/ / Language: Русский / Genre:prose_history

Наставница королевы

Карен Харпер

В королевском дворце дочь бедного дворянина Кэт Эшли появилась в качестве… шпионки. Но волею судьбы она стала фрейлиной и подругой Анны Болейн. Перед казнью королева попросила ее позаботиться о Елизавете. Она заменила принцессе мать, стала ее помощницей, хранительницей ее сокровенных тайн…

Карен Харпер

«Наставница королевы»

Глава первая

Лондонский Тауэр,

19 мая 1536 года

Мне все никак не верилось, что сейчас будут убивать саму королеву. И совсем не хотелось наблюдать за тем, как будут рубить голову Анне Болейн. И все же я сошла с барки, приплывшей по водам Темзы, подернутым мелкой рябью, и вместе с прочими зрителями вступила в Тауэр[1] через ворота, выходящие на реку. К горлу подступала тошнота, да и на душе было тоскливо.

Мы оказались в Тауэре — и сразу куда-то исчезли и ласковое весеннее солнышко, и легкий ветерок, гулявший по реке. За этими высокими каменными стенами все казалось мрачным, даже дышать стало трудно. Нам указали места в задних рядах небольшой кучки избранных. Слава Богу, мне хотя бы не придется стоять слишком близко к деревянному эшафоту, специально воздвигнутому для предстоящего страшного действа. Я уже мысленно поклялась себе, что крепко-крепко зажмурюсь — никто на это и внимания не обратит, раз мы стоим позади всех, — и тем не менее смотрела во все глаза.

Пусть я и стояла футах в двадцати[2], но посыпанный свежей соломой эшафот, на который вела деревянная лестница, казалось, нависал прямо надо мной. Как же сможет пройти через весь этот ужас Анна — несдержанная на язык, безрассудная, но все же ни в чем не повинная Анна, которую лишили теперь и титула, и власти, и дочери, и супруга? Она всегда утверждала, что крепка в вере, — быть может, это поддержит ее сейчас.

Мне так хотелось умчаться прочь отсюда! И так трудно было держать себя в руках. На глаза навернулись слезы, но я заморгала, прогоняя их.

Толпа затихла: появилась бывшая королева, ведомая констеблем[3] Тауэра сэром Уильямом Кингстоном и сопровождаемая четырьмя фрейлинами. По крайней мере, сейчас, в последние минуты жизни, она не одинока. Рядом с Анной шел ее духовник, они оба сжимали в руках молитвенники. Анна ступала твердо, высоко подняв голову, ее губы беззвучно шептали молитву. Мне показалось, что я разбираю слова: «Если я пойду и долиною смертной тени…»[4]

Она еще не дошла до эшафота, а на него уже поднялись другие, словно желая приветствовать ее: лорд-мэр Лондона, который ровно три года назад снаряжал на Темзе праздничную процессию кораблей в честь коронации Анны, и несколько шерифов[5] в положенных их званию алых мантиях. За ними вслед — вооруженный мечом палач, лицо которого было закрыто черным капюшоном, и его помощник — их привезли из Франции. Увидев того, кто исполнит приговор над ней, Анна невольно дернула головой.

У подножия лестницы женщина, которая еще недавно была королевой Англии, помедлила всего одно мгновение, затем стала подниматься. На ней было платье из черной камчи, с низким вырезом, отороченное мехом, а под ним — темно-красное нижнее платье («Цвет крови мученицы», — подумалось мне). Свои роскошные темные волосы Анна собрала под сеточку, а поверх нее надела головной убор, который сама же ввела в моду — в форме полумесяца, унизанный жемчугами.

Чистым, звенящим голосом она заговорила, не опуская глаз, — да и бумаги у нее в руках не было. Речь она явно выучила наизусть.

— Добрые христиане! Явилась я сюда, дабы умереть по требованию закона, а потому и слова не скажу против него. Явилась я сюда не для того, чтобы обвинять кого бы то ни было, равно как и не для того, чтобы говорить о том, в чем меня обвинили.

Мне было известно, что подобное смирение было частью договора, заключенного между Анной и Кромвелем, приспешником короля. Такую цену она должна была заплатить и за то, что меня допустили сегодня сюда. Мне трудно было выносить эту мысль. Но ради Анны я стояла гордо выпрямившись и не сводя с нее глаз. Коль уж она в силах вынести то, что ее предали и покинули, то и я должна держаться.

— Явилась я сюда, — продолжала она, взглянув мне в глаза и кивнув (хотя со стороны могло показаться, что она этим жестом просто подчеркивает значение своих слов), — лишь для того, чтобы умереть и тем послушно исполнить волю господина моего короля.

«Да будет проклят король!» — мысленно пожелала я, сколь бы изменнической ни была эта мысль. Мужчина, даже столь великий, как Генрих Тюдор, не имел права отвергать и казнить женщину, которой он так долго и настойчиво добивался, которая родила ему ребенка — малышку Елизавету, горячо мной любимую. Чудовищные обвинения против Анны были сфабрикованы, но я не смела сказать об этом. Мне хотелось вопить от злости, хотелось броситься на эшафот и спасти ее, но вместо этого я стояла как каменная — благоговение и ужас пригвоздили меня к месту. Но раз уж позади меня не было ни одной живой души, я отважилась поднять руку и показать Анне крошечное сокровище, которое она мне доверила. Возможно, она не разглядит его; возможно, подумает, что я просто помахала ей на прощание, но я все равно сделала так, как хотела, и быстро опустила руку.

— Я молю Бога, чтобы Он хранил короля, — говорила Анна, снова кивнув (я молилась, чтобы то был знак: она увидела, что я ей показывала), — и ниспослал ему долгие годы царствования, ибо никогда еще не бывало правителя более снисходительного и милосердного. Мне он всегда был добрым господином.

Люди в толпе нервно зашевелились, переминаясь с ноги на ногу. Кто-то не смог подавить короткий смешок. Среди присутствующих не одна я знала, что эти постыдные речи — лишь притворство для соблюдения приличий. Разумеется, Анна говорила все это для того, чтобы отвести беду от своей дочери, обеспечить ее будущее, — теплилась слабая надежда на то, что Елизавета сможет унаследовать престол, если у короля не родится законный сын и если католичку Марию[6] не восстановят в былых правах. Елизавета, несчастная девочка трех лет от роду, была объявлена незаконнорожденной. Я мысленно дала себе клятву вечно и преданно служить ей и, если это будет в моих силах, оберегать ее от тиранической власти мужчин. Что ж, хотя бы Анна Болейн отправится сейчас в лучший мир!

Мне снова отчаянно захотелось зажмуриться, но сделать этого я не смогла. За свою жизнь я переживала ужасные события, и разве можно было предотвратить их, убегая или трусливо прячась в угол?

Анна что-то коротко сказала своим фрейлинам, и те сняли с нее накидку. Она отдала им свое ожерелье, серьги, кольцо и молитвенник, я же потрогала пальцем тайный дар, который она преподнесла мне. Анна протянула палачу монету и, по традиции, попросила сделать свое дело быстро, а также простила ему то, что долг обязывал его исполнить.

Потом она опустилась на колени и поправила свои юбки. И даже помогла одной из дрожащих фрейлин надеть на нее повязку, которая закрывала глаза осужденной. Женщин оттеснили в сторону, и они разрыдались. Затем над толпой повисла мертвая тишина, только время от времени доносились крики чаек, свободно паривших над Темзой. Я вдруг осознала, что затаила дыхание, и резко выпустила воздух из легких, боясь, что начну задыхаться, как гончая после долгого бега.

Обнажая шею, Анна высоко вскинула голову, словно ее снова венчала корона святого Эдуарда[7], — как в тот день, когда ее короновали в Вестминстерском аббатстве. Потом Анна быстро стала повторять:

— Господи Боже, смилуйся надо мной, прими душу мою, Господи Боже…

У меня мелькнула мысль: думает ли она в лихорадке этих последних мгновений о малышке Елизавете? Я подавила резкий всхлип, подумав о том, что крошка никогда не сможет вспомнить, как выглядела ее мать. Я хотя бы успела немного повзрослеть, прежде чем моя мать умерла, — без сомнения, она была, как и Анна, убита, дабы другая женщина смогла завладеть ее мужем. И перед моими глазами поплыли воспоминания о смерти моей матери — смерти столь же ужасной, насильственной…

— Господи Боже, смилуйся надо мной, прими душу мою, Господи Боже, смилуй…

Палач взял лежавший на соломе длинный серебристый меч и нанес один молниеносный удар. Толпа вздохнула, кто-то пронзительно вскрикнул. Хрупкое тело Анны упало, залитое потоками крови, а палач показал толпе голову, еще шевелившую губами. Пораженная ужасом, я вдруг представила себе, что в самый последний миг она хотела крикнуть: «Господи Боже, смилуйся над дочерью моей!»

Глава вторая

Графство Девон близ Дартингтона,

4 апреля 1516 года

— Помилуй, Господи, душу ее. Умерла, — проговорил отец, обращаясь к нам обеим. — Боже милостивый, сжалься над ней.

— Мама! Мама! Проснись, ну пожалуйста, проснись! Возвращайся, пожалуйста! — Я звала ее не переставая, кричала, брызгала ей в лицо речной водой, до тех пор пока отец не встряхнул меня хорошенько за плечи.

— Прекрати! — приказал он.

На лбу у него залегли глубокие морщины, глаза остекленели от непролитых слез. Мы стояли на коленях в густой траве на берегу стремительной реки Дарт, где положили тело мамы, прикрыв его мокрым передником ее подруги Мод Викер, потому что мамина одежда почти полностью сгорела. Я не переставала кричать — громко, словно чайка над рекой, и тогда отец скомандовал:

— Довольно, Кэт! — В отличие от мамы, он очень редко звал меня ласковым кратким именем, сохранившимся с тех пор, когда я только начинала ходить и не могла еще выговорить свое полное имя. Эта скупая ласка почти успокоила меня, да только отец прибавил: — Тебе придется смириться и не с таким, поэтому крепись, девочка!

Но у меня не было сил, я не могла крепиться и задыхалась от отчаяния. Ах, если бы мы прибежали чуть раньше! Я присматривала за дочкой лорда Барлоу в Дартингтон-холле (мой отец отвечал за ульи его сиятельства), а когда вернулась домой, прибежал жестянщик из деревни и позвал нас. Мы с отцом помчались через пастбище к реке, и все время у нас над головой кружили чайки; их тревожные крики, казалось, предвещали беду.

Наконец я угрюмо затихла. Мои щеки стали мокрыми от слез. Отец погладил Мод по плечу, крепко сжал ей руку, потом выпрямился и отвел взгляд, понурив голову и неуклюже привалившись спиной к дереву. Почему он тогда выглядел подавленным, но не потрясенным? Его жена Сесилия Чамперноун, двадцати восьми лет от роду, разбила себе затылок, ее каштановые волосы были залиты кровью. Все ее тело было покрыто синяками и почернело, даже лицо — а ведь я лицом пошла в мать, мы были так похожи.

(И через много лет я время от времени вспоминала эту сцену и говорила себе, что мужчинам вообще свойственно быть стойкими в горе, но ведь и сам жестокосердый король Генрих проливал слезы скорби, когда умерла его третья жена, королева Джейн[8], и Уильям Сесил[9] рыдал, когда ушел из жизни его второй сын — даже не наследник.)

— Я… я просто никак не могу прийти в себя после всего этого, — проговорила Мод, обращаясь и к отцу, и ко мне. — Наверное, она задела юбками огонь в очаге. — Мод сидела на корточках в нескольких шагах от меня, заламывая руки. Ее промокшие юбки были перепачканы сажей и бурым речным илом, из голубых глаз, обрамленных длинными ресницами, на нежно-розовые щеки капала слеза за слезой. — Я шла к ней в гости, подошла уже к самому дому, и тут услышала крики. Потом Сесилия выскочила во двор — куда ж деваться. Мне думается, она пыталась сбить пламя и ударилась головой о каменный очаг. Видит Бог, я старалась помочь ей затушить огонь, катала ее по земле. Но она от боли и страха потеряла голову и помчалась к реке. А там ветрено, вышло только хуже. Я… Сесилия прыгнула в реку. Наверное, она умерла не от ожогов, а от того, что захлебнулась в воде, хотя я сразу же попыталась ее вытащить, — упокой, Господи, ее душу.

Отец невнятно пробормотал, что на все воля Божья. У меня же осталось убеждение, что, будь я тогда на месте, уж я бы затушила пламя.

В тот день что-то умерло во мне — говоря по правде, умерло мое детство. А было мне тогда десять лет. Я очень сердилась на Бога за его волю, а еще пуще на отца — за то, что он больше старался утешить Мод Викер, а не меня.

Через четыре месяца мистрис Викер стала моей мачехой. Ей минуло тогда восемнадцать лет, и она была одной из шести дочерей человека, который оплетал для моего отца ульи прочной ивовой лозой, вымачивая тонкие прутики в реке, чтобы придать им нужную гибкость. Мод неизменно привозила нам в тележке готовые ульи и громко смеялась над теми глупыми историями, которыми угощал ее отец. Мама слушала и лишь воздевала глаза к небу. Единственное, что мне нравилось в новой женитьбе отца — они с мачехой ссорились только на словах, да и те были медовыми. Отец ни разу не поднял руку на вторую жену, хотя нрав у нее оказался тяжелее, чем у моей мамы.

Мод могла быть злой, но это видела только я одна. Я росла, молча снося ее приказы и выговоры, а нередко — щипки и шлепки (если отца не было дома), и начинала задаваться вопросом: не была ли моя мачеха в доме, когда на маме загорелась одежда, а не просто подходила к нему, как она сама утверждала? В тот день Мод поставила во дворе два улья, а в грязи сохранились свежие следы от тележки. Но такие следы остались и на пастбище, словно тележку катили к реке. Однажды я спросила у Мод, как это вышло — ведь таким путем она не могла вернуться к себе домой, — и она ответила, что просто бродила вокруг, чтобы вернуться попозже и не получить от своего отца новой работы. Я не стала спорить, потому что и сама часто делала точно так же. Однако в день маминой смерти, вечером, я подметала в доме и нашла у очага зеленую, как ивовые листочки, ленту — Мод Викер обожала украшать свои желтые кудри такими безделушками.

Эту ленту я хранила в своей шкатулочке вместе с засушенными цветами. Там же (чтобы Мод не забрала его себе) лежал красивый вышитый кошелек, который подарила мне леди Барлоу, хозяйка Дартингтон-холла. Леди Барлоу сказала, что это — подарок мне за то, что я помогала ее дочери Саре, когда та слушала уроки вместе со своим старшим братом Перси. Бедняжка Сара временами могла передвигаться только в кресле на колесиках, изо рта у нее вываливался язык, а тело сотрясалось от приступов болезни. Я обычно помогала ей удерживать перо и записывать слова на бумаге, держала перед ней книгу, чтобы Сара могла читать. Но голова у нее была светлая, и она горячо, как и я сама, стремилась к учению.

В той же шкатулочке, которую я старательно прятала в густых колючих зарослях на заднем дворе, хранились два гладких камешка из реки Дарт — я нашла их возле того места, где умерла мама, — и еще листик клевера с вересковых пустошей: он рос в круге, где водили хоровод феи, пока их не спугнул один из призрачных адских псов. Всякому в нашей округе было известно, что нельзя выходить на эти пустоши ночью. Мне самой подчас мерещилось, что крики чаек в наплывающем тумане — это вопли грешных душ, скитающихся по пустошам и торфяным болотам. В этой же шкатулке хранилось и мамино гранатовое ожерелье, но Мод выпросила его у отца, когда родила ему второго ребенка, на этот раз девочку. Я души не чаяла в ее малышах, Саймоне и Амелии, пока они были невинными ангелочками. Позднее они стали такими же, как и их мать, — закатывали истерики всякий раз, когда хотели что-нибудь заполучить.

И все же я не испытывала к своим единокровным брату и сестре такой неприязни, как к Мод. В том, что делала она, их вины не было. Скорее мне было жалко их, как и отца, который превратился в покорного барашка и с явным удовольствием пожинал то, что посеял. Несомненно, Мод (которую я упорно, несмотря на крики и ссоры, называла не мамой, а «мистрис») заставила бы меня целыми днями работать вместо нее, если бы лорд и леди Барлоу не заплатили отцу за то, чтобы я прислуживала Саре. Они и не догадывались, что я охотно помогала бы ей без всякой платы — ведь я, прислуживая, и сама выучилась читать и писать.

Самым большим сокровищем в этой шкатулочке, после того как мое ожерелье все равно что украли, остались листки с записями происшедшего. Как только я научилась писать как следует — а было мне тогда лет двенадцать, — я стала брать из письменного стола Сары перо и бумагу и, пока дочь хозяев отдыхала в своей спаленке, начинала писать историю своей жизни в надежде, что в один прекрасный день сделаюсь важной особой. Годы шли, я становилась мудрее и время от времени возвращалась к написанному, переделывая кое-что с учетом нового понимания событий. Да, и еще я хранила в своей шкатулке список того, что было подозрительным и что могло (как я надеялась) помочь когда-нибудь доказать, что Мод приложила руку к несчастному случаю, унесшему жизнь моей матери. Только кто поверит этому на слово, без доказательств?

Если бы не обязанности в Дартингтон-холле и не ежедневные прогулки в этот красивый особняк из серого камня и обратно домой, я бы ни за что не смогла выкраивать время на то, чтобы прятать свои записи, да и урвать время на их составление мне бы тоже не удавалось — carpe diem[10], первая фраза, которую я выучила на латыни. А если бы не добрые лорд и леди Барлоу, я бы ничего не узнала о мире, который лежит далеко за пределами нашего крытого соломой длинного дома из неотесанных камней да пристроенного к нему сарая, где помещались шесть коров. Так ничего и не узнала бы о вышивках, турецких коврах, гобеленах и деликатесах — например, о пироге «толстяк»[11], который заменяет привычную жирную ветчину, — а тем более о латыни, не говоря уж о том, как правильно строить фразы на родном языке. Я не услышала бы о других английских графствах за пределами нашего Девона — о далеком таинственном мире, где король правит своим народом, сидя в одном из великолепных дворцов. Если бы не время, проведенное в Дартингтон-холле, я бы не загорелась страстью узнать еще больше. Даже этого мне теперь было мало, я хотела убежать — сама не ведая куда.

— Хорошо, если ее сиятельство подыщет тебе подходящего жениха, а то ведь, на вкус большинства мужчин из округи, ты успела слишком набить себе цену, — стала однажды выговаривать мне мистрис Мод. — Ты заважничала от чрезмерной учености, говоришь, подражая Барлоу, и кажешься из-за этого белой вороной. К тому же в наших местах живут одни Чамперноуны. Среди них ты бы нашла себе подходящую партию, только ведь большинству из них ты приходишься либо двоюродной, либо троюродной сестрой. А потому тебе лучше всего сидеть дома, будто монашке.

Мне тогда уже было лет девятнадцать. Дел у меня было по горло, а когда удавалось урвать минутку для себя, мне не с кем было разделить свое одиночество, так что о замужестве я просто не думала. Да и Мод сумела исподволь убедить меня в том, что я — как она сама однажды сказала — «недостаточно привлекательна, чтобы заинтересовать порядочного человека».

Сама Мод, даже после девяти лет замужества, родив двух детей, оставалась очень миловидной и прекрасно это знала. От одного взгляда на эту кудрявую блондинку с голубыми глазами я чувствовала себя существом низшего порядка — у меня-то была неухоженная копна темно-рыжих волос и глаза, которые леди Барлоу однажды назвала «рыжевато-карими». Черты своего лица я считала довольно тонкими: прямой нос, пухлые свежие губы, разве что щеки у меня частенько становились медно-красными от загара. Впрочем, я была не такова, чтобы подолгу разглядывать себя в зеркало из полированной меди — таком, какое купила себе Мод, а леди Барлоу держала подальше от комнаты Сары.

Кроме того, Мод была стройной, совсем не такой, как я, — моя фигура напоминала скорее песочные часы. Леди Барлоу тоже была очень изящной. Мне ужасно нравилось смотреть, как она в дамском седле катается верхом у стен Дартингтон-холла вместе со своим мужем или сыном (при этом мы с Сарой махали им руками). Я дала себе клятву когда-нибудь научиться ездить верхом не хуже леди Барлоу. По правде говоря, даже если бы мне пришлось жить бок о бок с Мод, я предпочла бы замужеству чтение или конные прогулки — ну, если только муж не купит мне лошадь и не увезет в Лондон.

Все прошедшие годы я не сомневалась: добрый Боженька пошлет некое знамение о том, что мне уготована лучшая участь, нежели роль горничной или няньки. Нередко в молитвах я просила простить мне столь греховную мысль, но потом мне приходило в голову другое: должен же великий Творец всего сущего как-то возместить мне потерю матери в столь юном возрасте. Откуда мне было знать, что предназначение мое определится не предзнаменованием, которое мне грезилось, а пышущими пламенем адскими вратами, у коих я очутилась?

Вторым днем, круто изменившим мою жизнь (первым я считаю день, когда умерла мама), стал тот, когда я встретилась с королевским придворным, прискакавшим из самого Лондона. Было это в середине октября 1525 года. Придворный взволновал меня гораздо больше, чем лорд Барлоу, которого я иногда мельком видела в Дартингтон-холле (это великолепное поместье являлось собственностью монарха, хотя некогда оно принадлежало герцогам Эксетерским). Ведь теперь я увидела человека, который служил королю — скорее, правда, его великому и могущественному кардиналу Уолси[12], — и это было великолепно, несмотря на обстоятельства нашей встречи. То было и впрямь похоже на небесное знамение: я заметила его возле того места, где умерла моя мама, чуть ближе к дороге, которая вела к старому подвесному мосту.

— Э-ге-гей! Мистрис! — окликнул меня слуга незнакомца. — С моим хозяином приключилась беда: у него началась лихорадка, а теперь еще и лошадь, оступившись, сбросила его с седла. Может, вы позовете кого-нибудь на помощь?

Я сразу поняла, что они не из Девона: речь слуги звучала не напевно и плавно, а резковато, отрывисто. Я выглянула из-за дерева и увидела его господина — он лежал на земле, а тот, что окликал меня, склонился над ним. Рядом стояли две лошади, утопая по самые бабки в ярком золоте опавших листьев.

— Мне не удается привести его в чувство, но он дышит, — проговорил слуга, человек мощного телосложения, когда я с опаской приблизилась.

Слуга выглядел очень испуганным. Этот испуг, а также их прекрасные лошади и богатая одежда распростертого на земле человека убедили меня в том, что передо мной, несомненно, знатная особа. Господин был и вправду весь покрыт потом от жара, и казалось, что кто-то уже побрызгал ему в лицо речной водой.

— Умоляю, помогите мне привести его в чувство, а потом позовите кого-нибудь на помощь, — попросил слуга, когда я немного попятилась.

Сердце у меня загрохотало, будто копыта скачущего коня. Перед моим мысленным взором снова появилось бессильно распростертое почти на этом же месте тело мамы, но я нашла в себе силы сбегать к реке, наклониться и, зачерпнув полные пригоршни воды, брызнуть ею в лицо лежавшего без чувств человека. Это было волевое лицо, с точеными чертами и прямыми темными бровями, чисто выбритое, но уже не молодое — наверное, человеку было лет тридцать пять — тридцать шесть. На остром подбородке выделялся шрам, словно у разбойника. Незнакомец не был ни воином, ни ремесленником — это выдавали его руки с длинными пальцами. Была хорошо заметна мозоль на том месте, где он, должно быть, часто удерживал перо; на коротко остриженных ногтях правой руки остались следы чернил, похожие на полумесяцы. Его одежда была сшита из кожи и коричневой шерсти, а под спину была подстелена подбитая мехом накидка, и казалось, будто у него есть крылья, как у ангела. Еще одно знамение.

Я снова набрала полные пригоршни воды и сумела привести незнакомца в чувство — он забормотал ругательства. Затем мужчина попытался повернуться на бок и простонал сквозь стиснутые зубы:

— У-у-у!

— Мастер Кромвель, позвать на помощь? — спросил слуга.

Он был моложе годами и крепче своего господина — скорее телохранитель, чем секретарь.

— Не могу… пошевелить плечом… очень больно… у-у-у! — произнес его хозяин, схватившись за плечо. У него на шее вздулись жилы, лицо побагровело, а на лбу выступили новые бисеринки пота. — Мистрис, вы живете поблизости? Лихорадка у меня, должно быть, от дурной пищи — это не потовая горячка[13], и не что-нибудь похуже. Мы заплатим за кров и еду, пока… пока мой слуга не подыщет подходящего места… A-а, клянусь всеми чертями, я сломал правую руку, а ведь я ею пишу!

— Мы с отцом и его женой обитаем в скромном жилище неподалеку, сразу за этим лугом. — Я махнула рукой. — Но если вы продержитесь еще милю, то в Дартингтон-холле вас, без сомнения, приютят Барлоу. Я знакома с этой семьей. Они живут в великолепном особняке, когда-то он был резиденцией герцогов Эксетерских.

— Мы туда и ехали… на ночлег. Нет, это слишком далеко. Может быть, утром. Мне бы хоть куда-нибудь добраться… А говорите вы красиво.

Я говорила красиво! Сердце мое преисполнилось благодарности, даже любви к этому незнакомцу. И я повела в поводу их лошадей — гладких, сытых, как те, на которых скакали лорд и леди Барлоу, а тем временем мастер Стивен (только под этим именем я его и знала, даже много лет спустя) помогал мастеру Кромвелю ковылять через луг к нашему дому.

Отец взглянул на пришедших и, узнав, что лихорадка не заразна, поместил их в своей спальне, а беременная Мод заняла каморку, где обычно спала я вместе с малышами. Отец провел эту ночь на циновке у очага, а я — на попоне, которую подстилал под седло мастер Кромвель. Я укрылась его меховой накидкой. Она пахла ветрами, туманами и невероятными приключениями.

В ту ночь наш гость метался в горячке и в бреду, рассуждая о том, как ему преуспеть в этой жизни. Мы с отцом, а также слуга Стивен ухаживали за ним. Отец выходил взглянуть на Мод, а я при свете свечи вытирала лицо мастеру Кромвелю прохладной влажной тряпицей и подносила кружку эля к его пересохшим губам. Один раз, когда мастер Стивен пошел в загон посмотреть на лошадей, которых привязали там среди коров, Томас Кромвель схватил меня за руку и назвал женой.

— Жена, время уже пришло. При посредстве Уолси я послужу королю.

— Я Кэтрин Чамперноун, мастер Кромвель. Вы упали с лошади в Девоне, у вас жар.

— Все мои труды… — продолжал тот, будто не слыша меня. — Я не понимал, отчего поначалу он хотел, чтобы я надзирал за самыми отдаленными монастырями, вот теперь только понял. Он их потихоньку закроет. А на их богатства построит школы, которые прославят его имя. Великое наследие, которое он оставит, — это не только управление Англией от имени короля, но и новые колледжи, которые он открыл в Ипсвиче[14] и Оксфорде.

— О ком это вы, сэр?

— Об Уолси. Его высокопреосвященстве кардинале Уолси.

Тут меня впервые в жизни посетила мысль о том, что король может царствовать, но не править Англией самостоятельно. Поблизости никого не оказалось, и мне было очень забавно представлять, будто я жена этого человека, живу в Лондоне и владею лошадью, на которой могу кататься.

— Желала бы я увидеть этого вашего кардинала Уолси, — сказала я, хорошо понимая, что в бреду он не разберет моих слов. А как бы мне хотелось упросить его взять меня с собой, когда он будет возвращаться в Лондон! Тайные помыслы так и просились на язык, и я добавила: — Мне так хочется повидать Лондон, короля и его королеву-испанку! Мне так хочется жить там!

— Кто бы мог о таком помыслить? — продолжал Кромвель, к счастью, не отвечая на мою глупую болтовню. — Я должен составить для него список аббатств. Только ничего не говорите королю!

— Нет-нет, не буду.

— Чего не будете? — спросил он, с недоумением глядя на меня.

Похоже, жар спал. Его одежда промокла насквозь от пота. Кромвель не слышал моих прежних слов, и потому я произнесла:

— Я не скажу королю, что вам пришлось ютиться в домишке не то скотовода, не то хозяина пивной, в глуши Девона, а ухаживала за вами девушка, которой так хочется повидать все те города, о которых вы говорили в бреду.

— В бреду? Правда? — Произнеся это, Кромвель наконец-то отпустил мою руку. — Должно быть, в бреду мне привиделась одна девонская девица, которая умеет быстро соображать. Я ведь говорил о приказах кардинала Уолси, разве нет?

Я посмотрела ему прямо в глаза — они были темнее моих рыжевато-карих и гораздо глубже посажены; казалось, в них мелькают неясные тени, охраняя неизмеримую бездну.

— Говорили, мастер Кромвель, но я умею хранить тайны, да и живу в такой глуши, что это все равно не играет никакой роли.

Его глаза снова заблестели. Бред проходил. Кромвель жадно выпил эль из предложенной мною кружки, потом откашлялся и сказал:

— Кажется, отец ваш говорил мне, что вы умеете читать и писать.

— Я ухаживаю за дочерью хозяев Дартингтон-холла. Когда они с братом слушают уроки, я тоже слушаю. Конечно, я не отвечаю на вопросы учителя, но потом старательно все повторяю сама.

— Вы умная девушка. А я совсем выбился из сил. Боль такая, что я просто теряю жизненный тонус.

Припоминаю, что тогда я не поняла последнего слова и позднее спросила у Сары его значение.

— Сейчас мне нужно поспать, а утром мы побеседуем, — добавил Кромвель.

— Утром, если вы того пожелаете, мы можем перевезти вас в Дартингтон-холл.

Он покачал головой с гладко зачесанными темными волосами.

— У меня слишком сильно болит плечо. Наверное, позже. Все позже…

Кажется, он сразу же уснул. Но, как я потом убедилась на печальном опыте, впечатление, которое производил Томас Кромвель, было важнее того, что происходило на самом деле.

Чистая правда, что Томас Кромвель был секретарем и советником великого и могущественного королевского министра, кардинала Уолси. Плечо у него было не сломано, а только вывихнуто — оно выскочило из сустава. К моему огорчению, он все же перебрался в Дартингтон-холл, где лекарь лорда Барлоу вправил ему вывих, сделал перевязку и напоил болеутоляющим отваром трав. Мод, раздавшаяся вширь и напоминавшая мешок шерсти, восторгалась тем, что Кромвель дал отцу полкроны за уход.

На протяжении нескольких дней я лишь краешком глаза видела Кромвеля, который разгуливал по усадьбе вместе с лордом Барлоу. Я слышала, что своего слугу Стивена он отправил в Портсмут — послать кардиналу весть о причинах задержки. Но все же секретарь Кромвель однажды заглянул в классную комнату, чтобы побеседовать с наставником, и кивнул мне два раза — когда вошел и когда уходил.

На третий день после того, как Кромвель съехал от нас, я узнала, что он вскоре собирается в путь. Мне очень хотелось попрощаться с ним, но оказалось, что он как раз отправился на конную прогулку, чтобы убедиться, насколько зажила его рука. К моему удивлению и радости, Кромвель встретился мне в тот же день позднее, когда я брела домой, лениво вороша ногами опавшую листву, — мне было грустно возвращаться из Дартингтон-холла. Кромвель натянул поводья и пустил своего крупного коня шагом рядом со мной.

Не успела я спросить его, прошла ли боль в плече, как он заговорил сам:

— Вы всерьез утверждали, что вам очень хочется попасть в Лондон?

— Я… я не знала, что вы это слышите, — ответила я, а в моей душе уже расцветала надежда.

— Ну, тогда вам следует научиться говорить с осторожностью, ибо и стены имеют уши.

Я подняла на него глаза. Кромвель вовсе не улыбался. Он смотрел на меня жадно, едва ли не хищно — как я узнала позднее, он всегда с таким видом впитывал полезную информацию, факты, которые потом раскладывал по полочкам своего обширного ума, способного рождать множество мыслей. Я ничего не ответила, и он добавил:

— Жить — это все равно что карабкаться вверх по лестнице. Я крепко стою на своей ступеньке, только пока что эта ступенька находится не слишком высоко. Вы меня понимаете, мистрис Чамперноун?

— Думаю, что понимаю, мастер Кромвель. Вы человек честолюбивый и стремитесь подняться выше. И у вас есть план, как этого достичь.

— Коротко и ясно — мне нравится ваша манера выражаться. Как и то, что вы явно никому не рассказали о том, что я наговорил в бреду: в какие монастыри неподалеку отсюда я послан и зачем.

— Например, в Бэкфаст и Бэкленд?

— А вы даже проницательнее, чем я думал, — произнес он шепотом и, прищурившись, смерил меня взглядом.

Мы остановились. Наши волосы и плащи развевались на холодном осеннем ветру.

— Знаете, один из этих монастырей бенедиктинский, а другой цистерцианский, — добавила я.

— Это я действительно знаю. Когда-нибудь, мистрис, мне может пригодиться ваш острый ум, но не в этом деле. Если говорить коротко и по существу, я собираю вокруг себя людей, которым доверяю и которые доверяют мне, — людей, которые станут работать на меня.

— И на кардинала?

У Кромвеля снова расширились глаза, затрепетали ноздри.

— Да, конечно, и на кардинала — через мое посредство, а по сути — на короля Генриха, которому служим мы все.

— Я никогда не думала, что это возможно — служить королю, живя здесь, — честно призналась я и обвела рукой безлюдные вересковые пустоши, окрашенные сейчас в цвет меди. У нас над головой бестолково кружили чайки.

— Послушайте меня внимательно, мистрис. Отец ваш сказал мне, что состоит в дальнем родстве с сэром Филиппом Чамперноуном из Модбери — это чуть южнее. Они вроде бы троюродные братья. Поскольку сэр Филипп входит в свиту короля и имеет немало земли и крестьян, которых снаряжает для службы в королевском войске, я немного знаком с ним. На обратном пути в Лондон я заеду к нему в гости. Сэр Филипп обучает дома своих дочерей вместе с сыновьями, а наставник у них гораздо лучше, чем здешний.

Я не знала, что и сказать. У меня появилась робкая надежда: Кромвель говорит так, потому что это связано с моим будущим. Но надежда могла оказаться весьма далекой от действительности. И когда он спешился (с немалым трудом, ибо плечо у него еще сильно болело — это я видела), я сумела выдавить только одну фразу:

— Как счастливы такие семьи!

— Не будем ходить вокруг да около. Я не имею дел с простачками, поэтому слушайте и запоминайте, Кэт Чамперноун.

Ему было известно мое ласковое имя. Узнал ли его Кромвель у моего отца, как и о том, что я грамотна? Мне нетрудно было представить, как Томас Кромвель расспрашивает моего отца — примерно так же, как на моих глазах он экзаменовал наставника детей Барлоу.

— У меня есть для вас предложение, сделка, если вы на нее согласитесь, — сказал он, пристально глядя на меня. Я почувствовала, как зарделись мои щеки, но продолжала смотреть ему прямо в глаза. — Вы, мистрис, настоящее сокровище, но пока что почти не обработанное и в грубой оправе. Если я позабочусь о том, чтобы пристроить вас получше — туда, где вы сможете получить и образование, и приличествующее благородной девице воспитание, да еще и познакомитесь с новой лютеранской религией, — не сомневаюсь, что все это вы жадно впитаете. А затем, когда я решу, что время пришло, я устрою вас в Лондоне, в знатном семействе по моему выбору — не как служанку, а как компаньонку благородного происхождения, как фрейлину, если угодно. Ну, а потом — кто знает, как далеко вы пойдете, верно?

Вот на это мне нечего было сказать. Слишком уж невероятным мне все это казалось, слишком чудесным. Уехать подальше отсюда, занять достойное место в обществе — и сбежать от Мод! Держать на виду шкатулочку со своими сокровищами, открыто вести записи своих воспоминаний и надежд, да еще и служить какой-нибудь достойной особе, которая не унижает и не убивает себе подобных, чтобы добиться желаемого, как сделала Мод, а лишь заботится о благе ближних и помогает им, как мастер Кромвель!

— Вы предлагаете больше, куда больше, чем я когда-либо смела надеяться, — растерянно пробормотала я, задыхаясь от волнения. Я была совсем не похожа на себя, обычно такую здравомыслящую и замкнутую. — Однако… что я должна буду делать взамен?

Кромвель коротко кивнул.

— Когда занимаешь высокий пост, крайне важно собирать всевозможные сведения.

— Вы хотите сказать, что я должна буду расспрашивать Чамперноунов или знатную семью, живущую в Лондоне, а потом передавать вам услышанное устно или письменно?

— В каком-то смысле, да. Умная девушка, хорошенькая, даже красивая, пышущая здоровьем, умеющая читать и писать, способная вращаться среди людей знатных и простолюдинов, а самое главное — умеющая хранить тайны… Именно такая мне и нужна.

Хорошенькая? Красивая? Это я-то? Но ведь Мод меня уверяла… Да! А что он там говорил про здоровье?

(Пишу примечание позднее, уже в Лондоне: «пышущий» в сочетании с определенными словами может означать «активно проявляющий данное качество» — например, здоровье. Вероятно, Кромвель имел в виду именно это, но много времени спустя мне подумалось, что он намекал таким образом и на то, что талия у меня была тонкая, а над ней выделялась пышная грудь. Я часто замечала, что мужчины, посмотрев мне в глаза, переводят взгляд на грудь, а потом либо смущаются, либо снова смотрят в глаза, уже призывно. Впрочем, Томас Кромвель тогда, казалось, был целиком поглощен делами.)

— Итак, мы договорились, мистрис?

Я с жаром кивнула.

— Ну, тогда так и скажите.

— Мы с вами договорились, мастер Кромвель.

К моему удивлению, он здоровой рукой взял меня за руку (не за ту, в которой я сжимала свернутые в трубочку заметки, написанные в тот день), поднес к своим губам и поцеловал. Еще ни один мужчина такого не делал. Потом Кромвель отвернулся, подвел коня к большому пню и вскарабкался на этот пень. А затем уже забрался в седло, все-таки постанывая от боли.

— Наберитесь терпения, мистрис Чамперноун. Я позабочусь о каждой мелочи.

— А сколько мне придется пробыть в Модбери, пока вы не вызовете меня в Лондон?

— Время и события покажут, — ответил он, снова придержав коня. — Главное вот в чем: что бы ни происходило, вы должны научиться никому ничего не говорить. Если только я вам этого не разрешу.

И он погнал коня прочь, ни разу не обернувшись.

Я еще не понимала тогда, что это будет часто повторяться: Кромвель станет жадно слушать меня, использовать в своих интересах (правда, чаще всего и в моих собственных), а потом будет поворачиваться спиной и переходить к другим делам, к новой ступеньке своей карьеры. От него исходила такая властность, он умел внушить такую покорность, что меня это приводило в восхищение. Впрочем, тогда я еще не встречалась с Тюдорами.

Наутро я даже подумала: а не приснилось ли мне все это? Однако Мод пришла в неистовство отнюдь не во сне — несмотря на еще одну монету в полкроны из кошелька Кромвеля, скрепившего таким образом договор с моим отцом, — из-за того, что мне предстояло отправиться в Модбери, поместье сэра Филиппа Чамперноуна, и стать не служанкой, а компаньонкой его дочерей. Моя мачеха рвала на своей голове светлые кудри и кричала отцу:

— Мне совершенно наплевать, отпустят ли ее лорд и леди Барлоу. Она нужна мне в доме. У меня вот-вот появится еще один ребенок, а я ведь уже не так молода!

— Нам, — хмуро отвечал отец, — пообещали по полкроны каждый год — каждый! — пока она будет жить у моих кузенов, так что ты сможешь нанять служанку или няньку.

— И останусь прозябать в этой глухомани, в то время как Кэт отправится в Модбери? (Мод сказала это таким тоном, будто я уезжала в Париж или же прямо в Лондон.) И я не доверю своих детей постороннему человеку. Я для тебя многое сделала, Хью Чамперноун, уж это ты понимаешь. Кэт необходима мне здесь!

Отец сердился, сдерживался — так бывало всегда, когда он ссорился с мамой. Но наконец он не выдержал и закричал:

— Кэт поедет в Модбери! Решите вдвоем, когда именно. В Дартингтон-холле ей дадут лошадь и вооруженную охрану.

Это что же, стоит Кромвелю сказать слово, и все пляшут под его дудку? Я прониклась к нему совершенным почтением.

— Мне противно слушать твои нелепые расчеты! — завизжала Мод и швырнула подсвечник на камни очага; Саймон и Амелия робко жались в уголке комнаты. — Кэт должна принять у меня ребенка, которым ты в очередной раз меня наградил! Ты ведь знаешь толк в пчелах, верно, Хью? Так вот, клянусь самим дьяволом, я здесь — пчелиная матка, и тебе достанется больше яда, чем меда, если ты позволишь своей дочери уехать, и…

Отец вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Тогда мачеха повернулась ко мне и протянула руку, тыча в меня пальцем, как делал наставник детей Барлоу, если был чем-то недоволен.

— Мне абсолютно наплевать, сколько взяток пришлет нам этот королевский слуга. Ты никуда не поедешь и не станешь учиться тому, как надо держаться дворянке. Это не для таких, как ты.

Я рассердилась так, как никогда прежде, хотя повод в данном случае был ничтожным, если сравнивать с тем, что мне пришлось пережить, когда я начала служить Кромвелю и Тюдорам — начала «возвращать долги», как сказал однажды сам Кромвель в ответ на мою попытку взбунтоваться.

— Учиться тому, как надо держаться дворянке? — повторила я, уперев руки в бока и глядя на Мод свысока. — Да, это было бы чудесно. К тому же я стану носить в волосах зеленую ленту — вот как эта, стану величаво прогуливаться и подражать вам, — язвительно заметила я и достала из-за корсажа ту самую ленту, которую обнаружила много лет назад; теперь я готова была расстаться с ней, ибо хотела раз и навсегда избавиться от общества Мод. — Правда, она запачкалась, упав в очаг — когда странное пламя внезапно охватило юбки моей матери, хотя над очагом не было ни единого котелка, из-за которого она могла бы подойти так близко. И еще, обратите внимание, — добавила я, помахивая лентой перед носом Мод, — лента немножко обгорела, потому что упала прямо в очаг — похоже, ее обронили в драке. А ведь вы утверждаете, что в тот день вообще не входили в дом — в тот самый день, когда, как я понимаю, кто-то сильно ударил маму сзади по затылку. Как это удачно вышло: вы заглянули к нам в гости — после того как уже побывали у нас и оставили во дворе два улья!

Мод посмотрела на меня расширенными от ужаса глазами, потом бросила взгляд на шмыгающих носом детей — для того, верно, чтобы убедиться, что они ничего не поняли. После этого она снова повернулась ко мне. Глаза Мод были все так же широко открыты. Она хватала воздух ртом, словно вытащенная из воды рыба.

— И на вашем месте, — продолжала я, — я постаралась бы избавиться от присутствия человека, который может предоставить и другие доказательства того, что произошло здесь в тот самый день. Как вы сами сказали: «Я для тебя многое сделала, Хью». Ну, раз вы оказались такой сварливой особой, может, он убедится в том, что я могу подкрепить свои слова доказательствами, и станет свидетельствовать против вас?

Моя мачеха выглядела такой испуганной, что я на миг даже почувствовала себя виноватой перед ней — у меня ведь не было доказательств, одни только бередящие душу подозрения, рожденные долго скрываемой неприязнью. Мод явно боялась сказать мне еще хоть слово. Она молча ушла в свою комнату, а мне пришлось в последний раз ухаживать за малышами. На мою мачеху все это подействовало так сильно, что в ту же ночь у нее начались родовые схватки, и с моей помощью она произвела на свет слабенькую девочку. Мод дала ей имя Кэтрин, словно пытаясь задобрить меня или подкупить. Я качала и целовала крошку, свою тезку, но теперь уже ничто не могло удержать меня дома. Прошло два дня, и я обратила лицо свое к югу, в сторону другой семьи — более богатых и более знатных Чамперноунов.

И лишь много лет спустя, уже работая на Кромвеля, а затем и на Тюдоров, я поняла, что все эти приемы: ложь, полунамеки, блеф, — все те методы, которые я использовала против женщины, отравлявшей мои дни, стали прекрасной подготовкой к предстоящей жизни в Лондоне.

Глава третья

Бигбери-он-Си, Девон,

19 июля 1526 года

— Просто не верится, что ты никогда не видела моря! — закричала мне Джоанна, когда мы, взявшись за руки, бежали с ней босиком по широкому пляжу к волнам.

Юбки мы подтянули повыше и подвязали, обнажив ноги почти до колен. Из-за этого мы не могли делать широкие шаги, но все равно песок и набегающие волны приятно ласкали обнаженную кожу. Чайки, важно расхаживавшие по берегу, с криками разлетались от нас, а мы пытались бежать, насколько позволяли повязки на бедрах, удерживающие юбки.

Я подумала, что Джоанна совершенно права. Мне двадцать лет от роду, а я до сих пор не видела полоски воды шире нашей речки Дарт. Но я провела в Модбери уже восемь месяцев и столько всего повидала — а если мастер Кромвель не забудет обо мне, то увижу еще и не такие чудеса, как этот широкий простор перекатывающейся воды.

— Подожди, скоро нахлынет прилив, а потом море отступит, — сказала мне Джоанна. Я вознесла хвалу Богу за то, что именно она стала моим ближайшим другом и направляла меня в этой новой жизни. — Во время отлива мы пойдем по дамбе во-он до того островка, видишь? — крикнула она, указывая пальцем, ее голос звенел от радостного возбуждения. — Только надо успеть вернуться через песчаные отмели к определенному часу, не то прилив нас проглотит, как морское чудовище!

В то первое лето, которое я провела в семье сэра Филиппа Чамперноуна в Модбери, Джоанне исполнилось одиннадцать лет. Она уже была обручена с соседом-помещиком, Робертом Гамиджем — его она хотя бы знала и относилась к нему с симпатией. Джоанна была очень похожа на свою мать и двух сестер: темные волосы, красивые зеленые глаза, изогнутые, словно крылья ворона, брови, приятный овал лица, молочно-белая кожа. Чтобы защитить кожу от солнца, мы носили плетеные шляпки с широкими полями, и их яркие разноцветные ленточки весело развевались на соленом ветру.

Позади нас, стараясь не отстать, бежала тринадцатилетняя Элизабет (мы называли ее Бесси). Она тянула за руку Кэтрин (или Кейт), самую младшую из всех Чамперноунов — ей было восемь. Впереди неслись мальчики: Джон, которому недавно исполнилось восемнадцать, наследник отцовского поместья, и Артур, всего на год моложе брата, — оба худые, долговязые. Артур, как всегда, то и дело оборачивался и пожирал глазами мою вздымающуюся грудь, спрятанную под тугим корсажем. Сегодня он жадно разглядывал и мои ноги. Я ощутила легкое беспокойство, но, по правде говоря, то был день нашей свободы, день, когда не стоило обращать внимания на запретные чувства, которые Артур питал ко мне и тщетно пытался скрывать.

Сэр Филипп и шагавшая с ним под руку леди Кэтрин отстали от нас. За ними шли слуги с корзинами провизии. Старшие Чамперноуны тоже выглядели радостными и взволнованными: в этот день они ежегодно выезжали всей семьей к морю, плескавшемуся всего в нескольких часах верховой езды от их поместья, которое находилось совсем рядом с оживленным городком Модбери. Месяц назад я научилась плавать вместе с остальными девочками в пруду за домом (там было не глубже четырех футов), но мне было очень неприятно, когда мелкие рыбешки-гольяны покусывали мои ноги. Здесь же и представить было трудно, какие огромные существа могут таиться в простирающейся перед нами серо-зеленой пучине.

Мальчишки стали брызгать на нас водой, но я все время вертела головой, пытаясь охватить взглядом все вокруг, словно могла втиснуть память об этом дне в свою шкатулочку вместе с засушенными розовыми лепестками из сада, что окружал особняк Модбери. Я видела темные скалы, полускрытые в тени горбатых холмов, и широкие полосы светлого прибрежного песка, то тут, то там испещренного группами черных скал, как будто какой-то великан разбросал их среди зарослей морских растений бухты Седжвелл-Ков.

— Ты только представь себе! — закричала Джоанна, выпуская наконец мою руку. — Здесь по ночам причаливают к берегу контрабандисты. Они привозят красивые вещи из самой Франции!

Джон окатил нас очередной щедрой порцией воды, но Джоанна только взвизгнула и засмеялась. А дома она скорее всего наябедничала бы на него нашей гувернантке Гертруде.

— Тут причаливают головорезы — пираты с островов Силли[15], — заявил Джон, стараясь, как обычно, напугать нас. — Я слышал, что они похищают красавиц и требуют за них выкуп, так что берегитесь! Я за вас обеих и фартинга[16] не заплачу, потому что вы заставляете меня сидеть, уткнувшись носом в книгу, когда вокруг столько интересного!

Подняв фонтан брызг, он бросился прямо в пенные волны. Артур же медлил.

— Я как-нибудь соберу выкуп, — произнес он наконец и зарделся, как роза.

«Бедный Артур, — подумала я. — Он все время переживает из-за того, что оказался вторым сыном[17]». Однажды он сказал мне по секрету, что в прежнее время его сделали бы священником, если бы не появилось новое религиозное течение, которое охотно приняла их семья и которое я ревностно изучала. Но Артур рассказал мне и о том, что отец торжественно поклялся купить ему приличное поместье где-нибудь тут же, в Девоне, поэтому со временем у него будет даже больше, чем у брата, шансов найти себе хорошую жену.

Я задрожала, несмотря на то, что Артур уже отвернулся от меня и последовал за братом. Меньше всего я хотела навлечь на себя недовольство сэра Филиппа и леди Кэтрин из-за того, что поощряю ухаживания Артура (чего на самом деле не было) — я ведь надеялась, что они дадут обо мне наилучшие отзывы. К тому же ничто не должно было привязывать меня к этому дому, когда Кромвель позовет меня в Лондон. Даже если бы я и питала к Артуру нежные чувства, все равно я не сомневалась в том, что сыну сэра Филиппа не позволят взять в жены девушку, у которой нет ни земель, ни приданого.

— Давайте поищем красивые ракушки! — закричала я: мне очень уж хотелось найти что-нибудь осязаемое, такое, что можно спрятать в своей шкатулке на память об этом дне. — Ой, вы только посмотрите! — Я тут же вытащила из песка ракушку, формой похожую на штопор. — Готова поспорить, каждая из вас может найти еще красивее!

Поскольку я была самой старшей, то старалась приглядывать за остальными и поощрять все лучшее, что было в Джоанне, Бесси и малышке Кейт. Как мне кажется, во мне говорил инстинкт, заложенный от рождения, а также чувство признательности к сэру Филиппу и леди Кэтрин, ибо и кров, и пищу, и учение они предоставляли мне так, словно я была им родной дочерью.

— Сразу видно, что ты здесь в первый раз! — ответила Бесси, крича против ветра и оттого слегка встряхивая головой. — Новичкам всегда хочется собирать ракушки, а мне хочется бросать их в море — они прыгают, прыгают по волнам, а потом исчезают!

«Прыгают, прыгают, а потом исчезают…» Так проходили дни и месяцы в семье Чамперноун, как бы я ни сокрушалась о том, что Томас Кромвель не шлет вестей.

Модбери, Девон

По правде говоря, о Кромвеле в моем присутствии упоминали всего дважды, если не считать того раза, когда я подслушала, как лорд и леди обсуждали «лондонские интриги», но об этом я расскажу чуть позже. В первый же день, когда я приехала в Модбери, сэр Филипп сказал:

— Мастер Кромвель возлагает большие надежды на твое будущее, когда ты станешь вместе с нами — или с другой семьей — жить в Лондоне.

Это казалось таким неясным, таким далеким, но его слова все же очень меня ободрили.

— А ваша семья собирается в Лондон? — спросила я.

— Я полагаю, когда-нибудь мои дочери, а также их мужья будут служить королю в той или иной должности. Может быть, и ты поедешь туда среди домочадцев. Время покажет.

Грустно, что потом он уже не говорил о таких вещах, хотя я подумала о том, что, возможно, мастер Кромвель испытывает меня с помощью сэра Филиппа. Ведь это Кромвель сказал мне: «Время покажет», — не были ли эти слова своеобразным паролем? Еще он говорил, что ценит тех, кто умеет хранить тайны, а в конце сказал, что я должна научиться никому ни о чем не рассказывать, пока он не разрешит.

Во второй раз я услышала имя Кромвеля, когда сэр Филипп и леди Кэтрин взяли меня на прогулку верхом и показали мне Модбери. Я училась правильно сидеть в дамском седле и восхищалась тем, как все выглядит с высоты, — ведь с самого детства я повсюду ходила только пешком. Еще в тот день я убедилась, что мои дальние родственники — самые знатные люди в тех краях. Работники снимали шляпы и уступали им дорогу, а иногда даже слегка кланялись. Матери показывали на нас пальцами своим детишкам. Многие женщины, встречавшиеся нам, приседали в реверансе — так было принято приветствовать тех, кто выше по положению, а меня научил этому совсем недавно учитель — мастер Мартин. Он не только жил раньше в Лондоне (я расспрашивала его об этом всякий раз, как только выпадала свободная минутка), но и видел ее высочество Марию Тюдор[18], принцессу Уэльскую, — она проезжала по дороге в сопровождении огромной свиты, направляясь в свой замок Ладлоу в Уэльсе, — и не один раз, а целых два. Как рассказывал мастер Мартин, там были сотни лошадей и повозок, а саму принцессу несли в великолепном паланкине.

Ах да — вместе с Джоанной и Бесси (Кейт была еще слишком юной) я обучилась тому, что мастер Мартин называл «придворными танцами»: величественной паване[19], быстрой куранте и моему любимому танцу — очаровательной, на пять счетов, гальярде, которую французы называют cinquepace[20]. Поскольку я была самой высокой, иногда я танцевала с Джоном, но чаще он был партнером рослой Джоанны, а я становилась в пару с Артуром. Наверное, с этого и начались все мои беды, а он в моем присутствии буквально из кожи вон лез, так хотел угодить мастеру Мартину, да и мне тоже.

Когда же хозяева показали мне Модбери, я преисполнилась глубочайшего почтения к ним, и не только вследствие тех знаков уважения, какое оказывали им местные жители. В тот день снова упомянули имя мастера Кромвеля, и вот как это произошло.

Модбери — процветающий центр торговли и выделки шерсти; на его фабриках изготавливают сукно и фетр. Куда ни глянь, повсюду домики ткачей с огромными окнами, чтобы больше света падало на ткацкие станки. Вдоль реки выстроились суконные фабрики, где огромные колотушки с силой бьют по мокрой шерсти, сплющивая ее для выделки мягкого фетра — его продают в нашем королевстве и за границу.

Когда мы бродили по одной такой фабрике, принадлежащей сэру Филиппу и наполненной шумом журчащей за ее стенами воды, а внутри — грохотом колотушек, леди Кэтрин сказала мужу:

— Я слышала, что у господина Кромвеля есть своя суконная фабрика в Патни, под Лондоном. Право же, мало сыщется такого, чего этот человек не успел бы сделать.

— Да, он занимается всем понемногу, но по-настоящему умел он в одном деле, — отвечал на это сэр Филипп. — Главный его талант — не секретарская работа, а управление. Кромвель может управлять собственными делами, но подлинное его искусство заключается в способности управлять делами людей, обладающих высокой властью.

— Он уже многого добился, но его ожидает еще более блестящее будущее, — проговорила леди Кэтрин, обернувшись ко мне с легкой улыбкой на устах, словно она собиралась широко улыбнуться, но ее что-то останавливало. — Что ж, расскажи Кэт немного о ее покровителе, — попросила она мужа, когда мы уже выходили наружу; там нас ожидали два парня, державшие под уздцы лошадей.

— Хотя происходит Кромвель из простолюдинов и женился на дочери стригаля шерсти, но благодаря уму и многочисленным талантам сумел проложить себе путь наверх, — сказал сэр Филипп. — Король сам мне говорил, что начинать Кромвелю было тяжело — когда-то он в Италии служил простым солдатом, там и увидел, насколько развращены папа Юлий II и его приспешники, которые продают индульгенции и наживаются на этом.

Я уже не раз слышала, как сэр Филипп возмущается по поводу коррупции, царящей в католической церкви — как в Риме, так и в Англии. Не выработал ли он такое отношение под влиянием Кромвеля? Но сейчас мне хотелось услышать не о новой религии, а о мастере Кромвеле.

— Стало быть, — отважилась вставить я, — Кромвель в конце концов вернулся в Англию с новыми идеями?

— Еще бы. Он стал ростовщиком, потом законником, адвокатом. Ты видела, какие у него прекрасные манеры, и поверь, память у него, будто капкан из доброй испанской стали[21]

— А каких почестей он удостоен! — с нажимом добавила леди Кэтрин, и я от души понадеялась, что Кромвель ничего им не должен.

— Он теперь член парламента, — пояснил сэр Филипп, протягивая тем, кто стерег коней, по гроту[22] каждому, а они помогли нам взобраться в седла. Я тогда не очень-то понимала, что такое Парламент, но перебивать не стала. — Выступает там с красивыми речами, а недавно стал еще и членом Грейс-инна[23], — добавил сэр Филипп.

Мы тем временем поворачивали коней в сторону поместья и проезжали мимо боен, где торговали мясом, и мимо крытого круглого здания, где шла оживленная торговля зерном и пряжей. Должно быть, лошадка уловила мое настроение, потому что вскинула голову и фыркнула. Я сама чуть не грызла удила от желания узнать как можно больше, ведь я ничего не слышала ни о Грейс-инне, ни о лондонских достопримечательностях.

Под конец я была уже не в силах сдерживаться. Мне безумно хотелось услышать хотя бы самый туманный намек на то, когда секретарь Кромвель может меня вызвать.

— Но он ведь по-прежнему работает на кардинала Уолси, разве нет? — отважилась полюбопытствовать я.

Криво ухмыльнувшись при одном упоминании этого имени, сэр Филипп коротко кивнул.

— Разумеется. Кромвель ведет все дела Уолси, поскольку этот развращенный князь Церкви ведает делами короля. А власть должна быть сосредоточена в руках государя, а не того, кто слепо повинуется папе римскому.

Мне хотелось задать еще уйму вопросов, но я заставила себя замолчать. Ведь я же пообещала секретарю Кромвелю научиться держать язык за зубами — значит, обещание нужно исполнять. Мне, однако же, приятно было слышать, как супруги Чамперноун хвалят человека, которого считают моим покровителем и который, как я надеялась, вызволит меня из девонской глуши, пусть и отличающейся красивыми пейзажами.

Мои родные края, находящиеся к северу отсюда, казались мне теперь медвежьим углом, отгороженным от мира зарослями дартмурского[24] колючего кустарника, высокими густыми дубравами, древними каменными стенами, а еще — топкими крутыми берегами рек и речушек да врезавшимися в болота и пустоши узенькими тропками. В сравнении с ним, здешние края — Саут-Хэмс — выглядели гораздо привлекательнее. Хотя над Модбери и нависали три высоких холма, оттуда открывался чудесный вид на широкие равнины с разбросанными повсюду фермами, а на плодородной, чуть розоватой земле выращивали ячмень, пшеницу, рожь. Совсем не то, что у нас, где крестьянам приходилось изо всех сил налегать на плуг, продираясь сквозь толстый слой дерна и густую траву. Подобно южному морю, весь этот край был для меня во многом новым, неисследованным миром, и я жадно впитывала каждую крупицу знания, как и велел мне мой покровитель.

Однажды зимним вечером мне стало очень холодно и неуютно. Я поспешила по лестнице на первый этаж, и тут дорогу мне преградил Артур.

— Ой, как ты меня напугал! — воскликнула я и подобрала юбки, чтобы разминуться с ним.

Собравшись на первом этаже, Чамперноуны жарили каштаны. Мы повторяли там уроки по географии и математике, переписывали некоторые молитвы, стараясь выводить буквы как можно красивее. Во всех молитвах мы обращались к Господу Иисусу, а не к Деве Марии и не к святым, ибо новая религия не признавала посредников между человеком и Богом. Меня особенно часто хвалили за четкий изящный почерк. Я и сама знала, что пишу красиво — так, что занятый множеством дел секретарь кардинала непременно это оценит, если мне доведется когда-нибудь начертать ему послание. Или же Кромвель по каким-то причинам решил оставить меня здесь?

— Умоляю, не спеши. — Артур длинной рукой преградил мне путь. — Понимаешь… меня отправили наверх — принести астрономические карты, которые я рисовал, да только… отец говорит, что я пишу и рисую отвратительно, поэтому ты уж помоги мне, очень прошу.

— Ой, — сказала я, стараясь не смотреть в его широко открытые глаза, ласковые и молящие, словно у одной из ланей, которые водились в охотничьих угодьях, окружавших усадьбу. — Ладно, помогу, если позволят твои родители и мастер Мартин.

Артур схватил мою руку и влажными губами запечатлел поцелуй на моей ладони — совсем не такой, как Кромвель уже без малого два года назад: тот поцелуй был легким, изящным. Мне, конечно, нравилось ощущение силы, которое исходило от Артура. И было приятно убедиться в том, что Мод заблуждалась, доказывая, будто я недостаточно привлекательна, чтобы привлечь внимание достойного юноши. Но мне нельзя было вызвать недовольство родителей Артура. И все же я ему охотно помогу, если разрешат они и мастер Мартин.

Прошло несколько дней; мы сидели рядышком за столом в учебной комнате, склонившись над единственным листком пергамента, и тут Артур снова попросил:

— Не могла бы ты положить ладонь на мою руку и направлять ее, когда я вывожу буквы?

— Мне кажется, будет лучше, если ты станешь внимательно смотреть и повторять мои движения.

На короткое время нас оставили одних, но из холла доносился монотонный голос мастера Мартина. Артур теснее прижался бедром к моим юбкам. Я отодвинулась.

— Я смотрю на твои движения, на все твои движения, — шепотом произнес он, прищурившись. Дышал он ртом, отчего казалось, будто ему не хватает воздуха. — Ну, будь добра, милая Кэт, я так восхищен…

— А я не могу восхищаться твоим почерком, если только ты не постараешься писать лучше, — отрезала я и поднялась, чтобы отодвинуть свой табурет подальше от Артура.

— Кэт, послушай меня, — с мольбой произнес он. Смотрел он при этом с таким отчаянием и любовью, что у меня даже заболело сердце. Но я уже начинала побаиваться Артура. Не того, что он на меня набросится (хоть и чувствовалось, что ему этого очень хочется), а того, что он поставит под угрозу все мои мечты и стремления.

— Перестань! Лучше перепиши-ка вот эту последнюю строчку, — резко бросила я с такой злостью, что даже сама удивилась. Я ни с кем не разговаривала таким тоном после того, как заявила Мод, что подозреваю ее в убийстве моей матери.

— Кэт! — выдохнул Артур. Его глаза перебегали с моего лица на корсаж. — Не уходи! Клянусь, я даже пальцем к тебе не прикоснусь. Только послушай, что я расскажу о своих планах на будущее. Пусть я и не наследник, но отец ведет переговоры с королем через некоего Томаса Кромвеля — человека, близкого к трону, — о покупке для меня Дартингтон-холла, он находится в тех местах, откуда ты родом. Я перееду туда, заведу семью — а разве тебе не хотелось бы возвратиться на родину и стать леди Чамперноун, когда меня посвятят в рыцари за заслуги перед королем?

Я смотрела на него с нескрываемым ужасом. Дартингтон-холл? Да ведь Кромвеля там принимали супруги Барлоу, и они не только ко мне были добры, но и его встретили радушно. Они спасли меня, позволив ухаживать за Сарой, а что она-то станет делать без дома, к которому так привязана и который стал ей родным? Да-да, я знала, что Барлоу владеют этим поместьем временно, оно не принадлежит им от рождения и не подарено за заслуги, но тот Томас Кромвель, которого я знала, не станет всаживать нож им в спину, стараясь отнять у них имение для того, чтобы передать его кому-то другому. Он не станет (Боже правый, не допусти этого!) помогать сэру Филиппу отобрать поместье у Барлоу в оплату за то, что я все эти годы живу здесь.

— Вижу, тебя сразила эта новость, — произнес Артур. — Ты даже сказать ничего не можешь, а ведь ты, в отличие от моих глупеньких сестричек, девица разумная, умнее всех нас — ну, может быть, кроме Джона. В учебе ты лучше всех. Ты превзошла нас даже в грамматике и риторике — я сам слышал, как мастер Мартин это говорил. Он сказал маме, что скоро ты сможешь сама преподавать почти все, что мы учим.

В другое время я бы сплясала жигу, услышав такую похвалу, но сейчас все мои мысли были поглощены тем, что у Барлоу могут отнять Дартингтон-холл.

— Так дашь ли ты мне хотя бы слабую надежду на то, что подумаешь над моим предложением? — шепотом спросил Артур, наклоняясь ко мне через разделявший нас стол. — Пока мастер Мартин не вернулся, чтобы взглянуть на наши успехи, можешь ли ты пообещать мне, что хотя бы обдумаешь мое предложение? Мои родители благословят нас, ведь это будет брак по любви. Мы очень дальние родственники, такие браки время от времени случаются в наших краях. И ты вернешься в Дартингтон с триумфом… Кэт, ты побледнела! Ты не упадешь в обморок? Ну, скажи же хоть что-нибудь!

Может, мне в конце концов написать самому Кромвелю, умолять его не допустить, чтобы у Барлоу отняли Дартингтон-холл? Но кто возьмется тайно доставить ему это послание? Может, сказать Артуру: если я для него хоть что-нибудь значу, пусть отговорит отца от такой недостойной сделки? В тот день Кромвель пал с пьедестала, воздвигнутого мной и моими надеждами, — теперь я поняла, что он помогает другим лишь постольку, поскольку это приносит пользу ему самому. Да, конечно, это и раньше было понятно по тому, что он мне говорил. И что теперь — если я хочу взобраться наверх по той лестнице, о которой он рассказывал, — я буду навсегда связана с ним?

Ни на мгновение не позволила я Артуру подумать, будто стану размышлять о его просьбах и заверениях. Я ни за что не вернусь в родные края его женой, даже если в таком случае моим домом станет Дартингтон-холл, потому что тем самым я глубоко ранила бы людей, которые были мне далеко не безразличны. Я во что бы то ни стало должна попасть в Лондон, хоть одним глазком взглянуть на Тюдоров, на их дворцы и блеск их власти.

— Никому не рассказывай, пожалуйста, о чем ты мне тут говорил, — ответила я, вставая на дрожащих ногах из-за стола. — Никто, кроме нас, не должен этого знать.

— Я… я умею хранить тайны. Но смею ли я надеяться? Само собой, если тебе так хочется увидеть Лондон, мы можем там побывать. Когда я пробью себе дорогу, мы даже дом там сможем приобрести…

— Артур. — Я повернулась к нему, прислонившись спиной к двери, которая вела в коридор. Откуда по-прежнему доносился голос мастера Мартина. Стоя здесь, я уже могла разобрать, что разговаривает он с маленькой Кейт. — Я ничего не могу тебе обещать. Это было бы нечестно по отношению к тебе и твоим родителям. В Дартингтон-холле уже давно живет почтенная семья, которая проявила ко мне доброту, точно так же, как и твои родители. Я… сейчас не могу сказать тебе больше, но я вижу свое будущее иным.

Я была потрясена тем, что сказал мне тогда Артур. Да, было грустно, что наши с ним отношения осложняются. Но еще больше меня опечалило то, что блистательный образ моего спасителя Кромвеля оказался колоссом на глиняных ногах.

Не прошло и двух недель, как Артура отослали к родному брату сэра Филиппа, жившему близ Эксетера. Я узнала об этом уже после его отъезда, однако Джон тайком передал мне полное страсти прощальное письмо от Артура. Глупый мальчишка рассказал родителям о своей любви ко мне. Он не сомневался, что меня удерживает лишь чувство долга по отношению к ним. Я прочитала полное пылких уверений послание и тут же сожгла его. Меня терзали угрызения совести: коль уж открылась его неудачная, безнадежная любовь ко мне, то разве не меня должны были отослать отсюда?

Мне показалось, что я иду по скользкой тропинке, что Чамперноуны обвинят меня в соблазнении Артура. Но вскоре и Джона отослали из дому — к самому графу Уорику, ни больше ни меньше. И мне осталось лишь молиться о том, чтобы вольно или невольно я не стала причиной того, что супруги Барлоу потеряют Дартингтон-холл вследствие происков предприимчивого Кромвеля.

В январе 1528 года, когда я уже более двух лет жила в Модбери, а после отъезда Артура прошло пять недель, сэр Филипп неожиданно вызвал меня в свои личные покои. Он сидел за круглым столом, на котором лежало много бумаг, стояли коробочка с песком, чернильница и стаканчик с перьями; по другую сторону стола сидела леди Кэтрин. Я всерьез опасалась, что мне либо сделают выговор, либо даже выгонят из дома, и сердце мое отчаянно билось.

— Садись, пожалуйста, Кэт, — обратился ко мне сэр Филипп и указал на короткую скамью у стола.

Я села. Мне хотелось потупиться, но я высоко держала голову, как учила меня наша гувернантка. Несомненно, за проведенное здесь время я усвоила все положенные хорошие манеры, только что толку, если окажется, что я больше не в милости у Чамперноунов?

— Тебе пришло письмо из Лондона, от секретаря Кромвеля, хотя адресовано оно мне, — сказал сэр Филипп, выбирая из кипы бумаг небольшой листок пергамента.

Пусть я больше не питала иллюзий в отношении секретаря Кромвеля, все равно в тот миг мне больше всего хотелось перегнуться через стол и схватить это драгоценное письмо. Значит, свершилось? Он все-таки не забыл обо мне? Пришло время, как он когда-то сказал? И стала ли я предательницей семьи Барлоу, если и сейчас готова охотно служить человеку, который собирается отнять у них дом? Ах, как же мне хотелось попасть в Лондон и там, как я была уверена, открыто высказывать свое мнение, пробивать себе дорогу — разумеется, с помощью и при покровительстве Кромвеля.

— Вот что он пишет, — продолжал сэр Филипп так медленно, что мне казалось, будто я вот-вот сойду с ума. — Ему было чрезвычайно приятно узнать о том, каких успехов ты достигла в учении и благородном воспитании у нас в семье. Возможно, скоро для тебя отыщется место при дворе.

— При дворе? — вырвалось у меня. — При дворе?

— Восхитительно, не правда ли? — проговорила леди Кэтрин со своей неизменной легкой полуулыбкой. — Да будет на то воля Божья, чтобы кто-нибудь из моих дочерей в один прекрасный день услышал эти же слова.

— А когда — он пишет? — спросила я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос при этом не дрожал.

Я с такой силой сжимала лежавшие на коленях руки, что у меня даже пальцы онемели. Отчего не отдать письмо мне, они же прекрасно знают, что я умею читать! Или там шла речь и о Дартингтон-холле — плате за то, что они столько времени заботились обо мне?

— Пишет, что скоро, — ответил сэр Филипп. — Ведь все в мире теперь меняется.

— Из-за успехов нового религиозного учения? — спросила я наугад.

— Даже тут, в нашем доме, ты могла заметить, — сказал на это сэр Филипп, — что женщина может иметь немалую власть, и при этом я имею в виду не свою красавицу супругу. Мы весьма признательны за то, что ты… э… так деликатно отнеслась к нелепым выдумкам Артура. Его желания совершенно неуместны. Ты, будучи девушкой умной, сразу это поняла.

Ну что ж, они не только не упрекают меня, а даже признательны мне. Или же и в этих делах надежным щитом мне служит могущество Кромвеля?

— Благодарю вас, милорд и миледи, — только и вымолвила я.

— Но вот что касается времени… Кромвель только пишет, что скоро, — повторил сэр Филипп, поднося письмо ближе к глазам и снова его перечитывая. — Я уверен, это произойдет тогда, когда леди Анна Болейн прибудет ко двору и добьется окончательного низвержения королевы. Ох уж эти лондонские интриги!

Я от удивления открыла рот. Ни о чем таком я не слышала, хотя добросовестно заучила имена королей Англии и их генеалогию. Я читала даже о нынешнем положении дел: о том, как королю Генриху приходится сдерживать влияние иноземных государей — королей Франции и Испании, не говоря уж об императоре Священной Римской империи Карле, который доводится нашей королеве-испанке племянником. Я могла, не задумываясь, назвать все даты основных битв войны Алой и Белой розы и их исход. В той войне завоевал себе корону отец нынешнего короля[25]. Но кто такая Анна Болейн?

— Вы хотите сказать, что я могу поступить в услужение к этой леди?

— Мы все можем оказаться ее слугами, если только она не сразу согласится стать возлюбленной его величества и не перестанет раззадоривать его, — пробормотал сэр Филипп, а леди Кэтрин покачала головой. — Вся ее семья — выскочки, они недавно вошли в милость, хотя и неплохо разобрались в новых веяниях. Это может привести в смятение весь королевский двор. Ну ладно, Кэт, пока у меня все. Мы непременно будем держать тебя в курсе всех событий. Да, кстати, Артур вот-вот обручится с одной леди из Кента, а когда он, так сказать, получит шпоры[26], они поселятся неподалеку от твоих родных мест, в отличном поместье, где ты, как я понимаю, некогда была служанкой.

Впервые за время нашего знакомства я уловила в тоне сэра Филиппа язвительные нотки, особенно когда он произносил последнее слово. И не показалось ли мне, что достопочтенная леди Кэтрин поглядела на меня с некоторым пренебрежением и прищурилась? Не потому ли я теперь чувствовала их презрение ко мне, что они сочли меня недостойной их забот, пусть и получили благодаря этому Дартингтон-холл для Артура и его будущей жены? Или же потому, что их сын осмелился предложить руку девушке, стоящей гораздо ниже его по положению? А может быть, даже и потому, что ко мне проявлял внимание Кромвель — человек, который вышел из простолюдинов, о чем они когда-то упомянули? Если кто и был выскочкой, то именно он, хотя из-за этого я не испытывала к нему пренебрежения, скорее чувствовала в нем родственную душу.

Я поднялась со скамьи, сделала реверанс и вышла из комнаты, но дверь оставила открытой, а сама задержалась в передней, прислонившись спиной к обшитой деревом стене. Я пыталась убедить себя: если семье Барлоу грозит выселение, в этом нет моей вины. Меня же ожидает поездка ко двору! Не просто в Лондон, а прямо к королевскому двору. Возможно, я окажусь в свите дамы, которой отдал предпочтение Генрих VIII. Не расплатится ли он за это, однако, своей законной королевой, не разрушит ли брак с ней? Эта самая Анна Болейн, должно быть, женщина могущественная — с такой стоит познакомиться и присмотреться к ней поближе. Не этим ли мне предстоит теперь заняться, дабы доставить удовольствие Томасу Кромвелю и отблагодарить его: изучать леди Анну вблизи, а затем пересказывать все, что я узнаю?

К моему облегчению, в передней не было ни слуг, ни детей, а из комнаты до меня отчетливо долетали слова.

— Вся эта история с Болейн возмутительна! Это безумие! — кричал сэр Филипп. — Его величество многих дам укладывал на свое ложе, но при этом не нарушал сложившихся порядков. А ее величество ограничивалась косыми взглядами, ведь сама она родила королю лишь мертвых сыновей да одну-единственную живую дочь. Дерзость же этой потаскушки Болейн просто в голове не укладывается!

— Какая же она потаскушка, если не восходит на его ложе? — робко запротестовала леди Кэтрин.

— Ну, это пока. В конце концов он ее получит. Кто посмеет противиться воле короля?

Тут я поняла, что мне многое предстоит постичь. Прежде я отчаянно, даже страстно хотела попасть в замечательный город Лондон, но сейчас вдруг заколебалась.

Глава четвертая

Из Модбери в Лондон

Итак, у меня на горизонте наконец замаячил Лондон, но произошло это не так быстро, как я надеялась и ожидала. В прекрасный солнечный день, в конце сентября 1528 года, когда я уже сходила с ума после семи с лишним месяцев ожидания, мне пришел прямой приказ: распрощаться с хозяевами Модбери (они так и не стали мне по-настоящему родными) и направить стопы к вожделенному объекту моих грез.

Первоначально я, отправив через Барлоу прощальное письмо отцу, предполагала покинуть Девон сразу, как только дороги очистятся от снега и зимней грязи. Но с наступлением тепла пошли дожди, а дальше стало еще хуже. Потовая лихорадка — старая убийца, приходившая летом (и совсем не похожая, во всяком случае, на ту болезнь, что приключилась с мастером Кромвелем), — едва не свела в могилу мистрис Болейн, в свите которой мне предстояло служить при дворе. Она выжила, и я радовалась этому не меньше (надо полагать), чем ее коронованный поклонник.

В Лондон я отправилась под надежной охраной двенадцати только что призванных солдат, уроженцев Девона, которых сэр Филипп отправил на королевскую службу. Четверо ехали вместе с женами, так что по ночам я спала на постоялых дворах или в частных домах, деля ложе с одной из них, тогда как остальные устраивались на подстилках, уложенных на полу. Почти все эти семь ночей, я, несмотря на то, что была измучена дорогой, и на то, что все тело болело от ежедневной скачки, не могла уснуть и лежала, прислушиваясь к перешептыванию, вздохам и похрапыванию. Я была слишком сильно возбуждена, мое сердце часто билось, в голове роились мечты, прогоняя сон.

К великому городу Лондону мы подъехали со стороны Саутуорка, и над нашими головами нависли, подпирая небеса, деревянные дома под соломенными крышами — высотой в три, а то и в четыре этажа. Я затрепетала от волнения, когда мы проезжали в тени величественного кафедрального собора. Как жаль, что рядом со мной не было никого, кто подсказал бы название каждой улицы, каждой церкви, растолковал бы, что находится в помещениях, украшенных вывесками с грубо намалеванными рисунками. Вот высунутый язык, а на кончике — пилюля: это мне было знакомо, в Модбери тоже была лавка аптекаря. Но что означали другие загадочные знаки? Мне надо было еще столько узнать в этом новом мире!

Но я видела и то, к чему привыкла, ощущала знакомые запахи. Люди расступались перед гуртами скота и отарами овец, которых гнали на рынок. Ноздри забивала ужасная вонь от находившихся поблизости скотобоен, кожевенных лавок и от всевозможных отходов, которыми были завалены проложенные посреди улицы сточные канавы. Дышать приходилось ртом. Пытаясь расчистить себе место, толкались коробейники, сердито бранились возчики. Не окажется ли борьба за место при дворе суровее и опаснее всего этого? Я почувствовала себя совсем одинокой, несмотря на присутствие своих спутников-земляков и на множество людей, шумевших и толкавшихся вокруг.

Шум и толчея становились все сильнее по мере приближения к огромной серебристой змее, на которую походила река Темза. По сравнению с ней Дарт казался мне теперь крошечным ручейком. Десятки плавучих средств прокладывали себе путь по Темзе: лодки, баржи, барки — последние нередко были украшены затейливой резьбой и позолотой, а гребцы были наряжены в ливреи. Через всю реку был переброшен длинный-предлинный мост, на котором теснились, наползали друг на друга жилые дома и всевозможные лавки. По ту сторону этой оживленной дороги высилась королевская крепость Тауэр — одновременно и дворец, и тюрьма, как я выяснила на уроках истории. В поднебесье реяли чайки, напоминая о родном доме, но мне больше всего хотелось остаться здесь.

Нам говорили, что вода под Лондонским мостом так и бурлит вокруг его опор, особенно во время прилива, однако сейчас река выглядела спокойной. Множество лодочников, промышлявших перевозом, выкрикивали: «Весла на запад!» или «Весла на восток!»; в этой толчее я с двумя солдатами и их женами взошла на барку, и мы поплыли вниз по течению, к Вестминстерскому дворцу. Было очень интересно смотреть по сторонам: я с радостью глядела на возделанные поля вдоль берегов, потом мимо проплывали дома, еще выше и внушительнее тех, что я видела в Саутуорке. Когда мы в очередной раз повернули, следуя изгибам реки, нашим глазам предстало величественное здание, наверняка (как подумала я) Вестминстерский дворец, и я не удержалась от возгласа:

— Вот и он!

— Это Йоркский дворец кардинала Уолси, — объяснил мне лодочник. — При его-то власти да богатствах он уже не первый год строит это здание — куда там королевскому Вестминстеру!

Нас, девонцев, до глубины души поразили сверкающие стеклянные окна, крытые шифером крыши, украшенные кирпичными каминными трубами и затейливыми флюгерами, спускающаяся к самой воде лестница и большие железные ворота, за которыми виднелись пышные сады. Так я впервые своими глазами увидела, сколь могуществен человек, которому служит Томас Кромвель, а значит, и я.

Когда же мы прибыли в меньший по размерам и более старый Вестминстерский дворец, я испытала разочарование — не только потому, что фасад здания уступал красотой Йоркскому дворцу. Я ожидала, что меня встретит Кромвель и, может быть, сразу отправит в апартаменты леди Анны, но встретил меня мастер Стивен — тот, что прислуживал Кромвелю в Девоне.

— Король и весь двор сейчас находятся в Гемптон-корте — он совсем недавно стал королевской резиденцией. Это подарок кардинала Уолси, — поведал мастер Стивен, а тем временем один из присланных сэром Филиппом солдат подхватил мой единственный сундучок и поплелся за нами следом. Слуга Кромвеля вел нас к дворцу по спускавшимся к воде выщербленным ступеням. — Вас отправят туда завтра по реке. Его величество вообще часто переезжает из одной резиденции в другую, особенно для того, — тут он понизил голос и слегка наклонился ко мне, — чтобы избежать встреч со своей супругой. Так он может больше времени посвящать своей будущей жене, леди Анне.

— А он действительно на ней женится? — спросила я.

Усмешка застыла на губах Стивена.

— Ах, вам еще столько надобно узнать, — сказал он и окинул меня взглядом с головы до ног. — Должно быть, вы утомлены, но все же секретарь Кромвель повидается с вами сейчас же, пока он не уехал по делам своего господина в Йоркский дворец, а уж потом и в Гемптон-корт.

— Своего господина — то есть кардинала?

— Своего подлинного господина, короля Генриха. Мы слышали, что вы весьма преуспели в изучении латыни, немного знаете греческий и французский, — продолжал мастер Стивен, переводя разговор на другую тему. — Мы все прошли немалый путь, разве не так? А надо пройти еще больше, как говорит мой хозяин Кромвель.

Человека с моим сундучком мастер Стивен оставил ждать у дверей на первом этаже просторного старого дворца, рядом с которым стоял громадный собор, носивший такое же название. Меня мастер Стивен провел в большую комнату, залитую светом не только свечей, но и укрепленных на стенах факелов, да и лучами предзакатного солнца, которые еще проникали сквозь распахнутые двустворчатые окна. Я сознавала, что и леди Барлоу, и леди Кэтрин непременно посетовали бы, что я оказалась наедине с мужчиной, однако вскоре я разглядела, что в комнате работает множество секретарей или писцов, склонившихся над столами. И все же, стоило Кромвелю поднять голову, хлопнуть в ладоши и взмахнуть рукой, как все исчезли; остались только он и мы со Стивеном.

Кромвель обогнул большой стол, на котором лежали стопки аккуратно сложенных бумаг. Он опустил руки мне на плечи, немного отодвинулся и внимательно оглядел меня.

— Вот теперь драгоценный камень огранен, — объявил он и, слегка дотрагиваясь губами, поцеловал меня в обе щеки.

(Как я уже знала, то был французский обычай. Леди Кэтрин говорила мне — по сути, предостерегала меня, — что у английских придворных в обычае поцелуй прямо в губы.)

Я по дороге затвердила обращение к Кромвелю. Я намеревалась попросить его позаботиться о Барлоу — чтобы они смогли жить в приличном доме после того, как будут вынуждены покинуть Дартингтон-холл, но это (как и многое другое) просто вылетело у меня из головы. Даже в отсутствие короля и придворных в этом человеке безошибочно угадывались властность и деловитость.

— Садитесь. Я велю принести мальвазии, большой пирог с олениной и немного сахарных лепешек со смородиной — очень люблю это лакомство. — Кромвель взглянул на стоявшего у меня за спиной Стивена, и тот, уловив намек, тотчас пошел за едой, а мы остались одни. — Садитесь, садитесь, — повторил Кромвель и сам опустился на стул рядом со мной. — Я объясню вам, как обстоят дела тут, да и повсюду, куда теперь отправляется его величество король. А потом вам надо отдохнуть, прежде чем вы присоединитесь к свите леди Анны. Я велю устроить вас на баржу, которая доставляет припасы в Гемптон-корт — это довольно далеко от Лондона, — а через несколько дней навещу вас там. Ну, перейдем к делу…

О деле речь и пошла. Мне надлежало стать внимательным и умным наблюдателем, оценивающим, по выражению Кромвеля, все особенности местности. Иными словами, ладят ли между собой леди Анна и король. Впрочем, его интересовали любые сведения, которые я смогу подслушать или подсмотреть и которые не распространились среди придворных. В особенности я должна была знать обо всем, что говорит леди Анна отцу и брату Джорджу, которые почти все время проводят при дворе и осыпаны королевскими милостями.

— Так все же вы служите кардиналу или королю?

— Насколько я помню, однажды вы уже спрашивали меня об этом, мистрис Чамперноун, — сказал Кромвель, слегка улыбнувшись. — Разумеется, им обоим. Обоим, пока ветер не подует в другую сторону.

— Я буду очень стараться, — пообещала я. — И еще я буду стараться не думать о том, что занимаюсь соглядатайством ради насущного хлеба с маслом.

— Вы не должны ни думать, ни говорить таких вещей, — сказал Кромвель, постукивая по подлокотнику испачканными в чернилах пальцами. — Вы просто информируете меня и таким образом помогаете следить за тем, чтобы огромное колесо, которое представляет собой двор, вертелось так, как ему подобает. А теперь поговорим о самом важном.

Я удивленно нахмурилась. Разве он еще недостаточно сказал?

— Видите ли, — продолжал Кромвель, повернувшись на стуле так, чтобы сидеть ко мне лицом. Потом он оглянулся, чтобы убедиться (как я догадалась), что ни Стивен, ни писцы не вернулись. — Леди Анна не очень ладит с кардиналом, моим господином. И она, и его величество весьма недовольны тем, что его высокопреосвященство до сих пор так и не добился для короля развода. Ну, разумеется, они нетерпеливы, как и полагается пылким влюбленным.

— Мне говорили, что леди Анна придерживается нового религиозного учения, тогда как кардинал его, безусловно, не одобряет.

— Вы проницательны, только в данном случае не это главное. Вот что вы должны иметь в виду: леди Анна таит обиду на кардинала в первую очередь за то, что он несколько лет назад признал незаконной ее тайную помолвку с Генри Перси, наследником графа Нортумберленда. А позднее его высокопреосвященство сказал в ее присутствии, что она дурочка, которая сама по себе ничего не стоит, а потому и не может надеяться на брак со столь знатной особой.

«Сама по себе ничего не стоит» — эти слова обожгли меня. Ведь и я опасалась, что мне могут сказать то же самое. Да, я осмеливалась думать, что у меня с королевской возлюбленной Анной Болейн есть, по крайней мере, что-то общее. Я была недостаточно хороша даже для Артура, младшего сына сэра Филиппа, и как же я боялась, что со мной никто не будет считаться, если я так и застряну в Дартингтоне. Анна тоже попала сюда из провинции. Как и я, Анна была честолюбива. И, как и я, Анна не забывала обид, нанесенных теми, кто смотрел на нее свысока. Смею сказать, я, кажется, понимала ее.

— Вы слушаете меня, мистрис?

— Да. Да, слушаю. Продолжайте.

— Этот досадный эпизод с Перси, конечно же, давно канул в Лету, поскольку сам он женат ныне на дочери одного графа, а Болейн выйдет замуж за его величество. Но я исхожу из того, что между Анной Болейн и кардиналом установились неприязненные отношения, поэтому она не испытывает к нему доверия. — Кромвель тихонько вздохнул. — Зато она доверяет мне.

От удивления я широко открыла глаза и наклонилась ближе к нему, чтобы послушать, что он еще скажет.

— Понимаете, — произнес Кромвель не без некоторого самодовольства, — мне пришлось оказывать услуги ее отцу, виконту Рочфорду, и брату, лорду Рочфорду, а потому вполне естественно, что я привлек и ее внимание.

— Вполне естественно.

Он прикусил губу, скрывая улыбку.

— Но дело в том — и это прямо касается вас, — что ни кардиналу, ни королю неизвестно, что я изыскиваю средства добиться торжества леди Анны и стараюсь для этого больше, нежели до сей поры старался для его высокопреосвященства. Мы с леди Анной ведем тайную переписку, а это непросто. Но теперь, когда вы станете жить при ней и будете у нее в милости…

— У нее в милости? Но…

— Да, ведь ей известно, что вам покровительствует не только сэр Филипп Модбери (о чем все сразу узнают), но что я также покровительствую вам и что вы поклялись добиться ее победы с моей помощью. Разве это не так?

Я выпрямилась на стуле.

— Это так, мастер Кромвель. Мне кажется, что вы стараетесь соблюсти равновесие, отстаивая интересы и леди Анны, и кардинала — и, разумеется, короля, — но я доверяюсь вам.

Я не могла избавиться от ощущения, что все же предаю семейство Барлоу, делая ставку на Кромвеля. Но ведь я прошла за короткое время столь долгий путь, и теперь уже ничто в целом свете не заставит меня повернуть назад. А этому человеку я была обязана слишком многим. Правда, я видела признаки того, что он может быть коварным, но мне казалось, что Кромвель всецело предан своим господам и леди Анне — ну, разумеется, и о себе не забывает. Да и разве не все мы таковы? Я встряхнулась и сосредоточилась, потому что он продолжил свои наставления.

— На хвосте, или уж лучше сказать на шлейфе платьев Болейн и их родственников Говардов ко двору прибывают многие в надежде приобрести здесь вес и влияние. Нравится вам это или нет, — сказал Кромвель (припоминаю, уже позднее, перед тем, как юный слуга с факелом проводил меня в отведенную мне комнату), — но Анна Болейн — это будущее короля и нашего государства, и нам надо пристегнуть свою телегу к ее восходящей звезде.

Тогда я еще не могла себе представить, какой яркой — но быстро погасшей — звездой станет Анна на том небосводе, который простерся теперь и надо мной.

Из Лондона в Гемптон-корт

На следующее утро, уже не встречаясь с Кромвелем, я отправилась на королевской барке в Гемптон-корт. На этой барке не было ни драпировок, ни украшений, ни сидений с мягкими подушечками; она была нагружена большими деревянными ящиками, привязанными к палубе широкими ремнями. Я собиралась снова насладиться живописными видами, но мое внимание привлек попутчик — красивый юноша, который храбро перепрыгнул на барку, когда та уже отчаливала.

— Мистрис, — обратился он ко мне и, сняв плоскую кожаную шляпу, слегка поклонился; баржа между тем отошла от причала и повернула на запад против течения. — Я вижу, вас некому защищать, кроме гребцов, а потому беру эту обязанность на себя. Том Сеймур из Вулф-холла, что в Уилтшире, к вашим услугам.

Барка покачивалась на неспокойной реке. Юноша наклонился и поцеловал мне руку, и словно огонь пробежал по ней до самого плеча.

Я почувствовала, как внутри у меня все замерло, лицо вспыхнуло — и отнюдь не от теплого сентябрьского солнышка. Том из Вулф-холла был очень высок (как я узнала позднее, почти никто при дворе, исключая разве что короля, не превосходил его ростом), темноволос, а его карие глаза, казалось, пронизывали меня насквозь — во всяком случае, они пронизывали мои одежды. Он улыбнулся мне, сверкнув белыми зубами. Я поведала ему историю своей жизни, которую мы накануне обсудили с Кромвелем: что я воспитывалась в семье сэра Филиппа Чамперноуна в Девоне, а ко двору прибыла, чтобы служить леди Анне. Я сказала, что у отца я была единственным ребенком, однако сыновья и дочери сэра Филиппа мне все равно что родные братья и сестры.

— Единственный ребенок — в точности, как принцесса Мария, — проговорил Том, нахмурившись каким-то своим мыслям, и положил у ног связку бумаг.

Я испугалась, что брызги от весел их намочат, но моего попутчика это, казалось, совершенно не тревожило. Гребцы между тем направляли барку, борясь с течением и ветром. Тому гребцу, который сидел ближе к нам, судя по всему, пришлась по душе бесшабашность Тома. Наклоняясь низко при каждом гребке, он поднял взгляд, усмехнулся, повел глазами, потом подмигнул мне. Я не стала обращать внимания на него, как и на проплывавшие мимо селения и возделанные поля, а сосредоточилась на своем привлекательном попутчике.

— Иной раз мне так досаждает мой старший брат Эдуард, — сказал Том, нахмурившись и покачивая головой. — Клянусь дьяволом, я был бы не против быть единственным сыном. А вот мои сестры — совсем другое дело. Джейн — единственный человек, по которому я скучаю с тех пор, как прибыл ко двору со свитой сэра Фрэнсиса Брайана[27]. Она такая ласковая, тихая, красивая — глаза у нее голубые, волосы светлые, в отличие от остальных членов нашей семьи. Да, а что касается принцессы Марии, дочери короля, его величество поселил ее в Ричмондском дворце, предоставил ей собственную свиту и слуг — не то чтобы так не было принято, только мне кажется, это сделано, чтобы сильнее досадить ее матери, которая очень любит ее. Мария оказалась все равно что удалена от двора, и боюсь, за ней последует и королева.

Вскоре я поняла, что Том Сеймур способен перепрыгивать с одной темы на другую. Но все же он умел прямо смотреть в глаза собеседнику и внимательно слушать, не отводя проницательного взгляда; позднее я поняла, что мысли его в такой момент могут витать где угодно. У него была привычка, которая одновременно и выбивала меня из колеи, и доставляла удовольствие — он то и дело окидывал меня взглядом с головы до ног. Этот мужчина, тогда совсем молодой (ему было двадцать лет), впервые заставил меня по-новому ощутить собственное тело. Прежде горячие мужские взоры вызывали у меня желание отвернуться, но этот дьявол разбудил во мне желание покрасоваться, вскинуть голову, втянуть живот и гордо выпятить грудь. Том Сеймур был большой насмешник и, безусловно, знал толк в искусстве флирта. От него веяло такой бесшабашностью, что человеку — мне в данном случае — так и хотелось все ему рассказать и все отдать.

Лишь когда баржа подошла к месту, изобиловавшему водоворотами и перекатами, ко мне вернулось ощущение реальности.

— Впереди прилив и бурные волны, — предупредил Том, словно я сама не слышала шума воды и не видела белых бурунов. Гребцы теперь не просто налегали на весла, они изо всех сил удерживали барку, чтобы ее не закружило. — Не бойтесь, прекрасная дева! — заорал Том, перекрывая крики команды и шум бурлящей воды. — Королевские гребцы искусны в своем деле. Они знают, что мы не можем заставить ждать короля, а в данном случае — и леди Анну!

Барка начала было кружиться, но благодаря ловкости гребцов все же проскочила опасное место. В последнее время, подумалось мне, слишком часто шли дожди. Однако все это приятно щекотало нервы, а мой попутчик явно получал удовольствие от происходящего. Нас подбросило вверх, потом кинуло вниз. Я взвизгнула и, хотя и цеплялась за прибитую к палубе скамью, не удержалась и повалилась на Тома. Он подхватил меня и крепко прижал к себе, пока барку швыряло из стороны в сторону; она едва не врезалась в торчащую из воды скалу; потом пенные буруны остались позади.

Только тогда, когда и шум воды, и биение моего сердца утихли, я сообразила, что Том прижимает меня к себе чересчур крепко, удерживая одной рукой за седалище, к которому прилипли промокшие от брызг юбки, другой же обхватив тяжело вздымающуюся левую грудь.

И в течение многих лет после этого стоило мне только оказаться рядом с Томом, как я снова ощущала себя в захватывающем, кружащем меня водовороте.

Гемптон-корт оказался самым великолепным, самым величественным зданием, какое только представало моему взору. Том коротко поведал мне о нем.

— Кардинал Уолси подарил дворец его величеству три года назад, когда король заметил, что его высокопреосвященство живет богаче своего государя. Похоже на взятку, чтобы не попасть в опалу, а? Могу поклясться, следующим подарком будет Йоркский дворец, если только кардинал не сумеет добиться этого проклятого развода.

Я не нашлась, что на это сказать, и вместо меня снова заговорил Том:

— В этом здании тысяча комнат — почти столько же, сколько и придворных, и, говорят, двести восемьдесят кроватей — не сомневаюсь, что мы найдем себе хотя бы одну по вкусу.

Я сердито сверкнула глазами и отвернулась в сильном смущении, а он продолжал как ни в чем не бывало, показывая рукой то в одну сторону, то в другую.

— Большие поля для турниров с возвышениями для зрителей, обширные парки, два огромных парадных двора, пруды и ухоженные сады. Ах да — еще и лабиринт из граба, отличное место для свиданий. Король предоставил леди Анне покои рядом со своими, несмотря на то, что королева пока продолжает жить тут же, но поговаривают, что скоро его величество отошлет ее прочь.

Мне хотелось продемонстрировать Тому холодность после грубого намека на то, что я соглашусь разделить с ним ложе, однако любопытство и волнение оказались сильнее меня.

— Но как же королева терпит присутствие леди Анны, если они обе живут здесь? — спросила я, оторвав взгляд от выкрашенных в розовый цвет зданий, которым, казалось, не будет конца.

Мы вместе шли по набережной к выходившим на реку воротам, хоть я и не позволила Тому взять меня под руку. Мой сундучок обещали доставить. Мы оба уже высохли после короткой, но жестокой схватки с рекой, а во время пути нас обдувал теплый осенний ветерок. Я пыталась спрятать под остроконечную шапочку непослушные локоны. То, что открывалось моему взору, очаровывало меня все больше и больше. Люди сновали туда-сюда, как в Лондоне, то и дело входили во дворец, выходили оттуда. Встречались нам и всадники. Кромвель говорил, что меня должны встретить. Может быть, кто-нибудь из этих людей разыскивает меня?

— Ах да — о королеве, — сказал Том, когда я уже почти позабыла о своем вопросе.

— Вероятно, вам доводилось слышать, что она крепка духом и переносит все происходящее стоически, даже то, что его величество объявил себя холостым, поскольку их брак никогда не был законным[28]. Ну, если говорить прямо, его величество желает добиться официального расторжения брака. Король и королева вскоре встретятся в суде — в лондонском монастыре доминиканцев. Ватикан прислал сюда кардинала Кампеджо, дабы тот выслушал обе стороны и вынес решение.

— Право же, королеву можно пожалеть.

— Но его величество приводит много доводов в пользу расторжения брака: например, выжило лишь одно дитя из нескольких, родившихся у королевы, к тому же девочка — знамение, что Господь Бог не благословил этот союз, так утверждает король. В настоящее время королева Екатерина не выходит, как правило, из своих покоев, изо всех сил делая вид, будто не замечает ничего, что связано с леди Анной. Она надеется, что ее муж вернется на супружеское ложе.

— Чего, я твердо уверена, он не сделает, раз уж рассорился и с папой римским, и с императором, племянником королевы, ради того, чтобы соединиться с леди Анной.

— Я сразу понял, что за вашей красивой внешностью таится острый ум, — заявил Том, заставив меня снова залиться краской.

Мы как раз шли по мосту через ров. Я была так увлечена происходящим, что мне, право, не хотелось расставаться с Томом, пусть он и позволил себе слишком вольные замечания. К моему удивлению, он поцеловал меня в губы — быстро, но крепко.

— Не бойтесь, прекрасная дева, — воскликнул Том Сеймур, сорвав с головы шляпу и шутливо прижав руку к сердцу, — я непременно отыщу вас в этом людском муравейнике!

Он засмеялся, помахал мне рукой и тут же быстрым шагом пошел прочь по огромному двору, на который мы только что вышли. Я огляделась, и голова у меня пошла кругом, словно я вновь оказалась на барже, преодолевающей стремнины. На меня смотрел, ослепительно сверкая окнами, трехэтажный дворец. Из-за проносившихся над головой туч создавалось впечатление, будто вся эта громада вот-вот рухнет и придавит меня к булыжникам, которыми вымощен двор. На миг у меня даже остановилось дыхание. Как занесло сюда меня, Кэт Чамперноун, которая родилась в маленьком каменном домике среди вересковых пустошей, у края болот, где все время дуют холодные пронизывающие ветры?

А мимо все спешили люди. Мне очень хотелось, чтобы из какой-нибудь двери или из следующего двора, что виднелся за внутренними воротами, вдруг появился мастер Стивен.

— Вы мистрис Кэтрин Чамперноун? — окликнул меня чей-то голос. Я обернулась и увидела миниатюрную улыбающуюся женщину с бойкими глазками. — Тут говорили, что вы должны появиться во второй половине дня, вот я вас и искала. — Произнося следующую фразу, она, казалось, изо всех сил потянулась вверх. — Я виконтесса Рочфорд, жена Джорджа, брата леди Анны, и ее компаньонка, но вы можете называть меня просто леди Джейн. Ваши вещи, без сомнения, пришлют в вашу комнату, где вы будете жить с двумя другими фрейлинами. Надеюсь, что путешествие по реке доставило вам удовольствие. Пойдемте сюда.

Как ни ласково она все это произнесла, то был, кажется, самый первый из бесчисленного множества приказов и поручений, которые мне предстояло исполнять в новой жизни, в любой из многочисленных резиденций Тюдоров.

Анна Болейн. Мистрис Болейн. Леди Анна. А чаще всего совсем просто — Леди. Ее имя было у всех на устах. Оказавшись при дворе, где все вращалось вокруг возлюбленной короля, я впервые поняла, какого могущества может достичь женщина.

Я отдохнула с дороги и помылась, устроившись вместе с двумя другими фрейлинами в небольшой, но уютной комнатке. Потом приставленная к нам служанка распаковала мой сундучок, а меня тем временем позвала леди Джейн — познакомиться с моей новой госпожой. Меня уже оглушили имена и титулы окружающих: леди Джейн, виконтесса Рочфорд; две дамы, с которыми я буду теперь жить в комнате, — Дороти Кобгем, дочь лорда Шеффилда, выросшая в Дербишире; Мэри Тэлбот, младшая из дочерей графа Шрусбери, к тому же ни больше ни меньше, как жена того самого Генри Перси, в которого когда-то была влюблена Анна Болейн! Спасибо Леди и Кромвелю — я сразу оказалась в такой компании, что голова пошла кругом.

Вскоре я выяснила, что супруги Перси не были счастливы в браке и жили чаще всего порознь, хотя Генри Перси, наследник графа Нортумберленда, находился на королевской службе при дворе, а прежде служил кардиналу Уолси.

(Сколько лет прошло, скольких монархов из династии Тюдоров я повидала, а все равно не перестаю изумляться многообразию и неожиданности связей — официальных и дружеских, политических и семейных. Особенно когда моя милая Елизавета взошла наконец на трон и стала продвигать людей столь же способных, сколь и благородных — их связи напоминали паутину с бесконечно переплетающимися нитями.)

Пока меня вели по анфиладам комнат с чудесными украшениями — и в каждой оказывалось все меньше людей, которые смотрели на меня с любопытством, — мне приходилось постоянно напоминать себе, что надо же и дышать. Наконец мы оказались в маленькой, изящно отделанной гостиной, где не было ни одной живой души. Леди Джейн постучала в резную дверь, дождалась ответа, приникнув к ней ухом, потом просунула голову внутрь.

— Миледи, как вы и просили, прибыла новая фрейлина, мистрис Кэтрин Чамперноун из Девона.

В ответ послышался мелодичный, но властный голос:

— Пусть она войдет. А ты ступай и не забудь притворить за собой дверь.

Мне было ясно, что леди Джейн не в восторге от того, что услышала: она резко выскочила из комнаты, слишком громко хлопнув дверью.

Комната, в которую я вошла, оказалась просто сказочной: стены были увешаны ткаными гобеленами, стол покрыт турецкими коврами, массивное ложе затянуто красно-золотыми шелковыми занавесями. Говорили, что Анна Болейн заявила королю, будто согласится стать ему не любовницей, а только законной женой, однако ее ложе вполне было достойно царственной особы. Впрочем, мой интерес привлекала не столько обстановка, сколько сама хозяйка этих покоев.

Женщина двадцати семи лет, послужившая причиной всего того, что одни называли «великой заботой короля», а другие «интригами», была на вид изящной и хрупкой. У нее были черные как вороново крыло волосы, а в темно-карих, как у лани, глазах горел огонек, заставлявший предположить, что она вот-вот улыбнется или начнет с кем-нибудь флиртовать. Я ожидала, что Анна Болейн окажется необычайной красавицей, однако ее нельзя было назвать таковой. Но было в ней что-то — прирожденное изящество, живость, чувство собственного превосходства, — что проявлялось в манере держать себя, в наклоне головы, в походке (когда она отошла от окна и повернулась во мне).

На голове у леди Анны был французский убор в форме полумесяца, расшитый жемчугом, и я неожиданно ощутила тяжесть своей старомодной остроконечной шапочки. Казалось, Анна не идет, а плывет по воздуху (как и моя мачеха Мод), и это заставило меня снова почувствовать себя неуклюжей. Тонкую шею возлюбленной короля украшала нитка жемчуга, на ней висела затейливая золотая буква «Б», с которой, в свою очередь, свисали три каплевидные жемчужины. В тот день наряд леди Анны был выдержан в голубых тонах: платье из переливчатого, словно хвост павлина, бархата с длинными, закрывающими руки почти до самых пальцев рукавами из атласа, расшитого золотыми нитями. Вскоре я узнала, что введенная ею мода на длинные рукава частично объяснялась желанием скрыть крошечный шестой палец на левой руке — позднее этот палец, а также родинка на шее послужат «доказательствами» ее причастности к ведовству.

Мне приятно было сознавать, что я хорошо выучилась делать реверанс, приседая низко и не торопясь подниматься. Когда же я выпрямилась, леди Анна милостиво протянула правую руку, чтобы помочь мне, затем жестом разрешила присесть на табурет для шитья, сама же села на стул. Я заметила, что перед моим приходом она читала книгу — Новый Завет, и не на принятой повсеместно латыни, а на английском языке. «Какая она смелая!» — подумала я, потому что король был провозглашен защитником католической веры еще прежде, чем заварилась вся эта каша.

— Я рада, что меня окружают верные люди, прибывшие из графств нашего королевства, — обратилась ко мне Анна. — Девон — это ведь глухая провинция, разве нет?

— Он очень далеко отсюда, миледи. Простирается от безлюдных вересковых пустошей на севере до выступающих из моря скал на юге, однако между этими областями, поверьте мне, хватает вполне цивилизованных городов и поселков.

Она спросила, какое образование я получила и какой веры придерживаюсь. Я сказала совершеннейшую правду о том, что я, как и семья сэра Филиппа, привержена новому вероучению, и на все остальные вопросы ответила вполне искренне. Раз уж мы были наедине, не упомянет ли она о том, что я буду служить связующим звеном между ней и Кромвелем? Но вскоре я сообразила, что Анна уже тогда знала истину, когда-то открытую мне Кромвелем: даже стены имеют уши. Поэтому, поигрывая филигранным футлярчиком, от которого исходил тонкий аромат[29], она поднялась, зашуршав юбками, и поманила меня изящным жестом к распахнутому окну. Мы стояли у амбразуры и любовались видом на пруд и великолепный сад, все еще цветущий.

— Должна сообщить вам, — леди Анна понизила до шепота свой чистый, как звон колокольчика, голос, — что в Гемптон-корте, принадлежавшем некогда «папе» Англии кардиналу Уолси, как и в лондонском Йоркском дворце, имеется несколько потайных переходов и лестниц, которые соединяют покои короля с другими комнатами, а также ведут в парадный двор и в сады. Это запасные выходы на случай необходимости или если возникнет такой каприз. Я говорю вам об этом не для того, чтобы вы ими пользовались — ибо они предназначены для одного только государя, — но чтобы вы знали: даже в таком уединенном месте, как моя спальня, нас могут подслушать.

— Понятно, миледи.

— И раз уж вы будете посвящены в некоторые мои личные дела, вам следует знать, что король не посещает меня тайком, пользуясь этими переходами, потому что я объяснила ему невозможность таких поступков. Полагаю, вы понимаете, — продолжала леди Анна, — что мне придется время от времени передавать через вас письма нашему общему другу и, вероятно, получать от него ответы. Это надлежит делать осмотрительно, без огласки.

— Я понимаю, миледи.

— Все это — ради правового дела, и те, кто останется со мной до конца, пожнут его заслуженные плоды.

— Да, миледи. Я буду преданно служить вам.

Сколько раз впоследствии я вспоминала эти слова, сказанные при нашей первой встрече: «… те, кто останется со мной до конца». В тот день леди Анна отпустила меня, а сама осталась стоять у окна, неожиданно притихшая, хмурая и погруженная в свои мысли. Чтобы не отвлекать ее от дум, я тихонько подошла к двери. А когда открыла ее, в комнату чуть не ввалилась леди Джейн, вероятно, прильнувшая к ней с той стороны.

Глава пятая

Гемптон-корт,

сентябрь 1528 года

— Все сюда, леди! — позвала нас Мэри Тэлбот на пятый день моей службы в свите Анны Болейн. Мэри хлопнула в ладоши, словно мы были комнатными спаниелями, которых так любят знатные дамы, хотя сама Анна отличалась в этом от остальных: она предпочитала, чтобы за ней повсюду следовала гладкошерстная борзая. — Сегодня нам предстоит игра в шары на лужайке с приближенными короля. Впрочем, — добавила Мэри, бросив на меня косой взгляд (вероятно, она считала, что раз я новенькая при дворе и ни с кем здесь не знакома, то не имеет ни малейшего значения, что я увижу и услышу), — мне бы хотелось, чтобы его величество не притащил с собой моего благоверного, черт бы его побрал, — не короля, конечно, а Перси.

Генри Перси было семнадцать лет, когда король и кардинал расстроили его тайную помолвку с Анной Болейн, а ему самому велели жениться на Мэри. Этот брак превратился в мучение для них обоих. Мэри упала бы в обморок, если бы узнала, что Кромвель заранее мне об этом рассказал. После двух лет законного супружества, в течение которых Перси все тосковал по утраченной любви, хандрил, часто хворал, Мэри рассталась с ним. Однако все последующие пять лет они оба служили при дворе: он был дворянином королевской свиты, она же — фрейлиной, сперва у королевы Екатерины, а теперь у Анны. Супруги Перси просто терпели присутствие друг друга, да и то с трудом. Мне казалось, это должно послужить уроком всем, кто вступает в навязанный со стороны брак. Правда, мои родители женились по любви, а ведь они очень часто ссорились. Можно привести в качестве примера и королевский брак Генриха Тюдора — вернее, то, что от этого брака осталось.

Все четырнадцать фрейлин выстроились за Анной в несколько странном порядке, так что я оказалась в последней паре, рядом с хорошенькой Мэдж Шелтон[30], которой я помогала учиться писать. Она и читала с трудом, но я решила, что с этим можно немного подождать. Могу поклясться, что я никогда так прилежно не изучала ни географию, ни историю, ни спряжение латинских глаголов, как теперь стала изучать обычаи, царившие среди королевских придворных. И я не переставала удивляться тому, что при дворе принято делать, а что нет.

Следовало заучить должности и обязанности. Например, дворяне личной свиты короля — такие, как Генри Перси, — должны были, пока король почивает, наблюдать за всем, что происходит этажом выше и этажом ниже. Ознакомилась я с подушным содержанием: сколько и какого рода блюд, напитков, свеч, дров полагается каждому придворному в зависимости от занимаемой должности. В мое содержание входили также несколько монет ежемесячно, но я выяснила, что их надо откладывать, дабы сделать к Рождеству подарки его величеству — а в этом году, вероятно, и леди Анне. Стало понятно, что деньги на расходы я могу получить только от Кромвеля, поскольку сэр Филипп никогда даже не заикался о выделении мне каких-либо средств.

Поначалу мне почти нечего было сообщать Кромвелю, да и леди Анна не посылала ему через меня записки — до пятого дня моего пребывания в Гемптон-корте. Тогда произошло столько всего, что сейчас я изо всех сил стараюсь припомнить и описать все в подробностях.

Во-первых, следует отметить: хотя при первой нашей короткой встрече леди Анна показалась мне сдержанной, учтивой, склонной к размышлениям, на людях она являла полную противоположность всем этим качествам. Она отлично сознавала силу своего обаяния и умела им пользоваться, а я, могу в этом признаться, присматривалась к ней и перенимала опыт. Теперь я стала понимать, почему все головы — особенно мужские — поворачивались в ее сторону, когда она проходила мимо; не только потому, что Анна отражала блеск королевского светила. Она сама сияла радостью и весельем. Еще с той поры, когда Анна жила при французском дворе, она научилась всякий день произносить bon mot[31], обращаясь к каждому придворному, и припасала свежую шутку для короля. Смех ее звучал заливисто, заразительно. Она знала имена всех окружающих, а по утверждению некоторых — и все их тайны.

В тот день Анна впервые шепнула мне на ходу, ничуть не переставая улыбаться, чтобы никто не понял смысла нашего разговора:

— Мистрис, к сидению табурета, знакомого вам по нашей первой встрече, снизу приколота записка для нашего друга.

Я улыбнулась ей в ответ, словно услышала веселую шутку.

Пока все остальные будут чинно стоять в надлежащем порядке, мне надо улучить подходящий момент, вернуться в ее спальню и забрать записку. Кромвель со своей армией писцов, как мне было известно, находится где-то недалеко от тех покоев, которые все еще сохранялись за кардиналом Уолси.

Ах да — прежде чем рассказывать о событиях того дня, я должна упомянуть о том, что Генрих Тюдор в свои тридцать семь лет был великаном, возвышающимся над своим миром. Никто не мог превзойти короля Генриха — высокого, сильного, с отливающими медью волосами и бородой. Вся его фигура сияла золотом. Он любого мог заткнуть за пояс — на пиру ли, на охоте ли, на танцах; любого мог побороть, переспорить, перегнать. Стоило ему войти в комнату — и словно сам воздух собирался вокруг него одного.

Всю нашу жизнь наполняли его громоподобный голос, его пышные дружеские приветствия — хотя он кого угодно мог повергнуть в трепет, нахмурив брови, а то и просто недовольно надув губы. Когда он распространял на Анну свою власть и силу, нам доставалось немало его bonhomie[32], если только кто-нибудь не называл испанку Екатерину «его королевой». Иными словами, если кто-нибудь не обнаруживал непочтения к его драгоценной Анне или не осмеливался недостаточно восхищаться ею. Можно сказать и так: если кто-то не давал понять, что слишком близко знаком с его возлюбленной, а именно так и случилось в тот день.

Итак, фрейлины последовали за Анной на лужайку для игры в шары, недалеко от обширных турнирных полей. Вдоль посыпанных гравием дорожек смотрели на нас с высоких постаментов звери, как и в садах, и на воротах дворца: вздыбившийся лев, красный дракон Уэльса, олень с раскидистыми рогами, грифоны и единороги — всевозможные сказочные животные, искусно вырезанные, раскрашенные и позолоченные.

Об игре в шары мне доводилось слышать, но сама я никогда не принимала в ней участия, а потому надеялась, что меня никто не пригласит сыграть. Вот танцевать на балу меня уже приглашали. Поначалу я нервничала, а потом очень обрадовалась, когда моим партнером в паване оказался Том Сеймур, которого я не разглядела в толпе. Он попросил меня о свидании в ту же ночь — в саду, у пруда с рыбками. Возможно, я уже была очарована им настолько, чтобы согласиться, но леди Анна в тот вечер рано удалилась к себе (ибо испытывала боль из-за начавшихся ежемесячных истечений) и забрала с собой всю свою свиту.

Теперь же я увидела Тома чуть поодаль, по другую сторону лужайки, словно он тоже не чувствовал себя здесь уверенно. Прежде чем я успела осмотреться, пока король и некоторые из его фаворитов стали катать по очереди деревянный шар, Том оказался рядом со мной.

— Не удостоите ли вы меня прогулки по лабиринту, пока все заняты игрой? — прошептал он и с надеждой улыбнулся.

Том, как всегда, был обворожителен. Сердце мое забилось чаще.

— Я занята. Я же привязана к леди Анне, — объяснила я ему, надеясь, что он не рассчитывает на слишком легкую победу.

— Я бы хотел, чтобы мы с вами были привязаны друг к другу, и как можно крепче.

— Вы наглец, Том Сеймур.

— Ну, если не сейчас, то, может, вечерком вы осмелитесь улизнуть? А пока давайте понаблюдаем за этим сборищем нахальных щеголей, а? — предложил он и тут же ущипнул меня за седалище сквозь несколько слоев юбок.

Я подпрыгнула. Я еще не имела возможности обновить свой гардероб, а потому выглядела, как лохматая овца среди овечек с гладко остриженными шкурками. Но я вот-вот должна была получить положенные мне в порядке содержания три платья с нижними юбками, четыре пары рукавов, два корсажа и прочие мелочи, оплаченные из кошелька леди Анны — а по сути, из бездонного кошелька его величества.

Мы с Томом могли разговаривать в полный голос, потому что воздух вокруг нас буквально сотрясался от хохота и невероятных пари (придворные охотно заключали пари по любому поводу).

— Давай! Давай! Ставлю полкороны на свой следующий бросок! — кричал Генри Перси, когда его шар катился к деревянному кону.

Но Генри вышел из игры. Остались только король и человек, мне совершенно не знакомый. Придворные сгрудились вокруг них, приветствуя и подбадривая обоих. Противник его величества был классическим красавцем: тонкий нос с горбинкой, аккуратная маленькая бородка, вьющиеся волосы. Он напомнил мне каменные барельефы римских императоров, украшавшие фасад дворца.

— Не снижать ставки! — крикнул кто-то. — Я готов поставить все свое наследство на бросок его величества!

— А я ставлю все свои стихи и пьесы на себя самого! — раздался чей-то трубный глас.

Я догадалась, что это сказал противник короля.

— Кто он такой? — спросила я у Тома.

— Красавец, правда? Томас Уайетт[33]. Он женат, так что не возлагайте на него особых надежд.

— И не подумаю!

— А я полагаю, что об этом-то вы и думаете, милочка, — не меньше, чем мы все, ожидающие своего часа, а? Уайетт — старый друг леди Анны, она знала его задолго до Перси. Первая любовь часто не забывается, вот Уайетт и влюблен в нее до сих пор.

— Как это неразумно с его стороны! Но тогда отчего же его величество позволяет ему находиться здесь?

— А он весьма полезен. Может писать стихи, пьесы, играть на лютне, сочинять тексты для маскарадов — и еще проигрывать в шары, если только сообразит, что выигрывать ему не годится. Но Уайетт человек упрямый, мне такие по сердцу. Видите тонкое золотое колечко на мизинце его величества?

— Он вчера взял его у леди Анны — в шутку, вроде залога любви. Словно ему нужен залог. Но я нахожу это весьма романтичным.

— Романтичным? Клянусь дьяволом, вы говорите такие же глупости, как и все тут, — хмуро пробормотал Том. — А видите у Уайетта медальон на цепочке? Это тоже от Анны. Он хранит его уже много лет, да еще и осмеливается открыто носить на шее, голова безмозглая. Что за чертовщина! — воскликнул Том с коротким смешком и покачал головой. — Похоже, Уайетт и впрямь решил обыграть его величество. Если уж леди ему не досталась, так достанется хотя бы эта маленькая победа.

Я тоже внимательно посмотрела на оба шара, замерших рядом с коном.

— Я выиграл, — объявил король, уперев руки в бока. — Мой шар чуть ближе к отметке.

— Я в этом не уверен, — ответил Уайетт. — Уж позвольте мне измерить расстояние, чтобы не осталось сомнений.

Он расстегнул ту самую цепочку, о которой говорил мне Том, растянул ее и измерил расстояние от шаров до кона. Его шар оказался ближе к цели, чем королевский. Генрих фыркнул, метнул в соперника суровый взгляд — и шум тотчас же стих. Все застыли, как в игре «Замри!», в которую часто играли дети сэра Филиппа. Даже великолепно владевшая собой леди Анна выглядела так, словно проглотила какую-то гадость.

Поманив Анну (а быть может, и всех нас) мизинцем, на который было надето ее кольцо, Генрих Тюдор объявил:

— Как бы то ни было, я желаю сегодня заняться стрельбой по мишеням. Вас, поэт Уайетт, я оставляю играть в ваши игры, но остерегайтесь еще раз надевать на шею этот медальон. Медальоны — предметы весьма хрупкие, впрочем, как и шеи…

Возможно, он при этом еще и выругался или что-то пробормотал себе под нос, я уж не знаю. В одном я была уверена: у меня наконец-то есть нечто такое, что можно не только отнести, но и рассказать Кромвелю — информация отнюдь не была секретной, но из нее следовали важные выводы. Король все еще ревнует Анну к прежнему претенденту на ее руку, Уайетту, — и не исключено, что и к Генри Перси тоже.

— Чтоб Уайетта черти побрали! Из-за его нелепой выходки король рассердился, а страдать придется нам всем, — проворчал Том. — Значит, нынче вечером, — жарко прошептал он мне на ухо, — когда взойдет полная луна, в разгар танцев. Я буду ждать вас у самого входа в лабиринт, так что вы в нем не потеряетесь. Это я потерял голову от глубокого восхищения вами, мистрис.

Я отлично сознавала, что за этими красивыми словами ничего не стоит, но все равно слышать их было невыразимо приятно. Я проводила взглядом Тома, помчавшегося вслед за остальными. А мне надо было заняться кое-чем другим — делом Кромвеля и моей госпожи.

Пока я спешила в покои леди Анны, я еще раз продумала, что скажу страже у ее дверей: госпожа послала меня за платочком, который оставила в спальне. Но вход никто не охранял. Дверь в спальню была не заперта, и я, подивившись этому, мигом проскочила внутрь. Возможно, как раз те, кто стоял здесь на страже, сегодня сопровождали Анну на прогулке. Эти телохранители для меня были все на одно лицо в своих одинаковых шляпах и красно-золотых нарядах, к тому же лица их все время заслоняли огромные алебарды — наполовину копья, наполовину боевые топоры.

Я только сейчас заметила, что сиденье табурета украшено вышитой эмблемой Анны — белым соколом, сидящим на дереве. Опустившись на колени, я пошарила под сиденьем и укололась одной из булавок, которой была пришпилена записка. Я вытащила записку и выдавила из пальца капельку крови. Анна была прекрасной вышивальщицей, неужто она не могла аккуратнее прикрепить письмо?

— Вот черт! — вырвалось у меня.

Я не только испачкала записку кровью, но и начала перенимать у придворных привычку сквернословить. Мама терпеть не могла ругани, и я в память о ней старалась не произносить бранных слов.

Письмо, запечатанное воском, я хотела спрятать за корсаж, но тут заметила единственную строчку, нацарапанную на внешней стороне сложенного вдвое пергамента: «Лани моего сердца».

Я прочитала и нахмурилась. Неужели я перепутала записки? У меня не было ни малейшего желания допустить ошибку и тем вызвать недовольство и Леди, и Кромвеля. Не ломая печати, я надавила пальцами на сгиб. Письмо приоткрылось, и я разобрала подпись. Повернувшись к окну, я прочитала последние строчки: казалось, то были стихи, возможно, сонет — придворные обожали писать сонеты своим возлюбленным.

У лани по ошейнику горят Алмазные слова предупрежденья:

«Noli me tangere, я цезарева стада,
Кажусь ручной лишь для чужого взгляда»[34].

Подпись простая, но смелая: Т. У.

Томас Уайетт? Он оставляет своей любимой сонеты в ее опочивальне? Он что, безумец? А я теперь узнала опасную тайну.

Я перечитала те строки, которые были мне видны. «Noli me tangere» на латыни значит «не тронь меня», а цезарь… Несомненно, имеется в виду король Генрих. Не затеял ли Уайетт нечто, что было куда более опасно, нежели открыто носить на шее медальон Анны и выигрывать у его величества в шары? Не проникает ли он сюда по тем секретным лестницам, о которых упоминала Анна?

Охваченная уже нешуточным страхом, я встала на колени, заглянула под сиденье и увидела на противоположном его конце другую записку, приколотую более аккуратно. Я вернула записку Уайетта на прежнее место, а другое письмо забрала. Меня трясло от сознания той власти, обладательницей которой я вдруг стала, — то было знание, способное причинить Анне вред, сколь бы ни казался король очарованным ею. Знание, которое могло изменить жизнь поэта, а может быть, и мою собственную. Об этом обязательно надо сообщить Кромвелю, только вот захочу ли я это сделать? Если он узнает об этом, то сможет предупредить Анну, чтобы она была осторожнее — тогда, однако, она придет к выводу, что я обнаружила эти стихи. А можно взять и порвать их. Нет, нет. Я сделаю только то, что приказала мне возлюбленная короля, и первой поведаю Кромвелю о том, что случилось за игрой в шары. Этого будет вполне достаточно, чтобы он понял: Уайетт ведет опасную игру.

Опасная игра… В такую же я играла тем вечером с Томом Сеймуром, отдавая себе в этом отчет. Я сделала то, что велел мне Кромвель: вызвала его запиской через мастера Стивена, а затем мы встретились на черной лестнице. Кромвель взял у меня письмо от Анны и внимательно выслушал мое повествование о вспышке монаршего гнева на лужайке для игры в шары.

— Тех, кому Тюдоры не доверяют, — произнес он, — они либо сажают в темницу и пытают их, либо держат у себя под боком и присматривают за ними. Вы хорошо поработали, Кэт, — или передо мной мистрис Кэтрин Чамперноун?

— Я просила Мэри Перси и Дороти Кобгем называть меня Кэт, но к другим эта просьба не имеет никакого отношения.

— Возвращайтесь к своей новой жизни, — сказал мне Кромвель.

Затем он отвернулся и стал подниматься по лестнице, на ходу читая письмо от Леди.

Потом, уже после танцев, в королевских покоях продолжались всевозможные игры, а я ускользнула на свидание с Томом Сеймуром, который ждал меня у входа в лабиринт. Про себя я дала клятву, что в сам лабиринт с ним не пойду. Из окон второго этажа хорошо был виден этот сделанный из граба гигантский лабиринт — пугающий, с высокими толстыми стенами.

Едва я подошла к нему, как из темного устья лабиринта вынырнул Том. Он втащил меня внутрь, крепко обнял и приник к моим устам долгим поцелуем: сперва склонил набок голову, потом стал ласкать губами мои губы, раздвинул их и проник языком в мой рот. Прежде никто никогда меня так не целовал; мне это невероятно понравилось. Руки Тома гладили мою талию и бедра, это придавало мне уверенности в себе и возбуждало. Он прижался ко мне щекой и зашептал:

— Кэт, Кэт, как долго я мечтал об этом — о таком сладком поцелуе.

«Возможно, — подумала я, — Уайетт не единственный поэт среди придворных». Когда после второго весьма продолжительного поцелуя мы оба пытались немного отдышаться, я слегка отодвинулась от Тома и постаралась взять себя в руки.

— Но ведь вы так молоды! — брякнула я сгоряча.

— Хотите сказать, что у меня в таких делах нет никакого опыта? — уточнил он и тихонько рассмеялся, отчего я окончательно потеряла голову. — Да разве вы не слышали о сладких деревенских приключениях, о романтической близости в стогу сена и прочих не менее приятных делах? Имейте в виду: Вулф-холл в Уилтшире — прекрасное место, где можно всему этому обучиться, как и у вас в Девоне.

— Вы надо мной смеетесь.

— Нет, это вы меня дразните — своим лицом с таким безмятежным выражением, но таящим безудержную страсть, своим прекрасным телом. Поцелуемся еще, Кэт…

Целуя меня снова, Том умудрился стянуть с моих плеч туго зашнурованный корсаж с низким квадратным вырезом и обнажил мою грудь. Я задыхалась, стараясь унять дрожь в коленях. Том пустил в ход свои ловкие пальцы, а потом и язык, пробуждая во мне неведомые чувства. Я ощутила нечто такое, чего никогда прежде не испытывала. Мир завертелся у меня перед глазами, кусты, казалось, целиком поглотили нас. Том уже уложил меня на траву, устроился сверху и стал задирать юбки, когда совсем рядом мы услышали голоса.

Мы оба застыли. Я сразу же опомнилась. Не такой уж я была несмышленой девчонкой, чтобы не понимать, к чему может привести эта возня с Томом — к вершинам удовольствия, но и к падению в бездну позора, к осуждению и изгнанию оттуда, куда я попала ценой неимоверных усилий. Особенно если я понесу от него. К тому же я узнала голоса, звучавшие за колючей изгородью: Джейн Рочфорд ссорилась со своим мужем Джорджем, братом Анны.

— Я выследила тебя! — воскликнула она, не стараясь умерить силу голоса.

Я оттолкнула Тома и села, приводя в порядок корсаж.

— Если мне нравится гулять одному при луне, для чего мне здесь ты? — парировал Джордж.

— Ты шел на свидание? — прошипела его супруга.

У меня запылали щеки. Как ни нравился мне Том, я не могла позволить себе руководствоваться чувствами.

— А если и так?

— А если и так, то готова поспорить, что у тебя свидание с очередным мужчиной. Я оказалась женой содомита, а разве твоему отцу, да и королю тоже, не интересно будет об этом узнать? Могу поклясться, единственная женщина, которую ты когда-нибудь любил, — это твоя драгоценная развратная сестрица Анна!

Голоса постепенно отдалялись. Хорошо еще, что Джордж и его супруга не вошли внутрь, иначе они застукали бы нас на горячем или принудили углубиться в лабиринт. «Снова тайны Болейнов, — подумала я. — Тайна за тайной, одна опаснее другой».

— Только не впутывай сюда Анну! — возмущенно сказав Джордж. Теперь мне приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова: я поднялась на ноги, и платье зашуршало. — Откуда мне знать, может, это ты оказалась тут в поисках развлечений с каким-нибудь любовником? — продолжал бушевать Джордж. — Вот почему у нас до сих пор нет ребенка, хоть мы, Болейны, и плодовиты, как и весь род Говардов!

— Черт тебя побери, Джордж! Чтобы сделать женщине ребенка, надо сначала возлечь с ней, а ты не приходил ко мне на ложе уже…

Голоса стихли. Прежде чем наглец Сеймур снова заключил меня в объятия, я поспешила прочь.

— Кэт! — воскликнул он, все еще сидя на траве, но ухватив меня за лодыжку, чтобы задержать. — Я знаю, где есть свободная комната, в которой никто не живет. Прямо под карнизом на северной стороне. И там стоит низенькая кровать.

— Нельзя, — ответила я.

— Я дам тебе знать, когда на горизонте будет чисто, — сказал Том. Я освободила ногу от его хватки. — Я обожаю тебя, милочка, и желаю доказать это всеми возможными способами.

Я чуть не свернула не на ту тропинку, но увидела сквозь листья изгороди огни дворца и побежала.

От соблазна возлечь с Томом — пусть и на траве, и подозреваю, с превеликим удовольствием, — меня спасло то, что его отозвали домой, когда умер самый младший из его братьев. Младший, а не брат-наследник, от которого Том так хотел бы избавиться. После этого то ли отец Тома, то ли сэр Фрэнсис Брайан отправили его на континент, и вернулся он через добрые два года. Признаюсь, я тосковала без него и все боялась, что Том так и умрет на чужбине. Узнала я и о том, что у Кромвеля умерла жена. Возможно, и по этой причине, а не только из-за снедавшего его честолюбия, он с головой ушел в работу. Кромвель стал теперь главным секретарем короля, и обязанностей у него прибавилось.

С момента моего прибытия ко двору прошло тринадцать месяцев, а дело о разводе все тянулось. Заседания, которые проводил в монастыре доминиканцев кардинал Кампеджо и с которыми король связывал свои надежды на освобождение, зашли в тупик после драматического появления там королевы Екатерины, заявившей о своих правах. В конце концов король удалил ей от двора, отослав сперва в один, а потом в другой отдаленный замок и запретив видеться с горячо любимой ею дочерью, принцессой Марией. В октябре 1529 года был отстранен от власти Уолси, после чего двор (а поговаривали, что и сам король) оказался в руках Болейнов и их родственников, могущественного клана Говардов, в особенности герцога Норфолка. Уолси арестовали по обвинению в государственной измене (произвести арест король отправил не кого иного, как Генри Перси, так-то!) и повезли в Лондон на суд, но в октябре 1530 года его высокопреосвященство скончался. Его величество не замедлил захватить Йоркский дворец, который так восхитил меня в Лондоне, многое там перестроил и переименовал это чудесное здание в Уайтхолл.

Но самое невероятное из всего, что я узнала в первые годы своего пребывания при дворе, — это все же идея Кромвеля. Он предложил королю, если папа не аннулирует брак и не даст разрешения на развод, самому стать главой Церкви в своем королевстве и объявить себя свободным от брачных уз, дабы жениться на леди Анне. Это могло привести к отлучению короля от святой католической матери-Церкви, которую он в свое время так горячо защищал, могло повлечь за собой мятеж на религиозной почве, но в любом случае Генриху не придется отказываться от леди Анны.

Народ пришел от всего этого в изумление, и, в зависимости от религиозных симпатий, кто-то радовался, кто-то ужасался. Особенно потрясли людей обвинения в адрес аббатств и монастырей, мужских и женских, по всей стране: дескать, они погрязли в роскоши и разврате и поэтому их следовало искоренить, а их обширные земельные владения и огромные денежные средства передать в руки короля и его фаворитов. Надо сказать, это был очень умный ход, заставивший многих дворян смириться с репрессиями, обрушившимися на тех, кто выступил против политики Генриха VIII. Как могла знать не согласиться с волей монарха, возводя новые замки и усадьбы на бывших монастырских землях? Но меня этот смелый шаг короля не слишком удивил — ведь я понимала, откуда почерпнул свою идею секретарь Кромвель еще много лет назад. Она родилась, когда его высокопреосвященство кардинал Уолси послал Кромвеля закрыть несколько мелких провинциальных монастырей, дабы изыскать средства на развитие двух колледжей, призванных прославить имя кардинала.

Меня неприятно удивило и опечалило то, что я, никогда ничем не болевшая, вдруг слегла с лихорадкой и не смогла поехать во Францию в составе большой свиты, сопровождавшей Генриха в Кале на встречу с французским королем Франциском. Анну и ее фрейлин его величество взял с собой. Я тем более огорчилась, что — как мне потом рассказывали — встреча имела потрясающий успех во всех отношениях. Помимо всего прочего, леди Анна отчего-то пришла наконец к выводу, что королю необходим дополнительный стимул, дабы его восхищение ею не прошло, и в конце концов согласилась разделить с ним ложе.

— Мне очень хочется яблок! — шумно радовалась она в присутствии нас, толпы своих фрейлин, уже осенью, когда двор возвратился в Лондон. — Его величество нуждается во мне и в сыне. Я позабочусь о том и о другом.

Теперь я очень редко носила послания от Анны к Кромвелю и обратно: Болейны так прочно уселись на вершине политической власти, что Анна нередко просто вызывала Кромвеля к себе, как будто это она была повелительницей всей Англии. Он стал продвигаться вверх еще быстрее — король назначил его членом Тайного совета наравне с отцом и дядей Анны. И все же я по-прежнему должна была докладывать Кромвелю — как правило, уже не лично, а через мастера Стивена — обо всем, что касалось Болейнов: Кромвель считал, что с них нельзя спускать глаз. Но сегодня, когда мастер Стивен спустился по черной лестнице Уайтхолла, где мы раньше встречались с его хозяином, я сообщила несколько раздраженно:

— Полагаю, Кромвелю известно, что Леди ждет ребенка, но ему, возможно, интересно будет угнать, что она открыто хвастает этим, а недоброжелатели, которые считают Болейнов выскочками, просто кипят от злости.

— Первое ему известно. Второе он предполагал, но этим он непременно займется, — сказал мне Стивен, слегка улыбаясь. Он был очень похож на своего господина: оба говорили быстро и коротко, почти не разжимая губ. — А как вы поживаете? Вы провели тут уже несколько лет. Где вы только не побывали! Знаете ли, наш общий хозяин очень высоко оценил то, что вы не попались в сети этого щенка Сеймура, когда появились при дворе.

Я широко открыла глаза. Я уже давно научилась не хуже других придворных придавать лицу нужное выражение, чтобы не выказывать истинных чувств, но то, что мастер Стивен упомянул о Томе, и то, что он вообще знал о нашей встрече, повергло меня в изумление. Я молча смотрела на него, а он продолжил:

— Хотя Сеймур и очень молод, он завоевал славу отчаянного соблазнителя. Для умных людей это достаточное предупреждение, ведь скоро он воротится ко двору. И его старший брат Эдуард тоже.

— Так значит, наш, как вы сказали, общий хозяин шпионит за своими шпионами?

Стивен вместо ответа лишь улыбнулся, помахал мне рукой и стал подниматься по лестнице.

— Ой, — спохватился он вдруг, снова спускаясь ко мне. — Забыл сказать вам о самом главном — правда, такую наблюдательную даму, как вы, эта новость не слишком удивит. Вы знаете, что леди Анна ждет ребенка. Его величество желает, чтобы дитя непременно родилось в законном браке, а потому собирается тайком с ней обвенчаться, совсем скоро. Ищите малейшие признаки этого, чтобы мы не пропустили столь важного события.

Оглушенная услышанным, я прислонилась к стене и подождала, пока пройдет дрожь в ногах, а затем вышла во двор на пронизывающий ледяной ветер, который дул с Темзы.

Глава шестая

Гринвичский дворец близ Лондона,

31 мая 1533 года

— Глядите, на том корабле — движущийся дракон, огонь так и пышет у него из пасти! — воскликнула королева Анна, обращаясь к своим фрейлинам.

Мы стояли в ожидании на вершине лестницы, ведущей к воде, а перед нами плыли по Темзе к Гринвичскому дворцу не менее пятидесяти кораблей, разукрашенных стараниями купеческих гильдий Лондона. Вся эта флотилия должна была сопровождать королевскую барку с леди Анной и ее свитой. Нынешнюю ночь мы, согласно традиции, проведем в стенах Тауэра, дабы подготовиться к завтрашним торжествам, которые будут предшествовать официальной коронации королевы в Вестминстерском аббатстве.

Под звуки музыки мы отчалили на королевской барке, с которой спешно сорвали ткани цветов королевы Екатерины с ее эмблемами и заменили их гербами Анны. Со всех судов доносились до нас веселые звуки тромбонов, крумгорнов[35] и труб, дробь барабанов. Сэр Стивен Пикок, лорд-мэр Лондона, превзошел самого себя, создавая атмосферу всенародного торжества в честь того, что новая королева вступит в Лондон и предстанет перед своими подданными всех сословий.

Служить ей в то время было просто чудесно. Я пришла в такое сильное и радостное возбуждение, что казалось — вот-вот полечу. Впрочем, не будем забывать и о том, что между Анной и Генрихом иногда случались размолвки — чаще всего из-за того, что король расточал свое внимание другим дамам, а Анна была уже на шестом месяце беременности. На прошлой неделе она отважилась на людях сделать замечание его величеству за то, что он заглядывается на дам, а Генрих рассердился и резко бросил:

— Лучше бы вам смотреть на такие вещи сквозь пальцы, мадам, и привыкнуть мириться с ними, как делали прежде те, кто знатнее вас!

Она не посмела ничего ему возразить, но я понимала: Анну весьма обескуражило то, что король назвал других королев «более знатными» — она ведь изо всех сил старалась превзойти свою предшественницу. Некоторое время после этого Анна всячески ублажала Генриха, потакая ему во всем. Если она позволила себе вспышку гнева, то король — помня о ее положении — простил ее. Ведь в конце концов, все прорицатели и астрологи дружно обещали его величеству, что родится мальчик. И влюбленные, обсуждая предстоящую коронацию, ворковали как голубки.

Моя жизнь тоже стала более спокойной: я больше не носила писем ни Кромвелю, ни Анне. Главный секретарь его величества стал теперь смотрителем королевской сокровищницы (этот пост был символическим, но очень почетным) и канцлером казначейства (а вот это уже была реальная власть). Ну, а если Анна и отваживалась обмениваться любовными посланиями с Уайеттом, а то и с Перси, это меня, слава Богу, совсем не волновало. В этом смысле я была свободна.

Увы, я не могу сказать того же о своем сердце — впервые в жизни оно было занято. Том Сеймур редко бывал при дворе, поскольку его то и дело посылали с различными поручениями то по стране, то на континент. Но когда он оказывался под рукой, я, переняв кое-что из тактики Анны Болейн, старалась держать его на некотором расстоянии. Поцелуи — пожалуйста, ласки приводили меня в восторг, но я наотрез отказывалась оставаться с Томом наедине. Результат превзошел все ожидания. Мысль об ухаживании, над которым он раньше только смеялся, теперь овладела им и заставила попотеть: Том присылал подарки из Франции и посвятил мне несколько очень слабых сонетов, но я и таким была несказанно рада и писала ему любовные письма в ответ. Все-таки я входила в свиту королевы — так, может быть, в один прекрасный день я смогу выйти за Тома замуж и тогда уж не стану отказывать ему ни в чем. Да, я брала пример с Анны, стараясь подражать ей в том, как надо обращаться с мужчинами.

А вскоре в мою жизнь вошел новый мужчина. Он оказался в числе слуг королевы, когда король значительно увеличил количество после тайного венчания, состоявшегося в январе в Уайтхолле. Даже сейчас, когда я, захваченная зрелищем, участвовала в торжественной процессии, перед моим мысленным взором проплывали подробности первой встречи с Джоном Эшли.

Это произошло в конце марта во время поединков на турнирном поле в Гемптон-корте. День выдался солнечный, но очень ветреный, а накануне дождь лил как из ведра. В третьей схватке его величество выбил из седла своего противника, но и сам уронил копье — новое, которым он заменил сломанное в предыдущем поединке. Было видно, что Генрих задыхается, и ему тут же помогли спешиться. Королю был уже сорок один год, восемь из них он добивался Анны. Во время медового месяца казалось, что к нему снова вернулась молодость. Его величество танцевал и участвовал в играх до поздней ночи. Но за последнее время его щеки заметно заплыли жирком, а талия раздалась еще больше — аппетит у Генриха был отменный. Король все время потел и дышал с трудом.

Зрители на трибунах и еще выше, на раскрашенных наблюдательных вышках, над которыми реяли флажки, зашептались, когда Генриха уводили с поля к шатрам для участников турнира; слышно было, как звенят его доспехи.

— Кэт, — обратилась ко мне королева (теперь почти все называли меня так), — отнеси его величеству мой платок, пусть оруженосец вытрет ему пот со лба. И еще передай на словах: если бы его королева не была тяжела его сыном, то сама сбежала бы вниз, чтобы позаботиться о нем. Скажи, что я надеюсь скоро увидеться с ним наедине.

Я взяла богато расшитый кусочек полотна и пошла с трибун вниз. Не успела я сойти с них и направиться к шатрам, как приметила не знакомого мне мужчину, широкоплечего, с красивыми мускулистыми ногами.

Он выехал на поле на прекрасном гнедом коне. На полном скаку, не пытаясь придержать коня или спешиться, он сорвал с себя шляпу, чтобы она не свалилась, перегнулся с седла и ловким движением подхватил с земли оброненное его величеством копье. Когда незнакомец снова надевал шляпу, многие зрители на трибунах зааплодировали. Мне тоже очень хотелось захлопать в ладоши, но я боялась уронить платок королевы, а потому подобрала юбки и пошла по мосткам, проложенным через грязь, спеша к шатру, где участники поединка надевали и снимали доспехи.

Мимо меня проехал тот, кто поднял королевское копье. Он спешился, не выпуская копья из рук. Должна признать, я еще не видела, чтобы кто-нибудь, сколь бы он ни был титулован, знатен, пусть даже королевских кровей, сидел в седле так красиво, как этот мужчина.

— Мистрис Чамперноун, — проговорил он и вновь снял шляпу, — там дальше много грязи, попадается даже конский навоз. Не могу ли я вам услужить?

— Вы знаете, как меня зовут, и это, боюсь, дает вам преимущества. Я должна отнести его величеству этот залог любви от королевы.

— Тогда я с вашего позволения посажу вас в седло, чтобы вы не запачкали туфелек и юбок, — предложил он и кивком указал на коня. — Его зовут Брилл, сокращенно от Бриллиант, ибо он подобен этому драгоценному камню и блеском своей попоны, и преданностью, и послушанием — правда ведь, мальчик мой? — И он потрепал Брилла по бокам.

Могу поклясться, что животное кивнуло, будто соглашаясь. Меня еще никогда не знакомили с лошадью, к тому же раньше, чем с хозяином. Было похоже, что к этому скакуну относятся, как к человеку, он был другом всадника. Но вот загадочный незнакомец заговорил со мной снова:

— Я знаю, в каком шатре вы найдете его величество. Меня зовут Джон Эшли, я недавно прибыл ко двору в качестве старшего дворянина свиты королевы. Я ее дальний родственник, а сейчас мне поручили службу под началом ее шталмейстера Уильяма Коффина. Я влюблен в лошадей и надеюсь когда-нибудь написать книгу о верховой езде, — добавил он и погладил крепкую шею Брилла. — Я скучаю по дому, однако считаю свою службу за честь. Так можно усадить вас в седло?

Мне пришлось задрать голову, потому что этот человек был выше Тома. Я вдруг оробела от его плавной речи, красивого лица и одежды и, сама не знаю почему, кивнула. Джон Эшли прислонил копье к ограде. Потом обнял меня за талию и легко, как пушинку, поднял и усадил на Брилла. Я ухватилась одной рукой за луку седла, а Джон направил коня по грязи к шатрам.

Мои мысли понеслись вскачь. Мастер Эшли забыл взять копье короля. Было видно, что он грамотен, голова у него светлая, да и честолюбия достаточно, чтобы говорить о своей будущей книге. Разве королева не понимала, что мне придется пробираться по грязи и через лужи? Похоже, что она — то ли из-за нового высокого положения, то ли вследствие беременности — целиком поглощена мыслями о себе самой, а о других думать перестала.

— Позволено ли мне поинтересоваться, мастер Эшли, кем вы доводитесь ее величеству?

— Ах да, родственные связи здесь, при дворе, важнее всего. Моя матушка, Анна Вуд, была племянницей матери королевы, Элизабет Болейн, урожденной Говард. Я вырос в Ист-Бернгеме, в Норфолке.

— Ну да, Говарды во главе с герцогом Норфолком. Он и отец королевы вместе с секретарем Кромвелем — самые близкие советники короля.

— Совершенно справедливо. Ну, а со стороны отца я потомок лорда Эшли, барона замка Эшли в Уорикшире. Но наследства мне не достанется, потому что моя матушка была второй женой отца, а от первого брака у него остался сын, поэтому мне придется самому пробиваться в жизни. А вы, мистрис Чамперноун?

— Я воспитывалась у сэра Филиппа Чамперноуна в Модбери, в Девоне — он кузен моего отца. И уже четыре с половиной года нахожусь при дворе, в свите королевы.

— О, это целая вечность — тут нелегко долго оставаться в фаворе. Только, пожалуйста, никому не передавайте моих слов.

Джон Эшли пустил Брилла шагом — вероятно, для того, чтобы мы успели поговорить. Начищенные до блеска сапоги Джона были испачканы грязью. Я представила себе, что это мой странствующий рыцарь, потому что обожала старинные повести о рыцарской эпохе, особенно легенды о давно исчезнувшем Камелоте[36]. Наряд Джона Эшли, должно быть, напоминал мне о Ланселоте: он был одет в костюм из крепко пахнущей черной кожи. Собственная его кожа была загорелой, несколько темнее, чем у большинства бледных англичан по весне. Лицо выглядело суровым: прямой нос, густые брови над небесно-голубыми глазами, коротко подстриженная бородка. Ресницы у Джона были недопустимо густыми для мужчины. Удивительно, но от его звучного голоса у меня мурашки бегали по коже. На вид он был моих лет, может, чуть старше, и мне стало очень интересно, женат ли он.

— Вы оставили в Норфолке семью? — напрямую спросила я, когда Джон Эшли остановил коня у большого шатра, вокруг которого сновали оруженосцы и пажи.

Правду говоря, я чуть не позабыла, зачем меня послали, пока не увидела в своей потной ладони скомканный платок королевы.

— Только мачеху, отца да сводного брата — они выращивают лошадей, — ответил Джон, заставив меня впервые за многие месяцы вспомнить о своей семье.

В отличие от Тома и других знакомых мне придворных, этот человек выглядел серьезным и мудрым. Рядом с ним хотелось думать и чувствовать по-настоящему.

— Ну вот, — сказал он. — Вряд ли вы попадете внутрь — его величество, скорее всего, изволит отдыхать. Хотите, я вручу ему то, с чем вас послали, а потом мы с Бриллом отвезем вас назад к трибунам? На словах что-нибудь надо передать?

Глядя в его внимательные и серьезные глаза, я кивнула, словно лишилась дара речи, потом быстро и путано пересказала то, что велела королева:

— С любовью от его любимой. Она надеется вскоре увидеться с ним наедине.

Джон Эшли улыбнулся мне, взял платок, и наши пальцы соприкоснулись. Том обязательно поддразнил бы меня или сказал какую-нибудь двусмысленность по поводу этой фразы, но Джон только заметил:

— Чудесная мысль для самого счастливого из смертных.

— Ой, ты только посмотри на этих дикарей! — завопила над ухом Мэдж Шелтон, прервав мои воспоминания.

Она показывала на барку с драконом, которая поравнялась с нами (в это время уже показались Тауэр и Лондонский мост). Рядом с драконом вдруг появились люди, одетые чудищами — с длинными волосами, в звериных шкурах, — и принялись скакать с воплями, а толпа, собравшаяся на берегах реки, хлопала в ладоши и кричала «ура». Анна с фрейлинами визжали от восторга и хохотали, глядя на столь необычное действо.

Я стояла среди них, разделяя всеобщее веселье, однако мои мысли снова уносились к Джону Эшли, и я представляла себе, что мы с ним не просто едем верхом на его прекрасном скакуне, а и сидим в одном седле.

Кое-кто поговаривал шепотком, что король предоставил Анне целую флотилию, устраивает торжественную процессию, пышную церемонию в честь коронации и пир, чтобы возместить ей унижение тайного венчания. Другие же утверждали: Генриху пришлось потрудиться, дабы завоевать ее, и завершиться это должно самыми пышными празднествами. Но были и такие, кто говорил — тоже шепотом, — что вся эта помпа нужна, чтобы Анну признали подданные, из коих многие по-прежнему хранили верность королеве Екатерине. Отвергнутая Генрихом жена лишилась теперь почти всей своей свиты и жила в глухой провинции, в сельских поместьях вроде Бэкдена и Кимболтона. Принцесса Мария, также отказавшаяся признать новую королеву (Анна Болейн в последнее время была охвачена одним желанием — заставить Марию подчиниться), была, подобно матери, отослана подальше от двора и своего отца.

В тот день, когда Анна торжественно въезжала в Лондон, я с восторгом участвовала в коронационном шествии, которое из Тауэра направилось к Вестминстерскому дворцу. А уже оттуда Анна следующим утром прибыла в аббатство на церемонию коронации.

Мы с Мэдж Шелтон ехали на церемониальной колеснице, которой правил дворянин из свиты его величества. Мы страшно гордились новыми платьями из красного, расшитого золотом бархата, который нам отпустили на казенный счет по мерке. А что самое замечательное — впереди я видела не только богато разукрашенный паланкин королевы, но и широкую спину Джона Эшли, который покачивался в седле своего горделиво выступающего скакуна.

То был день триумфа Анны Болейн, но я считала, что и моего тоже. С недавних пор мне уже не нужно было выполнять поручения Кромвеля, но я осталась среди фрейлин королевы и извлекала из этого все возможные выгоды, причитающиеся мне по положению. Мне удалось избежать жизни с мачехой, которую я терпеть не могла, я получила — благодаря Кромвелю — приличное образование, которое стремилась пополнить, как только представлялась такая возможность. С позволения королевы я занималась с теми придворными дамами, которые не очень хорошо умели читать и писать. Анна была горячей сторонницей женского образования, включавшего в себя знакомство с основами вероучения. Я читала Библию самостоятельно, не ожидая, когда мне ее истолкуют священники. Королева стала одной из первых пропагандировать Библию Тиндейла, написанную по-английски, а не на латыни. Я удостоилась чести обсуждать богословские вопросы с королевой и даже с архиепископом Кранмером[37], духовным наставником Анны. Он с радостью воспринял новое учение, которое католики пренебрежительно именовали лютеранством.

Анна Болейн, несмотря на беременность, нарядилась в тот день в парчовое платье. Драгоценности сверкали и переливались на солнце. Вся кавалькада извивалась по узеньким улочкам, которые по случаю торжества посыпали свежим гравием. Повсюду вокруг нас и над нами лондонцы высовывались из окон, громко выкрикивая приветствия, а кое-кто и насмешки.

Иногда до нас доносились и возгласы «Боже, храни королеву Екатерину!», а временами — глухой ропот. Но не раз нам приходилось останавливаться, чтобы Анна могла полюбоваться вывешенными там и сям картинами в ее честь или же небольшими сценками-пантомимами. Один раз мы видели даже целое представление, которое было устроено на пожертвования рыночных торговцев. Декорациями служили многочисленные изображения античных богов и богинь, нарисованные по эскизам Ганса Гольбейна[38], портреты которого входили в моду среди придворных.

Но и сквозь звуки музыки, написанной в честь королевы, я слышала выкрики откуда-то из дальних рядов: «Королевская подстилка! Наложница!» А один раз даже отчетливо раздалось: «Шлюха!» Джон Эшли и еще несколько джентльменов подскочили к толпе и оттеснили нахалов, чтобы их выкрики не оскорбляли слух королевы.

Не раз и не два я замечала, как люди хохочут. Поначалу я решила, что они осмеливаются насмехаться над Анной. Хотя ее живот был заметен, он не так уж сильно выпирал под складками парадных одежд. Но вскоре я увидела, как в толпе показывают пальцами на сплетенные инициалы Генриха и Анны, начертанные краской на ее паланкине, на флажках, даже на нашей колеснице: «ГА. ГА. ГА».

На пиру в честь Анны, проходившем в старинном Вестминстерском зале, король распорядился оказать его избраннице наивысшие почести. Так было и нынче утром на церемонии коронации в аббатстве. Анну Болейн короновали (в отличие от королевы Екатерины) на троне святого Эдуарда, который до сего дня предназначался лишь для монархов-мужчин. Да и не возлагали на голову первой супруги короля Генрика корону святого Эдуарда — ею короновали властителей державы, а не их жен. Хорошо хоть эта часть торжеств прошла более благопристойно, нежели шествие, потому что никто из допущенных в стены аббатства не осмелился бросать косые взгляды на королеву. Теперь же, на пиру, Анна была щедро осыпана новыми почестями.

Ни единой живой душе не было позволено приближаться к королеве, кроме слуг, подносивших блюда и напитки. Король, как знали все, наблюдает за происходящим из боковой комнаты — сегодня царила одна Анна, и она одна была хозяйкой на пиру. Она восседала на мраморном троне своего супруга, а расшитый балдахин с золотыми кистями нависал над ее головой, словно вторая корона. За столом с ней был еще архиепископ Кранмер, но сидел он на почтительном расстоянии. Рядом с королевой стояли две графини, а две фрейлины (хорошо, что не выбрали меня) сидели на корточках под ее столом, согласно старинному обычаю. Время от времени Анна посылала их с какими-то поручениями или сплевывала в полотняные салфетки, которые они держали наготове, ту еду, что приходилась ей не по вкусу. Происходило это все на возвышении, к которому вели двенадцать ступеней, еще и отгороженному от нас, простых смертных, барьером.

Я была всем вполне довольна. Было много еды превосходного качества, а заморские вина — по такому случаю не разбавленные и не подслащенные — лились рекой. Ни пива, ни эля не было. Более того — не поворачивая головы, я видела за другими столами и Тома Сеймура, и Джона Эшли. Их вид согревал меня еще больше, чем мальвазия и рейнское, которыми я поочередно наполняла свой венецианский хрустальный кубок. Том сидел рядом с сэром Фрэнсисом и леди Элизабет Брайан. Джон был подальше, рядом со шталмейстером Уильямом Коффином. Старший брат Тома Эдуард, которого он не любил и которому не доверял (хотя и никогда не рассказывал, за что именно), сидел ближе к возвышению — возможно, потому, что в то время он служил у архиепископа Кранмера. Министр Кромвель, кивнувший мне мимоходом, появлялся повсюду, а за ним тянулись хвостом то ли секретари, то ли какие-то лакеи.

Вскоре я уже потеряла счет всевозможным лакомствам, которые постоянно подавали и которые так хорошо сочетались с превосходным вином. И как это я раньше не замечала, что вино гораздо вкуснее, если пить его не из оловянных чаш, а из стеклянных кубков? Как всегда, на королевских обедах предусматривалось три перемены блюд: сперва холодные закуски, потом — жаркое, а на третье — сладкое. Правда, такого изобилия и разнообразия блюд мы еще никогда не видели. Этот парад кушаний, подаваемых в глубоких серебряных тарелках или на серебряных же подносах, способен был вызвать головокружение.

В числе холодных закусок были артишоки, капуста с огурцами, заливные окуни, сливки с миндалем, колчестерские устрицы, пироги с сыром и многое другое. Горячими подавали лебедей, каплунов, печеную оленину, дельфинов в горчичном соусе, нашпигованных салом фазанов и павлинов, держащих в клювах тонкие свечи. Наконец подали десерт, то есть сладкие блюда, и как чудесно было запивать их вином! Я старалась не слишком набивать живот — на тот случай, если позднее в Уайтхолле будут еще и танцы (а я очень надеялась, что Джон Эшли умеет танцевать), но все же попробовала несколько блюд из предложенного: миндальный торт, пирог с фруктовым желе, заварной крем с корицей, запеканку, пирожки со смородиной и с айвой, а еще — великолепные апельсины (из них удалили сердцевину, нарезали на мелкие кусочки и снова поместили в кожуру, смешав с вином и сахаром). Ну, и мое любимое лакомство, которому я воздала должное, — привезенные из-за границы груши, припудренные корицей и сушеной скорлупой мускатных орехов и окрашенные в синий цвет с помощью тутовых ягод.

Нечего и говорить, что все присутствующие щеголяли самыми изысканными манерами. Оттопырив мизинец, мы брали кушанья только левой рукой, а в правой держали принесенные с собой ножи и ложки. Вдоль столов (каждый длиной в шесть шагов), покрытых белыми скатертями, расхаживали слуги, подававшие нам чистые салфетки или же чаши с розовой водой для ополаскивания рук перед новым блюдом и забиравшие пустые тарелки. Соль из огромных позолоченных солонок надлежало брать кончиком чистого ножа и класть на свою тарелку. Я как раз вытирала свой нож кусочком пшеничного хлеба, собираясь положить его назад в карман, когда за моим плечом неожиданно возник Джон Эшли. Я так вздрогнула от неожиданности, что чуть не порезалась.

Надеясь на то, что мои губы не посинели от тутовых ягод, я откинула голову и улыбнулась ему. Джон помог мне встать и переступить через длинную скамью. Хорошо, что он поддерживал меня, потому что на ногах я стояла не очень твердо — уж не знаю, то ли от вина, то ли от присутствия Джона.

— Славный праздник сегодня. — От него приятно пахло гвоздикой. — И он продолжится, когда мы вернемся в Уайтхолл.

— Надеюсь, барка меня выдержит. Я так наелась!

— А мне не нравятся девушки, у которых одни кости, — ответил Джон с игривой усмешкой, от которой у меня внутри все перевернулось.

Джон Эшли был на моей памяти первым мужчиной, который смотрел мне прямо в глаза, не поедая взглядом мою фигуру. И почему-то от этого я заливалась краской гуще, чем в присутствии господ, которые пялились на мои бедра и грудь. И я, хоть и давно научилась управлять своими чувствами и скрывать их, вспыхнула до корней волос и захихикала, будто какая-нибудь коровница.

— Так вот, — продолжал Джон, по-прежнему придерживая меня: одна рука на моем локте, другая на плече. Потом он слегка отстранился. — Скажу еще кое-что. Я сегодня наелся до отвала, в том числе осилил чуть ли не бочонок хлебного пудинга. Такой, бывало, готовила моя матушка, я уже много лет не ел ничего подобного.

— Моя мама тоже готовила блюда, по которым я скучаю, — призналась я. — А когда с нами поселилась мачеха, Мод, все стало совсем по-другому.

Джон молча кивнул. Я поморгала, прогоняя слезы. Что это я, неужели собралась расплакаться? Отчего этот человек заставляет меня вспоминать прошлое и так переживать при этом?

Всякий раз, когда я оказывалась рядом с Джоном, у меня как то очень приятно расслаблялись мышцы живота. Чтобы вызвать во мне трепет, требовались умелые ласки Тома, но Джон Эшли вызывал у меня сладкую дрожь и без всяких прикосновений. Мне казалось, что я могу броситься ему на грудь прямо посреди этой шумной, оживленной толпы.

— Я буду возвращаться не на барже, — сказал мне Джон, с видимой неохотой отступая на шаг назад. — Нам с сэром Уильямом надо проследить, чтобы лошади вернулись в конюшни Уайтхолла. Но если будут танцы или какие-нибудь игры и если вы не заняты…

Я было подумала, что он назначит мне свидание в лабиринте, как некогда Том, или попросит приберечь для него танец, но он продолжил:

— …то мы, возможно, еще побеседуем. Этот день навсегда запомнится нам всем, мистрис Чамперноун…

— Кэт. Меня вообще-то зовут Кэтрин, но друзья называют меня Кэт.

— Я, во всяком случае, запомню этот день, Кэт. Я так долго смотрел на вас во время пира. Мы были так близко друг от друга и в то же время так далеко.

Джон не шутил, не поддразнивал меня, он выглядел совершенно серьезным. Он поклонился мне, а между тем не обязан был этого делать — мы принадлежали к одному рангу придворных. Глядя ему вслед, я вдруг осознала, что колени у меня крепко сжаты — возможно, оттого, что я хотела умерить свое влечение к нему, но скорее по другой причине. Мне срочно нужно было в отхожее место, я выпила слишком много вина.

Я старалась идти быстро, но осторожно — мои ноги, казалось, плыли по воздуху, — пробираясь между столами к двери, выходящей в боковой коридорчик. Несомненно, именно он вел в отхожее место.

Голоса постепенно отдалялись. Черт побери, я-то понимала, что пью слишком много, но понадеялась на обильную закуску. И все же, если не считать моего любимого синего десерта, приходилось признать, что я лишь чуть-чуть отведала разные блюда, а в основном налегала на вино.

Коридор освещался факелами на стене, но все двери были заперты. Может, надо было выйти через другую дверь? Этот старый дворец представлял собой настоящую паутину залов и комнат, а я здесь почти не бывала, поэтому и не знала, где что находится.

Вдруг из одной двери появилась Мэдж и направилась в мою сторону.

— Ах, как удачно! — воскликнула я. — Отхожее место там?

— Сразу за углом, потом еще один поворот, — крикнула мне Мэдж и пробежала мимо, торопясь вернуться в пиршественный зал.

К огромному облегчению, я нашла то, что отыскала. Но, удивительное дело, там было пусто — значит, я все же попала не туда. Где-то ближе к залу должно быть местечко для лордов и леди. Подобно Мэдж, я поспешно бросилась назад, но коридор, казалось, накренился, превратился в огромный туннель. Отдаленное жужжание голосов заставило меня вспомнить рой пчел, которых разводил мой отец. Жалея, что рядом нет Джона, который бы меня выручил, я схватилась за обшитую дубовыми панелями стену, чтобы не упасть. С какой радостью я увидела идущего навстречу Тома — пока не разглядела выражение его лица.

— Я понятия не имела, куда нужно идти, — начала я, — вот и…

— Вообще-то я ожидал застать тебя в его жарких объятиях. — Том схватил меня за локти и сильно встряхнул. У меня чуть не лязгнули зубы. — Или лежащей на полу, с задранными юбками. Может, ты думаешь, что я деревенский простачок и мне неизвестен этот трюк: ты идешь в одну сторону, он в другую, а потом вы встречаетесь? Я знаком с этим парнем, Кэт.

— Я мало его знаю, мы недавно познакомились. П-пусти меня.

— Я видел, как в его присутствии у тебя кружится голова, как ты вокруг него увиваешься. Так сколько раз ты делала это тайком раньше — может, как раз тогда, когда я писал тебе дурацкие стишки или тратил деньги на красивые подарки?

— Да ты с ума сошел! Ничего подобного я не де…

— Эшли — просто конюх с красивым титулом, и ничего больше. Он весь день копается в грязи. Он провонял навозом!

— Ничего подобного. И ты не имеешь никакого права…

— Я, как последний дурак, терпеливо дожидался, обхаживал тебя, плясал под твою дудку, а ты…

Том даже побагровел от злости. Он брызгал слюной мне в лицо. Должно быть, он тоже выпил лишнего. Я была сама не своя. Даже не могу вспомнить, действительно ли я сказала ему, что Джон однажды в буквальном смысле вытянул меня из грязи и навоза, но в конце концов до меня дошло, что Том тащит меня прочь, подальше от пиршественного зала.

От выпитого у меня голова шла кругом, я была очень сердита на Тома, но и испугалась не на шутку. А он продолжал тащить меня за собой, больно сжав руку, так, что я едва не падала.

— За тобой должок! — пробормотал он сквозь зубы, толкая сперва одну, потом другую дверь в боковом коридоре — все они были заперты. — Ты не будешь отдавать такое роскошное тело другому и думать при этом, будто водишь меня на поводке. Его величество потратил слишком много времени, чтобы приручить шалунью Болейн, я не стану брать с него пример!

— Отпусти! Меня вот-вот стошнит и от вина, и от твоих прикосновений!

Я хотела позвать на помощь, открыла было рот, но Том тут же залепил его грубым поцелуем, едва не раздавив мне губы, и так крепко прижал к стене, что я начала задыхаться. Наконец он нашел незапертую дверь и втащил меня за собой. Через единственное закрытое окно в комнату проникал скудный свет, пахло плесенью и пылью. Слава Богу, никакого ложа здесь не было, однако Тома это не смутило. Он толкнул меня спиной на стол, причем я так ушиблась головой, что из глаз посыпались искры. Он задрал мои юбки чуть ли не до подбородка. Я молилась, чтобы меня вырвало на него, но от вина лишь кружилась голова, тошноты не было.

— Оставь меня в покое! — закричала я, пытаясь лягнуть Тома, когда он схватил меня за ноги и стал разводить их в стороны. — Отпусти, иначе я расскажу…

— Никому ты ничего не расскажешь, иначе я тебя погублю! — фыркнул он и наклонился ко мне, лицом к лицу; я чувствовала, как он лихорадочно шарит пальцами, отстегивая свой гульфик.

Том придвинул меня ближе и еще шире развел мои ноги.

— Не к кому тебе обратиться, а, Кэт? — издевался он; лицо Тома так перекосилось, что его было не узнать. — Новая королева занята только собой да еще своей чертовой ненасытной семейкой и своим пузом, которое все растет и растет. Попробуй испортить ей настроение или вызвать скандал — и наша свободомыслящая королева вышвырнет тебя прочь, словно сгоревшую лучину.

— Прекрати! Слезь с меня!

— Боишься, как бы я не обнаружил, что ты уже не девственница?

— Я девственница, и моя невинность предназначена не для такого, как ты!

Том продолжал свое, не обращая никакого внимания на мои слова.

— Думаешь, Кромвель возьмет тебя к себе, если Анна прогонит? Не спеши к нему бежать! Он просто велит тебе заткнуться и не отвлекать его от важных дел. Теперь он в тебе не нуждается.

Не нуждается? Мне хотелось разодрать Тому лицо, выцарапать глаза, но удалось лишь вонзить ногти ему в шею.

— Моя семья сейчас идет в гору, — продолжал Том. — Даже мой братец-губошлеп, к которому прислушивается архиепископ Кранмер. У тебя же нет ничего, кроме доброй славы, — ты ведь преданная служанка королевы, да еще немного помогаешь тем дурехам, которые не умеют читать. И если ты сама не будешь болтать об этом нашем свидании, я тоже не стану этого делать, храня твою репута…

Я завопила от первой боли, но он зажал мне рот потной ладонью и стал проникать в меня глубже. А что, если я понесу Дитя от этого… этого грубого совокупления, которое произошло совсем не так, как мне мечталось? Тому было наплевать на меня, он думал только о себе. Все мои красивые мечты, ведь любовь к нему, которую я так долго лелеяла, съежилась и умерла в тот же миг.

— Ага, — пробормотал Том, — я опередил твоего мальчишку-конюха!

Мне казалось, что прошла целая вечность, но наверняка все закончилось очень быстро. Однако мучения и стыд от того, что Том сказал и сделал — от того, что он погубил, — еще только! начинались.

И как мне удалось добраться до барки, отплывавшей в Уайтхолл? На борту все веселились и оживленно болтали. Должно быть, они на пиру тоже ели и пили не в меру, потому и не заметили ни моего искаженного гримасой боли лица, ни нетвердых шагов. Когда фрейлины Анны стали готовиться ко сну, я пробормотала какое-то невнятное объяснение, спустилась по узкой черной лестнице и бросилась к реке.

Нет, я не собиралась топиться — это было бы слишком ужасно, как смерть моей матери. Я хотела жить. Я жаждала отмщения. Но в ту минуту мне просто надо было смыть со своего тела следы учиненного Томом насилия, если уж я не могла изгнать их из памяти. Для этого мог подойти и струившийся в саду фонтан.

И тут, на мое счастье, пошел дождь. В это время года дожди не редкость, но мне казалось, что Господь Бог посылает эту чистую воду с небес мне в утешение. Не задумываясь о том, что кто-нибудь может пройти мимо, я скорчилась у стены безлюдного уединенного сада и сорвала с себя всю одежду до последней нитки, хотя для этого мне пришлось вертеться и изгибаться, стаскивая со своего тела драгоценные ткани без помощи служанки, которая обыкновенно меня раздевала. Если бы кто-нибудь появился в саду, то, несомненно, решил бы, что я сошла с ума, но это меня не тревожило. Задыхаясь, я горько плакала и проклинала Тома, понимая, что бесчестьем меня покрыл не только он, но и кое-что из того, что я сама делала для Кромвеля, — для того, чтобы сделками с совестью пробить себе дорогу туда, где я теперь находилась. Я так измучила себя и так запуталась, что в чувство меня привела только молния, ударившая в одну из каминных труб на крыше дворца.

И все же, несмотря на бушевавшую грозу, я выпрямилась, прижавшись обнаженной спиной и ягодицами к шершавой кирпичной стене, и стояла там долго-долго под проливным дождем, оттирая тело мокрым рукавом дорогого платья из шитого золотыми нитями бархата. Платье было безнадежно испорчено.

Пропало все: моя невинность, надежды на будущую жизнь с Томом, а может быть, и на замужество вообще. Все погибло, и прежде всего — мое доверие к мужчинам.

Но я утешала себя мыслью о том, что этот урок может пригодиться мне в то жестокое время, которое наступало при дворе Тюдоров. Любая женщина, тем более одинокая, беззащитна в этом мире, а ведь я (помоги мне, Господи!) по-прежнему мечтала не просто выжить, но и преуспеть.

Глава седьмая

Гринвичский дворец близ Лондона,

7 сентября 1533 года

Я стояла в углу комнаты, где проходили роды королевы Анны, и слушала ее отчаянные вопли. Пусть я и завидовала тому, что у нее теперь есть ребенок, все же сама я радовалась, что не зачала после учиненного Томом грубого насилия. Но отчего же — снова мучили меня неотступные мысли — если уж я этому радуюсь, отчего не пеняю на Бога за то, что Он позволил Тому наброситься на меня? Ах, нелегкая служба ее величеству временами заставляла меня задумываться обо всем — даже о причинах той боли и ужаса, какие она переживала нынче.

Боль Анне причиняли уже не родовые муки, ибо они миновали, да и роды, по общему мнению, протекали легко. Но совсем не легко было смириться с их итогом. Нет, слава Богу, не выкидыш и не мертворожденное дитя, как часто бывало у несчастной королевы Екатерины, а девочка. Еще одна принцесса. Разрушив королевскую семью, перевернув с ног на голову английскую Церковь (а худшее было еще впереди), обостри до крайности отношения с Испанией, Ватиканом и Священной Римской империей, сделавшись притчей во языцех по всей Европе, его величество получил взамен еще одну дочь.

Пока новорожденную передавали из рук в руки, чтобы обмыть и запеленать, мать королевы старалась утешить Анну, Наконец, когда дитя жалобно захныкало, бурные рыдания Анны сменились судорожными всхлипываниями.

— Дайте мне ее, — приказала королева и взяла дитя на руки. — Идет его величество, — предупредила ее мать, выслушай стремительно вбежавшую в комнату Джейн Рочфорд. — Он не! должен застать тебя в таком состоянии.

— Подай мне гребень и рисовую пудру для щек. Вот увидишь, я с блеском выйду из положения…

После этой фразы всех нас, присутствовавших в комнате, хотя и ничем не помогавших родильнице, выпроводили из покоев королевы.

Принцесса Мария с радостью покинула комнату. Ее специально вызвали ко двору, чтобы она присутствовала при родах королевы, которая сломала ей жизнь. Теперь у нее появилась единокровная сестра, которая скоро будет удостоена прежнего титула Марии — принцесса Уэльская. До сих пор мне ни разу не доводилось встречаться с семнадцатилетней принцессой, и меня очень тронула ее манера держаться — горделивая, но не надменная. Удивлял исходивший из столь миниатюрного тела голос — низкий, почти мужской. Лицо, обрамленное золотисто-рыжеватыми волосами, которые Мария могла унаследовать как от отца, так и от матери, выдавало душевное волнение. На белом лбу уже успели залечь глубокие морщины, объяснявшиеся не только близорукостью (принцессе приходилось сильно щуриться, чтобы разглядеть то, что находилось далеко), но и пережитыми несчастиями. Большинство придворных теперь относились к девушке — некогда столь умилявшей всех подряд, — так, словно от нее можно было заразиться чумой.

В тот день, когда Мария приехала, я встала рядом с ней и тихонько объяснила, кто еще находится в комнате, словно была ее провожатой или переводчицей. Пусть кто хочет ворчит или выговаривает мне за это. А если это не понравится Кромвелю, я скажу ему, что пыталась выведать у Марии что-нибудь такое, что могло бы его заинтересовать.

Я (да простит мне Бог, ведь столько моих подруг было враждебно настроено к дочери королевы Екатерины) с самого начала сочувствовала молодой принцессе, мачеха которой всячески стремилась уязвить ее и унизить, а родной отец не только допускал это, но даже поощрял. И я радовалась тому, что Марии позволили возвратиться в поместье Бьюли, расположенное в графстве Эссекс, где она теперь жила.

Из соседней комнаты послышались раскаты громового голоса короля, и многие фрейлины Анны поспешили от греха подальше, но я осталась на месте. Во всяком случае, великому королю Генриху придется признать, что дитя обладает несомненной фамильной чертой Тюдоров — у девочки были рыжие волосики, а вот глазки были не бледно-голубыми, а темными, как у матери. Кромвель уже много месяцев не давал мне никаких поручений, однако на этот раз недвусмысленно сказал: он желает знать, что скажет его величество, впервые увидев младенца, и что ответит на это ее величество.

— Дочь, дорогой мой господин, — услышала я звенящий голос Анны, когда тяжелые шаги замерли у края ее ложа. — Видите? Здоровенькая, крепенькая красавица дочь. У нее ваши волосы, а со временем, готова поклясться, и нос будет таким же красивым, как у вас.

«Разумная тактика, — подумала я. — Не позволить ему высказаться первым». Возможно, Анне действительно удастся благополучно выйти из щекотливого положения, хотя и были уже напечатаны прокламации, извещающие подданных о рождении принца. Не поворачивая головы, я бросила взгляд из дальнего угла просторной комнаты на леди Маргарет Брайан, которая помогала складывать предназначенные для новорожденной полотняные салфетки. Леди Маргарет раньше была воспитательницей принцессы Марии, а теперь, вне всяких сомнений, станет заботиться о младшей дочери короля, когда той выделят личный двор со штатом камеристок и слуг. Она была единственным, кроме меня, человеком, который осмелился привечать старшую из принцесс здесь, в Гринвичском дворце. Сейчас мы обе хранили молчание. Мне кажется, я тогда и дышать перестала.

Король ничего пока не сказал супруге, но наклонился над необъятным ложем, когда Анна распеленала девочку, чтобы отец мог полюбоваться ею. Анна еще прежде велела отворить одно окно, хоть это и вредно для здоровья — не годится, чтобы при родах в комнате было слишком свежо и светло. Теперь же лучи заходящего солнца косо пробивались в окно, отчего голова малышки, казалось, была увенчана невесомой короной из червонного золота — по крайней мере, так показалось мне, когда я на цыпочках пробралась поближе к двери.

Вполне возможно, что Генрих (как и предполагала Анна) увидел свое крошечное отражение, потому что, уходя, пробормотал:

— Ну, ладно. Пока что девочка, а там скоро и мальчик.

Я мысленно молилась, чтобы эта мысль удовлетворила Кромвеля, потому что на прошлой неделе (он тогда вызвал меня и велел присматривать за принцессой Марией) я подслушала, стоя под его дверью, ужасную тайну. Не сомневаюсь, что я могла поплатиться своим положением при дворе, а может, и жизнью, если бы хоть кто-нибудь узнал о том, что я услышала слова Кромвеля, обращенные к мастеру Стивену:

— На случай, если королева не родит сына, его величество поинтересовался у меня… просто теоретически… на всякий случай, на будущее… это ведь всего лишь предположение, чисто умозрительный вопрос… не найдется ли разумного и отвечающего нормам морали оправдания для того, чтобы устранить Анну и в то же время не возвращаться к бывшей королеве…

В тот момент я задохнулась и, пораженная до глубины души, зажала рот обеими руками и бессильно прислонилась к стене. Не сошли ли с ума они оба — и Кромвель, и король? Мне стало еще хуже. Злость была сильнее, чем в день коронации Анны, когда Том Сеймур набросился на меня.

После услышанного я стала бояться и ненавидеть Генриха Тюдора. А еще я волновалась за принцессу Марию, о которой с такой нежностью говорила леди Маргарет. И, конечно, за Анну, а теперь еще и за ее драгоценное дитя. И за себя, ибо, общаясь и с Кромвелем, и с Томасом Сеймуром, я поняла, как жесток может быть мужчина, особенно если он облечен властью. Я зависела от них, а зная так много, была опасна для них обоих.

Слава Богу, Том нечасто появлялся при дворе, но уж когда появлялся, то неизменно грозил облить меня помоями с головы до ног. Он предупредил, что впредь я должна поступать так, как он пожелает, не то он смешает меня с грязью. А ведь Том был прав: доброе имя — единственное, что служило мне щитом и опорой. Не было у меня ни могущественной родни, ни большого наследства, ни земельных владений, ни титула, ни защитника. Хорошо хоть, что я помогала многим дамам учиться читать и писать, за что они были мне весьма признательны. Королева мне доверяла, однако не прогонит ли меня новая королева, если Анна не родит королю сына и он изыщет возможность развестись с ней?

Глупые мечты о браке с Томом Сеймуром умерли в ту страшную ночь, три месяца назад. Хорошо хоть Джон, любезный друг, ничего от меня не требовал, а просто дарил мне свою дружбу и заботу. С тяжелым сердцем, без всяких объяснений, я стала избегать его, чтобы не рассердить Тома, который мог причинить вред нам обоим. Мне было очень стыдно за то, как дурно я обходилась с Джоном, чтобы он держался от меня подальше. Хотя мы с Джоном были во многом несхожи, да и знакомы до сих пор мало, я боялась, что если он узнает, что натворил Том, он может бросить ему перчатку, вызвать на поединок — и что будет тогда с ним и со мной?

Через три дня после рождения дочери Генриха Тюдора и Анны Болейн состоялось ее торжественное крещение в Королевской часовне Гринвичского дворца. Принцессу нарекли Елизаветой — в честь обеих ее бабушек. На церемонии я не присутствовала, но мне говорили, что малышка совсем не хныкала, даже когда ее трижды окунули в купель. А когда принцессе было пять дней от роду, я впервые взяла ее на руки. Она посмотрела на меня — клянусь, именно так и было — с любопытством и вполне разумно.

Мне кажется, в следующие несколько месяцев, до самых рождественских праздников, я жила, словно в чистилище. Король время от времени посещал спальню супруги, но всем было известно, что некоторые придворные дамы также делили с ним ложе. Елизавету объявили принцессой Уэльской, а это означало, что Мария Тюдор лишена права наследования престола и отныне будет именоваться просто леди Марией. Бывшая принцесса отказалась смириться с тем, что ее объявили незаконной дочерью, и Анна снова впала в дикую ярость. Она бормотала, что надает Марии оплеух, а то и сделает что-нибудь похуже.

А затем меня вызвал к себе Кромвель, и моя жизнь изменилась так же круто, как и после его обещаний, данных мне в Девоне.

— Вы просили меня прийти, мастер министр? — спросила я, когда мы встретились на одной из черных лестниц Гемптон-корта.

Меня удивило, что на этот раз Кромвель вышел сам, а не прислал мастера Стивена.

— Да, Кэт. У меня для вас неожиданное и важное поручение. Уверен, вам оно понравится.

У меня внутри все похолодело. Теперь я ему ни на грош не верила.

— Вы сможете снова проявить свои таланты. Вы ведь уже доказали, что умеете помогать другим, да и леди Маргарет Брайан очень вами довольна. Вы хорошо образованы, любите и учиться, и учить других. Королева вам всецело доверяет.

— Я рада, что вы так заботитесь о благополучии ее величества, — ответила я, глядя ему прямо в глаза и не обращая внимания на то, что от этого человека, моего наставника, теперь явственно исходила угроза. — В каком-то смысле вы поднялись к вершинам власти вместе с ней.

— А! Ну, на это можно ответить словами мудрого царя Соломона: «Нет ничего нового под солнцем». Однако, Кэт, король Генрих любит перемены, я-то хорошо его знаю. Но вернемся к вашим новым обязанностям, — продолжил Кромвель. — Вам придется на время покинуть двор, но мне показалось, что, с учетом недавних событий, вы не станете возражать против этого.

Наши взгляды встретились. Темные, ничего не выражающие глаза Кромвеля тускло поблескивали, как у ядовитой змеи. Этот человек что же — все видит, все знает? Намекает ли он на мою ненависть к Тому или же на мои запутанные отношения с Джоном?

— Говоря коротко, — Кромвель положил руку мне на плечо, и у меня возникло желание ее стряхнуть, — вы станете помощницей и компаньонкой леди Брайан, которая будет носить титул воспитательницы принцессы и управительницы ее двора. На следующей неделе вся свита принцессы Елизаветы будет окончательно сформирована и обоснуется в Хэтфилд-хаусе, в Хартфордшире[39]. Вы же знаете, таков обычай: наследники трона должны иметь собственный двор и свиту, а вы, не сомневаюсь, принесете там немалую пользу. И жалованье, конечно, будет соответствующим.

— А еще? — спросила я.

Меня вполне устраивало такое положение вещей: именно сейчас я была бы рада оказаться подальше от двора, где царила напряженная атмосфера. Мне будет не хватать разве что взглядов Джона Эшли, которые он бросал на меня, проезжая верхом, частенько в присутствии короля. Остальное меня не печалило, тем более что я была в восторге от леди Брайан, а малышку принцессу просто обожала.

— А что еще? — нахмурившись, переспросил Кромвель. — Мне не нравится ни ваш тон, ни ваш взгляд.

— Я давно уже привыкла к тому, что всегда бывает что-нибудь еще, мастер министр.

— Ну, ладно. Вы всегда были слишком умны для женщины. В Хэтфилд-хаус отправится и леди Мария — без своей прежней свиты, согласно повелению королевы, дабы повиноваться принцессе Уэльской и служить ей.

— Бедная леди Мария!

Вот теперь недовольство Кромвеля отразилось и на его лице.

— Постарайтесь не забывать, что именно так и надлежит к ней обращаться. Теперь она просто леди Мария — весьма воинственно настроенная, упрямая и, подобно своей матери, не покорная воле короля и королевы. А что касается Хэтфилд-хауса, так ведь он всего в двадцати милях[40] к северу отсюда, поэтому либо Стивен, либо я сам станем наведываться туда, сопровождая королевскую чету или же самостоятельно. На этот раз вы будете составлять для меня письменные отчеты, не подписывая их и не указывая адресата, и незаметно вручать, если нам по той или иной причине не удастся переговорить. Вы меня понимаете?

— Понимаю. Все лучше и лучше.

— Не умничайте, Кэт, — сердито сверкнул глазами Кромвель. — Этого желает королева, хоть ей и не подобает так держаться и к добру это не приведет. Я же искренне сожалею о том, что ваша любовь к младшему Сеймуру заставила вас быть столь неосмотрительной, а теперь — столь озлобленной против него. Но ведь он, без сомнения, предупреждал, что никаких надежд на брак с ним у вас и быть не может. Просто постарайтесь в следующий раз не спешить бросаться в объятия блестящих молодых людей.

Я задохнулась. Значит, Том рассказал обо всем Кромвелю? Если так, то что еще он обо мне наговорил? В ту минуту я была способна голыми руками задушить Сеймура, да и Кромвеля заодно, но, с другой стороны, мне предоставлялась возможность уехать отсюда, обрести пристанище и новую службу в сельской глуши, в Хэтфилд-хаусе. И я покидала этот кишевший скорпионами и демонами двор с не меньшей радостью, чем когда-то стремилась сюда.

Хэтфилд-хаус, графство Хартфордшир

На протяжении следующих двух лет душа моя постоянно болела о ней. Не об очаровательной крошке, принцессе Елизавете, а о ее старшей единокровной сестре. Марии Тюдор выделили самую тесную и сырую комнату в просторном Хэтфилд-хаусе (и в Генсдоне, и в Элтгеме, ибо мы периодически переезжали с места на место) и одну-единственную горничную — туповатую служанку. С Марией Тюдор обращались скорее как с прислугой, исполняя строжайший приказ королевы Анны, которая пыталась сломить упрямый дух принцессы. Но Мария, как и ее мать, не сдавалась. Прежде всего, она отказалась приседать в реверансе перед маленькой Елизаветой — чего та, впрочем, еще не понимала, а потому ей было все равно.

Я восхищалась Марией. Она была неизменно ласкова с рыжеволосой сестренкой, которая начала ходить, крепко держась за ее руку. Мария, как и я, очень любила детей. Я и сейчас вижу перед глазами эту картину: старшая сестра придерживает младшую, сидящую верхом на пони, и водит его кругами у входа во дворец, хотя королева Анна, если бы это увидела, впала бы в ярость. Лицо Марии озаряла улыбка всякий раз, когда малышка просила, чтобы ее взяли на руки, или пыталась неуверенно выговорить ее имя, коверкая его по-детски: «Мар-Мар». Я про себя очень гордилась тем, что меня дитя всегда называло ясно и четко: «Кэт».

Со всей осмотрительностью я старалась оказывать Марии молчаливую поддержку, и она, я знаю, была так же молчаливо за это признательна. И все же она угасала, худела, под глазами залегли черные тени. У нее были жуткие головные боли, которые она называла мигренями, а нерегулярные месячные истечения причиняли ей невыразимые страдания. Долгие часы Мария проводила, молясь на коленях в своей каморке, которая служила ей, наверное, единственным утешением. Меня мучило то, что заботливая королева Анна то и дело присылала или привозила сама красивые наряды для своей дочери, тогда как Мария ходила, по-моему, всегда в одном и том же черном платье, словно предвестница грядущих бед. Да, как я ни старалась временами подражать во всем королеве Анне, как ни восхищалась ею, все же я горько сожалела о девушке, которой досталась столь жестокосердая мачеха. Мария терпеть ее не могла и признавать не желала.

Мое честолюбивое стремление служить при королевском дворе заметно поостыло, и я стала смотреть на милые сердцу сельские пейзажи как на убежище от соблазнов придворной жизни. Хэтфилд-хаус, некогда загородная усадьба епископа Илийского, представлял собой красивое здание, выстроенное по периметру четырехугольника. К югу от него раскинулись парки и фруктовые сады. Мы могли прогуливаться еще и по широкой лужайке, окаймленной могучими старыми дубами.

В здании был огромный холл, которым мы пользовались редко, предпочитая прелести обширной гостиной с выходившими на солнечную сторону громадными окнами; была там и крытая галерея для прогулок в дождливую погоду. Спальни в верхних этажах были маленькие, но для одной места там хватало, а вид из окна открывался замечательный.

За пределами нашего мирка, который вращался вокруг ненаглядной малышки Елизаветы, быстро подраставшей, времена наступали мрачные. Волею короля и стараниями Кромвеля парламент принял законы, согласно которым Мария объявлялась незаконнорожденной дочерью, а Елизавета провозглашалась наследницей престола. Кроме этого, парламент отдельным законом обязал всех присягнуть на верность королю как верховному главе англиканской церкви. Отказ подписать присягу мог повлечь за собой обвинение в измене, а изменников ждала страшная казнь: повешение, растягивание на дыбе или четвертование. Король так твердо вознамерился подчинить своей воле всех и каждого, что посылал на смерть любого, кто осмеливался ему противиться: начиная со своего старого близкого друга сэра Томаса Мора[41] и заканчивая никому не известной монахиней из Кента. В Хэтфилд-хаусе мы все послушно подписали присягу. Меня радовало то, что влияние католической церкви ослабело, однако я ощущала горечь от того, каким образом это было достигнуто. Теперь власть короля (а вместе с ним и Кромвеля) стала поистине безграничной.

Крошку Елизавету я обожала, но волновалась за Марию. Да нет, присягу она подписала и даже вынуждена была в конце концов смириться со своим положением, но продолжала чахнуть буквально на глазах. Мария почти ничего не ела. Я знала, что она, как и ее матушка, боится быть отравленной. Наконец Мария серьезно занемогла, и леди Брайан послала за королевским лекарем. Она боялась, что если дочь короля умрет в усадьбе, вверенной ее попечению, то в этой смерти могут обвинить нас.

Кромвель не единожды (через мастера Стивена) выражал свое неудовольствие уклончивостью моих донесений. Раз уж я была настолько добра к леди Марии (а я так и не узнала, кто еще в нашей свите шпионил за ней), то лучше мне использовать это — наставлял Кромвель — для того, чтобы сблизиться с Марией, иметь возможность пристальнее наблюдать за ней и изобличить ее в измене королю и Англии. Но если Мария и переписывалась тайком со своей матерью (которая тоже была тяжело больна) или с испанским послом, я об этом ничего не знала. Как бы там ни было, мастер Стивен ясно дал понять, что мне надлежит следить за Марией ястребиным оком и отыскать какую-нибудь зацепку, благодаря которой Кромвель предоставил бы королеве или королю-отцу основания заточить принцессу в Тауэр.

Такой момент наступил, когда королевский лекарь прибыл в Хэтфилд-хаус и пошел прямо в каморку, чтобы осмотреть Марию.

Давным-давно было приказано ни в коем случае не оставлять Марию наедине с посторонними посетителями, дабы она не могла через них сноситься с матерью или союзниками-испанцами. В тот день она попросила меня присутствовать в ее комнате, однако с нами были еще две фрейлины, замершие у двери. Я же стояла у самого ложа, в ногах, держась за столбик балдахина и сожалея о том, что ничем не могу помочь Марии.

Королевский лекарь, хоть и приехал из самого Лондона, был одет в традиционную длинную мантию с густой меховой опушкой на широких рукавах. Еще с тех пор, когда я болела (и не смогла из-за этого поехать во Францию), я выяснила для себя, что чем больше меха, тем ученее лекарь. Этот, судя по всему, был очень искусным. Круглый гофрированный воротник гармонировал с кружевными манжетами, весьма запыленными, а на голове у лекаря была шапочка без полей, с наушниками. Он пустил Марии кровь, спросил, под каким знаком зодиака она родилась, затем протер ей лоб очищенной лавандовой водой, чтобы избавить ее от мигрени.

— Уважаемая леди, — сказал лекарь после того, как дал больной разные травы и целебные настои (в состав одного из них, по его словам, входил толченый жемчуг — хорошее средство от головной боли), — я полагаю, что ваше заболевание может частично проистекать из тех обстоятельств, в коих вы оказались.

Мои глаза расширились от удивления, я навострила уши. Хочет ли королевский лекарь выудить из Марии рискованный ответ или же искренне ей сочувствует, критикуя то, как с ней тут обращаются?

Глаза Марии наполнились слезами. Я увидела, как она кивнула лекарю и схватилась за его руку. Мне было известно, как остро ей не хватает человеческой доброты и участия.

— Доктор, пока вы здесь, — сказала Мария, — не возражаете, если я немного попрактикуюсь в латыни? Я давно уже ею не занималась и боюсь, что многое позабыла.

— Можно, госпожа моя, — кивнул ей лекарь, надевая капюшон.

Она заговорила — быстро и, как мне показалось, с отчаянием. Мои познания в латинском языке оставляли желать лучшего, но общий смысл ее речей я уловила. На безупречной латыни Мария умоляла лекаря сообщить Эсташу Шапюи[42], испанскому послу в Лондоне, что с ней ужасно обращаются при дворе ее сестры — по распоряжению жены короля: Она только так и называла королеву — uxor regis, «жена короля», — и я не могла не восхититься ее смелостью.

— И еще, умоляю, скажите, пожалуйста, одному только Шапюи, — быстро проговорила Мария все на той же латыни, удерживая лекаря за руку (в тесную каморку вошла леди Брайан — посмотреть, помогает ли лечение), — что король грозит казнить меня за упрямство и непокорность, но вина за это ложится лишь на ту женщину, которая околдовала его!

— Ах, госпожа моя, — отвечал ей доктор по-английски, торопливо поднявшись и погладив ее по плечу, — я буду молиться, чтобы вам стало лучше. А латинским языком вы владеете в совершенстве.

Тут он кивнул, пожал ей руку и стал спускаться по лестнице — остаться на ночь ему не разрешили.

(Здесь я сделаю дополнение. Много лет спустя я узнала, что храбрый королевский лекарь действительно сообщил испанскому послу о плачевных условиях, в которых находилась Мария, однако упросил того не заявлять протеста королю, чтобы не подвергать ее еще большей опасности.)

Когда доктор ушел, из глаз Марии покатились слезы. Она сморгнула их и молча, с мольбой в глазах посмотрела на меня. Она отлично знала, что я неплохо владею латынью — ведь мы с ней, случалось, беседовали на этом языке, пока управляющий не сделал нам выговор: во владениях английской принцессы надлежит говорить только на королевском английском[43]. И теперь Мария доверилась мне, надеясь, что я ее не выдам.

Тем вечером я задумчиво сидела с пером в руке над листком бумаги. Было ясно, что у меня есть именно то, чего желал Кромвель и, несомненно, королева: повод заключить Марию в Тауэр — и это в лучшем случае. Кромвель так много для меня сделал, а от его расположения во многом зависело мое будущее. Анна Болейн удостоила меня своей дружбы и доверила находиться возле ее обожаемой дочери, которую я тоже любила и готова была оберегать.

И все же я скомкала чистый лист бумаги и бросила его в слабо горевший огонь. А назавтра, когда королевский управляющий лорд Шелтон, отец моей подруги Мэдж, спросил меня, слышала ли я, что говорила по-латыни лекарю леди Мария, я ответила, что она цитировала отрывки из записок Цезаря о завоевании Галлии, а также называла своего отца Цезарем Англии, который сумел завоевать сердца своих подданных.

Должна признать, что я к тому времени научилась лгать и не побоялась пойти против правды, даже если это грозило заточением и не отвечало требованиям тех, кто стоял у власти. Это умение весьма пригодилось мне на службе у Тюдоров и позднее.

«К нам едет король! К нам едет Кромвель!» Во дворце начался переполох.

Королева часто здесь бывала, однажды вместе с его величеством, но теперь король приезжал самостоятельно, чтобы повидать Елизавету. Захочет ли он повидаться и со старшей дочерью?

У бедняги Марии была надежда на это, несмотря на все, что ей довелось пережить. Теперь я могла ее понять. Пусть отец предал и ее, и ее мать, она все равно любила его и стремилась добиться его расположения — не только для того, чтобы вновь попасть в список возможных наследников, но и потому, что инстинкт заставляет дочь любить своего отца, даже если это плохой отец. Да, это я понимала.

Все еще слабая после перенесенной болезни, Мария ожидала в своей каморке и молилась о том, чтобы отец позвал ее, когда будет качать на колене Елизавету или носить ее на руках по всему первому этажу, отмечая, что она вылитый Тюдор. Я должна, однако, повторить, что у Елизаветы были такие же, как у матери, глаза и изящные руки с длинными пальцами. Хотя девочке не исполнилось еще и двух лет, было заметно, что она унаследовала от Анны и любовь ко всему изящному, и стремление наряжаться и прихорашиваться. Да, и еще ей достался горячий, вспыльчивый характер — и от Тюдоров, и от Болейнов — эдакая взрывчатая смесь.

Но в тот день единственным гостем, который захотел повидаться с Марией, оказался Кромвель. Я проходила через холл и слышала, как он сурово выговаривал ей за то, что она столь упрямо не желает склониться перед королевой и не хочет понять: теперь она незаконнорожденная дочь, а не наследница престола. Когда Кромвель выходил из комнатки Марии, я нырнула в соседнюю, чтобы он не догадался, что я подслушивала. Мне он уже сделал выговор за то, что я до сих пор не дала ему «взрывчатого материала», дабы он мог раз и навсегда разделаться с Марией Тюдор. Но одновременно он велел мне постараться завоевать привязанность маленькой принцессы, ибо за ней будущее.

Когда все находились вместе с королем в большом зале, я по стучала в комнату Марии.

— Кто там? — послышался ее легко узнаваемый негромкий голос.

— Это Кэт, миледи.

— Входи.

Мария сидела у стола перед зеркальцем, комкая в руках платок, словно после беседы с Кромвелем лишилась последних сил. Глаза и нос у нее были красными.

— Я тебе, Кэт, скажу не на латыни, а на простом английском языке: я ужасно на него сердита, но все равно люблю его и очень хочу с ним повидаться.

Я понимала, о ком она говорит.

— Но меня не собираются к нему приглашать. Уже много лет я его не видела, а он даже не желает сказать мне «здравствуй» или «до свидания». Лучше бы мне умереть!

— Нет, нет! — воскликнула я и тоже расплакалась. Я опустилась на колени возле ее табурета — пусть, если кто-то войдет, думает, что я преклоняю перед ней колена. — Миледи, есть слишком много такого, ради чего вы должны жить. Ваше наследие, ваша матушка…

— Да, да, — ответила Мария и прижала руки к губам. — Никому не говори, что я тут горевала. Я должна доказать отцу, что я действительно его дочь — сильная, мужественная… — Она замотала головой и высморкалась.

— Вы можете помахать ему рукой на прощание.

— Меня же не подпустят к нему.

— Я знаю место на самом верху, откуда его величество сможет вас разглядеть, когда будет садиться в седло, но только вам придется подняться по длинной лестнице внутри большой башни, потом в башенке — на самый верх оборонительных сооружений.

Мария вскинула голову.

— На этой башне я смогу вести собственную битву, — произнесла она, кивая. — Может быть, он меня и не увидит, зато я увижу его, пусть и издали. Только я еще так слаба после болезни. Ты мне поможешь?

«Черт бы его побрал — их всех вместе», — сердито подумала я, но вслух сказала:

— Помогу, но идти надо прямо сейчас.

Мария, задыхаясь, одолела винтовую лестницу. Помогая ей взбираться, я поддерживала особу королевской крови за талию и за локоть.

Наконец мы поднялись — и оказались на легком ветерке, под удивительно ярким солнцем. Наверное, мы успели как раз вовремя, потому что слышно было, как храпят и бьют копытами кони на парадном дворе, а еще до нашего слуха доносился гул голосов.

— Остальное я сделаю сама, — сказала Мария, пожимая мне руку. — Никто не должен знать, что ты мне помогала. Ступай вниз, пусть тебя увидят в общей толпе.

— Слушаюсь, ваше высочество, — ответила я, употребив запрещенную форму обращения к ней.

— Милая Кэт, я не забуду твоей доброты. Ступай же! — велела Мария и слегка подтолкнула меня.

Когда я выбежала из боковой двери на главный двор, я тоже задыхалась и обливалась потом, но успела смешаться со свитой, окружившей королевский кортеж. В уголке вымощенного булыжником двора толпились работники, которые, несомненно, с восторгом смотрели на короля. Все приготовились пожелать его величеству доброго пути. Я подняла голову и увидела Марию: она махала рукой, опираясь на зубцы башни.

Остальные тоже заметили ее и завертели головами. Рты открылись от удивления. Король успел вскочить в седло и лишь тогда увидел задранные вверх головы. Он поднял глаза.

Воцарилась полная тишина. Было слышно лишь, как поскрипывает седло да конь бьет копытом о булыжник.

Мария подошла к краю. Придерживая юбки, она преклонила колени в знак покорности своему отцу и королю. Я затаила дыхание, вспомнив ее слова о том, что лучше бы ей было умереть. Я надеялась, что она не бросится вниз головой в знак протеста. Виновата в таком случае буду я, потому что это я подала ей мысль подняться на верхушку башни.

По-прежнему сидя в седле, король сорвал с головы бархатную шляпу, украшенную плюмажем, красивым плавным жестом взмахнул ею и поклонился Марии.

— Доброго тебе дня и крепкого здоровья, дочка! — крикнул Генрих, потом развернул коня и поскакал впереди кортежа прочь со двора под ликующие возгласы толпы, махавшей ему вслед.

Хорошо, что король скоро скрылся за стенами усадьбы и помчался по посыпанной гравием дороге. Иначе он мог бы заметить, что простолюдины и даже кое-кто из благородных господ выкрикивают приветствия — и приветствия эти были адресованы не королю, а католичке, наполовину испанке, которая некогда была принцессой Уэльской.

Глава восьмая

Лондон, дворец Уайтхолл,

26 ноября 1535 года

— Милая моя Кэт! Как я рада, что мы снова встретились! Я тоже рада была видеть свою старую подругу, Джоанну Чамперноун, которая теперь, в свои двадцать два года, была замужней дамой, леди Денни. Прежде она уже успела овдоветь, хотя чаще умирали женщины, обычно во время родов, оставляя одинокими молодых мужей. Но, несмотря на радость этой встречи, я была не в восторге от того, что королева вновь вызвала меня ко двору. Почти два года я провела вдали от светской жизни; в этот промежуток времени и прибыла сюда леди Денни со своим супругом, к которому король весьма благоволил. В ходе массового упразднения монастырей сэр Энтони Денни получил богатые земли, а затем был назначен придворным летописцем — хранителем личных бумаг короля. По правде говоря, сэр Энтони вел подробные записи обо всех, кто получил или купил бывшие церковные земли. Проявленная королем щедрость оставалась достаточно надежным способом держать в узде подданных, которые иначе могли бы проявить недовольство из-за растущего влияния короля — и в государственных делах, и в церковных.

Джоанна стала фрейлиной королевы. Число фрейлин ее величества возросло до без малого двадцати. И вот теперь я радовалась тому, что снова оказалась вместе со старой подругой, но вместе с тем тревожилась, как пройдет новая встреча с Анной, появления которой мы вместе с Джоанной ожидали в личных покоях королевы. Единственное, что меня утешало (и в то же время немало огорчало) — мне не придется столкнуться лицом к лицу с Джоном Эшли, которого я так долго избегала и которого покинула, даже не попрощавшись. Отец его был серьезно болен, и Джон отправился на несколько месяцев домой, чтобы помогать своему единокровному брату заботиться о лошадях.

Джоанна взахлеб рассказывала мне о жизни при дворе, а я слушала ее с грустной улыбкой: когда-то я и сама пережила такое же радостное возбуждение, какое владело ею ныне. По крайней мере, Джоанна имела влиятельного защитника в лице своего мужа. С сожалением услышала я о возвышении Сеймуров: мало того, что любимая сестра Тома Джейн прибыла ко двору и обратила на себя внимание короля, так еще и Эдуард Сеймур получил назначение в личную свиту его величества. А Том должен был вскоре возвратиться из-за границы, где выполнял очередное важное поручение, и я с ужасом ожидала встречи с этим негодяем.

Джоанна указала мне на Джейн Сеймур, но я и без того смогла бы ее узнать — так прочно врезались в мою память черты лица Тома. Джейн отличалась от братьев цветом волос и глаз, однако нос и губы у нее были такими же, как у всех Сеймуров, а о ее светлых волосах и голубых глазах Том мне в свое время рассказывал. Пока Джоанна щедро потчевала меня рассказами о своей семье, я бросала украдкой взгляды на девицу Сеймур. Та казалась полной противоположностью своих братьев, общительных и напористых. Разительно отличалась она и от своей обаятельной, отважной царственной госпожи, черноволосой и темноглазой. Анна ратовала за новую веру, тогда как Джейн, по словам Джоанны, все еще была католичкой. Если бы мне пришлось как-то подытожить свои наблюдения за сестрой Тома, я бы назвала ее милой, застенчивой и рассудительной. «Положил на нее глаз король или нет, при дворе ей долго не продержаться», — решила я.

Еще меня удивило то, как много мужчин из свиты короля (в их числе и Томас Уайетт, сочинитель стихов) толпится в этой комнате, прилегающей непосредственно к опочивальне королевы. В прежние времена не так-то просто было пройти через анфиладу комнат и приблизиться к святая святых. В приемный зал могло входить большинство придворных; в гостиной отсеивали всех, кроме приближенных к королеве особ; еще более узкий круг имел доступ во внутренние покои и уж тем более в зорко охраняемую опочивальню. За те годы, что меня не было при дворе, Анну перестали ревниво оберегать.

Вдруг все головы повернулись в одну сторону. Придворные стали подталкивать друг друга локтями, и мы с Джоанной замолчали: из-за двери опочивальни Анны послышались громкие голоса. Можно было ясно различить слова королевы:

— Джордж, я до смерти устала от всего этого! Она ведь хворает, так отчего же ей не умереть?

— Бывшей королеве или леди Марии? — прошептала я на ухо Джоанне.

— Речь может идти о любой из них, — также шепотом ответила она.

— Девиз Екатерины «Смиренна и верна», — возбужденно продолжала между тем Анна, — так почему она ему не следует? Она непомерно возгордилась, пренебрегает даже волей государя!

— Но ведь, с ее точки зрения, она доселе хранит верность королю, — донесся голос Джорджа Болейна.

— Ты так говоришь, словно ты на ее стороне! Вот у меня на гербе девиз «Весела и счастлива», а я совершенно несчастна! Не…

— Говори тише.

— Не стану. И не смей мне возражать! Я здесь королева!

К счастью, голоса их все же стали звучать приглушенно. Щелкнул дверной засов, и придворные поспешили отвернуться от входа в опочивальню. Некоторые завели праздные разговоры между собой, иные, как я видела, просто воздевали глаза к небу, словно желая сказать: «Таковы уж манеры у этих Болейнов». Вернувшись ко двору, я успела понять одно: пусть Анна и была уже несколько лет королевой, все равно знать до сих пор не принимала «этих выскочек Болейнов». И мне на ум невольно приходила мысль: ненавидят ли так же и Кромвеля за его стремительное возвышение?

Так значит, между королем и королевой разлад, а мы у себя Хэтфилд-хаусе ничего об этом не ведаем? Возможно, бывшей королеве Екатерине жилось даже лучше в изгнании, вдали от двора. Но мои мысли возвращались к ее любимой дочери Марии, которая тоже была больна от горя и отчаяния.

Раскрасневшийся, встревоженный, вышел из опочивальни Анны Джордж Болейн, лорд Рочфорд, и пошел дальше, ни на кого не глядя. Волосы взъерошены (его ли рукой или же рукой сестры), дублет[44] сидит криво. У меня мелькнула мысль: «А не пришлось ли им сцепиться в буквальном смысле слова?» Не говоря никому, даже своей жене, ни слова, Джордж стремительно пересек комнату и вышел вон. Мне тоже хотелось бежать отсюда, хотя королева и вызвала меня, дабы явить свою милость. Я страшилась встречаться с Анной, когда она не в духе. В оправдание можно придумать подходящую историю о том, как я смертельно устала или даже заболела после вчерашнего путешествия.

Я уже повернулась к Джоанне, чтобы извиниться и улизнуть, но тут неожиданно встретилась глазами с манерным красавчиком, несколько женоподобным, державшим в руках лютню. Наряд его был изыскан, а золотисто-каштановые волосы завиты колечками.

— Мистрис Чамперноун, — обратился он ко мне чарующим голосом, — ее величество готова принять вас.

— Мы с вами не знакомы, — сказала я.

Тем временем люди, присутствующие в комнате, снова заговорили громче. Их голоса напоминали мне жужжание пчел у отцовских ульев.

— Марк Смитон, лютнист королевы, к вашим услугам, — представился красавчик и поклонился, изящно взмахнув ярко-зеленой шапочкой с помпоном.

Я вопросительно взглянула на Джоанну, та кивнула головой. «Право, — подумала я, — куда катится двор Анны, если она позволяет себе подобные стычки с братом, а посетителей провожает к ней музыкант?» Лютнист протанцевал к опочивальне, пропустил меня вперед и притворил дверь.

Когда я оказалась в просторной комнате Анны, у меня буквально сперло дыхание от густого аромата духов. Делая реверанс, я обратила внимание на то, что по всему устланному камышом полу разбросаны в беспорядке шелковые и атласные подушки, будто теперь в этом покое принято было садиться на пол, а не на табуреты или в кресла. К моему удивлению, Марк Смитон прошествовал прямо к ложу, сел на нем, скрестив ноги, и стал наигрывать на лютне незнакомый мне печальный мотив.

— Кэт, дорогая, — обратилась ко мне Анна таким тоном, словно не было у нее ни забот, ни хлопот, — что там нового у Елизаветы? — Жестом она пригласила меня присесть к столику с полированной дубовой столешницей, стоявшему у заиндевевшего окна; за окном зловеще завывал ледяной ветер. Такая быстрая смена настроения, подумала я, вполне соответствует мелодиям Смитона, который уже лихо наигрывал на своей лютне развеселую гальярду. — Расскажи свежие новости о моей любимой доченьке, со всеми подробностями, — потребовала королева, когда мы сели почти рядом (нас разделял только угол стола).

И я добрых полчаса развлекала ее подробнейшим рассказом о милой крошке. У меня стало теплее на сердце, когда я увидела, как посветлело лицо королевы, как улыбка заиграла у нее на губах. Вместе с тем меня поразило то, как постарела Анна, даже по сравнению с тем, какой она была в октябре, когда в последний раз приезжала в Хэтфилд-хаус. Под глазами залегли глубокие тени, кожа приобрела нездоровый оттенок. Королева сильно исхудала. Несмотря на ее любезное обращение, Анну, казалось, сжигала лихорадка. Ее длинные пальцы беспрестанно двигались. Королева настолько ушла в себя, что даже забыла прикрыть левую руку с крошечным шестым пальцем. Анна жадно слушала мои рассказы о новых забавах Елизаветы, о том, какие новые слова она научилась выговаривать, о ее любимых игрушках, а тем временем искусный Смитон, не останавливаясь, переходил от одной мелодии к другой.

— Ладно, мне нужно встряхнуться, — сказала наконец Анна, осушая бокал с вином. Я тоже выпила немного этого напитка. С той страшной ночи после коронации Анны я больше никогда не пила слишком много, но от долгих рассказов у меня пересохло во рту. — Наша малышка принцесса прибудет на святки ко двору, — сообщила Анна. — Я постараюсь сделать так, чтобы к тому времени здесь уже не было той, кого называют «леди», а значит, можно будет веселиться и зачать новое дитя — братца для моей милой доченьки.

Я знала, что через несколько месяцев после рождения Елизаветы у королевы случился выкидыш, а затем ей показалось, что она снова беременна, хотя это было не так. Из сказанного ею я заключила, что они с королем по-прежнему делят ложе — во всяком случае, время от времени. Меня позабавило то, что придворные называют Джейн Сеймур «леди» — ведь именно так называли и Анну, когда я впервые оказалась при дворе. Как сказал когда-то Кромвель, «нет ничего нового под солнцем, однако король Генрих любит перемены».

Вдруг Анна наклонилась над столом ближе ко мне и, схватив меня за руку, заговорила:

— Это я, а не Кромвель, вернула тебя ко двору. Мы с ним спорили по этому поводу, и я сказала, что, если он и дальше будет пытаться препятствовать мне, я выпрошу у короля его голову. Тебе я доверяю и прошу ради меня не спускать глаз с мистрис Джейн Сеймур. Король еще не сделал решительного шага, но я полагаю, что он ходит вокруг нее, как охотник, загоняющий лань.

Я смотрела на нее во все глаза, не в силах произнести ни слова. Кто угодно, только не Сеймуры! Значит, Анна ревнует к этой «леди». Джейн представляет для нее угрозу, как сама она представляла угрозу для королевы Екатерины. И поэтому Анна отважилась на крайнее средство, оторвала меня от своего любимого дитяти. Вот как повернулось колесо фортуны! Но я понимала и ее ненависть, и ее страх перед отпрыском семейства Сеймуров. Мне хотелось обнять королеву, поплакать вместе с ней, но я лишь кивнула и сказала:

— Я сделаю все, что в моих силах.

Наступили и прошли рождественские праздники, счастливое время для четы Тюдоров. Королева, верная своему слову, вновь носила под сердцем ребенка, а король светился надеждой. Я же была в восторге, когда леди Брайан на праздники привезла ко двору Елизавету. Малышка не забыла меня — обвила ручонками, чтобы я взяла ее на руки. Могу поклясться: эта девочка уже тогда была не по летам развита, но не настолько (и слава Богу, как выяснилось), чтобы постичь и запомнить те события, которые произошли позднее, в новом, 1536 году.

8 января пришла весть о том, что накануне в замке Кимболтон скончалась Екатерина Арагонская. Мне чуть не стало дурно, когда по этому поводу устроили празднества. Король, одетый в канареечно-желтый наряд, никак не похожий на траурные белые одеяния, радовался и весь день не спускал с рук Елизавету, а тем временем Анна резвилась в своих покоях. Она вела себя безрассудно, нередко просто неразумно, словно желала показать, что теперь ей все нипочем. Чем больше увивался король вокруг мистрис Сеймур, тем больше внимания расточала Анна мужчинам-придворным.

— Что годится для гусака, то и гусыне подойдет! — как-то воскликнула она, переиначивая старинную поговорку, и стала устраивать в своих покоях пирушки, иной раз с участием наиболее доверенных приближенных его величества.

Король, влюбившийся в новую пассию (которая, как и Анна, была на удивление умна и умела держать нетерпеливого венценосца на расстоянии), тоже вел себя так, словно был неуязвим: устраивал то маскарады, то танцы, то охоты, то турниры. В середине января на рыцарском турнире в Гринвиче с ним случилось несчастье: он свалился с седла, попал под копыта коня и более двух часов пролежал без памяти; потом медленно стал выздоравливать. Но на ноге образовались язвы, и с тех пор Генрих стал хромать.

Лишь 29 января тело Екатерины Арагонской погребли в аббатстве Питерборо. В последний путь ее провожали профессиональные плакальщицы — и, как стало известно позднее, немало ее бывших подданных-англичан, которые рядами выстроились вдоль дороги, чтобы выразить уважение почившей королеве. Анне подданные никогда не выражали искреннего уважения, разве что немногочисленные клевреты-протестанты да еще жители ее родного графства Кент.

И в тот же самый день с треском провалилась миссия, порученная мне Анной. Без большого труда я сошлась с мистрис Сеймур, молясь лишь о том, чтобы Том не вернулся ко двору. Но в один прекрасный день он появился и широкими шагами направился к нам, когда мы, как обычно в дурную погоду, гуляли по галерее. Он еще не успел снять дорожные сапоги и забрызганную грязью накидку, которая так и хлопала на ветру от его быстрого шага. Подмигнув мне (я с удовольствием подбила бы ему этот самый глаз), Том заключил в объятия сестру, даже закружил ее, оторвав от земли.

— Я скучала по тебе, братец, — сказала Джейн, когда он отпустил ее и она отчистила грязные следы, которые остались на ее парчовом платье. — С Эдуардом так скучно, а его жене не нравится все, что бы я ни делала. Но теперь ты вернулся домой, и мы славно повеселимся.

Я стояла достаточно близко, чтобы расслышать их слова, произнесенные шепотом.

— А разве с его величеством не весело? — спросил Том, почти вплотную прижимаясь губами к ее виску, так что над ухом Джейн затрепетал локон.

Черт бы побрал этого негодяя, но я как будто снова ощутила его горячее дыхание на своем виске, почувствовала, как он сильно сжимает меня.

— Он старается, — прошептала в ответ Джейн, — но я блюду свою клятву и храню целомудрие.

— Для тебя же лучше и впредь так поступать! — воскликнул Том, а потом отступил от нее на шаг и повернулся ко мне.

«Каков лицемер, каков подлец!» — подумала я.

— Джейн, а Кэт Чамперноун говорила тебе, что мы с ней старые друзья, еще с тех пор, когда оба только-только появились при дворе?

— Нет, этого я не знала, — ответила Джейн, шутливо погрозив мне пальцем. — Милая Кэт, ты должна рассказать все-все о моем непослушном братце, — сказала она с улыбкой. — Ну, давай. А тебе, Том, надо смыть с себя дорожную пыль. Потом мы увидимся.

Ах, как он был галантен с дамами, даже с собственной сестрой. Со дня возвращения ко двору я не раз слышала, как та или иная смазливая фрейлина спрашивает Джейн, скоро ли воротится ее брат, и при этом томно вздыхает.

Джейн взяла меня за руку. Это было в ее манере — она всегда старалась прикоснуться к тем, кто ей нравился. Но я почувствовала, что вот-вот сердито оттолкну эту изящную нежную руку. Как смеет этот лживый Сеймур дразнить меня, после того как осмелился на меня наброситься, а потом рассказать Кромвелю и бог весть кому еще, будто это я упала к нему в объятия!

— Давай же, рассказывай, Кэт! — воскликнула Джейн и потянула меня подальше от остальных.

Она затащила меня в нишу и, без сомнения, ожидала, что я выложу ей все о своих отношениях с Томом. А может быть, подумалось мне, он специально все это подстроил, чтобы проверить, не выдам ли я, что он со мной сделал. Но тут мы с Джейн обе замерли, пораженные: в глубине ниши выглядывал из-за бархатных занавесей сам король. Не собиралась ли Джейн сделать меня невольной дуэньей на этом свидании, о котором они с королем заранее условились? Да нет, было заметно, что для нее это тоже полная неожиданность.

— Ах, ваше величество! — только и промолвила она, но сумела сделать изящный реверанс прежде, чем я опомнилась.

Мне стало ясно, что король наблюдал за нами, вероятно, подкарауливая Джейн.

— Мистрис Чамперноун, — проговорил он, сперва запечатлев долгий поцелуй на губах Джейн, а затем быстро поцеловав и меня, — как приятно снова видеть вас при дворе. Леди Брайан очень высоко отзывается о том, как вы служите нашей принцессе Елизавете.

— Я люблю принцессу, которая вполне достойна вашего величества. — Мне очень хотелось добавить: «Как и принцесса Мария», — но на это я не отважилась, пусть король и казался опьяненным любовью; он не отрывал взора от Джейн, меня же слушал вполуха.

— Вы можете подождать среди прочих фрейлин, — сказал он мне, продолжая пожирать Джейн горящими глазами, которые казались такими маленькими на его широком, пышущем здоровьем лице. — И никому не говорите о том, что я здесь.

Я еще раз присела в реверансе и покинула их. Что бы там ни приказал его величество, мне придется доложить королеве, что ее супруг преследует Джейн и пожелал остаться с ней наедине — иначе Анне сообщит об этом кто-нибудь другой. Я стала снова прогуливаться по галерее вместе с другими фрейлинами, когда вдруг услышала отчетливое шлепанье туфелек на пробковой подошве — в последнее время королеве очень нравилось носить такие. Да, это она приближалась к нам быстрым шагом — несомненно, сейчас она наткнется на короля и Джейн, укрывшихся в нише.

Мы все четверо повернулись в ту сторону, но только я знала, что Джейн в этой нише не одна. Я уже готова была закричать во всю глотку: «Ах, посмотрите, сударыни, сама королева идет к нам!» — и таким образом предупредить Джейн, но было уже слишком поздно. Тут же разразилась настоящая буря.

Анна заглянула в нишу и завизжала:

— Сейчас же встань с его колен, шлюха! Продажная тварь! — И, воздев кулаки, Анна, к всеобщему ужасу, устремилась внутрь.

Послышался громкий шлепок. Она ударила короля? Но вот выскочила из ниши Джейн, прижимая руку к щеке. Ее юбки были смяты, корсаж перекошен.

— Мадам! — загремел король. — Ступайте прочь!

— Я ношу вашего принца, а вы здесь волочитесь за кем попало! — вопила Анна. — Что ж удивляться тому, что я страдаю. Мне так вас не хватает!

Ругань. Вопли. Громоподобный голос его величества. Когда Джейн пробегала мимо нас, я поспешила вслед за ней, надеясь лишь, что она не помчится к своему проклятому братцу Тому.

В тот самый день, когда похоронили Екатерину Арагонскую, Анна (как сказал со значением ее родной дядя герцог Норфолка) «выкинула своего спасителя». Пятнадцатинедельный плод уже достаточно сформировался, чтобы можно было понять: это был мальчик. Анна винила короля за те удары, что пришлось вытерпеть ее сердцу и душе. Она горячо утверждала, что сильно переживала, когда король свалился без памяти на турнире, а ее здоровью был нанесен непоправимый удар, когда она увидела, как столь нежно любимый ею мужчина ласкает другую женщину.

Его же величество (как мне поведали Мэдж и Джоанна) ответил на это:

— Из-за вас, мадам, я потерял моего мальчика! Других сыновей от меня не ждите!

Еще леди Джоанна рассказала мне, что его величество объявил во всеуслышание: к женитьбе на Анне его принудили колдовством. В конце концов, у нее действительно была ведовская отметина — шестой пальчик на левой руке. Бог не давал им сына, и для Генриха это было достаточным доказательством того, что брак с Анной можно признать недействительным.

— Он объявил их брак недействительным? Да еще и заподозрил ее в колдовстве? — в ужасе переспросила я Джоанну. — Какие страшные, безумные обвинения!

— Мой лорд Энтони полагает, что королю не терпится отделаться от Анны, — прошептала Джоанна.

Прошло еще два месяца. Весь двор жил в страшном напряжении, и я спросила королеву, нельзя ли мне отправиться обратно в Хэтфилд — ухаживать за Елизаветой. Анна до боли сжала мне руку и, глядя куда-то мимо меня, прошептала, пока Марк Смитон в другом конце комнаты в бешеном темпе наигрывал какой-то танец:

— Пока что нет, пока нет. Я нуждаюсь в том, чтобы меня окружали верные люди.

Мне хотя бы удавалось избегать встреч с Томом Сеймуром. Король отправил Джейн в имение ее семьи — Вулф-холл в графстве Уилтшир, а Тому поручил сопровождать и охранять ее, поскольку Эдуард был нужен при дворе. «Вулф-холл[45], — подумала я. — Какое подходящее название для родового гнезда этого похотливого губошлепа, этого волка в овечьей шкуре». Но если Анна полагала, будто бы одержала победу, избавившись от присутствия Джейн, она заблуждалась. Король просто отослал свою любимую подальше от двора, чтобы уберечь от тех жутких событий, какие они с Кромвелем втайне подготавливали.

На традиционном первомайском турнире[46] в Гринвиче они подожгли заготовленную ими шутиху, и лишь тогда нам всем стало ясно, что смертельная ловушка для королевы готовилась уже давно. В тот день меня там не было: у меня началась бледная немочь, меня сильно тошнило[47].

(Размышляя обо всем этом много лет спустя, я пришла к выводу, что все вышло для меня к лучшему. С тех пор как Елизавета стала подростком, она, оставаясь наедине со мной, настойчиво расспрашивала о своей матери, и мне трудно было хоть что-то утаить. Но я не видела, как арестовали ее мать, а потому могла с чистой совестью не рассказывать ей о том ужасном дне. Что же до иных страшных событий, последовавших далее, я лгала моей милой девочке, будто меня и там не было, ибо невыносимо было рассказывать ей о тех вещах, в которые я оказалась посвящена.)

Анну арестовали на первомайском турнире и сразу же отправили на барке в Тауэр. Там ей предоставили не какую-нибудь жалкую камеру, а королевские апартаменты. Среди обвинений фигурировали колдовство, государственная измена и прелюбодеяние с четырьмя приближенными короля — да-да, он готов был без сожалений пожертвовать своими закадычными приятелями, — в том числе и с ее родным братом Джорджем, что влекло за собой также обвинение в кровосмесительстве.

У меня даже сейчас все внутри переворачивается, когда я вспоминаю обвинения, сформулированные чрезвычайно подробно: якобы Анна и Джордж вкладывали языки друг другу в рот по примеру развращенных французов и так далее, и тому подобное. Кромвель арестовал Марка Смитона и пытал его, пока тот не сознался в плотской связи с королевой. Остальные обвиняемые отрицали это до самой смерти. Поэта и сановника Томаса Уайетта тоже заключили в Тауэр, но явно только для допросов, поскольку обвинений против него так и не выдвинули. Я снова и снова вспоминала те стихи, которые он писал Анне за несколько лет до этого, и гадала, могла ли она взойти на его ложе или еще раньше на ложе Перси, однако не могла себе представить, чтобы она изменяла королю с кем-либо из обвиняемых.

Кровавые письмена на стене были явно начертаны рукой хитрого Кромвеля, но короля я винила больше, чем его. Только подумать, колдовство и ведовство! Анна вела себя неразумно и неосмотрительно, не подозревая об опасности, но я ни на мгновение не поверила ни единому слову самых тяжких обвинений. От них меня только рвало сильнее и дольше, пока я не ослабела настолько, что едва держалась на ногах.

К несчастью, Кромвель велел мне встретиться с ним в розовом саду к востоку от дворца. И там меня ожидал удар, не менее тяжкий и жестокий, чем все те, которые уже обрушились: в саду был Джон Эшли. Он держал в поводу трех коней, среди них и Брилла — огромного гнедого, на котором скакал в тот день, когда мы впервые встретились. От неожиданности я чуть не упала — пошатнулась, отступила на шаг, и шипы тут же изорвали мои юбки и плащ.

— Я не хотел вас напугать, — произнес Джон глубоким, звучным голосом, который всегда почему-то действовал на меня успокаивающе. Я так долго не слышала его, но очень хотела услышать. — Разве лорд Кромвель не сообщил вам о нашем предприятии? Вот, я привел для вас свою любимую лошадку — Джинджер, — быстро продолжил Джон и потрепал по шее рыженькую кобылку, стоявшую рядом с двумя рослыми жеребцами. — Она любимица Брилла, прошлым летом принесла ему жеребенка.

Я кивнула и выпалила:

— Я не знала, что вы здесь! — Гадая, не намекал ли он на что-нибудь, сказав, что я поеду на подруге Брилла, я старалась отцепить несколько особенно настырных шипов. — Я полагала, что после падения Болейнов вы уже не вернетесь.

Джон подошел ко мне вплотную, наклонился, помог освободить юбки и, к моему величайшему удивлению, срезал мне в подарок красную розу. Я приняла ее дрожащей рукой.

— Моему отцу стало лучше, и я не могу больше отсутствовать при дворе, — объяснил Джон. — Я возвратился из уважения к Говардам, родственникам моей матери, и для того, чтобы помочь нашей королеве, хотя теперь ясно, что ей уже ничем не поможешь. Ее будут судить в Тауэре, и Кромвель говорит, что она обречена.

— Кому и знать, как не ему, — ответила я, не в силах скрыть глубокой неприязни в голосе.

Инстинктивно я верила Джону. Я чувствовала, что он меня не выдаст. Уже две недели я была больна и совсем ослабела, но теперь, когда оказалась рядом с ним, силы стали возвращаться ко мне, по жилам побежал огонь радостного возбуждения.

— Но что это за предприятие, о котором вы говорили, отчего оно касается нас и Кромвеля?

— Ага, я слышу, здесь поминают мое имя, верно? — За нашими спинами возник человек, который, несомненно, продумал и организовал падение Анны, — человек, готовый на что угодно, если король того пожелает. — Славно, что у вас на плаще есть капюшон, — проговорил он вместо приветствия. — Надвиньте его. Я все объясню вам по дороге.

Я не пошевелилась.

— Прежде мне нужно знать, куда я еду, — отважилась произнести я.

Кромвель и Джон тоже надвинули на лица капюшоны. Легкий майский ветерок, разумеется, был совсем не таким холодным, чтобы кутаться. Джон помог Кромвелю взобраться в седло, и стареющий сановник изрек, глядя на меня с высоты:

— Я полагаю, вы, как и Эшли, сочувствуете Анне Болейн, разве нет? Мы едем, чтобы оказать ей услугу, только и всего, так что в путь. Мы не стали брать королевскую барку, на которой нас могли бы заметить. Мы направимся к мосту, проедем по нему — всего трое верховых, так что успокойтесь, Кэт, и придержите язык.

Эта поездка на весеннем ветру, когда я впервые проехала верхом на лошади по оживленному Лондонскому мосту, вспоминается мне, словно в тумане. Королева попросила о свидании со мной, и Кромвель, должно быть, заключил с ней какую-то сделку. Это все, что мне удалось узнать у него. Мне было страшно оказаться в Тауэре, проехать по подъемному мосту через ров и спешиться в том самом дворе, где три года назад Анна со своими фрейлинами так радостно ожидала предстоявшей торжественной процессии и коронации.

Когда мы оказались внутри массивных стен крепости и спешились, Кромвель переговорил с комендантом Тауэра мастером Кингстоном, мрачным человеком высокого роста, а затем пошел вперед. За ним двигалась я, а позади — Джон и комендант. Я была благодарна Джону за то, что он поддерживал меня под руку, потому что ноги у меня дрожали, и отнюдь не от долгого пребывания в седле. Мы поднялись на второй этаж, прошли через настоящий лабиринт коридоров, безлюдных, покрытых густым слоем пыли, полутемных: закрывающие входы занавеси были задернуты, на мебель были наброшены чехлы. Да, то были те самые покои, где мы с радостным волнением ожидали торжественного въезда в Лондон и коронации Анны.

— Фрейлин отослали прочь? — спросил Кромвель стоявшего у двери стража.

— Да, милорд, — ответил тот и отступил в сторону, не сводя с нас настороженного взгляда.

«Значит, — подумала я, — Кромвель здесь частый гость, раз стражники знают, как к нему обращаться». Король назначил Кромвеля генеральным викарием, чтобы тот имел право наказывать тех, кто отказывался подписать клятву верности. Одновременно он получил важный пост лорд-хранителя Малой печати[48], но шепотом передавали слухи, что вскорости Кромвель возвысится и до титула пэра.

Капюшон все еще закрывал мое лицо, но я откинула его, когда мы вошли внутрь комнаты, показавшейся мне поначалу пустой. Я смутно помнила эти стены, обшитые дубовыми панелями, и сложенный из камня очаг. Сейчас огонь в нем не горел, а спертый воздух был сырым и холодным. В углу стояло ложе под балдахином, а из узкого окошка открывался вид на Темзу. Часто ли Анна смотрела на эту серую ленту реки, ведущую к свободе? Несомненно, смотрела, ибо в тени у окна она и стояла.

— Благодарю вас, Кромвель, — проговорила Анна, опустив подобающее обращение к сановнику, затем подошла ко мне и притянула меня к себе, взяв за руки.

Руки у нее были холодные и влажные. Она кивнула Джону, стоявшему за моей спиной, потом наклонилась ко мне.

— Кэт, я…

— Мы заключили договор, ваше величество, — перебил Кромвель, — а в договоре участвуют две стороны, они имеют взаимные обязательства.

Анна повернула к нему голову. Я была поражена тем, как хорошо она владеет собой.

— Я вам уже сказала: я повторю тщательно продуманный вариант ваших слов. Так что давайте мне текст речи. — Анна выхватила у него из рук бумагу и снова повернулась ко мне. — Джон, — произнесла она, — перстень при вас?

— Да, ваше величество.

На какой-то миг у меня мелькнула безумная мысль о том, что Анна по какой-то непонятной причине свела нас с Джоном здесь для обручения или даже для венчания. Джон шагнул вперед и вручил Анне маленький футляр из голубого атласа, который она нетерпеливо открыла. Там лежал перстень-медальон. Королева сдвинула рубин вместе с оправой, и под ним я увидела миниатюрный двойной портрет. Внешняя сторона золотого кольца была украшена чеканкой, вставками из слоновой кости и самоцветами. Когда Анна поднесла перстень к слабому свету, лившемуся из окошка, я разглядела: одна миниатюра представляла собой портрет крошки Елизаветы, а другая — очаровательный портрет самой Анны. Слезинка скатилась на изображение дочери, но королева тут же смахнула ее.

Кромвель приблизился, чтобы тоже рассмотреть миниатюры, но Анна сердито захлопнула медальон.

— Он прекрасен, — обратилась она к Джону, оттесняя плечом Кромвеля. — Кэтрин Чамперноун, — произнесла королева, надевая перстень на безымянный палец моей правой руки, — я вручаю вам это для того, чтобы вы передали перстень моей дочери. Вы отдадите его, когда она подрастет и уже не потеряет его случайно — когда она сможет все понять и узнает, что я любила ее. Кромвель, поклянитесь мне еще раз, что Кэт всегда будет находиться там же, где и Елизавета, — во всяком случае, до совершеннолетия принцессы. Вы ведь дали мне слово.

— Дал, ваше величество.

— И раз уж я не могу повидать свою девочку, — тут я невольно подумала о королеве Екатерине, которой Анна не позволяла видеться с дочерью, — вам, Кромвель, следует позаботиться, чтобы Кэт с перстнем была там в мои последние минуты.

— Это условие входит в наш договор.

У меня по телу пробежала дрожь. Я гордилась оказанной честью, но и страшилась ее. Говорила ли Анна о том, что я должна присутствовать при казни, если ее приговорят к смерти? И при этом перстень должен быть на моем пальце? Я уже хотела спросить об этом, но Анна заговорила снова:

— Я по-прежнему намерена заявить на суде о своей невиновности, пусть вы и сфабриковали эти обвинения. Вам понятно, Кромвель? Я ни в чем не виновата и скажу об этом прямо.

— Ваша речь на суде — это ваше дело. В пределах разумного.

— Разумного?! — воскликнула она с горьким смешком. — Ступайте теперь прочь, пока я не утратила власти над собой. А я не должна, не могу себе этого позволить.

Я с грустью подумала о том, что теперь она утратила власть над своей жизнью. В последнюю минуту, когда я сжала на прощание ее руку и уже собиралась уходить, Анна удержала меня, привлекла к себе и крепко обняла.

— Отдашь это моей бесценной солнечной девочке через много лет, — прошептала она и поцеловала меня в щеку.

— Передам, ваше величество. Клянусь, что всегда буду ей хорошей наставницей и добрым другом.

Кромвель повел нас прочь из комнаты. Прежде чем дверь за нами затворилась, я услышала громкий всхлип и подумала, не разрыдается ли сейчас Анна.

— Стало быть, та речь, которую вы ей дали, предназначена не для суда, милорд? — спросил Джон, когда мы вновь садились на коней в главном дворе крепости.

И даже громкие крики чайки, парившей над рекой, не смогли заглушить слов, которые вполголоса пробормотал Кромвель:

— Нет. Для эшафота.

После суда, который я сочла пародией на правосудие (позднее мне рассказывали, что один из судей, Генри Перси — первая любовь Анны, ныне герцог Нортумберлендский, — упал без чувств, и его пришлось вынести из зала), Анну признали виновной по всем статьям. Мужчин, проходивших по ее делу, постановили казнить на Тауэрском холме за пределами стен крепости, а Анну — на лужайке Тауэр-Грин внутри. Чтобы на место казни не попали ни ее сторонники, ни праздные зеваки, Кромвель никому не назвал точной даты и времени, но мне велено было явиться туда, ибо таков был его уговор с Анной. Сколько раз я потом молилась о том, чтобы никто не сказал Елизавете, что я присутствовала при казни ее матери!

Джон утешал и поддерживал меня. Я была признательна за то, что Кромвель позволил ему сопровождать меня в Тауэр в тот день, 19 мая. Мы отплыли от Уайтхолла на барке, взявшей на борт тех, кому предстояло стать свидетелями обезглавливания королевы — под конец король явил ей что-то вроде милости. Хотя за прелюбодеяние и измену он мог сжечь ее, Генрих все же согласился ограничиться обезглавливанием, и Анна стала первой женщиной, которая была казнена таким способом. Когда же она попросила прислать французского палача с мечом вместо обычного головореза с топором, он и на это дал свое согласие.

Я знала, что на казни будет присутствовать Кромвель; кроме того, мы слышали, что прибудут некоторые достопочтенные горожане, а также лорд-канцлер Одли, герцог Суффолк и герцог Ричмонд, внебрачный сын короля от его возлюбленной Бесси Блаунт.

К месту казни не был допущен ни один из уцелевших родственников королевы: ни родители, ни ее сестра Мария, которая была королевской фавориткой до того, как Генрих познакомился с Анной. Мария Болейн, ныне Мария Стаффорд, жила в безопасном отдалении от двора, в сельской глуши, вместе с мужем, которого отважилась сама для себя выбрать. При одной мысли об этом я тяжело вздохнула. Как бы я хотела, чтобы и мне так повезло — жить с любимым мужем вдали от бездушного двора, хотя на меня легло бы проклятие, если бы я покинула Елизавету.

Нам также стало известно, что сам король в этот день будет находиться на другом конце города, ожидая, когда пальба из пушек Тауэра возвестит ему о том, что он свободен и волен обручиться с Джейн Сеймур прямо на следующий день. Сеймуры, во всяком случае, проявили чувство такта: не стали присутствовать при казни и злорадствовать — они все были по уши заняты посредничеством между Генрихом и следующей королевой.

Когда мы проходили через ворота Тауэра, я чувствовала теплые лучи весеннего солнышка, меня овевал легкий ветерок с Темзы. Внутри же крепости было темно, а дышать стало нечем. Нам пришлось долго ждать. Было уже около полудня. Я вспомнила стихи, написанные Анной — кто-то, оставшийся неизвестным, вынес их за пределы Тауэра, и теперь их тайком читали при дворе. Я надеялась на то, что злобный Кромвель, если услышит об этом, не сочтет, что таинственный курьер — это я. Там были такие строчки: «В грязь имя втоптано, кровь из души моей — от лживых слов, жестокости людской… О, Смерть желанная, прими меня скорей и принеси обещанный покой…» В тот день я горячо молилась, чтобы Анна не утратила власти над собой, чего она боялась во время нашей последней встречи.

Этого не произошло. Ей удалось без запинки произнести речь, которую Кромвель передал ей в тот день, когда мы с Джоном побывали в Тауэре. Поскольку мы стояли в последнем ряду, я отважилась вскинуть руку, на которую был надет перстень с миниатюрными портретами, и увидела, как королева кивнула мне в знак того, что она все поняла и благодарна. Бедняжку Елизавету, как прежде ее единокровную сестру, объявили незаконнорожденной, и Анна сошла в могилу, зная об этом. В тот ужасный день я поклялась себе всей душой служить Елизавете и защищать ее, насколько это будет в моих силах, от тиранической власти мужчин. Анна Болейн, во всяком случае, перешла в мир лучший, чем наш.

Глава девятая

Хэтфилд-хаус,

13 октября 1537 года

У короля родился сын! У короля Генриха и королевы Джейн родился сын! Он появился на свет вчера во дворце Гемптон-корт и наречен Эдуардом. Принц Эдуард, наследник трона, родился вчера…

Недавно прискакавший гонец теперь, очевидно, стоял у подножия парадной лестницы и объявлял радостную новость. Его голос едва долетал до комнаты для занятий, расположенной на верхнем этаже, но Маргарет (мы с леди Брайан называли теперь друг друга просто по имени) вскочила на ноги и поспешила вниз. Я учила нашу подопечную, которой едва исполнилось четыре года (и которая уже умела читать), писать свое имя не печатными, а прописными буквами, причем она настояла на том, чтобы украшать их затейливыми завитушками, что меня просто изумило. Елизавета была целиком поглощена этим занятием и ни на что не отвлекалась. Несомненно, она еще не в силах была понять, что означала привезенная гонцом новость для нее самой, да и для всех нас.

Теперь она стала просто леди Елизаветой, незаконным отпрыском его величества, и жила в том самом доме, где некогда так страдала ее единокровная сестра Мария. Елизавета, как и Мария прежде, отчаянно нуждалась в одежде. Все меняется, но нет под солнцем ничего нового, как сказали царь Соломон и Кромвель.

Когда леди Брайан попыталась объяснить Елизавете, что у той отныне новый титул, наша бойкая маленькая госпожа, уперев руки в бока, требовательным тоном спросила: «Как это понимать? Прежде я была принцессой Елизаветой, а теперь стала леди Елизаветой?» Ее выдержка и острый ум не переставали удивлять меня, хотя именно этого и следовало ожидать, если вспомнить, кто были ее родители. Нрав она имела горячий, но умела быть терпеливой и сосредоточенной, если так было нужно. Слава Богу, я была единственным свидетелем того, что Елизавета не запрыгала от радости и не стала возносить хвалы Всевышнему по случаю рождения принца.

— У короля Генриха и королевы Джейн родился сын Эдуард, принц Уэльский! — доносился до нас приглушенный расстоянием голос гонца.

Я давно уже заметила: на что смотришь в минуту объявления важной новости, то навсегда запечатлевается в памяти. Так что и по сей день, стоит мне вспомнить о рождении принца Эдуарда, как я вижу перед глазами маленькую дочь Анны Болейн, склонившуюся над работой и старательно, упрямо выводящую слово п-р-и-н-ц-е-с-с-а перед своим именем.

Мне следовало выхватить у нее перо и бумагу, зачеркнуть это слово и сделать ей выговор, но я лишь сложила листок в несколько раз, когда Маргарет снова вбежала в комнату, улыбаясь и хлопая в ладоши. Конечно же, все подданные радовались новости о рождении принца, поскольку она означала, что сбылось заветное желание нашего государя. Но мою милую девочку это событие сталкивало еще на одну ступень вниз на лестнице престолонаследия, поэтому, чтобы улыбнуться, мне пришлось сделать над собой усилие.

Правда, затем Елизавета пришла в восторг от того, что у нее есть братец. Я тоже ощутила радостное волнение, когда узнала, что новость о рождении наследника сулит добро и мне. Тот же гонец позднее сообщил нам остальные новости: королева Джейн три дня несказанно мучилась, прежде чем сумела родить королю сына; леди Брайан призывают ко двору, отныне она станет воспитывать принца и управлять его хозяйством… Наконец он сообщил и о том, что новой воспитательницей Елизаветы назначена я. В конечном счете, этот день стал памятным, великим днем в моей жизни.

Кроме того, мне доставляло удовольствие сознавать, что Кромвеля, который разрушал католическую церковь и воображал себя великим религиозным реформатором, должно огорчать влияние, какое оказывала на короля Джейн, склонявшаяся к католицизму. (А ведь Генрих обвенчался с ней всего через одиннадцать дней после смерти Анны!) Видит Бог, мне тоже очень не нравился взлет Сеймуров, и не только из-за их консерватизма в вопросах веры. Том стал для меня гораздо опаснее. Но видеть, как Кромвеля обошли, — ах, что-то в этом было!

С того дня я с еще большей, чем прежде, преданностью защищала свою царственную подопечную и постоянно молилась о том, чтобы быть достойной доверенной мне опеки и заботы о ней.

Елизавета Тюдор была ребенком худеньким, но крепким; на овальном личике выделялся острый подбородок, унаследованный от матери, как и темные глаза, и оливковый оттенок кожи. Но сияющие рыжие волосы безошибочно выдавали в ней потомка Тюдоров — не сомневаюсь, что то был дар Божий. Молочные зубки прорезались у Елизаветы всякий раз с болью, зато они прекрасно выглядели, когда тонкие губы раздвигались в улыбке. У нее были очень красивые руки, и девочка уже хорошо осознавала свою привлекательность. Как жаль, что ее наряды частенько были сшиты на вырост и их нельзя было назвать модными, а ведь Елизавете так нравились красивые вещи, в том числе и мой перстень с рубином, который я никогда не снимала, опасаясь его потерять. Как долго еще ждать, думалось мне, прежде чем я смогу по праву передать этот перстень ей.

Несмотря на изменчивое настроение Елизаветы и периодические вспышки «тюдоровского» гнева, я делала ей выговор, когда было необходимо. Но я и хвалила ее, и ласкала — признаюсь, чаще, чем Маргарет. Но больше всего меня поражала страсть моей подопечной к учебе, и я всячески старалась развивать ее навыки чтения и письма; мы изучали с ней также географию Англии и Европы, выучили имена всех королей и королев (а это было не так-то легко, если учесть, что за следующие десять лет ее отец еще трижды женился). Разумеется, Елизавета в надлежащее время познала семь свободных искусств: латинскую грамматику, риторику и логику, затем арифметику, геометрию, астрономию и музыку, — хотя никогда не разбиралась в музыке так, как ее отец. Ей легко давались иностранные языки, и она изучила их немало. Еще в ранней юности Елизавета превзошла меня во французском, а потом обучала меня испанскому и итальянскому, когда овладела ими сама.

Из сказанного можно справедливо заключить — пока я не забыла об этом упомянуть, рассказывая обо всех радостях и горестях, которые нам довелось пережить, — что уже через несколько лет моих познаний оказалось недостаточно для ее пытливого острого ума. Я очень рада тому, что у Елизаветы было несколько великолепных наставников-мужчин, да к тому же она смогла получить прекрасное (хоть и не раз прерывавшееся) образование, учась вместе с братом, когда ей позволяли это сменявшие друг друга мачехи и король.

Не сочтите за богохульство, но если речь заходила о воспитании и образовании Елизаветы, протекавшем преимущественно в сельской глуши и мало кому известном, мне частенько вспоминались строки из Библии, описывающие воспитание и образование Спасителя нашего в годы детства, о которых мало что известно: «Иисус же преуспевал в премудрости и возрасте и в любви у Бога и человеков»[49]. Правда, Елизавета, бедное дитя, много лет прожила в немилости у богоподобных Тюдоров — мужчин и одной женщины, — которые правили Англией до нее. Но как Господь наш Иисус стал Спасителем всего человечества, так и Елизавету я вижу спасительницей всей Англии. Однако речь об этом, право же, впереди, в дальнейших главах описания моей жизни.

А в ту ночь, когда Елизавета уснула, уже зная о рождении брата, я увидела, что Маргарет укладывает вещи, и вошла к ней в комнату, чтобы поговорить.

— Я уже не смела надеяться, что мне снова выпадет такая честь, — сказала она, прижимая руки к груди и воздевая глаза к потолку. — Сперва я помогала воспитывать Марию, потом Елизавету. А теперь я буду наставницей наследника престола, хотя его дяди и сам король довольно скоро отнимут мальчика у женщин и станут воспитывать его как принца, которому предстоит стать нашим королем.

Мне была глубоко противна мысль о том, что Том Сеймур может участвовать в воспитании невинного ребенка, но я лишь кивнула, а Маргарет тем временем продолжала говорить, укладывая в дорожный сундук свои наряды.

— Между прочим, ты слышала, что Кромвель ухитрился женить своего сына Грегори на сестре Джейн Сеймур, Елизавете? Я не говорю уже о том, что Кромвель, как утверждают, скоро станет кавалером ордена Подвязки[50], ни больше ни меньше. А знаешь, его ведь называют сыном кузнеца, но я слышала, что его родителям принадлежала еще и сукновальная фабрика, — добавила Маргарет, презрительно хмыкнув.

— Верно, — ответила я, мысленно вернувшись в давно прошедшие годы, — я тоже об этом слышала.

— И подумать только, что его величество считает возможным возвести его в пэры и наградить титулом барона Кромвеля Оукамского[51]. Да как это можно! Что же дальше-то будет?

Я смогла лишь покачать головой, размышляя о наглости Кромвеля. Принцесса Мария в письме сообщила мне, что получила крохи из состояния своей матери, в том числе золотой крестик и цепочку. Я искренне ей посочувствовала, вспомнив гранатовое ожерелье моей мамы, которое отобрала у меня Мод. Мария утверждала, что все ценное из материнского наследства прибрал к рукам Кромвель. Бывший секретарь кардинала Уолси теперь, служа королю, взобрался на самую вершину государственной власти. Он волен делать все, что пожелает, и вряд ли сможет вскарабкаться еще выше. Но ведь, с другой стороны, бедняжка Анна тоже чувствовала себя в безопасности, находясь на недосягаемой высоте. Я возблагодарила Бога за то, что Кромвель, кажется, не возражал против того, чтобы оставить меня при Елизавете, и не требовал более соглядатайствовать.

— Эдуард и Томас Сеймуры скоро возвысятся, причем Том будет посвящен в рыцари, — рассказывала дальше Маргарет. — Неужели чудеса никогда не закончатся для тех, кто начинал жизнь скромным дворянином вдали от столицы?

В ту ночь мы долго беседовали, но мысли мои все время возвращались к этому ее вопросу. Дочь пасечника с дальних границ Девона, с заброшенных, безлюдных пустошей, стала теперь воспитательницей (а по сути, приемной матерью) королевской дочери. И все же с тех пор, как мы расстались с Джоном Эшли уже много месяцев тому назад, мне иногда так сильно хотелось жить в сельской глуши, быть женой человека, который выращивает лошадей, и иметь собственного ребенка. Я не раз уже видела, что делают с людьми власть, гордыня и неограниченное честолюбие, и оттого тревожилась — и за себя, и за девочку, для которой хранила перстень с рубином.

Кромвель стал королем! Ну, не то чтобы королем, но вел он себя, как король, и сам, несомненно, мнил себя таковым. Он заправлял всеми государственными делами, пока его величество уединился в глубокой скорби. На сей раз Генрих потерял не новорожденное дитя, а королеву Джейн — она скончалась от родильной горячки через двенадцать дней после рождения сына.

Мы все надели белые одежды — все, кроме Елизаветы, у которой не было ничего подходящего, потому что росла она не по дням, а по часам, а после смерти Анны на ее одежду выделяли мизерные средства. Пусть мне не хотелось иметь никаких дел с Кромвелем, я смирила гордыню и написала ему, умоляя (как много раз прежде делала Маргарет) увеличить средства на одежду и обувь для дочери короля:

«Досточтимому барону Кромвелю,

кавалеру ордена Подвязки.

Его величество и Вы, милорд, будете, вне всякого сомнения, гордиться леди Елизаветой. С каждым днем она все более походит на своего родителя как внешне, так и своей ученостью.

Она здорова и растет быстро, а потому ее гардероб отчаянно нуждается в пополнении. Я благодарна Вам за благоприятные доклады о ней королю. Совесть не позволяет мне обратиться за денежным вспомоществованием к моему родному отцу, которому, как и многим из нас, нелегко сводить концы с концами.

Принимая во внимание Вашу мудрость и богатство, я умоляю Вас прислать средства на одежду леди Елизаветы, ибо ей крайне необходимы платья, верхние юбки, корсеты, рукава, нижние юбки, полотняное нижнее белье, ночные сорочки и чепцы, домашние тапочки и башмаки.

Ваша давняя слуга и любящая воспитательница леди Елизаветы, Кэтрин Чамперноун».

«Ну вот! — подумалось мне. — Я напомнила ему о своей службе и намекнула: дочь короля так отчаянно нуждается в одежде, что я даже подумывала о том, чтобы обратиться за помощью к своему бедному отцу-пасечнику». (С тех пор как одиннадцать лет назад я покинула отчий дом, я всего два раза получала вести об отце: один раз от Барлоу, прежде чем они покинули Дартингтон-холл, а другой — от сэра Филиппа. Я полагала, что кто-нибудь сообщит мне, если отца не станет в живых.)

В последующие годы я не раз и не два писала Кромвелю подобные раболепные письма. И он присылал то монетку-другую, то свертки одежды, при этом напоминая, что это он назначил меня на нынешнюю должность и что он не сомневается в моей готовности служить ему в будущем. Иной раз мне казалось, что я продала душу дьяволу, но я не жалела об этом, когда видела, что у Елизаветы есть новые туфельки, которые ей в пору, и жесткие корсеты, которые не врезаются ей в ребра.

Как болела душа у этой лишенной матери маленькой девочки, признанной незаконнорожденным ребенком, как она страдала от отсутствия внимания со стороны отца! Я мечтала хоть немного утешить ее и в этом.

Гринвичский дворец,

июнь 1540 года

Когда Елизавете было почти семь лет, нас вызвали ко двору. Такое случалось и раньше, но не в столь сложные времена. Елизавета была в восторге, я же сильно напугана. За мной даже специально прислали гонца, чтобы я предстала перед самим королем, чего раньше никогда не бывало. Я всем сердцем желала, чтобы мне довелось встретиться с Джоном Эшли, с кем угодно, только не с королем и не с Томом Сеймуром, ныне сэром Томасом Сеймуром, все еще холостым, но (как мне говорили) пользующимся большим вниманием со стороны дам. Оставив Елизавету на попечение нянюшек, я пошла.

Сейчас и при дворе, и во всей стране положение было неустойчивым. Религиозный раскол усилился, а несколько неурожайных лет подряд привели к распространению недовольства. Мятежи на севере и напряженные отношения с иностранными государствами заставляли придворных нервничать. Центр нашего мироздания, его величество, терпеть не мог свою четвертую жену, немецкую принцессу Анну Клевскую, которую он выбрал, ни разу не видев, только по льстивому портрету Гольбейна. Кромвель и портрет заказал, и брак организовал, чтобы обеспечить союзника-протестанта на континенте.

Все только и говорили о том, что король скоро аннулирует брак с Анной Клевской — как он сам клялся, чисто фиктивный. Услышав эти новости, я только кивнула в знак согласия, памятуя о том, как Генрих избавился от двух предыдущих жен. Поговаривали, что о немке Анне его величество отзывался так: «Мне она не по вкусу», «Она выглядит, как лошадь, а пахнет еще хуже» и «Мне невыносимо видеть ее уродливые груди и живот». Как и в двух предыдущих случаях, он поручил Кромвелю что-нибудь придумать, дабы выйти из этого положения. Но из того, что передавали шепотом, одна новость меня просто поразила: король винил Кромвеля в том, что тот нашел ему некрасивую, простоватую невесту и обманом вынудил жениться на ней. Над человеком, который совсем недавно удостоился титула графа Эссекса, собрались черные тучи.

Как бы то ни было, текущие семейные неурядицы не помешали королю ухаживать за новой дамой, Екатериной Говард — хорошенькой, молодой и полной жизни, к тому же говорившей на безукоризненном английском языке. Она приходилась кузиной Анне Болейн — ни больше ни меньше. Когда-то я ошибочно предположила, что Джейн Сеймур не сможет удержать внимание короля достаточно долго, чтобы он женился на ней. Теперь же я предсказывала, что эта Говард станет ему не любовницей, а женой. Мне и вправду казалось, что всякий раз, выбирая супругу, король останавливал свой выбор на женщине, которая была полной противоположностью предыдущей, однако все они научились применять одну и ту же тактику.

Готовясь к аудиенции у короля, я старательно выбирала наряд и осмотрительно остановилась на простом темном платье. Густые волосы я убрала под взятую взаймы остроконечную шапочку, которую снова ввела в моду королева Джейн — король не переставал скорбеть о ней. Дрожа, я ожидала в приемной, пока не произнесли мое имя. Один из королевских телохранителей, карауливший в гостиной, распахнул передо мной дверь.

— Приветствую ваше величество, — произнесла я и сделала самый глубокий и изящный реверанс, на какой только была способна.

Присев, я не спешила вставать, опасаясь, как бы лицо не выдало пережитого потрясения и тревоги. Как сильно изменился наш рыжеволосый Адонис, некогда крепкий, атлетически сложенный мужчина! Генрих Тюдор, которому в конце июня 1540 года исполнялось сорок девять лет, не только заполнял собой все кресло, но даже не помещался в нем. Глаза, которые теперь бегали, как у затравленного зверя, были едва заметны на расплывшемся лице. Рыже-каштановые волосы поседели и поредели. С того места, где я находилась, низко присев (пока король не сделал мне знака подняться), мне была видна и широкая, с влажными пятнами, повязка под шелковым чулком, облегавшим раздувшуюся правую ногу. И этот человек ухаживал за девятнадцатилетней девушкой, которая обожала танцевать? Я мысленно молилась о том, чтобы он был в хорошем настроении.

— Много лет назад вас ввел в число придворных Кромвель, граф Эссекс, — сказал Генрих, даже не найдя нужным поинтересоваться успехами Елизаветы, хотя девочка накануне недолго пробыла с ним и пришла в восторг от того, что он хотя бы на несколько минут уделил ей внимание.

«Всеблагой Боже, — подумала я, — он сейчас прогонит меня с должности. Кромвель падет и потянет за собой меня».

Я усилием воли взяла себя в руки и справилась с голосом.

— Все верно, ваше величество. Не могу не признать, что на мастера Кромвеля, как его тогда называли, произвели впечатление мое упорство в учебе и горячее желание служить вашему величеству, что я и делала целеустремленно в продолжение многих лет, гордясь вашим доверием.

— Ага. Ну да, — отвечал король, пощипывая бороду цвета соли с перцем и разглядывая меня прищуренными глазами. — Во всяком случае, девочка к вам привязана. Мне кажется, что вы научили ее всему необходимому, кроме вышивания, которое должно быть любимым занятием всякой женщины.

— Все верно, ваше величество. Зато она прекрасно ездит верхом, хотя и не умеет держаться в седле так, как вы.

Он ограничился кивком. Я вспомнила, что ни один комплимент не действует на этого человека, который привык к тому, что все превозносят его до небес.

— Мистрис Кэт, — сказал король. — Елизавета называет вас Кэт.

— Да, ваше величество.

— Она сказала, что вы зовете ее ласковым именем — любушка.

— Елизавета очень милая девочка, и ваше величество вправе гордиться ее ученостью и красотой.

— Это правда. У малышки очень острый, деятельный ум. А волосы темно-красные, как у моей сестры — ее называли Розой Тюдоров. Ладно, к делу.

Кромвелевская песня, подумалось мне: «к делу». Всегда только о деле. Мне было трудно дышать. Что же ждет человека, который на некоторое время стал вторым Уолси, а своей властью в государстве не уступал самому королю? И что будет со мной, если сидящий в кресле мужчина отошлет меня прочь от своей дочери? А что, если Генрих проведал о том, что много лет назад я поддерживала его упрямую дочь Марию? А что, если, — что еще хуже, — Том Сеймур, мнение которого король ценил теперь высоко, ибо тот приходился дядей наследнику престола, солгал ему о моем поведении?

— Я хочу, чтобы рядом с этим ребенком постоянно находился солидный, здравомыслящий, серьезный человек, — сказал король, постукивая по резному подлокотнику кресла унизанными перстнями пальцами. Они налились и стали толстыми, как сосиски. — Я знаю, что вы воспитывались в деревне, привержены новому учению и реформированной церкви.

— Это так, ваше величество.

— И репутация у вас незапятнанная.

Слава Богу, ни Том Сеймур, ни Кромвель не попытались его в этом разубедить. Или король играет со мной, как кошка с мышкой?

— Да, государь, хотя долго жить при дворе — значит навлекать на себя сплетни, и некоторые из них бывают весьма губительными для репутации.

— Это справедливо. Но вот что я хочу сказать, мистрис, слушайте меня внимательно. Елизавета нуждается в постоянном присмотре, поскольку в жилах ее течет кровь развратницы-матери. Нельзя допускать, чтобы она стала ветреной, капризной, а со временем и кокетливой. Следует так направлять ее, чтобы примером ей служило мое царствование и чтобы она ни в коем случае не расспрашивала о своей матери, не воображала ее себе романтической героиней. В отличие от Анны Болейн, ее кузина Екатерина Говард — воплощенная добродетель. Мать Елизаветы не могла подать дочери хороший пример, и ей просто необходимо об этом напоминать.

Во мне разгорался гнев, а перстень, казалось, обжигал палец. Но если я попытаюсь хоть в чем-то перечить Генриху, то неизбежно потеряю Елизавету, а вместе с тем и возможность помочь ей занять в свое время место поближе к трону ее брата.

— Я вполне понимаю то, что вы говорите, ваше величество, — выдавила я из себя, а потом в буквальном смысле прикусила язык, чтобы не добавить: «…но думаю, что вы глубоко заблуждаетесь».

— Вот и хорошо. Мне нравятся разумные женщины. Значит, договорились.

Уж не знаю почему, но у меня вопреки воле зародилась мысль, которую очень хотелось высказать, и я молилась лишь о том, чтобы она не навлекла ни на кого беды.

— Ваше величество, я надеялась, что смогу обратиться к вам с просьбой. Она касается обучения леди Елизаветы верховой езде. Я вполне способна научить ее вышивать и даю слово, что скоро вы будете держать в руках доказательство ее умения. Но ей пошло бы на пользу, если бы кто-то учил ее ездить верхом, чтобы развить врожденный талант, который она унаследовала от вас.

— Хм, да, пожалуй, я смогу выделить человека для этого. Или же у вас есть на примете кто-нибудь в деревне?

«Ха-ха, Кромвель, — злорадно подумала я, — твоя хваленая власть над королем ускользает из твоих рук. Он спрашивает у меня совета».

— Право, не знаю, ваше величество. Такое решение лучше принять вам самому, — ответила я, решив достичь своей цели благодаря женским уловкам, а не высказываться прямо, хотя именно этого мне хотелось больше всего. Слова полились потоком. — Но вот что мне известно: я видела только одного человека, который сидит в седле так же ловко, как и ваше величество. Это Джон Эшли — он, как мне говорили, служит при дворе у вашего шталмейстера.

И тут я снова испугалась. А что, если у Джона за время моего отсутствия проснулось честолюбие и он больше не мечтает бежать от насыщенного ядовитыми парами двора? Что, если он станет проклинать меня за это назначение в сельскую глушь, на службу к дочери скомпрометированной Анны Болейн? Да нет, Джон всей душой предан узам родства с Болейнами. И я, поступая таким образом, наверняка смогу отплатить ему за доброе отношение ко мне. Я лишь молилась, чтобы он не оказался привязан к какой-нибудь другой женщине. Как неудержимо мне хотелось повидать его!

— Я без проволочек дам распоряжения на этот счет, а от вашей любушки буду ждать красивой вышивки, — сказал король и мановением руки отпустил меня.

Я поблагодарила его, сделала реверанс и попятилась на несколько шагов, прежде чем повернуться лицом к двери. Любовь к моей царственной подопечной (и, увы, страх за собственное благополучие) помогли мне не выразить ни на лице, ни в голосе той неприязни, какую я испытывала к этому человеку. Но только теперь я поняла, как трудно дались Анне Болейн те слова, сказанные на эшафоте, когда она восхваляла жестокого и грубого короля, который погубил ее и был способен погубить любого из нас, даже мою Елизавету.

В тот вечер, когда уснула Елизавета, а подле ее ложа — и служанка на низенькой кровати, я вышла в коридор Гринвичского дворца. Я сразу же насторожилась: там было безлюдно и почти темно. С тех пор как Том набросился на меня, когда я в одиночестве бродила по переходам Вестминстерского дворца, такие обстоятельства всегда заставляли меня быть предельно осторожной. Однако моя комната находилась совсем рядом, и я поспешила туда; слышны были только мои шаги да шелест юбок. И вдруг…

— Кэт! Кэт!

Я уже почти отодвинула засов на двери, но тут узнала этот голос. Рука на засове нерешительно дрогнула.

— Джон?

Он появился на площадке черной лестницы, которой обыкновенно пользовались слуги, и поманил меня рукой. Я быстренько припомнила все, что мысленно повторяла весь день после аудиенции у короля. Если Джон будет рад новому назначению, я буду держаться скромно, а если он не знает, что это я назвала королю его имя, то я и не стану упоминать, как это вышло. Если же он будет огорчен, я извинюсь, буду умолять его о прощении. А если…

Я подошла ближе, к неосвещенному месту между стеной и верхней балюстрадой, и тут Джон заключил меня в объятия и поцеловал.

Все заготовленные слова, все мысли тут же улетучились без следа. Джон привлек меня к своей груди, мои нежные бедра прижимались к его сильным, будто высеченным из камня, ногам. Гульфик на его штанах вдавливался в мои юбки. Очень скоро голова у меня так закружилась, что мне показалось, будто мы с ним вдвоем сейчас покатимся по лестнице. Мы целовались снова и снова, пока не начали задыхаться и не стали одновременно ловить ртом воздух.

— Король спросил тебя? — выговорила я, отдышавшись.

— Скорее приказал, и еще сказал, чье это было предложение.

— Да, я подумала…

Джон снова приник к моим губам. Его руки пробежали по моей талии и спине, потом обхватили мою голову, и он завладел моими губами. Я приникла к нему, лишилась всякой воли, стала податливой, как глина.

Когда же наши уста наконец разомкнулись, Джон прошептал:

— Король в прекрасном настроении благодаря той девушке, в которую влюбился, несомненно, его следующей жене, — но мне нет до него дела. Кэт, я долго ждал какого-нибудь знака, что я тебе небезразличен — особенно после того, как ты стала сторониться меня. Так у тебя, значит, не было ни капельки личного интереса в том, чтобы меня назначили в ту же свиту, к которой принадлежишь и ты? — И он рассмеялся своим глубоким, звучным голосом. — Ты, разумеется, старалась только для леди Елизаветы. — Придерживая меня за подбородок своей большой мозолистой рукой, Джон заглянул мне прямо в глаза, требуя правдивого ответа и всего, что я готова была так охотно ему отдать.

— А что, собственно, интересного в этом для меня? — ответила я ему в тон, хотя мой голос заметно дрожал. Как бы сильно я ни стремилась к Джону Эшли, его неистовая страсть вызвала у меня почти испуг — нет, скорее меня напугала собственная страсть. Мне хотелось возлечь с ним прямо здесь, сию же минуту, наплевав на то, что кто-нибудь может натолкнуться на нас. — Заботилась же я в первую очередь о хэтфилдских лошадях, которым отчаянно не хватает хорошего ухода, — продолжала я, тихонько посмеиваясь. — Кроме того, ты же сам говорил, что хочешь написать книгу об искусстве верховой езды, а я пишу книгу о своей жизни, так что мы можем писать, сидя рядышком, вот и все.

Джон весело улыбнулся, потом вдруг опомнился, заслышав голоса, доносившиеся откуда-то снизу.

— Мы хорошо послужим Елизавете вместе, Кэт, — зашептал он мне в ухо, обдавая жарким дыханием. — Я молюсь о том, чтобы в сельской глуши оказалось поменьше народу, чтобы никто не смог застать нас вдвоем. Лучше всего проводить солнечные дни на лоне природы, подальше от любопытных глаз — тебе ведь тоже потребуются уроки верховой езды, а? — спросил Джон с озорной усмешкой и хлопнул меня по бедрам.

Мне это было приятно, и все же я зарделась. В свои тридцать четыре года я еще не разучилась краснеть! Впрочем, я всегда была так занята делами, что у меня просто не хватало времени на ухажеров (чума на Тома Сеймура!). Однако же я не могла допустить, чтобы наше игривое настроение и безумная страсть затмили печальную действительность.

— Если говорить серьезно, то я ни минуты не сомневаюсь в том, что у Кромвеля есть соглядатаи и в сельской глуши.

— Мне думается, что скоро ему станут не нужны никакие соглядатаи, — сказал Джон и посмотрел по сторонам, ибо и стены имеют уши.

Припоминаю, когда-то давно, еще в Девоне, именно так сказал мне Кромвель.

— Это уже носится в воздухе, — добавил Джон и отодвинул меня чуть дальше, поскольку голоса по меньшей мере двух женщин слышались теперь отчетливее. — Мне все говорят, что Шалтай-Болтай вот-вот свалится со стены и вся королевская конница, и вся королевская рать не смогут его собрать, да и не захотят. Даже так называемые друзья Кромвеля ненавидят его за то, что он взобрался столь высоко. Ну, а теперь, Кэт, любимая, мне нужно уходить.

Любимая! Никто прежде меня так не называл, да и мое имя никто не произносил с такой нежностью. Джон еще раз поцеловал меня, — быстро, крепко, — и уже спустился на пол-этажа, когда по коридору прошли леди Джоанна и ее горничная. Я слышала, как они открыли и затворили дверь комнаты. Снова воцарилась тишина.

Я трогала двумя пальцами свои сладко болевшие губы и чуть было не крикнула Джону, что все спокойно и он может вернуться. Но мне не хотелось, чтобы он считал меня легкой добычей, пусть я только что и вела себя именно так. Странное дело: хотя впервые желание пробудил во мне Том много лет тому назад, мое чувство к Джону было и более страстным, и более глубоким. Да, вместе с ним мы убежим от этого мира и будем воспитывать Елизавету в безопасности, в деревне — так, словно она наша родная дочь.

Вскорости, еще прежде чем нам было позволено уехать из Лондона, стало известно, что Кромвель арестован по обвинениям в государственной измене, получении взяток, распространении еретических сочинений и в гнусном намерении сделаться королем, женившись на Марии Тюдор. «Все это очень напоминало обвинения, выдвинутые против Анны, — подумала я, — все использовано ради того, чтобы очернить обвиняемого и обеспечить вынесение ему смертного приговора». Впрочем, насколько мне было известно, Кромвель был виновен. И я, будучи эгоисткой по натуре, без конца молилась о том, чтобы его не вынудили назвать имена тех, кто шпионил по его приказу. За семь недель, проведенных в Тауэре, кто знает, что он мог наговорить?

Боялась я и того, что, судя по словам Джона, Кромвель каким-то образом завербовал и его к себе на службу, так что его имя тоже могло всплыть. Почему нам сразу не разрешили вернуться в Хэтфилд-хаус? Или же все остановилось, когда четвертый брак короля был расторгнут, а Генрих готовился к свадьбе с Екатериной Говард, «воплощенной добродетелью», как он сам ее назвал?

Они обвенчались 28 июля 1540 года и уехали в длительное свадебное путешествие, начиная с загородного королевского дворца в Оутлендсе. Поскольку его величество умел прекрасно рассчитывать время, в тот самый день на Тауэрском холме, где погибли мужчины, обвиненные в измене совместно с Анной, был обезглавлен Кромвель.

В тот день я занималась с Елизаветой обычными делами по расписанию, слушала ее щебетание, присутствовала на уроках, которые давал ей наставник, Уильям Гриндаль, потом повторяла с ней латынь и французский и даже сделала радостное лицо, когда девочке разрешили навестить трехлетнего братца — он тоже гостил при дворе со своими опекунами — дядями Эдуардом и Томом. Я была совершенно уверена, что братья Сеймур рады постигшей Кромвеля ужасной и позорной кончине (а может, и стояли за всем этим). Пусть Кромвель и вертел мной, как марионеткой, все же это он вызволил меня из безвестности и обеспечил мне самую первую мою должность при дворе, вот я и грустила о его страшном падении.

В конце дня я, печальная и усталая, сидела на садовой скамейке, смотрела на Темзу, протекавшую под стенами Гринвичского дворца, и наблюдала за Елизаветой и Джоном, обучавшим ее верховой езде на посыпанной гравием круговой дорожке. Моя подопечная горделиво восседала на своем пони, очень ловкая и серьезная для своих неполных семи лет. Мне хотелось, чтобы они делали успехи помедленнее, не то король, чего доброго, оставит Джона здесь, когда мы будем уезжать, — Джон рассказывал мне, что шталмейстер его величества с величайшей неохотой разрешил ему удалиться от двора. Сейчас сам шталмейстер отбыл вместе с королем в Оутлендс, а Джона оставил вместо себя — наблюдать за королевскими конюшнями.

Позади я услышала шипение и обернулась. Уж, конечно, это не змея! Ну да, бестелесный голос шептал: «Мистрис! Мистрис!»

Из-за куста мне подавал знаки мастер Стивен, слуга Кромвеля. Моим первым побуждением было покачать головой и подойти ближе к Джону. Не мог же этот человек, так и не поднявшийся выше должности преданного лакея Кромвеля, рассчитывать на то, чтобы занять место хозяина! Я встала со скамьи и подошла ближе к кустам, впрочем, не заходя за них. Мастер Стивен казался испуганным, затравленным.

— За вами что, гонятся? — обратилась я к нему.

— Меня отпустили после многочисленных допросов с пристрастием. Я направляюсь в родные края, в Йорк. Но я поклялся своему господину сначала передать некоторым людям то, что он велел. Сегодня мне позволили с ним повидаться.

— Мне он тоже что-то передал?

Вдруг этот человек стал содрогаться от душивших его рыданий. Упершись огромными кулаками в колени, он согнулся, как будто его вот-вот вырвет. Я сделала еще один шаг вперед, за кусты, и положила руку ему на плечо.

— Вы были сегодня там?

— Это был кошмар, — ответил Стивен, задыхаясь и не глядя на меня. — Топорная работа, слишком много ударов — то ли палач неумелый, то ли нарочно так подстроили, уж и не знаю. А я стоял и думал: «Кромвель в любом деле терпеть не мог неумелых людей».

Он выпрямился и вытер рукавом слезы и сопли.

— Кромвель просил… передать вам, что когда мы впервые встретились в Девоне… если бы он тогда знал, что ждет его впереди… полный крах и позорная смерть, — тут Стивен снова всхлипнул, — …что он все равно не повернул бы назад. Потому что оно того стоило.

— Конечно. Это очень на него похоже. Каждый из нас должен сам решать, ради чего стоит рисковать головой, — прошептала я, беспрестанно поворачивая на пальце перстень.

— Больше я ничего не припомню. Он сказал мне так много всего, а времени было очень мало, да и я… я страшно боялся, что меня оттуда не выпустят, но… им был нужен только он.

— Да, так оно и есть. Я слышала, его сын даже унаследует титул отца и станет бароном. Кромвель ведь породнился с Сеймурами.

Колени у меня дрожали, внутри все сжималось. Почти пятнадцать лет, что я знала Кромвеля, я ненавидела и боялась его, и все же теперь мне было жаль его и стоявшего передо мной человека. Мне снова захотелось бежать подальше от этого дворца и его хозяев — не от одного только отца моей маленькой подопечной, которого она обожала, но и от сэра Томаса Сеймура. Уже много лет мы не встречались, но я к этому вовсе и не стремилась.

— Ступай себе с Богом, Стивен, — крикнула я вслед верному слуге Кромвеля, когда он повернулся и зашагал прочь. Потом неслышно добавила: — Ступай с Богом, потому что здесь по-прежнему правят бал черти.

Но настроение у меня сразу улучшилось, когда я увидела, что ко мне спешит Джон, ведя в поводу пони Елизаветы, а сама она держится за уздечку.

— Есть добрые вести, есть и дурные, — сообщил мне Джон, указывая через плечо на человека, который спешил назад во дворец — должно быть, это он принес Джону какие-то новости.

Я прижала руки к груди.

— Нам можно ехать в Хэтфилд-хаус?

— Я сама все скажу моей Кэт, мастер Эшли, — заявила Елизавета. — Я со своей свитой отправляюсь в путь завтра, но мастер Эшли не поедет с нами, пока не вернутся из своего путешествия мой отец и новая королева — наверное, это будет осенью. Это потому, что шталмейстер пребывает с моим отцом, а мастер Эшли нужен здесь, чтобы присматривать за всем в его отсутствие.

Я кивнула и сморгнула слезы, вызванные не только разочарованием от того, что Джон вынужден будет задержаться тут надолго. И не только тем, что меня тронула истинно королевская манера ребенка сообщать услышанные новости. С жестокой ясностью я вдруг осознала, насколько осторожными придется быть нам с Джоном, чтобы никто — в том числе и моя маленькая госпожа — не застал нас в компрометирующей позе… то есть в ситуации. Возможно, теперь мне пригодится опыт, накопленный за долгие годы службы у Кромвеля, ибо один неосторожный намек на то, от чего меня особо предостерегал его величество, — и я могу потерять доверие и любовь Елизаветы. Если, конечно, Джон вообще еще когда-нибудь приедет к нам в Хэтфилд-хаус.

Глава десятая

Гемптон-корт,

12 июля 1543 года

Я стояла в часовне, в задних рядах, и слушала, как произносят торжественные брачные клятвы король Генрих и его шестая жена Екатерина Парр, леди Латимер. Елизавета вытягивала шею, чтобы хорошенько все разглядеть, — она сидела рядом с сестрой на второй скамье, сразу за принцем Эдуардом и его дядей Эдуардом Сеймуром. Мне оставалось молить Бога о том, чтобы в юной головке моей девятилетней воспитанницы удержались наставления о необходимости вести себя спокойно и соблюдать правила хорошего тона — Елизавета иногда очень легко приходила в возбуждение.

Например, вчера мне пришлось гоняться за ней и маленьким Эдуардом Тюдором по запыленным потайным переходам, которые вели из апартаментов короля за пределы дворца. Каким-то образом дети ухитрились обнаружить потайную дверцу, выходящую на круглый парадный двор, и затеяли игру в салки на спрятанной в стену полутемной лестнице, вопя при этом не хуже баньши[52]. Слуги слышали их крики, но не могли их отыскать — мало кто знал секрет переходов. (Я и сама не знала бы его, если бы королева Анна много лет назад не рассказала мне о потайных лестницах и тесных переходах; после этого я не раз заглядывала за шпалеры, чтобы выяснить, где находятся потайные дверцы и как они выглядят.)

Благодаря этому я и сообразила, как двое не по летам развитых детишек сумели улизнуть от своей немногочисленной свиты. Высоко подняв зажженный фонарь и стараясь не запутаться в юбках, я, задыхаясь, поднялась на два этажа по винтовой лестнице до самой королевской опочивальни — слава Богу, хозяина там не было, — где и обнаружила обоих сорванцов. Они носились по комнате как угорелые — вспотевшие, чумазые и счастливые, какими могут быть только дети.

А сегодня Елизавета была сама не своя от радости: она ведь находилась рядом с отцом, впервые присутствовала на его свадьбе, а новая мачеха обращалась с ней очень ласково. Кроме того, Елизавета была в восторге от возможности пообщаться с Марией, которой теперь было уже двадцать семь лет, и пятилетним Эдуардом, хотя после смерти королевы Джейн всем трем разрешалось время от времени навещать отца. Мария всегда преувеличенно хлопотала вокруг Елизаветы, и та до сих пор не догадывалась, что старшая сестра испытывает к ней глубокую неприязнь. Несмотря на всю мою любовь и на то, что вокруг Елизаветы в Хэтфилд-хаусе удалось собрать тесный круг преданных слуг, моей царственной подопечной очень не хватало любви и ласки со стороны кровных родственников, и она изо всех сил старалась вести себя так, чтобы они были ею довольны.

— Клянусь угождать супругу моему на ложе и за столом, — произносила невеста слова обета. Голос ее слегка дрожал. — В болезни и здравии любить и холить его, повиноваться ему, пока смерть не разлучит нас…

Минувшие три года были нелегкими. Предыдущая молодая жена короля, «воплощенная добродетель», как выяснилось, лгала ему, скрывая свое небезупречное прошлое. Что еще хуже — при посредничестве Джейн Рочфорд, вдовы Джорджа Болейна (той самой, которая первой встретила меня, когда я явилась ко двору), она завела себе любовника за спиной опьяненного любовью муженька. Подобно кузине Анне, Екатерина Говард сложила голову на тауэрском эшафоте вскоре после того, как были повешены, колесованы и четвертованы ее любовники — на сей раз настоящие, в отличие от тех, что приписывали Анне. Я не была лично знакома с пятой королевой и не присутствовала при ее казни, однако все эти события заставили меня вспомнить об ужасной смерти, постигшей мать Елизаветы.

Как я благодарила Бога за то, что нам с моей маленькой подопечной не приходилось жить в ту пору при дворе, потому что, по правде говоря, суд и казнь Екатерины Говард по обвинению в прелюбодеянии слишком живо напоминали и о гибели матери Елизаветы, и о том, что я по-прежнему не могла не восхищаться Анной Болейн. Ах, как я, бывало, любовалась ее манерой держаться в присутствии мужчин, ее умом и особенно пылкой любовью к дочери. Моя любушка осиротела в нежном возрасте, и я вполне понимала, что она тоскует по матери и страстно желает как можно больше узнать о ней.

— А ты хорошо знала мою матушку? — спросила Елизавета недавно.

— Она была добра ко мне, и я, случалось, оказывала ей услуги. Она была красивой и образованной, и вы станете такой же, если будете усердно учиться. А теперь прочитайте мне этот отрывок еще раз, — сказала я и показала пальцем на страницу, — потому что некоторые слова вам еще нужно научиться произносить правильно: План-та-ге-нет, теперь понятно?

— Но если она была такая красивая и образованная, то почему же отец прогнал ее, а после она умерла?

— Вы же знаете своего родителя, любушка. Он… они спорили по некоторым вопросам, а с королем нельзя спорить.

— Но ведь она была королевой, значит, второй после короля. Я слышала, что он приказал отрубить ей голову, точно так же, как Екатерине Говард!

— Кто вам такое рассказал? С подобными вопросами вам следует обращаться только ко мне!

— Да ведь я так и поступаю, Кэт!

Мы не раз ходили вокруг да около. Я старалась заранее продумывать, что скажу своей подопечной, но все равно разговоры о матери сбивались с намеченного мною пути. Я мучительно старалась придумать, как лучше сформулировать свои ответы. Нужно ли рассказать Елизавете о том, что произошло на самом деле — разумеется, никого при этом не обвиняя? Мне самой не давали покоя тяжелые детские воспоминания: моя молодая матушка трагически погибла, возможно, была убита, как я подозревала. Я хорошо понимала, что такое мачеха, единокровные братья и сестры, равнодушный отец.

Мне приходилось быть особенно осмотрительной, потому что вину за гибель Анны я возлагала на короля, хотя она тоже совершала всякие глупости. Но такие обвинения, как прелюбодеяние, кровосмесительство — даже колдовство?.. Я полагала, что как бы ни была Елизавета развита и сообразительна, ей рано еще рассказывать о таких вещах. Поэтому я старалась больше говорить с ней о том времени, когда ее мать была счастлива, о том, как твердо она поддерживала новую веру, как отец и мать любили друг друга, когда они поженились и родилась Елизавета. С каждым разом я все ближе подходила к правде, к тому, чтобы передать ей перстень Анны, но с этим пока не спешила.

— Ваше величество, благоволите повторять за мной… — Голос епископа Гардинера вывел меня из мучительных раздумий, и я вспомнила, что на моих глазах происходило радостное событие. — Сим кольцом тебя обручаю, телом своим тебя почитаю, всеми своими богатствами мирскими тебя наделяю…

Король монотонно бубнил вслед за епископом. Джон Эшли уже почти два года жил с нами в Хэтфилд-хаусе, и мы были безумно влюблены друг в друга. Штат свиты увеличился — в самом Хэтфилд-хаусе, поблизости от него, а также в других сельских усадьбах, где мы иногда бывали, теперь служило уже около ста двадцати человек, — и нам было совсем не легко уединяться, хотя иногда это все же удавалось. Такие ухаживания были опасными, но очень приятными, несмотря на то что нас могли поймать, наказать, а то и прогнать со службы. Но как же нам было необходимо собственное ложе, супружеское, так что…

Король расцеловал свою зардевшуюся молодую жену — звучно, крепко. Они развернулись и пошли к выходу из часовни; король сиял, новобрачная выглядела потрясенной и даже встревоженной — чему здесь удивляться?

Мне рассказывали, что эта дважды овдовевшая наследница немалых состояний охотно соглашалась быть возлюбленной короля, что резко отличалось от манеры, в которой вели свои игры Анна, Джейн и Екатерина. Связывать себя узами брака с Генрихом Тюдором было опасно, и Екатерине Парр хватало ума, чтобы это понимать. При дворе ходил один стишок, и я надеялась, что его не услышит Елизавета:

У королевских жен
Не жизнь — сплошные страхи:
Был с первой разведен,
Ждала вторую смерть на плахе,
От родов третья умерла,
С четвертой — вновь развод,
И пятая на казнь пошла —
Вот все наперечет!

Но теперь их было уже шесть, и кто знает, какая судьба ждала эту красавицу?

Поговаривали, что король женился на Екатерине Парр отчасти из-за того, что уже нуждался в сиделке, но говорили и о том, что он собирается внести поправки в закон о престолонаследии, чтобы включить туда всех детей, которые могут родиться от этого брака. Каким он был оптимистом в свои-то годы, а ведь его возлюбленная — теперь уже королева — ни разу не зачала ребенка в двух предыдущих браках. Но вот если бы оказалось правдой то, что после Эдуарда и любых других будущих отпрысков его величество мог восстановить в правах наследования престола Марию и Елизавету! Я каждый день молилась о том, чтобы среди густой паутины придворных сплетен хотя бы этот слух, один-единственный, оказался верным.

Мы последовали за королем и королевой в тронный зал на брачный пир. Я всматривалась в Екатерину Парр. В свои тридцать с небольшим она выглядела молодо и очень привлекательно. У нее были рыжеватые волосы и теплые светло-карие глаза. Нельзя было назвать ее ослепительной красавицей, однако она, казалось, светилась изнутри, излучая доброту, которая привлекала к ней детей короля, лишившихся материнской заботы и ласки. Но я разглядывала Екатерину Парр особенно пристально, потому что (как всем было известно) у нее был бурный роман с сэром Томасом Сеймуром, прежде чем она привлекла к себе взоры короля.

Дважды выходившая замуж и дважды овдовевшая состоятельная дама была в восторге, когда за ней стал ухаживать красивый повеса, — да, вынуждена признать, что таким Том и остался, я ведь наблюдала за ним издалека. Рассказывали, что пять лет назад он отклонил предложение герцога Норфолка, который хотел выдать за него свою единственную дочь, вдовствующую герцогиню Ричмондскую. Это была бы отличная партия, но Том метил выше. Насколько выше? Этого я не знала. Однако он принадлежал теперь к одной из первейших фамилий Англии, гордо носил титул барона Сьюдли и чин адмирала, владел обширными поместьями — так что ему проку в богатой вдовушке?

Как бы там ни было, стоило королю Генриху обратить внимание на вдову Парр, как она безропотно приняла его ухаживания, а Том быстренько отправился за границу — в дополнение к адмиральским обязанностям его назначили послом в Бельгии. Как по мне, он мог бы вечно оставаться там, жадный до власти, пустой человек, негодяй. Не сомневаюсь, что у Тома в каждом порту было по любовнице, а на всем его пути, как в Англии, так и за границей, осталось великое множество сломленных, тоскующих женщин, да только среди них не было меня.

В начале той осени, когда королевская чета возвратились из свадебного путешествия, мы собрались все вместе в загородном дворце Эшридж в Хартфордшире. Король и королева, казалось, были очень привязаны друг к другу, а ее величество оказалась еще и любящей мачехой. Елизавета ее просто обожала. Меня, правда, волновало то, что девочку стал иногда раздражать отец. И я знала, в чем причина. Всего за неделю до того, как нас сюда призвали, Елизавета так настойчиво расспрашивала о матери, что я повела ее на прогулку — правда, в отдалении нас сопровождали два телохранителя — по парку Хэтфилд-хауса, по тенистым аллеям, вдоль которых выстроились огромные дубы, березы и платаны.

— Так ты говоришь, что матушка всегда посылала мне наряды? — спрашивала Елизавета.

Вечные расспросы о матери. Перейти к сути дела было так легко, что я наконец решилась.

— Да, и кое-что я сохранила для вас. Быть может, когда-нибудь они пригодятся вашему ребенку.

— Ах нет, я никогда не выйду замуж, особенно за короля, который может лишить меня не только девственности, но и головы.

— Я снова спрашиваю вас, миледи, кто сказал вам об этом? У вас острый слух, а язычок еще острее. Подумать только, «лишить девственности»! Вы понятия не имеете, о чем говорите, да и слишком молоды, чтобы обсуждать подобные вещи, — возмутилась я, когда мы сели рядышком на деревянную скамью, стоявшую под раскидистым могучим дубом.

Время от времени на нас падали желуди. Девочка подбирала их и отбрасывала.

— Если бы только у меня было хоть что-то на память о маме, — пробормотала Елизавета. — Но не старые детские платьица. Сестра говорит, что у нее остались от матери золотой крестик и цепочка. Я знаю, она винит мою матушку в том, что случилось с ее мамой, однако на самом деле винить нужно короля — но я ей этого не сказала, Кэт, не надо меня ругать.

Я невольно кивнула, сдерживая навернувшиеся на глаза слезы. Значит, Елизавета несет на душе и этот груз: она знает, что Мария не любит ее, и знает отчего. Ну, если она способна это вынести, то возможно, готова и к остальному.

— Если это вам о чем-нибудь говорит, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, — у моей матушки было гранатовое ожерелье, которое после ее смерти перешло ко мне, но его забрала моя мачеха. Послушайте, любушка моя, — продолжала я, повернувшись к Елизавете, — вы мудры не по годам, а потому мне есть что вам сказать и есть что передать. Но что это такое и что оно означает, должно остаться нашей тайной. Вы умеете хранить тайны?

Принцесса крепко сжала губы, посмотрела на меня потемневшими глазами и торжественно кивнула.

— Я собиралась сделать это, когда вы будете постарше — даже не знаю, насколько старше. Видите ли, когда ваша матушка была в тюрьме, в Тауэре, перед смертью…

— Это было несправедливо! — взорвалась Елизавета. — Ты же говорила, что мои родители любили друг друга, когда встретились и когда родилась я!

— Да, да! — воскликнула я и притянула ее поближе, чтобы можно было обнять ее за плечи.

Я заметила, что телохранители не только отошли на довольно большое расстояние, но и вели себя благородно, отвернувшись и глядя на оленя, промелькнувшего среди деревьев. Ни им, ни кому-либо другому нельзя было знать о том, что я собиралась сказать и сделать — разве только Джону, может быть, потому что с ним я делилась многим из того, что тяготило мою душу.

— Милая моя девочка, никогда не сомневайтесь в том, что вы были плодом любви. Да только иной раз любовь длится не слишком долго.

— Любовь моего отца — да, но разве и любовь моей мамы так быстро закончилась?

— Нет, и перед смертью она произнесла речь, из которой можно было понять, что она по-прежнему любила и чтила его. — «Боже милостивый, — молилась я, — помоги мне отыскать нужные слова». — И вы тоже должны чтить его, что бы он ни говорил и ни делал — не только потому, что он ваш отец, но еще более потому, что он наш король. А теперь послушайте меня. Если я дам вам что-то очень-очень важное и дорогое от вашей матушки, вы должны торжественно поклясться, что не скажете об этом никому, особенно вашему отцу, потому что он не пожелает этого понять. Это дар, который ваша матушка втайне вручила мне для вас.

— Так почему же ты не передала мне его раньше? — спросила девочка, слегка отодвигаясь.

— Потому что королева Анна взяла с меня слово ждать до той поры, пока вы не повзрослеете и уже не потеряете его случайно. Я ждала, когда вы станете достаточно взрослой, чтобы принять этот дар с благодарностью и любовью и сумеете хранить его в тайне.

К моему огромному удивлению, Елизавета, словно уже все зная, взглянула на перстень. Какая умная девочка! Я не спеша стянула с пальца золотое кольцо с рубином, которое столько лет носила не снимая.

— Взгляните, любушка моя, — прошептала я, прогоняя непрошеные слезы. — Надо нажать на этот камешек, и вы увидите портреты — ваш собственный и ее.

Елизавета открыла рот от удивления, когда я передала перстень ей. Не в силах выговорить ни слова, она долго-долго смотрела на портрет своей матери.

— Значит, в каком-то смысле мы с ней все же по-прежнему вместе, — прошептала она наконец.

— Да. Да, ваша мать очень сильно вас любила. Ваш отец тоже вас любит, только по-другому.

— В этом и разница между мужчинами и женщинами, верно? Они любят иначе? Ах, Кэт, спасибо тебе, спасибо! — воскликнула принцесса и крепко обняла меня. — Я буду всегда носить этот перстень на шее, на цепочке, пока он не станет мне впору.

— Его можно уменьшить.

— Нет, я не отдам его ни на минуту и не хочу, чтобы перстень стал не таким, каким мама вручила его тебе. И еще, Кэт… Я крепко люблю тебя, а теперь даже больше, потому что ты знала ее, а она тебе доверяла, как доверяю и я!

В тот день мы сидели и плакали, повернувшись спиной к телохранителям; Елизавета не выпускала из рук перстень, а я прижимала ее к себе. Когда же мы пошли назад к дому, держась за руки, в небе над нами пролетел белый сокол, и я восприняла это как знамение: душа Анны наконец освободилась.

Но этот подарок, даже спрятанный под корсетом Елизаветы, неожиданно повлек за собой серьезные неприятности. В следующем месяце в Эшридже принцесса преподнесла королю прекрасную подушку, на которой вышила розы Тюдоров[53]. Король, отойдя немного в сторону вместе с Маргарет Брайан, посмотрел на меня и подмигнул. Но потом все пошло совсем не так, как надо.

Елизавета играла в шары с принцем Эдуардом на лужайке, за стенами замка. Неподалеку находился и дядюшка принца Эдуард, ныне граф Хартфорд, старший брат Тома, тот самый, которого этот негодяй не выносил. Эдуард денно и нощно пекся о благополучии своего царственного племянника. Король, благослови Господь его и его чудесную королеву, немного раньше в тот же день пообещал направить в парламент новый закон о престолонаследии, включив в число возможных наследников Марию и Елизавету, так что даже Мария в тот день улыбнулась. Ей, как и Эдуарду, и Елизавете, очень нравилась новая мачеха.

Но вдруг принц замер и воскликнул пронзительным голосом шестилетнего мальчишки:

— А почему у тебя на цепочке колечко, сестра?! Видишь, оно выглядывает из-под корсета? Ой, оно открылось! Там внутри две картинки. Дай мне посмотреть!

У меня душа ушла в пятки. Если уж Эдуард чего-нибудь хотел, то получал непременно.

— Не покажу, милорд, потому что эти картинки — только для меня, — с нервным смехом возразила Елизавета, стараясь вырвать перстень из рук брата.

— Но я хочу посмотреть! Дядя! — недовольно надул губы мальчик, обращаясь за помощью не к королю, а к Эдуарду Сеймуру. — Скажи, чтобы она мне показала!

— А ну прекратите! — гаркнул король.

Все тут же умолкли. В последнее время Генрих стал крайне раздражительным из-за того, что у него на ноге воспалилась язва. Она жгла его словно огнем и причиняла сильную боль, несмотря на все старания королевского лекаря доктора Баттса и заботливый уход королевы. Теперь король, сидя в кресле, клал больную ногу на скамеечку.

— Подите сюда, оба.

И дети подошли — робко, как побитые собачонки. Сердце молотом застучало у меня в груди. Как жаль, что рядом не было Джона — мне был необходим хоть какой-нибудь союзник. Колени мои стали подгибаться: король взял кольцо, висевшее на шее Елизаветы, и поднес к глазам. Он сощурился, рассматривая портреты, потом притянул дочь ближе к себе.

«Все кончено, — мелькнула у меня мысль, — меня сейчас прогонят». В мозгу отчетливо вспыхнули картины всей моей жизни, в особенности же последняя встреча с Анной в Тауэре и вид ее отрубленной головы с шевелящимися губами.

— Кто тебе это дал?! — загремел король и резко сорвал цепочку с шеи Елизаветы. — Это же портрет Анны Болейн!

— Моя матушка оставила это для меня, — ответила Елизавета неожиданно твердым голосом, почти со злостью и уж никак не с испугом. — А мне дал этот перстень не знакомый, но добрый человек, — соврала она без запинки, хотя и была на волосок от гибели.

— Мне он не нужен!

— Конечно, ваше величество, перстень ведь мой.

— Я говорю не об этом. Ты что, решила мне дерзить? Эх, вот уж поистине дочь своей матери! Ты должна выбрать, кто тебе дороже, и раз уж отдаешь предпочтение ей, значит, ты и сама такая же. Хочешь причитать над этим перстнем — ладно, бери его и убирайся. И не пиши мне, не умоляй позволить тебе вернуться. А я-то собирался включить тебя в число вероятных наследников престола!

Мария Тюдор, качая головой, подошла ближе и заглянула через плечо короля. Она прищурилась, потому что была близорука, потом нахмурилась.

— Ваше величество, — сказала Елизавета, — я вас люблю и почитаю превыше всего на свете.

«Хорошо», — подумала я. Этому я ее учила, вопреки собственным чувствам.

— Но разве нельзя мне оставить этот перстень как единственную память о матери?

— Незачем тебе о ней помнить. Теперь у тебя замечательная новая матушка, которая никого не обманывает. Но ты, я вижу, упряма. Кэт Чамперноун! — крикнул король. — Я не потерплю упрямства! Заберите свою воспитанницу, ступайте с ней прочь и научите ее думать как следует, не то вам придется держать ответ за нее!

Боясь, что Елизавета бросится мне на помощь или же король, подумав хорошенько, все-таки прогонит меня с должности, я вышла вперед. Я кинулась к Елизавете, взяла ее за руку и заставила присесть в реверансе вместе со мной.

— Слушаюсь, ваше величество, — проговорила я и так сжала руку девочки, что Елизавета заморгала. — Просите прощения у вашего повелителя и отца, — велела я ей.

— Ваше величество, я прошу простить ме… — начала Елизавета, но король швырнул ей перстень.

— Не нужно, любовь моя, — обратился он к королеве, которая в отчаянии заламывала руки. — Не вмешивайся: я же вижу, в ней взыграла мятежная кровь Болейнов. Ступайте прочь, вы обе! — гаркнул он.

Я подхватила упавший на траву перстень с порванной цепочкой и увела Елизавету в покои. Последним, что мне запомнилось, была злорадная усмешка принцессы Марии.

Мы быстро собрали свои вещи и в занавешенных носилках двинулись домой в Хэтфилд. Лишь тогда бледное личико Елизаветы с застывшим на нем удивленным выражением сморщилось. Она упала мне на грудь и безутешно заплакала.

— Он… он же мог и м-меня б-без г-головы оставить, — захлебывалась она рыданиями, — у меня на шее осталась отметина от цепочки, как раз в том месте, где маме отрубили голову!

На шее Елизаветы действительно осталась красная полоса, когда король сильно потянул за цепочку — как дергал всех нас за те цепи, которыми мы были к нему прикованы. В носилках меня укачало. Перед глазами снова встали страшные картины: окровавленная шея Анны, бессильно повалившееся на посыпанный соломой помост тело, отрубленная голова… Я еще крепче прижала Елизавету к себе и заплакала вместе с ней.

Только через год король наконец заставил себя включить Марию и Елизавету в число вероятных наследников престола после Эдуарда и его будущих потомков — все же моя милая, храбрая девочка получила право наследовать корону.

(Всякий раз, бывая при дворе, Елизавета — до того дня, когда сама стала королевой, — носила материнский перстень на кожаном пояске, обмотанном вокруг талии. Когда же она взошла на трон, этот перстень никогда не покидал ее правую руку, хотя у нее и было множество других прекрасных колец, способных достойно украсить ее длинные тонкие пальцы, которыми она по праву гордилась.)

Но младшая дочь короля вынесла печальный урок из этой истории, из-за которой ее отлучили от двора и прогнали из недавно обретенной новой семьи (даже писать отцу ей было запрещено). Это изгнание длилось почти год, до тех пор, пока Елизавете не исполнилось десять лет. Урок заключался не только в том, что власть королей велика. Вот что она поняла.

— Я вижу, что нельзя откровенно проявлять свои чувства, особенно когда имеешь дело с сильными мужчинами, — сказала она мне через неделю, на протяжении которой то плакала, то угрюмо молчала. — Наверняка существует способ вести себя с ними так, чтобы не уступать им. Он должен быть, и с твоей помощью, Кэт, я его отыщу!

И если Елизавета пришла к такому выводу в возрасте десяти лет, то стоит ли удивляться тому, какой она стала с годами: недосягаемой богиней и великой насмешницей, подозрительной, неудовлетворенной, такой, с которой «невозможно совладать», как выразился однажды поэт Уайетт, некогда влюбленный в ее мать? И все же тот трудный год, проведенный в изгнании, был всего лишь каплей в море событий, повлиявших на формирование характера Елизаветы Тюдор.

— Она уснула? — спросил Джон, когда мы встретились при лунном свете в ухоженном саду к югу от Хэтфилд-хауса.

Прошло уже два года с тех пор, как король прогнал нас. Когда позволяла погода, мы с Джоном старались улучить минутку и встречались здесь или в уединенном саду, расположенном с западной стороны дворца. А в иное время нам приходилось ограничиваться поцелуями украдкой и торопливыми ласками в полутемных коридорах, а то и на черной лестнице.

— В этом никогда нельзя быть уверенной: принцесса вполне может и не спать, а лежать полночи, думать о чем-то своем, мечтать. Хорошо, что она стала спокойнее теперь, когда его величество вернул ей свое расположение и разрешил время от времени бывать при дворе.

— А я сегодня утром, катаясь с Елизаветой верхом, постарался на совесть, чтобы она утомилась. Кэт, мне больше нечему учить ее. В свои двенадцать лет она держится в седле куда лучше, чем многие мужчины вдвое старше ее.

С делами было покончено, и мы поцеловались, а потом Джон прижал меня к себе, и я спрятала голову у него на груди.

— Ничего нового я не скажу, — прошептал он, — да только нельзя нам и дальше встречаться вот так.

— Но ведь Елизавета стала приглашать тебя на наши вечерние беседы. Наставник Гриндаль весьма удивился тому, что конюх принцессы так начитан, мыслит глубоко и умеет поддерживать интересную беседу.

— Поэтому-то в тот самый день, когда мы с тобой познакомились, я сказал тебе, что пишу книгу, — ответил Джон. — Мне не хотелось, чтобы ты думала, будто я способен разговаривать только с лошадьми.

Крепко обнявшись, мы не спеша пошли через темный сад, по извилистой дорожке, посыпанной гравием. Как сладко был напоен воздух в ту летнюю ночь ароматами левкоев и роз!

«Я всегда буду помнить и эту минуту, и всякий иной миг, проведенный с этим мужчиной», — подумала я.

— Любовь моя, — прошептала я, — я сразу поняла, что человек, который умеет говорить так, как ты, способен не только убирать навоз в королевских конюшнях.

— Но тебе-то я на что, любимая? Мы слишком долго были в разлуке, да и сейчас можем снова разлучиться по королевскому капризу. Мы даже от Елизаветы таим свою любовь, а ведь она могла бы, если представится такая возможность, стать нашей заступницей. Как и ей, король вернул тебе свою милость. Уже давным-давно пришло время просить у него разрешения на нашу свадьбу.

Я резко повернулась к нему, даже наступила ногой на подол платья, но Джон крепко держал меня.

— Это звучит так, будто ты предлагаешь мне сделку.

— Вовсе нет, да только стоит мне завести тебя за эти кусты, и мы вообще перестанем разговаривать, потому что ты окажешься в полной моей власти. А я жду не дождусь, когда ты окажешься в моей постели. Я не в силах без конца притворяться, будто мы просто знакомые или добрые друзья. Кэт, — продолжал он взволнованно, сжимая мою руку, — мы с тобой оба умеем хорошо говорить, только мне этого мало. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, возлюбленной, хозяйкой в моем доме. А без этого ни от каких слов толку не будет!

— Ну, раз так, то я произнесу только одно слово — «да»! — ответила я и крепко поцеловала его, а потом мы поплыли на волнах любовных ласк.

На следующее утро, когда мы попросили Елизавету выслушать нас и когда она поняла, в чем суть нашего дела, ее лицо расцвело улыбкой. Она захлопала в ладоши, порывисто вскочила на ноги, крепко обняла нас обоих и закричала:

— Мне так хочется побывать еще на одной свадьбе! Мы устроим замечательный пир здесь, в большом зале, — конечно, если сумеем получить разрешение короля. Во всяком случае, его величество больше не гневается ни на меня, ни на тебя, Кэт, а та вышивка, которую мы послали ему и королеве, очень понравилась им обоим. И еще они очень хвалили меня за перевод «Зерцала грешной души»[54].

Елизавета принялась расхаживать по комнате, как делала всегда, если что-нибудь обдумывала.

— Мы очень благодарны вам, ваше высочество, — сказал ей Джон.

— Ладно, — сказала Елизавета, вздохнув и закатив глаза. — Я не раз видела, как вы целуетесь в саду при лунном свете. Похоже, это по-настоящему приятно, но только при условии, что ты целуешься с тем, кто действительно тебе по душе. Если меня, как я слышала, обручат с каким-нибудь иноземным государем, мне, честное слово, вовсе не понравится, если он окажется старым, злым или со временем вздумает заменить меня другой. Так вот, значит. — Она так резко остановилась, что юбки взлетели колоколом. — Давайте напишем письмо. Я не сомневаюсь, мастер Джон, что удастся отыскать кого-то из конюхов, чтобы доставить письмо в Лондон. Нельзя ждать до той поры, когда в следующем месяце мы все отправимся ко двору. Единственное условие: если у тебя, Кэт, будет ребенок, ты все равно меня не бросишь. — Принцесса остановилась у письменного стола, уперев руки в бока и нахмурившись.

— Ни за что, милая моя Елизавета, — успокоила я ее. Я отошла от Джона, державшего меня под руку, приблизилась к девочке и взяла ее за руку. — По своей воле я никогда не оставлю вас, что бы ни случилось.

— Я тоже, — пообещал Джон.

— Тогда давайте напишем королю, чтобы можно было готовиться к свадьбе. Я не сомневаюсь, что отцу понравится, если при мне будет супружеская чета — так надежнее, тем более что он хорошо знает вас обоих. А я обожаю свадьбы, хотя сама ни за что не выйду замуж!

Она жестом подозвала Джона, взяла наши руки и соединила их.

— Вы, — объявила сияющая девочка, — станете моей семьей здесь, пусть я и обязана почитать как родителей короля и королеву.

И она обняла меня крепко-крепко, как, бывало, обнимала ее я. Стояло лето 1545 года, и я никогда еще не была так счастлива и не чувствовала себя так уверенно. Вам может показаться, что я извлекла уроки из судьбы, постигшей Анну, а затем и Кромвеля, — увы, я не оказалась хоть на капельку умнее их.

Свадьба, которую мы отпраздновали две недели спустя, была веселой, ничем не омраченной. Местный священник провел обряд в Хэтфилдской церкви, стоящей к западу от дворца, а после венчания мы устроили чудесный брачный пир в зале, с танцами под аккомпанемент двух лютней и барабана. Должна сознаться, что я впервые узнала, как танцует мой супруг (как непривычно звучало это слово!). Он танцевал со мной, затем с нашей двенадцатилетней благодетельницей, которая сама всем руководила на свадьбе, получая от этого несказанное удовольствие.

Камеристки приготовили меня к брачному ложу. Елизавета настояла на том, чтобы мы заняли комнату побольше — она находилась немного дальше по коридору, чем моя прежняя спальня. Вошел полуодетый Джон; его подбадривали и подначивали несколько слуг и наш управитель. Впрочем, они позволяли себе меньше фривольных шуток, чем обычно бывает в таких случаях, потому что Елизавета с широко открытыми глазами все еще стояла в коридоре. Дружки толкнули нас на брачное ложе и возвратились к шумевшему внизу пиршеству.

В ту ночь я впервые в жизни подчинилась воле другого человека без тревог и сомнений. Я так долго старалась быть сильной, но сейчас рядом со мной был мужчина, которому можно было довериться, которого можно было любить. Он заботился обо мне, как и я о нем. Ах, он знал, как доставить женщине удовольствие, любимый мой Джон, но и я всегда на лету схватывала новые знания. Он пробудил во мне страсть, о глубине которой я дотоле и не подозревала, легкомысленно полагая, что смогу ею управлять.

— Вот уж, право, уроки верховой езды, — прошептала я, когда мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, обнаженные, запутавшиеся в простынях и моих длинных волосах.

— Одного урока никогда не бывает достаточно, — пробормотал Джон, глядя на меня сонными глазами, устало улыбаясь и поигрывая моей грудью, что меня, бывало, так сильно смущало.

С Джоном все шло как по маслу. У меня не болели ни голова, ни сердце, ни тело, как тогда, когда мной насильно овладел этот негодяй Сеймур. Была жаркая страсть, все было чудесно, и мне хотелось, чтобы мой супруг любил еще и еще. Я боялась, что Джон спросит, почему я не девственница, однако он, вероятно, так увлекся, что просто не обратил на это внимания.

— Раз так, — сказала я, поднимая прижатую к его телу ногу, чтобы почесать колено о его бедро, — как мне следует просить о следующем уроке? И во что он мне обойдется?

Он потянулся ко мне… Короткая летняя ночь промелькнула как один миг. Мы и не заметили, как рассвело.

Следующие два года мы постоянно ездили ко двору, возвращались к себе и снова отправлялись в дорогу, вплоть до января 1547 года, когда король серьезно заболел. Елизавета весьма продвинулась в обучении, после того как ей разрешили время от времени посещать вместе с принцем и несколькими отпрысками знатнейших фамилий занятия у наставников Эдуарда. Особенно она подружилась с Робертом Дадли, одним из приятелей Эдуарда. Елизавета и Дадли настолько сблизились, что запросто называли друг друга Робин и Бесс. Но в том году на Святки королю стало значительно хуже, и все трое его детей были отправлены каждый в свою загородную резиденцию.

— Королева своими заботами опять поставит его на ноги, — настойчиво уверяла нас Елизавета. — Я так рада, что они снова живут в мире и согласии. И как только кто-то осмеливается уверять короля, будто королева хранит у себя еретические книги, а потому представляет угрозу для него!

Я кивнула и посмотрела на Джона — мы втроем возвращались в Хэтфилд-хаус после ежедневной прогулки верхом. У нас с ним тоже были книги такого рода, но вряд ли их можно было считать еретическими — то были книги о новой вере, протестантизме, называемом так потому, что его приверженцы протестовали против устаревших догм и обрядов папской Церкви.

Позади показался всадник, летевший вперед карьером. Джон обернулся и привстал на стременах. Он ехал на вороном жеребце по кличке Командир, а я — на Медоу, дочери Джинджер. Под седлом Елизаветы шла Регаль, трехлетка, и кличку ей дала, по предложению Джона, сама Елизавета. Не было уже ни Брилла, ни Джинджер, и их смерть, как и смерть людей, которых я знала, заставляла меня вспоминать о том, как быстро летит время.

— Это Джейми, он скачет из Лондона, — сказал Джон, выпустив на морозе облачко пара изо рта. — Должно быть, его величеству стало лучше и нас снова призывают ко двору.

Джейми, один из помощников Джона, натянул поводья и поклонился Елизавете, которая восседала на лошади между нами.

— Ваше высочество, — обратился Джейми к принцессе, поскольку титул был возвращен ей после того, как ее восстановили в правах наследования, — вам приказано отправляться в Энфилд[55] и там ожидать прибытия вашего брата.

— Как здоровье моего отца? — спросила Елизавета.

— Неважно. Но он, как всегда, преисполнен решимости и силен духом.

Мы направились в дом и стали укладывать вещи. Я впервые попыталась представить себе, какой станет Англия без Генриха VIII. Другого короля я не помнила, ведь нынешний монарх взошел на престол в 1509 году, когда мне было всего три года. Я была уверена, что Генрих выздоровеет, невзирая на свою чрезмерную полноту и больную ногу. Но я не могла не задуматься и о том, чего нам не досказал гонец. Ведь в конце концов, считалось государственной изменой не только покушаться на жизнь короля, но даже упоминать о его смерти или воображать себе таковую — как будто кто-нибудь мог проникнуть в чужие мысли, кроме Всевышнего. Так что все мои мучительные раздумья, по сути, были государственным преступлением!

— Снова в Энфилд, — шепнул мне Джон хмурым утром, подводя лошадей; мы отправлялись в путь.

— Именно, — ответила я и улыбнулась.

Мы оба очень любили Энфилдский дворец в графстве Миддлсекс, даже больше, чем нравившийся нам Хэтфилд-хаус. Кое-кто называл его Энфилд-чейз[56] за большой парк, служивший местом охоты. Сам дворец представлял собой просторную усадьбу из красного кирпича, окруженную стеной и рвом с водой. Там не было беспорядочного скопления всевозможных строений, зато дворец был очаровательным и полным жизни. У ворот имелось внушительное здание для стражи, а вдоль подъездной аллеи выстроились рядами липы. На главном дворе хлопотали работники и слуги, а посреди мощенного булыжником внутреннего двора, окруженного зданиями, где помещались покои короля и его свиты, журчал фонтан, доставляя радость тем, кто жил в этих покоях. В Энфилде были еще часовня, крытое помещение для игры в шары и водопровод, снабжавший дворец свежей водой. Два маленьких озера кишели рыбой, а сады с искусственными прудами манили любителей романтических прогулок при лунном свете. Мостик через Девичий ручей соединял роскошный фруктовый сад с огороженным парком, где водились олени, — Джон провожал туда на охоту гостей и Елизавету. Короче говоря, это был наш с Джоном любимый дворец.

Но в тот день, уже ближе к вечеру, когда мы добрались до Энфилда, он показался нам застывшим, затерянным во времени и пространстве. Мы ни разу не бывали здесь зимой. Вода во рву покрылась коркой льда, мороз разрисовал узорами окна, а земля была плотно укутана свежим снегом. Нас встретил управляющий и доложил, что получено сообщение: принц и его свита во главе с Эдуардом Сеймуром, графом Хартфордом, вот-вот прибудут сюда.

Едва мы успели поесть и переодеться, как во внутренний двор въехала и спешилась у фонтана упомянутая свита, в которой было столько воинов, сколько я до сих пор и не видывала. Некоторые из них — в камзолах и плащах с эмблемами Тюдоров, иные — с эмблемами Сеймуров.

Из окна второго этажа я наблюдала за тем, как Джон заботится о лошадях. Елизавета сбежала вниз, присела перед братом в реверансе и обняла его. Держась за руки — совсем ведь еще дети, — они исчезли из вида. Я тоже поспешила вниз — приветствовать прибывших. Всем распоряжался граф, дядя принца Эдуарда и брат Тома. У него было более заостренное, чем у Тома, лицо и длинная черная борода. Черты лица были хищными, и крупный орлиный нос только подчеркивал эту особенность. Поза и манера обращаться к окружающим всегда были полны невыносимой надменности. К моему огорчению, граф тотчас же проводил Елизавету и Эдуарда в старинный средневековый большой зал и закрыл двери для всех прочих.

— Как здоровье его королевского величества? — спросила я у одного из офицеров.

— Плохо! — только и сказал он в ответ.

И тут я услышала пронзительные крики. Елизавета визжала. Мой инстинкт взял верх над условностями. Я опрометью бросилась к двери и распахнула ее прежде, чем кто-либо из охраны графа сумел мне помешать. Два ребенка — принц и принцесса крови — стояли в лучах заходящего солнца, льющихся из множества окон, и рыдали, крепко прижавшись друг к другу. Сеймур молча наблюдал за ними.

«Король умер!» — догадалась я. В тот холодный январский день недавно наступившего 1547 года умер король! А передо мной стояли новый король, худенький мальчик девяти лет, и Елизавета, которой исполнилось тринадцать и которую теперь отделяли от трона всего две смерти.

— Вас я не звал! — крикнул мне граф, когда я обняла детей, а Елизавета ухватилась обеими руками за мою талию.

— Она моя воспитанница! — возразила я графу.

— Раз так, перестаньте обниматься и преклоните колени перед новым государем! — приказал он.

Мы так и сделали. Вскоре к нам присоединились остальные. Все встали на колени перед очень испуганным мальчиком. Кажется, он был испуган не столько тем, что потерял отца, не столько своим новым высоким положением, сколько присутствием родного дяди.

Не успела я обрадоваться тому, что Томас Сеймур навсегда исчез из моей жизни, как выяснилось, что я заблуждалась. Я была вне себя от ярости, ибо сразу же после смерти короля, зимой 1547 года, Том втайне стал делать матримониальные предложения сперва принцессе Марии, затем Анне Клевской (ни больше ни меньше!), а потом — вот ведь негодяй! — даже Елизавете! Я случайно увидела ее письменный отказ, адресованный ему, хотя (скажу честно) сама я сформулировала бы его куда резче. Но с тех пор, как четыре года назад отец прогнал Елизавету, она научилась обращаться с влиятельными мужчинами, пуская в ход не уксус, а мед. До сего дня помню отрывки из ее ответа Сеймуру:

«…Не скрою, что Ваше письмо, само по себе очаровательное, немало меня удивило. Не говоря уже о том, что ни возраст, ни личные склонности не располагают меня к мыслям о замужестве, менее всего я ожидала получить просьбу о браке в такое время, когда я способна лишь оплакивать смерть отца моего.

Вследствие сего, почтенный лорд-адмирал, позвольте мне прямо сказать, что… я с величайшим удовольствием навсегда останусь Вашей слугой и другом.

ЕЛИЗАВЕТА».

Челси-хаус, селение Челси-на-Темзе, близ Лондона,

апрель 1547 года

И снова я решила, что Том нам больше не страшен, когда — вскоре после погребения прежнего короля и коронации нового — мы получили распоряжение от Тайного совета. Его теперь возглавлял Эдуард Сеймур, провозглашенный лорд-протектором короля и королевства до достижения новым монархом совершеннолетия. Тайный совет вверял принцессу Елизавету заботам и попечению вдовствующей королевы Екатерины, которая теперь поселилась со своей свитой в Челси-на-Темзе, к юго-востоку от Лондона.

Мы пришли в восторг, поскольку опасались куда худшего развития событий. Мачеху свою Елизавета любила, к тому же могла сохранить при себе прежних слуг и фрейлин. Нам предстояло жить недалеко от Лондона — сосредоточения власти. (Елизавета поначалу думала, что сможет чаще видеться с братом, однако лорд-протектор ревниво оберегал его от «посторонних».) И первое время в уютном домике, в парках и садах Челси нам было очень хорошо, пока Джона не отозвал обратно в Уайтхолл королевский шталмейстер — он ведь с самого начала сердился, что пришлось расстаться с таким толковым помощником. Теперь мы оказались разделены — чтобы увидеться, нужно было час скакать верхом или четверть часа плыть на лодке. Джону удавалось навещать меня два раза в неделю, рано утром, и добирался он, как правило, по воде, потому что сумел договориться кое с кем из лодочников.

Но однажды утром, едва рассвело, я встретила его у лестницы, спускавшейся к реке, и он впервые не начал приветствие со слов «люблю» или «скучаю».

— Я не единственный, кто ездит сюда на свидания с красавицей, — сказал Джон, обменявшись со мной быстрым поцелуем.

— То есть?

— Минувшей ночью я выяснил, что лорд-адмирал Томас Сеймур уже несколько месяцев тайком скачет по ночам в Челси и его впускают через калитку, которая выходит на поля. Около полуночи он берет из конюшен своего жеребца и возвращает его каждое утро перед рассветом.

— Что ты говоришь? Не может же быть, чтобы он надеялся повидаться с Елиза…

— Его конюх прошлой ночью напился, — перебил меня Джон, покачав головой, — и рассказал мне, что его хозяин тайком обвенчался с вдовствующей королевой уже через пять недель после смерти короля Генриха.

Я открыла рот от изумления и едва не прослушала то, что Джон рассказывал дальше. Причем удивило меня вовсе не то, с какой неприличной поспешностью был заключен этот брак.

— Они собираются вскоре объявить об этом, — продолжал Джон. — Тогда Тайный совет и братец Томаса станут метать громы и молнии. А вам с Елизаветой нужно вести себя тише воды, ниже травы — ведь скоро хозяином здесь станет сэр Томас. Кэт. Кэт! Ты слышишь, что я тебе говорю? — Джон слегка встряхнул меня.

Уж не знаю, что было написано на моем лице — должно быть, ужас. Я ведь ни единого слова не сказала Джону о том, что произошло между мной и Томом. А тот давно пригрозил, что, если я признаюсь в этом кому-нибудь, он погубит меня. Я не смогу находиться рядом с этим человеком, да еще и подчиняться ему. Ни за что!

— Я… я слышала все, что ты сказал, — запинаясь, ответила я. — Необходимо забрать отсюда Елизавету. После того как Томас Сеймур сделал ей предложение… Если Екатерина узнает о том… что она была на втором, нет, даже на четвертом месте… Я слышала, что Томас Сеймур обворожителен и вечно стремится соблазнить кого-нибудь из вышестоящих дам — а кто же выше вдовствующей королевы, если не Елизавета? Она окажется в его доме, под его покровительством… да и не только она, а мы все. Я напишу письмо принцессе Марии, буду умолять ее приютить Елизавету у себя.

— Но ты же знаешь, что они не ладят между собой. К тебе Мария благоволит, но с Елизаветой они будут жить как кошка с собакой. Да и от меня ты будешь в таком случае гораздо дальше.

К моему огорчению, Елизавета — впервые, насколько могу припомнить, — и слушать не захотела о том, чтобы уехать отсюда, когда я заговорила об этом.

— Как романтично! — закричала она, вскакивая из-за письменного стола и хлопая в ладоши. — Тайные ухаживания, потом венчание — после стольких лет, во время которых они вынуждены были жить в разлуке! Не забывай, Кэт, он ведь ухаживал за ней еще прежде, чем подумал, что необходимо сделать предложение другим, а уж потом поддался сердечному влечению к ней. Я считаю, что это все чудесно. К тому же сэр Томас Сеймур красив. И еще мне говорили, что он храбро сражается с пиратами и отнимает у них всю добычу. Нет, я никуда отсюда не уеду, тем более в сельскую глушь к Марии. Но отчего ты так взволнована и настаиваешь на этом — ведь тебе тогда придется жить вдали от горячо любимого мужа? Вы же с ним не поссорились, нет?

На это я могла только покачать головой. Мы с Джоном не поссорились — пока. Но мне не пристало жить в доме, где будет распоряжаться Том Сеймур и где обе царственные женщины не будут сводить мечтательных взоров с потрясающего — во всех смыслах этого слова — негодяя.

Глава одиннадцатая

Челси-хаус лето 1548 года

Пребывание под одним кровом с вдовствующей королевой сделалось для меня невыносимым, когда там же поселился Томас Сеймур. Хуже всего было то, что остальные женщины во дворцах, где нам приходилось бывать, — в Челси или Хэтфорде, которыми владела Екатерина, в принадлежавших Тому лондонском Сеймур-хаусе или замке Сьюдли на Котсуолдских холмах, — просто млели от счастья, оказавшись рядом с таким мужчиной.

Королева Екатерина не скрывала, что обожает своего нового супруга. Она вспыхивала, когда он горячо шептал ей что-то на ухо, и провожала затуманившимся взором, когда он выходил из комнаты. Леди Джейн Грей[57], кузина Елизаветы, время от времени гостившая у Екатерины, явно восхищалась своим опекуном. Даже служанки провожали восторженными взглядами блестящего лорд-адмирала, рослого красавца.

Зато его брат и весь Тайный совет (в состав которого теперь вошел и Том) пришли в сильнейшее негодование от подобной наглости: тайком обвенчаться с только что овдовевшей королевой, поспешно и без всякого на то позволения. Совет задал ему изрядную взбучку, однако Том спорил с ними и ругал всех подряд. В его же собственных владениях одна я избегала его, как чумы.

Недели через две после того, как Том открыто поселился у Екатерины, я направилась в дом, чтобы взять книгу, которая потребовалась мастеру Гриндалю, наставнику Елизаветы. Они с принцессой и леди Джейн Грей (Джейн была робкой и тихой, но Елизавете очень хотелось иметь подругу, близкую ей по возрасту) сидели невдалеке от розария и оживленно обсуждали какой-то научный вопрос. Я засиделась с ними и была рада под благовидным предлогом прогуляться, размять ноги. Но я не успела дойти до дома: из беседки, затененной прихотливо вьющимися розами, вышел Том и заступил мне дорогу.

Я резко развернулась, намереваясь побежать в сторону реки, однако он схватил меня за плечи и так резко дернул, что мои юбки обмахнули пыль с его сапог.

— Черт возьми, а я-то надеялся, что после моего столь долгого отсутствия ваше сердце станет нежнее, — проговорил Том с усмешкой и развернул меня лицом к себе.

Он склонил голову набок и посмотрел на меня с шутливо-просительным выражением.

— Уберите руки, милорд.

— Черт возьми! А вы не думаете, что остальные удивятся тому, что вы смотрите на меня таким ледяным взглядом, тогда как любая другая готова из кожи вон лезть, лишь бы мне угодить, особенно наша малышка принцесса и моя женушка? Или вы все играете по старинке в игру Анны Болейн «noli me tangere», чтобы снова разжечь во мне сердечный пыл? А вы сказали Джону Эшли, что я был вашим первым возлюбленным? Ведь правда, сказали?

— Возлюбленным! — Я произнесла это слово, будто ругательство, и плюнула, едва не попав в Тома. Затем я стряхнула с себя его руки и сумела сделать широкий шаг назад — правда, в итоге голова моя уперлась прямо в шипы роз. — Прежде я была слишком глупа, но вы излечили меня от этой беды, — сказала я, отряхивая платье там, где к нему прикасались руки Тома. — Что же касается вашей жены и ее высочества, да и леди Джейн тоже, можете сообщить им, что небо имеет зеленый цвет, и, как это ни печально, они согласятся с вами за милую душу.

— «За милую душу» — превосходный девиз, — засмеялся Том, но в ответ я обожгла его сердитым взглядом.

Как он изменился по сравнению с тем юношей, которого я впервые встретила на барке, плывшей к Гемптон-корту двадцать лет тому назад. Том заметно располнел, оброс жирком. Лицо, когда-то чисто выбритое, теперь обрамляла большая борода — такие были тогда в моде. Взглядом он привычно и бесцеремонно ощупывал меня, но в уголках глаз появились морщинки, а высокий лоб был весь изборожден глубокими морщинами.

А вот голос остался таким же громким, самоуверенным, разве что Том на каждом шагу бранился, как матрос, как будто это добавляло ему удали или достоинства. Большинство ругательств, кои он использовал, так или иначе оскорбляли Творца поминанием всуе Его священного имени. Не реже поминал Том и дьявола, врага Божьего.

— Да господа бога душу, Кэт, ты не думай, будто я тебя забыл. Ну как же, ведь я доныне храню те любовные письма, что ты мне когда-то посылала, кстати, так красиво написанные. И если сейчас ты от меня отвернешься…

— Я не боюсь ваших угроз, прямо вы их высказываете или намеками, как и ваших грубых манер.

— Грубых? Да чертово пекло, у меня и на уме нет ни малейшей грубости, как раз наоборот! — воскликнул Том и, протянув руку, бесцеремонно взял меня за подбородок. Я ударила его по руке. — Да бога душу, Кэт, ты просто молодец: высоко поднялась, прямо как я, — попробовал он зайти с другой стороны. Том засунул большие пальцы за широкий пояс и покачался на каблуках. — Ты должна согласиться, в прежнее время нам было хорошо вместе, а? Разве я не сказал когда-то, что ты никогда не забудешь свою первую любовь? Ну, вот мы и снова вместе. Неужели ты не заметила, сколько в моих владениях уютных потайных беседок, которые так и манят на свидание?

— Оставьте это, сэр, и меня оставьте в покое. Вы оскорбляете и меня, и свою жену — даже себя самого, если только это возможно.

Тут он рассердился и выпрямился во весь рост.

— Ты в некотором смысле теперь моя служанка, а слуги выполняют мои распоряжения, или я их прогоняю, — бросил Том. — Христом-богом клянусь, если ты решила играть в эту игру, давай я выложу свои карты на стол. Не вздумай мне перечить или становиться поперек дороги, а я, в свою очередь, не стану докладывать совету о твоем сомнительном прошлом…

— О моем прошлом? О том, что ты грубо изнасиловал меня во время пира по случаю коронации матери Елизаветы?

Том с такой силой сжал мои запястья, что у меня онемели руки. Он наклонился ко мне вплотную и сильно встряхнул.

— А ты разве не заметила, что я всегда делаю то, что мне вздумается? — требовательно спросил он. — Король обожает своего дядюшку Тома, который все время дарит ему что-нибудь, дает денег, тогда как злой дядя Эдуард никуда его не пускает, кроме классной комнаты, а сам правит государством. Такое положение надо менять. Многое надо менять. Хочешь, я позабочусь о том, чтобы у Елизаветы появилась новая наставница?

Его красивое лицо исказилось гримасой, превратилось в маску горгульи — я видела именно такую в кошмарном сне в ту ночь, когда Том лишил меня невинности. Был ли это тот же человек — беззаботный, обожающий веселиться, тот, кто, играя в карты с женой и ее гостьями, развлекал их рассказами о погонях за пиратами, свежими придворными сплетнями и солеными шуточками?

Наконец Том отпустил мои руки.

— Если вы не со мной, мистрис Эшли, значит, вы против меня. И стоит мне заметить хотя бы малейшие признаки этого, черт меня побери…

— Да он вас все время побирает — то так, то эдак, — не выдержала я.

Я думала, Том меня ударит. Но он продолжал говорить:

— Богом клянусь, я сумею добиться, чтобы вас прогнали с нынешней должности — или моя супруга, или совет, какие бы мерзкие истории обо мне вы им ни рассказали. Я слышал и знаю сам, что Джон Эшли — порядочный человек, строгих правил, а потому ему незачем знать, что ему подсунули негодный товар, женщину, которая писала мне неприличные письма и многие годы раздвигала ноги по моему желанию.

Неприличные письма? Должно быть, он подделал их для своих целей. Многие годы? Это я могла без труда опровергнуть, учитывая его частые разъезды и мои поручения. И все же Том мог нанести мне непоправимый вред.

Он отвесил мне шутовской поклон и ушел, оставив меня чуть ли не приколотой к розовому кусту. Мне хотелось крикнуть ему вдогонку: «Лжец!» — и прочие оскорбления и ругательства, какие я только знала. Но тогда я унизилась бы до его уровня. Подумать только, «Богом клянусь»! Я могла лишь надеяться на то, что этот страшный человек получит по заслугам, и как можно скорее. У меня просто не было слов, чтобы выразить, как сильно я его ненавижу. Но в то же время я боялась его. Лучше бы уж вернулся умница Кромвель и стал меня запугивать. А что, если Том замарает мое имя и я лишусь права воспитывать мою милую Елизавету? Мне оставалось надеяться лишь на то, что Том сам станет причиной своей гибели — да только не потянет ли он за собой и нас с принцессой?

Если поступки Тома тогда казались мне дурными, то очень скоро все стало еще хуже. Я чувствовала, как у меня сжимается все внутри, когда наблюдала, как он заигрывает с Елизаветой. Нет, поначалу Том не делал этого слишком откровенно: только заговорщическая улыбка, подмигивание, быстрое прикосновение к спине или к плечу — так он старался исподволь завоевать ее симпатии. Когда он оказывался рядом с Елизаветой, ее щеки покрывались румянцем, а когда уходил, она бесцельно бродила по комнате и тосковала — несомненно, вспоминала проведенные с ним минуты. Да, я очень хорошо понимала, что это значит. Моя девочка по-настоящему обрадовалась, когда Джейн Грей вынуждена была возвратиться к своей семье, словно Елизавета видела в ней соперницу, отбиравшую у нее внимание Тома.

В присутствии Елизаветы я стала называть его не иначе как «супруг вдовствующей королевы», хотя на мою подопечную это, кажется, совсем не подействовало. Наконец я ей сказала:

— Пусть вы и отвергли сватовство лорд-адмирала, но он имеет основания считать, что вы не утратили интереса к его предложению.

— Он интересует меня как друг и опекун, разумеется, — ответила принцесса, старательно разглядывая свои руки и делая вид, будто ищет сломавшийся ноготь. В лившемся из окна свете тускло мерцал рубин на перстне Анны. — Я считаю его добрым и веселым, мне нравится проводить с ним время — и с его супругой, разумеется, — заверила она меня.

Тут уж я не могла сдержаться. Я стала ядовито-ироничной (не зная в тот момент, что некий тупоголовый соглядатай из числа слуг Тома, но шпионивший явно по заданию его брата Эдуарда, подслушивает нас и принимает все мои слова всерьез, будто я цитирую Священное Писание). Упершись руками в бока, я обратилась к Елизавете:

— Если бы лорд-адмирал не был женат и если бы у вас было единодушное согласие всего Тайного совета, хотели бы вы выйти за него замуж? Ведь он тогда стал бы самым знатным и благородным из всех холостых мужчин Англии.

— Нет, Кэт, нет, — пролепетала Елизавета. — Не нужно ни думать так, ни говорить!

Тогда я наклонилась и прошептала ей на ухо как можно строже:

— В таком случае не нужно делать вид, что вы только об этом и мечтаете! Его сиятельство, несомненно, без колебаний пойдет на поспешный и тайный брак сразу после кончины своей супруги, но вас это погубит! Если только вы свяжете себя обещанием или станете бросать на него такие взгляды, как нынче, вы горько пожалеете об этом, девочка моя! И мы все вместе с вами.

Принцесса крепко обняла меня, разогнав всю мою злость, но с тех пор я не очень-то ей доверяла.

Спустя некоторое время я увидела, как они с Томом гуляют по саду: он обнимал Елизавету за плечи, а она обвила рукой его талию; я расплакалась, зажимая рот и кусая пальцы.

На следующее утро я поведала о том, что происходит, Джону. Я чуть было не рассказала ему все, но в последний момент мои внутренности свело спазмом, и я уже не могла продолжать. А вдруг он, несмотря на все мои возражения, поверит лжи, которую выдумал Сеймур? Мой Джон был очень рассудительным, но, в первую очередь, стремился защитить меня. Я не могла допустить, чтобы столь честный человек, к тому же занимающий столь скромное положение при дворе, поссорился с коварным лорд-адмиралом, дядей самого короля. И я убедила себя, что лучше промолчать о былых делах — так я сумею защитить и себя, и Джона.

— Тебе нужно поговорить с вдовствующей королевой, — посоветовал он, когда мы встретились на берегу реки, а лодочники, доставившие его, уже уплыли. — Возможно, она сумеет его обуздать. И если она прогонит вас обеих, все решится само собой. Тогда вы сможете переселиться к принцессе Марии, а если не к ней, то к твоей названной сестре Джоанне Денни, в ее поместье Честнат в Хартфордшире — она ждет ребенка, а сэр Энтони не может отлучиться от двора.

— Елизавета никогда не простит мне этого.

— Ты сама себе никогда не простишь, если Томас Сеймур переступит границы дозволенного.

— Но он ведь женат на красивой, богатой и высокородной женщине, которая просто обожает его, — на женщине, благодаря которой он стал вторым (или даже первым, уж и не знаю) человеком в Англии!

— Любимая, — ответил на это Джон, притянув меня к себе, — на тебя это не похоже. Будь такой же, как всегда, — рассудительной, спокойной. Быть может, тебе следует построже побеседовать с принцессой, а может быть, как я уже говорил, попросить о поддержке вдовствующую королеву.

Я кивнула и поблагодарила Джона, но еще не чувствовала себя готовой последовать его советам. Елизавета упрямо стояла на своем, а если я расскажу обо всем Екатерине, это будет все равно, что пожаловаться самому Тому, а он уж найдет способ сместить меня с должности. Меня успокаивала только мысль о том, что, пока его жена никуда не уезжает, а я сама не спускаю глаз с Елизаветы (и днем и ночью я неотступно была рядом с ней), дело не зайдет слишком далеко.

Но вот однажды утром дверь в нашу спальню — я теперь спала на выдвижной кровати в изножье ложа Елизаветы — резко, со стуком, распахнулась. Из-за переживаний я плохо спала и, все еще полусонная, повернувшись на бок, разглядела только две большие босые мужские ноги и подол ночной сорочки. Мне это приснилось или же мы были в Хэтфилде, а Джон пришел ко мне на ночь? Я моргнула и больше ничего не видела.

Должно быть, меня разбудила Елизавета: она захихикала, а потом завизжала. Кое-как поднимаясь на ноги и едва не споткнувшись о спинку кровати, я расслышала громкий шлепок. Том, раздвинув полог, низко наклонился над ложем Елизаветы и произнес:

— Поднимайся, лежебока! Вставай, а не то мне придется пощекотать тебя или даже отшлепать!

— Позор вам, милорд! — громко воскликнула я. — Ступайте прочь, прочь отсюда!

— А, две прекрасные дамы в дезабилье — какое пиршество для моих глаз!

— Вы ведете себя неподобающим образом и сами это сознаете! — сказала я ему, указывая пальцем на дверь. — Уходите немедленно, милорд.

Моя же четырнадцатилетняя воспитанница нырнула под одеяло, продолжая хихикать. Том осмелился шлепнуть ее по ягодицам, а потом, хохоча во все горло, пошел к двери. Он подмигнул мне, отвесил поклон кому-то из нас (а может, и обеим), затем вышел и громко хлопнул дверью, снова расхохотавшись.

В то же утро я попросила Екатерину принять меня. От нее как раз выходил после утренней молитвы ее духовник, Майлс Кавердейл.

— Входите, Кэт, — сказала она, приглашая меня присесть рядом с ней на скамье у окна. — Вы должны извинить меня, если я буду зевать, ведь господин мой всю ночь не дает мне уснуть. — И она зарделась, словно ей самой было только четырнадцать.

Такое начало усложняло мою задачу. Но Джон был прав: нельзя поддаваться чувствам, надо оставаться рассудительной. То, что происходило за спиной этой дамы и с чем Елизавета, при всем своем остром уме, не могла еще справиться, следовало преподнести как можно деликатнее.

— Ваше величество, и принцесса, и я очень благодарны вам за то, что вы приютили нас под своим кровом. Но Елизавета пока еще очень впечатлительная девочка, а лорд-адмирал — столь энергичный мужчина, вот я и опасаюсь, что она начинает слишком сильно восхищаться им.

— Ах, в него так легко влюбиться, — живо согласилась Екатерина. — Вполне могу себе представить, как она мечтает когда-нибудь заполучить такого же мужчину себе в мужья.

— Но он так подавляет окружающих, к тому же неумеренно любит шутить. Принцесса может неправильно это понять, — с запинкой проговорила я, молясь о том, чтобы меня выручили заранее заготовленные слова. — Боюсь, Елизавета может ложно истолковать то, что лорд-адмирал приходит к ней в спальню, будит ее — особенно если учесть, что оба они еще не одеты.

— О! — воскликнула Екатерина, явно не ожидавшая услышать такое. Между ее изогнутыми бровями залегла морщинка. — Вы правы, мой муж любит подурачиться, и с ним трудно бывает совладать. Да ведь он такой жизнерадостный, так любит меня, а я все еще не могу поверить в то, что мы с ним вместе после… после всего, что было. Это такое счастье. Кэт, дорогая моя, не бойтесь, — Том не желает ничего дурного. Я ни слова ему не скажу, но если он надумает снова будить Елизавету, я приду вместе с ним — тогда она убедится, что это всего лишь шутка, забава.

Мне стало легче на душе от этих слов — и потому, что Екатерина обещала не говорить Тому, что я на него жаловалась, и потому, что ее присутствие положит конец его «дурачествам», как она это назвала. Да только это был вовсе не конец. Стало только хуже.

Мачеха Елизаветы действительно начала регулярно принимать участие в утренних визитах: приходила вместе с Томом, сдергивала одеяло с принцессы, которой все это страшно нравилось, хотя она и выражала бурное негодование. Но вскоре произошел случай, на который я не могла закрыть глаза и которому не находила извинения.

Стояло лето 1548 года, мы гостили в принадлежавшем Екатерине особняке Хэнуорт, недалеко от дворца Гемптон-корт. Однажды мы затеяли игру в прятки, причем водивший должен был еще и осалить игроков, и вскоре я забеспокоилась: водил Том, он должен был искать нас всех. Его и Елизаветы не было уже довольно долго, и как-то слишком уж тихо было вокруг. Я вышла из своего укрытия и отправилась искать Елизавету. И вдруг услышала ее визг. Черт возьми, могу поклясться, что визжала она от радости.

Я обогнула заросли тиса и замерла от изумления. Екатерина удерживала Елизавету за руки, а Том кинжалом разрезал ее платье на узкие полоски. Подходя, я заметила, что он исподтишка просовывает в разрезы руку и поглаживает ей бедра; Екатерина, стоя за спиной принцессы, видеть этого не могла.

— Господин лорд-адмирал! — закричала я что было сил. — Прекратите это, прекратите, милорд!

— Да это возмездие юной особе за дерзость, с какой она утверждала, что я люблю помахать шпагой. Разве не так, милочка? — обратился он к Екатерине.

Та со смехом кивнула.

— Я куплю Елизавете новое платье, — пообещала она, отпустив наконец падчерицу. — Мы просто развлекались невинными шутками.

Меня потрясло, прежде всего, то, что эта женщина поощряла развязное поведение своего мужа. Мало того — при короле Генрихе никто вообще не смел обнажать ни шпаги, ни кинжала в присутствии членов королевской фамилии. Мне страшно было подумать, куда все это может завести.

Оставшись наедине с Елизаветой в ее комнате, я как следует отчитала ее. И все-таки ночью я хорошо слышала, как она тяжело вздыхает, не в силах уснуть. Могу поклясться, что вздыхала она не только из-за того, что считала меня занудным надзирателем, но и от того, что ей хотелось гораздо большего, нежели просто чувствовать руку Тома Сеймура на своем бедре.

И наконец произошло то, что вынудило Екатерину встать на мою сторону. Ни разу не забеременев в трех предыдущих браках, она сообщила нам, что ждет дитя. Это вызывало у нее восторг; она вообще стала более чувствительной. Я решила снова с ней поговорить — на этот раз попросить ее написать Эдуарду Сеймуру и поинтересоваться, будет ли разрешено принцессе со свитой навестить Хэтфилд-хаус и провести там остаток лета и всю осень. Елизавета должна убедиться, что в ее главной резиденции поддерживается должный порядок.

Екатерина вроде бы не возражала против этого и пошла по коридору в кабинет мужа — спросить, что он об этом думает. Я считала, что если она станет спрашивать Тома, нам добра ждать нечего — мне уж точно! — но все же поплелась следом за ней. Любой ценой нужно добиться, чтобы Елизавета отсюда уехала.

Сцена, которую мы застали, живо напомнила мне ту минуту, когда Анна Болейн увидела, как ее супруг ласкает и целует Джейн Сеймур. Дверь была приоткрыта. Екатерина распахнула ее настежь и тут же остолбенела от изумления, а я заглянула через ее плечо — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Елизавета поправляет корсет и одергивает юбки, отпрыгивая от огромного письменного стола, о который опирался Том. Цветная помада, которой принцесса подкрашивала губы, была размазана и по ее, и по его лицу.

— Томас! — крикнула Екатерина и громко хлопнула дверью, вместо того, чтобы надавать пощечин муженьку.

— Это не то, что вы подумали, это… — начал было он, но жена уже была далеко, а перед ним стояла я.

— Это вы во всем виноваты, — ткнул Том в меня пальцем. — Вы привели ее сюда для того, чтобы…

— Нет! — крикнула я в ответ. — Я не могла себе представить, что даже вы способны пасть так низко! Да как вы смеете соблазнять или принуждать силой какую бы то ни было женщину — хоть служанку, хоть дворянку, хоть леди, хоть принцессу королевской крови! Идемте со мной, ваше высочество, ибо я полагаю, что нам пора отсюда уйти.

— Я не хотела обидеть Екатерину, — стала объяснять Елизавета уже в коридоре, когда я тащила ее за руку, как маленькую. — Сама не знаю, как это все получилось.

— Так получилось потому, что вы пренебрегли моими предостережениями и сами не ведаете, что творите, особенно с мужчиной подобного сорта. Мне остается только молиться, чтобы совет не раздул из этого скандал и не предположил, что вы позволили Сеймуру не только поцелуи, ведь лорд-адмирал стремится к большему. Знаете, ваше высочество, когда Анна Клевская сочеталась браком с вашим отцом, она полагала, будто беременность проистекает из поцелуев. Над ней все потешались, однако и поцелуя достаточно, чтобы погубить репутацию.

— Но мы поцеловались только во второй раз, а больше ничего не было, правда. А что ты имеешь в виду, говоря «мужчина подобного сорта»? Удалец? Пират?

— Лорд-адмирал злоупотребляет чужим доверием, он разрушает мечты, — вырвалось у меня, к моему собственному удивлению, — и пользуется телами юных девушек, как ему того хочется. Я знаю совершенно точно: если ему не удается соблазнить женщину, которую он наметил себе в жертву, то он берет ее силой.

Елизавета задохнулась и уставилась на меня широко открытыми глазами.

— Ты говоришь о девушке, которую знаешь? Он обидел… взял силой какую-то знакомую тебе девушку?

Я резко кивнула. Взгляд мой смягчился, но все равно я отвела глаза, словно вглядываясь в прошлое и в свою душу. Что из случившегося я должна — что именно я осмелюсь — поведать ей?

Принцесса беззвучно расплакалась. Я ожидала, что она спросит, кого это Том взял силой, а может быть, даже скажет, что сама догадалась, что то была я. Но она, наверное, испытала слишком сильное потрясение и стыд или просто не могла представить, что ее решительная, строгая Кэт оказалась когда-то в таком положении с этим самым дьяволом. Елизавета только кивнула мне и обхватила руками столбик, поддерживавший балдахин над ложем.

Я тоже отвернулась и начала укладывать вещи, стараясь успокоиться, потому что стоило мне вернуться мыслями к нынешней сложной ситуации, как сердце у меня гулко забилось. Я, конечно, заботилась о своей репутации, однако главным для меня было благополучие Елизаветы, а она снова оказалась в опасности — из-за негодяя, от которого нам необходимо бежать.

Меня, по крайней мере, утешало то, что Елизавета призналась: это был их второй поцелуй с Томом; она могла бы солгать и сказать, что поцеловалась с ним впервые. Ну, она всегда была умнее, чем я. Но и ее ума оказалось недостаточно, когда речь зашла о таком лживом, эгоистичном соблазнителе, как Том Сеймур.

Поначалу нам позволили погостить у моей милой подруги Джоанны Денни в Честнате. Оттуда Елизавета послала вдовствующей королеве письмо с извинениями, подписав его: «Ваша смиренная дочь Елизавета». Екатерина ответила ей любезным посланием. То, что Джоанна должна была вот-вот родить, заставляло Елизавету еще больше мучиться угрызениями совести — ведь она была с позором изгнана из дома своей мачехи, также ожидавшей ребенка. Но что вселяло в меня тревогу — сэр Энтони Денни вскоре прибыл в свой дом и стал настойчиво расспрашивать, очень мягко формулируя свои вопросы, меня и Елизавету о том, какие отношения сложились у нас с лорд-адмиралом. Я не сомневалась, что он хочет услышать подробности, которые, как я подозревала, кто-то другой ему уже сообщил. Но нам обеим удалось напустить достаточно туману и отвечать уклончиво.

Пока мы находились в Честнате, Том Сеймур, кажется, все более открыто противопоставлял себя брату — я много лет назад наблюдала, как зарождался этот конфликт. Сэр Энтони поведал нам, что Том, который занимал также должности обер-церемониймейстера двора и королевского наместника Уэльса, хвастает, что его очень любят в западных графствах, где он может якобы собрать десятитысячную армию. Ходили слухи, что он даже устроил пороховой склад в своей лондонской резиденции, Сеймур-хаусе. Когда Анна Стенхоп (надменная жена Эдуарда Сеймура), оттесняя Екатерину, стала претендовать на первую роль в дворцовых делах, Том публично обругал и ее, и своего брата. Имя Томаса Сеймура было у всех на устах, и я могла только радоваться, что он так далеко от нас с принцессой.

По распоряжению Тайного совета мы переехали в Хэтфилд-хаус. Если не считать того, что я скучала по Джоанне и ее новорожденному, в остальном мне было очень приятно снова оказаться там. Джон прискакал из Лондона с известием о том, что Сеймуры стали родителями: в замке Сьюдли (где, как надеялся Том, должен был появиться на свет, без сомнения, его наследник) Екатерина 29 августа разрешилась от бремени девочкой, которую нарекли Марией. Старая поговорка о том, что история повторяется, здесь была как нельзя кстати, и я снова погоревала о том, что Анна Болейн не родила королю наследника и не спасла этим свою жизнь. Однако же, роди она Генриху столь желанного сына, мир мог лишиться Елизаветы.

— Как бы я хотела, чтобы мы сейчас были с Екатериной, — сокрушалась Елизавета, когда мы втроем, она, я и Джон, сидели за поздним ужином в день его приезда. — Мне так хочется посмотреть на ее малышку.

— Не сомневаюсь, вы еще увидите ее, — сказала я и взяла воспитанницу за руку. — Когда-нибудь, когда лорд-адмирал будет гоняться за пиратами по морю, мы поедем и посмотрим на дочку Екатерины.

Джон нахмурился, откашлялся и сообщил:

— Говорят, Том Сеймур принимал взятки от пиратов, а за это позволял им бесчинствовать в водах, омывающих острова Силли. На эти деньги он скупал оружие.

— Лучше бы он поостерегся, — заметила Елизавета, — не то его брат решит, что он собирает войско против лорд-протектора и Тайного совета, а также против моего царственного брата.

— Именно в этом все дело, ваше высочество, — кивнул Джон. — Очень важно видеть в человеке не только его сильные стороны, но и слабости.

Мы сыграли всего одну партию в примеро[58], и Елизавета настояла на том, чтобы мы погуляли в парке без нее. Наутро Джону предстояло возвращаться в Лондон, к своим прямым обязанностям. Мы пошли по дорожке, залитой серебристым лунным светом. Я удивилась, что Джон сразу же не увлек меня в постель, как он делал обычно, и почувствовала, что его что-то тревожит.

— Неужели ты не можешь убедить их, чтобы тебя перевели на службу сюда? — спросила я, склоняясь к его плечу.

— Кажется, к этому идет. Сегодня мне сказали, что раз я поддерживал связь с принцессой через свою жену, пока вы жили у вдовствующей королевы, то это доказывает мою преданность Елизавете.

— Ах, Джон! — Я обвила руками его шею.

— Но есть один вопрос, — сказал он, не отвечая на мои объятия, но и не уклоняясь от них.

В мое сердце закрались дурные предчувствия.

— Один лодочник, который всегда возил меня в Челси, служил когда-то на барке короля Генриха.

— Ну и что?

— Это Марли, тот, что с седой бородой. Он сказал, что узнал тебя, когда ты выбегала встречать меня к реке в Челси, но все не мог вспомнить, где именно тебя видел.

— И где же?

— Он говорит, что однажды утром видел Тома Сеймура, который садился на королевскую барку, и тут припомнил, что вы с Томом познакомились на его барке двадцать лет тому назад. Марли тогда еще подумал, что вы красивая пара, вот и наблюдал за вами, когда ему это удавалось, в последующие годы. Он слышал, что вы были нежными любовниками.

Джон проговорил все это так спокойно — очень похоже на него, — но его голос все же слегка подрагивал от сдерживаемого гнева. Сколько времени он хранил при себе эти сведения — возможно, ожидая, что я сама, по доброй воле, расскажу ему все? Как мне хотелось во всеуслышание опровергнуть сказанное, крикнуть, что я ненавижу Сеймура! Еще раньше я подробно поведала мужу обо всем, что произошло между Елизаветой и Томом, но ни слова не сказала о том, что же происходило между мной и Томом.

Я опустилась на скамью, скрытую во мраке. На мгновение мне показалось, что Джон так и останется стоять, возвышаясь надо мной, но он тоже сел. Он наклонился вперед, уперев руки в колени, и ждал, не глядя на меня.

— Я хотела сделать вид, будто этого никогда не было. Я терпеть его не могу, — произнесла я.

— Мне кажется, ты многое недоговариваешь. Том был… твоим первым возлюбленным? Ты никогда об этом не упоминала. Поневоле приходится думать, что между вами все-таки что-то было.

Я готова была разрыдаться. «Оставайся спокойной и рассудительной, — приказала я себе мысленно. — Ведь именно это тебе советовал Джон, когда Том пытался погубить жизнь Елизаветы».

— Этим-то он мне и угрожал: что в таких именно словах скажет о прошлом тебе, если я не стану помогать ему соблазнять принцессу.

— И сколько в этом правды? Я видел, как он действует и как его обожают дамы.

— Нет! — Я повернулась к Джону лицом, сознавая, что плачу. Мне стало холодно, я вся дрожала. — Это была бы очередная грязная ложь, — продолжала я. — Я боялась, что если ты узнаешь обо всем, то станешь его преследовать, прогонишь меня… ах, не знаю, о чем я еще думала, только не о том, что он погубит меня и Елизавету!

Джон повернулся ко мне, взял мои руки и прижал их к моим коленям. Я была ему признательна; мне нужна была поддержка, потому что я готова была броситься ему на грудь или прямо на землю и разрыдаться.

— А любовниками вы тоже были? Кэт, я верил тебе, когда мы поженились, я считал, что хорошо тебя знаю. Я так долго ждал, прежде чем овладеть тобой, и когда это произошло, не придал значения тому, что ты не девственница. Те, кто обучает верховой езде, хорошо знают; если женщина много ездит верхом, даже в дамском седле, она вполне может нарушить девственную преграду.

— Ах, мне так жаль, так жаль, любовь моя.

— Мне тоже. Мне жаль, что ты ничего мне не сказала, не выказала доверия ко мне.

— Он… это было один только раз. Я понимаю, что это звучит неубедительно. Это произошло в тот вечер, когда праздновали коронацию Анны в Вестминстере и…

— Избавь меня хотя бы от подробностей. Знаешь, мне бы так хотелось проучить этого хвастуна, этого самодовольного негодяя, пусть даже и кулаками, однако я не сомневаюсь, что он погубит себя, как погубил многих других.

— И меня в том числе? Потому что я для тебя погибла?

— Этого я не сказал. Мне нужно время. Ты не доверилась мне, ничего не сказала, и это причиняет мне сильную боль, так что…

Мы оба вздрогнули: Томас Пэрри, управляющий финансами принцессы, отчаянно звал нас.

— Джон! Кэт! Из Лондона примчался гонец. Идите сюда не мешкая!

Мы поспешили в дом — не говоря больше ни слова, не прикасаясь друг к другу. Я торопливо вытирала слезы, Джон был мрачнее тучи. У подножия лестницы нас встретила Елизавета.

— Вижу, вы уже знаете об этом, — сказала она, окинув нас взглядом, и тут же бросилась в мои объятия. — Моя дорогая мачеха Екатерина скончалась от родильной горячки, как и королева Джейн! Говорят, что лорд-адмирал вне себя от горя: он помчался в Лондон, оставив младенца на попечение кормилицы.

И она потянула меня на второй этаж. Целый час мы просидели в комнате, обе рыдали, обе чувствовали бремя невысказанной вины. Когда же я наконец уговорила принцессу лечь спать, а сама пошла разыскивать Джона — должна же я была досказать ему всю эту отвратительную историю о Томе, — Пэрри сообщил мне, что Джон ускакал в Лондон вместе со вторым гонцом, хотя до рассвета было еще очень далеко.

Так началась та ужасная осень и последовавшая за ней зима, самая страшная в нашей жизни. Я написала Джону, что ее высочество дала мне позволение съездить к нему в Лондон, чтобы поговорить. Ответа я не получила и все пыталась убедить себя, что такие записки, передаваемые из рук в руки, нередко теряются по дороге. Мне не терпелось объяснить ему главное — что в ту ночь Том меня просто изнасиловал.

Меня мучило то, что Джон во мне, по-видимому, не нуждался. Зато нуждалась Елизавета. Не раз и не два она просыпалась ночью от мучивших ее кошмаров, в которых покойная мачеха обвиняла ее в вероломстве. Я понимала, что ее страхи вызваны страшной вестью о смерти Екатерины. Нам рассказывали: в бреду та обвиняла мужа в том, что он хотел ее смерти, даже в том, что он отравил ее, чтобы жениться на Елизавете. Томас ложился рядом с женой на мокрые от горячечного пота простыни, обнимал ее, но она все равно твердила, что боится его. Наверное, то был просто бред, но мою девочку эти слова очень мучили. Они давали богатую пищу лондонским сплетникам и, как мы узнали позднее, побудили Тайный совет начать расследование и собрать улики, доказывающие преступные замыслы Тома.

— Любушка, — сказала я Елизавете, когда уже не могла выносить того, что Джон так и не знает до конца всей правды обо мне и о Томе. — Я понимаю, как нужна вам сейчас, и все же вынуждена просить предоставить мне возможность на день-другой съездить в Лондон, повидать Джона и поговорить с ним. Понимаете, у нас вышла размолвка в тот вечер, прежде чем он уехал.

— Ах, Кэт! Я этого не знала. Может быть, мне написать ему, замолвить за тебя словечко?

— Да нет. Только разрешите мне съездить ненадолго в Лондон. Там я смогу остановиться у леди Беркли на Флит-стрит, а потом отправлюсь во дворец и найду Джона.

— Да, да, хорошо, хотя я буду скучать по тебе. Мы же не расстаемся уже столько лет!

— Я ведь поклялась, что не покину вас, разве только если меня не станут спрашивать. Пожалуйста, ваше высочество, мне так нужно поговорить с мужем.

И я отправилась в Лондон, выехав из Хэтфилда на заре за три недели до Рождества; меня сопровождал гонец, который возвращался ко двору. Разыгравшаяся не на шутку метель заставила нас укрыться во встреченном на пути домике. И только на следующий день, далеко за полдень, когда садилось холодное зимнее солнце, мы простились с моим спутником близ узкого трехэтажного дома леди Беркли, которая когда-то была фрейлиной королевы Анны, а теперь оказалась не у дел. Я растерялась, узнав, что хозяйка уехала в Суссекс, в гости к дочери, однако ее слуги гостеприимно приняли меня.

Я пробыла там всего четверть часа, а затем снова села на свою притомившуюся кобылку и отправилась в Черинг-Кросс, ибо там размещались королевские конюшни. По вполне понятным причинам сотни лошадей не могли постоянно находиться рядом с дворцом. Уайтхолл со всеми хозяйственными постройками раскинулся вдоль Темзы на территории в двадцать четыре акра[59], а конюшни примыкали к нему с северо-востока, близ Черинг-Кросса.

Центральный двор окружало множество построек, куда поступала по акведуку вода, вытекавшая затем из огромных медных кранов, сделанных в форме голов леопардов. Когда-то Джон рассказывал мне, что в этом лабиринте строений имеются и голубятни (чтобы было чем кормить королевских ловчих соколов), и псарни, на которых выращивают охотничьих собак. Если Джона сейчас нет в этом оживленном муравейнике, сказала я себе, то хотя бы кто-то из его товарищей подскажет, где его можно найти.

Когда я подъезжала к огромным конюшням со скаковыми дорожками, мое сердце забилось так отчаянно, что даже моя лошадка, казалось, задрожала. И мне, ездившей верхом почти во все дворцы и замки Тюдоров, в большинство их загородных усадеб и поместий, было боязно въезжать на территорию королевских конюшен.

— Госпожа, — окликнул меня какой-то всадник, — вы не заблудитесь? Может, вам помочь?

Я молилась о том, чтобы не потерять своего любимого Джона, но ответила просто:

— Я мистрис Эшли, ищу своего мужа Джона.

— Он у нас незаменимый, — ответил мне конюх с улыбкой, обнажившей щербатые зубы. — Знаете, он разговаривает с лошадьми, и они его понимают. Но сейчас, вероятно, Джон ушел в свой домик, во-о-он в той стороне. Вы же знаете, где это. Значит, вы куда-то уезжали?

— Я служу у принцессы Елизаветы, далеко от Лондона.

— Ах, вот как? А правда, что она ждет ребенка от лорд-адмирала?

Я открыла рот от изумления и негодования и резко натянула поводья, так что моя лошадка даже попятилась.

— Это наглая ложь, почтеннейший, и хорошо бы, если бы от вас об этом узнали и другие!

Я была потрясена. Ох, эти лондонские сплетни! Но вместе с тем я поняла и то, что мне надо спешить назад, к принцессе. Ей необходимо показаться на людях, опровергнуть злонамеренные слухи, иначе пойдут прахом все старания занять место хотя бы у трона ее брата.

Я поспешила к Джону (он жил в просторном верхнем этаже над лавкой аптекаря), объехала дом вокруг, с тыльной стороны, где начиналась вьющаяся снаружи винтовая лестница. Я дала соседскому пареньку серебряную монету, чтобы он посторожил мою лошадь, подобрала юбки и взбежала по скользким ступенькам. В угасающем дневном свете, еще более тусклом из-за того, что его загораживали ближние дома, крытые черепицей или соломой, я увидела через окошко Джона. Он склонился над письменным столом, освещенным четырьмя сальными свечами.

Господи, хоть бы он писал письмо мне! Я вдруг оробела, мне стало страшно: я знала, что не смогу жить без него, не смогу без его поддержки помочь ее высочеству добиться успеха. Наконец, собрав всю свою смелость, я постучала ногтем по толстому оконному стеклу.

Джон поднял голову и вскочил.

— Кэт! — закричал он и побежал к двери.

Я не стала ждать, пока он меня вытолкает вон, а сразу бросилась к нему, обвила руками тонкую талию, прижалась головой к груди, слыша, как стучит его сердце. Слава Богу, на этот раз он тоже обнял меня.

— Джон, ну пожалуйста! Мне невыносимо жить без тебя, — выпалила я с ходу, и тут же из моих глаз потекли слезы. — Я люблю тебя, тебя одного. Клянусь памятью моей матери, этот негодяй Сеймур только один раз уложил меня, и то насильно. Пожалуйста, я…

Он втащил меня в комнату, сел, усадил меня к себе на колени, но я успела заметить краем глаза, что он писал книгу о верховой езде — повсюду были рисунки лошадей.

— Я еще тогда пыталась сказать тебе об этом, — лихорадочно продолжала я, боясь, что Джон опять станет как каменный, если я замолчу, — но нас прервали в самый неподходящий момент. Я написала тебе, что хочу еще кое-что рассказать. В тот вечер, когда праздновали коронацию Анны, Том набросился на меня — перед этим он видел, как мы беседовали с тобой у стола, и пошел вслед за мной в коридор. Он думал, что ты назначил мне свидание. А я… ну, ты сам, наверное, видел, что я слишком много выпила. У меня все плыло перед глазами, но я все равно пыталась сопротивляться. А потом я боялась сказать тебе, что он овладел мной и что в Челси пытался шантажировать меня, чтобы я стала его сообщницей и помогла подобраться к принцессе. Иначе, угрожал Том, он скажет тебе, что я все эти годы была его любовницей. Джон, я старалась не связываться с ним, избегала его много лет… А потом снова встретила тебя, полюбила, поняла, какой бывает истинная любовь. В ту ночь он овладел мной против моей воли, он бушевал от ревности.

— Бушевал от ревности, — повторил мои слова Джон, обнимая меня за плечи и глядя будто сквозь меня, словно видел описанную сцену. — Да, я тоже бушевал, когда впервые услышал о вас. Я мог бы убить Сеймура, да теперь уж, наверное, справятся и без меня.

Мы оба притихли. Джон обхватил ладонями мое лицо, вытер мои слезы, потом нежно поцеловал в нос и в губы. Наконец до моего сознания дошли его слова.

— Что еще он натворил, кроме того, что пытался погубить мою жизнь, да и жизнь Елизаветы тоже?

— Прежде всего, мы не допустим, чтобы этот негодяй погубил твою жизнь, хотя он, конечно, попытается увлечь тебя за собой в своем падении. Всего час назад я с радостью услышал, что его арестовали. Томас Сеймур явно затеял какой-то безумный заговор. Он намеревался вырвать власть из рук брата, а может быть, даже сам хотел стать королем. Минувшей ночью он проник в опочивальню Эдуарда, проскользнул мимо королевской стражи. А когда спаниель Эдуарда залаял, Томас проткнул пса своей шпагой.

Я едва не задохнулась, представив себе эту сцену и тот ужас, который пережил мальчик.

— После этого, — сказала я, — тот случай, когда он обнажил кинжал и стал кромсать юбки Елизаветы, кажется просто ребяческой забавой. Ты знаешь, Джон, один человек здесь, когда я спрашивала, где тебя найти, сказал мне, что ходят слухи, будто Елизавета носит во чреве дитя Сеймура. Это ведь все равно что богохульство. Отчего такое стали говорить вслух?

— Да разве может задавать подобные вопросы та, что многие годы работала на Кромвеля? Если один интриган, пользуясь услугами соглядатаев, достигает высот в государственных делах, это порождает подражателей, и они продолжают действовать, даже когда того, первого, уже нет. Мало того, что Тома Сеймура ненавидит лорд-протектор — первым предвестником его бед служит самомнение Тома.

— Дорогой мой господин, я желаю немногого — чтобы принцесса была в безопасности и чтобы между нами с тобой не было недоразумений. После того как ты уехал, я написала тебе письмо…

— Ты уже говорила об этом. Я лишь молюсь, чтобы там не было написано все то, что ты мне сейчас рассказала — ведь я это письмо так и не получил.

— Да нет, я просто написала, что обязана рассказать тебе еще кое-что о Сеймуре. Но сейчас мне нужно быстрее возвращаться к принцессе. Я должна предупредить ее.

— Я отпущу тебя завтра утром. Я хотел бы и сам с тобой поехать, да и лорд-протектор велел мне явиться к нему. Я и раньше готовил для него лошадей. Может быть, заодно я узнаю что-нибудь полезное. Однако нынче ночью, любовь моя, твое время, как и ты сама, безраздельно принадлежит мне.

— И мое сердце тоже. Мое сердце всегда принадлежало и принадлежит только тебе.

Джон помог мне встать, подхватил на руки и понес прямо на аккуратно застеленную кровать. Право, мы изрядно ее измяли. Он заставил меня — запыленную, заплаканную, промерзшую на ветру и сильно переволновавшуюся — почувствовать себя королевой. Своими горячими телами — и, я бы добавила, своими слитыми воедино душами — мы снова скрепили наш брачный союз. Это была как бы вторая брачная ночь, только еще более радостная для меня: ведь теперь Джон знал все и несмотря на это стремился ко мне. Мы сделали передышку, выпили вина и закусили мясным пирогом, а потом снова забрались в постель и предавались любви так неистово и так долго, словно больше никого и ничего не существовало.

Но наступило неумолимое утро, и Джон отправил меня в Хэтфилд-хаус с сопровождением: слугой Уильямом и своими друзьями — Хорнби, одним из телохранителей короля, и Уиллом Расселом, камердинером его величества. Мне было невыносимо расставаться с Джоном, и половину обратной дороги я тихонько всхлипывала. Наверняка я зарыдала бы в голос, если бы знала, что Джона, как только он пришел к лорд-протектору в Сомерсет-хаус, схватили и стали допрашивать о том, что ему известно о моей жизни в Челси.

Но самое худшее ждало меня в Хэтфилд-хаусе. Я переоделась с дороги и сказала Елизавете, что у нас с Джоном все хорошо. Но рассказать об аресте лорд-адмирала не успела, как и о том, что по Лондону ходят лживые слухи о самой Елизавете — во двор въехал отряд солдат, словно они гнались за мной по пятам.

Сэр Роберт Тирвитт, которому поручено было произвести допрос Елизаветы, сообщил нам, что Том Сеймур с обычной для него самонадеянностью отказался отвечать на вопросы членов Тайного совета, обвинен в государственной измене и заключен в Тауэр. Принцесса Елизавета пока находится лишь под домашним арестом, однако некоторых лиц из ее свиты следует доставить в Лондон и подвергнуть там допросам о возможном заговоре Сеймура, намеревавшемся жениться на принцессе и захватить трон.

Не будь я так испугана за Елизавету (а также за себя и за Джона), я бы заплясала от радости, узнав, что Том погубил себя. Но среди тех, кого следовало доставить в Тауэр, значились Томас Пэрри, мой супруг и я сама. Мне дали десять минут, чтобы захватить одежду — столько, сколько можно уместить в переметной суме, — причем за моей спиной неотступно маячил дюжий стражник. Я слышала, как на нижнем этаже Елизавета возмущалась напряженным, взволнованным голосом:

— Мы не сделали ничего дурного, ничего, что было бы направлено против его величества, моего брата. Кэтрин Эшли назначена моей воспитательницей, нас нельзя разлучать!

Мы с ней успели только быстренько обняться да прошептать друг другу несколько слов. Последним, что я запомнила перед тем, как меня грубо усадили в седло, был голос Тирвитта, сообщавшего ее высочеству:

— Лорд-протектор королевства назначил мою супругу, леди Тирвитт, вашей воспитательницей, и, клянусь всеми святыми, кому-нибудь из нас вы откроете все, что вам известно о заговоре!

Глава двенадцатая

Лондонский Тауэр,

28 января 1549 года

В замке моей камеры повернулся ключ, и его скрежет эхом отдался в моей душе. За всю свою жизнь я никогда не была так сильно напугана тем, что уже произошло и что еще ждало меня впереди.

— Ах, мистрис Эшли, — проговорил, вглядываясь в темноту камеры, где я пребывала уже без малого шесть недель, человек, который обычно допрашивал меня. Поначалу меня не трогали, я просто сидела в этой мрачной камере и переживала — и сильно мерзла. — Желаю вам доброго дня и прошу пройти со мной, познакомиться с Тауэром. Лорд-смотритель говорил мне, что такая прогулка заставила запеть не одну прелестную птичку. А я не сомневаюсь, что образованная женщина, которая столько лет была воспитательницей и наставницей леди Елизаветы, отнюдь не простушка. Напротив, она должна быть сообразительной, схватывать все на лету.

Я возблагодарила Господа Бога за то, что одета в пышные юбки, иначе дрожь в коленках выдала бы меня. Выдала меня… Ее высочество прошептала нам, своим доверенным людям, когда нас забирали из Хэтфилд-хауса: «Не выдавайте меня!»

— Сюда, пожалуйста, — пригласил сэр Томас Смит, нахмурившись. Жестом он поторопил меня, словно я могла ослушаться его приказания.

Несомненно, этот человек, секретарь Тайного совета, в отороченной мехом мантии и с положенной его званию цепью на груди, пришел, чтобы снова донимать меня бесконечными вопросами, отвечать на которые я отказывалась. Подталкивала ли леди Елизавета Тома Сеймура к тому, чтобы собирать войско с целью свержения ее брата-короля? Доходили ли до ее сведения слухи о том, что Сеймур отравил свою жену, дабы сочетаться браком с Елизаветой? Надеялась ли она провозгласить Сеймура королем или хотя бы лорд-протектором вместо его брата?

А я сама, Кэтрин Эшли, ближайшая подруга леди Елизаветы, заменившая ее высочеству покойную мать, разве не поощряла непристойных действий, творившихся в Челси прямо под носом у супруги Тома Сеймура, вдовы короля Генриха?

Я вышла в коридор и увидела, что сэр Томас пришел не один. Тюремный надзиратель Гиб, большой обжора, который доставлял мне положенную на день еду, маячил в конце коридора, готовый тащиться за нами в качестве стражника. Напряженно следил за мной и подобравшийся, настороженный сэр Леонард Чемберлен, лорд-смотритель Тауэра, — как будто одинокая сорокадвухлетняя женщина, запертая в Тауэре, могла пуститься наутек по целому лабиринту переходов и винтовых лестниц мрачной и сырой башни Бичем[60].

Лондонский Тауэр включает в себя не одну башню, а целый комплекс. Та башня, где поместили меня, представляла собой полукруглое сооружение в три этажа; повсюду на стенах можно было различить надписи, вырезанные многими томившимися здесь узниками. Из узкого, глубоко утопленного окошка своей камеры я видела на востоке Тауэр-Грин — то самое место, где сложили головы мать Елизаветы и пятая жена короля Генриха Екатерина Говард. Меня поражала мысль о том, что я, Кэт, выросшая в девонской глуши, знала Тюдоров, видела, как их воспитывают, как они вступают в брак, даже как они умирают. Но еще больше, чем об этих потерях, я скорбела о разлуке со своей пятнадцатилетней воспитанницей, которую горячо любила и за которую отчаянно боялась.

— А куда, собственно, мы идем? — поинтересовалась я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

В приказе о моем аресте говорилось, что меня надлежит «сурово допросить», а это на языке Тайного совета означало, что меня можно подвергнуть пыткам, дабы исторгнуть признание. И хотя до сих пор к пыткам не прибегли, я все время была настороже, готовясь к тому, что вот-вот может начаться настоящий кошмар. По ночам я почти не спала, рылась в памяти, изводила себя воспоминаниями о прошлых грехах и зыбкими надеждами на будущее..

Господи помилуй, здесь пытали и женщин, считая, что их как существ слабых несложно заставить говорить. Мне было известно, что королева Анна, когда ее доставили сюда, на многие вопросы отвечала из страха за свою жизнь. На прошлой неделе один из стражников грубо пошутил: мол, королевы Анна Болейн и Екатерина Говард договорились до потери головы, как только оказались в этих стенах. Мне приходилось каждую минуту заточения бороться с искушением признать все обвинения.

Говоря по правде, я слишком хорошо знала историю Тауэра. А теперь не только я сама, но и оба мужчины, которых я любила за всю свою жизнь (пусть будет проклят один из них, а другой да будет благословен!), томились где-то поблизости, у берега туманной и мутной Темзы.

Дувший с реки холодный ветер яростно хлестнул меня, когда мы пересекали лужайку, направляясь к Белой башне. С серого неба — в этом проклятом Тауэре все казалось серым на сером фоне! — сыпалась ледяная крупа. Я моргнула и почувствовала, что ресницы у меня мокрые — даже не знаю, от снега или от слез. Хорошо хоть, тут я могла подышать свежим воздухом и услышать звуки, наполняющие жизнь большого города. Колокола нескольких церквей отбивали время: три часа пополудни. За толстыми стенами и рвом продавцы с тележками и уличные разносчики громко расхваливали свой товар — эти звуки казались мне музыкой после скрипа ключей в тюремных замках или, еще хуже, эха неизвестно чьих голосов, долетавших до моих ушей из подземелий Тауэра.

Как мне хотелось получить знамение, предвещающее скорую свободу и безопасность! Но вместо этого каркнул при виде меня один из черных как ночь тауэрских воронов. Какой-то грозный хищник из королевского зверинца, находившегося в Львиной башне, неистово зарычал, и тут же опускная решетка Средней башни громко щелкнула своими зубьями о булыжник перед воротами, словно хотела навсегда оставить меня здесь, отрезать путь к спасению. Я споткнулась о сильно выщербленный камень. Сэр Томас поддержал меня под локоть и произнес:

— Больше не надо запинаться, давая показания. Пора говорить правду, и вы, мистрис Эшли, хорошо это понимаете. — Он крепко сдавил мой локоть, а глазами, казалось, пронизывал меня насквозь.

Не знаю, благодаря каким способностям он получил место в Тайном совете, зато хорошо понимаю, за какие таланты ему поручили вести допросы подозреваемых: люди коченели от одного его присутствия, а сам он быстрее молнии ловил и записывал малейший вздох допрашиваемого, малейшую оговорку — и истолковывал их так, как это было нужно. Я попятилась. Меня подтолкнули вперед. Я опасалась — даже была уверена, — что меня ведут на пытку. Меня искалечат на всю жизнь. Я не смогу этого вынести и признаюсь в чем угодно.

Прямо перед нами высилась церковь Святого Петра-в-оковах — очень удачное название для такого места. Там, под плитами пола, покоилось ныне тело Анны Болейн — в старом деревянном ящике из-под стрел, потому что никому и в голову не пришло побеспокоиться о том, чтобы приготовить ей гроб. Церковь стояла как раз напротив того места, где, по другую сторону лужайки, сейчас седой от инея, раньше был эшафот с плахой.

У меня перед глазами снова промелькнул меч, отделивший голову Анны от туловища, и я снова почувствовала во рту горький привкус. Хотя в начале своей службы при дворе я оказывала Анне услуги лишь время от времени, я все же чувствовала, что нас связывали незримые узы, ибо она нуждалась во мне и почтила своим доверием, через меня передала перстень своей дочери и даже благополучие Елизаветы вверила моим заботам. Приказав Кромвелю привезти меня к ней в Тауэр, Анна потребовала от него клятвы, что я повсюду стану следовать за Елизаветой — по крайней мере, до совершеннолетия принцессы. Давно уже не было на свете ни Анны, ни Кромвеля, но желание Анны Болейн совпало с моим собственным стремлением уберечь и защитить юную принцессу. Я чувствовала, что Анна так близка мне, потому что я заменила Елизавете утраченную мать. Да, пусть Анна Болейн дала Елизавете жизнь, зато я дала ей свою любовь.

Должно быть, по этой причине образ Анны упорно преследовал меня в самых глубоких снах. Иной раз я была не в силах уснуть из-за тревог, что подведу ее, а когда засыпала, она говорила со мной — страстно, отчаянно, как и в ту минуту, когда крепко прижала меня к себе на прощание, тут же, в Тауэре, в своих тюремных покоях. Тогда я дала клятву всегда быть хорошей наставницей и добрым другом ее дочери.

Но что же теперь с нами будет? Обвинят ли мою любушку те, кто ее допрашивает, бросят ли ее в темницу? А вдруг и мне предстоит разделить судьбу Анны — там же, где погибла она? Ибо настала моя очередь испытать на себе все ужасы Тауэра, бежать от которых я была бессильна даже во сне.

Пусть Анна и умерла уже более двенадцати лет тому назад, она снова явилась мне минувшей ночью. Она вошла в мою камеру и взмолилась: «Прошу, защити мое дитя! У нее волосы красные, цвета моей крови, мученически пролитой за нее, видишь? — И она коснулась своей шеи, а потом с мольбой протянула ко мне покрасневшие от крови руки. — Не виновна, я ведь ни в чем не виновна. Я с эшафота восхваляла короля, а надо было бы его проклясть… все, все только ради того, чтобы он не причинил зла Елизавете. Невиновна… Скажи им, что ты невиновна, и Елизавета тоже… защити мою девочку…»

Я затрясла головой, прогоняя видение, даже сейчас не дававшее мне покоя. Голова слегка кружилась, я будто плыла, едва касаясь земли ногами.

Мы вошли в Белую башню, стоявшую в самом центре крепости, потом спустились по узенькой винтовой лестнице вниз, в подземелье под древней часовней. Тут я задохнулась от ужаса, когда передо мной распахнули маленькую скрипучую дверцу крошечной зловонной каморки, в которой царил совершенный мрак. Я ждала, что меня сейчас втолкнут туда, и инстинктивно наклонила голову, чтобы не удариться.

— Мы зовем эту камеру, — загремел у меня за спиной голос лорд-смотрителя, — «передышкой»; она такая крошечная, что никому не удается ни стать в полный рост, ни сесть; к тому же в ней темно, как в аду, что находится еще ниже. И так легко оказаться навеки забытым здесь…

Его слова поразили меня в самое сердце. Ведь больше всего другого в жизни, еще задолго до того, как я продала душу Кромвелю, согласившись служить при дворе, до того как началась моя служба у великолепных и страшных Тюдоров, я боялась, что пропаду в безвестности. Я жила в дартмурской глуши, где всей душой хотела бы сейчас оказаться снова. В ее туманах так легко скрыться от чужих глаз, а удаленность от городов, безлюдье и сказочные призраки — ничто, в сравнении с тем ужасом, который явился мне теперь.

В голове моей зазвучали уже не жалобные призывы Анны Болейн, а тот напев, который был мне памятен с детских лет: «Девон, о Девон, в дожди ли, в беду, встречи с тобой всем сердцем я жду». Неужто я начинаю сходить с ума?

Неожиданно тюремщики, к моему великому облегчению, развернули меня и повели наверх, прочь от мрачной темницы под названием «передышка», — к следующей башне. Там мне показали дыбу, на которой выворачивали людям суставы — ту самую, на которой вздернули протестантскую мученицу Анну Аскью[61] перед казнью. В почерневших от копоти подземельях перед моими широко открытыми от страха глазами предстали отвратительные приспособления: тиски для больших пальцев, жуткого вида ножи, щипцы и ухваты, предназначенные для того, чтобы нагревать инструменты в наполненных горячими угольями жаровнях. Меня чуть не стошнило, когда мне продемонстрировали целую коллекцию тускло мерцающих зубов, вырванных у несчастных узников. Я дрожала так сильно, что мои собственные зубы громко стучали.

Еще страшнее оказались инструменты, которые, как заметили мои сопровождающие, лучше всего подходили для «нежной заботы о дамах, ибо сии предметы предназначены сугубо для женского пола». «Дочерью мусорщика» называли железное кольцо, в которое продевали голову, ступни и запястья, выворачивая кости и разрывая мышцы. «Железная дева» — выкованный в форме женской фигуры футляр в рост человека; своими железными шипами он пронзает жертву, и ее крики разносятся по всей крепости. «Даже я слышу их в своих покоях в Колокольной башне», — заметил лорд-смотритель, печально качая убеленной сединами головой. Мне казалось, что даже стены Тауэра дрожат от приглушенных воплей загубленных здесь душ.

— Я не потерплю никаких отговорок, поэтому молюсь о том, чтобы наша гостья хорошенько запомнила то, что мы ей показали — пусть это будет намеком, которого хватает мудрецу, сэр Томас, — сказал лорд-смотритель таким тоном, словно хотел образумить шаловливое дитя или же словно меня здесь и близко не было. Как часто мне приходилось видеть такое отношение со стороны мужчин: они говорили в моем присутствии так, будто мое собственное мнение не играло ни малейшей роли в их грандиозных замыслах. — И несомненно, — добавил он, — воспитательница особы королевской крови давно научилась мудрости, как бы они обе ни старались в последнее время показать свое упрямство.

— Да ну, ведь к леди Елизавете вас приставил сам король Генрих, разве не так, Кэтрин Чамперноун Эшли? — вставил сэр Томас, упоминая мое полное имя, будто знал всю мою подноготную. — Как мне говорили, по совету хитроумного Кромвеля.

На этот раз я могла ответить кивком. По крайней мере, на такой вопрос можно было отвечать безбоязненно. Перед моими глазами возник профиль лорда Кромвеля с резкими чертами, затем цветущее лицо Генриха Тюдора, а потом — лицо моего отца, словно перед надвигающейся гибелью я вспоминала всю свою жизнь. Почему всегда выходит так, что моей жизнью распоряжаются мужчины, почему они правят миром? Так было с самого моего рождения, но я с этим боролась и научила этому мою милую, сильную духом Елизавету. Даже Господь наш Иисус ценил женщин, ибо кому Он явился первому после воскресения Своего, как не женщине? И три храбрые женщины не отходили от креста, на котором Он страдал и умер… страдал и умер…

Я снова тряхнула головой, отгоняя видения. Нужно твердо блюсти клятву, данную ее высочеству нами, ее верными друзьями, которые в суровом изгнании заменили ей семью. Мы не станем отвечать на злобные вопросы. Я была твердо уверена в том, что Джон выдержит это испытание во что бы то ни стало, значит, если умрет он или умру я, мы потеряем друг друга во имя доброго дела. Пэрри, казначей ее высочества, поклялся, что, даже если его разорвут лошадьми, он не выдаст того, чему был свидетелем — того, что происходило между нашей царственной воспитанницей и этим негодяем Томом Сеймуром. Таким образом, самые большие опасения у меня вызывало то, что знала о Томе я сама и что было погребено глубоко в моей душе — не только обстоятельства, связанные с ним и ее высочеством, но и то, что произошло между ним и мной. Что я выболтаю, если меня станут пытать?

Но, опять-таки к моему крайнему удивлению и облегчению, тюремщики проводили меня наверх и завели в мою камеру. Несмотря на отсыревшее сено, которое я засунула в оконные щели, тщетно пытаясь сохранить тепло, несмотря на покрытые плесенью стены и вонь от стоявшего в углу горшка, камера показалась мне великолепной и уютной как никогда. Я сообразила, что эти мужчины хотят дать мне еще одну возможность, прежде чем испытают все свои жуткие приспособления на моем нежном женском теле.

«Какое у тебя прекрасное тело: полная грудь, соблазнительные бедра, сильные ноги наездницы, которая способна управлять лошадью… или мужчиной», — прошептал как-то Джон, когда еще ухаживал за мной. В отличие от Джона, Том всегда только брал все, что ему захочется, не утруждая себя красивыми словами, ибо полагал, что по праву рождения он должен властвовать над женщинами, а тем остается лишь безмолвно падать к его ногам. Сейчас я могла отомстить ему за то, что он сделал, всего несколькими короткими репликами, однако тогда он потянул бы за собой мою Елизавету и вероятность того, что она когда-нибудь займет английский престол, и без того весьма зыбкая, улетучилась бы окончательно.

— Садитесь, — сказал сэр Томас и подтолкнул меня к одному из стоявших в камере табуретов.

Сам он устроился за складным столиком, которого сегодня, когда мы уходили, в камере не было. Раньше он дважды приносил этот столик с собой.

— Полагаю, теперь вы поняли, что ожидает вас, если вы и дальше будете отказываться отвечать на вопросы следствия. Я бы прочитал вам вот эту бумагу, но я слышал, что вы и сами читаете не только быстро, но и хорошо, с выражением. «Она читает сердцем», — так однажды сказала о вас принцесса Мария. Только не вздумайте порвать эту бумагу, мистрис Эшли, — у нас имеются две копии, одну из которых повезли сейчас лорд-протектору для того, чтобы с ней ознакомились члены Тайного совета. Ну, быстренько. Я больше не потерплю ни задержек, ни уклончивых ответов. Вот вам признание. — И он протянул мне листок пергамента, исписанный сверху донизу. Я взяла.

«Чье это признание?» — подумала я, поначалу опасаясь, что они подделали мое признание, которое теперь оставалось только подписать. Разумеется, это запись слов не ее высочества и не Джона, супруга моего и господина. «Да нет, вот внизу стоит подпись Пэрри — несомненно, это его почерк, хоть и рука дрожала. Боже милостивый, неужто Пэрри пытали, чтобы выбить признание, а теперь и меня ждет то же самое?»

Хотя свет был совсем тусклым, я быстро пробежала глазами записку. Казначей принцессы продиктовал — очевидно сэру Томасу — свидетельство о целой серии происшествий и отрывки из разговоров, которые (по утверждению Пэрри) происходили «между ее высочеством леди Елизаветой и сэром Томасом Сеймуром, бароном Сьюдли, во владении Челси, принадлежавшем вдовствующей королеве Екатерине Парр, вдове нашего блаженной памяти доброго монарха, короля Генриха VIII, а впоследствии супруге барона Сьюдли».

Кое-что из этого Пэрри действительно видел, другие сведения он лишь слышал от кого-то — сплетни и досужая болтовня окружающих. Многое из сказанного им прямо задевало меня, ибо я как воспитательница должна была бы (это я сознавала) более решительно противиться действиям Тома. Однако же я обращалась даже к его жене, вдове короля Генриха, читала нотации Елизавете и противодействовала поползновениям Тома, но ни один из них не прислушался к моим предупреждениям. Должна ли я теперь рассказать хотя бы об этом, чтобы защититься? Пэрри сдался и выложил то, что (как он клялся) из него не вытянут, даже разорвав лошадьми, — значит, и я обречена.

Внутри у меня что-то оборвалось. Сердце отчаянно забилось, потом понеслось вскачь. Руки так дрожали, что пергамент шуршал не переставая.

— Игра окончена, — сделал вывод сэр Томас, обмакнул перо в чернила и приготовился записывать на чистом листе. Другой рукой он забрал у меня показания Пэрри и, очень довольный, положил их рядом с собой. — Итак, — подбодрил он меня, поскольку я сидела как каменная, уставившись в пространство, — давайте начнем с самого начала и будем говорить правду, всю правду. Вы же видели, какие муки ожидают лжецов и тех, кто противится нам!

Слова представителя Тайного совета отдавались в моих ушах, в мозгу и в душе. Теперь моя жизнь была в руках еще одного мужчины, обладающего властью. Как я жалела, что когда-то не нашла в себе сил противиться Кромвелю, да что там — самому королю, а тем более Тому Сеймуру. Уж не знаю, откуда в моем сердце взялись силы, но я твердо решила ни за что не уступать этому человеку, даже находясь в этом жутком месте, не уступать ради себя самой и ради Елизаветы.

— Это просто пересказ сплетен, к тому же весьма неточный, — решилась я, кивнув на листок с признаниями Пэрри.

— То есть вы называете казначея принцессы Томаса Пэрри лжецом, потому что он написал это признание? — грозно спросил сэр Томас, размахивая листком с показаниями перед моим лицом. — Готов спорить, что Елизавета Тюдор уже признала все это и много больше этого. Совершенно очевидно, что она была в сговоре с лорд-адмиралом, имея цель причинить вред королю и свергнуть Тайный совет и лорд-протектора!

— Кто из нас, сэр Томас, дает показания — вы или я? — парировала я. Как ни была я напугана, его манера давить на допрашиваемого, в особенности же намек на то, что принцесса Елизавета может сознаться в государственной измене, заставили меня выпустить коготки. — Если вы не будете пытаться вложить свои слова в мои уста, я смогу рассказать вам, что происходило на самом деле, и ничто из этого не удастся обратить против пятнадцатилетней девочки, которая находилась под опекой вдовствующей королевы — как распорядился о том Тайный совет — и ее супруга, лорд-адмирала, которому этот чин и поместья пожаловали король Генрих и король Эдуард, любивший его и высоко ценивший, а также упомянутый вами Тайный совет!

Сэр Томас надул щеки и отодвинулся от стола. Я затаила дыхание, сама удивляясь тому, что осмелилась все это произнести.

— Довольно говорить о принцессе, это не моя забота, — сказал он с нажимом. — Может быть, вам нравится лорд-адмирал или его дела, мистрис Эшли?

Этот вопрос ставил меня в затруднительное положение, и я лишь молилась, чтобы секретарю совета не было известно о моих прошлых отношениях с Томом. Пусть обо всем известно Джону, он-то на допросах ничего не скажет, потому что может этим наверняка погубить меня.

— А что могло мне нравиться в этом подлеце? — дерзко спросила я, стараясь выиграть время на обдумывание своих ответов.

— Когда вы находились в Челси, однажды некто слышал ваши слова, обращенные к принцессе, о том, что лорд-адмирал, не будь он женат, стал бы самым высокопоставленным холостяком в Англии. Тем самым вы намекали, что он подошел бы ей в качестве супруга.

— Снова слухи, явно собранные соглядатаем, который стремился выслужиться перед своими нанимателями. Я хотела убедиться в том, что принцесса сумеет держаться подальше от лорд-адмирала, и она тогда же заверила меня, что не пожелала бы вступить с ним в брак, даже если бы он был свободен и сделал ей предложение. И если только ваш шпион, сэр, хоть что-нибудь смыслит в своем ремесле, он должен был обязательно сообщить вам также, что я предупредила принцессу: любой брак, в который она пожелает вступить, потребует согласия совета и лорд-протектора! Запишите то, что я говорю, сэр, дословно!

— Ну, хорошо, мистрис Эшли, не торопитесь и расскажите мне как можно больше. Вы умеете отлично выражать свои мысли, госпожа, — это вызывает во мне уважение. Я готов записывать. А вы готовы говорить? — Он занес мои слова на бумагу и снова застыл в ожидании. Я метнула в него сердитый взгляд, и он сказал: — Давайте теперь перейдем вот к чему. Мастер Пэрри в своих письменных показаниях утверждает…

— «Показания», сэр, гораздо более удачное слово, нежели «признание».

— Он утверждает, что примерно за три недели до Рождества вы, на ходу переговорив с принцессой, в величайшей спешке ускакали в Лондон. Искали ли вы в тот день Томаса Сеймура и обсуждали ли с ним замысел похищения нашего короля или же сообщили ему нечто относительно его женитьбы на Елизавете Тюдор?

— Ничего этого, сэр, я не совершала, но ради того, чтобы вы могли услышать и записать — а также на случай, если у вас и здесь есть шпионы, — я поведаю вам все, что происходило на самом деле.

«Допросы и показания Кэтрин Эшли, воспитательницы принцессы Елизаветы, касаемо предполагаемого ее сговора с Томасом Сеймуром, лордом верховным адмиралом. Ответы мистрис Эшли. Что она говорила ее высочеству леди Елизавете относительно брака с лорд-адмиралом.

Мистрис Эшли на сие отвечала, что в Лондон она ездила единственно ради того, чтобы говорить с супругом своим мастером Эшли. Домой она воротилась вместе с Уильямом, слугой и конюхом мастера Эшли; неким Хорнби, стражем королевских покоев; равно с Уильямом Расселом, камердинером. Но самое дело поистине состояло в том, что между нею и мужем ее произошла размолвка, и тот уехал от нее, выказывая свое недовольство, как она сие поняла, а вследствие того она не могла радоваться жизни до тех пор, пока не поговорит с ним. Ибо отправила ему письмо, на которое, однако же, не получила никакого ответа. И отправилась тогда к нему сама, и всю ту ночь провела у него. Цель ее была достигнута, когда они с мужем пришли к согласию. Отвечала она также, что в то время не говорила ни с самим лорд-адмиралом, ни с кем из слуг его».

— Должен заметить, что семейные размолвки — явление вполне понятное, мистрис Эшли. Однако вы решительно настаиваете на том, что не везли с собой какого-либо письма от принцессы к лорд-адмиралу или же от него к ней?

— Мне кажется, коль вы повторяете вопрос, когда я на него уже ответила, вам необходимо хорошенько прочистить уши, сэр Томас. (Следует признать, что к тому времени я уже заметно осмелела. И, хотя пишу эти строки по памяти, уж поверьте, не прибавляю сейчас ничего к тому, что было действительно сказано в тот страшный день.) Поскольку же я частенько делала это принцессе, когда она была еще маленькой, то и вам могу оказать такую услугу. Дайте-ка мне взглянуть, что вы там написали, я хочу убедиться, что все записано верно.

— Я не ваш подопечный. Это вам надлежит выполнять мои распоряжения.

— Тогда переходите к следующей теме.

— Очень хорошо. Какова была причина ссоры между вами и вашим мужем?

Моя показная смелость, достигнутая с таким трудом, едва не дала глубокую трещину. Если он сумеет вытянуть из меня правду, я погибла. Совету больше ничего и не потребуется — только узнать, что когда-то давным-давно я была влюблена в Тома Сеймура. Могло оказаться так, что сам Том на допросах здесь, в Тауэре, или на суде солжет, будто наша связь продолжалась долго, как он грозил сказать Джону?

— Вы женаты, сэр Томас? — задала я встречный вопрос.

Господи, помоги мне, как же дрожал у меня голос, несмотря на дерзкие замыслы!

— Уже много лет, мистрис Эшли. Но я должен выяснить…

— Значит, вы вполне понимаете, как всякие мелочи могут стать поводом для большой ссоры. Началось все с пустяка, но я слишком резко ответила мужу, и он в гневе отвернулся от меня, а тут пришла весть о кончине вдовствующей королевы, что сильно опечалило и нас обоих, и принцессу. После этого муж, сердясь на меня, поспешно уехал, и я не успела объяснить ему…

— Да ладно, ладно, — прервал меня сэр Томас и начал заносить мой ответ на бумагу, потом зачеркнул. — Мастер Эшли тоже сказал, что это была ссора из-за пустяка.

Я сразу гордо вскинула голову. Значит, Джону они все эти вопросы уже задавали, хотели заманить нас в ловушку. Но, благодарение Богу — и отважной душе моего Джона, — он с ними тоже, должно быть, справился. Пусть он и говорил мне, что ревнует к Тому, однако меня не выдал. Этого было вполне достаточно, чтобы придать мне еще больше смелости. К тому же я знала, что моей любушке эти негодяи ничего плохого сделать не смогут.

— Я все же прошу вас, сэр, записать еще кое-что, — обратилась я к секретарю Тайного совета уже более твердым голосом. Он обмакнул перо в чернила и ждал, что я скажу. — Запишите: здесь так холодно, что я не в силах спать по ночам, руки и ноги мои опухли, и так темно, что даже днем я не могу читать — ведь окно мне пришлось заткнуть соломой. Запишите это, сэр.

Он добросовестно записал мои жалобы.

— А закончить можно вот чем, — добавила я. — Если случится так, что я снова окажусь на службе ее высочества, я ни за что не стану говорить с ней о замужестве — даже за все блага мира. Теперь что касается дерзости Томаса Сеймура, вторгшегося в опочивальню принцессы. Пэрри пересказывает с чужих слов, а я была там лично и призываю Господа Бога в свидетели того, что я решительно потребовала от лорд-адмирала тотчас покинуть опочивальню ее высочества и прекратить неподобающие действия. Он, однако, поклялся, что сообщит обо всем достойнейшим лордам — членам Тайного совета. «Что, если я так и сделаю? — сказал он. — Пусть бы они все на это посмотрели, вот чего я хочу!» В конце концов я поведала о случившемся королеве, а она сочла все это шуткой и сказала, что будет сама приходить вместе с ним. С того дня она так и делала. Теперь, сэр, достаточно ли я рассказала, можете ли вы с чистой душой поставить на этом точку?

— Да, да, подпишите вот тут, ибо мне надоело слушать, как вы оправдываетесь.

— Оправдываюсь? Я просто рассказала вам чистую правду, которая, кстати, ни в чем не противоречит ни словам Томаса Пэрри, ни, я уверена, словам моего мужа Джона!

Я твердой рукой вывела как можно красивее: «Кэтрин Эшли» — и стала молиться о том, чтобы покончить со всем этим делом. И о том, чтобы ее высочество, которую там, в Хэтфилде, тоже запугивали, твердо стояла на своем.

«28 января 1549 года

Принцесса Елизавета — Эдуарду Сеймуру,

герцогу Сомерсету, лорд-протектору.

Его светлости лорд-протектору,

моему добрейшему господину.

Что касается Кэт Эшли, то она никогда не давала мне совета вступить в брак с Вашим братом. Напротив, она всегда утверждала (если уж речь вообще заходила о моей предполагаемой свадьбе), что никогда не допустит моего замужества — будь то за англичанином или иноземцем — без согласия его королевского величества, Вашей светлости и всего Тайного совета. Другие лица сообщали мне, что в Лондоне широко распространились сплетни, злостно оскорбляющие мою честь и доброе имя, каковое я ценю превыше всего прочего: якобы я ношу во чреве дитя достопочтенного лорд-адмирала. Милорд, это бессовестная клевета, и потому я, помимо желания видеть его королевское величество, от всей души прошу Вашу светлость позволить мне прибыть ко двору, дабы все могли видеть, как я выгляжу на самом деле. Написано в спешке в Хэтфилде сего января 28-го числа.

Примите уверения в готовности неизменно служить Вам всеми своими скромными силами, Елизавета».

«7 марта 1549 года,

моему добрейшему господину лорд-протектору.

Что касается Кэт Эшли, то я прошу, чтобы Ваша светлость и все члены Тайного совета явили ей свою милость и благоволение. Во-первых, потому, что она служит мне уже много лет и не жалела ни сил, ни трудов, дабы взрастить меня, обучить и воспитать безупречно. Вторая причина, как я полагаю, такова: если Кэт и могла иметь какое-либо касательство к делам лорд-адмирала, к его замыслу жениться на мне, то исключительно потому, что видела в нем одного из членов Тайного совета и не могла помыслить о том, чтобы он пустился в подобное предприятие иначе, как с согласия совета. Ибо я многократно от нее слышала одно: она не допустит моего замужества с кем бы то ни было без согласия Вашей светлости и Тайного совета. Третья причина заключается в том, что та, которую я горячо люблю, содержится не где-нибудь, а в Тауэре, а через то и поныне многие полагают, будто я сама замешана в противозаконных делах и будто бы меня простили, снисходя лишь к моей молодости.

Кроме того, я отваживаюсь — не имея намерения нанести какую-либо обиду — просить Вашу светлость и прочих членов Тайного совета явить милость мастеру Эшли, супругу Кэт, каковой приходится мне кровным родственником.

Примите уверения в готовности неизменно служить Вам всеми своими скромными силами, Елизавета».

(После моих мытарств в Тауэре прошло много лет, прежде чем я обнаружила копии своих показаний, а также писем, написанных Елизаветой в мою защиту, — она хранила их среди записей и иных вещей, вверенных моему попечению. Несмотря на то что я твердо стояла на своем, несмотря на то что Джон так и не дал никаких компрометирующих меня показаний, даже под угрозой пыток после признаний Томаса Пэрри, без заступничества Елизаветы я вполне могла сгинуть в Тауэре. А так все обошлось тем, что я провела в тюрьме несколько недель, страдая от холода и от страха в столь мрачном месте, а главное — от разлуки со своей любимой умненькой девочкой и Джоном. Бог свидетель — хоть я тогда никому ни слова об этом не говорила, — она была мне как дочь, хоть в ее жилах и текла королевская кровь, а я вышла из низших слоев общества.)

Глава тринадцатая

— Мистрис Эшли, у меня добрые вести для вас и мастера Эшли, — сообщил лорд-смотритель Тауэра сэр Леонард Чемберлен, едва просунув голову в дверь моей камеры. — Пришло распоряжение освободить сегодня вас обоих.

Я испытала огромную радость и облегчение, не выдержала и разрыдалась.

— И я с-смогу вернуться в свиту ее в-высочества? — заикаясь, выговорила я.

По моим подсчетам, сегодня было 19 марта — в Тауэре я провела без малого четыре месяца. Я торопливо вытерла слезы и приготовилась услышать известие о том, что сбудется и вторая моя заветная мечта — о воссоединении с Елизаветой.

— Это вряд ли, — ответил мне сэр Леонард. — Вас освобождают под надзор Уильяма Сесила, личного секретаря лорд-протектора Эдуарда Сеймура, герцога Сомерсета. Через час я приду за вами, — пообещал он и закрыл дверь.

Свобода! Мы снова будем вместе с Джоном, пусть пока и не с Елизаветой. Я должна была бы испытывать признательность, но вместо этого от всей души проклинала тех, кто не пускал меня к моей девочке. Позволят ли нам с Джоном когда-нибудь снова служить ей?

У меня было искушение оставить все свои пожитки здесь, потому что я износила три взятых с собой платья; теперь они истрепались и пропахли тюремной камерой. Но я ведь понятия не имела, сможет ли Джон занять свое прежнее место. Возможно, мы будем принуждены уехать на север, просить пристанища и хлеба насущного у его единокробного брата. Поэтому я скатала свои грязные и порванные платья и сунула их под мышку. Затем вымыла лицо питьевой водой, поскольку другой чистой воды тут не было. Я плюнула на пол и, когда лорд-смотритель пришел за мной, последовала за ним с гордо поднятой головой.

Ах, как сладко снова дышать свежим воздухом! Но где же Джон, в каком состоянии он теперь находится?

— Кэт, любимая! — услышала я за спиной его голос и резко повернулась к нему лицом.

Джон заметно исхудал, но, казалось, стал еще выше, чем прежде. Он спешил ко мне. Вид у него был несколько неряшливый: борода всклокочена, волосы не чесаны, — но мне все это было совершенно не важно, пусть бы он даже почернел от грязи. Джон крепко обнял меня, потом отстранился и повернулся к лорд-смотрителю и Гибу, коридорному надзирателю.

— Вот как бывает, — сказал он им, сверкая глазами. — Все эти месяцы меня держали в камере прямо над камерой моей жены, а я даже не знал об этом. Но я чувствовал, что ты рядом со мной, моя Кэт. Если у вас нет возражений, — обратился он к тюремщикам, — идемте.

Мы миновали лужайку, на которой простилась с жизнью королева Анна. У меня на языке вертелась добрая сотня вопросов: как судили за измену Тома Сеймура, почему нас освободили именно сейчас, как поживает моя принцесса, — но я предпочла помолчать. Я знала, что Тома осудили, а за такие преступления карают только смертью.

Мы шли по мощенному булыжником центральному двору, и меня от волнения била дрожь, хотя день был довольно теплым. Не поворачивая головы, я оглядела двор и стены Тауэра и дала себе клятву, что больше никогда не окажусь в этой зловещей цитадели, разве что приду сюда накануне коронации, если моей Елизавете суждено будет занять английский трон.

И вдруг я заметила его.

В первую минуту мне показалось, что я вижу призрак или же от полуденного солнца у меня рябит в глазах, но из узкого оконца на третьем этаже одной из башен (не той, где держали нас с Джоном) на меня действительно смотрело изможденное бородатое лицо. Том Сеймур! Я споткнулась о булыжник, Джон поддержал меня и не дал упасть. И лорд-смотритель, и Джон тоже заметили лицо в окне, но никто из них даже не замедлил шага.

— Завтра он умрет на Тауэрском холме, как и подобает изменнику, — сказал нам мастер Чемберлен. — Как печально, что короля предал родной дядя.

Никто из нас ему не ответил. Я старалась вызвать в себе сочувствие, ведь похоже, что Том на суде все-таки не выдал нас. Но те чувства, которые я питала к нему в былые дни, давно поблекли, увяли и умерли. По правде говоря, мне был крайне неприятен человек, которого я когда-то, как мне казалось, любила. Более того — пусть мщение и не относится к числу христианских добродетелей, но после всего, что я выстрадала по его вине, мне, ей-богу, захотелось даже сплясать под окном его узилища. Пришлось сделать над собой усилие и сдержать радость: наконец-то он получит то, чего заслуживает. Сдержать желание злорадно посмеяться над ним, таким лживым и таким высокомерным. Над тем, кто так грубо надругался надо мной в далекой юности.

Но я побоялась ловушки: быть может, наши тюремщики ждут, что мы произнесем, как поведем себя, когда услышим о его близкой казни и увидим краешком глаза его самого. Да я при всем желании не могла бы даже показать Тому нос, — Джон крепко обхватил меня, прижал к себе, и мы, не замедляя шага, вошли в арку ворот, за которыми начиналась улица. Одно меня радовало почти так же сильно, как и избавление от дьявольской хватки Тауэра: и Елизавета, и я, и вся Англия теперь навеки избавлены от Тома Сеймура.

Глаза у меня округлились, когда два стражника у ворот опустили копья, загораживая нам дорогу. Джон сразу напрягся, словно собирался броситься на них, но лорд-смотритель кивнул стражникам, показывая на нас:

— Пропустите. А вот и Уильям Сесил; он проследит, чтобы о вас хорошо заботились.

— Я уже смертельно устал от того, что обо мне хорошо заботятся, — прошептал Джон мне на ухо, однако поздоровался с подошедшим молодым человеком и крепко пожал ему руку.

Уильям Сесил был молод — во всяком случае, с моей точки зрения, — ему, вероятно, не было еще и тридцати, хотя он и отпустил для солидности короткую широкую бородку. Из-за нее он казался мрачноватым. На его лице выделялись глаза — зоркие, проницательные, отражавшие недюжинный ум и кипучую энергию. В глазах Кромвеля, вспомнила я, не отражалось ничего. Однако я давно уже перестала доверять мужчинам, которые душой и телом зависели от сильных мира сего, а этот человек служил Эдуарду Сеймуру — холодному, безжалостному лорд-протектору, которого мне приходилось видеть вблизи; тому, кто командовал юным королем и, вероятно, не без удовольствия обрек на смерть родного брата.

Тем не менее простая карета, к которой подвел нас Сесил, радовала глаз, как и кружки пива, поданные одним из двух его слуг (или стражей?). Я напомнила себе, что в пиво может быть подсыпано что-то дурманящее, но Джон одним духом осушил свою кружку, одновременно поглаживая стоявшую к нему ближе всех лошадь из запряженной в карету четверки.

Оказавшись в карете, я увидела припасенный для нас легкий завтрак из хлеба и сыра, разложенный на подносе. Впрочем, есть мне не хотелось, так я была взволнована. Мастер Сесил забрался в карету вслед за нами и крикнул вознице:

— На Большой Южный тракт!

— Я молюсь о том, чтобы вы не отправили нас в ссылку по приказу свыше, — сказала я, когда карета покатила по мостовой.

У меня не было сил и дальше выносить мучительную неизвестность.

— Клянусь вам обоим всеми святыми, вы находитесь в добрых руках. Не только в руках моего господина лорд-протектора, но и в моих, а меня вы можете смело считать будущим опекуном и защитником женщины, которой служите сами. — Вот, — он порылся в кожаном кошеле, — мои рекомендации. Я только что назначен управляющим земельными владениями принцессы Елизаветы. Речь идет о поместьях, унаследованных ею от отца, включая Хэтфилд, Вудсток и Энфилд-чейз. Уж поверьте, не так легко было добиться этого от лорд-протектора. У меня есть с собой письмо принцессы — к сожалению, адресованное не вам лично (она не стала рисковать). Зато в этом письме ее высочество просит сделать все от меня зависящее, чтобы добиться вашего освобождения и позаботиться о вас. Вот мы и направляемся в Уимблдон, в мой загородный дом, а там моя жена уже приготовила для вас комнату и горячий обед.

Руки у меня затряслись подобно тому, как карета тряслась на булыжной мостовой. Я развернула первое из двух писем и узнала почерк Елизаветы. Она просила «управляющего поместьями, достойного всяческого доверия Уильяма Сесила» позаботиться о том, чтобы двум узникам (не названным по имени) был обеспечен надлежащий уход. Со вздохом я откинулась на спинку обитого кожей сиденья. Джон обнял меня.

— Спасибо вам, мастер Сесил! Спасибо за то, что я теперь спокойна за нее! — воскликнула я со слезами и прижала к груди письмо с такой знакомой мне подписью: ведь это я учила Елизавету ее выводить.

Усадьба Сесила в Уимблдоне близ Лондона

Вот так я познакомилась с человеком, который стал для моей принцессы, а затем и королевы главным и самым преданным советником, хотя в те дни я этого знать, разумеется, не могла. Однако впоследствии очень много говорили о том, как беззаветно служил Уильям Сесил своим интересам, своему честолюбию — но ведь и Англии, и Елизавете, — и я решила, что он сильно отличается от Томаса Кромвеля.

В тот вечер, после того как мы вымылись, Сесил и его жена Милдред разделили с нами обед и поведали все, что было им известно о суде над Томом. Он до конца держался упорно и все время оскорблял своих судей[62]. Елизавета же находилась пока по-прежнему под домашним арестом, однако она, по словам Сесила, не созналась ни в каких неподобающих поступках и тем спасла всех нас.

— Елизавета Английская, — сказал он, — еще, может быть, слишком юна и неопытна, однако характер у нее отцовский, а принципы такие (я надеюсь), какие и должны быть у доброй христианки. Как раз их не хватало его величеству — и тем сильнее не хватало, чем больше власти он сосредоточивал в своих руках. Несчастный принц Эдуард полностью находится под влиянием лорд-протектора, он вряд ли сможет проявить себя. А что касается принцессы Марии… если она взойдет когда-нибудь на трон, боюсь, она снова перевернет всю Англию с ног на голову, стремясь восстановить прежнюю Церковь.

Мы с Джоном проспали всю ночь и почти весь день. Разбудил нас голос семилетнего сына Сесила (от первого брака) — он громко звал своих собак из сада, раскинувшегося за домом. Мы удостоверились, что все в порядке и тревожиться не о чем, снова забрались в постель и крепко обнялись. Я прижималась спиной к груди Джона, будто сидела у него на коленях, и мы оба все никак не могли поверить, что снова свободны и снова вместе. Мне казалось, что минувшей ночью мы выговорились до полного изнеможения, делясь друг с другом событиями, происшедшими с нами в Тауэре, но теперь Джон сказал:

— Сегодня он умрет — и будет третьим человеком, казненным за измену, из тех, кого ты близко знала.

— Тут большая разница: королева Анна не была виновна, обвинения против нее, как и против этого дьявола Кромвеля, были сфабрикованы. Том же сам выкопал себе яму, но… я ему такого конца не желала.

— К чертям проклятое прошлое! Мы с тобой, любовь моя, сами выбрали свой путь и пойдем по нему вместе.

Джон повернул меня к себе лицом, и мы снова слились в одно целое.

Многим стало известно, что на эшафоте Томас Сеймур затеял драку со стражниками, и тем пришлось просто зарубить его. Как рассказывал Сесил, перед этой ужасной сценой негодяй имел неосторожность сказать одному из своих слуг: «Не забудь о поручении, которое я тебе дал!»

Слугу допросили, обыскали, в подметке обнаружили два нацарапанных наспех зашифрованных письма. Они были адресованы сестрам короля и призывали их противиться лорд-протектору, ненавистному брату Тома.

От рассказов обо всех этих событиях мне становилось дурно. Я с ужасом представляла себе сцену гибели Тома: как бы сильно она ни отличалась от казни Анны Болейн, покойная королева снова и снова вставала у меня перед глазами. Как бы мне хотелось простить Тому его подлое отношение ко мне и к Елизавете — я даже молилась об этом, — но простить его я так и не смогла, пусть он и заплатил за все с лихвой.

Несколько дней я не вставала с постели. Джон ухаживал за лошадьми Сесила, а мне хотелось ухаживать за Елизаветой. Я сразу и обрадовалась, и огорчилась, когда Джон и Сесил сообщили мне: узнав о смерти Сеймура, Елизавета не выразила ни малейших чувств в присутствии тех, кто пристально следил за ней, и лишь сказала: «Сегодня умер человек большого ума, не умевший им пользоваться».

Это доказывало ее собственный ум и силу духа, но я знала, что она сильно переживает — не столько из-за смерти Тома Сеймура, сколько из-за своей испорченной репутации и из-за того, что утратила те крохи безопасности и свободы, которыми некогда обладала. А когда я узнала, что леди Тирвитт, сменившая меня в должности воспитательницы, приходилась падчерицей Екатерине Парр, то поняла, как сильно должна страдать Елизавета от одиночества, вынужденного молчания, страха и осознания того, что надежды на блестящее будущее утрачены.

Нам с Джоном был крайне необходим какой-нибудь постоянный источник дохода, мне казалось неудобным и дальше пользоваться добротой Сесила. По нашей просьбе Сесил устроил Джона на работу в конюшнях лорд-протектора в лондонском Сомерсет-хаусе. И тогда же Милдред, видя мое отчаяние, придумала, как мне добиться позволения снова вернуться к принцессе.

Милдред стала моей близкой подругой и опорой, особенно когда Джон уехал в Лондон. У нас отыскались и общие знакомые — например, ее обучал в детстве Роджер Эшем, один из наставников Елизаветы. Милдред, как и я, весьма ценила образование, хотя ее детство и юность протекали в окружении, мало похожем на мое.

И, по правде говоря, Милдред очень хотела иметь детей. Сын Сесила приходился ей пасынком, к тому же он явно не интересовался ни науками, ни каким-либо серьезным делом, хоть и был наследником блестяще образованных и честолюбивых родителей. Я призналась Милдред, что тоже мечтала родить Джону ребенка, однако в моем возрасте рассчитывать на это уже не приходилось. Сесилы, как и мы, лишь недавно стали супругами. Милдред было всего двадцать три, а мне уже сорок два. Хорошо хоть Джон не жаловался на нашу бездетность. Я сказала Милдред, что отсутствие своих детей заставляет меня еще больше тосковать о единственном ребенке, которого я воспитывала.

— Я вот что думаю… — ответила она. — Только это связано с риском, и вполне возможно, тебе придется поползать на коленях.

— А без риска ничего стоящего и не добьешься, — заметила я. — Кроме того, я росла в очень бедной семье, так что мне не привыкать ползать на коленях.

Мы обе улыбнулись и почти одновременно кивнули друг другу.

— Твоя мысль может принести плоды, — признал и Сесил, когда за ужином Милдред поделилась с ним идеей, которая пришла ей в голову. — Завтра я увижу в городе Джона и спрошу, что он об этом думает. На первый взгляд кажется, что никто во всей Англии не смеет ослушаться лорд-протектора, однако есть и исключение из этого правила — его супруга Анна. По моему убеждению, она вздорная, сварливая баба, просто ведьма. Ей хочется унизить всех и каждого, чтобы самой казаться значительнее. Вам, Кэт, придется спрятать гордость в карман, безропотно выслушать все ее нравоучения, а главное — суметь поблагодарить ее за мудрые наставления. У этой женщины поистине безграничное желание повелевать другими.

— Я хорошо знакома с людьми такого сорта.

Сесил, глядя на меня своими не по летам мудрыми глазами, кивнул.

— Не сомневаюсь, вы ведь столько лет провели рядом с Тюдорами и теми, кто пытался правдами и неправдами втереться к ним в доверие. Кэт Эшли, я молю Бога за вас и за себя — пусть нам удастся еще много лет трудиться на благо нашего королевства. Велики будут награды за верную службу, но жертвы, принесенные ради этого, — еще больше.

Джон дал согласие, и Сесил устроил так, что меня согласилась принять женщина, которая (как я хорошо помнила) в свое время добивалась того, чтобы стоять при дворе выше Екатерины Парр, вдовы короля — ни больше ни меньше. Я не питала иллюзий, понимая, что Анна Стенхоп станет всячески унижать и оскорблять меня. Но была и надежда — эта женщина вполне могла замолвить за меня словечко, благодаря чему я снова стану наставницей Елизаветы. Да ведь у меня за плечами были страхи и муки Тауэра — и ничего, пережила.

Сомерсет-хаус, Лондон,

март 1549 года

В тот день, когда мне предстояло встретиться с Анной Стенхоп Сеймур, герцогиней Сомерсет, Джон волновался не меньше, чем я. Когда мы с Сесилом подъехали к Сомерсет-хаусу (два его крыла, к моему удивлению, все еще достраивались), Джон уже ждал нас. Он ласково поздоровался и тут же сообщил:

— Кэт, я ее видел. Назвать ее сварливой — значит, ничего не сказать, — прошептал мне на ухо мой супруг, отведя в сторонку, пока Сесил разговаривал с другими служителями. — Она настоящая мегера, гарпия. Ей вообще невозможно угодить. Видишь ли, раз король приходится ей племянником — и то по мужу, — она уже воображает себя королевой!

— Сесил рассказывал мне, что она с мужем занимает покои королевы в Уайтхолле, поэтому даже лучше, что меня вызвали сюда. Было бы невыносимо видеть эту «королеву Анну» в комнатах настоящей королевы Анны. А через остальное придется пройти. Не сомневаюсь, ты меня понимаешь. Да и если уж она такова, то смогут ли спорить с ней супруг и Тайный совет? Наверное, если подольститься к ней, можно выманить у нее эту милость.

Я еще раз поцеловала мужа и поспешила вслед за Сесилом, который направился к черному ходу массивного Сомерсет-хауса. Как я уже говорила, здание все еще достраивалось, и Сесил объяснил мне, каким огромным станет дворец, когда строительство завершится. Он закатил глаза и добавил:

— Вот это западное крыло возводят из камней, оставшихся от разрушенного монастыря и библиотеки при соборе Святого Павла. У Сеймуров талант разрушать все, что подвернется под руку, а потом перестраивать на свой вкус. Подождите здесь, я прослежу, чтобы о вас доложили.

«Похоже на аудиенцию у королевы», — подумалось мне, когда лакей в ливрее с эмблемами Сомерсета проводил меня в обширный зал. Он выкрикнул мое имя, разнесшееся гулким эхом по огромному помещению, напоминавшему пещеру, после чего вышел.

Я подошла к герцогине, и каждый шаг отдавался двойным эхом — от мраморного пола и от высокого потолка; создавалось впечатление, будто кто-то крадется за мной. Комната блистала богатым убранством, а через длинный ряд окон за спиной герцогини видны были леса, на которых трудились каменщики. Дальше, за покрывшимися свежей листвой деревьями, бежала Темза, по которой туда-сюда сновали корабли и лодочки. И во дворе, и в самом здании слышался неумолчный визг пил и стук молотков.

Я низко присела в реверансе и долго не выпрямлялась, будто передо мной был сам монарх.

— Можете встать, — произнесла Анна, сидя в изукрашенном затейливой резьбой кресле, которое вполне могло сойти за трон.

На меня хлынули потоки яркого солнечного света, в лучах которого весело кружили пылинки. Захотелось чихнуть. Солнце било мне в глаза, поэтому почти не удавалось разглядеть черты лица хозяйки. Я шагнула в сторону, и взгляды наши встретились.

У самой могущественной на то время женщины Англии были глубоко посаженные холодные глаза и высокий лоб. Губы сомкнулись в тоненькую полоску, поэтому самой заметной чертой лица был классический римский нос с горбинкой. Милдред говорила, что этот нос Анна сует в дела своего супруга и всех прочих. Достаточно сказать, что сейчас, почти в полдень, она была разодета, как на бал, и увешана всевозможными драгоценностями.

— Я согласилась принять вас, — произнесла Анна, глядя на меня поверх своего выдающегося носа, — ибо почитаю необходимым сказать: несмотря на то, что из Тауэра вас освободили, вы по-прежнему находитесь под надзором. Ну-ну, что это вы так уставились на меня? — резко спросила она (вероятно, потому, что не подобало взирать на лицо той, кто стоит выше тебя).

— Простите меня, ваша светлость, — ответила я, потупившись. — Мне рассказывали, что вы происходите от великих Плантагенетов[63], монархов нашего королевства. А я прилежно изучаю историю Англии и подумала, что, глядя на вас, смогу представить себе, как они выглядели. Королевы, во всяком случае.

Анна горделиво расправила пышные юбки. Я возблагодарила Господа Бога за то, что подготовленные заранее слова сделали свое дело. Осмелившись снова взглянуть ей в лицо, я заметила, как оно смягчилось, и мысленно поблагодарила Сесила за данный им совет: «Держитесь с ней, как с настоящей королевой — возможно, тогда она прольет свои милости на смиренную подданную».

— Ах да, история английских монархов, — произнесла Анна, откашлявшись. — Мне докладывали, что вы получили хорошее образование и обучали принцессу Елизавету, когда она была маленькой.

— Несмотря на допущенные мною ошибки, ваша светлость, мы с ее высочеством очень привязаны друг к другу. Мы обе были бы до конца жизни благодарны вам, если бы нам удалось снова быть вместе.

— У принцессы Елизаветы теперь другая воспитательница, которую одобрили и назначили Тайный совет и лорд-протектор.

— В ее возрасте и с такими наставниками Елизавета уже не нуждается в воспитательнице, однако ей очень нужны верные слуги, особенно такие, кто горячо поддерживает строгую линию, направленную на утверждение протестантизма, которую проводит лорд-протектор.

— Да, да, должна признать: мой супруг считает, что ваш муж даром растрачивает свой талант на лошадей — он ведь тоже весьма начитан в вопросах новой веры.

— Заверяю вас, ваша светлость, что и господин мой Джон, и я сама, и принцесса тоже всегда были верны ее брату-королю и Тайному совету, что бы там ни говорил и ни делал Том Сеймур.

— Этот негодяй чрезвычайно дурно влиял на всех окружающих, да воздастся душе его по делам его земным!

Мне показалось, что это весьма отличается от принятой в христианстве формулы «да почиет он с миром», но я от всей души согласилась с герцогиней, хотя и прикусила язык. Можно ли считать, что эта беседа, которой я так страшилась, протекает благополучно?

— Ну, раз вы знаете о том, что в моих жилах течет кровь Плантагенетов, — сказала Анна, задрав подбородок еще выше, — то, возможно, вам известно и о том, что в свое время я служила фрейлиной у ее величества королевы Екатерины Арагонской. Вы же, насколько я понимаю, служили женщине, похитившей у королевы любовь короля, — Анне Болейн, матери Елизаветы.

Во мне вспыхнуло негодование, однако я сдержалась. Как и в Тауэре, я решила как можно короче отвечать на вопросы, только чтобы добиться своего.

— Я делала то, что мне приказывали, как и вы, вероятно.

После такого ответа Анна широко открыла глаза.

— Я хочу сказать вот что, — проговорила герцогиня скучным голосом, будто вдалбливала простые истины тупице. — Принцесса, которую я горячо люблю, невзирая на ее приверженность испанскому католицизму, вере ее матери, — это принцесса Мария, которая и поныне зовет меня своей Нэнни[64] — в благодарность за годы усердной службы ее матери.

Все пропало! Все мои старания выпросить позволение снова быть с Елизаветой обречены на провал, потому что чем старше становились Мария и Елизавета, тем меньше они ладили между собой. Слава Богу, однако, я ошиблась в своих рассуждениях. Неужто я так и не привыкла к тому, что власть имущим свойственны всевозможные капризы и неожиданные перепады настроения?

— Итак… — Герцогиня засунула в рот дольку апельсина (этот плод привозили из-за моря) и сказала, продолжая жевать: — Принцесса Мария мне пишет, что некогда вы сделали ей доброе дело, кажется, даже два и защитили ее тогда, когда она могла потерять все. Она пока не сообщила мне подробностей, но расскажет, конечно, когда мы в надлежащее время снова пригласим ее ко двору.

— Это верно, ваша светлость. Много лет назад в Хэтфилде мы с ее высочеством действовали заодно. Я и по сию пору испытываю к принцессе Марии глубокую привязанность.

— Так вот, хотя моего супруга и Тайный совет просила о милости к вам принцесса Елизавета, — (от этих слов мне стало теплее на душе, ведь тогда я еще не знала об этом), — я явлю вам милость только потому, что принцесса Мария просила меня ласково обходиться с вами, хоть вы и понимаете: вас надо бы навсегда прогнать с королевской службы!

Я низко склонила голову, словно пристыженная ее словами, и затаила дыхание, надеясь услышать — спасибо Марии Тюдор! — радостную новость.

Сесил не ошибся в оценке этой женщины: она хотела стоять выше и собственного мужа, и всего Тайного совета. Хотела делать все по-своему, исходя только из личных побуждений.

— Итак, ради принцессы Марии и несчастной заблудшей Елизаветы, которую едва не соблазнил своими коварными уловками мой покойный деверь, — бубнила под нос герцогиня, — я постараюсь чего-нибудь добиться от протектора, а значит, и от совета. Но если я дарую вам такую милость, то и вы, и господин ваш Джон должны быть преданы нам — разумеется, и королю, именем которого правит мой супруг.

— Как я уже говорила, мы и сейчас вам преданы, ваша светлость! Я вам очень благодарна.

Анна кивнула, давая понять, что аудиенция окончена, и продолжила жевать апельсин; я снова присела в реверансе и попятилась к двери. От радости у меня закружилась голова. Хотелось прыгать и скакать, от чего я удержалась не без труда, хотелось протанцевать до самой двери — ведь я не только не сделала хуже, я добилась своего! Я отважилась схватиться с львицей в ее логове — с женщиной, о которой Джон шепотом сказал: «Ее муж вертит королем, а она вертит своим мужем».

Но прошел еще целый месяц, прежде чем мы получили новое распоряжение Тайного совета. Я уже потеряла надежду на то, что мне разрешат вернуться к принцессе. Я даже попыталась уговорить Джона съездить в Хэтфилд-хаус, чтобы хоть одним глазком взглянуть на нее. Джон был в большой милости у лорд-протектора (как и на любом другом месте, где бы он ни ухаживал за лошадьми), так что я даже не поверила, когда пришло распоряжение нам обоим перебираться на службу в Хэтфилд-хаус. Туда вернули не только нас, но и Томаса Пэрри, который боялся, что Елизавета — после написанных им в Тауэре признаний — никогда больше не доверит ему вести учет своих финансов. Но я же знала ее — знала, что мы все стали ей родными, после того как она была отдалена от своих царственных родственников.

В Хэтфилд-хаус мы приехали солнечным, но свежим майским вечером. Поначалу нас никто не встретил. Все окна в доме были занавешены. Мы вошли в холл. Там было холодно, пахло сыростью, словно дом долгое время был заперт. Не было и следа обычной суеты слуг. К тому времени, когда из большого зала показались лорд и леди Тирвитт и холодно поздоровались со мной, я уже промерзла до костей.

— Принцесса что, нездорова? — спросила я, и мой голос дрогнул.

— Она редко покидает свою комнату и почти все время лежит в постели.

Не дожидаясь, когда Тирвитты разрешат мне войти, я повернулась и бегом стала подниматься по лестнице, подобрав юбки и перепрыгивая через две ступеньки.

— Ее мучит меланхолия, — крикнула мне вдогонку леди Тирвитт, подойдя к перилам. — Мы дважды привозили лекаря из Лондона. Принцесса почти не ест. Лекарь сказал, что у нее анемия, но я полагаю, что ее гнетет сознание вины.

Я бы не удивилась, если бы увидела у двери в комнату Елизаветы стражника, однако там никого не было. В коридоре было душно, повсюду лежала пыль. Ну, если они ее заперли…

Нет, не заперли: знакомая массивная ручка легко поддалась моему прикосновению. За дверью находились передняя и спальня. Там было тихо и темно. Подумать только — меланхолия, анемия и сознание вины! Елизавета Английская благополучно пережила падение этого негодяя Сеймура, а мне пришлось иметь дело с другой представительницей этой семейки, чтобы вернуться к моей девочке. Ничего, все будет отлично!

Вопреки аккуратности принцессы, по всей спальне в беспорядке была разбросана одежда — и вся черного цвета, как будто здесь раздевалась монашка.

— Елизавета! Любушка! Приехала твоя Кэт! — закричала я, отдернула полог и заглянула внутрь.

Сперва, пока мои глаза не привыкли к темноте, мне показалось, что на ложе никого нет. Потом между двумя огромными валиками слабо зашевелилась тоненькая фигурка, завернутая в простыни.

— Кэт. М-м-м, Кэт, ты мне снишься? — услышала я слова, произнесенные каким-то чужим, приглушенным голосом. — Ах, слава Богу, что ты здесь.

Я присела на край ложа и наклонилась над Елизаветой. От нее пахло потом, камфарой и не известными мне целебными травами. Я рассматривала тень, которая осталась от моей девочки — со спутанными, давно не мытыми волосами, зачесанными на затылок, так что я, казалось, видела голый череп, венчающий высохшее тело.

— Любушка, да что они с вами сделали? — возмущенно спросила я, прижимая к себе ее исхудавшее тельце.

— Не они, Кэт, — прошептала Елизавета слабым голосом, который шелестел, словно сухие листья на ветру. — Это я сама. — И она разрыдалась в моих объятиях.

Я никого не стала упрекать, но тут же развила бурную деятельность. Я покормила мою девочку с ложечки горячим бульоном и заставила поесть клубники со сливками. Потом проветрила ее комнаты и впустила в них солнечный свет, а поздно вечером, уже при свечах, искупала принцессу в воде с лавандовым маслом, вымыла и вытерла насухо ее волосы. Я заметила, что драгоценного перстня, материнского подарка, нет ни на пальце Елизаветы, ни на ремешке, который она обматывала вокруг талии. На ней вообще не было ни одного украшения, которые она так любила надевать.

На следующий день я привела к Елизавете сначала Джона, а затем и Томаса Пэрри, чтобы принцесса поздравила их с возвращением. Перед ними, однако, предстала только тень прежней Елизаветы, и они вышли из комнаты обеспокоенные и опечаленные.

— Может, мне съездить в Лондон за другим лекарем? — шепнул Джон, когда мы вышли в коридор.

— Да, отыщи такого, которому доверяет Сесил, и привези его сюда. А мне нужно разговорить Елизавету. Принцесса упорно твердит, что сама довела себя до такого состояния — так, может быть, она сама себя и вылечит?

Вопреки уговорам Тирвиттов, которые настаивали, чтобы я ночевала в своей комнате, я спала на выдвижной кровати в ногах Елизаветы. После второй ночи, едва первые лучи осветили пылинки на широких окнах, я услышала:

— Кэт, ты уже не спишь?

— Нет, любушка, я вас слушаю.

— Мне ужасно стыдно, прости меня, пожалуйста! — воскликнула принцесса — наконец-то! — своим обычным голосом и тут же расплакалась.

В один миг я вскочила и бросилась к ней. Я обнимала и укачивала ее, как часто бывало раньше, когда Елизавета была маленькой и у нее что-нибудь болело или просто мучили детские страхи.

— Если вы хотите просить прощения за то, что мы оказались в Тауэре, не стоит винить себя, — сказала я ей. — В том не было вашей вины…

— Как бы не так! Я обожала этого человека, доверяла ему. Я желала его! Я все равно что убила королеву Екатерину, которая была так добра ко м…

— Глупости. Ее убила родильная горячка.

— Но ведь я стала такой же, как моя матушка, — кокетливой, распутной. Кэт, я могла бы зачать ребенка вне брака, как она меня. Отец часто говорил мне, чтобы я ни в чем не подражала ей, а теперь моя репутация — единственное, что у меня было, кроме королевской крови, — запятнана на посмешище всей Англии.

— Пусть вся Англия провалится к чертям, если англичане думают о вас плохо. Однако, — сказала я, продолжая укачивать ее и прижимая к себе крепче, — в вашей власти сделать так, чтобы подобное не повторилось и чтобы вы оставались чисты в чьих бы то ни было глазах. Вижу, вы отказались от всех украшений.

— Даже от материнского перстня, — кивнула Елизавета, прижимаясь к моему плечу.

— Любушка, вы всегда будете оставаться дочерью Анны Болейн, но вы и дочь короля Генриха тоже. Ваша мать совершала ошибки, но не имела времени исправить их, когда поняла, что поступала неправильно. У вас время есть. Вы молоды, умны, красивы…

— Этого больше не будет, Кэт, как бы сильно мне ни хотелось чувствовать себя красивой и весело проводить время. Как бы сильно мне ни хотелось быть любимой…

— А теперь послушайте своего друга Кэт Эшли. Когда моего господина и меня выпустили из Тауэра, мы шли с гордо поднятой головой. Нас запугивали и унижали, но мы не опускали головы. Если вы считаете нужным одеваться строго — пожалуйста. Но нельзя скрываться от всех, нельзя хандрить, иначе все подумают, будто принцесса Елизавета виновата и скорбит о том, что могло быть, но не случилось.

— Между мной и Томом Сеймуром?

— Нет, он казнен, и туда ему и дорога! Станут думать, что вы оплакиваете несбывшиеся надежды на свою будущность, принцесса Елизавета!

Она сильно изменилась — словно стала мудрее и старше за минувшую зиму и весну; однако из добровольного заточения Елизавета Тюдор вышла во всем блеске. Материнский перстень она снова надела на ремешок, а ела достаточно для того, чтобы этот ремешок не свалился. Принцесса согласилась принимать лекарства, которые прописал привезенный Джоном лекарь — в первую очередь, настойку из мяты с бурачником: это разгоняло ее меланхолию и позволяло быстро засыпать по ночам. Вопреки выговорам надзиравших за нею Тирвиттов, Елизавета постоянно держала при себе старых слуг, а также прислушивалась к советам Сесила — он частенько навещал принцессу якобы для того, чтобы познакомить ее с отчетами о доходах с принадлежавших ей сельских имений (на самом деле она не очень-то ими интересовалась). Но если для Елизаветы Английской 1549 год был лучше предыдущего, для Англии он стал временем бед и несчастий.

Эдуард Сеймур, или лорд-протектор Сеймур, как все его теперь называли, оказался никуда не годным правителем. Когда начались протесты против Книги общей молитвы[65], а в некоторых графствах — в том числе и в моем родном Девоне — восстали уцелевшие католики, он приказал жестоко подавить всякое недовольство. В деревне земли, издавна арендуемые бедняками, огораживались — там теперь разводили овец, ведь торговля шерстью приносила большие доходы крупным помещикам. Сотни обездоленных в поисках куска хлеба устремились в города. Королевская казна опустела, а в довершение ко всему протектор Сомерсет оказался совершенным профаном в международных делах. Достаточно упомянуть о том, что из-за его недальновидности будущая королева Шотландии Мария Стюарт была обещана французскому дофину[66] — вместо того, чтобы стать невестой короля Эдуарда.

В народе Сомерсета прежде называли «добрым герцогом», но теперь даже многие простолюдины выступили против него, и неудивительно: когда Тайный совет сделал ему суровый выговор, Сомерсет бежал, прихватив с собой короля, сперва в Гемптон-корт, затем в Виндзорский дворец. Он даже позволил себе выкрики: «Я пропаду не один. Если меня погубят, то погубят и короля. Если меня убьют, король умрет прежде меня». Король Эдуард был всем этим сильно напуган. Совет пришел в сильнейшее негодование, что облегчило приход к власти главного соперника Сеймура — Джона Дадли, графа Уорика. Некогда популярного в народе протектора Сомерсета арестовали и поместили в тот самый Тауэр, куда он прежде заточил своего брата и нас с Джоном.

После этого прошел еще целый год, и лишь когда 1551-й спешил на смену 1550-му, Елизавета получила приглашение приехать ко двору на Рождество. Она и раньше приезжала туда ненадолго, чтобы встретиться с братом, но ни разу не оставалась при дворе длительное время и не появлялась там во время праздников.

— Ах, Кэт, — сказала она мне, с сияющими глазами показывая пергамент, собственноручно подписанный ее царственным братом, — возможно, теперь, когда всем распоряжается граф Уорик, я смогу видеть своих родных чаще!

Хотя ехать нам предстояло только через два дня, Елизавета сразу же начала сама укладывать вещи — одеяния в черных и серых тонах, коим стала отдавать предпочтение. Волосы принцессы были зачесаны на затылок и покрыты строгим головным убором, а по спине рассыпались, как было модно у девушек. На длинных изящных пальцах, которые Елизавета, бывало, так любила украшать, не было даже простого колечка без камней. Но мое сердце радовалось, когда я видела ее снова оживленной и веселой. На щеках принцессы даже появился легкий румянец, а от зимнего ветра, я знала, ее щеки раскраснеются еще больше.

Меня приятно поразило и то, что по дороге в Лондон люди приветствовали Елизавету тепло, даже восторженно. Ласково приняли ее и при дворе, где она встретилась с братом. (Если мне не изменяет память, Мария, хоть ее тоже приглашали, предпочла в том году не приезжать на Святки: она знала, что брат будет настаивать, чтобы она присутствовала на всех протестантских богослужениях. Меня ее отсутствие огорчило — я ведь надеялась поблагодарить ее высочество за те рекомендации, которые она мне дала. Да, кстати, — Джон Дадли, который теперь стоял за троном короля Эдуарда, великодушно простил Сомерсета и освободил его из тюрьмы, тем самым увеличив свою популярность в народе. Впрочем, Сесил утверждал, что граф лишь подготавливает новое падение соперника. В любом случае, Сомерсетов ко двору не пригласили.)

Но я не могу не вспомнить фразы, которыми обменивались люди и на дорогах, и при дворе, завидев Елизавету, — фразы, вселявшие в меня надежду: «Как! И об этой серенькой мышке говорят, что она такая же распутница, как и ее мамаша?» «Тьфу на сплетни — гляньте только, как скромно она одета!» «Дочка Анны Болейн — истинная англичанка; она взяла все лучшее и из новой веры, и из наследия Тюдоров». «Клянусь, я в жизни не видывал девицы с более невинными глазами! Что там за ерунду болтают про нее и про этого негодяя лорд-адмирала!»

Ах, какая умница моя девочка! Не сомневаюсь, что с этого блестящего хода и началось создание образа чистой и сильной королевы-девственницы. Но сперва ей предстояло еще многое, очень многое вытерпеть.

Дворец Уайтхолл,

Святки 1550–1551 года

Мне, как и Елизавете, мужественный темноволосый красавец Джон Дадли, граф Уорик, нравился куда больше, чем холодный и надменный Эдуард Сеймур, герцог Сомерсет. Не стоит заблуждаться: Уорик был ничуть не менее честолюбивым, но почему-то внушал гораздо большую симпатию. У него было пять замечательных сыновей, с которыми он, кажется, отлично ладил. Среди них был и Роберт, школьный товарищ короля и Елизаветы, которой он так нравился в детстве. Она и поныне называла его запросто — Робином. Но сейчас им обоим было уже по семнадцать[67], и Елизавета краснела всякий раз, когда он шутил с ней, называл ее Бесс, даже смотрел в ее сторону. Хотя я с подозрением поглядывала на возможных ухажеров, особенно после истории с Томом Сеймуром, этот юноша, несомненно, был безобиден. Уорик по-отцовски не спускал глаз со всех своих сыновей, и двоим из них, в том числе и Робину, предстояло вскоре жениться.

Но больше всего нас с Елизаветой восхищало то, как Уорик обращается с тринадцатилетним королем. Он давал ему задания, чтобы научить мальчика держаться и вести себя как подобает королю и вместо обычной учебы и подготовки предоставлял ему возможность играть свою роль. Уорик знал, что Эдуард очень любит пышные, торжественные церемонии, а потому время от времени устраивал для него шествие по лондонским улицам, причем мальчик был разодет в дорогие наряды со множеством драгоценностей, которые он обожал. Нет сомнения, что граф уделял Эдуарду куда больше времени, нежели его дяди Сеймуры или даже король Генрих, и в результате юный король расцвел под его опекой, превращаясь постепенно в юношу.

— Только одно тревожит меня в графе, Кэт, — поделилась со мной принцесса, когда я пришла к ней в спальню пожелать спокойной ночи после двенадцатого дня Святок.

— И что же это, моя милая? — спросила я.

Мне не терпелось присоединиться к Джону в нашей комнате, где мы намеревались вдвоем отпраздновать наступление нового года.

— Я вижу, что он изо всех сил старается снова превратить в кошмар жизнь моей сестры, поскольку она ни за что не откажется от католицизма. Я думаю, что есть только один Иисус Христос для всех, а остальное — мелочи. Почему мы не можем просто собраться все вместе на общий христианский праздник и не спорить хотя бы между собой? Всякий человек волен прислушиваться к своей душе и совести, лишь бы он хранил верность королю.

— Неудивительно, что для множества людей вы стали символом протестантизма. Если бы только английские католики знали, что и они могут вам доверять! — сказала я и поцеловала ее в макушку. — Тогда здесь был бы лучший из миров. Возможно, когда-нибудь наступит день, и вы сможете осуществить эту мечту, поддерживая советами своего брата.

Я обняла Елизавету и пожелала ей спокойной ночи, радуясь тому, что после обильных праздничных пиршеств ее формы еще больше округлились. Но у меня был и повод для печали: я ведь знала, сколько людей мерзнет и голодает в городах Англии, к тому же до сих пор горевала о том, с какой жестокостью лорд Рассел, по приказу Сомерсета, подавил восстание в Девоне, вызванное введением Книги общей молитвы. Я молилась о том, чтобы ни отец, ни другие мои родственники не были в этом замешаны и не пострадали. Как странно: чем старше я становилась, чем дольше жила вдали от Девона, тем чаще вспоминала об отце.

Елизавета повалилась на свое ложе, забросила руки за голову и вздохнула:

— Если бы у меня была хоть крупица власти, я бы посоветовала королю и Уорику не женить Робина на этой деревенской девчонке Эми Робсарт. Говорят, она принесет ему в приданое маленькое поместье, а больше ничего.

— А если это брак по любви? — неосторожно вырвалось у меня, поскольку мыслями я снова была вместе