/ / Language: Русский / Genre:love_short / Series: Любовный роман

Счастливые воспоминания

Кара Колтер

Их было трое. Они повзрослели, и Тори выбрала в мужья надежного человека, сказав «нет» парню, которого обожала и который заставлял ее сердце учащенно биться. Овдовев, Тори не ожидала снова увидеть свою первую любовь. Но Адам, которому она так боялась отдать свое сердце, вернулся, чтобы научить ее снова смеяться…

Кара Колтер

Счастливые воспоминания

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Убирайся!

«Да, такие слова вряд ли могут кого-то сделать счастливым», — подумал Адам. Особенно учитывая тот факт, что он проделал путь в две тысячи миль, чтобы услышать их. Но он чувствовал себя вполне счастливым. Может быть, потому, что его безумная миссия закончилась, не успев начаться.

«Ну уж нет», — твердо сказал он про себя. Он не видел ее почти семь лет.

— Я сказала тебе — убирайся, — решительно повторила она.

Он задумчиво посмотрел на нее. Она стояла с другой стороны стеклянной двери, скрестив на груди руки, нетерпеливо постукивая ногой. Огоньки сверкали в ее глазах (так по крайней мере ему казалось).

Она не была красавицей и в те годы, не стала ею и сейчас.

Она действительно нисколько не изменилась. В самолете он смотрел на женщин, его и ее ровесниц, изучал их. Она должна была измениться. Стать толстой и неряшливой. И не обладать уже той волшебной привлекательностью, которая заставляла его называть ее «милой». Это слово всегда вызывало у нее досаду, но досада эта делала ее еще милее.

Она до сих пор была милой. Не толстой. Безусловно, не неряшливой. Хотя и ей было тридцать лет, она выглядела точно такой, какой он увидел ее в шестом классе — бейсбольная кепка козырьком назад, буйство кудрявых рыжих волос, забавные веснушки на вздернутом носике, острый подбородок, маленькие пухлые губки. За исключением того, что на ней сейчас не было бейсбольной кепки, подбородок ее вызывающе поднят, а уголки губ опущены вниз.

В тот, первый раз она напялила кофту, которая явно была велика, и закатанные вверх джинсы, совершенно ужасные.

А кроме того, она улыбалась. Та улыбка, озорная и теплая, заставила его двенадцатилетнее сердце колотиться, как оно еще не билось до этого никогда…

Сейчас на ней была тоже явно не по размеру мужская рубашка и черные шорты-велосипедки. Глупо, но он осмотрел даже ее коленки, скользнув по ним взглядом. Та же мальчишеская фигурка. Такая же тонкая и гибкая, как молодое деревце.

— У меня столько углов, сколько слухов о королеве, — часто сетовала она.

Она уже была королевой его сердца. Это сделало его слепым к красоте других, куда более интересных женщин.

И вот сейчас он смотрел на ее коленки сквозь стеклянную дверь.

Она поставила ногу за ногу, но он успел увидеть, что колено было испачкано.

— Я работала в саду, за домом, — сказала она, оправдываясь.

— А я ничего и не сказал.

— Тем не менее тебе пора идти.

Она демонстративно заперла дверь, как будто он был нежеланный гость-варвар, который вечно приходит без приглашения, вторгается в дом, усаживается на диван и требует чая. Нет, пива…

Неужели она действительно воспринимала его так? Видимо, да… Поэтому-то и предпочла ему человека с лучшим происхождением.

— Я не уйду.

Он произнес эти слова и сам им удивился. Он совсем не хотел здесь оставаться. Всю дорогу сюда он надеялся и даже молился именно о такой ее реакции на его появление. Теперь он мог развернуться и успеть на ближайший рейс до Торонто. Он сделал достаточно, и совесть его чиста. Он прилетел сюда, разве не так? Кто скажет, что он не старался? Не приложил максимум усилий?

— Если ты не уйдешь, я вызову полицию.

Он не знал, сказать ли ей правду. О письме в кармане. Что-то подсказывало ему, что время еще не настало.

— Нет, ты не сделаешь этого, — произнес он.

Она смотрела на него своими темно-карими глазами с золотыми искорками. Бездонные глаза. Они всегда светились огнем, который играл у нее внутри.

— Мне нечего тебе сказать…

— Мы всегда могли бы поговорить о грязи на твоих коленках.

Она снова взглянула на него, пожала плечами и захлопнула внутреннюю дверь. Так, что зазвенело стекло.

Не слишком приятно для человека, который проделал путь более чем в две тысячи миль. Но он не расстроился.

Он сунул руки в карманы, медленно повернулся и отошел от двери. Она жила всего в двух кварталах от места, где они вместе выросли. Она и он. И Марк.

Саннисайд. Прекрасная старая часть города, расположенная на берегах реки Боу. Отсюда, с набережной, он мог видеть всю улицу и парк, который тянулся вдоль реки через весь Калгари. Пара спортсменов бежала по тропинке под раскидистыми деревьями.

Он увидел на ее террасе гамак с серыми и розовыми подушками, сел в него. Краем глаза заметил, как она сердито задернула занавеску.

Он любил этот город. Он понял это внезапно, когда самолет шел на посадку. Очень любил… И скучал.

Все вокруг изменилось очень быстро. Преуспевающая молодежь выкупила старые великолепные дома по берегу реки и преобразила их так, что не узнать.

Начиналось это, когда они с отцом переехали сюда. Он учился в шестом классе.

Отец Тори был врачом, они жили в замечательном старом доме на одном конце улицы. Родители Марка, психолог и ветеринар, — на другом. Его собственный ветхий дом был как раз посередине. Они с отцом, механиком, чьи руки всегда были в смазочном масле, старались привести свое жилище в порядок после смерти матери.

Окно сзади распахнулось.

— Проваливай, — сказала она раздраженно.

— Нет.

Окно захлопнулось.

Он вздохнул, и в этом вздохе слышалось удовольствие. Тори в своем репертуаре.

На самом деле ее звали Виктория. Виктория Брэдбери — хорошее имя для героини какого-нибудь старинного английского романа. Но неудачное для девчонки, которая лазила по деревьям и вечно ходила с ободранными коленками. Девчонки со взрывным характером.

Адам с любопытством осмотрелся. Дому лет шестьдесят, ухожен, умело и аккуратно покрашен — желтый с серым. Рамы были яркого зеленого цвета — как деревья в начале июня в городе, где так короток сезон цветения.

Он заметил, что она обожала цветы, как и ее мать. В ее саду всегда были цветы, да и у родителей Марка была замечательная клумба перед домом. Только его собственный двор был завален деталями старых автомобилей.

Он подумал, что остался именно для того, чтобы показать ей, кем он стал. Адвокатом, чьи ботинки теперь стоили больше, чем месячная аренда дома, которую отец когда-то платил за эту развалюху.

А ведь ее никогда не интересовало, откуда он приехал. Так же, как и Марка. Они взяли его под опеку в первый же день. Они дружили как три мушкетера — гоняли на велосипедах, строили дома на деревьях, гуляли вместе по тропинкам вдоль реки. Их двери всегда были открыты для него, а их матери принимали его как родного.

Он ощутил странный спазм в горле.

Воспоминания… Те дни, полные смеха и дружбы.

И любви.

Они действительно любили друг друга. Конечно, неизбежное случилось. Их любовь изменилась. Марк и он оба влюбились в Тори.

И она выбрала Марка…

Солнце садилось и освещало улицу, великолепные огромные деревья и старые дома волшебным светом заката.

Он достал из кармана письмо, развернул и стал читать снова. Наверное, в сотый раз.

Тори отдернула занавеску и выглянула. Он был все еще там, сидел в гамаке на террасе и как будто не волновался, что уже становилось темно. И холодно.

— Даже не вздумай беспокоиться, что он замерзнет, — пробормотала она.

Адам.

Она чуть не потеряла сознание, когда увидела его на пороге. Это был он, однако сильно изменившийся. Такой же красивый, как тогда, когда у девушек захватывало дух при виде него.

Волосы стали короче, но были такими же черными и волнистыми и все так же спадали на глаза. Темные, как вулканическое стекло, глаза светились смехом и озорством. Прямой нос, большой чувственный рот, ровные белые зубы. И шрам на подбородке — он тогда прыгнул на велосипеде так, как ни Марк, ни она не решились бы. Он беспечно смеялся, когда ее мама уговаривала его поехать в больницу наложить швы.

На следующей неделе он сломал руку в таком же прыжке.

Не похоже было, чтобы сейчас он так уж часто смеялся. Жесткая и суровая линия рта. И глаза, когда она открыла дверь, смотрели напряженно. Мужчина, который способен выполнить ответственное задание.

Когда она сказала, чтобы он уходил, в его глазах сверкнули знакомые задорные огоньки, еще более разгоревшиеся, когда он увидел грязь на ее коленях.

Она невольно задрожала, подумав об этих черных глазах, смотревших на нее с дружелюбием, о его взгляде, притягательном и чувственном.

В нем всегда был магнетизм. Воздух вокруг него как будто наполнялся энергией, и остальные ребята казались рядом с ним маленькими, неинтересными, как будто они были черно-белые и плоские, а он — трехмерный и цветной.

Тори всегда считала, что Адам будет необузданным человеком. И окончит жизнь, прыгая в черной коже через каньоны на мотоциклах, которые он так любил, будучи подростком. Или путешествуя в поисках приключений, охотясь на крокодилов и спасая красавиц.

Он во всем был не похож на других, поэтому она думала, что он будет заниматься чем-нибудь из ряда вон выходящим. Станет секретным агентом. Покорит Эверест. Отправится в одиночное кругосветное плавание. Будет исследовать космическое пространство.

Когда она услышала, что он стал адвокатом, то сначала не поверила. Адам — юрист? Это казалось невероятным.

Пока она не увидела его на своем крыльце, излучающего уверенность и здоровье. Хотя, конечно, уверенности ему всегда было не занимать. Тем не менее она никогда не могла бы представить его в таких ботинках, шелковой рубашке, в слегка ослабленном галстуке и выглаженных брюках.

Она снова посмотрела на террасу. Раньше он курил, теперь наверняка бросил. Плохой мальчик вырос. Но остались те же глаза и та же улыбка.

— Уходи, — прошептала Тори.

Он не двигался.

Она знала, что он стал бы хорошим адвокатом, нет, больше чем просто хорошим. Он умел разбираться в людях — всегда знал, что они сделают. Он был такой умный и проницательный, что часто она и Марк удивленно переглядывались за его спиной. И он мог быть довольно жестким, этого не было ни у нее, ни у Марка.

Она знала, на что он рассчитывает: она сдастся и выйдет, движимая прежней привязанностью или любопытством. Но она не собиралась потакать ему. Пусть сидит там хоть целую ночь!

Она пошла в ванную комнату, захлопнула дверь и посмотрела на себя в зеркало, грустно усмехнувшись. Выглядит как ребенок. Да и чувствует себя ребенком. Она послюнявила палец и потерла коленку.

Он теперь такой солидный. Назначает свидания шикарным женщинам, которые носят вечерние платья и не кажутся смешными. Он, может быть, даже приглашает их в оперу.

Адам Рид в опере.

В нем не осталось ничего мальчишеского. Настоящий мужчина. Рост не меньше шести футов, широкие плечи и необыкновенная сила, которая угадывалась под этой великолепно сшитой одеждой. И, конечно, та сила, которая всегда светилась в его глазах. Делала его загадочным, интригующим.

Интересно, он женат? В зеркале она увидела, как бьется на виске жилка и как выступили веснушки, похожие сейчас на крошечные кляксы.

«Какая тебе разница, женат он или нет!» — устыдила она себя. Просто любопытно, какая у него могла бы быть жена.

Тори вышла из ванной, на цыпочках подошла к окну. Он был там.

Она знала, что, если в нем осталось что-то от того Адама, он будет здесь и утром, просидит неделю, месяц. Отказать ему будет очень сложно.

И вообще, почему она так его боится? Пусть скажет, что хочет, и уходит.

Она вздохнула, накинула на себя шерстяной плед с кровати. Из-за близости к горам в Калгари всегда было прохладно. Адам как будто и не чувствовал этого.

Она открыла дверь и скользнула в темноту. Вокруг стояла тишина.

Тори села рядом с ним, закуталась в плед — удобный барьер между ними.

— Ты самый упрямый человек, которого я встречала, — сказала она.

От него пахло солнцем, одеколоном и свежестью.

Он осторожно коснулся ее руки, нащупав ее в складках пледа. Его руки были неожиданно теплыми, хотя он столько времени провел на холоде.

Она приказала себе отдернуть руку, но вместо этого повернулась и посмотрела на него.

Темные, загадочные глаза. Странный взгляд.

— Кажется, время повернуло вспять, когда я посмотрел на тебя, закутавшуюся в этот плед.

— Как колбаса… — сказала она строго.

Он сверкнул зубами — белыми, ровными и сильными:

— Больше похоже на индийскую принцессу из «Питера Пэна». Ты всегда первая замерзала.

— «Холодные руки, теплое сердце…» — произнесли они вместе.

Он засмеялся, а она разозлилась, что позволила втянуть себя в разговор о прошлом.

— Ты не сможешь заставить время двигаться вспять. — На этот раз она выдернула руку, спрятала ее в складках пледа и принялась изучать окно дома на противоположной стороне улицы. Новые жалюзи. Горизонтальные. Она поняла, что ненавидит их.

— Я знаю, — сказал он. В его голосе было что-то, от чего она почувствовала себя беззащитной. Что это? Усталость? Сожаление?

— Ты не возвращался, — прошептала она.

Он молчал. Потом хрипло произнес:

— Прости…

— Он был твоим лучшим другом, ты не приехал, даже когда он умер. — Она повернулась, чтобы разглядеть его лицо. Он отвернулся… — Ты не приехал, когда он болел.

Он больше не извинялся.

— Что ты делаешь здесь теперь? — потребовала она ответа, жалея, что он появился, что она была так этому рада, что ей нравилось ощущение своей руки в его.

— Я просто приехал навестить тебя, — мягко сказал он, — думал, мы сможем провести какое-то время вместе…

— Не уверена, — ответила она напряженным голосом. Он заметил, что это не было ее обычное «нет».

— Ты никогда не была в Роллер-парке, ведь так? — «Роллер-парк, — подумал он, — она решит, что я свихнулся». Но он должен был это сделать. Он еще хотел запустить с ней воздушных змеев, покататься на велосипеде и съездить на озеро Сильван — чтобы, расположившись на пляжных лежаках, увидеть звезды. Раз уж он приехал к ней.

Она смотрела на него с удивлением, как на сумасшедшего. Это было недалеко от истины.

— Ты сошел с ума? — спросила она. Он заметил, что ее глаза изменились. Раньше они всегда улыбались. Теперь были рассерженными и немного грустными. Куда делись прежние искорки?

— Послушай, — сказала она неожиданно резким голосом, — я не знаю, что ты пытаешься сделать, но не стоит. Ты был нужен мне. И Марку. Но это было давно. Теперь поздно. — Она резко поднялась и окинула его взглядом, от которого тут же превратилась из Тори в Викторию Брэдбери. — Возвращайся туда, откуда приехал. Больше не беспокой меня!

Он тоже встал, посмотрел на ее горящие глаза и мягкие губы.

Когда-то он целовал эти губы и запомнил их сладкий вкус навсегда.

Он как будто очнулся. Она давала ему возможность уйти.

«Воспользуйся этой возможностью и беги…» — подумал он.

В Торонто было много дел. Он не мог себе сейчас позволить на неделю выбиться из графика. У него была красивая, замечательная девушка, которая согласилась бы выйти за него, если только он предложит ей. Он удивился, почему до сих пор этого не сделал.

— Я приду завтра, — мягко сказал он, — около десяти.

Спустившись с крыльца, он услышал, как она пробормотала: «Не стоит беспокоиться…»

«Нужно прийти к девяти, чтобы застать ее», — подумал он.

* * *

Номер в гостинице был шикарный. Но Адам Рид, сын механика, воспринимал роскошь довольно спокойно.

Он посмотрел на часы. Около одиннадцати в Калгари, около часа ночи по восточному времени. Слишком поздно, чтобы звонить Кэтлин. Почему-то его это обрадовало. Он не рассказывал ей о поездке в деталях, просто сказал, что едет по делам. Это и есть дело. Или было им. Настоящим делом.

До тех пор, пока он не увидел Тори.

«Что может подумать Кэтлин, услышав мой голос? А что она, собственно, должна в нем услышать?» — спросил он себя.

Тоску по прошлому. Вещи, которые казались очевидными, вдруг перестали быть таковыми.

Адам думал, что он и Кэтлин, тоже адвокат, составляли прекрасную пару, он был почти готов сделать ей предложение.

До того самого момента, как Тори открыла дверь…

Все стало неопределенным. Кэтлин с черными, как вороново крыло, волосами и темно-синими, как сапфир, глазами превратилась в мираж.

Адам быстро подошел к маленькому холодильнику, исследовал его содержимое. Он достал колу, хотя знал, что из-за нее не заснет теперь до рассвета. И когда он только превратился в старика, который не пьет колу на ночь, потому что не сможет заснуть?

Он попытался посмотреть на себя глазами Тори. И понял, что она видела в нем мужчину-ребенка, который остался все таким же безрассудным. А в общем, вовсе не кока-кола не позволит ему заснуть ночью. Он ощутил необычную энергию во всем теле.

Он взял свой чемодан, положил его на стол и раскрыл. Аккуратная пачка документов — работа для мужчины, который не может пить ночью колу, потому что не уснет…

Знает ли она, что он стал адвокатом? Она не спрашивала. Спросит ли завтра? Захочет ли узнать — почему? Сможет ли он сказать правду?

Он долго думал, прежде чем выбрать профессию. Хотел стать врачом, как ее отец. Но в тот день, когда он препарировал лягушку на уроке биологии, он понял, что карьера, связанная с кровью и разрезанным телом, не для него. Он не смог бы даже смотреть на какие-нибудь склизкие миндалины. Значит, стоматология, очень высоко оплачиваемая профессия, тоже исключалась. Отец Марка был ветеринаром. Адам не испытывал ни малейшего интереса к блестящим рыбкам и лохматым пуделям, которых видел в офисе отца Марка, так что эта специальность тоже не годилась.

Мама Марка была психологом. Уважаемая профессия, но не так хорошо оплачивается, да и исследование секретов человеческой души, когда он и в своей-то не мог разобраться, оставляло его равнодушным.

Бухгалтерское дело — слишком скучно.

Оставалась юридическая практика. Хорошая, чистая работа. Хотя и здесь много было всякого неприятного. Но он любил свое дело. Ему нравилось решать проблемы. Обдумывать сразу много вариантов. За всем следить. Сохранять спокойствие и достоинство, когда другие теряют и то, и другое. Он обожал все это. Постоянный вызов и отсутствие однообразия.

И хотя собственная душа была для него загадкой, он знал, что профессия юриста — это то, что Тори могла бы оценить.

Она выбрала Марка, потому что они были из одного мира. Адам знал, что образование было визой в ее мир. Он поклялся себе, что, когда в следующий раз попросит женщину соединить свою жизнь с его жизнью, она ответит «да».

Проблема в том, что этой женщиной была Кэтлин. В два раза красивее Тори. В десять раз утонченнее.

Тори уже упустила свой шанс. Отвергла Адама и выбрала Марка. Теперь Марка нет. Именно он послал его сюда.

Адам захлопнул чемодан и достал письмо из кармана. Он закрыл глаза. Он не должен читать его еще раз.

Последняя просьба Марка — заставить Тори снова смеяться.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Адам проснулся утром и не сразу понял, где он. Калгари. Тори. Марк. Миссия.

Он зевнул, сел, потянулся. Увидел банку колы, из которой глотнул только раз, и удивился, откуда у него ощущение похмелья. Рядом лежало письмо. Он взял его.

«Не читай его», — приказал он себе и прочитал.

«Дорогой Адам,

Я попросил своего адвоката подождать год, прежде чем посылать тебе это письмо. Тори понадобится время. Мы поженились, еще не окончив университет. Она должна знать, что сможет сама прокормить себя.

Но ей нужно смеяться. Я знаю, как сильно ты ее любил.

Я знаю также, что тебя она любила больше, чем меня. Даже когда выбрала меня. И я начал верить в чудеса. Это чувство не отпускало меня.

Она была моим ангелом. А теперь, если дела пойдут так, как я предполагаю, я стану ее ангелом.

Моя последняя просьба, Адам, — возвращайся домой. Возвращайся к ней. Заставь ее смеяться снова. Научи ее снова радоваться. Покатайся с ней на роликах, велосипеде, запусти воздушных змеев, съезди к озеру, чтобы увидеть созвездия Большой Медведицы и Ориона.

Она всегда немного пугалась того, что ты предпочитал брать от жизни все. Но теперь она знает о жизни немного больше и не откажется получить то, что ей предложит жизнь.

Ты был моим лучшим другом, не считая ее. Я знаю, почему ты был далеко. Она была, а может быть, и сейчас, без ума от тебя, но я не любил ее так. Сделай все, что сможешь, не причини ей боль. Я буду хранить вас.

С любовью, Марк».

«Не лучший способ начинать день…» — подумал Адам, откладывая письмо. Но он не мог думать ни о чем другом.

«Я знаю, почему ты был далеко». Лучше бы Марк не писал, почему… Он сам не знал этого. Сотни раз он собирался вернуться. Но что-то останавливало его. Гордость? Боль? Злость?

Он покачал головой. Марк считал, что причина другая. Невероятно, что Тори могла любить его, Адама, больше.

Когда он получил письмо, ехать к Тори было некогда. Много дел в суде. Сестра Кэтлин выходила замуж, он должен был организовать свадьбу. В гараже у друга стоял разобранный «харлей» 64-го года… В конце концов, не мог же он пересечь всю страну, чтобы покататься на роликах!

А потом понял, что не может не поехать. Последняя просьба Марка.

Он просыпался ночью. Читал это письмо столько раз, что истерлась бумага. Что-то не отпускало его, не давало успокоиться. Тори, которая не смеется? Невозможно! Она всегда смеялась, всегда радовалась.

Наконец он сдался. Он управится быстро. Просьба Марка состояла всего из четырех частей, так что четырех дней будет вполне достаточно. Максимум неделя.

Лишь одна фраза не давала ему покоя. «Я знаю, почему ты был далеко».

— Хорошо хоть один из нас знает, — тихо произнес Адам.

Он принял душ и оделся. Что обычно надевают, чтобы прокатиться на роликах? Он выбрал джинсы и белую хлопчатобумажную рубашку. В Калгари все носили джинсы, даже адвокаты.

В пятнадцать минут девятого он вышел из отеля. Девочка с усталыми грустными глазами, в поношенной одежде стояла на углу с корзинкой цветов. Поддавшись импульсу, он купил их все и был вознагражден смущенной и милой улыбкой.

Он сделал это не для того, чтобы привлечь Тори, оправдывал он себя, ловя такси. Просто ему нужно было попасть к ней в дом, а ее единственной слабостью были цветы.

Сначала он решил, что она перехитрила его и сбежала. Как маленькие поросята, которые ушли за час до назначенной встречи с серым волком.

Он постучал в дверь, а когда она не вышла, заглянул через окно в ее гостиную. Откуда-то он знал и до этого, как она выглядит — кружева и мебель под старину, полки с книгами, яркие, жизнерадостные рисунки, коврики, деревянные стенные панели, цветы, живые и сухие, в вазах и горшках.

Уютно и мило. Комната, где можно сидеть перед камином с трубкой, верным старым псом в ногах и газетой. Комната, в которой царили уют и покой.

Его собственная квартира была обставлена как у байкера. Черная кожа и хром. Не слишком уютно. Да и как-то он к этому не стремился.

Он услышал вдалеке звуки музыки и пошел на них, как собака, идущая по следу. Спустился с крыльца и обогнул дом. Там оказался высокий забор, калитки было не видно, но музыка стала громче.

Вивальди. Однажды в те годы он уже слышал эту мелодию, но не знал, чья она.

Он оглянулся, чтобы удостовериться, что никто из соседей не смотрит. На улице никого не было. На стене дома напротив не было окон. Он перебросил через забор цветы, подтянулся на руках и спрыгнул в сад. Странное щекочущее чувство. Музыка заглушила звук прыжка, а какое-то деревце загородило Адама. Оно было похоже на магнолию, хотя он не слышал, чтобы они росли в Калгари.

Он закинул в кусты несколько сломанных им веток, подобрал букет и с интересом осмотрелся.

Кажется, его цветы здесь лишние. Ее двор был похож на английский загородный сад — цветы и кусты были повсюду, между ними — дорожки. Было слышно журчание фонтана. Справа он увидел стол. А вокруг — дощатые помосты, на которых стояли деревья в кадках, цветы в бочонках и скамейки.

На передней части террасы, соединенной с домом ажурной французской садовой калиткой, он увидел стол под цветным зонтом, окруженный корзинами, полными цветов. Она нагнулась над чем-то, сосредоточенно закусив свой розовый язычок. Солнце играло на ее волосах.

Адам посмотрел, куда кинуть цветы, которые он принес. Его букет казался жалкой пародией на то великолепие, которое было у нее в саду.

Она подняла голову, увидела его и вздрогнула. Потом посмотрела на часы, подтверждая его подозрение, что она давно бы ушла, если бы он появился в назначенное время. Судя по выражению ее лица, она собиралась уйти, просто увлеклась и задержалась.

Он поднялся к ней по лестнице, протягивая свой поникший букет.

Она не взяла его, скрестила руки на груди и молча смотрела на него огромными карими глазами.

Он заметил, что она работала над икебаной — сухие цветы, причудливо изогнутые стебли и ветки. Под мышкой она зажала баллончик с клеем. Композиция была потрясающая.

— Это очень здорово, — сказал он невпопад.

Она пожала плечами:

— Это мое занятие, моя работа.

Даже эта короткая реплика прозвучала сухо.

— Как ты сюда попал? — спросила она.

— Перепрыгнул через забор.

В ее глазах сверкнули веселые огоньки, но тут же погасли.

— Тогда ты можешь уйти так же.

Он проигнорировал эти слова.

— Это Марк построил террасу?

Она оглянулась, ее взгляд смягчился.

— Да…

Она все еще любила его.

И хотя его никто не приглашал, он сел, положив свой скромный букет на стол.

— Он здорово поработал.

— Ты знаешь, как он любил что-нибудь мастерить.

— Да, я знаю… — В памяти возник шалаш на дереве, который они вместе строили, когда им было лет тринадцать. Марк всегда что-то придумывал. Результатом стал этот древесный дом — объект зависти всех местных мальчишек и девчонок. Окна со ставнями, веревочная лестница, терраса перед входной дверью. — А дом на дереве все…

— Все там же — во дворе мамы и папы. Его обожают их внуки. Дом на дереве. Эту террасу. Все, что он когда-либо построил. Так и не стал архитектором. Заболел, не закончив образование.

— Мне очень жаль…

Ему было действительно очень жаль. Но слово «внуки» привлекло его внимание. Он осмотрелся — нет ли игрушек, других признаков, свидетельствующих о том, что среди обитателей дома есть дети. Нет, он, наверное, узнал бы об этом.

— Дети, любящие этот домик, не твои, не так ли?

Она покачала головой, отвернулась:

— Сестры, Марджи.

Он помнил Марджи очень смутно. Она была гораздо старше их. Или так казалось тогда. Сейчас четыре или пять лет не кажутся такой уж большой разницей.

— Марк заболел вскоре после того, как мы поженились.

— Я не знал…

— Разве это что-то меняет?

Она была еще в теплой пижаме с резвящимися пухлыми ангелочками. «Даже и не пытается быть соблазнительной», — подумал Адам и тут же решил, что она чертовски привлекательна.

— Кажется, я чую запах кофе?

Она удивленно посмотрела на него.

— Я обменяю его на этот маленький букетик, — он кивнул на цветы, которые принес, надеясь рассмешить ее.

— Ты предлагаешь мне обмен? Они почти завяли, — сказала она презрительно.

— Вкусно пахнет. Я помню печенье, которое ты готовила раза три или четыре. Я скармливал его старому Брюстеру.

— Не удивительно, что эта собака была ужасно толстая. Наверняка ее кормил печеньем не только ты?..

— Ну, Марк тоже, и твой папа…

— Мой папа?! — Она старалась выглядеть рассерженной, но он видел, как она пытается сдержать улыбку.

Тори взяла цветы, встала и направилась в дом. Шорты были действительно очень короткие. Великолепные ноги. Казалось, она по-прежнему может проехать на велосипеде пятнадцать или двадцать миль и даже не вспотеть или забраться на дерево в считаные секунды.

Оглянувшись, она поймала его взгляд. Адам был почти уверен, что сейчас она захлопнет перед ним дверь, закроет ее на ключ и покажет ему язык, но она не стала этого делать.

Она вернулась через пять минут, с кофейником в одной руке и огромной кружкой — в другой, надев длинную белую рубашку и спрятав от него свои маленькие аккуратные коленки.

Она налила ему кофе под щебетание птиц в ее саду.

— Ты создала такую красоту вокруг себя, Тори.

— Большую часть этих цветов я выращиваю для продажи.

— Ты занимаешься продажей цветов? — Он пытался закрепить тот непрочный мир, который установился между ними.

— Я делаю икебаны, как эта. Продаю их в магазинах подарков, таких, как на улице Кеннингстон и площади Маунт-Роял. Есть контракт и в Банфе. — В ее голосе слышалась гордость.

«…Она должна знать, что сможет сама прокормить себя».

— Дела идут неплохо, не так ли?

— Очень хорошо. Лучше, чем я ожидала. Я называю мой бизнес «Сад Виктории».

Он хотел взять ее на руки и закружить — такая гордость светилась в ее глазах. Но тут же вспомнил ее тело, к которому он не прикасался уже столько лет. В первый раз по приезде его мысли получили опасное направление, и он не мог с ними справиться.

— Адам?

— Кофе великолепный, — ответил он хрипло, сделав глоток. Кофе действительно был замечательный. Экзотический вкус. Кофе, шоколад и мята. — Ты стала лучше готовить.

— Кажется, у меня лучше получаются цветочные композиции. Адам, что ты здесь делаешь?

— Собираюсь пойти с тобой кататься на роликах, я тебе говорил.

— Но я не хочу.

«Я — тоже», — подумал он. Это не входило в сотню дел, которые он собирался осуществить в этой жизни.

— Почему нет? — спросил он, осторожно взглянув на нее. Тори была прекрасна. Пушистые непослушные волосы обрамляли лицо, на носу высыпали веснушки. Они всегда появлялись, когда она была взволнована или расстроена.

— Я слишком старая для этого, — сказала она.

Он поперхнулся:

— Слишком старая, чтобы развлекаться?

— О, Адам, я давно уже не верю, что жизнь — это развлечение.

После этих слов он впервые почувствовал необходимость своей миссии, понял, зачем он здесь, зачем Марк послал его.

— Тебе было, наверное, очень трудно… Смотреть, как он умирает.

— Совсем не трудно, — сказала она упрямо, вздернув подбородок. Глаза грозно сверкали. — В это было невозможно поверить. Я ни о чем не жалею. Ни минуты. Для меня огромная честь проделать этот путь с таким сильным, отважным человеком.

Она замолчала, самообладание покинуло ее. По щекам побежали слезы. Она закрыла глаза, пытаясь снова обрести самообладание. Плечи задрожали, и она разрыдалась, не в силах сдержать себя.

Адам подошел, поднял ее со стула, сел на ее место, прижал к себе. Она всхлипывала, горячие слезы текли по его рубашке. Он гладил ее волосы и бормотал утешительные слова, которые возникали где-то в глубине его души, глубине, о которой он даже не подозревал.

Он говорил ей, как гордится ее мужеством. Что это нормально — плакать сейчас. Что он собирается помочь ей начать смеяться снова. Он чувствовал ее легкое тело в своих объятиях, ее приятный запах, ее мягкие плечи в своих руках. И все это время понимал, что она по-прежнему любит Марка. Что это любовь, которая преодолевает все обстоятельства, даже смерть.

Хорошо. Так спокойнее. Его будущее теперь в безопасности. Кэтлин во всех отношениях подходит ему, он вернется в Торонто и, не теряя времени, сделает ей предложение. Они купят дом где-нибудь в пригороде, а потом появятся дети — двое, как в среднем по стране.

— Адам, ты должен уйти.

— Не уйду, пока мы не покатаемся с тобой на роликах.

— А потом ты уедешь?

Как адвокат, он знал все нюансы того, как обмануть, не говоря лжи. Например, можно наклонить голову определенным образом, люди примут это как подтверждение, хотя с юридической точки зрения словами он ничего не подтверждал.

Он неопределенно наклонил голову.

Она слезла с его коленей, одернула рубашку, хотя в этом не было необходимости, устремила свой носик в небо и пошла в дом.

Адам ожидал услышать звук захлопнувшейся двери, поворота ключа и почувствовал облегчение, когда этого не случилось.

Когда она наконец вернулась, он уже выпил весь кофе. На лице Тори исчезли следы слез. Она была одета в ужасно непривлекательный свитер чудовищного грязно-серого цвета.

Совершенно не пытаясь выглядеть привлекательно, она была невозможно притягательна.

— Хорошо, — отрезала она, — раз ты так хочешь, пойдем. — Как бы оправдываясь за свою слабость, теперь она была холодна и спокойна. Она больше никогда не покажет ему, как ранима.

Он вздохнул.

Тори смотрела, как он поднимается. Боже, он был великолепен! Он всегда был великолепен. Невероятно красив. И более того, уверен в себе — это чувствовалось в каждом его движении, полном силы и изящества.

Волосы небрежно падали на один глаз. Красивые волосы — черные, густые и шелковистые. Волосы, которых ей так хотелось коснуться, которые так хотелось погладить. Она делала это постоянно. Раньше. Когда он и их дружба были неотъемлемой частью жизни вообще.

А она одета в один из старых свитеров Марка. Он выглядел на ней совершенно ужасно, и она это знала.

Войдя в дом, Тори поставила его цветы в вазу, почему-то самую лучшую. В спальне она перебрала весь шкаф. Померила три наряда, в конце концов остановившись на симпатичных белых шортах и салатовой шелковой блузке, которая необыкновенно шла к ее глазам и волосам. Что, конечно, было нелепо, учитывая, куда они намеревались пойти.

Потом она попробовала надеть черные джинсы и фланелевую рубашку. Лучше. Вполне женственно, но слишком привлекательно. Костюм выгодно подчеркивал ее фигурку.

Теперь время нанести макияж. И тут она почувствовала странное неприятное чувство внутри.

Что она делает? Пытается выглядеть привлекательно для Адама?! Как будто ее сердце и так уже не было ранено этими темными сияющими глазами.

— Мне нужно избавиться от него, — сказала она своему отражению в зеркале.

Да кто он такой? Приехал, пытается возобновить старую дружбу, вмешаться в ее жизнь, когда он оставил ее, их, а они так нуждались в нем.

Он опасный человек. Опасный для ее сердца. Сердца, которое уже было разбито.

Она терла свое лицо, пока оно не покраснело и не стали особенно заметны веснушки на носу и мешки под глазами. Она взлохматила голову, так что каждый завиток торчал сам по себе. А в самом дальнем углу шкафа нашла старый свитер Марка.

Она вернулась на веранду и невольно обрадовалась, когда в его рассеянном взгляде мелькнуло оживление.

— Если ты не собираешься выбираться отсюда через забор, — сказала она надменно, — тебе придется пройти через дом.

Она надеялась, что он согласится перелезть через забор, не хотела, чтобы он видел ее жилище. Дом слишком обнажал ее душу, раскрывал ее внутренний мир.

Он подождал, пока она закроет дверь. Они оказались в кухне, она обернулась и попыталась увидеть комнату его глазами. Маленькая, много сухих цветов. Старый круглый дубовый стол был почти не виден под букетом в розовых лентах.

Он улыбнулся:

— Эта комната многое говорит о тебе.

Как раз то, чего она боялась!

— Что именно?

— Плита выглядит так, как будто ее никогда не используют, а вот микроволновка — наоборот.

Она бросила взгляд на плиту. Сияюще чистая, как в тот день, когда она здесь появилась. На микроволновке было небольшое пятно чего-то красного. Соус для спагетти после ее последнего обеда перед телевизором.

— А еще ты ешь за столом, когда хорошая погода, а не на заднем крыльце, хотя это редкость в Калгари. В остальное время — в гостиной. Смотришь телевизор. Слушаешь музыку. Наблюдаешь за кормушкой для птиц во дворе. И подглядываешь в окна за соседскими переделками и обновлениями.

Он всегда был такой — смотрел и видел то, что другие не могли заметить. Невероятно наблюдательный, он был способен из нескольких деталей воссоздать всю картину.

— Ты помнишь и это? — спросила она ворчливо.

— Помню что?

— Что я любила заглядывать в окна к чужим людям.

— Ну, такое легкое подглядывание… Ты обычно выходила на прогулку в сумерки, когда люди уже зажигали свет, но еще не задергивали занавески.

— Моя слабость, — надулась Тори.

Он засмеялся.

С высоко поднятой головой она провела его через гостиную, заранее отвергая все его возможные комментарии.

— Вот и телевизор, — сказал он с усмешкой и добавил: — Мне нравится твой дом, Тори, очень нравится.

Она придержала дверь, чтобы он вышел. Проходя в узкий проем, он случайно задел ее. От него хорошо пахло. Она пыталась унять дрожь в руках, когда вставляла ключ в замок.

— Спасибо, — тихо сказала она. — На чьей машине поедем?

— Я приехал на такси. Думал, просто прогуляемся. Прекрасный день.

Это действительно был прекрасный день. Идти с ним по тропинке вдоль реки означало бы вернуться в прошлое. Река была такая же знакомая и родная, как, к примеру, дворы их домов.

— Мы на остров? — спросила она.

— Да, там мы и покатаемся.

Они возвращались в места их юности. Она не знала, сможет ли это вынести.

Они пошли по тропинке. Солнце пробивалось сквозь листву огромных деревьев и оживляло дорожку — желтые и зеленые блики вокруг. Река была стального, холодного цвета.

Тори с облегчением заметила, что им нечего сказать друг другу. И уже без облегчения — что его совершенно не тяготило их молчание.

Ей не приходилось болтать, придумывать что-нибудь умное, чтобы поддерживать разговор, заполнить тишину. Никогда не приходилось. С ним и с Марком она всегда могла оставаться собой.

Неожиданно ей стало легко и спокойно.

— С дороги, старичье!

Мальчишка лет шестнадцати-семнадцати пронесся мимо них на велосипеде. Они отскочили, Адам, оберегая, прижал ее к себе.

Она посмотрела на Адама. Почувствовала, как тепло в его объятиях, будто вернулась в родной дом. Она ощутила его дыхание, услышала стук его сердца, увидела черную щетину на подбородке и щеках. И растерянность на лице.

— Ты в порядке? — спросил Адам.

— Все отлично! — ответила она, делая вид, что счищает с ноги какую-то грязь и ненавидя себя за то, как сильно хотела снова оказаться в его объятиях.

Она взглянула на Адама. Казалось, это не произвело на него никакого впечатления. Он смотрел вслед велосипедисту.

— Старичье, — пробормотал он оскорбленным тоном. — Эта малявка обозвала меня старичьем?

Она кивнула, давясь от смеха и изо всех сил пытаясь это скрыть.

— Что здесь смешного?

— Выражение на твоем лице. Этот мальчик…

— Что мальчик?

— Он так похож на тебя — того. Сорвиголова. — Она уже не могла подавить смех. Она не смеялась так уже много лет.

Адам смотрел, как она хохотала, и улыбался.

— Я никогда не кричал людям, чтобы они убирались с дороги!

— Ты был гораздо хуже!

— Нет, не был.

— Нет, был.

Неожиданно он опять оказался совсем рядом, взял ее за локоть, заглянул в глаза.

— Тебе ведь нравилось это, Тори? — настойчиво спросил он.

Она перестала смеяться, напуганная другим чувством, которое всегда возникало у нее, когда рядом был Адам. Чувство, как будто стоишь на краю пропасти, нечто среднее между страхом и приятным волнением.

— Н-нравилось что? — запинаясь, спросила она.

— Мой бунт. Я был плохим мальчиком.

— Меня тогда это до смерти пугало, — прошептала она, подумав: «И сейчас тоже».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Адам, почему ты делаешь все это? — спросила Тори, затягивая шнурки на коньках. — Мне никогда это не нравилось, да и тебе тоже, кажется.

— Ну да. Единственный мальчик в Калгари, который не играл в хоккей. А может, даже во всей Канаде.

— Тогда ответь мне. Почему? — Она встала на ноги и кинула на него взгляд, не предвещавший ничего хорошего. Ему никогда не было ни малейшего дела до остального мира, и сейчас его это не заботило. Это было видно по тому, какую уверенность он излучал, по тому, как светились его дьявольские темные глаза. Эта прогулка не имела никакого отношения к тому, играл ли он в хоккей в детстве.

Он тоже встал на ноги, которые не слушались и разъезжались. Тут же схватился за спинку скамейки, на которой они надевали коньки, при этом стараясь выглядеть так, как будто он только тем и занимается, что целыми днями ездит на роликах.

Притвориться у него не получилось, и это было забавно.

— Не вставай, — предупредил он ее. — Давай просто посидим на скамейке и будем делать вид, что мы отдыхаем.

Черт его возьми! Она почувствовала, что опять не может сдержать улыбку.

— Он поймет, — сказала она, кивнув на парнишку, который выдавал им коньки. Он же на велосипеде чуть не сбил их недавно.

— Эй, старичье, давайте! Что же вы? Я хочу посмотреть.

— Я тебе не старичье, — сказал Адам низким холодным голосом, так что у Тори побежали мурашки по спине.

— Да, сэр, — ответил мальчик, нисколько не смущенный.

— Кажется, я защищал его брата в деле об убийстве, — сказал Адам Тори, глядя в маленькую будку, где мальчишка увлеченно уткнулся в комиксы. — Мне жаль, что я так старался.

Она больше не могла сдерживаться и рассмеялась:

— Если не хочешь остаться старичьем навсегда, пора уходить с этой скамейки.

— Леди вперед, — галантно предложил он.

Аккуратно она попыталась встать на ноги.

— Как будто балансируешь на доске, которая стоит на шарах, — сказала она, когда ноги стали разъезжаться независимо от ее желания. Она ухватилась наконец за спинку скамейки.

— Я по крайней мере сохраняю свое достоинство, старушка, — поддразнивал он ее.

Она сдула прядь, мешающую смотреть, и взглянула на него. Потом попыталась выпрямиться и поехать. Кончилось тем, что она крепко уцепилась за его талию.

Он уставился на нее, и глаза его на мгновение потемнели.

Ее сердце выскакивало из груди. Было бы неплохо все-таки оторваться от Адама. Но если она двинется, то приземлится ровно на пятую точку.

— Это маленькое чудовище наблюдает за нами! — сказал он сквозь зубы.

— Давай тогда все-таки уйдем с этой проклятой скамейки.

Он так и сделал, по-прежнему обнимая ее.

— Повернись направо, — скомандовал он.

Они развернулись и сделали несколько неуклюжих шагов.

— Этот поганец издевается над нами!

— Адам, мне кажется, мы очень смешные.

Мимо проехал мужчина, ухмыляясь и качая головой.

— Ладно, — сказал Адам. — Здорово покатались. Кажется, где-то неподалеку я видел ресторанчик.

— Забудь. Это была твоя идея. Мы должны сделать один круг по парку.

— Этот парк хотя бы стал поменьше?

— Нет. Я пыталась тебя отговорить, ты не слушал. Ты обещал мне развлечение и смех.

— Ну вот они все и смеются, — он мрачно кивнул на группу велосипедистов, проезжавших мимо.

— Адам, не наваливайся на меня так. Я сейчас упаду.

— Я сниму коньки, — просиял он, как адвокат, который только что нашел выход из неразрешимой ситуации.

— Нет!

Он проигнорировал ее протест:

— А свои оставь, я тебя покатаю.

— Нет!

— Можешь закрыть глаза, представь, что ничего не видишь. Я буду твоей собакой-поводырем. Это будет смешно. Обещаю.

— Нет, ни за что.

— Я ненавижу, когда ты говоришь «Нет, ни за что».

— Ты давно не слышал, как я говорю это.

— Кажется, это было не так давно.

— Да? Когда ты последний раз это слышал? Я тебе никогда не говорила «нет».

— Нет, говорила. В ту ночь, когда я попросил тебя выйти за меня замуж.

Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Точно. Единственный раз, когда она сказала «нет» Адаму.

— Извини, — пробормотала она. — Мне действительно очень жаль, гораздо больше, чем можно было бы предположить.

— Ты про катание на роликовых коньках или про что-то еще?

Он вздохнул, но неожиданно ноги разъехались, и они чуть не повалились вместе на землю. Он замахал руками, чтобы устоять.

— Мы приближаемся к горке, — хмуро предупредил он ее.

— Это не горка. Маленький холмик. На велосипеде ты через такие прыгал сотни раз.

— Но я был тогда в форме!

— Кажется, ты похож на старую развалину!

— У меня был перелом, кости плохо срослись.

Они катились по небольшому спуску. Она смеялась ветру, обдувавшему лицо, тому, как Адам вцепился в ее локоть. Она обернулась и засмеялась сильнее, когда увидела его мученическую гримасу.

— Я смеюсь! — задыхаясь, прокричала она ему. — Ты был прав, здесь действительно весело.

— Тори, помедленней. Это не весело. Ты вовсе не смеешься. Это просто сдали нервы.

— Попробуй отталкиваться коньками, вот, смотри…

А потом они едва не упали, еще и еще, пока наконец чудом не приземлились на газоне возле дорожки. Она никак не могла перестать смеяться, хотя острая боль пронзила ногу.

Он упал на нее сверху, лицом к лицу, и на мгновение ей показалось, что он поцелует ее. Она замерла под его тяжестью. Если он поцелует ее, то мир никогда не будет прежним.

— Кажется, я повредила коленку, — простонала она, пытаясь выиграть время.

— Ты серьезно?

— Боюсь, что да. О-о-о, больно.

Тори лежала на спине и смотрела на безмятежное голубое небо, пушистые облака. Она чувствовала, как он освобождает ее ногу от брюк, что было не слишком трудно, поскольку они были размера на два больше. Ей приходилось носить ремень, чтобы они не сваливались.

Затем она почувствовала его сильную руку на своей ноге. Когда успела обычная, перепачканная во время копания в саду коленка превратиться в такую эрогенную зону?

— Не трогай! — сказала она сквозь стиснутые зубы. Его прикосновение стало еще осторожнее, еще нежнее.

— Нога немного припухла. Тебе очень больно?

— Просто агония, — сказала она, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Две женщины, около тридцати, очень стильные, с большими породистыми собаками на поводках, прошли мимо, громко смеясь и посылая откровенно заинтересованные взгляды в его сторону.

Адам взглянул на них. Одна из них улыбнулась.

Он повернулся и удивленно спросил у Тори:

— Моя знакомая?

— Я не в курсе, — нахмурилась Тори, — тебе лучше знать.

Он не ответил.

— Кажется, травма не очень серьезная, но сезон роликовых коньков закончен. — Он старался не показывать свою радость по этому поводу. — Попробуй, сможешь ли ты идти.

Он стал подниматься, забыв о коньках на собственных ногах. Они, естественно, разъехались, и он рухнул рядом с Тори.

Адам выругался, как всегда ругался в подобных случаях. Тори расхохоталась.

Он, кажется, не заметил ее смеха. Сев спиной к ней, он сосредоточенно развязывал коньки и стаскивал их с ног. Наконец на его лице появилось такое облегчение, что Тори снова рассмеялась.

— Так держать, моя девочка! — сказал он. — Рассмеяться в лицо опасности! Поглумиться над болью!

Да уж, боль она чувствовала. И не сомневалась в том, что она как раз и не была «его девочкой». Она чувствовала себя предательницей за эти мысли, хотя Марка уже не было в живых, хотя ему уже все равно. Может быть, он даже обрадовался бы возвращению Адама в жизнь Тори.

Марк никогда не догадывался, как тяжко ей было тогда, когда она ответила «нет» Адаму. Правда в том, что она была обыкновенной девочкой. Совершенно обыкновенной. А что касается Адама, слово «обычный» было менее всего применимо к нему. Как он мог быть счастлив с ней?

Просто это была его прихоть, один из тех импульсивных поступков, которыми он так славился. Все было импульсивно с тех пор, как он однажды влез в окно ее спальни в четыре ночи, чтобы сообщить, что он починил старый развалившийся мотоцикл, который побывал в аварии. И предложил опробовать его в поездке в Банф. Он пообещал ей завтрак, когда они доберутся туда.

Поездка была в духе Адама. Увлекательная. Феерическая. Полная ожиданий приключений и опасности. А потом ни с того ни с сего он сделал ей предложение.

Ее сердце кричало «да». А разум сказал, что она не та девочка, которая любит приключения и развлечения. Она девочка, которая хочет стабильности. Жизни, текущей одинаково изо дня в день.

Сады и аккуратные заборчики. Велосипеды, чтобы совершать привычные прогулки по набережной.

И она выбрала Марка. Спокойную, предсказуемую жизнь.

У него обнаружили рак через две недели после свадьбы.

Она никогда не роптала на судьбу, не воспринимала ее как насмешку. Никогда. Но она почувствовала себя раздавленной. Ей пришлось понять, что есть вещи, которыми люди могут управлять, а есть — которыми не могут. Это совсем не было спокойной и предсказуемой жизнью. Даже если ее очень аккуратно планировать.

— Ты в порядке? — внезапно прервал ее мысли голос Адама, который оказался близко, слишком близко, и казалось, что он заглянул к ней в душу.

Она кивнула, заставила себя улыбаться.

— Ты знаешь меня. Глумлюсь над болью.

— Обхвати мою шею, раз, два, три… Прыгай!

Она подпрыгнула, оказалась у него за спиной и почувствовала себя неожиданно тяжелой.

— Смахивает на мой первоначальный план. Держись крепче.

Она и держалась. Это было очень странное чувство. Как будто земля ушла из-под ног. Как будто ангел-хранитель ее внезапно покинул.

— Ты в одних носках, между прочим, — указала она ему.

— Три доллара в магазине распродаж.

— Ты не бываешь в магазине распродаж.

— Откуда ты знаешь?

— Ты никогда там ничего не покупал, даже когда был бедный.

Что-то промелькнуло на его лице, и она пожалела, что сказала это. Он всегда очень переживал, что у него было меньше денег, чем у Марка и у нее. Она думала, что он позабыл все это теперь, когда явно преуспевает.

Странное выражение на его лице исчезло.

— Да мне все равно, даже если они стоят пятьдесят баксов. Я их все равно потом не надену.

— Видел, какие огромные собаки проходили мимо?

— Я буду аккуратен, а если наступлю на что-нибудь, то я…

— Подашь на них в суд.

Они сказали это в унисон и рассмеялись.

— А тебе так удобно? Или снимем твои коньки тоже?

— Не-а, в конце концов, я заплатила деньги за их прокат!

Адам дотащил Тори до будки и кинул на парня такой холодный и тяжелый взгляд, что тот был вынужден уткнуться в свои комиксы, лишь слегка хихикнув себе под нос.

Адам настоял на том, чтобы, встав перед ней на колени, снять с нее коньки и помочь ей надеть туфли.

Две пожилые женщины посмотрели на Тори с такой неприкрытой завистью, что она покраснела.

— Этот ресторанчик недалеко, — сказал он. — Пойдем, я куплю тебе хот-дог, и добудем немного льда, чтобы положить тебе на колено.

«Ответь „нет“, — приказала она себе. — Все кончено. Он обещал — катание на роликах, и до свидания».

— В этом ресторане не предлагают хот-доги. Да и потом, еще не время обеда.

— Да ладно, давай немного перекусим, а потом я дотащу тебя на себе, доставлю домой в целости и сохранности, — улыбнулся он.

— Ты не сможешь!

— Но ведь раньше мог?

— Последний раз я весила на тридцать фунтов меньше!

— Да и я тоже.

— Это было после игры, мы были тогда в девятом классе.

— А может, я весил на пятьдесят фунтов меньше, — задумчиво сказал он. — Боже мой, сколько времени прошло! Я даже не могу вспомнить, как я тогда выглядел.

Зато она помнила. Адам был сильнее всех, вместе взятых, мальчишек его возраста — физически неразвитых и хилых. Адам, который всегда выходил победителем, летал как ветер и мог перехватить мяч у самых ворот. Адам, с этим дьявольским блеском в глазах.

Она посмотрела на него. Блеск все еще был, спрятанный в самой глубине глаз, но был. Чего он на самом деле хочет?

— Ну, может, немного горячего шоколада, — сдалась она и взялась за его протянутую руку. Она попробовала сделать несколько шагов. Было очень больно, несмотря на то, что он поддерживал ее. В конце концов он взял ее на руки.

— Отпусти меня, Адам! Я слишком тяжелая.

— Ты весишь как малюсенький котенок. И выглядишь, в общем, тоже.

— Зато мы смотримся глупо.

— Ну и что? Кто нас знает?

Он всегда был такой. Все дети волновались о том, как они выглядят, что о них подумают. Они хотели кому-то подчиняться, быть частью толпы, носить одинаковые, не выделяющиеся ничем вещи. Но не он. Внимание, казалось, только раззадоривало Адама.

Она сдалась и устроилась поудобнее в его руках. Господи, какой же он сильный!

— Как, черт возьми, адвокаты становятся такими сильными?

— Откуда ты знаешь, что я адвокат?

— Слышала где-то.

— Я не такой уж и сильный. Просто мне нравится тебя нести.

— Тогда быстро отпусти меня, чудак-человек.

— Нет.

Он сказал это таким упрямым голосом, что стало ясно — сопротивление бесполезно.

— Адам! Ты гордишься тем, чего достиг в жизни?

Он посмотрел на нее, удивленно сдвинув брови.

— Горжусь? Никогда не думал так. Мать Тереза, например, прожила жизнь, которой можно гордиться. А я? Я просто делаю деньги. Большие деньги.

— Ты стал циничным.

— Я всегда был таким. Просто теперь мне за это платят.

— Адам, ты счастлив?

Он посмотрел на нее. Счастлив?.. Да, пожалуй. Он добился успеха. Каждый день он занят. У него хорошие отношения со всеми. Он починил «харлей» 1964 года.

Счастлив?

Уже очень давно он не был так счастлив, как сейчас, когда ощущал тепло ее тела у себя в руках, смотрел в ее огромные глаза.

Они разделили позор этого дурацкого катания на коньках, и это делало его счастливым.

— Да, точно, я счастлив.

Они добрались до ресторана, и он усадил ее за столик.

— Кажется, ты недолюбливаешь детей. Я помню, ты их обожал. Помнишь лето, когда вы с Марком тренировали «Гиен Хилхёрста»?

Да, он помнил. Помнил каждый момент, когда они смеялись все вместе.

— Да, помню, — ответил он хрипло, прячась за меню, чтобы не показать своих чувств. Она заказала горячий шоколад. Он заказал красную рыбу и отдал меню.

— Помнишь «Геркулес»?

— Девчонку, которая выходила сухой из воды?

— «Мисс Калгари» два года назад.

— Не может быть!

Он не хотел, он был готов любым способом избежать разговоров о прошлом.

— Мы всегда выигрывали, помнишь? — Он почувствовал теплоту этих воспоминаний — о детях, которые собирались вокруг них, и о ее смеющихся глазах…

— По-моему, ты немного приукрашиваешь! — сказала она, укоризненно покачав головой.

Принесли ее шоколад. И его рыбу. Она выглядела недожаренной. Он пожалел, что они не заказали хот-доги.

— А разве мы не каждую игру выигрывали? — спросил он удивленно.

— Две. Мы выиграли всего два раза.

— А почему мне кажется, что мы все время выигрывали?

Она улыбнулась с такой теплотой, что он понял, каким будет ее ответ, прежде чем она открыла рот.

— Марк…

Марк. Конечно. Ему было все равно, проигрывали или выигрывали дети, и их он тоже научил не волноваться по этому поводу… Им просто было весело вместе — вот что он помнил. Дети окружали их — Марка, Тори и Адама, и их глаза светились счастьем. И всегда было ощущение триумфа.

— Он всегда награждал их мороженым, — вспомнил Адам. — В любом случае, при победе или поражении. Он был особенным, Тори.

Нужно было закончить этот разговор. Как можно быстрее. Адам чувствовал себя таким одиноким и потерянным, как будто пропустил самое важное в жизни. Нужно уезжать отсюда.

От нее, ее глаз и этих губ, сдувающих пену с шоколада.

Вместо этого он обнаружил, что спрашивает про бывших одноклассников, и про ее маму и папу, и про родителей Марка и жадно слушает ее ответы.

— Итак, ты готова поехать на мотоцикле? — спросил он. — Может, завтра?

Он мог вполне успеть за день и покататься на мотоцикле, и запустить змеев. Тогда останется только поездка на озеро. В любом случае в выходные он будет уже свободен.

Тори смотрела на него как на сумасшедшего. Потом она показала на свое колено.

Он неожиданно почувствовал себя плохо, но не из-за заказанной рыбы. Тори не собиралась кататься на велосипеде в ближайшее время!..

И пускать змеев, тоже.

Как долго? Неделю? Две? Неделя или две здесь, в окружении призраков прошлого? С ней настоящей?

Адам почувствовал себя так, как будто его вытолкнули одного в какое-то совершенно незнакомое место.

Он попросил счет.

Она встала, и он увидел, как ее лицо перекосилось от боли, когда она оперлась на больную ногу.

Особенность этого островка посреди реки Боу заключалась в том, что здесь не было дорог. Никакого транспорта. Сюда можно было попасть только по пешеходным мостикам.

Пришлось взять Тори на руки. Каждый шаг пробуждал в нем те чувства, которые он испытывал раньше.

— У адвокатов не бывает чувств, — пробормотал он.

— Что?

Он посмотрел на нее, и у него, человека, у которого нет чувств, сердце забилось так, что чуть не выпрыгивало из груди.

Адам знал, что это проблема. Самая большая в его жизни.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Адам вошел в свой номер в отеле. Увидел, что наследил на ковре. Если бы ему сейчас предложили сигарету, он бы не отказался. Хотя курить он бросил уже четыре с половиной года назад.

Он принимал молниеносные решения каждый день, и ему это удавалось. Можно даже сказать, удавалось великолепно. Почему же это решение такое трудное?

Уехать? Или остаться?

Вчера он почти всю дорогу нес ее домой. Она пыталась идти сама, но большую часть дороги он нес ее. Она обхватила его ногами, руками держалась за шею, прижавшись к нему всем телом.

Ее волосы пахли лимоном, а дыхание было как горячий шоколад. Кто бы мог подумать, что это сочетание его воспаленное воображение сочтет эротичным?

Они смеялись до истерики, как дети, сбежавшие из школы с намерением опустошить кондитерскую. И с долларом в кармане у каждого.

Он покачал головой, вспоминая. Он ухмылялся людям, проходящим мимо, только потому, что это заставляло ее смеяться и колотить его в спину, требуя немедленно прекратить.

Он заставил ее смеяться. За этим он и приехал. Миссия удалась.

Уехать или остаться?

Никакой причины оставаться не было. Ни малейшей.

До тех пор, пока он не увидел выражение ее глаз, когда совершил глупейшую ошибку — дотронулся кончиками пальцев до ее губ, когда донес ее до дома и отпустил. То, что он действительно хотел сделать, — это поцеловать ее. Запах лимона и шоколада и ее смех все двадцать минут, пока он нес ее до дома, Перевернули в нем все, заставили его жадно смотреть на ее губы и думать только о них.

Ее губы были мягкими, нежными и чувственными, и он почти сдался. Он дотронулся до ее шелковой пухлой губки кончиком указательного пальца, вместо того чтобы сделать это губами, и снова в нем поднялась волна чувств.

Он целовал многих женщин, страстно, долго и нежно, но ни разу не испытывал такого чувства, как сейчас, когда касался ее губ кончиком пальца…

Он тряхнул головой.

Если подумать, это не причина остаться. Скорее, наоборот.

Но он так и не выполнил последнего желания Марка, которое было в письме. Даже если он вернется в Торонто (он ведь уже заставил ее смеяться!), его миссия не будет выполнена до конца. Это глупое катание на мотоцикле и пускание змеев не дадут ему покоя. А какой смысл возвращаться, если это будет так беспокоить его? Все закончится тем, что он приедет опять, чтобы сделать все правильно и покончить с этим.

Он хотел пригласить ее на ужин вчера вечером. Снова и снова думал об этом. В конце концов он заказал в номер какую-то еду, которую съел в одиночестве, склонившись над бумагами. Он позвонил Кэтлин и услышал ее автоответчик. Он приветствовал ее, сказал, что все в порядке.

Только после того, как он повесил трубку, заметил: он не сказал ей, что вернется завтра. И не сказал, что скучает по ней. Или любит ее.

Засунув руки в карманы, он медленно подошел к окну.

— Марк, — сказал он. — Я не знаю, что делать…

Если он останется, ее губы будут снова волновать его. Если уедет — будет чувствовать себя виноватым.

Рано утром транспорт заполонил улицу. Такси подрезало «мерседес», и он загудел. А потом Адам увидел его. Немного впереди, на правой стороне улицы, снующего между автобусами, легковушками и грузовиками. Рикша. Рикша на велосипеде.

Даже не захватив куртку, Адам ринулся из номера и, прыгая через три ступеньки, выбежал на улицу. Затем бросился в том направлении, куда ехал рикша.

На бегу он вдруг понял, что случилось: битва между его разумом и сердцем. Разум приказывал уехать, сердце просило остаться.

«Останься», — говорило ему сердце, когда он искал в потоке машин рикшу. Он побежал быстрее и подумал, что его сердце так не стучало, даже когда ему приходилось выступать с кафедры. Оно просто могло выпрыгнуть из груди.

«Оставайся лишь до тех пор, пока не выполнишь полностью поручение Марка, а потом можно уехать», — упрямо твердил его разум.

— Да, да… — пробормотал он, наконец догнав рикшу и усевшись на свободное сиденье.

Рикша, который с усилием и напряжением крутил педали, оглянулся, и Адам узнал его.

— Привет, старичье! Куда тебе?

Тори приложила лед к колену. Неприятный холодный кусочек скользнул по ноге и упал в сандалию. Она промокнула ногу полотенцем и посмотрела во двор. Двор, освещенный лучами утреннего солнца. Он всегда приносил ей умиротворение.

Даже в последние дни Марка, когда она приходила сюда, ее сердце успокаивалось и слушало голос внутри ее, который говорил, что все будет хорошо. Каждый цветок давал маленький урок жизни и смерти. Все эти цветы росли, расцветали, умирали. Несли радость и красоту, а потом сникали и опадали, даруя жизнь другим, которые вырастут после.

Но этим утром в саду не было мира.

Колено болело. У нее была куча планов, которые нужно было выполнить до воскресенья, и колено явно не могло этому помешать.

Тогда почему она сидит здесь, так обиженная на Адама?

Потому что он заставил ее смеяться. Глупо! Она хохотала каждый раз, когда они встречали кого-нибудь вчера по дороге домой. Смеялась до слез.

Но когда он донес ее и поставил на землю, что-то в его лице заставило ее оборвать смех. Он протянул руку и дотронулся до ее губ. И это прикосновение, долгое и нежное, навело ее на мысль, что он сейчас поцелует ее. И все внутри как будто обожгло огнем.

Но он не сделал этого. Просто сунул руку в карман, отсалютовал другой рукой и неторопливо пошел, крикнув на прощание обычное «увидимся» через плечо. Плечо, к которому она прижималась последние тридцать минут.

Она ожидала, что он позвонит и пригласит ее на обед. Сотни раз она напрасно репетировала варианты отказа, а он так и не позвонил.

Было много причин отказать. Она была занята. Да и по отношению к Марку это было бы нечестно — провести время с человеком, у которого в свою очередь не нашлось времени, чтобы приехать на похороны друга.

Но этот палец, коснувшийся ее губ, все изменил. Он всколыхнул в ней те физические ощущения, которые она помнила так хорошо.

Она протянула руку к корзине цветов и оторвала головку петунии с непонятным ожесточением.

Он не позвонил и не пригласил ее на обед. Это было так на него похоже. Наверное, сейчас он уже в пути — возвращается в Торонто.

Она оторвала головку еще одной петунии.

В саду что-то глухо упало.

Тори резко обернулась и ударилась коленом. Он лежал в неуклюжей позе во дворе, уткнувшись лицом в грязь.

«Не смейся над ним», — строго приказала она себе.

Он поднялся. На щеке была грязь.

— Привет, — сказал он как ни в чем не бывало, будто просто зашел в гости.

Ее сердце бешено заколотилось. Она улыбалась, хотя не хотела этого. Совсем не хотела.

— Привет, — сказала она и добавила, хотя не собиралась делать это: — Как здорово встретить тебя здесь.

Он засмеялся. Поднялся по ступенькам к ней, перепрыгивая через две, от него шла невероятная энергия.

— Как коленка? Выглядит неважно.

— Ну, в общем уже ничего…

Она посмотрела на эту темноволосую голову, склоненную к ее колену, и задрожала. «Не предлагай ему кофе». Если она была так уверена, что он уже на пути в Торонто, почему приготовила с утра столько кофе, что хватило бы и на двоих?

Он выпрямился, и она протянула руку, вытерла грязь с его щеки. Он смотрел ей прямо в глаза. Неожиданно он поцеловал ее пальцы, и она отдернула руку.

— Хочешь кофе? — смущенно спросила она.

— Я принесу кофейник, — сказал Адам.

Он пошел в дом, и она слышала, как он тихонько что-то насвистывает.

Она села в мягкое кресло на террасе. Что, если Адам вот так бы хозяйничал каждое утро на кухне, насвистывая?

Услышав эти звуки, она вдруг остро почувствовала, что ее жизнь была наполнена пустотой и тишиной. Это насвистывание могло бы заполнить эту пустоту, уничтожить одиночество.

Опасные мысли. Он живет в тысячах милях отсюда. В конце концов, она ведь ничего про него не знает. Абсолютно ничего. У него, наверное, подруга или дюжина подруг. Может, он даже с кем-нибудь из них живет. Ведь у любого парня есть девушка.

А почему, собственно, ее это так волнует? Он уезжает. Она остается. Две прекрасные причины, чтобы не задаваться вопросом, есть у него девушка или нет. Две отличные причины не строить планов относительно радостных переливов его свиста.

— Адам, — позвала она, — у тебя есть девушка?

Тишина.

— Адам?

Он вышел из дома и поставил кофейник на стол, очень аккуратно.

— Вроде того.

Неожиданно она почувствовала облегчение, а затем разозлилась на себя за это.

Ей нет никакого дела ни до Адама Рида, ни до его подруги, ни до его жизни!

Так почему она спросила:

— Какой у тебя сейчас мотоцикл?

Он просиял:

— «Харлей» 1964 года…

— Старый?

— А зачем новый? Ведь главное — ездить. Это был полицейский мотоцикл. Я чиню его, и он на ходу. Вот, смотри, у меня есть его фотография.

Он покопался в бумажнике, вывалил на стол кучу кредиток. Она не заметила никакой фотографии девушки и взглянула на фото мотоцикла, которое протянул ей Адам.

Это было настоящее произведение искусства — черный мотоцикл со сверкающими хромированными деталями. На фото был только мотоцикл, ничего и никого более.

Значит, та девушка не катается с ним. Она протянула ему фото и смотрела, как он пытается запихнуть все обратно в бумажник.

Они выпили кофе, самое время вежливо распрощаться. Действительно, самое время.

— Как твой отец, Адам?

— Он снова женился вскоре после того, как я уговорил его переехать со мной на восток.

— Правда? Я рада за вас!.. — Как отчетливо она помнила высокого, красивого мужчину — отца Адама. — Я помню, твой отец очень переживал, — сказала она мягко.

— Он любил маму. Я думал, он никогда не перестанет тосковать по ней. Воспитывать ребенка после ее смерти оказалось очень тяжело, особенно такого беспокойного, как я.

— Ты никогда не рассказывал о маме.

— Я не перестану помнить и любить ее.

Она удивленно посмотрела на него. Грустить было несвойственно Адаму Риду. Но, может, грусть — то, во что трансформировалась его необузданность? Оказывается, она не все знала об Адаме. Какие-то глубины были тайной для нее.

«Таковыми и останутся», — сказала она себе жестко.

— А твой отец счастлив? Он, наверное, ведет сейчас уединенную жизнь.

Адам рассмеялся:

— Он женился на Ханне Олдсмит.

Она покачала головой. Это имя ей ничего не говорило.

— Большие деньги. Одна из богатейших женщин в Онтарио. Может быть, даже в Канаде.

У отца Адама была всегда черта, свойственная и самому Адаму. Чувство собственного достоинства. То, как он держал себя, заставляло забыть о машинном масле, въевшемся в его руки.

— Это ты их познакомил?

— Нет, он ремонтировал ее машины. Ты знаешь папу. Его никогда особо не привлекали деньги. А для нее это важно. Она просто преследовала его. Я не понимаю, почему он так долго бегал от своего счастья. Я только что получил от него открытку. Они колесят в фургончике по Северной Америке.

— Мне всегда нравился твой папа. Он такой добрый и приветливый. Я рада, что он счастлив.

— Я тоже. Ну как, мы идем?

— Идем? — спросила она подозрительно. — Куда идем?

— Кататься!

— На мотоцикле?! — спросила она удивленно.

— На велосипеде. Ну раз уж я пришел…

— Адам, ты что, впал в детство? Тебе так хочется заниматься всеми этими странными делами. Ролики, велосипед…

— Воздушные змеи, — добавил он.

— В любом случае ты знаешь, что я не могу.

— А если бы могла?

Она улыбнулась. Странный вопрос. Да, если бы она могла, она каталась бы с ним на велосипеде. И даже, может, пускала бы змеев. И полетела бы с ним на Луну.

— Виктория, где ты?

— Это мама, — сказала она и отозвалась: — Я здесь, в саду…

Мама прошла через заднюю дверь, увидела Адама.

— Ой, простите, — сказала она, — я не знала… — А потом остановилась, пораженная. Губы задрожали, а глаза наполнились слезами. Ее мама всегда любила Адама, как собственного сына. — Адам… — сказала она тихо, прерывающимся голосом и улыбнулась. — Господи, каким красавцем ты стал! Подойди ко мне!

Он послушно встал. Он терпеливо стоял, пока она смотрела на него, а затем приподнял ее и покружил, а она смеялась, как девочка.

— Вы до сих пор печете лучшее в Калгари шоколадное печенье? — спросил он, глядя на нее радостно и ласково.

— Да, мои внуки по крайней мере так утверждают. Расскажи мне все. Ты женат? У тебя дети? Что ты здесь делаешь? На сколько при… — она остановилась на полуслове. — Ой, не могу задерживаться, у меня встреча. А хотя ладно, можно отменить…

— Мама! — умоляюще сказала Тори.

Мама посмотрела на нее, затем снова на Адама, улыбнулась:

— Ну конечно, я не буду отменять. Вам двоим столько нужно обсудить!

Тори в ужасе посмотрела на мать. Она вовсе не имела в виду, что они хотят остаться вдвоем. Просто хотела, чтобы мама прекратила допрос.

— Адам, ты будешь здесь завтра вечером?

Тори покосилась на Адама и почувствовала что-то вроде облегчения, когда он ответил, что будет.

— Может быть, поужинаешь с нами? Ну, пожалуйста! О, Фрэнк будет очень рад! Вы не будете возражать, если я приглашу Митчеллов? Они будут просто на седьмом небе от счастья, когда увидят тебя!

Митчеллы — родители Марка. Она видела, что Адам колеблется, затем он улыбнулся и сказал, что с удовольствием примет ее предложение.

— Тори, приходи и ты, — вдруг добавила мама, как будто это только что пришло ей в голову. — Ну ладно, мне нужно бежать. Я просто зашла отдать тебе эту бегонию. Кстати, что это за вещица припаркована около дома?

— Какая вещица? — спросила Тори.

— Это моя вещица, — сказал Адам.

— Какая вещица? — снова спросила Тори.

— Ты поранила колено, детка? — Мама заметила лед, который Тори держала на ноге. — Как это у тебя получилось?

— Ммм, каталась на коньках…

— На чем?!

— На роликах, мама.

— На роликах!.. — радостно сказала ее мать. Она кинула взгляд на Адама. — Признавайся, ты имеешь к этому отношение?

— Да, мэм, имею.

— Гм, — произнесла мама. Она глянула на часы, вскрикнула, что опаздывает, помахала на прощание и убежала.

— Ей дела нет до моей коленки, — сказала Тори, глядя ей вслед. — Так что там перед домом? Какой-нибудь старый мотоцикл?

— Там обычный велосипед, но с педалями на двоих.

— Адам, чего ты хочешь?

Он вздохнул:

— Я даже не знаю, Тори. Просто давай покатаемся на велосипеде вместе, ладно?

— Ну ладно, если уж ты обещаешь, что это так увлекательно, — согласилась она.

Он помог ей подняться. Она увидела в окно велосипед рикши и прыснула:

— Адам, ты совсем сошел с ума?

— Ну, может быть, как раз это все объясняет. Мадам, ваша колесница ожидает вас.

— Ну ладно, только чур не хохотать. Если засмеешься, брошусь под колеса. Клянусь, так и сделаю.

— Никакого хохота, — серьезно согласился Адам.

Он помог Тори добраться до велосипеда.

Она заметила новые занавески соседей и подумала, что они не так уж плохи, как ей казалось раньше. Кажется, сейчас из-за них выглядывала любопытная соседка. Тори радостно ей помахала и забралась на заднее сиденье. Откинувшись на спинку, она смотрела, как он забирается на велосипед. Уже давно у нее не было свободного от всяких планов времени. Когда она стала человеком, который маниакально контролирует каждую секундочку каждого дня? Неожиданно она почувствовала себя невероятно свободной.

— Хочешь услышать гудок? — спросил Адам.

— Почему бы нет?

Это было похоже на рев осла. Она спросила себя, можно ли умереть от смеха. Похоже, можно…

«Ее мама, — думал Адам, когда они выехали на дорогу, — замечательная женщина. Когда Тори достигнет ее возраста, она будет выглядеть так же. Это то, о чем мужчина может только мечтать».

Он никогда не думал о матери Кэтлин и о том, какой будет Кэтлин в возрасте. Почему?

Он оглянулся на Тори. Она улыбалась и помахала малышам, удивленно смотревшим на них со своих трехколесных велосипедиков.

— Догоняйте, — крикнула она им.

Они приняли вызов и начали крутить педали, пытаясь догнать их.

— Погуди им, — крикнула Тори Адаму.

Он дал гудок, похожий на крик осла, и дети завизжали от восторга. Он оглянулся на Тори. Она смеялась, ее лицо светилось радостью.

Адам выехал на аллею. Сзади раздался гудок автомобиля. Адам дал гудок в ответ. Водитель покрутил пальцем у виска, а Тори помахала ему.

Адам решил проехаться по одному из переулков, игнорируя нетерпеливые гудки машин. Слава богу, дорога относительно ровная.

Несколько подростков притормозили на своей спортивной машине и пытались заигрывать с Тори. Разве они не видели, что она несколько старовата для них?

Но по ее лицу сейчас нельзя было догадаться о ее возрасте. Она выглядела как маленький эльф с буйными кудрями, веснушчатым носом, с глазами, полными света и смеха. Это то, чем она всегда привлекала ребят и чего сама никогда не замечала.

— Проваливайте! — закричал Адам подросткам. Если они обзовут его старичьем, он за себя не отвечает.

Они засмеялись и отпустили еще несколько плоских шуточек в адрес Тори. Она покраснела. Ребята укатили, затерявшись в потоке машин.

Тори улыбнулась и помахала желтому автобусу, полному школьников.

— Помаши им, Адам!

— Не могу!!! — задыхался он.

Как он взялся за это? Невероятно! Мужчина его положения, который тянет велосипед рикши. Не просто велосипед, а тяжелейший велосипед на свете!

Адам уже проехал три квартала. Не указал ли Марк в письме, сколько должна продолжаться велосипедная прогулка?

Он снова оглянулся на Тори. Черт возьми, это того стоило! Она выглядела такой, какой он привык ее видеть. Как тогда, когда их команда выиграла бейсбольный матч. Когда она сдала трудный экзамен.

Адам услышал звук сирены и оглянулся через левое плечо. Он увидел патрульную машину, которая ехала за ними.

Он посмотрел на свою пассажирку через зеркало бокового вида, которое было прикреплено справа. Теперь она хохотала еще сильнее.

Адам остановился, благодарный полицейским. Наконец он сможет перевести дыхание.

Из машины вышел полицейский, молодой и напыщенный. В суде Адам уничтожил бы его, но сейчас значение имело только то, что Тори счастлива.

Он не стал оправдываться по поводу того, что мешает движению. Он протянул руку за квитанцией, улыбаясь как провинившийся школьник. Полицейский пристально взглянул на него и стал осматривать велосипед, оценивая его пригодность для езды.

— Мэм, вы наняли этого человека? Он выполнил свою работу?

— Я считаю, он не справился, вы должны арестовать его немедленно! — невозмутимо промолвила Тори.

Полицейский оторопел, не зная, как реагировать на ситуацию. Адам не смог удержаться от смеха, и молодой блюститель порядка переключил внимание на него. Однако скоро это внимание стало враждебным.

Адам вспомнил, как Марк решал подобные проблемы, когда дело пахло жареным. Как-то выкручивался.

— Вы развлекаете свою девушку? — тихо спросил полицейский.

— Я хочу, чтобы она смеялась, — неожиданно для себя доверчивым шепотом сказал Адам. — Она слишком давно не смеялась.

Полицейский обернулся и посмотрел на Тори.

— Кажется, у вас это здорово вышло. Как так получилось, что она долго не смеялась?

Адам был в сомнении. Он не должен ни о чем рассказывать.

— У нее умер муж.

— Мне очень жаль…

— Да, он был очень хорошим человеком. Лучшим. — Адам почувствовал ком в горле и отвернулся.

Когда он снова посмотрел на полицейского, в глазах того что-то смягчилось, и он закрыл книжку со штрафными квитанциями.

— Но почему вы просто не поехали по велосипедной дорожке вдоль улицы?

— Я собирался. Но у меня не было запланировано, чтобы она умерла смеясь, — я просто не мог пробраться через весь этот транспорт.

Полицейский покачал головой.

— Я остановлю машины, чтобы вы могли переехать улицу.

— Спасибо.

— Вы адвокат?

— Как вы узнали?

— Это видно. Вспомните обо мне, когда будете иметь дело с нашими парнями в зале суда!

— Непременно!

Ему вдруг пришло в голову, что там, где Тори, в воздухе как будто разлита любовь. Так было всегда. И это изменяло все и всех.

А он с тех пор сделал что-то, чтобы изменить все к лучшему?

Благодаря молодому полицейскому, который остановил для них транспорт, они пересекли четыре полосы движения. На велосипеде восседала, как королева, Тори. Полицейский подталкивал велосипед сзади, чтобы Адам смог проехать по траве в горку на широкую мощеную дорогу.

— Постарайтесь никого не столкнуть в реку, — посоветовал полицейский, покачав головой, и махнул рукой в сторону машин, разрешая движение.

Они проехали без приключений уже милю или две, когда лопнула передняя шина и они чуть не очутились в реке.

— Оставайся здесь, — приказал он.

— С удовольствием, — ответила Тори и откинулась на спинку сиденья, спокойно наблюдая за течением реки.

Он посмотрел на нее. Похоже, идея Марка работала. Тори выглядела счастливее, чем вчера. Гораздо счастливее.

Он бросился через улицу в какие-то небольшие магазинчики и купил плед и корзину всякой снеди. Затем, вернувшись, разложил все на траве за сломанным экипажем.

— А у вас есть копченые устрицы? — спросила она с усмешкой.

— Да, безусловно. И печеночный паштет. Икра не выглядела свежей.

— Я не выношу, когда икра несвежая, — сказала она.

Адам легко подхватил ее на руки и перенес на одеяло. Он открутил крышку у бутылки с газировкой и предложил ей первый глоток. Она глотнула, вытерла рот и отдала ему, а сама стала копаться в корзине.

— Ой, ты и правда купил копченые устрицы!

— Правда. — Он допил бутылку и достал новую. — Господи, какая же это была тяжелая работа…

— Ты становишься сентиментальным!

— Знаю…

— Ты все такой же сумасшедший.

— И это я знаю.

Ее губы дрожали, и она отвернулась. «Я скучала по тебе», — подумала она. Но не сказала это вслух.

Он придвинулся к ней, так что его плечи касались ее.

— Пожалуйста, не продолжай, иначе ты будешь грустить и все испортишь.

— Просто я хотела бы, чтобы Марк мог быть здесь, с нами.

— Может быть, он здесь…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Адам лежал на одеяле, положив руки под голову. Солнце ласково грело. Он чувствовал себя спокойно, его клонило в сон. Рядом бежала река, пели птицы. Молодые листья на деревьях дрожали и сверкали, играя на солнце зелеными огоньками. Казалось, он чувствовал запах июня — свежий и полный надежд. Ему пришло в голову, что он столько лет не отдыхал, не чувствовал такого покоя и умиротворения.

Тори лежала рядом, не касаясь его. Только размышление — придвинуться ли к ней на этот сантиметр или около того — удерживало его от сна. Стоило ему чуть-чуть подвинуться, и его плечо коснулось бы ее.

Ему пришло в голову, что он придает слишком большое значение простому касанию плечом. И что он предпочел бы это простое касание любым другим, более близким, отношениям с любой женщиной. Включая Кэтлин.

Тори разрушала всю его жизнь. Не прилагая ни малейшего усилия.

Он хотел бы поцеловать ее и выяснить, как пахнут ее губы. Устричный поцелуй. Непривлекательный с любой другой девушкой. С ней — невероятно привлекательный.

— Ты кое в чем изменился, — сказала она решительно.

— Стал лучше одеваться? — приподнялся он на локте.

Она тоже приподнялась и посмотрела на него.

— Разве? — съехидничала она. — Ты всегда носил джинсы и футболки.

— Эй, эти джинсы очень дорогие, посмотри ярлык.

— Хорошо, хорошо, я посмотрела.

Внезапно краска бросилась ей в лицо. Ха! Значит, она разглядывала его сзади! Так же, как и он ее.

— Я не имела в виду материально, — сказала она серьезно.

— Тогда в чем же я изменился?

— То, как ты разговаривал с этим полицейским… Раньше ты бы довел его до нервного срыва…

— И не сдался бы, пока меня бы не увели в наручниках, — добавил он сухо.

— Значит, ты повзрослел.

— По-моему, мы все повзрослели, — резонно заметил Адам.

— Помнишь, как ты себя вел после школьных танцев? Нас не забрали только потому, что мы были еще слишком маленькими.

— Семена моего будущего были посажены той ночью, — сказал он. — Я гонял на своем «харлее», я и сейчас это делаю. Какое они имеют право? Арестовывать горожан за то, что они просто гоняют по улицам?

— Может, все дело в скорости, — предположила она.

— А-а-а, это…

— Ты всегда имел очень развитое чувство справедливости, того, что правильно. Мне не следовало бы так удивляться, что ты стал адвокатом.

— А кем, ты думала, я стану? Наркодельцом?

— Адам! Какие ужасные вещи ты говоришь! Я даже ни разу не видела тебя с пивом!

— А может, гангстером?

— Адам!

— Я просто думаю, что ты ничего хорошего от меня не ждала. Я был ненадежным.

— Да нет, совсем не так!

— Тогда что? — спросил он, ожидая, что она не ответит. Но она ответила.

— Я думала, у тебя будет жизнь, полная приключений, — раздраженно сказала она. — Ты был отчаянным. Совсем необузданным.

— Ну подскажи мне. Я пытаюсь придумать какую-нибудь приличную профессию для необузданных парней.

— Астронавт.

— Я не люблю летать!

— Ковбой.

— Я не слишком-то разбираюсь в лошадях.

Ее взгляд заставил его замолчать.

— Предприниматель, — сказала она, — руководитель сафари, шпион, пожарный.

Значит, она размышляла об этом и представляла его романтичным человеком! Это польстило Адаму, но в ту же секунду он подумал, что это именно он предал ее.

— Не такой уж и отчаянный я был, просто мне было скучно.

Может, все, что он делал, и казалось рискованным для такой правильной девочки, как она.

— Ты был отчаянным! — настаивала она.

— Ну например? — парировал он.

— Ты проехал по трубе вниз на Гленморской плотине.

— Очень глупо и легкомысленно.

— Ты прыгал на мотоцикле с обрыва, где раньше была радиостанция.

— Ну вообще-то это был не обрыв. Кроме того, я сломал тогда руку, и мне накладывали швы.

— У тебя до сих пор шрам.

Он потрогал свой подбородок:

— Что, правда?

— И ты прыгал на мотоцикле с этого же обрыва неделю спустя, хотя рука была в гипсе.

— Я уже забыл об этом.

Но теперь он вспомнил. Это был не обрыв. Просто большая куча земли и песок внизу. Песок там был мягкий, однако приземлился он неудачно. Это не остановило его, и он повторил прыжок уже со сломанной рукой.

Тогда был день, очень похожий на этот, потому что Адам с кристальной ясностью мог вспомнить ощущение свободы, когда он подъезжал к краю обрыва, момент, когда мотоцикл взлетал в воздух и он был в небе. Он счастливо вздохнул.

— Я так и знала, — сказала она. — Это твои счастливые воспоминания.

Да, так оно и было. Он также помнил радостный свет ее глаз и что он был ради него готов на самые безрассудные поступки.

— Тебе это тоже нравилось!

— Нет, не нравилось! Я пугалась до ужаса, когда ты совершал такие сумасшедшие и опрометчивые поступки.

Но это была не вся правда. И он понял это по нежному румянцу, покрывшему ее щеки.

— Ты была очарована этим, — упрямо возразил он. И ждал опровержения, которого, однако, не последовало. Вместо этого она сменила тему разговора:

— Ты курил!

— Я считал, что это круто. Даже не безрассудно смело, а круто.

— Первый, кто залезал в реку, и последний, кто из нее вылезал. Первый, кто был арестован, и единственный, кого арестовали.

— Ну это была не моя вина. Я не знал, что Мерфи угнал эту машину.

— Да мне даже не разрешали ходить по той стороне улицы, где шел Мерфи!

— Ну вот видишь: хорошая девочка и плохой парень. Натали Вуд и Джеймс Дин[1]. Так всегда бывает.

— Адам?!

Он поднял голову, закрыв глаза от солнца рукой.

Стройная, красивая блондинка улыбалась ему.

— Шона?

— Первый год обучения… — сказала она, польщенная, что он вспомнил. — Как ты? Все еще в Торонто?

— Ну да, скоро возвращаюсь. Виноват, не позвонил.

— Это, должно быть, твоя жена?

— Нет. Это мой друг, Виктория Брэдбери.

Он почувствовал, что Тори сзади него напряглась и одарила его неодобрительным взглядом, прежде чем поднялась и протянула руку Шоне.

— Виктория Митчелл, — сказала она, снова кинув на него взгляд.

Конечно, он знал, что она вышла замуж за Марка! Его разум знал. А его сердце никогда не могло в это поверить. Может, поэтому он никогда не думал, что теперь ее фамилия Митчелл, а не Брэдбери.

— Прости, — пробормотал он.

Шона что-то говорила, но он не слышал ее, чувствуя раздражение Тори и понимая, что пикник закончен.

— Как ты мог? — мягко спросила его Тори, когда Шона ушла.

— Я просто забыл. Мне очень жаль.

— Он просто как будто никогда не существовал для тебя, не так ли?

— Это несправедливо.

— Я была замужем за Марком шесть лет. Ты не можешь притворяться, что этого никогда не было. Как бы тебе этого ни хотелось.

— Я же сказал, мне очень жаль. Ведь все в порядке?

— Нет, не в порядке! — раздраженно сказала Тори. — И этот пикник тоже. И это, — она показала на двухместный велосипед. — И вчерашнее катание. Ты предал Марка! Как я могла забыть это? Как я могу простить?

Она вскочила с одеяла. Ее трясло. Она выглядела безумной, веснушки выступили на лице, глаза, казалось, метали искры. Она повернулась и пошла куда-то по аллее, прихрамывая.

— Значит, запуск воздушных змеев завтра уже не состоится? — кричал он вслед, маскируя свой гнев беспечным тоном.

Она кинула на него убийственный взгляд через плечо и пошла дальше. Черт ее возьми, неужели она с такой ногой собирается сама добраться до дома?

Да кому какое дело!

Он может возвращаться в Торонто! Он сделал все, что смог! Все, правда, получилось не совсем так, но это не его вина. Он не был Марком, и у него не было дипломатических способностей и умения налаживать испорченные отношения.

А правда была в том, что Тори была сломлена. И он тоже. Катание на велосипедах, коньки, воздушные змеи не смогли бы ничего исправить.

Доверие. Между ними исчезло доверие.

Она верила, что он сумеет что-то сделать, когда болел Марк. А он даже не попытался. Не сделал абсолютно ничего!

В ту ночь, когда полицейские поймали их после школьных танцев, он грубил им и его чуть не арестовали. Тогда Марк все уладил. Доброй улыбкой и подходящими словами; он просто был дружелюбным и справедливым.

Но Марка здесь больше не было.

Он закрыл глаза и лег на спину. Если она оглянется, то пусть увидит его безмятежность.

Он открыл глаза оттого, что какая-то тень легла на его лицо.

— У меня нет денег на такси, — сказала она гордо. — И я не могу идти.

Не вставая, он достал бумажник и вынул десять долларов.

— Марк простил меня… — произнес он.

Звук собственного голоса ошеломил Адама. Он не собирался с ней разговаривать. Он хотел дать ей уйти. Хотел попасть на ближайший рейс до Торонто.

Она впилась в него взглядом.

— Марк простил тебя? — прошептала она. — Как Марк мог простить тебя? Ты даже не…

Он снова залез в карман и протянул ей видавшее виды письмо.

Она неуверенно взяла его, еще раз посмотрела на Адама и стала читать.

Когда она закончила, то швырнула письмо в Адама.

— Так вот почему ты вернулся?!

Он кивнул. Зря он показал ей письмо. Это была ошибка.

— Тебе стало меня жалко?

— Он попросил меня!

— Не потому, что тебе было хоть какое-то дело до меня! Потому что Марк тебя об этом попросил! — каким-то странным голосом бормотала она.

— Тори… — Адам поднялся.

Пожилая женщина с пуделем, проходившая мимо, посмотрела на них, смущенно отвернулась и поспешила уйти.

Тори кинула на Адама убийственный взгляд, развернулась и заковыляла прочь. Мимо проезжало такси, она подняла руку, и эта чертова машина остановилась!

Он видел, как Тори забирается в нее с гордо вздернутым носом.

— Дружище, — сказал он Марку, — кажется, мы все сделали не так.

Парень уже закрывал свой пункт проката, когда Адам добрался туда.

— Эй, что вы сделали с велосипедом?

— Просто шина лопнула.

Мальчишка выглядел обеспокоенным и от этого казался совсем юным.

— А ты не должен быть в школе? — спросил Адам.

— В школе скучно, — сказал мальчик, вставая на колени, чтобы обследовать шину.

— Я знаю. Тоже там был. Я тебе помогу с велосипедом. Может, доставим его в ближайшую мастерскую?

— Это слишком далеко отсюда. У меня дома есть инструмент, чтобы все это починить.

— Хорошо, я помогу довезти его до дома.

— Если хочешь…

— Как тебя зовут?

— Дэниел. Дэнни. — А я…

— Старичье! — с огромным удовлетворением улыбнулся парень.

Адам согласился:

— Ну да, старичье.

Дом Дэнни оказался в еще более плачевном состоянии, чем Адам мог предположить. Крыльцо выглядело так, как будто вот-вот завалится. Из-под него вылезли облезлые и голодные коты. Крыша явно пропускала воду. Одно окно было забито.

— Спасибо, — гордо сказал мальчик. — Дальше я сам.

Адам сомневался. Если он сейчас предложит заплатить за колесо перед этим на ладан дышащим домом, достоинство Дэнни будет ущемлено, а то, что он этим достоинством обладал, было написано у мальчика на лице.

— Ты не знаешь, можно ли здесь где-нибудь достать инвалидную коляску? — спросил он вместо этого.

— За деньги здесь можно достать все что угодно, — без тени сомнения ответил мальчик. — А зачем тебе?

— Я собираюсь пускать воздушных змеев с девушкой, у которой повреждена нога.

— Хочешь, я тебе и змеев достану?

— Только если ты мне пообещаешь, что не украдешь их.

— За кого ты меня принимаешь? Я бы должен был ограбить калеку, чтобы добыть коляску. У меня же есть совесть.

— Я знаю, — сказал Адам искренне.

Мальчик был польщен этой искренностью.

— Завтра к полудню я все добуду. Найдешь меня в будке проката. Пятьдесят баксов.

— Не хило!.. — Не было смысла представляться простофилей только потому, что Адам видел, в каком запущенном доме тот живет.

Дэниел был польщен и этим.

— О'кей. Двадцать пять. Только в таком случае не рассчитывай на хороших змеев.

На самом деле никаких змеев Адам пускать и не собирался — ни плохих, ни хороших. Только если не существует того, что называют вмешательством Бога.

— Встретимся в пять, — сказал Адам. — Тогда ты сможешь пойти в школу.

— Да, там мне дадут мно-о-о-о-го денег, — съязвил Дэниел.

— Сколько у тебя получается в твоем прокате?

— Проценты от выручки.

— Наверное, в выходные дни это немало.

— Значит, в городе не слишком удачные выходные. Поэтому я еще и подрабатываю рикшей. Когда станет холодно, вернусь в школу, если меня оттуда еще не выкинули.

— Знаешь, как ты мог бы жить, если бы остался в школе?

Мальчик старался не показывать интереса.

Адам подошел к нему и что-то прошептал на ухо.

— В день?! — глаза мальчика округлились.

— За час! — ответил Адам.

Тори добралась до дома и отдала водителю все десять долларов, хотя должна была только три.

Она все время представляла, как Марк пишет это письмо. Представляла и не верила в это. Она чувствовала, что ее предали и ранили.

Они оба.

Марк говорил, что он знает, почему Адам не приезжает. Знает, что Тори любит Адама. Это сводило ее с ума.

За все шесть лет их брака они ни разу не поссорились. Она бы никогда с ним не поссорилась. Он так отличался от Адама, с которым они постоянно ругались.

Марк… Как он мог?

Она пошла за льдом. Но в холодильнике его не оказалось. Пришлось воспользоваться упаковкой мороженого гороха. Заставить ее смеяться, да, конечно! Скорее, причинить невероятную боль! Хорошо, она немного посмеялась. Но в жизни есть более важные вещи, чем этот смех!

Она подумала об Адаме, который час назад лежал с ней рядом на одеяле, и задрожала. Она уже тогда начала задаваться вопросом, что она там делает.

Она вышла замуж за Марка, но любила Адама. С момента, когда она ответила «да» Марку и «нет» Адаму, все изменилось навсегда.

Они не могут начать все заново только потому, что Марк умер.

Как все ужасно! Ей было стыдно, что она во все это ввязалась, каталась с ним на роликах, забралась на заднее сиденье этого проклятого велосипеда.

Даже если это была глупая идея Марка, а не Адама. Это даже хуже.

Она прохромала по коридору в спальню, рывком открыла дверь своего шкафа. К завтрашнему ужину она должна одеться великолепно. Великолепно! Она не та женщина, которую надо жалеть.

И Адам раскается, что жалость к ней, а не страсть привела его сюда.

Неожиданно ей пришло в голову, что, учитывая сегодняшние события, ей не стоило бы идти на этот ужин. И еще она поняла: ничто ее от этого не удержит.

Семья Брэдбери жила там же, где и раньше. И Митчеллы тоже. Адам захлопнул дверцы взятой напрокат машины, надежно спрятав в багажник инвалидную коляску. В сгущающейся темноте он остановился и оглядел дома, знакомые с детства.

Конечно, они стояли там же. Такие это были люди. Они всегда оставались.

Его дом изменился. Новые окна, новый ухоженный двор. И все равно было странное чувство, что если бы он подошел и заглянул через забор, то обнаружил бы там мотоцикл. И мальчика. Мальчика, которым он был когда-то.

Мальчика, который завидовал благополучию этих семей, живя с ними рядом. Знавшего, что они были людьми, которые остаются, а он — человеком, который уходит.

Он заставил себя пойти по узкой дорожке к дому, который светился огнями. В руках у него была бутылка дорогого вина.

Он позвонил в дверь, открыла ее мама.

Это был по-прежнему дом Торн, хотя она здесь и не жила. Здесь великолепно пахло — сосной, средством для полировки мебели и вкусной едой.

Ее мать взяла вино, а отец подошел и пожал руку, говоря, как он рад видеть Адама.

В гостиной он увидел Митчеллов, сидящих на диване. Мать Марка выглядела намного старше, а отец тоже постарел, весь как-то согнулся.

Адам искал обвинение в их глазах. Но там была только теплота. Счастье. Как будто он был любимым сыном, которого они не видели долгое время.

Рукопожатия сменились объятиями.

— Мне очень жаль, что с Марком так случилось, — сказал Адам. — Очень жаль.

— Спасибо, — ответила мама Марка с достоинством.

Он глубоко вздохнул:

— Простите меня, что я не приехал.

— Зато теперь ты здесь…

И эта фраза была наполнена каким-то ожиданием. Как будто он должен был уладить что-то.

Раздался звонок в дверь. Он повернулся, увидел Тори в дверях и обомлел.

На ней было маленькое черное платье, которое плотно облегало ее бедра и держалось на плечах на тоненьких бретельках. Темные чулки закрыли ее травмированное колено. Волосы были великолепно уложены. Она сделала потрясающий макияж.

Тори выглядела настоящей красавицей.

Все вокруг него исчезло, во рту пересохло, и уже не имело значения то, чем все закончится сегодня и как вообще завершится его поездка. Он знал наверняка, что никогда не женится на Кэтлин.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Тори впилась взглядом в бутылку вина, которую он принес. Было легче выразить свое негодование по поводу бутылки хорошего каберне. Это был очень правильный выбор. Умеренно дорогой. Со вкусом. Скучный.

Она посмотрела через стол на него. Он выглядел уверенно и респектабельно в своем дорогом костюме.

— Тори, дорогая, ты опечалена? — спросила ее мать вполголоса.

Тори заставила себя улыбнуться. Такое ощущение, будто ее лицо вылеплено из пластилина.

Все были очарованы Адамом, как и она.

Вместо обрывов, с которых он прыгал, теперь были судебные дела, и по-прежнему в нем оставались безрассудство и смелость, принявшие другую форму, перенесенные в другой мир. Благодаря им он блистал и был непохож на остальных.

Его костюм был синий в серую полоску. На ком-то другом он был бы непримечательным. На Адаме же выглядел сексуально, ужасно сексуально.

«Не бывает такой вещи, как сексуальный костюм», — рассуждала недовольная Тори про себя. Не костюм красит человека, а… Широкие плечи под дорогой тканью, сверкающая белизной рубашка оттеняла загорелую кожу. Слегка ослабленный узел галстука открывал сильную шею.

Она покосилась на его галстук. Сначала он показался ей консервативным. Приглядевшись, она увидела, что полоска на нем состояла из маленьких мотоциклов.

Он рассказывал историю своего первого столкновения с судьей, и Агнес Митчелл смеялась до слез. И даже Тори не могла бы осудить ее за это. Они все уже давно не смеялись так, как сейчас. Очень давно, почти с тех пор, когда они еще были вместе, Митчеллы и Брэдбери. И до того ужасного дня, когда они стояли все вместе под дождем и каждый кинул горсть земли на гроб Марка, так всеми любимого.

И сейчас они снова были вместе, они смеялись и могли поблагодарить за это его, Адама. Того, кто не пришел тогда.

Ее отец откашлялся и поднял свой бокал.

— Я хотел бы предложить тост. Я хотел бы выпить за человека, которого нет сегодня за этим столом, но который всегда в наших сердцах.

Все подняли бокалы — только она и Адам пили воду.

— За Марка, — сказал ее отец.

И неожиданно показалось, что Марк здесь, среди них. У нее было странное ощущение, будто она чувствует его.

Когда она посмотрела через стол на Адама, ее враждебность исчезла. Они чокнулись, их глаза встретились, и, кажется, это был его голос, который могла слышать только она: «За Марка».

Адам рассмеялся:

— Тори, помнишь, когда мы все вместе произносили этот тост в домике на дереве? Мы пили тогда лимонад. И ты так сильно стукнула стакан Марка, что он разбился?

— Это не я стукнула, а ты.

— Да? С тех пор я стал аккуратнее, — сказал он. — В любом случае Марк тогда порезался, и мы решили, что это подходящий случай, чтобы стать братьями по крови.

— А потом вы оба пришли ко мне, истекая кровью и напуганные до смерти, — вспомнила ее мать.

Все дали волю чувствам. Тори смотрела и слушала, как они говорили о Марке, вспоминали его — позволили себе то, в чем нуждались уже долгое время.

— Адам, когда ты возвращаешься в Торонто? — спросил его Сэм Митчелл, когда разговор о Марке закончился.

Адам украдкой посмотрел на Тори.

— Первым самолетом завтра утром.

Вилка ее замерла на полпути ко рту.

— О, как жаль! — сказал Сэм. — Я надеялся, мы еще порыбачим…

Тори забыла об этом. О том, что со всем своим стремлением к безумным приключениям Адам никогда не отказывался провести с их отцами спокойный день на рыбалке.

— Я думала, — она не могла поверить, что это был ее собственный голос, — мы собирались запускать воздушных змеев?..

Он открыл рот, уставившись на нее.

Она тоже смотрела на Адама. Это последняя просьба Марка.

Она чувствовала, как странно на нее смотрят ее родители и родители Марка.

— Воздушные змеи, дорогая?.. — спросила неуверенно ее мать.

Что-то опасное блеснуло в глазах Адама.

— Да, конечно, воздушные змеи… — сказал он спокойно. — В Торонто нет ничего такого срочного, что могло бы помешать мне провести здесь еще день, запуская бумажного змея.

Тори почувствовала, как мурашки побежали по ее телу.

— Да что с вами двумя случилось? — спросила ее мама. — Эти роликовые коньки, этот странный велосипед перед домом вчера, запуск змеев. Вы пытаетесь возвратить детство?

Неожиданно Тори почувствовала слабость. Дело было, она поняла, не в возвращении детства, но в возвращении чего-то еще. Чего-то, о чем Марк знал всегда.

Она чувствовала, что ступила на очень зыбкую почву.

— О, черт возьми, — сказала она, раздражаясь от того, каким слабым был ее голос, — мое колено. Думаю, что я все-таки не смогу пойти.

— Тебе не придется бегать, — заверил он ее.

— Вообще-то для того, чтобы запускать змеев, нужно бегать, — сказала она раздраженно.

— Я об этом позабочусь.

По его тону она поняла, что он не собирается с ней ссориться в компании ее родителей и родителей Марка.

Как он об этом позаботится, если он собрался уезжать?

После ужина он предложил помочь вымыть посуду, но, конечно же, ее мама не желала «и слышать об этом».

— Тогда вы не возражаете, — сказал он задумчиво, — если я пойду взгляну на домик на дереве?

— Конечно, — ответила ее мама. — Почему бы тебе не пойти с Адамом, Тори?

— Да, Тори, почему бы тебе не пойти со мной? — спросил он, ослепительно улыбнувшись.

— У меня не слишком подходящая одежда, и… — Она осеклась. Ей пришло в голову, что они всегда будут воспринимать ее как девчонку, карабкавшуюся на деревья, даже если она будет в невероятно сексуальном платье за пять сотен долларов.

И еще ей пришло в голову, что она хотела бы вспомнить эту часть жизни вместе с ним.

Он придержал перед ней дверь, и они вышли в сад. Ночь была теплой. Запах гиацинтов и жимолости наполнял воздух. Луна омыла мир серебром.

Это была ночь, когда случаются чудеса. Если они вообще случаются.

Они пересекли двор и подошли к огромному клену… Веревочная лестница слегка качалась от ночного ветерка, приглашая их под навес из листьев.

— Я полезу первой, — заявила Тори.

— Ты всегда была первой! — сказал он, принимая ее колебания за страх.

Она нетерпеливо одернула платье. Блеск, который возник в его глазах, когда она только вошла в дом, появился снова.

Он шагнул вперед и наклонился к ней.

«Он собирается поцеловать меня», — подумала она и внезапно почувствовала, как каждой частичкой хочет этого поцелуя, его прикосновения.

Бретелька упала с плеча, и он мягко вернул ее на место, задержав руку на нежной коже.

А потом он отступил и засмеялся — этот смех прозвучал очень громко в ночной тишине.

— Тори! А я буду подглядывать снизу?

— Да!

Он снова засмеялся.

— Ладно, возможность упущена. Я полезу первым.

И он полез по лестнице, карабкаясь вверх со сноровкой морского волка. Где-то на середине лестницы он повернулся и протянул ей руку.

Она схватилась за нее — и снова почувствовала физическое влечение.

Волшебство. Они стояли на маленькой площадке, окруженные шелестящими листьями, которые почти скрыли огни дома и лунный свет.

— Ты помнишь, Тори?

Она помнила.

Ей казалось, что еще секунда — и он поцелует ее. Вместо этого он отпустил ее руку и нагнулся, чтобы пройти в дверь домика на дереве.

Она вошла вслед за ним. Здесь удивительным образом ничего не изменилось. Перевернутый деревянный ящик в качестве стола. Сломанная полка с посудой и книгами. Несколько мешков, набитых соломой, которые они использовали вместо стульев.

Он смотрел на книги.

— Наш экземпляр «Аутсайдеров» все еще здесь.

В дождливые дни они вместе сидели здесь в домике и читали друг другу. Они любили собирать книги. Она мучила Марка и Адама «Маленькими женщинами» и любовными романами.

— Верьте мне, — обычно говорила она, — и вы поймете, чего действительно хочет женщина.

— Коктейлей? — бормотал пренебрежительно Адам.

Но оба они слушали ее.

Марк любил юмор. Роберт Ньютон Пек, Марк Твен, Стивен Ликок, О.Генри.

А Адам любил все. «Пособие по ремонту мотоцикла». Поэзию. Историю. Пособия для «умелых рук». И маленькую книгу, которая стала их любимой и которую они перечитывали не меньше дюжины раз.

— Если хочешь, можешь забрать ее, — сказала она, глядя, как он взял ее с полки и листал, несмотря на темноту, словно читая про себя и чему-то улыбаясь.

— Нет, — он положил книгу обратно. — Я оставлю ее для твоих племянниц и племянников, чтобы когда-нибудь они могли ею насладиться.

— Насладиться? Я думала, что это самая грустная из всех книг, когда-либо написанных.

— Ты обычно ревела вовсю, когда я читал про южанина. Ты с тех пор читала что-нибудь более печальное?

Она не произнесла эти слова: я пережила самое печальное. Два лучших друга. Она потеряла их. Марк умер, а Адам уехал. В те безмятежные дни, которые они проводили здесь вместе, связанные невидимыми нитями, кто мог подумать, что будущее готовит такое?

Ей не нужно было ничего говорить, он прочитал ответ в ее глазах. Он подошел к ней ближе, приподнял ее голову, взяв за подбородок, посмотрел в глаза, потом обнял.

Она понимала, что не должна позволять этой близости, но ее кровь, и тело, и душа хотели только этого, сражаясь с разумом.

Ее разум требовал оттолкнуть его, а она придвинулась ближе. Рядом с ним она в безопасности. Ее мир станет защищенным… Но ведь Адам не жил здесь. Он собирался уехать.

Она поверит ему, а он ее оставит.

Даже Марк, Мистер Постоянство, оставил.

Его губы коснулись ее лба.

Оттолкни его!

Но Тори не сделала этого. Она подняла голову и посмотрела на него.

Он собирался поцеловать ее.

И он сделал это. Он покрыл поцелуями ее щеки, и шею, и макушку, и кончик носа.

Жадные поцелуи. Поцелуи, которые говорили об одиноких и пустых ночах и днях.

А затем его губы нашли ее губы.

И она ответила ему. Поцелуями, говорившими о тяжелом сердце, которое вновь обрело крылья, о сломленном духе, который вновь обрел надежду.

Поцелуи разожгли огонь в ее душе.

Она с трудом оторвалась от него, прежде чем все зашло слишком далеко.

— Не проси меня извиняться, — сказал он мрачно. — Я не буду.

— Просто не думаю, что это была хорошая идея.

— Ну не такая уж и плохая — два одиноких человека в романтичной обстановке обменялись поцелуями. Большое дело! В конце концов, нам по тридцать лет.

Она не знала, что взволновало ее больше — его замечание по поводу их одиночества или то, что поцелуй, который возвратил ее в прошлое, не имел для него никакого значения.

Он отодвинулся от нее.

— Прости меня, — сказал он. — Ты права. Это была ошибка.

Они вышли из домика, но вместо того, чтобы спуститься по лестнице, он сел и прислонился к стене, скрестив ноги.

И хотя Тори знала, что должна уйти, она опустилась рядом.

Она дрожала, он решил, что она замерзла, снял пиджак и накинул ей на плечи.

— О чем ты думаешь, Адам? — мягко спросила она.

Его взгляд упал на ее губы, и он отвел глаза.

— Путешествую во времени. Вспоминаю нас троих и то, что мы делали вместе. Пираты. Ковбои. Индейцы. Плохие ребята и хорошие ребята. Разбойники и полицейские. Тарзан.

— Не забудь трех мушкетеров, — напомнила она.

— Как я мог забыть трех мушкетеров! — согласился он. — Это были хорошие дни. Наполненные невинностью и открытостью.

— Любовью, — просто добавила она.

— Да. Это были дни, которые готовили нас к жизни, Тори. Давали нам силы. Делали нас достаточно выносливыми, чтобы мы могли принять все, что приготовила жизнь.

— Я думала, прыжки с обрывов — то, что готовило тебя к жизни.

— Я полагал, мне нужно что-то еще, кроме обычной жизни. Скорость. Приключения. Годы показали другое. У меня было… — его голос дрогнул, — тогда у меня было все, что нужно. Ты и Марк.

Она поцеловала его, нежно, в щеку. Благословляя его. Понимая, что сейчас ему нужно вернуться туда, куда звала память. Сделать то, что остальные уже сделали.

Она оставила его в домике на дереве, домике его юности, чтобы оплакать уход его лучшего друга. Когда она посмотрела на него еще раз, с верхней ступеньки лестницы, она увидела, как серебристые слезы оставляют следы на его щеках.

Адам позвонил. Снова автоответчик.

Он чувствовал острую потребность поговорить с Кэтлин. Не то чтобы он был таким мерзавцем, собираясь порвать с ней по телефону, но нужно непременно позвонить ей, как-то подготовить. Ведь он собирался сделать именно это?

Четыре дня — и никакого ответа. Даже если он звонил поздно ночью.

Это не значило, что ее там не было, просто она не отвечала на его звонки. Может быть, она что-то чувствовала.

— Ладно, — сказал он себе, — может быть, ты и мерзавец. — Но где-то в глубине души Адам был доволен тем, что она не подходила к телефону. Он еще сам толком не знал, что ей сказать. Не был готов сжигать все мосты.

Эти мосты были под угрозой уже тогда, когда он только увидел Тори снова и осознал, что не в состоянии чувствовать к кому бы то ни было то, что он чувствовал к Тори.

Мосты вспыхнули сегодня. Безвозвратно.

Они начали тлеть в ту минуту, когда он увидел ее в этом платье. А когда коснулся ее губ, мосты загорелись, и их охватило пламя.

Он сказал ей, что все это ерунда, а теперь чувствовал, как его охватывает отчаяние.

Все это на самом деле было подобно пожизненному заключению. Потому что она никогда не хотела его и не любила его. Она ответила, но потом оттолкнула его. Она была голодна. Физически голодна. Но хотела не его. Может быть, по-прежнему Марка?

И он должен завтра взять ее пускать змеев, а потом отвезти на озеро. И больше не позволять себе целовать ее, даже не думать об этих губах, их медовом сладком вкусе, если он собирался остаться здравомыслящим человеком.

Нынешнее его состояние не было похоже на то отчаяние, когда она сообщила ему, что выходит замуж за Марка.

Его мир тогда рухнул. Прекратил свое существование.

Какое-то время он оставался таким же, пытаясь притвориться, что все будет как всегда.

Когда это не сработало, он с бешеной энергией занялся своей карьерой. Стал лучшим на курсе университета, видел Марка и Тори лишь изредка.

А когда и это не сработало, он попытался бежать. Но две тысячи миль не были достаточным расстоянием, и он понял, что может ехать куда угодно и все равно не уйдет от себя.

Время смягчило щемящую боль в его сердце, но она никогда не уходила оттуда. Когда он узнал, что Марк болеет, он заставил себя работать с удвоенной энергией.

Когда он услышал, что Марк умер, он позволил той своей части, что принадлежала их совместной жизни, тоже умереть.

По крайней мере он так думал.

До тех пор, пока не приехал сюда и не осознал, что та часть его души никогда не умирала. Просто дремала. Ждала. Его чувства — во всем их многообразии — ждали этого воскрешения.

И Тори, причина всех его мучений, не дала ему уехать. Она потребовала, чтобы он запустил с ней воздушных змеев! Да таким надменным голосом, как будто думала: то, что он сдается, — просто еще одно проявление слабости характера.

Но она поцеловала его как женщина, которая не задумывалась о том, какой у него характер.

А потом доказала, что даже после всех этих лет она знала его сердце лучше, чем кто-либо другой. Потому что оставила его тогда, когда он нуждался в уединении. Оставила его, чтобы он смог погрустить о Марке Митчелле, о днях разделенного смеха и о вечной дружбе в крошечном домике на дереве.

Эта женщина собиралась свести его с ума.

Если бы он только мог, он бы прямо сейчас позвонил в аэропорт и улетел бы ближайшим рейсом.

Но он не сделал этого.

Он лежал на своей кровати, подложив руки под голову. И вспоминал момент, когда ее отец, Фрэнк, предложил тост за Марка. Он вспомнил тишину, которая воцарилась в комнате, и неожиданное ощущение, что эта тишина наполнена миром, спокойствием. Он почувствовал это снова в домике на дереве и плакал до тех пор, пока у него не кончились все слезы. А сейчас какое-то теплое, наполненное покоем состояние овладело им. Ему не нужно волноваться о завтрашнем дне, просто есть сейчас, и все.

И в этот момент он почувствовал себя счастливым. Так он не чувствовал себя очень, очень давно.

Адам закрыл глаза и уснул, даже не сняв одежду.

Тори услышала, что он пришел. Он насвистывал, но у него это получалось не лучше, чем когда он был подростком, — резкий звук и трудноразличимая мелодия «Джингл Белз», единственная мелодия, которую, насколько она помнила, он вообще насвистывал.

Когда Тори не услышала звонка в дверь, она повернулась к забору.

Первыми через него перелетели цветы.

Затем появились его ноги. Она смотрела, как он приостановился, балансируя на верху забора, а затем соскочил на землю. Он поднял цветы, продолжая насвистывать с видом человека, вполне довольного собой.

— У тебя уже неплохо получается, — сказала она неохотно.

Он заметил ее.

— Практика дает результаты.

— Тебе не обязательно было приносить мне это, — сказала она, когда он подошел к ней, протягивая цветы. — Твой предыдущий букет еще вполне неплохо себя чувствует.

— А, хорошо…

Она внимательно смотрела на него. Сегодня его лицо было отдохнувшим. Он выглядел молодым и полным озорства. Она догадалась, что прошлой ночью он сражался со своими демонами и вышел победителем.

— Как ты находишь эти букеты так рано утром?

— Да они везде.

— У уличного продавца, — догадалась она. — Тебе становится жалко тех, кто продает цветы.

Он покраснел.

— Она еще совсем ребенок, явно бедствует.

— О, Адам, — она опустила лицо в букет.

— Большое дело, — сказал он.

Она смотрела на него и думала, что он ответил так, как вчера, после поцелуев. Может, для него все-таки их история была важнее, чем он пытался показать.

Тори вспомнила, как вчера, в постели, ее мучили мысли о нем, и об этом поцелуе, и о том, к чему все это приведет, но разве что-то зависело от нее?

Она решила, что они вместе закончат то, о чем просил Марк. Снова на какое-то время станут тремя мушкетерами.

А потом она попрощается с Адамом навсегда.

Сохранит его образ в копилке воспоминаний рядом с образом Марка и продолжит свою жизнь, делая композиции из сухих цветов. Обустроит свой дом, подглядывая за соседскими усовершенствованиями. Можно даже для компании завести кота.

— Ну и как же запускать змеев, если не бегать? — спросила она, наливая ему кофе.

Он сделал медленный оценивающий глоток.

— Увидишь.

Через некоторое время она увидела. Он взял напрокат машину.

— А почему ты не взял мотоцикл?

— У него нет багажника.

— А зачем тебе нужен багажник?

— Инвалидное кресло.

— Что?!

— Там помещается инвалидное кресло.

— Ты шутишь?

— Нет.

Он поставил машину на одну из стоянок парка. Выпрыгнул из нее, открыл багажник и вытащил оттуда кресло-коляску. Зажурчал ее смех, прозрачный и чистый, как ручей. Адам посмотрел на нее, пробормотал что-то и сказал:

— Залезай.

Она колебалась. Почему бы не отдаться этому безумию? Это всего лишь на день, максимум на два.

И это было для Марка.

Или для нее. Для той ее части, которая позабыла, как смеяться, как выразился Марк.

Она устроилась на сиденье, и он дал ей странную вещицу, которая была похожа на коричневую бумажную сумку, прикрепленную к планкам.

— Что это? — спросила она. На предмете был прелюбопытнейший рисунок — дракон с горящими глазами, изрыгающий огонь.

— Это воздушный змей.

Она рассмотрела его внимательнее.

— Это должно летать?

— Я сомневаюсь.

— Ты сам сделал?

— Нет.

— Я надеюсь, это не из детского дома.

— Я тоже. Или из детского сада.

— Ну и что мы теперь должны делать?

— Цепляться за жизнь, — предложил он, набирая скорость по мощеной дорожке, которая спускалась к зеленому лугу.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— Адам, это слишком быстро! Ада-а-ам!!!

— Кидай змея вверх. Отпускай леску. Больше!

Тори было страшно смотреть, как они стремительно летят вниз, поэтому она обернулась и посмотрела на Адама. Его черные волосы развевались на ветру, а в глазах играли озорные огоньки. Воздушный змей поднимался, натягивал леску.

— Он летит! — ахнула она, еще не веря в это. — Адам, беги быстрее. Быстрее!

— Ты сама это сказала!..

Он понесся вперед, ветер подхватил змея и поднимал его выше и выше, пока она пыталась размотать катушку. Тори посмотрела на дорогу и почувствовала, как закружилась голова от дикой скорости. Лучше смотреть на змея. Она оглянулась через плечо.

Адам тяжело дышал, и капельки пота выступили у него на лбу. Лучше смотреть только на змея! Она повернула голову обратно. Змей нырнул вниз и несся прямо на землю.

— Быстрее! — нетерпеливо потребовала она.

Он попытался, но было уже поздно. Змей рухнул прямо на асфальтовую дорожку сзади него.

— О, черт, — сказал Адам.

Он засмеялся и стал тормозить, чтобы остановить коляску. Тори пришлось вцепиться в ее ручки, чтобы не вылететь.

— Здесь есть ремни безопасности? — спросила она, приподнимаясь и глядя на сиденье.

— Ну, я не думаю, что она предназначена для такого использования. Спусти ноги, тогда не укатишься, — проинструктировал он ее и пошел посмотреть, что стало со змеем.

Она натягивала леску, а Адам держал змея прямо, чтобы леска не запутывалась.

У Тори внезапно возникло неприятное чувство, как будто ее ловили, как рыбу.

Большую рыбу. Большую, невероятно красивую рыбу.

Женщина, которая проходила мимо с двумя беспокойными малышами в коляске, улыбнулась Адаму, и эта улыбка смыла с ее лица озабоченное материнское выражение.

Адам улыбнулся детям.

Адам Рид. Рыбак дня.

— Змей сломался? — спросила Тори, заставляя себя держаться нейтрально. Ведь они здесь для того, чтобы запускать змеев.

Ей не должно быть никакого дела до солнца в его волосах, до его белоснежных зубов, до того, как вздымалась его грудь под тканью футболки.

— Ты шутишь? Да по нему на танке можно проехать, ему ничего не сделается. Он поэтому и не так уж здорово летает.

Она подъехала к нему близко — он рассматривал змея.

— Да он-то нормальный, — сказала она слишком резко, — нам просто нужно было немного больше скорости.

— Эх, женщины! Не более трех минут назад ты мне говорила, что я бегу слишком быстро.

Да, слишком быстро. Он все делал слишком быстро — по ее ощущениям, все должно бы происходить гораздо медленнее.

Она заставила себя думать о формальной причине их встречи.

— Если ты хочешь, чтобы этот змей летал, нужно двигаться действительно быстро. Давай поднимемся обратно и попробуем снова.

Адам посмотрел на невероятно большой холм и вздохнул.

— Раньше мне все это больше нравилось.

— Я вылезу из кресла. Туда пешком, обратно на колесах!

— А твое колено выдержит?

— Конечно! Я могу ходить, я просто не могу бегать.

— А ты изменилась! Раньше ты была девчонкой, которая могла бегать, но не умела ходить.

Две девочки-подростка, проходя мимо, посмотрели на змея, затем на Адама и захихикали.

— Хороший день для запуска змея, леди! — сказал Адам.

Они снова захихикали, польщенные вниманием.

«Рыбак месяца», — с обидой подумала Тори.

Он предложил ей руку, она тут же на нее оперлась. Он начал толкать пустую коляску в гору, и Тори вдруг представила себе, как это было бы — состариться с ним, идти медленно, вот как сейчас, когда они будут уже на закате жизни.

Она улыбнулась. Как будто Адам в состоянии будет когда-либо остановиться.

— Чему ты улыбаешься?

— Я просто подумала, что ты, скорее всего, погибнешь в возрасте 103 лет в результате превышения скорости на мотоцикле.

— Почему это пришло тебе в голову?

Она не собиралась говорить ему, что думала об их совместном будущем.

— Не знаю, эта коляска, наверное, заставила меня подумать о старости.

— Ты состаришься красиво. И будешь необыкновенно привлекательна.

— Адам! Никто не может этого знать.

— Я могу! Я все про тебя знаю.

Она почувствовала, как кровь прилила к щекам.

— Ну если ты так ясно можешь видеть будущее и гарантируешь, что я доживу до старости, то теперь я без страха помчусь с этого холма.

— Договорились! — Он с озорным блеском в глазах смотрел на нее. Она снова села в кресло и подумала, что он всегда заставлял ее проявлять рисковую часть натуры, быть безрассуднее, чем она есть на самом деле.

Она вспомнила, как однажды на нее смотрел Марк, когда Адам корчился от смеха, глядя на нее, забыв о приличиях. Тогда она ничего не поняла, но сейчас, оглядываясь назад, она словно видела во взгляде Марка тоску.

— Хорошо, — крикнула Тори, нетерпеливо отгоняя воспоминания, — поехали!

Они понеслись вниз по склону, и ее страх пропал. Стерся. Она почувствовала мощь ветра у себя на лице и в волосах — чувство необыкновенного восторга. Она оглянулась на Адама и на мгновение была зачарована его силой, легкой игрой мускулов на его руках и ногах, а затем посмотрела через его плечо.

Воздушный поток подхватил змея, и она отпускала леску, умоляя ветер не ослаблять ее.

В конце спуска Адам неожиданно сделал крутой вираж и затормозил. Прежде чем она сказала ему все, что думает по поводу его безумной езды, она увидела змея, танцующего в небе над ними.

Тори смеялась от восторга, которого, кажется, не чувствовала с самого детства. А змей летел все выше и выше. Затем неожиданно начал снижаться.

— Нет! Он не может это сделать, Адам!

Змей заметался в воздухе, а затем нырнул вниз, сделав петлю.

— Беги! — крикнула она.

Он предпринял героическую попытку снова разогнаться, но было уже поздно. Змей вел себя как пьяный, а потом рухнул на землю.

Адам подобрал змея, а Тори смотала леску.

— Кажется, он немного порвался, — сказал он, — к счастью, у меня есть клейкая лента.

Достав из кармана ленту и положив змея ей на колени, он низко наклонился, чтобы ей было удобно.

Ей так хотелось коснуться его блестящих шелковых волос. От него чудесно пахло. Солнцем и кремом после бритья. Ей даже нравился запах его пота. Запах мужчины.

Они еще несколько раз неслись с холма как сумасшедшие. Змей был уже не один раз залатан и являл собой печальное зрелище. И когда они уже решили, что поднять змея в воздух просто невозможно, природа сжалилась над ними.

Налетел ветер. Змей взмыл вверх, натягивая леску в руках Тори, танцуя в потоках ветра, моля о свободе.

Она еле держала катушку и управляла змеем, дергая за леску. Адам стоял сзади. Змей был похож на живое существо, он метался, взмывал, немного опускался, снова начинал метаться.

Она испытывала какой-то необъяснимый восторг и отдала катушку Адаму, чтобы поделиться с ним этим восторгом, торжествовать вместе с ним. Дать ему почувствовать силу змея, красоту его танца, ощутить, как вибрирует леска в руках.

Змей метался, как танцор в экзотической, фантастической пляске в паре с самим ветром. Он нырял и поднимался, извивался и кружился. Двадцать минут змей танцевал в воздушных потоках.

Это было невероятно. Великолепно.

Ей было совсем не жалко, когда змей неожиданно оторвался и стал быстро улетать. Она смеялась и махала змею, потом маленькой точке в небе; даже когда нельзя было уже ничего различить, она все махала.

— Черт возьми… — пробормотал Адам, — он заслуживал лучшей доли.

— Какой же? — Стоя перед ним, она почти неосознанно прислонилась к его широкой груди.

Он обнял ее, прижал к себе.

Они стояли так сотни раз во время городских фейерверков, после школьных футбольных игр, на берегу реки, на закате солнца.

— Я взял этого змея у того парня. Он уже готов заработать свой первый миллион.

Она чувствовала себя так, как всегда чувствовала в его объятиях. Защищенной. Так, как нужно себя чувствовать.

— Твой юный друг и коляску добыл, да?

— Боюсь, что да. И велосипед. И коньки.

— Он?! Который обозвал нас старичьем?

— Его зовут Дэниел.

— Как это ты умудрился связаться с ним? — спросила она. Она заметила, что в его объятиях чувствовала еще что-то. Какое-то странное покалывание, которое начиналось в ступнях и доходило до самого сердца.

— Ну, ты знаешь, не такой уж он и ужасный. С ним приятно иметь дело.

— Он мне понравился, — призналась она, изо всех сил стараясь не прижаться к нему еще сильнее. — Он смелый. Из него что-нибудь получилось бы…

— Да, может быть, если бы хорошие возможности представились раньше плохих.

Что-то в его тоне заставило ее догадаться.

— Ты собираешься помочь ему, да?

— Я уже помог! Взял коньки, кресло, велосипед. Я еще куплю этого проклятого змея!

— Ты не сможешь все оставить как есть! Она заметила его удивление.

— Как это ты все время видела во мне то, что никто не видел? — мягко спросил он.

— Может, Адам, ты всегда показывал мне то, что другому бы не открыл?

Ей было хорошо. Она чувствовала себя спокойно, счастливо. Она могла бы стоять так вечно.

— Это было забавно, да? — спросил он, удобно устроив свой подбородок на ее макушке.

— Да! Очень забавно! Даже лучше, чем эти ролики.

— Гораздо лучше, чем двухместный велосипед.

— Почему, интересно, Марк выбрал запуск змея? Мы никогда этого не делали, когда были маленькими.

— Нет, я тоже не помню.

— Но он прав. Я давно так не смеялась.

— Кажется, я тоже.

— Адам, да ты постоянно смеялся. Что же случилось?

— Работа, наверное. Жизнь. Да кто знает?..

— Пообещай мне, что, когда вернешься, будешь чаще смеяться.

Да… Легко сказать, что он должен вернуться. Это ощущение в его объятиях — не более чем мираж, дрожащий в знойном воздухе.

— Что же ты мне для этого предлагаешь?

— О, я не знаю. Шутить над пожилыми дамами или что-нибудь в этом духе.

— Ну, тогда с тобой вместе.

— Что? Мне — и измываться над пожилыми женщинами? — Она старалась разговаривать непринужденно, но чувствовала, как заныло сердце при мысли об его отъезде.

— Ищи то, что заставит тебя смеяться, Тори.

Сейчас она не могла придумать ни единой шутки, которая заставила бы ее рассмеяться. Пятьдесят миль в час вниз с холма в инвалидной коляске — это нелегко было бы повторить.

— Ну например?

— Я не знаю. Найди парня, который будет гоняться за тобой по спальне, а когда поймает, станет щекотать твои пятки.

— Адам!

— Ты до сих пор боишься щекотки?

— Да я не боялась никогда!

— Да? Тогда давай я пощекочу тебя прямо сейчас, если ты не возражаешь.

— Нет, я возражаю. Протестую.

«Для начала хорошо, если бы мы были в спальне», — подумала она и тут же покраснела.

Он смотрел на нее так, как будто прочел ее мысли, и она вырвалась из его объятий. Теперь в них было небезопасно.

— Не приближайся ко мне, — предупредила она.

Он сделал шаг к ней.

— Адам, я не могу бегать. И ты это знаешь.

— Да! — Он подкрутил воображаемые усы. — Я знаю!

— Ну, пожалуйста, не делай этого!

Он шагнул ближе.

— Адам!

— Хорошо, я готов торговаться. Я пощажу твои пятки в обмен на кое-что.

— Что? — обреченно спросила она, так, как будто уже знала. Поцелуй. И она хотела этого. Она хотела, чтобы он целовал ее, держа в своих объятиях, и щекотал ей пятки, а она бы смеялась. Чтобы он положил ее на землю прямо здесь — несмотря на чопорных женщин, которые медленно проходили мимо, — и целовал ее до тех пор, пока она не перестанет дышать, пока ее разум не отключится.

— Вот условия. Ты покупаешь мне хот-дог в той маленькой забегаловке, а я оставляю в покое твои пятки.

Она уставилась на него, пораженная его ответом, готовая выкрикнуть ему в самых нелестных выражениях, что именно он может сделать со своим проклятым хот-догом.

Вместо этого она прикусила губу, чтобы унять безрассудное желание.

— Там ее больше нет, — сказала она, имея в виду забегаловку.

— Ты должна знать, где здесь можно достать хороший хот-дог.

— Я ненавижу хот-доги.

— С каких это пор?

С той самой секунды, когда он захотел хот-дог, а не поцелуй.

— Так с каких пор? — спросил он снова. — Марк обычно жарил сосиски, помнишь? И ты любила с поджаренным луком и горчицей. Никакого кетчупа.

— Ну почему ты вспоминаешь такие глупости? — спросила она раздраженно.

— Я обжора. Я ем много-много хот-догов. И для меня это не глупости, а одно из лучших изобретений девятнадцатого века.

И тут она вспомнила: он приехал сюда, потому что Марк попросил его об этом. Он приехал не затем, чтобы пощекотать ее пятки или поцеловать ее — этого не было в дурацком списке.

— Дай мне то письмо, — сказала она, нетерпеливо протянув руку.

Он недоверчиво посмотрел на нее, затем вытащил письмо из заднего кармана джинсов.

Она заметила, что на сгибах оно почти порвалось. Тори бережно развернула его и пробежала быстро, не позволяя сердцу колотиться, те строки, где было написано, что она больше любила Адама.

Она аккуратно сложила письмо и отдала Адаму.

— Почему бы нам не закончить все это? — предложила она, удивленная и обрадованная холодком в собственном тоне. — Мы поедем в домик моих родителей неподалеку от озера Сильван. Посмотрим на звезды и вернемся домой. А потом можешь уезжать. Может, даже сегодня получится.

И тогда ты будешь свободен. И я тоже.

— Мне придется заплатить пени за коляску, если я не верну ее в три.

— Ну давай тогда сначала отвезем ее.

Он вздохнул.

— Хорошо. А я получу свой хот-дог!

Все, о чем он беспокоился, — это чертовы хот-доги и переплата за кресло. Может, он будет думать об этом и тогда, когда навсегда полетит от нее домой?

Его лицо было абсолютно равнодушно. Но ведь адвокаты очень хорошо умеют скрывать то, что они думают и чувствуют?

Она была поражена. Почему, собственно, он должен чувствовать что-то особенное? Ему не привыкать оставлять людей, которые больше всего в нем нуждаются.

А ведь сегодня утром, когда он заставил ее смеяться, она стала одной из тех, кто в нем больше всего нуждался.

Но об этом он никогда не узнает.

«Это было ошибкой, — решил он, — думать о том, как можно было бы гоняться за ней по спальне и щекотать до тех пор, пока она почти не задохнется от смеха».

Черт, было так просто представить, как она падает на кровать, и ее кудряшки на подушке, и этот смех, серебристый и призывный, который заставил бы волноваться любого мужчину.

Гораздо, гораздо безопаснее перевести разговор на хот-доги. Хотя, кажется, ей не слишком пришлась по душе его искусная уловка, которая предохранила их от захода туда, куда они не должны были проникать.

«Почему не должны?» — спросил его внутренний голос. Громко.

Он покосился на нее.

Причина есть. Она вышла замуж за его лучшего друга. Еще. Он должен строить свою жизнь без нее.

И еще. Рана никогда до конца не затянется. Зачем снова бередить ее?

Тори абсолютно права. Закончить все это как можно быстрее.

Когда кресло было снова в багажнике и повисла тяжелая тишина, а ее глаза стали такими же злыми, как тогда, в первый день, он почувствовал, что они вернулись туда, откуда начали.

Хот-доги не были слишком популярны в Калгари, что заставило его с непонятным упорством хотеть именно хот-дог. Он наконец-то нашел то, что искал, но это были хот-доги в их худшем воплощении — бледно-розовая сосиска, рыхлый суховатый хлеб, несвежие приправы.

Он все-таки набросился на них и съел три, лишь бы показать ей, что он даже не заметил, как изменились ее тон и выражение лица.

Он завидовал маленькому стаканчику йогурта, который она заказала, и пытался воскресить в памяти момент, когда все изменилось.

Надо вспомнить все — начиная с ее радостного оживления, с которым она следила за змеем, улетающим в небо, и до этой минуты.

Виноват его собственный невоздержанный язык.

Он сказал эти ужасные слова о каком-то парне, который гоняется за ней по спальне, — в его мыслях это, конечно, был он сам. А потом попытался замять все это, сменив тему и заговорив про хот-доги, и она стала холоднее льда. Что же нужно было тогда сделать, о чем говорить?

Он изучал ее черты. Нос, поднятый к потолку, яркие от солнца веснушки, волосы, к которым его пальцы так хотели бы прикоснуться.

Глаза. Холодные. Смотрящие на все что угодно, только не на него. Читающие что-то на стене за его плечами. Он оглянулся и посмотрел на то, на что смотрела она.

На картинке было показано, как правильно разделать поросенка. Каждая часть была изображена отдельно — как пазл.

Как теперь он может собрать все, устранить этот ужасный беспорядок?

Она была права. Закончи все это и поезжай домой. Избавь обоих от печали.

Картинка с поросенком убила его желание съесть этот проклятый хот-дог.

Ее мама работала в саду, когда они заехали, чтобы взять ключ от домика. Ему хотелось бы остаться в машине, но правила хорошего тона диктовали сделать обратное.

Мама была в прелестной шляпке, украшенной свежими цветами, в садовых перчатках, с тяпкой в руках. Его еще раз поразила мысль, как в таком возрасте будет похожа на нее Тори — обретет мягкую благородную красоту. Которая только приумножается с каждым седым волоском и каждой морщинкой вокруг глаз.

Он напомнил себе, что ему не придется все это наблюдать.

Даже несмотря на то, что он видел надежду в глазах миссис Брэдбери, когда Тори попросила у нее ключи от домика.

— Домик! Ну конечно, хотя там никого не было с прошлого года. Ох, если бы я только знала, я бы поехала туда и приготовила его для вас.

Как будто они собираются туда на медовый месяц! Краска прилила к щекам Тори.

— Мама, просто скажи, где там складные кресла. Мы собираемся посмотреть, как зажигаются звезды, а потом приедем обратно.

— Тори, ты взрослая женщина. Тебе не нужно отчитываться мне в том, что ты делаешь. Твой папа и я всегда только рады, когда этот домик может кому-то пригодиться и доставить удовольствие.

— Речь не идет ни о каком удовольствии! Ну так где кресла?

Мама кинула на нее удивленный взгляд. И пожала плечами.

— Посмотри во дворе. Ой, вот ключ.

Адам взял у нее ключ.

— Скоро я уезжаю. Может быть, мы больше не увидимся.

В ее глазах появились слезы, и это заставило его еще больше пожалеть о том, что он вообще здесь появился.

Зачем он приехал? Чтобы принести боль всем этим людям? Мама Тори хотела, чтобы он остался и помог Тори. Которая, кажется, его ненавидит.

Мама Тори перестала плакать, сняла перчатки и крепко обняла Адама.

— Ты можешь приезжать в любое время, Адам. Когда захочешь.

— Спасибо.

От дома ее матери они поехали к дому Дэниела. Краешком глаза Адам косился на Тори, ждал ее реакцию, когда она увидит полуразвалившийся дом.

Равнодушное выражение исчезло из ее глаз, и она нахмурила брови, когда перед ними возникла эта лачуга.

— Он, наверное, в школе. Я просто оставлю…

— Вон он, — сказала она мягко.

Дэниел появился на пороге, взлохмаченный, в рваной футболке.

Адам покачал головой и вышел из машины. Он открыл багажник и вытащил кресло.

— Я думал, ты хотел отправиться в школу, — сказал он, когда Дэниел подошел поближе.

— Да зачем? У меня нет денег поступить в университет, даже если бы я и хотел. И я не собираюсь.

Последнее прозвучало на повышенных тонах — парень разозлился.

Тори вылезла из машины, и Дэниел усмехнулся:

— Как ваша нога, леди?

Адам увидел, как ее улыбка стирает суровое выражение с лица паренька.

— Да я запросто марафон пробегу, — радостно сообщила она.

Адам уставился на нее. Сберегла весь свой шарм для этого юного разбойника, а не для него.

— Я потерял змея, — сказал Адам и предоставил Дэниелу самому решать, сколько стоил змей.

— Это был прекрасный змей, — сказала Тори, улыбаясь, и от ее улыбки паренек, казалось, рос на глазах. — Если бы ты только видел, как он летал. Когда он оборвал леску, он был похож на дикого жеребца, который вырвался на свободу — прямо в облака.

— Сколько за змея? — недовольно спросил Адам. Ему она не сказала, что змей был похож на дикого зверя. Нет, для него, того, который бегал по этому холму вверх и вниз так, что тряслись руки и ноги, для него — ледяной взгляд!

— Это подарок, — великодушно сказал Дэниел. — Для вас. — И он взял руку Тори, наклонился и поцеловал ее.

Она рассмеялась.

— А где ты достал коляску? — резко спросил Адам, напоминая Тори, что они здесь по делу.

— Да какая разница! — беззаботно сказал Дэниел.

— Договаривались, что ты ее не стащишь.

— Я ее не крал, — бросил он раздраженно Адаму, посылая Тори исподтишка еще одну улыбку. — Я ее занял и верну обратно.

— Ты требуешь награды? — сказал Адам, еле сдерживая ярость.

— Я об этом не думал. Спасибо, ста…

— Только попробуй!

— Вам еще что-нибудь нужно?

— Нет, — сказал Адам, и тут его взгляд упал на старый мотоцикл, который стоял с той стороны забора. — Это «харлей»?

— Да, моего брата.

Тори смотрела на него с минуту с каким-то неуловимым выражением на лице. Она знала, что не сможет уйти, пока не рассмотрит хорошенько мотоцикл. Она слегка тряхнула головой, но теперь на ее лице появилась улыбка.

Адам прошел в калитку, которая еле держалась на петлях. Мотоцикл был очень красивый. Старый. Хромированный, с черной кожей.

— Великолепная машина, — сказал он восхищенно. — Восемьдесят третий?

— Восемьдесят четвертый. Мой брат от него без ума. Он почти все сделал сам. Машина застрахована до следующей недели, так что на этой неделе он гоняет столько, сколько сможет.

— А как ты думаешь, мы сможем взять его напрокат?

Дэниел просиял, как будто уже подсчитывал свои комиссионные.

— Ну если к нему правильно подступиться, то, может, и получится.

— На один день. Я сегодня же верну его. — «По дороге в аэропорт», — мысленно добавил он.

— Я пойду поговорю с ним.

Дэниел поднялся по шатким ступеням и исчез в доме.

Тори прошла в калитку и посмотрела на мотоцикл.

— Адам, ты все еще сходишь с ума от этих нагромождений металла!

Его мозг юриста отметил, что она разговаривает с ним неохотно. Но она разговаривала с ним!

— Ну да! — «Действуй осторожно!» — подумал он. — А ты как?

— Мне никогда не нравились мотоциклы.

— Нет, нравились! Ты умоляла меня, чтобы я тебя прокатил, в те старые времена, когда мой мотоцикл был еще на ходу.

Ее щеки порозовели.

— Пожалуй, мне нравилось кататься! Но это совсем не то же, что та великая страсть, которой ты обычно отличался.

Да, ему тоже всегда казалось, что мотоциклы — его великая страсть. До этого утра, когда он подумал, как мог бы пощекотать ее ступни.

— Ты хочешь прокатиться на озеро на мотоцикле?

Краска сходила с ее лица. Она выглядела так, как будто сейчас скажет то, что не собиралась говорить.

Он был уверен, что она намерена сказать «нет», но она не стала этого делать. Она сказала «да».

И он почувствовал, как какая-то теплая энергия наполняет его.

Тори не могла поверить в это. Они стояли во дворе, который больше напоминал ночной кошмар, и смотрели на огромного черно-серебряного монстра; она только что сказала «да» на предложение поехать на нем на озеро вместо удобной машины.

Это было безумием — соглашаться. Ее разум требовал сказать «нет».

Но она сказала «да».

Он был прав. Ей нравилось забираться на заднее сиденье этих огромных, страшных машин, с которыми он когда-то возился.

Ей нравилось обвивать его руками, зарываться лицом в ароматную кожу его куртки, выглядывать из-за его плеча и чувствовать, как ветер дует в лицо и треплет волосы.

Дэниел вышел из дома со своим братом. Парень был немногим старше Дэниела и очень на него похож — такой же беззаботный и растрепанный.

Она видела, как он смотрит на Адама, и догадалась, что парень уже давно заметил его. И на этом лице, казалось таком безразличном, она видела симпатию и уважение.

В Адаме всегда это было. То, что ломало барьеры, которые не могли разбить другие.

Адам и брат Дэниела теперь увлеченно разговаривали о карбюраторе и распределительном вале. Они рассматривали мотоцикл, Адам что-то советовал, предлагал. Все это было похоже на встречу старых друзей.

Она все переживала, что согласилась прокатиться с ним. И что они с Адамом посягнули на область чувств, гораздо более опасную, чем ее смех, о котором просил Марк. Они снова возвращаются туда, где прошла их беззаботная юность.

Чувственность играла огромную роль в тех давних поездках. Огромную.

Она должна отказаться! Но она не может…

Дэниел вынес ей куртку и шлем.

— Это вам, — сказал он.

На черной кожаной куртке сзади был нарисован череп с перекрещенными костями. Судя по всему, он не был парнем, который легко расстается с любимыми вещами, а курткой он, безусловно, дорожил.

«Может быть, — думала она, глядя на его развалюху-дом, — эти куртка и шлем — самое ценное, что у него есть».

Она была так тронута его щедростью, что не смогла отказаться от даров. Дэниел помог надеть ей куртку, показывая себя джентльменом, и снова она была тронута. Она сунула руки в рукава. Дэниел был не намного крупнее ее, хотя казался таким. Она надела тяжелый шлем и застегнула его под подбородком.

Адаму тоже одолжили куртку — тоже из черной кожи, но без рисунка. Когда он надел ее, Тори показалось, что он снова превратился в того безрассудного и замечательного мальчишку из ее юности. Он улыбнулся ей, и она почувствовала, как земля поплыла из-под ног.

Он сел на мотоцикл и оглянулся через плечо. Она села сзади.

Он ударил ногой по педали, и мотоцикл ожил, взревел. Они плавно выехали со двора на улицу.

Она собиралась держаться за все что угодно, только не за него. Но мотоцикл качнулся, и она вцепилась в его куртку. И снова все стало хорошо. Ощущение, как будто она дома.

Где-то там, в ее доме, на столе лежали цветы, которые нужно было разложить сушиться, ее ждали и другие срочные дела, а она между тем собиралась ехать в свое прошлое с Адамом Ридом.

И снова у нее возникло чувство: ничто не может предотвратить того, что должно быть.

Они остановились на перекрестке.

— Ты знаешь, — крикнул Адам, стараясь перекричать шум мотора, — эта куртка на ком угодно выглядела бы отвратительно, но не на тебе!

— Она и на мне выглядит отвратительно!

Он рассмеялся.

— Нет!

— Да, ну и как же она на мне?

— Сексуально!

Она думала, что плохо его расслышала.

— Извини, как?..

— Не говори «извини», когда едешь на «харлее»! Нужно говорить «ха!».

— Ну хорошо! Ха, что ты сказал?

— Я забыл.

Но она знала, что он не забыл. И знала, что расслышала правильно. И тут же почувствовала, как по спине побежали мурашки.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Адам, ты едешь слишком быстро! Ада-а-а-ам!!!

Она смеялась.

Он чувствовал себя почти в раю в эти мгновения.

Мощная машина, которая слушалась его. Мягкая дорога. Чудесный день. И Тори, которая обнимала его.

Ему нравилось, как она ехала с ним, перенося свой вес туда, куда он переносил свой, наклоняясь при поворотах, безошибочно держа равновесие. Из-за шлемов, рева мотора и свиста ветра в ушах было сложно общаться, да и зачем — слов здесь не нужно. Он почувствовал тот самый момент, когда она, сидя за ним, начала расслабляться и когда расслабление перешло в удовольствие. Теперь он знал, что она рада и что она понимает его.

Может Сыть, между ним и Тори слова вообще были абсолютно лишними?

Путь к озеру Сильван пролегал через сельскую местность — мимо ферм южной Альберты. Они проносились мимо красных сараев, жирных коров и холмов с молодой и сверкающей на солнце зеленью.

Когда он увидел указатель на озеро, ему захотелось проехать мимо и мчаться так вечно. Попрощаться с тем миром, который он знал. Торонто. Офис. Рутина. Работа.

Ехать туда, куда ведет эта дорога. Вечно.

Глупое слово. Потому что само слово существовало, а то, что оно обозначало, — нет. Нет ничего вечного. Может быть, кроме земли. А если вдуматься, то и она совсем не вечна.

Но он опять сбился с мысли, его способность рассуждать о чем бы то ни было почти пропала, он весь отдался чувству. Потому что ее руки, обнимавшие его, говорили, что все возможно. Даже вечность.

Он свернул на другую трассу, и она привела их как раз к дороге на озеро — главной дороге, пролегавшей через городок у озера Сильван.

На небе не было ни облачка, мотоцикл сверкал на солнце так, что болели глаза. Он снизил скорость, и теперь они почти ползли мимо таких знакомых домиков.

Торговый район, который тянулся вдоль пляжа, изменился — появились новые здания, стало больше зелени.

Тори толкнула Адама в спину, когда он собирался проехать мимо кафе-мороженого. Он остановился и заглушил двигатель.

— Как ты можешь не остановиться поесть мороженого в месте, называемом «Миссис Му»? — спросила она.

— Кажется, здесь была бензоколонка, а?

Она стащила шлем и потрясла головой.

В отличие от прелестных женщин из телереклам, которые легко стаскивали шлемы и встряхивали своими великолепными волосами, ее волосы после шлема оказались не такими уж привлекательными. Тори потрясла головой, но из словно прилизанных волос выбились лишь две или три прядки.

Она выглядела как маленькое чучело, но даже такая она была невероятно привлекательной — в этой несуразной куртке с черепом на спине и с потными, приглаженными к голове волосами.

— Все-таки здесь была бензоколонка. А ты иди выбирай мороженое.

Он знал, что она будет тщательно рассматривать каждый сорт. Может быть, даже охать и ахать по поводу наиболее экзотических. А потом выберет «Грецкий орех».

Он снял свой шлем, встряхнул головой и вошел за ней в дверь. Эта куртка действительно преобразила ее. Она была похожа на ангела, который надел дьявольские одежды.

Это было необыкновенно соблазнительно. Эротично — может, это слишком громко сказано, но недалеко от истины.

Он смотрел, как она изучает мороженое, почти уткнувшись носом в стекло длинного холодильника. Она охала, ахала и читала названия с таким выражением, как будто они сами по себе были невероятно вкусными.

Он заказал чашку черного кофе.

После двенадцати минут тщательного изучения витрины она заказала «Грецкий орех». И тут он почувствовал, будто знает ее всю. Ее душу и сердце.

— Ты не будешь мороженое? — с недоверием спросила она.

— Моя слабость — хот-доги, и я их сегодня съел уже три штуки.

Внутри было мило и уютно, но они вышли, подошли к мотоциклу и посмотрели на озеро.

Он пил свой горячий кофе, а она лизала холодное мороженое. И вдруг Адама поразила одна мысль. Жара и холод. Вот чем они были. Две противоположности.

Она и Марк всегда были похожи. Марк тоже любил мороженое. Всегда шоколадное. Не скучно, конечно, но предсказуемо. В тех редких случаях, когда Адам ел мороженое, он выбирал сорта с самыми экзотическими названиями: «Полосатая зебра», «Леопард в лимонных крапинках», «Гранатовый пирог».

Адам неожиданно почувствовал злость на Марка. За то, что он сделал самое непредсказуемое. Умер и оставил Тори одну.

Он посмотрел на Тори. Она уже вся была в мороженом. Вкупе с жуткой курткой, с прилизанными волосами, она должна была бы представлять собой самую непривлекательную картину. Но Адам вдруг почувствовал неожиданное жгучее желание — попробовать эти губы, перемазанные мороженым, запустить пальцы в рыжие волосы, обнять эту хрупкую фигурку в нелепой кожаной куртке.

Элегантная женщина в лиловых лайкровых шортах и в крошечном топике, который едва прикрывал ее грудь, прошла мимо и улыбнулась Адаму. Он вежливо улыбнулся в ответ, но остался совершенно равнодушным.

Взгляд на лицо Тори заставил его занервничать.

— Что? — спросил он.

— Тебе обязательно надо привлекать столько внимания к себе? — спросила она сердито.

Он понял: что бы он ни ответил, он заведомо проиграл. И все же попытался защититься:

— Ну я же не делаю ничего специально…

— Нет, не делаешь… Ты просто слишком красивый.

Она произнесла это как обвинение, но во фразе прозвучало что-то еще. Тори считала его красивым? Он всегда думал, что она находит его привлекательным. Но она никогда не говорила ему об этом.

Было бы слишком невероятно, чтобы Тори почувствовала ревность к какой-то женщине, которую он не знал и даже не хотел знать! Она не могла ревновать! Насколько он знал ее, это было не в ее характере.

Он снова взглянул на нее. Она смотрела на озеро, куда-то в даль, с грустным лицом, забыв про мороженое.

Его аналитический ум рассортировал информацию и пришел к невозможному выводу. Тори ревновала! Ревновала, когда он улыбнулся красотке в лиловых шортах.

Это что-то значило. Что-то, что навсегда могло бы изменить его жизнь. Если бы он захотел.

Логично было развернуться прямо сейчас и возвращаться. По пути сюда он понял то, чего не хотел видеть и знать. Что тщательно прятал от самого себя. Неудовлетворенность собственной жизнью.

«Возвращайся», — твердил ему инстинкт самосохранения.

Но письмо в кармане заставило его двигаться дальше. Но куда? Навстречу непредсказуемым приключениям его сердца?

— Стоит ли нам ехать дальше, Адам? — Она облизнула губы, оставив капельку мороженого в уголке рта и вытерла руки о джинсы.

— Да, мы должны ехать.

Но куда? Вперед или обратно?

Он не мог теперь вернуться в Калгари. Не сейчас. Если он продержится еще несколько часов, они в конце концов расположатся в креслах и будут смотреть, как загораются звезды, а потом поедут на мотоцикле звездной ночью обратно.

И тогда все будет кончено.

Его обязательства перед Марком будут выполнены, и он снова станет хозяином своей жизни — спокойной, простой, предска…

Он почувствовал, что Тори испуганно напряглась и затем резко обернулась.

— Ты что? — спросил он.

— Ты слышал?

— Что?

— Будто смеется мужчина…

— И?..

Она смотрела на него глазами, ставшими огромными.

— Это был смех Марка.

Тори стерла ладонью пыль с зеркала в ванной и посмотрела на себя. Ее волосы выглядели совершенно ужасно. Она посмотрела внимательней и увидела, что губы испачканы мороженым.

Оказывается, его глаза, прикованные к ее рту, означали только то, что ей нужно было как следует умыться!

В домике было душно, темно и холодно. Солнце еще не сядет по крайней мере час. Вода не была включена, и Тори не хотела просить Адама сделать это, чтобы привести себя в более-менее приличный вид.

Для него.

Плохо, что она почувствовала тот внезапный прилив ревности к этой Мисс Канада, которая продефилировала мимо них в своем пляжном костюмчике.

Догадался ли он, что она испытала ревность? Может быть, в тридцать лет она была уже не столь «прозрачна»? Может быть, в тридцать лет она была выше таких дурацких чувств, как зависть?

— Тори, — позвал он, — я хочу включить воду, чтобы мы могли приготовить горячий шоколад.

— Если ты настаиваешь… — пробормотала она.

Приезд сюда — не самая хорошая идея. Можно сказать, совсем не хорошая. Может, было бы более безопасно, если бы они остановили выбор на машине, но этот мотоцикл… и запах кожи, и эта близость к нему…

Ее руки, обхватившие его сильные плечи, ветер на лице, чувство полной свободы — все это заставило что-то внутри нее петь, словно усиливая ощущение света, в котором она купалась после стольких лет, проведенных в темноте.

Когда они подъезжали к дороге на озеро, она, противореча себе, стала надеяться, что он не повернет. Просто поедет дальше.

«Куда? — недовольно спросила она себя. — В Эдмонтон? Как романтично…»

Но ведь дорога все равно не будет длиться столько, сколько хотело бы ее сердце, — всю жизнь. И теперь она должна была сидеть в этом шезлонге, смотреть на звезды, И потягивать горячий шоколад… и притворяться.

Что она не чувствует себя выбитой из колеи.

Что она не чувствует себя взбудораженной. Что она не чувствует ревности к любой женщине, которая смотрела на него и встречала его улыбку.

Что не думает о его скором отъезде, а ее сердце не замирает каждый раз, когда она вспоминает о том, что будет после того, как все пункты письма окажутся выполненными.

Случилось так, что вот уже пять дней в ее душе царила весна, так же как и вокруг нее. Повсюду были вспаханная земля, трепещущая молодая зелень, маленькие листики, поющие птицы. В воздухе витала надежда.

Пока Адам не появился, она совершенно не понимала, что живет без надежды. Что ее жизнь стала скучной и предсказуемой — без малейшего шанса на приключения и хоть какое-то изменение.

Это было то, что она хотела. После смерти Марка она почувствовала почти безумную потребность держать все под контролем. Каждый вечер в одно и то же время она ложилась в постель. Каждое утро она ела одни и те же хлопья на завтрак. Ей даже не нравилось переставлять мебель. Ничего не должно было меняться, пока она сама этого не захочет. Она так жаждала безопасной и предсказуемой жизни, что ее собственный мир сделался скучным и безрадостным.

А потом появился Адам, и она почувствовала, как жажда жизни разлилась по ее венам.

Загудели водопроводные трубы, и из крана брызнула вода, оставляя непривлекательные ржавые пятнышки на рубашке Тори. «Ну вот, — подумала она. — Вот что происходит, когда не знаешь, что случится, — беспорядок. Большой неуправляемый беспорядок».

То, что случилось и с ее волосами. Она твердо решила, что не будет ничего поправлять, не будет расчесывать волосы. Зачем? Она все равно никогда не сможет соперничать с миллионом великолепных женщин, готовых броситься к его ногам. Зачем прихорашиваться? Чтобы поразить его?

«Чтобы добиться еще нескольких поцелуев от него», — радостно ответил тихий внутренний голос.

«Я не хочу его поцелуев!» — ответила она голосу.

«Врешь!»

«Дай я разберусь сама! Он уезжает. Скоро. Скорее всего, сегодня. И я…»

— Тори, с кем ты там разговариваешь?

— Ни с кем, — крикнула она, с отвращением глядя, как рука, не слушая разума, потянулась за расческой.

— Я пойду добуду дров. Становится довольно холодно. Может, удастся развести огонь.

Ужин. Огонь. Горячий шоколад. Загорающиеся звезды. И самый красивый в мире мужчина, с которым можно разделить все это. Хотя она жалела, что сказала ему об этом. О том, что считает его красивым. Как будто он и сам не знал!..

После долгой и не слишком успешной борьбы с волосами Тори присоединилась к Адаму во дворе.

Он был прав. Становилось прохладно, и она уже дрожала — от холода, а вовсе не оттого, как он выглядел, когда рубил дрова.

Настоящий мужчина. Необыкновенно сильный. Топор взлетает над головой и опускается вниз так ритмично, как будто он танцует какой-то танец. Дрова раскалываются пополам с сухим треском.

Адам, кажется, любовался сам собой — ему доставляла удовольствие эта игра мускулов. Он хорошо справлялся с работой. Вскоре рядом с ним выросла аккуратная горка дров. Если он продолжит в таком духе, у ее родителей будут дрова на весь сезон.

Она посмотрела на домик. В сравнении со зданиями, которые строились теперь по берегам озера, он выглядел довольно невзрачно. Это был маленький квадратный сруб из кедровых бревен. Дом стоял под раскидистыми соснами и тополями. Окно, на которое она сейчас смотрела, выходило на озеро. С одной стороны было маленькое крылечко, на котором рядом, одно к другому, стояли родительские кресла. Глядя на них, она неожиданно почувствовала тоску. Родители прожили вместе, бок о бок, вот уже почти сорок лет. Ее мама, как в молодости, любила отца, а он до сих пор дразнил ее, как будто она была молоденькой девчонкой, которая все время краснела от смущения.

Когда Тори вышла замуж за Марка, она осознала одну закономерность. Любовь растет медленно, но верно.

Коттедж на озере. Дети, которые бегут к воде.

На какое-то мгновение она почти увидела и услышала их — воображаемых детей, бегущих среди деревьев. Несущихся на лужайку. Кричащих и с брызгами кидающихся в воду. Плещущихся. Галдящих. Удирающих друг от друга.

Она заглядывает в будущее, видя там детей, которых у нее никогда не было? Или в прошлое, где она, Марк и Адам так долго играли на берегах озера?

— О чем печалишься, подруга? — Адам свалил рядом огромную гору дров.

Она вздрогнула и заметила, что он уже перенес кресла на лужайку.

Он подошел к ней, улыбаясь, как улыбался в те годы, когда делал что-нибудь непростительное — например, бросался в воду в новых брюках. Он улыбался, и ее печаль растаяла, как будто ее никогда и не было.

— Думаешь о нем? — спросил Адам.

— Обо всех нас. Обо мне, тебе, Марке, маме, папе и всех прошедших годах.

— Я тоже. Дом кажется меньше, а деревья — больше. И кажется, что среди них бегают призраки и смеются.

Она оглянулась на него в изумлении, но он смотрел на деревья — с каким-то задумчивым, отстраненным выражением на лице.

— Я больше никогда не испытывал такие чудесные моменты, — признался он. — Моменты, когда все было так невозможно хорошо. Я как будто вижу наши летние дни, проведенные здесь, наполненные каким-то золотым светом, кипением жизни. Ближе всего к этому я оказываюсь тогда, когда сажусь на свой мотоцикл и качу в одиночестве по дороге. И сегодня утром… Можешь назвать меня сумасшедшим, но так было этим утром, когда мы пускали змея.

Снова она почувствовала испуг. Потому что она тоже испытала это золотое чувство, которое он описал. И здесь, на озере, в пору детства, и в тот день, когда она вышла за Марка, и потом, когда они неслись с Адамом по тропинке, как разогнавшаяся торпеда, и над ними летел змей.

— Смотри, уже темнеет. Давай посмотрим, кто первый засечет звезду, — предложил он.

Он протянул руку, и казалось самым естественным сейчас опереться на нее. Он посадил Тори в кресло, укутал в одеяло, а потом разжег огонь.

Языки пламени взметнулись, затанцевали в небе, которое было уже густого синего цвета.

— Вот она! — закричала Тори.

Он отвернулся от огня и посмотрел на небо.

Венера мерцала, ее свет то становился ярче, то ослабевал.

— Загадай желание, — посоветовал Адам.

Она посмотрела на него — на его лице отражалась пляска огня, глаза мерцали. Он стоял перед ней — высокий, безумно красивый.

Она загадала желание. Такое очевидное, что краска бросилась ей в лицо.

Глупое желание. Такое загадала бы романтичная школьница. Настолько сильное, что не было слов выразить его, и только чувства били через край. Чувства, связанные с теми детьми, что когда-то бегали здесь между деревьев, со щекоткой и смехом. И с этой внезапно появившейся верой.

Верой во что? В любовь? В вечность? В него? Адама Рида?

Глупо и неосуществимо, но именно этого она желала всем сердцем.

Кресло сзади нее скрипнуло под его весом, и она почувствовала, что он ищет ее руку на одеяле.

Как в ту первую ночь. И как в ту первую ночь, он нашел ее руку, и все стало хорошо.

— Мне не хватает Марка, — тихо сказал Адам.

— Мне тоже.

Стояла абсолютная тишина, и только звезды зажигались одна за другой.

— Может быть, он там, где-нибудь на Орионе, — сказала она после долгого молчания. — Как ты думаешь?

— Раньше я вообще об этом не думал. А теперь постоянно.

— И?..

— Не знаю, Тори. Разум говорит, что когда все кончено — все кончено. Тебя закапывают в землю, и ты становишься прахом, но…

— Но?..

— Но сердце говорит, что мой разум — самое глупое, что есть во мне.

Она рассмеялась.

— Тори, мое сердце говорит, что он с нами. В нас, какими мы стали, потому что нам выпало счастье знать его. И даже больше — как будто он здесь, смотрит на нас. И до сих пор любит. Как будто нас греет эта любовь.

— Как в том старомодном выражении… Любовь не знает границ.

— Точно. — Он резко встал, как будто ему вдруг стало неудобно сидеть. — Я хочу приготовить горячий шоколад.

— Хорошо.

Тори сидела во все сгущающейся темноте, смотрела на огни на озере. Она откинула голову и посмотрела на звезды. Они казались сегодня особенными. Как будто танцевали и смеялись. Как будто знали секреты мироздания и все судьбы и не могли скрыть радость от этого знания.

Он вернулся, тихо и неожиданно вынырнув из темноты, но она почувствовала его приближение. Как будто воздух наполнился его присутствием.

Он дал ей чашку шоколада и устроился на кресле позади.

— Я счастлив, что я здесь, — сказал он. — У меня не было времени, чтобы просто сидеть и наблюдать за миром. У тебя по-другому. Ты чувствовала мир через твои цветы…

Она не думала так, но знала, что это правда. Она видела щедрость природы, использовала ее созидательный дух — и только это давало ей единственное удовлетворение последние годы.

Он подбросил дров в огонь, и искры заплясали в ночном воздухе.

А затем он напомнил ей об этом мире.

— Нам скоро нужно ехать, Тори. Становится действительно холодно, и мне будет жалко, если ты превратишься в ледышку, сидя на мотоцикле.

Ей казалось, она не могла замерзнуть, но когда неохотно выбралась из-под одеяла, то поняла, что это не так. Он смотрел за огнем, пока она сходила в дом и все прибрала.

— Воду можно не перекрывать. Вряд ли трубы замерзнут, — крикнула она из дома.

— Не будь так уверена, — сказал он, войдя в дом и позволив стеклянной двери захлопнуться позади него.

Они закрыли домик и в мерцающем свете догорающего костра и звезд пошли к мотоциклу.

Она подумала о загаданном желании. Кажется, оно может не осуществиться.

Внезапно она вспомнила, как они когда-то ехали сквозь тьму на его мотоцикле. Это кончилось его предложением выйти за него замуж.

Которое она отклонила. Она вздохнула, он пристально посмотрел на нее и застегнул куртку.

«Все, — подумала она, — все кончено».

«Все кончено», — подумал он и застегнул молнию куртки до конца. Он еще раз взглянул на небо, усеянное звездами, и постарался заглушить нарождавшееся чувство сожаления.

Условия выполнены. Обязательства сняты.

Она ждала около мотоцикла, и он вспомнил ту давнюю ночь, когда они стояли там вдвоем в темноте.

Это была сумасшедшая ночь.

Он чинил мотоцикл, и в четыре часа утра каким-то чудом тот ожил. Адам не мог не поделиться переполнявшей его радостью. Так что он постучался в окно спальни Тори, и она выглянула, заспанная и довольная, совсем не раздраженная, хотя сразу же заявила ему, что ей рано утром нужно на занятия в университет.

— Не думай об этом, — сказал он тогда. Пообещал ей ночь волшебства и легко уговорил покататься.

Она вылезла из окна спальни, смеясь от радостного возбуждения, движимая страстью к приключениям. Ей нравилось иногда быть шальной девчонкой.

Они сели на мотоцикл и направились в Банф, к горам, которые были похожи на мамонтов. Они были пепельно-серыми, а первые краски зари сделали их верхушки розовыми. Адам свернул с дороги, остановил мотоцикл, и они притаились и смотрели. Лось, величественный и могучий, тихо прошел по дороге перед ними.

Адам никогда не чувствовал, ни раньше, ни потом, такой уверенности в том, что все делает правильно.

Они были в согласии со Вселенной.

Дорога, мотоцикл, гора, лось, рассвет. И она. Человек, которого он любил больше всего на свете, разделяет счастье с ним.

И он знал, что все это время хотел только этого. Чтобы она разделила с ним все, что предложит им жизнь.

И поэтому он попросил ее выйти за него замуж.

И увидел радость на ее лице, такую сильную, что был уверен тогда в ее положительном ответе. А потом радость исчезла. Игра света, наверное. Она неожиданно словно испугалась чего-то, и все рухнуло.

Они даже не поехали дальше в Банф.

Она сказала ему, еле сдерживая слезы, держа его за руку, что нет, она не может выйти за него.

Абсолютно точно. Нет.

И вскоре после этого Тори с Марком объявили о свадьбе. Об их свадьбе.

— Ты ведь тоже об этом думаешь? — неожиданно спросил он. — Да?

Она отступила от него, опустила голову, рассматривая свои ботинки.

— Думаю о чем?

Он пододвинулся к ней. Она никогда не могла одурачить его.

— О ночи, когда мы ехали в Банф…

Он увидел слезы, сверкнувшие в ее глазах.

— Да.

«Перестань! — советовала ему часть его, которая была благородной. Перестань. Разве ты не видишь, как расстраиваешь ее?»

Но другая его часть не могла остановиться.

— Почему? — спросил он.

— Адам, пожалуйста, не надо!

— Ты не любила меня?

— Ты же знаешь, что любила!..

— Ты не любила меня так, как любила его?

— Это нечестный вопрос.

— Я хочу знать!

— Адам!..

— Прошу тебя! — Он услышал мольбу в своем голосе, и ему стало стыдно.

— Дело было не в тебе, Адам. И не в Марке. Дело было во мне.

— Я не понимаю.

— Я бы никогда не сделала тебя счастливым.

— Ты бы не сделала меня счастливым?!

— Нет.

— Когда я просил сделать меня счастливым? Люди не делают друг друга счастливыми.

— Давай скажу это по-другому. Ты бы не был счастлив со мной.

— Как ты можешь говорить это?

— Адам, я скучная. Я всегда была скучной. И, наверное, всегда буду.

Он уставился на нее.

— Ты — скучная?!

— Ты попросил меня под влиянием момента. Ты не обдумал все это. Совсем.

— Я никогда ни о чем другом и не думал. С двенадцати лет.

— Ты просто был разгорячен и возбужден. Если бы я сказала «да», мы бы, наверное, поехали в ближайший мотель.

— Я никогда не думал о тебе как о мотельной девочке, — мрачно сказал он. Хотя не смог бы отказаться от такого удовольствия — поразвлечься с ней. Ему было двадцать два года. Он все время думал о сексе.

— Адам, я пытаюсь сказать тебе, что я самая обычная из всех женщин.

— Нет!

— Да, так и есть!

Они ссорились. Он осознал, что они стояли здесь в темноте и ссорились из-за того, с чем было покончено. В этом не было смысла. Кровь отлила от ее лица, и на носу выступили веснушки, видимые даже в темноте.

Ему хотелось чем-нибудь поразить ее. Виктория Брэдбери — обычная?!

«Виктория Митчелл», — напомнил он себе.

— Залезай на этот проклятый мотоцикл! — сказал он.

Она залезла.

Он ударил ногой по педали. Хотел немедленно уехать и оставить ее навсегда. Сесть на ближайший рейс до Торонто и забыть, что он когда-либо встречал эту ужасную, раздражающую, разрушающую все, изводящую его женщину!

За ударом по педали раздался странный, скрежещущий звук — и больше ничего. Он снова ударил по педали и опять услышал только прерывистый скрежет.

Адам посмотрел на звезды. Теперь наступила его очередь думать, что он слышит смех Марка.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Адам смотрел, как Тори пересекла двор и поднялась по ступенькам домика. Она открыла дверь и вошла, и дверь захлопнулась за ней.

Он зажег фары мотоцикла.

Правда в том, что Адам почувствовал некоторое облегчение.

Он знал мотоциклы и знал, как чинить их.

Первый раз за пять дней он чувствовал себя в своей тарелке. Проблемы были его специальностью. Ты используешь свои ум и опыт для их решения.

Юридические проблемы. Механические проблемы.

Но другие — вроде тех, что связаны с женщиной, которая сейчас гордо прошествовала в дом, — были для него неразрешимыми.

Проблемы, которые касались чувств, были неприятными проблемами. Необычными и неясными.

Насвистывая, он нашел инструменты и начал работать.

В домике было холодно. Тори через стеклянную дверь могла слышать, как он насвистывает «Джингл Белз». У нее возникло чувство, что сейчас в любой момент может случиться что-то непредвиденное.

Он казался счастливым — там снаружи, разбирая этот мотоцикл на кусочки.

Это разозлило ее. Ужасная ночь, которая никак не закончится из-за дурацких проблем с мотоциклом!

Тори вышла через заднюю дверь к свежесложенной горке дров и набрала поленьев. Она бросила дрова перед печкой в домике и яростно порвала газету. Потом добавила щепок, разожгла огонь.

На самом деле эта ночь не была ужасной. Она была совершенно волшебная. Ей казалось, что, если поднять руки, можно достать звезды, которые сияли в небе над ними. Ей казалось, будто они исследователи Вселенной, летящие среди звезд. Она чувствовала необыкновенное родство с Адамом.

Давным-давно университетский профессор, имя которого она забыла, рассказывал им про пиковые эксперименты, названные так в связи с тем, что испытывали альпинисты, когда достигали горного пика, к которому стремились.

И она всегда будет думать об этой ночи так. Пиковый эксперимент.

Момент, когда Адам предложил выйти за него, был самым захватывающим — как будто она втянула невероятно чистый, прозрачный воздух в легкие с самой высокой вершины мира. Как будто она стояла на вершине скалы, прямо над пропастью, оглядываясь назад и наслаждаясь мыслью о возможном полете.

Она почувствовала тогда такую радость, какую раньше никогда не испытывала.

Даже сейчас Тори могла точно воспроизвести все в памяти. На его темных волосах плясал лунный свет, плечи под черной кожей куртки были расслаблены, поношенные джинсы облегали мускулистые ноги. Она могла вспомнить его глаза — темные и загадочные, так пристально смотрящие на нее, что даже годы спустя, вспоминая их, она начинала дрожать.

Она посмотрела на его руки, сильные и красивые, и на мгновение представила, что будет, если они поженятся.

Всего несколько минут назад она обвинила его в том, что его предложение было вызвано лишь возбуждением. Может, тогда он и не испытывал этих чувств? Может, это были только ее ощущения. Она встречала в книгах выражение «полуобморочное состояние» и считала, что для нее это абсолютно невозможно, это привилегия истеричных дамочек.

Но в ту ночь, глядя на него, желая его, чувствуя непреодолимый огонь, разгоравшийся внутри, она была слишком близка к «полуобморочному состоянию».

Может быть, она потеряла пресловутый контроль над собой, полностью отдалась во власть чувств? Какое-то безумие! Адам всегда был импульсивен. Его привлекательность и заключалась в способности полностью отдаваться любому моменту, предложенному жизнью. Он даже выход в магазин за молоком мог превратить в забавное приключение. Адам был парнем, который мог сделать скучнейшие моменты самыми яркими.

Он сделал то, что чувствовал тогда, задумываясь над своими словами не больше, чем перед прыжком с обрыва, — предложил ей выйти за него.

Может быть, пытаясь удержать волшебство момента на всю жизнь? Если бы другая девчонка ехала с ним на мотоцикле, он бы тоже ей предложил? Кто знает, о чем он думал?

Тори знала только, что после этого сумасшедшего прилива радости, после этой борьбы с пламенными языками страсти, которая бушевала в ее душе, тут же пришли сомнения, сомнения, сомнения…

Ее родители давали пример поведения, и, насколько она знала, они никогда ничего не делали в порыве чувств.

Но сегодня он сказал, что ни о чем другом не думал с двенадцати лет. Что это было сделано совсем не импульсивно.

За обедом выяснилось, что ее родители не возражали бы, если бы она вышла за Адама. И тогда это была бы совсем другая история.

Тори усмехнулась и бросила в жадное пламя большое полено. Как будто кто-то в двенадцать лет может уже знать, на ком он женится! Но все же она не могла обвинить его во лжи, потому что Адам никогда не лгал.

То, что она сказала ему сегодня, было абсолютной правдой: она видела себя обычной девчонкой, не готовой принимать вызовы, которые бросала жизнь, полная приключений и неожиданностей.

Она думала, что он будет путешествовать по миру и взберется на Гималаи. Она думала, что он будет мчаться по прериям на необъезженных мустангах. Она представляла, что он освоит серфинг в теплых водах Гавайев и научится говорить по-испански — в Испании. Она ждала, что он отправится в путешествие на Восток — ознакомиться с буддизмом и пообщаться с далай-ламой.

Она думала, что в его жизни не будет места для такой, как она, которая будет мешать ему. Которая будет бояться пробираться через джунгли. Которая будет есть в восемь, в полдень и в семь. Которая любит чистые простыни и одну и ту же кровать.

Она хотела стабильности.

Тихая любовь, которую она испытывала к Марку, казалась той самой долгой и спокойной любовью, какую уже много лет испытывали друг к другу ее родители. Такая любовь помогает воспитывать детей и позволяет состариться вместе в креслах, стоящих рядом.

И никаких мотоциклов!

Огонь погас, и Тори неожиданно почувствовала себя уставшей. Измотанной от всех этих эмоций, которые терзали ее последние пять дней.

Когда она пошла искать место, где можно было бы прилечь, то обнаружила, что остальная часть домика по-прежнему невыносимо холодная, поэтому сдернула с кровати матрас и положила его перед огнем. Она поискала, но нашла только одно одеяло — то, в которое сама была завернута. Она положила его на матрас и заползла под него.

А потом закрыла глаза и приказала себе заснуть.

Но вместо этого вспомнила о письме Марка Адаму.

Марк думал, что она любила Адама больше, чем его. По-другому, защищала она себя. Не больше, а по-другому.

Она услышала ругательства снаружи и не могла не улыбнуться.

А потом, вдруг, поняла правду.

Не по-другому!

Она любила Адама больше. Всегда.

Слезы наполнили ее глаза, потекли по щекам, ведь она сейчас признала то, что Марк всегда понимал.

Она любила Адама и боялась силы этой любви. Боялась горных вершин, куда возносил ее Адам. Боялась упасть с этих недосягаемых высот.

Что все это значило теперь?

Он уезжал. Если бы не этот дурацкий мотоцикл, он бы уже, наверное, уехал.

Зачем копаться в прошлом?

Она поняла. Она должна была пройти через это, чтобы двигаться дальше, прежде чем вступит в будущее.

Она должна была признать ту дикую и безрассудную часть себя, которая была так похожа на Адама.

Ту часть, которая хотела бы сказать «да» — покорению горных вершин и бешеной езде на мотоцикле, путешествию по всему миру с рюкзаком за плечами. Часть, которая сказала «да» во время этой спонтанной поездки в четыре часа утра. Ее собственный мир был до обидного ограничен, но она могла бы открыть эти границы, если бы не боялась своих чувств.

Со все еще мокрыми щеками она снова подумала о письме.

«Но теперь она знает немного больше о жизни и не откажется получить то, что ей предложит жизнь».

Но она боялась. «Учитывая то, — сказала она себе, — что жизнь мне ничего не предложила».

Адам выполнил свои обязательства по отношению к ней. И больше не предложил ничего.

Кроме маленького проблеска в ее душе. И в его. Как это он хотел жениться на ней с двенадцати лет?

Прошел час, а сна все не было. Она подложила дров и слышала, как Адам то насвистывает «Джингл Белз», то ругается.

Прошел еще час, она то засыпала, то просыпалась.

Когда она снова проснулась, он стоял в дверях, потирая руки и дуя на них. Она видела, что он дрожал, а потом услышала, как дождь барабанит по крыше.

— Удалось починить? — спросила она сонно.

— Нет.

Он подошел, посмотрел на нее и улыбнулся.

У него была полоска грязи на щеке, а в улыбке было что-то такое близкое и беззащитное, что ей казалось — она будет согревать ее всегда.

— Ложись в постель, Адам, — сказала она. — Мы обдумаем это утром.

Он зевнул и огляделся.

— В постель? Ты имеешь в виду, с тобой?

Она рассмеялась.

— Это единственное одеяло. И единственный огонь. А ты замерз.

— Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь… — прорычал Адам.

— Я собираюсь спать, — резко сказала она ему. — И ты тоже.

Он посмотрел на нее.

Ее сердце колотилось. Она действительно играла с огнем. Часть ее хотела этого. Измучить его. Чтобы он потерял контроль над собой. Владеть им физически. Но даже тогда, когда часть ее так сильно хотела этого, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет, разум говорил «нет». Что она никогда не получит Адама таким способом. Физическое обладание никогда не удовлетворит ту часть ее души, которая страстно желала обладать им полностью.

Ту часть ее, которая хотела обладать им с тех пор, когда ей было двенадцать лет.

Она закрыла глаза. Не видеть этот соблазн. Вот он стоит около нее, такой сильный, такой уверенный, такой высокий, такой мужественный.

Он куда-то ушел, и она услышала звук льющейся воды.

А затем он вернулся, с обнаженным торсом, в потертых джинсах, облегавших мускулистые ноги.

Она боролась с искушением попросить его снять все это.

Он откинул одеяло и нырнул под него.

Она чувствовала тепло его кожи, хотя он даже не дотрагивался до нее. От него пахло дождем и машинным маслом, и это опьяняло.

Его грудь была шире, чем она помнила, каждый мускул отчетливо выделялся. В отблесках пламени его кожа казалась бронзовой, и ей так хотелось дотронуться до нее. Она стиснула кулаки, чтобы не поддаться искушению.

— Что с мотоциклом? — прошептала она.

— Да кто его знает!

Его голос был хриплый, и она знала, что он хочет коснуться ее, но чувство, что ей не завладеть им навсегда, останавливало ее, заставляло терпеть.

— Когда начался дождь? — спросила она, пытаясь поддерживать обычную беседу, которая заставит ее рассудок победить гормоны, игравшие в ней.

— Около часа назад.

Лаконично. Нейтрально.

Она сомневалась, что будет достаточно слов, но она должна была сказать их.

— Адам…

— Да?

— Прости меня. Прости, что я сделала тебе больно…

Она старалась не смотреть на него. И старалась не нарушать возникшую тишину потоком ненужных слов, которые приходили ей в голову.

— Ты поступила правильно. — Его голос охрип. — И выбрала правильного парня.

— Прости, я обвинила тебя в том, что ты сделал это импульсивно, обвинила, будто у тебя был какой-то свой мотив. Мне очень жаль. Я зря предположила, что ты планировал закончить все это вечером в мотеле. Ты ни разу не проявил ко мне неуважение за все то время, что я тебя знала.

Тишина.

Она глубоко вздохнула и закончила прерывающимся голосом:

— Это было настоящим благословением — быть любимой двумя такими замечательными мужчинами, как вы.

— Тори, не говори ничего…

Она сделала бы многое, чтобы избавить Адама от невыносимой боли, которую ощущала в его голосе, но она знала, что это не в ее силах.

Они лежали рядом, изо всех сил сдерживаясь, не касаясь друг друга.

Она знала, что все это — пускание змея, смех, дуракаваляние — было ради именно нынешнего момента.

Момента, когда можно было построить мост, ведущий к любви, которая по прихоти судьбы пошла не той дорогой.

В темноте она чувствовала, как Адам напряжен. А потом вздохнул.

— Иди ко мне, — скомандовал он мягко.

И она тут же подчинилась. Она прижалась к нему, вцепилась, как будто он был спасительным плотом в бушующем море, или могучим дубом, неподвластным порывам ветра, или твердой скалой в зыбучих песках.

Он не пытался поцеловать ее, лишь крепко прижимал к своему телу. Такому горячему, мускулистому, прекрасному. И если бы он только позволил, она бы исследовала каждый его сантиметр… Но он не сделал этого.

Внезапно его напряжение как будто исчезло. Он задышал глубоко и спокойно, поцеловал ее в макушку, а потом заснул.

Утром, когда она проснулась, место рядом с ней было пусто. В окно врывался солнечный свет, огонь в печке давно погас. Она вдохнула запах кофе и, услышав ровный звук мотора, снова закрыла глаза, не решаясь возвращаться к действительности.

Адам уставился на мотоцикл, озадаченный. Вчера, когда он пытался завести его под проливным дождем, абсолютно ничего не получилось. Он сдался и пошел в дом. А теперь, без малейших усилий с его стороны, большая машина гудела под ним, как будто никогда ничего и не ломалось.

Он выключил мотор и завел мотоцикл снова. Все было в порядке.

Он покачал головой. Все это ненормально. Машина сбивала его с толку, но его эмоции — нет.

Что-то очень важное случилось этой ночью.

Он вошел. Она спала на матрасе около огня. Он остановился и смотрел на ее лицо, озаренное пламенем, оно снова казалось юным. Как будто в ее жизни никогда не было трагедии. Значит, его миссия была успешной?

Он не пришел в восторг, услышав ее предложение спать с ней рядом. На одном матрасе и под одним одеялом. Секс, естественный между мужчиной и женщиной их возраста, при этом исключался. Любой другой на его месте решил бы, что это наилучший способ снять напряжение и согреться. Но он представил себе, как она выглядела бы обнаженной, и сразу согрелся.

Адам пошел в ванную и умылся.

И пока он фыркал от ледяной воды, ему пришло в голову, что ее просьба присоединиться к ней на матрасе говорила о том, о чем он мечтал долгое время.

Она доверяла ему.

Может, это было даже более важно, чем ее ночной экстаз в его объятиях.

Как мог он провести с ней ночь? Это все слишком усложнило бы. И сделало бы немыслимым его полет в Торонто.

Нет, отношения с Тори заставили бы его серьезно задуматься об обязательствах.

Даже юношей он знал, что если бы поддался тому ощущению, которое эта девочка вызывала в нем, и довел бы дело до логического завершения, то столкнулся бы с серьезными вопросами.

Например, что он будет делать дальше в жизни? И что будет делать она со своей жизнью?

Ему казалось, что он всегда знал ответы на все эти вопросы.

Он не врал ей сегодня. В двенадцать лет он вверил ей свою судьбу. Полностью. Не сходя с дороги. Никого больше не желая и никогда даже не допуская возможности жить без нее.

Он просто надеялся решить вопрос позже. Но ее повторный отказ уничтожил бы его. Погасил бы тот маленький огонек надежды, который тлел в нем.

И теперь, зная, что у него нет ни малейшей надежды заснуть, несмотря на усталость, он вернулся и лег рядом с ней.

Она сладко пахла. Ее лимонный запах смешивался с запахом дыма. Это опьяняло. Ему хотелось заключить ее в объятия, но его джинсы были мокрые, и он не хотел, чтобы она замерзла.

И что-то еще сдерживало его. Какая-то уязвимость этой женщины.

Сегодня ночью она объяснила все. Она жалела, что причинила ему боль тогда, под звездным небом по дороге в Банф.

Адам же и не думал, что его предложение будет неожиданным для нее. Ему казалось, она знала, что он чувствует, и чувствовала то же самое.

Ее отказ полностью сломил его.

Считая, что восстановить их прежние отношения невозможно, он был поражен тем, как простые слова, сказанные ею сегодня, отозвались в его сердце. Боль, беспокоившая его все эти семь лет, неожиданно исчезла.

То, как она произнесла эти слова, показывало, что ей действительно очень жаль. Когда он осмелился посмотреть на нее, он увидел следы слез на щеках. И понял, что так и не простил ее. Простить ее полностью значило бы причинить себе невыносимую боль. Но зачем он все-таки вернулся сюда?

Только лишь для того, чтобы заставить ее смеяться? Или чтобы излечить их сердца?

Его мысли потекли легко и свободно, стали чистыми и невероятно ясными. Перед тем как заснуть, Адам уже точно знал, какой был настоящий секрет Виктории. Все эти годы он думал, что она больше любила Марка, а это было совсем не так.

Адам знал, почему уехал тогда и не возвращался. Он смотрел на себя, вооруженный этим знанием, и ему нравилось то, что он видел: человека, который, несмотря на невыносимые муки, смог остаться преданным своим двум лучшим друзьям.

Он почувствовал ее сладкое тепло, прижал ее к себе и ощутил огромную и бурную радость. Он не знал, что готовит ему будущее.

Но этого момента было достаточно.

«Адам кажется этим утром другим», — подумала Тори, наблюдая за ним. Похожим на мальчишку и счастливым. Как будто он сбросил груз с плеч.

— Тебе правда нужно было выбрать какую-нибудь профессию, связанную с мотоциклами, — сказала она ему.

Он улыбнулся.

Он смотрел на нее, и она заметила радостное оживление в его темных глазах, как будто исчезли все эти годы и они снова были юными и жизнь еще не готовила им тяжелых испытаний.

Она была вынуждена отвести глаза, потому что его оживление делало ее счастливой.

— Ты возвращаешься домой сегодня? — спросила она, думая, что его ответ поможет ей выбрать между радостью и страхом.

— Я не знаю, — сказал он, пристально глядя на нее, как будто только от нее все и зависело. Он взобрался на мотоцикл, и тот взревел.

— Как ты его починил? — спросила она.

Он покачал головой и пожал плечами, как будто был не причастен к этому волшебству.

Она забралась на заднее сиденье и прижалась щекой к его плечу. Ей хотелось бы, чтобы эта поездка длилась вечно.

Опять это слово. Вечно

Каким-то образом ее радость и ее страх были связаны с этим словом. И с Адамом.

Утро было сырым. Все выглядело чисто вымытым. Казалось, что обратное путешествие будет дольше, чем путь сюда. Наверное, она просто хотела, чтобы оно длилось бесконечно — и они бы мчались сквозь время вместе.

Он оставил ее перед домом и помахал рукой. И не сказал, когда они увидятся снова.

Если вообще увидятся.

Она вошла в дом, и все вещи, которые еще вчера казались такими родными и приносили утешение, радость, были теперь ненужными. Она осталась одна.

Она послушала сообщения на автоответчике — предложения по поводу цветочных композиций, вопросы о цветочных композициях, заказы на которые были просрочены. Затем раздался голос мамы, она спрашивала ее о поездке в домик.

Неожиданно ей пришло в голову, что нужно поговорить с мамой.

Мама налила ей кофе, а затем пошла к столешнице и поставила свежесрезанные цветы в вазу, брызнув серебристыми каплями.

— Ну как наш домик? — спросила она через плечо, пытаясь, как заметила Тори, не казаться слишком заинтересованной.

— Все в порядке.

— А что вы там делали?

— Смотрели, как появляются звезды. Ты же знаешь.

— Я не знаю, — сказала мама, удивленно приподнимая брови.

— Не то, что ты думаешь, — сказала Тори, покраснев. — Правда, мама.

— Ну, просто я звонила тебе вчера поздно вечером, и никто не ответил. Я всего лишь поинтересовалась.

— Мотоцикл сломался. Пришлось остаться. Мама!

— Я ничего и не сказала! — Она подошла к столу, поставила цветы и села напротив Тори.

— Как будто нужно что-то говорить. Ты же знаешь, все мамы боятся этого для своих дочерей до свадьбы.

— Свадьбы?! — удивленно спросила ее мать.

Тори не ответила, повертела чашку в руках, затем подняла глаза и задала вопрос, который вертелся у нее на языке:

— Как бы ты отнеслась к тому, если бы я вышла замуж за Адама, а не за Марка?

— Меня всегда удивляло, что ты этого не сделала, — мягко сказала ее мама.

Тори открыла рот от изумления.

— Дорогая, не то чтобы я сомневалась в твоей любви к Марку, просто вы с Адамом всегда были особенными. С искрой, которую иные люди ищут всю жизнь, но так и не находят.

— Марк знал… — прошептала Тори.

— Да. Я думаю, знал.

— О господи!

— Мы все знали, Тори. Все, кроме Адама. Что ты любила его больше.

— Я боялась этой безумной любви.

— Я знаю, солнышко!

— Он был такой необузданный.

— Ты этого хотела, — мягко сказала ее мать.

— Я любила Марка. Я никогда не обманывала его.

— Есть так много видов любви, Тори, — как цветов в моем саду. Твоя любовь к Марку была хорошей. Она была сильной и нежной. Ты не предашь его, если сейчас выберешь другого. Это было бы тем, что он хотел для тебя.

— О, мама, но Адам не…

— Ты спрашивала его?

— Но это он должен был спрашивать меня!

— Он однажды сделал это, дорогая!

— Откуда ты знаешь?

— Мама кое-что знает. Просто знает. Тори, не жди, что он положит свое сердце к твоим ногам снова. По крайней мере пока ты не дашь понять, что хочешь этого. Ты дала ему понять?

— Конечно, нет.

— Дорогая…

— Да, мама.

— Не нужно. Не нужно прятать то, что ты чувствуешь к нему.

— Я должна сказать ему?

— Доверься ему, — посоветовала мать.

— Я боюсь.

— Ну тогда возвращайся в свой домик и делай цветочные композиции и не думай об этом.

— Но я не могу не думать.

— Жизнь предлагает тебе нечто чудесное, Тори. Но ты должна иметь достаточно мужества, чтобы принять это.

Тори поняла, что она снова выбирает не ту дорожку, потому что всегда боялась брать от жизни все что можно.

Марк сказал, что она знает теперь немного больше о жизни и не будет бояться.

И вдруг Тори перестала бояться.

Она знала, где остановился Адам. Он все еще там? Или уже уехал? Собирался ли он хотя бы попрощаться?

Она уже вышла из маминого дома и направлялась к своей машине, но неожиданно ей захотелось бежать.

На полпути она поняла, что все еще в той несвежей одежде, в которой была вчера вечером. И волосы из-за этого шлема до сих пор в ужасном виде.

Спрашивая его номер в гостинице, она усмехнулась при виде явного чувства превосходства, которое возникло на лице у портье.

Адам был еще здесь.

И ему всегда было все равно, как она выглядела. Адам видел только ее сердце.

И она собиралась сказать ему. Прямо сейчас. Что она любила его. До сумасшествия. Дико. Всегда.

Она хотела броситься в его объятия и попросить его жениться на ней. Она хотела…

Тори постучала в дверь его номера. Она отметила, что интерьер был шикарный.

Для нее. Она подозревала, что все, чем он стал, было для нее слишком шикарным.

Дверь открылась.

Самая прекрасная женщина, которую она когда-либо видела, стояла в проеме. Ее волосы были глянцево-черные, а глаза синие как сапфир. На ней была элегантная одежда, наверное, от какого-нибудь известного модельера. Она была высокая, стройная и сильная. Женщина, которая подходила для любых приключений.

Это была амазонка Адама.

И то, что Тори собиралась сказать ему, умерло у нее внутри. Сразу вслед за секундной надеждой: может, Адам не любит ее?

Она почувствовала стыд за свое собственное высокомерие. Она предположила, что Адам не любит эту женщину. Как мог он не любить женщину такой невероятной красоты? Лишь только потому, что его мотоцикл был одноместным и его девушка не ездила с ним?

Такая женщина будет ездить на своем собственном мотоцикле. Рядом с ним. Не позади него.

— Да? — отозвалась женщина, удивленная появлением Тори и ее видом.

Тори слышала звук душа позади нее.

— Извините, ошиблась номером, — прошептала она и резко захлопнула дверь, чтобы женщина не заметила слез, которые навернулись на глаза.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Адам, тут приходила какая-то девушка, пока ты был в душе. Нет, женщина, хотя была чем-то похожа на девчонку. Она сказала, что ошиблась номером, но мне показалось, что…

Адам замер.

Тори.

— Как она выглядела? — спросил он осторожно.

— Рыжие волосы. Кудряшки. Щенячьи глаза.

Он пробормотал слово, которое всегда заставляло Тори смеяться. Кэтлин нахмурилась.

— Адам?

— Кэтлин, мне нужно рассказать тебе всю историю.

— И мне кое-что нужно тебе рассказать. Поэтому я и приехала. Сделаем это за ланчем?

Что он хотел действительно сделать, так это помчаться за Тори. Но он знал, что все потеряно, когда вернулся в отель и застал здесь Кэтлин.

Нечестно, если бы Кэтлин думала, что у них есть хоть какое-то будущее.

Почему приходила Тори?

Он с трудом воспринимал то, что говорила ему Кэтлин за ланчем. Что-то о старом друге из колледжа, появившемся неожиданно, и у них снова что-то там завязалось, и это было абсолютно невероятно…

— У нас никогда так не было, Адам, — сказала она печально. — Как бы я ни хотела этого для нас, я ничего не могла сделать.

Он оглянулся на какой-то звук.

— Что? — спросила она. — Господи, Адам, ты выглядишь так, как будто увидел привидение.

— Не увидел, — пробормотал он, — но слышал, как оно смеется.

— Расскажи мне об этой девушке, — сказала Кэтлин с улыбкой в глазах. — Адам, ты выглядишь не так, как несколько дней назад. Моложе. Нет, не моложе. Даже не знаю, как сказать…

И он рассказал ей о письме. И о Марке. И о Тори.

— Ты любишь ее, — уверенно сказала Кэтлин. — Вот что появилось в твоем лице и чего я не видела раньше.

Адам ничего не ответил.

— Что ты собираешься делать?

Адам промолчал, и Кэтлин рассмеялась.

— О, Адам, ты так похож на своего отца! Помнишь, когда Ханна заинтересовалась им и мы удивлялись, как он сопротивлялся ей, хотя и я, и ты, и весь мир видели, что они — прекрасная пара.

— Я помню.

— Это семейное?

— Может быть.

— Ты должен пойти к Тори и сказать ей, что ты чувствуешь! Что ты всегда чувствовал.

— Я однажды сделал это…

— Адам, ты боишься? Ты?!

— Умоляю, не будем об этом.

Кэтлин накрыла его руку своей.

— Я видела кое-что в ее глазах сегодня, когда открыла дверь.

— Что ты видела?

— Что тебе абсолютно нечего бояться!

Часом позже он посадил Кэтлин в такси, поцеловал в лоб и попрощался с самыми лучшими пожеланиями. Он огляделся. На обычном месте не было маленькой продавщицы цветов, и на секунду он испугался, что ему придется добывать их где-нибудь еще.

А потом он заметил продавщицу, снующую среди машин; ее лицо просияло, когда она увидела его. Ее корзина была полна цветов.

— Мне нужно, чтобы ты для меня кое-что сделала. — Когда он рассказал что, она открыла рот от удивления, а потом ее глаза наполнились слезами.

— Это будет моя зарплата за месяц. Вы же не делаете это просто для меня, правда? Вам они действительно нужны, да?

— Мне они действительно нужны.

— Но вы могли бы купить их где-нибудь подешевле.

— Я знаю.

— Вы хороший человек, — прошептала она.

— Я надеюсь.

— Я думаю, эта девушка заслуживает вас.

Он улыбнулся.

— Она заслуживает!

Тори лежала на кровати. Она все еще не сменила одежду. Полведерка «Грецкого ореха» стояло около нее на полу с воткнутой в него ложкой.

Было слишком рано, чтобы есть мороженое.

Работал телевизор. Мыльные оперы.

Никогда в жизни она не смотрела мыльные оперы, но сейчас даже испытывала удовольствие от идиотских взаимоотношений, что были на экране.

Она старалась не заплакать и шмыгала носом.

В дверь позвонили, но она не обратила никакого внимания на этот звонок.

Позвонили еще раз. И еще. Потом в дверь заколотили.

— Разбей ее, — тихо сказала она злоумышленнику. — Убей меня. Я готова.

— Эй, леди, открывайте!

Она узнала голос. Неохотно встала, подошла к окну гостиной и откинула занавеску. Дэниел стоял на крыльце. Он помахал ей рукой.

Тори задернула занавеску.

Господи, она выглядела просто ужасно! И не собиралась открывать дверь.

— Откройте, миссис Митчелл!

Откуда он знает ее имя?

— Все мое будущее зависит от этого!

Вздохнув, она побрела к двери и резко открыла ее.

— Смотрите, — сказал он, отступив и драматичным жестом указывая на дорогу.

За ним, припаркованный, стоял велосипед с прицепом. Пассажирское отделение было переполнено цветами. Дорога была усыпана цветами.

— Я чувствовал себя идиотом, когда ехал на этой штуке по улице, — сказал он, улыбаясь.

Она уставилась на него, потом на цветы и снова на него.

— Старичье играет по-крупному. Он сказал, что устроит меня в хорошую школу. И что из меня получится хороший адвокат! Из меня!

На мгновение ее собственная боль исчезла, и она смогла увидеть надежду, счастье в глазах Дэниела.

— Ты будешь хорошим адвокатом!

— Ха! Между прочим, моя семья, насколько я помню, была по ту сторону закона. Я — адвокат?!

— А почему бы нет?

Паренек понизил голос:

— А вы знаете, сколько может получать хороший адвокат?

— О нет, даже не догадываюсь.

Он сказал ей.

— В день?

Он засмеялся.

— За час!

— Так это твое школьное поручение — доставлять цветы? — спросила она, удивившись.

— Вот бы с вами поговорить через год или два, — сказал Дэниел счастливо. — Мне кажется, он все это делает для меня, потому что я ему нравлюсь, но я теперь просто обязан ему помочь, правда ведь?

— Я не знаю ничего. А зачем они? Цветы?

— Леди! Для вас!

— О!

Конечно, широкий жест. Торжественное прощание. Сделаться незабываемым, как будто он уже таковым не был!

— Так он уехал?

Ей нужно было знать.

— Уехал? — не понял парень.

— Ну в смысле, вернулся обратно?

— Обратно куда? — Дэниел был озадачен.

— Домой. В Торонто.

Дэниел покачал головой.

— Да, он вернулся. Обратно. Прямо к вашему забору.

Она уставилась на него в ужасе. Рука потянулась к волосам.

— Да, на голове — кошмар, — кивнул Дэниел. — И в уголке рта следы от мороженого. Вот здесь. — Он коснулся своей губы.

— О господи! — Дверь захлопнулась перед его лицом.

— Что мне делать со всеми этими цветами? — взмолился Дэниел перед закрытой дверью.

Она не знала, куда кинуться сначала. Побежала в ванную. Бесполезно делать что-то с прической. Помчалась в спальню. Нужно было переодеться. Нужно было…

— Торрри!

Она задрожала. Это был крик человека, которому больно. Она выглянула из окна спальни. Он лежал на земле, держался за ногу и стонал.

Тори вылетела из задней двери.

— Что ты наделал? — спросила она, падая рядом с ним на колени.

Ее волосы закрыли ему глаза. Она откинула их.

— Прости, — сказал он, глядя на нее снизу, — я все починю.

— Да я о тебе.

— Кажется, я вывихнул лодыжку. Мы действительно слишком старые для этого, Тори.

— Слишком старые для чего?

— Ты знаешь.

— Боюсь, что нет.

— Зачем ты приходила в мой отель?

— Я забыла свой бумажник. На мотоцикле. Но это неважно. Там все равно не было денег.

— Я ничего не видел, — сказал он подозрительно. — Как можно забыть что-то на мотоцикле?

— Ты меня обвиняешь во лжи?

— Да.

— О!

— Ну и?

— Ну и… что?

— Зачем ты приходила в мой номер?

— Хотела встретить твою подружку. Знаешь, она очень милая.

— Можешь помочь мне подняться?

Она не хотела снова касаться его. Она боялась. Но помогла ему.

Он тяжело оперся на нее и медленно поковылял к дому.

— Зачем ты приходила в мой номер? — спросил он, когда она помогла ему сесть около стола.

— Хочешь кофе?

— Не очень. Она больше не моя девушка.

— Она не?..

— Нет. Она встретила старого друга. И там все серьезно.

— О! Она встретила…

— Да. Зачем ты приходила, Тори?

— Кое-что сказать тебе.

— Что?

— Ты так ведешь себя в зале суда?

— Да. Они до сих пор называют меня Бульдог Рид. Что ты хотела мне сказать?

— Я уже забыла.

— Нет, не забыла!

— Давай поставим вопрос по-другому. Если бы я и помнила, я бы тебе не сказала.

— Я не уйду отсюда, пока не скажешь.

— Нет, уйдешь.

— Нет, не уйду.

— Ну давай, продолжай в том же духе! — Она скрестила руки на груди. — Печенья хочешь?

— Если ты испекла, то нет.

— Не очень хорошо так говорить женщине, которой хочешь добиться.

— Добиться кого? Тебя? Почему это ты так думаешь?

— А как насчет цветов?

— Просто пытаюсь помочь паре бедных ребят попасть в колледж.

— Ты без ума от меня, — сказала она.

На его губах появилась легкая улыбка.

— Это то, что ты мне хотела сказать?

— Да, то, что ты без ума от меня и хочешь провести всю свою жизнь со мной — гоняясь по спальне, чтобы пощекотать мне пятки.

— И ты пришла мне сказать это?

— Примерно.

— Примерно?

— Есть один момент. — Она глубоко вздохнула. — Вместо слова «ты» можешь поставить «я». Я без ума от тебя.

— О, Тори!

Она кинула взгляд на его красивый профиль, затем посмотрела на цветы, пытаясь понять, что это значит. О, Тори! Это могло абсолютно ничего не значить. Она кладет свое сердце к его ногам, а он предпочитает ничего не отвечать.

— А когда ты поняла это? — спросил он тихо, когда молчание стало невыносимым. — Что ты без ума от меня?

Она глубоко вздохнула. Была не была. Почему не рассказать ему? Почему бы не рассказать обо всем?

У нее появился второй шанс. Появился выбор: или сказать ему правду, или выживать с помощью «Грецкого ореха» и мыльных опер.

Это может закончиться именно так. Или не так.

Ей бы хотелось, чтобы она по крайней мере хорошо выглядела. Она встала и коснулась головки львиного зева, сосредоточенно рассматривая его.

Он молчал, не желая облегчить ей признание.

— Я понимала это всегда, — еле слышно сказала она, — с первого дня, когда встретила тебя.

Краем глаза она видела, что он не удивлен, как она ожидала. Он легонько кивнул.

— Ты знал, — сказала она мягко.

— Догадался. Прошлой ночью.

— Как?

— Просто вдруг пришло в голову. И я понял, что Марк всегда знал, почему я оставался вдалеке. Я любил тебя и не мог притворяться, что это не так. И я уехал. Марк знал, что я не смогу причинить тебе боль. И ему. Благослови Господь его душу, он считал это моим подарком ему.

— Это был твой подарок ему, — сказала она тихо. — И мне. Ты знаешь, рано или поздно я бы отвернулась от него и посмотрела на тебя, и весь мир увидел бы мои глаза. И когда он болел, я иногда ощущала ужасное одиночество, мне так хотелось, чтобы ты приехал. А потом я была рада, что ты не появлялся.

— Ты бы никогда не предала его, Тори?

— Ты же знаешь.

— Это не в твоем характере.

— Надеюсь, нет. Я рада, что ты не подверг меня такому испытанию.

— Почему ты вышла за Марка? — спросил он.

Она смотрела на цветы и на стол, который сделал Марк, вспоминала его тихую улыбку, и спокойную жизнь, и то, как она чувствовала себя с ним. Защищенной. Любимой.

— Потому что я любила его, — мягко сказала она.

Адам кивнул.

— Это не было ошибкой — выйти за него.

Слезы бежали по ее щекам.

— Я знаю.

— Да, было именно так. Ты не выбрала не того человека. Есть какой-то жизненный порядок, и ты следовала ему, когда выбрала Марка. Этот выбор был дарован тебе небом, если хочешь. Любовь, у которой были свои место и время.

Она кивнула. Слезы лились потоком из ее глаз. Адам подошел к ней и так же, как в то, первое утро, поднял ее на руки и гладил пальцами волосы, а ее слезы капали ему на грудь.

Он разговаривал с ней. О любви и о том, как это прекрасно. Единственная сила, которая может изменить мир к лучшему. О том, что он верит: настоящая любовь никогда не приносит боль, только исцеляет.

О том, какой сильной сделала ее любовь к Марку. Лучшей, чем она была прежде.

— А теперь наша очередь быть вместе, — сказал Адам. — Сделать мир лучше, просто любя друг друга.

Она посмотрела на него. Его лицо было мокрое от ее слез.

— Ты просишь меня выйти за тебя замуж?

— Да.

— О, Адам, как может быть одна женщина так награждена! Как могут двое мужчин так любить одну женщину?!

— Это должна быть совершенно особенная женщина.

— Но это не я. Я самая обычная.

— О, Тори!

— Я не понимаю, что означает «О, Тори!».

— Означает, что ты не видишь в себе то, что видит целый мир.

— Чего я не вижу?

— Любви. Которая сияет в твоих глазах и в твоем сердце и озаряет всех, с кем ты общаешься. Которую ты вкладываешь в эти цветочные композиции, которую ты вложила в свои дом и сад! Вокруг тебя то, что ты есть. Красота.

— Не говори так, когда мои волосы выглядят ужасно!

— Красота! — твердо повторил он.

— Я не хочу жить в Торонто, — сказала она.

— Смешная, я же тоже не хочу!

— А где ты хочешь жить?

— А ты?

— Знаешь, той ночью по дороге в Банф, когда ты говорил про то, чтобы объехать мир, ты имел в виду просто путешествия или твой мотоцикл? — (Он мягко засмеялся.) — Это то, что я хотела бы сделать.

— Ты?!

— Адам, я была в безопасности всю свою жизнь. Я подавила в себе ту часть, которая хотела взбираться на горы и учиться серфингу. Я хочу ездить на диких лошадях и учить испанский в Испании.

Он смотрел на нее и смеялся.

— Ты потрясен? — спросила она.

— Нет. Я всегда знал, что единственным твоим желанием было прыгнуть на мотоцикле с обрыва вместо меня.

— А почему бы нет?

— Просто тебя нужно было подтолкнуть.

— Ты собираешься меня подтолкнуть? — спросила она.

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что Марк это уже сделал.

Это была правда. Странно, но именно тихий и надежный Марк был тем, кто рассказал ей, что жизнь коротка. Чтобы прожить ее полноценно, нужно рисковать. И нет никаких гарантий, и нет безопасного пути.

Кроме того, надо следовать велению собственного сердца.

В дверь позвонили, но они словно не слышали. Позвонили снова.

— Это, наверное, Дэниел, — сказал Адам. — Может быть, хочет чаевых.

— Предложи ему получить сначала образование, — сказала она.

— Я уже сделал это.

— Он сказал, что ты обещал устроить его.

— Да, я сделаю все, что смогу. Если смогу.

— Адам, хватит притворяться плохим парнем.

— Ну, если ты меня направишь на путь истинный…

— Ни за что, — сказала она с улыбкой. — Марк уже сделал это.

В дверь снова позвонили.

— Какой настойчивый! — сказал Адам. — Он правда замечательный ребенок. Для парня, который ходит в школу хорошо если один раз в неделю из пяти, он очень умный и сообразительный. Я вчера видел некоторые его работы, когда отвозил мотоцикл.

— Он прямо как кто-то еще, кого мы оба знали, — сказала она сухо.

В дверь снова позвонили.

— Я больше не могу. — Тори встала и, пройдя через кухню, остановилась на мгновение и огляделась.

Она подумала, будет ли скучать по всему этому, и неожиданно поняла, что не будет. Она всегда сможет заменить свой дом тем, что предлагает приключение.

Если когда-нибудь приключение будет — а это зависит от Адама.

В дверь снова позвонили, она подошла и открыла ее.

Там оказался не Дэниел.

— Я с трудом пробрался к вашей двери через все эти цветы, — сказал мужчина с раздражением.

Тори не могла заставить себя извиниться. Перед домом было море цветов, и они сильно пахли.

— Возьмите для своей жены, — предложила она, открывая стеклянную дверь и взяв конверт, который протянул ей мужчина.

— Нет, спасибо, — недовольно сказал тот. — Распишитесь здесь.

Она расписалась. Конверт был из юридической конторы, о которой она никогда не слышала. Мужчина развернулся и стал аккуратно пробираться между букетами.

— Ну возьмите немного цветов! — крикнула она. — Это может изменить всю вашу жизнь!

Он обернулся с таким видом, словно собирался отказаться снова. А потом как будто увидел цветы в первый раз.

— Вот эти очень симпатичные, — сказал он неуверенно, выбирая букет из красных роз.

Она улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ немного смущенно и понюхал розы.

Хорошо, может быть, вся его жизнь и не изменится, но он хотя бы улыбнулся.

Она вернулась к Адаму.

— Это был не Дэниел! Это из юридической конторы. Вот. Прочитай. Я все равно ничего не пойму.

Адам взял письмо. Адрес фирмы был ему знаком. Он вскрыл конверт и прочитал:

— «В соответствии с пожеланием нашего клиента мистера Марка Митчелла документ вручается вам в назначенный срок».

Он поглядел на Тори. Она смотрела на него широко открытыми глазами.

— Что это? — спросила она.

За официальным письмом, отпечатанным на стандартном бланке, оказался листок другой бумаги, голубого цвета.

— Это письмо, — сказал Адам, — от Марка.

— Читай!

— «Дорогие Тори и Адам…»

— Откуда он знал, что мы будем вместе?

— Он знал, что случится, если ему удастся соединить нас.

— Адам, читай!

— Я прочту, если перестанешь меня перебивать.

— Хорошо, хорошо!

«Дорогие Тори и Адам.

Поздравляю.

С любовью, Марк».

— Это все?

Адам перевернул листок и кивнул.

— Он никак не мог знать, что ты только что попросил меня выйти за тебя замуж.

— Мой разум говорит то же самое. Но сердце утверждает, что он знал. Всегда знал. И он рад за нас, Тори. И хотел, чтобы мы это знали.

— Он правда приглядывает за нами, — прошептала Тори в изумлении. — Как ты думаешь, он всегда будет предостерегать нас от ошибок?

— Я думаю, каждый раз, когда на горизонте покажется рикша или сломается мотоцикл, мы будем знать, что в этот момент он здесь.

Она рассмеялась.

В этот момент он был здесь. Марк смеялся с ними.

Тори посмотрела на Адама и почувствовала, как что-то расцветает в ней, словно бутон, который ждал солнца. Из глубокой и богатой почвы ее грусти и сердечной боли пробивалась невероятная радость. Любви невозможно сопротивляться.

Любовь всегда была важнейшей победой в жизни. Всегда.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.