/ Language: Русский / Genre:det_hard, / Series: Мэттью Скаддер

Грехи отцов наших

Лоренс Блок

Лоренс Блок — один из лучших американских писателей, работающих в жанре остросюжетного детектива и боевика. Острая интрига, неожиданная развязка, драматические повороты в судьбах героев держат читателя в напряжении от первой до последней страницы любой его книги. Герой романов Блока — частный детектив Мэтью Скаддер, приступая к поискам убийц проститутки Венди и шантажиста по прозвищу Орел-Решка, раскрывает интимные тайны внешне благопристойных людей и сам становится живой мишенью для преступников.

Лоренс Блок

Грехи отцов наших

Глава первая

Это был крупный, высокий мужчина, примерно с меня ростом, но более массивный, широкий в кости. Еще черные кустистые брови были выгнуты дугой, а серебристая шевелюра, откинутая назад, придавала его большой голове сходство со львом. Он носил очки, а сейчас снял их и положил между нами на дубовый столик. Темно-карие глаза не отрывались от моего лица, внимательно изучая, словно ища в нем ответа своим мыслям. Черты лица будто вытесаны из камня: крючковатый нос, крупные губы, четко очерченные скулы, но все его лицо в целом оставляло впечатление пустой каменной скрижали, готовой к тому, что кто-нибудь высечет на ней заповедь.

— Я почти ничего не знаю о вас, Скаддер, — наконец произнес он.

А вот мне о нем кое-что было известно. Зовут Кэйл Хэннифорд, около пятидесяти пяти лет от роду, проживает в одном из северных штатов, занимается оптовой торговлей аптекарскими товарами и владеет фирмой по продаже недвижимости. Ездит на «кадиллаке» прошлогодней модели, в данное время припаркованном у бордюра отеля «Карлайл», где Хэннифорда сейчас ждет жена.

А еще у него была дочь, лежащая теперь в стальном ящике городского морга.

— Да знать-то особо нечего, — пробормотал я. — Ну, раньше был полицейским инспектором.

— И отличным инспектором, как сказал мне лейтенант Келер.

Я пожал плечами.

— А теперь вы работаете частным детективом?

— Нет.

— Но мне казалось…

— Частные детективы имеют патент на свою деятельность, частные детективы совершенно официально прослушивают телефонные разговоры и ведут слежку, заполняют разные дурацкие формуляры и все такое прочее. Я ничего подобного не делаю. Просто время от времени оказываю кое-какие услуги, за что получаю щедрую плату от благодарных заказчиков.

— Понял.

Я поднес к губам чашку. Мой заказ состоял из кофе с коньяком; перед Хэннифордом стоял нетронутый стакан с разбавленным виски. Оба мы находились сейчас в баре Армстронга, тихом, неприметном заведении. Стены были отделаны красным деревом и украшены чеканкой. Было два часа пополудни, второй четверг января; в пивной почти пусто. В глубине зала парочка медсестер из близлежащей больницы Рузвельта крохотными глоточками прихлебывала пиво из высоких бокалов, а за столиком возле окна поглощал гамбургер какой-то юнец с пробивающейся щетиной на подбородке.

— Даже трудно толком объяснить, чего я от вас хочу, Скаддер, — произнес Хэннифорд.

— А я и не уверен, смогу ли чем-нибудь вам помочь, — отозвался я. — Ваша дочь мертва, этого уже не изменить. Убившего ее парня сцапали прямо на месте преступления. Из газетных заметок я узнал, что картина убийства была так ясна, будто все происходило на глазах у зрителей.

Лицо моего собеседника омрачилось: он тоже на миг увидел страшную картину так отчетливо, словно она прямо сейчас проходила перед его глазами. Я поспешил сказать:

— Его схватили, зарегистрировали по всем правилам и сунули в «Томбз». Когда это было? В четверг? — Хэннифорд кивнул. — Ну вот, а в субботу его нашли в камере повесившимся. Итак, дело закрыто.

— Вы с этим согласны? Ну, с тем, что дело закрыли?

— С точки зрения правосудия — да.

— Я имею в виду не это. У полиции, естественно, нет причин сомневаться. Убийца установлен, а теперь он и вовсе вне досягаемости карающей руки закона. — Он подался вперед. — Но есть кое-что, что я хотел бы выяснить.

— Например?

— Я хочу знать, за что ее убили. Я хочу знать, кем она была на самом деле, кем она стала. За последние три года я так толком и не понял, где обосновалась Венди. Господи, я и понятия не имел, что она живет в Нью-Йорке. — Его глаза скользнули в сторону. — Мне сказали, что на работу она так и не устроилась, а следовательно, и средств к существованию у нее не было. Я видел дом, где она жила, но подняться в квартиру не отважился. Знаю и то, что Венди платила за нее почти четыреста долларов в месяц. Вам это о чем-нибудь говорит?

— Кто-то оплачивал ее квартиру.

— Вместе с ней жил молодой Вэндерпол, ну, тот самый парень, что ее убил. Он работал у торговца антиквариатом, за что получал около ста двадцати пяти долларов в неделю. Если Венди содержал как любовницу какой-нибудь мужчина, он бы ни за что не потерпел, чтобы Вэндерпол делил с ней квартиру, разве не так? — Кэйл тяжело перевел дух. — Чего уж тут скрывать, Венди была проституткой, это вполне очевидно. Полицейские, конечно, так прямо мне об этом не сказали, они вели себя с поразительной сдержанностью. А вот газетные репортеры не были столь тактичны.

Да, действительно, газетенки никогда особым тактом не отличались, а уж дело Венди для них просто лакомый кусочек. Во-первых, девушка была очень красива, во — вторых, убийство произошло в Гринвич-Виллидж, ну, а в-третьих, явно на сексуальной почве. К тому же Ричарда Вэндерпола сцапали, когда тот метался по улице в залитой кровью одежде. Какой же мало-мальски уважающий себя газетчик пройдет мимо такой истории?

— Теперь вы понимаете, почему для меня дело не является закрытым, Скаддер? — задал вопрос Хэннифорд, выведя меня из задумчивости.

— Теперь понимаю. — Я заставил себя посмотреть прямо в темные глаза сидящего напротив. — Для вас убийство дочери — слегка приоткрывшаяся дверь в темную комнату, и теперь вы хотите выяснить, что там, за ней.

— Вот именно.

Конечно, я его понял, хотя с большим удовольствием предпочел бы не понимать. Я вовсе не стремился заняться расследованием этого дела. В работе я не нуждался, браться за нее старался как можно реже. Мне не нужно много денег — за жилье с меня берут недорого, на собственные нужды трачу в разумных пределах — я неприхотлив. Да и Хэннифорд мне, в принципе, нравился, а ведь гораздо сподручнее брать деньги с тех клиентов, к которым не очень лежит душа.

— Лейтенант Келер в отличие от вас меня не понял. Нисколько не сомневаюсь, он направил меня к вам только для того, чтобы избавиться от моих докучливых приставаний. — Дело обстояло не совсем так, но я не стал уточнять. — Мне надо выяснить все до конца. Кем была моя дочь? В кого превратилась? И кому понадобилось ее убивать?

А зачем вообще кому-то кого-то убивать? В Нью-Йорке каждый день происходит четыре-пять убийств. А прошлым летом, например, выдалась одна жаркая неделька, когда эта цифра возросла до пятидесяти трех. Люди убивают своих друзей, своих родственников и любимых. Один тип на Лонг-Айленде убил свою двухлетнюю дочурку, когда демонстрировал на ней старшим детям приемы каратэ. Почему такое случается, кто может дать ответ?

Каин сказал, что он не сторож брату своему. Неужели нужно быть только сторожем или — в противном случае — убийцей? Третьего не дано?

— Так вы согласны работать на меня, Скаддер? — Он выдавил из себя слабую улыбку. — Назовем это по-другому. Согласны ли вы оказать мне услугу? А это и будет великой услугой с вашей стороны.

— Но нужно ли это на самом деле?

— Что вы имеете в виду?

— Да я об этой самой приоткрывшейся двери. За ней ведь может оказаться что-то такое, что вам совсем не понравится.

— Я догадываюсь.

— Поэтому и хотите узнать все до конца?

— Да, поэтому.

Я допил кофе, отставил в сторону чашку и глубоко вздохнул.

— Хорошо, я согласен.

Откинувшись на спинку стула, он вытащил из кармана пачку сигарет и закурил. В первый раз с тех пор, как вошел в пивную. Некоторые тянутся к сигарете в момент крайнего напряжения, другие закуривают, когда напряжение отступает. Хэннифорду сейчас явно полегчало; он выглядел так, будто гора свалилась с плеч.

Передо мной дымилась очередная чашка кофе, а на столе лежал блокнот, в котором я успел исписать несколько страничек. Хэннифорд все еще цедил единственный стакан виски.

Он поведал мне множество всякой всячины о своей дочери, чем вряд ли придется воспользоваться, однако я исправно делал пометки в блокноте, ибо любая безделица может каким-то образом послужить на благо дела — никогда не угадаешь, какая именно. Я уже давно привык выслушивать человека до конца.

Таким образом я выяснил, что Венди была единственным ребенком в семье, в школе училась хорошо, одноклассникам нравилась, но на свидания ее приглашали редко. Мало-помалу складывался образ этой девушки, пока, правда, не очень определенный, и мне предстояло выяснить, что его связывало с исполосованной ножом убийцы шлюхой, найденной в своей квартире в Виллидже.

Картина стала немного расплывчатой, когда рассказ подошел к моменту ее отъезда в Индиану для поступления в колледж. С этого времени, похоже, родители и начали терять ее. Профилирующей дисциплиной она выбрала английский язык, а второстепенной — систему управления. За несколько месяцев до окончания колледжа Венди неожиданно для всех собрала вещички и отбыла в неизвестном направлении.

— Нам, конечно, тут же сообщили. Для меня это был самый настоящий удар: она в жизни ничего подобного не совершала. Я не знал, что делать. Потом мы получили почтовую открытку. Она писала, что находится в Нью-Йорке, нашла работу и должна решить кое-какие свои проблемы. Через несколько месяцев пришла еще одна открытка, на сей раз из Майами. Я так и не понял, решила ли она провести там отпуск или переехала насовсем.

Больше о дочери они ничего не знали до тех пор, пока не раздался злополучный звонок из полиции о том, что она мертва. Ей было семнадцать, когда она окончила школу, в двадцать один она бросила колледж, а в двадцать четыре ее зарезал Ричард Вэндерпол. И старше она уже никогда не будет.

Тут Хэннифорд приступил к изложению фактов, о которых впоследствии Келер поведает мне более детально. Посыпались имена, адреса, даты. Я его не прерывал — пусть выговорится, но внимание мое отвлеклось: что-то не давало покоя, какая-то неясная мысль вертелась в голове.

— Этот парень, что ее убил, Ричард Вэндерпол, — задумчиво проговорил Хэннифорд, — он ведь совсем еще мальчишка, даже моложе Венди. Господи, двадцать лет! — Он нахмурился. — Знаете, когда я узнал, что случилось, что он натворил, я хотел порешить его собственными руками! — При этих словах руки, лежащие на столе, сжались в кулаки, а затем медленно разжались. — Но потом он покончил с собой, и… я не знаю… что-то во мне сломалось. Он ведь и сам стал жертвой. Отец его священник…

— Знаю.

— В одной из церквей в Бруклине. И мне страшно захотелось поговорить с ним. Даже не знаю, что бы ему сказал… Как бы то ни было, по здравому размышлению я передумал. Просто понял, что не смогу с ним встретиться. И все же…

— Вам хочется разузнать о его сыне, чтобы лучше понять собственную дочь?

Он кивнул.

— Мистер Хэннифорд, вы знаете, что такое фоторобот? — спросил я. — Наверняка не раз встречали такие штуки в газетных хрониках. Если имеются свидетели преступления, полицейские создают портрет подозреваемого по их словесному описанию, составляя черты лица из различных частей. «Такой у него нос? А может такой? Крупнее? Мясистей? А уши? Эти подходят?» Таким образом получается все лицо в целом.

— Да, я видел, как это делается.

— В таком случае вам, должно быть, попадались на глаза оба фото вместе — составленный фоторобот и настоящий снимок подозреваемого. Казалось бы, ничего общего, особенно на взгляд неспециалиста. Однако между ними всегда есть фактическое сходство, которое не ускользнет от опытного полицейского и в дальнейшем поможет ему в поисках. Вы понимаете, куда я клоню? Вы стремитесь получить настоящие фотографии своей дочери и убившего ее юноши. Я не в состоянии вам их предоставить. И никто не в состоянии. Я могу раскопать достаточное количество фактов, чтобы составить для вас их сводные фотороботы, но в результате вы получите не совсем то, чего хотите.

— Понимаю.

— Этого довольно, или я могу продолжать?

— Продолжайте, прошу вас.

— Мои услуги обойдутся вам дороже, чем в любом крупном сыскном агентстве. Там с вас будут брать плату за почасовую работу или же выставлять счет в конце каждого истекшего дня. Иногда могут возникнуть дополнительные расходы. Я же сразу беру определенную сумму, из которой за все расплачиваюсь сам; не в моих правилах периодически отчитываться, чтобы угодить клиенту; мне не нравится, когда мои действия подвергаются проверке, особенно если до поры до времени я не обнаружил ничего стоящего.

— Какой гонорар вас устроит?

Я никогда не умел устанавливать расценки. Как можно оценить, сколько стоит твое время? Какую плату требовать с клиента, по милости которого твоя жизнь с этой минуты больше не будет тебе принадлежать?

— Я хочу получить две тысячи долларов прямо сейчас. Не знаю, сколько времени займет расследование и когда именно вам не захочется больше заглядывать в темную комнату, за эту самую дверь. Так или иначе, мне может потребоваться дополнительная сумма в процессе работы или же по ее окончании. Разумеется, у вас всегда остается право выбора: платить мне или нет.

Внезапно он улыбнулся:

— Да, делец вы своеобразный.

— Похоже на то.

— Мне никогда раньше не приходилось нанимать детектива, а посему я понятия не имею, как это делается. Вы не против, если я выпишу чек?

Я уверил его, что чек меня вполне устроит, и пока он его выписывал, наконец понял, что меня волновало все это время.

— Так вы ни разу не обращались к услугам детектива после того, как Венди сбежала из колледжа?

— Нет. — Он поднял голову и взглянул на меня. — Ведь очень скоро пришла первая открытка. Мне приходила на ум мысль о частном сыщике, но как только мы получили от нее весточку, я решил отказаться от этой идеи.

— Но вы же так и не выяснили, где она находится и как живет?

— Не выяснили. — Он отвел глаза. — Я, безусловно, виноват: слишком поздно хватился. — Взгляд Хэннифорда снова вернулся ко мне, и было в нем что-то такое, от чего меня охватило желание отвернуться, но я не смог этого сделать. — Видите ли, я должен выяснить, насколько велика моя вина.

Он мог бы и сам найти ответ, но верным ли он будет? И бывает ли вообще верный ответ на этот неизбежный и вечный вопрос?

Он передал мне чек. Место, где надо было проставить мое имя, было не заполнено. Хэннифорд пояснил, что по чеку я могу получить деньги наличными, но, услышав, что меня устроит, если он просто будет подлежать оплате, снова снял с ручки колпачок и вписал мои имя и фамилию. Я сложил полученный чек и спрятал его в бумажник, после чего сказал:

— Мистер Хэннифорд, кое о чем вы все-таки умолчали. Может, с вашей точки зрения это не столь важно, но я думаю иначе.

— Почему?

— Инстинкт подсказывает. Долгие годы я наблюдал, как люди пытаются решить для себя, насколько близко они в действительности хотят подойти к истине. Я не вынуждаю вас отвечать, но…

— Это же не относится к делу, Скаддер! По крайней мере так мне казалось, потому я и не упомянул об этом, но… Ну да черт с ним! Дело в том, что Венди не моя родная дочь.

— Вы ее удочерили?

— Да. Венди — дочь моей супруги. Настоящего отца не стало еще до ее рождения: он был морским пехотинцем и погиб во время высадки при Инчхоне. — Хэннифорд снова отвернулся. — Я женился на матери Венди спустя три года после этого и сразу же полюбил девчушку так, как только можно любить родного ребенка. А когда выяснилось, что… своих детей у меня быть не может, я возблагодарил Бога за то, что у меня есть Венди… Ну как? Это имеет значение?

— Не знаю, — ответил я. — Может статься, и не имеет. — Для меня его сообщение было очень важным: комплекс вины Хэннифорда стал более понятен.

— Скаддер, вы женаты?

— Разведен.

— А дети есть?

Я кивнул. Он собрался было что-то сказать, но все-таки промолчал, а мне внезапно захотелось, чтобы он поскорее ушел. Помедлив, он ни с того ни с сего произнес:

— Да, теперь я и сам вижу, что вы были прекрасным полицейским.

— В общем и целом неплохим. Обладал природным чутьем, а навыки приобрел уже в процессе работы.

— И сколько вы прослужили?

— Пятнадцать лет. Чуть-чуть не дотянул до шестнадцати.

— Я что-то слышал, что после двадцати лет полагается пенсия или нечто в этом роде.

— Да, полагается.

От очевидного вопроса он воздержался, и мне это не понравилось. Уж лучше бы спросил.

— Я потерял веру, — нехотя буркнул я.

— Как это бывает у священнослужителей?

— Похоже на то, но не совсем. Полицейские довольно часто теряют веру, однако работу не бросают. А у некоторых ее и вовсе не было с самого начала, и ничего, угрызений совести не чувствуют. Что до меня, я просто понял, что не желаю больше оставаться полицейским. И мужем, и отцом. И полезным членом общества тоже. Но это ему знать не обязательно.

— Коррупция в ведомстве повлияла?

— Вовсе нет. — Коррупция никогда меня не волновала, без этого повсеместного явления, видимо, трудно обойтись в наше время — семью-то надо как-то содержать. — Причина в другом.

— Понимаю.

— Сомневаюсь. А впрочем, это не секрет. Как-то летом я сменился с дежурства и заглянул в бар на Вашингтон-Хайтс, — там нашему брату дают бесплатную выпивку. Были там два типа, решили поживиться, а уходя, уложили бармена выстрелом в сердце. Я выскочил за ними на улицу, одного убил сразу, другому попал в бедро. Теперь он на всю жизнь останется хромым.

— Понимаю, — повторил он.

— Не уверен в этом. Мне доводилось убивать и раньше. И вообще — я был очень рад, что первый погиб, и чрезвычайно раздосадован, что второй выжил.

— Но тогда…

— Один из выстрелов прошел мимо цели, и пуля рикошетом угодила в глаз семилетней девочке. Сантиметром выше, и она скользнула бы по лбу, тогда остался бы только безобразный шрам, и все. Но случилось иначе: пуля прошла через мягкие ткани прямо в мозг. Мне сказали, что она скончалась мгновенно. — Я посмотрел на свои руки. Почти не дрожат. Взяв чашку, я допил остывший кофе. — О моей виновности вообще не было речи. Напротив, я получил благодарность в приказе. И уволился. Просто расхотел быть полицейским.

После ухода Хэннифорда я еще некоторое время просидел в баре. Перехватив мой взгляд, Трина принесла еще одну чашку кофе с коньяком.

— Твой приятель не очень-то прикладывался к своему виски.

С этим я охотно согласился, однако что-то в моем тоне насторожило ее; она опустилась на стул, где только что сидел Хэннифорд, и на секунду прикрыла ладонью мою руку.

— Неприятности, Мэт?

— Я бы так не сказал. Просто наклюнулось дельце, которым мне совсем не светит заниматься.

— А что тебе светит? Остаться тут и напиться?

Я усмехнулся.

— Ты когда-нибудь видела меня пьяным?

— Ни разу, — призналась Трина. — Так же, как никогда не видела, чтобы ты чего-нибудь не пил.

— Стараюсь придерживаться золотой середины.

— Но тебе же это вредно!

Почему-то захотелось, чтобы она снова дотронулась до моей руки. Пальцы у нее длинные, тонкие, прохладные.

— А что в этом мире полезно?

— Кофе и выпивка — странное сочетание.

— Разве?

— Алкоголь опьяняет, а кофе трезвит.

— Кофе еще никого не отрезвлял. Немного будоражит, прогоняет сонливость, вот и все. Добавь в кофе побольше алкоголя — и получишь самого настоящего недремлющего и бдительного алкаша.

— Ах вот ты кто! Недремлющий алкаш, так?

— Я — ни то, ни другое. Потому и пью.

Спустя час я отправился в сберегательный банк, где попросил пятьсот долларов записать на мой счет, а оставшееся по чеку Хэннифорда выдать наличными. В этом году я зашел к ним впервые, и они решили поинтересоваться набежавшими процентами. Компьютер в мгновение ока выдал результат, однако получившаяся сумма не стоила даже столь незначительной траты времени.

С Пятьдесят седьмой улицы я вернулся на Девятую, потом мимо бара Армстронга и больницы поднялся к Собору Святого Павла. Служба только что завершилась, и я немного постоял, пропуская десятка два прихожан, неспешно тянущихся на улицу. Войдя, я опустил в ящик для пожертвований четыре пятидесятидолларовых банкноты.

Я постоянно жертвую на церковь, сам не знаю почему. Это уже вошло в привычку, как и само посещение церковных служб, к которым я пристрастился сразу же, как только переехал на жительство в отель.

Да и вообще в храмах мне нравится, я частенько захаживаю туда, когда надо над чем-нибудь поразмыслить в тишине и спокойствии. Вот и сейчас я опустился на скамью и просидел никак не меньше двадцати минут. А может, и все полчаса.

Итак, две тысячи долларов перешло ко мне от Кэйла Хэннифорда, две сотни — от меня в церковную кассу Собора Святого Павла. Я не утруждаю себя вопросами, что делают церковники с денежными пожертвованиями. Может быть, покупают на них одежду и провизию для нуждающихся, а может, снабжают комфортабельными «линкольнами» своих священников. Мне нет никакого дела до этого.

Католикам от меня перепадает больше всего. Не потому, что я питаю к ним особое пристрастие, а просто их храмы позже закрываются. У протестантов они по большей части работают только в выходные да по праздникам.

И еще одно преимущество есть у католиков — обычай зажигать свечи. Поднявшись со скамьи, я направился к выходу, но прежде зажег три свечи. За упокой души Венди Хэннифорд, которой суждено навеки остаться двадцатичетырехлетней; за Ричарда Вэндерпола, которому никогда не исполнится двадцать один; и, конечно, за Эстреллиту Риверу, навсегда оставшуюся семилетней.

Глава вторая

Шестой полицейский участок располагался на Западной Десятой улице. Эдди Келера я застал в его кабинете за чтением каких-то отчетов. Мое появление его ничуть не удивило. Отложив бумаги в сторону, он кивнул на стул напротив себя. Я уселся и потянулся через стол пожать ему руку. При этом две десятки и одна пятерка перекочевали из моей ладони в его.

— По-моему, тебе не мешает купить новую шляпу, — небрежным тоном заметил я.

— Это точно. Вот от чего никогда не отказываюсь, так это от новых шляп. Как тебе Хэннифорд?

— Бедняга! Он в полной растерянности.

— Еще бы! Все случилось так быстро, что он никак не может прийти в себя. Такое любому трудно переварить. Фактор времени — великая вещь. Прошла бы неделя, месяц в конце концов; дело дошло бы до суда, а разбирательство может иногда длиться целый год или того больше. Вот тогда ему было бы легче свыкнуться с тем, что произошло. А тут — бац-бац, одно за другим: мы упрятали убийцу за решетку, прежде чем Хэннифорд узнал, что его дочь мертва. Дальше — больше. Не успел он глазом моргнуть, как парень взял да и повесился. Так что Хэннифорд просто не успел очухаться. — Келер бросил на меня задумчивый взгляд и добавил: — Как я понимаю, ты вытянул из старика кругленькую сумму, а?..

— Почему бы и нет?

Он выудил из пепельницы окурок сигары, сунул его в рот и закурил. В сущности, он мог позволить себе распечатать новую сигару. Шестой участок всегда был завален делами, а Келер занимал неплохую должность. И к тому же непыльную. Вполне мог Хэннифорда отправить домой, а не давать мои координаты в надежде получить от меня двадцать пять долларов. М-да, от старых привычек не так просто избавиться.

— Возьмись за дело, приятель, порыскай по окрестностям, порасспрашивай соседей погибшей. Словом, раскачай Хэннифорда на сотню-другую за день, да еще приплюсуй дополнительные расходы. Тебе ведь ничего не стоит за пару часов выполнить работу, на которую у других требуется не меньше месяца. Не мне тебя учить.

— Я бы хотел просмотреть дело Венди, если ты не против, — сказал я.

— К чему тебе рыться в бумагах, Мэт? Ничего нового ты там все равно не обнаружишь. Мы закрыли дело, не успев толком его открыть, сам понимаешь. Надели на парня наручники еще до того, как выяснили, что он натворил.

— Люблю соблюдать формальности.

Глаза его сузились — совсем чуточку. Возраст у нас почти одинаковый, но я в свое время ушел в армию, а когда сменил форму на штатское, он уже заканчивал полицейскую академию. Сейчас Келер выглядел намного старше меня: щеки одрябли, да и двойной подбородок наметился. Сидячая работа тоже сделала свое дело — я заметил, что он стал раздаваться вширь.

Надо сказать, выражение его глаз не пришлось мне по душе.

— Пустая трата времени, Мэт. Зачем тебе это?

— Будем считать, что такой у меня метод работы.

— Но ты же знаешь: папки с делами разрешается давать в руки только правомочным сотрудникам полиции.

— Знаешь, — сказал я, глядя в потолок, — лучше в своем гардеробе иметь две шляпы. Кстати, еще я бы хотел переговорить с офицером, который произвел задержание.

— Ладно, это можно устроить. Я сведу вас вместе, а там уж его дело — отвечать на твои вопросы или нет.

— Естественно.

Через двадцать минут я остался в его кабинете один. Мой бумажник полегчал еще на двадцать пять долларов, зато теперь передо мной на столе лежала желанная папка. Совсем тоненькая, она не стоила таких затрат, да и подколотые в ней материалы содержали мало нового.

Я внимательно прочитал отчет дежурного полицейского патрульного Льюиса Пэнкау, время от времени возвращаясь к самому началу: «Продвигаясь в западном направлении по обычному пешему маршруту…» — а потом к последнему абзацу — «…и подозреваемый был мной задержан и доставлен в тюрьму для заключения под стражу». Полицейский жаргон воистину неистребим.

Снова перечитав рапорт Пэнкау, я сделал кое-какие пометки в своем блокноте. Если перефразировать его сообщение общепринятым человеческим языком, дело обстояло следующим образом. В восемнадцать минут пятого Льюис, проходивший по Бэнк-стрит, услыхал какие-то крики, и тут же к нему подбежали двое прохожих, сообщившие, что по Бетьюн-стрит носится какой-то безумец в окровавленной одежде. Пэнкау обежал вокруг ближайшего дома и на указанной улице обнаружил «означенного нарушителя, личность которого была установлена на месте. Одежда Ричарда Вэндерпола, проживающего в доме 194 на Бетьюн-стрит, находилась в беспорядке и была покрыта красной жидкостью, по виду напоминающей кровь. Означенный Вэндерпол выкрикивал нецензурные выражения и демонстрировал прохожим интимные места».

Пэнкау вполне благоразумно надел наручники на нарушителя общественного порядка и, выяснив его адрес, отвел подозреваемого в квартиру, в которой тот проживал совместно с Венди Хэннифорд, где и нашел хозяйку, «по всей вероятности, убитую; без одежды, с глубокими ранами на теле, нанесенными каким-то острым орудием».

Затем Пэнкау позвонил в отделение, и закрутился обычный полицейский маховик. Прибывший на место происшествия медик подтвердил предположение Льюиса — Венди была мертва. Фотографы сделали пару снимков забрызганной кровью квартиры и великое множество снимков тела.

По фотографиям трудно было судить о том, как Венди выглядела при жизни. А умерла она от полной потери крови. Права была леди Макбет: никому не дано угадать, сколько крови может потерять человек, умирая. Иногда от прямого попадания ломом в сердце на рубашке выступает лишь крохотная капелька. Вэндерпол, однако, искромсал грудь и бедра девушки, перерезал ей горло — словом, труп несчастной буквально плавал в луже крови.

После фотографирования тело увезли для проведения вскрытия. Этим малоприятным делом занимался некий доктор Джейнчил из отдела судебной медэкспертизы. В его подробном отчете сказано, что жертва — белая женщина, двадцати с небольшим лет; незадолго до смерти вступала в половые сношения обычным и оральным способами; ей были нанесены двадцать три раны острым предметом, предположительно — бритвой, колотых и рубленых ранений не обнаружено, что и навело его на мысль о бритве. Далее шел добросовестно составленный перечень полностью или частично перерезанных вен и артерий. Отчет завершался утверждением, что смерть наступила около четырех часов дня, плюс-минус двадцать минут, причем судмедэксперт совершенно исключал возможность того, что погибшая сама могла нанести себе эти раны.

Молодчина, подумал я, какая твердая позиция по последнему пункту!

Было в папке еще несколько бумажек, несущих отрывочную информацию, из которой в конечном итоге складываются официальные рапорты различных отделов нашего ведомства. Например, документ о том, что на следующий день после ареста заключенный предстал перед судьей, коим ему было официально предъявлено обвинение в убийстве. В короткой докладной записке называлось имя назначенного судом общественного защитника. И самой последней лежала справка о том, что Ричард Вэндерпол был найден в своей камере мертвым и случилось это в седьмом часу утра в субботу.

Со временем папочка потолстеет. Дело-то закрыто, но досье все равно будет увеличиваться, расти в размерах, совсем как ногти и волосы у покойника. Еще напишет свои показания тот охранник, что первым обнаружил повесившегося на радиаторе парового отопления Вэндерпола. Внесет свою лепту и врач, констатировавший его смерть, и еще один эксперт, вызванный охранником, поведает миру, что орудием самоубийства послужила разорванная на длинные полосы тюремная простыня.

В результате следствие подытожит, что Венди Хэннифорд была убита Ричардом Вэндерполом, а тот, в свою очередь, добровольно расстался с жизнью. В Шестом участке давно пришли к этому выводу, а уж что касается первой его части — еще до того, как Вэндерпола упрятали в каталажку; но такова формальная сторона криминального расследования.

Посидев в задумчивости, я снова вернулся к папке и принялся по очереди разглядывать приложенные фотографии. В квартире особого беспорядка не наблюдалось, из чего следовало, что девушке убийца был хорошо знаком. Я перечитал результаты вскрытия. Ни кусочка кожи под ногтями, никаких следов отчаянного сопротивления. Синяки и кровоподтеки на лице. Что это дает? Что ее сильно ударили и в момент убийства она была без сознания.

Не исключено, что она так и умерла, не приходя в себя. Остается надеяться, что произошло это быстро, тем более если с самого начала он перерезал ей горло. Но… кто знает?.. Из множественных ран на теле тоже вытекло изрядно крови…

Выбрав один снимок, я сунул его в нагрудный карман. Сам не знаю, зачем я это сделал, но интуиция подсказывала, что он может пригодиться. Знал я когда-то одного полицейского в участке Кобл-Хилл в Бруклине, так у него была милая привычка делать копии самых жутких фотографий с места преступления и тащить их домой. И я никогда не спрашивал, зачем ему это было нужно.

К тому времени, как вернулся попыхивавший очередной сигарой Келер, я успел аккуратненько сложить все документы в папку и поджидал его, стоя у письменного стола. Келер бросил взгляд на папку и поинтересовался, довольна ли теперь моя душенька.

— Не совсем. На очереди разговор с Пэнкау.

— Это я уже устроил. Ты ведь упрямый как баран, от своего ни за что не отступишься. Ну, и что нового удалось выудить из этой папочки?

— Откуда я знаю? Даже не имею представления, что именно хочу найти. Как я понимаю, девушка занималась проституцией. По этому пункту у вас есть что-нибудь?

— Да нет, ничего особенного, но если хорошенько поискать, можно найти непреложные доказательства. К примеру, у нее отличный гардероб, в сумочке завалялась пара сотен долларов. При этом нигде не работала.

— Почему снимала квартиру с Вэндерполом?

— А что? Симпатичный парень.

— Я серьезно. Он был ее сводником? Сутенером?

— Не исключено.

— В участке нет ничего на них обоих?

— Абсолютно ничего. Приводов не имели, общественный порядок не нарушали. Они вообще не попадали в поле нашего зрения до тех пор, пока ему не вздумалось прикончить девчонку.

Я прикрыл глаза.

— Что с тобой, Мэт?

Я поднял голову и посмотрел на него.

— Так, вспомнилось кое-что. Твои слова о факторе времени. Если бы ее убил некий неизвестный — или несколько неизвестных, — вы бы переворошили все ее связи за последние два года и пропустили бы их сквозь мелкое сито. Но все действительно произошло и закончилось почти сразу же, и теперь вам не нужно уже больше этим заниматься.

— Конечно. Теперь, дружок, это твое дело.

— Угу, мое. И чем же он ее убил?

— Док считает, что бритвой. — Келер неопределенно дернул плечом. — Простое предположение, но не лишено смысла.

— А что произошло с орудием убийства?

— Я знал, что ты об этом спросишь. В квартире ничего похожего найти не удалось, но из этого ничего не следует. Окно было распахнуто, он запросто мог его выбросить.

— И что там, под окном? — Я начал терять терпение.

— Люк вентиляционной шахты.

— Там, конечно, ничего не было?

— Естественно. Нож или бритву мог подобрать кто угодно — да любой проходящий мимо мальчишка.

— Никаких следов крови на решетке люка?

— Шутишь? Это в Виллидже-то? Да тут мочатся прямо из окон, швыряют на тротуар всякую гадость, кухонные отбросы, все что угодно! На девяти из десяти решеток можно запросто обнаружить следы крови. Неужто надо было копаться в этой грязи, когда убийца уже схвачен?

— Нет, конечно.

— Ладно, Мэт, забудь об этом чертовом люке. Предположим, парень выскакивает из квартиры с ножом в руке. Или с бритвой. Что он делает? Бросает эту штуковину прямо на лестничной клетке. Или же, выбежав на улицу, роняет на тротуар, или забрасывает в цветочную клумбу. Сует в мусорный ящик, швыряет в сточную канаву — да куда угодно! Мэт, у нас нет свидетеля, видевшего, как этот тип выбежал на улицу. Если бы он сам не окочурился через тридцать шесть часов, мы бы выкопали этого свидетеля из-под земли, но теперь поиски, согласись, потеряли актуальность. По крайней мере для нас.

Все возвратилось на круги своя. Я сейчас проделывал ту работу, которой официально занялись бы следователи, не освободи их от нее Ричард Вэндерпол своим самоубийством.

— Нам даже неизвестно, когда точно Вэндерпол появился на улице, — продолжал Келер. — За две минуты до прибытия Пэнкау? За десять? Он вполне мог за это время сунуть бритву в рот, прожевать и проглотить. Как знать! Парень-то был чумовой.

— В квартире у них нашлась бритва?

— Господи! Да говорю же тебе — нет!

— Я о нормальной мужской бритве.

— А, да, он пользовался электрической. Далась тебе эта бритва! Патологоанатомы могут ляпнуть что Бог на душу положит. Помню, пару лет назад один такой умник подкинул идейку, будто жертву прикончили топором, на что, видишь ли, бесспорно указывал характер нанесенных ран. Ну и побегали мы тогда! А на самом деле бедолаге раскроили череп битой для гольфа. Так-то вот.

Я понимающе кивнул.

— Интересно, зачем ему понадобилось убивать Венди?

— Что тут непонятного? Парень сбрендил, свихнулся, вот и вся причина. Носился взад-вперед по улице, с ног до головы забрызганный кровью, голосил что есть мочи, размахивал своим хозяйством у всех на виду. Если б можно было спросить его, зачем он это сделал, он бы и сам не ответил.

— Да, мир катится в тартарары…

— Господи, и ты туда же! — вздохнул Келер. — Жить в Виллидже с каждым годом становится все опасней, что и говорить. Давай не будем об этом.

Лейтенант кивнул в сторону двери, и мы вышли из кабинета. В общей комнате каждый занимался своим делом. Входили и выходили полицейские — в форме и штатском; кто-то отстукивал на машинке очередной отчет; в углу офицер терпеливо выслушивал сбивчивый рассказ на испанском какой-то дамочки, жалобно всхлипывающей и утирающей слезы платком. Интересно, потерпевшая или сама что-то натворила?..

Никого из присутствующих раньше я не встречал.

— Знаешь Барни Сегала? Наконец-то ему воздали по заслугам — назначили начальником Семнадцатого участка.

— Отличный парень!

— Да, один из лучших. Ты давно уволился, Мэт?

— Уже несколько лет.

— Ну да, ну да! Как поживают Анита и мальчики?

— Спасибо, у них все хорошо.

— Поддерживаешь с ними связь?

— Время от времени.

Когда мы поравнялись со стойкой дежурного, Келер вдруг остановился и неловко откашлялся.

— Почему бы тебе опять не надеть значок полицейского, а, Мэт?

— Нет, Эдди, этого не будет.

— Жаль.

— Каждый занимается тем, чем должен заниматься.

— Да, ты прав. — Он встряхнулся, заставил себя вернуться к нашему делу: — С Пэнкау я договорился, он встретится с тобой сегодня, около девяти вечера. Будет тебя ждать в баре Джонни Джойса, это где-то на Второй авеню, точнее не помню.

— Не трудись, Эдди, местечко мне знакомо.

— Прекрасно! Там его хорошо знают. Спроси у бармена, и он тебе его покажет. Кстати, у парня сегодня выходной, так я ему пообещал, что он не пожалеет, если поговорит с тобой, уж не обессудь.

Я успокоил лейтенанта, что тот все сделал верно: Пэнкау непременно получит должное вознаграждение. С этим я направился к выходу.

— Мэт! — окликнул меня Эдди. Я повернулся. — Что, черт подери, ты собираешься из него выудить?

— Хочу поинтересоваться, какие именно нецензурные выражения употреблял Вэндерпол…

— Все шутишь? — Я покачал головой. — М-да, ты такой же чокнутый, как и этот Вэндерпол, вот что я тебе скажу. Представляю, чего тебе предстоит наслушаться, если решишь и Пэнкау осчастливить новой шляпой!

Глава третья

Бетьюн-стрит оказалась неширокой улицей, идущей от Гудзона в западном направлении. По обеим сторонам — жилые дома, отгородившиеся от проезжей части молодыми деревцами, многие из которых были любовно забраны невысокими оградками с трогательными табличками типа «Наше любимое дерево» и «Пожалуйста, держите вашу собаку на поводке».

Дом 194 был сложен из добротного кирпича и, судя по фасаду, совсем недавно отремонтирован. Квартир насчитывалось ровно пять — по одной на каждом этаже. У шестой кнопки на дверной панели висела табличка «Управляющий». Эту кнопку я и нажал.

Появившейся на звонок женщине на вид можно было дать лет тридцать пять. Одета в белую мужскую рубашку с двумя расстегнутыми верхними пуговицами и заляпанные краской, выцветшие джинсы; телосложением она напоминала пожарный гидрант. Коротко стриженные волосы ее, казалось, кто-то наугад обкорнал затупившимися ножницами. Но, как ни странно, ее вид не был отталкивающим.

Замерев в дверном проеме, она окинула меня оценивающим взглядом. Ей хватило нескольких секунд, чтобы определить, что перед ней стоит не кто иной, как полицейский. Вежливо представившись и выяснив, что ее зовут Элизабет Антонелли, я сказал, что хотел бы с ней поговорить.

— Это еще о чем?

— О ваших жильцах с третьего этажа.

— Вот черт! А я-то думала, что с этим покончено. Только вот все жду не дождусь, пока ваши ребята откроют наконец дверь и разрешат выкинуть их шмотки. Домовладелец требует, чтобы я предлагала квартиру новым жильцам, а я и войти туда не могу.

— Квартира все еще опечатана?

— А вы что там у себя друг с другом не общаетесь, что ли?

— Я не из полиции. Частный детектив.

Глаза женщины заметно округлились; теперь, когда она узнала, что я не полицейский, ее симпатии уже были на моей стороне, однако она терялась в сомнениях: нужно ли тратить на меня свое время, если я лицо неофициальное. Подумав немного, она проворчала:

— Послушайте, вы оторвали меня от дел. Я художница и сейчас как раз работаю.

— Уверяю, я не займу у вас много времени. Отделаться от меня будет довольно сложно.

Она несколько секунд подумала, резко повернулась и вошла в дом.

— Что-то здесь прохладно. Пошли вниз, побеседуем, но только недолго, ясно?

Вслед за ней я спустился на полпролета, в цокольное помещение, где находилось ее жилище, — одна-единственная, но довольно просторная комната с притулившейся в углу кухонькой и железной койкой у стены напротив. С потолка свисали какие-то трубы и электрические провода. Занималась управляющая монументальной скульптурой, о чем свидетельствовали несколько ее произведений, расставленных там и сям по комнате. Над чем художница трудилась сейчас, я так и не понял: странной формы конфигурация была обмотана влажной тряпкой, а вот те, что торчали на виду, были выполнены в абстрактной манере и больше всего напоминали гигантских чудищ со дна морского. На мой непросвещенный взгляд, конечно.

— Вряд ли я смогу вам много рассказать, — сменив тон, проговорила женщина. — Присматриваю за домом, потому что таким образом избавлена от квартплаты, а это, как вы понимаете, очень удобно. Я всегда под рукой, на этюды не хожу, могу уладить любое недоразумение, починить, если что-то не в порядке, и к тому же вовремя наорать на кого надо и выбить деньги из неплательщиков. Почти все время провожу здесь за работой, а то, что происходит у жильцов, — не мое дело.

— Скажите, вы знали Вэндерпола и мисс Хэннифорд?

— Видела несколько раз.

— Когда они сюда въехали?

— Дайте подумать. В апреле будет два года, как я перебралась в этот дом, а Хэннифорд появилась незадолго до меня. Что касается того типа, он съехался с ней чуть больше года назад. Если не ошибаюсь, незадолго до Рождества.

— Значит, они не сразу стали жить вместе?

— Нет. Раньше она жила кое с кем другим.

— С мужчиной?

— С женщиной.

Как звали приятельницу Венди и чем она занималась, Антонелли не знала. Зато без всяких уговоров дала адрес домовладельца. Я спросил, что она может вспомнить о Венди.

— Да немногое. Как правило, запоминаются те, кто доставляет беспокойство. А у нее никогда не собирались буйные компании, магнитофон по ночам не орал. Пару раз я заглядывала к ней в квартиру — они сами меня вызывали. Несколько месяцев назад, например, в спальне вышел из строя вентиль на батарее, и они чуть не задохнулись от жары. Ну, обратились ко мне, я вентиль и поменяла.

— Квартиру они содержали в чистоте?

— Да, очень за порядком следили. У них чистенько, красиво, да и обстановочка первоклассная. — Она на секунду задумалась. — Наверное, это все благодаря ему. До его появления я тоже туда заглядывала, и тогда так не было. Похоже, у парня имелся вкус.

— Вы знали, что она была проституткой? — задал я очередной вопрос.

— А я и сейчас ничего об этом не знаю, — последовал решительный ответ. — В газетах какой только ерунды не напишут!

— Так вы не считаете, что мисс Хэннифорд занималась проституцией?

— У меня на этот счет нет никакого мнения. Жалоб никогда не поступало; к тому же она могла принимать у себя хоть десять мужиков на дню, и я бы ничего об этом не знала.

— Гости у нее часто бывали?

— Я же только что сказала: мне ничего об этом не известно. Мимо моей комнаты гости не ходят, сразу поднимаются наверх.

Я спросил Элизабет об остальных жильцах. Как я уже упоминал, в доме было пять квартир, каждая из которых занимала целый этаж. Управляющая дала мне список всех проживающих и добавила, что если они согласятся отвечать на мои вопросы, я могу переговорить с ними. Со всеми, кроме пары с верхнего этажа, поскольку в данный момент они находятся во Флориде и вернутся только в середине марта.

— Ну, довольно с вас? — спросила она. — Я бы хотела вернуться к своей работе.

Она в нетерпении размяла пальцы, соскучившиеся по глине.

Я поблагодарил экстравагантную скульпторшу за помощь.

— Да чего там, я ведь не так уж много вам рассказала…

— Ну, кое-что вы могли бы добавить.

— О чем это вы?

— Охотно верю, что вы не знали ни парня, ни девушку, да и вообще мало интересуетесь частной жизнью жильцов, это понятно. Однако так или иначе у человека невольно формируется то или иное представление о людях, с которыми приходится постоянно сталкиваться на протяжении длительного времени. Так что мнение о них у вас все-таки должно было сложиться. Конечно, под влиянием последних событий вы могли изменить свою точку зрения, но мне бы очень хотелось услышать, что вы думаете об этой паре.

— Зачем вам это знать?

— Вы помогли бы мне понять, как эти люди выглядели со стороны. Ведь вы, ко всему прочему, художник, человек искусства, значит, вам присуща точность восприятия.

Она прикусила зубами ноготь мизинца. Подумала и сказала:

— Да, кажется, понимаю. Вот только не знаю, с какой стороны подойти к делу.

— Вас поразило известие об убийстве?

— Это естественная реакция, кто угодно был бы поражен.

— Но ведь существенную роль сыграло еще и то, что вы их знали.

— Да как я их знала? Обычные жильцы нашего дома… Хотя нет, погодите, вы заставили меня кое о чем задуматься. Да, теперь мне кажется, что я невольно смотрела на них как на брата и сестру.

— Вот как! На брата и сестру?

— Да, именно так.

— А почему?

Женщина прикрыла глаза и сосредоточенно нахмурилась.

— Не могу сформулировать точно, — медленно проговорила она. — Наверное, из-за манеры поведения, когда они бывали на людях. Нет-нет, по виду ничего не скажешь, но от них исходили какие-то токи. Ну вот даже то, как они шли по вестибюлю. Понимаете, складывалось впечатление, что их связывают родственные отношения…

Я терпеливо ждал: сейчас главное — не торопить.

— И еще одно. Раньше я как-то об этом не задумывалась, но… Словом, теперь у меня нет сомнений, что парень был голубым.

— Почему?

Она поднялась со стула, где сидела раньше, и подошла к одному из своих творений — громоздкому сооружению из выпуклых граней, выше и толще ее самой. Стоя спиной ко мне, медленно провела по грубой поверхности сильным, заскорузлым пальцем.

— Не знаю… Может, из-за его фигуры, некоторой манерности; он был высок, необыкновенно изящен, по-особому говорил, жестикулировал. Вы, вероятно, можете подумать, что я все вижу как-то не так… Потому что я вся такая неуклюжая, с короткой стрижкой, в мужской одежде, привыкла иметь дело с электричеством и всякими техническими штуками. Меня часто принимают за лесбиянку. — Тут она резко повернулась и уставилась на меня с вызовом. — Так вот, я не лесбиянка!

— Охотно верю. А Венди Хэннифорд? Она была лесбиянкой, как вы считаете?

— Откуда мне знать!

— Но догадались же вы, что Вэндерпол был голубым. И насчет нее у вас также могли возникнуть предположения.

— Вот вы о чем! Мне казалось… нет, я абсолютно уверена, что лесбиянкой она не была. Видите ли, я могу утверждать это с определенной точностью по тому, как женщина относится ко мне. Нет-нет, она была совершенно нормальной.

— Чего нельзя сказать о нем.

— Да, чего нельзя сказать о нем. — Она снова вскинула на меня глаза. — И знаете что? Я могу поклясться, что он был гомиком.

Глава четвертая

Пообедав в итальянском ресторанчике на Гринвич-авеню, я заглянул в два-три бара, пропустил энное количество стаканчиков, а потом поймал такси и отправился в заведение Джонни Джойса. Там по совету Келера обратился к бармену, и он кивнул в сторону дальней кабинки, где обосновался Льюис Пэнкау.

Собственно говоря, я нашел бы его и без посторонней помощи. Парень был высок, мускулист, светловолос, с открытым, свежевыбритым лицом. Увидев меня, он поднялся из-за стола и улыбнулся. На нем был серый костюм в узкую полоску, купленный явно не в самом дорогом магазине, светло-голубая рубашка и полосатый галстук. Мы представились друг другу, и он протянул мне руку, которую я охотно пожал. Усевшись за столик напротив него, я заказал подошедшему официанту двойной бурбон. Перед Пэнкау стояла наполовину выпитая кружка пива.

— Лейтенант сказал, что вы хотите со мной поговорить, — после недолгой паузы проговорил Пэнкау. — Я так понимаю, вас интересует убийство Хэннифорд?

Я кивнул.

— Вам удалось взять преступника. Что и говорить, здорово сработано.

— Ну что вы! Просто повезло: вовремя оказался в нужном месте.

— Ну-ну, не скромничайте! Это дело украсит ваш послужной список.

Льюис покраснел, а я подлил масла в огонь:

— Не сомневаюсь, что и благодарность получите.

Румянец на гладких щеках вспыхнул еще ярче. Интересно, сколько ему лет? На первый взгляд двадцать или двадцать один, не больше. Вспомнив о составленном им рапорте, я решил, что через годик он, пожалуй, станет детективом третьего класса.

— Я ознакомился с вашим отчетом. Грамотно написан, но у вас явно не хватило места для кое-каких деталей. Вот об этом и поговорим в первую очередь. Когда вы появились на месте происшествия, то обнаружили Вэндерпола в двух шагах от дома, где было совершено убийство. Как конкретно он себя вел? Бегал вокруг, стоял на месте?

— Вообще-то на одном месте, но весь как-то вертелся, дергался. Как будто ему нужно было немедленно выпустить пар. Знаете, бывает, выпьешь чересчур много кофе, и начинают трястись руки-ноги. Так вот, этого типа так и трясло!

— Вы указали, что его одежда была в беспорядке. В чем это выражалось?

— Рубашка вылезла из штанов, ширинка была расстегнута, и все хозяйство болталось снаружи.

— Вы имеете в виду половой член?

— Да.

— Он намеренно демонстрировал прохожим этот орган?

— Я бы так не сказал, но он вываливался из ширинки. Не мог же он этого не заметить, правда?

— Он трогал себя, делал непристойные жесты, вилял бедрами?

— Нет.

— У него была эрекция?

— Я не обратил внимания.

— Но вы же видели его член. Так в каком он был состоянии?

От смущения Пэнкау побагровел, как сконфуженная барышня.

— Эрекции у него не было.

Официант принес мой бурбон. Я взял бокал, посмотрел его на свет и сказал:

— В рапорте вы написали, что он употреблял нецензурные выражения.

— Да, он все время кричал. Собственно, я издалека услыхал его вопли, а уж потом увидел его самого.

— Что же он кричал?

— По-моему, легко догадаться.

Застенчивый юноша, отметил я про себя, редкость по нашим временам, но мне от этого не легче. Стараясь не раздражаться, я попросил:

— Повторите его слова, Льюис.

— Мне неприятно произносить их вслух.

— Прошу вас, пересильте себя. Поверьте, это не простое любопытство, мне так же не хочется копаться в этом, как и вам.

Минуты три я распинался о том, что его показания могут сыграть определенную роль в расследовании, и тогда он перегнулся через стол и едва слышно прошептал:

— Трахальщик.

— Так и кричал — «трахальщик»?

— Не совсем.

— Послушайте, мне необходимо точно знать, что он выкрикивал там, на улице.

Последовал тяжелый вздох.

— Хорошо, я понял. Он все время орал: «Я трахнул свою мать, я трахнул свою мать!» Прямо как заведенный.

— Итак, он утверждал, что оттрахал свою мать. Я правильно вас понял?

— Да, это было его выражение, слово в слово.

— И что вы подумали?

— Что парень свихнулся.

— Вы сразу заподозрили, что он совершил убийство?

— Нет, сначала я подумал, что он сам пострадал, ведь он был весь в крови.

— У него были окровавленные руки?

— Да нет же, он весь был в крови — рубашка, руки, штаны, даже лицо. Понимаете? Абсолютно весь, с ног до головы. Вот я и решил, что он получил серьезные ранения, но потом увидел, что никаких ран у него нет, и понял, что кровь пролил другой человек.

— Почему вы так решили?

— Не знаю, решил — и все. Он был цел и невредим, значит, кровь не его, это же ясно.

Льюис поднес кружку к губам и одним глотком допил пиво. Я кивнул официанту и заказал еще одну кружку для Пэнкау и чашку кофе для себя. В ожидании заказа мы сидели молча, уставившись в стол. Наконец появился официант и расставил перед нами напитки. Пэнкау было явно не по себе: перед ним сейчас вновь разворачивалась картина, которую он, по всей видимости, уже несколько дней старался забыть.

— Итак, Льюис, продолжим. Вы поднялись в квартиру, потому что ожидали обнаружить там труп?

— Да, что-то в этом роде.

— Как вы думали, кто бы это мог быть?

— Черт побери, я был уверен, что найду там его мать. Он же кричал, что он трахальщик, трахнул мать, вот я и решил, что этот тип сошел с катушек и прикончил мамашу. Когда я туда поднялся и увидел это… Я поначалу так и решил, что она его мать и есть. Определить тогда ее возраст было просто невозможно: она была голая и вся залита кровью. И все вокруг было в крови — подушки, простыни, одеяло, повсюду эта жуткая кровь…

Его побледневшее лицо приобрело зеленоватый оттенок. Я сочувственно похлопал его по руке.

— Спокойно, Льюис, все уже позади.

— Я в порядке.

— Конечно, конечно! Ну-ка, опусти голову к коленям и подыши полной грудью. Давай, парень, отодвинься от стола и низко склони голову, как я говорю. Сразу полегчает.

— Хорошо, сейчас.

Мне показалось, что он вот-вот грохнется в обморок, но ему удалось взять себя в руки. Посидев минуты две с опущенной головой, он выпрямился, несколько раз глубоко вздохнул и сделал большой глоток пива.

— О Господи!

— Теперь тебе будет лучше, это испытанное средство.

— Да, спасибо… Едва я вошел и увидел ее там, на кровати, сразу почувствовал дурноту. Раньше мне тоже случалось видеть мертвецов. Мой старик умер во сне от инфаркта, и я был первым, кто обнаружил его в спальне. Потом я стал полицейским, а в нашей работе трупов хватает, не мне вам рассказывать. Но такого я еще никогда не видел! Представляете, меня вот-вот вырвет, а тут к моей руке прикован этот придурок с болтающимся членом. Я отволок его в угол, где, как ни крепился, меня все-таки вывернуло наизнанку. И знаете, что случилось потом? У меня началась форменная истерика. Я хохотал, как полный идиот, а этот тип, глядя на меня, наконец заткнулся о своей мамаше и спрашивает: «Что вас так развеселило?» Вот ведь ужас! Как будто не понял анекдот и просил разъяснить, в чем там соль, чтобы разделить мое веселье. «Что вас развеселило?»… Бред какой-то!

Я вылил в кофе остаток бурбона и помешал ложечкой в чашке. Мне было необходимо составить представление о Ричарде Вэндерполе, но пока в активе имелись лишь бессвязные обрывки. Может, в дальнейшем они и сложатся в единую картину, теперь же его образ расплывчат.

Еще минут двадцать мы с Пэнкау просидели в баре, со всех сторон обсасывая детали того ужасного дня, но так и не продвинулись вперед. Парень зациклился. Все время твердил о своих ощущениях, о том, как ему стало плохо, о неожиданной истерике, спрашивал, сможет ли когда-нибудь привыкнуть к зрелищу смерти.

Я вспомнил о фотографии, которую стащил из папки. Мне она тоже особой радости не доставила, хоть опыта мне не занимать. Как знать, какой была бы моя реакция, окажись я на месте юного Пэнкау!

— Ко всему в этой жизни можно привыкнуть, но иногда случается, что почва уходит из-под ног. Не переживай, ты не первый и не последний.

Вытянув из него все детали, какие только можно, я положил на стол пятерку для официанта и протянул Пэнкау двадцать пять долларов. Он заартачился.

— Да ладно тебе, прекрати! Ты же оказал мне услугу.

— Вот именно, услугу. Как-то странно брать за это деньги.

— Ну-ну, ты ведешь себя глупо.

Голубые глаза распахнулись от изумления.

— Глупо?

— Конечно. Это же не взятка и не подкуп, это чистые деньги. Ты мне помог, за что получил некое вознаграждение, вот и все. — Я снова протянул ему банкноты. — Послушай, дружище, ты хорошо сделал свое дело, задержал преступника, написал великолепный отчет; очень скоро ты продвинешься по службе, будешь разъезжать в машине полицейского патруля, но никто не захочет стать твоим напарником, если ты не будешь правильно себя вести.

— Что-то я вас не пойму.

— А ты пораскинь мозгами. Ребятам не понравится, если ты начнешь отказываться от чистых денег. Ты не обманщик и не плут, но и не нищий. Тебе не надо слоняться по улицам в протертых штанах, если можно получить то, что честно заработал. Бери эти деньги.

— Господи!

— Разве Келер не предупреждал, что я отблагодарю тебя за информацию?

— Да, но я пришел сюда вовсе не из-за этого. Я частенько заглядываю в этот бар, когда сменяюсь с дежурства, чтобы выпить кружку-другую пивка. В половине одиннадцатого за мной зайдет моя девушка, и мы…

— Келер должен получить пятерку из этих денег за то, что он устроил нашу встречу. Ты хочешь заплатить ему из своего кармана?

— Господи, значит, мне прийти к нему в кабинет и прямо так положить на стол пять долларов?

— Конечно. Если хочешь, можешь добавить что-нибудь на словах, например: «Хочу отдать деньги, которые вы мне одолжили».

— Да, вижу, мне еще многому придется научиться, — сникнув, промямлил Пэнкау. Перспектива его явно не радовала.

— Не бери в голову, — подбодрил я его. — Тебе, конечно, предстоит многое узнать, но в этом есть и очевидные плюсы — ты стал частью системы, и постепенно, шаг за шагом, она сама всему тебя научит. Поэтому-то она так хороша и надежна.

Пэнкау настоял, что должен угостить меня рюмочкой, раз уж эти деньги свалились на него с неба. Я не стал упираться. Потягивая бурбон, я думал о своем, а он взахлеб рассказывал, что значила для него должность полицейского. Чтобы не обижать парня, я кивал в нужных местах, но мысли мои были уже далеко.

Когда мы наконец распрощались, я пересек город и добрался до Пятьдесят седьмой улицы, где находился отель, ставший теперь моим пристанищем. На стенде газетного киоска увидел свежий номер «Таймс». Купив газету, сунул, не читая, в карман и вошел в отель.

У портье для меня не было никаких сообщений. Я поднялся к себе в номер, сбросил с ног туфли и, завалившись на кровать, развернул газету. Увы, ничего нового из нее я не почерпнул.

Чтобы сосредоточиться, надо принять душ. Придя к такому выводу, я поднялся с кровати и стал раздеваться, и тут из кармана рубашки выпала фотография, запечатлевшая искромсанное тело Венди Хэннифорд. Я поднял ее с пола, вгляделся в жуткий снимок и снова представил себя на месте Льюиса Пэнкау, скованного наручниками с убийцей, в комнате с обезображенным трупом. Я настолько вошел в роль, что даже начал хохотать, а потом как бы со стороны услышал вопрос Вэндерпола о причине этого дикого веселья.

«Что вас так развеселило?»

Приняв горячий душ, я снова оделся и покинул номер. Час назад, перед моим возвращением домой, пошел редкий снег, теперь начало подтаивать. Я повернул за угол, толкнул дверь пивной Армстронга и устроился на высоком табурете у стойки.

Итак, что мы имеем в активе? Вэндерпол жил с Венди как брат с сестрой. Потом прикончил ее и тут же решил сообщить миру, что оттрахал собственную мать. Для чего выскочил на улицу в залитой кровью одежде. Прелестно…

Слишком мало фактов, да и те, что есть, как-то не стыкуются.

Я пропустил пару стаканчиков, ловко увернувшись от липнувших с досужей болтовней алкашей. Потом поискал глазами Трину, но ее смена давно закончилась, и она, естественно, ушла домой. Я смирился со своей участью и выслушал пространный монолог бармена о проигрыше любимой команды. Что он там вещал, не помню, но, по-моему, он был весьма убедителен.

Глава пятая

На стене в просторном кабинете Гордона Кэлиша красовались огромные старинные часы с маятником. Из тех, что когда-то висели на железнодорожных станциях. Хозяин кабинета постоянно вскидывал на них глаза, сверяясь затем с циферблатом своих наручных часов. Сначала я подумал, что подобным образом он делает недвусмысленные намеки, но потом понял, что это просто привычка. Видимо, когда-то ему вдалбливали в голову, что его время бесценно, и он этого не забыл, но так и не смог до конца этому поверить.

Гордон Кэлиш и являлся тем самым домовладельцем, адрес которого дала мне скульпторша, а точнее — совладельцем фирмы недвижимости, располагавшейся в шикарном Флатирон-билдинг. Приехав сюда ровно в десять утра, я прождал более двадцати минут, прежде чем удостоился аудиенции самого мистера Кэлиша. Наконец эта важная птица уделила моей скромной особе малую толику своего внимания.

Через четверть часа он, переворошив извлеченные из стола толстенные гроссбухи, извинился, что не смог быть мне полезен.

— Мы действительно сдали квартиру мисс Хэннифорд, — потупив глазки, сообщил Кэлиш. — Что с того, что она впустила к себе компаньонку? Это ее право. Нам она об этом, естественно, ничего не сообщила. Ответственной съемщицей являлась сама мисс Хэннифорд, а кто там проживал вместе с ней — мужчина или женщина, — нас совершенно не волновало, нам вообще до этого нет дела.

— Мне стало известно, что когда вы приняли на работу мисс Антонелли, в квартире вместе с Венди Хэннифорд жила некая женщина. В интересах дела мне бы хотелось встретиться с этой дамой.

— Ничем не могу помочь. Я понятия не имею ни о какой даме, не знаю, когда она появилась в доме и когда уехала. Что до мисс Хэннифорд, она исправно вносила плату первого числа каждого месяца и никогда не доставляла никаких неприятностей, поэтому мы не проявляли интерес к ее персоне. — Кэлиш провел пятерней по волосам. — Послушайте, если с ней жила какая-то женщина и вам надо знать, куда она делась, почему не обратиться в почтовую службу?

— Для этого нужно знать ее имя.

— Ах да, конечно! — Его глаза снова взмыли к циферблату настенных часов, потом опустились к наручным и через секунду опять вперились в мое лицо. — Знаете, раньше, когда мой отец только начинал дело, все было совсем по-другому. Он ведь был простым водопроводчиком, но со временем ему удалось накопить небольшой капитал, на который он стал покупать дома. Сначала один, потом другой, потом еще и еще. И, представляете, все делал сам, все ремонтные работы. Сам ходил по квартирам и собирал арендную плату — когда раз в месяц, а когда и еженедельно. И жалел своих жильцов, если у них наступали трудные дни и они просили подождать. А кого-то выставлял на улицу, если не получал деньги в течение пяти дней. Очень гордился, что обладает особым чутьем на людей.

— Надо думать, хороший был человек.

— Почему был? Он еще не умер. От дел, конечно, давно отошел; уже шесть лет живет во Флориде, собирает урожай апельсинов с собственной плантации. И по-прежнему платит ежегодные взносы в профсоюз водопроводчиков.

Он сцепил ладони и уставился на них. Я терпеливо ждал. Немного помолчав, он продолжил:

— Сейчас мы ведем дела иначе. Давно распродали большинство наших домов. Владение собственностью доставляет слишком много хлопот, гораздо проще управлять недвижимостью других. То здание, где располагается квартира, которую занимала мисс Хэннифорд, номер 194 по Бетьюн-стрит, принадлежит некоей даме, проживающей в окрестностях Чикаго, а она, в свою очередь, унаследовала его от усопшего дядюшки. Дом, надо сказать, она и в глаза не видела, просто четырежды в год аккуратно получает кругленькую сумму по чеку.

— Следовательно, — подытожил я, — мисс Хэннифорд являлась образцовым съемщиком, не так ли?

— Безусловно, ведь из-за нее у нас никогда не возникало неприятностей. В газетах, правда, пишут, что она промышляла проституцией. Если и так, у нас не было оснований усомниться в ее порядочности.

— Вы никогда с ней не встречались?

— Ни разу.

— Она не задерживала плату за квартиру?

— Ну, запаздывала раз-другой на неделю, как и другие.

— Расплачивалась чеками?

— Да.

— Когда она подписала договор на аренду помещения?

— Так, сейчас поищу. Куда подевался этот договор? А, вот он! Ну-ка посмотрим. Вот: 23 октября 1970 года. Стандартная аренда на два года, возобновляется автоматически.

— Плата за месяц составляла четыреста долларов?

— Если быть точным, триста восемьдесят пять. Раньше она была чуть меньше, но появились дополнительные расходы: уборка, обслуживание… ну, вы сами понимаете. Короче, когда она подписывала договор, плата была триста сорок два доллара и пятьдесят центов в месяц.

— Я полагаю, ваша фирма не стала бы заключать договор с физическим лицом, не проверив сперва его платежеспособность?

— Естественно.

— Значит, Хэннифорд уведомила вас о том, что имеет постоянное место работы. И, как минимум, должна была представить весомые рекомендации.

— Ну конечно, ведь у нас очень солидная фирма, — надув щеки, заявил Кэлиш.

Порывшись в бумагах, он вытащил на свет Божий заполненный Венди бланк и царственным жестом протянул его мне. Я бросил взгляд на листок. По утверждению девушки, она работала аналитиком по индустриальным системам в компании Котрелла и имела стабильную зарплату в семнадцать тысяч долларов в год. Имелся и номер телефона, который я немедленно записал в свой блокнот.

После этого я вернул бланк и поинтересовался, были ли проверены представленные в нем сведения.

— Как вам сказать, — протянул Кэлиш, — их, естественно, должны были проверить, так всегда делается. Но… проку от этого мало. Сплутовать тут совсем нетрудно, надо только иметь подружку на другом конце провода, которая подтвердила бы, что да, такая-то действительно работает у них, вот и все. Понимаете, мы обязательно делаем проверочные звонки, но в основном только для проформы.

— Но все-таки кто-то от вас звонил по этому номеру, и там ему ответили. И подтвердили, что она работает в этой фирме.

— Похоже на то.

Мне осталось поблагодарить его за то, что он уделил мне время. Спустившись в вестибюль, я сунул монетку в щель телефонного автомата и набрал номер, который указала в бланке Венди. В ответ я услышал сообщение оператора, что данный номер больше не обслуживается. Чего и следовало ожидать.

Я пошарил в кармане, нашел еще одну монетку и позвонил в отель «Карлайл». Ответил коммутатор, и я попросил соединить меня с номером Кэйла Хэннифорда. Почти сразу же в трубке раздался женский голос, и я, назвав себя, сказал, что хотел бы поговорить с мистером Хэннифордом. Он спросил, достиг ли я какого-либо прогресса в расследовании.

— Пока что не знаю, — признался я. — Собственно, я звоню, чтобы узнать, где открытки, которые вы получили от Венди. Надеюсь, вы их не выбросили?

— Наверное, они все еще у нас. А что, это важно?

— Мне нужно составить точную хронологию событий. Договор об аренде ваша дочь подписала три года назад, в октябре. Помнится, вы говорили, что учебу в колледже она забросила весной.

— Да, по-моему, в марте.

— Когда вы получили первую открытку?

— Месяца через два или три, насколько я помню. Сейчас справлюсь у жены.

Телефон умолк, а я терпеливо ждал. Наконец он снова взял трубку:

— Жена говорит, что первая открытка пришла в июне, а мне почему-то кажется, что в мае. Вторую, из Флориды, мы получили через несколько месяцев. Простите, но сейчас не могу сказать точнее. Жена утверждает, что помнит, куда положила обе открытки. Завтра утром мы возвращаемся к себе в Ютику. Вам ведь, очевидно, надо знать, уехала Венди во Флориду до или после того, как сняла эту квартиру, да?..

Не уверен, хотел ли я выяснить именно это, но на всякий случай согласился. Потом сообщил, что непременно свяжусь с ним через день или два. Телефон своего офиса он дал мне еще при нашей встрече, сейчас же продиктовал домашний, но после некоторой паузы попросил:

— Было бы лучше, если бы вы связывались со мной по служебному телефону.

Магазин «Бергаш антикс импортс» располагался на Юниверсити-плейс, между Одиннадцатой и Двенадцатой улицами. Довольно фешенебельное заведение, что и говорить, нечто вроде европейского супермаркета, пополнившего запасы экспонатов в результате всеобщего послевоенного разграбления.

Прямо передо мной на стене висели часы, точь-в-точь такие, какие я видел в кабинете Гордона Кэлиша, а ценник извещал, что стоят они двести двадцать пять долларов.

— Хотите купить эти часы? У вас хороший вкус, сэр.

— Не отстают?

— О, что вы! Эти часы с маятником совершенно невозможно вывести из строя, они являются образцом точности. Нужно только подтянуть или опустить гирьку, чтобы запустить механизм почаще или немного замедлить ход. Привлекший ваше внимание экземпляр находится в превосходном состоянии. Не самая редкая модель, конечно, но в прекрасном состоянии. Лучше вам не найти, поверьте эксперту. Если все-таки захотите купить, о цене можно поговорить отдельно.

Я развернулся, чтобы получше разглядеть продавца. Лет двадцать шесть, может, тридцать. Эдакий ладный молодец, подчеркнуто аккуратно одетый, в спортивных фланелевых штанах и голубом свитере тонкой вязки. Стрижка по последней моде, с небольшими бачками — не ниже мочки ушей; над губой аккуратные усики. В общем, приятный такой.

— Видите ли, часы меня не интересуют, — разочаровал я его. — Но мне хотелось бы поболтать с кем-нибудь, кто знал одного парня, который тут раньше работал.

— А, так вы о Ричи! Значит, вы из полиции? Невозможно поверить в то, что с ним случилось.

— Вы хорошо его знали?

— Да почти не знал вовсе, честно говоря. Я ведь здесь со Дня благодарения; раньше подвизался на аукционах, тут недалеко, в галерее за углом, но там было слишком беспокойно, не по моему характеру.

— А сам Ричи долго здесь работал?

— Толком не знаю; об этом лучше спросить мистера Бергаша, он сейчас у себя в офисе. Нас совсем замучили с тех пор, как это произошло. Я, например, все еще не могу поверить, что Ричи мог пойти на убийство.

— В день, когда произошло преступление, вы были здесь, в салоне?

Он кивнул.

— Да, видел Ричи в четверг утром, а днем босс велел мне сопровождать комплект совершенно омерзительной дачной мебели, заказанной для не менее омерзительного загородного дома в Суоссете. Это на Лонг-Айленде.

— Я знаю.

— Но зато я не знал. Все эти годы мне удалось прожить в приятном неведении о том, что на свете существует милое местечко под названием Суоссет. — Вспомнив, вероятно, что тема разговора у нас весьма печальна, он посерьезнел. — Я вернулся из этой дыры в пять вечера и помог закрыть магазин. Ричи уже не было, он в тот день ушел рано. И к этому времени все уже случилось, да?

— Убийство произошло около четырех.

— Как раз когда я выбирался из пробки на автостраде! — Парень театрально возвел глаза к потолку. — Я и понятия не имел о трагедии, пока вечером случайно не услышал по радио одиннадцатичасовые новости. Но даже тогда не мог поверить, что речь идет о нашем Ричарде Вэндерполе. А потом они упомянули название фирмы, и… — Он вздохнул и развел руками. — В жизни иногда случаются такие вещи…

— Каким он был?

— По сути, я не успел хорошо его узнать. Ну, Ричи был приятным парнем, обходительным, старался всем угодить, никого не обидеть. По-моему, он ни бельмеса не смыслил в антиквариате, но у него было отменное чутье. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю.

— Скажите, вам было известно, что он живет в одной квартире с девушкой?

— Помилуйте, откуда же мне знать такие подробности!

— Он мог упомянуть об этом в разговоре.

— Нет, ни о чем таком он не говорил. Почему вы об этом спрашиваете?

— А вас бы не удивило, если бы вы узнали, что он живет вдвоем с девушкой?

— Не имею представления, я как-то об этом не задумывался.

— Хорошо, будем называть вещи своими именами. Он был гомосексуалистом?

— Господи, мне-то откуда знать?

Я подошел к нему вплотную, заставив его попятиться к стене, и сквозь зубы процедил:

— Кончай треп, парень!

— Простите, я не понял…

— Был Ричи голубым?

— Я с этой точки зрения на него не смотрел, с мужчинами никогда не видел и не замечал, чтобы он с кем-нибудь заигрывал.

— Считал ты его голубым?

— Ну… я это предполагал… Да, черт меня побери, он определенно смахивал на голубого!

Бергаша я нашел в кабинете. Это был маленький человечек с испещренным морщинами высоким лбом и густыми усами; на щеках отливала синевой щетина по меньшей мере двухдневной давности. Он не замедлил сообщить, что сыт по горло визитами газетчиков и легавых, отрывающих занятого человека от дел, однако я проявил настойчивость и уверил, что отниму у него не больше десяти минут.

— У меня всего несколько вопросов, мистер Бергаш. Давайте вернемся к событиям четверга, когда произошло убийство. Вам не показалось, что в тот день Ричи вел себя как-то странно?

— Нет, не показалось, он был таким, как всегда.

— То есть не был возбужден, обеспокоен чем-нибудь?

— Нет.

— Но он ушел домой раньше времени.

— Это верно. После ланча почувствовал себя неважно. Тут за углом есть кафе с итальянской кухней, он съел там что-то чересчур острое, и это не пошло ему на пользу. Я всегда ему твердил, что есть надо привычную пищу, тем более что у Ричи был чрезвычайно восприимчивый желудок. Да разве он послушается? Постоянно пробовал что-нибудь экзотическое, эксперименты на себе ставил, а потом за это расплачивался.

— В котором часу он ушел?

— Точно сказать не могу. Вернулся с ланча, пожаловался на паршивое самочувствие, я и отпустил его домой. Какая уж тут работа, когда в животе черт-те что творится! Ричи уперся, ни за что не хотел уходить. Знаете, он был честолюбивым парнишкой, к делу относился серьезно. У него и раньше случались такого рода недомогания, но через час все проходило само собой. А в тот раз я видел, что ему лучше не становится, я велел ему не валять дурака и чуть ли не силком выставил за дверь. Когда же это было?.. Сейчас, дайте подумать… Да, где-то в три или в половине четвертого.

— Как долго он у вас проработал?

— Примерно полтора года. Появился тут в июле прошлого года.

— А в декабре переехал в квартиру Венди Хэннифорд. Вы случайно не знаете, где он обитал до этого?

— Когда я принял его в нашу фирму, он жил в общежитии Христианского союза молодежи на Тридцать третьей улице. Потом несколько раз менял квартиры, но я не интересовался новыми адресами. Однако на Бетьюн-стрит он и в самом деле перебрался в декабре, это я знаю наверняка.

— Вам что-нибудь известно о Венди Хэннифорд?

Он покачал головой.

— Нет, никогда раньше ее не видел и даже имени такого не слыхал.

— Но вы знали, что на Бетьюн-стрит он жил с девушкой?

— Да, он не раз говорил об этом.

— Вот как?

Бергаш передернул плечами.

— Ричи не делал секрета из того, что снимает с кем-то квартиру, и все время повторял, что это именно женщина. Ну, раз ему так хотелось, я не вникал в детали.

— Но подозревали в нем гомосексуальные наклонности.

— Не буду спорить, подозревал; сейчас это не такая уж редкость. Да и какое мне, в сущности, дело, с кем проводят ночи мои служащие, — да хоть с орангутангом! Свободное от работы время целиком принадлежит им, так пускай располагают им по собственному усмотрению.

— Друзья у него были?

— Никогда ни с кем его не видел. Ричи предпочитал одиночество; по крайней мере так мне казалось.

— И был хорошим работником. Так?

— О да! Он был в высшей степени добросовестным парнем, к тому же обладал деловой сметкой. — Бергаш отвел глаза и уставился в потолок, как будто испытывал неудобство от затронутой мной темы. — Правда, я чувствовал, что у него были какие-то личные проблемы. Сам-то он и намеком об этом не обмолвился, но он был — как бы получше сказать? — чрезвычайно чувствительным.

— То есть нервным, легко возбудимым, раздражительным?

— Нет, не совсем так. Определение «чувствительный» подходит к нему лучше всего. Было видно, что его что-то угнетает, давит, а что-то, наоборот, взвинчивает, подстегивает. — Помолчав, он снова посмотрел на меня. — Знаете, мне только что пришло в голову, что все это бросалось в глаза намного сильнее, когда он только пришел работать в мою фирму. Да-да, за прошедший год Ричи стал гораздо спокойнее, словно наконец пришел к согласию с самим собой.

— За прошедший год. Иными словами, с тех пор, как поселился с Венди Хэннифорд.

— Тогда мне это не приходило в голову, но теперь я вынужден признать, что так и было.

— Какова была ваша реакция, когда вы узнали об убийстве?

— Что за вопрос? — Он всплеснул руками. — Я был подавлен, потрясен, ошарашен, просто не мог поверить, что Ричи мог совершить такое. И до сих пор не могу с этим смириться. Какая-то нелепость! Видишь человека пять дней в неделю на протяжении полутора лет и ни секунды не сомневаешься, что знаешь его как облупленного, а потом вдруг выясняется, что ты его совсем не знал… Это ужасно!

У выхода из магазина меня остановил продавец в свитере. На вопрос, удалось ли мне выяснить что-нибудь новое, я ответил, что пока еще не знаю.

— Все-таки мне непонятно: теперь-то зачем ворошить прошлое? Ведь они оба мертвы — и девушка, и Ричи.

— Это точно.

— Ну, и к чему ваше расследование? Зачем заниматься бессмысленными расспросами?

— Понятия не имею, — чистосердечно признался я. Потом, подумав с минуту, я посмотрел ему прямо в глаза. — А вот скажите, зачем, по вашему мнению, Ричи стал жить с этой девушкой?

— Ну и вопросик! Зачем люди живут вместе?

— Предположим, что он на самом деле был голубой. Почему в таком случае поселился в одной квартире с женщиной?

— Мм… Скажем, ему надоело самого себя обстирывать, убираться, готовить пищу…

— Очень сомнительно, что Венди занималась домашним хозяйством. По тому, что о ней известно, она была проституткой.

— Это я уже понял из газет.

— Так зачем же гомосексуалисту понадобилась компаньонка-проститутка?

— Откуда мне знать? В конце концов он мог увлечься ею: ведь не исключено, что он был скрытым гетеросексуалом. Я, например, вообще не стал бы с кем-либо делить жилище, будь то мужчина или женщина. Мне своих проблем хватает.

Спорить я не стал. Подойдя к двери, снова обернулся. Так много деталей не сходилось друг с другом, не вписывалось в общую картину, что это стало действовать мне на нервы.

— Я только вот что хочу понять. — Не знаю, кому я адресовал свои слова — этому парню или же самому себе. — Какого черта он ее убил? Сначала изнасиловал, а потом прикончил. Зачем?

— Он ведь был сыном священника.

Я опешил.

— При чем здесь это?

— Как при чем? Они все немного сдвинутые!

Глава шестая

Сначала преподобный Мартин Вэндерпол наотрез отказался от разговора о сыне.

— Меня и без того замучили репортеры, мистер Скаддер. Вы должны понять — я не в состоянии отвечать на ваши вопросы. У меня свои обязанности перед паствой, свободное же время я провожу в размышлениях и молитвах.

Да, конечно, его можно было понять. Я поспешил разъяснить, что не принадлежу к журналистской братии и что звоню по поручению Кэйла Хэннифорда, отца погибшей девушки.

— Вот оно что… — Священник тяжко вздохнул.

— И клянусь вам, отец Вэндерпол, надолго я вас не задержу. Мистер Хэннифорд тоже понес тяжелую утрату, так же, как и вы. В каком-то смысле он потерял дочь задолго до того, как та была убита, и поэтому хочет узнать как можно больше о том, как она провела последние годы жизни.

— Боюсь, рассказчик из меня никудышный, мистер Скаддер, да я и не обладаю информацией, интересующей мистера Хэннифорда.

— Он сказал мне, что хотел встретиться с вами.

— Хорошо, — глухо проговорил Вэндерпол-старший, — я поговорю с вами. Что толку упрямиться!.. Днем у меня дела в церкви. Вас устроит, если мы встретимся вечером?

— Конечно; условия диктуете вы, а я с радостью подчиняюсь.

— Знаете, где находится мой приход? Ну и отлично! Я занимаю дом священника, примыкающий к церкви. Буду ждать вас… ну, скажем, в восемь. Хорошо?..

Я охотно согласился и повесил трубку. Порывшись в карманах, нашел еще одну монетку, бросил ее в автомат и, сверившись с записной книжкой, набрал номер. Человек, ответивший на звонок, был гораздо менее сдержан в выражениях, услыхав, что речь идет о Ричарде Вэндерполе. Почему-то мне показалось, что он даже обрадовался. Так или иначе, он тут же пригласил меня к себе.

Звали его Джордж Топакьян; на пару с братом он владел адвокатской фирмой «Топакьян и Топакьян». Располагалась сия фирма на Мэдисон-авеню, в районе Сороковых улиц. Развешанные по стенам дипломы в рамочках удостоверяли, что хозяин офиса двадцать два года назад с отличием окончил университет по курсу права.

Ростом он был невысок, лицом смугл, в хорошей форме. Когда я вошел, сразу усадил меня в удобное кресло, обитое красной кожей, и предложил выпить кофе. Я согласился, и Топакьян, нажав кнопку селектора, велел секретарше принести две чашки.

В ожидании ее появления он рассказал, что они с братом вот уже много лет занимаются адвокатской деятельностью в области частной собственности. Особых криминальных случаев в их практике не было, если не считать нескольких малозначительных дел вроде кражи кошельков из сумок, нападений в парке с угрозой физического насилия или продажи разовой дозы наркотиков. И вот сейчас, совершенно неожиданно, суд назначил его защитником Ричарда Вэндерпола.

— Пришлось согласиться, с судом не поспоришь, но я был уверен, что вскоре меня освободят от дела, — заметил Топакьян. — Отец парня — священник, и у меня не было ни малейшего сомнения, что он сможет нанять более сведущего в уголовном праве адвоката. И все-таки я увиделся с Вэндерполом.

— Когда это случилось?

— В пятницу, ближе к вечеру. — Указательным пальцем он почесал кончик носа. — Мог бы, конечно, встретиться с ним пораньше.

— Однако не встретились.

— Не буду скрывать, я намеренно тянул время. Ждал, что вместо меня предложат другого. — Он спокойно посмотрел на меня и произнес: — Зачем торопиться, если защитой убийцы займется кто-то другой? Мне не хотелось терять понапрасну время. Но не только в этом было дело.

— А именно?

— Мне совсем не хотелось защищать этого ублюдка.

Топакьян поднялся из-за стола и подошел к окну. Молча поиграл пальцами со шнуром жалюзи, приподнимая его и опуская. Я ждал. Наконец он тяжело вздохнул и повернулся ко мне лицом.

— Этот тип совершил гнусное убийство, зарезал молодую женщину. Глаза мои бы на него не смотрели! Неужели это так трудно понять?

— Да нет, что вы, совсем нетрудно.

— Слава Богу! В таком случае вы можете представить себе, как я был взволнован. Ведь я адвокат, и мое дело — защищать на процессе права обвиняемых независимо от того, виновны они или нет. Следовательно, я должен был немедленно с головой погрузиться в это дело и найти зацепки, чтобы строить на них доказательства защиты Вэндерпола. И при этом, как вы понимаете, о личных чувствах нужно было забыть и поверить как в должное в то, что мой клиент абсолютно невиновен в убийстве. В сущности, для этого мне совсем необязательно было с ним встречаться. — Вернувшись к столу, он снова опустился в кресло. — Но я все-таки приехал с ним поговорить.

Наконец-то он подошел к сути дела.

— Вы, наверное, уже в курсе, что его взяли сразу после совершения преступления — тепленьким, так сказать. Я мог бы отложить судебное разбирательство, пока не разберусь в деталях, но решил не делать этого. Ведь, по сути, я сам вынес приговор мерзавцу, едва узнал об обстоятельствах дела. Для себя уже признал его полностью виновным. К тому же я был уверен, что дело все равно будет защищать другой адвокат…

Так, его повело по второму кругу, пора возвращать его к теме нашего разговора.

— Однако в ту пятницу вы все-таки отправились на встречу.

— Да.

— Он был в тюрьме, и вы виделись с ним в камере?

— Да, это было в тюремной камере. И хотя местечко внушало мне отвращение, я старался не обращать внимания на обстановку. Вот взять, к примеру, ту кошмарную развалюху — Дом предварительного заключения для женщин. Снесли же ее в конце концов! О, я отлично помню это заведение — много раз проходил мимо, когда мы с женой жили в Гринвич-Виллидже. Чудовищная, надо сказать, была дыра.

— Согласен.

— Вот-вот. «Томбз» тоже давно пора снести. — Он опять дотронулся до кончика носа. — Знаете, а я ведь видел и ту самую батарею, на которой он ухитрился повеситься, и даже простыню, из которой он свил свою удавку… Пока мы разговаривали, он сидел на койке, а я — на единственном стуле.

— Сколько времени вы провели вместе?

— Думаю, всего полчаса, хотя тогда, признаться, мне казалось, что значительно дольше. Обстановка угнетала.

— Вэндерпол охотно пошел на разговор?

— Да что вы! Сперва совсем не хотел общаться, весь был какой-то заторможенный, погруженный в свои мысли. Я все пытался достучаться до него, но ничего не получалось. Понимаете, у него был такой вид, будто он меня не видит и не слышит, а ведет напряженный безмолвный диалог с самим собой. То еще, между прочим, зрелище… Да, так вот, я перед ним распинаюсь, а сам стараюсь построить план будущей защиты — если, конечно, до нее дойдет дело. У меня вообще сложилось впечатление, что в данном случае суда не будет. Стоило только посмотреть на этого типа, и все становилось ясно. Так или иначе, я решил делать ставку на невменяемость клиента.

— Похоже, никто не сомневается, что парень был психом.

— Ну, уж не знаю, я общался с ним недолго, но вид у него был совершенно ненормальный. Если бы мне удалось настоять на медицинской экспертизе, его подвергли бы специальной проверке.

Топакьян перевел дыхание и продолжил:

— Ну вот. Болтаю я с ним, вернее, сам с собой, наизнанку выворачиваюсь, стараюсь отыскать нужную струнку, докопаться до его души, а он вдруг выныривает из своего далека, поворачивается ко мне, и вид у него такой, будто он никак не может взять в толк, кто я такой и откуда взялся. Будто и невдомек ему, что я столько времени перед ним распинаюсь. Так и спросил: «А вы как появились в камере?» Пришлось начать сначала.

— Когда он об этом спросил, он говорил как нормальный? Я имею в виду — он вам казался вменяемым?

Мой вопрос поверг Топакьяна в раздумье. Сведя брови к переносице, он наконец молвил:

— Как вам сказать… Мне показалось, что он не был нормальным, а только хотел выглядеть нормальным… Да, могу утверждать, так оно и было.

— Ну хорошо. И о чем же он говорил?

— Ох, да не помню я точно! Если бы я знал, чем дело кончится… Я спросил, убил ли он Венди Хэннифорд. А он говорит: «Дайте подумать. Она же не могла сделать это сама».

— «Не могла сделать это сама», — повторил я. — Так, значит? Очень интересно!

— По-моему, именно так и выразился. Тогда я спросил, помнит ли он, что зарезал девушку, но он решительно отверг свою причастность к убийству. Сказал, что у него случились колики в желудке, и я сначала подумал, что живот у него схватило в процессе нашего разговора, но потом все-таки решил, что это он говорил о дне убийства.

— Да, в тот день он сослался на несварение и пораньше ушел с работы.

— Выходит, о резях в животе он помнил хорошо. Так и сказал: живот разболелся, и он вернулся домой. А потом он зациклился на теме крови. «Она лежала в ванне, и все вокруг было в крови». Повторил это раз пять. Но, как я понимаю, девушку нашли на кровати, да?

— Да.

— Значит, не в ванне…

— Ванна тут ни при чем. Ее зарезали в собственной кровати — это и в отчете с места преступления написано, и патрульный, что ее обнаружил, уверен, что именно там ее и убили.

Он медленно покачал головой.

— Да, парень был явно не в своем уме, это точно. Твердил как заведенный, что она плавала в ванне в луже крови. Я несколько раз просил его ответить, является ли он убийцей, но он так ничего путного и не сказал. То говорил, что он не помнит этого, то бормотал, что она не могла сама сотворить с собой такое, а значит, это сделал он.

— Как я понял, он повторил это несколько раз?

— Да, раз пять или шесть.

— М-да, это интересно.

— Разве? — Топакьян вздрогнул и поежился, как от сквозняка. — Судя по всему, в тот момент он не врал. Я думаю, он действительно не мог вспомнить, убивал он эту девчонку или нет. У меня есть веские основания не сомневаться в его искренности, потому что… потому что он сознался кое в чем… гораздо худшем, а мог бы этого и не делать.

— В чем же таком страшном он вам сознался?

— В том, что переспал с ней.

— Вы считаете, что это хуже убийства?

— Вы не поняли. Он переспал с ней уже после.

— О Господи!

— Представляете? Сказал, что нашел ее в луже крови и вступил в половую связь.

— Вы помните, какие конкретно выражения он употреблял?

— Те еще выражения! Сказал, что трахнул ее.

— Уже после смерти?

— Вот именно!

— И этот факт он помнил хорошо? Не колебался в ответах?

— Нисколько. Сам я понятия не имею, были ли у него половые сношения до или после убийства. А вы что-нибудь об этом знаете? Вскрытие должно было показать…

— Может, вскрытие что-то и показало, но в отчете патологоанатома об этом нет ни слова. Кстати, я совершенно не уверен, можно ли даже при помощи вскрытия сказать с определенностью, состоялась ли связь «до того» или после, если разница во времени незначительна. А почему вы спросили?

— Не знаю… Просто он повторял: «Я ее трахнул, и она мертва». Понимаете? Будто на смерть девушки роковым образом повлияло то, что он с ней переспал.

— Однако он не смог сказать точно, что сам ее убил. Правда, он с легкостью мог все это и придумать, не так ли? Вот только одно настораживает: почему в таком случае он не стал выдумывать все остальное, почему признался в половой связи с жертвой, когда его об этом и не спрашивали? Так, давайте еще разок пройдемся по известным нам фактам. Вэндерпол признал, что вошел в квартиру и нашел Венди мертвой.

— Дословно я не помню, Скаддер, но что-то вроде этого. Он вошел, а она лежала в ванне. Да-да, именно так он и говорил. И знаете что? Он не уточнял, что она в это время была мертва, просто повторял, что нашел ее в ванне, полной крови.

— Скажите, а вы упоминали при нем об орудии убийства?

— Нет, только спросил вскользь, куда он его дел.

— Ну и что он ответил?

— Что не знает.

— А спросили ли вы, чем именно была убита Венди?

— Да нет, ни к чему было. Он же сам заявил: «Не знаю, что случилось с бритвой».

— Значит, он был уверен, что Венди зарезали бритвой?

— Конечно. У вас есть сомнения по этому поводу?

— Есть некоторые. Если Вэндерпол никак не мог припомнить, что держал в руках орудие, которым прикончил Венди, даже не признавал точно, что именно он ее убил, откуда же ему было известно, что она была зарезана бритвой?

— Ну, может, до него дошли слухи… А потом — девушка была с ног до головы изрезана, вот он и мог подумать о бритве.

— Да, конечно, мог.

Чтобы прийти в себя, мне понадобилось некоторое время прогуляться по окрестностям. В конце концов, обогнув жилой дом на Тридцать седьмой улице, я заглянул в небольшую кафешку — для снятия стресса. Не вижу в этом ничего предосудительного: выпивка прекрасно прочищает мозги и восстанавливает мыслительный процесс. По крайней мере у меня. Я прошел мимо столиков прямо к бару и устроился на высоком табурете, возле стойки. Заказал виски и начал расслабляться.

Парень рядом со мной, не скупясь в выражениях, рассказывал бармену, что устал корячиться, приобретая «кадиллаки» для ниггеров, состоящих на учете по безработице. А тот, бармен, вдруг разгорячился: «Разрази меня гром, утруждается он, видите ли! Да ты же торчишь тут по восемь часов в день! А налоги, что ты платишь, — смех да и только. Так что нечего болтать, приятель!»

Их разглагольствования начали действовать мне на нервы, и я сменил курс. Вышел из кафе и направился на юго-восток. Вскоре нашел маленькую церквушку. По-моему, она была основана в честь святого Иоанна. Я уселся прямо перед алтарем и стал наблюдать за прихожанами, жаждущими получить отпущение грехов.

Я бы не сказал, что они преображались после выхода из исповедальни. Но все-таки в голову пришла мысль: как же здорово прийти в храм отягощенным всевозможными грехами, а выйти из него полностью очищенным. И очищение сие происходит вот в этой будочке с опущенными шторками… Вот и хорошо, вот и посидим, подумаем…

Ричи Вэндерпол и Венди Хэннифорд. Чем я, по сути дела, занимаюсь? Выискиваю невидимые — и, может, несуществующие — ниточки, чтобы хоть как-то восстановить ход времени и связать вместе судьбы этих двух — увы! — ушедших в мир иной людей. Что-то такое постоянно вертелось у меня в голове, своего рода решение проблемы, но ухватиться за мысль по-настоящему почему-то не хотелось. Все во мне протестовало: ну, неправильно это, не должно так быть! Но, как бы то ни было, это есть, оно меня мучает и очень мешает вести расследование, за которое мне платят немалые деньги.

Я знал, что делать дальше, и знал очень хорошо. Слишком долго гонялся за неуловимой рыбкой, а та, в свою очередь, лишь дразняще махала мне хвостиком. Все, хватит! Поиграли в кошки-мышки. Надоело. Примемся за дело, сейчас как раз подходящий момент.

В церкви я пробыл достаточно долго, успел не только полностью прийти в себя, но и свечки поставить, и солидную сумму денег в ящик для пожертвований опустить. Потом вышел на улицу, перед Пенн-Стэйшн остановил появившееся ниоткуда такси и велел водителю гнать на Бетьюн-стрит.

…Жильцы первого этажа отсутствовали. На втором некая миссис Хакер сперва невнятно пролепетала, что никаких взаимоотношений с Венди и Ричардом не поддерживала, однако потом припомнила, что у девушки, которая делила с Венди квартиру, были темные волосы и что время от времени они включали радио или магнитофон посреди ночи, но это было не настолько громко, чтобы жаловаться администрации.

Напоследок она добавила, что лично ей нравится всякая музыка — и классическая, и та, которую предпочитает молодежь…

На двери квартиры, располагавшейся на третьем этаже, красовался внушительных размеров висячий замок. Сбить его, конечно, особого труда не составляло, но как быть с пломбой? В мои планы не входило оставлять следы своего вторжения.

Этажом выше тоже никого не было дома, чему я, надо сказать, очень порадовался, и немедленно отправился на пятый. Элизабет Антонелли, помнится, говорила, что эти жильцы не вернутся до марта. На всякий случай я нажал на кнопку звонка и добросовестно подождал целую минуту. Как и следовало ожидать, никто не отозвался.

В дверь было врезано аж четыре замка, из которых один — «тэйлор» самой последней модификации. Первые три я открыл в одно мгновение, для чего воспользовался узкой полоской кинопленки и кредитной карточкой некоей нефтекомпании, которая была мне теперь ни к чему, ибо на черта мне карточка, если и машины-то больше нет.

Проделав все эти немудреные операции, я стал сбивать сверхпрочный «тэйлор» каблуком ботинка. Да, подвел ты, дружок, хозяев: с третьего удара дверь открылась.

Оказавшись в квартире, я аккуратно закрыл дверь и невольно прыснул в кулак. Жильцам придется немало поломать головы, что же случилось с их «тэйлором», но это уж их проблемы, тем более что поломку они обнаружат только в марте, а грабить я их не собираюсь.

В кромешной темноте я добрался до окна, стараясь не натыкаться на мебель. Везение и тут было на моей стороне: прямо рядом с окном находилась пожарная лестница. Я открыл створки, перебрался на лестницу и спустился на третий этаж, где раньше жили Хэннифорд и Вэндерпол.

И снова повезло — их окно не было закрыто на щеколду. Через секунду я уже был в квартире.

А спустя час тем же путем выбрался наружу и, воспользовавшись лестницей, начал подъем. На четвертом этаже в окнах уже горел свет, но шторы были задернуты, и мне удалось проскользнуть незаметно. Покинув квартиру на пятом, я вышел на лестничную площадку, запер дверь на три замка, спустился вниз и покинул здание. До встречи с Мартином Вэндерполом время еще оставалось, так что я даже успел съесть бутерброд в ближайшей закусочной.

Глава седьмая

На Шестьдесят второй улице я выбрался из такси и несколько кварталов прошел пешком. Холодный, моросящий дождь смешивался с остатками снега на тротуаре, образуя мерзкую кашицу. По прогнозу ближе к ночи должно подморозить.

Время еще было, и я заглянул в аптеку, где можно было выпить чашку кофе. За стойкой в дальнем углу какой-то мальчишка демонстрировал приятелям массивный нож. Исподтишка взглянув на меня, он сделал незаметное движение, и нож мгновенно исчез в его кармане. Неужели моя физиономия всё еще хранила на себе отпечаток профессии?

Пожав плечами, я допил кофе и направился к церкви. Это было старинное сооружение, выложенное когда-то белым, а теперь посеревшим от времени камнем. У входа висела табличка, прочитав которую, я узнал, что в 1886 году здание возвела религиозная община, основанная за двести двадцать лет до этого события. На подсвеченной доске объявлений значилось: «Первая протестантская церковь на Бэй-Ридж. Пастор — преподобный Мартин Т. Вэндерпол. Богослужения по воскресеньям в девять тридцать утра». Там же прихожане извещались, что в ближайшее воскресенье преподобный Вэндерпол намерен прочесть проповедь на тему «Дорога в ад благими намерениями вымощена».

Я завернул за угол, где и обнаружил примыкающий к церкви дом приходского священника — солидное трехэтажное сооружение, тоже выложенное посеревшим кирпичом. Поднявшись по ступеням, я стряхнул с плеч дождевые капли и позвонил в звонок. Ждать пришлось несколько минут, после чего дверь наконец отворилась. На пороге появилась невысокая пожилая женщина и выжидающе уставилась на меня. Я поклонился и вежливо представился.

— Ах да, конечно! Он предупреждал о вашем визите, — с достоинством сказала она, провела меня в обширный кабинет и жестом пригласила занять одно из кресел напротив уютно потрескивающего камина.

Я сел и стал осматриваться. Стену по обе стороны от камина украшали плотно заставленные книжные полки, на паркетном полу лежал восточный ковер приглушенных тонов, мебель — старинная, темного дерева. Я сидел, поджидая старшего Вэндерпола, и горестно размышлял о том, что вместо этого дурацкого кофе надо было перехватить где-нибудь рюмочку доброго старого виски. В этом добропорядочном и, надо сказать, малорадостном прибежище святости выпить вряд ли предложат.

В таких невеселых мыслях я провел не меньше пяти минут, потом на лестнице раздались размеренные шаги, и в кабинет вошел пастор. Я поднялся навстречу.

— Мистер Скаддер? — спросил он. — Прошу прощения, что заставил вас ждать, но мне надо было закончить телефонный разговор. Но что же вы стоите? Садитесь, садитесь, пожалуйста…

Вэндерпол был очень высок и тощ, как вешалка, одет в черный костюм с пасторским стоячим воротничком, на ногах — черные кожаные домашние тапочки. Пышные седые волосы тут и там отливали желтизной. Еще пару лет назад его прическу можно было назвать чересчур длинной, однако по нашим временам она казалась вполне консервативной. Выражение глаз сквозь толстые стекла очков в роговой оправе разобрать было трудно.

— Чашечку кофе, мистер Скаддер?

— Нет, благодарю.

— Что ж, я, пожалуй, тоже воздержусь. Если за ужином выпиваю больше одной чашки, потом до утра ворочаюсь без сна. — Он опустился в стоявшее рядом кресло, подался вперед и сцепил руки на коленях. — Не вполне понимаю, чем могу быть вам полезен, но сделаю все, что в моих силах.

Пришлось объяснить поподробней, каким образом я оказался замешанным в расследовании, и напомнить, что выполняю задание Кэйла Хэннифорда. Внимательно меня выслушав, он потер пальцами подбородок и задумчиво кивнул.

— Я понимаю. Мистер Хэннифорд потерял дочь, а я — единственного сына.

— Да.

— Знаете, мистер Скаддер, в наши дни так сложно растить детей. Не спорю, и раньше это было не простым делом, но мне кажется, что сейчас время как-то особенно ополчилось против всех нас. Конечно же, я сочувствую мистеру Хэннифорду, тем более что и сам понес такую же невосполнимую потерю, но… — тут он отвернулся к камину и уставился в огонь, — но, боюсь, не могу испытывать жалость к погибшей девушке.

Я многозначительно промолчал.

— Понимаю, что с моей стороны жестоко так говорить, но за слова свои отвечаю полностью. Человек — существо несовершенное. Я, знаете ли, стал склоняться к мысли, что у религии нет более высокой цели, как постоянно напоминать человеку о том, насколько огромно несовершенство его натуры. Идеален один Господь Бог, лишь Он безупречен, а человек, создание Божие, живет во грехе и пороке. Вот ведь в чем состоит парадокс. Вы согласны, мистер Скаддер?

— Согласен.

— Я тоже греховен, однако не потому, что не в состоянии оплакивать смерть Венди Хэннифорд. Ее отец, естественно, в ее гибели целиком винит моего сына, а я, в свою очередь, считаю, что это из-за его дочери ушел из жизни мой мальчик.

Вэндерпол поднялся и подошел к камину. Постоял там с минуту, грея ладони у огня, потом повернулся ко мне. Я было подумал, что он вот-вот что-то скажет, но он, держась очень прямо, медленными шагами вернулся к своему креслу и сел, на сей раз положив ногу на ногу.

И только после этого спросил:

— Мистер Скаддер, вы исповедуете христианство?

— Нет.

— Иудаизм?

— Тоже нет. Я не принадлежу ни к какой определенной конфессии.

— Очень жаль, — произнес пастор Вэндерпол. — Я спросил об этом потому, что вера, ваша собственная вера, помогла бы вам точнее понять природу моих чувств к этой девице Хэннифорд. Что ж, попробую подойти с другой стороны. Скажите, мистер Скаддер, вы верите в добро и зло?

— Да, в это я верю.

— А в то, что зло существует в нашем мире, верите?

— Что тут верить? Я это знаю.

Он удовлетворенно кивнул.

— И я знаю. Это знают абсолютно все, независимо от вероисповедания. Стоит только взять в руки любую нашу газету, как доказательства так и вопиют с любой полосы: зло и сейчас существует на свете. — Он помолчал, словно ожидая, что я на это скажу, и внезапно изрек: — Она была злом.

— Кто? Венди Хэннифорд?

— Да. Я со всей ответственностью заявляю: она была воплощением зла, женщиной, одержимой дьяволом! Она оторвала мальчика сперва от меня, от домашнего очага, потом заставила забыть о Боге. Увела Ричарда с пути истинного и наставила на путь зла и порока.

Постепенно голос его набрал силу, зазвенел, и я с легкостью представил его стоящим на кафедре в соборе, а заодно и внимающих ему прихожан. Тем временем пастор продолжил:

— Мой сын убил ее, но значительно раньше она лишила его чего-то самого главного. Это она сделала так, что он смог пойти на тяжкое преступление.

Голос снова стал спокойным, руки легли на подлокотники кресла.

— Поэтому я и не жалею Венди Хэннифорд. Прискорбно, что она пала от руки Ричарда, страшно и горько, что после содеянного он решился на страшный грех самоубийства. Но жалеть дочь вашего клиента — нет уж, увольте!

Он опустил голову; глаз его я сейчас не видел, но мог поклясться, что лицо было неспокойно: на нем отражалась борьба добра со злом. Как же трудно придется этому человеку в воскресенье, подумал я, вспомнив о теме предстоящей проповеди. Вот они, благие намерения, устилающие путь в ад. И тут же представил его в образе Сизифа, с яростным рвением катящего в гору каменную глыбу.

— Полтора года назад, — сказал я после паузы, — ваш сын жил на Манхэттене. В то время он устроился на работу в антикварную фирму Бергаша. — Священник молча кивнул. — Он ушел из дома за шесть месяцев до того, как перебрался в квартиру Венди Хэннифорд.

— Верно.

— Так как же получается, что это она, как вы только что сказали, сбила его с пути истинного? Согласитесь, тут какая-то неувязка.

— Все правильно, никакой неувязки. — Вэндерпол тяжело вздохнул и, подбирая слова, продолжил: — Мой сын покинул дом сразу после окончания школы. Мне эта затея не понравилась, но давить на мальчика не стал, только высказал свое мнение. Видите ли, я мечтал, чтобы Ричард продолжил обучение, ведь он был очень талантливым, у него бы все пошло отлично. Мне хотелось — и это вполне естественно, — чтобы он пошел по моим стопам и стал священником. На этом я, правда, тоже не настаивал: каждый должен сам выбирать дорогу, по которой пойдет. Я никогда не был фанатиком, мистер Скаддер; пусть бы мой сын стал хорошим доктором, или адвокатом, или бизнесменом — лучше, чем никудышным служителем церкви.

Наступила пауза, прерывать которую мне не хотелось. Я следил за ходом мыслей этого человека.

— Ричард объяснил причину ухода тем, что хочет разобраться в себе. Очень удобная формулировка, не правда ли? Разобраться в себе… Но я не старомоден, я его понял. Видимо, подспудно надеялся, что Ричард в конце концов осознает, что для него лучше всего поступить в колледж. Прошел бы год, два, но он непременно бы это понял.

Он снова замолчал, потом вскинул на меня глаза.

— Во всяком случае, когда он стал жить самостоятельно, я не видел причин для беспокойства. Мальчика приняли на хорошую работу, он устроился в порядочное христианское общежитие, — в общем, я чувствовал, что он стоит на твердой почве. Это не означало, что он навсегда должен остаться продавцов антиквариата, но какое-то время можно было не беспокоиться. А потом — потом он познакомился с Венди Хэннифорд и стал жить с ней во грехе и разврате. Да-да, она развратила моего мальчика! И в итоге…

В этот момент мне вдруг вспомнилась надпись на стене одного мужского туалета: «Счастье — это если твой сын женится на парне одной с ним веры». М-да… По всей вероятности, Ричард действительно был гомосексуалистом, но таким скрытным, что отец и не подозревал об этой стороне его жизни. А вот когда он завел отношения с особой женского пола, тот всерьез заволновался.

— Но, простите, преподобный отец, сейчас огромное количество молодых людей живут вместе, не оформляя брак.

— Я не так оторван от реальности, как может показаться, мистер Скаддер, и сей факт не отрицаю, хотя и не могу с ним мириться.

— Судя по тому, что я только что услышал, вы не просто не можете с этим мириться.

— Да, вы правы, есть кое-что еще.

— Что же?

— Я абсолютно убежден, что Венди Хэннифорд была порождением зла.

Я почувствовал первые признаки начинающейся головной боли и принялся растирать виски кончиками пальцев.

— Отец девушки просил меня помочь обрисовать портрет своей дочери. Вы считаете ее порождением зла. Что конкретно вы имеете в виду?

— Она была гораздо старше Ричарда. Она совратила невинного и принудила его к неестественным отношениям.

— Ну, всего-то на три или четыре года постарше.

— Да, я знаю, вы правы, если придерживаться общепринятой хронологии. Что же касается житейской искушенности — их разделяла целая вечность. Девица была аморальной; иными словами — Венди Хэннифорд была порочной извращенкой.

— Скажите, вы когда-нибудь встречались с ней?

— Да, — ответил пастор. Из его груди вырвался тяжелый вздох, но ему удалось побороть свои чувства. — Это случилось только однажды, и должен сказать, одного раза мне вполне хватило.

— Когда вы виделись?

— Сейчас трудно припомнить точно. Кажется, весной. В апреле или мае.

— Ричард привел девушку сюда?

— Нет, что вы! Ричарду хватило ума не приводить эту особу в святую обитель! Я сам отправился в квартиру, где они… проживали. Поехал туда специально, чтобы встретиться с ней и поговорить, поэтому выбрал такое время, когда сын был занят на работе.

— И увиделись с Венди.

— Да.

— А зачем, кстати, вам было с ней встречаться?

— Я хотел, чтобы она оставила в покое моего сына. Зачем же еще?

— И она отказалась?

— Да, мистер Скаддер, она наотрез отказалась. — Вэндерпол откинулся в кресле и прикрыл глаза. — Ох, слышали бы вы выражения, которыми пользовалась эта девица! Она насмехалась надо мной, язвила, оскорбляла… Она… Нет, не могу вспоминать, мистер Скаддер. В общем, она ясно дала понять, что не намерена отступаться от Ричарда и что ее вполне устраивает их совместное проживание. Ничего более неприятного, чем встреча с этой особой, у меня не было в жизни.

— Значит, больше вы ее не видели?

— Нет, ни разу. С Ричардом встречался несколько раз по различным поводам, но, естественно, не в той квартире. Я пытался поговорить с ним об этой женщине, но — увы! — ничего не достиг. Он полностью попал под ее влияние. Секс, это орудие дьявола, дает женщинам определенного сорта неограниченную власть над впечатлительными, влюбчивыми юношами. Мужчина слаб, мистер Скаддер, и часто, очень часто он бессилен перед всемогущими чарами женской греховности.

Священник тяжело перевел дыхание; я видел, как трудно давался ему рассказ.

— Справиться с зовом плоти очень нелегко… И в конце концов собственная греховная натура этой особы ее же и погубила. Она наложила на Ричарда плотское заклятие, а в результате оно обратилось против нее самой.

— Послушать вас, так она была просто ведьмой!

Тонкие губы тронула едва уловимая улыбка.

— Ведьмой, говорите? В сущности, так оно и есть. В прежние времена ее непременно обвинили бы в колдовстве и предали сожжению на костре. Сейчас же стало модным разглагольствовать о всяческих неврозах и психических отклонениях. А вот прежде прямо говорили о ведьмах и одержимых дьяволом. Иногда я задумываюсь: действительно ли мы такие просвещенные, какими хотим выглядеть, и что хорошего дает такая просвещенность. По всей вероятности, ничего.

— А что же она дает?

— Простите, я вас не понял.

— Я спросил, есть ли что-нибудь положительное в наше время?

— А, теперь понятно! — Вэндерпол снял очки и устроил их на колене. Раньше я не мог разобрать цвет его глаз, теперь же увидел — светло-голубые, с золотистыми искорками. — Вы не веруете в Бога, мистер Скаддер. В этом, вероятно, и кроется причина вашего цинизма.

— Может быть, вы правы.

— Отвечаю на ваш вопрос. Господь всех нас любит, и эта великая и жертвенная любовь несет в мир добро. К пониманию этой истины непременно придут все — если не в этой жизни, то потом, когда настанет время предстать перед Всевышним.

Лучше бы увидеть добро еще при жизни, подумал я. И спросил, был ли Ричи верующим.

— Последнее время он испытывал некоторые сомнения. Ричард так ушел в процесс осознания самого себя, что у него не осталось времени для осознания Бога.

— Понятно.

— А потом, на моего сына наложила заклятие Венди Хэннифорд. Не смотрите на меня так — я выбираю слова обдуманно и утверждаю: Ричард в буквальном смысле пал жертвой ее заклятия.

— А каким он был раньше?

— Очень хорошим мальчиком, чутким, внимательным, обаятельным.

— У вас никогда не было с ним проблем?

— Никаких. — Он снова водрузил на нос очки. — Знаете, мистер Скаддер, я все время виню себя.

— За что?

— За все. Как это там поется в песенке? «Дети сапожника ходят босыми», да? Замечательная сентенция, как раз подходит к моему случаю. Должно быть, я слишком много времени уделял своей пастве и почти совсем не занимался единственным сыном. Я ведь воспитывал его один. Когда-то мне думалось, что все будет очень просто, а на самом деле…

— А мать Ричарда?

— Я потерял жену почти пятнадцать лет назад.

— Простите, я не знал.

— Это было тяжелым испытанием и для меня, и для Ричарда. Теперь, по прошествии времени, я понимаю, что мне следовало жениться вторично, но тогда… я не смог. Нанял в дом экономку и решил, что мои обязанности перед прихожанами будут способствовать воспитанию ребенка, дадут мне больше возможности бывать с ним, чем любому другому вдовцу. Мне казалось, что этого вполне достаточно.

— Сейчас вы уже так не думаете?

— Не знаю. Я часто размышляю о том, что мы не можем по своей воле сделать что-то, чтобы изменить нашу судьбу, — она не в наших руках. — На губах Вэндерпола промелькнула быстрая улыбка. — Конечно, мистер Скаддер, это удобное объяснение. Или наоборот.

— Да, я вас понимаю.

— А временами мне кажется, что я все-таки должен был что-то предпринять. Ричард был слишком замкнут, погружен в себя, застенчив…

— Когда вы еще жили вместе, он с кем-нибудь встречался?

— Конечно, встречался, у него было много друзей.

— А на свидания он ходил?

— Нет, Ричарда никогда не интересовали девушки — по крайней мере, пока он жил тут, я ничего подобного за ним не замечал. А потом… Потом он попал в сети этой дурной женщины.

— Вас не тревожил тот факт, что Ричард не увлекался девушками?

Этим вопросом я намеревался заставить его задуматься, хотел подтолкнуть его к мысли, что его сын, игнорируя женщин, имел другие влечения. Но даже если мне и удалось достичь цели, пастор ничем этого не показал.

— С чего бы мне тревожиться? — вскинув бровь, спросил он. — Я абсолютно не сомневался, что со временем Ричард непременно повстречает честную, порядочную девушку, которая впоследствии станет его женой и родит прелестных детишек. Поэтому меня совершенно не волновало нежелание Ричарда назначать легкомысленные свидания. Да сами подумайте, мистер Скаддер, причина великого множества бед человеческих лежит в излишней свободе общения людей противоположного пола. Поверьте, мне доводилось на своем веку видеть не только беременных девочек, которым едва стукнуло пятнадцать, но и совсем молодых ребят, страдающих от «дурных» болезней. Едва ли стоит удивляться, что меня несказанно радовало то, что мой сын несколько задержался — в этом смысле — в развитии.

Я снова промолчал, а Вэндерпол задумчиво покивал головой, будто соглашаясь с собственными мыслями.

— И все же, если вдуматься, если бы Ричард… был менее застенчив и невинен, он не попался бы так просто в сети мисс Хэннифорд, не стал бы такой легкой добычей развратницы.

И вновь повисла пауза. Минуты три мы сидели в полной тишине, потом я задал еще несколько ничего не значащих вопросов, ответы на которые меня не особенно интересовали. Вэндерпол еще раз спросил, не желаю ли я выпить чашку кофе. Столь явный намек, что аудиенция затянулась, был понятен даже полному недоумку, к коим я себя не причислял. Посему я начал откланиваться, и он не стал меня задерживать.

Мы прошли в вестибюль. Надевая куртку, я все-таки не удержался и спросил:

— Как я понимаю, вы виделись с Ричардом после убийства. Это так?

— Да.

— Это было в его камере?

— Да, в камере. — Лицо священнослужителя едва уловимо дернулось при воспоминании о последней встрече с сыном. — Свидание было совсем недолгим… Я постарался сделать все, что в моих силах, чтобы успокоить моего мальчика, чтобы он наконец пришел в согласие со своей бессмертной душой. Как видите, я потерпел фиаско. Он… он сам избрал себе меру наказания за то, что совершил…

— Знаете, мне удалось переговорить с адвокатом, которого назначили для защиты вашего сына, — поспешно вставил я. — Его фамилия Топакьян.

— Я не виделся с его защитником, хотя мне это и предлагали. После того как Ричард… расстался с жизнью… встреча с адвокатом, согласитесь, потеряла смысл. Да и не смог бы я с ним разговаривать.

— Да, я вас понимаю, — кивнул я, застегивая молнию на куртке. — Между прочим, по словам Топакьяна, Ричард не мог, как ни старался, вспомнить, что совершил убийство.

— Вот как!..

— Вы с ним на эту тему говорили?

На секунду Вэндерпол замешкался, и мне показалось, что ответа я так и не дождусь, но он вдруг резко тряхнул головой.

— Хорошо, буду откровенен до конца. Какая теперь разница?.. Не исключаю, что он говорил с этим Топакьяном искренне — в тот момент. Может, в ту минуту его мозг был затуманен… — Снова тяжелый, прерывистый вздох. — Не знаю. Лично мне Ричард признался, что убил ее. Сказал, что сам не понимал, что на него нашло, но он ее убил.

— Свои действия он чем-нибудь пояснил? Говорил о побудивших его причинах?

— О причинах? При чем тут какие-то причины, мистер Скаддер? Мне, по крайней мере, и так все ясно.

— Но что же он все-таки вам сказал? Поймите, это важно.

Вэндерпол туманно уставился куда-то поверх моего плеча. Было видно, что он мучительно подбирает нужные слова. Наконец я вновь услышал негромкий голос:

— Ричард сказал, что в какой-то миг вдруг совершенно явственно увидел перед собой ее настоящее лицо. И добавил, что это было похоже на стоп-кадр — на секунду ему явился истинный лик дьявола, на один неуловимый миг, — и он сразу понял, что должен немедленно его уничтожить.

— Вы как будто считаете, что он сделал благое дело?

Он уставился на меня, оцепенев, с вытаращенными глазами.

— Нет! О, нет! — искренне воскликнул он, и лицо скривилось в мучительной гримасе. — Никогда! Ни за что! Ни один человек не имеет права взять на себя функцию Бога. Известно же: «Мне отмщение, и аз воздам». Наше земное существование в руке Господа. Человек не властен в жизни и смерти.

Я уж было нажал на дверную ручку, но все-таки что-то заставило меня помедлить.

— Скажите, пожалуйста, что же вы сказали сыну?

— Да что сказал? О чем было говорить? Вы понимаете мое состояние. Мой сын испросил у меня прощения… — Я близко увидел его голубые глаза, увеличенные толстыми линзами очков, полные слез. — И я благословил его. И призвал его обратиться за прощением к Господу. И надеюсь, что это случилось. Я могу только надеяться на это.

Глава восьмая

Из кровати я выбрался тогда, когда предрассветное небо еще только начинало немного светлеть. Головная боль так и не прошла, а посему я, спотыкаясь и опрокидывая стулья, дошел до ванной комнаты, на ощупь нашел две таблетки аспирина, с омерзением сунул их в рот, запил водой из-под крана и забрался под горячий душ. Это помогло — когда я накрепко растерся махровым полотенцем и надел чистое белье, молоточки в голове практически перестали бить по наковальне.

В мозгу лихорадочно крутились обрывки разговоров, которые я вел накануне. Из Бруклина я вернулся едва живым от дикой головной боли и отчаянной жажды…

Справиться со вторым неудобством мне показалось более насущным. Поэтому я захотел немедленно наведаться в бар Армстронга, но прежде решил позвонить в Лонг-Айленд Аните. Я услышал о том, что мальчики здоровы, а сейчас уже спят, что они с радостью приедут в Нью-Йорк повидаться с папой, можно и с ночевкой, если получится. Пришлось сказать, что я безмерно рад их видеть, но сейчас как раз занят важным делом. «Дети сапожника ходят босыми», — напоследок добавил я. Не уверен, что Анита меня поняла.

У Армстронга Трина как раз готовилась сдавать смену. Я ее перехватил, угостил коктейлем из виски и мятного ликера и немного ввел в курс дела, которым занимался.

— Представляешь, детка, его мать умерла, когда ему было всего шесть или семь лет! Я об этом и не знал…

— А что, Мэт, это так важно?

— Понятия не имею, если честно.

Когда Трина ушла, я заказал себе еще две порции виски. Хотел взять гамбургер, но оказалось, что кухня уже не работает. С горя пришлось взять еще виски. Когда пришел домой, точно не помню. На часы не смотрел.

Итак, я отправился на Рэд-Флэйм, где позавтракал, выпив напоследок изрядное количество кофе. Поразмыслив, не позвонить ли Хэннифорду в его офис, решил, что с этим можно погодить, и отправился на Кристофер-стрит, а там уж прямиком на почту.

Солидного вида служащий объяснил мне, что невостребованная корреспонденция хранится ровно год, после чего адреса заносятся в специальную картотеку, а сами письма сжигаются.

Я, выждав момент, намекнул, что было бы совсем неплохо заглянуть в картотеку, на что он, выпучив глаза, заявил, что вовсе не обязан заниматься чужими делами, что он и без того страшно занят и что со времен Бенджамина Франклина почтовые служащие не выполняли сверхурочных поручений.

Намек я понял и тут же сунул в его ладонь, которой он красноречиво размахивал перед моим лицом, десятидолларовую банкноту. Он мгновенно закрыл рот, лицо его вытянулось от безмерного изумления — то ли от моей догадливости, то ли от величины полученной суммы. Так или иначе, результат был достигнут: он исчез где-то в глубинах служебных помещений и через три минуты явился, держа в руках искомый адрес: Марсия Мэйзл, Восточная Восемьдесят четвертая улица, недалеко от Йорк-авеню.

По указанному адресу я обнаружил высоченное здание с подземным гаражом и вестибюлем, в котором свободно мог разместиться небольшой аэродром. Там был даже водопадик с выложенным галькой дном и растениями из пластика.

В списке жильцов фамилия Мэйзл не значилась, и солидного вида швейцар ничего о таковой не знал. Каким-то чудом мне удалось отыскать управляющего, который сообщил, что интересующая меня дама несколько месяцев назад вышла замуж и уехала. Теперь ее зовут миссис Гералд Тэл. Порывшись в бумагах, он нашел и адрес в Мамаронеке.

В справочной я узнал номер ее телефона и сразу же позвонил. Первые три раза не увенчались успехом — занято, занято, занято. Но я всегда отличался упорством. С четвертого захода в трубке раздался женский голосок.

— Миссис Тэл? — спросил я.

— Да, я слушаю.

— Мое имя Мэтью Скаддер. Мне нужно поговорить с вами о Венди Хэннифорд.

Наступила долгая пауза. Настолько долгая, что у меня возникла мысль, не ошибся ли я номером. Вчера в стенном шкафу в квартире Венди я отыскал пару старых журналов, а на них — имя Марсии Мэйзл. Может, где-то вкралась ошибка? Ведь не исключено, что тот почтовый служащий мог дать адрес какой-нибудь другой Мэйзл, а управляющий — достать не ту карточку.

Она наконец заговорила:

— Что же вы от меня хотите?

— Всего-навсего задать несколько вопросов.

— Почему именно мне?

— Ну, вы же жили вместе с Венди на Бетьюн-стрит.

В трубке послышался сдавленный вздох.

— Это было так давно… — «Давным-давно, — подумал я, — и далеко отсюда, да и девица уже умерла». — С тех пор я не виделась с Венди, даже не уверена, узнала бы ее, встретив на улице.

— Но вы же раньше общались с ней довольно тесно?

— Ну и что с того? Подождите секунду, я возьму сигарету, хорошо? — Я охотно согласился. Отсутствовала она не больше полминуты. — Извините. О том, что произошло с Венди, я узнала из газет… Тот парень, что ее убил, покончил с собой, да?

— Да, это так.

— Тогда я тем более не понимаю, зачем втягивать меня в это дело.

Я уже успел догадаться, что ей очень не хочется быть «втянутой». В который раз пришлось пускаться в объяснения, что Кэйлу Хэннифорду необходимо выяснить, каким образом его дочь провела последние годы жизни. Распинался я довольно долго, а когда смолк, она заявила, что согласна ответить на мои вопросы.

— Спасибо. Итак, вы уехали с Бетьюн-стрит в июне позапрошлого года.

— Ничего себе! Откуда вам известны такие подробности? Хотя, впрочем, не важно. Продолжайте.

— Какова причина, по которой вы решили уехать?

— Просто хотела иметь свой собственный угол.

— Ясно.

— К тому же Восточная Восемьдесят четвертая гораздо ближе к моей работе в Ист-Сайде. Из Виллиджа туда добираться — замучаешься.

— А как случилось, что вы стали жить с Венди?

— Ее квартира была слишком большой для одного человека, а я как раз подыскивала жилье. Вот наши интересы и совпали.

— Однако позднее интересы ваши разошлись.

— Ну, я уже говорила: на работу ездить было страшно далеко, а еще — я люблю побыть одна.

Стало понятно, что она действительно готова ответить на все мои вопросы, лишь бы поскорее от меня отделаться. Жаль, что приходится связываться с ней по телефону — личный контакт куда действеннее. Но уж больно не хотелось тащиться в Мамаронек.

— Так как же так получилось, что вы стали делить с ней квартиру?

— Господи! Я же только что объяснила — ее квартира была слишком большой…

— Я не о том. Она что, дала объявление в газете?

— А, теперь понятно! Нет, никаких объявлений она не давала. Мы с ней просто встретились на улице.

— Вы знали ее раньше?

— Разве вы не успели это выяснить? Надо же, а мне показалось, вы узнали обо мне все. Что ж, приоткрываю завесу: мы с Венди учились в одном колледже. Подругами нас, конечно, нельзя было назвать, но наш колледж был небольшой, и так или иначе мы все между собой общались. А когда случайно встретились на улице, то, конечно же, тут же разговорились.

— Значит, вы вместе учились…

— Ну да, я думала, вам это известно.

— Знаете, миссис Тэл, я думаю, мне лучше всего немедленно приехать к вам и выяснить кое-какие детали. По телефону не поговоришь толком. Хорошо?

— О, нет!

— Я понимаю, что займу у вас некоторое время, но…

Голос в трубке стал напряженным:

— Повторяю, я не хочу, чтобы меня впутывали в это дело. Неужели не ясно? О Господи! Венди умерла, и теперь никто в мире не может ей помочь!

— Миссис Тэл…

— Извините, но я вешаю трубку, — заявила она. И повесила.

Я купил свежий номер газеты, зашел в кафе и выпил чашку кофе. Я дал этой дамочке полчаса, чтобы погадать, легко ли ей удалось от меня отделаться. После чего снова набрал ее номер.

Долгий опыт работы в полиции кое-чему меня научил. Например, что совсем необязательно выяснять, чего боится конкретный человек, вполне достаточно просто знать, что он действительно чего-то боится.

Трубку она сняла после второго звонка. Сначала просто поднесла ее к уху и молча ждала. Я тоже. Тогда она все-таки отозвалась:

— Алло…

— Это Скаддер.

— Послушайте, я не…

— Ну-ка заткнитесь и не будьте идиоткой! Я все равно с вами поговорю. Ясно? Решайте: или мы будем говорить в присутствии вашего мужа, или наедине.

Молчание. Я продолжил:

— А теперь подумайте. Я сажусь в машину и через час появляюсь в Мамаронеке. А еще через час исчезаю — и из этого города, и из вашей жизни. Но это, так сказать, простой способ решения проблемы. Если вам хочется его усложнить, могу устроить встречу в принудительном порядке, хотя и не понимаю, зачем вам это нужно.

— Господи!..

Я дал ей обдумать мои слова. Торопиться некуда — западня расставлена, и ускользнуть она уже не сможет. Так и получилось. Довольно скоро я снова услышал ее голос:

— Через час я не могу. Я пригласила друзей на чашку кофе, они придут с минуты на минуту.

— Тогда вечером?

— Нет-нет, дома будет Джерри. Давайте завтра.

— Хорошо, назначайте время.

— На десять утра я записана к врачу, после этого свободна.

— Я приеду в полдень. Адрес у меня есть.

— Погодите! Я не хочу, чтобы вы являлись ко мне домой.

— Тогда сами назовите место.

— Сейчас, дайте подумать… О Боже! Я совсем не знаю этих мест, мы переехали всего несколько месяцев назад. Сейчас, сейчас… На бульваре Шайлер есть один ресторан, он называется «Кариока». Я могу зайти туда на ланч после визита к доктору.

— Так в полдень?

— Хорошо, но я не знаю точного адреса.

— Ничего, я найду. «Кариока» на бульваре Шайлер.

— Правильно. Простите, но я не запомнила ваше имя.

— Скаддер, Мэтью Скаддер.

— Как я вас узнаю?

Хороший вопрос, подумал я, а вслух сказал, что буду пить кофе в баре.

— Договорились. Надеюсь, мы не разминемся.

— Я тоже.

Мое незаконное вторжение в квартиру Венди прошлой ночью увенчалось не только тем, что я обнаружил журналы с именем Марсии Мэйзл. Дело сильно усложняло то, что приходилось идти наугад, так как я не знал точно, что именно ищу. Совсем по-другому себя чувствуешь, если надо найти что-то конкретное, не волнуясь при этом, что оставишь следы своего пребывания, которое не должно стать достоянием гласности. При легальном обыске, например, спокойно подходишь к книжным полкам, берешь каждую книжку отдельно, пролистываешь и швыряешь в кучу на пол. Если же книги приходится аккуратно ставить на место, обыск растягивается на несколько часов.

В квартире Венди, к счастью, книг оказалось немного, и я решил не тратить на них драгоценное время. То, что мне, видимо, было нужно, хозяева не прятали в укромных уголках, это я нутром чувствовал.

Практически целый час я провел, блуждая по комнатам, — присаживался на стулья, прислонялся к дверным косякам, смотрел в окна — словом, старался всеми порами вжиться в роль обитателей ставшего ныне нежилым дома.

Долгое время я смотрел на огромную, новомодную кровать, где была убита девушка. Окровавленные простыни так и не убрали, да и зачем? Это сделает уборщица. Кровью пропитался даже матрас. Я отковырнул засохший рыжеватый кусочек и постоял с ним в руках, как священник перед причастием.

Потом вошел в ванную комнату, отдернул в сторону занавеску и внимательно осмотрел саму ванну. Видно было, что ванной пользовались. В решетке сливного отверстия застряли волосы, но ничто, абсолютно ничто не говорило о том, что здесь было совершено убийство человека. Как, впрочем, я и ожидал. Все, что было связано с Ричи Вэндерполом, не являлось моделью, развивающейся по прямой.

Обследовав ящичек с медикаментами, я выяснил, что Венди пользовалась противозачаточными средствами. Пилюли лежали в пластиковой коробочке, причем каждая — в своей собственной ячейке, помеченной определенным днем недели. В ячейке, соответствующей четвергу, пилюли не было — подтверждение того, чем занималась Венди в день смерти, она приняла таблетку.

Рядом с пластиковой коробочкой в ящике стояли пузырьки с поливитаминами. Следовательно, делаем вывод: Венди и Ричи хотели жить как можно дольше и заботились о здоровье. Прочитав рецепт, приклеенный к одной из склянок, я узнал, что Ричард временами страдал от сенной лихорадки.

На стеклянной полочке над раковиной выстроился целый ряд разнокалиберных баночек с кремами, несколько сортов дезодорантов; рядом аккуратно лежали две электрические бритвы: маленькая — для удаления волос на ногах и под мышками и обычная — для мужского пользования.

Нашел я и еще кое-какие препараты: секонал (Ричи), шарики «декс» для сжигания жира (Венди) и пузырек с таблетками, по виду напоминающими либриум. Удивительно, подумал я, что ребята при обыске не забрали лекарства. Полицейские часто прикарманивают их, так же, как и мелочь из кошельков убитых.

Секонал и «декс» я забрал с собой.

Полки в шкафу были заполнены одеждой Венди, причем несколько платьев и костюмов имели метку «Блуминдэйл» и «Лорд и Тэйлор». В общей комнате я нашел одежду Ричи. Один шкаф там полностью принадлежал ему; в нем висели рубашки, брюки, куртки, на нижней полке аккуратной стопкой сложено нижнее белье и несколько пар носков.

В той же комнате стояла сложенная складная кушетка. Я приподнял ее и увидел, что она застелена постельным бельем, на котором недавно спали. Опустив матрас, я уселся на кушетку и некоторое время провел в раздумье.

Кухня поражала воображение современным оборудованием, обилием тефлоновых сковородок различных размеров, кастрюль и кастрюлек с прозрачными крышками и набором баночек с тридцатью видами специй, на особой полочке.

Я решил обследовать содержание холодильника. Два замороженных готовых ужина в морозилке, остальное до отказа заполнено натуральными продуктами хорошего качества.

Кухня была просторная, по манхэттенским меркам; посередине стоял круглый дубовый стол, по сторонам — два стула с высокими спинками. Я сел на один из них и попытался представить себя участником уютного семейного завтрака.

Я покинул квартиру, не найдя ничего полезного для себя, Ничего, что надеялся найти. Ни телефонной книжки, ни личных дневников, ни банковских счетов. По-видимому, рассчитывались они наличными.

Сегодня, когда уже минул день, я снова вернулся мыслями к этому жилищу, стараясь совместить свои впечатления с образом Венди, созданным пастором Вэндерполом. Воплощение зла… Но если она привязала к себе парня только при помощи секса, почему в таком случае он спал в другой комнате на раскладной кушетке? И почему их квартира дышала таким домашним уютом, настолько безмятежным, что даже засохшая кровь не портила этого впечатления?..

Глава девятая

В отеле меня ожидало сообщение: сразу после одиннадцати звонил Кэйл Хэннифорд и, не застав меня на месте, просил обязательно разыскать его по оставленному номеру, тому самому, что у меня уже был.

Я поднялся к себе и позвонил. Ответила секретарша: мистер Хэннифорд вышел пообедать, но свяжется со мной, как только вернется. Я сказал, что через час перезвоню сам.

Теперь займемся компанией, давшей рекомендации Венди. Я полистал любимый блокнот и отыскал нужный номер. Может статься, в первый раз меня неправильно соединили? Позвонил — результат тот же. Попробовал связаться с городской справочной, но мне ответили, что такого номера у них нет.

Поразмышляв немного, я набрал специальный номер, известный только полицейским. Услышав женский голос, сказал:

— Патрульный Льюис Пэнкау, Шестой участок. Мне надо проверить номер одного телефона. Там никто не отвечает, а я хотел бы выяснить, на чье он имя.

— Записываю, — отозвалась женщина. — Не вешайте трубку, сейчас поищу.

Прижав трубку плечом к уху, я просидел минут десять. Наконец снова раздался ее голос:

— Линия в порядке, но такого номера больше не существует.

— Не могли бы вы сказать, на кого он был записан раньше?

— Нет, простите, в этом я помочь не могу.

— Неужели у вас нет никакой информации?

— Где-то, может, и есть, но мне не удалось ничего выяснить. Видите ли, ко мне поступают сведения по отключениям, которые произошли сравнительно недавно, а в вашем случае телефон отключили больше года назад. Даже странно, что его до сих пор не отдали другому абоненту.

— Значит, номер аннулирован больше года назад… — задумчиво протянул я.

Я поблагодарил и повесил трубку. И откупорил бутылку виски. За приятным занятием прошло сорок минут. Прикинув, что Хэннифорд уже должен был вернуться в свой офис, я позвонил.

И не ошибся — он действительно вернулся. Услышав мой голос, сообщил, что отыскал интересующие меня открытки. Первая была отправлена из Нью-Йорка четвертого июня, вторая — из Майами шестнадцатого сентября.

— Ну как, Скаддер, это вам о чем-нибудь говорит?

Единственное, о чем мне это говорило, было то, что в начале июня Венди уже была в Нью-Йорке, а в Майами ездила раньше, чем подписала договор о найме квартиры. Вот и все.

— Еще одна загадка, — сказал я. — Открытки сейчас при вас?

— Да, лежат на столе передо мной.

— Вы можете их прочитать?

— Да тут совсем немного… — замялся Хэннифорд. Я выжидающе молчал, и тогда он заговорил вновь: — В общем-то не вижу причины, почему бы и не прочитать. На первой написано: «Милые папа и мамочка! Надеюсь, вы не очень обо мне волнуетесь. У меня все в порядке, я в Нью-Йорке и просто влюбилась в этот огромный город. Учеба в колледже — такая скукотища! Когда приеду к вам, все объясню. Главное — у меня все хорошо. Очень вас люблю. Венди».

— А другая открытка?

— Она еще короче. «Мамуля, папочка! Здорово, правда? Я всегда думала, что во Флориду лучше ездить зимой, а теперь убедилась, что она прекрасна в любое время года. Скоро увидимся. Целую Венди».

Потом Хэннифорд поинтересовался, как продвигается мое расследование. Так как я и сам толком не знал, как оно продвигается, то сказал, что все это время занимаюсь тем, что собираю воедино кусочки разрозненной информации, но пока не знаю, когда смогу предоставить ему окончательный результат моих изысканий.

— Кстати, я тут выяснил, что перед тем, как на сцене появился Вэндерпол, Венди жила вместе с одной девушкой.

— Да? И она тоже промышляла проституцией?

— Пока еще не знаю. По-моему, не похоже, но точно сказать не могу. Они были знакомы по колледжу. Венди когда-нибудь упоминала при вас имя Марсии Мэйзл?

— Мэйзл?.. Да нет.

— А кого-нибудь из ее подружек вы помните?

— Даже не знаю. По-моему, она всех их называла по имени, но сейчас я никого не могу вспомнить.

— Ну хорошо, а фамилия Котрелл вам ничего не говорит?

— Как вы сказали? Котрелл? Нет, впервые слышу. А что, она должна мне о чем-то говорить?

— Когда Венди подписывала контракт о найме квартиры, она сослалась на фирму Котрелла. Я справлялся — сейчас такой фирмы не существует.

— А почему вы считаете, что фамилия Котрелл может быть мне знакома?

— Ничего я не считаю, наугад спросил. Последнее время я постоянно задаю вопросы наугад, мистер Хэннифорд. Вот еще один: скажите, Венди хорошо готовила?

— Венди? Насколько мне известно, она вообще не готовила. Возможно, во время учебы в колледже у нее и развился талант поварихи, но утверждать точно не могу. Когда она жила с нами, все, что ей удавалось изобрести, был шедевр под названием сэндвич с ореховым маслом. А почему вы спрашиваете?

— Сам не знаю.

В это время у Хэннифорда зазвонил второй телефон. Он поинтересовался, есть ли у меня еще вопросы, и я хотел было сказать, что разговор можно окончить, но тут вспомнил, зачем, собственно, звонил.

— Открытки.

— Что — открытки? — спросил он, так и не взяв другую трубку.

— Что там на другой стороне?

— Не понял.

— Ну, это же обычные почтовые открытки, так? Переверните их. Я хочу знать, что у них с другой стороны.

— А, ясно!.. Колонна Гранта. Ну как, Скаддер, полезное сведение?

Явный сарказм в его голосе я проигнорировал.

— Эта из Нью-Йорка. Меня больше интересует та, что из Майами.

— На ней вид отеля.

— Какого именно?

— О Господи! Я и не подумал об этом. Это может быть важно?

— Какого отеля, мистер Хэннифорд?

— «Иден Рок». Это дает вам ниточку?

Ниточку это не дало.

Связавшись с управляющим «Иден Рок», я назвался полицейским из Нью-Йорка, расследующим дело о мошенничестве. Потом попросил покопаться в регистрационных книгах за сентябрь 1970 года. Я прождал у трубки добрых полчаса, пока он рылся в поисках имени Венди Хэннифорд, и услышал наконец, что данная особа у них не останавливалась. Фамилия Котрелл в книгах тоже не значилась.

Что, впрочем, меня не удивило. Совсем необязательно, что существует человек, которого зовут Котрелл, и что этот гипотетический Котрелл возил ее в сентябре в Майами. А если и возил, то подписаться мог любым другим именем. В этом деле все было не просто — ни при жизни Венди, ни в ее убийстве. Чего же ждать, что в Майами так вот вдруг отыщутся ее следы?

Я плеснул в стакан еще немного виски и решил сегодня больше ничего не предпринимать. Чем я, собственно, занимаюсь? Ищу иголку в стоге сена, да еще в полной темноте, на ощупь… Зачем вообще выяснять что-либо о Ричарде? У меня есть конкретный клиент, который платит деньги не за то, чтобы узнать, кем был этот парень и почему ему вдруг вздумалось прирезать его дочь. Его интересует, как она жила после того, как бросила учебу. На это может пролить свет Марсия Мэйзл, и будет это завтра.

А покуда можно отдохнуть. Почитать газетенку, к примеру, выпить виски, на худой конец — посидеть в пивной Армстронга, если осточертеют стены собственного дома.

Все это прекрасно, но не мог я просто сидеть без дела. Допив виски, я сполоснул под краном стакан, надел куртку и вышел из номера. На остановке подождал, пока подойдет нужный автобус, и поехал.

Отправляться в бар, где собираются голубые, в разгар рабочего дня — полный идиотизм. Совсем другое дело — вечером, когда у них начинается настоящая тусовка. Дым коромыслом, все пьют, хлопают друг друга по плечам, обнимаются, милуются. Конечно, если приглядеться, веселье может показаться наигранным; это скорее надрыв, вопль отчаяния, но таков стиль жизни почти всех гомосексуалистов.

Сейчас, в четыре часа дня, да еще в четверг, в баре было тихо, если не считать двух-трех забулдыг, которым некуда больше податься, да бармена за стойкой, на чьем лице лежала печать тяжелого детства, а скорбный взгляд говорил, что надежд на будущее не предвидится.

Я понял, что здесь мне делать нечего, и отправился по другим злачным местам. В клубе на Бэнк-стрит обнаружил единственного посетителя, со скучающим видом гоняющего машинки на игральном автомате, — с длинными осветленными волосами и такими, же усами. На Восточной Десятой улице я наткнулся на шумную компанию накачанных подростков, малюющих стену непотребными надписями, но больше ничего интересного не было.

В конечном счете я обошел полтора десятка «голубых» баров в радиусе ста метров по обе стороны от Бетьюн-стрит.

Единственной фотографией Ричи, которой я обладал, был снимок из газеты, и я непрестанно совал его в нос каждому встречному-поперечному. Узнавали почти все — и это неудивительно: фото растиражировали все средства массовой информации. Убийство было совершено совсем недавно, да еще в прилегающем районе, а педики отнюдь не лишены любопытства, свойственного нормальным людям, и газеты тоже почитывают. Некоторые даже говорили, что сталкивались с Ричардом на улице, но никто не признавался, что видел его у бара. Выяснялось при этом, что все они совершенно случайно заскочили сюда промочить горло, а вообще-то тут не бывают.

В небольшом ресторанчике под названием «Синтия» парень за стойкой узнал меня еще с порога.

— Боже, кого я вижу! Мэтью Скаддер собственной персоной!

— Привет, Кэн.

— Только не говори, что ты переориентировался, Мэт. С меня достаточно того, что ты ушел из своей богадельни. Но если такой человек, как Мэтью Скаддер, стал предпочитать мужчин, значит, я рехнулся.

Ему все еще можно было дать лет двадцать восемь, хотя я знал, что на самом деле ему вдвое больше. Светлые от природы волосы, молодое лицо. Если приглядеться, становились заметны морщинки под глазами, но в остальном это был тот самый Кэн, которого я когда-то сделал своим секретным агентом, закрыв дело о совращении малолетнего.

В сущности, должностного проступка я не совершил. «Малолетнему» было уже семнадцать, и развращен он был куда больше, чем сам Кэн. Но у этого «невинного мальчика» имелся влиятельный папаша, который не поленился подать заявление, застав парочку на месте преступления, и таким образом дело попало ко мне.

— Хорошо выглядишь, — отметил я.

— Выпивка, сигареты и много-много секса. Рецепт даю бесплатно.

— Видел когда-нибудь этого парня? — Я протянул фотографию.

Он бросил на нее взгляд и вернул обратно.

— Хорошенький.

— Узнал его?

— Это тот, что на прошлой неделе прикончил девушку? Да, премерзкая вышла история. Он, что ли?

— Он.

— А ты-то как не него вышел?

— Долгий разговор. Ответь, Кэн, ты его видел раньше?

Он облокотился на стойку и подпер руками голову.

— Что ж, давай побеседуем, если на то дело пошло. У меня ведь потрясающая память: если кого увижу хоть мельком, узнаю и через пять лет.

— Из чего следует, что ты его тоже встречал.

— Ага, встречал, но… жить всем надо, между прочим.

Я выложил на стойку банкноту. Он тут же долил в мою рюмку виски, забрал деньги и сказал:

— Не хочу вводить тебя в заблуждение, Мэтью. Много о нем я не знаю. — Он надолго умолк, потом налил и себе. Сделав глоток, произнес: — Бедняга… Но я его давно не видел.

— Сколько?

— По крайней мере год. — Он потянулся, закинул руки за голову и прикрыл глаза. — А может, и больше. Да, я его помню, такого не просто забыть. Ну о-о-чень хорошенький! И такой молоденький! Знаешь, когда он появился тут впервые, мне даже пришлось попросить его показать удостоверение личности. Он не удивился и сказал, что ему всегда дают меньше лет, чем на самом деле.

— Ему было девятнадцать.

— Да? А выглядел на шестнадцать. Потом он еще несколько недель приходил в наше заведение — едва ли не каждый вечер.

— Как я понял, он был голубым.

— Ну, не девушек же он приходил снимать!

— Может, просто заглядывал на огонек?

— Господи, да о чем ты говоришь? На огонек!.. Не то местечко, знаешь ли. Вот, вспомнил — Ричи его звали. Да, так вот. Спиртным Ричи не увлекался. Закажет водки со льдом, усядется в сторонке и будет сидеть, пока весь лед не растает.

— Да, выгодным посетителем его не назовешь.

— Естественно, но к молодым и интересным ребятам у нас претензий нет. К ним тянутся поклонники, приходят сюда, становятся нашими завсегдатаями. А уж Ричи постоянно уходил отсюда с очередным обожателем.

Тут Кэна позвали с другого конца стойки, и он, извинившись, отошел. Когда, выполнив заказ, вернулся ко мне, я спросил, не провожал ли и он когда-нибудь Ричи домой.

— Мэтью, солнышко, даже если и провожал, какое тебе до этого дело? Неужели ты думаешь, что это событие запало мне в душу на всю оставшуюся жизнь?

— Должно было запасть.

— Черт побери! К твоему сведению, бывают времена, когда меня интересуют не только мальчики. Ой, только не надо задирать брови, тебе это не идет, дорогой. Ну, он, конечно, был очень хорошеньким, и на него можно было запасть, но это совсем не мой тип.

— Разве? А мне кажется, он должен был тебе понравиться.

— Значит, ты меня плохо знаешь, Мэт. Не буду отрицать — иногда я не отказываю себе в маленьких удовольствиях, да и не такой это безумный секрет. Вот только действует на меня не просто молодой, а именно испорченный парень. Понятно?

— Не совсем.

— Ну, знаешь, привлекает эдакий сладкий аромат начинающегося разложения. Это похоже на кисть недозрелого винограда, уже начавшую подгнивать.

— Красиво излагаешь!

— Рад, что ты оценил. Только вот Ричи был другим. У него на лбу было написано, что он невинен. Понимаешь, ты мог стать восьмым парнем, которого он снял за вечер, но все равно было трудно избавиться от мысли, что совращаешь несовершеннолетнего. А этим, мой милый, я больше не балуюсь.

Он долил себе из бутылки. У меня виски еще оставалось. Повертев рюмку в руках, я сказал:

— Ты только что упомянул, что он мог сменить восемь партнеров за вечер. Он что, продавался за деньги?

— Ни в коем случае! В деньгах он не нуждался. И пил совсем чуть-чуть, иногда одну рюмку за весь вечер.

— И все время менял партнеров?

— Да нет, это я так выразился. Один за вечер, не больше. По крайней мере насколько я знаю.

— А почему он вдруг перестал сюда приходить?

— Понятия не имею. Может, появилась аллергия на нас.

— Был у него какой-нибудь постоянный партнер, с которым он являлся к вам?

Кэн покачал головой.

— Ни разу не видел его с одним и тем же парнем дважды. А сюда он наведывался всего недели три. Здесь такое не редкость. Мужчины не терпят постоянства. Особенно молоденькие.

— Когда он перестал тут появляться, он как раз повстречался с Венди Хэннифорд.

— В газетах писали, что он с ней жил, но я как-то не задумывался, когда именно.

— Как ты считаешь, зачем ему понадобилось перебираться жить к женщине?

— Я плохо знал этого парня, Мэт. К тому же я не психоаналитик. Сам-то я пару раз ходил к психиатру, но вслух такие вещи не обсуждаются.

— Ну хорошо. Просто я никак не могу взять в толк, почему вообще гомосексуалист может переехать к женщине.

— Ох, не знаю, не знаю…

— Я серьезно, Кэн.

Бармен забарабанил пальцами по стойке.

— Серьезно? Ладно. Не исключено, что он был бисексуален. Такое часто встречается, особенно в последнее время. Между прочим, и совершенно нормальные люди разок-другой не прочь попробовать себя на голубом поприще, а голубые, в свою очередь, стараются хотя бы немного почувствовать себя гетеросексуальными.

— Больше ничего на ум не приходит?

— Больше ничего. Я обязательно сказал бы тебе все, что думаю, Мэт, если бы знал его получше. Но для меня он был всего лишь очередным посетителем с симпатичным личиком, только и всего.

— Ясно. А был ли кто-нибудь, кто знал его ближе?

— Да кто сейчас может похвастать, что знает кого-то достаточно хорошо? Чужая душа — потемки… Может быть, те, кто забирался с ним в постель, знали его лучше. Я — нет.

— И кто же забирался с ним в постель?

— Не знаю. Я, дорогуша, не имею привычки шпионить за клиентами, понятно? За последние два-три месяца наше милое заведеньице стало пользоваться успехом. Прежние посетители отправились на поиски свежатинки, а к нам валом повалили красавцы, с ног до головы затянутые в кожу, так что забот у меня и без того хватает.

Кэн было нахмурился, но вовремя вспомнил, что излишняя мимика добавляет ненужные морщинки, и снова безмятежно разгладил лоб.

— Признаться, новая публика не очень мне по душе. Все эти рокеры… Не люблю я их. Никогда не знаешь, чего от них ожидать. Еще пришьют за стойкой собственного бара, а я безумно люблю себя — единственного и неповторимого.

— Почему в таком случае не прогнать их к чертовой матери?

— Это уже прямой конфликт, а я их все-таки побаиваюсь.

Я вздохнул и допил виски.

— Значит, решил уйти в кусты. Легкое решение.

— Тебе легко говорить!

— А я бы все-таки посоветовал сходить в Шестой участок и перекинуться парой слов с лейтенантом Эдуардом Келером. Может, удастся уговорить его наведаться сюда с небольшой инспекцией?

— Ты что, шутишь?

— Обдумай мое предложение. Рекомендую подсунуть Келеру в карман доллары. Пятидесяти будет вполне достаточно. Тогда он вместе с бригадой несколько раз навестит вашу забегаловку и разгонит всех этих рокеров в коже. Что, непонятно? Лично против тебя никаких нареканий не будет, никакого риска подвергнуться проверке качества спиртных напитков. Единственное, чем это может грозить, — небольшой спад посещаемости, да и то всего лишь на недельку.

— Да нет, пустой разговор. Те, что сюда приходят, ничего из себя не представляют.

— В таком случае вы вообще ничего бы не потеряли. Не та клиентура, так сказать.

— Странный у тебя все-таки ход мыслей, Мэтью. Но ты, наверное, прав.

— Вот именно.

— Значит, пятидесяти долларов, говоришь, достаточно?

— Что же я, по-твоему, шутки шучу? Когда я еще был на государственной службе, мог бы взять тебя на пушку, но теперь, как ты понимаешь, многое изменилось. Даже размер взяток. Если Келер сочтет сумму недостаточной, даст тебе знать напрямую.

— Это ясно. Будто бы мне не приходилось совать на лапу налоговой инспекции. Да их ребята сюда каждую пятницу являются. А уж во что мне обошлось Рождество, ты и представить не можешь.

— Почему же? Прекрасно представляю.

— Спасибо за чуткость. Давай-ка я угощу тебя виски. Такое я держу только для себя.

Щедрой рукой он плеснул виски в мою рюмку. Посетителей в ресторанчике поприбавилось, поэтому я перегнулся к нему и негромко произнес:

— Ты еще кое в чем мог бы мне помочь.

— Выкладывай.

— Порасспрашивай о Ричарде Вэндерполе. Надеюсь, поговорить со своими тебе не составит труда. Я не жду от тебя, чтобы ты выдавал мне имена тех, кто тут собирается по ночам; меня интересует только то, что представлял собой Ричард. Если поможешь это узнать, я в долгу не останусь.

— Только на многое не рассчитывай.

— Договорились.

Ухоженными пальцами бармен прошелся по белокурым волосам.

— Слушай-ка, Мэт, тебе это действительно важно?

— Да, очень.

От посещения такого количества притонов, где собирались голубые, я несколько обалдел. Выйдя от Кэна, я встряхнулся и сразу же направился к будке телефона-автомата. Нашел в блокноте нужный номер и снял трубку:

— Элейн? Это Мэтью Скаддер.

— О, Мэт! Рада слышать твой голос. Как жизнь?

— Нормально. Не против, если я приеду?

— Что ты! Буду очень рада. Через полчасика, ладно? Я как раз собиралась принять душ.

— Отлично.

Я заглянул в очередной бар, выпил чашку кофе, съел рогалик и стал просматривать «Пост». У вновь избранного мэра возникли трудности со своим заместителем, так как его администрация уличила того в каких-то проступках. Теперь мэр стоит перед дилеммой: либо искать другую кандидатуру, либо стоять на своем и избавиться от администрации.

Граждане продолжают убивать друг друга. Двое полицейских, сменившись с дежурства, зашли в кафе где-то в Вудсайде, чтобы промочить горло. Дело кончилось тем, что они что-то не поделили между собой, и в ход пошло табельное оружие. В итоге один убит, второй в критическом состоянии увезен в больницу.

На крыше многоквартирного дома на Восточной Пятой улице обнаружен труп обнаженного подростка без рук и ног. На груди убийца вырезал крест, конечности не найдены.

Я оставил газету на столе, вышел и поймал такси.

Швейцар в доме, где жила Элейн, подтвердил, что меня ожидают, и проводил к лифту. Дверь Элейн открыла сразу же. На ней были длинные шорты и тонкая зеленая блузка. В ушах посверкивали золотые сережки в виде колец; от волос исходил сильный запах мускусных духов.

Пока она закрывала дверь, я прошел в комнату и повесил куртку на спинку стула. Радостно улыбаясь, она буквально влетела в мои объятия. Последовал затяжной поцелуй.

— Прекрасно выглядишь, Элейн, — сказал я, едва она слегка отодвинулась и принялась с интересом меня рассматривать.

— Спасибо. А ты все такой же — сильный, красивый, уверенный в себе. Как твои дела?

— Хорошо.

Проигрыватель был включен, и в комнате негромко звучала камерная музыка. Когда пластинка кончилась, Элейн подошла к столику, чтобы выбрать новую, а я наблюдал за ней, гадая, виляет ли она бедрами в мою честь или же у нее от природы такая походка. Этот вопрос всегда меня занимал.

В комнате было уютно. Огромный белый ковер, удобная мебель современного дизайна; на стенах несколько небольших картин в абстрактном стиле. Сам я долго жить здесь не смог бы, но время от времени наведываться сюда мне нравилось.

— Выпьешь чего-нибудь?

— Не сейчас.

Она уселась на диван рядом со мной и принялась болтать о каких-то книжках, которые недавно прочитала. Ей всегда удавалось поддерживать светскую беседу.

Мы снова поцеловались. Я погладил ее по упругим бедрам, и в ответ она сладострастно замурлыкала.

— Хочешь заняться любовью, дорогой?

— Конечно.

Спальня была гораздо меньше размером и выдержана в более приглушенных тонах. Элейн включила настольную лампу; мы легли, но мои старания не увенчались успехом. Через пять минут я отодвинулся в сторону.

— Расслабься, милый, отдохни немного.

— Нет, сегодня ничего не получится.

— Это из-за меня?

Я покачал головой.

— Слишком много выпил?

Дело было совсем не в этом — у меня другим была занята голова, но углубляться в объяснения я не стал.

— Может быть.

— Не переживай, это бывает.

Мы оделись. Я как всегда положил на тумбочку тридцать долларов, а она как всегда сделала вид, что не заметила этого.

— Налить тебе что-нибудь?

— Да, самое время выпить. Бурбон у тебя есть?

Бурбона не оказалось, зато было виски. Себе она налила стакан молока, и мы уселись рядышком на диване, попивая свои напитки и слушая тихую музыку. Я и впрямь начал расслабляться.

— Мэт, ты сейчас много работаешь?

— Угу.

— Да, всем приходится работать.

— Угу.

Элейн достала из пачки сигарету, я поднес зажигалку.

— Тебя что-то беспокоит, Мэт.

— Да, ты права.

— Хочешь поделиться?

— Да нет, не стоит.

— Ну и ладненько.

В спальне зазвонил телефон. Элейн быстро поговорила с кем-то, а когда вернулась, я спросил, случалось ли ей подолгу жить с одним и тем же мужчиной.

— Ты имеешь в виду как содержанка? Нет, никогда не жила и жить не буду.

— Ты не поняла. Я хочу знать, был ли у тебя парень, с которым вы долго жили вместе.

— Нет. Парни в таких случаях всегда садятся на шею и становятся обыкновенными нахлебниками.

— Вот как?

— Уж поверь. Мои подружки постоянно твердят: «Ах, он такой милый, мне так нравится, как он смущается, когда я делаю ему подарки». А на деле оказывается, что этот милый сидит без работы, денег у него ни гроша и ей самой приходится платить и за квартиру, и за питание. Девушки очень легко обманываются, но им трудно признаться, что взвалили на себя такую обузу. Со мной такое не случится, уж будь спокоен.

— Рад за тебя.

— Я не могу позволить себе содержать здорового мужика. Деньги мне нужны самой.

— Хочешь купить ранчо в Техасе?

— Зря шутишь. Я собираюсь вложить деньги в жилой дом, буду сдавать квартиры.

— Ты в роли домовладелицы? Это забавно.

— Почему? Мне же необязательно самой встречаться с жильцами и требовать плату. Этим может заниматься специальное агентство.

Одно такое агентство я мог бы ей порекомендовать прямо сейчас.

— Извини, Мэт, я тебя не выпроваживаю, но через сорок минут ко мне должны прийти.

— Да-да, конечно.

— Хочешь еще выпить?

— Спасибо, но мне уже пора.

Она проводила меня до двери. На пороге мы снова поцеловались.

— Я буду тебя ждать, Мэт.

— Береги себя.

— И ты тоже.

С тем мы и расстались.

Глава десятая

Утро пятницы выдалось ясным и морозным. Добравшись до Бродвея, я зашел в известную мне контору и взял напрокат машину, небольшую «шевроле-малибу». Эта марка хороша тем, что сжигает мало бензина.

На удивление быстро удалось доехать до Мамаронека. На автозаправочной станции я решил уточнить, где находится бульвар Шайлер. Молодой заправщик ответа дать не смог, и я обратился к хозяину. Тот подробно объяснил, куда надо ехать, и даже сообщил, в какой части бульвара расположен ресторан «Кариока».

Через двадцать минут я припарковал машину на стоянке возле ресторана. В зал не стал проходить, а заказал за стойкой чашку черного кофе с коньяком.

Отпив несколько глотков, я оглянулся через плечо и увидел остановившуюся между залом и баром девушку с длинными темными волосами, обрамляющими овальное лицо. Одета она была в черные брюки и жемчужного цвета облегающий свитер, подчеркивающий крупный бюст. В правой руке дымилась сигарета, через плечо левой свисала черная кожаная сумка. Вид у нее, как мне показалось, был довольно загнанный.

Я не стал бросаться ей навстречу. Пусть сама подойдет. Она приблизилась. Я медленно поднялся.

— Мистер Скаддер?

— Да, а вы, конечно, миссис Тэл. Здравствуйте. Давайте пересядем за стол, там будет удобнее беседовать.

Народу в обеденном зале было немного, и метрдотель проворно отвел нас к столику в дальнем углу. Сразу же подскочила официантка. Я заказал себе коньяк и спросил, выпьет ли чего-нибудь Марсия Мэйзл.

— Нет, спасибо. Хотя… Почему бы и не выпить?

— Действительно, — согласился я.

Марсия попросила принести ей виски. Когда ее глаза встретились с моими, она на секунду отвела взгляд, но потом снова посмотрела на меня.

— Что-то мне не по себе, — оглядевшись, заявила она. — Неуютное заведение.

— Мне тоже здесь не нравится.

— Идея была ваша. Встречаться с вами я не собиралась, вы просто загнали меня в тупик. Похоже, вам всегда удается заставить людей делать то, чего вам захочется.

— Это точно. А в детстве я отрывал крылья бабочкам.

— Не удивлюсь, если это действительно правда. — Она хотела сурово сдвинуть брови, но вместо этого вдруг улыбнулась: — О Господи, что за ерунда!

— Поверьте, миссис Тэл, я не собираюсь ни во что вас втягивать.

— Очень на это надеюсь.

— Мне всего лишь надо уточнить детали жизни Венди Хэннифорд. Портить вашу жизнь не входит в мои планы.

Официантка поставила перед нами заказанные напитки. Марсия осторожно взяла свою рюмку и принялась так внимательно ее рассматривать, будто ничего похожего раньше не видела. Сделала маленький глоточек, потом отставила рюмку в сторону, выудила из сумки конфету и отправила ее в рот.

Так как я хранил выжидающее молчание, она предложила:

— Если хотите, можете заказать себе что-нибудь перекусить. Я не голодна.

— Я тоже.

— Просто не знаю, с чего начать наш разговор…

Я тоже не знал, с чего начать, поэтому пошел наугад:

— Из того, что мне стало известно, выходит, что у Венди не было никакой работы. Когда вы к ней переехали, она ходила на службу?

— Нет.

— А вам она говорила, что работает?

Марсия кивнула.

— Видите ли, она на это намекала, но как-то туманно, ничего конкретного. Сказать по правде, мне было все равно. Венди меня интересовала лишь с той точки зрения, что у нее была прекрасная квартира, куда она пригласила меня пожить всего за сто долларов в месяц.

— Она сама назначила сумму?

— Сама. Сказала, что плата за квартиру составляет две сотни и мы просто поделим ее пополам. Документ об аренде она никогда не показывала. Меня устраивало, что плачу так мало, ведь вся обстановка принадлежала тоже ей, и я была избавлена от всяческих хлопот. До того я жила в Протестантском общежитии. Знаете такое?

— То, что на Западной Тринадцатой?

— Совершенно верно. Попала туда по рекомендации одной приятельницы. Это — типичное заведение для благородных девиц, там даже комендантский час установлен. И вообще приходилось жить по их расписанию. Комнатка была крохотная, да соседка попалась та еще — ярая протестантка, которая постоянно молилась как заведенная. Никаких посетителей мужского пола, и все такое, сами понимаете. А платила я за все эти прелести столько, сколько просила Венди. Вот я и радовалась, что перебралась к ней. Только позже я узнала, что арендная плата за ее роскошную квартиру была гораздо больше, чем двести долларов в месяц.

— И при этом она нигде не работала.

— Нет.

— А вам не приходило в голову поинтересоваться, откуда она берет деньги?

— Сначала нет. Только постепенно стала замечать, что по утрам она никуда не торопится, а когда все-таки спросила, она призналась, что ушла с предыдущей работы и сейчас подыскивает новую. А еще сказала, что денег у нее достаточно, чтобы не ходить на службу еще несколько месяцев, и чтобы я не волновалась по этому поводу. По ее словам, она все время ходила по разным фирмам, но пока еще ничего не нашла, а я верила. Не проверять же ее, в самом деле?

— Она занималась проституцией?

— Не знаю, можно ли это так назвать…

— Что вы имеете в виду?

— Деньги она получала от мужчин и, как я понимаю, делала это с тех пор, как стала жить на Бетьюн-стрит. А была ли она проституткой, я не знала.

— Как вы это поняли?

— Постепенно.

Я молчал, и Марсия пояснила:

— Ну, скоро все прояснилось. К ней приходило много мужчин — как правило, гораздо старше Венди. И они сразу… отправлялись в спальню. — Она опустила глаза. — Я, естественно, не подглядывала, но не заметить этого было просто невозможно. Понимаете, она занимала спальню, а я жила в общей комнате. Там такая раскладная кушетка…

— Знаю, я побывал в квартире.

— Ну, тогда вы понимаете, о чем я говорю. Чтобы попасть к себе, Венди надо было пройти через общую комнату, поэтому если я была дома, я все видела. Визитеры проводили в ее спальне полчаса-час, а потом выходили — опять-таки мимо меня, — иногда она их провожала, иногда нет.

— Вас это не шокировало?

— Что она занималась с ними сексом? Нет. А почему это должно было меня шокировать?

— Ну… не знаю.

— Я хотела быть взрослой, самостоятельной, почувствовать независимость. Поэтому и стремилась вырваться из общежития. Я и сама не была уже невинной девочкой, а то, что Венди совершенно открыто водила к себе мужчин, позволяло и мне иногда приглашать друзей.

— И вы приглашали?

Щеки Марсии порозовели.

— У меня тогда не было друга.

— Иными словами, вы знали, что Венди не разборчива в связях, однако не были уверены, брала ли она деньги с тех мужчин, которых водила домой.

— Я как-то не задумывалась тогда об этом, но деньги у нее водились постоянно.

— Мужчины были все время разные?

— Трудно сказать… Иногда приходили те, которых я уже видела, а когда я только переехала к ней, она делала так, чтобы я вообще не встречалась с ее… друзьями. Я возвращалась с работы, переодевалась и шла куда-нибудь — в бар или дансинг, а когда возвращалась, они уже уходили.

Под моим пристальным взглядом Марсия снова покраснела и отвела глаза. Что-то тут не так, подумал я, а вслух сказал:

— Но при этом у вас сложилось определенное мнение о мужчинах Венди, не так ли?

— Я не понимаю, о чем вы.

— Было в них что-то, что привлекало ваше внимание?

— Ну… все они в основном были солидного возраста и внешне походили на преуспевающих адвокатов, бизнесменов, и, как мне тогда казалось, большинство из них были женатыми людьми. Не могу объяснить, почему я так решила, просто складывалось такое ощущение.

Я попросил официантку повторить наш заказ, и постепенно язык у Марсии начал развязываться.

Из последующего рассказа я понял, что ей частенько приходилось отвечать на телефонные звонки, когда Венди не было дома, и передавать той какие-то таинственные послания. А однажды заявился какой-то подвыпивший старикан и, узнав, что Венди куда-то ушла, заявил, что Марсия вполне может ее заменить. Ей с трудом удалось выпроводить навязчивого гостя, но ничто ее не наталкивало на мысль, что именно мужчины являлись постоянным источником доходов подруги.

— Тогда я просто думала, что Венди ведет легкомысленный образ жизни, мистер Скаддер. В то время во мне начался какой-то перелом. Я уже говорила, что сама не была синим чулком и проповедницей аскетизма. Мне и в голову не приходило ее осуждать, но… Может, на меня повлияло длительное пребывание в Протестантском общежитии, но мне стало казаться, что с Венди что-то не так.

— В каком смысле?

— В смысле ее поведения. Я считала, что все это может отрицательно сказаться на ее психике, что она потеряет свою индивидуальность. Потому что она, по сути, была очень… невинна.

— Что?! Невинна?

Марсия сделала несколько глотков виски и задумчиво свела брови.

— Даже не знаю, как это объяснить. У нее всегда был такой невинный вид, что сколько бы она ни принимала у себя мужчин, складывалось впечатление, что она все та же чистая девочка, какой была в колледже. — Марсия на мгновение замолчала, потом решительно тряхнула головой. — Так или иначе, мне казалось, что она сама себе вредит и что когда-нибудь может даже пострадать.

— Физически?

— Нет, эмоционально. А в чем-то я все-таки ей завидовала.

— Потому что она была свободна поступать так, как ей хочется?

— Да. Она никогда ни от кого не зависела, делала что хотела и ни в чем не раскаивалась. Иногда так хотелось ей подражать, но у меня все складывалось иначе. — Внезапно она широко ухмыльнулась: — Она вела такую веселую жизнь! А меня все время окружала жуткая рутина. Мальчики, которые назначали мне свидания, были моими одногодками и никогда не имели денег, даже чтобы угостить стаканом пива. А Венди постоянно приглашали в такие шикарные рестораны, как «Барбетта» или «Форум». Получалось, что моя молодость проходит где-то на задворках, и я никак не могла ей немножко не завидовать.

Извинившись, она вышла в дамскую комнату. Пока ее не было, я подозвал официантку и поинтересовался, есть ли у них свежий кофе — не такой, что мне подали в баре. Услыхав утвердительный ответ, попросил принести две чашки.

Я поджидал Марсию и раздумывал, зачем Венди вообще понадобилось приглашать ее к себе, если в деньгах она не нуждалась? И почему не сказала ей прямо, чем зарабатывает на жизнь? Зачем Венди надо было брать с компаньонки эту сотню долларов? Если она занималась тривиальной проституцией, присутствие постороннего человека в доме только мешало, а деньги Марсии ей не были нужны.

Едва официантка поставила на стол две чашки кофе, вернулась Марсия.

— О, спасибо! — воскликнула она. — А то я уже немного опьянела. Чашечка кофе мне не повредит.

— Мне тоже, — отозвался я. — У меня впереди долгое возвращение в Нью-Йорк.

Она вытащила сигарету, и, давая ей прикурить, я спросил, каким образом она узнала, что Венди получает деньги за свои услуги.

— Она сама мне сказала.

— Будьте добры, поподробней.

— Черт побери! — Она с силой выпустила дым через ноздри. — Сказала — и все. Мне бы не хотелось пояснять.

— Марсия, не надо усложнять. В ваших интересах ничего передо мной не утаивать.

— С чего вы это решили?

Ее вопрос я оставил без ответа и задал свой:

— Один из ее поклонников попросту перешел к вам, не так ли?

Глаза ее сверкнули; она на секунду прикрыла веки, потом глубоко затянулась сигаретой.

— Не совсем так, но вы почти попали в точку, — медленно начала она. — Как-то Венди сказала, что к одному ее другу приехал очень важный для него деловой партнер из другого города, и предложила мне разделить их компанию. Когда я отказалась, она стала расписывать, как будет весело, как сначала мы пойдем на какое-то грандиозное шоу, а после поужинаем в шикарном ресторане. В заключение сказала буквально следующее: «Не будь дурой, Марсия. Тебе предоставляется возможность не только прекрасно провести время, но и заработать на этом».

— И какова была ваша реакция?

— Сначала я чуть в обморок не упала. Все встало на свои места: я прозрела. Вот каким путем она «делала деньги». Так я и высказалась, а она в ответ расхохоталась и заявила, что я действительно полная идиотка, что ее дружки — люди состоятельные и понимают, как трудно прожить в огромном городе одинокой девушке, вот и делают соответствующие выводы.

— Как я понимаю, вас должно было насторожить, не называется ли все это проституцией.

— Именно так я и сказала, но она уверила меня, что никогда ничего у них не просит, они сами оставляют ей — когда долларов двадцать, а когда и всю сотню. А так как тот ее знакомый, к которому приехал приятель, накануне положил под подушку пятьдесят долларов, то и дружок его даст мне никак не меньше. Потом предложила подумать, что дурного в том, чтобы плотно и вкусно поужинать, посмотреть шоу, на которое рвутся все девчонки, а взамен провести с милым, достойным джентльменом какие-то полчаса в постели. Она так и выразилась: «с милым, достойным джентльменом».

— Ну, и как же прошла вечеринка?

— А почему вы так уверены, что я согласилась?

— Но вы же согласились, правда?

— В то время я зарабатывала восемьдесят долларов в неделю, и никто не водил меня ни в рестораны, ни в театры на Бродвее.

— Тот вечер вам понравился?

— Нет. Я все время думала только о том, что мне придется лечь с ним в постель. А он был старым.

— Сколько же ему было лет?

— Пятьдесят пять, а может, и все шестьдесят. Я всегда затрудняюсь определить возраст человека по внешнему виду. Знаю одно — для меня он был слишком стар.

— И все-таки вы прошли через это.

— Угадали. Как я могла отказаться? Я ведь дала Венди согласие… Правда, шоу я совсем не помню, просто не смотрела на сцену. — Она помедлила, потом сделала глубокий вдох, как ныряльщик перед броском в воду, и, глядя поверх моего плеча, выпалила: — Да, я переспала с ним! Да, он дал мне за это пятьдесят долларов! Да, я их взяла!

Я сделал глоток кофе.

— Вы не хотите спросить, почему я взяла эти деньги?

— Зачем? Все понятно.

— Во-первых, деньги мне были очень нужны; во-вторых, я хотела ощутить, каково это — быть шлюхой.

— Значит, вы сознавали, что стали шлюхой?

— А как еще назвать то, что между нами произошло? Я переспала с первым встречным и получила за это деньги.

Сказать на это было нечего, и я промолчал. Выждав несколько минут, она резко махнула рукой.

— А, что теперь скрывать? После этого я еще несколько раз принимала у себя мужчин. Не часто — может, раз в неделю. Трудно сказать, почему, но, конечно, не из-за денег. Наверное, ставила своего рода эксперимент. Хотела… разобраться, какая же я на самом деле…

— И к какому выводу пришли?

— Что я значительно консервативней, чем о себе думала. Что мне по душе совсем другая жизнь. Что мне нужно встретить человека, которого я действительно полюблю, выйти за него замуж, рожать детей. В общем, все то, к чему стремится каждая нормальная женщина. И вот когда все это до меня дошло, я поняла, что мне нужно немедленно уехать от Венди.

— И какова была ее реакция?

— Она была просто убита. — Глаза Марсии распахнулись в искреннем изумлении. — Знаете, для меня это было неожиданностью — мы ведь с ней никогда не были особенно близки. По крайней мере мне так казалось. Я не делилась с ней своими мыслями и планами на будущее, и она платила тем же. Конечно, мы много времени проводили вместе, особенно после того, как я тоже стала принимать мужчин, часто болтали, но все больше о ничего не значащих пустяках; и мне всегда казалось, что я ей не нужна. А когда сообщила, что собираюсь переехать, она ужасно расстроилась. Чуть ли не на коленях умоляла меня остаться.

— Да? Интересно.

— Венди стала уверять меня, что возьмет на себя еще большую часть квартирной платы. Тогда-то я и узнала, сколько на самом деле стоило ее жилье. Я не соглашалась, и она разрыдалась еще пуще. Обещала, что мне больше не придется общаться с незнакомыми мужчинами, если я все так близко принимаю к сердцу; что она сама постарается перенести все свидания на дневное время, когда я на работе, чтобы не травмировать меня; что встречаться с мужчинами будет теперь в отелях или еще где-нибудь на стороне. Но все это меня не устраивало: мне было необходимо убраться из жизни, которую она вела, навсегда. Потому что… для меня это было слишком большим соблазном — с моими восемьюдесятью долларами в неделю, которые я зарабатывала в поте лица. Вот что меня пугало — соблазн легкого заработка.

— Итак, вы переехали.

— Да. Венди рыдала, когда я паковала свои пожитки, твердила, что не знает, как будет без меня жить. Тогда я сказала, что она может взять себе другую компаньонку, которая ей лучше подойдет и которую все устроит, а она заявила, что вовсе не хочет такую, которую все устроит, потому что она, Венди, и сама человек не простой. В то время я не поняла, что она хочет сказать.

— А теперь поняли?

— По-моему, поняла. Мне кажется, ей нужен был рядом кто-то с совершенно другим характером, чем у нее, кто будет категорически против того образа жизни, что она вела. Теперь я уверена, что как бы она ни уговаривала меня принять участие в той первой вечеринке, мое согласие сильно ее разочаровало. Вы понимаете?

— Да. Это многое ставит на свои места. — Что-то в рассказе Марсии меня беспокоило, и, порывшись в памяти, я сказал: — Вы упомянули, что она всегда принимала пожилых мужчин. Но вас это не удивляло?

— Да, не удивляло.

— Почему?

— Из-за того, что когда-то произошло в колледже.

— А что там произошло?

Нахмурив брови, Марсия отвернулась. Пришлось повторить вопрос.

— Не хочу никого втягивать в эту историю, — мрачно произнесла она.

— В колледже у нее была связь с кем-то, кто был намного старше ее?

— Ну, вы же помните, я говорила, что мы не очень-то общались в годы учебы…

— То, что случилось, каким-то боком связано с ее бегством из колледжа за несколько месяцев до окончания?

— Не знаю. — Она старательно прятала глаза.

— Марсия, посмотрите на меня, — как можно проникновеннее проговорил я. — Обо всем, что вы хотите от меня утаить, я так или иначе узнаю. Надеюсь, вы это уже поняли. Как бы я ни ценил свое время, съезжу в Индиану, порасспрашиваю людей…

— О, только не это! — вырвалось у нее так громко, что пара за соседним столиком с явным любопытством уставилась на нас.

— Все зависит только от вас. Если поможете мне, никуда я не поеду.

Знала она действительно немного, но из ее сбивчивого рассказа вырисовывалась следующая картина. Незадолго до бегства Венди у них в колледже разыгрался скандал. Каким-то образом стало известно о ее интимных отношениях с профессором, у которого имелись дети ее возраста. Мужик совсем спятил от любви и решил бросить и жену, и детей, в результате чего его супруга наглоталась снотворного и попала в больницу. Там ей сделали промывание и спасли жизнь. А Венди в панике собрала вещички и исчезла.

Безусловно, по всему колледжу поползли всевозможные слухи и сплетни, но в основном говорили, что Венди и раньше бывала замечена в связях с преподавателями, и все как один годились ей в отцы.

— Вообще-то я уверена, что большей частью это наговоры, иначе скандалы начались бы гораздо раньше, — заявила Марсия. — Многие эпизоды ей, конечно, просто приписывали, но что-то за всем этим есть.

— Стало быть, когда вы неожиданно встретились на улице, вы уже прекрасно знали о наклонностях школьной подруги?

— Я уже говорила: я не моралистка. Я и не думала ее осуждать. Тогда мне казалось — если ей нравится все время менять мужчин, пусть живет как хочет. — Марсия сосредоточенно взглянула на меня. — Теперь мне так не кажется.

— Что преподавал этот профессор?

— Историю искусств. Но учтите, я не назову вам его имени. Я считаю, он здесь ни при чем. А если вам так важно, как его зовут, ищите сами. Не сомневаюсь, вам это удастся. Но от меня вы ничего не узнаете.

— Котрелл?

— Нет. С чего вы взяли?

— Она упоминала при вас имя Котрелл?

— Да нет же, я его слышу впервые!

— Был ли у Венди кто-нибудь, с кем она встречалась чаще, чем с другими?

— Я таких не знаю, хотя — почему бы и нет? Она могла принимать кого-то более или менее постоянно, когда я уходила на работу.

— Как вы думаете, сколько она зарабатывала подобным образом?

— Мы об этом предпочитали не говорить. Но как мне думается, за один визит обычная плата составляла тридцать долларов. Это в среднем. Она рассказывала, что кое-кто давал и сотню, но не думаю, чтобы такое случалось часто.

— И сколько же получалось в неделю?

— Честно, не знаю! Я не занималась подсчетами. Ночью Венди принимала мужчин по три-четыре раза в неделю, но только одного за ночь. Днем — тоже, но меня при этом не бывало, поэтому точно сказать не могу. Вечерами она часто ходила на свидания; но они тоже не всегда заканчивались постелью. Кое-кто узнавал номер ее телефона от друзей, приглашал в ресторан, она не отказывала, но если человек был не в ее вкусе, она ссылалась на головную боль и возвращалась домой. Как бы это сказать? Венди не стремилась скопить миллион.

— Понятно. В неделю она получала — приблизительно, конечно, — несколько сотен долларов. Так?

— Ну, наверное. По сравнению с моей зарплатой это было целое состояние, но если задуматься, не такая уж огромная сумма денег. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Не совсем.

— Она не гналась за легкой наживой в прямом смысле слова. Ее можно было назвать «беспечным ездоком», ловцом удачи. — Марсия густо покраснела и добавила: — По-моему, она получала удовольствие от того, что делала, — от общения с мужчинами, от красивой жизни. Это ее пьянило как вино.

От разговора с Марсией я получил больше, чем ожидал.

Пожалуй, пора закругляться, решил я. Всегда надо вовремя остановиться, но человеком движет надежда неожиданно узнать что-то новенькое.

Конечно, можно съездить в Индиану и там накопать что-нибудь еще, можно найти там людей, которые вспомнили бы о Венди Хэннифорд, но стоило ли терять время? Мог бы я получить новые сведения, проливающие свет на жизнь Венди, как этого хотел ее отец?

Я сделал знак официантке. Она стала выписывать счет, а я, коли уж вспомнил о Хэннифорде, спросил Марсию, часто ли ее подруга говорила о своих родителях.

— Иногда она вспоминала отца.

— И что же она о нем рассказывала?

— Ничего. Просто говорила, что хотела бы лучше его знать.

— А что, ей казалось, что она плохо знает собственного отца?

— Естественно! Он же умер еще до ее рождения, так откуда же ей было его знать?

— А… я-то думал, что она имела в виду отчима.

— О, нет, об отчиме Венди никогда не упоминала. Только разок сказала вскользь, что надо бы им написать, чтобы они там не волновались. Я потом спросила, написала ли она домой, и она повторила, что надо это сделать в ближайшее время. Из чего я поняла, что она всячески тянула с письмом.

Я кивнул:

— Так оно и было. Хорошо, так что она рассказывала о своем отце?

— Точно не помню, но мне кажется, он был ее идеалом, даже идолом. Помню, как-то мы заговорили о Вьетнаме, и она сказала, что какой бы ни была эта война — хорошей ли, плохой, — но воюют там прекрасные люди. И грустно добавила, что ее отец погиб в Корее. А однажды заметила, что если бы отец был жив, то все в ее жизни было бы по-другому.

— В каком смысле?

— Она не стала уточнять.

Глава одиннадцатая

Приехав на Бродвей, я вернул машину в контору проката, зашел в закусочную и за сандвичем и куском яблочного пирога стал просматривать заветный блокнот, чтобы хоть как-то привести в порядок полученную информацию.

Итак, Венди Хэннифорд. Ее интересовали мужчины зрелого возраста, и если всерьез задуматься о причине, то корень этой страсти кроется в глубокой, невостребованной любви к отцу, которого она никогда не видела. В колледже это ее стремление реализовалось в отношениях с преподавателями.

Потом один из них увлекся слишком сильно, и тут все завертелось, ей пришлось удирать из школы, и вот она оказалась в Нью-Йорке, предоставленная самой себе.

А уж в Нью-Йорке благополучных, солидных мужчин хоть пруд пруди. Кто-то из них возил ее отдыхать в Майами. Он же — а может, и кто другой — снабдил рекомендацией, чтобы она смогла снять шикарную квартиру. Словом, у нее не было недостатка в ухажерах, которые водили ее в рестораны, оплачивали такси и подсовывали тридцать или пятьдесят долларов под подушку.

В сущности, компаньонка как таковая ей была не нужна. Она уговорила Марсию Мэйзл переехать к ней и брала с нее небольшую часть арендной платы только для того, чтобы та была рядом, по одной простой причине — той же самой, по которой субсидировала и Ричарда. И причина эта теперь ясна.

Бедняжке было очень одиноко в этом мире — один на один с призраком обожаемого отца. Мужчины менялись один за другим, но, проведя с ней какое-то время, непременно возвращались в тепло и уют собственного дома, к женам и детям, а она оставалась одна. Ей был нужен в этой квартире кто-то, кто не стал бы тащить ее в кровать, кто просто мог бы составить компанию. Марсия сказала, что Венди была разочарована, когда она согласилась пойти с ней на вечеринку. Почему? Да все очень просто: с этого момента Венди приобрела компаньонку в ночных развлечениях, но одновременно потеряла подругу по той, прежней жизни, где она еще была настолько невинна, что налет этой невинности, по словам той же Марсии, сохранила, даже став проституткой.

Потом на сцене появился Ричи. Робкий, застенчивый, скрытный юноша с гомосексуальными наклонностями; Ричи создал в доме уют и готовил вкусные блюда, ничего не требуя взамен, он даже спал в соседней комнате на раскладной кушетке. В свою очередь, и Венди дала ему возможность обрести дом. В их общении не было сексуального вызова, напряженности. И, съехавшись с Венди, Ричи перестал появляться в «голубых» барах.

Картина понемногу вырисовывалась. Удовлетворенный, я расплатился по счету и отправился вниз по Бродвею к своему отелю. По дороге ко мне пристал какой-то нищий оборванец с заплывшими слезящимися глазками и настойчиво потребовал имеющуюся у меня наличность. Может, я и дал бы ему пару центов, если бы от него так не воняло. Оттеснив попрошайку плечом, я проследовал дальше, с интересом прислушиваясь к доносящимся сзади вычурным ругательствам, часть из которых решил взять на вооружение.

Чтобы не терять впустую время, по пути к дому я принялся обдумывать, чем заняться теперь. Ну, можно слетать в Индиану, порыскать там по злополучному колледжу, разыскать подружек Венди, а заодно и того профессора, при этом не имеет значения, оставили ли его преподавать после нашумевшего скандала или выгнали взашей. Уж я бы его расколол! Мог бы еще пообщаться с другими учителями, которые спали с ней, со студентами.

Но что мне все это даст? Я же не нанялся писать ее биографию в конце концов! Кэйл Хэннифорд просил меня выяснить внутреннюю суть его дочери, в чем я, по-моему, и так уже преуспел. Вряд ли в Индиане я узнаю больше о том, кем была его дочка и как она пришла к этому.

Все верно, если бы не одна закавыка. Если вдуматься, Хэннифорд при желании и сам был в состоянии провести такое расследование, но вместо этого обратился ко мне, выложив немалую сумму. Конечно, можно считать, что я ее честно отработал; можно прямо сейчас позвонить ему и поведать все, что узнал о ее жизни. Но существовали один-два вопроса, которые мне не давали покоя; осталось несколько белых пятен в этой истории, и я не мог оставить их без внимания.

Винсент оказался на месте, за стойкой портье. В свое время он задал мне хлопот; здорово пришлось тогда повозиться. И он до сих пор никак не мог понять, как я к нему отношусь. На Рождество я одарил его десяткой, чтобы показать, что не держу зла, однако мое появление по-прежнему заставляло его трепетать. Вот и сейчас он весь как-то согнулся и подал мне ключ вместе с клочком бумаги, на котором корявым почерком было написано, что мне звонил Кэн. Там же был номер телефона, по которому можно его разыскать.

Поднявшись к себе, я сразу же позвонил.

— А, Мэтью!.. — лениво протянул он. — Приятно слышать твой голос.

— Что случилось? У тебя проблемы?

— Ну, какие там проблемы! Мы люди маленькие. Сижу вот дома, сам себе устроил выходной. Иначе пришлось бы торчать в участке, а у меня скулы сводит при одном воспоминании о тюремной камере.

— Что-то я тебя не понимаю, дружище.

— Я неясно выражаюсь? Хорошо, буду изъясняться без намеков. Я последовал-таки твоему мудрому совету и переговорил с милейшим лейтенантом Келером. «Синтию» сегодня вечером посетит усиленный наряд полиции. Знаешь поговорку: «Кто предупрежден — тот вооружен»? Вот я и уговорил сменщика постоять за стойкой вместо меня.

— Надеюсь, ты сказал ему…

— За кого ты меня принимаешь? Он, естественно, в курсе, что его заметут вместе с остальными, но тут же выпустят за отсутствием каких-либо претензий. А еще он знает, что за эту небольшую услугу на днях станет богаче на пятьдесят зеленых. Что до меня, так я бы не согласился и за пятьсот, если бы пришлось просидеть в камере даже пять минут, но каждому свое, как говорится в другом изречении. Тебе нравится мое красноречие, Мэт?

— Я его оценил.

— Чудненько! Должен сказать, твой лейтенант оказался на редкость сговорчив, только вот вместо предложенных пятидесяти долларов запросил сотню. Я не стал торговаться.

— И правильно сделал.

— Так я и подумал. А еще подумал, что ты не будешь против того, что при разговоре я упомянул твое имя.

— И тут ты прав.

— Я решил, что это придаст мне определенный вес в его глазах. А раз так, то в ближайшее время заходи ко мне, я тебя угощу. Если невтерпеж, могу это сделать прямо сейчас.

— Ты что-то раскопал о Ричарде Вэндерполе? Я правильно понял твои иносказания?

— Ты просто молодец! Я специально наведался в одно местечко, где обслуживают с ночи и до утра; оно на Хьюстон-стрит. Знаешь?

— Впервые слышу.

— А зря! Там премилая обстановка.

— Что тебе удалось выяснить, Кэн?

— Ах, какие мы нетерпеливые! Мне удалось найти трех джентльменов, которые без труда припомнили, что приводили к себе хорошенького, ясноглазого мальчика на чашку горячего шоколада с бисквитами. Каждый по отдельности, я имею в виду. Были там еще два-три мужика, которые наверняка тоже с ним общались на этот предмет, но сейчас предпочли сослаться на плохую память.

Так вот, я оказался прав: Ричи не гонялся за легкой наживой. Он не просил денег ни у одного из тех троих, даже отказывался, чтобы они платили за такси. Что, согласись, великолепно характеризует малыша, правда?

— Правда. Что дальше?

— Дальше они поделились своими впечатлениями о Ричи, а это может действительно тебя заинтересовать.

— Выкладывай, я весь внимание.

— По их словам, Ричард не отличался особой сексуальностью.

— Господи, это еще что? Будь добр, Кэн, поясни.

— С удовольствием. — В трубке раздался протяжный вздох. — В деле — сам понимаешь, каком, — наш красавчик не был очень искушен. Дело даже не столько в нервах, хотя он и отличался излишней нервозностью и впечатлительностью. Просто он чувствовал себя не в своей тарелке, когда надо было расслабиться и получать наслаждение, так сказать. Он не стремился к интимной близости, хотя и шел на это. Не терпел, когда его брали за руку или гладили по волосам. В общем, у всех троих сложилось впечатление, что он не получал особого удовольствия от секса.

— Хм, интересно…

— Я знал, что ты так скажешь. Словом, он всегда торопился поскорее уйти и наотрез отказывался даже от чашечки кофе напоследок. И на повторные встречи не соглашался, даже разговаривать и то не хотел. Такая вот история.

— А эти трое…

— Я же сказал — никаких имен. У меня, видишь ли, свой кодекс чести.

— Да я не о том. Мне просто интересно, были ли они определенного типа.

— В каком смысле?

— Я об их возрасте. Как я полагаю, все они были примерно одних лет, да?

— Более или менее…

— В районе пятидесяти?

— Откуда ты знаешь?

— Просто выстрел в небо.

— Да нет, выстрел-то как раз в самое яблочко. Я бы им дал от пятидесяти до шестидесяти. Да и выглядят они на свои годы, бедняжки. Вот что значит не заботиться о своей внешности!

— Так, все совпадает.

— Это ты о чем?

— Слишком долго объяснять.

— Хочешь сказать: «Отстань с расспросами, педераст»? Ничего, я не в обиде. Мне всегда приятно оказать тебе маленькую услугу, Мэтью. А вникать в суть дела мне и самому ни к чему. Я вовсе не собираюсь рассказывать своим внучатам занимательные истории, сидя у камина.

Глава двенадцатая

Эдди Келера на месте не оказалось. Я попросил, чтобы он мне перезвонил, спустился вниз и купил свежую газету в киоске. Я успел прочитать две страницы, когда зазвонил телефон.

Настороженным голосом Эдди поблагодарил меня за то, что я прислал к нему Кэна. Я не стал вдаваться в подробности насчет общей суммы, запрошенной им, и Эдди заметно повеселел.

Чтобы совсем успокоить его, я сказал:

— Ты можешь оказать мне ответную услугу. Посади кого-нибудь на телефон: мне надо кое-что выяснить. Сам понимаешь, у меня на это уйдет гораздо больше времени.

Я продиктовал ему задание и нужную мне фамилию. Келер совсем успокоился — выполнить мою просьбу ему как офицеру полиции не составляло никакого труда. Он тут же пообещал все сделать, а я, в свою очередь, заверил, что никуда не буду отлучаться. Чтобы убить время, я улегся на кровать и принялся дальше изучать газету.

Звонок раздался часом позже. Корпорация «Котрелл инк» располагалась в Клейнханс-билдинг и занималась выпуском экономического бюллетеня по биржевому курсу. Прекратила существование со смертью владельца, коим оказался Арнольд Ф. Леверет, а в иной мир он отошел два с половиной года назад.

Поблагодарив Эдди, я положил трубку. Итак, я гонялся за фантомом. Мне не удавалось сесть на хвост Котреллу, потому что никакого Котрелла не существовало и в помине. Стоило, вероятно, призадуматься, какую роль в жизни Венди играл этот Леверет, однако выяснять это придется окольным путем, так как пообщаться с самим Леверетом теперь можно только через медиума.

Делать нечего — пришлось снова связываться с «Иден Рок». Услышав мой голос, управляющий воскликнул, что помнит меня и будет рад услужить. Я попросил отыскать в регистрационной книге имя Леверета. На сей раз он не заставил себя ждать, так как уже знал, за какой год искать. Да, радостно сообщил он после минутной паузы, мистер и миссис Леверет останавливались в их отеле. Прибыли четырнадцатого сентября, уехали двадцатого.

Теперь я точно знал имя одного мужчины из прошлого Венди. Если у Леверета оставалась вдова, можно было бы кое-что ей порассказать, но мне это было ни к чему. Однако полученные сведения избавили меня от дальнейших поисков по линии «Котрелл». Поскольку во Флориду ее возил Леверет, а Котрелл не человек, а название корпорации. Вычеркиваем из памяти эту фамилию.

Я отправился в любимый бар Армстронга и уселся за стойку. Денек выдался утомительный, а поездка в Мамаронек и обратно совсем выбила меня из колеи. Следовательно, надо расслабиться и отдохнуть за рюмкой виски и чашкой кофе, а потом вернуться к себе и пораньше лечь спать.

Но не тут-то было. После двух рюмок, выпитых залпом, у меня появилась одна мыслишка, и, как я ни старался отвязаться от нее, она не давала мне покоя. Что-то меня подталкивало: сделай это, потрать еще немного времени.

Как выяснилось, время я потратил не впустую.

На Девятой улице я поймал такси и на протяжении всего пути до конечного пункта назначения был вынужден выслушивать разглагольствования чересчур словоохотливого водителя. Закончил он отборной бранью в адрес нефтяных компаний, поднявших цену на бензин. Причем умудрился подвести довольно неожиданную базу: оказывается, во всем виноваты сионисты, которые стремятся таким образом заставить Соединенные Штаты войти в союз с Израилем и выступить против арабских территорий, богатых нефтью. С целью их захвата, разумеется. И с этим, по его мнению, связано убийство Кеннеди. Я не стал уточнять, какого именно из двух Кеннеди он имел в виду.

— Вот такая моя теория, — заявил таксист. — А вы как думаете?

— Ну… ничего вроде… — неуверенно протянул я.

— В ней есть разумное зерно, правда?

— Э-э… Я как-то не задумывался об этом.

— Ага, конечно, не задумывались. Вам все равно, вы остаетесь равнодушны. Все вокруг равнодушны, кого ни возьми. У людей нынче нет собственного мнения. Вот поэтому наша страна и катится в тартарары!

— По-моему, все не так плохо… — промямлил я в ответ.

К счастью, мы подкатили к библиотеке на углу Сорок второй и Пятой. Я расплатился с разговорчивым таксистом, прошел между двумя каменными львами к парадному входу и поднялся в зал микрофильмов. Уточнив по записи в блокноте дату смерти Арнольда Ф. Леверета, заполнил бланк заказа и протянул его девушке с печальными глазами, одетой в старые джинсы и клетчатую ковбойку. Взамен через несколько минут получил бобину с пленкой.

Я вставил ее в сканнер и приступил к просмотру. Когда видишь оттиски со старых газет, практически невозможно не отвлекаться от главной цели, ради которой пришел. Волей-неволей начинаешь вчитываться в очерки о событиях давно минувших дней, теряя, таким образом, драгоценное время. Зная это, я сконцентрировался на интересующем меня некрологе.

Смерти Арнольда Филипа Леверета уделялось несколько абзацев. Умер он в своем доме в Порт-Вашингтон от сердечного приступа, оставив безутешную вдову и троих детей. Получил хорошее образование; работал для некоторых известных биржевых маклеров, прежде чем основал собственный бюллетень «Еженедельный обзор Котрелла». Смерть настигла его, когда ему было пятьдесят восемь, и это подтверждало то, в чем я и так уже не сомневался.

Чудная все-таки вещь — человеческий мозг! Сам не знаю, как это получилось; может, во время чтения некролога я боковым зрением увидел другую заметку и она отпечаталась в памяти. Так или иначе, уже выйдя на улицу, я поспешно вернулся и заказал индекс «Таймс» за 1959 год. В этом году Леверет начал печатать свой «Обзор», может быть, это послужило толчком.

Я медленно водил пальцем по колонкам и наконец удовлетворенно крякнул. На это я даже не надеялся — в 1959 году умерла миссис Мартин Вэндерпол!

В индексе было всего несколько строчек. Жена священника, приход которого находится где-то на задворках Бруклина. И все. Только когда я заказал подшивку «Таймс» за этот год, стало ясно, почему я не нашел в индексе никаких подробностей.

Миссис Мартин Вэндерпол, урожденная мисс Фрэнсис Элизабет Хегерман, покончила жизнь самоубийством. Перерезала себе вены и была найдена мертвой в ванне своим единственным сыном по имени Ричард. Это произошло в ванной комнате дома приходского священника Первой реформистской церкви на Бэй-Ридж.

Сначала я вознамерился посетить бар Армстронга, но по здравому размышлению решил, что сейчас это место мало соответствовало тому настроению, в котором я находился после посещения библиотеки.

А настроение мое было более чем мрачным.

Свернув на Коламбус-авеню, я проинспектировал несколько десятков небольших баров, в каждом из них пропуская по стаканчику. Однако нервы это не успокоило, наоборот — выходя из дверей очередной забегаловки, я становился все воинственнее. Между тем на город спускалась ночь.

Сам не знаю, что руководило мной в этих метаниях по злачным местам и чего я искал, переходя с одной улицы на другую. Такое со мной уже не раз бывало. Человеку иногда необходимо выпустить пар.

То, что мне было нужно, я нашел в районе Восьмидесятых улиц. Заскочив в очередное заведение с ирландским названием и испаноязычной публикой, я раскачивающейся походочкой, свойственной морякам и пьяницам, отправился дальше в поисках приключений. И поиски наконец завершились успехом.

В темной подворотне метрах в пяти от меня мелькнула неясная тень. Я радостно пошел навстречу. Когда в руках появившегося человека мелькнул нож, я понял: вот тот, кто мне нужен. А тот еще не подозревал, на кого нарвался.

— Эй ты, гони деньги, да побыстрей! — рявкнул незнакомец.

На обыкновенного воришку-наркомана не похож. Те, как правило, залезают в квартиры, если точно знают, что хозяев нет дома, и забирают аппаратуру и всякую мелочь, за которую можно выручить необходимую на дозу сумму. И уж, во всяком случае, не носят при себе ножи. Если какой-нибудь начинающий наркоман и прихватит с собой перочинный ножик, так только для того, чтобы показать дружкам, какой он крутой.

Парень подошел почти вплотную и поиграл ножом перед моим носом. Огромный тесак, каким пользуются мясники в лавках, — с деревянной рукояткой и пятнадцатисантиметровым лезвием, блестевшим в свете луны.

— Ну-ну, полегче, приятель, — сказал я.

— Пошевеливайся! — скривив рот, заорал он. — Выворачивай карманы, гад! А не то чикну.

— Сейчас, сейчас, только убери свой нож. Я становлюсь нервным, когда мне угрожают.

На вид ему было около двадцати, лицо в шрамах и рытвинах от прыщей. Я полез рукой в карман куртки, легко согнулся, крутанулся на правой пятке и резко ударил его в грудь левой ногой. Нож вылетел из его руки и, описав в воздухе широкую дугу, упал позади него.

И тут он совершил роковую ошибку. Надо было сразу броситься на меня или же пуститься наутек, одно из двух. Он же сделал третье, и это решило исход поединка, — повернулся ко мне спиной и кинулся к ножу.

Ему удалось пробежать метра два. Настигнув его одним прыжком, я схватил за плечо, развернул к себе и ребром ладони саданул по основанию носа. Он хрюкнул и прижал ладони к лицу, а я трижды резко и коротко ударил его в живот. Когда противник согнулся в три погибели, я сомкнул пальцы на его затылке и хряснул лицом о свое колено.

Он остался в согнутом положении, задумчиво раскачиваясь из стороны в сторону, и, казалось, не мог решить, упасть или выпрямиться. Я устал ждать, пока он сделает выбор, и распрямил его сам, ударив снизу вверх по подбородку. Может, чуть-чуть не рассчитал силу: постояв секунду, он рухнул навзничь.

В правом кармане джинсов я обнаружил пухлую пачку банкнот. Двести долларов! Да, по всему видно, что он не молочка вышел прикупить для оголодавшего братишки. Я оставил ему одну бумажку на билет на подземку, а остальные забрал. Он наблюдал за моими манипуляциями с таким видом, будто не верил, что с ним могло произойти подобное.

Опустившись на одно колено, я приблизил к нему лицо и увидел вытаращенные глаза, полные испуга. Наконец-то он узнал, что такое страх. Я сказал:

— Теперь слушай меня, подонок. В Нью-Йорке много темных переулков, и ты выбрал один из них. Засел тут и угрожаешь своим тесаком одиноким прохожим, да? Скольких ты обобрал сегодня? Думаешь, ты такой крутой и тебе все сойдет с рук? Нет, тварь, на сей раз ты ошибся, не на того нарвался. Теперь надолго запомнишь, что такое боль.

Пусть на своей шкуре испытает, что приходится чувствовать людям, которым он приставляет к горлу нож.

Я подобрал тесак и на ходу бросил его в канализационное отверстие. После чего вышел на Бродвей и сел в такси, велев везти меня в отель.

Глава тринадцатая

Ночь я провел отвратительно, ворочаясь с боку на бок.

Как только вернулся в свой отель, сразу же разделся и залез под одеяло. Плотно закрыв глаза, погрузился в ту вязкую темноту, когда толком не знаешь, спишь ты или бодрствуешь. Словно какая-то часть моего сознания отделилась и со стороны наблюдала за моими снами, оценивая их подобно пресытившемуся критику на премьере. Проснувшись в очередной раз, я понял, что больше не засну, да и сонливость, надо сказать, как рукой сняло.

Ванны в номере не было, поэтому я отвернул кран с горячей водой и стоял под душем, пока не выветрились остатки хмеля и усталости. Через какое-то время, когда уже стало невмочь терпеть льющийся на плечи кипяток, я включил ледяную воду. Не уверен, полезна ли такая встряска для человеческого организма. Может быть, так поступали древние спартанцы.

Насухо растеревшись, я облачился в чистую одежду, уселся на кровать и взял телефонную книгу. В справочной мне сообщили, что самолет отправляется по интересующему меня рейсу в пять сорок пять утра из Ла-Гуардиа. Я позвонил в аэропорт и выяснил, что в пункт назначения самолет прибудет в семь с чем-то. Тогда я заказал на свое имя билет туда и обратно, причем графу обратного вылета попросил оставить свободной.

Недалеко от отеля я нашел ночной ресторанчик и с аппетитом проглотил порцию густого, наваристого супа из говядины, яичницу с беконом и запил все это несколькими чашками крепчайшего черного кофе.

Около пяти утра я сел в такси и приказал везти меня в аэропорт.

В Олбани оказалась промежуточная посадка, и стало понятно, почему полет такой долгий. Кто-то из пассажиров сошел, кто-то занял их места, и через двадцать минут мы снова приготовились подняться в воздух. Капитан через внутреннюю радиосвязь предупредил, что взлет будет практически вертикальным, так как мы вышли из графика.

— Пристегните ремни, — мило улыбаясь, сказала стюардесса. — Примите меры предосторожности. Желаю вам приятного полета и удачного дня.

Будьте осторожны.

Раньше этого никто не говорил, но пару лет назад фраза стала расхожей, словно люди внезапно осознали, в каком шатком мире все мы живем.

Я тяжело вздохнул, так как не был уверен, что сегодняшний день выдастся удачным и тем более приятным.

Аэропорт, где приземлился наш самолет, находился в окрестностях Ютики, поэтому когда я добрался до города, было уже около восьми часов. В офис Хэннифорда я позвонил около двенадцати, но к телефону никто не подошел. Тогда я набрал его домашний номер.

Трубку взяла жена. Я представился, она тоже назвалась, а потом осторожно спросила:

— Скажите, мистер Скаддер, вам уже удалось что-нибудь выяснить о нашей Венди?

— Как вам сказать!.. Без дела сидеть не приходится.

— Да-да, я понимаю. Сейчас позову Кэйла.

Когда он подошел к телефону, я сообщил, что хотел бы срочно с ним увидеться.

— Вот оно что… — протянул Хэннифорд. — Обнаружили что-нибудь, о чем не хотите говорить по телефону?

— Что-то вроде того.

— Ясно. Вы не могли бы сами прилететь в Ютику, Скаддер? У меня полно неотложных дел, и поездка в Нью-Йорк меня бы сильно отвлекла. А вы бы могли вылететь сегодня сразу после полудня. Тут всего-то час лету, если без пересадки.

— Я в курсе, мистер Хэннифорд. Дело в том, что я говорю с вами из Ютики.

— Вот как!

— Я нахожусь в аптеке Рекселла, что на углу улицы Джефферсона. Вас не затруднит заехать за мной? Тогда мы могли бы вместе отправиться в ваш офис.

— О, конечно! Минут через пятнадцать буду.

— Жду вас. До встречи.

«Линкольн» Хэннифорда я узнал издалека и к тому времени, как он притормозил у аптеки, успел пересечь улицу, чтобы ему не пришлось разворачиваться. Хэннифорд открыл для меня дверцу, и я забрался на переднее сиденье.

Если, конечно, у них в семье не было заведено привычки сразу после утренней ванны переодеваться в парадную одежду, то он облачился специально для меня в превосходного покроя строгий синий костюм в едва заметную полоску.

— Что же вы не предупредили заранее о своем приезде? Я мог бы встретить вас в аэропорту. К чему лишние хлопоты?

— Ну что вы, какие тут хлопоты! Мне хотелось познакомиться с городом.

— Хороший городок. Может быть, слишком тихий по нью-йоркским стандартам, но иногда неплохо отдохнуть от суеты, вы не находите?

— Да, конечно.

— Вам приходилось бывать здесь, Скаддер?

— Всего однажды, но мне было не до осмотра местных достопримечательностей. Тогда вашим детективам удалось схватить одного типа, за которым мы давно охотились, и я приехал за ним сюда, чтобы доставить его в Нью-Йорк. Это было не самое приятное путешествие.

— Надеюсь, сегодня полет прошел нормально?

— Да, благодарю.

Хэннифорд буквально изнывал от любопытства, что же меня привело в Ютику — так неожиданно для него; но он был слишком хорошо воспитан, чтобы задавать вопросы в машине. Есть неписаное правило: никогда не обсуждать дела за ленчем, пока не подали кофе. Так и тут — он понимал, что главный разговор должен состояться не ранее, чем мы доберемся до его конторы.

Фармацевтическая компания Хэннифорда располагалась на западной окраине города, и он повел «линкольн» через центр, по пути показывая мне какие-то колонны и фонтаны. Я старательно делал вид, что все это мне безумно интересно. Наконец мы прибыли на место.

В фирме сегодня был выходной, и возле здания стояло всего два грузовика, чьи водители, по всей видимости, пошли перекусить в кафе напротив. Хэннифорд припарковал машину и провел меня в свой офис. Там он включил верхний свет, пригласил меня сесть в кресло, а сам удобно устроился за огромным письменным столом орехового дерева и, вздохнув полной грудью, произнес:

— Итак, Скаддер, я вас внимательно слушаю.

Странно, но я совсем не чувствовал усталости, хотя и должен был валиться с ног после бессонной ночи, всей этой беготни, стрессов и того количества алкоголя, что принял на грудь. Не могу сказать, что ощущал особый прилив бодрости, нет, — просто был в полной норме.

— Я приехал, чтобы дать вам отчет о проделанной работе. Теперь я знаю о вашей дочери все, что вам требуется. Мог бы, конечно, потратить еще немного собственного времени и ваших денег на поиски дополнительных сведений, но не вижу в этом никакого проку.

— Быстро же вы со всем этим справились.

Он произнес эти слова ничего не выражающим тоном, и я отметил это. Что у него на уме? Восхищается моими способностями или раздражен тем, что мне потребовалось всего пять дней, чтобы отработать две тысячи долларов?

— Не так уж быстро, мистер Хэннифорд, расследование было весьма интенсивным. Вряд ли оно заняло бы столько времени, если бы вы все рассказали с самого начала. Возможно, правда, тогда моя задача была бы легче.

— Простите, я вас не совсем понимаю.

— Попробую объяснить. При нашей первой встрече вы ознакомили меня с теми фактами, с которыми, как вам казалось, меня было необходимо ознакомить. И только. Если бы у меня было задание выяснить что-нибудь конкретное, этого действительно было бы достаточно. Однако вы хотели понять истинную причину ее поступков, а для этой цели дополнительная информация была мне нужна с самого начала.

Хэннифорд пришел в замешательство; брови его поползли вверх над очками, лоб наморщился. Он не отрывал от меня выжидающий взгляд, и я продолжил:

— Объясняя причину, по которой не сообщил заранее о приезде в Ютику, я покривил душой. На самом деле я прилетел сюда на рассвете и пять часов провел в поисках того, что вы, мистер Хэннифорд, утаили от меня пять дней назад.

— В поисках?.. В каких поисках?

— Пришлось немного покататься по городу. Например, посетить отделение регистрации смертности и рождаемости местного муниципалитета, редакцию приложения к «Таймс», полицейский участок…

— Я не нанимал вас для того, чтобы вы тут всем задавали вопросы!

— Не надо так, мистер Хэннифорд, вы меня не нанимали, вы меня упросили. Итак, дата вашей свадьбы вам хорошо известна. Я выяснил, что на тот момент и у вас, и у вашей супруги это был первый брак.

Он промолчал, только медленным движением снял очки и положил их на стол перед собой.

— Почему вы скрыли, что Венди была незаконнорожденным ребенком?

— Зачем вам было об этом знать? Даже Венди об этом не подозревала.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

— А я, признаться, нет. Хорошо, последуем дальше. При высадке наших войск в Инчхоне погибли два морских пехотинца из Ютики. Один из этих двоих был негром, а вот имя второго — Роберт Блор, и у него тут осталась вдова. Скажите, отцом Венди был этот Блор?

— Да.

— Я не хочу бередить прошлое, мистер Хэннифорд, но мне думается, что Венди знала, что она незаконнорожденная. Хотя, быть может, это не так и важно.

Посидев минуту в полном молчании, Хэннифорд тяжело поднялся и подошел к окну. Я проследил за ним, размышляя, могла ли девушка действительно догадаться об обстоятельствах своего рождения. Сто против одного, что могла. Она сотворила себе кумир из отцовского образа и как могла старалась найти его воплощение в мужчинах, с которыми встречалась. По всему выходило, что ее не устраивали рассказы матери и отчима и она отыскала нужные сведения, пользуясь другими источниками.

Некоторое время Хэннифорд постоял у окна, потом наконец повернулся и задумчиво посмотрел на меня.

— Возможно, вы и правы, мне следовало рассказать вам об этом, — медленно произнес он. — Но у меня и в мыслях не было что-то намеренно от вас скрывать. Когда мы с вами встретились, я как-то не придавал значения тому, что Венди не рождена в браке. Это настолько отошло в прошлое, что мне не пришло в голову упомянуть об этом.

— Понимаю.

Он вернулся на прежнее место и опустился в кресло.

— Вы говорили, что хотите отчитаться о проделанной работе. Я вас слушаю.

Я решил начать с ее жизни в Индиане. Не углубляясь в детали, чтобы не ранить его сердце, я рассказал о том, что во время учебы в колледже Венди совсем не интересовалась своими сверстниками, зато охотно вступала в связь с преподавателями. Связи эти были достаточно мимолетны. Все, кроме одной, когда любовник настолько ею увлекся, что решил оставить жену, а та, в свою очередь, в отчаянии пыталась покончить с собой.

— Не знаю, был ли ее порыв до конца искренен или таким образом она хотела вернуть мужа в семью, но, так или иначе, разразился грандиозный скандал. Именно поэтому за несколько месяцев до выпускного вечера Венди пришлось спасаться бегством.

— Да, после такого остаться там она не могла.

— Конечно. И теперь становится ясным, почему ее исчезновение не больно взволновало администрацию колледжа: они прекрасно знали, что вызвало ее побег. Помнится, вы сказали, что они связались с вами и сообщили о самом факте. Но не предприняли никаких шагов к поискам. Не проинформировать вас они не имели права, но раскрывать истинные причины не намеревались, а уж тем более разыскивать виновницу скандала.

— Это понятно, — согласился Хэннифорд, мрачно кивнув головой.

— Итак, ваша дочь отправилась в Нью-Йорк, где опять начала встречаться со зрелыми мужчинами. Один из них и возил ее в Майами понежиться на прекрасных пляжах.

— Вы узнали его имя?

— Естественно. Я мог бы его назвать, но лишняя информация вам ни к чему: этот человек умер несколько лет назад. Он, по-видимому, играл большую роль в жизни Венди, потому что разрешил ей пользоваться его фирмой при найме квартиры и, когда клерк устроил обычную в таких случаях проверку, дал заведомо ложные сведения о том, что девушка действительно работает в его конторе.

— Так это он оплачивал квартиру Венди?

— Возможно, даже наверняка. Ответ на этот вопрос мог дать он сам, однако теперь, увы, это невозможно. Я со своей стороны хочу добавить, что у Венди он не был единственным, пока они поддерживали отношения.

— Вот как!.. Значит, кроме него, она встречалась с другими? Одновременно?

— Скорее всего. Я делаю такой вывод потому, что у этого человека была семья и жили они в предместье Нью-Йорка, из чего следует, что он не мог уделять любовнице достаточно много времени. Да и сама Венди не была склонна привязываться к какому-то определенному мужчине, так как была слишком напугана трагическими последствиями своей связи с тем профессором из Индианы.

— Итак, она постоянно меняла партнеров. Я правильно вас понял?

— Да.

— И получала с них деньги за услуги?

— Да.

— Это ваше предположение или вы знаете точно?

— Я знаю это точно.

И я рассказал о разговоре с Марсией и о том, каким образом та поняла, как Венди зарабатывает на жизнь. О том, что сама Марсия тоже успела попробовать себя на этом поприще, я предпочел умолчать.

Голова Хэннифорда склонилась, плечи уныло поникли.

— Выходит, репортеры не врали — она действительно была проституткой…

— Это как посмотреть.

— Что вы имеете в виду? — Он метнул на меня изумленный взгляд. — Это как беременность: она либо есть, либо ее нет.

— С этим трудно спорить, но, согласитесь, все зависит от человека. Одни поступают честно, другие — нет.

— Мне всегда казалось, что понятие «честность» однозначно. По крайней мере я привык так думать.

— Должно быть, вы правы, но на все можно взглянуть и с другой стороны.

— Даже на проституцию?

— Конечно. Видите ли, мистер Хэннифорд, Венди не ловила клиентов на улице, не выставляла напоказ ножки и не делилась заработком с сутенером.

— В этой роли выступал юный Вэндерпол?

— Нет. О Вэндерполе я скажу немного позже. — Я откинулся на спинку кресла и на секунду прикрыл глаза, стараясь подобрать нужные слова. — Не думаю, что Венди можно назвать проституткой. Она и деньги-то брала не так, как это принято у женщин легкого поведения.

— То есть как это — не так? — спросил Хэннифорд, задирая брови.

— Скажем, очередной партнер приглашал ее отужинать в дорогой ресторан, потом привозил домой, где они отправлялись в постель. А уходя он протягивал ей двадцатку и говорил что-то вроде «Очень хочу сделать тебе какой-нибудь подарок, но ты ведь лучше знаешь, что выбрать. Избавь меня от хлопот, возьми деньги и купи что-нибудь сама». Не исключено, что сперва она отказывалась, а потом просто привыкла, что перед уходом они оставляют на тумбочке некоторую сумму.

— Теперь я понимаю…

— Она не сразу начала принимать у себя незнакомых мужчин, то есть тех, кого она никогда в жизни не видела. Сейчас принято делиться с друзьями телефонами «доступных» девочек. Иногда это делается просто так, но гораздо чаще с целью повысить собственный престиж как героя-любовника. При этом говорится вскользь такая фраза: «Она чудесная девушка, ничего общего с уличными потаскушками. Только сейчас временно оказалась без работы, поэтому подсунь ей немного деньжат при уходе, чтобы малышка не пропала в этом огромном городе»…

Я перевел дыхание и продолжил:

— В один прекрасный день она проснулась и внезапно поняла, что то, чем она занимается, называется проституцией. Беда в том, что к этому моменту она уже привыкла к такой жизни и не находила в ней ничего предосудительного. Насколько мне известно, сама Венди никогда ни у кого не просила денег и не назначала сумму. К тому же больше одного раза за вечер она ни с кем не встречалась, а иногда даже отказывалась от свидания. Если же все-таки отправлялась с ним в ресторан, то потом ссылалась на головную боль или усталость, если мужчина ей не нравился. Из чего следует, что всем этим она занималась не из-за денег.

— А ради удовольствия, вы хотите сказать?

— Я бы так не сказал. Просто Венди себя не осуждала, такая жизнь казалась ей вполне приемлемой. Сами подумайте, она не стала жертвой работорговцев, не была товаром; она могла подыскать пристойную должность в каком-нибудь офисе, могла вернуться домой в Ютику или хотя бы просто позвонить вам и попросить немного денег. Ничего подобного она не сделала.

Поднявшись с кресла, я подошел к его столу. На зеркальной поверхности сего массивного сооружения царил безукоризненный порядок, что, несомненно, делало честь хозяину кабинета. С правой стороны стояли две фотографии в красивых рамочках. Хэннифорд безмолвно наблюдал, как я взял их в руки и принялся изучать. На первой была изображена женщина лет сорока, с неуверенной улыбкой на довольно невыразительном лице. С другой на меня смотрела юная длинноволосая красавица; ее глаза сияли, а ослепительная улыбка годилась для рекламы зубной пасты.

— Когда ее сфотографировали? — поинтересовался я, с трудом отрываясь от карточки.

— На школьном выпускном балу.

— А вашу супругу?

— Что-то не припомню, но уже давно. Лет шесть-семь назад.

— Я бы не сказал, что между матерью и дочкой есть хоть какое-то сходство.

— Вы правы. Венди пошла в отца.

— То есть она похожа на Блора?

— Да, на него. Сам я с ним никогда не встречался, но мне говорили, что Венди — его копия.

Фотографию миссис Хэннифорд я аккуратно поставил на прежнее место, но, прежде чем сделать то же самое со снимком Венди, долгое время смотрел в ее смеющиеся глаза. Трудно было отделаться от ощущения, что мы давно с ней знакомы — слишком многое я узнал об этой девушке за последние несколько дней, слишком глубоко проник в ее интимный внутренний мир.

— Скаддер, — нарушил молчание Хэннифорд, — вы сказали, что она все это делала не из-за денег.

Я кивнул.

— Тогда почему?

Было видно, как старательно Хэннифорд избегает встречаться взглядом с глазами запечатленной на цветной карточке Венди. Когда же это все-таки случилось, он болезненно сморщился.

— Вы многого от меня ждете, — произнес я негромко. — Я не психолог и не психиатр, я всего лишь бывший полицейский.

— Мне это известно, — напомнил он.

— Поэтому я могу только строить гипотезы. Поделюсь ими с вами, если вы настаиваете. Внутреннее чутье подсказывает мне, что во всех этих мужчинах Венди подсознательно видела своего отца, которого ей так недоставало всю жизнь. Ей хотелось почувствовать себя дочкой, а тем, как вы сами понимаете, надо было получить свое. Впрочем, Венди не огорчалась, ведь таков же был и ее обожаемый отец: человек, который случайно переспал с мамой, сделал ей ребенка, а затем отправился в Корею, где и сгинул без следа.

Между Блором и ее «одноразовыми» партнерами существовало еще одно важное сходство — у него тоже имелась семья; и это также было в правилах игры, заставляя выбирать женатых мужчин, в каждом из которых ей чудился незабвенный папочка.

Однако Венди на собственном горьком опыте убедилась, что более устойчивая связь влечет за собой нежелательные последствия. «Папочка» может увлечься ею, и тогда его жена — а в ее представлении — «мамочка», захочет свести счеты с жизнью, а самой Венди придется бежать и скрываться. Отсюда следовало, что всего безопаснее сводить все отношения к деньгам. Тогда и новый знакомый не успеет к ней прикипеть, и «мамочка» не предпримет смертельный шаг, и дочке Венди не придется никуда бежать.

И хотя я, как уже сказал, не психиатр, но если бы я узнал ее так хорошо еще при жизни, мог бы от всей души кое-что посоветовать. У вас есть что-нибудь выпить?

— Простите? — опешил Хэннифорд.

— Есть у вас тут что-нибудь крепкое? Коньяк, виски, ром?

— Ах, это!.. Понятия не имею. По-моему, была какая-то бутылка, но что там — не знаю.

Поразительно! Как можно не знать, есть ли у тебя выпивка?

— Ну так поищите свою бутылку. Разберемся на месте. Что вы застыли? Валяйте ищите.

На его выразительном лице ясно читалось недоумение: да кто я такой, черт побери, чтобы командовать в его собственном кабинете? Потом он, видимо, решил, что при данных обстоятельствах это несущественно, поднялся из-за стола, порылся в застекленном шкафчике и выудил на свет Божий четырехгранную бутыль.

— Виски! — торжественно возвестил он.

— Пойдет.

— Только, боюсь, мне нечем его разбавить.

— Сойдет и неразбавленное, дайте только бутылку и стакан. Если и стакана нет, обойдусь без него.

Стакан он принес из приемной секретаря и с неподдельным интересом, который даже не пытался скрыть, принялся наблюдать, как я наполнил его почти доверху. Отпив большую часть, я поставил стакан на стол, но тут же снова подхватил, опасаясь испачкать отполированную поверхность. Чуткий Хэннифорд тут же достал из ящика листок бумаги, и я использовал его в качестве подставки.

— Послушайте, Скаддер…

— Да?

— Как вы думаете, мог бы профессиональный психиатр помочь ей разобраться в себе?

— Не знаю. Может быть, она даже обращалась к врачу. В квартире мне не удалось обнаружить ничего, что бы об этом говорило, но такое вполне возможно. Меня не покидает ощущение, что она всеми силами пыталась помочь самой себе.

— Тем, что вела подобный образ жизни?

— В каком-то смысле, да. Какой бы развратной ни казалась со стороны ее жизнь, но она была сбалансированной. Чтобы сделать ее еще стабильней, она и пригласила к себе подругу по учебе, а потом — и Вэндерпола. Да и квартирку превратила в уютное гнездышко, обставив ее тщательно подобранной мебелью. Ей хотелось чувствовать себя комфортно в своем доме. Что же касается мужчин, то она понимала, что ей необходимо пройти через этот этап, чтобы навсегда избавиться от мыслей об отце. В какой-то мере она была уверена, что это вот-вот произойдет и ей не понадобится больше искать в них утешение.

Я отхлебнул из стакана. Виски, на мой искушенный вкус, было слегка сладковатым и не очень крепким, но выбирать не приходилось. Сделав еще один глоток, я продолжил:

— Так уж получилось, что о Ричи Вэндерполе я разузнал гораздо больше, чем о Венди. Один тип, которого я о нем расспрашивал, вскользь заметил, что дети священников всегда немного чокнутые. Не знаю, насколько верна эта мысль, но в чем-то готов согласиться: нередко им приходится нелегко. Так случилось и с Ричардом. Его отец — типичный священнослужитель: холодный, подтянутый, суровый. Думаю, он не был в состоянии окружить мальчика теплом и доброжелательностью, в которых тот так нуждался.

Ричи был совсем еще несмышленышем, когда его мать совершила самоубийство. Братьев и сестер у него не было; он влачил одинокое существование в обществе отца и экономки, похожей на музейную мумию. Так что чувства по отношению к родителям определенным образом повлияли и на его психику. Поэтому они с Венди так подходили друг другу.

— Господи, что вы несете! Они подходили друг другу! — негодующе вскрикнул Хэннифорд.

— Я отдаю себе отчет в том, что говорю.

— Да черт бы вас побрал, Скаддер! Ведь он же ее убил! Понимаете — убил!

— И все-таки они как будто нашли друг друга. Они оказались людьми с одними и теми же проблемами и… отклонениями. Она была женщиной, которой он не боялся, а он был мужчиной, которого она не могла воспринимать как отца. Им было легко вместе, у них был общий семейный очаг, оба чувствовали себя в безопасности, которую так давно искали. К тому же их не связывали сексуальные отношения.

— Вы хотите сказать, что они не спали друг с другом?

Я медленно покачал головой.

— Все дело в том, что Ричи был гомосексуалистом. По крайней мере до того, как поселился с Венди. Как мне удалось выяснить, ему это было не совсем по душе, и когда на его горизонте появилась Венди, он смог уйти от прошлой жизни. Ему не нужно было ей доказывать, что он взрослый мужчина, так как она не воспринимала его как любовника. Практически в одно и то же время Ричи перестал посещать злачные места, где собирались голубые, а Венди начала отказываться от ежевечерних походов по ресторанам в обществе солидных отцов семейств, с которыми потом делила постель.

Я не зря спрашивал вас, любила ли Венди готовить. Дело в том, что у нее была оборудованная всем необходимым кухня, а холодильник я нашел полным всевозможной провизии. Узнав, что она не отличалась кулинарными наклонностями, я понял, что кухня была вотчиной Ричарда и что каждый вечер он готовил вкуснейшие ужины на двоих.

Я только что говорил вам, мистер Хэннифорд, что Венди была близка к полному духовному излечению. Так вот, мне думается, что незадолго до трагической развязки отношения между Венди и Ричардом из чисто платонических стали превращаться в более земные, что неминуемо должно было произойти, когда двое красивых молодых людей, у которых так много общего, живут вместе. Венди наверняка прервала бы все связи с незнакомыми мужчинами и начала бы работать. Иногда в мыслях я захожу еще дальше и тогда вижу, какая из них вышла бы прекрасная пара, ведь в конце концов все могло закончиться женитьбой.

— Ну, это уже из области фантазий!..

— Конечно.

— Послушать вас, так они были влюблены друг в друга.

— Я этого не говорил, однако совершенно ясно, что они питали друг к другу симпатию, которая легко могла перерасти в любовь.

Хэннифорд взял со стола очки, водрузил их на нос и тут же снял снова. Я плеснул в стакан еще виски и сделал небольшой глоток. Долгое время он молча разглядывал свои руки, мельком посматривая на фотографии на столе. Наконец поднял на меня глаза и спросил:

— Тогда почему же он ее убил? У вас и на это имеется ответ?

— Нет. — Я покачал головой. — Теперь на это никто не ответит. Сам Ричи вообще не мог припомнить, что совершил такое. В его воспаленном мозгу оно связывалось с отрывочными воспоминаниями о смерти матери. Так или иначе, вас интересует совсем не это.

— Любопытно, что же?

— Вам нужно выяснить степень вашей собственной вины в том, что случилось с Венди.

С полуоткрывшимся ртом он безмолвно уставился на меня.

— Когда вы последний раз виделись с дочерью, между вами что-то произошло. Не хотите рассказать, что именно?

Рассказать, как и можно было предположить, желанием он не горел, поэтому начал издалека, произнося банальные фразы о том, каким она была очаровательным ребенком и как нежно он ее любил. Но долго крепиться у него не было сил.

— Сейчас трудно припомнить точно, когда это случилось, но Венди тогда было лет восемь-девять. В тот день она по обыкновению забралась ко мне на колени, и мы стали обниматься, тискаться, целоваться. Ничего особенного, все как всегда, но… она так ерзала, что…

Он на минуту замолк, а я с нетерпением ждал продолжения.

— Понимаете, у меня на руках сидит милейшее существо, целует меня в щеки и губы и все время елозит на моих коленях, чтобы удобнее устроиться. Ну, я и…

— Не стесняйтесь, мистер Хэннифорд, — подбодрил его я.

— Я почувствовал возбуждение, понимаете, физическое возбуждение!

— Это вполне может случиться.

— Разве? — Лицо его закаменело, глаза подернулись влагой. — Все это было так омерзительно, что я себя буквально возненавидел и даже вспоминать о случившемся не мог без содрогания. Я же любил девочку как собственное дитя, никогда и в самом страшном сне не мог себе представить, что…

— Я не эксперт в данной области, мистер Хэннифорд, но, по-моему, это обычная вещь, просто физиологическая реакция. У некоторых возникает эрекция даже от езды в автобусе.

— Нет, это было совсем другое чувство.

— Возможно, спорить не берусь.

— Уж поверьте мне на слово, Скаддер. Я ужаснулся тому, что со мной творилось, а когда представил, к чему все это могло привести, в тот же день принял окончательное решение. — Он опустил глаза и вновь принялся рассматривать сцепленные на столе пальцы. — Я отстранился от Венди, свел к минимуму наше общение и, уж естественно, положил конец поцелуям и тисканьям на диване. В общем, сделал все, чтобы подобное больше никогда не повторилось.

Собравшись с силами, Хэннифорд вперил в меня тяжелый взгляд:

— Ведь вы это подозревали, Скаддер?

— Да, ошибся я в немногом. Мне представлялось, что вы зашли дальше.

— Хорошего же вы обо мне мнения! Я же не животное!

— Знали бы вы, что подчас творят люди, не говорили бы так. Ну, хорошо, так что случилось, когда вы в последний раз виделись с Венди?

— Я никому в жизни об этом не говорил, почему же должен раскрывать душу перед вами?

— Вас никто не заставляет раскрывать душу, мистер Хэннифорд, вам это нужно самому.

— Может быть, вы правы. — Он тяжело вздохнул. — Венди тогда приехала на каникулы из своего колледжа. Все было как всегда, но я чувствовал, что в ней самой что-то изменилось. После вашего рассказа я могу предположить, что к тому времени она уже начала встречаться со своими преподавателями.

— Да, так оно и было.

— Однажды она вернулась домой очень поздно. Вечером сказала, что идет на какую-то вечеринку, и исчезла на несколько часов. — Вспоминая события той ночи, он прикрыл глаза, потом глухо продолжил: — Когда она пришла, я еще не спал. Мне и в голову не приходило специально поджидать ее возвращения, просто я купил интересную книгу и намеревался ее почитать на сон грядущий. Когда она появилась на пороге кабинета, было два часа ночи. Венди была пьяна. Не то чтобы валилась с ног, но выпила, видимо, порядочно.

Такой… я ее еще никогда не видел, но то, что последовало дальше, совершенно выбило меня из колеи. Она сделала мне… недвусмысленное предложение.

— Какое?

— Ну, предложила отправиться в ее спальню и заняться любовью. Она говорила непристойности, цеплялась за меня.

— И что же вы?

— Залепил ей пощечину, разумеется.

— Понятно.

— Я сказал ей, что она пьяна. Велел немедленно подняться к себе и лечь в постель. По-моему, пощечина ее отрезвила, ибо на ее лицо вдруг набежала какая-то тень, она повернулась и без единого слова вышла из кабинета. Потом послышались шаги по лестнице. Признаюсь, я совершенно не знал, что делать. Первой мыслью было подняться вслед за ней, успокоить, сказать, что все в порядке, что я не сержусь и что нам просто следует забыть об этом недоразумении, но ничего этого так и не сделал. Просидел в кабинете еще часа два, тупо уставившись в книгу. — Он снова посмотрел на меня. — А утром мы встретились за завтраком и дружно сделали вид, будто ничего и не было.

Я допил виски. После его рассказа все недостающие ячейки были заполнены.

— С тех пор я все время мучаюсь. Я ведь не поднялся к ней в спальню потому, что она вела себя омерзительно. Мне было противно. Но… скажу как на духу — я опять почувствовал необычайное возбуждение.

Я понимающе кивнул.

— Самое страшное, Скаддер, — это то, что в ту минуту я за себя не отвечал. И если бы поднялся вслед за ней…

— Ничего бы не случилось, — закончил я.

— Откуда вы знаете?

— В каждом человеке есть темная сторона, но с катушек срываются лишь те, кто не дает себе в этом отчета. Вы же чувствовали свою ответственность, понимали, что может случиться непоправимое, а значит, владели ситуацией.

— Да, возможно…

В последний раз хорошенько все обдумав, я проговорил:

— Вам больше не следует казниться чувством вины. В том, что творилось с Венди, вы совершенно ни при чем, механизм был пущен значительно раньше. С раннего детства Венди кокетничала с вами, привлекала к себе внимание. И даже то, что она крутилась на ваших коленях, прижималась и тискала вас, — она это делала преднамеренно, хотя тогда, может быть, и сама этого не понимала. Тут смешалось и подсознательное соперничество с матерью, и стремление найти в вас собственного отца, который, как ей казалось, прячется в каждом привлекательном мужчине. С мужской частью преподавательского состава в колледже она играла в те же игры. Кстати, учителям частенько приходится сталкиваться с чрезмерным обожанием своих учениц. А у Венди это получалось лучше, чем у остальных.

— Забавно… — ни с того ни с сего заявил Хэннифорд.

— Что забавно? — слегка обалдев, спросил я.

— Раньше вы говорили о Венди как о жертве, а теперь…

— В каждом из нас уживаются жертва и злодей.

По дороге в аэропорт мы почти не разговаривали. Хэннифорд казался более спокойным, лицо его разгладилось и стало почти умиротворенным. Я тоже был доволен результатами беседы. Если бы он раскрылся перед духовником или психоаналитиком, они, возможно, помогли бы ему больше, чем я. Но так уж получилось, что мне пришлось взять на себя их миссию.

Когда мы уже подъезжали, я сказал:

— Как бы там ни было, мне хочется, чтобы вы помнили то, о чем я вам говорил: Венди непременно встала бы на путь истинный. Не знаю, сколько времени бы это заняло, но думаю, не больше года.

— Это опять-таки ваши предположения.

— Да, конечно, доказать я ничего не могу, но чувствую это вполне определенно.

— Но ведь это ужасно. Она могла исправиться…

В здании аэропорта мы распрощались, и я направился к расписанию. Ближайший рейс на Нью-Йорк ожидался через полчаса. Диспетчер проставил в моем обратном билете дату и час вылета, и я повернулся к выходу, чтобы немного размяться после длительного сидения в кабинете и автомобиле. К моему удивлению, от дверей ко мне направлялся Хэннифорд с чеком в руках.

На мой безмолвный вопрос он сказал, что очень доволен проделанной мной работой и что я честно заслужил небольшую премию. Как и в первый раз, он попросил назвать сумму. Я смутился и вознамерился отказаться от всяких премий, но вовремя вспомнил лекцию, которую прочитал юному Льюису Пэнкау. Если тебе предлагают честно заработанные деньги, бери их.

Сумму я так и не смог назвать — от неожиданности предложения, наверное. Хэннифорд что-то черкнул, и я взял протянутый чек.

Только усевшись в удобное кресло в самолете, я развернул бланк. Тысяча долларов! Так до сих пор и не могу понять, почему он выписал такую огромную сумму.

Глава четырнадцатая

В своем номере я снял с полки словарь с перечнем святых и начал листать страницы, пока не наткнулся на статью о Святой Марии Горетти. Родилась она в 1890 году в Италии и в возрасте двенадцати лет попалась на глаза одному молодому человеку. Тот стал домогаться ее любви и пригрозил в случае отказа убить упрямицу. Мария решительно воспротивилась и действительно была им убита — он колол ее кинжалом до тех пор, пока она не скончалась от полученных ран. Мучения Марии продолжались двадцать четыре часа!

Парня заключили в тюрьму; через восемь лет он полностью раскаялся, но был выпущен на свободу только после отбытия всего срока, то есть еще через двадцать семь лет. А на Рождество 1937 года получил причастие вместе с матерью убитой им девушки. С тех пор его часто приводят в пример завзятым сторонникам смертной казни.

Замечательный словарь! Всегда нахожу в нем что-нибудь интересное.

Я отправился перекусить в ресторан отеля, но вскоре обнаружил, что мне совершенно не хочется есть. А потому решил наведаться в свой излюбленный бар Армстронга. Там я уселся за тот же столик в глубине зала, где несколько дней назад и началась вся эта история.

Кэйл Хэннифорд вошел в мою жизнь во вторник, сейчас суббота. Но мне показалось, что прошло гораздо больше времени.

Разумеется, все началось не с нашей встречи с Хэннифордом, а значительно раньше, но вот когда именно? — размышлял я, попеременно отхлебывая то кофе, то коньяк. Трагическая гибель обоих молодых людей была предопределена. Что послужило толчком? Знакомство Венди и Ричарда, а затем проживание под одной крышей? В каком-то смысле это подстегнуло события; если же смотреть в корень, то причина случившегося крылась в смерти Роберта Блора в далекой Корее и в том, что Маргарет Вэндерпол вскрыла себе вены.

А вообще-то все неприятности пошли от прародительницы Евы, подвел я итог своим мыслям. Не надо было ей впутываться в эту историю с яблоками: опасная это штука — познание добра и зла, слишком велико искушение сделать неверный выбор.

— Угостите девушку стаканчиком? — раздалось у меня над ухом.

Я встрепенулся и поднял голову. У моего столика стояла оживленная Трина, на этот раз она не работала; вглядевшись в мое лицо, девушка перестала улыбаться.

— Эй! Ты где-то очень далеко.

— Так, думал кое о чем.

— Предпочитаешь посидеть в одиночестве?

— Как раз наоборот. По-моему, ты только что хотела, чтобы я тебя угостил. Или мне почудилось?

— Отнюдь. Я бы не отказалась немного выпить и поболтать.

Подозвав официанта, я заказал две порции виски с содовой. За легкой болтовней незаметно пролетело сорок минут, во время которых наши стаканы трижды наполнялись снова. Потом Трина протянула через стол руку и провела пальцем по моей щеке.

— Мэт, хочу тебя спросить… — неуверенно начала она.

— Внимательно тебя слушаю.

— Ты мне сегодня не нравишься. У тебя неприятности?

— Я бы так не сказал. Просто день выдался муторный. Пришлось слетать на север и встретиться с одним человеком. Надо признаться, наша беседа не доставила мне особой радости.

— Это связано с тем делом, о котором ты говорил вчера?

— А я тебе что-то говорил? Ну и ну! В общем, ты права: моя поездка была напрямую связана с этим делом.

— Не хочешь поделиться?

— Может, немного позже.

— Договорились.

Я долгим взглядом уставился на двух мальчишек, покупающих у стойки кока-колу, чем ввел их в явное смущение. Напрасно: я их даже не видел.

— Да что с тобой, Мэт?

— Все в порядке. Слушай-ка, Трина, будь осторожна — сейчас на улицах полным-полно всяких бандюг.

Ее рука мягко коснулась моей.

— Спасибо, я учту. Кстати, уже поздно. Не проводишь девушку до дома? Это всего в двух кварталах отсюда.

Она жила на десятом этаже нового дома на Пятьдесят шестой улице.

— У меня осталась кое-какая выпивка, — внезапно заявила Трина, открывая дверь лифта, — а кофе я готовлю значительно лучше Джимми. Можешь считать мои слова приглашением.

— Спасибо, с удовольствием зайду.

Больше всего квартира Трины напоминала студию художника: в ней имелась одна-единственная просторная комната с огромными окнами и миниатюрным альковом, где стояла односпальная кровать.

Трина велела мне повесить куртку и выбрать пластинку, пока она будет варить кофе. Я тут же попросил ее забыть о кофе, и тогда она налила в два высоких стакана виски и, поджав под себя ноги, устроилась на неширокой софе. Я опустился в обитое серым бархатом кресло и огляделся вокруг.

— Мне здесь нравится.

— Приятно слышать, но многое еще предстоит сделать. На стены повешу картины, переставлю мебель, кое-что подкуплю. Но пока это жилище меня вполне устраивает.

— Ты давно здесь живешь?

— С октября. Раньше жила очень далеко отсюда, и мне надоело тратить деньги на такси.

— Скажи, Трина, ты была замужем?

— Да, почти три года. И уже четыре как в разводе.

— С бывшим мужем видишься?

— Даже не знаю, в каком штате он сейчас живет. Кажется, где-то на Южном побережье. А почему ты спрашиваешь?

— Да так, простое любопытство. Детей не было?

— Нет. Сначала он был против, а когда брак распался, я и сама была рада. А у тебя есть дети?

— Двое сыновей.

— Тяжело, наверное, жить с ними в разлуке?

— Иногда бывает очень тяжело.

— Мэт, а как бы ты поступил, если бы на наш бар сегодня напали грабители?

— Ничего себе вопросик! Понятия не имею, как бы я поступил.

— Когда ты смотрел на тех двух мальчишек, у тебя было такое выражение лица… Видел бы ты себя со стороны!

— Ну, не знаю. Наверное, снова мысли одолели.

— Значит, эти мысли были не из приятных, да?

Трина закурила, а я потянулся за бутылкой и наполнил наши стаканы. Потом пересел к ней на софу и выложил практически всю историю о Венди и Ричарде. Сам не знаю, что на меня подействовало — присутствие рядом очаровательной Трины, выпитый алкоголь или сочетание обоих факторов, — но внезапно я почувствовал, как важно обо всем рассказать. Именно сейчас.

Изложив суть, я пустился в философствования.

— В таких ситуациях всего сложней определить для себя, что можно говорить, а о чем лучше умолчать. Поэтому мне так тяжело далась беседа с Хэннифордом. Он и без того не находит себе места. Его постоянно мучают два вопроса: во-первых, правильно ли было с его стороны ограничить девочку в общении, а во-вторых, что бы произошло, если бы он тогда поднялся в ее спальню, то есть смог бы он себя контролировать. А потом Венди была убита, да еще так жестоко.

— Но он же все знал об этом убийстве, Мэт.

— Хэннифорд знал только то, что ему надо было знать.

— В каком смысле?

Как же ей объяснить? Я открыл было рот, но потом снова наполнил стаканы.

— Хочешь меня напоить? — поинтересовалась Трина.

— Не вижу причины, почему бы нам обоим не расслабиться.

Она мило улыбнулась и устроилась поудобнее.

— Понимаешь, Трина, ужасно трудно решить для себя, насколько ты облечен правами в данном конкретном случае… — Я помолчал. — Может, мне не надо было уходить из полиции. Ты знаешь, почему я ушел?

— Да, — опустив глаза, отозвалась Трина, — мне об этом рассказывали.

— Вот я и думаю — не случись той нелепой трагедии, остался бы я инспектором? Работая в полиции, чувствуешь себя более уверенно. Я сейчас говорю о моральной стороне. Перед тобой стоят четкие вопросы, на которые предстоит дать четкие ответы. И не надо вдаваться в психологию.

Я расскажу тебе сейчас одну историю. Это произошло лет десять-двенадцать назад. И тоже в Виллидже, и тоже с молодой девушкой. Ее, как и Венди, нашли убитой после изнасилования в собственной квартире, только она была удушена нейлоновым чулком.

Трину передернуло, а я продолжил:

— В тот раз дело закрыли не сразу, ибо под ее окнами никто не бегал в окровавленной одежде, дожидаясь появления полицейских. Это был тот классический случай, когда требуется кропотливейшая работа, нужно охватить всех соседей, друзей-приятелей, даже тех, кто просто когда-либо перекинулся с ней парой словечек в кафе. Ты не поверишь, но нам пришлось опросить более двух сотен человек.

С самого начала расследования мои подозрения пали на управляющего в том доме, где жила убитая. Двухметровый детина с наглой рожей; груда мышц и ноль интеллекта. Когда-то поступил волонтером в морской десант, но был с позором изгнан за частые самоволки. Естественно, мы проверили и его и обнаружили, что он дважды попадал в поле зрения полиции. Оба раза его арестовывали за нападения с физическим насилием; оба раза дело не доходило до суда, так как жертвы забирали свои заявления; оба раза жертвами были молодые женщины.

Тут мы принялись за него всерьез. И чем больше я с ним общался, тем сильнее убеждался, что девушку убил именно этот тип. Иногда такие вещи чувствуешь нутром.

Но у мерзавца было отличное алиби. Время убийства мы установили с точностью до часа, а его жена клялась и божилась, что весь день он не покидал дома, в чем она и была готова присягнуть на добром десятке Библий.

А у нас, как назло, никаких зацепок, ни единого доказательства, что он побывал в квартире жертвы. Честно говоря, если бы обнаружили отпечатки его пальцев, это мало бы что дало: будучи управляющим, он вполне мог прийти по вызову из-за какой-нибудь поломки. Так нет же, черт побери, даже отпечатков нигде не было!

Поэтому и пришлось продолжить поиски в других направлениях, и поиски эти, естественно, ни к чему не привели. Долгие дни кропотливой работы пошли коту под хвост: дело зависло и было положено на специальную полку, где хранились подобные нераскрытые дела.

Трина смотрела на меня во все глаза. Я поднялся с софы и принялся мерить шагами комнату.

— Того типа звали Джейкоб Раддл, мысли о нем терзали меня днем и ночью. По свету расхаживает великое множество убийц, преступления совершаются постоянно, и далеко не все из них раскрываются. Раддл был «наш», и это буквально сводило с ума.

Итак, дело осталось нераскрытым, а мы с моим напарником все никак не могли выбросить его из головы. В один прекрасный день мы оба заявились к нему и предложили пройти тест на детекторе лжи. Слыхала о таком?

— Ну, конечно, я же смотрю детективные фильмы.

— Мы были с ним откровенны: сказали, что он имеет право отказаться, к тому же теперь показания детектора не могут быть использованы против него. Это, безусловно, полный идиотизм, но таков закон.

Как ни странно, он согласился. Не спрашивай меня, почему. Может быть, решил, что отказ покажется нам подозрительным, хотя и прекрасно знал, что нам все известно. А может, искренне надеялся перехитрить машину. Я из кожи вон вылез, но добился лучшего оператора для экспертизы. В результате тест показал именно то, чего мы с напарником и ожидали.

— Что он убийца?

— Однозначно. Детектор полностью его изобличил. И знаешь, что сделал этот подонок? Уставился на меня и с этакой наглой, кривой ухмылочкой говорит: «Надо же! Значит, и точная аппаратура иногда допускает ошибки!» И я — представляешь? — ничего не мог сделать.

— О Господи! — вырвалось у Трины.

Я прекратил метания по комнате и снова уселся рядом с ней. Единым глотком осушив стакан, я на секунду прикрыл глаза, вспоминая взгляд того подонка.

— И как же вы поступили?

— Мы с партнером долго ломали голову, что с ним делать дальше. Друг даже предложил его утопить.

— То есть как это «утопить»? Убить?

— Прикончить гаденыша, залить цементом и бросить с моста в Гудзон.

— Ты бы никогда такого не сделал!

— Не знаю. Может, и сделал бы. Понимаешь, он убил несчастную девушку и остался безнаказанным! Кто мог бы гарантировать, что он снова не решится на преступление? Только представь, через какие муки мы прошли, — знать, что он убийца, и отпустить его восвояси! Я уж стал понемногу склоняться к предложению друга, но тут меня посетила другая мысль.

— Какая?

— В отделе по борьбе с наркотиками у меня был давний приятель. Я повидался с ним, сказал, что мне срочно требуется большое количество зелья, и уверил, что верну все до последней сотой грамма. За квартирой Раддла мы с напарником установили слежку. Когда однажды он куда-то отправился вместе с женой, я проник внутрь и буквально начинил квартиру наркотиками. Куда я только их не засунул — и за держатель для полотенец, и в бачок в туалете, и в карманы банных халатов, и в дорожные сумки в стенном шкафу.

Потом снова пришел к тому своему приятелю и натравил его на жилище Раддлов. Обыск прошел по всем правилам, с ордером и понятыми. Наркотики были обнаружены, Раддл арестован.

Состоялся суд. Раддл отпирался, твердил, что не имеет представления, каким образом к нему попал героин, да еще в таком количестве, но на присяжных его протесты не оказали никакого воздействия.

После суда я навестил его в камере. «Знаешь, Раддл, — сказал я ему, — жаль, что ты не настоял, чтобы тебя проверили на детекторе лжи. Так как эта аппаратура никогда не ошибается, присяжные тебе бы точно поверили, что ты ничего не знал о спрятанных у тебя наркотиках». Его наглая физиономия вытянулась: он понял, что произошло. Но на сей раз мы поменялись местами, — теперь уже он ничего не мог сделать.

За хранение наркотиков с целью дальнейшей продажи ему влепили десятку. На четвертом году заключения он прогневил какого-то авторитета и был задушен во сне.

— О Господи! — снова выдохнула Трина.

— Вот и возникает вопрос: имели ли мы право прищучить его таким образом? Перед нами стояла дилемма: либо поступить так, как мы поступили, либо действительно утопить в Гудзоне. Не могли же мы допустить, чтобы он и дальше разгуливал на свободе и продолжал безнаказанно убивать! Мы выступили в роли суда присяжных. И сейчас я спрашиваю себя: где лежит та черта, через которую уже нельзя переступить?

Немного позже Трина объявила, что пора ложиться спать.

— Да, конечно, что-то я разговорился. Пойду-ка я домой.

— Может, хочешь остаться?..

…Нам было очень хорошо; на какое-то время отступили все проблемы, остались только Трина и я — на всем белом свете.

Трина сказала, что утром с удовольствием приготовит для меня кофе и вкусный завтрак.

— Спасибо.

— Мэт, — сонно проговорила Трина через несколько минут. — Хочу спросить тебя об этой истории. Ну, с Раддлом. Можно?

— Угу.

— Почему ты о ней вспомнил?

Причина, конечно, была, но я не стал ничего объяснять. Так же, как и Кэйлу Хэннифорду. Потому что мне еще предстояло кое-что предпринять.

— Оба дела имеют много общего. Изнасилование и убитые девушки, место преступления — тот же Виллидж…

В ответ она что-то невнятно пробормотала. Убедившись, что она крепко заснула, я потихоньку выбрался из кровати и, стараясь не производить шума, оделся. Через десять минут я уже был в своем номере. И едва коснулся головой подушки, немедленно погрузился в глубокий сон.

Глава пятнадцатая

Служба была в самом разгаре. Чтобы не привлекать к себе внимания, я тихо скользнул на заднюю скамью, взял с подставки книгу в черной обложке и нашел нужное место.

Сегодня он показался мне намного выше, чем в прошлую встречу, — может быть, потому, что стоял на кафедре. Властным, громким голосом он читал из Библии:

— «И изрек Бог все слова сии, говоря: Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства.

Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим.

Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли.

Не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господъ, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои».

Во внутреннем помещении церкви, способном вместить человек триста, не меньше, находилось около восьмидесяти прихожан. Большинство — моего возраста или чуть постарше, и лишь некоторые пришли с детьми. Так или иначе, все присутствующие внимали суровому голосу священника с должным благоговением.

— «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе».

Возможно, сегодня на службу собралось больше народу, чем обычно: ведь их приходский священник только что перенес огромную личную трагедию. Так как со времени случившегося никаких служб не проводилось, сейчас они впервые могли лицезреть его. Что привело их сюда? Любопытство? Сочувствие к горю отца? И что удержало дома остальных прихожан? Холодная, промозглая погода?

— «Не убий».

До чего же все-таки заповеди Божьи определенны! Как спорить с такой очевидной истиной?

— «Не прелюбодействуй… Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего».

Я растер пальцами виски, чтобы прогнать начинающуюся головную боль и сосредоточиться. Интересно, он меня видит? Да нет же! Куда ему — в очках с такой сильной диоптрией! К тому же я сижу в самом последнем ряду, да еще сбоку.

— «Иисус сказал ему: „Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим“. Сия есть первая и наибольшая заповедь; Вторая же подобная ей: „Возлюби ближнего твоего, как самого себя“; На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки».

Мы поднялись и хором запели псалом.

Служба продолжалась более часа. Ближе к концу Вэндерпол цитировал Исайю из Ветхого Завета и Марка из Нового. Потом мы снова пели псалмы и повторяли молитвы, вслед за чем служки стали собирать пожертвования. Я положил на блюдо пять долларов.

Проповедь свою, как и обещалось заранее, Вэндерпол посвятил благим намерениям и дороге в ад. Я не вслушивался в его слова, потому что снова предался размышлениям на главную тему, которая так мучила меня в последнее время и о которой я говорил вчера Трине.

Лишь краем уха я слышал слова Вэндерпола о том, что все благие намерения человека тщетны, если преследуют богопротивные цели.

Когда он закончил, мы поднялись со своих мест, он простер над нами руки, и широкие рукава облачения взмыли, как крылья огромной, невиданной птицы. Громким голосом, отдающимся под сводами церкви, он благословил свою паству на добрые дела.

У выхода люди выстроились в очередь, чтобы пожать священнику руку и обменяться парой слов. Я встал в самый конец. Увидев меня, Вэндерпол растерянно замигал. Лицо было ему знакомо, но вот кто я такой?

Наконец он вспомнил.

— О, это вы, мистер Скаддер! Вот уж никак не ожидал увидеть вас на службе!

— Должен сказать, я получил большое наслаждение.

— Рад, что вам понравилось. Я думал, что больше никогда вас не увижу. Воистину прекрасно, что наша случайная встреча так сильно на вас подействовала, что привела вас в обитель Господа. Правильно сказано, что пути Его неисповедимы. Вы не находите?

— Совершенно с вами согласен.

— Знаете, ваше появление натолкнуло меня на тему очередной проповеди. Буду говорить о том, как несчастие ближнего приводит к осознанию Бога…

— Мне бы хотелось побеседовать с вами, отец Вэндерпол. Наедине.

— Да, я понимаю, — сказал он, покосившись на снующих у алтаря служек. — Сегодня, правда, я очень занят… У вас, вероятно, возникло множество вопросов, связанных с услышанной проповедью, и, безусловно, на эти вопросы, которые переполняют вас, нужны немедленные ответы, но…

— Я не собираюсь задавать вам вопросы на религиозные темы.

— Вот как?

— Да. — Я решительно кивнул. — Речь идет о вашем сыне и Венди Хэннифорд.

— Все, что мне было известно, я вам рассказал.

— Боюсь, на сей раз мне придется кое о чем вам рассказать. Поэтому настаиваю, чтобы разговор состоялся немедленно и наедине.

Вэндерпол уставился на меня пристальным взглядом из-за своих очков. Было любопытно наблюдать за игрой эмоций, сменяющих одна другую, на его лице. Пауза затянулась. Наконец он кивнул и произнес:

— Хорошо. Сейчас мне надо кое-что сделать. Прошу вас немного подождать.

Отсутствовал он минут десять, а когда вернулся, дружески подхватил меня под руку и через заднюю дверь провел в свой дом, в тот самый кабинет, где мы беседовали в прошлый раз.

— После утренней службы я всегда пью кофе. Не желаете присоединиться?

— Нет, благодарю.

Он ненадолго вышел и появился с чашкой кофе в руках.

— Итак, мистер Скаддер, — намеренно легким тоном, скрывающим напряженность, сказал он, усаживаясь в кресло напротив меня, — я вас слушаю.

— Мне понравилась сегодняшняя служба, — неторопливо начал я.

— Да, вы уже говорили, и я очень рад этому. Однако я не совсем понимаю…

— Знаете ли, я ожидал, что вы будете читать совсем другие отрывки из Ветхого Завета.

— Согласен, Исход и книга пророка Исайи достаточно сложны для понимания. Исайя был великим поэтом, обладал даром предвидения. Если вас заинтересовало существо вопроса, могу порекомендовать исключительные комментарии…

— Когда я шел сегодня в церковь, то думал услышать цитаты из Бытия.

— Книгу Бытия я читаю с паствой на Троицу, так что приходите. А… почему вы вспомнили именно Бытие?

— Не всю Книгу Моисееву, конечно; вполне определенную часть.

— Какую же?

— Двадцать вторую главу.

Он прикрыл глаза и сдвинул брови, стараясь вспомнить, потом посмотрел на меня и виновато пожал плечами.

— С годами у меня стала слабеть память. Одну минуту, сейчас возьму Библию.

Остановив его жестом, я торжественно произнес:

— «И было, после сих происшествий Бог искушал Авраама, и сказал ему: Авраам! Он сказал: вот я. Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа, и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе».

— Да, конечно, искушение Авраама. Теперь вспомнил: «Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения…» Превосходный отрывок! — Вэндерпол внимательно посмотрел в мои глаза. — Поразительно, мистер Скаддер, что вы так хорошо знаете Писание.

— Ничего удивительного. Вчера я читал Бытие, и это место запало мне в память.

— Вот оно что…

— Я надеялся, что вы сможете пролить свет на эту главу.

— В свое время я с удовольствием объясню непонятное, только, боюсь, не могу взять в толк, в чем срочность…

— Так уж и не можете?

Я поднялся и сделал к Вэндерполу шаг; он не сводил с меня глаз. Мрачным голосом я продолжил:

— Сомневаюсь, вы ведь очень понятливы. Я думаю, что вы сможете объяснить мне интересные параллели между Авраамом и собой. Например, вы могли бы поведать о том, что случается, если Бог не усмотрит агнца для всесожжения. И еще мне хочется, чтобы вы развили тему сегодняшней проповеди. О благих намерениях.

— Мистер Скаддер…

— Я жду вашей исповеди, Вэндерпол. Почему вы убили Венди Хэннифорд, а затем позволили собственному сыну умереть вместо себя?

Глава шестнадцатая

— О чем вы говорите? Я вас не понимаю.

— Бросьте, все вы прекрасно понимаете.

— Мой сын совершил страшное преступление. Я совершенно уверен, что он и сам не знал, что делает, что он был невменяем. Я его простил и теперь ежечасно молю Господа, чтобы и Он простил Ричарда…

— Вы сейчас не на кафедре, а я не ваш прихожанин. Я тот, кто знает все, о чем, как вы надеялись, не ведает больше ни единая живая душа. Ваш сын совершил единственный грех — он убил себя. Но больше никого. Ричард не был преступником.

Долгое время он сидел молча, переваривая услышанное. Голова его склонилась; со сложенными вместе ладонями он был похож на молящегося. Однако я был уверен, что он сейчас далек от вознесения молитв.

— Что заставляет вас… думать так, мистер Скаддер? — В тоне Вэндерпола сквозило искреннее любопытство.

— Те факты, которые мне удалось разузнать, да еще то, как все они совпали и подошли друг к другу.

— Не поделитесь со мной своими изысканиями?

Я кивнул. Затем и пришел, чтобы высказаться до конца, чего не сделал при последней встрече с Хэннифордом, к чему был очень близок во вчерашнем разговоре с Триной, но вовремя сдержался.

Вэндерпол был единственным человеком, которому я должен был сказать все.

— Вам известно, что дело об убийстве Венди было сразу же закрыто. С точки зрения полицейских, все было ясно. Однако я зашел с другой стороны. Я не стал искать убийцу, а принялся собирать информацию о Венди и вашем сыне. И чем больше узнавал о них обоих, тем труднее мог поверить общепринятому мнению, что Венди убил Ричард.

На него как на единственно возможного преступника указывало то, что в приступе истерии он бегал перед домом, а его одежда была заляпана кровью. Но стоит отбросить на время этот факт, как стройная картина начинает рушиться.

С работы в тот день Ричард ушел раньше обычного, так как почувствовал себя дурно. Конечно, желудочные колики легко симулировать, но зачем? Он и не думал возвращаться домой, хозяин магазина выставил его силой.

Когда он все-таки вошел в квартиру, времени уже практически не оставалось. А ведь он должен был успеть изнасиловать девушку, убить ее и выбежать на улицу. То есть действовать надо было очень быстро.

В течение того рокового для всех дня поведение Ричи ничем не отличалось от обычного, он вел себя как всегда ровно и спокойно. Что касается боли в животе, так пищевые отравления случались у него и прежде. Однако по официальной следственной версии, парень ворвался в дом, и что-то настолько вывело его из себя, что заставило пойти на преступление.

Что же это было? Вспышка чувственного желания? Он не был насильником. К тому же давно жил вместе с Венди, а значит, теоретически мог вступать с ней в половую связь в любое время, когда захочется. Но чем больше я узнавал о нем, тем сильнее убеждался, что они никогда не спали вместе. Жили, но не спали.

— Почему вы так решили?

— Да потому, что ваш сын был гомосексуалистом.

— Вы лжете!

— Нет, это чистая правда.

— Но с точки зрения религии, отношения между двумя особями одного пола отвратительны и должны быть строго наказаны. Это богопротивно.

— Вполне возможно. Я не большой специалист в этой области. Единственное, чем могу вас утешить, — Ричарду не очень нравилось то, чем он занимался. Ричи метался, не мог найти себя, в его душе царила полная сумятица — и из-за вас, и из-за его матери. Эта неразбериха чувств мешала ему, преследовала на каждом шагу, делала невозможной нормальную сексуальную жизнь.

Остановившись возле камина, я с минуту смотрел на огонь. Когда же снова повернулся к Вэндерполу, тот все еще сидел в прежней позе, вперив взор во фрагмент коврового орнамента у себя под ногами. Негромким голосом я продолжил:

— Знакомство с Венди оказало на него самое положительное воздействие: он успокоился, жизнь его вошла в стабильное русло. Да что там говорить — он наконец-то обрел счастье и умиротворение, которых так ему недоставало. И вот однажды он несвоевременно пришел с работы и увидел нечто, от чего у него помутился рассудок. Что же это было?

Священник, замерший как статуя, хранил молчание.

— Можно предположить, что Ричи застал Венди с другим мужчиной. Однако с чего бы ему так волноваться по этому поводу? Венди от него не таилась, ему было известно, каким образом появлялись деньги, в изобилии водившиеся у девушки; он знал, что она принимает на дому мужчин, пока сам он находится на работе. Кроме того, в квартире не были обнаружены следы пребывания постороннего человека, а он ведь никак не мог растаять в воздухе, едва Ричи в порыве ярости начал кромсать несчастную бритвой.

Кстати, о бритве. Откуда Ричард ее раздобыл — да еще в считанные секунды? Сам он пользовался электрической; в наши дни молодежь не бреется безопасными лезвиями. Кое-кто, правда, носит подобные штуки в кармане, чтобы при возможности пустить в ход вместо ножа, но не мне вам рассказывать, что Ричи был не из таких.

Возникает вопрос и о том, куда он мог деть эту злосчастную бритву после совершения убийства. Сыщики решили, что он выбросил ее в открытое окно, а потом ее подобрал какой-нибудь мальчишка или бродяга…

— Чем же вам не нравится такая версия, мистер Скаддер?

— Она маловероятна. Расследованием установлено, что он мог использовать и нож. Я посетил ту кухню — там полным-полно разнообразных ножей, от самого маленького до тесака для рубки мяса. Но одна деталь доказывает, что убийца не пользовался ими: все они аккуратно лежали в задвинутых ящиках стола. Человек, охваченный слепой яростью, не может выхватить нож, а потом тщательно задвинуть ящик обратно.

Нет, Вэндерпол, ваш сын не совершал преступления, в котором обвинялся. Вернувшись в тот день домой, он нашел Венди мертвой, и это помрачило его рассудок. Будучи человеком тонкой психической организации, он впал в истерическое состояние.

Я сделал паузу. Голова болела все сильнее, и я принялся осторожно массировать пальцами виски. Однако облегчения это не принесло.

— Вы говорили мне, что мать Ричи умерла, когда он был совсем маленьким.

— Да.

— Но забыли упомянуть, что она не просто умерла, а покончила с собой.

— Господи! Как вам удалось об этом узнать?

— Дело техники. Когда передо мной стоит цель что-то выяснить, я найду тысячи способов достигнуть этой цели. Итак, не будем отвлекаться. Ваша жена перерезала себе вены в ванной комнате этого дома, где мы с вами сейчас находимся. Что послужило орудием? Бритва?

Он вскинул на меня глаза, но промолчал.

— Я спрашиваю — это была ваша бритва?

— Не вижу разницы, — отозвался он низким голосом.

— Вот как? Не видите? — Я пожал плечами. — Представьте себе такую картину: Ричи входит в ванную и находит мать плавающей в крови. Страшное потрясение для юной, неокрепшей души! Но вот проходит еще четырнадцать лет. Он открывает дверь квартиры на Бетьюн-стрит и видит то же самое — женщина, с которой было так тепло и уютно, плавает в луже крови. И она тоже исполосована бритвой.

В каком-то смысле Венди Хэннифорд стала для него потерянной в детстве матерью. Они спокойно жили вместе, подолгу разговаривали перед сном, проявляли друг о друге заботу и не выказывали никаких сексуальных притязаний. Когда же он нашел ее мертвой, перед его глазами вспыхнула иная картина. Та, из детства. И он сделал то, чего никогда бы не сделал в нормальном состоянии.

— Что? — выдохнул Вэндерпол.

— Изнасиловал труп. Это произошло мгновенно, импульсивно, без раздумий. Ему и в голову не пришло хотя бы раздеться, он просто набросился на нее. Когда же все окончилось, Ричи, потрясенный, выскочил на улицу и принялся кричать на весь белый свет, что совершил убийство. Повторять его слова я не буду, скажу одно: в его воспаленном мозгу смешались оба события — он твердо уверовал, что только что переспал с собственной матерью — и она умерла.

— Боже мой!..

Интересно, подумал я, произносил ли он когда-нибудь эти два слова более проникновенно?

Голова раскалывалась уже так, что хоть волком вой. Не в силах больше терпеть, я спросил, есть ли в доме аспирин. Вэндерпол вяло сказал, что аспирин в аптечке, а аптечка в ванной. Я без труда нашел коробочку и принял две таблетки сразу, запив их стаканом воды.

Когда я вернулся в кабинет, то нашел Вэндерпола все в той же позе. Усевшись в кресло, я смотрел на него, но хранил молчание, ожидая его реакции.

— То, что вы мне сказали, мистер Скаддер, так чудовищно!..

— Да, это чудовищно.

— Вы правы. Я и представить не мог, что Ричард невиновен в убийстве, ведь и у полиции не было никаких сомнений. Если то, что вы сейчас рассказали, правда…

— Считаете, я вам наврал? Мне это ни к чему.

— Стало быть, он ни за что лишил себя жизни.

— Неточно выражаетесь, Вэндерпол: Ричард лишил себя жизни за вас. Возвращаясь к библейской теме, можно сказать, что он и стал тем самым агнцем для всесожжения.

— Вы что, действительно решили, что я убил эту девушку?

— Чего тут решать! Я это знаю наверняка.

— Что же позволило вам сделать такой вывод?

— Прошлой весной вы встречались с Венди.

— Что с того? Я и не думал скрывать от вас сей факт.

— Вы специально выбрали время, когда Ричард был на работе, потому как хотели увидеться с ней наедине и убедить оставить вашего сына в покое. Вам была невыносима мысль, что они живут во грехе.

— Ну да, обо всем этом я говорил вам в прошлый раз.

— Не спорю, говорили. — Я перевел дыхание, немного помолчал. — Венди Хэннифорд неодолимо тянуло к мужчинам солидного возраста, в каждом из которых она видела своего отца. Если кто-то ей нравился, она могла сама проявлять инициативу. Даже когда училась в колледже, ухитрилась соблазнить нескольких учителей. Иными словами, Венди умело пускала в ход свои чары.

Вы ее заинтересовали с первого взгляда, и это неудивительно. Внушительный вид, суровое, волевое лицо, неприступное поведение, манера держаться. Но самое привлекательное в вас было то, что вы являлись отцом Ричарда, а они жили как брат и сестра.

Итак, Венди решила вас обаять, и семена упали в благодатную почву. Вы уже много лет были вдовцом. Экономка, вероятно, великолепно справляется со своими непосредственными обязанностями, но вряд ли вы видели в ней женщину, способную стать сексуальным партнером. Когда мы встретились в первый раз, вы мимоходом обмолвились, что ради Ричарда должны были жениться вторично. Но мне кажется, вы считали, что это помогло бы вам не подпасть под влияние молоденькой и очаровательной Венди.

— Все это только плод вашего воображения, мистер Скаддер.

— Вы вступили с ней в связь, должно быть, впервые со дня смерти вашей жены. Впрочем, это не имеет значения. Так или иначе, вы стали ее любовником, и это вам понравилось настолько, что интимные встречи в ее квартире повторялись снова и снова. Вы знали, что совершаете грех, но не могли остановиться.

Нет сомнений, вы возненавидели девушку, считали во всем виноватой именно ее. Даже после ее трагической гибели вы все время твердили, что Венди — источник зла. В тот раз я подумал, что таким образом вы хотели оправдать поступок сына. То есть уже тогда я знал, что он не убивал, но был уверен, что вы этого не знали.

Потом вы мне сказали, что Ричард сознался в совершении преступления.

Вэндерпол промолчал, только вытер со лба выступившую испарину.

— Признание Ричарда ничего не означало, — продолжил я. — Во-первых, вы могли уговорить себя, что это на самом деле так, что Ричи раскаялся в убийстве, а во-вторых, парень сам не знал, что говорит. В его голове все смешалось. Своему адвокату, например, он заявил, что нашел мертвую Венди в ванной комнате. При такой путанице в мыслях он и вправду мог решить, что убил девушку, хоть и не помнил, как это случилось.

Но чем глубже я копался в жизни Венди, тем чаще задумывался о вашей страстной уверенности в ее греховности и чуть ли не дьявольской сущности. Да, она не раз оказывала пагубное влияние на судьбы некоторых мужчин, с которыми встречалась, но чем она так насолила вам? Тому есть единственное объяснение: она заставила вас сойти с праведного пути и пуститься в грех. И тогда вы решились на еще больший грех — вы ее убили.

План преступления был продуман заранее. Отправляясь к ней в последний раз, вы захватили с собой бритву. А перед убийством снова вступили с ней в связь.

— Вы лжете!

— Ни в коем случае. Вскрытие показало, что перед смертью девушка имела не только обычные половые сношения. Про то, что сделал Ричи, я уже сказал. А вот что сделали вы: заставили ее заняться с вами оральным сексом, потом выхватили бритву, искромсали ее до смерти и отправились домой, спокойно предоставив единственному сыну выпутываться из этой истории.

С этими словами я встал и вплотную подошел к его креслу.

— И сейчас я скажу, что я о вас думаю: вы самая мерзкая дрянь, с которой мне приходилось встречаться. Все обдумали, все просчитали. Через пару часов Ричи должен был вернуться с работы и найти труп Венди. О последовавшем далее помешательстве сына вы, возможно, не подозревали, зато прекрасно знали, что его непременно упрячут за решетку, ибо он главное подозреваемое лицо в глазах полицейских. Иными словами, вы его самым примитивным образом подставили.

— Нет! — взревел Вэндерпол. — Нет!

— Да хватит вам ломать комедию в конце концов!

— Я хотел… хотел вызвать полицию… Просто позвонить из автомата на улице и сообщить об убийстве, не называя себя. Они бы приехали еще до возвращения Ричарда и не смогли бы его подозревать. Подумали бы, что у нее кто-то был и этот кто-то ее и убил… Мальчик был бы ни при чем…

— Что же помешало вам осуществить ваш план?

Вэндерпол ловил ртом воздух. Едва справившись с собой, заговорил быстро и отрывисто:

— Когда я вышел из квартиры, все плыло перед глазами… Я испытал страшное потрясение оттого, что только что совершил… Словом, уже на улице я увидел возвращающегося Ричарда и понял, что опоздал со звонком в полицейский участок. Он… он меня не заметил.

— И вы позволили ему подняться наверх?

— Да.

— А после посетили его в камере. Почему же не сказали ему, что случилось на самом деле?

— Я собирался обо всем рассказать, но… не смог.

Он словно переломился в поясе и, упав вперед, ткнулся лицом в ладони.

Я смотрел на склоненного передо мной священника. Он не издал ни единого всхлипа, просто сидел, всматриваясь в глубины собственной души. Наконец я подошел к своей куртке и вытащил из кармана флягу с виски. Отвинтив крышку, протянул флягу ему.

Однако Вэндерпол отказался.

— Я не употребляю спиртных напитков, мистер Скаддер.

— В данном случае можно сделать исключение из правил.

— Я никогда не пью спиртное, — повторил он, — и не имею привычки держать в моем доме алкоголь.

Поразмыслив пару секунд, я пришел к выводу, что ко мне это не относится. Да и он сейчас не в том положении, чтобы диктовать мне, что делать и как поступать. Я поднес флягу к губам и отхлебнул солидный глоток.

— У вас нет доказательств, — после паузы проговорил Вэндерпол.

— Вы в этом уверены?

— Все, о чем вы говорили, всего лишь предположения и догадки.

— Между прочим, вам не приходит в голову опровергать мои догадки.

— Да, не приходит. Но мы с вами ведем сейчас приватную беседу. Если же придется отвечать на официальном допросе, я буду от всего отказываться. Повторяю, у вас нет никаких доказательств.

— Совершенно верно, доказательств нет.

— Тогда не понимаю, к чему вы ведете?

— Сейчас я не могу собрать указывающие на вас улики, но едва лишь обращусь с заявлением в полицию, дело обернется не в вашу пользу. Уж они-то непременно докопаются до правды, перевернут все вверх дном. Раньше они не видели смысла заниматься этим, но, уж поверьте, после моего визита начнутся допросы. Например, у вас потребуют описать шаг за шагом все, чем вы занимались в тот день, все ваши передвижения. Вы не сможете дать подробные ответы да еще предоставить свидетелей. Само по себе это не так страшно, но даст моим бывшим коллегам все основания для дальнейшего детального расследования.

Квартира Венди до сих пор опечатана. После убийства там не искали отпечатки пальцев, зато теперь на этот предмет будет обследован каждый уголок. И уж ваши «пальчики» будут найдены пренепременно: не думаю, что вы были в состоянии тщательно протереть за собой ручки двери, поверхность столов, спинки стульев и так далее.

Вас попросят показать, какой бритвой вы пользуетесь в быту. Если вы сейчас же кинетесь покупать новую, их заинтересует — почему. Потом они перевернут весь ваш гардероб и обязательно обнаружат пятна крови, даже если вы и пытались их застирать.

Постепенно мои друзья раскопают, каким образом произошло преступление. Да им даже стараться особенно не придется — вы сами расколетесь на первых же допросах.

— Почему вы так решили, мистер Скаддер? Я намного крепче, чем могу показаться с виду.

— Несгибаемый, жесткий — да, но отнюдь не крепкий. Вы не представляете, скольких преступников мне пришлось допрашивать на своем веку! Пары минут бывает достаточно, чтобы понять, сколько надо будет возиться с каждым. Со всей ответственностью говорю: вы расколетесь, как орех, и очень быстро.

Снова распрямившись, Вэндерпол вскинул на меня глаза, но тут же отвел их в сторону.

— В вашем случае, — продолжил я, — даже не важно, как скоро вы начнете давать показания. Поскольку с вами все будет кончено, стоит только полицейским заинтересоваться вашей персоной. Подумайте сами, преподобный отец, что за этим последует. Вы сразу же впадете в немилость у ваших прихожан. Священник, попавший под подозрение, не имеет права читать с кафедры Святое Писание и наставлять паству.

Он молча смотрел на играющее в камине пламя, а я снова приложился к фляге. В его доме не принято пить спиртное. Ах-ах! Он не одобряет пьянство! А я не одобряю убийство.

— Что вы от меня хотите, мистер Скаддер? — наконец прервал молчание Вэндерпол. — Должен сразу предупредить, что я не располагаю большими средствами.

— Это вы о чем?

— Ну, я не очень богат, но мог бы платить частями. Не слишком большие суммы, конечно, но…

— Мне ваши деньги не нужны.

— Так, значит, вы не собираетесь меня шантажировать?

— Нет.

Он недоуменно уставился на меня.

— Тогда я не понимаю…

Я промолчал.

— Вы еще не ходили в полицейский участок?

— Нет.

— Но собираетесь пойти?

— Если придется, пойду.

— Как это — если придется? Объясните.

Сделав еще один глоток виски, я завинтил крышку и убрал флягу в карман куртки. Взамен из другого кармана достал маленький флакончик с пилюлями.

— Вот это я нашел в шкафчике для лекарств на Бетьюн-стрит. Секонал, снотворное. Полтора года назад было прописано Ричарду.

Не знаю, мучился ли Ричи бессонницей, но из этого пузырька он не принял ни одной таблетки. Итого здесь тридцать штук. Может быть, он держал их на всякий случай, как это делают многие неуверенные в себе люди. Если все улаживается, снотворное выбрасывают вон, но чаще всего его оставляют, то есть держат под рукой, если все-таки решат кончить жизнь самоубийством. Просто так спокойнее.

Я подошел к его креслу и поставил флакон на столик, стоящий рядом. Он зачарованно следил за моими движениями.

— Здесь вполне достаточно для того, чтобы свести счеты с жизнью, — сообщил я оцепеневшему священнику. — Если человек примет все сразу, то просто заснет и не проснется.

Он оторвался от созерцания склянки и медленно проговорил:

— Вы обо всем подумали…

— Да. Это единственный выход из положения, который пришел мне на ум.

— Стало быть, вы хотите, чтобы я лишил себя жизни?

— Ваша жизнь кончена. Вопрос лишь в том, какой принять конец. Выбор за вами.

— А если я соглашусь принять снотворное, что тогда?

— Вы напишете записку о том, что безмерно скорбите о безвременно ушедшем сыне и не видите для себя возможности продолжать жить дальше, как будто ничего не случилось. В конце концов это недалеко от истины, не так ли?

— А в случае моего отказа…

— …во вторник утром я отправлюсь в полицию.

Несколько раз подряд он глубоко втянул воздух, потом потер ладонью лоб и сказал:

— Неужели вы считаете, что я недостоин жить дальше, мистер Скаддер? Ведь я исполняю высокую духовную миссию и, смею надеяться, я хороший священник.

— Не спорю.

— Я не рисуюсь и не выгораживаю себя, но я искренне думаю, что несу в мир идею добра. Неужели с моей стороны дурно продолжать проповедовать эту идею?

— Нет.

— К тому же я вовсе не преступник. Согласен, я убил… эту девушку…

— Венди Хэннифорд.

— Да, я ее зарезал, однако не надо делать поспешные выводы. Вы все разузнали и с легкостью обрекли меня на смерть. Но известно ли вам, каким мучениям я подвергался, сколько бессонных ночей провел, преследуемый бесом-искусителем? Тысячу раз я давал себе слово перестать ходить к ней, но шел снова и снова — с бритвой в кармане, раздираемый страстным желанием перерезать ей глотку и искренним ужасом перед возможностью совершить это страшное преступление! Что вы можете знать о том кошмаре, в котором я жил последнее время?

Я опять промолчал.

— Да, я ее убил, но что бы ни случилось, никогда не совершу подобное вновь. Так неужели же вы серьезно считаете, что я представляю угрозу для общества?

— Конечно.

— Но почему?

— Для общества разгуливающий на свободе преступник всегда представляет угрозу.

— Но в чем же смысл? Ведь если я сделаю то, чего вы от меня ждете, никто даже не узнает, что я убийца и понес наказание за совершенное убийство.

— Об этом буду знать я.

— Значит, берете на себя роль судьи и присяжных? Так я понимаю?

— Нет, не так. Эту роль возьмете на себя вы.

Смежив веки, Вэндерпол тяжело откинулся на спинку кресла. А мне смертельно захотелось допить виски, но фляга уже покоилась в кармане куртки. В голове что-то ухало, ломило затылок, словно я и не принимал аспирин.

— Мистер Скаддер, поверьте, я не хватаюсь за соломинку, но, как человек глубоко верующий, осуждаю самоубийство.

— Я тоже.

— Вот как! Это любопытно.

— Я говорю правду. Если бы относился к этому иначе, давным-давно лишил бы себя жизни — на это были свои причины… Но, с моей точки зрения, существуют и бо́льшие грехи.

— Например, убийство?

— Вот именно.

Священник открыл глаза и в упор посмотрел на меня.

— Скажите, мистер Скаддер, вы считаете, что я несу в себе злое начало?

— В этих нюансах я не большой специалист, хотя и частенько размышляю, что есть добро, а что — зло.

— Пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

— Ну, если на то пошло, мне кажется, что вы руководствовались — в какой-то мере, конечно, — добрыми намерениями. Вы сами посвятили этому свою проповедь.

— И я вымостил ими дорогу в ад?

— Не мне судить, какая дорога куда ведет. Скажу лишь одно: на своем пути вы оставили немало жертв. Ваша супруга покончила с собой. Любовница зарезана. Сын сошел с ума и повесился в порыве раскаяния в том, чего никогда не совершал. И теперь вы сами должны решить, сеете ли вы добро вокруг себя или зло.

— Итак, — устало проговорил Вэндерпол, — вы намерены отправиться в полицию во вторник утром?

— Да, если буду вынужден это сделать.

— И будете вечно хранить молчание, если я соглашусь добровольно уйти из жизни?

— Да.

— Понятно. А как же насчет вас, мистер Скаддер? Чей вы, так сказать, представитель — добра или зла? Вы ведь наверняка не раз задавали себе этот вопрос.

— Случалось.

— И каков же ответ?

— Ответ достаточно противоречив. Когда как.

— Я имею в виду — сейчас, в случае со мной. Как вы чувствуете себя, заставляя меня совершить самоубийство?

— Я вас не заставляю.

— Разве?

— Конечно. Я разрешаю вам совершить самоубийство, то есть даю вам право выбора. А это, согласитесь, разные вещи. С моей точки зрения, вы будете последним идиотом, если не сделаете этого, но заставить вас я не вправе.

Глава семнадцатая

В понедельник я проснулся очень рано. В вестибюле купил свежий номер «Таймс» и прочел его в кафетерии, поглощая яичницу с беконом. В колонке происшествий подробно рассказывалось о том, что в Восточном Гарлеме обнаружили тело таксиста. Бедолагу убили ломом сзади, в одно из отверстий перегородки, отделяющей его от пассажиров. Я мрачно потряс головой: теперь огромная аудитория читателей будет знать о новом способе убийства таксистов с целью кражи небогатой выручки…

Позавтракав, я отправился в банк и положил на свой текущий счет половину «премии», полученной от Хэннифорда. Оставшиеся пятьсот долларов взял наличными и в ближайшем почтовом отделении захватил бланк-извещение на денежный перевод. Потом вернулся к себе, пододвинул телефон и набрал номер Аниты.

— Привет! Я тут решил послать тебе кое-что из моего гонорара.

— Зачем? Я же ничего не прошу.

— Ничего, это ерунда. Купи что-нибудь мальчикам. Как они?

— Спасибо, Мэт, они в полном порядке. Жаль, что сейчас оба ушли в школу. Они расстроятся, что не смогли поговорить с тобой.

— Не люблю я эти телефонные разговоры. Многого не скажешь. У меня появилась другая идея. Я могу достать билеты на замечательный матч в пятницу вечером. До «Колизея» ты подвезла бы их сама, а после игры я посажу их в такси. Спроси, когда вернутся из школы, согласны ли они, ладно?

— Зачем спрашивать? Мэт, ты же знаешь, что они обалдеют от счастья, а мне не составит труда их привезти.

— Прекрасно, я постараюсь добыть билеты на лучшие места.

— Подождать, пока билеты будут у тебя на руках? Или, может, хочешь сказать им сам?

— Нет, лучше ты им сообщи. Вдруг у них другие планы на пятницу?

— Ты с ума сошел? Да они отложат любые планы, лишь бы сходить с тобой на стадион!

— Ну, если не будет ничего важного…

— Слушай-ка, они ведь могут остаться на ночь. Закажешь номер в своем отеле, а утром посадишь в электричку, а?..

— Ладно, там увидим.

— Отлично! Мэт, как ты?

— Нормально. А ты?

— Я тоже.

— С Джорджем все так же?

— А почему ты спрашиваешь?

— Из чистого любопытства.

— Ну, мы с ним по-прежнему встречаемся, если ты об этом.

— Он не думает развестись с Розали?

— Мы не затрагиваем эту тему… Мэт, мне пора бежать, за мной пришла машина…

— Да, конечно.

— Позвонишь насчет билетов?

— Обязательно.

Я спустился вниз и купил «Пост». Ничего. Вернувшись в номер, я на полную катушку врубил радио и в дневном выпуске новостей услышал: преподобный Мартин Вэндерпол из Первой реформистской церкви на Бэй-Ридж найден мертвым в собственной спальне. Обнаружила труп экономка. Смерть наступила в результате передозировки барбитуратами. Покойный являлся отцом Ричарда Вэндерпола, повесившегося после обвинения в убийстве Венди Хэннифорд, с которой молодой человек проживал в одной квартире в Гринвич-Виллидже. Смерть сына самым трагическим образом повлияла на преподобного Вэндерпола и привела его к этому отчаянному шагу.

Я выключил приемник и около часа просидел в полной тишине. Потом пошел в Собор Святого Павла и опустил в ящик для пожертвований стодолларовую купюру — десятую часть от «премии» Хэннифорда.

Сделав это, я сел на заднюю скамью и прикрыл глаза. Мне было о чем подумать.

Прежде чем уйти, я зажег четыре свечи. За Венди. За Ричи. И, как всегда, за Эстреллиту Риверу.

Ну и, конечно, за Мартина Вэндерпола.