/ / Language: Русский / Genre:thriller / Series: Джонатан Рэнсом

Правила обмана

Кристофер Райх

Кристофер Райх родился в Токио, образование получил в США, несколько лет работал в крупных швейцарских банках в Женеве и Цюрихе; с 1995 года он профессиональный писатель. Райх — автор семи романов, один из лучших современных мастеров остросюжетного шпионского детектива, чьи книги сравнивают с произведениями таких мастеров, как Роберт Ладлэм, Фредерик Форсайт и Том Клэнси. «Правила обмана» — захватывающий остросюжетный роман о хитросплетении политических интриг и всепроникающей паутине обмана. Американец Джонатан Рэнсом — хирург в международной гуманитарной организации «Врачи без границ», проводит отпуск в Швейцарских Альпах. В горах погибает его жена Эмма. Через сутки на ее имя приходит конверт с багажными квитанциями. С этого момента Джонатан Рэнсом становится объектом повышенного интереса со стороны международных спецслужб и мишенью для профессиональных киллеров. Какие тайны скрывала от него жена — женщина, которой он верил как себе? Шаг за шагом Рэнсом все глубже проникает в мир шпионов и спецагентов, новейших военных разработок и глобального терроризма, — мир, где каждый не тот, кем он кажется, и где цель всегда оправдывает средства.

Кристофер Райх

Правила обмана

Пролог

Холодный ветер, налетевший на равнину, принес на своих сильных крыльях одинокую бабочку. Удивительное насекомое порхало, то поднимаясь высоко в небо, то опускаясь ближе к земле. Сверху желтые крылья покрывала тончайшая черная сеточка. Имя этого прекрасного экземпляра тоже было необычным, под стать внешности: Papilio Argus.

Бабочка летала над разделительной полосой, над охранным ограждением, по которому бежал электрический ток, над витками колючей проволоки. Там, за оградой, раскинулось пестрое поле диких цветов. Нигде не было видно ни домов, ни сараев — вообще ни одного строения вокруг. Лишь едва различимые под цветочным покровом свежие земляные насыпи свидетельствовали о недавних работах.

Несмотря на невероятно долгий путь, бабочка не обращала на цветы никакого внимания. Ее не привлекала ни их ароматная пыльца, ни сладкий нектар. Она поднималась все выше и выше, будто пищей для нее был сам воздух.

Там она и парила — переливающийся желтый флаг в пронзительно-синем небе. Ни на секунду не опустилась она, чтобы передохнуть на лавандовом кусте или утолить жажду в стремительном потоке, который несся через плодородные луга, сбегая с суровых величественных гор. Она ни разу не вылетела за периметр ограждения, охватывающего площадь один квадратный километр. Радостно порхая над цветущим лугом, она летала взад и вперед, день за днем, ночь за ночью, без еды, без воды, без отдыха.

Спустя семь дней с севера налетел жестокий ветер наши. Он скатился с гор и пронесся над равниной, набирая силу и скорость, сметая все на своем пути. Перед его безжалостным натиском бабочка, изрядно потрепанная полетами внутри периметра, оказалась беззащитна. Очередной порыв ветра подхватил, закружил и, швырнув оземь, разбил хрупкое создание.

Патрульный пограничник, выхватив взглядом желто-черное пятно на грязной дороге, остановил свой джип. Осторожно приблизившись, он опустился на колени. Перед ним лежала бабочка, не похожая ни на одну из тех, что ему доводилось видеть раньше. Она была крупнее обычной бабочки, а ее крылышки были сделаны из тончайшего металла. Разделенную надвое пушистую грудку скреплял зеленый шнур. Озадаченный пограничник взял свою находку в руки и тщательно осмотрел ее. Как и все, кто здесь работал, он был прежде всего инженером и только затем — и то скрепя сердце — солдатом. Увиденное заставило его содрогнуться.

В грудке находился аккумулятор размером с рисовое зерно, а к нему присоединялся микроволновый передатчик. Отогнув ногтем край оболочки, он увидел пучок оптико-волоконных проводов не толще человеческого волоса.

«Нет, не может быть! Не так скоро», — пронеслось у него в мыслях.

Вскочив, патрульный кинулся к джипу. В голове все перемешалось — мысли, предположения, объяснения, теории. Все это не имело значения. Споткнувшись о камень, он рухнул на землю, но тут же вскочил, торопясь к машине. Каждая минута могла стоить жизни.

Когда он вышел на связь с руководством, его руки тряслись.

— Мы обнаружены.

1

Джонатан Рэнсом смахнул снег с солнцезащитных очков и посмотрел на небо. Еще немного такой погоды, и беды не миновать. Снег валил все сильнее и сильнее. Ветер швырял в лицо ледяной песок. Знакомые очертания скалистых вершин, опоясывавших высокогорную альпийскую долину, исчезли за армадой грозных туч.

Шаг за шагом он поднимался по склону на лыжах, все больше наклоняясь вперед. Нейлоновый «тюлений мех», подшитый к лыжам, не давал им проскальзывать на снегу. Специальные крепления обеспечивали широкий шаг. Высокому, широкоплечему Джонатану было тридцать семь. Плотная шерстяная шапка скрывала копну волос, в которых уже серебрилась первая седина, а солнцезащитные очки — глаза цвета черных оливок. Зато четко очерченный рот и двухдневная щетина были хорошо видны. Старая куртка горнолыжного спасателя — он всегда ходил в горы только в ней — дополняла его облик.

Позади, в красной парке и черных штанах, карабкалась по склону его жена Эмма. Она продвигалась рывками: три шага — отдых, затем два шага — отдых. Они едва прошли половину пути, а она, похоже, уже выдохлась.

Развернув лыжи поперек склона, Джонатан воткнул палки в снег. Он сложил руки рупором и крикнул жене, чтобы она остановилась. Но сквозь завывания ветра Эмма, вероятно, не слышала его: опустив голову, она из последних сил продолжала свое восхождение.

Джонатан немного спустился навстречу ей. Крутой и узкий склон с одной стороны ограничивала отвесная каменная стена, с другой — обрыв. Далеко внизу, из-под быстро летящих облаков, то и дело показывалась деревня Ароза, относившаяся к восточному кантону Граубюнден.

— Неужели всегда было так тяжело? — спросила Эмма, когда муж приблизился к ней.

— В прошлый раз ты поднялась первой.

— Прошлый раз был восемь лет назад. Старею.

— Да-а, тридцать два — это не шутка. Просто динозавр ископаемый. Ничего, доживешь до моих лет — вот тогда все действительно покатится по наклонной. — Достав из рюкзака бутылку воды, он протянул ее Эмме. — Ну, как ты?

— Еле живая, — ответила она, опираясь на палки. — Может, пора звать шерпов?[1]

— Страна не та. Здесь у них — гномы. Они умнее, но слабее. Сами справимся.

— Уверен?

Джонатан кивнул:

— Просто ты перегрелась. Сними на минуту шапку и выпей побольше воды.

— Будет сделано, доктор. — Она стащила с головы вязаную шапочку и принялась жадно пить из бутылки.

Джонатану вспомнилось их первое совместное восхождение восемь лет назад. Он — новоиспеченный хирург — только что вернулся из Африки, где служил в составе организации «Врачи без границ»; она — решительная английская медсестра, которую он привез с собой в качестве невесты. Перед тем как начать восхождение, он поинтересовался, был ли у нее подобный опыт прежде. «Небольшой, — ответила Эмма, — ничего особенного». Однако вскоре она первой взошла на вершину, продемонстрировав при этом навыки суперпрофессионального альпиниста.

— Ну вот, другое дело, — сказала Эмма, проведя рукой по волосам.

— Точно?

Она улыбнулась, но в ее зеленовато-карих глазах застыла усталость.

— Прости, — сказала она.

— За что?

— Я теперь не такая спортивная и только задерживаю тебя. И еще за то, что не ходила с тобой в последние несколько лет.

— Не говори глупости. Я очень рад, что ты рядом.

Эмма поцеловала его:

— Я тоже.

— Слушай, погода совсем испортилась, — уже серьезнее заметил Джонатан. — Может, вернуться?

Эмма отдала ему бутылку.

— Даже не думай, трус. Однажды я уже обошла тебя здесь, на горе. И вот увидишь, снова обойду.

— Спорим на деньги?

— Есть ставки и получше.

— Например? — Джонатан сделал глоток, отметив, что ему приятно слушать, как она болтает всякую чепуху.

Сколько это уже длится? Шесть месяцев? Или даже год, с тех пор как у Эммы начались страшные головные боли и она стала закрываться в темноте часа по четыре кряду. Он не мог назвать точный срок. Определенно до Парижа, а Париж был в июле.

Отогнув рукав, Джонатан посмотрел на свои многофункциональные часы: высота — 9200 футов, или 2804 метра, температура — минус 10 градусов Цельсия. Он уставился на показания барометра: давление падало на глазах.

— Что там? — спросила Эмма.

Джонатан убрал бутылку с водой в рюкзак.

— Прежде чем ситуация улучшится, она значительно ухудшится. Давай-ка отсюда сматываться. Ты уверена, что не хочешь вернуться?

Эмма решительно покачала головой.

— Ладно, иди вперед, я — следом. Только крепления поправлю.

Джонатан присел и вдруг увидел, как на загнутые концы лыж упала, рассыпавшись, пригоршня снега. За считаные секунды его лыжи сплошь покрылись снегом, а концы стали мелко подрагивать. Про крепления он тут же забыл.

Осторожно поднявшись на ноги, Джонатан посмотрел наверх: прямо над ним вздымался северный склон горы Фург — тысячефутовая стена из камня и льда, увенчанная щербатой вершиной. Преобладающие ветры намели к основанию отвесной стены рыхлый снег, и этот тяжелый снежный карниз имел вид самый угрожающий. Выражаясь по-научному, набрал критическую массу снега.

У Джонатана, опытного альпиниста, ходившего в Альпы, Скалистые горы и даже в Гималаи, мгновенно пересохло в горле. Он не раз попадал в передряги, проходил там, где другие не могли. И знал, когда стоит беспокоиться по-настоящему.

— Чуешь? Того и гляди обрушится, — встревоженно сказал он.

— Ты что-то слышишь?

— Нет. Пока нет. Но…

Где-то вдалеке… где-то над ними… над вершинами прокатился ухающий раскат. Горы содрогнулись. Он подумал о снежном наддуве на Фурге. Продолжительные холода превратили его в гигантскую смерзшуюся плиту весом сотни тонн. То, что он сейчас слышал, был не гром, но грохот оседающей плиты, продавившей нижний, более рыхлый и слабый слой.

Джонатан по-прежнему смотрел наверх. Однажды ему уже довелось побывать под лавиной: одиннадцать минут он пролежал, погребенный во мраке, не в силах пошевелить даже пальцем, настолько окоченевший, что не чувствовал вывихнутую ногу, задранную так, что колено оказалось чуть не у самого уха. И если сейчас он жив, то только потому, что товарищ успел заметить белый крест на его куртке за секунду до того, как его накрыла лавина.

Прошло десять секунд. Грохот умолк, ветер ослаб, и воцарилась жуткая тишина. Не говоря ни слова, Джонатан отцепил от пояса веревку и обвязал ее конец вокруг Эмминой талии. О возвращении теперь и думать нечего. Главное — как можно скорее убраться с пути лавины. Жестами он показал жене, что они будут двигаться строго к вершине и она должна идти за ним след в след.

— Поняла? — беззвучно спросил он одними губами.

— Поняла, — последовал такой же немой ответ.

Джонатан в темпе начал подъем. Каждые несколько шагов он бросал через плечо взгляд, проверяя, что Эмма не отстала. Снова поднялся ветер, на этот раз изменив направление на восточное. Снег летел прямо в лицо, пытаясь продраться сквозь одежду. Джонатан почти не чувствовал пальцев. Руки окоченели. Видимость сначала ухудшилась до десяти футов, а вскоре он и вовсе перестал видеть дальше собственного носа. Только боль, отдающая в бедро, придавала ему уверенности в том, что он продвигается вверх, прочь от ущелья.

Час спустя Джонатан добрался до хребта. Собрав остатки сил, он закрепил свои лыжи и помог Эмме пройти несколько последних футов. Поднявшись наверх, она рухнула ему на руки. Он крепко держал жену, пока она не отдышалась и снова могла стоять на ногах.

Здесь, на седловине между двумя вершинами хребта, ветер яростно набрасывался на них. Однако временами небо прояснялось, и тогда Джонатан на мгновение видел долину, которая вела к деревне Фрауэнкирхе и далее — к Давосу.

Пройдя на лыжах к дальнему концу перевала, он встал на краю уступа и посмотрел вниз. Футах в двадцати начинался крутой снежный скат, больше похожий на лифтовую шахту с выступающими по краям голыми камнями.

— Это Романов скат. Если спустимся, то все будет хорошо.

Скат получил свое название по имени проводника, погибшего здесь под лавиной во время спуска. Глаза у Эммы стали круглыми. Она с недоверием посмотрела на Джонатана и покачала головой:

— Слишком круто.

— Мы с тобой видали и покруче.

— Нет, Джонатан… Смотри, какой обрыв. Неужели нет другого пути?

— Сегодня нет.

— Но…

— Эм, либо мы убираемся с этого перевала, либо замерзаем насмерть.

Приблизившись к краю, она вытянула шею, чтобы хорошенько рассмотреть, что там внизу, и тут же отпрянула.

— А, была не была, — сказала она с деланой решимостью, — давай рискнем.

— Небольшой соскок, быстрый поворот — всего делов-то! Я же говорю, видали и покруче.

Эмма кивнула уже более уверенно. На секунду ей показалось, что все в порядке, и они вовсе не заигрывают со стихией, и она всю жизнь мечтала проверить свои силы на таком чудовищном, убийственном спуске.

— Ладно. — Джонатан снял лыжи и отстегнул «тюлений мех». Орудуя лыжей, как топором, он отколол здоровенный куб снега и бросил его через край.

Куб скатился по скату. В некоторых местах снег немного обсыпался, но наст был крепкий.

— Спускаешься сразу за мной, — сказал он.

Эмма встала рядом, концы ее лыж нависли над склоном.

— Отойди. — Джонатан спешно надевал лыжи. Эмма осмотрелась вокруг. Даже не глядя на нее, он почувствовал, что она что-то замышляет. — Пропусти меня вперед.

— Не все ж тебе отдуваться…

— Даже не думай.

— Помнишь?.. Побеждает тот, кто последним упадет.

— Эй… нет!

Эмма оттолкнулась, на мгновение зависла, неловко приземлилась на обледенелый склон и с шипящим свистом помчалась вниз. Спускается «плугом», руки слишком высоко, наклон корпуса недостаточный. Казалось, ее фигура неуправляема. Взгляд Джонатана приковали к себе камни, ограничивающие полосу ската. «Повора-а-а-чивай!» — беззвучно закричал он.

От камней Эмму отделяло всего десять футов. Пять. В следующий миг она прыгнула, мастерски развернулась в воздухе и изменила направление.

Джонатан вздохнул с облегчением.

Эмма промчалась по склону и сделала еще один безупречный поворот. Руки прижаты к телу. Ноги готовы отреагировать на любое препятствие. Усталости как не бывало.

Он торжествующе взмахнул рукой: у нее все получилось. Через тридцать минут они будут сидеть в ресторане «Штаффельальп» в Фрауэнкирхе за чашкой горячего кофе, смеяться и делать вид, что никакой опасности и в помине не было, а потом пойдут в гостиницу, упадут на постель и…

Эмма упала на третьем повороте.

То ли «поймала кант», то ли вошла в поворот на полсекунды позже, чем нужно, но лыжи налетели на камни. У Джонатана внутри все оборвалось. В ужасе он смотрел, как она катится вниз, оставляя за собой вспоротую борозду посредине склона и цепляясь руками за снег. Но склон оказался слишком крутым. И слишком обледенелым. Эмма соскальзывала все быстрее и быстрее. На бугре ее тело, словно тряпичная кукла, подлетело в воздух и рухнуло на снег. Она упала, неловко подвернув ногу, только в воздухе мелькнули лыжи, поднимая вверх снежный столб.

— Эмма! — закричал Джонатан и бросился вниз, широко раскинув руки.

На мгновение он потерялся в молочном тумане, не представляя, где верх, где низ, но затем, выровняв лыжи, миновал облако.

Эмма лежала в неестественной позе — ногами вверх, лицом в снег. Джонатан остановился в десяти футах от нее, снял лыжи и осторожно приблизился.

— Эмма, — позвал он, — ты меня слышишь?

Сбросив снаряжение, он опустился на колени, очистил от снега ее лицо и нащупал пульс. Четкий и стабильный. Достав из рюкзака запасную рубашку, Джонатан свернул ее валиком и подсунул под голову жене.

Эмма пошевелилась.

— Вот черт! — простонала она.

— Не двигайся, — велел ей Джонатан с привычной интонацией врача скорой помощи и принялся ощупывать ее ноги.

— Не трогай! — Лицо ее исказилось от боли.

Джонатан отдернул руку. В нескольких дюймах над коленом под тканью выпирало что-то острое. Он не сводил взгляда с уродливого выступа.

— Сломана, да? — Эмма часто моргала. — Джонатан, я совсем не чувствую пальцев ног. Больно. Очень-очень больно.

— Спокойно, дай я посмотрю.

Надрезав швейцарским ножом штанину, он осторожно раздвинул ткань. Сквозь термобелье торчал острый белый осколок, вся ткань вокруг была в крови, — открытый перелом бедренной кости.

— Ну что, очень плохо? — спросила Эмма.

— Да уж, — ответил Джонатан, доставая аптечку. Отсчитав пять таблеток адвила, он помог ей принять обезболивающее и запить его водой. Потом зафиксировал разрыв пластырем. — Нужно перевернуть тебя на спину, ногами вниз. Хорошо?

Эмма кивнула.

— Сначала я наложу шину, чтобы кость не сместилась. Ты пока просто полежи.

— Боже, Джонатан, а я, по-твоему, собираюсь куда-то пойти?

Джонатан вернулся вверх по склону за своими лыжами и палками. Приложив палки с обеих сторон ноги, он обрезал веревку и обвязал ею Эмме ногу у бедра и голени.

— Держи, — протянул он жене свой кожаный бумажник.

Эмма зажала его в зубах.

Медленно Джонатан начал затягивать веревку, пока палки плотно не прилегли к сломанной ноге. Эмма задержала дыхание. Закрепив второй конец веревки, Джонатан перевернул жену на спину и, поддерживая ее, подгреб ей под спину снег, утрамбовав его так, чтобы можно было сидеть.

— Так лучше? — спросил он.

Эмма всхлипнула.

Он тронул ее за плечо.

— Я вызову помощь. — Джонатан вытащил рацию. — Спасателям Давоса, — проговорил он, поворачиваясь спиной к ветру. — Докладываю об экстренной ситуации. На южном склоне Фурга, у подножия Романова ската, травмирован лыжник. Прием.

В ответ — тишина.

— Спасателям Давоса, — повторил он. — Необходима срочная медицинская помощь. Как слышите меня?

В ответ — завывание метели. Он попытался снова. И снова ничего.

— Погода, — сказала Эмма. — Попробуй на другой частоте.

Джонатан переключился на другой канал. Несколько лет назад, когда он работал лыжным спасателем в Альпах, он сам ввел в настройки рации частоты всех спасательных служб в этой зоне — Давоса, Арозы и Лензерхайде, а также полиции кантона, Швейцарского альпийского клуба и REGA — спасательной вертолетной службы, или «труповозов» на языке лыжников и альпинистов.

— Спасателям Арозы. На южной стороне Фурга травмирован лыжник. Необходима срочная помощь.

Снова никакого ответа. Он поднес рацию ближе. Индикатор питания мигал еле-еле. Он стукнул рацией по ноге. Лампочка в последний раз мигнула и погасла. Джонатан опустил руки:

— Все.

— Что — все? Рация? Ты же проверял ее вчера.

— Вчера она была в порядке. — Джонатан попробовал несколько раз включить и выключить рацию, но индикатор не загорался.

— Аккумулятор?

— Вряд ли. Я только вчера поставил новый. — Сняв перчатки, он открыл панель и осмотрел рацию внутри. — Аккумулятор здесь ни при чем. Дело в проводах. Блок питания не подсоединен к передатчику.

— Так подсоедини.

— Не могу. Во всяком случае, сейчас. Даже если бы у меня были инструменты, не уверен, что смог бы. — И он бросил рацию в сумку.

— А телефон? — спросила Эмма.

— Что — телефон? Здесь мертвая зона.

— Попробуй, — настойчиво попросила она.

Индикатор сети на мобильнике Джонатана показывал жирно перечеркнутую параболическую антенну. Но он все равно набрал номер REGA. Безуспешно.

— Ничего не получается. Черная дыра.

Несколько секунд Эмма смотрела на него, и Джонатан заметил, с каким трудом она старается держать себя в руках.

— Но мы должны связаться с кем-нибудь.

— Не с кем.

— Попробуй еще раз включить рацию.

— А смысл? Я же сказал: она сломана.

— Попробуй!

Джонатан присел рядом с женой:

— Послушай, все будет хорошо. — Он старался говорить как можно спокойнее. — Я спущусь и приведу помощь. Пока включен твой передатчик, я не потеряю тебя.

— Ты не можешь оставить меня здесь. Ты никогда не найдешь дорогу обратно, с передатчиком или без. Посмотри вокруг: не видно ни зги. Я замерзну. Мы не можем… Я не могу… — Она замолчала и, уронив голову на снег, отвернулась, чтобы он не видел, как она плачет. — Я почти прошла его… этот последний поворот… совсем чуть-чуть не вписалась…

— Все будет хорошо.

Эмма с надеждой взглянула на него:

— Да?

Джонатан вытер слезы с ее щек:

— Обещаю.

Он достал из рюкзака термос и, налив горячего чаю, передал его жене. Пока она пила, он взял ее лыжи и поставил их в снег позади нее буквой «X», чтобы их было видно издалека. Затем снял с себя спасательную куртку и накрыл ею Эмму. Сняв свою шапку, он надел ее поверх Эмминой, сильно натянув вниз, чтобы прикрыть ей шею. И наконец, выудив из рюкзака шерстяное одеяло, обернул им Эмму. На одеяле светились огромные ярко-оранжевые буквы «HELP» — на случай воздушной эвакуации. Но сегодня вертолеты летать не будут.

— Каждые пятнадцать минут выпивай немного чаю, — говорил он, держа ее за руку. — Ешь и не вздумай заснуть.

Эмма кивала, а ее руки мертвой хваткой вцепились в него.

— Помни о чае, — снова напомнил Джонатан. — Каждые пятнадцать…

— Заткнись и убирайся, — перебила она, в последний раз сжав его руку и отпустив. — Иди, пока я не струсила окончательно.

— Я скоро вернусь.

Эмма посмотрела ему прямо в глаза:

— Джонатан… не нервничай. До сих пор ты всегда выполнял свои обещания.

2

Недалеко от столицы и в трехстах километрах к западу от Давоса, в аэропорту Берн-Белп, снег валил с самого утра. Снегоуборочные машины деловито сновали по взлетно-посадочным полосам, сгребая целые снежные горы — уродливые пародии на Альпы.

На западном конце четвертой полосы группа мужчин поглядывала в небо. Это полицейские ждали посадки самолета, чтобы произвести арест.

Человек лет пятидесяти на вид стоял чуть в стороне от других. Маркус фон Даникен — коренастый, сурового вида мужчина с коротко стриженными черными волосами — вот уже шесть лет возглавлял Службу анализа и профилактики, более известную как САП. Именно САП обеспечивала внутреннюю безопасность страны, защищая ее от экстремистов, террористов и шпионов. В США подобную функцию выполняет ФБР, а в Соединенном Королевстве — МИ-5. Фон Даникен поежился: он надеялся, что самолет приземлится скоро.

— Какова ситуация? — спросил он стоящего рядом майора пограничной службы.

— Через десять минут они будут над полем. Видимость нулевая.

— А что с самолетом?

— Один двигатель отказал. Другой перегревается. Борт заходит на посадку.

Фон Даникен вглядывался в небо. Прямо над взлетной полосой в тумане замигали желтые посадочные огни. Несколько секунд спустя из тумана показался самолет — «Гольфстрим G-4» из Стокгольма. Его бортовой номер N415GB хорошо знали все западные разведслужбы. Этим самолетом переправили имама Абу Омара, таинственно исчезнувшего в Милане в феврале 2003 года, из Италии в Германию, а затем в Египет — для допроса его же соотечественниками.

На нем в тюрьму Солт-Пит на авиабазе в Баграме, неподалеку от Кабула, летел немецкий гражданин ливанского происхождения — Халед аль-Масри, арестованный в Македонии. Впоследствии выяснилось, что он не тот террорист Халед аль-Масри, которого все разыскивали.

«Одна удача. Один провал. Обычные ставки в наши дни, — думал фон Даникен. — Важно, что ты остаешься в игре».

Самолет тяжело ударился о взлетно-посадочную полосу, из-под шасси во все стороны полетели вода и лед. Двигатель взревел.

— Сволочи самоуверенные! — тихо выругался щуплый, невысокого роста человек в круглых профессорских очках и с довольно длинными рыжеватыми волосами. — Не терпится взглянуть на их физиономии. Пора преподнести им хороший урок. — Мужчину звали Альфонс Марти, и он был министр юстиции Швейцарии.

Марти в качестве марафонца представлял Швейцарию на Олимпийских играх в Сеуле в 1988 году. К финишу он пришел последним, от жары ноги казались резиновыми, дрожали и покачивались, как после трехдневного запоя. Еще раньше врачи пытались снять его с дистанции, но он каким-то образом прорвался сквозь них. Как только Марти пересек финишную черту, он тут же свалился без сил, и его сразу отправили в больницу. И в наши дни находились такие, кто видел в нем героя. У прочих же был иной взгляд на эту историю: его называли дилетантом, который успешно маскировался под профессионала.

— Теперь — никаких ошибок, — продолжил Марти, сжав руку фон Даникена. — На карту поставлена наша репутация. Швейцария не может позволить себе такое. Мы — нейтральная страна. И настало время напомнить об этом. Ты не согласен?

Фон Даникен, достаточно повидавший на своем веку, ничего не ответил, только поднес к губам рацию: «Без моего приказа ничего не предпринимать».

В ста футах от него, за рекламными щитами, притаилось несколько полицейских машин. Фон Даникен посмотрел налево. Другой рекламный щит прикрыл от любопытных глаз бронетранспортер с десятью вооруженными пограничниками. Глава спецслужбы был против демонстрации силы, но Марти и слушать ничего не хотел. Министр юстиции долго ждал этого дня.

— Пилот запросил разрешение на высадку людей, — доложил майор-пограничник. — Диспетчер направляет их к таможенному терминалу.

Фон Даникен и Марти сели в самый обычный автомобиль без каких-либо опознавательных знаков и направились к месту стоянки самолета. Остальные поехали за ними в другом автомобиле. «Гольфстрим» съехал с посадочной полосы и приблизился к таможенному терминалу. Фон Даникен подождал, пока самолет остановится окончательно.

— Всем подразделениям! Начать операцию!

Бело-синие лучи врезались в грифельное небо. Полицейские автомобили, вынырнув из своих убежищ, окружили самолет. БТР занял отведенную ему позицию и навел на воздушное судно орудие пятидесятого калибра. Из транспорта высыпали бойцы спецназа и, образовав полукруг, взяли под прицел дверь самолета.

«И весь этот цирк из-за простого факса», — думал фон Даникен, вылезая из седана. Он проверил, что пистолет стоит на предохранителе.

Три часа назад «Оникс» — швейцарская спутниковая система перехвата информации — перехватила факс, посланный в Дамаск из сирийского посольства в Стокгольме, с перечнем лиц на борту самолета, следующего рейсом на Ближний Восток. Всего четыре человека — пилот, второй пилот и два пассажира. Один — агент правительства США, другой — террорист, которого разыскивали правоохранительные органы двенадцати западных стран. За считаные минуты новость отправилась по электронной почте к фон Даникену и Марти.

И дальше не пошла — появился еще один разведэпизод, помеченный грифом «Мер не принимать». Пока борт, о котором идет речь, не сообщил швейцарской авиационно-диспетчерской службе о неполадках в двигателе и не запросил экстренной посадки.

Передняя дверь самолета открылась, и из фюзеляжа опустился трап. Марти поспешил вверх по ступеням, за ним следовал фон Даникен. В дверном проеме показался пилот. Министр юстиции предъявил ордер:

— Мы располагаем информацией о том, что вы перевозите заключенного в нарушение Женевской конвенции о правах человека.

Пилот едва взглянул на официальный документ.

— Ошибаетесь, — ответил он. — У нас на борту, кроме моего второго пилота и мистера Паламбо, никого.

— Никакой ошибки, — возразил Марти. Он отодвинул пилота в сторону и прошел в самолет. — Мы не позволим использовать территорию Швейцарии для чрезвычайной экстрадиции.[2] Инспектор фон Даникен, обыщите самолет.

Фон Даникен пошел по проходу самолета. В одном из кожаных кресел сидел одинокий пассажир — белый мужчина, лет сорока, бритоголовый, с широченными плечами и холодными серыми глазами. С первого взгляда было понятно, что это человек не робкого десятка, вполне может постоять за себя. Из окна, у которого он сидел, отлично было видно солдат спецназа, окруживших самолет. Но похоже, его это не особенно беспокоило.

— Добрый день, — поздоровался фон Даникен по-английски. Он говорил свободно, но с заметным акцентом. — Вы — мистер Паламбо?

— А вы?

Фон Даникен представился и показал удостоверение:

— У нас есть основания подозревать, что вы перевозите заключенного по имени Валид Гассан. Это так?

— Нет, сэр, не так. — Паламбо закинул ногу на ногу, и фон Даникен заметил, что носы его ботинок имеют металлические накладки.

— Тогда вы не возражаете, если мы обыщем самолет?

— Мы на швейцарской земле, и вы вольны делать все что угодно.

Велев пассажиру оставаться до завершения осмотра на месте, фон Даникен прошел в хвост самолета. В раковине бортовой кухни стояла грязная посуда — тарелки и стаканы. Он насчитал четыре комплекта. Пилот. Второй пилот. Паламбо. Значит, есть кто-то еще. Он проверил уборную, затем открыл люк хвостовой части и осмотрел багажное отделение.

— Пусто, — передал он Марти по рации. — В пассажирском салоне и в багажном отсеке чисто.

— Что значит «пусто»? — закричал Марти. — Этого не может быть.

— На борту его нет, если только они не запихнули его в чемодан.

— Продолжайте искать.

Фон Даникен еще раз проверил багажный отсек, заглядывая во все пустые отделения. Ничего не обнаружив, он закрыл люк и вернулся в салон самолета.

— Вы проверили весь самолет? — спросил Марти, который, скрестив руки, стоял рядом с капитаном.

— Снизу доверху. Никаких пассажиров, кроме мистера Паламбо, нет.

— Этого не может быть. — Марти бросил на фон Даникена придирчивый взгляд. — У нас есть доказательства, что заключенный на борту.

— А что это за доказательства? — поинтересовался Паламбо.

— Не стоит со мной играть, — сказал Марти. — Мы знаем, кто вы… на кого работаете.

— Да? Знаете? Тогда, полагаю, вам я могу сказать.

— Сказать что? — спросил Марти.

— Парень, которого вы ищете… Мы выпустили его тридцать минут назад над этими вашими большими горами. Он говорил, что всю жизнь мечтал побывать в Альпах.

Глаза у Марти расширились.

— Не может быть.

— Возможно, двигатель зажевал именно его. Или гуся. — Паламбо бросил взгляд в иллюминатор и, явно забавляясь ситуацией, покачал головой.

Фон Даникен отвел Марти в сторону:

— Похоже, наша информация оказалась неверной, господин министр юстиции. Заключенного на борту нет.

Марти, белый от злости, обернулся назад. Кивнув пассажиру, он покинул самолет.

Фон Даникен жестом отпустил спецназовца, стоявшего у двери. Подождав, пока солдат сойдет вниз, он вновь обратился к Паламбо:

— Я уверен, что механики в кратчайшие сроки устранят неполадки в вашем двигателе. В случае если погода не улучшится и аэропорт останется закрытым, вы можете рассчитывать на ночлег со всеми удобствами в гостинице «Россли». Приносим свои извинения за причиненные неудобства.

— Извинения приняты, — произнес Паламбо.

— Да, кстати, — добавил фон Даникен, — это я нашел на полу. — Подойдя совсем близко, он положил в руку агенту ЦРУ что-то маленькое и твердое. — Полагаю, вы не станете скрывать от нас важную информацию, если она прямо нас касается.

Паламбо дождался, пока фон Даникен покинул самолет, и раскрыл ладонь.

На ней лежал окровавленный ноготь с большого пальца человеческой руки.

3

— Ее там нет.

Джонатан стоял на уступе горы в двухстах метрах ниже основания Романова ската. Ветер то со страшной силой и завыванием набрасывался на него, то вдруг утихал. Джонатан смотрел в бинокль. Он видел перекрещенные лыжи, первые две буквы «HELP», кричащие со спасательного одеяла, чуть левее — оранжевую спасательную лопатку, но не видел Эммы.

Оставив троих инструкторов из давосского отряда спасателей внизу, Джонатан вскарабкался наверх. С тех пор как он отправился за помощью, прошло четыре часа. Снег занес скрещенные лыжи по самые крепления, но рюкзак покрыл только на пару сантиметров. Покопавшись в рюкзаке, Джонатан обнаружил, что бутерброды и питательные батончики исчезли. Термос также пуст. Он отбросил рюкзак. Отпечаток от Эмминого тела хоть плохо, но все еще был виден. Она была здесь еще недавно.

Джонатан включил лавинный датчик и начал медленно поворачиваться по кругу. Маячок действовал в радиусе ста метров, или трехсот тридцати футов. Прибор издал длинное би-ип — тест-сигнал — и замолчал. Со стороны гор доносились глухие звуки оседающих масс снега, похожие на грозный рокот индейских боевых барабанов.

— Сигнал есть? — спросил подошедший командир спасателей Сепп Штайнер, невысокий сухощавый человек со впалыми щеками и с глазами-бойницами.

— Нет.

И вдруг он заметил на снегу багровый лепесток. Джонатан наклонился и дотронулся до него. Капля крови! В нескольких дюймах от нее он увидел еще одну, а дальше — еще и еще.

— Сюда! — крикнул он остальным спасателям.

— Осторожно, там дальше через несколько метров расселина, — предупредил Штайнер.

— Расселина?

— Да, и очень глубокая. До самого дна ледника.

Джонатан, прищурившись, пытался разглядеть трещину, но белая пелена оставалась непроницаемой.

— Держите меня. — Он снял лыжи и пристегнул к поясу ремни и веревку.

— Будь осторожен, — напомнил Штайнер, также сняв лыжи и закрепив другой конец веревки у себя на поясе. — Не хватало еще и тебя потерять.

Джонатан резко обернулся к нему:

— Мы еще не потеряли ее.

Поначалу капли были едва заметными. Потом стали больше и чаще, пока наконец не превратились в непрерывную кровавую ниточку, словно кто-то проделал дырку в банке с гранатовым сиропом и он вылился на снег. Только сироп этот был цвета ярко-красной, насыщенной кислородом артериальной крови.

Когда Эмма была здесь? Пять минут назад? Десять? Наклонившись ниже, Джонатан мог различить, где она ставила здоровую ногу, а где волочила сломанную. Чуть дальше, впереди, снег был примят, и в центре зияла дыра.

Джонатан лег на живот, прополз вперед и посветил в дыру фонариком. Колодец изо льда и камня, метров десять шириной, дна не видно. Перевернувшись, он проверил дисплей маячка. Цифровой индикатор показывал «98». У Джонатана внутри все сжалось. Девяносто восемь метров — это более трехсот футов.

— Сигнал есть? — спросил Штайнер. — Она там?

— Да, — ответил Джонатан, не вдаваясь в подробности. — Я спускаюсь. На страховке.

— Страхую, — подтвердил Штайнер.

Джонатан обрубил топором края дыры. Снежная глыба обвалилась, и под ним разверзлась бездна. Он опустил в дыру ноги и стал медленно, ползком, спускаться, пока под его грудью не обвалился снег. Он погрузился в темноту и заскользил по ледяной стене. Веревка натянулась.

— Я внутри.

Отталкиваясь от стены, он пропускал веревку между пальцами и опускался все ниже и ниже. Фонарик освещал вечный и незыблемый дворец Снежной королевы. Но это ощущение было обманчивым: расселины находились в постоянном движении — то расширялись, то сужались, подчиняясь непрерывным процессам в толще гор.

Опустившись на десять метров, он заметил на боковом каменном выступе черно-белое пятно. Эммина шапка! Джонатан, словно маятник, начал раскачиваться взад и вперед, стараясь как можно сильнее оттолкнуться от ледяной стены. С третьего раза ему удалось схватить шапку.

Зажав свою находку в руке, он прекратил раскачиваться и, освещая выступ фонариком, ждал, пока веревка успокоится. Снег на нем был примят и залит кровью. Он не мог различить четких отпечатков, но кровавые пятна увеличились теперь до величины грейпфрута. У Джонатана больше не осталось сил врать себе. Эмма пыталась самостоятельно спуститься с горы. И ее сломанная кость прорвала бедренную артерию — основной путепровод для крови, которую сердце толкало к нижним конечностям. Как хирург, он представлял себе последствия в полной мере. Без перевязки она истечет кровью в считаные минуты.

Джонатан проверил маячок. Счетчик показывал восемьдесят девять метров. Двести девяносто футов. Индикатор направления указывал вниз. Он посветил на дно колодца. Вечность.

— Ниже, — сказал он.

— Еще двадцать пять метров — и все.

Джонатан взглянул вверх. Дыра, через которую он пролез, казалась яркой жемчужиной в ночном небе. Он подождал, пока привяжут вторую веревку. Штайнер подал знак, и Джонатан продолжил спуск. Медленно, очень медленно, останавливаясь каждые десять футов. Он тщательно освещал пространство вокруг себя в поисках Эммы или ее следов. Цифры на дисплее постепенно уменьшались. 85… 80… 75… И так же постепенно исчезал свет внешнего мира. Ледяные стены поблескивали таинственным голубым светом. 70… 68… 64… Внезапно веревка натянулась.

— Все, — раздался голос Штайнера.

Джонатан медленно разрисовывал ледяное дно бледным лучом фонаря. Что-то красное. Его спасательная куртка? Он передвинул луч на несколько дюймов вправо и увидел проблески меди. Эммины волосы? Его сердце дрогнуло.

— Мне нужна веревка. Еще длиннее.

— Больше у нас нет.

— Найди, — почти приказал он.

— Времени нет. Позади только что сошла небольшая лавина. В любой момент снег может прийти в движение.

Джонатан снова посмотрел вниз вслед за лучом и передвинул свет еще на дюйм вправо. Крест на его патрульной куртке. А проблески меди — волосы его жены.

Эмма. Имя застряло у него в горле.

Сейчас он уже видел ее, по крайней мере ее очертания. Она лежала на животе, одна рука, точно в призыве о помощи, закинута над головой. Но что-то было не так… Лед вокруг нее был вовсе не белым, а темным. Она лежала в луже крови.

— Она здесь, — упрямо повторял он. — Мы можем добраться до нее.

— Она пролетела сто метров, — возразил Штайнер. — Никаких шансов. Вылезай. Я не хочу рисковать жизнями еще четырех человек.

— Эмма! — закричал Джонатан. — Это я, Джонатан. Пошевели рукой, если ты жива.

Его голос эхом разнесся по расселине, но силуэт жены остался неподвижен.

— Тихо, ты! — зло зашипел Штайнер.

Веревка дернулась. Джонатан уперся в стену и поднялся на несколько футов. Штайнер тащил его наверх. Джонатан яростно вонзал шипы ботинок в лед, затем выхватил нож и прижал лезвие к веревке в нескольких дюймах от лица. У него был топор, у него были крепления — он мог к ней спуститься.

Джонатан продолжал смотреть на неподвижное тело. Оно становилось все меньше и каким-то непостижимым образом уходило из его жизни. И не важно, прав ли был Штайнер, говоря о стометровом падении. Просто крови было слишком много.

Он убрал нож и вытащил шипы ботинок изо льда. Веревка снова дернулась, и его еще на метр подняли вверх по расселине. Луч фонарика шарил по дну колодца, но Джонатан уже ничего не видел.

— Эмма! — заплакал он.

Ответом ему было лишь многократное эхо его голоса.

4

«Лендровер» мчался по Зеештрассе к окраине Цюриха. В машине находился только заросший щетиной водитель. Он за рулем уже двадцать четыре часа. Под глазами темные круги. Хочется есть, принять душ и лечь спать. И все это будет, но позже. Сначала нужно закончить работу.

Водитель достал пистолет с глушителем и положил на сиденье рядом. Опустив стекло, он взглянул на озеро. В темноте белели барашки на воде. Вдали опасно дергались на ветру ходовые огни большого корабля. Не лучшая ночь для водных прогулок.

У следующего светофора он свернул. Машина неслась вверх по извилистой дороге. Снег залепил фары, но водитель не сбавлял скорости. Он знал дорогу: он уже раз проехал по ней тем же вечером, только раньше. Тщательно изучив карту местности, он знал теперь все въезды и выезды.

Вдавив педаль акселератора в пол, он взлетел на возвышенность. По обеим сторонам улицы выстроились большие ухоженные дома. Из-за обилия солнца и роскошных особняков восточное побережье Цюрихского озера прозвали «Золотым кварталом». На пригорке он увидел дом своей жертвы, построенный в стиле французской усадьбы и окруженный со всех сторон заснеженным садом. Машина сбавила скорость.

Проехав еще метров двадцать, он остановился под высокой сосной, выключил фары и посидел, прислушиваясь к урчанию мотора и бушующего за окном ветра, затем вынул из куртки серебряный портсигар, в котором лежали четыре изящные пули. На бронзовой головке каждой была выгравирована буква «X». Тонкие пальцы выложили пули в ряд на центральной консоли. Потом он снял с шеи фарфоровую капсулу, отвинтил крышку и принялся что-то тихо напевать на древнем забытом языке. По его подсчетам, он убил более трех сотен мужчин, женщин и детей. Из слов сложилась молитва, которая защитит его душу от духов загробного мира. Двадцать лет жизни наемным убийцей сделали его суеверным.

По очереди он опускал пули в сосуд, где они покрывались вязким, горько пахнущим составом. Сначала — молитва, затем — состав. Как профессионал в своем деле, он знал, что предосторожностей много не бывает. Слегка подув на каждую пулю, он зарядил магазин, вставил его в пистолет, проверил предохранитель и достал из кармана плотный саржевый мешочек, привязав его к пистолетной раме.

Выйдя из машины, он огляделся. Цепкий взгляд тут же схватил обстановку вокруг. Никого. Сегодня погода — его союзник. Ни один человек не рискнул выбраться из нужного ему дома. Половина десятого, а на улице — ни души.

Застегнув пальто, он направился к дому. Среднего роста, поджарый и узкоплечий, с падающими на воротник прямыми черными волосами, тонким, аристократическим носом и поразительно бледным худощавым лицом. Издалека казалось, что человек не шел по мостовой, а скользил над ней. Из-за смертельной бледности и почти бесплотного присутствия он и получил свою кличку — Призрак.

Подойдя к дому своей жертвы, он заглянул в окно, соседнее с входной дверью. Перед телевизором рядком сидели женщина и трое детей. Он замедлил шаг и успел разглядеть, что младший из детей — мальчик, темноволосый и такой же бледный, как и он сам, — сидел, обняв мать. Его сердце забилось сильнее. В голове, словно пойманная птица, которая рвется на волю и бьется в стекло, одно за другим пронеслись воспоминания.

Он отвернулся.

Убедившись, что вокруг по-прежнему тихо, человек перепрыгнул через невысокую проволочную ограду у лужайки перед домом и притаился за поленницей, сложенной у самой стены. Присев на снегу, он стал ждать.

Раньше он работал в команде, хотя никогда не руководил операцией. По правилам объект в ресторане должны были бы попеременно пасти двое парней, потом до самого дома за ним бы следовала машина, а отход снайперу обеспечила бы специальная группа — до ближайшего аэропорта или вокзала и за пределы страны.

Но он предпочитал другую схему. Один в темноте. Агент смерти.

Из бокового кармана он достал небольшую металлическую коробку, щелкнул тумблером и убрал ее обратно в карман. Устройство создавало помехи, блокирующие работу автоматической двери гаража. Объекту придется выйти из машины, чтобы открыть гараж вручную или, что также возможно, войдя в боковую дверь, открыть его изнутри.

Он услышал вдалеке бархатное урчание мощного двигателя, вытащил пистолет и взял под прицел точку дороги, где автомобиль — последняя модель «Ауди А8» — поднимется на холм. Забрезжил свет фар. С тихим щелчком он снял пистолет с предохранителя.

Когда машина проезжала под уличным фонарем, он проверил — модель, номер. Автомобиль замедлил ход, подъехал к гаражу и остановился. Водительская дверь открылась, объект вышел из машины — высокий рыжеволосый мужчина с респектабельной внешностью и крепким телосложением. Инженер. Семьянин. Человек, привыкший к суровой дисциплине.

Без особых усилий Призрак в три прыжка преодолел расстояние до объекта. Мужчина бросил на него недоуменный взгляд. Почему не работает дверь гаража? И кто этот возникший, будто из воздуха, незнакомец? Все эти вопросы Призрак прочел в его глазах, пока поднимал руку и нажимал на курок. Три выстрела в голову. Гильзы выпали в саржевый мешочек. Объект рухнул на землю.

Присев, Призрак приставил глушитель к его груди и выстрелил прямо в сердце. Тело дернулось, и в этот момент какой-то необычный предмет на лацкане пиджака привлек внимание Призрака. Что-то вроде значка или булавки. Он наклонился, стараясь получше разглядеть необычную вещицу.

Бабочка.

5

Маркус фон Даникен вернулся домой в начале двенадцатого. Под мышкой он принес две длинные, завернутые в бумагу розы. Он прошел через темный холл на кухню, где над столом одиноко горела лампа, положил цветы, швырнул на боковой прилавок пистолет и бумажник. Зевая от усталости, заглянул в холодильник и достал бутылку пива. На средней полке покоились бутерброд с ветчиной, картофельный салат и лимонный пирог — все аккуратно завернутое в целлофан. Записка от домработницы напоминала, чтобы остатки он не забыл снова убрать в холодильник. Бросив пиджак на спинку стула, он засучил рукава рубашки и вымыл руки в раковине на кухне, затем съел бутерброд, а картофельный салат и лимонный пирог вернул на полку нетронутыми.

Фон Даникен жил в пригороде Берна в просторном доме, пожалуй слишком большом для одинокого человека. Этот дом перешел ему от отца, а тому — от деда, и так далее, вплоть до девятнадцатого века. Ему не нравилось жить одному, но менять что-либо в жизни не хотелось. За долгие годы гулкие коридоры, тишина и полутемные комнаты стали его друзьями.

Вернувшись к столу, он распаковал цветы, аккуратно подрезал стебли и поставил розы в вазу из дутого стекла — одну из двух, которые он купил на знаменитом заводе в Мурано во время медового месяца. Когда-то у него была жена. И дочь. И вот-вот должна была родиться вторая. Тогда дом не казался бы слишком большим. Однако жена постоянно заводила разговоры о продаже дома. Женевский адвокат, опытный, страстный и блестящий, она считала этот дом пережитком прошлого, таким же старорежимным и закоснелым, как и общество, которое его построило. Фон Даникен не соглашался. Они так и не успели договориться.

Он включил свет в гостиной. На каминной полке стояли фотографии жены и дочери. Две блондинки — Мари-Франс и Стефани. Пятнадцать лет назад авиакатастрофа отняла их у него. Заменив вчерашние розы на свежие, фон Даникен сел в старое мягкое кресло и, включив телевизор, стал потягивать пиво. К счастью, пресса еще ничего не разнюхала о сегодняшнем несостоявшемся аресте. Он переключал каналы, пока не остановился на французской литературной передаче. Нет, он не увлекался литературой, ни французской, ни любой другой, но ему нравилась ведущая — красивая брюнетка средних лет. Выключив звук, он просто смотрел на нее. Превосходно. Теперь у него есть компания.

Телевидение гораздо надежнее и безопаснее действительности. За несколько последних лет у него было много первых свиданий, чуть меньше вторых и только два раза отношения длились больше полугода. Обе женщины были привлекательны, умны и без комплексов в постели, но ни одна из них не могла сравниться с его женой. Как только он понимал это, отношения прекращались. Звонки оставались без ответа. Свидания становились все реже. Чаще всего они отменялись в последнюю минуту под предлогом важных дел. Обе женщины довольно скоро догадались об истинной причине. Странно, но расставания давались ему труднее, чем он предполагал.

Раздался звонок мобильного.

— Да?

— Видмер, полиция Цюрихского кантона. У нас происшествие. Убийство в Эрленбахе. «Золотой квартал». Работал профессионал.

Фон Даникен поднялся из кресла и выключил телевизор.

— А я-то здесь при чем? Это дело криминальной полиции.

Но он уже собирался: прошел на кухню, вылил холодное пиво в раковину, пристегнул к поясу кобуру, надел пиджак и взял бумажник.

— ИСВБ выдала информацию по личности убитого, — объяснил Видмер. — Дело с грифом «секретно» и пометкой, что двадцать лет назад в отношении этого господина велась оперативная разработка.

ИСВБ — информационная система внутренней безопасности, база данных Федеральной полиции, — хранила досье на более чем полсотни тысяч лиц, которые подозревались в терроризме, экстремизме или в сотрудничестве с иностранной разведкой, не важно — дружественной или нет.

— Кто счастливчик? — спросил фон Даникен, хватая ключи от машины.

— Ламмерс. Голландец. Вид на жительство. В Швейцарии уже пятнадцать лет. — Видмер помолчал и добавил чуть тише: — Есть еще кое-что, вам лучше увидеть это своими глазами.

— Дайте мне полтора часа, ровно девяносто минут.

В действительности же путь в сто десять километров занял у него на пять минут меньше. Выйдя из машины, фон Даникен осторожно прошел по обледенелому тротуару и нырнул под ленту ограждения. К нему тут же двинулся полицейский:

— Добрый вечер.

Фон Даникен похлопал его по плечу:

— Мне нужен капитан Видмер.

— Он там. — Офицер указал в сторону гаража.

Фон Даникен пошел по дорожке к месту преступления, по периметру которого стояли аккумуляторные прожекторы. Мощные лампы освещали лежащего на земле человека. Казалось, он принимает солнечные ванны на пляже «Таити» в Сен-Тропезе. Инспектор посмотрел на тело и огляделся вокруг.

— Чисто сработано, — пробормотал он.

Лысый, широкоплечий мужчина, сидевший на корточках над трупом, поднял взгляд.

— Три в голову, одна в грудь, — сказал Вальтер Видмер, глава отдела по расследованию особо тяжких преступлений полиции Цюрихского кантона. — Калибр небольшой, разрывные пули типа «дум-дум». Убийца практически ничем не рисковал.

— Думаете, заказное?

— Гильз нет. Свидетелей тоже. — Видмер выпрямился. — Похоже, убийца заблокировал дверь гаража, чтобы заставить Ламмерса выйти из машины. Получается, что так.

Инспектор поспешно отошел в сторону. Изуродованное лицо жертвы будет преследовать его как минимум несколько дней.

Если честно, у Маркуса фон Даникена был весьма небольшой опыт в расследовании убийств. Он поднимался по карьерной лестнице другим путем. Отслужив четыре года офицером в пехоте, он поступил на службу в Федеральную полицию, в отдел по расследованию экономических преступлений. В этот период продвижение наверх шло медленно. В основном он расследовал дела по мошенничеству, подделке и отмыванию денег — преступной тройке лидеров в швейцарской банковской сфере. А десять лет назад ему выпал счастливый билет — его назначили представителем Федеральной полиции в комиссию, которая занималась выплатами компенсаций жертвам нацизма.

Ему приходилось работать с директорами крупнейших швейцарских банков, с дипломатами двенадцати государств и с представителями бесчисленного множества организаций, и он научился находить решения, приемлемые для всех заинтересованных сторон: швейцарского правительства, швейцарских банков, Всемирного еврейского конгресса, Белого дома, правительства Германии и, наконец, самих потерпевших. Наградой за работу стало назначение в Службу анализа и профилактики, элитное подразделение Федеральной полиции.

— А жена? — спросил он, указывая на окно гостиной, выходившее на гараж. — Видела что-нибудь?

Видмер покачал головой:

— Крепкая дамочка. Родом с Молуккских островов. Говорит, когда все произошло, она с детьми смотрела телевизор. Видела, что подъехала машина. А когда не услышала, как открывается гараж, вышла проверить, что случилось. Клянется, что прошло не больше двух минут. Я задал стандартные вопросы: есть ли у мужа враги? угрожал ли ему кто-нибудь? Может, она замечала в последнее время что-нибудь странное? Говорит, что все было как всегда.

— Вы ей верите?

— Я никому не верю, — ответил Видмер.

— Может, господин Ламмерс знал убийцу? И поэтому не стал открывать гараж? Короткое рандеву, о котором договорились заранее?

— Вряд ли. У поленницы обнаружен след от ботинка. Рискну предположить, что там прятался убийца. А вы по дороге сюда что-нибудь выяснили?

— Не много. В тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году в Брюсселе бельгийская полиция неделю следила за ним. Когда Ламмерс переехал в Швейцарию, его досье передали нам, а мы добавили его в ИСВБ. Можно еще посмотреть в архиве, но раньше утра я до этой информации не доберусь. Одно могу сказать наверняка: с тех пор как Ламмерс переехал в Цюрих, он был законопослушным гражданином — платил налоги и не нарывался на неприятности. В ИСВБ таких полно. Тех, кто ни в чем не замешан, — пока.

— В чем-то он все-таки был замешан. Пройдемте в дом.

Видмер провел фон Даникена в дом. Из холла они спустились по ступеням, которые вели к помещениям, примыкающим к гаражу.

— Одному из моих офицеров понадобилась уборная. Хозяйка послала его вниз, чтобы грязь не разнесли по всему дому. А он заблудился и случайно набрел на лабораторию.

Фон Даникен прошел по коридору, мимо уборной, дверь в которую была открыта и внутри горел свет. «Похоже, он очень старался заблудиться», — подумал он.

Видмер включил свет в дальней комнате. Лаборатория представляла собой чудо из нержавеющей стали. Рабочий стол, наборы инструментов — все блестело, как новенькое. Но эта комната не была похожа на приют любителя-самоучки. Набор самых современных высокотехнологичных инструментов выдавал в их хозяине инженера высокого класса.

На соседнем столике стояла сумка-холодильник, из которой торчали паспорта.

— А это что? — спросил фон Даникен.

— Мой человек обнаружил эту сумку на верхней полке.

— Туалетную бумагу, что ли, искал?

Видмер хмыкнул, вскинув бровь. Фон Даникен обо всем догадался: полицейский получил задание быстро и без лишнего шума осмотреть помещение. Улика была добыта незаконно. Ну и что с того? Все равно Ламмерсу уже не придется отвечать перед судом.

— Голландия. Бельгия. Новая Зеландия… — Один за другим фон Даникен просматривал паспорта. — Любитель путешествий. А ваш человек случайно не наткнулся на что-нибудь еще?

— Внизу, — произнес Видмер. — Похоже, господин Ламмерс знал, что у него есть враги. Осторожно! Заряжен.

Фон Даникен присел и заглянул под рабочий стол. К задней стенке стола был прикреплен автоматический пистолет «Узи». Фон Даникен почувствовал, как у него сильно забилось сердце.

— Попробуйте выяснить, кто продал, — сказал он, поднимаясь, и собрал паспорта. — Полагаю, вы не будете возражать, если я заберу их с собой.

— Под расписку, — ответил Видмер.

Вырвав листок из своего блокнота, фон Даникен написал расписку.

— Все честно. Теперь у вас есть тема для беседы с госпожой Ламмерс. Скажите ей, что мы вышлем ее из страны вместе с детьми в двадцать четыре часа, если она не расскажет нам все, что знает о коллекции паспортов своего мужа. Может, тогда она станет разговорчивее.

— Не слишком круто мы с ней? — поинтересовался Видмер. — Мужа-то ее убили, то есть он жертва.

Фон Даникен застегнул плащ и направился к выходу.

— Жертва? — Выражение его лица стало неприступным. — Человек с тремя паспортами и заряженным «Узи» не может быть жертвой. Он либо преступник, либо шпион.

6

Темнота наваливалась на Джонатана со всех сторон. Он заморгал. Глаза открыты, но тьма остается непроглядной. Он попробовал поднять голову, она словно впечаталась в снег. Руки и ноги налились свинцом и стали неподъемными. Толща снега облепила все тело. Даже пальцем не пошевелить. Чей-то уверенный голос велит ему оставаться спокойным. Удивительно, ему совсем не холодно. Но очень темно. Дышать становится все труднее: не хватает воздуха. И он вдруг понимает, что погребен глубоко под снегом и что вряд ли помощь придет вовремя. Все быстрее и быстрее разрастается страх. Он обволакивает желудок, высасывает последние силы, лишает присутствия духа и почти доводит до безумия. Темнота. Давящая толща снега. Мало воздуха. Ужас накрывает Джонатана. Но закричать он не может — как только открывает рот, глотку залепляет снегом и льдом.

Джонатан подскочил на кровати.

— Эмма, — прошептал он, судорожно ощупывая постель рядом с собой.

Опять только сон. Ему так не хватает ее голоса, прикосновения ее руки… Он включает свет. Эммина сторона кровати нетронута. Только слегка примято хрустящее белое покрывало да из-под подушки виднеется край ее ночной рубашки.

Ее нет.

Эта мысль, будто штормовая волна, накрыла его. Дыхание участилось, кончики пальцев закололо. Желудок пронзило что-то острое и холодное, заставляя согнуться пополам. Джонатан зарыдал.

Ее нет.

Слова превращались в образы: мысль о ее одиноком, бездыханном теле была невыносимо мучительной.

Постепенно он немного пришел в себя. Дыхание стало ровнее. Ужас отпустил, но Джонатан знал, что ненадолго: он просто затаился где-то поблизости.

Джонатан встал и подошел к окну. Снег продолжал валить. Тусклые предрассветные лучи окрашивали низкие тучи в похоронные цвета. На горном склоне взгляд то и дело выхватывал уютные домики. А примерно в полумиле за ними начинался лес. И над всем этим возвышались горделивые вершины.

Джонатан вышел на балкон в холодный чистый воздух и оперся на перила. Он вновь и вновь прокручивал в голове вчерашний маршрут, мысленно, сквозь облака и туман, которые окутывали вершину Фурга, уносился в горы и дальше — к Романову скату.

Я знаю эту гору — и не сделал ничего, чтобы защитить тебя от нее. Я знаю эту гору — и бросил тебя на ней одну.

Я знаю эту гору — и позволил ей убить тебя.

Его начала бить сильная дрожь. Джонатан вернулся в комнату. В глаза вдруг бросилось, какой опрятной и чистой она выглядит. Ну а почему, когда Эммы не стало, комната должна выглядеть как-то по-другому? Казалось, рассудок предательски покидает его.

Джонатан сел за стол и выдвинул ящик. Крем от загара, складной нож, карты, бандана, маячок и рация. Он взял рацию и попробовал включить ее. Ничего не получилось.

Проводок… всего-навсего проводок отсоединился.

После спуска в ледяной колодец Джонатана привезли в полицейский участок, где его осмотрел врач, а затем ему задали целую кучу вопросов. Полное имя — Джонатан Хобарт Рэнсом. Место рождения — Аннаполис, штат Мэриленд. Род занятий — хирург. Место работы — организация «Врачи без границ». Национальность — американец. Место жительства — Женева.

Затем вопросы об Эмме. Место рождения — Пензанс, Англия. Родители — умерли. Родственники — одна сестра, Беатрис. Род занятий пропавшей — медсестра. Прирожденный администратор. Человек с обостренным чувством ответственности, из тех, кому «до всего есть дело». Верная жена. Надежный друг. Опора.

Были и другие вопросы. О его альпинистском стаже. И как получилось, что он не проследил за сводкой погоды. Об Эммином падении. Насколько сильное было у нее кровотечение, когда он оставил ее. Почему не проверил исправность рации до начала восхождения? И наконец, о его решении продолжить восхождение и после того, как он понял, что буря усиливается. Он не стал говорить, что это было не его решение, а ее. Эмма никогда не поворачивала назад.

Джонатан положил прибор на стол и перевел взгляд за окно. Он точно мог сказать, что его любовь к горам началась, когда ему было девять лет и они всей семьей поехали в Калифорнию, чтобы подняться на Уитни, самую высокую точку сорока восьми штатов. По плану его старшие братья должны были в пять утра начать восхождение с альпинистской базы, расположенной на высоте 8500 футов, и за день дойти до отметки 14 500 футов. Джонатан с отцом собирались пройти с ними первые несколько миль, а затем спокойно ждать их возвращения, приятно коротая время за пикником и рыбалкой.

Уже тогда Джонатан показал свой характер. Как все мальчишки, которые боготворят своих старших братьев, он не желал от них отставать. Отцу было сорок, и он никогда не упускал возможности перекусить и пропустить стаканчик — ну и пожалуйста, если хочет, может оставаться. Но без Джонатана. И когда через четыре мили подъема Нед Рэнсом остановился и предложил немного подкрепиться, Джонатан упрямо лез вверх, не обращая внимания на призывы отца вернуться, и остановился, только когда дошел до вершины, — пройдя еще семь миль и поднявшись на 4500 футов. Он на сто ярдов обогнал своих братьев.

Жребий был брошен.

Когда Джонатану исполнилось шестнадцать, его уже ничего не интересовало, кроме гор. Сдав выпускные экзамены, он получил полную свободу от школы. Колледж в перспективе попросту не рассматривался. Лето он проводил на Мак-Кинли на Аляске, зимой прочесывал на лыжах склоны, работая в спасательной службе. Любая небольшая сумма, которую удавалось сэкономить, откладывалась на следующую экспедицию. Он набирал в свою копилку знаменитые горы — северную стену Айгера в Альпах, Аконкагуа в Андах, пик К-2 в Каракоруме — без кислородных баллонов. Это был адреналин, восторг, наслаждение. На пределе возможного.

Именно тогда в его характере открылся один большой изъян, происходивший из сочетания его почти неестественной силы и его слишком естественного бунтарского духа, что вылилось в привычку по любому поводу пускать в ход кулаки. В барах горных курортов, как, впрочем, и любых других, всегда полно напыщенных бездельников. Джонатан тщательно выбирал самого крикливого. Того, кто заслуживал взбучки. Выпивал бокал бурбона, доводя себя до нужной кондиции. А дальше несколько точно рассчитанных реплик — и дело в шляпе. При удачном раскладе через пять минут он уже уносил ноги.

Стычки были короткие, но жесткие. Джонатан дрался по-умному, быстро отыскивая у соперника слабое место. Пару минут он просто кружил, уклоняясь от потных захватов и бессмысленного топтания, которые отличают любительскую драку, и только затем шел на сближение. Неожиданный удар в челюсть, потом в живот и, наконец, наотмашь в голову. Редко когда после этого драка продолжалась. Он гордился тем, что ему хватало всего нескольких ударов.

Джонатан понимал, что эта черта его характера опасна, хуже того — губительна. Понимал и то, что его драки — продолжение его одержимости риском. Мало-помалу он стал задирать тех, кто был заведомо сильнее, нарываясь на серьезные неприятности. И начал проигрывать. Однако избавиться от порочной страсти ему все равно не удавалось. Так же безрассудно он стал рисковать и во время восхождений: неопробованные маршруты, непокоренные склоны… Он хотел подниматься все выше, дальше, быстрее.

Затем в один прекрасный день все ушло. Потребность драться. Желание покорить отрезок гранитной вертикали. Необходимость рисковать жизнью, чтобы чувствовать себя живым. Все просто ушло. Он повесил свою экипировку на крюк и решил, что под этим этапом жизни можно подвести черту.

За спиной у него шептались, будто причиной всему стала лавина. Будто он пережил нервный срыв. Но злые языки ошибались. Он не завязал. Он затеял новую игру с опасностью. Не на отвесной скале, а на бетонном шоссе.

Ему шел двадцать первый год. В один воскресный вечер он возвращался в Аспен, Колорадо, после выходных, проведенных в национальном парке «Сион» на высоте две тысячи футов. Как обычно, автомобильное движение в горах — сплошной кошмар. Впереди старенький, безнадежно медленный «форд-бронко» попытался обогнать восемнадцатиколесный трейлер и столкнулся с идущим навстречу огромным многоосным грузовиком. Водитель погиб на месте. Когда подбежал Джонатан, пассажирка была еще жива. Девочка лет четырнадцати. Он вытащил ее из машины и положил на дорогу. Во время аварии ей пробило грудную клетку, и кровь брызгала из раны, как вода из неисправного насоса. Полагаясь лишь на знания, полученные в школе спасателей, а скорее даже интуитивно, он заткнул рану кулаком, пытаясь хоть как-то уменьшить потерю крови. Девочка находилась в сознании. Она не произнесла ни слова. Его рука оказалась где-то внутри ее, а она лишь смотрела на него, не отрывая взгляда, пока не приехала «скорая».

Все это время Джонатан чувствовал, как бьется ее сердце… Живой орган почти у него в руке.

Вот где настоящий адреналин.

На следующей неделе он уволился с работы и поступил в медицинский университет.

Мысли Джонатана перенеслись в настоящее. Он отвернулся от окна, взгляд упал на туалетный столик Эммы, такой, каким она его оставила: начатая бутылка минеральной воды, очки для чтения на стопке любовных романов. «Ты не понимаешь», — однажды сказала она, пытаясь объяснить свою преданность историям о крепких шотландцах и путешествующих сквозь века флибустьерах, которые спасают дам сердца, а затем живут с ними долго и счастливо в своих замках на берегу. Любовные романы нравились ей своей предсказуемостью. Гарантированный счастливый конец. Необходимый противовес ее работе, где далеко не все и не всегда кончалось хорошо и уж точно — не так предсказуемо.

Наконец его взгляд задел краешек голубой ткани, торчавший из-под подушки. Сев на кровать, Джонатан вытащил Эммину ночную рубашку и поднес ее к лицу. Тончайший трикотаж, мягкий и пахнущий ванилью и сандаловым деревом. Чувства нахлынули на него. Ее тело… Тепло, исходившее от впадинки у шеи. Желание, вспыхивавшее от ее лукавой улыбки, когда она поглядывала на него снизу вверх из-под упавших на лицо волос.

— Да? — сказала бы Эмма.

Джонатан отложил ночную рубашку. Все кончено. Его охватила тоска. Такая сильная, что грозила перерасти в панику, в ужас от его бесповоротной и безутешной потери.

Он посмотрел на Эммину ночную рубашку и вздохнул: он еще не готов сказать «прощай». Сложив рубашку, он снова убрал ее под подушку. Хотя бы на какое-то время он хотел удержать Эмму рядом с собой.

7

Штаб-квартира Службы анализа и профилактики располагалась в современном здании из стекла и стали на Нуссбаумштрассе в Берне. Штат швейцарской службы контрразведки насчитывал чуть менее двухсот человек. В их первоочередные задачи входили сбор и анализ информации, наблюдение за выявленными агентами иностранных государств, большая часть которых проживала в Берне, и мониторинг нелегальных радиообменов. Только тридцать сотрудников имели полномочия заниматься более активной работой: они выявляли экстремистские группы на территории Швейцарии, в том числе и иностранные террористические ячейки.

Ровно в семь Маркус фон Даникен вошел в кабинет и сразу приступил к работе: он поднял трубку и набрал внутренний номер. Женский голос ответил: «Шмид. ИСВБ».

Фон Даникен назвал себя.

— Мне нужны все материалы по Тео Ламмерсу. Срочно.

— Хорошо. Немедленно высылаю.

Минуту спустя компьютер оповестил о поступлении новой почты. Фон Даникен приятно удивился, увидев, что файл — довольно общий отчет, предоставленный бельгийской полицией, — пришел из ИСВБ.

Теодор Альбрехт Ламмерс родился в Роттердаме в 1961 году. После получения в Утрехтском университете докторской степени по машиностроению, он за короткое время поменял несколько мест работы в неприметных компаниях в Амстердаме и Гааге. На заметку попал в 1987 году, когда работал в Брюсселе вместе с Джеральдом Буллом, выдающимся разработчиком военной техники. В то время Булл с увлечением создавал «суперпушку» для Саддама Хусейна под кодовым названием «Вавилон», гигантское артиллерийское орудие, способное идеально поражать цель на расстоянии в сотни миль. Работа Булла на ближневосточных властителей вовсе не была засекречена. Тем не менее и сам Булл, и его сотрудники (включая и Тео Ламмерса) проходили у бельгийской полиции как «лица, вызывающие особый интерес».

Продолжение истории фон Даникен знал сам. В 1990 году Джеральда Булла убили. Убийца поджидал в холле его брюссельской квартиры. Пять выстрелов в упор в затылок. Поначалу ходили слухи, что убийство организовала израильская спецслужба «Моссад», но они не подтвердились. В то время израильтяне поддерживали вполне теплые, хоть и не близкие отношения с ученым. Как потенциальные клиенты, они стремились выяснить, над чем работал Булл в ту пору. Именно поэтому его убили иракцы. «Вавилон» уже был создан, и Саддам не желал, чтобы Булл делился секретом «суперпушки» с кем бы то ни было, тем более с израильтянами.

Фон Даникен закрыл почту, встал и подошел к окну. Унылое, серое утро, низкие тучи, падает мокрый снег. За стоянкой напротив возводится высотное офисное здание. Несмотря на неприятную погоду, на стройке копошились рабочие.

«А Ламмерс? — спрашивал он себя. — В чем же он был замешан, что держал в лаборатории „Узи“ и набор паспортов в ванной? И почему к нему послали профессионального киллера, который терпеливо дожидался его у поленницы?»

Фон Даникен вернулся к столу. Там лежало несколько досье: «Аэропорты, иммиграция», «Борьба с терроризмом — внутренняя», «Борьба с терроризмом — внешняя», «Контрабанда». Он бегло просмотрел содержимое папок, оставив внешнюю борьбу с терроризмом напоследок.

Досье состояло из сводки данных, предоставленных иностранными спецслужбами. В 1971 году шеф швейцарской разведслужбы, встревоженный рядом актов насилия, совершенных по политическим мотивам, принял участие в создании своего рода конфедерации высших чинов западноевропейских спецслужб, занимающихся обеспечением внутренней безопасности своих стран, впоследствии получившей известность как «Бернский клуб». После одиннадцатого сентября 2001 года структура получила официальный статус под названием «Антитеррористическая группа» (GAT).

Самым важным было сообщение его коллеги из Швеции: Валид Гассан, подозреваемый как экстремист (шведы против использования слова «террорист»), замечен в Стокгольме. Далее говорилось, что Гассан подозревается во взрыве бомбы в отеле «Шератон» в Аммане и в нескольких неудачных нападениях, и содержалась просьба немедленно передавать в шведскую разведслужбу любую информацию о Гассане и его подручных.

Отчет был точный, но неполный.

В январе Валид Гассан ненадолго показался в Швейцарии. Получив данные от одного из своих женевских информаторов, фон Даникен послал по его следу группу для задержания. И хотя на территории Швейцарии Гассан не был объявлен в розыск, красный флажок Интерпола против его имени давал фон Даникену полномочия на взятие его под стражу. Но удача оказалась на стороне террориста, и он успел пересечь границу, прежде чем фон Даникен принял меры, если не считать того, что он разослал информацию о местонахождении Гассана. Инспектор вспомнил о ногте, найденном в самолете. Возможно, его сообщение о передвижениях Гассана принесло свои плоды. Однако он не знал, похитили террориста с улиц Стокгольма или какого-то другого европейского города. Так что пусть Филип Паламбо, начальник особого спецподразделения ЦРУ, сам сообщает шведам о нынешнем местонахождении Гассана.

Фон Даникен спустился на второй этаж и прошел по холодному коридору, устланному серым ковролином. Табличка на последней двери справа гласила: «ОДУЛ 2.8».

В обязанности ОДУЛ — Отдела документов, удостоверяющих личность, — входило содержать и пополнять коллекцию подобных документов из всех стран мира. Здесь на стеллажах можно было найти по крайней мере по одному экземпляру любого паспорта, водительского удостоверения, свидетельства о рождении и другого подобного документа, находящегося в обращении в более чем двухстах странах земного шара.

Фон Даникен приоткрыл дверь и заглянул в кабинет:

— Макс, ты занят?

Макс Зайлер, шеф ОДУЛ, приземистый крепыш с голубыми глазами и светлыми редеющими волосами, оторвался от бумаг:

— Так и думал, что ты придешь. Слышал о ночных событиях.

Фон Даникен рассказал Зайлеру подробности.

— Вот это нашли в доме убитого, — сказал он, выкладывая на стол три паспорта.

Зайлер тщательно просмотрел документы:

— Агент?

— Агент, наркокурьер, мошенник. Одно из трех.

Зайлер сосредоточился на изучении красного паспорта с золотой тисненой короной и надписью «Koninkrijk der Nederlanden»[3] на обложке.

— Настоящий?

— У него вид на жительство, в котором указано, что он голландец. В ИСВБ на него есть полное досье, начиная с его учебы в голландском университете. Вряд ли он начал сотрудничать до восемнадцати. Тем не менее мне нужна тщательная проверка: прогони паспорта по всем степеням защиты, разузнай все по госдокам и свяжись с выдавшими их органами.

Под госдоками подразумевались документы государственного образца, удостоверяющие личность, — карты социального страхования и свидетельства о рождении.

Зайлер смахнул со стоявшего рядом стула стопку документов, среди которых фон Даникен заметил итальянские водительские права, немецкие карты медицинского страхования, английские свидетельства о рождении. Все фальшивые.

— Жюль Гайе, родился в тысяча девятьсот шестьдесят втором году в Брюсселе, — прочел Зайлер вслух, открыв бельгийский паспорт, затем пролистал страницы, изучая пограничные штампы, вернулся на главную страницу и поднес ее под ультрафиолетовую лампу. Проступил силуэт бельгийского королевского дворца.

— Реактивные чернила неплохо смотрятся, — сказал фон Даникен.

— Да, новые бельгийские паспорта — это круто. У этого пять степеней защиты: пинхол-фотография владельца, выполненная методом лазерной гравировки, водяной знак — портрет Альберта Второго и еще изображение Бельгии, переливающееся от зеленого до синего в зависимости от угла зрения, плюс две защитные нити, микросхема… Я бы сказал, что он настоящий.

— Бланк?

— Не только бланк. Я имею в виду, что это настоящий документ, официально выданный уполномоченным органом.

— Ты уверен? — Скептицизм фон Даникена произрастал из его богатого опыта.

Бельгийский паспорт — своего рода «фольксваген» на рынке фальшивых паспортов: дешевый, надежный и доступный. С 1990 года из бельгийских консульств, посольств, муниципальных советов и дипломатических миссий по всему миру было украдено более девятнадцати тысяч подлинных бланков. Страна теряла свои паспорта, как некоторые люди по забывчивости теряют ключи.

— Давай проверим. — Включив компьютер, Зайлер внес номер паспорта в программу идентификации «Айдентигейт» — базу данных швейцарской полиции, в которой содержатся сведения по более чем двум миллионам украденных и потерянных документов по всему миру. — Бельгийцы столь же педантично сообщают об украденных паспортах, сколь небрежно их теряют. Если этот украден, он наверняка есть в базе. — Через несколько секунд у него на лице появилось поддельное выражение испуга. — Ничего. По бельгийским меркам он настоящий.

— Уверен, что его не переделывали?

— Абсолютно. Фотография выжжена прямо на страничке паспорта, ее физически невозможно заменить на другую.

— Я позвоню?

— Конечно.

Фон Даникен связался с соответствующим отделом Бельгийской федеральной полиции:

— Франк, у меня в руках один из ваших паспортов. Принадлежит человеку, которого вчера застрелили. Я бы сказал, что он настоящий, но я ведь стреляный воробей. — И он продиктовал номер и имя.

— Он настоящий, — буквально через секунду-другую подтвердил Франк Венсан. — Номер в системе.

— Забавно. У нас тот же господин значится как некто Ламмерс, гражданин Голландии. В Швейцарии у него вид на жительство. Окажите услугу: проверьте всю информацию по этому Жюлю Гайе. Всю его подноготную. И скажите мне: реальная он личность или мнимая.

— Понадобится время. К концу дня подойдет?

— Лучше до обеда. И еще — выясните попутно, по какому адресу вы послали этот паспорт.

Фон Даникен повесил трубку. Макс Зайлер изучал новозеландский паспорт. И снова документ прошел проверку на подлинность. Никаких исправлений, номер не значится ни в одной базе данных по украденным бумагам. Фон Даникен посмотрел на часы. В Окленде было пять тридцать вечера, и он решил связаться с посольством Новой Зеландии в Париже. Из-за десятичасовой разницы во времени решать официальные вопросы «киви», как новозеландцы называют себя, уполномочили посольство во Франции. Там фон Даникену подтвердили, что паспорт настоящий. По информации, поступившей от соответствующих служб Новой Зеландии, владелец паспорта Майкл Керрингтон, проживающий в городе Крайстчерч, на Виктория-лейн, 24, — добропорядочный гражданин. НПД. Никаких порочащих данных.

Фон Даникен запросил информацию по всем выданным документам, и ему ответили, что соответствующее распоряжение будет сделано немедленно.

— И что мы имеем? — спросил он, повесив трубку.

Зайлер покачал головой:

— Трудно сказать. Два подлинных паспорта с фотографиями убитого. Ответ напрашивается сам собой. Гайе и Керрингтон — легенды. Похоже, у тебя в руках — нелегал.

«Нелегал» — значит правительственный агент, тайно действующий на территории другого государства без официального прикрытия. Глубоко законспирированный шпион.

Фон Даникен кивнул и направился к себе в кабинет. Прошло лет семь с тех пор, как на столе у него лежало дело, отдаленно напоминающее это. Сейчас его беспокоили только два вопроса: на кого работал Ламмерс и чем таким он занимался в Швейцарии, что его пришлось убрать?

8

Турбовинтовой двигатель самолета «Гольфстрим G-4», бортовой номер N415GB, полностью отремонтировали к семи утра, и воздушное судно было готово отправиться из аэропорта Берн-Белп. Несмотря на предложение Маркуса фон Даникена, Филип Паламбо остался на борту, отдав предпочтение диванчику в задней части пассажирского салона.

Когда самолет начал отъезжать от терминала, Паламбо встал со своего места и прошел к багажному отделению. В углу тесного грузового отсека, в котором не было даже окон, стояли три чемодана. Оттолкнув их в сторону, он опустился на колени и сдвинул одну из панелей пола. За ней открылась каморка размером семь футов на четыре, с матрасом и пристяжными ремнями.

На матрасе лежал смуглый худощавый человек, одетый в белый парашютный комбинезон. Его руки и ноги фиксировали гибкие наручники, соединенные между собой цепью. Борода его была обрита. Волосы подстрижены до той длины, что полагается солдату в армии. Одежда тоже ничем не выделялась. Все это было сделано, чтобы обезличить пленника, заставить его чувствовать себя беспомощным и уязвимым.

Человек выглядел моложаво. Очки в проволочной оправе делали его похожим на студента или программиста. Звали его Валид Гассан. Ему шел тридцать первый год, и он был признанным террористом, связанным в разное время с «Исламским джихадом», «Хезболлой» и, как каждый уважающий себя исламский фанатик, с «Аль-Каидой».

Паламбо вытащил пленника, поставил его на ноги и провел в пассажирский отсек. Там он толкнул его на сиденье и пристегнул ремнем безопасности. Несколько секунд он потратил на то, чтобы смазать поврежденные пальцы Гассана меркурохромом — легким антисептиком. Гассан потерял три ногтя.

— Куда меня везут? — спросил он.

Паламбо не ответил. Наклонившись, он расстегнул ножные оковы пленника и немного помассировал ему лодыжки, чтобы возобновить кровообращение: не хватало, чтобы Гассан сдох от венозного тромбоза до того, как они выудят из него нужную информацию.

— Я — американский гражданин! — дерзким тоном продолжил Гассан. — У меня есть права. Куда меня везут? Я требую, чтобы мне сказали.

При чрезвычайной экстрадиции преступника действовало неписаное правило: если ЦРУ нужно было кого-то допросить, то человека переправляли в Иорданию, если подвергнуть пыткам — то в Сирию, а если он должен был исчезнуть с лица земли — то в Египет.

— Пусть это будет для тебя сюрпризом, Хаджи.

— Я не Хаджи!

— Это точно, — угрожающе произнес Паламбо. — Знаешь, что? У тебя больше нет имени. Тебя вообще больше нет. — Он щелкнул пальцами прямо под носом у Гассана. — Растворился в тумане.

Паламбо пристегнулся в кресле — самолет набирал высоту. На экране в носовой части салона можно было видеть местонахождение самолета на карте мира, скорость, температуру за бортом и время, оставшееся до прибытия в пункт назначения. Через несколько минут полета «Гольфстрим» начал разворачиваться, пока не взял курс на юго-восток — в сторону Средиземного моря.

— Я дам тебе еще один шанс, — сказал Паламбо. — Говори.

Гассан посмотрел ему прямо в глаза:

— Мне нечего сказать.

Паламбо покачал головой. Тяжелый случай.

— Как насчет взрывчатки, которую ты забрал в Германии? Давай начнем с этого.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Ну конечно.

Он смотрел на Гассана, представляя, сколько зла натворил этот, в сущности, молодой человек, сколько смертей стоит за ним и что его ожидает, когда самолет приземлится.

Через четыре часа господину Валиду Гассану воздастся по заслугам за все. Еще как воздастся.

9

В дверь постучали.

— Moment, bitte.[4] — Джонатан натянул шерстяной пуловер, джинсы, сунул ноги в мокасины и открыл дверь.

В коридоре стоял управляющий гостиницей.

— Позвольте от лица всего персонала выразить наши глубочайшие соболезнования, — сказал он. — Если я или кто-нибудь из наших сотрудников может сделать что-либо для вас…

— Спасибо, со мной все в порядке, — ответил Джонатан.

Управляющий кивнул, но не ушел. Он достал из кармана пиджака конверт и протянул его Джонатану:

— Тут почта. Для вашей жены.

Джонатан взял конверт и поднес его к свету. «Эмме Рэнсом, отель „Белльвю“, Постштрассе, Ароза». Уверенный почерк, размашистый, но аккуратный. «Мужская рука», — машинально отметил он и перевернул письмо. Ни имени, ни обратного адреса.

— На день опоздало, — с сожалением произнес управляющий. — В горном туннеле ведутся ремонтные работы, из-за этого на железнодорожные пути сошла лавина. Я так и объяснил миссис Рэнсом. Она очень расстроилась. Простите.

— Вы говорили с Эммой о письме?

— Да, в субботу вечером, перед ужином.

— Значит, она ждала это письмо?

— Она что-то шепнула мне про день рождения и взяла с меня слово, что я вручу письмо ей в руки.

День рождения? Тридцать восемь лет Джонатану исполнилось тринадцатого марта, больше месяца назад.

— Тогда понятно. Спасибо.

Закрыв дверь, он прошел в спальню и снова перевернул конверт в руках. Эмме Рэнсом. Отель «Белльвю». Постштрассе. Ароза. Почтовый штемпель смазан. Дата различима, а название города, из которого отправлено письмо, не разобрать.

Бесполезно гадать.

Он сел на край кровати. На конверте синий штамп «экспресс». Значит, письмо отправили в пятницу с доставкой на следующий день. Он снова перевернул конверт. Обратного адреса нет.

Как давно он начал подозревать? Шесть месяцев назад? Год? Все началось после Эмминой поездки в Париж, или что-то было и до того? Знаки, на которые он был обязан обратить внимание, но всегда был слишком занят, чтобы их замечать.

Он мог бы сказать, что безумно любит ее, и не преувеличил бы. Хотя «безумно» — пугающее слово: безоглядность, опасная одержимость. Ничего общего с его чувствами к Эмме. Его любовь не ведала сомнений, на том он стоял. Едва увидев Эмму, он понял, что она создана для него. Лукавая улыбка словно говорила: «Испытай меня. Я на все согласна». Непослушная грива рыжих волос. Потертые джинсы. «Джонатан, на свете есть вещи поважнее косичек и чистого платьица». Ее взгляд словно бросал ему вызов, и требовалось всегда быть на высоте. Казалось, Эмма создана специально для него. У них не было секретов друг от друга.

Да, он любил ее безумно, но не слепо.

В последние месяцы она стала терять интерес к работе. Сначала ее четырнадцатичасовой рабочий день сократился до двенадцати часов, затем — до восьми. Директор по логистике регионального отделения организации «Врачи без границ», Эмма координировала работу на Ближнем Востоке. Она занималась подбором кадров и обучением персонала и волонтеров, осуществляла надзор за отправкой продовольствия и других грузов, тесно взаимодействуя с местными правительственными учреждениями, распределяла денежные средства, необходимые для поддержания этого процесса. Работа беспокойная. И это еще мягко сказано.

Поначалу он считал, что она переутомилась. Эмма относилась к тем, кто не щадит себя на работе. Ее пламя горело слишком ярко. Накал — вот подходящее определение для ее отношения к работе. И отдых ей был просто необходим.

Но Джонатан замечал и другое. Головные боли. Одинокие прогулки. Долгое молчание. И он чувствовал, что день ото дня расстояние между ними увеличивается.

Все началось после Парижа.

Джонатан покрутил конверт в руках. Невесомый. Наверняка внутри один-единственный листок бумаги. Перевернув письмо, он пристально посмотрел на тот угол конверта, где пишется обратный адрес. Швейцарец, который не указывает своего имени на конверте, — почти предатель. Это национальное преступление стоит в одном ряду с нарушением банковской тайны и подделкой рецепта молочного шоколада «Линдт».

А если не предатель, то кто?

Радиоприемник пропикал четыре раза. Хорошо поставленный британский баритон объявил: «В Гринвиче двенадцать часов. В эфире международные новости Би-би-си…»

А в голове у Джонатана звучал совсем другой голос. «Открой! — уговаривал он. — Открой и покончи с этим раз и навсегда».

Если бы это было так просто.

Он совсем не был уверен, что ему стоит вскрывать конверт. Эмма погибла. У него остались только воспоминания, и не хотелось бы их отравлять. Он поднес письмо ближе к глазам, и мысли унеслись в то место, о котором он хотел бы забыть навсегда.

Париж… Туда Эмма поехала на девичий уик-энд, чтобы с головой окунуться во французскую культуру, круассаны и новую выставку Шагала.

Париж… Там Эмма исчезла на два дня и две ночи, и ни одно из его сообщений до нее не дошло.

Париж…

Джонатан, в одних спортивных трусах, спит на раскладушке в своей палатке. Три часа ночи, но жара по-прежнему невыносима. Даже по меркам Ближнего Востока лето выдалось жаркое. Уже несколько месяцев он живет и работает в долине Бекаа. Он научился спать и потеть одновременно.

Соседняя койка пуста. Эмма на неделю уехала в Европу. Четыре дня в штаб-квартире в Женеве, затем три дня в Париже, где она со своей лучшей подругой Симоной пустится в головокружительный тур по Городу огней. Днем музей Же-де-Пом, вечером светомузыкальное шоу в Версале. Каждая минута ее французского путешествия расписана.

Его будит рев моторов. От этого механического вторжения ночь наполняется грохотом. Джонатан отрывает голову от подушки. Темноту разрывают звуки выстрелов.

Джонатан подскакивает на кровати и выбегает на улицу. Молодой палестинец Рашид, раскинув руки, закрывает собой вход в госпиталь. Рядом стоят два заляпанных грязью пикапа «тойота». Из автомобильных колонок ревет музыка. Минорная мелодия с жестким ритмом. Группа вооруженных блюстителей порядка окружает мальчишку и, наставив на него стволы автоматов, требует отпереть двери. Джонатан направляется к ним.

— Что вам нужно? — спрашивает он на своем примитивном арабском.

— Ты здесь главный? — спрашивает парень лет двадцати, с жидкой бородкой и рысьими глазами. — Ты тут доктор?

— Я, — отвечает Джонатан.

— Нам нужно лекарство. Вели этому убраться с дороги.

— Ни за что! — зло кричит Рашид.

Ему пятнадцать лет, но характер уже сильный. С тех пор как Джонатан и Эмма приехали сюда, он их главный помощник. Джонатан — его кумир и учитель, его покровитель и лицо неприкосновенное. В будущем Рашид собирается изучать медицину — у него одних родственников столько, что всегда будет кого лечить.

— Разрешите, я помогу вам, — говорит Джонатан, пытаясь скрыть за улыбкой, что он нервничает. — Вы больны? У вас кто-то ранен?

— Мой отец, — говорит главарь. — Сердце. Ему нужно лекарство.

— Привезите его сюда, — говорит Джонатан. — Будем рады помочь.

Он замечает у парня странное выражение глаз и блуждающую улыбку. Он что, пьян? На взводе? От чего? Ракия? Гашиш? Метадон?

— У него нет времени.

— А вы обращались в больницу в Мезза-аль-Шариф? Если у вашего отца проблемы с сердцем, я бы рекомендовал ему съездить в Бейрут.

До Бейрута восемь часов, а в Мезза-аль-Шариф не проехать из-за сильных паводков.

— Прочь с дороги! — говорит главарь, отталкивая Рашида. Тот упирается. Джонатан не успевает даже вскрикнуть, как главарь вскидывает автомат и стреляет Рашиду прямо в лицо. — Моему отцу нужен нитроглицерин, — говорит он, перешагивая через тело. — А нам… — он показывает на своих людей, — нам нужно кое-что для души.

Одного взгляда на Рашида достаточно, чтобы понять — ему ничем уже не поможешь. Джонатан ведет людей в больничную аптеку. Жадные лапы сметают с полок морфин, викодин и кодеин. Аптека разграблена меньше чем за минуту. Все закончилось так же быстро, как и началось. Посылая благословение пророка на его голову, грабители забираются в машины и уезжают.

Джонатан тут же бросается звонить в Париж. Эмма будет в Женеве, в штаб-квартире организации «Врачи без границ». Он договорится заранее, чтобы ей приготовили чек, который она заберет с собой, и тогда они смогут пополнить запасы медикаментов в госпитале.

В Ливане полчетвертого утра, в Париже — за полночь. Он пытается дозвониться до гостиницы «Три короны», но у него ничего не получается. Ее мобильный тоже не отвечает — вне зоны действия сети. Он снова звонит в гостиницу и просит оставить для нее сообщение. Но Эмма не перезванивает. Ни ночью. Ни утром. Ни на следующий день, когда Джонатан приезжает в Бейрут и на свои последние деньги покупает на черном рынке необходимые лекарства.

Его жена пропала.

Любому терпению приходит конец, и он с грустью обнаруживает, что доверие не безгранично. На следующее утро, в шесть часов, он снова звонит в гостиницу и просит, чтобы его соединили с управляющим.

— Вы уверены, что оставили записку в ее номере? — спрашивает Джонатан.

— Месье Рэнсом, даю слово, что именно так я и сделал. Я лично отнес записку.

— А вы не могли бы проверить, на месте ли моя жена?

— Разумеется. Сейчас я переведу звонок на свой мобильный, и, если найду вашу жену, вы сразу же сможете поговорить с ней.

Джонатан мысленно следует за управляющим на третий этаж. Он слышит, как закрываются двери старинного лифта, затем по застланному коврами коридору приглушенно раздаются степенные шаги и громкий стук в дверь.

— Бонжур, мадам. Это Анри Готье. Управляющий. Я хотел бы спросить, все ли у вас в порядке?

Никакого ответа. Проходит время. Готье входит в комнату.

— Месье Рэнсом? — возвращается он к телефонному разговору. — Все записки на месте.

— В каком смысле?

— Лежат на полу. Ни одна не открыта. Похоже, ваша жена так и не заходила в номер.

— Я не совсем вас понимаю.

— Постель нетронута. Нет ни чемоданов, никаких других признаков ее присутствия. — Готье замолчал, а Джонатан очень ясно представил себе его удивленное выражение лица. — Здесь никого не было.

Открой письмо.

Джонатан вскрыл конверт. Внутри оказался один листок бумаги. Чистый. Ни имени. Ни адреса. Никакого опознавательного знака. Он перевернул конверт и потряс его. На ладонь выпали две картонки, одинаковые по форме и размеру. С одного края — перфорация, по центру — ярко-красный шестизначный номер. Похоже на квитанцию или номерок из гардероба. В правом нижнем углу очень мелким шрифтом отпечатаны какие-то буквы.

SBB.

Schweizerische Bundesbahn.

Швейцарские железные дороги.

Это были багажные квитанции.

10

Маркус фон Даникен приехал в Цюрих уже второй раз за последние двенадцать часов. Метровые буквы ярко-голубого цвета над входом составляли надпись «Роботика». Согласно досье, Тео Ламмерс был единоличным владельцем и генеральным директором компании, основанной им в 1994 году. Ее деятельность уклончиво обозначалась как «инженерные разработки».

У входа его ждала, заложив руки за спину, как в почетном карауле, крепкая, строгая на вид женщина. «Микаэла Менц», — представилась она, сделав навстречу два четких шага. Деловой костюм, волосы разделены на косой пробор. В ее визитке указывалось, что она имеет докторскую степень по машиностроению. С отличием.

В ответ фон Даникен показал ей свое удостоверение и улыбнулся. Теперь они были квиты.

— Мы все еще в шоке, — говорила Менц, пока они шли к ее кабинету. — Никому из нас и в голову не пришло бы, что господину Ламмерсу кто-то желает смерти. Это был прекрасный человек.

— Не сомневаюсь, — сказал фон Даникен. — Именно поэтому я здесь. Мы, так же как и вы, хотим, чтобы убийца был наказан. Все, что вы мне сообщите, может оказаться чрезвычайно полезным для расследования.

Обстановка в небольшом кабинете Менц была довольно строгой: ни одной фотографии родственников, любимых или друзей. Про себя фон Даникен определил ее как женщину, вышедшую замуж за работу, и догадался, что, похоже, она измотана переживаниями. Не столько за Ламмерса, сколько за дело и за то, кто же теперь станет во главе.

— Вы подозреваете кого-нибудь из нашей профессиональной сферы? — спросила она с драматически-скорбной интонацией. — Может, кто-то из иностранцев?

— Пока ничего не могу сказать. Мы не комментируем текущие расследования. Пожалуй, начнем с компании. Чем конкретно вы занимаетесь?

Исполняющая обязанности придвинула стул ближе к рабочему столу:

— Навигационные системы. Наземные, подводные, передвижные терминалы. — Заметив смущенный взгляд фон Даникена, она добавила: — Мы создаем приборы, способные определить точное местонахождение самолетов, кораблей и автомобилей.

— Как GPS-навигаторы?

Морщинка между бровями, видимо, означала, что он заблуждается.

— Спутники ненадежны. Недавно мы получили патент на новую наземную навигационную систему для самолетов, созданную на основе технологии «слияние сенсорных данных». Наше устройство учитывает показания инерционных навигационных систем, цифровых карт и радарных высотомеров. Измеряя колебания высоты полета относительно рельефа земной поверхности вдоль всего воздушного коридора, по которому следует самолет, и сравнивая эти данные с цифровой наземной картой, можно установить координаты самолета с точностью до миллиметра.

— А кто покупает подобные приборы?

— У нас много клиентов. «Боинг», «Дженерал электрик», «Эйрбас»… Есть и другие.

Фон Даникен вскинул бровь:

— Так это вас я должен благодарить, если мой самолет не врезается в гору?

— Ну, не только нас. Но, в общем-то, да, нас.

Инспектор наклонился ближе, будто хотел что-то шепнуть ей по секрету:

— Наверное, вашими разработками интересуются военные? У вас есть клиенты в оборонной промышленности? Среди производителей самолетов? Или военной техники с лазерным наведением? Чего-нибудь в этом роде?

— Нет.

— Но некоторые из названных вами компаний все же связаны с военно-промышленным комплексом.

— Вполне возможно. Хотя не мы одни разрабатываем навигационные системы, которые можно использовать в военных целях.

Фон Даникену ответы показались слишком сдержанными. В конце концов, за Ламмерсом установили наблюдение именно потому, что в свое время он имел отношение к разработке артиллерийской техники, включая и пресловутую «суперпушку» для Саддама Хусейна.

— А что вы можете сказать по поводу того, что в начале своей карьеры господин Ламмерс проектировал артиллерийские орудия? — поинтересовался фон Даникен.

— У него были блестящие способности, — ответила Менц. — Я вполне допускаю, что господин Ламмерс много чем занимался, о чем мне неизвестно. Единственное, что я могу утверждать, — это что наша фирма никогда не имела дела с военными заказами. — Она нахмурилась. — А почему вы спрашиваете? Полагаете, это как-то связано с его смертью?

— На данном этапе возможны любые предположения.

— Понимаю. — Менц отвела взгляд, и фон Даникену показалось, что она о чем-то задумалась. Выражение ее лица стало мягче. Закрыв лицо руками, она еле сдержала рыдания. — Простите. Смерть Тео… Я так переживаю…

Фон Даникен сделал несколько записей в блокноте. Он, конечно, не комиссар Мегрэ, но, похоже, Микаэла Менц говорит правду. Даже если Ламмерс и был замешан в чем-то, она действительно ничего об этом не знает. Подождав, пока женщина успокоится, он задал свой следующий вопрос:

— Господин Ламмерс часто ездил в командировки?

Менц подняла голову.

— В командировки? Господи, конечно, — ответила она, вытирая глаза. — Он постоянно был в разъездах. Контролировал установку оборудования. Подписывал договоры. Поддерживал престиж компании.

— А какие страны он в основном посещал?

— На девяносто процентов мы продаем наши разработки в Европе. Он часто бывал в Дюссельдорфе, Париже, Милане и Лондоне. Как видите, все промышленные центры.

— А на Ближнем Востоке? В Сирии? В Дубаи?

— Никогда.

— В Израиле или в Египте?

— Нет.

— А кто бронировал для него билеты?

— Наверное, он сам.

— Вы хотите сказать, что у господина Ламмерса не было секретаря, никого, кто занимался организацией его поездок? Самолеты, гостиницы, аренда машины… В наши дни это так хлопотно!

— Но не для него. Тео не был избалован, любил все делать сам. Он все бронировал через Интернет.

Фон Даникен быстро писал в блокноте. Он ни на мгновение не поверил в то, что Ламмерс был такой сверхсамостоятельный. Скорее, скрытный. Просто не хотел, чтобы кто-то стоял у него за спиной, пока он бронирует билет на имя Жюля Гайе или какое-нибудь другое из имевшихся у него в запасе.

— Доктор Менц, я могу взглянуть на его кабинет? — с едва заметной улыбкой спросил фон Даникен. — Это помогло бы мне понять характер убитого.

— Вряд ли это возможно.

На самом деле фон Даникен уже и так превысил свои полномочия. В глазах закона он не имел никакого права разнюхивать что-либо в этом учреждении: он еще не успел получить ордер.

— Я хочу сделать все возможное, чтобы поймать убийцу, — произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Разве вы не того же хотите?

Микаэла Менц поднялась из-за стола и жестом предложила ему следовать за ней. Кабинет Ламмерса находился по соседству. Такой же небольшой, как и у Менц, и так же обставленный — без излишеств. На демонстрационном столике фон Даникен заметил странный предмет — в форме латинской буквы «V», высотой с полметра, из прозрачного пластика.

— А это что? Одно из ваших изделий? — поинтересовался он.

— Это ЛМА, — ответила доктор Менц. — Летательный микроаппарат.

— Можно? — спросил фон Даникен, указывая на ЛМА.

Менц кивнула, и он взял его в руки. Прибор весил меньше килограмма. Его крылья были невероятно твердыми и в то же время странно гибкими.

— И он действительно летает?

— Разумеется, — ответила его собеседница немного резко, словно обиженная вопросом. — Может пролететь пятьдесят километров и развить скорость до четырехсот километров в час.

— Фантастика! — воскликнул фон Даникен, прикидываясь деревенским дурачком. — И Ламмерс создал его здесь?

Менц кивнула.

— Своими собственными руками в нашей лаборатории НИОКР — в лаборатории научно-исследовательских и опытно-конструкторских разработок. Из всех его летательных аппаратов этот самый маленький. Тео им очень гордился.

Фон Даникен старался запомнить каждое слово. Дальность — пятьдесят километров. Скорость — четыреста километров в час. Построен собственными руками… Этот самый маленький. Значит, были и другие. Он внимательно рассматривал странный летательный аппарат. Без сомнения, у него встроенная навигационная система, та самая, с точностью до миллиметра.

— Вы планировали запустить его в массовое производство? В качестве игрушки?

Как и предполагал фон Даникен, его слова не понравились Менц. Она подошла и забрала у него аппарат.

— ЛМА — не игрушка. Это самый легкий в мире аппарат своего класса. К вашему сведению, он сделан по заказу очень важного клиента.

— Можно узнать, кого именно?

— Боюсь, это конфиденциальная информация, но даю слово, это не имеет никакого отношения к военным. Даже наоборот. Одна очень известная компания. И мы считаем большой честью выполнять их заказы.

— Если бы вы назвали компанию, то существенно помогли бы расследованию.

Менц покачала головой:

— Не вижу, каким образом это поможет поймать убийцу Тео.

Фон Даникен постарался оставить о себе самое лучшее впечатление. Он поблагодарил Менц за потраченное время и попросил звонить, если она что-нибудь вспомнит и захочет добавить к уже сказанному. Пока он шел к своей машине, он думал о ЛМА. Микаэла Менц права. Это не игрушка.

Это оружие.

11

Джонатан шел по улице, пробираясь среди неторопливых пешеходов. Руки он держал в карманах, сжимая в пальцах багажные квитанции. Какой еще багаж? Лыжи и ботинки? Теплая зимняя одежда? Он позвонил в Эммин офис, но там никто не помнил, чтобы ей что-то высылали.

А если не они, то кто? И почему не указан обратный адрес? Все эти вопросы раздражали его. Но больше — почему Эмма хотела утаить от него квитанции?

Постштрассе живописно вилась по склону горы. По обеим сторонам теснились магазинчики, кафе и гостиницы. В Швейцарии первая неделя февраля, когда начинаются школьные каникулы, — традиционно лыжная. В горы отовсюду — от Санкт-Галлена до Женевы — приезжают целыми семьями. Но сегодня из-за сильного снегопада и штормового ветра подъемники не работали, включая и Люфтзайльбан — самый большой подъемник в Альпах. Народ толпами гулял по улицам. Скатиться с горы сегодня не удастся. Ни Джонатану, ни кому-либо еще.

Проходя мимо витрины магазина Ланца, где продавались часы и ювелирные украшения, он резко остановился. Рядом с мерцающими наручными часами стояла старомодная метеостанция — термометр, гидрометр и барометр, всё в одном. Станция выставлялась в этой же витрине и восемь лет назад, когда они с Эммой впервые вместе приехали в горы. Устройство размером со старое любительское радио дополняли три самописца, фиксировавшие данные на бумажной ленте. Красная лампочка в центре указывала, что давление падает. Ожидается ненастная погода, снегопад будет продолжаться.

Джонатан задержался у витрины, изучая показания приборов. За последние тридцать шесть часов температура понизилась с плюс трех градусов Цельсия до минус одиннадцати. Влажность взлетела, а давление резко упало.

— Почему вы не проследили за сводкой погоды? — спросил его вчера вечером полицейский.

Он мысленно вернулся в горы — снег, ветер и жуткий холод. Он чувствовал тепло Эмминого тела, когда она, поднявшись на тот последний перевал, упала ему на руки. Он вспомнил ее взгляд: в нем светились гордость и уверенность, что вместе они могут все.

— Джонатан!

Откуда-то издалека его окликнули по имени. Журчащий французский акцент. Джонатан не отозвался. Он продолжал смотреть на красную лампочку, пока перед глазами не появился черный круг. Эмма следила за прогнозом! Но она так хотела подняться в горы, что не сказала ему про предупреждение синоптиков.

И тут его плеча коснулась чья-то рука.

— В чем дело? — спросили его с французским акцентом. — Я что, сама должна разыскивать своих встречающих?

Джонатан повернулся. Перед ним стояла высокая, привлекательная женщина с темными вьющимися волосами.

— Симона… ты…

Симона Нуаре опустила на землю дорожную сумку и заключила Джонатана в объятия.

— Мне очень жаль.

Джонатан, закрыв глаза и стиснув зубы, тоже обнял ее. Он изо всех сил старался не поддаться чувствам, которые нахлынули на него при виде знакомого лица. В следующее мгновение Симона отпустила его и отошла на шаг.

— Как ты?

— Нормально, — ответил он. — Ненормально. Не знаю. Все как в тумане.

— Выглядишь ты неважно. Перестал бриться, мыться и есть? Это неправильно.

Джонатан криво улыбнулся и провел рукой по щеке.

— Просто не голоден. Наверное.

— Нужно с этим что-то срочно решать.

— Наверное, — сказал он.

Симона заставила его посмотреть ей в глаза:

— Наверное?

Джонатан взял себя в руки:

— Ладно, Симона, согласен: нужно с этим что-то срочно решать.

— Так-то лучше. — Сложив руки на груди, она покачала головой, словно отчитывала одного из своих четвероклашек.

Симона Нуаре была египтянка по происхождению, француженка по браку и учительница по профессии. Едва вступив в пятый десяток, она выглядела на десяток лет моложе, что списывала на свою арабскую кровь. Ее черные густые волосы, словно воды Нила, элегантно струились по плечам, а щедрое использование туши придавало еще больше выразительности ее бездонным темно-карим глазам. Симона достала из дорогой кожаной сумочки, висевшей у нее на плече, сигарету «Галуаз» — одну из шестидесяти или около того, что она выкуривала за день. От чрезмерного курения ее голос скрипел, будто старые записи Жака Бреля, которые она таскала за собой из города в город.

— Спасибо, что приехала, — поблагодарил Джонатан. — Мне легче, когда рядом кто-то… кто знал Эмму.

Симона начала было что-то говорить, но осеклась, отвернулась и отбросила сигарету.

— Пока я ехала в поезде, всю дорогу твердила себе, что не буду плакать, — произнесла она. — Убеждала себя, что сейчас тебе нужен рядом сильный человек. Тот, кто может тебя поддержать. Позаботиться о тебе. Хотя, конечно, ты и сам сильный. Наш Джонатан. Полюбуйся на меня. Разнюнилась, как ребенок.

Слезы текли у нее из глаз, оставляя на щеках дорожки от туши. Джонатан вынул из кармана платок и вытер черные подтеки.

— Поль просил передать тебе свои соболезнования, — всхлипывая, проговорила Симона. — Он на неделю уехал в Давос: наш важный Поль делает доклад о коррупции в Африке. Оригинальная тема, правда? Он хотел, чтобы ты знал: он ужасно переживает, что не смог приехать.

Поль, муж Симоны, французский экономист, занимал крупный пост во Всемирном банке.

— Все в порядке. Я знаю, он приехал бы, если бы мог.

— Да ничего не в порядке. Я так ему и сказала. Сегодня все мы рабы своих амбиций. — Взглянув на свое отражение в витрине, Симона поморщилась. — Mais merde![5] Ну и видок у меня. Хороша парочка.

Рэнсомы и Нуаре встретились в Бейруте два года назад, когда Джонатан приехал туда как представитель организации «Врачи без границ». Они оказались соседями в многоквартирном доме. Симона преподавала в американской школе в Бейруте. Узнав, что Эмма работает на гуманитарную организацию, она воспользовалась своими связями и помогла им подешевле обустроить новую «миссию», как называли сотрудники организации свои медицинские пункты. Отзывчивость Симоны означала, что в лице Эммы она получила верного друга.

Назначение Джонатана в Женеву, в штаб-квартиру организации «Врачи без границ», было встречено с радостью, по крайней мере женщинами. (Джонатана переезд страшил — как оказалось, не зря.) Поль Нуаре должен был вернуться в Женеву двумя неделями раньше. И снова семейство Нуаре пришло на помощь Джонатану и Эмме и подыскало для них доступную квартиру по соседству с ними в элитном комплексе в Колони, самом дорогом районе Женевы. Насколько позволяли дела, пары встречались за ужином. Раз в месяц — бургеры у Рэнсомов или «coq au vin»[6] у Нуаре. Хотя, как любила заметить Эмма, это была неравноценная сделка.

Джонатан подхватил сумку Симоны.

— Идем со мной, — сказал он, направляясь вниз по улице.

— А я думала, гостиница в другой стороне.

— Все правильно. Сейчас мы идем на вокзал.

Симона шутливо подхватила:

— Уже хочешь избавиться от меня?

— Нет, конечно. Просто мне надо кое-что проверить. — И он показал ей квитанции.

— Что это? — спросила Симона.

— По-моему, багажные квитанции. Вчера их прислали в письме на имя Эммы. Еще в конверте был чистый лист бумаги. Ни подписи, ни записки. Только это.

Симона выхватила квитанции у Джонатана:

— Швейцарские железные дороги. Она что, багаж потеряла?

— Вот это я и собираюсь выяснить.

— А кто их послал?

— Понятия не имею. — Он забрал у нее квитанции. — Может, кто-то из ее знакомых?

— Даже не знаю.

— Ты же была с ней в Париже.

— Была. И что?

Джонатан смутился:

— Пока вы обе были в Париже, у нас на работе случилось чепэ. Я два дня пытался дозвониться до Эммы и не смог. Знаешь, расстроился ужасно. А она потом сказала, что вы зависли в твоем номере и ей просто было недосуг дойти до своего.

Вот так его подозрения выплыли наружу. Обнаженная неуверенность. При дневном свете все казалось мелким и ничтожным.

— И ты ей не поверил? — Симона сжала его руку. — Но это правда. Мы все время проводили вместе. Это был наш девичий уик-энд. До полуночи мы даже по-настоящему не начинали болтать, бегали целыми днями — пока городской транспорт работает. Такая уж наша Эмма. Все или ничего. Ты же знаешь. — И она грустно усмехнулась, не столько потому, что в памяти всплыли воспоминания, скорее — чтобы рассеять его сомнение и беспокойство. — Эмма не изменяла тебе. Она не из таких.

— А что это за квитанции? О них она тебе ничего не говорила? Может, планировала поехать куда? Сюрприз, в конце концов?

— «Реактивное сафари»?

— Что-то вроде того.

«Реактивным сафари» они называли Эммины вылазки для пополнения медицинских припасов. По крайней мере раз в месяц она предпринимала неожиданные марш-броски на ближние и дальние расстояния, чтобы срочно достать кровь первой группы, пенициллин или даже витамин С — все от банального до чудесного.

Симона покачала головой:

— Может, она правда что-то заказала. Ты звонил в офис?

Джонатан сказал, что звонил и там быстро подтвердили, что ничего ей не высылали.

— Я бы не стала так беспокоиться, — заметила Симона, коснувшись его плеча, и они пошли дальше, взявшись за руки.

У центрального почтамта они повернули налево и обогнули Оберзее — небольшое озеро, покрытое льдом и огороженное веревками. На вокзале никого не было. Арозу обслуживали два поезда в час. Первый, следующий вниз до Шура, отправлялся в три минуты, считая с начала каждого часа. А второй, возвращающийся назад в гору, прибывал в восемь минут.

Джонатан прошел в багажное отделение. Служитель взял квитанции и через минуту вернул их, покачав головой.

— Это не наши квитанции, — объяснил он.

Джонатан уставился на стеллажи, где в лабиринте железных полок хранились дюжины сумок.

— Вы точно все проверили?

— Обратитесь в кассу. Дежурный скажет вам, значатся ли ваши вещи в базе данных.

У касс тоже никого не было. Джонатан подошел к окошку и просунул квитанции.

— Это не к нам, — сказал кассир, глядя на монитор. — Багаж находится в Ландкварте. Прибыл два дня назад.

Ландкварт — маленький городишко между Цюрихом и Шуром, больше известный как конечная остановка, откуда можно добраться до Клостерса — любимого места отдыха английской королевской семьи, и Давоса — модного горнолыжного курорта.

— А вы можете сказать, откуда его отправили? — спросил Джонатан.

— Из Асконы. Отправлен в тринадцать пятьдесят семь в Цюрих. Оттуда переправлен в Ландкварт.

Аскона находится на швейцарской границе с Италией, на берегах Лаго-Маджоре — живописного озера у подножия Альп. В тех местах у Джонатана друзей не было. Может, были у Эммы?

Симона склонилась к окошку:

— А вы не знаете, кто именно отправил багаж?

Служащий покачал головой:

— У меня нет полномочий давать подобную информацию.

— А у кого есть? — спросила она.

— Станция отправления в Асконе.

Джонатан достал бумажник, но Симона, опередив его, протянула в окошко кредитную карту.

— Два билета до Ландкварта, — сказала она. — Первого класса.

12

Тюремный корпус «Аль-Асабар» находился на территории военной тюрьмы «Фар Фалестин» — Палестинского отделения сирийской военной разведки. Войдя в здание, Филип Паламбо поморщился: в вестибюле сильно пахло аммиаком. Он не в первый и даже не в десятый раз приходил сюда и все равно никак не мог привыкнуть к бедной обстановке и невыносимо резким запахам, от которых щипало глаза. Бетонный пол. Бетонные стены. Портреты президента Башара аль-Асада (соотечественники называют его «доктор» — он учился на офтальмолога) и его отца Хафеза аль-Асада. Посреди вестибюля стоял стол, и за ним сидел офицер. У его ног дремала немецкая овчарка. Увидев Паламбо, офицер поднялся ему навстречу:

— С возвращением, сэр.

Не удостоив его ответом, Паламбо прошел мимо. Официально его здесь не было. А если хорошенько надавить, то можно получить свидетельские показания, что и нога его не ступала на сирийскую землю.

Филип Паламбо возглавлял особое спецподразделение, которое занималось ликвидацией неугодных ЦРУ людей. На бумаге спецподразделение подчинялось контртеррористическому командному центру. На самом же деле оно действовало абсолютно автономно, и Паламбо отчитывался непосредственно заместителю директора ЦРУ, адмиралу Джеймсу Лефеверу, второму по величине человеку в Управлении.

Работа у Паламбо была несложной — определить местонахождение подозреваемого в террористической деятельности и похитить его для допроса. В его распоряжении находились три самолета, команда оперативных сотрудников, готовых в любую секунду отправиться в любую точку земного шара, и негласное разрешение адмирала Лефевера — и стоящего за ним президента Соединенных Штатов — делать все, что он сочтет необходимым. Лишь с одной оговоркой — чтобы нигде не засветиться. А это, несомненно, был обоюдоострый меч.

Самолет приземлился в Дамаске в час пятьдесят пять пополудни по местному времени. Первое, что сделал Паламбо, — передал пленника на попечение сирийских властей. Бумаги, которые он подписал в трех экземплярах, делали заключенного 88891Z подопечным сирийской пенитенциарной системы. Где-то над Средиземным морем Валид Гассан прекратил свое существование. Официально он «исчез».

Из ярко освещенного коридора вынырнул щегольского вида офицер в накрахмаленной оливковой униформе — полковник Маджид Малуф, или полковник Майк. Он настаивал, чтобы его называли именно так. Он будет проводить допрос. У полковника Майка было непривлекательное лицо — осунувшееся, с безобразными отметинами от оспы, покрывавшими щеки и шею. Он приветствовал американца — расцеловал в обе щеки, после чего они обнялись и обменялись крепким рукопожатием. Затем оба прошли в кабинет полковника Майка, где Паламбо провел час, обсуждая детали допроса, особенно те «дыры», которые должна была закрыть информация, полученная от Гассана.

Сириец закурил, изучая свои записи.

— Сколько у нас времени?

— Мы предполагаем, что мало, — ответил Паламбо. — Может быть, несколько дней. От силы пара недель.

— Аврал, значит.

— Боюсь, что так.

Сириец снял с языка крошку табака.

— Успеем привезти сюда его родственников?

Уже проверенная техника допроса включала в себя непосредственное участие матери или сестры подозреваемого. Угрозы причинения физической боли кому-либо из них, как правило, было достаточно, чтобы получить полное признание.

— Вряд ли, — сказал Паламбо. — Результаты нужны прямо сейчас.

Сириец пожал плечами:

— Понял, друг мой.

Официально в списке Соединенных Штатов Сирия продолжала фигурировать как государство, спонсирующее терроризм. Хотя с 1986 года Сирия напрямую не была связана ни с одной террористической операцией и активно запрещала любой местной группировке начинать атаки с собственных территорий, было известно, что она предоставляет пассивную поддержку различным группировкам, призывающим к независимости Палестины. В Дамаске находилась штаб-квартира «Исламского джихада», там же располагались офисы ХАМАС и Народного фронта освобождения Палестины.

Тем не менее американское правительство рассматривало Сирию как партнера в войне с терроризмом. После одиннадцатого сентября сирийский президент поделился с Соединенными Штатами разведданными относительно местонахождения некоторых активистов «Аль-Каиды» и гневно осудил теракты. Во время иракской войны сирийские военные тщательно охраняли границу от проникновения повстанцев в Ирак. Страна светской диктатуры, Сирия не хотела, чтобы исламская фундаменталистская революция захватила весь арабский мир. Все, что требовалось стране, чтобы проводить политику строжайшего закона и порядка, — это во время гражданской войны в Ираке смотреть на Запад. Экстремизму решительно сказали «нет».

Помещение для допросов представляло собой узкую, сырую комнату, с зарешеченным окном под потолком и водостоком в центре пола. Охранник ввел заключенного. Тут же второй охранник втащил деревянную парту, скамья и стол которой были соединены вместе. Гассана заставили сесть. Один из охранников снял черный колпак, полностью покрывавший голову заключенного.

— Итак, господин Гассан, — начал полковник Майк по-арабски, — добро пожаловать в Дамаск. Если вы согласны сотрудничать и отвечать на вопросы, ваше пребывание здесь будет кратким и мы передадим вас обратно под опеку наших американских друзей. Вам все понятно?

Гассан промолчал.

— Хотите курить? Попить воды? Что-нибудь еще?

— Пошел ты… — пробормотал Гассан, но после пары нервных взглядов через плечо его бравада прекратилась.

Полковник Майк подал знак, и охранники навалились на Гассана. Один заломил ему за спину левую руку, а другой, схватив его правую, придавил коленом предплечье, прижимая ладонь к столу. Пальцы пленника дергались, будто через них пропускали электрический ток.

— Я — американский гражданин! — кричал, извиваясь, Гассан. — У меня есть права. Немедленно освободите меня! Я требую адвоката. Я требую, чтоб меня отправили на родину.

Полковник Майк достал из нагрудного кармана перочинный нож с перламутровой рукояткой и вытащил лезвие. Винной пробкой он осторожно раздвинул мизинец и безымянный палец Гассана.

— Я требую встречи с послом! Вы не имеете права! Я — американский гражданин. Вы не имеете права…

Полковник Майк опустил лезвие на основание мизинца и просто, будто морковку резал, отрубил палец. Гассан истошно закричал, а когда Майк накладывал на обрубок дезинфицирующую повязку, заорал еще громче.

Паламбо невозмутимо наблюдал за происходящим.

— Итак, мой друг, — проговорил полковник Майк, наклонившись к самому лицу Гассана, — десятого января ты находился в Лейпциге, в Германии. Встречался с Дмитрием Шевченко, продавцом оружия, у которого было в наличии пятьдесят килограммов пластида. О, ты удивлен! Не стоит удивляться. Мы знаем, о чем говорим. Твои немецкие друзья оказались намного разговорчивее. Так что хранить молчание просто бессмысленно. Досадно и больно. В конце концов все равно заговорить придется. Давай, хабиби[7] будем цивилизованными людьми.

Гассан скривился, отрешенно глядя на свою изуродованную руку.

Полковник Майк со вздохом продолжил:

— Ты заплатил Шевченко десять тысяч долларов и погрузил три коробки взрывчатки в белый микроавтобус «фольксваген». А теперь расскажи, кому ты передал взрывчатку и что с ней собираются делать. Обещаю, пока не расскажешь, отсюда не выйдешь. А если надеешься, что можешь соврать, имей в виду: сначала мы проверим, правду ты сказал или нет, а уж потом отпустим тебя. Начнем. Итак, о взрывчатке. Кому ты ее доставил?

Паламбо сосредоточенно изучал свои ботинки. Сейчас выяснится, с каким человеком они имеют дело.

Гассан плюнул полковнику в лицо.

Значит, боец.

Паламбо вышел из комнаты. Самое время выпить кофе. Ночь будет долгой.

13

На станции Ландкварт с часов свисали ледяные клыки. Джонатан и Симона шли по платформе, пряча лица от колючего ветра. У багажного отделения толпились лыжники: со звонким гомоном они сдавали свое снаряжение в багаж. Сегодня лыжных прогулок точно не будет. Джонатан встал в конец очереди, нервно притопывая ногой.

Симона слегка подтолкнула его локтем:

— Ты связался с Эммиными родственниками?

— У нее только сестра — Беатрис. В Берне.

— Архитектор, кажется? По-моему, у Эммы с ней были не очень хорошие отношения.

— Да, но, кроме Беаты, у нее родственников нет. Знаешь, как это бывает. Так что сама понимаешь. Это одна из причин, почему Эмма хотела жить в Швейцарии. Я пытался дозвониться до Беатрис сегодня утром, но все время попадал на автоответчик. А оставить сообщение о том, что Эмма… я просто не смог.

— А что с похоронами?

— Когда достанем тело.

— И когда это произойдет?

— Трудно сказать. Может, еще через несколько дней. Все зависит от того, когда можно будет подняться в горы.

— Похороните здесь или в Англии?

— В Англии, наверное. На ее родине.

Очередь продвигалась очень медленно.

— А твои братья? — спросила Симона.

— Когда будет что сказать, тогда и позвоню. Сейчас мне не до соболезнований.

Наконец подошла очередь Джонатана, и он протянул квитанции. Служащий вернулся с небольшим черным чемоданом и прямоугольным свертком средних размеров в простой коричневой бумаге.

Черный чемодан был шикарный — из мягкой телячьей кожи, с золотой молнией и золотым замком. С таким только ехать на уик-энд в собственный загородный дом. Небрежно забросить его на переднее сиденье своего «рейнджровера»… Чемодан без именной бирки, только квитанция на ручке.

Джонатан перевел взгляд на пакет. «Коробка, в каких продаются рубашки», — промелькнуло в голове. Пакет был перевязан бечевкой, и тоже никаких опознавательных знаков, кроме квитанции. Взяв пакет в руки, Джонатан обнаружил, что тот почти ничего не весит. Он торопливо достал из кармана складной ножик.

— Ты этого ждал? — спросила Симона. — В смысле, это Эммины вещи?

— Наверное, — коротко сказал Джонатан. — Кто-то ей их послал.

— Следующий, пожалуйста, — крикнул служащий.

Очередь качнулась вперед. К окошку протиснулся человек, стоявший за Джонатаном. Вот вам и швейцарская вежливость. Джонатан убрал нож, сгреб со стойки вещи и пошел по платформе, глядя по сторонам в поисках места, где их можно было бы вскрыть. В вокзальном буфете толпилось на удивление много народу, а очередь из желающих сесть за столик растянулась до самой двери.

— Следующий поезд до Шура через сорок минут, — объявила Симона, прочитав информацию на табло. — Через дорогу есть кафе. Пойдем?

— Давай, — сказал Джонатан. — Может, там найдется местечко присесть.

Дождавшись просвета в потоке машин, они вприпрыжку затрусили через дорогу и почти добрались до противоположной стороны, когда из-за поворота на бешеной скорости вылетел серебристый автомобиль.

— Осторожно! — Джонатан буквально втащил Симону на тротуар.

Автомобиль выскочил на крайнюю правую полосу, задев колесами поребрик, и с визгом остановился в футе от них. Двери машины распахнулись, оттуда вышли двое мужчин и направились к Джонатану и Симоне.

Ничего не понимая, Джонатан смотрел то на одного, то на другого. Со стороны водителя вышел приземистый крепыш в кожаной куртке и солнцезащитных очках. Голова обрита, на щеках — рубцы от угрей. Второй был выше и массивнее, в джинсах и водолазке, с волосами платинового оттенка и такими узкими глазами, что сказать, какого они цвета, было невозможно. Мужчины двигались решительно, с явно недобрыми намерениями. Никакого сомнения не осталось, что их цель — Джонатан Рэнсом. Он не успел ни предостеречь Симону, ни поднять руку, чтобы защититься самому, как блондин в водолазке уже заехал ему по лицу. Кулаком в скулу. Джонатан упал на колени и выронил пакет и чемодан.

— Боже, Джонатан! — отступая, чуть слышно пробормотала Симона.

Блондин склонился над Джонатаном и подобрал Эммин чемодан из телячьей кожи и завернутый в бумагу пакет. «Los»[8] — кивнул он своему напарнику.

Если бы они сразу ушли, Джонатан не стал бы ничего предпринимать. В висках пульсировала кровь, в глазах потемнело, во рту появился медный привкус крови. Джонатан обладал довольно богатым опытом по части драк и знал, когда стоит отвечать на удар, а когда — нет.

Но тут бритоголовый пихнул Симону, так что она упала. Ее крик словно заново всколыхнул все, что Джонатан пережил за последние двадцать четыре часа. Буря в горах, Эммино падение, ее тело в расселине — все это острыми шипами впивалось в сознание, кровоточило и жгло нестерпимо.

Еще прежде, чем Джонатан понял, что делает, он рванулся к блондину. В голове стучала только одна мысль: у него украли вещи Эммы и надо их вернуть.

Он с криком обрушился на спину вору, обхватил его рукой за шею и попытался свалить на землю. В ту же секунду он получил сильный удар локтем в ребра и с разворота — прямой в челюсть. Джонатан упал.

Блондин зашвырнул чемодан в машину и, бросив на Джонатана презрительный взгляд, занес ногу, чтобы напоследок пихнуть его в лицо.

Но на этот раз Джонатан не зевал. Одной рукой перехватив поднятый в воздух ботинок, он другой схватил вора за ногу и, дернув на себя, резко ее вывернул. Бандит грохнулся на землю, Джонатан оседлал его и молотил не глядя по лицу, пока из носа не потекла кровь.

Другой негодяй тем временем успел обогнуть капот автомобиля. На полфута ниже напарника, с покатыми плечами и с короткой, толстой шеей, он бросился на Джонатана, словно бык на корриде. Но тот успел подняться на ноги, приняв боксерскую стойку.

Подонок приближался, и Джонатан встретил его ударом и сразу послал вдогонку еще один. Без труда отведя оба удара, коротышка схватил Джонатана за куртку, швырнул его на капот, одной ручищей сжимая его руку, а другой — горло. Пальцы на шее давили все сильнее и сильнее.

Свободной рукой Джонатан наносил удар за ударом, но они были слабыми и бесполезны. Он сдался. Ухватившись за автомобильную антенну, он попытался высвободиться. Антенна сломалась, но он по-прежнему сжимал ее в руке.

Краем глаза Джонатан уловил едва заметное движение: это Симона, зажав в руке булыжник, опустила его на голову нападавшего.

— Хватит! — кричала она. — Отпусти его!

Ослабив хватку, коренастый ударил Симону по лицу. Она упала на землю, глухо стукнувшись головой о тротуар. В следующую секунду рука снова сжимала горло Джонатана еще сильнее, чем раньше.

Джонатан ничего не видел, кроме нависшего над ним перекошенного злобой рябого лица. В нос бил запах пива, лука и сигарет. Теперь шею сжимали уже обе руки, впиваясь пальцами, словно стальными когтями. Давление росло, и Джонатан чувствовал, что вот-вот задохнется.

И тут он отчетливо понял, что сейчас речь идет уже не о том, чтобы убежать, а о том, чтобы остаться живым. Придется убить самому. Его сознание угасало, и тогда он вспомнил об Эмме. Мысленно он видел, как она в неестественной позе лежит на льду. Одинокая. Брошенная. Он знал, что это его вина и что нельзя оставлять ее там, в расселине. Кто-то должен достать тело и похоронить его, как полагается.

Эта мысль придала ему сил.

Пальцы крепче сжали антенну. Джонатан сосредоточенно искал место для удара — глаза, нос, рот. Собрав остатки сил, он рывком приподнялся и воткнул антенну в голову негодяю.

Руки, сжимавшие его шею, тут же обмякли.

И Джонатан глубже вогнал металлический прут.

Отшатнувшись от машины, подонок завертелся на месте, жадно хватая воздух. Дужка очков соскочила у него с одного уха — оттуда торчал обломок антенны. Несколько раз он попытался ухватить ее, но пальцы не слушались.

Полуживой, Джонатан сполз с капота, не спуская глаз с противника. Его врачебный опыт подсказывал, что антенна, проколов барабанную перепонку, вошла в мозжечок, нарушив координацию движений и бог знает что еще.

Противник медленно опустился на колени. Подбородок упал на грудь. И он застыл с открытыми глазами, похожий на игрушку, у которой кончился завод.

Симона поднялась на ноги. Одна сторона лица у нее покраснела и распухла.

— Он умер?

Джонатан приложил пальцы к сонной артерии напавшего. Кивнул. Встал. Ботинком отбил кусок льда и приложил ледышку к ее щеке.

— Он кто? — спросила Симона.

— Понятия не имею. Впервые их вижу.

Куртка на бандите расстегнулась, из-под нее выглядывала серебряная бляха на ремне и кобура. Джонатан пригляделся к надписи на бляхе — «Graubunden Kantonspolizei».[9] Сердце у него ушло в пятки. Сунув руку во внутренний карман куртки, он вытащил удостоверение унтер-офицера полиции на имя Оскара Штудера. С фотографии на него смотрел убитый.

— Коп. — Джонатан протянул удостоверение Симоне.

— Быстро, — прошептала она, — идем отсюда!

— Я не могу. Я должен рассказать полиции, что именно произошло.

— Они и есть полиция.

До Джонатана ее слова дошли с трудом.

— Что они делали? Они ведь ни слова не сказали.

— Я не знаю, мне плевать, — говорила Симона. — Я выросла в стране, где не доверяют полиции. У меня забрали отца, потом забрали дядю. Никто ничего не объяснял. Я знаю, на что способна власть.

— Перестань. Здесь не Египет.

Симона посмотрела на него как на полного болвана:

— И что? Бляха на ремне, по-твоему, фальшивка?

— Не знаю… То есть не это важно. Так неправильно. Я не могу просто сбежать. Он мертв. Я убил его. Я просто не могу…

— Ты! Amerikaner![10] Стой, где стоишь. — В десяти футах от него на четвереньки поднимался блондин. Его голос, в отличие от движений, был уже достаточно тверд. В руке он сжимал пистолет, направленный, разумеется, в их сторону.

«Amerikaner, — ничего не понимая, повторил про себя Джонатан. — Я тебя в жизни не видел. Откуда тебе знать, что я — американец?»

Прицелившись, блондин нажал на спусковой крючок. Выстрела не последовало. Растерянно глядя на пистолет, он пытался снять его с предохранителя.

Джонатан переводил взгляд с Симоны на тело, лежащее на дороге, затем — на окровавленного человека, собиравшегося его убить.

— В машину! — крикнул он. — Быстро!

Водительская дверь была открыта. Он запрыгнул в машину и завел мотор. Симона села на пассажирское сиденье и захлопнула дверцу.

Через долю секунды заднее стекло взорвалось, осыпая осколками его плечи и шею.

Симона завизжала. Джонатан резко сдал назад. Автомобиль сбил человека с пистолетом, и тот с глухим стуком упал на мостовую.

Джонатан включил первую передачу. Он слишком быстро отпустил сцепление, и машина слегка накренилась, прежде чем рвануть вперед.

Через минуту они уже были за пределами города и мчались по автобану со скоростью сто восемьдесят километров в час.

14

Маркус фон Даникен стоял, прижав к уху мобильный, под навесом уличного кафе «Штернгольд» на Белльвюплатц.

— Да, Франк, — громко говорил он, пытаясь перекричать гомон, стоявший вокруг. — С паспортом что-нибудь выяснилось?

Час дня. Колючий ветер со свистом носился над озером, срывая с волн белые барашки. Фон Даникену в лицо летели брызги.

— Интересный вопрос, — сказал Франк Венсан из Бельгийской федеральной полиции. — Скажите мне, Маркус, вы ничего не забыли сообщить о Ламмерсе? О его связях с нами?

— То есть? — не понял фон Даникен.

— С нашей страной, с Бельгией.

— Нет. Ламмерс работал в Брюсселе год или два, но это было в восемьдесят седьмом — двадцать лет назад. А что у вас?

Венсан разочарованно крякнул:

— Понимаете, мы выяснили все, что можно, о настоящем владельце паспорта — Жюле Гайе. Его местонахождение, домашний адрес, свидетельство о рождении, даже налоги. Он — бизнесмен международного уровня, если вам это интересно. Владеет дюжиной компаний по всему миру. Специализируется на одежде. Много путешествует. Дубаи. Дели. Гонконг.

Фон Даникен вспомнил штампы в паспортах Ламмерса. Он тоже много и часто путешествовал.

— Получается, реальное лицо?

— Еще какое реальное, — уверенно подтвердил Венсан. — Жена. Дети. Дом на авеню Тервурен. Он абсолютно реален.

— Что вы хотите этим сказать? Ламмерс вел двойную жизнь? Одна семья в Цюрихе, другая — в Брюсселе?

— Нет. Это исключено. Ламмерс и Гайе — два разных человека.

Только сейчас фон Даникен заметил, что кроме голоса Венсана он слышит еще целый хор сигналящих машин.

— Франк, вы где?

— В телефоне-автомате, — ответил Венсан. — Последнем в Брюсселе.

— В автомате? И что вы там делаете?

— Звоню вам. В целях собственной безопасности.

— Франк, так вы нашли Гайе или нет?

— Разумеется, нашли. — Венсан замолчал. — Во время одной из поездок Гайе потерял свой паспорт. Заявил о потере в нашем консульстве в Аммане, и ему выдали новый.

— В Аммане? Что он там делал?

— Приезжал на текстильную фабрику. Все совершенно законно. Я лично говорил с нашими ребятами из этого консульства, и они вспомнили тот случай. По правде говоря, лучше сказать, что они никогда не забудут его.

Фон Даникен плотнее прижал трубку к уху, стараясь сквозь уличный шум разобрать слова Венсана. Ему не терпелось узнать, что такого особенного в выдаче нового паспорта обычному туристу, о чем стоит помнить всю жизнь.

— Все произошло в августе два года назад, — продолжил Венсан. — Гайе обратился в консульство, заявив, что у него из гостиничного номера украли паспорт, бумажник и кое-что из вещей. В качестве документа, удостоверяющего личность, он предъявил водительские права. Господин, приятный во всех отношениях. Ему сразу же выдали новый паспорт. Спустя две недели в совершенно безлюдной местности обнаружили два трупа — мужчины-европейца и женщины. Местная полиция решила, что пару убили бандиты, но утверждать что-либо наверняка было сложно. С момента убийства прошло много времени. Несколько недель. Может, даже месяцев. Представляешь, в каком состоянии были трупы, пролежав столько на жаре, да и шакалы с мухами тоже постарались. Все личные вещи забрали воры. В общем, идентификация была невозможна. В конце концов полиция по арендованной машине вышла на небольшую гостиницу. Управляющего доставили в морг, и он опознал в убитых постояльцев своей гостиницы — узнал рубашку мужчины. Это был Гайе.

— Но это так и не было подтверждено…

— Было. Его семья попросила провести ДНК-анализ. Проверка заняла три месяца, но управляющий оказался прав. Тест подтвердил, что это был Гайе.

— Вы хотите сказать, что новый паспорт получил Ламмерс?

— Это я хочу выяснить у вас. Как выглядел Ламмерс? Рост — метр восемьдесят, вес — восемьдесят пять килограммов, светлые седеющие волосы, голубые глаза?

Фон Даникен мысленно прикинул, вспомнив распростертое на снегу тело.

— Близко.

— Знаете, Маркус, что я думаю? Там в пустыне… тоже работал профессионал.

Теперь фон Даникена интересовало только одно.

— Это ведь случилось год назад. Вы же заблокировали паспорт?

— Разумеется. Как только — так сразу.

— Почему тогда сейчас вы звоните из автомата?

— Потому что месяц назад его кто-то разблокировал.

— Кто? — спросил фон Даникен.

На том конце телефонного провода на минуту воцарилась тишина. Где-то там, на брюссельской улице, громко сигналил грузовик.

— Какая-то шишка, Маркус. Очень важная шишка.

15

— Сволочи! Espece de salopards![11] — возмущалась Симона Нуаре. — Он же пытался тебя убить! Зачем?!

— Не знаю, — рассеянно ответил Джонатан.

Несмотря на включенную печку, он продолжал дрожать. Жуткая картина — полицейский, который безрезультатно пытается ухватить антенну, торчащую у него из головы, — по-прежнему стояла перед глазами.

— А должен бы, — не сдавалась Симона.

— Им нужны были вещи. Это все, что я могу предположить. Парень сорвался, когда я стал сопротивляться.

— Вещи? И только? Нет, должно быть что-то еще. Точно…

— Что ты хочешь этим сказать? — Джонатан повернулся к ней. — Я никогда раньше не видел их. И страху натерпелся не меньше тебя. Что толку препираться? Давай лучше думать, что дальше делать.

Симона испуганно пошла на попятную.

— Прости, — сказала она, устраиваясь поудобнее. — Ты прав. Мы оба натерпелись. Я не имела в виду…

— Я понимаю. Давай просто посидим немного, придем в себя и решим, какой у нас план на ближайшее будущее.

Они остановились под соснами на поляне в горах. Под ними, не далее чем в двух милях, к вокзалу слетался рой мигающих огоньков. Джонатан насчитал десять полицейских машин и две машины «скорой помощи».

Он указал на аккуратное круглое отверстие, которое пуля проделала в приборной доске.

— Эти двое… один мертв, второй, в лучшем случае, тяжело ранен. Я не могу сидеть сложа руки. Я должен объяснить, что произошло. Я скажу им, что все это чудовищная ошибка. Они пришли не за тем человеком — шли по ложному следу…

— Джон, ты на пулевое отверстие посмотри. Его оставила твоя полиция. И после этого ты хочешь пойти и сдаться? — Симона раздраженно махнула рукой.

— А у меня что, есть выбор? Сейчас каждый коп в кантоне, а может, и по всей стране держит в руках ориентировку на поиск преступников: высокий седой американец и темноволосая женщина на серебристом «БМВ» пятой серии. Через час у них будут наши имена… во всяком случае мое. Нас найдут в два счета.

— Ну допустим, а что ты им скажешь? Что ты защищал свою жизнь? Они не поверят ни единому твоему слову. — Симона порылась в сумочке в поисках сигареты. — Они pourri, Джон. Знаешь, что это значит? Гнилые. Продажные. Та еще полиция! — Прикуривая, она держала дрожащую зажигалку двумя руками.

Джонатан достал бумажник и вытащил из него удостоверение Оскара Штудера, унтер-офицера полиции кантона Граубюнден. Только тут ему пришло в голову, что машина-то не похожа на другие полицейские автомобили — ни рации, ни бортового компьютера, ни отделения для оружия, идеально чистые коврики и никаких стаканчиков из-под кофе. Пробег — две тысячи километров. Из бокового отделения торчали какие-то бумаги. Оказалось, документы на аренду автомобиля. Оформлены на Оскара Штудера. В десять утра машину взяли на сутки в прокат.

Pourri. Он кому угодно объяснил бы, что означает это слово.

Всякое желание пойти в полицию тут же испарилось.

Джонатан засунул бумаги обратно.

— Они знали, что я американец, — проговорил он. — И ждали меня.

Симона кивнула, их взгляды встретились, и она прочитала в его глазах растерянность.

Джонатан посмотрел на кожаный чемодан и аккуратный бумажный пакет.

— Открывай, — сказал она. — В конце концов, надо выяснить, в чем тут дело.

Джонатан решил начать с пакета и складным ножом перерезал бечевку. Под бумагой оказалась блестящая черная коробка. В правом верхнем углу сияла золотая пластина с именем дизайнера.

— Богнер, — прочитала Симона. — Должно быть, это подарок.

— Похоже на то, — ответил Джонатан и разрезал ленточку.

Богнер — производитель эксклюзивной одежды, позволяющей завсегдатаям модных швейцарских курортов в тепле и с шиком проводить время в Альпах. В прошлом году, в октябре, по дороге в Шамони они с Эммой как-то заглянули ради шутки в один из бутиков Богнера. День был солнечный, этакий уик-энд между осенью и зимой, когда воздух уже становился колючим и кусачим.

— Что бы ты здесь себе выбрал? — спросила Эмма, пока они бродили между полками, чувствуя себя шпионами в тылу врага. «Врагами» были богатые снобы.

Джонатан показал на темно-серый свитер с вырезом лодочкой:

— Я бы взял вот этот.

— Считай, он твой.

— Правда? — Джонатан продолжал играть.

— Он тебе идет. Мы возьмем этот свитер, — сказала Эмма оказавшейся поблизости продавщице.

— Возьмем? — довольно громко переспросил Джонатан, рискуя быть разоблаченным.

Эмма кивнула и взяла его под руку.

— У меня есть заначка, — шепнула она ему на ухо и игриво куснула его.

— Мадам хранит заначку в коробке из-под обуви?

Эмма не ответила. Она уже серьезно разговаривала с продавщицей, не обращая внимания на Джонатана:

— Размер XL, пожалуйста. Упакуйте в подарочную коробку.

Ее голос уже не звучал ни таинственно, ни приглушенно. И взгляд тоже уже не был загадочным.

— Эмма, перестань, — вмешался Джонатан. — Хватит. Идем отсюда.

— Подожди, — настаивала она. — Ты заслужил подарок. А с меня причитается.

— За что?

— Не скажу.

Взглянув на ценник, Джонатан чуть не потерял сознание. Он буквально вытащил Эмму из магазина. Оказавшись на улице, они посмеялись над ее шалостью. Но при этом она метнула в него холодный взгляд, говоривший, что муж провинился и впал в немилость вплоть до особого уведомления.

Открыв коробку, Джонатан вспомнил выражение ее лица и медленно развернул тончайшую бумагу. В коробке лежало что-то темное.

— Красивый, — сказала Симона.

Он уже забыл, каким мягким был тот свитер из Шамони. Простой темно-серый свитер с вырезом лодочкой. Очень качественный и очень элегантный, хотя на первый взгляд ничего особенного, что, собственно, и делало его стильным. Джонатан провел рукой по горловине. Четырехслойный кашемир. Ничего мягче его нет на свете. Стоил он тысячу шестьсот долларов. Половину его месячной зарплаты.

«У меня есть заначка».

Это и был тот подарок на день рождения, о котором она говорила управляющему «Белльвю»?

Джонатан убрал свитер обратно в коробку. На счете у доктора Рэнсома и его жены было всего каких-то пятнадцать тысяч швейцарских франков. Около двенадцати тысяч долларов. И это притом, что за гостиницу еще не заплачено.

Отложив коробку, он взялся за чемодан. Где-то в глубине души Джонатан чувствовал, что содержимое чемодана не предназначалось для посторонних глаз. «Тот, кто подслушивает у закрытой двери, вряд ли услышит о себе что-то хорошее», — говорила ему в детстве мать. Но Джонатан больше не верил в хорошее и плохое. Теперь для него существовали только правда и ложь. Он уже не мог остановиться и не заглянуть в чемодан, так же как раньше не смог просто взять и выбросить багажные квитанции. Он словно открывал расписную русскую матрешку, а в ней оказывалась другая — поменьше, а в той — еще одна…

Молния запиралась на золотой замочек. Джонатан взглянул на Симону, и она молча кивнула. Он вонзил лезвие в кожу чемодана и сделал надрез по всей длине.

Первое, что он увидел, — папка на молнии, в которой лежали ключи от автомобиля «мерседес-бенц» и нарисованная от руки карта. На ней квадратиком был помечен вокзал, а прямоугольником — парковка с меткой «X». Ландквартский вокзал? Хотя мало ли в Швейцарии железнодорожных вокзалов!

Ниже в чемодане обнаружился темно-синий брючный костюм из крепа и светлая кремовая блузка. В стиле подтянутых офисных работников Франкфурта и Лондона. Дамочек, деловито спешащих через залы аэропорта на каблуках высотой двенадцать сантиметров. На плече сумка с ноутбуком, к уху прижат мобильный телефон… Под костюмом лежало шикарное черное кружевное белье, которое могло бы завести кого угодно.

Следующим шел набор косметики. Джонатан покопался и в нем. Тушь. Подводка для глаз. Помада. Тональный крем, румяна и, прости господи, накладные ресницы. И конечно, духи: «Tender Poison»[12] от «Диор».

«А какими пользовалась Эмма?» — задал он себе вопрос. Она всегда была верна «Devon Dawn»[13] от «Эспри». Эмма Роуз. Английская роза по имени и по сути.

Под всякими там тюбиками, баночками и пудреницами он обнаружил атласный мешочек, перевязанный изысканной золотой тесьмой. Не церемонясь, Джонатан открыл мешочек. Внутри лежали прямо-таки пиратские трофеи — браслет от «Картье», часики с изумрудами, бриллиантовые серьги и золотое колье-сетка. У него было не много опыта по части ювелирных изделий, но определить, что это не бижутерия, он был вполне в состоянии.

Джонатан поднял взгляд и увидел, что Симона смотрит на него во все глаза. Он чувствовал, что думают они об одном и том же. Их Эмма не носила деловые костюмы. Их Эмма не красила губы ярко-красной помадой. Она не пользовалась накладными ресницами и не душилась за ушком «Tender Poison». И у нее не было драгоценностей, доставшихся ей по наследству. Ему казалось, он держит в руках вещи какой-то другой женщины.

Симона рассматривала кольцо из мешочка.

— Э.А.К., — прочитала она. — Знаешь кого-нибудь с такими инициалами?

— Нет. А что?

— Вот, смотри, здесь на внутренней стороне. — На обручальном кольце было выгравировано «Э.А.К. 8-2-00». — Вот кому оно принадлежит, — сказала Симона. — Госпоже Э.А.К., которая вышла замуж второго августа двухтысячного года. Может, какая-нибудь Эммина подруга?

Джонатан попытался вспомнить всех известных ему обладателей имени на букву «Э». В голову лезли Эд, Эрни и Этьен, но им бельишко в чемодане явно не по размеру. Женский список оказался гораздо короче: в нем значилось только одно имя — Эвангелина Ларсен, датский врач, с которой он работал четыре года назад.

В ювелирном мешочке оставался еще один — последний — предмет. Женские наручные золотые часы «Ролекс», инкрустированные бриллиантами. Теперь Джонатан был абсолютно уверен, что его жена не имеет никакого отношения к содержимому этого чемодана. «Ролекс» — пять тысяч баксов за штуку — для них всегда был символом того, что они считали в этом мире неправильным. А какие часы носила Эмма? Простые и прочные «Касио» — любимые часы хоккеистов, моряков и всех, кто работает в горячих точках и кому «до всего есть дело».

Больше в чемодане ничего не было, кроме обуви. Размер пять с половиной — Эммин размер. Он это знал, потому что она часто ворчала, что на ее маленькую ножку трудно подобрать обувь. Чулки. Коробка ментоловых пастилок. И футляр для очков, а в нем — моднейшие очки в черепаховой оправе.

Ощупав стенки чемодана, Джонатан наткнулся на что-то плотное и прямоугольное. Бумажник, догадался он. Но одна мысль не давала ему покоя, даже когда он, расстегнув молнию на кармане, извлек небольшой бумажник из крокодиловой кожи. Кольцо. Замужняя женщина не станет снимать обручальное кольцо. Разве что когда принимает ванну или купается, да и то вряд ли. А мысль, что она доверит его не очень-то надежному чемодану, отправленному обычным багажом… уму непостижимо.

В бумажнике лежали кредитные карты «Еврокард», «Кредит суисс», «Американ экспресс» и «Рейнбоу кард», дающая право годового проезда в общественном транспорте Цуга.

— Эва Крюгер, — прочел он в строке «Имя владельца» на картах. Э.А.К. — Ты когда-нибудь слышала о такой?

Симона помотала головой, что означало «нет».

— Наверное, Эммина коллега. Хорошо, что не мне, а тебе придется позвонить ей и рассказать, что ты сотворил с ее замечательным чемоданом.

Джонатан ничего не ответил. Ни на слова, ни на ее насмешливый тон. Он изучал содержимое бумажника. Тысяча швейцарских франков и пятьсот евро. В отделении для мелочи он нашел четыре франка и пятьдесят сантимов.

Внезапно он понял, что не хватает одной вещицы, без которой госпожа Эва Крюгер, законопослушная владелица автомобиля «мерседес-бенц», ни за что не сядет за руль. Джонатан снова открыл бумажник. Чувствительные пальцы хирурга еще раз перебрали все кредитные карты и банкноты и прощупали каждый миллиметр.

Наконец в отделении под кредитками он нашел водительское удостоверение Эвы Крюгер. С фотографии сквозь шикарные очки в черепаховой оправе на него смотрела красивая женщина с прямыми каштановыми волосами, гладко зачесанными назад.

— Что случилось? — спросила Симона. — На тебе лица нет.

Джонатан потерял дар речи. Грудь сдавило так, что он почти перестал дышать. Он снова взглянул на водительское удостоверение. Спрятанная за первоклассным гримом, на него смотрела Эмма.

Джонатан рывком распахнул дверь и выбрался из машины. Отойдя на несколько шагов, он прислонился к дереву. Земля уходила из-под ног. Пересилив себя, он еще раз посмотрел на фотографию строгой женщины с гладкими волосами и в модных очках, уверенно глядевшей в камеру.

Эва Крюгер.

Один взгляд на фото — и мысль о том, что у Эммы был роман на стороне, показалась досадной мелочью. Как муха, севшая на лошадиный круп. Но это… поддельное водительское удостоверение, фальшивое имя, двойная жизнь — это уже настоящая черная дыра.

Симона вышла из машины и встала рядом с ним.

— Я уверена, что всему есть какое-то объяснение. Давай подождем, пока не вернемся в Женеву. Там все и выясним.

— Такие часы стоят десять тысяч франков. А остальное? Одежда? Косметика? Скажи мне, Симона, что, по-твоему, мы там выясним?

Она задумалась:

— Не… не знаю.

Джонатан заметил на своей куртке кровавое пятно. Он не знал, его это кровь или одного из полицейских. Не важно, все равно противно. Сбросив куртку, он швырнул ее на капот и тут же почувствовал пронзительный холод.

— Достань мне, пожалуйста, свитер.

Симона принесла из машины кашемировый подарок:

— Держи…

Из свитера на снег выпал конверт. Взглянув на Симону, Джонатан поднял его. Обычный белый конверт, но тяжелый. Он сразу догадался, что в нем. Джонатан вскрыл конверт. Деньги. Куча денег. Тысячефранковые банкноты. Совсем новенькие, еще хрустящие.

— Боже! — Симона затаила дыхание. — Сколько же здесь?

— Сто, — сказал он, пересчитав деньги.

— Сто чего?

— Сто тысяч швейцарских франков.

«У меня есть заначка». — говорила Эмма.

— Ты шутишь. — Симона нервно рассмеялась.

— Теперь понятно, — произнес Джонатан.

— Что понятно? — спросила Симона.

— Зачем полиции понадобился этот чемодан.

Убрав банкноты обратно в конверт, Джонатан сунул его в карман. Оставалось выяснить, откуда полицейские узнали, что за багаж прибыл в Ландкварт, и еще важнее — по крайней мере для Джонатана, — с какой стати Эмма ждала прибытия такой огромной суммы.

Налетевший порыв ветра стряхнул с веток снег. Дрожа от холода, Джонатан натянул свитер. Роскошный кашемир плотно облегал грудь и плечи, но рукава оказались коротки.

Свитер предназначался другому.

16

— Нет, вы видели? — возмущался министр юстиции Альфонс Марти, когда фон Даникен вошел в его кабинет. — «Нойе цюрхер цайтунг»! «Трибюн де Женев»! «Тагес-анцайгер»! — Он вырывал сообщения, приходившие по телетайпу, и мял их в кулаке. — Ну прямо все газеты в стране хотят знать, что вчера случилось в аэропорту.

Фон Даникен снял плащ и перекинул его через руку.

— Что вы им сказали?

Марти бросил скомканную бумагу в мусорную корзину.

— Без комментариев. Что еще я мог сказать!

Кабинет на четвертом этаже Бундесхауса был ни много ни мало роскошным. Высокие своды с золоченой лепниной украшала роспись на сюжет Вознесения Христова. Восточные ковры оттеняли полированный паркет, а письменный стол из красного дерева размерами был под стать алтарю в соборе Святого Петра. Зато старинное деревянное распятие на стене свидетельствовало о том, что, вообще-то, Марти простой смертный, как все.

— Так когда они улетели? — никак не мог успокоиться министр.

— Сразу, как только починили двигатель, — ответил фон Даникен. — В семь утра с минутами. В качестве порта назначения пилот указал Афины.

— Очередная куча дерьма, которую американцы хотят заставить нас с улыбкой проглотить. «Решительное нет американской практике чрезвычайной экстрадиции на европейской почве» — я же провозгласил это незыблемым принципом работы нашего министерства. Рано или поздно кто-нибудь проболтается прессе, и меня забросают тухлыми яйцами. — Марти печально покачал головой. — На борту был заключенный. Я уверен. «Оникс» не мог ошибиться.

Трехсотфазные антенны «Оникса», установленные на горном склоне над городком Лойк в долине Роны, перехватывают все сигналы по гражданским и военным каналам связи, проходящие через спутники на геосинхронной орбите Земли. Программа автоматически «фильтрует» полученные данные, выискивая по ключевым словам информацию первостепенного значения. В данном случае к ключевым словам относились «Федеральное бюро расследований», «разведка» и «заключенный». И вот вчера в четыре пятьдесят пять утра «Ониксу» повезло.

— Прошлой ночью я просматривал данные перехвата, — продолжил Марти. — Имена. Маршруты. Всё здесь. — Он бросил на стол кожаную папку.

Фон Даникен открыл ее и принялся изучать содержимое. В папке лежала копия факса, посланного из сирийского консульства в Стокгольме в сирийское разведуправление в Дамаске: «Пассажирская ведомость: транспортировка заключенного № 767». В списке значились имена первого и второго пилота и еще два имени, уже знакомые ему, — Филип Паламбо и Валид Гассан.

— Маркус, обратите внимание на время. Факс передали после того, как самолет взлетел. Гассан находился на борту. Ни на секунду не поверю, что Паламбо выбросил его над Альпами. Знаете, что я думаю? Кто-то предупредил господина Паламбо, что мы собираемся обыскать самолет. Я бы хотел, чтобы вы занялись этим вопросом.

— Тех, кто имел доступ к перехваченной информации, можно по пальцам пересчитать: вы, я, наши замы и техники в Лойке.

— Вот именно.

— Мы обыскали самолет снизу доверху, — сказал фон Даникен, возвращая папку обратно на стол, — и не обнаружили никаких следов пребывания заключенного на борту.

— Вы хотите сказать, что вы обыскали самолет. — Два выпученных глаза сверлили инспектора взглядом.

— Насколько я помню, вы там тоже присутствовали.

— Итак, нас можно из списка вычеркнуть, — с улыбкой, обнажившей плохие зубы, подвел итог Марти. — Это значительно облегчает ваше расследование. Я рассчитываю на ежедневный отчет. — Он дважды стукнул по столу, что означало: вопрос закрыт. — А теперь вернемся к вашему визиту. Ваш секретарь сообщил мне, что у вас есть информация по вчерашнему убийству в Эрленбахе. И вам будто бы нужен ордер на обыск?

Фон Даникен помолчал, ожидая, что Марти предложит ему сесть. Когда стало ясно, что подобного приглашения не последует, он вкратце рассказал, что ему удалось узнать о Ламмерсе, в том числе и о его прошлом, связанном с разработкой артиллерийского оружия, и о настоящем, касающемся ЛМА. Под конец он высказал свое предположение, что голландец действовал не один, и попросил ордер на обыск производственных помещений компании «Роботика».

— И это все? — спросил Марти. — Я не могу написать в ордере «подозрительный мини-самолет». Это официальный документ, и мне необходимо веское основание.

— По моему мнению, Ламмерс представлял собой угрозу национальной безопасности.

— Каким образом? Он же мертв. Только потому, что вы увидели модель самолета, да и не модель даже… а пару крыльев с бог знает чем еще.

Фон Даникен старался за улыбкой скрыть растущие раздражение и злость:

— Это не просто модель самолета. Это полноценный летательный аппарат. Ламмерс давно в деле. У него прочные связи с плохими ребятами, и вот теперь его ни с того ни с сего расстреливают на ступеньках его же собственного дома. Я уверен, что-то происходит — назревает или, наоборот, разваливается на части. Возможно, улики мы обнаружим в его кабинете.

— Домыслы, — отрезал Марти.

— Этот человек в своей домашней лаборатории прятал «Узи» и пачку очень качественных поддельных паспортов, которые были украдены у законных владельцев во время их пребывания на Ближнем Востоке. И это уже не домыслы.

Когда фон Даникен направлялся к Марти, из новозеландского посольства во Франции ему сообщили, что паспорт, найденный в машине Ламмерса, похитили из больницы в Стамбуле. Настоящий владелец паспорта парализован и уже три года нуждается в специализированной медицинской помощи и услугах сиделки. Он даже не подозревал, что у него пропали документы. Ламмерс провернул ту же схему, что и в Иордании, — представился бизнесменом, потерявшим паспорт.

— Бельгийские или новозеландские паспорта крадут лишь с одной целью, — продолжал фон Даникен. — Легкий доступ в арабские страны. Особенно туда, где въезд ограничен, — Йемен, Иран, Ирак. Подобные операции требуют не только финансирования, но инфраструктуры и колоссальных усилий. Ламмерс был напуган. Он предполагал подобный исход. Операция перешла в активную фазу.

— Домысел, — повторил Марти. — Напуган — не основание для выдачи ордера на обыск швейцарской компании. Мы говорим о корпорации, а не о частном лице.

Фон Даникен отвел взгляд и, сделав усилие, сосчитал до пяти.

— Кстати, официальное название прибора — «летательный микроаппарат». Его еще называют «дрон».[14]

— Да хоть комар на стероидах, — парировал Марти. — Я не подпишу ордер. Если вам так уж приспичило обыскать компанию, возбуждайте уголовное дело — и вперед. Будут основания для получения ордера на обыск, моя санкция вам не понадобится.

— На это уйдет не меньше недели.

— И что?

— А если безопасность Швейцарии действительно под угрозой?

— Ой, только не надо впадать в истерику.

На стене за спиной Марти висела фотография, где он буквально вползает на стадион в конце своего злополучного марафона. Казалось, он шатается даже в неподвижной рамке. Во время бега его вырвало, это было заметно по его внешнему виду. Фон Даникену стало любопытно, что же это должен быть за человек, если он выставляет на всеобщее обозрение фотографию, сделанную в один из самых унизительных моментов его жизни.

— Если вы так уверены, что существует непосредственная угроза безопасности Швейцарии, то дайте мне хоть какие-то приемлемые доказательства, — сказал Марти. — Вы говорите, Ламмерс разрабатывал артиллерийское оружие. Прекрасно. Покажите мне его. Этот ордер — не просто бумажка в деле. Считайте, что это моя голова, если я выступаю вашим гарантом. И не дождетесь, что я позволю мобилизовать все ресурсы для проверки ваших сумасбродных домыслов.

Сумасбродные домыслы? И это все, что он заслужил за тридцать лет безупречной работы? Фон Даникен окинул Марти изучающим взглядом. Впалые щеки. Слишком модные длинные волосы, подкрашенные слишком модной хной. Если захочет, может скрутить закон в бараний рог. Сейчас Марти специально строил из себя непреклонного стража закона, чтобы отыграться за фиаско с самолетом ЦРУ.

— А «Узи»? — спрашивал фон Даникен. — А паспорта? Они в расчет не принимаются?

— Вы же сами говорите — напуган, в бегах. Сами по себе эти факты еще не дают права вторгаться в его частную жизнь.

— Он мертвец. У него больше нет частной жизни.

— Не надо придираться к словам.

«Господь не разрешает нам презирать ближнего своего». Фон Даникен уважал не только своего ближнего, но и конституцию. За всю свою карьеру он ни разу не позволил себе отойти от буквы или духа закона. Но за последние десять лет работа полицейского коренным образом изменилась. Как сотруднику контртеррористической службы, ему необходимо было предотвратить преступление. Роскошь собирать улики постфактум и представлять их в магистрат на рассмотрение городского суда отошла в прошлое. Теперь все чаще улики приходится подменять опытом и интуицией, обострившейся за тридцать лет работы.

Фон Даникен подошел к окну и посмотрел на реку. Сумерки превратили небо в палитру оттенков серого цвета, воюющих между собой над городскими крышами. Снегопад, который еще несколько минут назад почти утих, снова не на шутку разошелся. Порывы ветра кружили в злом вихре снежные хлопья.

— Не хотите выдавать ордер — не надо, — наконец произнес он.

Марти встал и, обойдя стол, пожал ему руку:

— Рад, что вы восприняли все правильно.

Фон Даникен повернулся и пошел к двери:

— Мне нужно идти.

— Подождите минуту…

— Я вас слушаю.

— Что вы собираетесь делать с этим мини-самолетом? С ЛМА?

Фон Даникен пожал плечами, словно этот вопрос его больше не касался:

— Ничего.

Он солгал.

17

Джонатан следил за входом в здание вокзала Ландкварта и за стоянкой через дорогу, где в середине третьего ряда стояла последняя модель «мерседеса» — именно там, где и было указано на карте из чемодана Эвы Крюгер. Его наблюдательным пунктом стал вход в закрывшийся ресторан в пятидесяти метрах. До этого он часа полтора кружил по вокзалу. Из Шура и Цюриха прибывали поезда. За десять минут до и десять минут после прибытия на тротуарах у вокзала было многолюдно. И движение на стоянке тоже оживлялось. А затем все утихало до прихода следующего поезда. За это время ни один полицейский не попал в его поле зрения. Сказать, охраняемая это стоянка или нет, было трудно. Но Симона, пожалуй, оказалась права: Эммины вещи хотели украсть «неправильные» копы.

Без пяти шесть вечера движение на дорогах достигло своего пика. Мимо тянулась ослепляющая вереница автомобильных фар. Стараясь согреться, Джонатан не переставая притоптывал на месте. Невзирая на возмущение Симоны, он оставил ее на въезде в город. Есть время для работы в команде, а есть — для одиночной. И сейчас его сольный выход. Поеживаясь от холода, он продолжал наблюдать за «мерседесом».

Получить письмо.

Предъявить квитанции.

Забрать вещи.

Узнать по карте, где находится машина.

Переодеться. Зачесать волосы. Надеть обручальное кольцо.

Поменять жизнь.

Передать свитер и конверт со ста тысячами франков.

Но где? Когда? Кому? И наконец, вопрос, который просто приводил его в бешенство: зачем?

Джонатан теребил в руках ключи от машины и думал об Эмме.

Вопрос: когда она твоя жена, она — твоя жена? А когда она не твоя жена, кто она?

Доктор Джонатан Рэнсом, выпускник Колорадского университета в Боулдере, ведущий хирург больницы Слоуна-Кеттеринга в Нью-Йорке и стипендиат госпиталя при Оксфордском университете по специальности «реконструктивная хирургия», стоит на летном поле монровийского аэропорта «Робертс» и наблюдает, как последний пассажир покидает самолет и идет к зданию аэровокзала. В восемь утра солнце еще низко висит в злом, оранжевом небе. Но день уже жаркий и влажный, в воздухе ощутимо присутствуют запахи топлива и морской соли, тишину прорезают крики чернолицей толпы, собравшейся у высоченного забора, ограждающего с дальнего конца взлетно-посадочную полосу. А тра-та-та-та автоматных очередей раздается совсем близко.

«Беспокоиться совершенно не о чем, — пообещали ему, когда вводили в курс дела, — сражения происходят только в сельской местности».

Он идет к зданию иммиграционной службы, проходит мимо двух уже распухших трупов, прислоненных к забору. Судя по всему, мать и дочь, хотя они так облеплены мухами, что трудно сказать что-либо наверняка.

— Мистер Рэнсом?

Около него притормаживает потрепанный военный джип. Из-за руля выглядывает молодая, загорелая женщина, с золотисто-каштановыми волосами, стянутыми на затылке в хвост.

— Вы — доктор Рэнсом? — Она старается перекричать гул самолетов. — Залезайте. Я спасу вас из этого балагана.

Джонатан забрасывает сумку на заднее сиденье джипа.

— Я думал, бои идут далеко, — говорит он.

— Это не бои, это диалог. Вы что, не читали газет? — Она протягивает руку. — Эмма Роуз. Очень рада.

— Я тоже рад, — говорит Джонатан.

Они проезжают какие-то жуткие трущобы. Ему еще никогда не доводилось видеть стену бедности пять миль длиной и десять этажей высотой. Город заканчивается внезапно, а вместе с ним заканчиваются шум и скудость, уступая место тишине и буйству сельского пейзажа.

— Первое назначение? — спрашивает Эмма. — К нам часто присылают новичков.

— Почему?

Вместо ответа — улыбка Моны Лизы.

Госпиталь находится в переделанном здании коллектора прямо на краю мангровых болот. На земле лежат десятки женщин и детей, унылое здание заляпано чем-то грязно-красным. Многие люди ранены, у некоторых ранений несколько. Но в знак протеста они молчат.

— Такие группы поступают к нам примерно раз в несколько дней, — объясняет Эмма, останавливая джип. — Минометные атаки. К счастью, по большей части раны поверхностные.

Джонатан замечает, что у одного мальчика из голени торчит осколок шрапнели. «Поверхностные» означает, что он не умрет от потери крови.

Приземистый бородатый человек с красными глазами горячо приветствует Рэнсома. Это доктор Делакруа из Лиона.

— Хорошо, что самолет не задержался, — говорит он, вытирая руки об испачканную кровью футболку. — Во второй операционной вас ждет девочка. Ей правую руку оттяпало.

— Оттяпало?

— Ну, знаете, бывает. — И Делакруа жестом изображает падающую гильотину. — Мачете.

— Где я могу подготовиться? — спрашивает Джонатан.

— Подготовиться? — Делакруа с Эммой устало обмениваются взглядами. — Руки можно помыть в уборной. Там же найдете перчатки. Но берегите их. Мы стараемся использовать каждую пару как минимум раза три.

После Джонатан стоит в той части полевого госпиталя, которая одновременно служит террасой, приемным отделением и сортировочной. Время около полуночи. Во влажном горячем воздухе далеко разносятся крики обезьян ревунов и вспыхивают огоньки трассирующих пуль.

— Кофе? — Эмма протягивает ему кружку.

Сейчас она выглядит по-другому — не так, как утром. Худенькая, даже кажется ниже ростом и совсем замученная.

— Нет первой положительной, — говорит Джонатан. — Двоих мы потеряли, потому что не хватило крови.

— Лучше вспомните, сколько спасли.

— Да, но… — Он сокрушенно качает головой. — Здесь всегда так?

— Нет, всего-навсего через день.

Теперь настает очередь Джонатана не отвечать.

Эмма смотрит на него задумчиво.

— Люди постарше сюда не едут, — произносит она через какое-то время.

— То есть?

— Вы же хотели знать, почему всегда присылают только новичков. Вот именно поэтому. Здесь очень трудно. Тяжелая работа доводит людей до исступления. Выматывает все силы. Те, кто постарше, плохо справляются с этим. Говорят, видеть мертвецов так много и так часто можно, только пока сам не задумываешься о смерти.

— Понимаю…

— Это вам не Англия. — Эмма сочувствует ему как боевой товарищ. — Я видела, вы учились в Оксфорде. Я тоже — в Святой Хильде. Сравнительная политология.

— Хотите сказать, вы — не врач?

— Да, не врач. Медсестра — моя вторая профессия, а основная — управление делами. Логистика и все такое. Если бы сегодня у нас хватило первой положительной, вы благодарили бы именно меня.

— Я вовсе не хотел… — начал извиняться Джонатан.

— Конечно не хотели.

— Поначалу я даже не понял, англичанка вы или нет. Я имею в виду, что у вас легкий акцент. Я думал, шотландский или центральноевропейский. Может, Прага — что-то в этом роде.

— Акцент? Да нет. Я родилась на юго-западе. Корнуолл. Мы все там говорим забавно. Мыс Лендс-Энд. Пензанс. Знаете?

— Пензанс? Что-то слышал. — Он набирает побольше воздуха и, хотя знает, что будет выглядеть по-дурацки, выпячивает грудь и поет:

Известны мне все новости Ассиро-Вавилонии
И факты занимательные из Второзакония:
А также математику я знаю очень здорово —
От формулы Лагранжевой до строя Пифагорова.

Она молчит, тогда он добавляет:

— Гилберт и Салливен, «Пензансские пираты».[15] Только не говорите мне, что вы не знаете…

Внезапно Эмма взрывается хохотом:

— Конечно знаю. Однако не ожидала услышать их в дикой Африке. О боже, вы — их поклонник.

— Не я — мой отец. Он был дипломатом. Где мы только не жили! Швейцария, Италия, Испания. И он очень любил оперетту. Он мог спеть эту арию на английском, немецком и французском.

Тишину ночи нарушает ритмичный бит бас-гитары. Эмма указывает в ту сторону, откуда доносятся звуки:

— Это клуб «Мутаига». Там большая танцплощадка.

— Клуб «Мутаига» находится в Найроби. Я смотрел «Из Африки».

— Я тоже, — шепчет Эмма, привстав на цыпочки. — Никому не говорите, что я украла у них название. Пойдете?

— Танцевать? — Он качает головой. — Нет, я просто валюсь с ног.

— И что? — Эмма берет его за руку.

Джонатан пробует вежливо отказаться:

— Спасибо, но мне правда нужно отдохнуть.

— Это говорит ваше старое «я».

— Мое старое «я»?

— Ведущий врач. Страшный работяга. Обладатель наград и титулов. — Она тянет его за собой. — Не смотрите на меня такими глазами. Я же сказала, что я — управленец. Я читала ваше личное дело. Хотите совет? Ваше старое «я»… — тот, кто слишком много и тяжело работает… Забудьте о нем. Иначе не протянете здесь и недели. — Ее голос немного срывается, и он не понимает, серьезно она говорит или нет. — Это Африка. Здесь все начинают новую жизнь.

Потом, после танцев, местного самогона и веселого диковатого пения, она выводит его из клуба, подальше от пульсирующих барабанов и дергающихся тел. Они проходят через казуаровую рощу. Над ними, прыгая с дерева на дерево, орут обезьяны. Она поворачивается к нему, глядя прямо в глаза; волосы падают ей на лицо.

— Я ждала тебя, — говорит она, притягивая его к себе.

Джонатан тоже ее ждал. Не недели, не месяцы, а гораздо дольше. Она завладела им за день. Она целует его, он отвечает на ее поцелуи. Он запускает руку ей под футболку и касается упругой влажной кожи. Рука скользит к груди. Она покусывает его за губы и прижимается к нему.

— Я — хорошая девочка, Джонатан. Это чтобы ты знал.

Она расстегивает его рубашку и спускает ее с плеч. Ее ладонь скользит по его груди и опускается все ниже и ниже. Чуть отступив, она срывает с себя футболку и стаскивает джинсы, пожирая его голодным взглядом.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает он, и она приникает к нему.

— Оттуда же, откуда и ты.

Он ложится на траву, она устраивается сверху. Лунный свет танцует в ее медных волосах. Качаются деревья. Небо разрывает пронзительный крик.

Прибыл поезд из Шура, и следом за ним, через минуту, — из Цюриха. Пассажирский поток выплеснулся на тротуар у здания вокзала. Сейчас или никогда. Джонатан перебежал улицу, перепрыгнул через ограждение и прошел по стоянке к центральному проезду. Если стоянка охраняемая, то сейчас он как на ладони: загорелый мужчина, рост выше среднего, одет в новую парку темно-синего цвета, лыжная шапка надвинута до бровей, из-под нее выбиваются густые, слегка вьющиеся и уже с проседью волосы.

«Не торопись», — одернул себя Джонатан, расправляя плечи.

Он вытащил из кармана ключи, нащупал брелок и нажал кнопку снятия с охраны. Его не покидало ощущение, что события все больше и больше развиваются по жесткому сценарию. Эмма всегда была очень педантичной в вопросах организации. Машина пискнула. «Не смотри по сторонам, — сказал он себе. — Это Эммина машина, а значит, твоя». «S-600», цвет «черный бриллиант». Машина, для которой рождена жена любого хирурга.

Джонатан скользнул на водительское сиденье, закрыл дверь и дотронулся до рычага переключения передач. Двигатель взревел. Джонатан подпрыгнул на сиденье, чуть не ударившись головой в потолок. От неожиданности он вскрикнул, но сразу же сообразил, что сам включил зажигание. И успокоился. «Скоро, того и гляди, — подумал он, — машины будут ездить сами по себе, без водителя».

Он осмотрелся в салоне. Запах кожи, девственная чистота. «Новизна» машины бросалась в глаза. Не только марка — «мерседес», но и модель — новейшая и лучшая из современных седанов. Цена — космическая. Не машина, а символ роскоши на колесах. Воплощенное совершенство. Он уселся поудобнее, отрегулировал сиденье, зеркала и пристегнул ремень. Включил заднюю скорость и выехал с парковочного места. Автомобиль двигался идеально тихо, словно скользил над обледенелой мостовой.

Внезапно он почувствовал острое отвращение к этой машине, и не только потому, что она была доказательством Эмминой лживости, но и потому, что она олицетворяла жизнь, которой он всегда сторонился. Слишком много его коллег в больнице Слоуна-Кеттеринга мечтали о практике на Парк-авеню и особняке в Хемптоне. И они урвали свою долю пряников и леденцов. Бог знает сколько они работали ради этого. Для него же медицина не была средством достижения материальных благ. Его интересовала собственно медицина. Он не желал, чтобы его мерили тем, чем он владеет. Например, вот такими машинами. Значение имела только профессия. Доктор Джонатан Рэнсом заботился о других.

Он вывел машину со стоянки. На главной дороге в обоих направлениях движение было очень интенсивным. Пешеходы, устав ждать на обочине, стали переходить дорогу прямо перед его «мерседесом». Какой-то человек остановился в свете фар как раз перед автомобилем и, сощурившись, посмотрел на Джонатана сквозь ветровое стекло. Полицейский. Джонатан был абсолютно уверен в этом. Он выпустил руль и приготовился, что сейчас человек выхватит пистолет и закричит: «Выйти из машины! Вы арестованы!»

Но спустя несколько секунд человек ушел, растворившись в море пешеходов.

Движение стало спокойнее. Джонатан выехал на проезжую часть и повернул налево. Через четыре квартала он остановился и опустил стекло:

— Садись.

Симона запрыгнула в машину и осмотрелась.

— Это Эммина? — спросила она.

— Думаю, да.

Джонатан выехал на автобан в восточном направлении. Дорожный знак показывал: «Шур — 25 км».

По лицу Симоны пробежала тень.

— Куда ты?

— Назад, в гостиницу. Надо же выяснить, кто отправил вещи.

18

— Прибавь жару.

Охранник повернул форсунки, регулирующие бутановые горелки. Из-под огромного медного чана вырвались языки голубого пламени. Стрелка термометра показывала сто сорок градусов.[16]

Устройство называлось «Горшок» и датировалось началом семнадцатого века. Высотой пять футов и столько же в диаметре, агрегат использовался в общественных прачечных в Алеппо еще со времен, когда Сирия была провинцией Оттоманской империи. Стрелка доползла до ста пятидесяти. Погруженный по плечи в стремительно нагревающуюся воду, Гассан начал неистово брыкаться: он уже не мог касаться ногами дна.

Стрелка прошла отметку сто шестьдесят градусов.[17]

Это была долгая ночь. Гассан продемонстрировал незаурядное мужество. Он страдал, но не проронил ни слова о том, кому он доставил пятьдесят килограммов пластида. Полковник Майк выглядел уже не таким чистым и отутюженным. От напряжения у него вспотели даже усы. Злая атмосфера места пропитала его насквозь.

— Еще.

На поверхности воды у краев котла стали появляться пузырьки. Гассан начал кричать. Но выкрикивал он не мольбы к Аллаху, а проклятия в адрес Запада, президента США, ФБР и ЦРУ. Он не был фанатиком. Он принадлежал к другой разновидности. Террорист по образу действий. Мятежник по природе, которым движет одно желание — разрушать.

Филип Паламбо сидел на стуле в углу. Он давно устал от жалостных стонов. Его запас сочувствия к таким мешкам дерьма, как Гассан, иссяк, еще когда он расследовал взрывы на Бали. Сорок трупов — мужчины, женщины, дети, наслаждавшиеся морской прогулкой в тропиках. Погибли все. Еще сотни раненых. Жизни оборвались. Жизни разрушены. А во имя чего? Обычная ерунда — досадить Западу. По мнению Паламбо, у всех у нас есть контракт с обществом — соблюдать законы и честно относиться к своим согражданам. Нарушаешь контракт, выходишь за рамки честной игры — пеняй на себя.

Гассан хотел убивать невинных людей. Паламбо пытался его остановить. Подбавим жару и приступим.

— Начнем сначала, — с раздражающим спокойствием произнес полковник Майк. — Десятого января в Лейпциге ты встречался с Дмитрием Шевченко. Ты перенес пластид в белый микроавтобус «фольксваген». Куда ты поехал потом? Кому ты должен был передать взрывчатку? Вряд ли тебе захотелось просто немного похранить ее у себя. Ты же умный. Расскажи, что было дальше. Я даже помогу тебе. Ты доставил взрывчатку заказчику. Я хочу знать его имя. Поболтай со мной, и мы сразу прекратим неприятности. По правде говоря, после таких процедур мне снятся плохие сны.

За десять часов вопросы не изменились.

Было слышно, как на улице собаки отчаянно лаяли на полную луну. Мимо, сотрясая стены, прогрохотал грузовик.

Гассан заговорил, затем сжал губы и уронил голову на грудь. Помещение пронзил его гортанный вопль.

— Добавить, — сказал полковник Майк.

Пламя увеличилось. Стрелка добралась до ста восьмидесяти градусов.[18]

— Какие у них планы? Назови мне цель. Место, число, время, — непреклонно повторял полковник Майк.

Человек рождается для определенного вида деятельности: Майк был рожден для пыток, как жокей для скачек.

Сто девяносто.[19]

— Сначала твой член лопнет, как переваренная сосиска. Потом у тебя внутри вздуется желудок и закипят легкие. Посмотри на свои руки. Мясо уже начинает отставать от костей. Самое грустное, что мы можем продолжать очень долго.

Выпучив глаза, Гассан продолжал изрыгать проклятия и клясть свою судьбу.

— Имя твоего связного? Как будут использовать взрывчатку?

Двести градусов.[20]

— Ладно! — закричал Гассан. — Я скажу. Вытащите меня! Пожалуйста!

— Что ты скажешь?

— Все. Все, что знаю. Имя. Вытащите меня!

Полковник Майк поднял руку, подавая сигнал охраннику, и подошел поближе к чану. Его лоб покрывала испарина.

— Кто заказчик?

Гассан произнес имя, которое Паламбо раньше никогда не слышал.

— Я передал лично ему. Он заплатил двадцать тысяч долларов.

— Куда ты доставил взрывчатку?

— В Женеву. Гараж в аэропорту. Четвертый этаж.

Плотина рухнула. Гассан начал говорить, информация хлестала из него, как вода из прорвавшейся трубы. Имена. Связи. Явки. Пароли. Хотя он не мог говорить быстро.

Паламбо все записывал на магнитофон. Затем он вышел из помещения, чтобы проверить данные, и через пять минут вернулся.

— Некоторые имена прошли проверку, но мы потратили слишком много сил.

— Так что же? Значит, есть еще вопросы для нашего выдающегося гостя? — спросил полковник Майк.

— Конечно есть, — ответил Паламбо. — Мистер Гассан давно в деле. А мы только начали.

Полковник Майк кивнул охраннику:

— Прибавь жару.

19

Джонатан доехал до Арозы за полтора часа. Миновав Постштрассе, он припарковался у гостиницы «Кульм», в трехстах метрах от «Белльвю». Симона, ссутулившись, сидела на пассажирском сиденье и курила.

— Тебе не стоит оставаться, — сказал Джонатан. — Лучше, если мы расстанемся. Дальше я справлюсь один.

— Я хочу остаться, — ответила она, глядя в окно.

— Поезжай домой. Ты выполнила свой долг. Ты протянула мне руку помощи, когда это было необходимо. Я не хочу нести за тебя ответственность.

Последняя фраза разозлила Симону.

— Никто тебя и не просит, — отрезала она. — До сегодняшнего дня я, вообще-то, была в состоянии присматривать за собой. Спасибо тебе большое.

— Что ты скажешь Полю?

— Скажу, что помогаю другу.

— То-то он порадуется, если ты позвонишь ему из тюрьмы. Ты все больше и больше погружаешься в трясину неприятностей.

Симона повернулась к нему, окинув сердитым взглядом. Ее щека в том месте, куда пришелся удар полицейского, стала пунцовой. Синяк сильно выделялся на фоне ее обычно безупречной внешности.

— А ты, ты сам что делаешь? Скажи мне, Джон.

Джонатан уже пообещал себе, что будет предпринимать какие-то шаги последовательно. Вообще-то, он понимал, что уже находится в бегах, но не из-за полицейских — честных или нечестных. Его пугало другое: правда.

— Пока не знаю, — ответил он.

Симона выпрямилась.

— Сколько у тебя братьев?

Вопрос застал его врасплох.

— Двое. И сестра. А что?

— Если бы беда случилась с кем-то из них, ты бы уехал домой?

— Нет, я бы не уехал.

— А вот у меня нет ни братьев, ни сестер, — продолжала Симона. — Я замужем за человеком, который относится к работе, как к любовнице. У меня только ученики и Эмма. И я не меньше тебя потрясена тем, что мы узнали. Если я могу хоть чем-то помочь, дай мне шанс. Я понимаю, ты волнуешься за меня, и, поверь, ценю это. Завтра я уеду в Давос к Полю. Наверняка к тому времени мы все выясним. Но если придется противостоять полиции, мне бы хотелось быть рядом с тобой.

Джонатан понял, что ему не отделаться от Симоны. Нельзя отрицать, что ее присутствие не помешало бы, если придется предстать перед капитаном полиции. Симона работала в престижной школе в Женеве, ее муж — уважаемый экономист.

Он наклонился и вытащил у нее изо рта сигарету.

— Ладно, ты выиграла. Но если остаешься, то бросаешь курить. А то меня уже тошнит от твоего курева.

Симона тут же достала другую.

— Allez,[21] я здесь подожду. — И поцеловала его в щеку. — Будь осторожен.

Опустив голову, Джонатан шел по улице, прикрывая рукой глаза, чтобы хоть немного видеть дорогу. Ветер неистово швырял в лицо снег. Джонатан свернул в переулок, ведущий к Постштрассе, затем вышел на дорогу через Арленвальд — лес у подножия горы. Здесь ветер был не такой сильный, и Джонатан пошел быстрее.

Уличные фонари остались позади, и дорога, по обеим сторонам которой росли высокие сосны и стройные, одна к одной, березы, теперь была почти не видна. Справа начинался крутой склон. Через несколько минут Джонатан вышел к гостинице с тыльной стороны здания и, утопая по колено в снегу, спустился по склону. Он остановился под деревьями, растущими как раз напротив его окон. Четвертый этаж. Ближайший к нему угол. Прямо около здания столетняя сосна соблазнительно раскинула ветви, почти касаясь балконов на третьем и четвертом этаже.

И тут Джонатан почувствовал чей-то взгляд, волосы у него встали дыбом. Он резко обернулся, уверенный, что за ним наблюдают, и внимательно осмотрел склон. Где-то на дереве ухнула сова. Ее глубокий, низкий крик заставил его вздрогнуть. Он вглядывался еще несколько секунд, но никого не заметил.

Расстояние до развесистой сосны составило всего пять шагов. Наметив ветку, он забрался на нее и стал карабкаться вверх. Десять метров — и он уже на нужной высоте. Балкон на расстоянии вытянутой руки, а склон под ним такой крутой, что если Джонатан сорвется, то упадет в снег тремя метрами ниже. Он повис на ветке и начал раскачиваться, пока ноги не зацепились за перила. Перенеся вес тела, он запрыгнул на балкон.

Сквозь закрытые шторы пробивался свет. Балконная дверь была чуть приоткрыта. Джонатан на цыпочках сделал несколько шагов. И тут шторы раздвинулись. Балконная дверь открылась в комнату. На мгновение Джонатан заметил силуэт одетого в костюм мужчины, который разговаривал с женщиной. Отступив, он снова перепрыгнул через перила. Удерживаясь одними кончиками пальцев — пригодились альпинистские навыки, — он преодолел перегородку, разделяющую балконы. Обледенелые перила казались невероятно холодными. Он снова посмотрел вниз. Шестьдесят футов до подъездной аллеи, а если промахнется — лететь ему еще шестьдесят до улицы внизу. Пальцы онемели. Джонатан убеждал себя, что сейчас ему не сложнее, чем висеть на гранитном выступе. Но он не имел дела с гранитными выступами посреди зимы. Дюйм за дюймом он продвигался по внешней стороне балкона, пока наконец, уставший, не перебрался через перила.

Отдышавшись, Джонатан дернул дверь. Не заперта, как он и оставил ее утром. В номере было темно. Войдя в комнату, Джонатан немного постоял, давая глазам привыкнуть к полумраку. Здесь уже побывала горничная. Обе кровати аккуратно застланы. В воздухе приятно пахло ароматным средством для чистки мебели. Но ощущение, что все-таки что-то изменилось, никак не покидало его.

Джонатан подошел к кровати. Эммина ночная рубашка по-прежнему лежала под подушкой. На ночном столике — книги в мягких обложках. Целая стопка. Он взял верхнюю. «Прежние дурные поступки». Подходящее название, но вряд ли Эмма даже открывала ее. Книгу, которую она читала, Джонатан нашел в самом низу.

Он прошел в прихожую, открыл шкаф и проверил Эммины вещи, ящик за ящиком. Может, что-то прояснит ее вторую жизнь. Но какого рода это что-то? Если он не знает, чем она занималась, то откуда ему знать, что надо искать?

Закрыв шкаф, Джонатан заглянул в верхнее отделение, где на полке лежали их чемоданы. Он встал на цыпочки и вытащил тот, который побольше, — Эммин «самсонайт» с жесткими стенками. Такие любят стюардессы. Джонатан опустил чемодан на пол и вдруг застыл как вкопанный.

Он же никогда не клал Эммин чемодан сверху! Наверх он клал свой, потому что его чемодан меньше и мягче.

В номере явно кто-то побывал.

С минуту Джонатан не двигался. Вытянув шею, он прислушался. Каждый удар сердца вгонял гвоздь в его грудь. Но, кроме своих расшатанных нервов, он не слышал ничего. Наконец он взял чемодан, отнес его на кровать и открыл.

Еще один сюрприз. Внутренняя обшивка отходила по периметру и торчала, как прозрачные пластиковые листы для фотографий в альбоме. Она не была вспорота или оторвана. Приглядевшись, он обнаружил застежку, такую же как на пластиковых папках. В лунном свете он разглядел прямоугольный карман — отделение для документов или чего другого, что хотелось бы скрыть от взора таможенников.

Джонатан закрыл чемодан и отнес его обратно в шкаф. Эммина сумка стояла под столом. Нет, на сей раз не из черной телячьей кожи — обычный видавший виды рюкзачок на любую погоду и на все случаи жизни. Открыв наружный карман, Джонатан с облегчением отметил, что бумажник на месте — именно там, где Эмма всегда его держала. Удостоверение. Деньги — восемьдесят семь франков. Кредитные карты. Несколько франков в отделении для мелочи. Заколка. «Тик-так». Он пошарил по дну. Пальцы нащупали браслет. Джонатан узнал его: время от времени Эмма надевала его. Светло-голубой, из прессованного каучука, похожий на силиконовые браслеты «LiveStrong», которые распространяет Лэнс Армстронг, семикратный победитель велогонки «Тур де Франс».[22]

На три четверти браслет был тонким. Джонатан провел пальцем по утолщенной четверти. Внутри что-то твердое, прямоугольное. Он повертел браслет в руках и вдруг понял, что его части разъединяются. Внутри оказалась флэшка для переноса файлов с одного компьютера на другой. Раньше он никогда не видел ее. Эмма работала на своем ноутбуке с дьявольской виртуозностью, но редко выносила его из офиса. Джонатан снова собрал браслет и надел его на руку.

В коридоре раздались шаги. Он опустил рюкзак и окинул взглядом стол — карты, открытки, его компас, ручки. Шаги приближались.

— Сюда, офицер. Комната в конце коридора.

Джонатан узнал голос управляющего. В замочную скважину вставили ключ. Открыв средний ящик стола, Джонатан увидел записную книжку в коричневом кожаном переплете. Он бросил книжку в Эммин рюкзак и выскочил на балкон.

Дверь открылась. Из гостиничного коридора в комнату упал свет.

— Полицейский был мертв? — спрашивал управляющий.

Не теряя времени, Джонатан спрыгнул с балкона на склон.

— В номере кто-то был, — выдохнул Джонатан, вскочив в «мерседес». — Искали…

Он посмотрел на пассажирское сиденье. Симоны в машине не было. Так же как и ее сумки на полу. «Ушла, — подумал он. — Одумалась и решила не ввязываться». Джонатан наклонился вперед, пытаясь восстановить дыхание. Его взгляд упал на замок зажигания. Ключи тоже исчезли. В ужасе он оглянулся на заднее сиденье. Ни Эмминой сумки, ни коробки со свитером. Симона все забрала с собой.

Растерянный и усталый, он откинулся на сиденье. На коленях у него лежала Эммина записная книжка. Джонатан открыл ее и принялся просматривать имена, адреса и телефоны. «Вот с этого и начну», — подумал он.

Дверь автомобиля открылась, и в машину скользнула Симона Нуаре.

— Ты где была? — раздраженно спросил Джонатан.

Симона съежилась:

— Поднялась на холм и вернулась обратно. Если я обязана отчитываться — пошла покурить.

— А где Эммины вещи?

— Убрала их в багажник на случай, если одному из нас захочется прилечь.

Успокоившись, Джонатан кивнул:

— Прости за мой тон. Просто в номере кто-то побывал и что-то искал. Повсюду. Но очень аккуратно. За что большое спасибо. Я бы так не смог.

В ужасе Симона не сводила с него взгляда.

— Ты о чем? Кто был? Полиция?

— Нет. По крайней мере не настоящая полиция.

Он рассказал и про открытый чемодан, и про потайной кармашек на стенке чемодана.

— Их интересовал только ее чемодан? — спросила Симона. — И что они искали?

— Не знаю.

— Подумай, Джон. Что могло быть внутри?

Джонатан отмахнулся: он действительно не знал.

— Заводи машину. Они могут быть на подходе.

— Успокойся, — сказала Симона. — Никого нет. Посмотри сам.

Джонатан посмотрел в зеркало заднего вида. Совсем пустая улица. Метель разогнала всех по домам. Расслабившись, он закрыл глаза.

— Хорошо, — пробормотал он. — С нами все хорошо.

— Конечно, с нами все хорошо, — успокоила его Симона.

— Я слышал голоса в коридоре. По-моему, управляющий разговаривал с кем-то из полиции. Они говорили о том полицейском в Ландкварте. И они знают, что там был я.

— Пока ты в безопасности. И это главное. — Симона показала на книжку. — Это что?

— Эммина записная книжка. Надо выяснить, кто из ее знакомых живет в Асконе. Если вещи ей прислал кто-то из друзей, здесь обязательно должно быть имя.

— Можно я посмотрю?

Джонатан протянул ей книжку в кожаном переплете. Толстая, как Библия, и в два раза тяжелее. Однажды Эмма сказала, что в ней вся ее жизнь. Симона положила книжку на колени и торжественно, будто священный текст, открыла ее. На форзаце стояло Эммино имя. Под ним — цепочка адресов. Самый последний — их женевский — авеню де Колонь. До него значились улица Сен-Жан в Бейруте и лагерь ООН для беженцев в Дарфуре, в Судане. В списке были и другие адреса — дорожная карта его недавней и невозвратной жизни.

— Сколько же здесь имен? — поинтересовалась Симона.

— Все, кого она когда-либо встречала. Эмма никогда ни о ком не забывала.

Они вместе просмотрели каждую страницу от А до Я — искали адреса в Тессине (Тичино), Асконе, Локарно, Лугано. Любой телефонный номер с кодом 078. Здесь были собраны имена со всех концов земного шара. Тасмания, Патагония, Лапландия, Гренландия, Сингапур, Сибирь… Но про Аскону не упоминалось ни разу.

Через полчаса Симона отложила книжку.

Ни одного знакомого на самом юге Швейцарии у Эммы не было. Асконы в Эмминой жизни не существовало.

Порывшись в карманах, Джонатан достал корешки багажных квитанций.

— Вот что у нас еще есть, — произнес он. — Помнишь, в Ландкварте нам сказали, что имя отправителя должно быть записано на станции отправления багажа.

— Сомневаюсь я, что швейцарцы так легко предоставят подобную информацию. Тебе придется предъявить удостоверение личности и многое объяснить.

— Пожалуй, ты права. — Джонатан протянул квитанции Симоне и завел двигатель.

— Куда едем?

— А ты как думаешь? — спросил он, оборачиваясь, чтобы посмотреть, свободна ли дорога.

Симона поудобнее устроилась на сиденье и поправила волосы.

— Но у Эммы не было там друзей. И у нас нет ни малейшего представления, с чего начать. Так на что надеяться?

Джонатан развернул автомобиль и прибавил газ.

— Я знаю, как найти того, кто отправил Эмме багаж.

20

За пять минут до полуночи микроавтобус без номеров въехал во двор головного офиса компании «Роботика» в промышленном квартале Цюриха и остановился у склада. Из машины вышло четверо мужчин в темной одежде и в шапках с прорезями для глаз. На руках — хирургические перчатки, а на ногах — обувь на каучуковой подошве. Их старший — самый низкорослый из всех — стукнул по пассажирской двери, и микроавтобус уехал.

Войдя на склад, человек прошел за гофрированную стальную перегородку, отделявшую отсек готовой продукции. В руке он держал два ключа — первый отключал сигнализацию, второй открывал служебный вход. Все четверо друг за другом вошли в темное здание.

— У нас семнадцать минут до следующего обхода, — закрывая за собой дверь, сказал старший инспектор Маркус фон Даникен. — Двигаться быстро, но осторожно. Ни при каких обстоятельствах ничего не передвигать. Помните: нас здесь нет.

Все четверо достали фонарики и пошли по коридору. Компанию фон Даникену составили Майер из отдела логистики и материального обеспечения Федеральной полиции, Кублер — представитель спецслужб и Крайчек — спецназ. Все были посвящены в обстоятельства, имеющие отношение к операции. Все знали, что в случае провала их карьеры тут же оборвутся, и любой из них сможет запросто оказаться в тюрьме. Но доверие фон Даникену вытесняло страх перед опасностью.

Именно Майер по своим каналам узнал, когда охрана делает обход, и достал необходимые ключи. У швейцарских промышленников длинная история сотрудничества с Федеральной полицией.

Пропустив вперед остальных, Кублер вытащил из сумки прямоугольный прибор, похожий на очень большой сотовый телефон, и, держа его перед собой на вытянутых руках, медленно двинулся по коридору, не отрывая взгляда от гистограммы на дисплее. Внезапно он остановился и большим пальцем нажал красную кнопку. Гистограмма исчезла. На ее месте появилась надпись АМ-241. Он поднял голову. Прямо над ним располагался датчик противопожарной системы.

Кублер держал в руках переносный детектор взрывчатых и радиоактивных веществ. Из-за АМ-241, или америция — минерала, используемого в датчиках противопожарной системы, — беспокоиться не стоило. Кублер искал нечто более серьезное. Он пошел по коридору дальше, держа детектор, словно компас, перед собой. Вокруг все было чисто. Пока.

Ключей от кабинета Тео Ламмерса у фон Даникена не было. Охранная фирма, даже при условии активного сотрудничества, не могла предоставить того, чем сама не располагала: кабинет генерального директора в их компетенцию не входил. Майер развернул на полу желто-коричневый рулон — полотно с кармашками для всякого рода отмычек — и принялся за работу. Как бывшему инструктору полицейской академии, ему понадобилось меньше тридцати секунд, чтобы открыть замок.

Фон Даникен посветил фонариком. ЛМА стоял на демонстрационном столике — там же, где он и видел его в последний раз. Инспектор поднял дрон и внимательно оглядел его со всех сторон. Удивительно, как такой маленький механизм может на огромной скорости преодолевать значительные расстояния. Но гораздо больше его интересовало, для чего создали этот самолет.

Поставив аппарат на место, фон Даникен сделал несколько снимков на цифровой фотоаппарат и перешел к столу Ламмерса. Странно, но ящики оказались не заперты. Одну за другой он доставал папки теперь мертвого генерального директора, раскладывал на столе документы и фотографировал их. По большей части переписка, приказы, служебные записки и счета. Но ничего такого, что могло бы ответить на вопрос, зачем человеку необходимо хранить дома три паспорта и заряженный «Узи», он не обнаружил.

Это все его публичный имидж, говорил себе фон Даникен, — то зеркало, что красит.

— Двенадцать минут, — шепотом доложил, заглядывая в кабинет, Крайчек, их ударная сила, и пистолет-пулемет «Хеклер и Кох» МП-5 с глушителем, который он держал в руке, служил тому весомым доказательством.

Записная книжка.

Фон Даникен заметил ее почти случайно: она лежала рядом с фотографией Ламмерса, где он с женой и детьми. Инспектор взял книжку в кожаной обложке и просмотрел несколько страниц. Записи были короткими, словно зашифрованными, в основном встречи — название компании, имя представителя. Внимание фон Даникена привлекла последняя запись, сделанная в тот день, когда Ламмерса убили: «Ужин с Г.Б. в ресторане „Эмилио“ в 19.00». Ниже указан номер телефона.

Фон Даникен сфотографировал эту страницу.

Закончив работу в кабинете, он и Майер, миновав стойку администратора, прошли несколько вращающихся дверей и оказались в цехе.

— Где его лаборатория? — спросил Майер, когда они пробирались между автокарами.

— Откуда я знаю? Мне сказали только, что Ламмерс построил свой ЛМА здесь.

Майер остановился и коснулся плеча фон Даникена:

— Но ты уверен, что это здесь?

— Более-менее. — Инспектор припомнил, что помощница Ламмерса не сказала прямо, что лаборатория находится тут же.

— Более-менее? — переспросил Майер. — Я рискую своей пенсией из-за «более-менее»?

В дальнем углу цеха находилось отгороженное помещение. Вход был обозначен стальной дверью и табличкой «Privat».[23]

— Я более-менее уверен, что это здесь, — сказал фон Даникен.

Майер опустился на одно колено и посветил фонариком в замочную скважину.

— Закрыто надежно, как в Национальном банке.

— Справишься? — спросил фон Даникен.

Майер бросил на него испепеляющий взгляд.

— Как-нибудь — более-менее.

Майер принялся подбирать отмычку, а фон Даникен стоял рядом. Сердце у него билось так громко, что, наверное, слышно было в Австрии. Он не годился для подобных операций. Сначала взлом помещения, а теперь и проникновение без ордера в частную собственность. Что на него нашло? Он же далек от всяких шпионских штучек. Он обычный кабинетный начальник, и гордится этим. В пятьдесят лет поздновато начинать участвовать в подобных вылазках.

— Девять минут, — спокойно проинформировал Крайчек.

Кублер со своим детектором тоже добрался до цеха. Он повернул прибор вправо, и на дисплее появилась надпись: «C3H6N6O6» — циклотриметилентринитроамин. Название знакомое, но Кублер больше привык к его торговому имени — гексаген. Может, их затея забраться сюда не такая уж и сумасбродная.

— Восемь минут, — сообщил Крайчек.

Стоя на коленях, Майер манипулировал чем-то похожим на две спицы.

— Готово, — сказал он.

Замок щелкнул, и дверь открылась.

Фон Даникен вошел в помещение. Луч фонарика сразу выхватил из темноты верстак, на котором лежало множество разных электроинструментов, плоскогубцы, отвертки, провода и металлические обрезки. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это то самое. Лаборатория Тео Ламмерса.

Фон Даникен включил свет. Лаборатория была увеличенной копией той, которую он прошлой ночью видел в Эрленбахе. В двух противоположных концах стояли чертежные столы, заваленные техническими чертежами и схемами. На полу громоздились коробки всевозможных форм и размеров. По названиям компаний инспектор догадался, что в них электрическое оборудование.

На ближайшей от него стене висел чертеж летательного аппарата. Встав на цыпочки, он изучил спецификации. Длина — два метра. Размах крыльев — четыре с половиной. Это вам не ЛМА. Это серьезная штука. В чертежах он назывался дрон — радиоуправляемый аппарат, который обычно используется для облета вражеских территорий и, если фон Даникен не ошибался, способный при необходимости выпустить ракеты. По спине у него побежали мурашки. В углу чертежа была приколота фотография готового изделия. Размеры его и правда впечатляли. Рядом стоял человек. Темные волосы. Смуглое лицо. Фон Даникен наклонился ближе и разглядел дату. Снимок сделан неделю назад. Перевернув фотографию, инспектор увидел надпись: «Т.Л. и Г.Е.». Т.Л. — это Ламмерс. А кто такой Г.Е.?

— Четыре минуты, — сообщил Крайчек.

Фон Даникен и Майер обменялись понимающими взглядами и продолжили обыск. Майер быстро просматривал коробки, а фон Даникен — бумаги на чертежных столах.

— Две минуты, — произнес Крайчек.

Фон Даникен вспомнил об инициалах в записной книжке Ламмерса — Г.Б. Он снова посмотрел оборотную сторону фотографии: инициалы были не Г.Е., а Г.Б.

Он нашел в своем фотоаппарате снимок страницы из записной книжки и увеличил изображение, чтобы прочесть номер телефона под инициалами Г.Б. Код — 078. Тессин, самый южный кантон Швейцарии, там расположены города Лугано, Локарно и Аскона. Первая серьезная зацепка.

Он заметил стоящего в дверях Кублера. Тот молча подошел к ним, по-прежнему не сводя взгляда с дисплея детектора.

— Гексаген, — сказал он. — Полно гексагена.

Ясно все без объяснений. Гексаген отлично знают в любом контртеррористическом подразделении. Британцы изобрели его еще до Второй мировой войны, но и сейчас это основной компонент во многих типах пластиковой взрывчатки и главное вещество для подрыва заряда во всех видах атомного оружия.

Фон Даникену показалось, что у него открылось второе дыхание: они не зря явились сюда. Дрон, компания, производящая сверхточные навигационные системы, а теперь и пластиковая взрывчатка.

— Но я ничего подозрительного не заметил, — возразил он. — Где она спрятана?

— Сейчас ее здесь нет. Детектор обнаружил только следы, но они совсем свежие.

— Можешь определить, когда ее увезли?

Кублер взглянул на дисплей:

— Согласно данным, в течение предыдущих двадцати четырех часов.

До ужина Ламмерса с Г.Б.

— Шестьдесят секунд, — сообщил Крайчек. — Кар охранника в трех блоках отсюда.

— На выход! — скомандовал фон Даникен, торопливо делая последние снимки чертежей.

Кублер вылетел из мастерской. Майер за ним. Фон Даникен тоже направился к двери. И перед тем как выключить свет, он увидел его.

Младшего брата.

В дальнем конце комнаты, на полке под столом с инструментами, стояла совсем уменьшенная копия ЛМА из кабинета Ламмерса — наверное, двадцать на двадцать сантиметров. Однако крылья у этой модели были другой формы — почти треугольные. Инспектор заметил, что, скрепленные центральным шарниром, они могли двигаться вверх и вниз, подобно крыльям птицы.

Помедлив секунду, он подбежал и схватил миниатюрный самолет. Тот весил не более чем полкилограмма. Конечно, не такой легкий, как перышко, но очень близко к этому.

— Он летает? — спросил он Микаэлу Менц.

— Разумеется, — ответила она с негодованием. — Мы запускали его с территории склада.

Фон Даникен заметил, что снизу крылья покрывала тончайшая эластичная ткань ярко-желтого цвета с черными пятнышками.

Майер заглянул в лабораторию:

— Ну что ты там копаешься? Пора сматываться!

Фон Даникен поднял ЛМА:

— Ты только посмотри.

— Оставь! — крикнул Майер. — Зачем тебе игрушечная бабочка?!

21

В пригороде Вены — Себастьянсдорфе, в окнах традиционного австрийского охотничьего замка Флимелена зажглись огни. Построенное для императора Франца Иосифа, огромное здание чуть не отправилось в конце Первой мировой войны на тот свет вслед за своим владельцем. Сорок лет «охотничий домик» стоял заброшенным — разбитые окна, разобранные на дрова двери. Местные жители таскали из фундамента камни для постройки новых, менее величественных, домов. Со всех сторон его обступал лес, подбираясь все ближе и ближе.

И вот в 1965 году началось его возрождение. Изо дня в день сюда приезжали рабочие и восстанавливали обветшалое здание. Они вставили новые окна и двери. Недалеко, на дороге, ведущей к охотничьему замку, установили пост охраны. В поисках уединенного места, где можно было бы проводить деловые встречи, не привлекая к ним внимания, на Флимелен заявила права неправительственная организация по предотвращению войн и природных катастроф.

За длинным столом в большом зале сидели четверо мужчин и женщина. Председательствовал на этом маленьком собрании строгий, неулыбчивый человек, выходец с Ближнего Востока, с лысиной в обрамлении седеющих волос и аккуратно подстриженными усами. Узкие «библиотекарские» очки дополняли его портрет. Разумеется, он обладал степенями в области дипломатии и юриспруденции, присвоенными ему в университетах Каира и Нью-Йорка. И хотя время близилось к полуночи и все сидящие за столом уже давно ослабили узлы своих галстуков и расстегнули воротнички, его костюм оставался безупречным. Этот человек относился к своему положению чрезвычайно серьезно. За его миротворческие усилия ему присудили Нобелевскую премию мира. Мало кто может похвастаться, что судьба мира в его руках, если только он не самонадеянный и явный лжец. Так вот он был один из этих немногих.

Его звали Мохаммед Эль-Барадеи, и он возглавлял Международное агентство по атомной энергии — МАГАТЭ.

— Этого не может быть, — сказал Эль-Барадеи, проведя пальцем по отчету.

— Боюсь, что может, — ответил сидящий рядом с ним мужчина — Юрий Куликов, русский с бесстрастным лицом, глава департамента МАГАТЭ по ядерной энергии.

— Но каким образом? — Эль-Барадеи обвел взглядом сидящих за столом. — Если это так, мы не справились со своей работой.

— Программа узаконенного обмана, — сказал Куликов. — Игра в наперстки. В течение многих лет мы проверяли одни и те же объекты, а они работали на другом, секретном объекте.

Мужчины и женщина, сидящие рядом с ним, входили в секретариат агентства: японец Онигучи возглавлял департамент фундаментальных и прикладных исследований, австрийка Брандт руководила департаментом по техническому сотрудничеству, упомянутый Куликов и, наконец, Пекконен, флегматичный финн, глава самого известного департамента агентства — ядерной безопасности.

— Сомнений в точности данных быть не может, — сказал Пекконен. — Датчик оснащен чипом нового поколения, способным определить следы гамма-излучения с точностью, на порядок превышающей точность предыдущей модели.

Эль-Барадеи не был профессиональным физиком, но двадцать лет работы в МАГАТЭ в Вене дали ему общие представления о принципах ядерной физики. Излучения радиоактивных материалов, таких как уран или плутоний, выдают уникальные сигнатуры. При точном измерении данные показывают возраст и обогащенность радиоактивного материала и, что еще важнее, его предполагаемое использование.

В своей естественной форме уран не может использоваться для стимуляции ядерной реакции. Его необходимо обогатить — накачать конкретным изотопом — ураном-235. Чаще всего для этого газ гексафторида урана пропускают через центрифугу. С каждым циклом уран становится все более и более обогащенным. Для ускорения процесса центрифуги соединяются в «каскад». Чем больше центрифуг, тем быстрее проходит процесс обогащения.

Для использования на атомных электростанциях уран должен быть обогащен на тридцать процентов, а для ядерного топлива — чтобы пошла цепная реакция — на девяносто три процента. В отчете, который лежал перед Эль-Барадеи, говорилось о невероятной цифре — девяноста шести процентах.

— Бабочка летала над объектом в течение семи дней, — продолжил Пекконен. — За это время она передала тысячи замеров атмосферы. Маловероятно, что все они ложны.

— Но данные заоблачны, — запротестовал Эль-Барадеи. — Как им удавалось так долго скрывать их?

— Новое предприятие располагается глубоко под землей и замаскировано под подземный резервуар.

— Как же мы его нашли, если оно так хорошо замаскировано?

Пекконен наклонился вперед, его светлая челка резко выделялась на фоне раскрасневшегося лица.

— Примерные данные о его нахождении нам передал член американской делегации в ООН. А он, в свою очередь, получил эту информацию от высокопоставленного источника в иранском правительстве. Американцы решили, что мы либо подтвердим, либо опровергнем эти данные. Мы послали группу технического контроля на сотню миль южнее и, не привлекая внимания, запустили оттуда бабочку.

— И сделали вы это, не получив моего одобрения и нарушив наш мандат, согласно которому мы можем проверять предприятия только с разрешения и при сотрудничестве хозяев?

Пекконен кивнул.

— Отлично сработано, — сказал Эль-Барадеи. — Американцы знают о нашем открытии?

— Нет.

— Постарайтесь, чтобы и дальше не узнали. — Эль-Барадеи выдержал паузу. — Год назад мы пришли к выводу, что у Ирана пятьсот центрифуг и ему удалось обогатить не более полукилограмма урана, и только на шестьдесят процентов. Для военных целей мало. А теперь! Сколько центрифуг необходимо для достижения подобного результата?

— Около пятидесяти тысяч, — подсчитал Онигучи.

— И где, по нашим предположениям, они раздобыли эти центрифуги? Это же не коробка с поддельными айподами. Это самая что ни на есть настоящая техника, перемещение которой жестко контролируется во всем мире.

— Понятно, что это контрабанда, — сказал Пекконен.

— Понятно, — повторил Эль-Барадеи. — Но кто провез? Откуда? У меня четыреста инспекторов, в обязанности которых входит отслеживать подобные моменты. И еще пять минут назад я был уверен, что они отлично справляются. — Он снял очки и положил их на стол. — А теперь? Сколько, по-вашему, у них обогащенного урана, пригодного для военных целей?

Пекконен нервно взглянул на шефа:

— Мы считаем, что сейчас у Ирана не меньше ста килограммов обогащенного урана-235.

— Сто килограммов? И сколько бомб можно им начинить?

Финн сглотнул:

— Четыре. Может быть, пять.

Мохаммед Эль-Барадеи снова надел очки. Четыре. Может быть, пять. С таким же успехом он мог сказать и тысячу.

— Пока мы не получим независимую оценку этих данных, все здесь присутствующие обязаны молчать о нашем открытии.

— Разве мы не должны поделиться… — начала было Милли Брандт, австрийская подданная.

— Ни слова, — отрезал Эль-Барадеи. — Ни американцам. Ни нашим коллегам в Вене. Я требую абсолютного молчания. Не хватало нам еще какого-нибудь казуса, до того как мы все проверим.

— Но мы несем ответственность… — снова начала она.

— Я в курсе относительно нашей ответственности. Надеюсь, я ясно высказался?

Милли Брандт кивнула, но в ее взгляде читалось несогласие.

— Совещание окончено.

Эль-Барадеи подождал, пока все выйдут, — сидел и слушал ветер, неистово рвущийся в окно. Наконец дверь закрылась. Голоса в коридоре стихли. Он остался один.

Он смотрел в ночное небо. Он не был верующим человеком, но машинально его руки сложились, словно в молитве. Если информация из отчета выйдет за пределы этой комнаты, последствия будут незамедлительными и разрушительными.

— Боже, помоги нам всем, — прошептал он. — Иначе будет война.

22

Завершив предполетную проверку, Пилот провел рукой по крыльям самолета. Горючего полные баки, антифриза под завязку. Птичка готова отправиться в путь. Он прошел по взлетной полосе, ногой откидывая с дороги случайные камешки.

Сегодня последний испытательный полет. Крайне важно отрепетировать все точь-в-точь, как должно пройти в тот самый день. Повторение приводит к точности, а точность — к успеху. Эти правила он выучил на горьком опыте. Его тело покрывали шрамы, оставленные его же собственной беспечностью. Вернувшись к самолету, он дважды — на удачу — похлопал по крылу и пошел в здание.

Много лет минуло с тех пор, как он в последний раз летал на боевое задание. Молодой дерзкий красавец. Он любил вино и женщин и всячески избегал праведного пути. Теперь его отражение в зеркале говорило, что он уже не молод, не дерзок. И, видит бог, уже не красив.

Воспоминания нахлынули на него. Они всегда были рядом — вечный фантом, в котором смешались страх, вина́ и огонь. Он вспомнил ту ночь в пустыне. Приподнятый дух, предвкушение триумфа, уверенность, что Бог на их стороне. На стороне правоверных. Он словно наяву слышал их голоса. Друзей. Товарищей. Братьев.

И вдруг налетел хабуб — огромное облако песка. Оно несло хаос и опустошение и кое-что похуже.

Миссия погибла в огне. Восемь человек сгорели заживо. Пятеро серьезно ранены. Он оказался среди них — ожог третьей степени семидесяти процентов поверхности тела.

В последующие дни, полные боли и сомнений, он вдруг понял, что был спасен для цели. Ему дали второй шанс. И об этом ему должны напоминать оставшиеся на всю жизнь шрамы. Всемогущий забрал у него физические силы, но даровал духовное пробуждение. Он приблизил его и говорил с ним. Чтобы сделать его одним из доверенных слуг своих. Своим помазанником. Все во имя цели, и цель уже близка.

Пилот жил любовью к Праведному, жил, уповая на его возвращение.

В помещении для дежурных экипажей он собрал членов группы. Все взялись за руки:

— Господь Всемогущий, да приблизится пришествие Обетованного, того, кто в совершенной своей чистоте явит последнее вместилище Твоего духа и принесет в этот мир покой и справедливость.

Круг разомкнулся, и каждый вернулся на свой пост.

С душевным трепетом подошел к панели управления. Многое изменилось с момента его последней боевой миссии. Вместо панели управления перед ним теперь стена из шести плоских мониторов, отражающих ключевые функции самолета. Он сел в кресло, сориентировался и взял в руку непривычный джойстик.

— Проверка систем завершена, — сообщил один из техников. — Связь с землей установлена. Связь со спутником установлена. Видеосъемка включена.

— Вас понял. — Пилот включил двигатель.

На контрольной панели загорелись зеленые огоньки. Единственный турбодвигатель завелся, мягко набирая обороты.

Два часа ночи. Снаружи «кабины» стояла непроглядная ночная мгла. В высокогорной альпийской долине, где проходили испытания, не горел ни один огонек. Пилот смотрел на центральный экран, куда установленная на носу самолета инфракрасная камера передавала зеленую зернистую картинку взлетно-посадочной полосы.

— Разрешите взлет.

— Взлет разрешаю. Удачного полета. Аллах акбар. Бог велик.

Пилот передвинул рычаг управления вперед, отпустил тормоз, и самолет начал разбег по бетонированной взлетной полосе. На скорости сто узлов он убрал переднее шасси, и машина поднялась в воздух.

Пилот посмотрел на показания наземного радара. Долина окружена горами, некоторые вершины преодолели отметку четыре тысячи метров. Местность не идеальная, но обеспечивает секретность. Он увеличил скорость до двухсот пятидесяти узлов и установил триммер элеронов в нужное положение. Машина подчинялась беспрекословно, выполняя его команды с разрывом в какую-то долю секунды. Пилот сделал вираж вправо и поймал себя на том, что наклоняется вместе с самолетом.

— Выполнить испытание-один, — сказал он, сделав круг над долиной.

Пилот взглянул на радар. Через секунду на нем появилось изображение. Цель находилась на расстоянии шести километров и набирала высоту. Он нажал кнопку «контакт» и определил изображение как «Альфа-1». Бортовой компьютер проложил прямой путь до цели.

— Начинаю заход на цель. Контакт через две минуты десять секунд.

— Две минуты десять, отсчет, — сообщил наземный диспетчер.

Пилот вывел самолет на прямую линию с целью. Изображение передвинулось к центру монитора. Теперь цель находилась в километре от него и на двести метров ниже. И тут самолет вошел в плотные облака. Обзор исчез. Пилот проверил второй монитор, на который поступали данные с инфракрасной камеры. Ничего. Сильный порыв накренил нос самолета. Раздался вой сирены. Угроза потери управления. По спине пробежал холодок паники. Так же как и много лет назад, той ночью в пустыне. Будто его снова подхватил хабуб. Взгляд перебегал от монитора к монитору.

Доверяй приборам — главное правило пилотов.

Он вспомнил столкновение с землей. По телу разливается горючее, огонь перекидывается на второго пилота. Жуткий запах горящего человеческого тела. Его собственного.

Доверяй приборам.

Но сегодня он слышит другое. Спокойный, непререкаемый голос. «Доверься мне», — говорит ему голос.

Пилот потянул джойстик на себя и прибавил скорость. Триста узлов.

Нос поднялся. И тут он вырвался из облака. Над ним сверкали звезды. Пульс стал ровнее, Пилот почувствовал, как по хребту сбегают струйки пота.

Он снова вышел на цель и на пятистах метрах зарядил гондолу. Цель вошла в поле зрения, принимая в темноте угрожающие размеры огромного кита. Увеличивая скорость, он несся к ней.

Три… Два… Один.

Летательный аппарат атаковал цель. «Альфа-1» исчезла с монитора.

— Прямое попадание. Цель уничтожена, — объявил наземный диспетчер. — Испытание завершено.

Послышались радостные возгласы команды. На этот раз целью была компьютерная симуляция.

Пилот облетел долину и мягко посадил самолет. Выйдя из «кабины», он пересек комнату и раздвинул шторы, закрывавшие широкое обзорное окно. За дорогой на бетонной площадке стоял дрон, которым он управлял с помощью дистанционного пульта. К аппарату сбежалась вся команда, и техники приступили к его разборке.

Пилот опустил глаза и произнес слова благодарности.

В следующий раз цель будет настоящей.

23

Часы показывали четыре часа утра, когда Джонатан съехал с дороги на обочину и заглушил двигатель. Дождь заливал ветровое стекло. Перед ним из тумана выступало трехэтажное каменное здание, облицованное терракотовой плиткой.

— Все закрыто, — сказала Симона. — Там никого нет.

Джонатан указал на две бельевые веревки с прищепками, натянутые из окна второго этажа.

— Начальник станции живет над офисом. — Он протянул руку. — Оно у тебя?

Симона достала из сумочки удостоверение сержанта Оскара Штудера.

— А если он тебе не поверит?

— Сейчас пять утра. Вряд ли ему придет в голову задавать вопросы полицейскому, который пришел к нему в такую рань. К тому же вряд ли я смогу воспользоваться этим удостоверением днем, если не наберу сорок футов веса, не побреюсь налысо и пару раз не сломаю себе нос. Взгляни-ка. Что ты видишь? — Джонатан держал удостоверение рядом со своим лицом. Симона старалась и так и этак сосредоточиться на совсем маленькой фотографии. Джонатан дал ей три секунды и захлопнул удостоверение. — Ну?

— Слишком темно. Ничего не вижу.

— Вот именно.

Однако убедить Симону оказалось не так-то просто.

— Но с чего ты взял, что найдешь здесь что-нибудь?

Джонатан достал из кармана квитанции и подсунул их под обложку удостоверения.

— Никто не станет посылать такое количество денег, не рассчитывая получить их обратно.

Симона покачала головой. Она сидела, скрестив руки на груди, и казалась уже не такой храброй, даже как будто стала меньше ростом, постарела — в общем, совсем не была похожа на его отважную помощницу.

— Правда, Джон, давай подождем.

— Садись за руль. Если через пятнадцать минут я не вернусь, уезжай.

Он открыл дверь и вышел в дождь.

— Si?[24]

На Джонатана, державшего на уровне глаз полицейское удостоверение, сквозь чуть приоткрытую дверь сонно смотрел небритый человек в пижаме.

— Синьор Орсини? — деловито осведомился он. — Полиция кантона Граубюнден. Нам нужна ваша помощь.

Орсини выхватил у Джонатана удостоверение и поднес его поближе. Весь сон у него как рукой сняло.

— А собственно, почему нельзя подождать до утра? — спросил он, переводя взгляд с удостоверения на стоящего перед ним человека.

— Уже утро, — сказал Джонатан, забирая удостоверение и делая шаг вперед, так что начальнику станции пришлось отступить вглубь квартиры. — Убийство. Погиб молодой офицер. Мой напарник. Вы, наверное, уже слышали в новостях.

Джонатан ждал, что Орсини скажет что-нибудь о фотографии на удостоверении, но тот выглядел всего-навсего раздраженным.

— Нет, не слышал, — проговорил он. — Мне по этому поводу не звонили.

Джонатан продолжил свою атаку, делая вид, что ему и дела нет до того, звонил кто-то или нет.

— Несколько часов назад мы обнаружили, что вещи, принадлежавшие подозреваемым, были высланы багажом с вашей станции. Вот багажные квитанции. Нам необходимо выяснить имя человека, который их отправил.

— У вас есть ордер? — поинтересовался Орсини.

— Разумеется, нет. На оформление не было времени. Убийца скрылся в этом направлении.

Вся эта информация не произвела на Орсини никакого впечатления.

— А где Марио? Лейтенант Конти?

— Он сказал мне ехать прямо на станцию.

Эти слова на Орсини подействовали: он засопел и подтянул пижамные штаны.

— Одну минуту.

И дверь закрылась.

Начальник станции появился спустя пять минут: волосы аккуратно причесаны, лицо вымыто, одет в серые брюки и синий пиджак. Джонатан последовал за ним в кассы.

Через минуту Орсини уже сидел за столом и набирал номера багажных квитанций в компьютере.

— Посмотрим… Отправлено в Ландкварт… Вещи забрали вчера. Basta![25] Слишком поздно. Раз вещи забрали, файл автоматически удаляется. Ничем не могу вам помочь.

Обреченный взгляд Орсини разозлил Джонатана.

— Должна же быть другая запись? — спросил он. — Может, когда пассажир покупал билет? Речь идет об убийстве. Не о краже. Найдите мне его имя! — И он хлопнул ладонью по столу.

Орсини испуганно отшатнулся, но уже в следующее мгновение как сумасшедший забарабанил по клавиатуре.

— Билеты покупались за наличные… Нужно было заполнить квитанции… Минуточку… — Он встал и прошел мимо Джонатана к ряду шкафчиков. Трясущимися пальцами он вытаскивал пачки квитанций и просматривал их, прежде чем отложить в сторону. Вдруг он схватил одну из них. — Есть!

Джонатан встал рядом:

— Кто?

— Блитц. Готфрид Блитц. Вилла «Принчипесса». Виа делла Нонна. — Голос Орсини звучал победно. — Ну, офицер, теперь вы довольны?

Он обернулся, но в кабинете никого не было.

Джонатана как ветром сдуло.

24

Маркус фон Даникен мерил шагами пассажирский терминал аэропорта Берн-Белп. Вертолет Сикорского «SR-51» стоял на площадке: техники заканчивали обработку несущего винта антиобледенителем. Диспетчер сообщил, что погода над Альпами ненадолго прояснилась и у них есть примерно час, чтобы добраться до Тессина через горы, прежде чем следующий атмосферный фронт снова разделит страну на север и юг. Фон Даникен не любил полеты, но сегодня выбора у него не было. У северного въезда в туннель Сен-Готард перевернулась восемнадцатиколесная фура, образовав пробку, растянувшуюся на двадцать пять километров.

Прозвучало объявление о посадке в вертолет. Скрепя сердце он покинул теплый терминал, за ним следовали Майер и Крайчек.

— Сколько займет полет? — спросил он, поднявшись на борт.

— Полтора часа, если погода не изменится, — ответил пилот и протянул ему бортовой гигиенический пакет.

Фон Даникен пристегнулся и, взглянув на белый бумажный пакет у себя на коленях, едва слышно прочитал короткую молитву.

В девять ноль шесть вертолет приземлился на летном поле на окраине Асконы. Сильный ветер швырял вертушку, словно шарик от пинг-понга. За время полета пилот дважды спрашивал, не желает ли фон Даникен вернуться обратно. И каждый раз тот лишь тряс головой в ответ. Мысль, что Блитц пакует чемоданы и удирает через итальянскую границу, мучила его хуже, чем тошнота.

Телефонный номер из записной книжки Ламмерса принадлежал некоему Готфриду Блитцу, проживавшему на вилле «Принчипесса» в Асконе. Местную полицию предупредили о прибытии фон Даникена и проинструктировали ни при каких обстоятельствах не пытаться задержать подозреваемого и не вступать с ним в контакт.

Двигатель несколько раз крякнул и затих. Винты почти остановились, чуть сгибаясь под собственным весом. Фон Даникен опустил ногу на твердую почву и едва удержался, чтобы не упасть на колени и расцеловать бетонную площадку. Гори оно все ясным пламенем, домой он вернется на автомобиле.

Лейтенант Марио Конти, шеф полиции кантона Тессин, уже стоял рядом с вертолетом.

— Вы поедете к дому Блитца со мной, — сказал он. — Надеюсь, ваш человек уже там.

Фон Даникен рванул к ожидавшему его автомобилю. В ушах все еще стоял рев двигателя, и он не был уверен, что правильно расслышал слова лейтенанта.

— Мой человек? Мои люди со мной: господин Майер и господин Крайчек. Больше никто из моих людей по этому делу не работает.

— Мне звонил синьор Орсини, начальник железнодорожной станции. Сегодня рано утром к нему пришел офицер и расспрашивал его о багаже. Я подумал, что он работает по тому же делу, что и вы.

— О каком именно багаже вы говорите? — резко остановившись, спросил фон Даникен.

— Который отправили в Ландкварт, — объяснил Конти. — Офицер сообщил синьору Орсини, что вещи принадлежат подозреваемому во вчерашнем убийстве полицейского.

— Я не расследую убийство полицейского в Ландкварте. И я никого не посылал к начальнику вашей станции.

Конти потряс головой, щеки его покраснели.

— Но полицейский… Он показал удостоверение. Вы точно не работаете вместе?

Фон Даникен пропустил этот вопрос, пытаясь понять суть дела.

— Что именно хотел этот человек?

— Имя и адрес отправителя багажа.

Фон Даникен, ускорив шаг, направился к машине.

— А имя этого человека…

— Блитц, — ответил шеф местной полиции, почти перейдя на бег, чтобы не отстать. — Человек, которого вы ищете. Он живет в Асконе. Что-то не так?

Фон Даникен открыл дверцу:

— Сколько ехать до его дома?

— Двадцать минут.

— Довезете нас за десять.

25

Туман сползал по склону. Обволакивая старинные домики, он змеился по узким мощеным улочкам. Человек, известный в своей профессии как Призрак, вел машину по тихому курортному городку под названием Аскона. Несколько раз он даже останавливался — местами туман сгущался, словно проглатывая дорогу.

Туман… Он преследовал его везде…

Пока машина мчалась среди сельских домиков, утопающих в зелени ухоженных садов, он вспоминал, что туманно было и когда пришли отряды. Но тогда туман был другой, не такой, как сейчас. То был ночной туман, спустившийся с высокогорной долины, где его семья трудилась на кофейной плантации, — коварный и скользкий, как смертоносная змея. Его заставили смотреть, как солдаты, вытащив родителей из постели, вытолкали их на улицу, сорвали с них одежду и заставили голыми лечь в грязь. Затем они взяли его сестер, даже Терезу, которой еще не было и пяти. Он закрыл глаза, но не мог не слышать их душераздирающие крики и рыдания. Когда солдаты закончили свое дело, они выстрелили девочкам в животы. Кто-то пошел в дом и нашел там шотландское виски, которое так любил отец. Они стояли на террасе, выпивали и шутили, пока его сестры отходили в мир иной.

Ему было всего семь, и он страшно боялся. Команданте вложил ему в руку пистолет и подвел к родителям, которых заставили встать на колени. Команданте взял его руку в свою, поднял ее и положил его палец на курок. Затем шепнул ему на ухо, что если он хочет жить, то должен застрелить своих родителей. Тут же один за другом прозвучали два выстрела. Отец и мать упали в грязь. На курок нажал мальчик.

Потом без страха и сомнений он направил пистолет на себя.

Но ему не суждено было умереть.

Его непоколебимая решимость произвела впечатление на команданте, и он принял решение забрать мальчика с собой, вместо того чтобы оставить его с родителями, четырьмя сестрами и собакой, в назидание другим крестьянам, чтобы впредь все благоразумно использовали свое право на голос. Хирурги извлекли пулю, которая раздробила ему челюсть. Дантисты восстановили зубы. Когда мальчик поправился, его отдали в частную школу, где он показал себя прилежным учеником. За все платило правительство из средств по статье «особый проект».

За время учебы мальчик отличался во всех дисциплинах. Он научился говорить по-французски, по-английски и по-немецки так же хорошо, как на своем родном языке. В атлетических испытаниях он оказался быстроногим и ловким. Командным соревнованиям он предпочитал одиночные виды спорта — плавание, теннис и бег.

Команданте навещал его каждую неделю. Они ходили в местное кафе и пили там чай с пирожными. Поначалу мальчик жаловался на кошмары: во сне он часто видел родителей, которые молили его о пощаде. Они были такими живыми, такими настоящими, что их образ не пропадал и после пробуждения. Команданте велел ему не беспокоиться. Кошмары снятся всем солдатам. Со временем они привязались друг к другу. Мальчик стал относиться к нему как к отцу. Но кошмары не прекращались.

В школе начали возникать проблемы.

Прежде всего они касались его отношений с другими учениками: он либо не мог, либо не хотел выстраивать их нормальным образом. Нет, он был вежлив и готов к сотрудничеству… но только до определенной степени. Он никогда не снимал маску холодного равнодушия. У него не было ни друзей, ни желания их завести. Обедал он всегда один. После спортивных занятий возвращался в свою комнату, где выполнял домашнее задание. По выходным он либо играл в теннис с одним из своих немногочисленных знакомых (всегда отказываясь провести время вместе после игры), либо оставался в своей комнате, изучая языки.

Эта необщительность казалась особенно странной, потому что мальчик вырос в красивого молодого человека. Тонкие, хорошо очерченные аристократические черты лица, не выдававшие ни капли материнской индейской крови. К тому же у него было обаяние прирожденного лидера. Его компании искали наиболее популярные в школе ученики, но он всякий раз уклонялся. Отвергнутые приглашения сменились насмешками. Как только его не обзывали — и педиком, и ублюдком, и психом. Он отвечал с несвойственной для своего возраста свирепостью. Со временем он обнаружил, что неплохо дерется и ему доставляет удовольствие видеть избитого до крови соперника. Вскоре всем стало ясно: он — одиночка, которого лучше не трогать.

Вторым грехом — в глазах школы тяжелейшим — было нежелание мальчика участвовать в церковных службах. В школе ежедневно служили мессу, и ученики были обязаны посещать службы. И хоть он и занимал свое место на церковной скамье, он не молился и не пел. Преклоняя колени перед алтарем, он отказывался причащаться. Однажды, когда падре попытался насильно причастить его, он укусил священника до крови. Хуже того, школьное руководство заметило, что он начал учить язык предков своей матери, и даже слышали, как он на давно забытом языке возносит молитвы языческим богам.

Обо всем этом докладывали команданте. Но он не огорчался, видя, чем оборачивается его «особый проект», а, наоборот, был доволен. Он знал, где найти применение тем, у кого сознание начисто избавлено от условностей. И особенно тому, кто благодаря внешности и образованию обладает всеми качествами человека из приличного общества. Такой будет успешно вращаться в высших кругах и, без сомнения, получит доступ к немногим избранным.

Короче говоря, он идеальный наемный убийца.

Через минуту «идеальный убийца» выехал из города и оказался среди предгорий. Он повернул на виа делла Нонна и без труда нашел виллу «Принчипесса». Проехав еще с километр, он припарковал машину в конце улицы, завершавшейся тенистым тупиком. Там он совершил свой ритуал: снял с шеи капсулу, опустил пули в янтарную жидкость и слегка подул на каждую, не переставая все это время молиться.

Когда ритуал был завершен, он вышел из машины, открыл багажник и достал флисовый пуловер, дождевик и огненно-красную шапочку компании «Феррари». Если что, людям запомнится шапка, а не лицо. Сняв мокасины, он надел туристские ботинки. Последний штрих — рюкзак через плечо. Швейцарцы обожают пешие прогулки. Он закрыл багажник, заткнул за ремень пистолет и направился вниз по улице.

Он прошел сотню метров, когда увидел, как из дверей виллы «Принчипесса» с тремя таксами вышел темноволосый, голубоглазый мужчина в темном свитере. Человеку было около пятидесяти, и он шел в его сторону. Это был он.

Призрак встретил его приветливой улыбкой.

— Доброе утро, — дружелюбно произнес он.

Не часто выпадал ему шанс поговорить со своей жертвой. И он порадовался, что на этот раз такая возможность была. За годы у него сложились определенные представления о смерти и судьбе, и ему было интересно, почувствует ли человек, что его время пребывания в этом мире подошло к концу.

— Доброе утро, — ответил Готфрид Блитц.

— Можно? — Призрак наклонился, чтобы погладить собак, которые тут же принялись жадно лизать ему руки.

Блитц присел и потрепал собак по загривку.

— Мои детки, — сказал он. — Грета, Изольда и Элоиза.

— Три дочки. Они хорошо заботятся о своем папе?

— Очень хорошо — поддерживают меня в добром здравии.

— А иначе зачем нужны дети?

Их разделяло всего несколько дюймов. Призрак посмотрел Блитцу прямо в глаза. Он почувствовал, что человек немного беспокоится. Но это был не страх, а осторожность. И он еще немного задержал свой взгляд, словно убеждая, что не опасен. «Он не понимает, — размышлял Призрак. — Не ведает о своей судьбе».

Бросив будничное «счастливо», убийца встал и пошел дальше по улице. Обернувшись на ходу, Призрак убедился, что и Блитц тоже пошел дальше, но в противоположном направлении. Неожиданная встреча, похоже, выбила его из привычной колеи. Но если он и нервничает, то далеко не подозревает, что жизнь подошла к концу. Его душе это невдомек.

Призрак подавил в себе внезапный приступ страха. Ничего он так не боялся, как умереть вдруг и без предупреждения.

Свернув за угол, он быстро пошел вверх по холму. Через пятьдесят метров в улицу упиралась грунтовка. Он отсчитал четвертый дом, перепрыгнул низкий забор и не спеша направился к задней двери. Оглядевшись по сторонам в поисках любопытных глаз, он убедился, что никто его не видит, и громко постучал в дверь. Пистолет он держал уже в руке, одна пуля в патроннике, еще три для страховки. Сигнализации, кажется, в доме нет. Самонадеянно и в то же время мило. Он коснулся кончиками пальцев двери, пытаясь уловить любую вибрацию. Полная тишина. Блитц еще не вернулся с прогулки.

Несколько секунд спустя Призрак был уже внутри.

26

Милли Брандт не могла заснуть. Она ворочалась на постели в своем доме в Йозефштадте — престижном районе Вены, и никак не могла отвлечься от проклятого решения, принятого на экстренном совещании Мохаммедом Эль-Барадеи шесть часов назад. «Обогащен на девяносто шесть процентов… сто килограммов… хватит для четырех или пяти бомб». Эти слова преследовали ее, точно воспоминание о страшной катастрофе. Но еще хуже было выражение лица Эль-Барадеи. Боль, гнев и разочарование, а в целом — капитуляция. Будущее предрешено. Мир снова будет готовиться к войне.

Внезапно она буквально подскочила, сердце бешено стучало в груди. Залпом осушив стакан воды, стоявший на тумбочке у кровати, она тихо встала и, бросив взгляд на спящего мужа, вышла из спальни, направляясь в сторону своего кабинета. Там она закрыла за собой дверь и прошла к столу. Интуитивно она чувствовала, что у этой проблемы есть решение. Думать было некогда, и она сразу начала действовать. «Это мой долг», — сказала себе Милли.

Она уверенно подняла трубку. Удивительно, но нужный номер тут же всплыл в памяти. Она выучила его много лет назад специально для «экстренных случаев». Послышался гудок, второй. В ожидании ответа она вдруг ясно поняла, что за последнюю минуту ее жизнь бесповоротно изменилась. Она больше не была одним из заместителей генерального директора Международного агентства по атомной энергии и главой департамента по техническому сотрудничеству. С этого момента она просто патриот и немного шпион. Но такой уверенности в своей правоте она никогда еще не чувствовала.

— Да, — ответил резкий голос.

— Говорит Миллисент Брандт. Мне необходимо поговорить с Гансом о королевских липицанах.[26]

— Оставайтесь на линии.

Она слышала, как человек на том конце провода сверялся с компьютерными файлами, записями или еще чем-то, к чему обращаются разведслужбы, когда звонит агент.

«Агент», конечно, не совсем точное слово. Опять же Миллисент Брандт — не настоящее имя. Ее звали Людмила Нильскова. Она родилась в Киеве. Третья дочь в семье еврея-химика, отказника, который лет тридцать назад эмигрировал сначала в Иерусалим, а затем в Австрию. И хотя она училась в австрийской школе, говорила по-немецки и у нее был австрийский паспорт, она никогда не забывала страну, которая освободила ее семью от Советского Союза. Вскоре после того, как она начала работать в МАГАТЭ, ей позвонил человек, который представился старым знакомым их семьи. Она узнала если не имя, то акцент.

Они встретились в небольшом ресторане около Бельведера, на другом от ее работы конце города. Дружеский ужин, беседа перетекала с одной темы на другую — немного о политике, немного о культуре. Интересно, что знакомый, которого она раньше никогда не встречала, знал и о ее страсти к верховой езде, и о ее любви к Моцарту, и о ее занятиях в группе по изучению Библии.

В конце ужина он спросил, не окажет ли она ему услугу. Ее тут же охватило волнение. Он слегка коснулся ее руки, успокаивая. Она его не так поняла. Ему не нужна помощь немедленно. И ничего предосудительного он не попросит. И уж конечно, ничего, что угрожало бы ей потерей работы. Напротив, жизненно необходимо, чтобы она работала именно на этом месте. Все, о чем он просил, — не забыть об их интересах. Всего лишь обещание, что, если она узнает о чем-то угрожающем безопасности ее приемной родины, она немедленно даст ему знать.

Он дал ей номер телефона и пароль на этот случай. Он попросил заучить все наизусть и не оставил ее в покое, пока она не смогла без запинки повторить десятизначный номер и фразу. Обняв ее на прощание, он выразил искреннюю признательность.

Возвращаясь домой после ужина, Миллисент Брандт, урожденная Людмила Нильскова, ощущала непривычное волнение — отчасти страх, отчасти дурное предчувствие и отчасти просто волнение. Она присоединилась к сонму всех тех — управленцев, официальных лиц, чиновников и всевозможных специалистов, — которые поклялись оказывать помощь государству Израиль.

В трубке снова раздался тот же резкий голос:

— Встреча с Гансом в десять утра в кафе «Глориетта» у дворца Шенбрунн. Держите в руках номер «Винер тагблатт» так, чтобы название хорошо читалось.

— Конечно, — сказала она, но на том конце провода уже повесили трубку.

Милли Брандт тоже положила трубку на место. Она сдержала свое обещание. Теперь она «сайян».

Друг.

27

Готфрид Блитц завел такс в дом, закрыл дверь и остановился в ожидании сигнала тревоги: собачьи натренированные носы гораздо надежнее, чем электронная система. В доме было тихо. Он прошел в гостиную. Таксы улеглись на мраморном полу, отдыхая после утреннего моциона.

Он подошел к окну и, приоткрыв штору, выглянул на дорогу. На улице никого не видно. В том числе и пешехода-путешественника, с которым он разговаривал. Блитц приучил себя запоминать лица, поэтому он точно знал, что подтянутый, смуглый человек — не его сосед. Он бегло говорил по-итальянски, но этот язык не был ему родным. Кто же он? Пеший турист, желающий прогуляться в предгорья? В такую-то погоду? Тогда почему он пошел в противоположную сторону?

Блитц вглядывался в темнеющее небо. Еще не было девяти, а погода уже портилась — начался дождь. Послушав, как крупные капли барабанят по стеклу, он опустил тюлевую штору.

Смерть Ламмерса напугала его. В газетах писали, что убийца поджидал его возле дома. Предполагалось, что работал профессионал и что Ламмерс был связан с организованной преступностью. Блитц затаился: если добрались до Ламмерса, то скоро доберутся и до него. В любое другое время он бы собрал чемоданы — и только его и видели. Готфриду Блитцу угрожает смертельная опасность.

Но сейчас не любое другое время.

Начался завершающий этап. Пилот уже в стране. Последнее испытание дрона прошло с оглушительным успехом. Операция перешла в «красную» фазу, что практически означало «старт». В сущности, атака уже началась.

А тут на тебе — переделка в Ландкварте: один убит, другой тяжело ранен.

Блитц покусывал губы. Наверное, правда, не стоило отправлять вещи поездом, но другого выхода у него не было. И дело не только в людских ресурсах (в стране действовало всего семь агентов «Дивизии»), но и в риске. На этом этапе слишком опасно передавать вещи лично. Швейцарская почтовая система его не беспокоила, вот только зря он оставил на квитанциях свое имя. Но на этом настаивал финансовый отдел: нельзя было допустить, чтобы в случае каких-то осложнений они не смогли бы забрать деньги обратно. Операции тоже согласовывались с ними. «Деньги — вот ключ», — сказали ему. Вот что будут искать прежде всего. Это приманка, когда нужно пустить кого-то по следу. Хочешь, чтобы полиция что-то нашла, подтолкни ее в нужном направлении. А все следы вели к нему. К Готфриду Блитцу.

Мысли о Тео Ламмерсе по-прежнему преследовали его. Работал профессионал. Поджидал около дома. Блитц вздрогнул. Это могло означать только одно. В сеть проник посторонний.

Он включил Вагнера. Как всегда. Довольно громко. Пусть соседи знают, что он дома и все идет как обычно.

Друзья и соседи знали Готфрида Блитца как богатого немецкого бизнесмена, одного из тысяч таких же, кто переехал в Южную Швейцарию наслаждаться мягким климатом Средиземноморья. У него самая последняя модель «мерседеса». Каждый год он ездил в Байройт на вагнеровский фестиваль, чтобы еще раз послушать все «Кольцо Нибелунга». По воскресеньям господин Блитц, как добропорядочный христианин, посещал лютеранскую службу.

Вполне достаточно для прикрытия.

Блитц вошел в кабинет, сел за стол, отстегнул кобуру с пистолетом и убрал в верхний ящик стола. Затем он открыл ноутбук и перечитал список. Новый свитер «Богнер» для П.Д. Аккр. ВЭФ для Х.Х. 100 тыс. нал. Он присвистнул. Очередные сто тысяч франков. Этот номер с ребятами из финотдела не пройдет. С другой стороны, на фоне того, что уже потрачено, это не такая большая сумма. Двести миллионов франков ушло на покупку контрольного пакета компании в Цуге. Еще шестьдесят миллионов на перевозку оборудования. На сегодняшний день выплаты только П.Д. составили двадцать миллионов. И это не считая «мерседеса» со всей его специальной начинкой.

Закончив печатать запрос на денежный перевод, он отправил его по электронной почте в финансовый отдел. И бросил взгляд на дверь. Волосы у него на руках встали дыбом.

— Эй, — окликнул он, — кто там?

Ответа не последовало. В доме как-то слишком тихо. И почему не слышно лая, которым его девочки встречают гостей?

— Гретель, Изольда! — позвал он собак.

Блитц напряженно прислушался, но постукивания собачьих когтей по мраморному полу не последовало. Из гостиной доносился Вагнер. Грохот литавр звучал, как далекие раскаты грома. Плач тевтонской девушки, скорбящей о своем поверженном рыцаре.

Где же собаки?

Бесшумное движение за спиной. Он чувствовал чье-то присутствие, темное и холодное.

Внутреннее чутье вовсю забило тревогу.

Блитц взглянул на ящик, где лежал пистолет, затем на компьютер.

Либо — либо.

Тридцать лет тренировки взяли верх. Сначала — задание. Он опустил руки на клавиатуру и ввел команду на самоуничтожение компьютера.

Совсем легкое движение воздуха позади, и к его виску прижалось что-то холодное и твердое.

Потом вспышка света и адский раскат грома, мгновение — и темнота.

28

К вилле «Принчипесса» вела покрытая гравием подъездная дорога. Обновленный особнячок восемнадцатого века — увитые плющом стены, ящики с геранью на подоконниках второго этажа. Низкая каменная ограда окружала тихий розовый садик перед домом. В девять утра дождь шел сплошной стеной, неумолимый, как водопад.

Симона застегнула плащ и заправила волосы за уши.

— Мы что, вот так просто войдем и спросим его? А если он скажет, что ничего не посылал? Что тогда?

— А с какой стати он станет отрицать? — ответил Джонатан. — Как только узнает, что Эмма мертва, он будет счастлив заполучить назад свою машину.

— И деньги?

— И деньги. — Джонатан открыл отделение для перчаток и достал оттуда пухлый конверт. — Я думал об этом всю ночь… ну, о том, на что была способна Эмма.

Симона взглядом дала ему понять, что слушает очень внимательно.

— Лекарства, — пояснил Джонатан. — Эмма часто говорила, что гуманитарная помощь никогда не достигает цели. Знаешь, как это у нас бывает. Каждый второй груз конфискует государство или разворовывают таможенники, которые потом нам же продают его за двойную цену. Если до места назначения дошло хотя бы семьдесят процентов груза, уже хорошо. По-моему, это как-то связано с нашим делом. Посмотри на дом. Он же кучу денег стоит. Я думаю, Блитц — какая-нибудь шишка в одной из больших фармацевтических компаний. И они что-то проворачивали на пару. Подкупить кого-то. Расплатиться. Эмме всегда казалось, что она делает недостаточно, чтобы изменить мир к лучшему.

— И ты считаешь, Блитц тебе все так и расскажет?

— Сто тысяч франков способны расположить к сотрудничеству.

— Или к полному молчанию. По-моему, ты чего-то не понимаешь. Ты не думал о том, что именно Блитц мог подослать тех полицейских?

— Не получается. Тогда он должен был знать о несчастном случае с Эммой, а это невозможно. Или ты думаешь, он послал Эмме вещи, а затем подговорил продажных копов отобрать у нее багаж, как только она его получит? Нет. Это не Блитц. Это кто-то другой.

— Кому известно о том, что случилось с Эммой?

— Или тот, кто давно караулит этот багаж.

Джонатан вылез из машины и прошел в кованые ворота. Симона последовала за ним. Табличка под звонком гласила: «Готфрид Блитц». Джонатан нажал кнопку. Раздался приятный звук карильона, но к двери никто не подошел. Порывшись в кармане, Джонатан нашел ментоловые пастилки из сумки Эвы Крюгер и положил одну в рот.

— Хочешь?

Симона отказалась.

Джонатан приложил ухо к двери. В доме играла классическая музыка. Он снова позвонил. И снова никто не ответил. Джонатан перекинул ногу через перила и, вытянув шею, заглянул в окно. На мраморном полу спали три таксы. Боковым зрением он заметил метнувшуюся в сторону тень.

— Господин Блитц, — громко позвал он, — мне нужно поговорить с вами. Откройте, пожалуйста.

Он снова посмотрел на собак. Они лежали как-то слишком неподвижно — неестественно, с точки зрения доктора. Как будто бездыханные. Особенно его насторожила одна такса: ее голова располагалась под странным углом, а из уголка пасти высунулся язык.

Джонатан дернул дверь, но она оказалась заперта.

— Что ты делаешь? — спросила Симона. — Нельзя так просто взять и войти.

Джонатан продолжал колотить в дверь:

— Господин Блитц! Меня зовут Рэнсом. Думаю, вы знакомы с моей женой Эммой. Пожалуйста, откройте. У меня ваши вещи. И деньги тоже.

Где-то в доме хлопнула дверь.

— Продолжай стучать, — сказал он Симоне, спускаясь по лестнице.

— Ты куда?

— К задней двери. Здесь что-то не так.

— Подожди!

Он обежал дом сбоку и вышел на тропинку, идущую через сад. Где-то позади Симона все еще умоляла его остановиться. Задняя дверь была открыта. Из проигрывателя доносилась музыка. «Полет Валькирий». Джонатан вошел в дом и оказался на кухне. По скрипучему паркету он направился вглубь дома. Его окружала напряженная тишина, но вместо испуга он ощущал бодрость и готовность к схватке.

В гостиной Джонатан подошел к собакам. Ни одна из них даже не подняла головы. Он осмотрел их. Таксы были мертвы — им свернули шеи. Он прислушался, но, кроме своего дыхания и биения сердца, ничего не услышал. Впереди он увидел лестницу на второй этаж, откуда доносился едва уловимый звук… очень близко, где-то впереди. Рывком он распахнул дверь слева — в гостевой уборной никого. Теперь звук слышался еще отчетливее — затрудненное, прерывистое дыхание с хрипами.

В воздухе пахло кордитом,[27] и от этого запаха начали слезиться глаза.

Джонатан подошел к кабинету:

— О господи!

На письменном столе лежал человек. Рот открыт. Грудь тяжело вздымается. Блитц? Скорее всего. Входная рана в виске, аккуратная дыра, вокруг — пороховое кольцо. Самоубийство? Джонатан поискал взглядом пистолет, но его нигде не было. Он вспомнил тень, мелькнувшую в гостиной, когда он стоял на крыльце. Значит, не самоубийство. Убийство.

Джонатан посмотрел на дверь. Интересно, убийца все еще в доме? И если да, опасен ли он для него, Джонатана? Отбросив эти мысли, он заговорил с Блитцем: прежде всего представился и сказал, что он — муж Эммы, а затем велел раненому держаться, пообещав сделать все возможное, чтобы помочь ему.

Очень осторожно он перенес Блитца на пол и позаботился, чтобы ничто не мешало ему дышать. Повернув голову раненого набок, он осмотрел пулевое отверстие. Слишком много таких ран приходилось ему видеть. Крупный калибр. Шанс выжить невелик. Но пока человек еще жив. Все остальное не имеет значения.

Джонатан бросился к телефону в гостиной и набрал номер экстренной помощи — 144. На вопрос оператора: «Что случилось?» — он ответил: «Тяжелое ранение в голову с большой потерей крови». Когда он понял, что говорит по-английски, повторил ту же фразу по-итальянски.

— Джон, что тут?.. — В дверях гостиной стояла Симона. — У тебя на руках кровь.

— Дальше по коридору — ванная. Намочи несколько полотенец горячей водой и принеси сюда.

— Полотенца? Что случилось? Зачем…

— Быстро!

Джонатан вернулся в кабинет и опустился на колени рядом с Блитцем. Он мало что мог сделать до прибытия врачей, разве только убедиться, что сердце еще бьется. Зрачки у Блитца были расширены, дыхание поверхностное. Джонатан взял его за запястье, но пульс найти не смог. Он начал делать искусственное дыхание. Три нажима — два вдоха. В комнату вошла Симона. Увидев Блитца, она вскрикнула и выронила полотенца.

— Я вызвал скорую, — сказал Джонатан. — Они прибудут с минуты на минуту. Подложи полотенца ему под голову.

— Зачем? — Она неохотно подняла полотенца и, положив их на пол рядом с Джонатаном, тут же выпрямилась, заметив на ковре кровь. — Он же мертвый.

— Пока нет. Если удастся поддерживать сердцебиение до прибытия врачей, у него появится шанс.

— Ему выстрелили в голову. Оставь его.

Джонатан приложил ухо к груди Блитца. Сердце не билось. Дыхание исчезло. Он посмотрел на Симону и покачал головой.

— Кто это сделал? — спросила она.

— Мне кажется, я видел что-то… тень… и слышал, как хлопнула дверь. Он убежал.

— Сюда с минуты на минуту явится полиция. Надо уходить.

Джонатан встал. Внезапно свет показался ему слишком ярким, он даже заморгал. Он вздохнул и подождал, что почувствует сожаление, которое неизбежно сопутствует смерти. Но оно не пришло. Наоборот, он чувствовал себя свежим, почти счастливым и до странности бодрым, если учесть, что он не спал всю ночь. Он провел рукой по волосам и ощутил чуть ли не каждую волосинку в отдельности. Все его чувства обострились — зрение, осязание, слух. Но во рту было сухо и противно. Он взглянул на себя в зеркало на стене. На него смотрел человек с безумным и словно обиженным взглядом, с ненормально расширенными зрачками.

Гул в голове усилился, и Джонатан понял, в чем дело: высокой степени очистки амфетамин с какой-то небольшой примесью для усиления ощущений.

Он вытащил из кармана упаковку ментоловых пастилок. Сколько он съел за последний час? Две? Три?

— Джонатан, идем отсюда! — Симона схватила его за руку и потянула к дверям, но Джонатан вырвался.

— Подожди, сначала надо кое-что об этом парне выяснить.

— Но, Джонатан…

— Ты что, не слышала? — огрызнулся он. — Думаешь, мы все время будем в бегах? — Он попытался успокоиться и противостоять маниакальному голосу, командующему у него в голове. — Блитц знал Эмму. Они вместе работали. Это наш единственный шанс узнать, чем они занимались.

На столе лежал открытый ноутбук, на экране сыпался снег. Он нажал несколько клавиш, но изображение не изменилось. Тогда Джонатан занялся содержимым стола. В верхнем ящике, прямо на бумагах, ручках и карандашах, лежал полуавтоматический пистолет «ЗИГ-Зауэр» — личное оружие большинства военных офицеров Третьего мира. Джонатан вывалил содержимое ящика на стол и занялся его исследованием. Записки с именами и номерами телефонов. Счета. Спички.

Отделение для папок оказалось запертым, и вскрыть его ножом для бумаг не получилось. Тогда он обратил внимание на выдвижные полки под столом. Там он нашел бланк с большими буквами «ДИВ», а под ними — полное название компании: АО «Цуг индустриверк». Меморандум от Ханнеса Хоффмана Эве Крюгер. Касательно проекта «Тор».

Эва Крюгер.

Вот оно — его черно-белое доказательство. На случай если тела с пулей в голове будет недостаточно.

В меморандуме говорилось:

«Завершение планируется на конец первого квартала 200_. Последняя отправка клиенту 10.02. Демонтаж производства завершить к 13.02».

— Сирены! Ты слышишь? — умоляюще произнесла Симона. — Джонатан, пожалуйста, идем отсюда.

— Еще секунду.

Под меморандумом лежало несколько темно-желтых конвертов. В одном он нашел три Эммины фотографии на паспорт — такие же, как на фальшивом водительском удостоверении. Во втором конверте фотографий было больше. На них был изображен бледный блондин примерно возраста Джонатана. С обратной стороны тем же почерком, что и на конверте Эмминого письма, было написано «Хоффман». Джонатан внимательно посмотрел на лицо. Ханнес Хоффман. Отправитель меморандума Эве Крюгер.

— Прикрытие, — пробормотал он, вспомнив слово, которое подростком вычитал в одном из шпионских романов. Всё — прикрытие. Эмма — не Эмма. Амфетамин, замаскированный под ментоловые пастилки. Замаскировано вообще все. Он посмотрел на тело на полу. А Блитц? Кем он был, когда не был Блитцем?

Джонатан содрогнулся, представив масштаб обмана всего лишь на мгновение. Это была не одноразовая уловка. Эмма не подкупала африканских чиновников из министерства здравоохранения и не покупала медикаменты на черном рынке. Тут размах другой. На совершенно ином уровне. Это был мир стимулирующих наркотиков, присвоенных имен и искусно подделанных документов.

— Джонатан, пожалуйста. — Пальцы Симоны судорожно сжимали спинку кресла.

Сирены. Как минимум две. Он поднял голову, прислушался и понял, что звук приближается, причем с бешеной скоростью. Джонатан смел все бумаги со стола в кожаный портфель, стоявший тут же.

— Иди, — сказал он Симоне. — Я за тобой.

— Быстрее!

— Сейчас. — Он подтолкнул ее к выходу из кабинета. — Через заднюю дверь!

Симона убежала.

Джонатан стоял в дверях. Сирены выли уже совсем рядом с домом. Сквозь безучастную стену дождя доносились громкие голоса. Вместо того чтобы бежать из дома, он подошел к столу, открыл верхний ящик, схватил пистолет и засунул его за ремень.

Уже в холле он увидел полицейские машины, стоявшие у обочины, и бегущих к дому вооруженных офицеров. Впереди всех по гравиевой дорожке уверенно шел невысокий мужчина в черном плаще.

Полиция? А где же «скорая»?

Вопросы. Слишком много вопросов.

Джонатан пробежал через дом, догнал у задней двери Симону и, схватив ее за руку, потащил в сад.

— Куда мы? — спросила она, едва поспевая за ним. — Машина в другой стороне.

— О машине забудь. Туда нам нельзя возвращаться.

Когда началась грунтовая дорога, они не остановились, а продолжали бежать все дальше и дальше — в предгорье. Невзирая на ветер и дождь, Джонатан пробивался к ближайшему гребню. Задыхаясь от быстрого бега, Симона хрипела и ругалась, но не отставала. Когда в конце концов он обернулся назад, выяснилось, что они поднялись уже футов на четыреста, а вилла виднелась в полумиле внизу.

— Я больше не могу, — тяжело дыша, проговорила Симона. — Мне нужно передохнуть.

Вдруг Джонатан услышал Эммин голос, и на мгновение ему показалось, что он увидел ее, — в черно-красном спортивном костюме она стояла чуть ниже на склоне. Он схватил Симону за руку.

— Скорее, — поторопил он, — есть только один путь.

И, прижав портфель к груди, он повернулся и направился в горы.

29

Милли Брандт энергично шла по заснеженной дорожке, с обеих сторон которой тянулись живые изгороди. В лучшие времена она бы наслаждалась видами садов дворца Шенбрунн. Безукоризненно ухоженный парк напоминал об эпохе, когда король символизировал собой абсолютную власть — ей подчинялись и добро и зло.

Первое место, куда она отправилась по прибытии из Израиля, были именно эти дворцовые сады. Вместе с родителями и сестрой они целый день бродили по парку, поднимались к «Глориетте» — павильону, построенному в 1775 году императором Иосифом. И Милли, и ее сестра уже тогда обе были честолюбивы. Милли мечтала стать судьей. Тову привлекала карьера дипломата. И она достигла своей цели раньше, чем сестра. К двадцати пяти годам она вернулась в Иерусалим и нашла работу пресс-секретаря в МИДе Израиля. Вышла замуж, родила дочь и стала завсегдатаем вечерних новостей.

Однажды вечером Това и ее муж поехали на машине в Тель-Авив, чтобы поужинать в одном из прибрежных ресторанов. Настроение было отличное — всего несколькими днями раньше супруги узнали, что Това беременна вторым ребенком.

Понимая, что в ближайший год-два у них вряд ли найдется время потанцевать, они отправились на дискотеку под открытым небом. Около полуночи туда пришел красивый смуглый юноша по имени Насер Бримм. Он вышел на середину танцпола. Когда кто-то обратил внимание на его шерстяной пиджак, неуместный для жаркого весеннего вечера, было слишком поздно.

Потом полиция установила, что Това стояла рядом с террористом, когда он взорвал пояс со взрывчаткой Си-4, начиненный гвоздями, шайбами и болтами. Странно, но ее голова осталась неповрежденной и единственной частью ее тела, которую сумели найти.

Смерть унесла шестнадцать молодых мужчин и женщин. Еще двое ослепли, один потерял обе руки, и один остался полностью парализованным на всю жизнь. На самом деле людей погибло больше. Никто не учел зародившуюся в Тове новую жизнь.

— Госпожа Брандт.

Милли обернулась на звук бархатного голоса. В нескольких футах от нее стоял, улыбаясь, худощавый, интеллигентного вида человек. Она не слышала, как он подошел.

— Господин Кац?

— Увидел газету у вас в руках. Рад, что вы в точности выполнили наши указания.

Он предложил ей руку, и они, как семейная пара, неторопливо пошли по пустынному парку. Милли рассказала ему об экстренном совещании в охотничьем замке в венских лесах и о данных, полученных Мохаммедом Эль-Барадеи.

— Степень обогащения — девяносто шесть процентов. Вы уверены?

Милли подтвердила.

— А какова вероятность ошибки в измерениях?

— Если произошла ошибка, то впервые. Мне жаль, что я приношу такие вести. Но я подумала, это мой долг.

— «Каждый подданный должен служить королю, но душа каждого принадлежит ему самому».[28] Я убежден, что Шекспир был евреем, хотя и одинок в своем убеждении. — Он остановился, повернулся к ней и застенчиво улыбнулся. — Каждый хочет оправдать возложенное на него доверие.

Милли смотрела вслед удаляющейся фигурке. Ее пронизывал, наполняя отчаянием, холодный и колючий ветер. Она ждала, что ее похвалят, рассчитывала услышать прочувствованную речь о том, какие меры немедленно будут приняты, сколько тысяч человеческих жизней она спасла, но ничего такого он не сказал.

На прощание он просто попросил ее и впредь, если поступит новая важная информация, звонить по тому же номеру. И ни слова благодарности.

30

Это он?

Фон Даникен сличал черты Готфрида Блитца, стоявшего на фотографии рядом с дроном, с изуродованным лицом на полу у его ног.

— Посмотри, — сказал он, протянув фотографию Курту Майеру, и отвернулся, не дожидаясь, пока к горлу подступит желчь.

— Тот же свитер. Те же глаза. Это он. — Сидя на корточках, Майер осматривал тело острым взглядом эксперта. — Его убили, когда он сидел в кресле, затем перенесли на пол. Должно быть, стрелявший держал пистолет на уровне пояса, чуть наклонив ствол, — судя по частицам мозга на столе и стене. — Авторучкой он показал на следы пороха на коже. — Посмотри на поясок осаждения и зернистость. Убийца стоял в футе от Блитца, а тот даже не замечал его присутствия. Он до последнего момента работал на компьютере.

Но фон Даникена заинтересовало совсем другое.

— Подожди-ка… Что значит «его перенесли на пол»? Ты хочешь сказать, что убийца застрелил его, а потом уложил на ковер? И полотенца ему принес?

— Ну, кто-то это сделал. Точно не сам Блитц. — Майер потрогал свернутые валиком полотенца. — Еще теплые.

Они обменялись взглядами.

С улицы донесся звук еще одной приближающейся сирены. Двери с грохотом распахнулись — и в кабинет вошли двое врачей.

— Оперативно, — прокомментировал фон Даникен прибытие медиков.

— Это вы звонили? — спросил один из врачей. — Диспетчер сказал, что звонил американец.

— Американец? — Фон Даникен и Майер переглянулись. — И как давно?

— Двенадцать минут назад. В девять ноль шесть.

— Это он, — сказал Майер. — Рэнсом.

Фон Даникен кивнул и посмотрел на часы. По дороге сюда он позвонил синьору Орсини, начальнику железнодорожной станции, и попросил описать человека, который сегодня утром представился ему полицейским офицером и расспрашивал о багаже, отправленном в Ландкварт. Затем он позвонил в полицию Граубюндена и разузнал о деталях убийства в Ландкварте. Там ему назвали даже имя — Джонатан Рэнсом. Американец. И более того: жена Рэнсома двумя днями раньше погибла в результате несчастного случая в горах вблизи Давоса.

— Если звонил Рэнсом, — сказал он Майеру, — то это объясняет полотенца. Он же врач.

Глядя в пол и воздев руки в типично итальянском жесте недоумения, лейтенант Конти спросил:

— Но зачем Рэнсому стрелять в Блитца, а потом вызывать «скорую», чтобы спасти ему жизнь?

Фон Даникен и Майер снова переглянулись. Пока ни тот ни другой не хотели отвечать на вопросы.

Инспектор подошел к столу и нажал несколько клавиш. На дисплее компьютера по-прежнему сыпался снег. Тут что-то было не так. До выстрела Блитц работал на испорченном компьютере? Или он специально запустил программу уничтожения информации, чтобы та не попала в чужие руки?

Один за другим он открывал ящики стола. Два верхних были пусты, если не считать нескольких бумажных обрывков, денежных резинок и ручек. Нижний ящик оказался запертым, но, похоже, его пытались вскрыть. Фон Даникен огляделся по сторонам и заметил у стены несколько упаковочных коробок. Он бросился к ним, но там тоже было пусто.

Прибыли криминалисты и попросили всех покинуть помещение. Майер вышел в коридор вслед за фон Даникеном и шепотом сообщил ему, что хочет привлечь к работе «первосортного нюхача», как он называл свой детектор взрывчатых и радиоактивных веществ.

Фон Даникен пошел наверх, в спальню Готфрида Блитца. Его интересовала не столько жертва, сколько предполагаемый убийца. Он искал какую-то зацепку, почему этот человек, чья жена погибла во время несчастного случая в горах, убил полицейского, а затем так стремительно нанес визит Блитцу.

Обыск в спальне ничего не прояснил. Столик около кровати завален немецкими глянцевыми журналами, шкаф до отказа заполнен стопками аккуратно сложенной одежды, на полочке в ванной — множество самых разных одеколонов, средств для ухода за волосами и лекарств, которые отпускаются по рецепту. Но нигде он не нашел ничего такого, что связало бы Блитца с дроном или подсказало бы, как он собирался использовать мини-самолет.

Фон Даникен сел на кровать и задумчиво посмотрел в окно. Он вдруг понял, что существует две группы и они каким-то образом находятся в противостоянии друг другу: Ламмерс и Блитц, с одной стороны, и те, кто хочет их убить, — с другой. Профессиональный уровень убийств в сочетании с дроном и гексагеном говорил за то, что это связано с разведкой.

Догадка его разозлила. Если разведслужбы обладают информацией о готовящейся операции, в которой фигурируют гексаген и дрон, и в состоянии принять меры по ее пресечению, так почему же они не поделились информацией с ним?

Его мысли перескочили на доктора Джонатана Рэнсома, который, по-видимому, и вызвал врачей. По словам начальника станции, Рэнсом очень хотел выяснить, кто отправил вещи в Ландкварт. Логично предположить, что Блитца он не знал. Тогда откуда у Рэнсома оказались багажные квитанции?

Однако, если предположить, что Рэнсом и Блитц работали вместе и, следовательно, знали друг друга, все вставало на свои места. Рэнсом получил багаж, по дороге его останавливает полиция, он впадает в панику, убивает одного из офицеров и сбивает его напарника, стремясь как можно скорее скрыться с места преступления. Рискуя жизнью, он приезжает в Аскону к своему координатору за инструкциями. То, что он не знал адрес Блитца, только подтверждало железное правило разведки — «принцип фрагментарности»: каждый знает только то, что ему положено знать. Отсюда и необходимость встречи с Орсини.

А жена? Англичанка, которая погибла во время странного несчастного случая в горах? Может, Рэнсом сам убил ее, после того как она случайно узнала, что он агент?

Фон Даникен нахмурился. Поднявшись, он направился к лестнице. Что такого было в багаже, за что можно убить? Выяснить это, особенно в кратчайшие сроки, конечно, не получится. Офицер, которого Рэнсом ранил, лежал в коме. И прогнозы его состояния оставляли мало надежды.

Размышления фон Даникена прервал телефонный звонок.

Звонил Майер, в его голосе звучала тревога.

— Иди в гараж. Срочно.

31

Гараж находился чуть в стороне от дома. Внутри с одной стороны стоял «мерседес» последней модели. Соседнее место пустовало, но свежие масляные пятна и отпечатки шин говорили о том, что другая машина — грузовой автомобиль или микроавтобус (судя по ширине оси) — была здесь совсем недавно.

Майер обогнул автомобиль и подошел к кладовке, встроенной в заднюю стенку. Открыв дверцы, он отступил в сторону, чтобы фон Даникен все увидел сам.

— Это то, что я думаю? — спросил инспектор.

На полках лежали брикеты, упакованные по пять штук в белую пленку и обмотанные липкой лентой.

— Двадцать килограммов «Семтекса» в фабричной упаковке. Откуда — выяснить, в общем-то, несложно.

Пластиковая взрывчатка помечается специальным реактивом, который идентифицирует не только производителя, но даже номер партии. Таким образом, взрывчатку можно проследить и, по крайней мере теоретически, защитить от нелегальной продажи и контрабанды.

— Возьми один брикет с собой, — сказал фон Даникен.

Майер помедлил лишь мгновение, потом взял брусок и передал Крайчеку, спрятавшему его под плащом. В качестве вещдока взрывчатка официально принадлежала полиции Тессина, но фон Даникену совершенно некогда было писать запрос, потом ждать неделю, пока вещдок будет описан и так далее. Пластиковая взрывчатка — не паспорт и требует быстрых действий.

— Машину проверили? — спросил фон Даникен.

— Только багажник. Все чисто.

Он сел в «мерседес» и обшарил все внутри. Автомобиль был зарегистрирован на Блитца. Его водительское удостоверение обнаружилось в отделении на левой передней дверце. Когда фон Даникен его доставал, ему на колени упал синий листок.

Конверт. Легкий, старомодный, с пометкой «авиа». Взглянув на адрес, фон Даникен замер. Он был написан по-арабски синими чернилами. На почтовом штемпеле можно было прочесть: «Дубаи, ОАЭ, 10.12.85».

Фон Даникен вскрыл конверт. Письмо тоже было написано по-арабски. Одна страница четким мелким почерком. У лазерного принтера вряд ли вышло бы лучше. Он не мог прочесть ни слова, но это не имело значения. Лежавшая внутри выцветшая фотография рассказала ему все.

В объектив фотоаппарата смотрел подтянутый молодой солдат в зеленой форме и офицерской фуражке не по размеру. Рядом с ним стояли его родители. Фон Даникен никогда не был в Иране, но он узнал изображение аятоллы Рухоллы Хомейни, заполнявшее собой весь фон фотографии, и он понял, что снимок можно было сделать только в Тегеране. Его внимание привлекло лицо военного, точнее, его странные голубые глаза. «Глаза фанатика», — подумал он.

Опять зазвонил его мобильный. Он посмотрел на экран: «Закрытый номер».

— Фон Даникен.

— Маркус, это ваш американский кузен.

Фон Даникен отдал письмо Майеру и велел найти кого-нибудь, кто знает арабский. Затем он вышел из гаража и продолжил разговор:

— Надеюсь, двигатель больше не барахлит?

— Все в порядке.

— Я рад.

— Мы поговорили с Валидом Гассаном.

— Я так и знал. — Фон Даникену было интересно, где именно они прятали его в самолете. — Где вы его «сняли»?

— Пять дней назад в Стокгольме. Один из наших информаторов узнал, что Гассан взялся за доставку пластида в Лейпциг. Мы послали группу захвата, но он успел избавиться от товара до ареста.

— «Семтекс»?

— Откуда знаете? Он получил его от этого украинского подонка Шевченко.

— Вы уверены?

— Скажем так, мы побеседовали с ним по душам, и он решил, что пора ему прийти к Иисусу.

Фон Даникену все стало ясно.

— Гассан выступал в качестве посредника, — продолжал Паламбо. — Он передал взрывчатку некоему Махмуду Китабу. Мы пробили его по базам данных Лэнгли и Интерпола, но ничего не нашли. В любом случае этот Китаб получил товар в белом микроавтобусе «фольксваген» со швейцарскими номерами, но номеров у нас нет.

Фон Даникен завернул за угол гаража. Здесь он заметил, что, когда машина проезжала, она немного задела столб и на нем остался небольшой след белой краски, видный даже невооруженным глазом.

— Белый микроавтобус? Точно?

— Он сказал — белый. Вам что-нибудь говорит имя Китаб?

— Нет. — Фон Даникен изо всех сил старался, чтобы его голос не выдал нетерпения. — Что еще у вас есть по этому Китабу… телефоны, адреса, внешность?

— Номер его телефона зарегистрирован во Франции. Мы уже попросили «Франс телеком» проверить все звонки. Такой же запрос сделан по телефону Гассана. Ни адреса, ни местонахождения Китаба у нас пока нет, но есть его описание. Около пятидесяти. Темноволосый. Подтянутый. Среднего роста. Утонченный. Хорошо одевается. Из этих, но голубоглазый.

«Из этих» значило «араб».

Фон Даникен посмотрел на фотографию Блитца. Темноволосый. Среднего роста. Выглядит утонченным. И без сомнения, голубоглазый.

Вернулся Майер, за ним следовал полицейский. Фон Даникен попросил Паламбо подождать и обратился к пришедшим:

— Прочли письмо?

Офицер кивнул и доложил, что это обычное письмо родителям с описанием бытовых условий, никаких упоминаний о незаконной деятельности в письме не содержится.

— А имя? Кому оно адресовано?

Полицейский назвал ему имя.

«Ну конечно, — подумал фон Даникен, — по-другому и быть не могло». В этой игре нет простых совпадений.

— Маркус, вы где? — спросил Паламбо.

— Я здесь. Продолжайте.

— Скорее всего, Китаб затаился где-то в ваших краях, — сказал Паламбо. — Я, собственно, позвонил, чтобы предупредить.

— Да, я в курсе.

— В каком смысле? Откуда вы в курсе? — В голосе Паламбо появилось раздражение. — Я так понял, что вы о нем никогда не слышали.

— По правде говоря, в данный момент я нахожусь в его доме.

— Вы хотите сказать, что знаете об этой операции?

— Все гораздо сложнее. Китаб мертв.

— Мертв? Китаб? Каким образом? То есть… отлично! Прекрасные новости. А я-то беспокоился за вас. Взрывчатку тоже нашли?

— Нашли.

— Все пятьдесят килограммов? Слава богу! Вы, ребята, увернулись от большой пули.

Фон Даникен побежал в гараж и пересчитал бруски взрывчатки. Четыре пачки по пять брикетов. Самое большее — двадцать килограммов.

— Что значит «увернулись от пули», Фил? Вы знаете, что планировал Китаб?

— Я думал, вы знаете… — Связь ухудшилась, и голос Паламбо исчез в сплошном треске. — …чертов психопат.

— Не слышу. Вы можете перезвонить по стационарному телефону?

— Нет. Я в пути.

Пытаясь поймать сигнал, фон Даникен вышел из гаража под дождь.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что мы увернулись от пули?

— Гассан сказал, что этот сумасшедший иранец Китаб отправился в Швейцарию, чтобы сбить самолет.

32

Между Израилем и Швейцарией разница во времени три часа. Вместо снега и дождя в израильском небе царило яркое солнце. Восточное Средиземноморье изнемогало от необычной для ранней весны жары. Ртутный столбик подобрался к стоградусной — по Фаренгейту — отметке.[29]

В десяти милях к северу от Тель-Авива, в прибрежном городке Герцлия, на втором этаже Института разведки и специальных задач, более известного как «Моссад» — израильская служба внешней разведки, — проходило экстренное совещание, на котором присутствовали начальники самых важных подразделений организации: информационного отдела, который занимался сбором разведданных, отдела политических акций и связей, который отвечал за работу с иностранными разведслужбами, и отдела спецопераций, или «Мецады», который курировал теневую сторону разведдеятельности — заказные убийства, саботаж, похищения и прочее в том же роде.

— С каких это пор у них есть предприятия в Чалусе? — спросил толстый, неприятного вида человек, меривший шагами комнату. — По последним известным мне данным, обогатительное производство сконцентрировано в Натанзе и Исфахане.

Редеющие черные волосы, невыразительное лицо, холодные водянистые глаза навыкате. Ему можно было дать как сорок, так и семьдесят. Однозначно и определенно в нем было только одно — решимость. Это был Цви Хирш, последние семь лет шеф «Моссада».

— На картах в этом месте ничего нет. По спутниковым данным тоже ничего. Совсем ничего, — сообщил начальник информационного отдела. — Они действуют очень осторожно, им удалось сохранить строительство в секрете.

— Вот именно в секрете! — сказал Цви Хирш. — Сколько центрифуг необходимо для обработки такого количества урана? Сто килограммов меньше чем за два года.

— За такое короткое время? Как минимум пятьдесят тысяч.

— А сколько компаний производит такое оборудование?

— Меньше ста, — произнес шеф информационного отдела. — Экспорт находится под строжайшим контролем.

— Я уже заметил, — иронично ответил Хирш.

— Очевидно, они получили необходимое оборудование обходным путем, — тихо проговорил шеф «Мецады», смуглый худощавый человек, на вид неспособный обидеть и мухи. — Скорее всего от производителей товаров двойного назначения.

— На иврите, пожалуйста.

— Товаров, которые производятся для гражданских целей, но могут использоваться и в оборонной индустрии. В нашем случае это может быть оборудование для обогащения топлива. Высокоскоростные центрифуги продаются на молокозаводы, используются для производства йогурта. Но их можно использовать и для обогащения гексафторида урана. Теплообменники, разработанные для сталелитейных заводов, можно использовать для охлаждения реактора. Для этих товаров не нужны лицензии на экспорт или сертификаты конечного пользователя. Будем считать это операцией под «фальшивым флагом».

— Под фальшивым флагом? Я считал, что мы загнали этот рынок в угол. — Хирш сложил руки на груди. — Ладно, итак, материал у них есть. Они могут забросить его сюда?

— Два месяца назад проведены успешные испытания по запуску ракеты дальнего действия «Шахаб-4», — сообщил шеф информационного отдела.

— Время от запуска до удара?

— Один час.

— Сбить можем? — спросил Хирш.

— Теоретически мы защищены, как младенец на руках у матери.

Израильская ПВО располагала двухуровневой системой комплексов для уничтожения вражеских ракет дальнего действия: во-первых, это зенитные ракеты «Стрела-2» типа земля-воздух, а во-вторых, модернизированный комплекс «Патриот», во время первой иракской войны преждевременно разрекламированный как надежное средство защиты от «Скадов». Обе системы оказались слабы в одном: они запускались, только когда ракета противника находилась в радиусе ста километров от цели, то есть за несколько минут до удара. И ни то ни другое не было проверено в бою.

— А что-нибудь неуловимое для радаров? Крылатые ракеты у них есть?

— Только по слухам.

— Будем надеяться, — сказал Хирш. — А что насчет точности «Шахаба»?

Настала очередь отдела политических акций и связей.

— Точность — это характеристика, о которой должны беспокоиться Германия, Франция и США. В нашем случае это вопрос не по существу. Любой удар в радиусе пятидесяти миль от цели — все равно смертельный удар. Если у нас под носом тайно переправили пятьдесят тысяч центрифуг и сумели построить полноценный обогатительный комбинат, и никто об этом даже не слышал, я не удивлюсь, если они и в этом вопросе достигли успеха.

— Так что же, нам теперь поднять лапки кверху и сдаться? — поинтересовался Хирш. — Этого желают наши персидские друзья? Они хотят, чтобы мы спокойно сидели сложа руки, пока они начиняют свои ракеты ядерными боеголовками и направляют их на наши города?

В прошлом генерал-майор израильских вооруженных сил, Хирш слишком хорошо знал возможный сценарий ядерного конфликта на израильской земле. Территория Израиля — триста миль в длину и сто пятьдесят в ширину. Но девяносто процентов населения живет в Иерусалиме и Тель-Авиве, а расстояние между этими городами всего тридцать миль. Ядерный удар по любому из них не только убьет значительную часть населения страны, но и уничтожит всю промышленную инфраструктуру. Зараженная радиацией земля станет на долгие годы необитаемой. Иначе говоря, население сможет спастись только за пределами страны. Новая диаспора.

Никто из присутствующих не ответил.

— Через час у меня встреча с премьер-министром, — продолжил Хирш. — Я бы хотел продемонстрировать, что нас не застали врасплох. По-моему, премьер-министра будет интересовать один-единственный вопрос: запустят ли они ракету?

Шеф информационного отдела насупился:

— Президент Ирана — мусульманин, а согласно Корану, мир ожидает апокалипсический конец. Свою личную миссию он видит в приближении пришествия двенадцатого имама, известного как Махди, правомерного преемника пророка Мухаммеда. Написано, что его возвращению будет предшествовать противостояние между силами добра и зла — затяжные войны, политические перевороты и кровопролития. В конце Махди установит на земле эру вселенского мира. Но сначала должен быть уничтожен Израиль.

— Великолепно, — сказал Хирш. — В следующий раз напомните мне, чтобы я не обращался к вам за хорошими новостями.

— Это еще не все. Его президентская гонка за усилением контроля над рычагами власти оказалась невероятно успешной. Он уволил сотни ведущих специалистов в области образования, медицины и дипломатии — тех, кто не разделял его взглядов, — и заменил их закадычными друзьями из Республиканской гвардии. Но еще хуже то, что в качестве верховного религиозного лидера страны избран его человек. Полгода назад президентские устремления могли хотя бы частично сдерживаться высшим духовенством. Теперь — нет. Этот новый аятолла Разди — душевнобольной. Уж он точно не станет прислушиваться к голосу разума.

— Вы хотите знать, нажмет ли он на красную кнопку, — произнес глава «Мецады». — Думаю, ответ напрашивается сам собой.

Шеф информационного отдела согласно кивнул:

— Президент Ирана ведет страну назад, к эпохе Мухаммеда. При любой возможности он публично заявляет, что Пророк сам говорил с ним и что до его возвращения осталось два года, поэтому одна рука у президента лежит на Коране, а другая — на кнопке, запускающей ядерную ракету.

— Нельзя вечно хранить ядерную программу в тайне, — язвительно произнес шеф «Мецады». — Он прекрасно знает, что при любой утечке информации мы начнем действовать.

— Если он не начнет раньше. — Хирш с ворчанием уселся в кресло. — Такое ощущение, будто повторяется март тысяча девятьсот тридцать шестого года.

— В каком смысле?

— Тогда Гитлер отправил свои войска в Рейнские земли отвоевать бывшие немецкие территории, присоединенные к Франции после Первой мировой войны. Плохо обученные солдаты, жалкое вооружение. У некоторых даже не было патронов к ружьям. Командующий армией получил два пакета с приказами: один вскрыть, если французы дадут отпор, а другой, соответственно, в противном случае. Французы позволили фрицам войти и даже приветствовали их как освободителей. И командующий вскрыл второй из названных пакетов. Там был приказ оккупировать территорию и выдать гражданам немецкие флаги. Это событие стало переломным моментом для Германии. До этого дня Гитлера воспринимали как пустослова. Но когда он отвоевал Рейнские земли, он начал сам всерьез относиться к себе. И заставил так же поступить и весь остальной мир.

— Простите, Цви, — прервал шеф информационного отдела. — А что было в другом пакете?

— В другом? — Цви Хирш грустно улыбнулся. — В случае отпора командующий должен был немедленно отступить и вернуть солдат в бараки. Фактически армии было велено бежать при первых намеках на конфликт. Позор был бы слишком велик, и правительство отправилось бы в отставку. Один выстрел — и Гитлеру пришлось бы покинуть свой пост.

— Вы хотите сказать, что нам нужно дать отпор?

Хирш отвернулся к окну.

— Не думаю, что в этот раз все будет так просто.

33

Джонатан сидел на корточках, прислонившись к стене. Напротив, в углу, стояла ваза со свежими цветами. Над ней висело чугунное распятие. Из укрытия, устроенного Швейцарским альпийским клубом в каменном гроте, отлично просматривались все подходы: с востока — тропинка по склону, другая, петляя, поднималась от озера и третья — с западной стороны. Внизу, за стеной дождя, до самого горизонта раскинулся серый полумесяц озера Лаго-Маджоре.

Симона, насквозь промокшая, лежала на холодной земле.

— Что-нибудь видишь? — спросила она. — Кого-нибудь? За нами есть погоня?

— Нет, — ответил Джонатан. — Никого.

— Ты уверен?

— Да.

— Слава богу, а то это все уже чересчур. — Она села и обхватила голову руками. — Мне страшно. Этот человек… Блитц… Я никогда не видела, чтобы человека вот так вот… Что будем делать?

— Пока не знаю.

Симона резко подняла голову и сказала:

— Я знаю, что делать. Давай-ка спустимся с горы, автобусом доедем до Лугано и где-нибудь обсохнем и обогреемся. Потом купим тебе новую одежду. Костюм. Деловой. Поменяем тебе прическу и покрасим волосы. А затем сядешь в поезд и поедешь в Милан. Отличный план.

— Для начала мне нужен паспорт, — сказал Джонатан. — И желательно не на мое имя и с чужой фотографией.

Симона быстро подправила свой план:

— Хорошо, обойдемся без поезда. Немного подождем здесь, вернемся и заберем машину. Переедем границу. Кто станет останавливать банкира в «мерседесе»? Я поеду с тобой.

Она буравила его взглядом. «Господи, — подумал Джонатан, — неужели и я выгляжу таким же напуганным? Тогда дело плохо».

— А что потом? Опять в бега? — спросил он, поднимаясь и указывая в сторону виллы Блитца. — Взгляни туда. Полиции все известно про мой трюк на станции. В кабинете Блитца полно моих отпечатков. Симона, меня считают убийцей, тем самым парнем, кто вышиб из Блитца мозги. У меня нет шансов.

— Вот поэтому тебе и необходимо уехать.

— Это ничего не решит.

— Зато ты будешь жив. И в безопасности.

— Как долго? Неужели ты думаешь, что они перестанут меня искать только потому, что я пересеку границу. Да мои фотографии разошлют по всей Европе!

Джонатан лихорадочно пытался представить, что будет, если он уедет из страны, но снова и снова заходил в тупик. Ничего не получалось, может, и потому, что он не привык скрываться. На протяжении многих лет он покорял невозможные вершины в невозможных условиях и со временем стал думать, что человеку под силу все, если не сдаваться. Не надо быть великим. Надо просто не сдаваться.

Когда-то он был молодым, дерзким и самоуверенным и говорил, что он против измены принципам. Эта стойкость помогла ему за семь лет пройти полный курс медицинского образования, а впоследствии оставаться в полевой медицине, в то время как его коллеги один за другим выпадали из обоймы.

После двух глотков виски «Джек Дэниелс» Эмма любила говорить про их бывших соратников, что «у них просто кишка тонка — кроличьи душонки, не мужики, а сплошное недоразумение».

Он слышал ее голос, будто она сидела рядом. К глазам подступили слезы, захотелось сжать ее руку. Ему очень не хватало ее поддержки.

Симона посмотрела на Джонатана из-под мокрой челки.

— Какого дьявола, что здесь происходит? — спросила она.

— В каком смысле?

— В чем была замешана наша девочка?

— Не знаю.

— Она ничего не говорила тебе? Как можно долго скрывать что-то подобное? Ну хоть что-то ты же должен знать! Вот почему ты не оставишь в покое… ее призрак? Джонатан, скажи мне правду. Вы были с ней заодно? Вы были командой? Я слышала о парах, которые занимаются подобными делишками вместе.

— Какими делишками?

Симона смущенно покачала головой:

— Ну, шпионскими — кажется, так это называется. Да, Джонатан? Фальшивые водительские права. Охота за багажом. Все эти деньги. Сто тысяч франков. Ведь Блитца застрелил не вор?

— Нет, — согласился Джонатан. — Вроде не вор.

Похоже, ответ подтвердил ее наихудшие подозрения. Симона сгорбилась, словно под тяжестью собственных обвинений.

Джонатан сел рядом.

— Я честно не знаю, чем занималась Эмма, — сказал он. — Если бы я знал…

Симона пристально посмотрела на него:

— А я уже не знаю, могу ли верить тебе.

Джонатан отвернулся и провел ладонями по лицу, пытаясь сообразить, что делать дальше.

— Ну и?.. — наконец спросил он. — Какие у тебя планы?

— У меня? Я же уже сказала. Мы едем до Лугано и покупаем тебе одежду. Потом поработаем над твоей внешностью. А потом мы…

— И вот здесь поставь точку. Симона, тебе нельзя оставаться со мной. Ситуация вышла из-под контроля.

— Хочешь, чтоб я уехала?

— Когда спустимся с горы — разойдемся. Ты поедешь в Давос к Полю и навсегда забудешь обо всем, что произошло.

— А ты?

Джонатан уже принял решение:

— А я попробую выяснить, чем занималась Эмма.

— Зачем? Что это тебе даст? Лучше позаботься о себе.

— Я забочусь. Разве не видно?

Симона кивнула и полезла в сумочку за сигаретами. Прикурив, она выпустила облако дыма. Джонатан заметил, что руки у нее больше не дрожат.

— По крайней мере, позволь мне помочь тебе с одеждой, — попросила она. — Пока мы еще вместе…

Джонатан обнял Симону:

— Вот это — пожалуйста. А теперь давай-ка посмотрим бумажки, которые я прихватил.

Он открыл портфель Блитца и принялся перебирать бумаги, которые сгреб с его стола. В основном счета и прочие пустяки по ведению хозяйства. Он протянул их Симоне. Она все быстро просмотрела и засунула обратно в портфель. Ничто не проясняло, кем был Блитц или на кого он работал.

В боковом отделении Джонатан обнаружил карманный компьютер: телефон, текстовый редактор, электронная почта и Интернет — все в одном. Он нажал кнопку «вкл». Аппарат сразу заработал в режиме телефона. В верхней части появилась и замерцала звездочка, значит, пришло сообщение. Он нажал на нее. Аппарат потребовал ввода пароля. Он набрал четыре единицы, затем четыре семерки. Доступ запрещен. Он тихо выругался.

— Что? — спросила Симона и уставилась на экран.

— КПК Блитца. Доступ защищен паролем. Мне не добраться ни до электронной почты, ни до текстовых файлов, ни до Интернета. А у тебя какие пароли?

— Ну, у меня везде разные. И мамин день рождения, и адрес дома, где я выросла в Александрии. Сейчас чаще всего 1-2-3-4 или 1-23-45. Так легче запоминать.

А Джонатан? У него всегда был один пароль. День рождения Эммы — 111277.

Вдруг он вспомнил про браслет с флешкой, который нашел в Эмминой сумке. Он достал флешку и вставил ее в USB-порт. Появилась иконка с надписью «Тор». Он дважды щелкнул по ней и появился экран с запросом пароля.

— Опять неудача.

— Твоя? — спросила Симона, протягивая руку.

— Эммина. Нашел в ее рюкзаке, когда возвращался в гостиницу. Тоже под паролем.

Он попробовал Эммин день рождения, потом свой, потом их последний банковский ПИН-код, потом предыдущий, годовщину их свадьбы. Все мимо. Он сдался.

Тор.

Он показал на иконку.

— Я уже видел это название на меморандуме для Эвы Крюгер, — сказал он, показав на иконку. — Что-то не то закрывается, не то демонтируется.

— Дата есть?

— Десятое февраля. Понедельник.

— Что ты делаешь? — спросила Симона.

Порывшись в бумагах, он нашел меморандум о чем-то под названием «Проект „Тор“», на бланке «ЦИВа», адресованный Блитцу и Эве Крюгер.

— Сейчас я позвоню и спрошу.

— Кому?

— В «ЦИВ», или как там ее, эту компанию, на которую работал Блитц.

Не особо стараясь, Симона попыталась выхватить компьютер у него из рук:

— Нет, Джонатан, не надо. Только накликаешь на свою голову новые неприятности.

— Новые неприятности? — Джонатан встал и прошел к дальней стороне грота.

Он включил телефон, раздался гудок. По крайней мере здесь пароль не требовался. Сжимая в руке меморандум, он набрал номер, указанный вверху страницы. Раздалось два гудка, затем трубку сняли:

— Добрый день. «Цуг индустриверк». С кем вас соединить?

Голос был молодой, женский и в высшей степени профессиональный.

— С Эвой Крюгер, пожалуйста.

— Как вас представить?

«Вообще-то, ее мужем», — мысленно проговорил Джонатан. Он не подготовил ответ, потому что до последнего момента не верил, что компания существует на самом деле.

— Друг, — сказал он, немного замешкавшись.

— Ваше имя?

— Шмидт, — сказал Джонатан, подумав, что Шмидтов, наверное, не меньше, чем Смитов.

— Минуту.

Раздался короткий гудок — звонок перевели. Включился автоответчик: «Это Эва. Меня нет на месте. Если вы оставите ваше имя и номер телефона, я вам перезвоню. Для связи с моей помощницей Барбарой Хуг нажмите звездочку».

Свободный швейцарский немецкий, бернский диалект. Без сомнения, эта Эва Крюгер была коренной швейцаркой. Но проблема заключалась в том, что голос-то принадлежал Эмме. Той самой Эмме, которая не могла без запинки произнести «Gruezi»[30] даже если бы от этого зависела ее жизнь. Эмме, которая, за вычетом своего «школьного французского», сама себя признавала слабоумной, когда дело касалось какого-либо языка, кроме классического английского.

Джонатан нажал звездочку. Не получилось с Эвой — поговорим с Барбарой Хуг. Он хотел спросить, настоящее ли у нее имя, или оно исключительно для работы, связанной с накладными ресницами и облегающим бельем, не говоря уж о конвертах, набитых новенькими купюрами.

Но вместо фрейлейн Хуг тоже заговорил автоответчик, и Джонатан повесил трубку.

Снова набрав тот же номер, он опять назвался Шмидтом. Теперь и у него есть псевдоним.

— Я хотел бы поговорить с начальником госпожи Крюгер, — сказал он, вспоминая обручальное кольцо с гравировкой. — Это срочно.

— Боюсь, он сейчас занят.

— Ну еще бы! — огрызнулся Джонатан.

— Простите?

Джонатан нашел конверт, в котором лежали фотографии Эммы и человека по фамилии Хоффман.

— Соедините меня с господином Хоффманом.

В трубке раздался мужской голос:

— Господин Шмидт? Говорит Ханнес Хоффман. Госпожа Крюгер сейчас в отъезде, за границей. О чем вы хотели с ней поговорить?

— О «Торе».

Тишина. Очевидно, и для Хоффмана у Джонатана пароля не было. И вдруг:

— Я вас слушаю. Что там с «Тором»?

— Мне кажется, вы можете не уложиться до десятого числа.

— Господин Шмидт, боюсь, мы не обсуждаем наши дела с незнакомцами.

— Я — не незнакомец. Я же сказал, что я — друг Эвы. К тому же я хотел предупредить, чтобы вы не рассчитывали на Готфрида Блитца. — Джонатан ждал, что его снова вежливо поставят на место, но на том конце провода стояла мертвая тишина. — Вы же знаете, о ком я? Его имя тоже значится в разосланном вами меморандуме.

— Да, знаю, — послышался нерешительный ответ. — А что не так с господином Блитцем?

— Он мертв.

— То есть?

— Они добрались до него сегодня утром. Проникли в дом и выстрелили в голову.

— С кем я говорю? — спросил Хоффман.

— Я же сказал. Меня зовут Шмидт.

— Откуда вам известно про господина Блитца?

— Я был там и видел его.

— Этого не может быть, — пренебрежительно бросил Хоффман, словно Джонатан рассказал бородатый анекдот.

— Не верите мне — пошлите кого-нибудь к нему домой. Полиция уже там. Позвоните ему и убедитесь сами.

— Я позвоню. И немедленно. А теперь скажите, кто вы на самом деле?

— Посмотрите на номер, с которого я звоню.

После паузы последовал глубокий вдох:

— Кто вы? Что вы сделали с Блитцем?

Джонатан повесил трубку. С этого момента вопросы будет задавать он.

34

Как и положено при любом убийстве, тело Теодора Ламмерса, генерального директора компании «Роботика», гражданина Голландии, подозреваемого в шпионаже в пользу неизвестной страны, и жертвы профессионального киллера, доставили в морг университетской больницы, и доктор Эрвин Роде, главный медэксперт Цюрихского кантона, произвел полное вскрытие.

Роде было лет шестьдесят — приятный мужчина с прозрачно-голубыми глазами и копной седых волос. Обследовав тело и раны в голове и в груди, он решил, что никаких сомнений в причине, по которой наступила смерть, в этом случае нет. Если выстрелы в голову и не убили жертву, то выстрел в грудь был на все сто. Круглое пулевое отверстие чернело прямо над сердцем.

И в Цюрихе, и вообще в Швейцарии убийства были относительно редким явлением. В прошлом году во всей стране произошло около шестидесяти. Меньше, чем в американском городе Сан-Диего, чье население составляет чуть больше миллиона человек — одну седьмую населения Швейцарии. Из этих шестидесяти двадцать погибли от рук преступников, и жертвы сами имели отношение к криминальным кругам. Но такого он не видел многие годы.

Роде сделал скальпелем надрез в верхней части лба и продолжил его по всей окружности головы. Отвернув кожу, он срезал электрической пилой верхушку черепа Ламмерса. Грязная работа. Пули превратили мозг в месиво.

Роде извлек несколько изуродованных кусков металла и бросил их в стоящую рядом кювету. Разрывные пули типа «дум-дум» расплющились при ударе. Странно, отметил про себя Роде, увидев, что вместо нормального, здорового, розового цвета область вокруг пули окрашена в отвратительный коричневый. Обычно подобный цвет свидетельствует о некрозе, незапланированном убийстве мозгового вещества под воздействием внешних факторов — в результате инфекции, воспаления или отравления.

Роде поместил фрагмент мозжечка в специальный контейнер. Поручив ассистенту закрывать голову, он занялся исследованием грудной раны. При ударе о сердце пуля сплющилась, но не разорвалась. Удалить ее было делом нескольких секунд. Медэксперт установил свет и тщательно осмотрел сердце. Оно было насыщенного темно-бордового цвета. Только ткани вокруг раны того же фекально-коричневого, как и зона вокруг пули, попавшей в мозг.

Роде отделил небольшой кусочек мышечной ткани и поднес его к самой лампе. Он нисколько не сомневался, что наблюдает прогрессивный некроз. Этот образец он тоже убрал в контейнер.

Сняв халат, он забрал образцы и торопливо вышел из операционной.

Через две минуты он уже был в криминалистической лаборатории.

— Мне нужен ГХ-МС, — сказал он, имея в виду аппарат газовой хроматографии и масс-спектрометрии.

В пуле было что-то такое, что убивало ткани человеческого тела.

C31H42N2O6.

Эрвин Роде смотрел на формулу, появившуюся на дисплее, и ждал, что машина переведет ее в какое-нибудь знакомое название. Но прошло десять секунд, а слово так и не появилось. Спектрометр, способный идентифицировать шестьдесят четыре тысячи субстанций, зашел в тупик. Второй запрос на анализ ткани выдал тот же результат. Роде потряс головой. За двадцать лет машина впервые не справилась со своей задачей.

Переписав формулу, он вернулся к себе в кабинет. Наверняка токсин или яд. Но какой? Роде набрал молекулярную формулу на компьютере. И снова ничего. В растерянности медэксперт откинулся на спинку кресла. Пожалуй, на свете есть только один человек, который мог бы ответить на этот вопрос.

Заглянув в записную книжку, Роде набрал длинный номер: 44 — Англия, 171 — Лондон, следующие четыре цифры — Новый Скотленд-Ярд.

— Вайкс, — сдержанно ответили по-английски.

Роде представился и напомнил Вайксу, что прошлым летом занимался у него на семинаре «Новые криминалистические технологии». Вайкс, как деловой человек, тут же покончил со светскими любезностями:

— Да, и в чем дело?

Роде вкратце дал заключение по вскрытию Ламмерса и рассказал о неудачной попытке масс-спектрометра идентифицировать состав, вызвавший некроз тканей мозга и сердечной мышцы.

— Диктуйте формулу, — прервал его Вайкс. — Остальное предоставьте мне.

Роде зачитал формулу. Когда Вайкс вернулся к телефону, тон его был уже не таким надменным:

— Где, вы говорите, обнаружены некрозные ткани?

— Вокруг пулевых отверстий в голове и в груди.

— Интересно, — произнес Вайкс.

— Хотите сказать, что вы установили вещество?

— Конечно. Это батрахотоксин.

Роде признался, что никогда о таком не слышал.

— А с чего бы вам слышать? — заметил Вайкс. — Тем более в вашей глуши, а? «Батрах» — это от греческого «батрахос» — лягушка.

— Лягушачий яд?

— Genus Dendrobates — семейство древолазов. Так называемые лягушки ядовитых стрел, если уж совсем точно. Маленькие дьяволы размером с ноготь большого пальца. Обитают в тропических лесах Центральной Америки и на западе Колумбии. В Никарагуа, Сальвадоре, Коста-Рике. Батрахотоксин — один из самых смертоносных ядов. Ста микрограммов — столько примерно весят две крупинки соли — достаточно, чтобы убить человека весом сто пятьдесят фунтов. Лягушки своим ядом защищаются, а изобретательные индейцы смазывают им наконечники стрел и дротиков.

— Значит, пуля была обработана ядом? Зачем?

Вместо ответа Вайкс задал вопрос:

— Ваши люди вышли на след киллера? Его же не арестовали, верно?

— Нет.

— Так я и думал. Уверен, что работал профессионал.

Роде подтвердил его предположение — полиция тоже считала, что убийство совершил профессиональный киллер.

Вайкс прочистил горло и заговорщицки произнес:

— Мне вспомнилась одна история, я тогда служил в Королевской морской пехоте. Году в восемьдесят первом или восемьдесят втором, в Сальвадоре. Мы как раз закончили в Белизе совместные учения с янки. Страна в огне. Все рвутся к власти — коммунисты, фашисты, даже немногочисленные демократы. Проправительственные отряды ликвидаторов прочесывают страну, уничтожают оппозицию. Но на самом деле это были самые что ни на есть хладнокровные убийства. Некоторые солдаты-индейцы не выражали восторга по поводу того, что́ их заставляли делать. Они все страшно суеверны и верят в призраков и в мир духов. Шаманы. Оборотни. Все такое. Для защиты от духов тех, кого они убивали, у них был особый ритуал: чтобы духи жертв не преследовали их, они опускали пули в яд. Вроде как чтобы убить душу еще до того, как она покинет тело.

— Жуть какая, — поморщился Роде.

— А знаете, кто обучал эти отряды? — спросил Вайкс.

— Что значит «обучал»?

— Ну, обучал их этому ремеслу. Кто заставлял их делать то, что они делали.

— Понятия не имею, — ответил Роде.

— Янки. «Компания». Так они тогда себя называли. Если хотите найти вашего убийцу, попробуйте поискать там.

— В «Компании»? В ЦРУ?

— Именно. Сборище кровожадных ублюдков.

И Вайкс тут же повесил трубку.

Эрвин Роде немного посидел, переваривая услышанное. Отравленные пули. Наемные убийцы. Такого в Швейцарии еще не случалось.

Почти с отвращением он взял трубку и набрал личный номер старшего инспектора Маркуса фон Даникена.

35

— Сбить его не получится, — сказал бригадный генерал Клод Шабер, командир третьего истребительного авиаполка швейцарских ВВС. — Турбовинтовые самолеты довольно крепкие. Скорость всего двести километров в час, но у них в хвосте реактивный двигатель. Даже не думайте.

— А если ракетой? — проворчал Альфонс Марти, придвинувшись поближе к центру стола, чтобы лучше рассмотреть чертежи дрона. — К примеру, «Стингером»? Раз двигатель реактивный, как вы говорите, у него должна быть тепловая сигнатура.

Шабер, Марти и фон Даникен стояли вокруг стола в кабинете инспектора на Нуссбаумштрассе. Было около пяти вечера. Шабера, дипломированного инженера-электрика и пилота истребителя «F/A-18» («Хорнет») с шестью тысячами часов налета, вызвали с базы в Пайерне для участия в экстренном совещании по уничтожению «беспилотных летательных аппаратов», как педантично именовал их Шабер. Худощавый голубоглазый блондин в летной форме, он выглядел как авиатор с картинки.

— Тепловой сигнатуры недостаточно, — спокойно возразил Шабер. — Не забывайте, что это маленькое устройство. Размах крыльев всего четыре метра. Фюзеляж два с половиной на пятьдесят сантиметров. Не самая простая цель, притом что движется она со скоростью пятьсот километров в час, это совсем немного. Стандартные радары службы управления воздушным движением настроены так, чтобы не фиксировать мелкие объекты вроде гусей и других птиц. А этот — вообще «невидимка». В конструкции почти нет прямых углов. Выхлопные сопла укреплены на хвостовых стабилизаторах. Я даже уверен, что он покрыт РПМ.

— Что такое РПМ? — с раздражением спросил Марти.

— Радиопоглощающий материал. А цвет металлик делает его почти неразличимым для человеческого глаза. — Шабер закончил изучать чертеж и повернулся к фон Даникену. — Простите, Маркус, но гражданские радары его не увидят. Вам не везет.

Фон Даникен сел в кресло и запустил пальцы в волосы. За последний час он узнал практически все о разработке и использовании дронов в качестве боевого оружия. В девяностых годах двадцатого века израильские ВВС стали пионерами в использовании непилотируемых летательных аппаратов для пересечения их северной границы с Ливаном. В то время дрон больше походил на радиоуправляемую игрушку с закрепленной снизу камерой для фотосъемки диспозиции врага. Современные модели достигали пятнадцати метров в размахе крыльев, несли ракеты «Хеллфайр» («Адский огонь») класса воздух-земля — и через спутник управлялись «операторами» из секретных бункеров с расстояния в тысячи миль.

— Что-нибудь известно о цели? — спросил Шабер.

— Самолет, — ответил фон Даникен. — Скорее всего, здесь, в Швейцарии.

— А точнее никак? Цюрих, Женева, Базель-Мюльхаус?

— Никак. — Фон Даникен откашлялся. За последние несколько дней он страшно вымотался. Вокруг глаз легли плотные темные круги, и даже сидеть у него, кажется, не было сил. — Скажите, генерал, какая взлетная полоса нужна для такой штуки?

— Двести метров свободной дороги, — ответил Шабер. — Дрон такого размера можно собрать и поднять в воздух за пять минут.

Фон Даникен вспомнил свой визит в «Роботику», компанию Ламмерса, и как там ему с гордостью описали сенсорную технологию, синтезирующую данные, полученные из различных источников. Пилот (или оператор) может находиться хоть в Бразилии, хоть в любой другой точке мира.

— Есть шанс заглушить сигнал?

— Лучше найти наземную станцию. Дроны работают по принципу триады: наземная станция, спутник и собственно дрон — сигналы курсируют между этими тремя точками.

— А наземная станция большая?

— По-разному. Если пилот управляет не с линии визирования, то он полагается на бортовые камеры, значит, ему нужны видеомониторы, радары, постоянный источник электроэнергии и стабильная спутниковая связь.

— Станция может быть передвижной? — спросил фон Даникен. — Например, можно устроить ее в микроавтобусе?

— Определенно нет, — ответил Шабер. — Для передачи непрерывного сигнала на большие расстояния оператор должен располагаться в фиксированном сооружении. Вы говорите, они намерены сбить самолет. У этого аппарата не тот размер, чтобы нести ракеты класса воздух-воздух. Вы полагаете, что те, кто стоит за этим, намерены столкнуть дрон с другим самолетом? Если так, им необходимо находиться в зоне видимости цели. При помощи камеры и радара управлять такими штуками невероятно трудно.

— Точно не скажу, — ответил фон Даникен, — но предполагается использование пластиковой взрывчатки.

— Это другое дело, — просиял Шабер. — Теперь, по крайней мере, понятно, для чего нужна гондола. Я-то думал — для дополнительной электроники.

— Какая гондола?

Шабер авторучкой указал на контейнер в форме слезы, которая как бы свешивалась с носа дрона.

— Максимально допустимый вес — тридцать килограммов.

Фон Даникен вздохнул. Именно столько «Семтекса» не хватало в гараже Блитца.

— Этого достаточно, чтобы сбить самолет? — спросил Марти.

— Более чем, — ответил Шабер. — Бомба, взорванная в самолете «Пан-Америкен», рейс 103, над Локерби, поместилась бы в кассетный магнитофон. Меньше чем полкилограмма Си-4 прорвало в «Боинге-747» дыру два метра на четыре. На высоте десять тысяч метров у самолета шансов не было. А теперь представьте, что в самолет врежется дрон на скорости пятьсот километров в час и с грузом в пятьдесят раз больше.

Марти, побледнев, отодвинулся от стола.

— Но это только половина проблемы, — продолжал бригадный генерал Клод Шабер.

Фон Даникен прищурился:

— То есть?

— С таким количеством взрывчатки дрон сам является, в сущности, ракетой. Не обязательно ждать, когда самолет-цель взлетит. Можно легко и просто уничтожить его на земле. От взрыва воспламенится горючее в крыльевых топливных баках. Огненные шары и обломки, которые начнут разлетаться, повлекут за собой цепную реакцию. И все самолеты в радиусе двадцати метров сами загорятся, как перегревшиеся боеприпасы. — Криво усмехнувшись, Шабер потер шею. — Джентльмены, так можно и целый аэропорт потерять.

* * *

Шабер ушел пять минут назад. Фон Даникен сидел на краю стола, скрестив руки на груди, Альфонс Марти мерил шагами кабинет.

— Следует поставить в известность компетентные органы, — наконец произнес фон Даникен. — Думаю, звонок должен исходить от вас.

Список компетентных органов был длинным и включал Федеральное управление гражданской авиации, Федеральную службу безопасности, департаменты полиции Цюриха, Берна, Базеля и Лугано, а также аналогичные структуры во Франции, Германии и Италии, то есть тех стран, в чье воздушное пространство мог вторгнуться дрон. А уж им предоставлялось самим связаться со своими авиалиниями.

— Согласен, но, по-моему, пока рано. Об атаке какого рода мы говорим?

— Гм… мы же только что обсудили это.

— Да, но детали… У нас нет ни даты, ни времени, ни места. Вся информация, которой мы располагаем, — бред террориста под страшно подумать каким принуждением.

Марти говорил спокойно и рассудительно, словно терпеливый отец, успокаивающий непослушного ребенка. Фон Даникен увещеваниям не внял:

— Гассана, может, и пытали, но информация подтвердилась. Он не лгал, что доставил пятьдесят килограммов «Семтекса» Готфриду Блитцу (он же Махмуд Китаб). Также у нас есть фотография, доказывающая, что Блитц — иранский военный офицер. Ламмерс построил дрон и доставил его Блитцу. Прибавьте сюда признание Гассана, что цель Блитца — самолет в Швейцарии. По-моему, этого более чем достаточно для обращения к властям.

— Допустим, но оба — и Ламмерс, и Блитц — мертвы. Не будет ли разумным предположить, что другие члены их группы — или, говоря на вашем языке, «ячейки» — также могут быть убиты? Я бы даже допустил, что за нас кто-то делает нашу работу.

Фон Даникен думал о белой краске на столбе у гаража Блитца, о недостающих двадцати килограммах пластиковой взрывчатки, о следах шин, совпадающих со следами «фольксвагена», который перевозил взрывчатку.

— Их может быть много, гораздо больше, чем двое.

— Возможно, Маркус. Не буду спорить — что-то происходит. Но ваших аргументов мне недостаточно. Ну, скажу я гражданской авиации, и что? Думаете, они отменят рейсы? Или изменят маршруты всех самолетов, проходящие через нас на Мюнхен, Штутгарт и Милан, и станут отправлять людей железной дорогой или автобусами? А что, если бы возникла угроза туннелю? Взять и закрыть Сен-Бернар и Сен-Готард? Конечно нет.

Фон Даникен пристально поглядел на Марти.

— Нам нужно непосредственное содействие местной полиции, — произнес он в следующее мгновение, будто не слышал ни слова из того, что говорил министр юстиции. — Мы обойдем все дома в радиусе десяти километров от аэропорта. Потом…

— Вы слышали, что сказал генерал? — прервал его Марти тем же раздражающе-рассудительным тоном. — Дрон может быть запущен откуда угодно. Он может сбить самолет во Франции, или Германии, или… в Африке. Маркус, перестаньте.

Фон Даникен вонзил ноготь в ладонь. Он даже заставил себя улыбнуться, чтобы не взорваться. «Этого не происходит, — уговаривал он себя. — Марти не смотрит сквозь пальцы на нависшую угрозу».

— Как я уже сказал, мы начнем с обхода домов. Обещаю, это будет очень тихая операция. Сначала Цюрих и Женева.

— И сколько, по-вашему, должно быть задействовано полицейских?

— Несколько сотен.

— Да-а? Несколько сотен тихих полицейских, которые ходят на цыпочках и ни слова не говорят домашним, почему это они глубокой ночью уходят от своих жен и детей и отправляются в чужие дома искать ракеты?

— Не искать ракеты, а чтобы побеседовать с жителями и расспросить их. Может, кто-нибудь заметил что-то подозрительное. И операцию мы проведем под предлогом поиска пропавшего ребенка.

— Тихие полицейские. Непринужденные беседы. К завтрашнему утру половина страны будет знать, чем мы занимаемся, а вечером мне придется выступать в новостях, объясняя второй половине, что, по нашим данным, на территории страны орудует банда террористов, которая намерена сбить пассажирский самолет, а мы ничегошеньки не можем сделать, чтобы их остановить.

— Именно, — сказал фон Даникен. — На территории нашей страны орудует банда террористов именно с такой целью.

Он проигрывал. Аргументы уплывали как песок сквозь пальцы.

Марти окатил его презрительным взглядом.

— Вы хоть представляете, какую вы посеете панику? — спросил он. — Из-за вас могут прекратить работу многие аэропорты Центральной Европы. Это не бомба в чьем-то багаже. Одни только убытки… не говоря уже о репутации нашей страны…

— На крышах аэропортов необходимо выставить боевые расчеты со «Стингерами», а по периметру взлетных полос — противовоздушные батареи.

Фон Даникен ожидал, что Марти начнет возражать, но тот с отрешенным взглядом молча сидел, сцепив руки за головой. Потом он потряс головой, и инспектор понял, что проиграл. Хуже того, он понимал, что Марти был не так уж и не прав, призывая сохранять спокойствие.

— Простите, Маркус, — сказал Марти, — прежде чем я начну предпринимать какие-то шаги, мне необходимо подтверждение всей истории. Если у Блитца, или Китаба… или как там его… есть соратники, найдите их. Вместе с двадцатью килограммами недостающей взрывчатки и белым микроавтобусом. Если хотите, чтобы я перекрыл всю страну, дайте мне конкретные доказательства. Я не могу парализовать страну, основываясь только на признаниях, добытых вашими приятелями из ЦРУ.

— А Рэнсом?

— А что Рэнсом? — небрежно спросил Марти. — Он подозревается в убийстве. Оставьте его на попечение местной полиции.

— Я жду, когда раненый полицейский выйдет из комы. Надеюсь, он сможет пролить свет на историю с багажом, который так понадобился Рэнсому.

— Об этом не беспокойтесь. Мне доложили, что час назад полицейский умер. Теперь Рэнсом разыскивается за двойное убийство.

Такого удара в спину фон Даникен не ожидал.

— Но он — наш ключ…

У Марти дернулся глаз и вспыхнули огнем щеки. Злость, сидевшая в нем все это время, прорвалась наружу.

— Нет, старший инспектор, ключ к этому расследованию — успешный поиск микроавтобуса и злоумышленников, которые хотят сбить самолет над Швейцарией. Забудьте о Рэнсоме. Это приказ.

36

Микроавтобус тащился по спящим улицам Цюриха. Он уже не был белым. Несколько дней назад его перекрасили в совершенно черный цвет, на боковых панелях красовалось имя несуществующей компании по доставке обедов, с настоящим телефонным номером. Швейцарские номерные знаки заменили на немецкие, которые начинались на ST, что означало Штутгарт — большой промышленный центр в приграничной зоне.

За рулем сидел Пилот. Он внимательно следил за тем, чтобы не превышать скорость и перед каждым знаком «стоп» останавливался как вкопанный. Отправляясь в путь, он убедился, что все фары работают исправно. На желтый сигнал светофора он примерно замедлял ход и невозмутимо ждал, когда можно будет снова начать движение. Главное — никоим образом не привлечь внимания полиции. Любая проверка ящиков из нержавеющей стали, сложенных в грузовом отсеке, обернется катастрофой. Если в их плане и было слабое место, то оно в том, что по улицам города дрон приходилось перевозить без охраны.

Микроавтобус миновал Эрликон, Глаттбругг и Опфикон, оставил позади узкие, запруженные домами улочки и въехал в редкий сосновый лес. Дорога петляла между деревьями. Через несколько минут лес закончился, и машина доползла до подножия горы, склон которой плавно перетекал в огромный заснеженный парк. Здесь улица заканчивалась тупиком, и Пилот направил микроавтобус на дорогу, идущую через парк. Лед, покрывавший асфальт, казался черным. Даже на малой скорости Пилот чувствовал, как машину заносит. Но это его не особенно беспокоило. Местность отвечала определенным специфическим требованиям: дорога — или взлетная полоса, так он предпочитал ее называть — была прямой как линейка. Рядом с ней не было никаких деревьев, которые помешали бы взлету. Через несколько дней лед сойдет. Согласно прогнозу погоды, к пятнице будет солнечно и температура резко повысится.

Наконец он свернул на подъездную дорогу. Гаражная дверь была открыта, мощеная площадка очищена от снега и льда. Он заехал внутрь, и дверь тут же закрылась.

Из гаража он вышел через боковую дверь, с наслаждением потягиваясь после долгой поездки. Направляясь вглубь парка, он услышал сильный пронзительный гул, который становился все громче. Пилот посмотрел в ночное небо. Прямо над собой, не более чем в тысяче футов, он увидел брюхо аэробуса «А-380», нового двухъярусного лайнера, способного перевозить до шестисот пассажиров. Двигатели впечатляюще завывали — самолет набирал высоту. Аэробус пронесся так близко, что можно было разобрать опознавательные знаки на хвосте. Пурпурная орхидея и под ней слово «Тайские». Это рейс на Бангкок, отправление в 21.30.

Пилот взглядом проводил самолет, пока тот не исчез в облаках, затем обернулся. Там, внизу, раскинулся настоящий город в городе. Бессчетные огни освещали длинные полосы пассажирских терминалов из стекла, стали и бетона и вместительные ангары, окруженные заснеженными полями.

Аэропорт Цюриха.

Отсюда он был как на ладони.

37

— Голову назад, — сказала Симона, втирая краску в его чистые мокрые волосы. — Сначала пусть хорошенько пропитаются, потом мы их помоем и подстрижем. Сицилийский черный. Сам себя не узнаешь.

— Я не о себе беспокоюсь.

Джонатан сидел на табурете, запрокинув голову над раковиной и прикрыв глаза. Энергичными движениями Симона втирала краску в виски, темя, затылок. Действие амфетамина давно прошло. Ядерное сумасшествие, которое заставило его штурмовать дом Блитца и беседовать с Ханнесом Хоффманом из «ЦИВа», осталось в далеком и туманном прошлом. Он устал как собака. Впервые за двадцать четыре часа он позволил себе расслабиться.

Они отсиживались в горах до утра, затем спустились на шоссе и сели в автобус до Лугано — город с населением сто тысяч человек, раскинувшийся на берегу одноименного озера. Пока Джонатан пережидал в кинотеатре, Симона прошлась по магазинам и купила им обоим новую одежду. Затем они отправились на окраину города в поисках места для ночлега.

Маленькая уютная гостиница называлась «Альберго дель Лаго». Терракотовый особняк на двадцать комнат — все с видом на озеро — и с пиццерией на первом этаже подтверждал свой двухзвездный статус. С паспортом и кредитной картой Симоны они зарегистрировались как господин и госпожа Нуаре. Роль дорожных чемоданов сыграли вместительные пакеты из магазинов, набитые одеждой. Там же лежали туалетные принадлежности и купленный в местной кулинарии ужин — жареный цыпленок и картофель фри. Со стороны они выглядели любовниками, которые после целого дня, проведенного в городе, вернулись в гостиницу.

— Готово, — сказала Симона, снимая перчатки. — Через пятнадцать минут твои волосы будут черными, как у Элизабет Тейлор.

— Не знал, что она сицилийка.

Симона похлопала его по плечу:

— Умник. Сиди и не шевелись. Пусть краска как следует впитается.

Свернув полотенце, она положила его Джонатану на глаза, чтобы краска не стекала на лоб. Очнулся он, когда она принялась трясти его за плечо, требуя, чтобы он проснулся:

— Пора смывать…

Полотенце упало с глаз, и он зажмурился от яркого света.

— Я и задремал-то всего на минуту…

— На двадцать. — Симона включила воду и промыла волосы, а затем коротко подстригла их купленными днем ножницами. — Встань-ка, дай я на тебя посмотрю.

Джонатан встал.

— Последний штрих. — Она подбрила волоски на шее, тут же протирая ее горячей салфеткой, и совершила еще кое-какие манипуляции. Наконец Симона положила руки на плечи Джонатану и развернула его лицом к зеркалу. — Готово. Узнаешь?

— Жуть.

— Вообще-то, я ждала другого ответа.

Человек в зеркале выглядел лет на десять моложе его. Дипломат — о чем так мечтал его отец, — готовый всеми правдами и неправдами отнимать у стран Третьего мира право на разработку недр. Хирург с Парк-авеню, с ученой степенью по фальшивым любезностям. Он улыбнулся, обнажая безукоризненный ряд зубов. «Не тот человек, у которого вы стали бы покупать подержанную машину», — подумал Джонатан.

Короче говоря, все шло отлично.

— Не Лиз Тейлор, конечно, — сказал он, выходя из ванной, — но я согласен и на Винса Вона.

— Ты как минимум Брэд Питт.

— Он блондин.

— Какая разница? Он хорош в любом цвете.

Джонатан пошел в спальню и распаковал пакет с новой одеждой, разложив на кровати темно-синий костюм и пальто. Телевизор был включен, и диктор по-итальянски говорил, что второй полицейский, на которого вчера напали в Ландкварте, скончался, а розыск американского доктора уже дошел до границ Тессина, где сегодня утром обнаружили тело немецкого бизнесмена. Джонатан дважды услышал свое имя. Дотторе Джонатан Рэнсом. Слава богу, хоть фотографии не было.

Диктор перешел к прогнозу погоды, но Джонатан уже не слушал его. Он вспомнил, что, когда они регистрировались, в холле тоже работал телевизор, а по прищуренным темным глазам портье было понятно, что он своего не упустит. Если розыск докатился до Тессина, полиция свяжется с каждой местной гостиницей и разошлет факсы с его описанием и фотографией. Вполне возможно, они даже знают, что он путешествует с женщиной.

Он вышел на балкон, под дождь. Вдалеке вспыхивала сине-белая мигалка. Через сто метров еще одна. Они приближались.

Некоторое время Джонатан просто смотрел. Они же могут ехать куда угодно. У портье нет никаких оснований подозревать его. Огоньки мерцали сквозь завесу дождя, и он понял, что они едут не куда угодно, а в отель «Альберго дель Лаго». Едут за ним.

— Симона, нужно уходить! — крикнул он. — Полиция едет!

Симона высунула голову из ванной:

— Ты что-то сказал о полиции?

— По телевизору сказали… Портье внизу… Он вызвал полицию.

— Джонатан, спокойно… В чем дело?

— Они знают, что мы вместе. Полиция будет здесь с минуты на минуту. Надо уходить!

Он быстро надел все, что она купила ему сегодня утром, — белую рубашку, темно-синий костюм, кашемировое пальто и ботинки на шнуровке. Он мельком взглянул на себя в зеркало. Костюм. Черные волосы, короткая стрижка. А Эмма? Что бы она сказала? Он выглядел как враг. Дьявол в темно-синем костюме. Джонатан ненавидел свой нынешний облик.

Он снова вышел на балкон. Огни определенно приближались и были не дальше чем в километре от гостиницы. Он уже слышал нарастающий вой сирен.

— Идем! — Он прошел через комнату и открыл дверь в коридор.

Симона поспешно обулась. Схватив пальто, она буквально налетела на него.

— Ну, все, — сказала она. — Я готова.

Они не стали спускаться в лифте или по главной лестнице, а пошли в конец коридора — туда, где кружевной тюль закрывал дверь на балкон, который выходил на стоянку позади гостиницы. Дверь была не заперта. Выйдя на балкон, Джонатан бросил портфель Блитца на землю и съехал по водосточной трубе.

— Я не смогу, — сказала Симона сверху.

— Всего второй этаж. Я тебя поймаю.

— А если я сорвусь?

— Не сорвешься. Давай. У нас нет времени.

— Mais merde. — Симона перелезла через балкон и, обхватив водосточную трубу, сползла по ней на землю. На все про все ушло три секунды.

— Ну как?

— Ужасно, — ответила она.

Джонатан взял ее под руку и повел к дороге. Интуиция подсказывала, что пары выглядят не так подозрительно, как одинокие прохожие. Далеко за озером сияли огни Италии. У причала раскачивались небольшие парусные лодки и моторные баркасы. «Наше убежище», — подумал он, глядя на воду.

Десять секунд назад мимо них промчалась первая полицейская машина.

В городе они поймали такси и отправились в Аскону на виа делла Нонна. Там Джонатан попросил водителя остановиться в двух кварталах от дома Блитца. Дождь внезапно прекратился, и установилась тихая и спокойная погода. За кружевными занавесками горел приглушенный свет. С горных склонов струился сосновый аромат. Где-то неподалеку лаяла собака.

— Давай я заберу машину, — предложила Симона, подставляя ладонь для ключей.

— Слишком рискованно, — отказался Джонатан. — Полиция вроде бы не знает о твоем существовании. Оставим их как можно дольше в неведении. Подожди на улице. Я буду через десять минут.

Джонатан пошел к «мерседесу». Одна ограничительная желтая лента перекрывала ворота, ведущие к вилле «Принчипесса», другая — входную дверь в дом. На гравиевой дорожке стояла полицейская машина. Ощущение покоя и безопасности, которым он наслаждался в гостинице, ушло. Он снова был в напряжении. Снова в бегах. Джонатан надеялся, что нервы успокоятся и он привыкнет к своему новому положению. Любая мелочь выбивала его из колеи. Словно на шее затягивалась петля — жесткая веревка царапала кожу, узел касался затылка.

«А Эмма чувствовала то же? — думал он, глядя на виллу, оставшуюся без хозяина, и тщательно ухоженный розовый садик. — Тоже жила в постоянном страхе разоблачения? В страхе, что в любую минуту ловушка захлопнется?»

«Мерседес» стоял там, где он его оставил, в тридцати метрах от дома Блитца. Взглянув в последний раз на полицейскую машину, Джонатан сошел с тротуара и пересек улицу. Краем глаза он видел, как из машины выходит полицейский. Одетый в новый костюм и пальто, Джонатан остановился и заставил себя улыбнуться полицейскому и помахать ему. Перед тем как ответить на его приветствие, тот долго и пристально смотрел на него, потом снова сел в машину.

Джонатан выключил сигнализацию, сел за руль и завел двигатель. Проехав мимо полицейского, он на следующей улице повернул направо и через два квартала остановился, чтобы забрать Симону.

— Ну как? — спросила она, забираясь в машину.

— У дома в машине сидит коп. Я помахал ему.

— Что? Господи, ты просто прирожденный шпион.

— Ошибаешься.

Через город они направились к железнодорожному вокзалу. Дважды в зеркале заднего вида мелькнул тусклый свет фар, и Джонатан попросил Симону проверить, не следят ли за ними. Она посмотрела в заднее стекло и сказала, что не видно ни души. Подъезжая к вокзалу, он проверил еще раз — тусклые фары исчезли.

Он остановился в самом темном углу стоянки.

— Нам придется расстаться, — сказал Джонатан. — Они ищут пару.

— Почему ты так уверен, что они знают про меня?

— Симона… — он со вздохом понизил голос, — если ты будешь рядом, я не смогу поступать так, как сочту нужным.

Она не поднимала взгляда от своих коленей.

— А что ты выиграешь оттого, что останешься один? — Не дождавшись ответа, она подняла голову и посмотрела на него. — Пожалуйста, послушай меня. Беги из этой страны, пока есть возможность. Найди себе адвоката. А уж потом возвращайся, если тебе это так необходимо.

Он взял ее за руку:

— Передавай Полю привет. Когда вернусь в Женеву, встретимся все втроем.

— Я переживаю за тебя.

— Лучше помолись.

— Не уверена, что этого достаточно.

— И пожелай мне удачи.

— Дурачок, — покачала головой Симона и крепко обняла его. — Вот, возьми. Будет оберегать тебя. — Она сняла с шеи медальон на кожаном ремешке и вложила его в руку Джонатану. — Это святой Христофор — покровитель путешественников.

Джонатан посмотрел на медальон и повесил его на шею.

— До свидания.

— Adieu.

Он смотрел ей вслед. Когда она дошла до вокзала, ему показалось, что она поднесла руку к лицу и смахнула слезу.

38

Симона Нуаре повесила сумочку на плечо и вошла в здание вокзала. Десятки людей бродили по платформе в ожидании поезда. Жуткий ветер свистел под крышей, и холод пронизывал ее до костей. Она засунула руки в карманы и подошла к табло прибытий и отправлений.

«Я честно старалась, — мысленно говорила она себе. — Я сделала все возможное, чтобы предостеречь его». Но свернуть Джонатана его с выбранного пути ей не удалось, а жаль. Он хороший человек и не заслужил всего, во что вляпался из-за жены. Интересно, способен ли ее муж на такие поступки ради нее? Вряд ли. Поль — не хороший человек. Поэтому она и вышла за него.

Прибыл восьмичасовой поезд — региональный экспресс из Локарно в Регенсбург — два локомотива и двадцать вагонов. Противно заскрипели тормоза, поезд остановился, и пассажиры вышли. Взгляд Симоны все еще блуждал по платформе, а другие пассажиры уже садились в поезд. Наконец и она вошла в вагон. В купе для курящих почти никого не было, и тем не менее она решила пройти в купе для некурящих. Там тоже оказалось полно свободных мест. Она прошла дальше, по-прежнему глядя на платформу, но так и не увидела Джонатана. Дойдя до конца вагона, Симона вышла в тамбур, открыла дверь и выпрыгнула на платформу.

В абсолютном одиночестве она смотрела, как поезд уходит со станции.

Когда хвостовые огни исчезли в темноте, она пошла в вокзальный буфет. Там было многолюдно — в основном бизнесмены, зашедшие выпить кружку пива или чашечку ристретто по дороге с работы домой. Симона села за столик у окна и закурила.

Подошел официант, и она заказала виски. Uno doppelte, per favore.[31] Когда официант принес заказ, она выпила виски залпом. Затем позвонила мужу — поболтала с ним о делах на Всемирном экономическом форуме и сообщила, что будет в Давосе где-то после часа ночи.

— С Джонатаном все в порядке, — добавила она. — Естественно, он очень расстроен, но виду не показывает. В этом он весь. Нет, дату похорон пока не назначил.

В этот момент столик чуть пошатнулся и напротив нее сел бледный мужчина. Симона бросила на него недружелюбный взгляд.

— Боюсь, здесь занято, — сказала она, опуская телефон. — Вокруг достаточно свободных мест.

— А мне нравится сидеть у окна.

Она еле сдержалась, чтобы не нагрубить.

— Поль, мне нужно идти. Поезд пришел. Пока, целую. — Симона бросила телефон в сумочку и посмотрела на подсевшего к ней человека. Грустные глаза и бледная, почти прозрачная кожа. Она не смогла выдержать его взгляд дольше нескольких секунд. — Да, вид приятный, — произнесла она. — Но летом лучше.

— Летом я в Цюрихе.

Симона протянула через стол лист бумаги.

— Он — в черном «мерседесе», — сказала она. — Номера временные. Едет в Гоппенштайн, оттуда через туннель на автомобильной платформе. Сказал, что попробует успеть на поезд до Кандерштега в 22.21.

Изучив содержание бумаги, Призрак порвал ее и бросил в пепельницу.

— А оттуда?

— В Цуг. Его не сложно найти — у него на шее прибор слежения.

— Это хорошо. — Призрак чиркнул спичкой и поджег обрывки бумаги.

— Что будете делать? — спросила она.

Он не ответил, а Симона почувствовала себя глупо и разозлилась, что проявила интерес.

— У него с собой чемодан, — продолжила она более деловым тоном. — Заберите его. И флешку. Она у него в браслете на правой руке. И смотрите, чтобы он вас не заметил, — добавила она. — Я видела, что вы ехали за нами всю дорогу от дома Блитца.

— Это был не я. Я ждал на парковке.

— Точно?

Их взгляды встретились.

— Я следовал вашим инструкциям, — едва слышно произнес он.

— Ладно, — кивнула Симона. — Да, и еще одно… он вооружен.

Призрак встал из-за стола.

— Это не имеет значения.

Симона откинулась на спинку стула и снова закурила. Она смотрела в уличную темноту.

39

Выехав из Асконы, Джонатан направился не на восток, в сторону Лугано, Аироло и к туннелю Сен-Готард, проехав по которому он прибыл бы на место через три часа. Как и прошлой ночью, он двинулся в горы. Воспользовавшись бортовой навигационной системой автомобиля, он набрал название нужного ему города, и на экране появился маршрут. Компьютер сообщил, что через пятьсот метров необходимо повернуть налево, и он выполнил указание. Дорога сузилась с четырех полос до двух и ленивым серпантином поднималась в горы. Серебристые облака обволокли склоны. Начался довольно сильный дождь, а вскоре он превратился в ледяную крупку, которую ветер швырял в лобовое стекло, словно пригоршни гвоздей.

На полу в ногах стоял портфель Блитца. Джонатан думал о меморандуме по проекту «Тор», адресованном Эве Крюгер. Довольно безобидный меморандум, если не считать того, что «Тор» упоминается и на Эмминой флешке. Он мысленно представил логотип компании, выполненный стилизованным готическим шрифтом. «ЦИВ». «С кем я говорю?» — спросил Хоффман не столько с раздражением, сколько с нескрываемым страхом.

Этот вопрос Джонатан и сам хотел бы задать. Противнее всего были уловки. Все спланировано. Вероломно. Лживо. «Сколько это продолжалось? — хотелось ему спросить Эмму. — Когда началось? Сколько раз ты мне солгала? И наконец, почему я ничего не знал?»

Он включил печку. Теплый воздух принес с собой знакомый запах — ваниль и сандаловое дерево. Джонатан машинально посмотрел на пассажирское сиденье. Он ни на секунду не расставался с надеждой. Конечно, на сиденье никого не оказалось, но на мгновение он почти поверил, что Эмма рядом. Он даже почувствовал запах ее волос.

«Я должна кое в чем тебе признаться, — сказала Эмма. — Я читала твою почту».

Август. Воскресное утро. Они поехали в город Саная на границе Иордании с Ираком. Вре́менное назначение. Всего на три дня — заменить одного из Эмминых коллег, которого сразил аппендицит. Работа необременительная. Простуды. Инфекции. Синяки да ссадины.

Раннее утро, они лежат рядом на скомканных простынях. Через открытое окно в комнату врывается теплый ветерок, муэдзин зовет правоверных на молитву. Наслаждаясь покоем и уединением, они заново открывают для себя прелесть ухаживаний, любовных объятий по утрам, сменяемых дремотной передышкой и новыми объятиями…

Париж забыт. Никаких головных болей. Никаких пустых взглядов.

— Читала мою почту? — спрашивает Джонатан. — Нашла что-нибудь интересное?

— Это ты мне скажи.

— Письмо от моей финской подружки?

— Ты никогда не был в Финляндии.

— Очередной номер «Плейбоя»?

— Не-а, — говорит она и забирается на него. — Журналы с девочками тебя не интересуют.

— Сдаюсь, — говорит Джонатан, проводя руками по ее плечам, груди, чувствуя, как растет возбуждение. — Так что же?

— Даю подсказку: Вуле ву куше авек муа? — Ее произношение ужасно — французский по-пензансски.

— Да мы же только что… По крайней мере мне показалось, что это засчитано.

Эмма нетерпеливо мотает головой:

— Ах, уи, уи. М-м, же тэм. Пепе ле Пью.[32] Манифик…

— Пепе ле Пью? Похоже, я женился на сумасшедшей.

— Non, non, нет! Фромаж. Утка аль оранж. Патиссери.

— Что-то французское? Ты начиталась путеводителя «Мишлен»?

Эмма хлопает в ладоши, ее глаза сияют. Уже теплее.

— Um… Э-м-м… Круа Руж… Жан Кальвин… Фондю, — продолжает она дурачиться.

В голове Джонатана начинает проясняться. Швейцария! Она говорит о письме из Всемирной организации здравоохранения. Короткая записка от его начальства с предложением должности в штаб-квартире в Женеве.

— Ах, это…

— «Ах, это»? Ну же! — Она падает на кровать рядом с ним. — Ты не собирался мне говорить? Это же здорово!

— Ты в самом деле так думаешь?

— Давай поедем. Мы свое уже отработали.

— Женева? Это же бумажная работа.

— Это повышение. Возглавишь антималярийную кампанию на Ближнем Востоке и в Северной Африке.

— Я врач и должен лечить больных.

— Это же не навсегда. К тому же тебе не повредит немного сбавить темп.

— Женева — это не смена темпа. Это смена профессии.

— Ты просто научишься видеть свою работу с другой стороны, вот и все. Подумай об этом. И еще, ты классно смотришься в костюме. Я бы даже рискнула сказать — сногсшибательно.

— Ага, это точно про меня. Эдак ты заставишь меня вступить в загородный клуб и играть в гольф.

— А врачи разве не любят гольф?

Джонатан серьезно смотрит на нее. Он понимает, что этот разговор неспроста…

Эмма опирается на локти.

— Есть еще одна причина.

— Какая?

— Я хочу уехать. Ужасно устала от всего этого. Я хочу обедать в ресторанах на белых скатертях. Хочу пить вино из чистых бокалов. Хочу носить платья и красить губы. Неужели это так дико звучит?

— Ты — и платья? Это невозможно. — Джонатан сбрасывает простыню и встает с постели. Он не хочет продолжать этот разговор. Ни сейчас, ни в другое время. — Прости, я не занимаюсь административной работой.

— Ну, пожалуйста, — уговаривает его Эмма. — Подумай.

Он оборачивается и смотрит на жену, лежащую в ворохе смятого постельного белья. От ветра и солнца кожа ее лица огрубела, огненные волосы из шелковистых, ухоженных превратились сначала в вечно спутанные, а теперь и вовсе какие-то безжизненные. Порез на подбородке слишком долго не заживает.

Подумай…

В Женеве у них будет много вот таких дней. Будет время для отдыха. И время не только для того, чтобы заводить разговоры о семье, но и что-то делать. Ну и, конечно, горы. Шамони — два часа езды на север. Бернер-Оберланд — два часа на восток, а Доломиты — на юг.

— Может быть, — говорит он, отдергивая штору и вглядываясь в гнетущий пустынный пейзаж. — Но ничего не обещаю.

Народ собирается у мечети на утреннюю молитву. Мужчины приветствуют друг друга на арабский манер — поцелуем в обе щеки.

— Ты встаешь? — спрашивает он. — Хочешь, принесу тебе завтрак?

И тут он видит машину, там, где ее совсем не должно быть: белый седан бешено несется по пустыне, вздымая тучи песка. За ветровым стеклом маячат два силуэта.

— Уходите, — кричит он в толпу, но его голос звучит, как шепот. — Уходите с дороги! Быстро!

Он беспомощно смотрит, как автомобиль, разметывая тела, врезается в толпу. Крики. Выстрелы. Машина врезается в стену мечети, на крышу сыплются кирпичи и штукатурка. Мгновение тишины. Он считает…

Вспышка.

Такая яркая, что глазам становится безумно больно.

Через четверть секунды доходит звук. Громовой удар обрушивается на барабанные перепонки так, что Джонатан вздрагивает. Три взрыва один за другим.

Джонатан бросается на кровать, прикрывая Эмму своим телом, ударная волна разбивает окна, в комнату врывается туча известковой пыли с осколками.

— Заминированная машина, — говорит он, когда шум стихает. — Врезалась в мечеть.

Он поднимается и вытряхивает из волос пыль и мусор. Эмма тоже встает с кровати и осторожно, чтобы не наступить на осколки, добирается до шкафа — за одеждой. Джонатан ищет походную аптечку, но она уже в руках у Эммы: она набирает с собой побольше марли, бинтов и антисептических салфеток. Он подходит к ней и называет необходимые препараты. Полторы минуты — и его полевая сумка собрана.

В небо взвиваются черные клубы дыма. Мечети нет. Взрыв стер ее с лица земли. Остался только фундамент, разрушенные стены напоминают сломанный зуб.

Джонатан медленно приближается к остаткам автомобиля и останавливается перед парой дымящихся ботинок. Рядом лежит устремленная в небо рука, ее пальцы сжимают Коран. Где-то еще лежит верхняя половина человеческого туловища. Все вокруг обуглилось и залито кровью. Уцелевшие начинают, шатаясь, подниматься на ноги. Со всех сторон к ним бегут люди, откликаясь прежде всего на жалобные крики раненых. Повсюду стоит запах горящего масла и сгоревших человеческих тел.

— Сюда, — говорит Эмма.

Ее голос совсем не дрожит. Она стоит рядом с молодым человеком, лежащим на спине. Его лицо — сплошное кровавое месиво, грудь разодрана и обожжена, но взгляд Джонатана прикован к ноге раненого: из разодранной брючины торчит осколок кости — сложный перелом бедра.

— Не шевелись, — говорит Джонатан парню по-арабски. — Лежи спокойно. — А затем Эмме: — Я наложу шину. Его нельзя поворачивать, иначе кость заденет бедренную артерию.

Эмма хватает молодого человека за плечи и изо всех сил держит его, пока Джонатан накладывает шину.

Джонатан поднимает голову и насчитывает еще дюжину тех, кому необходима срочная помощь. От его решения, кому оказать ее первому, зависит, кто выживет, а кто умрет.

— Хорошо, — говорит он, переводя взгляд на Эмму.

— Что «хорошо»?

— Я согласен на Женеву. Мы едем.

— Правда?

— Белые скатерти сейчас почему-то кажутся мне особенно заманчивыми.

По серпантину Джонатан ехал к городу Бриг. Было около десяти вечера. Температура воздуха — минус три градуса по Цельсию, или двадцать восемь по Фаренгейту. Вписавшись в очередной крутой поворот, он почувствовал, как заносит задние колеса. Дорога начинала покрываться льдом.

Несмотря на плохую погоду, он ехал довольно быстро. Как и предполагалось, на альпийских дорогах почти не было машин — навстречу попалось всего шесть. И ни одной полицейской. Несколько раз он замечал фары позади себя, но водитель либо сворачивал с дороги, либо просто отставал. Навигационная система отметила еще один рубеж — до пункта назначения осталось тридцать восемь километров. По правую руку он увидел дорожный знак с названием «Лотшберг» и условным обозначением — автомобиль на железнодорожной платформе.

Это Эмма устроила ему повышение. Не она сама, конечно, а те, на кого она работала. Ее «верхи». Это шито белыми нитками. У них свой человек во Всемирной организации здравоохранения.

Но кто? Кто-то из сотрудников? Один из региональных вице-президентов? Сам генеральный? Вице-президентами были чилиец, японец, зимбабвиец, двое британцев и швед.

Разве прояснилось бы что-нибудь, если бы среди них оказался американец? Разве проще было бы сказать, кому Эмма присягнула на верность? Присутствие Америки в этой комбинации только усложнило бы дело. Эмма открыто критиковала «величайшую демократию в мире». Она не верила в политику «строительства наций», в «сферы влияния», в доктрины, как бы они ни назывались, и в «реальную политику». Но главное — она не верила, что нужно лезть туда, куда тебя никто не звал.

Но если она работала не на Америку, тогда на кого? На англичан? На израильтян? Как там французы называют свое секретное спецподразделение… тех, которые взорвали гринписовского «Воина радуги» в порту Окленда?.. Он вдруг с ужасом понял, что она могла работать на кого угодно. Страна не имеет значения. Важны идеалы.

Эмма, которой «до всего есть дело».

Ветровое стекло засыпал снег, над Джонатаном сомкнулась морозная ночь, а он все думал о взрыве, который уничтожил мечеть. О вспышке за долю секунды до взрыва.

Этот взрыв тоже был частью плана? Последняя капля, чтобы убедить его ехать в Женеву? Он умолял Эмму ответить. Но он потерял с ней связь.

И ответом ему была только тишина.

40

Маркус фон Даникен бросил досье на стол.

— Не скажу, что мечтал работать с такой группой, — сказал он, — но ничего не попишешь, лучше не нашел.

Он посмотрел на четверых мужчин, сидящих вокруг стола. За последние тридцать шесть часов никто из них не сомкнул глаз. Стол, уставленный пустыми кружками из-под кофе, говорил о том, что по-другому они не могли оставаться в состоянии бодрствования. Яркий свет уже не помогал.

К своей обычной команде в составе Майера, Крайчека и Зайлера фон Даникен добавил Клауса Харденберга, следователя из отдела финансовых преступлений. Через несколько минут обмена шутками они, несмотря на малочисленность состава, решили называть себя оперативно-тактической группой: так легче объяснить продолжительное отсутствие женам, особенно если задание не подлежит разглашению.

Фон Даникен не стал докучать им грубой лестью, что они — лучшие люди его отдела.

— Начнем с вопросов, — сказал он, усаживаясь в кресло. — Что вас смущает? Прошу.

Вопросы посыпались незамедлительно и в большом количестве. Кто, по его мнению, убил Ламмерса? Какова связь между ним и Блитцем-Китабом? Может, стоит передать имя Китаба — учитывая, что он иранский офицер, — всем дружественным спецслужбам для выяснения дополнительной информации? Существуют ли доказательства, кроме признания террориста, что Валид Гассан, Блитц-Китаб и Ламмерс связаны между собой? Чем занимался Гассан во время своего пребывания в Швейцарии месяц назад? Какой аэропорт является наиболее уязвимым? И что известно об этом американце Рэнсоме? В какую схему вписывается он? Как реагировать на убийство двух полицейских в Ландкварте? Была ли у Рэнсома возможность убить Ламмерса в тот же день, когда погибла его жена?

И наконец, вопрос, который, так или иначе, задавал каждый из присутствующих: что означает страусиная тактика Марти?

Ни на один из этих вопросов фон Даникен ответить не мог, и его неведение наглядно выявляло роковой изъян в ходе расследования В сущности, они ничего не знали о заговорщиках и их замысле.

В конце концов все сошлись на том, что дел слишком много, а времени слишком мало.

Фон Даникен разделил фронт работ на четыре области — финансы, связи, собственно расследование и транспорт. Он возьмет на себя финансы. От его работы в качестве члена Комиссии по холокосту осталось множество знакомств и контактов, образовались у него и кое-какие связи в банковских кругах.

— Начнем с виллы «Принчипесса», — сказал он. — Это не лачуга сквоттеров в Гамбурге. Чтобы жить на вилле, необходимы внушительные суммы.

Значит, надо выяснить, кто арендовал дом, на какой срок и откуда приходили платежи. Таким образом, станет известно, где Блитц проводил свои банковские операции. Из всех ветвей расследования именно эта потенциально могла принести ощутимые результаты. Если удастся выяснить, где он проводил финансовые операции, фон Даникен попробует отследить происхождение средств, переведенных на счет. И что более важно, можно узнать, куда потом переводились деньги. С одной стороны, обнаружится заказчик — организация или правительство, подписавшиеся под его авантюрами, а с другой — потянется ниточка к его товарищам-заговорщикам.

Клаус Харденберг возьмет на себя вторую часть вопроса — кредитные истории. Фон Даникен заявил, что ему нужны все расшифровки Блитца, Ламмерса и Рэнсома за последние двенадцать месяцев. Если отследить их расходы, то группа получит неоценимую информацию о их ежедневных действиях, и тогда можно будет составить карту их перемещений и местонахождений за последний год.

Проще разобраться будет с Ламмерсом. У него в бумажнике обнаружили пять кредитных карт, и его жена, чтобы ее не выслали из страны, охотно предоставляла всю необходимую информацию.

С Блитцем было все по-другому. В доме не нашли ни бумажника, ни документов. К счастью, под столом в его кабинете подобрали одну страницу из распечатки декабрьского отчета по принадлежавшей ему кредитной карточке «Еврокард». Теперь можно выйти на его кредитную историю, банковские платежи и национальный идентификационный номер.

По Рэнсому у группы пока ничего не было. Иммиграционный контроль только что вышел на кое-какие подробности. Сейчас паспортные данные и номер страховки Рэнсома проходят через Интерпол и передаются в информационную базу ФБР по национальным преступлениям.

Курт Майер возьмет на себя связи. Он начал отрабатывать их сразу по возвращении из Асконы.

— «Суисском» готовит список всех звонков, сделанных из дома Блитца за последние шесть месяцев, — доложил он. — Мы располагаем подобной информацией и по Ламмерсу. Для начала сравним оба списка и выясним, есть ли у них общие знакомые. Затем вернемся к каждому списку по отдельности и просмотрим все входящие и исходящие звонки по этим номерам. Первый отчет будет готов к семи утра.

— Хорошо, — сказал фон Даникен. Пять лет назад он сыграл важную роль в продвижении закона, согласно которому телекоммуникационные компании обязаны в течение шести месяцев хранить информацию по всем звонкам любого зарегистрированного абонента. — Когда проработаете оба списка, выделите все номера сотовых телефонов и посмотрите, не встречаются ли одинаковые имена. Если используется SIM-карта, проследите номер до пункта продажи.

— Уверен, одинаковые имена обязательно найдутся, — сказал Майер. — Вопрос лишь в том, насколько осторожно они себя вели. Но ошибаются все.

— Остается только молиться, чтобы они не оказались абонентами иностранных телекомов, — заметил фон Даникен.

Крайчек закатил глаза:

— И только не немцев.

Никто так свирепо не защищал частную жизнь своих граждан, как Федеративная Республика Германия.

Отработка финансов и связей должна вестись в тесной кооперации. Как только начнут поступать ответы на вопросы фон Даникена о финансах подозреваемых, все соответствующие телефонные номера будут передаваться Майеру. Каждое совпадение занесут в специальную программу, которая составит «паутину отношений», точно иллюстрирующую социально-экономическую сторону жизни Блитца и Ламмерса.

Фон Даникен схватил чашку эспрессо — два сахара, один лимон — и в два глотка осушил ее. Было десять вечера, и он не спал уже сорок восемь часов. Но его усталость переросла в тихий оптимизм: поначалу все кажется возможным.

Он посмотрел на пустую кофейную чашку: а может, этому способствовал и кофеин.

Чтобы привлечь внимание своих товарищей, он постучал рукой по столу.

— Господин Крайчек завтра посетит наших агентов в Женеве, Базеле и Цюрихе, так?

— В первую очередь.

За последние три года Служба анализа и профилактики обзавелась агентами в самых главных мечетях страны. Большую часть из них составляли добровольцы-мусульмане, которых возмущало, что фундаменталисты постепенно монополизируют их религию. На других, более упорных, пришлось надавить, пригрозив депортацией на родину. Агенты поставляли особо важную разведывательную информацию о контрабанде гранатометов РПГ и автоматов АК-47, о сети «Хавала» — системе нелегального перевода денег, об агентах алжирской террористической организации, ячейки которой действовали на территории Франции, Швейцарии и Северной Италии.

— Упор на всех, с кем Гассан встречался во время своего последнего транзита через Женеву, — сказал фон Даникен. — Контакты, места, где он бывал, и вообще любые зацепки.

Все это Крайчек энергично записывал в блокнот.

Фон Даникен повернулся к следующему:

— А теперь господин Харденберг…

Харденберг попытался улыбнуться, но по его выражению лица можно было подумать, что у него начались почечные колики. Толстый, среднего возраста человек с пухлым лицом, с лысой, как кубик льда, головой. Робкие карие глаза спрятались за большими очками в черепаховой оправе. Но этот человек был, без сомнения, самым норовистым, самым настойчивым следователем из всех, с кем фон Даникену доводилось работать. Кличка у него была Ротвейлер.

— Вам предстоит отыскать микроавтобус «фольксваген», на котором Гассан доставил пластид в Лейпциг. По моим данным, он также используется для транспортировки дрона. Найдите микроавтобус — и мы найдем людей.

За этой краткой инструкцией стояла гигантская по своим масштабам задача. Харденберг прочистил горло и кивнул. Не говоря ни слова, он встал и вышел из комнаты. Никто ни на минуту не усомнился, что он поехал домой. Все частные и государственные компании по аренде и продаже автомобилей были уже закрыты, поэтому Харденберг будет сидеть у себя дома за письменным столом и вырабатывать план, как лучше начать атаку завтра поутру, когда они откроются.

Последним получил инструктаж Макс Зайлер. Его задание было двойным. Во-первых, используя паспорта Ламмерса как отправную точку, он должен изучить все пограничные штампы и восстановить маршруты и последовательность поездок Ламмерса. Кроме того, запросив у всех крупнейших авиакомпаний списки пассажиров за последний год, предстояло проверить наличие в них фамилий Ламмерса, Блитца и Рэнсома и всех их известных псевдонимов. Вполне возможно, что результаты, обнаруженные Зайлером, не приведут к дрону, но они могут помочь установить заказчиков предполагаемого теракта.

Фон Даникен встал из-за стола:

— За работу.

41

Гоппенштайн — маленький городок, уютно расположившийся в центре долины Лотш. Высота над уровнем моря — полторы тысячи метров, население — три тысячи человек. Ничего примечательного — ни исторических памятников, ни особенных природных красот. Если он и известен кому-либо, то лишь как окончание железнодорожного туннеля длиной двенадцать с половиной километров, который проходит через Лотшберг и связывает Бернский кантон, то есть север Швейцарии, с кантоном Вале на юге страны.

Построенный в 1911 году, сейчас этот туннель являет собой настоящий пережиток прошлого — единовременно по нему может пройти только один поезд. Ни спасательного, ни «каркасного» туннеля, что является обычным делом в современном строительстве, у этого ветерана нет. Лишь на километр с одного и другого конца он достаточно широк, чтобы разместить две линии путей. И тем не менее этот «пережиток» все еще незаменим: каждый день поезда перевозят по нему более двух тысяч легковых автомобилей, грузовиков и мотоциклов.

Заплатив двадцать шесть франков, Призрак заехал в зону ожидания. Размеченные на асфальте полосы были пронумерованы от единицы до шести. Первые две плотно заполнили легковушки и фуры. Человек в оранжевом флюоресцентном жилете указал ему на полосу номер три.

Поезд стоял за парковочной площадкой. Вместо пассажирских вагонов — платформы со стальными навесами для защиты техники, чтобы на нее ничего не падало с потолка туннеля. Цепь платформ тянулась вдоль станции, исчезая в темноте. Она напоминала огромную ржавую змею, высунувшую голову из пещеры.

Призрак посмотрел на часы. До отправления оставалось девять минут.

В зеркало заднего вида он увидел, как автомобиль Рэнсома заехал в зону ожидания, на полосу через три машины от него. Призрак хлопнул ладонью по рулю: все по плану!

Открыв бардачок, он вытащил пистолет и, присоединив глушитель, положил его на пассажирское сиденье. Затем снял с шеи капсулу и медленно, проникновенно прочел молитву. Одну за другой он опустил пули в яд. Уверенный, что душа жертвы не сможет преследовать его в этом бренном мире, Призрак зарядил пистолет.

Он выжидал.

Зажегся зеленый свет, и тут же заработали двигатели, включились задние фары. Транспортный кортеж начал грузиться на поезд. Полосы справа опустели. Машина перед ним дернулась вперед. Джонатан сначала заехал на небольшой пандус, затем на узкий перрон и, проезжая машину за машиной, двигался к голове состава. С каждой стороны платформы был установлен невысокий барьер, над ним — защитный поручень, увешанный специальными знаками для водителей: во время движения рекомендовалось пользоваться ручным тормозом и категорически запрещалось покидать автомобиль. Фары освещали довольно небольшое пространство, и от этого возникало ощущение, что находишься где-то в глубине ружейного ствола. Джонатан остановил «мерседес» в начале платформы, в нескольких футах от машины впереди. Водители стали заглушать двигатели, свет внутри туннеля потускнел, и наступила темнота.

Спустя несколько минут поезд качнулся и тронулся с места, чуть подрагивая, будто проснувшийся зверь. Ритмичное постукивание колес стремительно набирало темп. Горы сомкнулись, зажав пути в плотное кольцо. Тишина надвигающегося туннеля была безупречна. От перемены давления заложило уши. Едва погрузившись в кромешную тьму, поезд отчаянно рванул вперед.

Глаза Джонатана были открыты, но он ничего не видел вокруг. Через какое-то время в темноте возникло лицо Эммы. «Иди за мной», — велела она, и ее голос эхом разнесся внутри его. Голова упала на грудь, он вздрогнул и, проснувшись, посмотрел на часы. Если верить тритиевым стрелкам, он задремал не больше чем на пять минут. Джонатан выпрямился и включил верхний свет.

Он достал из портфеля документы по «ЦИВу» — «Цуг индустриверк». Сначала перечитал меморандум Хоффмана о проекте «Тор», адресованный Эве Крюгер: «…завершить к 13 февраля». Что-то в этой дате не давало ему покоя. Тринадцатое наступит через четыре дня. И тут его осенило: Эмма должна была ехать на два дня в Копенгаген на региональную конференцию организации «Врачи без границ». Впервые он рассматривал ее действия через призму превратных догадок и подозрений. Действительно ли она собиралась в Данию? Или планировала что-то другое? Что-то, спланированное Блитцем, или Хоффманом, или другим неизвестным типом из ее другой жизни?

Он внимательно разглядывал глянцевую брошюру компании. На фотографии с внутренней стороны обложки красовалось чопорное трехэтажное административное здание с пристроенными к нему заводскими корпусами. Джонатан быстро пролистал фотографии серебристых станков внушительных размеров, а также сотрудников в весьма убедительных сценах трудовых будней.

«Промышленное предприятие „Цуг индустриверк“ основано Вернером Штуцем в 1911 году как компания, специализирующаяся на производстве ружейных стволов,

— читал он краткую справку по истории фирмы. —

К началу 1930-х годов г-н Штуц расширил ассортимент, включив в него легкое и тяжелое вооружение, и осуществил первый массовый выпуск стальных авиационных крыльев».

«Аккурат вовремя, — подумал Джонатан. — В то время половина мира стремилась вооружиться до зубов». История успеха, которая повторялась в течение кровавого двадцатого века бессчетное количество раз. И пока все указывало на то, что так будет продолжаться и в двадцать первом.

Он открыл последнюю страницу и внимательно просмотрел цифры: объем продаж — 55 миллионов, прибыль — 6 миллионов, служащих — 478. Цифры для этих людей были несоизмеримо важнее слов. Деньги, они настоящие. Солидные. Деньги не врут.

Чем дальше Джонатан читал, тем злее становился. Сомнений в том, что «ЦИВ» — реально существующая компания, не осталось. Тогда каким образом женщина, которой на самом деле не существовало, могла стать служащей этой компании?..

В окно постучали чем-то твердым.

От неожиданности Джонатан подпрыгнул на сиденье и повернулся на звук.

Все, что ему было нужно сейчас, так это какая-нибудь тряпка. Он не ожидал, что темнота так усложнит дело. Вспышку глушителя могут заметить в соседних машинах. Порывшись в чемоданчике, он вытащил черную футболку, оторвал полоску ткани и обернул ее вокруг глушителя. И наконец, перед выходом из машины закрепил пакет, в который упадут отработанные гильзы.

Он осторожно открыл дверцу и выскользнул на платформу — машину от защитных поручней отделяла драгоценная узкая полоска пространства. Воздух в туннеле был липким и холодным. Мимо на расстоянии меньше вытянутой руки проносились каменные стены. Взглядом он отыскал автомобиль Рэнсома: их разделяло три машины, в салонах которых не горел свет, — вероятно, водители отдыхали. И только Рэнсом был виден как на ладони: он читал какие-то бумаги.

Призрак, согнувшись, направился к своей жертве, минуя одну машину за другой, затем остановился и посмотрел на часы. С тех пор как поезд вошел в туннель, прошло девять минут. По словам кассира, полное время перегона составит четверть часа. Его взгляд впился в Рэнсома. Свет в салоне, конечно, мешает. Если тело обнаружат раньше, чем поезд прибудет в Кандерштег, не исключено, что кто-нибудь вызовет полицию, — сотовая связь работала в туннеле исправно.

Он присел на корточки.

Прошла минута. Другая. Наконец Призрак продолжил свой путь.

Незаметно обогнув багажник последнего на платформе автомобиля, он перебрался на другую платформу, где в самом начале стоял «мерседес». Здесь защитных поручней не было, и Призраку пришлось действовать очень осторожно, чтобы не оступиться. Сделав шаг вперед, он протянул руку и оперся на крыло «мерседеса», затем медленно подтянулся к водительской двери. Наконец, опустив предохранитель, он выпрямился и постучал пистолетом в стекло.

Джонатан Рэнсом смотрел прямо на него.

Призрак нажал на спусковой крючок.

Джонатан не отводил взгляда от окна. Что-то там было — какая-то тень, силуэт. Он пригляделся, и его глаза стали от ужаса круглыми: прямо в лоб ему был направлен пистолет.

Вспышка пламени, вырвавшегося в ту же секунду из ствола, ослепила его.

Он вздрогнул и отвернулся. Последовавший за вспышкой звук напоминал скрежет песка под ногами. И он повторился снова и снова. Джонатан смотрел, как стрелы огня размазываются о стекло. Оно прогнулось внутрь, и в тех местах, где в него попадали пули, разошлись трещины в форме звезд, но стекло уцелело.

Стекло оказалось пуленепробиваемым.

У него не было времени на раздумья. Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась рука. Джонатан видел только пистолет, нацеленный ему в лицо. Инстинктивно он вжался в кресло и, схватив руку с оружием за запястье, вывернул ее вверх. Очередной выстрел пробил крышу. Крепко сжимая двумя руками запястье противника, он вывернул его вниз и бросил взгляд на дверцу. Там он мельком увидел лицо: глаза прикрыты, никаких эмоций, только ледяная сосредоточенность.

В этот момент поезд вошел в широкую часть туннеля. Стена справа будто исчезла: Джонатану казалось, что он смотрит в бездну. Впереди замаячил тусклый свет. Кандерштег.

Убийца выдернул руку, и Джонатан, захлопнув, заблокировал дверь. Тень растаяла в темноте. Джонатан завел двигатель. И что дальше? Он же не может ехать ни вперед, ни назад. Но сидеть и ждать, пока его застрелят, тоже глупо. Он надавил на кнопку клаксона, включил ближний и дальний свет, окутавший стоящие впереди машины голубовато-бриллиантовым свечением. Он только сейчас заметил, что между платформами нет поручней безопасности, лишь жесткая двухметровая цепь.

В эту секунду поезд вынырнул из туннеля. Рельсы повернули налево, вытягиваясь вдоль перрона. Джонатан нажал на газ. Мощный двигатель с ревом бросил «мерседес» вперед, машина разорвала цепь и опустилась на перрон. Ветровое стекло тут же залепил мокрый снег. В поисках переключателя дворников Джонатан вплотную наклонился к стеклу. Перед ним маячило что-то широкое и темное. Наконец он нашел нужный рычаг и расчистил обзор. Впереди, в каких-то десяти метрах, стоял газетный киоск. Вывернув руль, Джонатан проскочил в считаных сантиметрах от него.

Он проехал до конца перрона, потом через парковку и остановился только на красный сигнал светофора на шоссе. Позади послышались скрип и скрежет железных колес тормозящего поезда. Ни одна машина еще не покинула состав. Перед Джонатаном зажегся зеленый.

Выехав на шоссе, он минут десять мчался на предельной скорости, затем на ближайшем съезде свернул на одну из второстепенных дорог, чтобы как можно дальше уехать в сторону от основной трассы. Убедившись, что его никто не преследует, он съехал на обочину, заглушил двигатель и посмотрел на себя в зеркало заднего вида. На него глядели глаза беглеца. Он дышал часто и тяжело, голова кружилась, к горлу подступала тошнота.

В него стреляли уже не первый раз. Ему вообще везло на пули как утопленнику. Однажды в Либерии их полевой госпиталь оказался на ничьей земле между двумя воюющими кланами, и ему пришлось под двойным обстрелом оперировать гангренозную рану от мачете — делать ампутацию. Он помнил все, будто прошло не семь лет, а несколько минут: он держит пилу, в беленые цементные стены врезаются пули, снаружи доносятся уже привычные вой и плач. Тогда ему особенно запомнился один голос: «Cachez-vous vite. Ils vont nous tous tuer». Прячьтесь скорей. Они всех нас убьют. Но никто в операционной не покинул своего места. Даже когда одна из пуль попала прямо в капельницу.

Джонатан осмотрел стекло со стороны водителя. Никаких особенных следов. Никаких дыр. Лишь три небольшие трещины-звезды. Он провел пальцами по поверхности. Даже вмятин нет. «Удивительно, — думал он, — стекло выдерживает пули, выпущенные в упор». Наконец он догадался, что это вовсе и не стекло, а особый вид пластика. Но что бы это ни было, оно ему нравилось. Оно ему чертовски нравилось. В поисках пули он просунул палец в дыру в обшивке, но ничего не нашел.

Мысли роились в голове, он откинулся на сиденье. Где-то там позади он переступил черту. То ли когда бежал от полиции в Ландкварте, то ли когда решил выследить Готфрида Блитца. Не важно. В любом случае, теперь он уже не убитый горем муж, который по крупицам собирает сведения о двойной жизни жены. О ее секретной деятельности. Теперь он сам стал частью этого… чем бы оно там ни было.

Не обращая внимания на дождь, Джонатан вышел из машины и осмотрел «мерседес» снаружи. Небольшая вмятина и царапина на правом переднем крыле, а в остальном — полный порядок.

«Настоящий танк», — подумал он, вдруг почувствовав неуместную гордость.

Он запрыгнул в машину, включил печку и задумался о человеке, который напал на него. Почему-то Джонатан не сомневался, что это убийца Блитца. Наверное, он все время следил за ним, выжидая удобного случая. Но почему он так долго ждал? И в горах, и в городе Джонатан был особенно уязвим. Но этот вопрос пока оставался без ответа.

Наверняка можно было сказать только одно: убийца не ожидал, что машина окажется бронированной.

Усек, парень? Танк — не жестянка!

Джонатан дотронулся до образка святого Христофора, покровителя путешественников. Ему даже захотелось поцеловать его, но через несколько секунд нахлынувший страх вытеснил это намерение. В затылок ему дышит убийца, и он неумолимо приближается, словно однорукий монстр из страшилки о призраках.

Джонатан поехал дальше. Трижды меняя направление, он объездными дорогами выбрался обратно на шоссе и помчался на север в сторону Берна. Время от времени его обгоняли другие машины. Но ничто не вызывало беспокойства.

Горы остались позади, на горизонте разлился тусклый оранжевый свет. Огни большого города.

Бронированный автомобиль, сто тысяч франков и кашемировый свитер… Для кого все это?

42

В Иерусалиме — полночь.

Жара, будто горячая простыня, накрыла древний город. Неожиданный подъем температуры гнал людей из домов на улицы. Над мощеными переулками разносились голоса. Нетерпеливо сигналили водители. На улицах вовсю бурлила жизнь. Кипучая энергия — это, собственно, и есть настоящий Израиль.

В резиденции премьер-министра на улице Бальфур за длинным столом сидели четверо мужчин. Четыре на пять метров — совсем небольшое помещение для чиновника такого уровня. Несмотря на то что кабинет недавно отремонтировали, от него все равно пахло плесенью и старостью.

Иранцы перешли Рубикон: сейчас они не только располагали средствами для обогащения урана, но и обладали уже ста килограммами «урана для бомбы». И для Израиля речь теперь шла не о захвате, а о самообороне.

Цви Хирш стоял у карты Ирана. От яркого света его кожа выглядела чуть зеленоватой, что, как никогда, делало его похожим на ящерицу. Тридцать черно-желтых значков на карте обозначали места, где располагаются предприятия по обогащению урана.

— У иранцев десять заводов, способных производить уран для военных целей, — сообщил он, держа в руке лазерную указку. — И еще четыре, на которых можно производить уран, пригодный для ядерных боеголовок. Самые производительные в этом отношении предприятия располагаются в Натанзе, Исфахане и Бушире. Сюда же, разумеется, относится и недавно обнаруженный завод в Чалусе. Если думать об эффективности первого удара, то для начала мы должны их все уничтожить.

— Четырех недостаточно, — произнес тихий голос.

— Прости, Денни, говори, пожалуйста, громче, — сказал Хирш.

— Четырех недостаточно, — повторил, поднимаясь со своего места, генерал Денни Ганц, начальник штаба ВВС и вновь созданного управления по Ирану, занимающегося разработкой и проведением операций, включая и нападение на фундаменталистскую Исламскую Республику. Крепкий, энергичный человек с ястребиным носом и карими глазами. Годы сражений и вооруженных конфликтов прорезали у него на лбу и вокруг глаз глубокие морщины. Он подошел к карте. — Если мы хотим задушить иранские ядерные программы, необходимо уничтожить как минимум двадцать предприятий, в том числе и завод в Чалусе. Задача непростая: цели разбросаны по всей стране, и к тому же речь идет не об одиночных зданиях. Обогатительный завод — это массивный комплекс. Возьмем, к примеру, Натанз — в самом центре страны. — Ганц так громко хлопнул по карте, что все буквально подскочили. — Этот комбинат занимает территорию более десяти квадратных километров. Десятки зданий, заводов и складов. Но площадь — это еще полбеды. Большая часть предприятия располагается на глубине семь-восемь метров под слоем бетона особой прочности.

— Но вы в принципе можете это сделать? — спросил премьер-министр.

Ганц с трудом скрыл презрение. Не так давно премьер-министр яростно защищал миролюбивую политику и призывал остановить создание новых поселений на западном берегу Иордана. С точки зрения генерала, премьер-министр был ренегатом, а это означало почти то же самое, что пред