мне подойти, как она сразу собралась и ушла. Я испугалась – может, сделала что-то не так, обидела ее.

– Пышные кудрявые волосы, и одежда висит как на вешалке?

– Да.

– Это Розамонда Мёрси. Ради бога, не принимайте на свой счет. Она всегда такая. Пишет свою кандидатскую и... неврастеничка, лучшего слова не подберешь. Подает большие надежды, но, боюсь, в ней мало характера. Я зову ее Розамонда Мауси[22].

Они вышли на Нью-корт. Вот и лестница под литерой «G». Клер остановилась возле арки входа.

– Спасибо за прекрасный вечер, – сказала она.

– А можно, я провожу вас до самой двери?

– Не сегодня, доктор Гудмен.

– Доктор Гудмен? Пора отказаться от этих церемоний.

– Ну хорошо, Дерек, – сказала Клер. – Вы сами сказали недавно, что я здесь новенькая. Поэтому мне надо быть куда осторожнее, чем я бываю в привычной для меня обстановке.

Две с половиной кружки пива, шутка ли, – это на полторы кружки больше обычной нормы. Пока она не готова ему доверять. Впрочем, чушь, в данных обстоятельствах она скорее не доверяет самой себе.

– Должен заявить, что я уж-жасно огорчен, – горько усмехнулся Дерек, – Я знаю, у вас тут миленькая квартирка.

Влажный блеск его глаз только подчеркивал подтекст его слов. Ведет он себя, как сказал бы англичанин, очень рискованно, но все же такой интересный человек... Ему, ей-богу, простительно.

Клер улыбнулась.

– Вы что, в самом деле ждете, что я вот так сразу и приглашу вас к себе?

Он пожал плечами.

– А что такого, попытка не пытка.

Он придвинулся к ней ближе.

– Послушайте, Клер, я хочу, чтобы вы знали, я понимаю, каково быть здесь новенькой. Если вам когда-нибудь в чем-нибудь, все равно в чем, потребуется помощь, я надеюсь, вы не станете долго раздумывать и позовете меня.

Дерек больше не улыбался. Как завороженная, она стояла перед ним, не отрывая взгляда от его бездонных синих глаз.

– Запомните, такие предложения я делаю далеко не каждому. Я с первого взгляда почувствовал, что мы с вами из одной стаи.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее. Но перед этим были еще три бесконечные секунды, когда она уже все поняла, когда, затаив дыхание, смотрела, как он переводит взгляд на ее губы, тянется к ней... и нет никаких сил остановить его. Почему она его не остановила? Наверное, потому что выпила много пива. Или потому что Дерек Гудмен был ну очень красив, умен и совершенно неотразим. А еще потому (Клер узнала об этом, как только губы его прижались к ее губам, а язык стал мягко и настойчиво толкаться внутрь), что он вполне заслуживает титула первого целовальщика в мире. Она уже ничего не соображала, только чувствовала, что губы его нежно ласкают ее губы. Краешком сознания, остатками его, которые еще способны были трезво мыслить, она попыталась вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как в последний раз она целовалась с мужчиной. Очень много – это, пожалуй, самый точный ответ, на большее она сейчас просто не способна. Потом рука его тихонько скользнула с ее талии вниз, в то время как другая так же тихонько двинулась вверх, по направлению к...

– Дерек.

Услышав совсем рядом мужской голос, звучавший негромко, но строго, они отскочили друг от друга как ошпаренные. Возле арки стоял Эндрю Кент.

– Чем это ты тут занимаешься, черт побери, а, Дерек?

– Да ничем. Вот, просто стоим разговариваем, а что?

Он раскинул руки в обе стороны с видом совершенной невинности, как подозреваемый, у которого нет совсем никакого оружия.

– Это ты называешь «разговариваем»?

Эндрю говорил сдержанно, сохраняя полное самообладание, но Клер сразу поняла, что он в ярости. Плечи расправлены так широко, что, кажется, вот-вот разорвут непромокаемую ткань плаща, голос дрожит, а самое главное, он изо всех сил старается на нее не смотреть. Глаза гак и горят над жестким, белым воротничком рубашки. Ой-ой-ой, скажи Дерек еще хоть одно неосторожное слово, этот бешеный схватит его за глотку и швырнет на газон.

– Доктор Донован – наш новый товарищ, и ты не имеешь права так с ней поступать. Ты правила знаешь.

– Вообще-то она не совсем товарищ.

Дерек оправился от неожиданной встречи, и теперь, казалось, ситуация его раздражает.

– Тем не менее, правила остаются правилами.

– Ну да, конечно, мы всегда должны вести себя по правилам, даже если они не имеют никакого смысла. Все та же косность и идиотизм, Энди.

Тут Дерек бросил на Эндрю подозрительный взгляд, и бровь у него поползла вверх.

– А ты-то что здесь делаешь в столь поздний час?

– Просто зашел, хотел узнать, не нужно ли что доктору Донован, вот и все.

– Вот и все?

– Перестаньте кривляться, Дерек, – сказала Клер.

Похоже, эти двое уже не в первый раз спорят на ту же тему.

– Между прочим, – продолжил Эндрю, несколько успокаиваясь, – Фиона Флэнниган снова подала вицемагистру на тебя жалобу. Ты должен прекратить называть ее этим нелепым именем.

– Бедняжка Флаш расстроилась? Да брось ты. Признайся, ты же сам не принимаешь ее всерьез.

Дерек перевел взгляд на Клер, глаза его озорно засверкали.

– Вы только представьте, – сказал он, едва удерживаясь от смеха, – Фиона Флэнниган, преподаватель истории в Клэр-колледже, сочиняет книгу, как вы думаете, о чем? И сказать-то об этом неприлично. О сточных водах.

– Это книга о первой государственной системе канализации в Лондоне, – пояснил Эндрю.

– Вот именно, – сказал Дерек. – Книга про дерьмо.

Он снова обернулся к Клер.

– Вот ее и прозвали Флаш[23] Флэнниган.

– Прекрати, – потребовал Эндрю, – Какой пример ты подаешь студентам! Даже первокурсники уже называют ее «доктор Флаш». Ты смеешься, а ей-то каково?

– Ну чего ты от меня хочешь? – пожал плечами Дерек и поднял вверх обе ладони. – Я виноват, что кое у кого нет чувства юмора?

– Дерек, если ты не перестанешь валять дурака, то скоро сам увидишь, что тебя ничто не спасет, даже твой талант. Колледж не потерпит человека, который ведет себя так отвратительно.

– Энди, почему ты такой зануда? – вздохнул Дерек.

– Я провожу тебя, – сказал Эндрю.

Это было не предложение, а приказ.

– Доброй ночи, доктор Донован.

Дерек взял ее руку и слегка прикоснулся к ее пальцам губами.

– И спасибо за прекрасный вечер.

Эндрю хмуро наблюдал, как Дерек проходит мимо него и исчезает в темноте. Потом скользнул по лицу Клер быстрым, загадочным взглядом, круто развернулся и пошел прочь.

Глава 13

Третья неделя осеннего триместра

– Дело в том, что дочка Элис Ларкин упала с лошади и сломала ногу, – сказала Каролина Сатклифф.

Они с Клер сидели в прекрасно обставленной квартирке Каролины, которая смотрела на Клер такими глазами, будто сообщала ей нечто в высшей степени конфиденциальное и Клер должна жадно ловить каждое ее слово.

– И бедняжке Элис пришлось взять отпуск. Ее обязанности надо поделить между другими преподавателями, и, пока она не выйдет на работу, я буду исполнять на историческом факультете обязанности руководителя научно-исследовательских работ.

Каролина не сказала об этом вслух, но ясно дала понять: теперь она для Клер – начальница. Нельзя сказать, что новость привела Клер в восторг. С того самого злополучного обеда по случаю приема новых преподавателей, когда они познакомились, она и так старалась пересекаться с Каролиной как можно реже, а уж теперь и говорить нечего, в новом качестве эта дама ей совсем не нравилась. Трудно поладить с человеком, который явно тебя недолюбливает, но будь даже Каролина более покладистой, Клер вряд ли бы с ней сблизилась. Она держит себя так, будто всегда находится в гуще каких-то важных событий или выполняет некую тайную миссию. На губах ее постоянно играет самодовольная улыбка, словно она только что совершила выдающийся подвиг или сказала нечто потрясающе остроумное. Положа руку на сердце, Клер не могла представить себе, что Каролина способна па подвиг, а тем более говорить остроумные вещи.

– Если того потребует лечение дочери, она может продлить свой отпуск, разумеется, – прибавила Каролина.

– Разумеется, – эхом отозвалась Клер.

Утром, как и всегда, она сделала двухмильную пробежку, но чувствовала себя не ахти. В последние три дня Кембридж накрыл густой и влажный туман, превративший улицы и здания, деревья и реку в призрачные, навевающие тоску серые тени. В воздухе висела мелкая изморось; зонтика, конечно, не требовалось, но на беговых дорожках стадиона влажность была такой плотной, что в десяти футах ничего не было видно. С плакучих ив, растущих по берегам реки, падали холодные капли.

– Повторите, пожалуйста, еще раз, в чем, собственно, заключаются обязанности руководителя научно-исследовательских работ?

– В том, чтобы контролировать работу преподавателей, – ответила Каролина, – Распределять между ними нагрузку. Это касается и преподавателей, работающих на временной ставке.

Она говорила так, будто недовольна свалившейся ей на плечи обузой, хотя по лицу видно было, что она просто счастлива получить в свои руки власть, а уж возможность отдавать приказы этой американке доставляет ей особое удовольствие. Зазвонил телефон, и Каролина выскочила в другую комнату, где стоял аппарат.

– Габи! – услышала Клер ее громкий веселый голос.

И затем полился поток итальянских обиходных фраз, также очень громко, что-то вроде: «Как хорошо, что ты позвонила» и «Я только вчера тебя вспоминала». Даже разговаривая на чужом языке, заметила Клер, Каролина корчит из себя важную, шикарную даму.

Эта Габи наверняка та самая итальянка Габриэлла Гризери, подруга Каролины, графиня, а также любовница Эндрю, по крайней мере, была ею четыре месяца назад. Именно эта женщина ложно обвинила Клер в том, что та украла из Национальной библиотеки Св. Марка в Венеции старинный словарь. У Клер хватало причин не любить эту Габи, да и сама итальянка не скрывала, что чувство это взаимное. Клер навострила ушки: а вдруг услышит кое-что для себя интересное.

Но тут в комнату с аппаратом и трубкой в руках выскочила Каролина.

– Вы знаете итальянский?

– Да.

– А еще какой?

– Испанский, – честно ответила Клер.

Каролина снова исчезла, и из другой комнаты теперь донеслись звуки французской речи. Худо-бедно Клер понимала и этот язык, но только прислушалась, как скрипучий голос Каролины снизился почти до шепота. Много разобрать Клер так и не удалось. Дважды уловила имя «Энди» и один раз что-то про Би-би-си. А между этим какое-то неразборчивое, восторженное бормотание.

Скоро Каролина вернулась, сияя еще более самодовольной улыбкой.

– Габи сообщила потрясающую новость! Вы же помните Габриэллу Гризери?

– Да, – просто ответила Клер, не желая напоминать, что Каролине это и так прекрасно известно.

– Наконец-то она получила чудесную, просто чудесную работу! – Каролина чуть не захлебывалась от восторга, – На Би-би-си у нее теперь будет своя получасовая программа, интервью со знаменитостями, с политиками, в общем, сами понимаете! Вот обрадуется Энди, когда узнает об этом!

«И попробуйте сказать, что это не так!» – всем своим видом говорила она. Подтекст тут был очевиден: «Да как вы смеете разрушать счастье этой чудесной пары?»

Но Клер так и не соблаговолила согласиться, что Энди «обрадуется, когда узнает об этом». Не дождавшись ответа, Каролина вернулась к делам.

– Так на чем мы остановились? Ах да, Элис Ларкин и ее нагрузка. Значит так, у нее было четырнадцать студентов. Троих я хочу прикрепить к Радху Пателу, троих к Тоби Кэмпбеллу, а остальных отдаю вам.

– Восемь студентов?

– У вас же сейчас сколько? Всего двенадцать! У других бывает и больше.

Бывает, конечно, но не теперь, прочитала Клер в ее торжествующих глазах. Благодаря Каролине Сатклифф больше всех на факультете студентов будет теперь у Клер. Двенадцать плюс восемь получается двадцать. То есть преподавательской работы выше крыши, а для науки, для диссертации времени не останется. Едва хватает даже с теперешней нагрузкой. Кстати, она поискала статью, о которой ей говорил Дерек Гудмен, но нигде не нашла. Два раза ходила в библиотеку Рена, чтобы еще поработать с дневником. Скопировала почти весь, осталось десять страниц. Вообще-то Клер не любила тратить свободное время на пустяки. Но что делать теперь, когда у нее будет двадцать часов дополнительной нагрузки, двадцать студенческих работ, которые надо прочитывать и обсуждать каждую неделю?

– Что-нибудь не так? – участливо спросила Каролина, но глаза ее говорили о том, что если у Клер что-то и не так, то лично ей на это глубоко наплевать.

– У меня ведь не будет времени заниматься наукой.

– А зачем вам заниматься наукой? Вы ведь у нас преподаватель, к тому же временный.

– Я не только преподаватель, я еще и ученый-историк. В данное время я пишу статью о способах шифровки текстов в семнадцатом веке. Как я смогу ее закончить, имея нагрузку в двадцать студентов?

– Честное слово, не знаю... но мне кажется, для вас это не имеет значения.

Итак, вызов брошен, поняла Клер. Ради Габриэллы Каролина Сатклифф готова на все, даже на то, чтобы помешать Клер не только успешно работать над диссертацией, но и качественно преподавать.

– Тем более, мне известно, – продолжила Каролина, – что кое-кто из наших коллег уже пишет диссертацию на эту тему, так что для вас же лучше ее не трогать.

– Что вы сказали? Кто-то пишет про шифровальное дело в семнадцатом веке?

– Да.

– Кто же это?

– Дерек Гудмен.

Клер решительно шагала по дорожкам Бэкса[24], направляясь в Сиджвик-сайт, где, по словам Каролины, читал лекции Дерек. Шла она быстро, в голове вертелись тревожные мысли. Возможно ли, что Дерек Гудмен пригласил ее в бар только затем, чтобы получить возможность сунуть нос в ее работу? Это казалось ей совершенной нелепостью, но он ведь сам говорил ей, что ученые – люди безжалостные и жестокие.

Прошла неделя с того несчастного поцелуя, и она старательно избегала встреч с обоими, как с Эндрю Кентом, так и с Дереком, и теперь не горела особенным желанием встречаться с одним из них. Она догадывалась, что и они тоже стараются избегать с нею встреч. На веб-сайте Тринити-колледжа она отыскала статью, озаглавленную «Сексуальные отношения между преподавателями», где разъяснялись все возможные последствия такой связи, причем ни одно из последствий не сулило ничего доброго. Возможно, Эндрю напомнил Дереку о грозящем ему «дисциплинарном взыскании», и тот перестал преследовать ее.

Вдруг в волнах тумана позади Куинс-колледжа она увидела его фигуру.

– Как вы могли? – сразу спросила Клер, догнав его.

– Мог что? – с видом невинного младенца усмехнулся Дерек.

– Вы прекрасно знаете, что именно.

Всю дорогу от Невилс-корт Клер еще и сама не знала, что ему скажет, но теперь, оказавшись с Дереком Гудменом лицом к лицу, она уже не сдерживалась: гнев развязал ей язык.

– Вы украли мою идею!

– Что за вздор! – грубо расхохотался он.

– Каролин Сатклифф только что сообщила мне, что вы пишете работу про шифровальное дело в семнадцатом веке.

– А вы-то тут при чем?

– Это ведь я рассказала вам, что пишу на эту тему. Вы украли идею моей диссертации!

– Да бросьте вы. Вы что, серьезно думаете, что я сам не способен рождать идеи и мне нужна в этом ваша помощь?

– Я показывала вам свои выписки из обнаруженного мною дневника. Или вы хотите сказать, что собирались писать об этом прежде, чем я вам все рассказала?

– Конечно, а что?

– Если это так, почему же вы сразу мне об этом не сообщили, когда мы сидели в пабе?

– Еще не хватало, чтобы я трепался о своих находках с кем попало.

– Но с чего это вдруг вам захотелось писать о том же самом, о чем уже писал какой-то, – Клер запнулась, пытаясь вспомнить слово, – придурок из колледжа Святого Иоанна?

– Ах вот вы о чем... – Он пожал плечами, – Должно быть, я что-то перепутал.

– Перепутали? – недоверчиво спросила Клер. Обман был столь очевиден, столь откровенен и нагл, что она на мгновение потеряла дар речи.

– Так вот оно что! Вы все это нарочно подстроили! Это было с самого начала сплошное вранье и притворство, начиная с приглашения в паб и кончая сообщением, что на эту тему уже кто-то писал!

– У вас разыгралось воображение, доктор Донован. Уверяю вас, у меня есть дела интересней, чем водить по ресторанам младших коллег и выуживать из них идеи. Впрочем, что такое идея... пустяк, ведь главное – исполнение, вот что самое трудное. Но простите, между вашей научной работой и моей я не вижу ничего общего.

– Вы хотите сказать, что действительно собираетесь писать на эту тему?

– И писать, и публиковать, а что? Я лучше знаю источники и, смею сказать, способен печь статьи, как блины, на любую тему. Я знаком с редакторами всех научных журналов. Один звонок, и мне оставят место для статьи о чем угодно, тему я выбираю сам. А если будет опубликована моя статья, печатать вашу никому будет не интересно.

Это уже был удар ниже пояса. Конечно, она и раньше слышала про честолюбцев, шагающих к цели по головам других, но такого она и представить себе не могла. Его преимущество было в том, что он нанес ей удар еще до того, как прозвучал гонг, то есть коварно и неожиданно, лишив ее возможности защищаться. Дерек Гудмен не только жестоко обманул ее, но, по-видимому, не чувствовал никаких угрызений совести.

– Вы этого не сделаете, – сказала наконец Клер. – Я подам на вас жалобу вице-магистру.

– Подавайте что угодно и кому угодно. Кто вы такая? Вы хоть представляете, кто вы, а кто я? Кому он поверит, как вы думаете? Преподавателю, который проработал в колледже четырнадцать лет, или неизвестно откуда взявшейся девчонке без году неделя, да еще на временной ставке?

Дерек снова улыбнулся, но улыбка его теперь, увы, не показалась Клер обаятельной.

Дверь в квартиру Эндрю Кента на Грейт-корт была на самом верху, к ней вела лестница под литерой «Е». Клер подняла руку, чтобы постучать, но потом опустила. К вице-магистру с официальной жалобой на Дерека Гудмена она решила пока не ходить. Вот если бы Эндрю Кент смог с Дереком потолковать лично и попросить его не писать на тему, которую он украл у Клер, тогда это все можно было бы тихо спустить на тормозах, без шума и без последствий. Нет, о Дереке она не беспокоилась, что с таким станется, но она понимала, что для нового преподавателя, да еще работающего на временной ставке, выдвигать обвинения против коллеги, неважно, насколько они оправданны, не сулит ничего хорошего. Расклад явно не в ее пользу.

Но что на это скажет Эндрю Кент? Она опять подняла и снова бессильно опустила руку. Ну почему он явился именно в тот момент, когда она целовалась с Дереком Гудменом (полная катастрофа, иначе не назовешь)? Как после этого рассчитывать на то, что он ей поверит? Конечно, знали они друг друга еще не вполне хорошо, но ведь достаточно, он мог бы ей поверить, а что теперь? Что он должен о ней думать?

Клер трепетала при мысли, что Эндрю совсем в ней разочаровался. Неужели он теперь жалеет, что пригласил ее на работу? Но ведь он сам ничего не сделал, чтобы после того ужасного случая связаться с ней, поговорить, дать ей возможность объясниться. Но что бы она сказала ему? «Я просто стояла, а он бросился на меня, как зверь, со своим поцелуем» – так, что ли? Но ведь это, в общем-то, не совсем правда. «Мне было так грустно, так одиноко, и я позволила ему поцеловать меня» – может быть, так? Ближе к истине, но все же еще не полная правда. «Сначала мне показалось, что Дерек Гудмен – человек интересный, к тому же он очень красив, и только потом я поняла, какая это хитрая и коварная змея» – может быть, так? Весьма близко к истине, но как доказать, что поцелуй его имел совсем иной, практический, так сказать, мотив?

Может, лучше вообще никому ничего не рассказывать? Вот сейчас она повернется и уйдет и сделает вид, что ничего такого не было. Станет тянуть нагрузку в двадцать студентов в неделю, найдет другую тему диссертации – если, конечно, останется время на библиотеку. Все это так, но ведь это несправедливо. Вопиюще несправедливо! Даже если бы такое случилось не с ней, все равно поведение Дерека отвратительно. Завлечь, ловко использовать ситуацию, украсть у молодого коллеги идею – это недопустимо со стороны старшего и более опытного ученого. Он же сам говорил, что уже четырнадцать лет преподает в Кембридже. А что, если она не первая, кого он использует подобным образом?

Похоже, перед ней настоящий ящик Пандоры, который сулит ей множество бед, так стоит ли открывать его? Интересно, что предпримет Дерек Гудмен, когда узнает, чтo она рассказала про его дурной поступок кому-то еще? Не-ет, решила Клер, надо пока подождать, надо все это еще раз как следует обдумать.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге явился Эндрю Кент – в коричневой твидовой куртке, почти такого же цвета широких брюках, желтовато-коричневой рубашке на пуговицах и зеленом галстуке. Неплохой ансамбль для человека, который частенько одевается так, словно он дальтоник. Эндрю вертел в руке очки в экстравагантной старомодной оправе, которая вполне пристала бы какому-нибудь интеллектуалу двадцатых годов; волосы на голове в полном беспорядке, будто, перед тем как открыть дверь, он нарочно взъерошил их всей пятерней. Ни дать ни взять рассеянный профессор, обаятельный и очень милый в своей рассеянности, о чем он сам, разумеется, не догадывается. Но в данный момент она меньше всего хотела бы видеть Эндрю Кента в столь привлекательном виде. Ей тут и без того неловко.

– Ну так что, будете в конце концов стучать или простоите у двери до самого вечера? – спросил он, и в тоне его особого гостеприимства она не почувствовала.

Она сразу вспомнила, что Эндрю Кент человек не только рассеянный. Язычок у него ого-го какой острый.

– Еще не решила, – ответила Клер не менее холодно и язвительно.

– Заходите уж, раз пришли, а решать будете потом, – сказал Эндрю и сделал шаг назад, открывая проход.

Здесь у него было две комнаты: гостиная и кабинет. За пределами колледжа у Эндрю была еще и жилая квартира, он жил в ней с маленьким сыном. Окна гостиной выходили на Большой двор и часовню напротив. Хорошо просматривалась и дорожка, ведущая к лестнице под литерой «Е». Так что Эндрю видел, как она подходила к его дому. «Ну и прекрасно», – подумала Клер, чувствуя себя полной дурой. Он, оказывается, все время знал, что она стоит у него под дверью.

В гостиной стояло два больших, обтянутых кожей стула с резными спинками и несколько книжных шкафов вдоль стен, битком набитых книгами. На приставном столике красного дерева у стенки расположилось несколько фотографий в рамках. На фотографиях его сын Стюарт, от младенческого возраста и до настоящего времени – сейчас ему лет, наверное, десять, прикинула Клер. Рыжеволосый, симпатичный мальчик и, скорей всего, похож на свою покойную мать.

– Что-то случилось? – спросил Эндрю, закрыв за собой дверь.

– Почему вы так подумали?

– Во-первых, прежде вы никогда меня не навещали, а во-вторых, лицо у вас что-то уж больно безрадостное.

Черт возьми, ну почему по ее лицу всегда легко можно прочитать, что у нее на душе?

– У меня неприятности с одним из наших коллег.

Для начала она решила прощупать Эндрю, а уж потом сообщать подробности.

– И что это за неприятности?

– Он пишет статью на ту же самую тему, что и я, но я совершенно уверена в том, что он ухватился за эту тему только тогда, когда я сообщила ему о своем замысле и показала свои заметки.

– Совершенно уверены?

– Абсолютно.

– И вы можете это доказать?

– Нет, не могу, но я говорю правду. Я только что с ним говорила об этом. Он даже и не пытается отпираться, он говорит, что напишет статью быстрей и первым ее опубликует, и тогда моя работа не будет иметь никаких шансов.

– А этот ваш коллега, случаем, не Дерек Гудмен?

– Откуда вы знаете?

– Должен сказать, вы не первая, у кого с ним подобные проблемы.

– Тогда, может быть, стоит обратиться к вице-магистру?

Эндрю покачал головой.

– Не думаю, что это что-нибудь даст.

– Почему?

– Потому что вы здесь новенькая, а он нет. Потому что он окончил Тринити-колледж, а вы нет. Потому что вы американка, а он англичанин. Потому что вы, в конце концов, женщина, а он мужчина. Вот так, я вам выложил все, как бы обидно для вас это ни звучало, – может, и не стоило, но, к несчастью, это все правда. Если он докажет несостоятельность ваших утверждений, вас, скорей всего, никто и слушать не станет.

– Да, он мне сам сказал, что я ноль без палочки и мне никто не поверит.

Клер замолчала, она была совершенно потрясена и подавлена. Она подозревала, что на новой работе у нее не все складывается, но такого представить себе не могла.

– Так что же мне делать?

– А что вы сами хотите?

– Просто иметь возможность работать, писать на выбранную тему.

– И публиковаться?

– Надеюсь, что да.

Эндрю взял мобильник и пощелкал по кнопкам.

– Я включу громкую связь.

Клер услышала гудки вызова, а потом голос Дерека Гудмена. Он даже не поздоровался.

– Я же тебе сказал – ты меня слышишь, Энди? – я не стану заседать в вашей дурацкой комиссии, идите вы к черту.

Но Энди на грубость его не обратил внимания.

– У тебя есть свободная минутка, Дерек? Надо поговорить.

– Ну хорошо, минутка, но не больше, – сказал он и отрывисто засмеялся. – Время пошло.

Надо же, насколько очевидна грубость и бесцеремонность Дерека, если не видишь его самого, с его обаятельной внешностью.

– Доктор Донован говорит, что ты пишешь статью, которая по теме очень похожа на то, чем занимается она, а именно...

Он вопросительно посмотрел на Клер.

– Шифровальное дело в семнадцатом веке, – быстро сказала она.

– Шифровальное дело в семнадцатом веке, – повторил Эндрю в трубку.

– Да что ты говоришь! – ехидно заметил Дерек, – Позволю себе не согласиться. Это она почему-то пишет нечто такое, что очень похоже по теме на то, чем занимаюсь я.

– Она говорит, что показывала тебе свои заметки.

– Чушь собачья. Сказки.

– Послушай, Дерек, какой ей смысл лгать?

– Как какой? Да какой угодно. Как тебе, например, такой вариант: она предложила мне подняться к себе в квартиру, а я отказался. Она пришла в ярость – и вот результат.

От этой наглой лжи у Клер даже дух перехватило.

– А мне почему-то кажется, Дерек, что дело тут совсем в другом, – сказал Эндрю.

– Да ради бога, откуда я знаю, зачем она это говорит? Могу лишь сказать одно: она врет. Мы с ней пошли в паб выпить пива, ну потом пообжимались немного, ты сам это видел и, кстати, помешал, что с твоей стороны было довольно бестактно. Про работу мы с ней не говорили ни слова.

Он помолчал.

– Ну вот, похоже, время вышло. И не звони мне больше по пустякам, понял?

Эндрю закрыл телефон и сунул его в карман.

– Как всегда, обаяшка. Ну что скажете?

Но Клер была так потрясена, что не сразу пришла в себя и минуту молчала.

– Он вас обманывает, – наконец сказала она. – Он все придумал, я не и собиралась приглашать его к себе.

– Я, конечно, понимаю, что Дерек, гм, еще тот жук, – сказал Эндрю, – и ситуация непростая, но, боюсь, если на руках нет доказательств, от меня мало толку.

– И это все? Он «еще тот жук», «ситуация непростая» и от вас «мало толку»? Дерек Гудмен – бесстыдный и наглый лжец и вор в придачу. Почему вы меня не предупредили об этом раньше? Нет, вам больше нравится бегать от меня и скрываться.

– Ого... – Эндрю, казалось, не нашелся, что на это ответить. – Простите меня, конечно...

Он опустил голову и уставился в пол. Интересно, от смущения или от чувства вины?

– Я был очень занят.

– Даже слишком. Я стала чувствовать себя здесь совсем чужой! – воскликнула Клер – Тогда скажите, зачем вы пригласили меня сюда, на эту работу?

– Вы превосходный ученый, и я подумал, что нашему колледжу от вас будет только польза.

– И это единственная причина?

– Конечно, это единственная причина.

Конечно. Как она вообще могла подумать, что была и другая причина? Что это она себе вообразила? Эндрю Кент – опытный ученый, а кто она? По сравнению с ним просто недоучка. Тем более что их отношения здесь регулируются специальными правилами. Правилами, которые, как уже говорил ей Ходди, Эндрю ни в коем случае не станет переступать.

– Если у вас будут доказательства, что вы начали писать на эту тему раньше и действительно показывали ему свои заметки, – сказал Эндрю, – обещаю, что он предстанет перед дисциплинарным комитетом. А пока послушайтесь моего совета: не становитесь у него на пути.

– Не становиться у него на пути? И это все, что вы хотите мне сказать? – выпалила Клер, совершенно разозлившись.

Она повернулась к двери, думая: «Как может Эндрю быть столь неделикатен, столь равнодушен?»

– Простите, что побеспокоила вас своим визитом.

Глава 14

5 ноября 1672 года

Король остался в Хэмптоне, но придворные вернулись в гостиную мадемуазель де Керуаль. Ее покои вновь ожили, осветились шандалы и канделябры, запылал огонь в великолепном камине. Служанка, на этот раз шустрая быстроногая девчонка от силы лет тринадцати, ведет Анну по залу, наполненному людьми: одни задумчиво склонили парики над карточными столами, где идет игра в бассет по крупной, другие расположились в уютных креслах и беседуют, угощая друг друга доброй понюшкой табаку. Она проходит в длинный коридор, и нежные звуки скрипки и арфы, доносящиеся из гостиной, затихают, как и ровный гул оживленных голосов. Служанка вводит ее в спальню мадемуазель, и она снова, как и в прошлую ночь, погружается в атмосферу сонной, очарованной тишины. Единственные звуки, которые нарушают этот покой, – шипение горящих поленьев и шорох юбок торопливо уходящей служанки.

Занавески в спальне раздвинуты, открывая два больших окна, за которыми виднеется широкая серая поверхность реки и низкое небо. По реке, вверх и вниз по течению, медленно и величаво скользят корабли и баржи.

Спальня убрана богато и пышно, теперь она кажется Анне еще роскошней, чем в предыдущую ночь. Все здесь выполнено в розовых тонах: и занавески, и стулья, и тканные по специальному заказу обюссонские ковры, и обшитые панелями, украшенные золотой филигранью стены. В солнечную погоду этот цвет для мадемуазель де Керуаль – самый выигрышный, но в холодном свете затянутого облаками осеннего дня он принимает серовато-голубоватый оттенок, который Анна не может не сравнивать с бескровной бледностью губ мертвого тела.

Она подходит к кровати Луизы. Мадемуазель на ее появление не реагирует ни единым словом, ее глаза под тяжелыми веками открылись лишь для того, чтобы узнать ее, и потом снова закрылись. С прошлой ночи, похоже, состояние ее мало изменилось. Губы сухи и покрыты трещинками, и сквозь них сочится кровь. На ночном столике стоит пустой бокал, но ни большого кувшина с пивом, ни другого сосуда с пригодной для питья жидкостью не видно. Господи, неужели о больной никто не заботился? Служанка возвращается с очередной охапкой дров для камина, и Анна просит ее сходить за пивом. Та скоро возвращается и ставит полный кувшин – как раз в это время Анна выкладывает из карманов необходимые для лечения Луизы снадобья и порошки. Она наливает пива в бокал и, пробудив больную от лихорадочного сна, подносит его к губам мадемуазель. Луиза смотрит на бокал, потом на Анну и отворачивается.

– Мадам, – шепчут ее воспаленные губы.

Она произносит еще несколько слов, которых Анна не может разобрать.

– Мадам... – снова шепчет Луиза и едва слышно что-то бормочет по-французски.

Но что же именно? Кажется, она говорит: «Мадам... хочет... отравить».

– Что вы сказали?

Анна наклоняется еще ближе.

– Мадемуазель...

– Что вы делаете? – раздается вдруг за спиной голос мадам Северен, которая только что вошла в спальню и устремилась прямо к ней. – Сейчас же отдайте бокал! – требует она.

– Простите?

Мадам Северен произносит свое требование с такой яростью, что Анна теряется.

– Отдайте бокал!

Мадам Северен протягивает руку.

Анна неохотно отдает ей бокал. Она не уверена, что поняла, что хотела сказать мадемуазель, да и вообще, не сказаны ли эти слова в бреду, вызванном высокой температурой, и все же... На всякий случай мадам Северен надо остерегаться.

– Почему вы не даете больной питье? – спрашивает Анна.

– Она пьет только из моих рук.

– А пиво? Я же вчера прописала ей пиво!

– Она не просила пить так часто, как, по-вашему, должна была.

– Надо заставлять, даже если не хочет. Жар сжигает ее изнутри; чтобы сбить его, она должна потреблять как можно больше жидкости. А где отвары, которые я здесь оставила? Вы добавляли их в пиво?

– Нет. Я отдала их на анализ.

– Какой анализ?

– А вдруг там яд?

– Но я же врач. Меня позвали сюда, чтобы лечить, а не травить.

– Мадемуазель при смерти, и я не думаю, что она выздоровеет.

– Если вы в самом деле хотите ее спасти, то лечение нужно начать немедленно. Ваши действия принесли ей больше вреда, чем вы думаете.

Мадам Северен пристально смотрит на Анну, словно пытается раскусить, что у нее на уме.

– Вам не понять, что значит быть католиком в вашей стране, миссис Девлин, – говорит она, – Хотя король милостиво благоволил издать «Декларацию о веротерпимости»[25], которая позволяет нам свободу вероисповедания, многие недовольны тем, что мы твердо храним нашу веру, и особенно здесь, в Уайтхолле.

– Моя мать католичка, отец исповедовал англиканскую веру. А я прежде всего врач. Меня интересуют не исповедание моих пациентов, а состояние их организма.

– И вы не верите в то, что наша жизнь и смерть в руках Божиих и человек может выздороветь только по великой милости Его?

– Не совсем так. Я не верю в то, что человек умирает лишь потому, что Бог на него рассердился. Я не могу в это верить – слишком много невинных умирало на моих руках.

Мадам Северен все еще колеблется.

– Прошу вас, вы должны доверять мне, – говорит Анна, – Позвольте же мне делать то, зачем меня сюда привезли.

– Расскажите, что это тут у вас.

Она указывает на ряд пузырьков с лекарствами, расставленных на столике.

Поочередно беря пузырьки, Анна начинает рассказывать.

– Эту настойку и этот вот порошок нужно смешать с пивом – три капли и две гранулы на пинту. Мадемуазель понадобится много одеял и чистых простыней, которые нужно менять каждые несколько часов. Она должна как можно больше потеть. Это ей очень поможет, только надо стараться, чтобы она всегда была в тепле и в сухости. Вот это травы для ванн, которые она станет принимать, как только сможет встать. Каждые четыре часа ей надо давать одну ложку вот этого сиропа, пока она не поправится, и начать надо немедленно.

Мадам Северен берет бутылочку с электуарием, вынимает пробку и нюхает. Потом, закрыв горлышко пальцем, переворачивает бутылочку и осторожно пробует на вкус липкую каплю. Прислушивается к своим ощущениям и, вероятно, не найдя ничего подозрительного, возвращает бутылочку Анне.

– Ну хорошо, миссис Девлин. Но знайте: если с мадемуазель по вашей вине что-то случится, вам также не поздоровится.

Анна подвигает стул ближе к кровати и устраивается поудобней. Заболевание мадемуазель такого рода, что само не пройдет, оно требует от врача постоянного внимания и сосредоточенности. Если бы она знала, что за возлюбленной короля, с ее штатом слуг, с ее «верными друзьями» лордом Арлингтоном и мадам Северен, не будет должного ухода, то прошлой ночью оставалась бы у ее постели дольше. Мадам Северен ведет себя очень странно. Анна никак не может решить, старается ли она оградить больную от опасности, или, наоборот, ей на все наплевать. Ее страх перед ядами, кажется, преувеличен. А может быть, все-таки оправдан? Мадемуазель де Керуаль – нынешняя фаворитка короля: одно только это может вызвать у сотни людей зависть и злобу, а значит, и желание отравить ее.

Медленно тянутся минуты, звона часов не слышно, кажется, время остановилось. Сам король обожает часовые механизмы, но в комнате мадемуазель не видно ни одного циферблата. Время можно измерять лишь визитами мадам Северен, которая пунктуально приходит каждые полчаса, чтобы по предписанию Анны давать Луизе лекарство или питье. Любезней с ней мадам Северен не стала, но авторитету Анны, хотя и нехотя, подчинилась.

Анне ничего не остается, как только любоваться скользящими по гладкой поверхности реки баржами и поглядывать на успокоившееся лицо мадемуазель де Керуаль. Ей еще не приходилось ухаживать за больным в столь необычных условиях. Высокие потолки, чистота и порядок, всегда свежий воздух – в опочивальне мадемуазель совсем не чувствуется запахов, точнее, дурных запахов, а главное, тяжелого, сладковатого запаха, всегда сопровождающего болезнь и смерть, другими словами, вони испачканных простыней, человеческих выделений и медленно умирающей плоти, от чего воздух становится застоявшимся и густым, которым с непривычки трудно дышать. Совсем не похоже, что сюда подкрадывается смерть: здесь всегда надушенное постельное белье, аромат лаванды и розмарина, слегка приправленный приятным запахом камина, где с веселым треском пылают поленья. Даже кожа Луизы пахнет приятно: клеверный мед с мускатным орехом. Неудивительно, что король обожает проводить здесь свободное время.

После полудня лучше мадемуазель не стало, и тогда Анна просит принести тазик и делает больной кровопускание из вены в лодыжке. Толку от этого мало, но сделать надо на тот случай, если кто станет интересоваться ее курсом лечения: тогда она с чистой совестью ответит, что сделала то, что на ее месте сделал бы всякий другой врач, имеющий лицензию Корпорации врачей. Но скоро начинают действовать потогонные средства, и Анна зовет служанку, чтобы та сменила шелковые простыни.

– Ей все еще плохо, – сообщает Анна мадам Северен, собираясь уходить. – Для полного выздоровления мадемуазель потребуется не один день, а может, и не одна неделя. Если ей станет хуже, сразу пришлите за мной карету. А так ждите меня завтра в обычное время.

– Разве лорд Арлингтон позволил вам уходить? – спрашивает мадам Северен.

– Я думаю, он мне доверяет и знает, что я делаю все, что необходимо, – отвечает Анна. – А если не так, он, разумеется, знает, где ее найти.

– Вы были у мадемуазель? – слышит Анна за спиной, проходя через гостиную, чей-то мужской голос.

Она останавливается и оборачивается через плечо, чтобы увидеть того, кто задал ей этот вопрос: втиснутый и крохотное креслице, на нее смотрит дородный мужчина. На его круглой жирной физиономии алым цветом пылает большой нос картошкой; правая рука мертвой хваткой вцепилась в бокал с вином. Увидев, что она обратила на него внимание, он энергично допивает остатки вина и с трудом поднимается на ноги. Одет он не по годам щеголевато и пышно, на голове черными блестящими локонами красуется великолепный парик, а на огромном животе едва сходятся пуговицы украшенного богатой вышивкой жилета. Пухлые щеки покрывает толстый слой белил, и две темные бородавки, одна на подбородке, а другая прямо над левой бровью, только подчеркивают его густой макияж. Он подходит к Анне и игриво заглядывает ей в глаза; на лице его, несмотря на белила, играет столь беззастенчивое любопытство, какое прилично демонстрировать, разве что глядя на выступление акробатов на Варфоломеевой ярмарке[26].

– Вы были у нее в спальне?

Анна беспомощно оглядывается. Она надеялась удалиться незамеченной, не хватало ей только отвечать на бесцеремонные вопросы придворных.

– А я-то думал, к ней никого не допускают, – громко продолжает он, обращаясь еще к одному придворному, стоящему неподалеку, – Она ведь, видите ли, очень больна.

Анна лихорадочно соображает, что ей ответить.

– У мадемуазель малярия, а я недавно переболела острой формой этой болезни, поэтому она для меня не заразная.

Придворный озадаченно хмурится.

– Неужели вы в этом так уверены?

– Сэр Грэнвилл, – говорит другой придворный, подходя к ним и тем самым спасая ее от необходимости отвечать, – кого это вы тут допрашиваете?

Это довольно привлекательный молодой человек лет тридцати. Волосы его чуть светлее ее собственных, а глаза темнее, цвета какао. Наряд, несомненно, из Франции, а открытое и умное лицо говорит о том, что он человек здравомыслящий.

– О, это всего лишь юная дама! – отвечает сэр Грэнвилл.

– Приятно видеть, что университетское образование не лишило вас способности распознавать очевидное.

На лице его играет ироническая улыбка, а в глазах бегают озорные чертики – человек проницательный вряд ли их не заметит, а объект насмешки если и заметит, то не обидится. К придворным она привыкла относиться настороженно, но этот человек сразу ей нравится. Ее отец придворных не любил и всегда дурно о них отзывался, а он пришел к ней на помощь, и она благодарна ему за это. Анна приглядывается к нему внимательней. На голове, конечно, парик – ни один мужчина, принадлежащий к высшим слоям общества, не осмелился бы при дворе появиться без парика, – но парик не большой и не маленький, а в самый раз и сидит на нем не так нелепо, как на Грэнвилле. На лице никакой косметики, никаких искусственных родинок. Общий наряд модный, ладно сшитый и, без сомнения, дорогой, но достаточно скромный и тем более не вызывающий.

– Простите? – бормочет сэр Грэнвилл, похоже слегка сбитый с толку.

– Вы ведь еще не представлены этой юной даме, сэр Грэнвилл? Ох уж эти молодые придворные с их современными манерами!

Он вздымает одну бровь и смотрит на Анну.

– Ну так позвольте это сделать мне. Юная леди, перед вами сэр Грэнвилл Хейнс. А вас зовут...

– Миссис Девлин.

– Миссис Девлин, – повторяет он с коротким поклоном, – А я – Ральф Монтегю. Преданнейший слуга его величества...

– И негодяй к тому же, – добавляет сэр Грэнвилл.

– ...и до недавних пор посланник нашей страны во Франции. Пожалуйста, простите неучтивое поведение сэра Грэнвилла. Его нужно простить, ведь он – один из врачей короля и, боюсь, его переполняет тревога по поводу здоровья мадемуазель де Керуаль.

– Именно так, переполняет, – поддакивает сэр Грэнвилл. – Я слышал, что ей до смерти нужен хороший врач.

– Если до смерти, это уж точно вы, сэр Грэнвилл. Но я почему-то уверен, что вы не хотели бы, чтобы мадемуазель де Керуаль нуждалась в хорошем враче и после смерти.

– Мм... я... Разумеется, нет, сэр! – промямлил он. – Впрочем, вы несете какую-то чушь. Что касается мадемуазель, из самых достоверных источников я узнал, что всего три дня назад с ней случился серьезный припадок: истерика на грани безумия. А причина может быть только одна: бешенство матки.

По лицу бывшего посланника видно, что поставленным диагнозом он восхищен.

– Умоляю, продолжайте, пожалуйста, – ободряет он сэра Грэнвилла.

– Бешенство матки, – нараспев произносит сэр Грэнвилл, по-видимому, очень довольный тем, что имеет возможность просветить собеседников, – это такая болезнь. Причина ее в том, что матка в организме женщины начинает медленно двигаться вверх, – он старательно демонстрирует, как это происходит, поднимая перед собой развернутые вверх ладони, – пока не застревает у нее в голове, в результате вызывая истерики и даже обморок – именно это и происходило с мадемуазель совсем недавно.

Анна понимает, что сейчас ей лучше помолчать, но удержаться она уже не может.

– Сэр Грэнвилл, вы сами-то при осмотре своих пациенток хоть раз наблюдали это удивительное явление природы?

– При осмотре пациенток? – фыркает сэр Грэнвилл. – Настоящему врачу нет нужды осматривать своих пациентов!

 – В медицинской литературе ни слова не сказано о том, что матка способна вдруг оторваться от окружающих ее органов и путешествовать по телу до самой головы.

Если бы такое чудо случилось, то в научном мире давно бы стало известно. Но не было зафиксировано ни одного факта, говорящего о том, что матка в теле женщины может находиться где-то не на своем естественном месте. Более того, сам доктор Сайденхем не раз отмечал, что истерия подобного типа бывает не только у женщин, но и у мужчин, из чего он делает вывод, что для этой болезни должна быть какая-то другая причина. Или вы полагаете, что у мужчины в голове тоже может появиться матка?

Под толстым слоем пудры лицо сэра Грэнвилла густо краснеет.

– Нет-нет, ни в коем случае! Матка в голове у мужчины! Доктор Сайденхем... как же, как же!

Анна сразу сожалеет о том, что не удержалась: если она будет и дальше так себя вести, ей никогда не удастся уходить незамеченной. Даже опытный Монтегю слегка удивлен ее самоуверенным монологом, но он безукоризненно вежлив и, чтобы сгладить неловкость и успокоить старого врача, вступает в разговор.

– Сэр Грэнвилл, расскажите нам лучше про ваше новое удивительное лекарство! Кажется, вы совсем недавно упоминали о нем.

– Да-да, конечно, – говорит сэр Грэнвилл, вновь обретая самообладание, – Это эффективное средство при лечении таких недугов, как подагра, газы, лихорадка и любое заболевание, сопровождаемое высокой температурой, бешенство, сифилис, оспа, чума, ревматизм, дизентерия, бешенство матки, фанатизм, ночные кошмары и все другие душевные расстройства. Я назвал его «сладкий клистир сэра Грэнвилла».

– То есть, если я правильно понял, слово «сладкий» говорит о том, что это лекарство надо принимать внутрь... но двояко: и как напиток, и в виде клизмы? – живо интересуется Монтегю.

– Совершенно верно, – важно отвечает сэр Грэнвилл.

– Очень удобно.

По лицу Монтегю видно, что он старается подавить смех и ему едва это удается. Анна избегает смотреть ему в глаза, чтобы не рассмеяться самой, это было бы невежливо, но она тоже едва сдерживается. К счастью, Монтегю знает, что делать.

– Миссис Девлин, кажется, вы сказали, что уже покидаете нас? – оживленно спрашивает он.

– Что? – не сразу понимает его сэр Грэнвилл.

Монтегю, подмигнув Анне, делает легкий поклон.

– В таком случае позвольте вас проводить, – продолжает он.

Анна ни разу в жизни еще не была свидетельницей – хуже того, участницей – такого откровенного издевательства над человеком, но в душе не может не чувствовать благодарности Монтегю: фактически он сейчас ее спасает.

– Благодарю вас, мистер Монтегю.

Монтегю поворачивается к сэру Грэнвиллу спиной, Анна делает перед эскулапом легкий реверанс, и они немедленно направляются к выходу.

– Вы были крайне неучтивы, – выговаривает она ему.

– Кто, я? Ни в коем случае! Быть учтивым – мой священный долг. Скоро сами увидите. Прошу вас, позвольте проводить вас до экипажа.

Они идут по каменной галерее, ведущей к внутреннему двору и главному выходу из Уайтхолла.

– У меня нет экипажа.

– Тогда позвольте проводить вас до дому.

– В этом нет необходимости.

– Не можете же вы запретить мне проводить вас хотя бы до ворот.

– Ну если вы так настаиваете...

– А вы жестокая женщина. Можно подумать, согласие я вырвал у вас силой.

Монтегю прижимает ладонь к сердцу, но на лице его играет усмешка.

– Я уязвлен до глубины души. Почему женщины не понимают, сколько горя они сеют оттого, что не ценят возвышенных чувств мужчины!

Анна смеется.

– А мне так кажется, вы неуязвимы.

– Но вы все-таки верите в то, что я способен на возвышенные чувства. А это уже неплохо. А скажите, – он снова усмехается, – что вы думаете о сэре Грэнвилле?

– Не могу поверить, что этот человек – врач, – горячо отвечает Анна, – Да еще королевский! Скажите, что это неправда, иначе я буду думать, что нашей бедной стране угрожает серьезная опасность.

– Боюсь, что вы правы, – отвечает Монтегю и, не в силах больше сдерживаться, весело смеется.

– А вы всегда говорите то, что думаете, да еще столь откровенно? – спрашивает он, лукаво заглядывая ей в глаза.

– Думаю, да, пожалуй.

– Для человека, который служит при дворе, это вряд ли пойдет на пользу.

– Я не служу при дворе.

– Но откуда мы сейчас с вами идем? Вы ведь не просто так там оказались, а значит, и вы при дворе, по крайней мере, пока. А что касается сэра Грэнвилла, и тут вы абсолютно правы. Круглый дурак, круглее я в жизни не видел, зато очень богат и верный сторонник короны. Следовательно, на ногах стоит крепко. Но вам нечего опасаться. Даже король и тот понимает, что он – шут гороховый. Во время последней своей болезни он послал за врачом, но при этом особенно подчеркнул, чтобы прислали кого угодно, только не сэра Грэнвилла.

– Даже король и тот понимает... – повторяет Анна. – Вы говорите так, будто король понимает меньше других.

– А вы когда-нибудь бывали на приемах, видели его величество лично?

– Короля? Нет, конечно. Мой отец...

Но она вовремя прикусывает язык.

– В общем, я видела его только раз, и то очень давно, он гулял с министрами по Сент-Джеймскому парку.

– Тогда у вас все впереди, вам еще предстоит открыть для себя всю глубину интеллекта его величества.

Он умолкает, и лицо его становится более серьезным.

– А что вы думаете о черной вдове?

– Мадам Северен?

– Да.

– Мне говорили, что она все еще скорбит по своему мужу. И в этом нет ничего смешного.

– В большинстве случаев это так. Но мадам Северен не любила своего мужа, более того, она его ненавидела.

Увидев удивление на лице Анны, он от всего сердца смеется.

– Вы не должны забывать, миссис Девлин, что это двор Карла Стюарта, и все, что вы здесь видите, показное и к действительности не имеет никакого отношения.

– Но если она его ненавидела, зачем тогда до сих пор носит траур?

– Из тщеславия. В юные годы мадам Северен была изумительной красавицей, истинным украшением нашей грешной планеты. А черное она носит, чтобы никто не забывал о том, что она была одной из самых великолепных женщин Франции и что за нее дрались и умирали мужчины.

– Вы всё смеетесь.

– Я не смеюсь, я говорю правду. История мадам Северен поразительна. Она из аристократической фамилии, но семья ее была бедна, и приданое за ней было маленькое, но она была так прекрасна, что на это обстоятельство никто не обращал внимания. Искателей ее руки было хоть отбавляй. Родители ее, корыстные, как и все французы, выдали ее замуж за самого богатого из них. Ей было всего шестнадцать, и он был старше ее более чем на двадцать лет. Ни единой минуты этот брак не был счастлив. Господин Северен был мужчина самых необузданных страстей, легко приходил в гнев и часто впадал в бешенство. Такие люди не знают, что такое любовь, они считают жену своей собственностью. В отместку мадам Северен заставляла его страдать самым доступным ей способом: при малейшей возможности вызывала в нем ревность, а возможностей у нее было сколько угодно. Месье Северену поневоле пришлось стать искусным фехтовальщиком. Когда на деле узнали, насколько он опытен в этом, романам и интрижкам мадам Северен пришел конец. Но потом она завлекла в свои сети самого отчаянного дуэлянта Франции; не прошло и месяца, как месье Северен был мертв.

– Он был убит на дуэли?

Монтегю кивает.

– Мадам Северен не было еще и девятнадцати. Узнав о смерти мужа, она радовалась, как дитя, но долго пробыть веселой вдовушкой ей не пришлось. Богатства Северена оказались дутыми, и двери ее дома стали осаждать стаи кредиторов. Они обобрали ее до нитки. Новый ее любовник, человек, который убил ее мужа, оказался еще более ревнив, чем месье Северен. Однажды вечером он увидел ее на каком-то приеме с другим мужчиной и решил, что прекратить ее флирт можно единственным способом: лишить ее красоты. Он отрезал ей ухо и разрубил рапирой щеку.

– Какое варварство.

– Согласен. Но, положа руку на сердце, мне ее нисколько не жалко. Зато ее пожалела принцесса Генриетта Анна, которая вскоре должна была выйти замуж за герцога Орлеанского: она предложила ей место среди своих приближенных. Мадам Северен не составило труда скоро стать ее любимой фрейлиной. Через несколько лет она устроила так, что ее дуэлянт и ревнивец был убит: на него якобы напали разбойники с большой дороги. Некоторые вообще считают, что она сама убила его, собственной рукой. Как все было на самом деле, никто теперь не узнает, но я думаю, что именно это обстоятельство вынуждает ее оставаться в Англии. И она здесь благоденствует. Мадам Северен – человек, который идеально создан для придворной жизни. За время замужества она в совершенстве овладела искусством очаровывать людей, а потом обманывать и предавать их.

– Сильно сказано. Не очень-то высокого вы о ней мнения.

– Сказано сильно, но справедливо.

Они подошли к главным воротам.

– Похоже, вы тут много про всех знаете, мистер Монтегю.

Монтегю бросил на нее косой взгляд.

– Вы и представить себе не можете, насколько много.

При дворе вьется множество самых разных людей, от представителей высших слоев до смиреннейших подмастерьев, они довольно свободно входят и выходят через главные ворота на Уайтхолл-стрит, основную артерию города, где стоит королевский дворец. Единственным условием для пропуска в Уайтхолл является приличный костюм, но даже и это минимальное правило часто не соблюдается. Несколько королевских стражников, а также королевских конных гвардейцев в красных мундирах, чьи казармы и конюшни расположены прямо через дорогу, всегда, конечно, на посту, но они редко беспокоят проходящих через ворота людей. Экипажи, портшезы, наемные кареты обычно выстраиваются в ряд прямо перед зданием Банкетного дома.

– И все-таки позвольте проводить вас до дому.

– Нет-нет, что вы...

– Но я настаиваю.

Куда пропал его легкомысленный, насмешливый тон? Он протягивает руку в сторону одного из стоящих на улице наемных экипажей. Рядом с ним стоит, поджидая, Мейтленд.

Анна сразу понимает, что все это подстроил лорд Арлингтон – не только карету, но и случайную встречу в гостиной мадемуазель де Керуаль с Монтегю, которого он, возможно, и попросил позаботиться о ней. Она пытается скрыть досаду, но, кажется, ей это плохо удается.

– Понятно, – произносит она сквозь зубы.

– Вы только не беспокойтесь, миссис Девлин.

Монтегю берет ее за руку и ведет сквозь толпу снующих взад и вперед людей.

– Все ваши тайны умрут вместе со мной, – прибавляет он.

Глава 15

Результаты наблюдений во время второго визита в Уайтхолл, к мадемуазель де Керуаль:

Она все еще очень плоха, температура не спадает, продолжаются боли в пояснице, моча горячая, наблюдается крайняя вялость. Я все больше убеждаюсь в том, что у нее гонорея. Источник болезни может быть только один. Лорд Арлингтон не сказал об этом прямо, но выразился крайне деликатно: «Мадемуазель чувствует привязанность только к его величеству и больше ни к кому». Вчерашним вечером я задала ему и мадам Северен вопрос, как чувствовала себя больная до того, как поднялась температура и начались боли. Фрейлина ответила, что две недели назад мадемуазель де Керуаль пожаловалась на недомогание, но ей и в голову не могло прийти, что та могла заразиться от короля венерической болезнью. На это я ей заметила, что, по моему опыту и по опыту моих родителей, болезнь не различает людей по классам, для нее не существует ни богатства, ни добродетели, и тогда мадам Северен немного обиделась, посчитав, что я сужу о мадемуазель де Керуаль как о женщине легкого поведения. Лорду Арлингтону пришлось уверять ее, что я вовсе не это имела в виду. Похоже, мы с ней почему-то действуем и судим обо всем наперекор друг другу. Мадам Северен явноозабочена тем, чтобы верность своей госпожи королю ни у кого не вызывала сомнения; но, с другой стороны, она не хочет разгневать короля, открыв ему глаза на результат его развратного образа жизни. Я могу понять ее затруднения, но не могу с ней согласиться, поскольку все это позволяет болезни мадемуазель де Керуаль прогрессировать с прежней силой. Я не спрашивала о состоянии здоровья самого короля; понятно и так, что он должен страдать тем же недугом, хотя и в меньшей степени; по лицу Арлингтона я поняла, что такое случается уже не впервые.

В гостиной мадемуазель де Керуаль я познакомилась с Ральфом Монтегю, которого недавно отозвали из Франции, где он выполнял службу посланника. Он очень обаятельный человек, поэтому мне надо быть с ним очень осторожной; впрочем, разве обаяние – не та черта, которую должен взращивать и лелеять в себе всякий дипломат? Ему, как и лорду Арлингтону, поручено обеспечить все, чтобы моя миссия в Уайтхолле оставалась тайной; я понимаю, что это необходимо, хотя дает мне повод для беспокойства: от лорда Арлингтона я не жду для себя ничего хорошего, стоит только вспомнить историю моего отца. Господин Монтегю очень умен и любит пользоваться этим своим преимуществом перед другими, но, боюсь, если не держать его острый ум в узде, он может привести его к пороку. При мне он очень удачно сбил спесь с одного из напыщенных королевских врачей. Может быть, такое обращение с сэром Грэнвиллом кто-то сочтет жестоким, но я думаю, что он этого вполне заслуживает: начитанность этого шарлатана в области медицины может принести немало страданий бедняге, которому не посчастливится стать его пациентом. Был бы жив мой отец, уверена, он бы со мной согласился.

Отец... Анна кладет перо и сжимает пальцами виски. Прошло уже больше года со дня смерти ее отца, это случилось в прошлом году, в сентябре. Если быть точным, то он не умер, а был убит, стал жертвой собственного милосердия: доктор Брискоу навещал больного в одном из беднейших приходов, на него напали, ограбили и бросили умирать на дороге. Один за другим из жизни ее уходили люди, которых она любила больше всего: ее муж Натаниэль, ее дочь Сара, отец. Мать Анны хоть и жива еще, хоть телом еще остается с нею, душа ее ушла от нее уже давно, и в чем здесь причина, в органических ли изменениях мозга или в болезни души, Анна не знает.

Ах, если бы только был кто-нибудь рядом, но нет никого, на чье разумное слово она бы могла положиться, чьего совета могла бы спросить. Миссис Уиллс всегда занята, ей надо содержать дом, из нее плохая советчица, тем более что она никогда не интересовалась вопросами, связанными с медициной. Девочки еще слишком молоды: они сами смотрят на Анну снизу вверх, как на свою мать. С тех пор как умер отец, ей и поговорить как следует не с кем. И неудивительно, что она завела этот дневник и пишет в нем каждую ночь: теперь он – ее собеседник, только с ним она может поговорить по душам, только здесь она может свободно выражать свои мысли, не встречая ни критики, ни осуждения.

Анна зевает и потягивается. События прошедшего дня утомили ее. В поисках макового сиропа пришлось обойти еще две аптеки, удалось купить совсем немного, ей хватит всего на несколько дней. На всякий случай она купила и немного лауданума, лекарства, которое изобрел доктор Сайденхем; это опиум, замешанный на вине. Лауданум действует сильней, чем маковый сироп, и его надо применять более осторожно, но чувствуешь себя спокойней, когда знаешь, что он есть под рукой. Сегодня она приняла лишь несколько капель сиропа, ровно столько, сколько нужно, чтобы уменьшить боль, но оставить незамутненным сознание. Без этого она бы не смогла выдержать путешествия в Уайтхолл и тамошних впечатлений. Но теперь ночь, и, как всегда ночью, головная боль усиливается. Она смотрит в противоположный угол комнаты, где находится ее рабочее место, – большой дощатый стол под самым скатом крыши. Среди аккуратно расставленных бутылочек, баночек и колбочек, среди приспособлений для изготовления лекарств, ступок и пестиков, деревянного противня, на котором делаются пилюли, перегонных кубов стоит и коричневый пузырек с маковым сиропом.

Вначале маковый сироп помогал ей уснуть, но снотворное его действие со временем притупилось. Теперь, приняв необходимую дозу, она нередко ощущает какое- то беспокойство, словно с ней происходит что-то не так; боль затихает и успокаивается, но организм, скорее наоборот, возбуждается. На основе наблюдений за своими пациентами она видит единственное решение этой проблемы: увеличить дозу. Может быть, даже перейти на лауданум. Она вспоминает, что от отца остались записи, которые он вел, когда работал с доктором Сайденхемом, и в них были инструкции по дозировке опиумной настойки. Она хочет встать и поискать этот журнал, как вдруг слышит стук в дверь.

– Войдите, – откликается Анна.

Дверь медленно открывается. В комнату неохотно вступает Эстер. В свете свечи ее веснушчатое лицо принимает приятный медный оттенок. Анна замечает складку, идущую по низу ее фланелевой верхней юбки. Миссис Уиллс уже дважды выпускала кромку, а юбка опять коротка. Эстер так быстро растет, что кажется уже совсем долговязой, как говорится, руки и ноги, больше ничего, ну совсем как только что родившийся жеребенок. В руке у нее синяя глиняная чашка, из которой идет пар и пахнет мускатным орехом.

– Миссис Уиллс приготовила вам поссет, – говорит она, неловко протягивая чашку, – Чтобы вы поскорей уснули.

Анна старается держать в тайне от домашних свои вечерние и ночные отлучки из дома. Но это, разумеется, не всегда удается.

– Спасибо, Эстер, – говорит она, принимая чашку.

Поссет приготовлен из горячего молока, меда, красного вина и специй. Без сомнения, он будет ей полезен, но в эту минуту пить его ей не хочется. Она ставит чашку на письменный стол, рядом с дневником.

– Посиди со мной немного, если хочешь, – говорит она.

Анна знает, что предложение почти наверняка будет отвергнуто. Но все равно продолжает надеяться, что когда-нибудь Эстер перестанет робеть в ее присутствии.

Но Эстер едва удается скрыть тревогу. Она не любит комнаты Анны, она даже заходить в нее боится: пучки подвешенных к стропилам и балкам высушенных трав, банки с таинственными жидкостями и порошками, глиняные сосуды с дохлыми насекомыми и засушенными членами каких-то неведомых животных, булькающие перегонные кубы, странные запахи, множество старых, переплетенных в кожу книг – все это пугает ее. Анна пытается увидеть свою обстановку глазами Эстер: еще бы, это мало похоже на спальню молодой женщины, скорее это что-то среднее между аптекарской лавкой, лабораторией алхимика, а то еще чего похуже. Семья Эстер переехала в Лондон из сельской местности, и девочка сохранила многие присущие провинциалам предрассудки, которые она впитала с молоком матери, и они остаются с ней, несмотря на то, что по настоянию Анны обе девушки учатся, получают какое-никакое образование. Эстер верит во всякую чепуху, например, что существуют заклинания, от которых тебя станет тошнить булавками и пучками конского волоса, или ты пустишься в пляс и станешь плясать до тех пор, пока не умрешь. Анна много раз пыталась объяснить, что такого не бывает, но бороться с верой Эстер во всякие чудеса не так-то просто.

– Простите, мэм. Мы с Люси сейчас занимаемся латинской грамматикой.

Единственное оправдание, которое действует на Анну безотказно: она занимается. Миссис Уиллс об образовательной программе Анны для девочек весьма невысокого мнения. Особенно это касается латыни: экономка считает, что это просто пустая трата времени и денег. Но латынь как-никак остается языком науки, и Анна хочет, чтобы Эстер и Люси научились читать латинские тексты, это всегда пригодится, неважно, какую дорогу они изберут в жизни. Хотя, надо сознаться, ни та ни другая к латыни не испытывают особой любви, не то что она сама в их годы.

– Ну и как успехи?

– Очень хорошо, мэм.

Ответ, конечно, почтительный, да и предсказать его нетрудно. Но ведь это неправда: когда в последний раз Анна опрашивала девочек, ответы их, как это ни прискорбно, никуда не годились. Но не это беспокоит ее больше всего. Что бы она ни делала, никак не удается побороть скрытность Эстер. Словно все негативные переживания девочки – обиды, страхи, раздражение – запрятаны глубоко внутрь ее существа и там, не находя выхода, нарывают и гноятся. А вдруг Эстер совершит когда-нибудь что-то ужасное, непоправимое... о, это будет уже похуже, чем просто ложь, увиливание от обязанностей или ссоры с Люси. О, как стучит в голове... но что сейчас она может с этим поделать?

– Ну хорошо, ступай.

Не успел замереть на губах Анны последний звук, как Эстер словно ветром сдуло.

Она смотрит на чашку с поссетом, от которого все еще идет пар. Нет, это ей не поможет. Совсем не поможет, никак. Она идет к рабочему столу и берет в руку бутылочку с маковым сиропом. На этот раз восемь капель. Может, даже десять. Или еще больше.

Глава 16

Четвертая неделя осеннего триместра

Очень скоро Клер убедилась в том, что избегать встреч с Дереком Гудменом не так-то просто. Жизнь их протекала в одном небольшом и замкнутом мирке: Нью-корт, трапезная, здание исторического факультета. Как-то раз, всего через неделю после прискорбного разговора с Эндрю Кентом, Клер стояла в очереди к буфетной и ломала голову, что взять, мясное блюдо или овощное (жареное свиное филе или каннеллони по-провансальски), как вошел Дерек Гудмен и пристроился прямо за ней.

– Здравствуйте, моя красавица, – начал он.

– Это вы мне? – удивленно спросила Клер.

– Кому же еще? Вы что, видите здесь других красавиц? Впрочем, красавцы, пожалуй, и есть, я имею в виду себя, конечно, – добавил он и подмигнул.

Он поднял глаза на немолодого уже официанта, стоящего за стойкой буфета, вероятно, для того, чтобы помогать преподавателям накладывать еду на тарелки.

– Впрочем, нет, вот стоит еще один красавец мужчина – мистер Дигби.

– Спасибо, сэр.

Дерек снова с улыбкой обернулся к Клер.

– А не отобедать ли нам с вами вместе как-нибудь вечерком? Хоть завтра, что скажете? Только уговор: никаких американских штучек типа «каждый платит за себя». Я угощаю.

– Послушайте...

– Впрочем, зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Может, наполним пару тарелок здесь, чтобы не умереть до утра с голода, и отправимся прямо ко мне?

– Вы что, с ума сошли или у вас плохо с памятью?

– Ну зачем вы так, ей-богу, мне больно это слышать! Я думал, мы с вами вполне поладили.

Клер поставила тарелку на буфетную стойку. Она просто ушам своим не верила. Да как он смеет вести себя так, будто ничего не случилось? Ах вот он каков, этот Дерек Гудмен, он не только самовлюбленный и законченный эгоист, он откровенный хам.

– Вы что, забыли, что украли у меня идею диссертации, а потом нагло врали об этом доктору Кенту?

– Кто, я врал? Когда?

Дерек резко повысил голос, и стоящие рядом повернули к ним головы.

– Не-ет, милая моя, если среди нас двоих кто и врал, так только не я! Из-за того, что вы захотели со мной переспать...

Еще несколько голов повернулись в их сторону и стали прислушиваться.

– ...а я отказался, вы теперь хотите оболгать меня перед моими товарищами?

– Что-о?

У Клер перехватило дыхание.

– Вы точно сошли с ума. Или совершенно бессовестный и низкий человек.

– Вы что, в самом деле думаете, что это вам просто так сойдет с рук?

– Что сойдет с рук?

Теперь уже не только за преподавательским, но и за студенческими столами их беседе внимали с алчным интересом.

– Как что? Ваша клевета. Ведь вы оклеветали меня. Думаете, если вы американка, молоденькая и хорошенькая, значит, можно болтать все, что в голову взбредет, и вам все как с гуся вода? Ну уж нет, на этот раз вы так легко не отделаетесь. Вы украли мою работу и...

На памяти Клер так сильно она была взбешена только раз в жизни: когда в день похорон ее матери ее муж Майкл (теперь уже бывший) заявил, что влюбился. И сейчас она ответила обидчику точно так же, как и тогда. Не успев сообразить, что делает, она сжала правую руку в кулак и выбросила его прямо в цель. О том, что она попала в десятку, ей сообщил сам Дерек: он немедленно завизжал от боли.

– Чертовка! – верещал он, обеими ладонями закрыв лицо, где во всю щеку пылала ярко-красная отметина. – Она меня ударила! Вы это видели, мистер Дигби? Вы свидетель...

Но официант был так потрясен, что потерял дар речи. Не найдя в нем поддержки, Дерек оглянулся вокруг и вытянул осуждающий палец в сторону Клер.

– Эта чертова ведьма меня ударила!

Клер застыла на месте, как статуя, – она и сама была потрясена своим поступком. Прошло несколько секунд, прежде чем до нее дошло, что в зале воцарилась полная тишина и все до единого не отрываясь уставились на нее.

На плечо ей опустилась чья-то рука, она повернула голову и увидела рядом Ходди.

– Вам сейчас лучше уйти отсюда, – сказал он и осторожно повел ее к двери.

Как только они оказались на улице, Ходди озабоченно заглянул ей в лицо.

– Зачем вы это сделали? – спросил он – Ведь Дерек вас нарочно провоцировал.

– Я понимаю, но вы бы слышали, что он мне говорил...

– Я слышал, что он вам говорил. К несчастью, слышали и все остальные. Что, в конце концов, происходит, какая кошка пробежала между вами?

Утро выдалось туманное и серое: за окном, как и на душе, было мрачно. Клер подошла к окну. Площадка Нью-корт была пуста, только несколько воробьев прыгали по траве газона и порхали в ветвях растущего посередине дерева. Так и мысли ее теперь прыгали, то и дело возвращаясь к событиям вчерашнего вечера.

Когда они с Ходди вышли из трапезной, он предложил пообедать в своем любимом кафе. Там и поговорили. Клер клялась и божилась, что такого с ней никогда не бывало, что она умеет держать себя в руках... ну один раз было, конечно, но это не в счет... Да, она согласна, надо было прежде подумать и не поддаваться на провокации Дерека Гудмена. Она уже дважды попалась ему на удочку, ведь все это он проделывал нарочно, он и в первый раз водил ее за нос, но в этот раз все оказалось гораздо хуже: было много свидетелей, которые теперь небось считают, что она человек неуравновешенный, агрессивный и даже злой.

Одно очевидно: она вела себя в высшей степени недостойно своего звания. Да, он прав, что может быть хуже, чем ссора с дракой на виду у всех? И кому какое дело, что Дерек Гудмен заслужил, чтобы ему дали по морде? Клер спросила, может ли она надеяться на то, что, повинуясь неписаным английским традициям, все сделают вид, будто ничего не случилось?

Увы, Ходди твердо и однозначно ответил: нет. Если она хочет вернуть расположение преподавателей, придется принести формальное извинение магистру, а также вице-магистру. Просить прощения у Дерека Гудмена она отказывается наотрез? Что ж, это ее дело. Но всем остальным надо дать понять, что она понимает свою ошибку, что она об этом сожалеет, что впредь будет держать себя в руках и этого никогда больше не повторится.

Хорошо бы сейчас посоветоваться с Ходди, как лучше это все сформулировать. Но еще рано, он, наверное, спит... Позвонить ему она так и не решилась.

А пока надо привести в порядок спутанные мысли. Она надела теплый спортивный костюм, зашнуровала кроссовки, вышла из дому и затрусила в сторону Бэкса. Бегать по земляным или посыпанным гравием дорожкам вдоль реки, да и на велосипеде кататься – одно удовольствие. Особенно перед завтраком, когда здесь совсем тихо; она даже успела уже кое с кем познакомиться, с такими же, как она, энтузиастами ранних пробежек. Еще с Венеции Клер знала, что Эндрю тоже любит бегать по утрам, и теперь лелеяла слабую надежду увидеть его. Лучше уж встретиться с ним случайно, чем снова стоять у него под дверью.

Клер срезала путь через газон позади Нью-корт и повернула в сторону моста Тринити-бридж. Она собиралась пробежаться до Сент-Джон-колледжа, потом повернуть на юг, в сторону Куинс-колледжа, и, сделав круг, вернуться обратно в Тринити. Но вдруг впереди, там, где в Кем впадает небольшой ручеек, она увидала небольшую толпу. Несколько констеблей в форме оттесняли бегунов и велосипедистов от полицейской машины и черного фургона, который съехал с Куинс-роуд и стоял теперь прямо на траве газона. Задние двери фургона были распахнуты. Рядом лежал человек, и люди в одежде медперсонала укладывали его на носилки. Клер хотела рассмотреть получше, но мешали головы стоящих впереди, и ей мало что удалось увидеть. Должно быть, у кого-то стало плохо с сердцем или раззява-велосипедист сбил какого-нибудь бегуна. Что бы там ни было, дело, похоже, серьезное, судя по угрюмо насупленным лицам и молчанию зевак. Она вытянула шею, и, пока санитары поднимали носилки и заносили их в фургон, ей удалось разглядеть, что тело запаковано в синий нейлоновый мешок – в такой обычно кладут трупы. Действительно, дело серьезное. Санитары наконец сунули носилки в фургон, закрыли двери, и по толпе прошелестел тихий вздох.

Фургон отъехал, и тогда на другой стороне ручья Клер увидела Эндрю Кента. На нем тоже был спортивный костюм, и он разговаривал с хорошенькой блондинкой в черном плаще, черных джинсах и сапогах. Она была почти одного с ним роста, они стояли совсем близко друг к другу и разговаривали как старые и добрые друзья. Ей сразу вспомнились печальные события вчерашнего дня, но, как ни странно, в ней проснулись смутные собственнические чувства. Кто она такая, эта блондинка, и по какому праву она так по-приятельски разговаривает с ее Эндрю?

– Все, – провозгласил один из констеблей, – хватит тут всем толпиться, расходитесь. Смотреть больше не на что.

После нескольких неразборчивых возгласов протеста толпа постепенно стала рассасываться. И тут мимо Клер вперед протолкалась какая-то женщина в платье, наброшенном сверху на пижаму, и в высоких, до колен, резиновых сапогах. На бледном лице ее ярко выделялись покрасневшие глаза. Клер не сразу узнала ее.

– Доктор Беннет, – позвала она, быстро догнав ее. – Что произошло?

Элизабет остановилась и безучастно посмотрела на Клер. Но скоро в глазах ее замерцал тусклый огонек узнавания.

– Дерек Гудмен мертв, – сказала она.

Глава 17

12 ноября 1672 года,

Уайтхолл – рю де Варенн, Париж

Умоляю простить меня за долгое молчание; надеюсь, ты меня поймешь, приняв во внимание, что несколько недель я был полностью занят обязанностями на моей новой службе в качестве хранителя гардероба – должность эта стоила мне недешево, но, надеюсь, скоро возместит мне все мои труды и затраты.

Уже более месяца, как я вернулся в Уайтхолл, представляющий собой поистине жалкое зрелище. Уже началась долгая и сырая английская зима, и дворец, в котором мы все пребываем, нисколько ее не лучше. Поскольку ты не имела сомнительного удовольствия бывать в излюбленной резиденции нашего монарха, я должен описать тебе ее, не жалея красок: это беспорядочная путаница ни на что не похожих зданий, внутренних двориков и галерей, строившихся во время царствования разных королей; они не составляют единого ансамбля, не имеют стиля, а в эпоху междуцарствия пребывали в полном запустении. Из окна резиденции моего господина, лорда Арлингтона, где теперь нахожусь, открывается, по общему мнению, один из прекраснейших видов на постройки, окружающие главный двор, в частности, на относительно новое здание Банкетного дома, но как убого, как бедно все это смотрится по сравнению с дворцами короля Людовика, с их чистыми линиями и удивительной планировкой; даже охотничий домик в Версале из грубо отесанного камня, который сейчас перестраивается, кажется куда более роскошным, чем большинство строений Уайтхолла. И, тем не менее, это обстоятельство ни в коей мере не мешает процветать под его крышами интригам, взяточничеству и подкупу влиятельных лиц; за место под солнцем между придворными здесь идет борьба не на жизнь, а на смерть. Великое множество самого разного люда стремится быть поближе к королю, поскольку добиться богатства и влияния можно только там, где сосредоточена власть. Мое собственное жилье расположено в Скотленд-Ярде, на берегу реки, и состояние его таково, что я нешуточно начинаю тосковать по своей прежней берлоге в вашем прекрасном парижском доме. В Уайтхолле мои комнаты раз в году (и это еще слава богу) затопляет, в них стоит ужасная вонь, которой славятся воды Темзы, приправленная запахами, доносящимися из близлежащих кухонь.

Финансы короля находятся в прежнем состоянии – даже после того как в начале этого года было обнародовано вето Казначейства и корона отказалась выплачивать проценты по своим огромным долгам и тем самым сделала банкротами многих ювелиров, а весь город поставило с ног на голову – денег, которые были отложены на отстройку города, почти не осталось, и, если не говорить о том, что принадлежит лично его семье и его фавориткам, их едва хватает на содержание королевской свиты. Лучшие помещения во дворце занимает мадемуазель де Керуаль, комнаты ее, в которых некогда жила королева, расположены рядом с королевскими покоями. Юная мадемуазель, похоже, вознамерилась воссоздать в своих просторных помещениях второй Лувр; менее чем за два года она уже три раза затевала в них ремонт. Мне много есть что о ней рассказать тебе – но в данный момент меня призывает мой повелитель, и я должен повиноваться.

Оказалось, совершенный пустяк: он попросил меня позвать секретаря, чтобы продиктовать ему письмо, чем он в данный момент и занимается. Я стараюсь притвориться глухим и ничего не слышать, чтобы иметь возможность спокойно продолжать это письмо, но сквозь мою добровольную глухоту несколько слов все-таки прорывается: «нищие ублюдки» и «непереваренная блевотина моря», говорит он с чувством, и для меня не остается сомнений, что в письме его речь идет о голландцах. Нельзя сказать, что он ненавидит голландцев, но дело в том, что королю в настоящее время надо с ними воевать и Арлингтон, независимо от собственных убеждений (хотя я не вполне уверен в том, что мой господин их имеет), должен во всем следовать воле и желаниям короля. В самом деле, Арлингтон женат на голландке и любит свою жену безмерно; исследовать причины такой любви, я думаю, никому не под силу. Она далеко не красавица, а приданое ее было столь жалким, что было потрачено в единый миг. Они живут очень даже не по средствам и постоянно находятся буквально в шаге от разорения, поскольку оба обожают красивые вещи и увеселения, но лорд Арлингтон не рожден для богатства и поэтому считает необходимым, в целях извлечения личных доходов, держаться поближе к правительству. Я думаю, что именно это, нежели религиозные или политические соображения, заставляет его считать Францию страной для всего остального мира образцовой; чем тверже абсолютная власть Карла, темсвободнее может мой господин получать для себя всю возможную выгоду без всяких помех со стороны парламента. Недавно его постигла очень большая неприятность: его бывшего протеже Томаса Клиффорда король назначил на должность государственного казначея, когда этой должности домогался он сам. Он переживает это событие так, будто его предал ближайший друг, и теперь считает Клиффорда неблагодарным негодяем. Но винить в этом ему следует только себя самого, поскольку, несмотря на то, что король высоко его ценит, его величество прекрасно осведомлен о мотовстве и расточительности моего господина; именно по этой причине казначеем он назначил не его, а Клиффорда.

У Арлингтона огромное имение в Юстоне, где ухаживание короля за мадемуазель де Керуаль, длившееся целый год, увенчалось наконец полным успехом, чему немало способствовали советы, которые хорошенькой маленькой бретонке усердно подавали лорд и леди Арлингтон. Чтобы заставить ее с легким сердцем вручить королю единственное сокровище, которым она обладала, не получив взамен титула королевы, они же устроили для мадемуазель и короля шуточную свадьбу. Конечно, теперь, когда она подарила королю ребенка (одного из тринадцати, по последним подсчетам, хотя могут быть и еще, из тех, которые пребывают в безвестности или остаются непризнанными; любвеобильность короля и способность ее приносить плоды такова, что, когда однажды его назвали «отцом нации», лорд Бекингем саркастически заметил: «О да, и довольно значительной части ее»), новость о ее триумфе распространилась по всей Англии и континенту, и ни одна женщина не могла быть более довольна собой, чем она.

Но так было только до недавнего времени, когда в результате естественного хода вещей расстановка сил решительно изменилась не в ее пользу. Главным образом поэтой причине (впрочем, с тем, о чем я писал ранее, также следует обращаться крайне осторожно и благоразумно) я прошу тебя, как только ты прочтешь это послание, сожги его. Дело в том, что король наградил юную мадемуазель одним неприятным недугом, который он сам, скорей всего, получил от какой-нибудь грязной шлюхи. Арлингтон и мадам Северен делают все от них зависящее, чтобы это осталось в тайне, хотя мы с тобой знаем, что такого рода тайны долго таковыми не остаются. И когда все станет явным, в борьбе за власть начнется новый этап, интриги разгорятся с новой, невиданной силой и каждый министр, каждый придворный будет лезть из кожи вон, чтобы только попасть на глаза королю вместе со своей кандидаткой на должность новой «мисс». «Какой бы счастию ловить ты ни пытался, на крюк нацепишь шлюху – и король попался»[27].

Дело зашло так далеко, что к больной пригласили врача, да еще женщину, про которую ни один человек не мог бы не то что сказать, но и подумать, что она ведет врачебную практику. Это дочь – да-да, вот именно, дочь – Чарльза Брискоу, которого ты должна помнить: он делал вскрытие принцессы Генриетты Анны и подтвердил, что в ее организме никакого яда нет, и что смерть ее наступила вследствие естественных причин. Такой вывод не стал для короля утешением; когда ему сообщили о кончине его сестры, он чуть не умер от горя. Доктор Брискоу был известен своим изобретением (помимо других лекарств и врачебных средств) целебной настойки против триппера. Его услугами пользовались многие придворные, я думаю, даже сам лорд Арлингтон до своей женитьбы, когда он вел весьма невоздержанный образ жизни.

На этом я должен теперь закончить, но обещаю скоро вновь написать. Я воздержусь теперь от излишних комплиментов и похвал, приличных в устах не столь близких тебе корреспондентов, зная, что наша дружба с тобой превыше всех обычных любезностей людей чуждых и посторонних.

Остаюсь всегда твоим смиреннейшим и послушным и пр. и пр.

Ральф Монтегю посыпает письмо песком как раз в тот момент, когда Арлингтон, махнув рукой, отпускает секретаря. Монтегю ждет, чтобы высохли чернила, и тоскливо смотрит на безрадостный вид за окном. Печальный английский дождь поливает внутренний двор, Банкетный дом, здания, где расположены кабинеты королевских министров и их секретарей, дворецких и управляющих, гофмейстеров и писарей, крыши цирюлен и столярных мастерских, прачечных и кухонь. Боже мой, какое это унылое место – Уайтхолл! Как только он наберет достаточную сумму в виде взяток, положенных ему по только что купленной должности, он построит себе дом во французском стиле, такой, какого во всем Лондоне еще не видывали.

Монтегю хочется зевнуть, но он подавляет это желание. В такие дни блестящее будущее кажется ему столь далеким, что и жить не хочется. Он складывает письмо вдвое и вдруг вспоминает, что как раз на этот час у него назначено свидание. Выходить на дождь нет никакого желания. Ничего страшного, подождет. Они всегда ждут. Когда-то его это удивляло, но не теперь.

Итак, он не вскакивает со стула и не бросается со всех ног невесть куда: в этот ненастный день лучше посидеть и поразмышлять о миссис Девлин. Как она похожа на своего отца! Это сходство проявляется не столько во внешних чертах, сколько в том, что оба они, похоже, исповедуют – впрочем, для отца ее это уже в прошлом – высокие принципы (в эти дни подобное качество встречается весьма редко), и в сочетании с врожденной добротой это особенно удивительно, тем более что оба отнюдь не склонны (еще раз – для отца ее это уже в прошлом) легко прощать человеческую глупость. Он улыбается, вспоминая, как она разговаривала с сэром Грэнвиллом. Бедняга, похоже, никогда больше не осмелится заговорить с этой женщиной – блестящая победа слабого пола над сильной половиной человечества!

Монтегю понимает, что его неодолимо тянет к Анне, и это странно, ведь она не совсем в его вкусе. Во-первых, она, пожалуй, немного худощава, и в формах ее маловато игривости; потом, ему больше нравятся светловолосые, а у нее волосы темные. Но чем же тогда миссис Девлин пленила его сердце? Ну как же, разве может не нравиться этот быстрый ум, который светится в теплом взоре ее карих глаз? А эти роскошные, соблазнительные губы – они у нее слегка полноваты и поэтому контрастируют с красивыми, но довольно резкими чертами лица, – сколько наслаждения сулят ему эти губы! Личико у нее небольшое и остренькое, как у лисички, из-под густой шапки волос цвета воронова крыла смотрят на тебя такие мудрые, такие проницательные глаза. Еще у нее есть то, что редко встречается у женщин: сочетание опыта и страстности. Интересно, таков ли ее поцелуй? Проявится ли и здесь страстность ее натуры?

Впрочем, такая женщина, как миссис Девлин, способна в любой момент осадить и поставить на место любого, кто этого заслуживает. От этой мысли ему становится немного не по себе. Монтегю знает, что как раз он этого заслуживает, у него за душой много всякого. И все-таки, непонятно почему, его непреодолимо влечет к ней. Что- то таится в ее глазах, и это «что-то» гораздо больше и глубже, чем просто ум. Не сразу в голову ему приходит ответ на эту загадку: как же, ведь эти глаза видели много человеческого страдания. Никогда прежде он не думал о том, что подобные вещи способны оставлять в лице человека явные следы, но теперь он это знает. Он помнит доктора Брискоу по Парижу; да, у нее те же глаза. Глубокие, проницательные, страстные. В таких глазах если утонешь, то не выплывешь больше никогда. Монтегю берет себя в руки и снова пытается напомнить себе, что Анна совсем не в его вкусе, но потом ему вдруг приходит в голову, уж не подустал ли он от женщин, которые в его вкусе?

Его бессвязные мысли прерываются, когда во дворе появляется чья-то одинокая фигура. Человек шагает сердито, совсем не замечая дождя, и даже издалека видно, как над ним поднимается столб пара.

– Что-то явно стряслось, – говорит Монтегю.

– Клиффорд? – спрашивает Арлингтон.

Монтегю кивает, и Арлингтон жестом указывает ему, что тот должен сделать.

– Встаньте там, за шторами, – прибавляет он вслух.

– Что вы с ним сделали? – пронзительно кричит Клиффорд.

– С кем это «с ним»? – спокойно спрашивает Арлингтон.

– С Осборном, конечно!

«Сэр Томас Клиффорд – человек довольно приятной наружности, – думает Монтегю, – лицо его хоть и краснеет, когда он вне себя от бешенства, но остается красивым».

Ему не впервой видеть лорда государственного казначея в гневе, это его обычный прием, когда он хочет добиться своего. Хотя члены королевского Тайного совета все как один считают, что Клиффорд не заслуживает милостей короля, он эти милости все равно получает, а поскольку это так, его длинные гневные тирады приходится выслушивать. Впрочем, тирада в устах человека, промокшего насквозь и в парике, который выглядит как дохлый выхухоль, похожа на монолог шута горохового.

Арлингтон выглядит искренне потрясенным.

– Я? Интересно, что я такое мог сделать с Осборном?

– Не морочьте мне голову, я вижу вас насквозь. Осборн с деньгами из Франции должен был быть здесь еще три дня назад, а я еще не получил от него ни единой весточки. Сколько вы ему заплатили, Арлингтон? Сколько вы ему заплатили за то, чтобы освободить его от королевского золота?

– Господи боже, друг мой, вы только успокойтесь.

На лице Арлингтона появляется выражение искренней озабоченности.

– Я понятия не имею, о чем вы тут говорите.

– Каслмейн и Северен и еще этот щенок Монмаут сегодня чуть не сломали мою дверь, они хотят знать, где их деньги. И почему это я не послал их сюда, чтобы вы им объяснили, где их деньги?

– Так вы говорите, что не знаете, где находится Осборн? И деньги тоже? Кажется, он живет на Друри-лейн. Вы туда посылали?

– Его не видели там с тех пор, как он три недели назад отправился во Францию.

– Я постараюсь с этим разобраться.

Сэр Томас пронзает его подозрительным взглядом.

– Если вы лжете, клянусь Господом, вы так легко от меня не отделаетесь, черт возьми. Вы прекрасно знаете, что я этого так не оставлю.

Он смотрит в темный угол комнаты, где прячется Монтегю.

– Это касается и вас, Монтегю, – кричит он, – я знаю, что вы там! Сам не раз стоял за этими шторами. Советую вам быть поосторожней, служить Арлингтону – значит в любой момент получить удар в спину, имейте это в виду.

И Клиффорд стремительно уходит, с лязгом захлопнув за собой дверь.

Монтегю появляется из своего укрытия.

– Вы и вправду не знаете, где Осборн?

– Ради бога, друг мой, я что, должен быть виноват во всяком злодействе, которое взбредет в голову этому идиоту? Я понятия не имею, где он может быть!

Арлингтон вздыхает.

– Да-а, пришла беда, отворяй ворота.

Глава 18

18 ноября 1672 года

Вместе с остальными придворными и их лакеями Анна наблюдает, как король присаживается у кровати Луизы де Керуаль и протягивает ей золотую коробочку. Его возлюбленная открывает ее, глаза ее вспыхивают, и она дарит его радостной и вместе с тем самой нежной улыбкой.

– О, ваше величество, я никогда в жизни не видела таких прекрасных драгоценностей.

Она показывает подарок придворным, ближайшим наперсникам и друзьям Луизы и Карла: лорду Арлингтону, леди Арлингтон, мадам Северен, а также брату короля Якову, герцогу Йоркскому. На бархате, которым выложена коробочка изнутри, лежат два изумительной красоты ожерелья, одно бриллиантовое, а другое жемчужное. Придворные издают подобающие моменту возгласы одобрения и восхищения; так ведет себя прилично воспитанная публика на закрытом просмотре какой-нибудь пьесы.

– Залог любви моей маленькой Фабси, – говорит король, называя Луизу ласковым прозвищем, которое он сам ей придумал (Фабси означает «толстушка», он прозвал ее так за ее соблазнительно округлые формы), и щекочет ей под подбородком.

– Мы восхищены, какое яркое проявление щедрости вашего величества, – говорит мадам Северен, произнося слова, которые должным образом следовало произнести ее госпоже.

Но та уже занята тем, что примеряет нитку бриллиантов.

Остальные улыбаются и кивают, хотя всем прекрасно известно, что король лишь пытается загладить свою вину перед Луизой за ту неприятность, которую доставил ей последний его невольный подарок. Объективный сторонний наблюдатель мог бы подумать, что поступок короля более чем естествен, но лица посвященные испытывают огромное облегчение. Действия короля всегда для всех неожиданны, и ни один человек, даже сам Арлингтон, не знает, что ему может прийти в голову.

Уже больше недели Анна наблюдает за королем и начинает понимать, что имел в виду ее отец, когда однажды заметил, что натура короля соткана из бесполезной энергии и противоречий. Выглядит Карл Стюарт поистине величественно: он более двух ярдов ростом, и его голова возвышается не только над женскими головками, но и над головами мужчин; физически он очень здоров, всегда бодр и энергичен, даже теперь, в свои сорок два года. У него глубокие темные глаза и черные как смоль волосы, унаследованные от французских предков, а также от бабки, урожденной Медичи, и поэтому иногда его называют «Карл Черный». Полные губы его говорят о чувственности этого человека; от носа к подбородку сбегают две глубокие морщины, а когда он спокоен, лицо его угрюмо и строго. Но король никогда не бывает высокомерен или груб, и жесткое выражение лица всегда смягчается, как только он начинает говорить. Он со всеми неизменно рыцарственно учтив; предупредителен и внимателен как к людям низкого звания, так и высокого. Двор его отличается свободными правилами и открытостью, что было бы немыслимо, скажем, во Франции. Любой человек, даже слуга, может позволить себе приблизиться к его величеству, и всякий в Лондоне знает, что, если он захочет говорить с королем, ему надо лишь рано утром пойти в Сент-Джеймский парк, где тот в это время любит дышать свежим воздухом. Жизнь его в Уайтхолле по большей части носит публичный характер – он всегда окружен людьми.

Король гордится тем, что он доступен своему народу, хотя добиться от него исполнения обещаний редко могут даже его министры. У него есть один необычный для короля интерес, это естествознание: он может часами сидеть в своей лаборатории, проводя опыты или наблюдая за движением звезд; и, тем не менее, он продолжает верить в то, что способен лечить наложением рук «королевский недуг», или, иначе, золотуху, болезнь лимфатических узлов на шее (традиция восходит еще к королю Эдуарду Исповеднику, правившему в одиннадцатом столетии), тем самым поддерживая в своих подданных это суеверие. Он интересный собеседник, способен рассуждать на самые разные темы, но знания его довольно поверхностны. Несколько раз Анна замечала в его глазах особенный блеск, который мог говорить об остром уме, но последующие реплики короля лишь разочаровывали ее. Дважды при этом она ловила взгляд Монтегю и вспоминала его слова о «глубине интеллекта его величества». Анне очень не хотелось бы слишком глубоко заглядывать в него. И без того в жизни осталось мало, во что можно верить.

Конечно, он король и может делать все, что ему заблагорассудится, но его капризы порой шокируют Анну. За ним повсюду следует целая стая маленьких спаниелей с темно-каштановыми пятнами, которые носятся, тявкают, крутятся вокруг его ног; он так их избаловал, что они даже мочатся и испражняются прямо во дворце. А следом с губкой, шваброй и ведром бегает специальный человек; этот бедняга едва успевает подбирать за ними. Короля частенько окружают и юные шалопаи, которые ведут себя не лучше, чем эти самые собачки, и он прощает им чуть ли не всякую непристойность, если она почему-то кажется ему изящной или остроумной. Он жить не может без того, чтобы его постоянно не развлекали пустыми и пошлыми разговорами и не менее пошлыми шуточками. Серьезных бесед он не выносит, у него есть привычка, если ему вдруг станет скучно или раздражает чье-либо общество, вынимать из кармана часы и смотреть на циферблат. Искушенные придворные, стоит им только заметить это движение, разбегаются, боясь, как бы недовольство короля не пало на их головы. Ему, похоже, все равно (если он вообще отдает себе в этом отчет), что многие его считают человеком ветреным и недалеким. Анна раньше представить себе не могла, что такое возможно, ей даже стало немного жаль беднягу лорда Арлингтона, который постоянно ходит за королем, упрашивая его сделать то или сделать это на благо своих подданных, – его старания не могут укрыться от глаз посторонних, поскольку король не любит заниматься делами.

Но неделю назад его величество вернулся из Хэмптона и сразу же навестил Луизу, просидев у ее постели более часу, и с тех пор настроение Арлингтона, как и всех остальных приближенных мадемуазель, приподнялось. Луизе уже было гораздо лучше, и король вновь по доброму обычаю час или два в день проводил с нею, как правило, после утренних физических упражнений: азартной игры в теннис, укрепляющего плавания в реке (в это время слуги его стояли на берегу и, дрожа от холода, ждали, когда король искупается) или прогулки по Сент-Джеймскому парку, которую он проделывал в таком быстром темпе, что придворные, тяжело дыша, едва за ним поспевали.

Анне эти перемены не очень по вкусу. Заботы о мадемуазель обострили ее собственную впечатлительность. Уже почти две недели она ухаживает за мадемуазель де Керуаль, порой часами не отходит от ее постели, сама поит сиропом из ложечки (под бдительным оком мадам Северен), проводит необходимые медицинские процедуры и руководит медленным процессом ее выздоровления в целом. Она моет горячее тело мадемуазель, настояв на том, чтобы ванну принесли в ее спальню, она накладывает ей на поясницу лечебные пластыри и помогает ей добираться до стульчака. Между нею и мадемуазель нет ничего общего, разве лишь то, что обе они родились во Франции, но Анна всей душой ей сочувствует, она даже какое-то время надеялась, что они когда-нибудь сблизятся, но эта мысль сразу куда-то испарилась, как только мадемуазель открыла рот и начала говорить. Ни теплоты, ни остроумия, ни изящества или горячего чувства в словах Луизы услышать невозможно, с энтузиазмом и без умолку она готова говорить только об одном: о себе самой.

– Ну почему страдаю я, а не графиня Каслмейн или эта бесстыдная шлюха Нелл Гвин? – жалуется она, коверкая английские слова сильным акцентом, – Или даже не королева Екатерина?

Ругательства эти она произносит, даже не покраснев.

– Она все равно уже одной ногой стоит в могиле!

Луиза почему-то уверена, что, когда Екатерина умрет, король на ней женится и она станет королевой Англии. Эти надежды в ней подогревает и Арлингтон, но в то, что это возможно, никто не верит.

Утро мадемуазель проводит, бесконечно перебирая платья, не зная, какое надеть, но в результате нарочно остается неодетой, чтобы король и его придворные могли застать ее как бы врасплох, когда она лежит в постели, и две служанки расчесывают ее тонкие шелковистые волосы. Еще она любит беседовать о подарках, которые ей преподнес или собирается преподнести король. Она любит повторять, что страстно желает вернуться во Францию, ее мечта – сидеть на скамеечке у ног французской королевы, это высочайшая честь, какой в этой стране может удостоиться женщина благородного происхождения. Похоже, у мадемуазель де Керуаль есть, кому отомстить в Париже, где ее когда-то жестоко третировали. И по всей вероятности, имя этих людей – легион. Хотя Луизе уже двадцать два года, и она мать трехмесячного Чарльза Фицроу, и от нее можно ждать поступков, подобающих взрослой женщине, она ведет себя как ребенок. Анны рядом с собой она не выносит и вечно капризничает, отказываясь принимать лекарства (если, конечно, при этом не присутствует король), вечно устраивает шум и скандалит по поводу лечебных ванн или пластырей, чуть ли не каждый час заливается слезами или бранится, испытывая терпение всех, кто находится рядом, кроме разве что мадам Северен.

Анна понимает, что чаще всего капризы мадемуазель вызваны страхом перед болезнью, которую она считает величайшей несправедливостью (в этом ей действительно можно посочувствовать), но терпеть такое поведение изо дня в день очень нелегко. Анна с нетерпением ждет того дня, когда возлюбленной короля ее услуги больше не понадобятся, но совсем недавно в душу к ней закралось подозрение, что Луиза, несмотря на отвращение к лечебным ваннам, старается затягивать этот спектакль как можно дольше. Ее недуг дает ей возможность чувствовать на себе внимание короля. И Анна понимает, что мадемуазель пойдет на все, даже на симуляцию болезни после выздоровления, лишь бы только удержать это внимание.

– Миссис Девлин, уже почти половина одиннадцатого, – напоминает ей мадам Северен – Кажется, время давать госпоже лекарство.

– Да, конечно.

Анна просит у короля позволения покинуть помещение и идет в смежную со спальней гостиную. Здесь на специальном столике выставлен ряд пузырьков с сиропами и склянок с порошками. Хотя в присутствии короля процесс приема лекарств Луиза превращает в настоящее представление, держать флакончики и склянки рядом со своей постелью она наотрез отказывается: «Я что вам, какая-нибудь больная старушка?»

Вынув пробку из пустой склянки, Анна, как учил ее отец, наполовину наполняет ее темной густой жидкостью из одной бутылочки, добавляет несколько крупинок какого-то пахучего порошка, смешивает это с более светлым, похожим на мед, сиропом. Перемешать микстуру надо в последний момент, перед самым употреблением, тогда состав подействует более эффективно, и это один из секретов отцовского лекарства. Все, что делает Анна для Луизы, говорит о том, что она настоящий профессионал, но при дворе никто не считает ее врачом и не называет доктором. Придворные, с которыми Анна порой общается, уверены, что она подруга детства мадемуазель, которая лишь по счастливой случайности умеет лечить болезни, и относятся к ней соответственно.

Она уже усвоила, что при дворе имеет большой вес то, о чем не говорят вслух, хотя всем известно. О «лихорадке» Луизы придворные говорят без всякой иронии, но Анна уверена, что все до единого (за исключением, пожалуй, сэра Грэнвилла Хейнса) нисколько не сомневаются в характере болезни Луизы. Но ни жестом, ни мимикой, ни, упаси боже, словом никто из них даже не намекнет, что знает правду. Все они актеры, тонкие, изощренные и умудренные опытом актеры, они играют свои роли столь убедительно, что и на подмостках она такого не видела, да и никогда не увидит. Возможно, это потому, что последствия малейшей ошибки в игре здесь могут стать для актера роковыми. Открыто признать правду, о которой не принято говорить вслух, значит рисковать, что тебя изгонят, лишат права бывать при дворе; с другой стороны, не знать действительного положения вещей, не видеть этих тайн, подводных камней и лжи, то есть всего, что здесь считается самой твердой валютой, значит прослыть круглым дураком, которого в придворных кругах за своего по-настоящему никогда не признают.

– Как поживает мой любезный доктор?

– Мистер Монтегю!

Ральф Монтегю отвешивает ей надлежащий поклон и дарит улыбку не столь уже надлежащую, которая недвусмысленно дает ей понять, что видеться с ней ему приятно не меньше, чем и ей с ним. И верно, Анна представить себе не может, что бы она делала при дворе без него: без его общества ей бы здесь было совсем одиноко. Дружба Монтегю, его доброе расположение скрашивает время ее пребывания среди придворных.

– Вы слышали последнюю новость? – как бы по секрету спрашивает он, останавливаясь рядом с ней возле стола, – Томас Киллигрю, директор королевского театра и по совместительству королевский шут, сообщил его величеству, что дела в его государстве принимают весьма дурной оборот, однако он знает способ, как все спасти. А потом заявил буквально следующее: «Я сейчас назову вам имя одного порядочного, честного и умелого человека, и если ваше величество ему это дело поручит и проследит, чтобы все было как следует исполнено, он все вам поправит. Этого малого зовут Карл Стюарт, он болтается при дворе без дела и сует свои губы и шишку во все подходящие дырки. Но если вы дадите ему эту работу, лучшего человека вам не найти».

– Так прямо и сказал? Самому королю? – изумленно открывает рот Анна.

Монтегю кивает.

– Кротость нашего короля такова, что вместо того, чтобы немедля отправить Киллигрю в Тауэр, он только весело рассмеялся. К сожалению, от критики Киллигрю мало толку, короля интересуют только удовольствия.

– Мистер Монтегю, – предостерегающе кивает Анна, – король сейчас в соседней комнате.

– Не беспокойтесь, любезнейшая миссис Девлин.

Монтегю заглядывает в раскрытую дверь.

– Он далеко и ничего не услышит. Но я должен сказать, что все понимают озабоченность Киллигрю, и я тут не исключение. Первую половину утра я провел с королем в парке, где он и герцог Йоркский забавлялись тем, что наблюдали за играми спаривающихся гусей в пруду, заключая пари, как станут складываться пары. К сожалению, это правда, печальная правда: король дурак, а герцог послушный дурак.

– Мистер Монтегю! Говоря так, вы рискуете.

– Не беспокойтесь, я знаю, как позаботиться о своих интересах в этом логове беззакония. Но поговорим о чем-нибудь другом. Скажите, миссис Девлин, если бы я был гусак, а вы гусыня, вы бы не отказались поплавать со мной в пруду?

Анна невольно улыбается.

– Мне кажется, мистер Монтегю, вам доставляет большое удовольствие шокировать меня, поэтому я отказываюсь удивляться вашим безнравственным вопросам. Кроме того, я вам вот что скажу: я подозреваю, что под вашей скандальной личиной скрывается человек, в сущности, добрый, и когда-нибудь вы сбросите свою маску.

– Откуда вы знаете?

– Женская интуиция подсказывает.

– Ну уж с женской интуицией не поспоришь.

– Думаю, вы правы.

– Однако вы не ответили на мой вопрос.

– Какой вопрос?

– Про гусака и гусыню.

Анна лукаво улыбается и отворачивается.

– Уже не успею, пришло время давать лекарство одной юной даме.

Монтегю следует за Анной в спальню Луизы, где герцог Йоркский разглагольствует о спектакле, который он смотрел накануне. Лицом Яков очень похож на своего брата, но светловолос и не столь смугл и по общепринятым нормам мужской красоты более привлекателен, чем Карл, но на вкус Анны его привлекательность много теряет из-за его заносчивости и высокомерия. Младший Стюарт горд, тщеславен и, по общему мнению, не столь умен, как король. Однако в глазах женщин это нисколько не лишает его обаяния; он наследник трона, а значит, в высшей степени обольстительный мужчина. Среди придворных дам он имеет почти такой же успех, как и сам король.

Но общественное мнение в стране, несмотря на то, что Карл не желает видеть своим преемником никого, кроме брата, не на стороне Якова, поскольку герцог Йоркский, будучи ближайшим претендентом на престол, не скрывает того, что он католик. А поскольку у короля законных отпрысков нет, оспорить его желание невозможно. Идет время, появление наследника все менее вероятно, и шансы герцога Йоркского стать королем Яковом II растут. Анне приходит в голову, что король намеренно не заводит законного наследника, ведь имея преемником человека, которого мало кто хотел бы видеть на английском троне, он тем самым избегает больших для себя неприятностей и дворцовых интриг. Возможно, он не так глуп, как кажется.

С пузырьком наготове Анна пересекает комнату и подходит к постели Луизы. Мадемуазель с готовностью открывает рот и теперь похожа на птенца, который ждет от взрослой птицы корма.

Король откашливается.

– Миссис Девлин, а скоро ли моя малышка Фабси поправится? Мне так не терпится станцевать с ней куранту![28]

– Я считаю, что ей уже гораздо лучше, ваше величество.

– Нет, я хочу знать, когда она совсем поправится, сколько осталось дней?

– Было бы разумно, ваше величество, сроки ее выздоровления измерять не днями, а неделями.

– Неделями? Но я не хочу ждать так долго!

Анна почти уверена, что король сейчас имеет в виду совсем иные танцы со своей возлюбленной. Мадемуазель выздоровела бы гораздо скорее, если бы король вообще оставил ее пока в покое, но если она скажет это вслух, вряд ли кому здесь понравится, а уж тем более королю. И лорду Арлингтону тоже, догадывается она, увидев, с каким испугом тот на нее смотрит.

– Мне кажется, ваше величество вполне сознает серьезность лихорадки, от которой страдает мадемуазель. Если ничто не помешает нынешнему ходу выздоровления мадемуазель, я уверена, что она сможет танцевать с вами уже через две недели.

– Две недели... – как эхо повторяет король, и в устах его эти слова звучат так, будто он услышал себе смертный приговор. – А я думаю иначе. Я считаю... – Он переводит взгляд на Луизу, потом снова смотрит на Анну, а все придворные затаили дыхание. – Я считаю, что она будет вполне здорова уже через десять дней.

Она ушам своим не верит: король пытается с ней торговаться, словно здоровье мадемуазель может быть предметом, который можно оценивать по собственному усмотрению.

– Две недели, ваше величество, – твердо говорит она.

– Может быть, ваша терапия не столь эффективна, как ей следует быть, миссис Девлин. Разве нельзя устроить так, чтобы лекарства действовали быстрей, увеличить дозу, что ли, давать ей побольше и почаще?

Король милостиво предоставляет ей еще одну возможность сказать именно то, что он хочет от нее услышать. У Арлингтона такое лицо, будто его сейчас хватит удар.

Но она не оправдывает ожиданий ни того ни другого.

– Даже для самой лучшей в мире терапии нужно время, ваше величество. Я считаю, что потребуется еще две недели.

Она смотрит ему прямо в глаза и за какую-то долю секунды у нее в голове мелькает уверенность, что он в точности понял, что именно она имеет в виду: мадемуазель надо оставить в покое на весь этот срок. Она надеется, что королю удалось разгадать и вторую мысль, которую она хочет донести до него, а именно: перед тем как снова залезть в постель к мадемуазель, ему самому следует соблюдать воздержание, чтобы не подвергать ее опасности нового заражения. Но глаза Карла Стюарта остаются пусты и непроницаемы, и она снова начинает сомневаться, понял ли он ее намек.

Король отворачивается. Ему редко удается надолго сосредоточиться на одном предмете. Кажется, он собирался еще что-то сказать, но его отвлек вошедший в спальню королевский гвардеец. Он быстрым шагом проходит к Арлингтону и королю и кланяется.

– Ваше величество, господа, простите мне мое вторжение. Но на Уайтхолл-стрит произошел несчастный случай, и мы нигде не смогли найти врача.

– А вы обращались к доктору Пирсу или к доктору Фрейзеру? – спрашивает Арлингтон.

– Пытались, милорд, но их не оказалось дома, и никто не знает, где их искать. Наш капитан подумал, может быть, вы знаете, где они. Нельзя терять ни минуты – человек тяжело ранен.

– А доктор Годдард? – спрашивает Арлингтон.

Молодой гвардеец краснеет и что-то шепчет на ухо Арлингтону.

– Понятно, – кивает тот. – Он не в состоянии, пьян, – сообщает министр королю. – А что аптекарь? – снова обращается он к гвардейцу.

– У него закрыто.

– Погодите-ка, – поднимает руку король, и все сразу умолкают.

Его величество смотрит на Анну. Арлингтон на лету схватывает мысль короля.

– Не думаю, что это хорошая идея, ваше величество.

– Но зачем нам искать еще кого-то? У нас здесь есть прекрасный врач, смотрите, как она тверда в своих диагнозах и оценках, она вполне уверена в себе и в своих способностях. Что вы на это скажете, миссис Девлин? Если вы сможете помочь этому человеку, я дарую вам две недели, которые вы просите для успешного лечения мадемуазель. Если же нет, я буду настаивать на том, чтобы она встала на ноги через десять дней.

– Ваше величество, но мы ведь стараемся не разглашать значение миссис Девлин при дворе, – говорит Арлингтон.

– Вы хотите сказать, это тайна?

– Да.

– Но ведь все об этом и так знают.

Он поворачивается к гвардейцу.

– Где этот ваш человек?

– Мы принесли его в помещение для упряжи на конюшне, сэр. Самое близкое укрытие, ближе мы не нашли.

Глава 19

Быстрым и широким шагом король идет через весь двор к дворцовым воротам, и толпа придворных семенит за ним, изо всех сил стараясь не отставать и то и дело спотыкаясь о собачек, которые путаются у всех под ногами и отчаянно лают. Привычный к его размашистым шагам, Арлингтон на секунду притормаживает, чтобы поговорить с Анной.

– Если вы разочаруете короля, мне будет очень неприятно, – предостерегает он ее.

Он снова догоняет короля и идет с ним почти рядом, лишь слегка приотстав, и тогда возле Анны возникает Монтегю; некоторое время он молчит, стараясь шагать с ней в ногу.

– Не пойму, чего хочет от меня лорд Арлингтон, неужели провала?

– Нет, он хочет сказать, что королю пришло в голову проверить ваше искусство, – говорит Монтегю, понижая голос так, чтобы слышала только она. – Мне приходилось видеть, как король проделывает то же самое с другими. Главное, делайте свое дело уверенно, без колебаний. Если проявите нерешительность, неуверенность в себе, он будет считать, что вы никуда не годитесь, и велит вас прогнать.

– Если прогонит, горевать я не стану.

– Зато Арлингтон очень даже станет. Остерегайтесь его. Это на вид он человек вполне нормальный и даже безобидный, но уверяю вас, это совсем не так. Он способен осуществить любую свою угрозу.

Они пересекают Уайтхолл-стрит и входят на территорию королевских конюшен. Из одной постройки доносится шум, громкие крики, но потом звучный мужской голос перекрывает возгласы остальных.

– Отстаньте от меня, мерзавцы, черт бы вас всех побрал!

Анна и Монтегю следуют за королем и остальными, проходят через открытую дверь в помещение для упряжи, где по стенам висят уздечки и поводья, а в углу валяется куча старых седел. Посередине комнаты, в тусклом свете единственной свечки, укрепленной на покрытом ржавчиной железном канделябре, они видят стол, на котором четверо королевских гвардейцев пытаются удержать лежащего лицом вверх человека.

– Ради бога, держите его крепче! – кричит один из четверых, по всей видимости капитан.

Судя по рваному шерстяному плащу, тот, кто лежит на столе, не гвардеец, это человек низкого звания; он так силен, что четверо едва удерживают его.

– Я на карачках буду ползать, слышите, чертовы ублюдки, но не позволю всякому пьяному хирургу кромсать мои ноги! – орет он.

– Потерпи, приятель, найдем мы тебе подходящего врача, – отвечает капитан.

Ему лет двадцать пять, но, несмотря на молодость, он, похоже, не лишен здравого смысла. С раненым он говорит раздраженно, но вполне владеет собой в этой непростой ситуации.

– Мы уже послали...

Но тут лорд Арлингтон стучит тростью в каменный пол и откашливается.

– Его величество король! – провозглашает он.

Услышав эти слова, гвардейцы поднимают головы и вытягиваются по струнке. Раненый тоже мгновенно прекращает сопротивляться и замирает.

– Король? – изумленно переспрашивает он, будто грезя наяву.

Карл подходит к капитану и делает знак Анне. Капитан низко кланяется.

– Ваше величество, вы здесь, для нас это такая честь...

Король жестом заставляет его замолчать.

– Что тут у вас случилось?

– Это кучер, ваше величество, он не удержался на запятках и упал под колеса кареты. Тут никто не виноват, потому что остановиться не было никакой возможности. Я уж не говорю о том, что с самого утра этот человек был уже пьян, как самый настоящий лорд.

Глазами он указывает на раненого, неподвижно лежащего за спиной короля.

– Прошу прощения, лорд Арлингтон, – добавляет он.

Арлингтон поджимает губы, но ничего не отвечает.

Гвардейцы расступаются, король подходит к столу и склоняется над кучером.

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

– Нэт Хенли, ваше величество.

По телу его пробегает судорога боли.

– Уверяю вас, ваше величество, – продолжает Хенли, дрожа и покрываясь потом, – со мной ничего страшного, пустяк. Я парень крепкий. Достаточно какой-нибудь шлюхе перекрестить меня – и я здоров, да простит мне ваше величество мою дерзость. Не надо никакого врача, ей-богу...

– Послушайте, мистер Хенли, я привел с собой врача, и он вас сейчас осмотрит.

Раненый сглатывает слюну, и дрожь его становится заметнее.

– Вы слишком добры, ваше величество.

Анна выступает вперед и видит перед собой красное, покрытое потом лицо Нэта Хенли. Кожа грубая, нос картошкой, да и вся физиономия весьма колоритна, такое впечатление, будто всю свою жизнь этот человек только тем и занимался, что пил и дрался. Крупный череп едва закрывают поредевшие волосы; Хенли уже в годах, но силен, как портовый грузчик. С него уже успели стащить обувь и штаны, оголив мускулистые бедра и кровавое месиво, в которое превратилась нижняя часть левой ноги. Хенли смотрит на Анну, а потом быстрым взглядом окидывает всю комнату.

– А где же врач?

– Да вот же он, перед вами, – отвечает король. – Вы что, не видите?

– Но это женщина!

– Вы правы, действительно, это женщина, мистер Хенли.

– Но... но как же это... разве это возможно?!

Взгляд его мечется по комнате, словно Нэту Хенли хочется немедленно куда-то бежать или хотя бы увидеть человека, который разуверил бы его в том, что это не шутка, не розыгрыш и не обман.

– Но это же грех, это против природы, вы слышите? – протестует он, – Я не дамся в руки женщины, клянусь Богом!

Он пытается сползти со стола, но четверо гвардейцев успевают схватить его, и снова, как и перед приходом короля, начинается борьба. Вдруг Хенли неожиданно бледнеет и прекращает сопротивление. Он часто дышит, потом закатывает глаза и опрокидывается на спину: у него глубокий обморок.

– Слава богу, наконец потерял сознание, – говорит один из гвардейцев.

Все четверо с облегчением вздыхают и отпускают его, но от стола не отходят на тот случай, если Хенли снова очнется.

Король оборачивается к Анне.

– Я и представить не мог, что одним только своим видом женщина-врач может произвести такой эффект, – говорит он, приподнимая бровь, – Неплохая работа.

Гвардейцы приносят для короля и его свиты скамейки. Пока они рассаживаются (помещение для лошадиной сбруи превращается в некое подобие операционной), Анна обходит стол, чтобы получше разглядеть ногу Нэта Хенли.

Ранение очень серьезно, она это понимает еще до того, как снимает насквозь пропитанные кровью тряпки, которыми обмотана изуродованная нога. Выбрав кусок почище, она вытирает кровь с икры, чтобы как следует обследовать рану. Обе кости ниже колена раздроблены, и восстановить их уже невозможно. Сквозь рваную кожу видны их торчащие концы, где-то дюйма на четыре ниже колена Передние и боковые мышцы икры искромсаны, из них сочится кровь, но задние мышцы и сухожилия уцелели, и стопа с лодыжкой держится только на них. Стопа сильно свернута в сторону, почти на сто восемьдесят градусов. Поразительно, что мистер Хенли смог так долго выдерживать боль и не потерял сознания раньше.

Она не сомневается в том, что ногу надо немедленно ампутировать. Иначе Хенли не выживет. Раздробленные кости уже никогда не срастутся, так что заживить эту рану абсолютно невозможно. Шансов на то, что он переживет операцию, – пятьдесят на пятьдесят, если не меньше, но без нее он умрет наверняка.

– Ну как, миссис Девлин? – спрашивает король, – Что вы на это скажете?

Она поворачивается к нему и ко всем остальным. Перед ней три ряда бледных, тонущих в полумраке лиц: король, Арлингтон, Монтегю и остальные придворные, их лакеи на заднем плане. Король, похоже, искренне оживился: всем известно, что он интересуется медициной, и в частности искусством хирургии. С королями и другими правителями такое бывает нередко, ведь надо постоянно искать новые и эффективные способы исцеления своих раненных на поле боя солдат, да и заболевших тоже, но по сравнению с монархами других стран Карла занимают эти вещи даже больше: он часто посещает больницы, бывает на заседаниях Корпорации врачей, наблюдает за работой хирургов во время операций и опытов анатомирования и даже позволяет использовать Банкетный дом для экспериментов с коровами и овцами, в которых он также иногда принимает участие. Возможно, несчастье мистера Хенли предоставило королю еще одну возможность поставить эксперимент. Арлингтон серьезно раздосадован и не скрывает этого. Большинство придворных, похоже, предвкушают развлечение. Интересно, какое место в ряду иных зрелищ занимает человеческое страдание? Господи, насколько же все-таки чужды ей все эти люди!

Она собирается ответить, как вдруг у нее что-то происходит со зрением: в глазах, словно молния, мелькает и тут же мгновенно гаснет вспышка. Все утро у нее раскалывалась голова, и вот теперь, в этот ответственный момент, когда перед ней стоит столь сложная задача, боль еще более усилилась. В кармане лежит флакончик с маковым сиропом, она теперь носит его с собой постоянно, но не доставать же его теперь? Нет, только не здесь. Она бросает быстрый взгляд на лежащего мистера Хенли, и тут ей в голову приходит одна мысль. Обычно пациентам перед операцией дают выпить чего-нибудь покрепче, но капитан сообщил, что мистер Хенли уже сильно пьян, так что стоит попробовать. Сделав над собой усилие, она берет себя в руки.

– Ногу мистера Хенли придется ампутировать, – говорит она.

По толпе собравшихся пробегает ропот, но король не произносит ни слова.

– Оперировать надо немедленно, пока у пациента шок. Тогда операция не будет для него столь мучительна.

Она делает паузу, пытаясь сосредоточиться.

– Но у меня с собой нет инструментов. Найдется ли что-нибудь здесь, при дворе?

– Вы что, собираетесь делать операцию сами? – тревожно спрашивает Арлингтон.

– Без операции мистер Хенли долго не проживет.

– Вы когда-нибудь ампутировали ногу?

– Нет, милорд. Но я не раз ассистировала моему отцу, а он, как вам известно, был искусный хирург.

– Превосходно, – решительно произносит король. – Посмотрим, посмотрим, на что она способна, Арлингтон. Я полагаю, вам еще не приходилось видеть, как женщина отрезает ногу мужчине.

– Мне еще не приходилось видеть, как обезьяна вырезает камни из почек, но это не значит, что я хотел бы на это смотреть, – кисло бормочет Арлингтон, однако тут же подзывает своего лакея и приказывает пулей бежать в лабораторию короля и немедленно доставить набор хирургических инструментов.

Хенли шевелится и стонет, словно хочет напомнить всем, что он пока еще жив. Анна догадывается, что ее пациент боится операции не намного меньше, чем она сама. Дело в том, что несложные хирургические действия она совершала часто – пускала кровь, вскрывала нарывы, зашивала раны – это умеет делать всякий врач. Еще она ампутировала отмороженные пальцы на ногах и гангренозные на руках, а однажды даже удалила человеку ухо, в котором образовалась опухоль. И один раз помогала отцу, который ампутировал безнадежно сломанную руку. Она знает, что и как надо делать, но самостоятельно ампутировать ногу ей не приходилось, тем более у такого большого и сильного мужчины. Резать мышцы и кость, особенно, конечно, кость, это тяжкий труд, здесь нужна недюжинная физическая сила. Она очень боится, что у нее не получится.

– Капитан, мне нужен еще ящик с соломой, надо поставить его под стол, туда будет стекать кровь. Потом, чистые тряпки для тампонов и перевязки и несколько иголок с нитками для лигатуры.

– Ваше величество! – вдруг звучит чей-то очень знакомый и очень неприятный голос в дверях.

Входит сэр Грэнвилл Хейнс, а с ним еще один человек. Сэр Грэнвилл мгновенно вычисляет в толпе короля, спешит к нему через все помещение и низко кланяется.

– Тысяча извинений за то, что не смог прибыть по первому же вашему зову.

– Разве я вас звал?

– Мне сказали, что вы нуждаетесь в придворном враче, и я...

Тут он замечает Анну.

– А она что здесь делает?

– Я попросил ее помочь этому человеку, – отвечает король.

Сэр Грэнвилл изумленно смотрит на лежащего Хенли, словно не верит глазам своим.

– Но ведь ему надо немедленно отрезать ногу!

– Да, и миссис Девлин того же мнения, она как раз собирается это сделать.

– Ваше величество, я должен выразить свой протест! При всем моем уважении, сэр, все врачи вашего двора – да что там, всего Лондона – воспримут это как личное оскорбление. Я уверен, ваше величество, что вы не допустите такого унижения нашего достоинства.

– Насколько мне известно, сэр Грэнвилл, лично ваше достоинство подвергается унижениям каждый день.

Придворные смеются. Но сэру Грэнвиллу, похоже, не до смеха.

– Не делайте этой ошибки, ваше величество, Корпорация врачей будет возмущена, это может вызвать беспорядки, – предостерегает он.

Лорд Арлингтон демонстративно шепчет что-то на ухо королю. Карл какое-то время слушает, потом вздыхает.

– Ну хватит, хватит, – говорит он Арлингтону, а потом, словно разговаривая с самим собой, продолжает: – Вот так всегда, обязательно найдется человек, который желает испортить мне праздник. Ну и что вы нам предлагаете, сэр Грэнвилл? Здесь у нас нет под рукой других врачей, а миссис Девлин утверждает, что она вполне справится с этой задачей. Да и, в конце-то концов, желание короля для вас ничего не значит? Король хочет видеть, как женщина совершает этот подвиг. Вы что, хотите лишить меня удовольствия, сэр Грэнвилл?

– О нет, ваше величество, ни в коем случае! – сразу же сник сэр Грэнвилл. – Просто я думаю о будущем медицины, о том, как защитить наше благородное призвание от всяких самозванцев.

Он многозначительно смотрит на Анну.

– Эдвард, будьте добры, – произносит он.

Спутник сэра Грэнвилла выходит вперед и отвешивает королю глубокий поклон.

– Ваше величество, позвольте представить вам моего племянника, достопочтенного доктора Эдварда Стратерна. Он прекрасный хирург... кстати, недавно вернулся на родину после учебы в Лейдене. Я предлагаю поручить операцию ему.

Эдвард мало похож на своего дядю: наряд довольно скромен, то же можно сказать и о парике. На лице ни следа белил или другой косметики, но смотрит так высокомерно, что Анне это сразу не нравится. Обшлага рукавов тускло мерцают золотой тесьмой, вокруг шеи повязан кружевной платок. Ей уже ясно, что за человек стоит перед ней: как же, врач с университетским образованием, в голове у которого тысячи бесполезных теорий и никакого опыта настоящей работы. Ему не больше двадцати восьми, от силы тридцать. Он страстно желает попасть в избранный круг придворных и карабкаться дальше под покровительством и с помощью связей своего дядюшки. Да-а, такой сам не справится: будь он даже вдвойне умнее сэра Грэнвилла, все равно будет вести себя как круглый дурак.

Король откашливается. Так, сейчас король потребует, чтобы Стратерн доложил о своей квалификации, опыте работы. Одного покровительства сэра Грэнвилла тут мало.

– Доктор Стратерн, – спрашивает король, – как вам понравилось лейденское пиво?

– Ему далеко до нашего, английского, ваше величество.

Какой нелепый, какой возмутительный фарс. Этот человек наверняка никогда не держал в руке скальпеля. Неужели король позволит ему проводить операцию? Но его называют доктором Стратерном, спохватывается Анна, а она, какой бы квалификацией и опытом ни обладала, всегда останется лишь миссис Девлин.

Является запыхавшийся лакей с изящным резным деревянным ящичком в руках.

– Ваше величество, – решается вступить в разговор Анна, но тут же умолкает, встретив предостерегающий взгляд Арлингтона.

– Конечно, конечно, – оживляется король, – дело не терпит отлагательств. Я решил так: операцию будут делать оба врача.

Анна потрясена, она едва может скрыть свое смятение. Что, если Стратерн провалит операцию? Но еще большее смятение ее охватывает, когда она видит, что этот доктор смотрит на нее с таким же точно выражением на лице, как и его дядюшка. Она решительно отворачивается, берет из рук лакея коробку с инструментами и открывает ее. В ней лежит обоюдоострый нож с длинным лезвием, скальпель, ланцет и пилка с мелкими зубчиками. Для решения предстоящей задачи размеры этих инструментов маловаты, но зато выглядят они как новенькие и очень хорошего качества. Она берет обоюдоострый нож и ставит коробку на пол у своих ног, чтобы без труда взять нужный инструмент.

– Капитан, будьте добры, прикажите своим людям повернуть мистера Хенли так, чтобы поврежденная часть его ноги свешивалась со стола, – говорит она. – Доктор Стратерн, прошу вас, подержите его лодыжку.

Стратерн стоит рядом с ней, но он даже пальцем не шевельнул, чтобы повиноваться. Всем своим существом.

Анна ощущает, что глаза короля и всех остальных устремлены на них обоих. Стратерн поворачивается спиной к зрителям.

– Его величество приказал нам работать вместе, – шепчет он.

– Да, и ваша работа сейчас в том, чтобы держать лодыжку пациента, – шепчет она ему в ответ.

– А мне казалось, операцию буду делать я.

– Вы, наверное, очень честолюбивы. Зато у меня больше опыта.

– Откуда вы знаете, что больше?

– Доктор Стратерн, вы совсем не похожи на хирурга.

– Простите, но то же самое я могу сказать и про вас. Тем не менее, мы оба здесь.

– Я уже делала не одну операцию, в том числе и ампутацию руки.

Она слегка преувеличивает свою опытность, но цель-то у нее благая.

– Вы?

– Да, я.

– Ого! – Похоже, доктор Стратерн удивлен – Вообще-то я действительно не совсем врач и тем более не хирург.

– А кто же вы?

– Прозектор.

– Так вы режете трупы?

– Да.

– Матерь божия, – говорит Анна, еще более понижая голос, – Вы же убьете его.

– Как вы можете об этом судить? Человеческое тело и у живых, и у мертвых устроено одинаково.

– Это же огромная разница: резать мертвое тело, которое ничего не чувствует, и оперировать живого человека, который обязательно станет кричать и биться от боли.

Он в самом деле слегка побледнел, или ей только кажется? Странно, но ей это, похоже, доставляет удовольствие.

– Резать надо очень быстро, – продолжает она, – чтобы пациент испытывал как можно меньше боли. Вы сможете это сделать?

Он колеблется.

– Честно говоря, я привык работать не торопясь.

– Тогда я стану рассекать кожу и мышцы, а вы будете пилить кость.

Она ждет ответа, не глядя ему в лицо. Не нужно, чтобы он знал, что своим согласием он окажет ей огромную услугу.

– Ну хорошо, – Стратерн опускает голову и смотрит вниз, на свой плащ, – Только нам понадобятся фартуки.

Один из гвардейцев идет куда-то в угол комнаты и приносит два фартука, используемых в кузнечном деле. Анна протягивает капитану свой пузырек с маковым сиропом.

– Как только мистер Хенли очнется, – говорит она, – а это произойдет почти наверняка, ваши люди должны держать его изо всех сил. Я понимаю, это нелегко, но, если удержите, вы окажете ему большую услугу.

– Да, мэм.

– Когда мистер Хенли откроет рот, влейте ему туда вот это. Для начала достаточно половины, но он человек крупный, поэтому потребуется еще. Это лекарство успокоит его и поможет легче переносить боль.

Анна еще и еще раз проверяет правильность положения тела Хенли. Раненую ногу доктор Стратерн держит на весу за лодыжку, в другие его конечности и плечи крепко вцепились дюжие гвардейцы.

– Все готовы? – спрашивает она, и все кивают – Ваше величество, мы начинаем.

Она примеривается и легко опускает нож, чтобы сделать первый разрез.

– Слишком низко, – шепчет Стратерн, – Кость раздроблена ближе к колену.

– Мы не собираемся пилить кость в этом месте, – раздраженно отвечает Анна. – Надо просто очистить ее. Чтобы сформировалась культя, понадобится много здоровой ткани.

Она снова сосредоточивает все внимание на том, что ей предстоит сейчас сделать.

– Пожалуйста, больше не мешайте.

Она делает быстрый надрез вокруг ноги, глубиной примерно в четверть дюйма, сначала до половины в одну сторону, потом в другую, так, чтобы оба надреза почти совпали – они и совпали бы, если бы нога не была сломана. Хенли громко стонет и инстинктивно пытается отдернуть ногу, чем несказанно удивляет Стратерна: он беспокойно смотрит, как нога шевелится в его руках.

– Капитан, лекарство, будьте добры, – приказывает Анна.

Капитан поднимает голову Хенли и сует горлышко ему в рот.

– Сколько лить?

– Лейте все.

Хенли давится сиропом и выплевывает часть его наружу. Он снова стонет и пытается вырваться, но понимает, что не может даже пошевелиться. Бедняга открывает глаза, и к нему возвращается сознание.

– Моя нога! – кричит он, – Моя нога, черт бы ее побрал! Прочь, проклятые сволочи! О боже, как больно!

Гвардейцы изо всех сил удерживают сотрясающееся от рыданий тело Хенли.

– Прижимайте ногу крепче, вот здесь, сразу повыше колена, – командует она гвардейцу, который стоит к ней ближе всех.

Он подчиняется, и она снова поднимает нож. Пот выступает у нее на лбу, одна капля стекает по лицу и неприятно щекочет щеку. Руки уже не дрожат – ее охватила отчаянная решимость. Она смело и вместе с тем осторожно отделяет мышцу за мышцей, рассекая их одним движением: сначала малоберцовую, потом камбаловидную, за ней большеберцовую. Это самая мучительная часть операции, и Хенли крупно дрожит под ее ножом. До сих пор она еще не делала человеку так больно, ей страшно это сознавать, но она понимает, что делать это сейчас надо. Перерезая сухожилия, она слышит, как Хенли всхлипывает и стонет, но, похоже, мучения его ослабевают. Если ему повезет, он потеряет сознание еще до того, как они начнут отпиливать раздробленные концы сломанной кости. Она отсекает последний кусок мышцы, сухожилие и кожу. Бьет сильная струя артериальной крови, заливая и ее, и Стратерна. Зрители ахают. Но ей кажется, что звук этот долетает откуда-то издалека.

Она поворачивается к своему помощнику, который держит в руках стопу Хенли и часть его лодыжки. Он смотрит ей прямо в глаза, она видит взгляд его темносиних, слегка сероватых глаз, напряженный и умный, он фиксируется в ее сознании, вызывая волну удивления. Лицо Стратерна и лоб забрызганы кровью, в одном месте она размазана – видимо, он в какой-то момент вытирал ее рукой. Секунду они не шевелясь смотрят друг другу на залитые потом и кровью физиономии. Во имя Господа всемогущего, каков же результат операции? Убили они этого человека или спасли его? Ответить сейчас на этот вопрос невозможно. Наконец Стратерн опускает глаза и смотрит на отрезанную ногу, которую он держит в руках. Кожа на ней уже начинает синеть.

– Положите в ящик с соломой, – говорит Анна.

Не задавая вопросов, совершенно безучастно Стратерн кладет отрезанную конечность Хенли в ящик с окровавленной соломой. Потом открывает коробку с инструментами, достает пилку, выпрямляется и хладнокровно, как и подобает прозектору, осматривает то, что осталось от ноги.

Заключительная часть операции протекает вполне гладко. Нэт Хенли снова, слава богу, теряет сознание. Анна скрепляет кровоточащие кровяные сосуды. Используя клочки тонкой ткани, она отгибает отсеченные мышцы вверх, к колену, и Стратерн отпиливает острые концы сломанной кости. Они вдвоем формируют культю, закрывая кость мышцами и кожей, и Анна сшивает все это вместе. Потом разрывает остатки простыни на полосы, чтобы сделать перевязку. Нэта Хенли поднимают со стола и переносят на стоящую в углу помещения койку.

Король встает и потягивается. Арлингтон тревожно ожидает его вердикта. Если король прогонит ее, думает Анна, то и слава богу. Она просто счастлива будет больше никогда не видеть этих лиц. И Арлингтон пусть делает с ней что хочет.

– Превосходная работа, – обращается король к обоим хирургам.

Лицо Арлингтона сразу светлеет, выражая глубокое облегчение.

– Доктор Стратерн, я слышал, вы заведуете новым анатомическим театром в нашей Корпорации врачей?

– Да, ваше величество.

– Что ж, желаю вам удачи. Прошу вас, держите меня в курсе вашей работы. Меня всегда интересуют новейшие открытия в науке. Миссис Девлин, вы заработали свои две недели. Но уж потом, не обессудьте, весь двор будет танцевать, я настаиваю на этом.

Он вынимает карманные часы.

– Ну-с, пора и обедать. Кто идет со мной?

Сопровождаемый придворными, король удаляется; на них просто лица нет, и вряд ли кто из этих людей сейчас в состоянии принимать пищу.

– Вы сослужили Арлингтону хорошую службу, – успевает шепнуть ей на ухо Монтегю перед уходом, – И если вы разочарованы тем, что останетесь при дворе надолго, то я нисколько.

Комната пустеет, и Анна оглядывает стол, чтобы отыскать свою бутылочку с сиропом. Даже несколько капель могли бы сейчас ослабить ее боль. Она находит ее на полу, без пробки. Ах, какая жалость, она совершенно пуста. Анна кладет флакон в карман и подходит к лежащему в глубоком обмороке Хенли. Доктор Стратерн покрывает его остро пахнущим лошадиным потом шерстяным одеялом.

– А что вы сделаете с отрезанной ногой? – спрашивает он.

Ее уже успели завернуть в кусок чистой простыни и положить в ящик со свежей соломой – теперь он стоит под койкой.

– Это не моя собственность, я не могу ею распоряжаться. Если мистер Хенли останется жить, он похоронит ее сам, а если нет, его родные похоронят ее вместе с телом. Надеюсь, вы не имели в виду, что она могла бы пригодиться вам в анатомических опытах?

– Не знаю, что вы там про нас слышали, но уверяю вас, анатомы не гробокопатели. Во всяком случае, далеко не все. Капитан сказал мне, что у мистера Хенли есть брат, который живет где-то в районе Чипсайда. Они попытаются отыскать его, а когда отыщут, я спрошу, сможет ли, по его мнению, мистер Хенли пожертвовать своей ногой для науки. Мы должны лучше понимать устройство человеческого тела.

– То есть отдать вам свою ногу, чтобы вы могли разрезать ее на кусочки? Не думаю, что он согласится.

– Но спросить-то всегда можно, тут нет никакого вреда.

– О господи, ему и так нелегко пришлось.

– Думаете, я этого не понимаю? Но тут ведь не ради чьей-то выгоды, а ради науки, понимаете?

– Многие врачи считают, что знание анатомии нисколько не помогает установлению причин болезни.

– Не могу с ними согласиться. Я считаю, что всякое знание ценно само по себе, даже если пока мы не знаем, как его можно использовать.

– Значит, препарирование ради препарирования? Сдается мне, что вы сгораете от нетерпения заполучить и раскромсать ногу этого бедняги.

– А мне сдается, что вам так же не терпелось поскорей ее отрезать.

– Если бы мы этого не сделали, он бы умер.

– А теперь? У него много шансов, чтобы остаться живым?

– Во всяком случае, они есть, а прежде их не было совсем.

Неожиданно для себя она начинает злиться, но голова ее так раскалывается от боли, что она никак не может подыскать правильные слова, чтобы выразить ему все свое презрение. Но тут с удивлением замечает, что доктор Стратерн тоже сердит.

– Миссис Девлин, в полдень меня ждали к обеду в одном доме, но я теперь, кажется, опоздал, – сухо говорит он, – да и не могу же я явиться туда в таком виде.

Стратерн смотрит на свои заляпанные кровью руки и одежду.

– Прошу прощения, – добавляет он, поворачивается на каблуках и направляется к двери.

Глава 20

Четвертая неделя осеннего триместра

В зале собралось несколько сотен студентов и преподавателей. Магистр постучал по микрофону и попросил тишины.

– Для тех, кто не слышал, с большим прискорбием сообщаю, что сегодня утром скончался один из самых наших уважаемых и любимых преподавателей, доктор Дерек Гудмен.

Шум в зале сразу усилился, и потребовалась еще одна просьба установить тишину. Клер сидела рядом с Ходди; она позвонила ему, как только вернулась к себе. Он был очень недоволен, что его рано разбудили, но услышав о смерти Дерека, мгновенно проснулся: новость его потрясла. Эндрю в группе преподавателей стоял в пустой нише, где располагался буфет. Лица у всех выражали одно: грустное недоумение.

После того как улегся гам в зале, магистр продолжил.

– По-видимому, доктор Гудмен вчера поздно вечером вышел погулять, упал и ударился головой о что-то твердое. Мы все потрясены его смертью. В данный момент мне вам сообщить больше нечего, но я хотел бы предоставить слово сержанту Гастингс, следователю, которая будет вести это дело.

Он сделал шаг назад, и к микрофону подошла та самая блондинка, которая разговаривала с Эндрю на месте происшествия.

– Как вам только что сообщил лорд Ливертон, я сержант уголовной полиции, меня зовут Порция Гастингс, я работаю в отделе по расследованию уголовных преступлений. От имени полиции Кембриджа позвольте выразить искреннее соболезнование по поводу гибели вашего коллеги и преподавателя.

На вид она была одного возраста с Клер, плюс-минус год или два, не больше. На ней были черные джинсы и черная же, мужского покроя, рубашка. Белокурые волосы были зачесаны на одну сторону, и густая золотистая прядь падала на лоб, закрывая бровь. Цвет волос, похоже, натуральный, да и сама она выглядела естественно: макияжа совсем чуть-чуть, а возможно, и вовсе нет. С виду бодрая и энергичная, хороша собой. Действительно, зачем такой красотке макияж? Глядя, как стоит она у микрофона перед полным залом, Клер видела, что Порция нисколько не робеет и уверена в себе.

– У нас нет оснований считать, что смерть доктора Гудмена была не случайной, – сказала она. – Тем не менее, я бы хотела поговорить с каждым, кто вчера с ним встречался и разговаривал.

По залу прокатилась легкая волна шума и ропота. Клер тревожно обернулась к Ходди.

– Я уверен, что вам беспокоиться не о чем, – прошептал он, наклонившись к ней.

Он снова поднял голову и увидел, что многие повернули головы в их сторону и откровенно разглядывают Клер.

Ходди сжал ее руку и шепнул, чтобы она не обращала внимания. Потом встал, подошел к Эндрю, шепотом с ним о чем-то переговорил, снова вернулся на место и сел рядом с Клер.

– Вам придется побеседовать со следователем, – сказал он, – Ей уже кое-что известно о том, что между вами произошло. Энди сказал, что в четыре часа она ждет вас в кабинете вице-магистра.

– А Эндрю тоже там будет?

– Да, так будет лучше. Вы иностранка, она следователь. Магистр попросил Энди взять на себя обязанности связного с полицией. Они с Порцией старые друзья.

Ах вот оно что, теперь понятно, почему они так по-свойски разговаривали там, на месте происшествия.

– Да уж, город действительно маленький.

– А что я вам говорил? – пожал плечами Ходди.

За все годы, пока Клер была студенткой, ее ни разу не вызывали к ректору, но когда теперь она вошла в кабинет вице-магистра, у нее было такое чувство, что ей сейчас влепят выговор. Она назвала секретарше свое имя, та подняла телефонную трубку и сообщила сидящим за дверью кабинета о том, что такая-то явилась. Пока проходил этот ритуал, ладони Клер стали влажными.

Войдя в кабинет, она с огромным облегчением увидела, что в нем только двое: Эндрю Кент и Порция. Эндрю приветствовал ее вежливо, но довольно сдержанно. Порция Гастингс встала и шагнула ей навстречу. «Сержант уголовной полиции Гастингс», – представил ее Эндрю, но девушка быстро поправила его, предложив Клер называть ее просто по имени. Они расселись по мягким, покрытым чехлами креслам.

Порция наклонилась вперед, длинные волосы упали ей на плечи, и она машинально отбросила их назад. Вблизи она еще красивей, заметила Клер: зеленоглазая блондинка с гладкой, блестящей кожей и губами цвета спелого персика.

– Расскажите, пожалуйста, о вашей ссоре с доктором Гудменом, – мягко, однако не теряя серьезности тона, попросила Порция.

– Только о том, что было вчера, или с самого начала?

– Давайте с самого начала.

Клер начала с того, что обнаружила в библиотеке Рена чей-то зашифрованный дневник, потом случайно встретилась с Дереком Гудменом, он пригласил ее в паб, и там показала ему свои заметки, а потом, когда она обнаружила, что он пишет статью на ту же тему, которую она взялась изучать, между ними произошла ссора. Она выложила все, вплоть до постыдного эпизода, когда она ударила его по лицу.

– Вы часто ссоритесь с людьми? – спросила Порция.

– Нет, что вы, конечно нет!

Клер перевела взгляд на Эндрю и вспомнила, что это не совсем так, что с другими людьми она порой не то чтобы ссорится, но спорит, и довольно жарко.

– Нет, ну бывает, конечно...

Порция черкнула что-то в своем блокноте.

– Вчера вечером вы встречались с доктором Гудменом?

Клер отрицательно покачала головой.

– Нет.

Но тут случайно встретилась с напряженным взглядом Эндрю: ему явно было не все равно, как она ответит на этот вопрос.

– Нет, – повторила она, глядя ему в глаза.

Сержант полиции выложила на столик и открыла перед ней кожаную папку. На самом верху в ней лежал листок бумаги стандартного размера. Порция протянула его Клер, и та удивленно увидела перед собой ксерокопию одной из страниц того самого зашифрованного дневника. Внизу чьим-то небрежным почерком было написано: «Я тебя предупреждал – теперь ПЛАТИ СПОЛНА». Последние два слова были написаны не только большими буквами, но и подчеркнуты.

– Это копия бумаги, которая была найдена в кармане пальто доктора Гудмена, – сказала Порция, – Здесь внизу – это ваш почерк?

– Нет.

– А вы не знаете чей?

– Нет, – ответила Клер, – но это страница из дневника, о котором я вам рассказывала, – Она обернулась к Эндрю, – Вот вам доказательство, что он лгал.

Порция вопросительно посмотрела на Эндрю.

– Это копия, – сказал он и, словно оправдываясь, пожал плечами, – Боюсь, это не доказательство.

– Вы считаете, что лгу я?

– Я не говорю, что не верю вам. Я всего лишь хочу сказать, что этот листок бумаги нельзя считать доказательством того, что дневник существует. Если какие-то записи выглядят так, будто писали чернилами и гусиным пером, это еще не значит, что они сделаны давно. Пока не увидим оригинал, ни в чем быть уверенным нельзя. Между прочим, я думаю, это почерк доктора Гудмена.

Порция взяла листок обратно.

– Вы знаете, что это за текст, о чем в нем говорится?

– Нет, – покачала головой Клер.

– Это тахиграфия, – сказал Эндрю. – Древняя форма скоростной записи, что-то вроде стенографии, она была распространена в семнадцатом веке. Ею, кстати, пользовался Пипс.

– Пипс? – наморщив лоб, спросила Порция.

– Сэмюэл Пипс, секретарь Адмиралтейства, – пояснил Эндрю, – С тысяча шестьсот шестидесятого по шестьдесят девятый год он вел личный дневник, используя скоропись, очень похожую на эту. Дневник перевели и опубликовали лишь в начале девятнадцатого века. В викторианском обществе публикация наделала много шума, поскольку про свою личную жизнь автор писал весьма откровенно. В преклонные годы Пипс собрал довольно обширную библиотеку, которая теперь хранится в фондах колледжа Магдалины.

На губах Порции мелькнула улыбка.

– Спасибо, доктор Кент, прекрасная лекция.

Она помахала листком, который все еще держала в руке.

– Может, вы знаете, что здесь написано?

– Нет, так сразу не могу сказать.

– А если я сделаю для вас еще одну копию, вы сможете разобраться?

– Попробую.

Следователь снова обратилась к Клер.

– У вас есть с собой мобильный телефон?

Клер кивнула.

– Можно, я посмотрю?

Щеки у Клер вспыхнули. Вчера она и так натерпелась стыда, и вот, пожалуйста, теперь к ней относятся так, будто она что-то скрывает. Она вынула из сумочки телефон и протянула Порции; та быстренько пробежалась по всему меню и заглянула в список последних звонков. Не найдя ничего, что касалось Дерека Гудмена, она закрыла крышку и вернула аппарат Клер.

– Ну что, нашли что-нибудь? – спросила Клер.

– Нет, – ответила Порция. – Простите меня, работа у меня такая, надо дотошно проверять буквально все. Не знаю, как в Америке, но у нас в Англии случайная смерть расследуется по особой методике. Я хочу проследить, что делал доктор Гудмен вчера вечером. Если буду знать все подробно, то смогу понять, что заставило его в два часа ночи прогуливаться именно там, где его нашли.

Она снова на секунду заглянула в свой блокнот.

– Вы принимаете какие-нибудь препараты?

– Простите, что вы сказали?

– Лекарства принимаете? – повторила она. – Скажем, которые врач прописал?

– Нет.

– А наркотики?

– Это обязательно, Порция? – спросил Эндрю.

– В общем-то, да. Сегодня я получила заключение токсиколога о состоянии доктора Гудмена на момент смерти.

Эндрю сразу забеспокоился.

– Он был пьян?

– Пожалуй. Содержание алкоголя в крови десять пунктов, – ответила она не без сарказма. – Но это еще далеко не все.

Она порылась в папке и достала нужную бумагу.

– Кроме этого, тест дал положительный результат на марихуану, ксанакс, викодин, пару таблеток антидепрессанта и кокаин.

– Вот это да, – побледнел Эндрю.

– Ваш Дерек был ходячая фармакопея.

– Я и понятия не имел, – сказал Эндрю, – То есть я знал, конечно, что он выпивал, но... А у него в квартире вы нашли эти препараты?

– Только два из них, на которые он имел рецепты. Что наводит меня на мысль, что вчера вечером он был на какой-то вечеринке. Где и с кем, я пока не знаю. Если тебе что-нибудь станет известно...

– Конечно, я сразу сообщу.

– На наш отдел оказывают большое давление, чтобы мы спустили все на тормозах.

Эндрю вздохнул и потер лоб.

– Ничего удивительного. Магистру уже небось снятся заголовки газет типа: «Загадочная смерть преподавателя истории Тринити-колледжа, пьяницы и наркомана». Как это скажется на приеме новых студентов?

– Ладно, Эндрю, знаю, ты любишь свою школу, но учти, скрывать мы ничего не станем.

Порция вручила Клер свою визитку.

– Если вспомните что-нибудь еще, прошу вас, звоните. Можете и зайти, если удобно.

Они встали, пожали друг другу руки, и Эндрю пошел провожать Клер. На улице налетел порывистый ветер, закинул галстук ему на плечо, и он старательно приладил его на место. Оба бросали друг на друга косые взгляды, им было явно неловко вместе, оба не знали, о чем говорить.

– Ну вот, – сказал наконец он. – Давайте прощаться. У меня тут еще одна встреча назначена.

Он уставился на носки своих ботинок, потом посмотрел на часы. Ясно было, что разговаривать с ней у него нет никакого желания. Так вот, значит, какова английская манера делать вид, что ничего не произошло.

Не очень, конечно, приятно, но и на том спасибо, подумала Клер.

В тот вечер, только она уютно устроилась в самом дальнем уголке своей квартирки, как раздался стук в дверь. Она пошла открывать и на площадке увидела Эндрю.

– Можно войти? – спросил он.

– Конечно.

Он прошел внутрь и огляделся, задержав взгляд на фотографии, стоящей на низенькой полочке с книгами, где была снята Клер с матерью; весь стол был завален студенческими работами, на ручке кресла лежала раскрытая книга. Эндрю подошел поближе, чтобы прочитать название: «Английская культура: неписаные правила поведения англичанина».

– Изучаете культуру аборигенов? – спросил он.

– Да, – честно призналась Клер.

Ее смутило, что он увидел у нее эту книгу – будто поймал на том, что она сунула нос в его личную жизнь, скажем, рылась в аптечке или подглядывала за ним, когда он думал, что его никто не видит. А может, дело было совсем в другом: если не понимаешь людей, которые говорят с тобой на одном языке, стыдно заглядывать в книжку, где якобы написано, почему это так.

– Ну и что, узнали про нас чего-нибудь новенького?

– Довольно много.

– Например?

– Например, англичане говорят о погоде, чтобы скрыть свое смущение или неловкость во время общения. Чай считают напитком чуть ли не чудодейственным, который помогает при всех болезнях. По манере англичанина есть горох можно определить, на какой он стоит ступени общественной лестницы.

– Правда?

– Правда.

Еще она узнала, что англичанин считает невежливым задавать прямые вопросы, даже такие, которые американец принял бы за проявление дружелюбия и желания пообщаться, например: «Кем вы работаете?» или «Где вы живете?» Представляться незнакомому человеку ни в коем случае нельзя, он сочтет это за оскорбление. («Неудивительно, что англичане так много говорят о погоде, – думала она, когда читала это, – почти каждая вторая тема разговора под запретом».) Еще она узнала, что англичанин скорее покончит с собой, чем станет хвастать своими достоинствами или успехами, и что человека, который так делает (даже если он просто вскользь упомянул, что он хороший человек и кое-чего в жизни добился), считают вульгарным, дурно воспитанным или американцем, что для англичан одно и то же. В этой же книге Клер вычитала, что заводить с англичанином романтические отношения, особенно если он принадлежит высшему слою общества, гиблое дело. Эту главу она прочитала с особенным интересом.

– Зачем пожаловали? – спросила Клер.

– Боюсь, что принес вам дурные новости, – ответил Эндрю, – Это касается Дерека. Сержант Гастингс где-то час назад позвонила и сообщила результаты вскрытия. Причина смерти... в общем, его утопили. Учитывая, что он принял много наркотиков, причем самых разных, да еще алкоголь, и тоже немало, я бы не удивился, если бы он утонул в луже. Но следователи обнаружили у него на лице и на шее несколько небольших синяков.

– И что это значит?

– Это значит, – сказал Эндрю, – что его кто-то держал.

– У него в организме нашли столько дури, что я не удивлюсь, если узнаю, что Дерек Гудмен разделся догола и плясал, распевая песенки из «Бригадуна»[29].

Ходди поднес чашку к губам и осторожно отхлебнул: только что заваренный чай был еще очень горячий.

Клер добавила в свой чай молока и размешала.

– Теперь понятно, почему он бывал такой, мягко говоря, странный, – сказала она, – Порция Гастингс говорит, если бы он не утонул, то все равно помер бы от передозировки.

– И все-таки они уверены, что это убийство.

– По-видимому, да, – кивнула Клер и вздохнула.

Они сидели, удобно устроившись у окна в ее квартирке: на Нью-корт меланхолично сыпался мелкий дождик, который шел уже все утро. Дерево, растущее посреди площади, под этим нескончаемым дождем совсем поникло, и пичужки, вечно щебечущие в его ветвях, куда-то исчезли. Интересно, куда они все подевались?

– Эндрю сказал, что магистр, чтобы показать, что они тоже не сидят сложа руки, хотел отстранить меня от работы, – сообщила Клер, – Но он убедил его не делать этого, он сказал, что, как американка, я могу подать на колледж в суд за несправедливое увольнение. Приятно сознавать, что я сохранила работу лишь потому, что американцев считают сутягами. Я уж не говорю о том, что все теперь на меня косятся. Всякий раз, когда я вхожу в трапезную, у меня мурашки бегут по спине, кажется, что все так и смотрят на меня, так и шепчутся за спиной.

– А вы еще удивляетесь? – спросил Ходди.

– Что вы хотите этим сказать?

– Дело в том, что так оно и есть: все и в самом деле смотрят на вас и шепчутся у вас за спиной. Люди всегда подозревают в человеке худшее – так интересней жить.

Он отхлебнул из чашки более уверенно – видимо, остыло.

– Я считаю, что пора кое-что предпринять.

– Что именно?

– Например, сходить в библиотеку и еще раз взглянуть на этот ваш дневник.

– А что нам это даст?

– Вы говорили, что Дерек сделал копию какой-то его страницы, правильно?

Клер кивнула.

– И написал что-то внизу?

– «Я тебя предупреждал – теперь плати сполна», – процитировала Клер.

– Похоже на то, что речь идет о каком-то пари, и оно связано с дневником. Я предлагаю взять этот дневник, заказать копию и расшифровать его. Тогда мы сможем определить, с кем Дерек заключил пари и о чем.

– Вы думаете, что человек, с которым он заключил пари, и убил его?

– Не знаю, но по крайней мере хоть на время вас оставят в покое.

Глава 21

18 ноября 1672 года

– Значит, вы познакомились с королем, – взволнованно дыша, говорит Арабелла, когда припоздавший Эдвард садится за обеденный стол.

Ее губки и щечки восхитительно свежи и нежны, они так благоухают, так соблазнительно близки к его лицу... Но в столовой ее родителей он не может воспользоваться всеми преимуществами, которые предоставляет близость собственной невесты.

– Король не скоро забудет свою первую встречу с доктором Эдвардом Стратерном! – восклицает сэр Грэнвилл и отправляет в рот изрядный кусок пирога с олениной.

Дядя Эдварда давно уже состоит в друзьях семейства Арабеллы. Родители ее, сэр Уильям Кавендиш и жена его Франсез, приятно взволнованы вестью о триумфе их будущего зятя. Увы, он не может разделить с ними этих восторгов и чувствует себя несколько глупо; события этого утра не возбуждают в нем радости, которую должен испытывать триумфатор. Наоборот, он остро сознает свой провал, скудость медицинских знаний, причем не только своих, но и в мире в целом.

– Расскажите же, какой он из себя, – просит Эдварда леди Кавендиш.

– Кто?

– Король, глупышка, – отвечает за мать Арабелла.

Она смотрит на него так, будто он сейчас сморозил какой-то вздор, будто он не знает чего-то такого, что всем давно известно. Хотя человек он с образованием (впрочем, учеба в Кембридже оказалась пустой тратой времени: преподаватели все как один – древние старцы, а само преподавание косное, основанное на постулатах Аристотеля; зато несколько лет, которые он провел в Париже и в Лейдене, можно считать, не пропали даром), зато Арабелла обладает врожденным пониманием таких вещей, которых он постичь не в состоянии: мода например, театр, поэзия. Она, скажем, прекрасно понимает, почему, объезжая Гайд-парк, карета должна обязательно двигаться против часовой стрелки. Он восхищается тем, как легко и непринужденно она ведет себя в любом обществе, оставаясь неизменно очаровательной и прелестной. Да, она не знатного рода, но именно это и придает ее обаянию еще большую глубину: о, сколько в этой прелестной головке такого, чего нет у других, сразу видно, она думает не только о тесьме на своем платье или о модных кружевах. Сэр Уильям ко двору не имеет никакого отношения, он сын простого портного, богатство и дворянское достоинство приобрел совсем недавно. Состояние он нажил торговлей лесом в Уоппинге и в Ротерхите, где ему принадлежат лесные склады, древесиной из которых он снабжает военно-морской флот страны. Сейчас для кораблестроителей самое благоприятное время: не успеет военно-морское ведомство построить новый корабль, как голландцы благополучно топят его. Дом Кавендишей на Пикадилли, которому нет еще и десяти лет, строился из двадцати двух пород дерева, нередко весьма экзотических. Одна лишь столовая отделана шестью разновидностями материала, привезенного из таких дальних краев, как Бразилия или Цейлон. Гость, впервые очутившийся в этом дворце, удостаивается экскурсии по всем его тридцати восьми комнатам, и проводит ее сам сэр Уильям, ведь только он может внятно объяснить разницу между древесиной твердой и мягкой, рассказать обо всех тонкостях ее текстуры.

– Не знаю, что и сказать, – отвечает Эдвард, – Я не очень его разглядывал.

Он чуть было не прибавляет, что был слишком занят – отпиливал у человека ногу, но вовремя спохватывается. Пожалуй, за обедом говорить об этом будет не вполне прилично. Странно, почему это все вдруг смеются.

– Не очень его разглядывал! – повторяет сэр Уильям, – Забавно, забавно, милый Эдвард.

– Настоящий придворный всегда должен смотреть только на короля, – прибавляет сэр Грэнвилл.

– Я очень ценю ваше покровительство, сэр Грэнвилл, но я не чувствую призвания стать придворным. Я получил место директора нового анатомического театра, и больше мне ничего не надо.

– Но, Эдвард, – говорит Арабелла, – подумайте о том, в какое общество вы попадете, если станете придворным врачом, да и мы вместе с вами! Это все-таки лучше, чем с утра и до вечера находиться в обществе трупов.

– Не торопитесь, дорогой мой, у вас есть время подумать, – говорит сэр Уильям, но леди Кавендиш взглядом заставляет его замолчать.

– Я хочу только одного: заниматься наукой, а не вращаться в каком-то обществе, пускай даже лучшем в мире, – говорит Эдвард. – Я надеюсь, Арабелла, ты меня понимаешь.

Но уверенности в том, что она его понимает, немного. Интересно, какое будущее его здесь ждет... В душу его закрадывается слабая, но вполне ощутимая тень сомнения. Когда Эдвард в первый раз сообщил о помолвке своему старшему брату Хью, который после смерти отца пять лет назад принял титул графа Баркли, перспектива породниться с этими выскочками, Арабеллой и ее семейством, ему не очень пришлась по душе, и смягчился он, только когда узнал о величине приданого Арабеллы. Их собственное состояние за время гражданской войны пришло почти в полный упадок. И хотя большая часть его с восстановлением монархии была возвращена, с состоянием сэра Уильяма их богатство нечего и сравнивать. Впрочем, подобные браки титулов с деньгами стали нынче делом обыденным, это скорее правило, чем исключение. Кроме того, и Эдвард не раз говорил об этом Хью, им тоже не пристало гордиться древностью рода, их семейство когда-то тоже принадлежало к среднему классу, и только в конце прошлого века королева Елизавета, раздавая титулы многим, удостоила графством и их предков. По правде говоря, Эдварду нет никакого дела до своего социального положения, он даже доволен, что оказался вторым сыном в семье и ему не приходится теперь думать о таких вещах, как титул или наследство, а это значит, у него больше свободы следовать своему призванию, то есть заниматься наукой.

Эдвард смотрит на прекрасное лицо Арабеллы: она явно чем-то встревожена. Кажется, сейчас она разразится резкой отповедью... но она не успевает раскрыть рот.

– Сэр Грэнвилл говорил, что вторым хирургом во время операции была женщина? Это правда? – вступает в разговор леди Кавендиш.

– О да, ужасная, отвратительная женщина, – подхватывает сэр Грэнвилл, – Наглость этой миссис Девлин не имеет границ. Она величает себя врачом, еще и хирургом, а вдобавок и фармацевтом, и в гордыне своей не желает никого слушать. Я в толк не могу взять, почему наш король позволяет этой даме вести себя столь вызывающе. Это надо пресечь в корне, иначе не успеем мы оглянуться, как она провозгласит себя королевой. Или королем. Или самим Папой Римским.

Все смеются, и Эдвард тоже, хотя и не столь весело, как остальные. Прежде он и сам думал о миссис Девлин нечто подобное. Отвратительной и ужасной он ее, конечно, не считал, но самонадеянной и нахальной – пожалуй. Однако теперь ему не нравится, что о ней так говорят, особенно сэр Грэнвилл. Неприятно уже то, что просто треплют ее имя. А ведь имя ее для него уже кое-что значит. Почему? На этот вопрос он предпочитает не отвечать.

– Должен сказать, – вступает в разговор Эдвард, – что она показала себя опытным и вполне компетентным хирургом.

– Но самоуверенность, но нахальство! Это просто уму непостижимо! – гнет свое сэр Грэнвилл, – Эта женщина дискредитирует память своего отца. Вы ведь помните Чарльза Брискоу? Это ведь я познакомил вас в Париже.

– Как же, помню, – отвечает Эдвард, – Прекрасный человек и отличный врач.

– Да-а, это настоящая трагедия, – говорит сэр Уильям.

– Какая трагедия? – спрашивает Эдвард.

– А вы разве не знаете? – удивляется сэр Грэнвилл. – Его убили в прошлом году. Как раз когда вы были в Лейдене.

– Да не просто убили, – прибавляет сэр Уильям, – а зверски, жестоко зарезали. Его тело нашли неподалеку от Флит-дич с распоротым животом. Вероятно, он навещал пациента и поздно возвращался домой, и грабитель сразил его наповал. Убийца до сих пор не найден.

– Неужели у придворного врача были пациенты, живущие рядом с Флит-дич?

– Он уже не был тогда придворным врачом, не так ли, сэр Грэнвилл?

– Он оставил двор? – спрашивает Эдвард. – Но почему?

– Никто этого не знает, – пожав плечами, отвечает сэр Грэнвилл. – Дорогие дамы, – обращается он к Арабелле и леди Кавендиш, – позвольте, я расскажу вам, какие чудесные ожерелья король подарил сегодня утром мадемуазель де Керуаль. Одно бриллиантовое, а другое жемчужное. Вместе они стоят не менее двадцати тысяч золотых гиней!

Арабелла и леди Кавендиш жадно внимают каждому слову сэра Грэнвилла, а он упоенно рассказывает им о последних событиях при дворе. Эдвард тоже слушает, стараясь не думать о миссис Девлин. Но ведь всякий знает: если стараешься о чем-нибудь не думать, только об этом и думаешь. Он никак не может избавиться от воспоминания, эта картина до сих пор ярко стоит у него перед глазами: нога мистера Хенли уже отрезана, он держит в руках нижнюю часть ее и, не в силах оторвать взгляд от ее глаз, чувствует себя совершенным дураком. И пускай рассудок смеется над ним, но в ту минуту он словно заглянул к ней в самую душу. Боже, что он там увидел, какое это удивительное, захватывающее зрелище, даже голова кружится!

Нет, все-таки лучше о ней не думать. Он поднимает глаза от тарелки с жареным павлином и тушеными устрицами и делает вид, что ему тоже интересно: сэр Грэнвилл занимает остальных историями о придворных дамах прошлого.

– Леди Миддлтон, о, это была потрясающая красавица, даже красивей самой миссис Стюарт, – вещает сэр Грэнвилл, – Чрезвычайно красивая дама, как лицом, так и статью. Я припоминаю, что даже в старости она вовсе не казалась безобразной.

Он тычет себе в губы салфеткой.

– Конечно, если смотреть на нее издали.

Глава 22

Шестой герцог Норфолкский планирует в ближайшее время снести Эрандел-хаус: он уже так обветшал, что дальше некуда. Но все равно Теофил Равенскрофт считает, что для собраний Королевского общества это здание просто превосходно. Уж куда лучше, чем прежнее помещение в Грешэм-колледже, где проживает мистер Гук, что позволяет куратору Общества напускать на себя чрезвычайно важный вид и поглядывать на остальных свысока. Расположенный неподалеку от Мейпоула, между Стрэндом и Темзой, Эрандел-хаус выстроен довольно просто, без архитектурных излишеств, зато может похвастать чрезвычайно красивым, несколькими террасами спускающимся прямо к реке, садом, где в виде прекрасных статуй обитает множество древнегреческих и древнеримских богов. Двум прежним владельцам этой недвижимости отрубили головы за предательство, и в результате это место окуталось интригующей атмосферой ужаса и трагедии. Нынешний герцог, похоже, куда меньше своих предшественников заинтересован в том, чтобы противопоставлять себя короне, не желая за понюх табаку лишаться титула, превосходной коллекции античного искусства, а заодно и головы.

Равенскрофт любит бродить по сумеречным, пропахшим плесенью галереям и потайным комнаткам, наслаждаясь изящными произведениями искусства прошлого; несмотря на то, что заседания Королевского общества обычно проходят в нижнем зале (для проведения опытов, требующих дополнительного пространства из-за использования огнеопасных веществ или живых животных, они перемещаются в одну из галерей либо в трапезную), герцог ничего не имеет против того, чтобы члены почтенного Общества расхаживали по всему дому. Ради этого и ради щедрого дара герцога – библиотеки Эрандел-хауса – Равенскрофт и его товарищи готовы сквозь пальцы смотреть и на его католицизм, и на то, что лично Норфолку, в общем-то, было бы наплевать на естествознание, не предоставляй оно ему возможности устраивать расточительные и порой сумасбродные представления с пламенем, взрывами и кровью. Тут он не слишком отличается от многих других знатных членов Королевского общества. Эта общераспространенная склонность нередко приводит к тому, что их еженедельные собрания уходят в сторону от научных изысканий более тонкого характера, но без ежегодных взносов богатых членов, а также и щедрых подарков, перепадающих время от времени от них же, Общество давно прекратило бы свое существование.

– Дайте дорогу, Равенскрофт, – говорит доктор Линдсей, протискиваясь мимо него боком сквозь узкую дверь.

– Неужели вам мало места? Могли бы и обойти, – парирует Равенскрофт, приберегая слова «жирная свинья» до лучших времен.

Ведь здесь собрались одни, так сказать, джентльмены. Он оглядывает зал, где перед сколоченной из досок кафедрой расставлены стулья – штук двадцать, может, немного больше. Несмотря на то, что в Королевском обществе числится больше двухсот человек, заседания обычно посещает ядро беззаветно преданных науке членов, состоящее из двадцати-тридцати человек, большинство из которых и есть настоящие ученые, искатели истины. Исключения составляют придворные, сэр Уильям Бронкер, председатель, и сэр Роберт Морей, который оказывает ученым поддержку при дворе тем, что только с хорошей стороны освещает их деятельность перед королем (его величество также член Королевского общества и самый влиятельный его покровитель; он всегда с большой охотой дает обещания посещать заседания, а также финансировать проекты, но, увы, его обещания почти всегда остаются лишь таковыми).

Позади кафедры висит большой и уже совсем обветшавший гобелен; он столь изорван и стар, что подробности пейзажа на нем с опушкой леса и замком разобрать почти невозможно, а также так изъеден плесенью и покрыт таким слоем пыли, что находиться рядом с ним, пожалуй, опасно если не для жизни, то для здоровья наверняка. Во время лекции на прошлой неделе, которую Равенскрофт посвятил экзотическим растениям Цейлона, он неожиданно стал чихать, и приступ был столь силен, что он ударился лицом в кафедру, и это вызвало дружный смех его слушателей. Он бросает на гобелен испепеляющий взгляд, но, как ни странно, холст почему-то не вспыхивает, скорей всего, потому что отсырел. Стулья заняты еще далеко не все, но Равенскрофт долго ломает голову, где ему сесть, держась пока позади и взвешивая свои ограниченные возможности.

Вот рядом с мистером Кридом пустует место, но он ни за что туда не сядет, потому что этот человек превратил его изобретение, названное Равенскрофтом «отокустикон», в предмет насмешек, он обозвал прибор стеклянной бутылкой с отбитым донышком – а ведь Крид, как и все остальные члены, тоже прикладывал узкий его конец к уху и с волнением слушал из окон галереи в Эрандел-хаусе, как, усиленные этим прибором, плещутся весла гребцов на далекой Темзе. И рядом с доктором Пеллом он ни в коем случае не сядет, потому что тот, когда Равенскрофт читал доклад о рыбьих плавниках, вступил с ним в совершенно бездарную полемику; с сэром Джоном Пинчем он тоже отказывается сидеть, потому что тот отрицает, что Равенскрофт был первым, кто подверг сомнению существование флогистона, гипотетического вещества, якобы составляющего один из важнейших элементов огня. Стулья заполняются довольно быстро, но как нелегко принять решение: мистер Аткинс – сволочь и подлец, мистер Джонс – сплетник и доносчик, а мистер Пипс – вообще грубое животное и понятия не имеет, что значит истинное естествознание, а думает только об уличных девках.

Мимо Равенскрофта, направляясь к своему месту, проходит мистер Одибрасс.

– Как славно вы нас повеселили на прошлой неделе, Равенскрофт. У вас, кажется, все еще светит фонарь на лбу.

Шут гороховый. Наконец-то Равенскрофт видит человека, которого не в чем упрекнуть; он проходит к стульям и садится рядом с ним.

– С возвращением, доктор Стратерн.

Молодой врач оборачивается; на лице его искренняя и теплая улыбка.

– Мистер Равенскрофт, мне очень приятно снова встретиться с вами.

– Как Лейден?

– О, было весьма интересно, мне там больше всего понравилось. Университет прекрасно укомплектован трупами.

– Превосходно, превосходно. Вы учились у доктора Вербрюгге?

– Не только учился, но был его главным помощником и ассистентом.

Равенскрофт также удостаивает его улыбкой, а ведь ее не часто увидишь на его вечно хмуром лице.

– О, это меня нисколько не удивляет, – говорит он.

Стратерн знаком с Равенскрофтом с тех еще пор, когда он вернулся в Лондон после окончания Кембриджа. Уже тогда Эдвард знал, что его интересы лежат не в области практической медицины, а в области анатомии. В последующие годы они вдвоем частенько отправлялись в Тауэр-док покупать на прибывающих в порт судах рыбу и других морских животных и несли их потом в лабораторию Равенскрофта для изучения. Эдвард препарировал, а вместе они зарисовывали их внешний вид, отдельные части их тел и рассматривали образцы их тканей через микроскоп. Однажды Равенскрофт необдуманно выложил деньги за мертвого дельфина, который оказался слишком тяжел, чтобы нести его до самого дома на Бишопс-гейт, и тогда они дотащили его до ближайшей кофейни, разрезали и принялись изучать прямо там. В другой раз они купили живого енота. Дикий зверь оказался столь очаровательным существом, что они не решились лишить его жизни, и Равенскрофт оставил его у себя дома в качестве домашнего животного, но тот, в конце концов, укусил его за палец и удрал. Хотя Равенскрофт гораздо старше, трудного нрава, не очень общителен и крайне обидчив даже тогда, когда, казалось бы, для этого нет никаких причин, Стратерн всегда ценил дружбу с ним, в основе которой лежали общие интересы и взаимное уважение. Равенскрофт обладает широчайшими познаниями в самых разных областях, он превосходно рисует, у него талант инженера, и никто не может сравниться с ним в беззаветной преданности чистой науке. И если он до сих пор не получил должного признания – а он его, несомненно, заслуживает, – то это скорее связано с его уникальной способностью кого угодно, даже совсем незнакомого человека, превращать в злейшего своего врага, а также с вечной и роковой его невезучестью.

Эдвард не знает, что тут первично, невезучесть ли причина его мрачного взгляда на мир, или наоборот. Мистер Гук сегодня отсутствует, и, как следствие, мистер Равенскрофт пребывает в добром настроении, думает он. По крайней мере, до тех пор, пока его сосед не замечает мистера Джонса, который сидит прямо перед ним и каждые несколько секунд отчаянно скребет ногтями голову. Равенскрофт демонстративно отодвигает свой стул на целый фут назад и предлагает Эдварду сделать то же самое.

Мистер Генри Ольденбург, секретарь Королевского общества, занимает свое место на подиуме. Его неповоротливость и немецкий акцент дают неверное представление об этом человеке, наделенном острым умом и превосходно владеющем всеми европейскими языками. Именно благодаря неустанным трудам и усердию мистера Ольденбурга Общество получает информацию о новых открытиях, о результатах научных наблюдений, о деятельности естествоиспытателей в других странах; он же рассылает по всему миру такую же информацию об успехах членов Общества.

– Доброе утро, джентльмены, – начинает мистер Ольденбург, – приветствую всех вас на еженедельном заседании Лондонского Королевского общества развития естественных наук. Сегодня я собираюсь прочесть перед вами отчет об эксперименте, предпринятом нашим глубокоуважаемым коллегой, достопочтенным мистером Робертом Бойлем. Далее я предложу вашему вниманию резюме новой книга нашего коллеги доктора Томаса Уиллиса. И наконец, я оглашу перед вами послание нашему Обществу месье Дениса из Парижа. Когда я закончу, доктор Пелл любезно расскажет нам о том, как продвигаются его опыты с переливанием крови; затем мистер Слингсби выступит с докладом, подкрепленным математическими и философскими выкладками, об опытах по увеличению веса тела с помощью дыхания.

Тут слышится покашливание мистер Сметуика, что привлекает внимание секретаря.

– Ах да, – спохватывается мистер Ольденбург, – Мистер Сметуик прочтет нам доклад о происхождении и повадках колчестерских устриц.

Мистер Ольденбург начинает, как и обещал, с сообщения мистера Бойля об изменении атмосферного давления на тело, помещенное в воду, затем переходит к резюме на книгу доктора Уиллиса, посвященную патологии мозга и порождающим ее болезням. Наконец он берет в руку письмо, присланное из Парижа месье Денисом.

– «Глубокоуважаемые господа, – читает секретарь, – в настоящее время по распоряжению короля Людовика мы проводим эксперименты, каковые могут принести человечеству немало пользы. Нами было обнаружено удивительное вещество, которое способно, если приложить его к любой ране, мгновенно останавливать кровотечение, тем самым позволяя при ранениях тела обходиться без перевязок. Первоначально мы ставили опыты на собаках и только потом попробовали на людях, и все наши эксперименты, как в первом, так и во втором случае, увенчались полным успехом».

Равенскрофт толкает Эдварда локтем.

– Как вы думаете, здесь есть хоть какая-нибудь доля правды?

– Не знаю. Могу только сказать, что эта чудодейственная эссенция сегодня утром очень бы мне пригодилась.

Мистер Джонс снова отчаянно чешет голову.

– Боюсь, у него в парике блохи, – шепчет Равенскрофт.

– Заканчивает свое письмо месье Денис тем, что предлагает прислать нам немного этой эссенции, чтобы мы сами могли убедиться в ее пользе. Я пошлю заявку нашему куратору, мистеру Гуку. Он, как и некоторые другие, в последнее время испытывает острую нехватку времени, – нахмурясь, заканчивает Ольденбург и кладет письмо в сторону. – Доктор Пелл, прошу теперь вас, расскажите нам, как проходят ваши эксперименты с переливанием крови.

Пелл встает и обращается к аудитории.

– У меня есть человек, который за двадцать шиллингов согласился, чтобы я перелил в его кровеносную систему некоторое количество овечьей крови. Опыт будет проделан в следующую субботу.

– Доктор Пелл, что вы предполагаете обнаружить этим опытом? – интересуется доктор Аткинс.

– У этого человека, будущего подопытного, совершенно буйный нрав, и я полагаю, что после переливания нрав его несколько смирится.

– А я не верю, что овечья кровь произведет какое- либо действие, поскольку овца по сравнению с человеком стоит на низшей ступени развития и у нее нет души, – подает голос мистер Сметуик.

– И все же, – высказывает предположение мистер Крид, – таким способом человеку можно передать кротость овцы и ее смиренный нрав, то есть я хочу сказать, это не исключено.

– Я слышал историю про доктора Кайюса, того самого, который перестроил Кайюс-колледж, – прибавляет сэр Роберт Морей, – а именно, когда он был очень стар, то питался только молоком кормилицы; так вот, сначала он употреблял молоко одной злой и капризной женщины и сам стал злым и капризным, но потом ему посоветовали пить молоко женщины доброго нрава и смирной, и он сразу подобрел и присмирел.

– Но ведь это не кровь, а еда, – говорит доктор Джонс.

– Однако всем нам известно, что кровь и темперамент человека тесно связаны, мы ведь говорим «у него горячая кровь», «у нее холодная кровь», – говорит доктор Линдсей.

– Возможно, характер и темперамент зависит от крови только у мужчин, – говорит мистер Слингсби.

– А что будет с овцой, доктор Пелл? – спрашивает мистер Аткинс. – А что, если случится наоборот, то есть не кроткий нрав овцы подействует на человека, а его буйный нрав перейдет к бедному животному?

– Я не собираюсь переливать кровь человека в овцу, – раздраженно отвечает доктор Пелл.

– А что, если ваш подопытный умрет? – продолжает наступать Аткинс.

– Я не собираюсь его убивать! Я собираюсь всего-навсего перелить в его жилы двенадцать унций овечьей крови, примерно столько, сколько перекачивается за одну минуту. Он человек крепкого здоровья. Хотя и несколько ненормальный... зато он сможет сообщить нам об изменениях, если таковые произойдут, которые он почувствует в своем организме.

– Много он нам сможет поведать, если вдруг начнет блеять, как овца, – замечает мистер Одибрасс.

– Джентльмены, прошу вас... – пытается успокоить коллег Ольденбург.

– Послушайте, Джонс, сколько можно, вы что, не могли оставить свой проклятый парик где-нибудь в прихожей? – говорит Равенскрофт.

– Черт побери! – Мистер Джонс срывает с головы свой парик, – Я же говорил мастеру, что в нем полно вшей. Я потребовал вычесать его как следует гребнем, но он все равно кишит этими паразитами.

В зале воцаряется полная тишина. Все уставились на коротко стриженную голову Джонса и копну завитых волос, которую он держит в руке. Все, кроме Равенскрофта.

– Гребень, – бормочет он как бы про себя, но достаточно громко, чтобы слышал Эдвард. – Ну да, конечно гребень!

Он встает со своего места и, похоже, собирается уходить.

– Доброй ночи, доктор Стратерн. Приятно было снова встретиться с вами.

– Вы уходите?

По заведенному обычаю члены Общества после заседания всегда перемещаются в кофейню «Голова турка» на Чансери-лейн.

– Да-да, я должен немедленно уйти, – говорит Равенскрофт, словно неожиданно пораженный какой-то мыслью.

И не успевает хоть кто-нибудь произнести слово, как он покидает заседание.

Глава 23

18 ноября 1672 года

Уайтхолл – рю де Варенн

Двор английского короля столь же развращен и также не может жить без удовольствий, как и французский, но ни один придворный не способен перещеголять в этом самого короля. Нынешнее вечернее развлечение во дворце Святого Иакова, принадлежащем герцогу Йоркскому, собрало поистине сливки придворного общества: присутствовали сам король и герцог, конечно, а также их верные псы, лорд Арлингтон, сэр Томас Клиффорд и сэр Генри Рейнольдс, ну и так далее. Таким образом, я оказался в компании пошлейших остряков, развратников, половина которых заражена сифилисом, грубых и неотесанных представителей рода человеческого, так называемых лордов и леди, явившихся посмотреть на представление, которое приготовили им лицедеи королевской труппы. Пока у них, временно, конечно, своих подмостков нет, поскольку театр на Друри-лейн в декабре сгорел дотла. Все без исключения придворные успели вылакать по бутылке, а то и по две французского вина и набить брюхо жареными жаворонками, конфетами и засахаренными фруктами и теперь развалились на разбросанных по полу и по диванам подушках. Некоторые совсем распоясались, похоже, они принимают диваны за собственные кровати.

Частная сцена в резиденции герцога Йоркского невелика размерами, что с лихвой искупается пышным убранством: бархатным занавесом, позолоченными деревянными деталями интерьера, золотыми канделябрами рампы. Задник искусно исполнен лучшими придворными художниками. Но самое большое преимущество этого театра состоит в том, что сюда пускают только ближайших друзей короля и герцога. Никакого простонародья, никаких воняющих потом толп, никаких проституток в партере.

Вот на сцену прыгает господин Киллигрю в наряде для верховой езды и нетерпеливо зовет свою лошадь. Госпожа Говард, актриса, чьи главные достоинства щедро представлены публике благодаря низкому расположению лифа, обращается к нему с вопросом: «Куда это вы так спешите, сэр?»

«В преисподнюю, – храбро отвечает он. – Надо срочно вывести оттуда Оливера Кромвеля: пусть присмотрит, как идут дела в Англии, поскольку преемник его очень занят – с утра до вечера дрючит всех подряд».

Зрители, включая и самого короля, веселятся от души. Людовик никогда бы не позволил, чтобы шутовством и насмешками унижали достоинство его короны, но душа Карла Стюарта так же пуста, как и его казна. Потом дьявола-Кромвеля прогоняют обратно в ад, где ему и должно находиться, и на сцену выходит мистер Уичерли с непристойными стишками, в которых упоминаются придворные обоего пола; эти куплеты очень смешны, и, слушая их, зрители животики надрывают от смеха. Далее возвращается госпожа Говард и исполняет разухабистую сценку, в которой она играет некую юную девицу, француженку (догадайтесь сами, кто это); она плачет и клянется, что никогда больше не станет иметь никаких сношений с прославленным и грозным врагом девства и целомудрия, монархом Великой Британии.

Больше всех здесь смеется герцог Йоркский, хотя он, пожалуй, не менее грозный враг добродетели, чем его безнравственный брат. Теперь, когда его жена, герцогиня Анна, умерла (поговаривают, от сифилиса, которым он же ее и наградил, хотя есть и другие мнения о причинах ее смерти, например, от ожирения, поскольку она была толста, как беременная корова) и пока король и его министры пререкаются, кого теперь выбрать ему в жены, он без церемоний пользуется всеми ее приближенными дамами; наследник трона желает взять в супруги только католичку, но ходят темные слухи, что страна такого безобразия не потерпит. Могу сказать только одно: принцесса, которая согласится обрести свой дом в этом вертепе, очень скоро об этом пожалеет.

Но вот на сцену выбегает лорд Рочестер и объявляет, что сейчас он прочтет пролог собственного сочинения к пьесе одного автора; он сообщает, что пьеса называется «Императрица Марокко» и что она невыразимо скучна, исключение составляет только та ее часть, которую написал он. Рочестер – любимец короля, поскольку он хорош собой и довольно остроумен, но он частенько берет на себя смелость говорить правду и издеваться над королевскими шлюшками, и эти мстительные дамы, желая его погубить, плетут против него интриги и составляют бесконечные заговоры. Но зря они беспокоятся: Рочестер сам себе злейший враг. Он всюду хвастает, что за последние пять лет ни разу не бывал трезвым более чем два часа кряду, и оскорбляет короля по любому поводу и когда ему только вздумается. Сегодня он, как и всегда, сильно под мухой, его изящное платье измято, парик съехал набок, в руке бокал, из которого плещется кроваво-красное вино.

Тем не менее, когда этот клоун открывает рот и начинает декламировать, все собравшиеся послушно ему внимают.

– Кто может в век порочный сей отречься от сатиры? Все, что кипит в душе, поведаю я миру. О том, кто сводничал, кто встал на скользкий путь измены, я расскажу сейчас вам с этой сцены. О, если ты хоть в чем велик, тебя в тюрьму тотчас засадят. В министры жулика возьмут и по головке гладят. А сучку грязную, достойную лишь хлева, посадят рядом с бедною английской королевой.

Когда он заканчивает, никто не смеется, все смотрят на короля. Изгонит ли в очередной раз его величество Рочестера со двора, отправит ли в ссылку в Аддербери, где у того поместье? Но тут подает голос сэр Генри Рейнольдс.

– Рочестер, – пищит он, – за что вы так браните наш век? Наш добрый, развратный и пьяный век, в котором всякий хотел бы жить.

Король весело гогочет, за ним смеются все остальные. Рочестер временно помилован, но на этот вечер комедия кончена. Большинство зрителей валяются в разных позах и градусе подпития. Те, кто недобрал и не заснул, опять принимаются за вино и сладости или, разбившись на парочки, тайком расползаются по темным комнаткам дворца, а кое-кто предпочитает и свежий воздух в укромных уголках Сент-Джеймского парка.

Сэр Генри Рейнольдс покидает театр и бросается следом за одной из приближенных к королеве дам; он идет за ней по галерее, ведущей в дворцовый сад и в парк. Странно, что выбор его падает на нее, ведь все знают, что у того дурной вкус и слабость к простолюдинкам, которую он оправдывает теорией о том, что с простолюдинками иметь дело гораздо дешевле и безопасней, чем со знатными дамами.

Но эта маленькая слабость вполне простительна.

Юная дама охотно ведет его за собой; тихонько смеясь, она шагает через сад несколько впереди него, он же пыхтит и отдувается сзади; наконец они входят в парк. Здесь совершенно пустынно, и он сразу теряет ее из виду. Но может, она с самого начала задумала избавиться от него таким способом?

– Каролина, дорогая, – скулит он. – Голубка моя, ну не будьте так застенчивы, я сгораю от любви.

Он делает несколько шагов в темноту, но внезапно застывает на месте как вкопанный.

– Что вы здесь делаете? – слышится его голос – Вас мне не нужно!

– Если бы в мире была справедливость, – говорю я, – обрубки вашего трупа давно бы уже висели на пиках Лондонского моста[30].

Когда я в первый раз всаживаю нож ему в грудь, лицо его с вытаращенными глазами выглядит почти комичным, будто он сейчас щелкнет пальцами и потребует принести бокал вина или трубку. Но после второго удара, которым я выпускаю из него кишки, он издает глубокий, как бы нерешительный стон, так что на всякий случай приходится перерезать ему глотку, чтобы ненароком не обеспокоить леди Каролину и других находящихся в парке придворных.

Ведь после того как я уложил его на землю, мне предстоит еще немало работы.

Глава 24