/ / Language: Русский / Genre:det_irony, / Series: Следствие ведет Люся Лютикова

Детский сад штаны на лямках

Люся Лютикова

Когда рождаются дети, в доме исчезают: порядок, деньги, спокойствие, отдых – и приходит СЧАСТЬЕ! У журналистки Люси Лютиковой пока нет своих детей, зато есть талант – влипать в самые невероятные истории. Вот и теперь – черт ее дернул спасать незнакомку, чуть не угодившую под колеса машины! При ближайшем рассмотрении несостоявшаяся самоубийца оказалась Еленой Алябьевой, бывшей Люсиной одноклассницей. Лена обезумела от горя: органы опеки забрали у нее ребенка. Как будто этого мало, на следующий день Алябьеву еще и обвинили в убийстве! Но Люся Лютикова не верит в виновность подруги и начинает собственное расследование…

женский детектив,легкое чтение,попытка самоубийства2012 ru vetka FB Editor v2.0, FictionBook Editor Release 2.6 15 September 2012 http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=3947805Издательский текст b7abceb7-fc16-11e1-9c1b-1030c031b4f5 1.0 Литагент «Аудиокнига»0dc9cb1e-1e51-102b-9d2a-1f07c3bd69d8 Детский сад, штаны на лямках Астрель Москва 2012 978-5-271-43931-5, 978-5-271-43930-8

Люся Лютикова

Детский сад, штаны на лямках

События романа являются вымышленными. Все совпадения конкретных имен, фамилий, должностей и названий организаций случайны.

Глава 1

Ненавижу этот вонючий городишко. Электросрань – вот как он называется. Конечно, на карте он обозначен по-другому, но мой вариант намного точнее отражает суть. Электрическая срань! Ни убавить, ни прибавить.

Здесь и завод есть с таким названием. Каждый день он производит какую-то электрическую срань, о чем свидетельствуют клубы оранжево-фиолетового дыма над городом. Говорят, там вся таблица Менделеева, но преобладает хлор. При попадании в легкие он вызывает ожог легочной ткани и удушье. Кстати, хлор был одним из первых химических отравляющих веществ, которые Германия использовала против России в Первую мировую войну. Получается, что для местных жителей военные действия длятся по сию пору.

Есть в городе и другой завод с названием, которое я вам не скажу, потому что предприятие секретное. Отходы его деятельности радиоактивны, их закапывают в окрестных лесах. Где конкретно, никто не знает, но если темной ночью пойти в лес, то можно увидеть нежно-голубое свечение с блестками. Красиво, как в сказке. Я, правда, сама не ходила, но говорят.

А может, это и не радиация вовсе. Может, это болота выделяют газ. Город построен на болотах, осушали их заключенные, они же строили градообразующие предприятия. Тех, кто умирал от непосильной работы и болезней, не хоронили, а просто сбрасывали в топь. Возможно, это их неупокоенные души светятся в темноте и заманивают к себе живых. Никому не советую по доброй воле соваться в эти гиблые места.

Просто в голове не укладывается, как меня угораздило здесь родиться. За что? За какие кармические грехи? Причем здесь я не только появилась на свет, но и, как говорится, сформировалась как личность. Страшно подумать, но я прожила в этой экологически опасной дыре восемнадцать лет! Потом уехала в Москву учиться и с тех пор бываю в родном городе лишь наездами.

Визиты даются мне с трудом. С каждым годом город производит все более гнетущее впечатление. Тридцать семь километров от столицы, а кажется, будто попала на другую планету. Дороги здесь не убирают никогда, наверное, из принципа. Поэтому совет всем сюда приезжающим: снимайте приличную обувь и надевайте то, что не жалко будет потом выбросить.

Еще одна примета, не подвластная времени: проблемы с освещением. Идешь вечером по улице, и вдруг – бац! – отключают фонари. Ровно в девять, можно часы сверять. Темно, хоть глаз выколи, и у тебя есть два выхода: либо срочно развивать в себе способность к эхолокации, как у летучих мышей, либо ждать, когда мимо проедет машина и осветит фарами дорогу.

А дорога, кстати, не ремонтировалась со времен основания города. Передвигаешься малыми перебежками от фары до фары и гадаешь: то ли окажешься в больнице с переломом ноги, то ли грабители, воспользовавшись кромешной темнотой, разденут тебя до нитки.

Вот и сегодня фонари погасли точно по расписанию. И без того непростое положение усугублялось тем, что под ногами был сплошной лед. Погода в этом январе выдалась странная. На старый Новый год была оттепель, которая сменилась запоздалыми крещенскими морозами, после чего центрально-европейская часть России превратилась в один большой каток. В цивилизованных городах с наледью как-то борются, но только не в Электросрани. А и правильно – зачем? Всё равно через полгода само растает.

Что же, спросите вы, привело меня на столь ненавистную малую Родину? Отвечаю: долг. Двадцатого февраля, то есть ровно через две недели, юбилей у моей классной руководительницы. Марии Николаевне исполнится семьдесят лет, пятьдесят из них она отдала школе, той самой, которую я когда-то окончила. По этому случаю состоится торжественное мероприятие, и мой долг – внести посильный вклад в его организацию.

Руководит подготовкой к празднику моя бывшая одноклассница Алла Безруких. Вернее, Алка вышла замуж и теперь носит другую фамилию, но для меня она навсегда останется Безруких. Алка разыскала меня по Интернету и в приказном порядке велела приехать. Узнаю старосту класса, она из той породы людей, для которых существует только два мнения: их собственное и неправильное.

По скайпу[1] Алкино лицо выглядело немного одутловатым. Не следовало ей так близко приближаться к видеокамере. Но Алка всегда напирала на людей как танк, и время не изменило эту манеру.

– Насколько я знаю, ты журналистка, – не спросила, а констатировала она. – Надо написать статью про Марию Николаевну и тиснуть ее в нашу местную газету. Справишься?

Ради Безруких я бы и с места не сдвинулась, но Мария Николаевна – это святое.

– Не вопрос. Когда должен быть готов материал?

– Еще вчера.

– Хм, вообще-то у меня полно срочной работы…

Я лукавила, никакой работы у меня не было, я находилась в отпуске. Но пусть Алка не воображает, будто я могу в одну секунду сорваться с места по ее приказанию. Однако именно так она и считала.

– Дело не требует отлагательств, – заявила бывшая староста класса. – Я бы сама написала – помнишь, какие у меня были интересные сочинения? – да времени нет. На мне развлекательная программа и банкет. Одного мороженого будет пять видов, я уже не говорю о салатах. Так я могу на тебя рассчитывать?

Продолжать дискуссию не имело смысла, поскольку ее итог был очевиден.

– Приеду завтра.

Алка впервые улыбнулась:

– Отлично, остановишься у меня.

– В смысле?

– Ну надо же тебе где-то ночевать. Или будешь каждый день мотаться туда-сюда из Москвы?

Вообще-то я профессионал, мне достаточно одного часа, максимум двух, чтобы взять интервью, о чем я и сообщила Алкиному изображению на экране.

– Ну что ты, – возразило изображение, – трое суток как минимум! Смотри сама: интервью с Марией Николаевной – раз, побеседовать с нашими одноклассниками, чтобы вставить в статью их воспоминания о школе, – два, записать поздравления коллег – три, помочь мне со сценарием праздника – четыре…

Я догадалась, что главным был четвертый пункт. Безруких переоценила свои творческие способности, но прямо попросить о помощи не могла, а то ведь корона с головы упадет.

– Вот я и говорю, зачем тебе тратить время на дорогу? – увещевала Алка. – У меня двухуровневая квартира в новостройке, места хватит.

– Правда? – заинтересовалась я.

– А то! Элитный дом, евроремонт, все дела. Не только в Москве шикарно живут, мы тоже не лыком шиты. Запоминай адрес: улица Жулябина…

Вот так и получилось, что я шла пешком от железнодорожной станции в потемках, по льду, умоляя господа бога подстелить мне соломки, когда буду падать. Я прикидывала: сегодня обсужу с Алкой все детали, завтра с утра рвану к Марии Николаевне, потом поговорю с парочкой бывших одноклассников, ну а вечером быстренько накропаю статью. Послезавтра помогу Безруких со сценарием, чего она там хочет: конкурсы, викторины, загадки? Их есть у меня! За два дня управлюсь со всеми делами, а потом с чистой совестью укачу домой. Вернусь уже на торжество, чтобы поднять за юбиляршу бокал шампанского.

Рядом со мной на скользкой дороге пытались удержать равновесие другие пассажиры, покинувшие теплый вагон электрички. Как я поняла из разговоров, бедолаги работают в Москве, каждый день тратят на дорогу по четыре-пять часов, приезжают домой вконец измотанные, чтобы наскоро поужинать и лечь спать, а завтра вскочить засветло и снова мчаться на электричку. Так живет полгорода, потому что нормальной работы в Электросрани нет. Вернее, работа-то есть, но платят за нее почему-то в три раза меньше, чем в столице.

Какая-то женщина поскользнулась, упала на пятую точку и покатилась в сторону шоссе, по которому как раз несся грузовик. Я едва успела поймать ее за рукав куртки и оттащить от колес. Вместо того чтобы поблагодарить, дама отпихнула меня и поползла под движущийся транспорт. Я не растерялась и схватила ее уже за капюшон. Тетка замотала головой из стороны в сторону и что-то нечленораздельно замычала.

«Да она пьяная!» – осенило меня.

Женщина вырывалась, но я цепко держала ее за куртку.

– Пусти! – хрипела алкоголичка, отбиваясь от меня ногами.

– Мужчины! – взывала я к окружающим. – Помогите же кто-нибудь, я одна ее не удержу!

Однако прохожие обходили нас стороной, никто не остановился.

Я разозлилась. Это просто возмутительно! Если какой-нибудь мужик напьется до поросячьего состояния, вокруг него тут же образуется группа поддержки. Старушки сочувственно щелкают языками, женщины беспокоятся, как бы алкаша не ограбили, а мужчины подвозят его до дома, чтобы полиция не забрала в опорный пункт. А если дама слегка перебрала и рискует окончить свои дни под колесами автомобиля, то никому до этого и дела нет!

Очевидно, злость придала мне сил, потому что я рывком поставила тетку на ноги и прислонила ее к дереву, умудрившись при этом сама не упасть.

– Зачем же так напиваться? – в сердцах бросила я. – Умереть захотела?

Женщина залепетала:

– Мой ребенок, мой малыш…

На мгновение фары высветили ее перекошенное лицо с мокрыми от слез щеками.

– Вот, – назидательно изрекла я, – про ребенка вспомнила. Хочешь его сиротой оставить? Думаешь, в детском доме сладко будет?

Женщина согнулась пополам, словно от удара в живот, и завыла. У меня просто душа перевернулась от этого звериного воя. Какой-то прохожий от неожиданности выронил портфель.

«Нельзя ее тут оставлять, – решила я, – надо ловить машину».

– Ты где живешь?! – прокричала я.

Пришлось повторить вопрос несколько раз, прежде чем пьянчужка перестала выть и отозвалась:

– На улице Мира.

И хотя мне было совсем не по пути, я вышла на проезжую часть и подняла руку. Как назло, никто не останавливался. А тетка тем временем отделилась от дерева и, шатаясь, побрела по дороге.

Я кинулась за ней:

– Эй, ты куда? Стой! Сейчас я тебя до дома довезу.

В этот момент, словно по мановению волшебной палочки, на улице зажглись фонари. Абсолютно все. На три секунды. Наверное, на электростанции произошел какой-то технический сбой. И этих трех секунд хватило, чтобы я узнала пьянчужку.

– Ленка? Алябьева? Ты?!

Передо мной стояла моя бывшая одноклассница Елена Алябьева. Когда-то она была красавицей, умницей и заводилой класса, а теперь, похоже, спилась. У нее был вид человека, который потерял всё, даже надежду.

– Я Люся Лютикова, мы с тобой в одном классе учились, помнишь? Представляешь, я не была в родном городе несколько лет, пять минут назад сошла с электрички, и первая, кого встретила, – это ты. Вот это совпадение!

Алябьева, казалось, меня даже не слышала.

– Господи, Ленка, – причитала я, – да что же с тобой жизнь сделала?! В какую пропасть ты катишься?! Зачем же ты пьешь? Ведь женский алкоголизм неизлечим…

И тут до меня внезапно дошло, что я не чувствую запаха спиртного. Его нет! И Алябьева вовсе не пьяная, она просто отупела от горя.

– У тебя что-то случилось?

– Случилось, – Ленка подняла голову, – у меня забрали ребенка.

Глава 2

– Господи, – ахнула я, – надо срочно ехать в полицию! Стой тут, никуда не уходи! – Я выскочила на проезжую часть и, рискуя жизнью, остановила «Жигули». Прокричала водителю в окно: – Пожалуйста, отвезите нас в полицию! Мы заплатим!

– Конечно, садитесь, – засуетился водитель, открывая заднюю дверцу.

Я втолкнула Ленку в машину, сама плюхнулась рядом с ней и спросила у водителя:

– Знаете, где ближайшее отделение?

Алябьева подала голос:

– Не надо в полицию, у меня как раз полицейские и забрали ребенка.

Я в ступоре уставилась на нее:

– Как такое может быть?

Ленка низко наклонила голову и ничего не ответила.

– Ты уверена, что это были настоящие полицейские? Не переодетые?

– Уверена.

Водитель нетерпеливо заерзал:

– Так куда ехать? Определяйтесь быстрей или вылезайте.

Решение пришло ко мне само собой:

– На улицу Жулябина.

Ехали мы минут пять, за время пути Ленка не проронила ни слова. Я тоже молчала, хотя меня и раздирало множество вопросов. Но я решила, что лучше задать их в спокойной обстановке.

Алка Безруких жила в длинной девятиэтажке из красного кирпича. Это была единственная новостройка на данной улице, однако на элитную недвижимость дом явно не тянул. В моем представлении элитное жилье обнесено забором со шлагбаумом, на входе сидят охранники и всех визитеров записывают на видеокамеру. А здесь был проходной двор – заходите, грабители, не стесняйтесь! И машины около подъезда стояли весьма разношерстные: рядом с черным «Лексусом» припаркован оранжевый «Москвич».

Мы поднялись на восьмой этаж, позвонили в квартиру. Дверь открыла Алка в шелковом брючном костюме, при макияже и с безукоризненной укладкой. Вид у нее был такой, словно она только что приехала из театра, где смотрела модную постановку. Безруких одарила меня светской улыбкой и сказала:

– Проходи, ужин как раз готов. – Тут она заметила Ленку и удивленно приподняла брови: – Ты не одна?

Я наклонилась к хозяйке и зашептала:

– Это Ленка Алябьева, сразу и не узнаешь, правда? У Ленки случилось горе, я решила, что нельзя ее сейчас оставлять одну. Она уже пыталась покончить с собой, я едва успела вытащить ее из-под колес…

Я многозначительно замолчала, предоставляя Алке возможность проявить гостеприимство. Однако та, окаменев, смотрела на Алябьеву с выражением тупой враждебности на лице. До меня запоздало дошло, что везти сюда самоубийцу – это была не лучшая идея.

В школе Алла с Леной, мягко говоря, не дружили. Уж слишком они были разные. Алка – ответственная, серьезная, круглая отличница, к тому же еще и староста класса. А Ленка была неформальным лидером: училась хорошо, но без фанатизма, игнорировала нудную общественную работу, зато легко могла сподвигнуть одноклассников на какую-нибудь авантюру. Алка и Ленка конкурировали во всем, даже в классном журнале они шли первыми по списку: сначала Алябьева, потом Безруких, и это навязанное второе место выводило Алку из себя.

До десятого класса им удавалось поддерживать худой мир, который, как известно, лучше доброй ссоры. Однако в выпускном классе тайная неприязнь переросла в открытую войну. Причина была банальная: девушки влюбились в одного парня. Никита Нащекин был нашим одноклассником, он занимался большим теннисом и готовился поступать в летное училище. По нему сохли почти все девчонки в классе, но он, как переходящее красное знамя, доставался то Алке, то Ленке. Пометавшись от одной барышни к другой, в итоге Нащекин остановил свой выбор на Безруких.

Месть Алябьевой была страшна. Дело происходило в начале девяностых годов прошлого столетия, Россия переживала не лучшие времена, в стране был дефицит всего, даже хлеба, а Нащекину привезли из-за границы великолепную теннисную форму и ракетку с особо эластичными струнами. В белой футболке и шортах на корте он выглядел словно наследный принц Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии.

Однажды Никита оставил в классе без присмотра свою сумку для тенниса. Приехав на корт, коварный изменщик обнаружил, что белая форма густо полита йодом, а струны ракетки разрезаны. То ли Нащекин испытал слишком сильное эмоциональное потрясение, то ли без заграничной экипировки заниматься спортом не имело смысла, но с того дня он забросил теннис.

С Алкой приключилась другая история. Как и всякая девушка, она мечтала о красивом белье, и вот у спекулянтов ей удалось достать прелестный французский лифчик. Стоила вещица баснословных денег, но была поистине великолепна. Уроки физкультуры у нас тогда проходили в бассейне, и в раздевалке Безруких похвасталась перед девчонками обновкой. Однако после плавания лифчика в шкафу не оказалось. Алка решила, что дефицитную вещь украли, со слезами на глазах вышла на улицу и тут уже разрыдалась в голос.

На самой верхушке дерева, запутавшись в ветвях, висели два огромных воздушных шарика, а к ним был привязан ее лифчик. Учитывая, что Алка была плоской, как доска, и носила лифчик скорее для самоуспокоения, шутка приобретала весьма оскорбительный подтекст.

Никита попытался залезть на дерево и снять лифчик. Несмотря на хорошую физическую подготовку, ему это удалось лишь с третьей попытки. За это время внизу собрался весь наш класс, и не только наш, школьники давали советы, комментировали происходящее и откровенно потешались над Алкой. Наконец Нащекин проткнул шарики, и французский лифчик с кружевами ручной работы упал в грязь. Алка брезгливо подняла его двумя пальчиками и выбросила в урну.

Никто не сомневался: это дело рук Алябьевой. Ленка же упорно открещивалась от злодеяний, утверждала, что не трогала ни ракетку, ни лифчик. Но кто ей поверит? Женщина с уязвленным самолюбием разрушительнее атомной бомбы, и не имеет значения, сколько ей лет – семьдесят или семнадцать.

Сейчас, глядя в остекленевшие Алкины глаза, я вспомнила, как весело трепыхался лифчик на ветру, и отчетливо поняла, что в этом доме Алябьеву не примут. Тем более что Алка вышла замуж за Никиту Нащекина, и, следовательно, здесь у Ленки не один враг, а целых два.

– Мы, наверное, пойдем… – пробормотала я, подталкивая Ленку к лифту. – Созвонимся как-нибудь…

– Стойте! – вдруг сказала Алка. – Ну что за глупости, куда вы пойдете на ночь глядя! Оставайтесь у меня, места всем хватит.

Я остановилась.

– Ты серьезно?

– Конечно! Тем более у Лены случилось горе. Нам надо сообща обмозговать, как действовать. Один ум хорошо, а три – лучше! А можно узнать, что за горе?

Поскольку Алябьева молчала, ответила я:

– Ребенка украли.

У Алки отвисла челюсть.

– Вы в полиции были?!

– Нет, полиция тоже замешана.

– Как? Почему?

Я увидела, что Ленка вновь готова разрыдаться, и цыкнула на Алку:

– Да подожди ты с вопросами! Дай человеку прийти в себя, потом она сама всё расскажет.

– Ладно. – Алка вернулась в образ гостеприимной хозяйки. – Проходите, пожалуйста, раздевайтесь, вот вам тапочки. Столовая прямо по коридору. А может, хотите сначала посмотреть квартиру? Я вчера купила потрясающие шторы в спальню.

Я выразилась со всей прямотой:

– Ты, мать, совсем ку-ку? Не чувствуешь важности момента? Может, еще предложишь нам в картишки перекинуться?

Безруких и сама поняла, что сморозила глупость, и принялась оправдываться:

– Просто двухэтажная квартира – это вообще-то редкость, особенно для нашего города. Вот я и подумала, что вам будет интересно…

Неожиданно Ленка подала голос:

– А мне и правда интересно.

– Вот видишь! – победно вскинулась Алка. – Нормальным людям это интересно. Пойдем, Леночка, я тебе покажу. Ты не представляешь, с каким трудом мы получили разрешение на объединение двух квартир! На то, чтобы согласовать перепланировку, ушло три месяца! Но результат того стоил.

Они пошли в глубь квартиры, я двинулась вслед за ними. Алка тарахтела без умолку. Было видно, что она гордится каждым квадратным сантиметром жилой площади, и если ее не остановить, может болтать до утра.

– Мы купили две «однушки» на восьмом и девятом этажах, соединили их лестницей, и получилась огромная «трешка». На первом уровне у нас гостевая зона: кухня-столовая, гостиная и санузел для гостей. На втором уровне личное пространство: спальня, детская, гардеробная и две ванные…

Комната, которую Алка с претензией обозначила как «кухня-столовая», показалась мне обычной кухней, разве что чуть больше типовой. В центре стоял большой овальный стол, окруженный венскими стульями. Белая скатерть, красивая посуда, аккуратно разложенные столовые приборы – Алка явно намеревалась отметить мой приезд праздничным ужином. Или в семье Нащекиных каждый прием пищи – это праздник?

Гостиная была оформлена в фиолетово-бордовых тонах. От назойливых оттенков у меня зарябило в глазах. Обстановка была довольно стандартной: диван, два кресла, телевизор в полстены. Единственная оригинальная деталь мебели: вместо «стенки» – низкие полки, расставленные по всему периметру комнаты. Мне показалось, что это не очень практично, ведь пыль имеет обыкновение скапливаться на полу. Однако хозяйку это, похоже, ничуть не смущало.

– Полки делали на заказ в московской фирме. Авторская работа! Между прочим, у того же дизайнера заказывал мебель Филипп Киркоров, я видела фотографию на стене! Представляете, сам Киркоров!

У Алки был ужасно напыщенный вид; чтобы не рассмеяться, я притворилась, будто меня страшно заинтересовали обои. Она заметила это и радостно зачастила:

– Обои тоже покупали в Москве. Нидерландские. Прелестные, правда? Шторы из ткани-компаньона, продаются там же. Безумно дорогие, но красота требует жертв.

Я хотела было возразить, что «дорого» – не всегда синоним «красиво», но промолчала. На вкус и цвет, как говорится…

По витой лестнице мы поднялись на второй этаж. Мимо детской прошли на цыпочках.

– Ребенок уже спит, – объяснила Безруких.

– Кто у тебя? – спросила я.

– Девочка, два с половиной года.

– А моему пять… – едва слышно прошептала Алябьева.

– Я долго выбирала имя, остановилась на Надежде. Она у нас поздний ребенок, мы ее так долго ждали, но надежду не теряли. Послушайте, как красиво звучит: Надежда Никитична Нащекина!

Я выразила Алке свое восхищение:

– И как ты только всё успеваешь: и хорошо выглядеть, и ужин приготовить, и ребенку сказку на ночь почитать.

Она польщенно заулыбалась, но была вынуждена признаться:

– Вообще-то у нас няня. С проживанием.

– В смысле? – не поняла Ленка.

Хозяйка перешла на шепот:

– Няня живет в квартире, в комнате вместе с Надей. Очень, знаете ли, удобно: дома всегда кто-то есть, если необходимо отлучиться, не надо думать, куда деть ребенка.

Я усмехнулась:

– Ага, такая круглосуточная прислуга. Неплохо устроились!

Алка обиделась:

– Наша няня – вовсе не прислуга, она практически член семьи, что-то вроде тети. И между прочим, ее труд весьма неплохо оплачивается.

Я хотела сказать, что обычно тетям не платят за общение с племянниками, но сдержалась. Алка наверняка решила бы, что я специально придираюсь, потому что завидую. Возможно, если хорошенько покопаться в моем подсознании, так оно и было.

В хозяйской спальне преобладали спокойные цвета: белый, коричневый и оттенки бежевого. Алка продемонстрировала новые занавески, затем вытащила из шкафа для сравнения старые. Мне лично разница показалась несущественной, но я с жаром подтвердила, что новые шторы «ну просто идеально вписались в интерьер»!

Наконец хозяйка вспомнила об ужине, и мы спустились на первый этаж.

– Замучаешься вот так целый день по лестнице бегать, – заметила я.

– А зачем бегать?

– Мало ли зачем. Перекусить, например, захочется. Чайку попить с плюшками.

– Мы не едим мучное, – отрезала Алка, – от него развивается кариес.

– Ну а ребенок? Ему же постоянно что-то надо на кухне. Думаешь, няне легко туда-сюда шастать?

– За это ей и платят, – довольно равнодушно отозвалась хозяйка, доставая столовые приборы для Алябьевой. – Ладно, девчонки, рассаживайтесь. Кому какой салат положить? Вот с кальмарами, этот – с сыром, а тот – с бужениной. Учтите, что основное блюдо у нас будет ризотто с курицей и грибами.

Я восхищенно ахнула:

– Алка, неужели ты сама всё приготовила?

Хозяйка тонко улыбнулась:

– Не совсем. Возможно, ты не знаешь, но у нас ресторан. Между прочим, лучший в городе, называется «Sелена». Первая «эс» пишется по-английски, как доллар.

Я усмехнулась: очевидно, Алка держит нас за необразованных деревенщин. «Эс» как доллар! Да я, на минуточку, владею двумя европейскими языками! И турецкий перевожу со словарем.

– У вас? – уточнила я. – В смысле – у вас с Никитой?

Легкая тень набежала на ее лицо.

– Формально ресторан принадлежит Никите, он там директор, но на мне реклама и связи с общественностью. Вы были в «Sелене»?

Мы с Ленкой синхронно покачали головами.

– Еще побываете, – обнадежила Алка, – юбилей Марии Николаевны будет проходить там. Слушайте, у меня припасена бутылка чудесного французского винца, может, выпьем по глоточку?

Я выразительно вытаращила на Алку глаза: с какой это радости нам напиваться? Но Ленка неожиданно попросила:

– Мне бы чего покрепче…

– Есть водка и коньяк.

– Давай коньяк.

Она залпом опрокинула рюмку коньяка и даже не поморщилась. Мы с Алкой, цедившие красное вино, обменялись многозначительными взглядами.

И тут Алябьеву прорвало:

– Сегодня я пришла за Костиком в сад, а меня там уже ждали…

Глава 3

Когда Лена пришла за сыном в детский сад, в группе его не оказалось.

– Где Костик? – спросила она.

– Там, – неопределенно махнула рукой воспитательница. – Пройдите к заведующей, с вами хотят поговорить.

Мать вспомнила, что минуту назад видела перед воротами полицейскую машину, и испугалась:

– С Костей что-то случилось?

Воспитательница ничего не ответила, и охваченная паникой Ленка помчалась к руководству.

В маленький кабинет набилась куча народу. Сначала Алябьева выхватила лицо заведующей садом Марины Георгиевны Бизенковой, потом узнала инспекторшу из соцзащиты, кажется, ее звали Ольга Валентиновна Махнач. Остальные трое мужчин были полицейскими в форме. При ее появлении все встали, один страж порядка, тот, что постарше, зачем-то вытащил резиновую дубинку и принялся постукивать ею по ладони.

Ленка поняла, что случилось что-то страшное, и прошептала ватными губами:

– Где мой сын? Он жив?

– С Константином все будет в порядке, – сухим тоном отозвалась инспектор Махнач. – Елена Сергеевна, довожу до вашего сведения, что отдел опеки и попечительства принял решение изъять у вас ребенка.

До Ленки не сразу дошел смысл сказанного. Сначала она обрадовалась: «Жив, жив Костик! Если хотят изъять, значит, жив!» Потом обомлела:

– Как «изъять»? За что?!

– За ненадлежащее исполнение родительских обязанностей. С ребенком жестоко обращаются в семье. Мы зафиксировали на его теле синяки и ссадины, которые остались после побоев.

– Вы в своем уме?! – закричала мать. – Я Костика не бью! Да, у него есть синяки на ногах, но это от катания с горки! Покажите мне хотя бы одного ребенка, который катается на санках, без синяков!

Присутствующие никак не отреагировали на ее эмоциональную речь. С тем же успехом Алябьева могла обращаться к детским стульчикам, расписанным под хохлому.

Инспекторша продолжила обвиняющим тоном:

– Психолог отмечает, что мальчик замкнут, тревожен, не хочет говорить о матери, боится идти домой. Ребенок неухожен, явно голодает, ходит в грязной одежде.

– Ну что за бред вы несете! – Елена воззвала к заведующей детсадом: – Марина Георгиевна, да скажите же им! Разве я бью Костика? Разве он голодает? Разве у него грязная одежда? Это ведь неправда!!!

Бизенкова не ответила, только закатила глаза к потолку, словно сцена действовала ей на нервы.

Алябьева поняла, что все бесполезно. Что бы она ни сказала, это ничего не изменит. Они пришли забрать Костика и заберут его в любом случае. Что-то странное стало происходить со слухом, слова долетали до нее с огромными паузами. Махнач ритмично открывала и закрывала рот, а Елена слышала лишь обрывки: «жестокое обращение… существует угроза жизни ребенка… немедленно изъять».

Ленка осознала, что еще секунда – и она грохнется в обморок. Усилием воли она заставила себя стоять, даже расправила плечи.

– Отдел опеки и попечительства подал в суд иск о лишении вас родительских прав. Заседание состоится через неделю, вот повестка, распишитесь. – Инспекторша сунула в руки Алябьевой бумажку.

Лена отпрянула:

– Я не буду подписывать!

– Это ничего не изменит. Заседание состоится в любом случае, даже если вы не явитесь.

– Где мой сын?! – закричала мать.

Полицейский, который держал резиновую дубинку, подал голос:

– Успокойтесь, иначе мы применим к вам силу.

Ленка сердцем чувствовала, что Костик еще находится в саду, его не успели увезти. Мать выскочила из кабинета и кинулась открывать все двери, какие попадались ей на пути.

– Костя! – кричала она. – Костик Алябьев! Сынок, ты где?

За одной из дверей послышался детский плач. Ленка толкнула ее, но она оказалась заперта.

– Костик, ты тут?

– Мама! – закричал Костик. – Забери меня отсюда!

Алябьева видела, как мужчины высаживают дверь ногой, никогда раньше ей не приходилось это делать, но сейчас она приказала:

– Сынок, отойди подальше от двери, к самому окну!

И с первого удара выбила хлипкий замок.

Она бросилась в комнату, схватила своего малыша в охапку, вдохнула родной запах…

Но к ним уже бежали. Пока трое полицейских держали Елену, инспекторша соцзащиты пыталась отодрать Костика от матери. Мальчик верещал что есть сил, вырывался, укусил злую тетку за руку.

– Вот гаденыш! – скривилась Махнач, разглядывая кисть. – До крови прокусил, никакого воспитания! Так, ребята, – сурово обратилась она к стражам порядка, – шутки кончились, приступайте к работе.

Пожилой полицейский убрал резиновую дубинку и вытащил электрошокер. Когда двое его коллег оттащили ребенка, он приставил шокер к шее Алябьевой и пустил разряд.

Елена упала на пол. И до последней секунды, пока не потеряла сознание, в ее ушах звучал душераздирающий крик:

– Мамочка-а-а!!!

***

Ленкин рассказ поверг меня в шок.

– Вот скоты! – повторяла я. – Какие же они скоты!

– А дальше что было? – спросила Алка, нервы у которой, вероятно, были покрепче.

– Как пришла в себя, выбежала на улицу, но полицейской машины уже и след простыл.

– Скоты! – вставила я.

– Дальше у меня идет небольшой провал в памяти, – продолжала Алябьева. – Наверное, я села прямо в снег и просидела так довольно долго, потому что превратилась в ледышку. Чтобы согреться, пошла куда глаза глядят. Потом побежала, потому что не могла спокойно идти. Помню, несколько раз падала, довольно сильно ударялась, но боли не чувствовала. У меня окоченело не только тело, но и душа. Я не представляла, как буду жить без Костика. Не видела смысла идти домой, если его там нет. Без ребенка вообще ничего в жизни не имеет смысла, ничего!

Тут Ленка, которая столько времени держалась молодцом, разрыдалась. Я принялась гладить ее по спине, а Алка подлила коньяку:

– Выпей, полегчает!

Одним глотком Алябьева осушила рюмку, и ей действительно полегчало. Она могла рассказывать дальше, хотя язык у нее уже заплетался.

– В общем, на какую-то секунду у меня отключились мозги. Сейчас-то я понимаю, что если умру, то уж точно не верну Костика. Но тогда меня охватила такая безысходность… Я не видела другого выхода… Вы меня понимаете?

Я сочувственно кивнула:

– Понимаем. Ты не могла больше выносить эту боль.

Ободренная моей поддержкой, Ленка зачастила:

– Да, правильно, не могла выносить боль. Вот и решила, что если брошусь под машину, кошмар закончится. Если бы не ты, Люська, размазало бы меня по асфальту, как муху. Девочки, вы меня осуждаете?

– Ни в коем случае! – заверила я. – Даже не смей так думать! Сейчас надо думать о другом – как вернуть ребенка. Куда его увезли?

– Я не знаю! – в отчаянии выкрикнула Ленка. – Они не сказали!

– Наверное, в детский дом, – предположила Алка, – у нас в городе есть один. Или, возможно, его отправили в соседний Ногинск… Если честно, мне непонятно, с чего вдруг тобой заинтересовалась соцзащита. Ты состоишь там на учете?

Алябьева ощетинилась:

– По-твоему, я похожа на алкоголичку или наркоманку?

– Ну, что ты, конечно, не похожа, – мягко сказала я, – просто Алке кажется странным, что они прицепились именно к тебе.

– Ни на каком учете я не состою! – упорствовала Ленка.

Я тоже не отступала:

– Но ведь ты узнала инспекторшу из соцзащиты. Как, говоришь, ее зовут?

– Вроде бы Ольга Валентиновна Махнач.

– Значит, ты с ней знакома?

– Видела один раз. В субботу она приходила к нам домой с проверкой.

Неделю назад в квартиру Алябьевых позвонили. На пороге стояла женщина в енотовой шубе, в руках она держала папку для бумаг. Дама представилась инспектором соцзащиты. Она объяснила, что в отдел опеки и попечительства обратились Ленкины соседи с жалобой, что в квартире часто плачет ребенок. Инспектор Махнач пришла, чтобы поговорить с мальчиком и проверить, в каких условиях он живет.

Первым делом Ольга Валентиновна осмотрела кожные покровы ребенка на предмет наличия следов побоев. Таковых не оказалось. Потом чиновница приступила к допросу:

– Маму любишь? Что сегодня ел на завтрак? А на обед?..

Костик хотя и стеснялся незнакомой тети, но отвечал, что маму любит, на завтрак ел омлет с горошком, а на обед – рыбный суп, картофельное пюре с котлетой и компот…

Ленка объяснила, что Костик очень любит купаться, может часами плескаться в ванной, из воды всегда вылезает со скандалом и слезами. Скорей всего, именно эти крики и слышали соседи.

Чиновница осмотрела комнату, убедилась, что у мальчика есть отдельное спальное место, вдоволь одежды и игрушек. Заглянула в холодильник, увидела масло, сыр, курицу, пересчитала бутылочки с детским йогуртом… Результатом проверки Ольга Валентиновна в целом осталась довольна, хотя и сделала замечание по поводу неглаженого белья, которого у Елены скопилась целая корзина. Инспектор ушла, и до сегодняшнего дня Алябьева ее не видела…

– Причем тут неглаженное белье? – удивилась я. – Какое отношение оно имеет к воспитанию ребенка? Да оно у всей страны не глажено!

Неожиданно Ленка стукнула кулаком по столу, да так сильно, что зазвенели тарелки.

– Я их ненавижу! Я их убью! Даю вам слово, я их убью!

Уткнувшись лицом в ладони, она раскачивалась взад-вперед и твердила словно заведенная:

– Убью, убью, убью…

Очевидно, Алябьеву окончательно развезло. Ох, не следовало ей пить на пустой желудок!

Хозяйка подхватила ее под руки:

– Пойдем-ка баиньки, дорогая! Я постелю тебе на диване в гостиной.

Они ушли, и уже через пять минут Алка вернулась.

– Спит. Рухнула в кровать и мгновенно отрубилась.

– Неудивительно, – отозвалась я, – у нее сегодня был ужасный день. Наверное, самый страшный в жизни.

Алла села за стол, задумчиво пожевала листик салата и спросила:

– Что ты обо всем этом думаешь?

Эмоции у меня закипали через край.

– Это просто безобразие! Произвол и насилие! Как можно было так жестоко отнять ребенка у матери? Трое полицейских с резиновыми дубинками и электрошокерами на одну женщину! Тьфу!

– Да я о другом, – отмахнулась Алка. – Ты ей веришь? По-твоему, она говорит правду?

– О чем ты? – искренне не понимала я.

– Да о том, что у нормальной матери никогда не заберут ребенка! Мне кажется, Ленка что-то не договаривает. Наверняка она давно состоит на учете в соцзащите. Ты обратила внимание, как она коньяк хлещет? Как заправская алкоголичка.

– А ты бы не хлестала, если бы у тебя отняли ребенка? Ты только представь!

– Не буду я представлять, – надменно отозвалась Алка, – со мной такого никогда не случится. К твоему сведению…

Договорить она не успела, потому что в этот момент в замке повернулся ключ, и входная дверь открылась.

– Это Никита, – зашептала Алка. – Я не говорила ему, что ты приедешь, хотела сделать сюрприз. То-то он обрадуется!

Ага, подумала я, а еще больше он обрадуется, когда обнаружит пьяную в лоскуты Алябьеву на диване в гостиной.

Хозяйка выскочила в холл, а я осталась на кухне. Со своего стула я не могла видеть, что происходит в коридоре, зато отлично слышала.

– Привет, – сказала Алка.

В ответ супруг что-то неразборчиво пробурчал.

– Ты почему так поздно? – Алкин голос звучал, как мне показалось, на полтона выше обычного.

– Были дела, – отозвался Никита.

– Какие еще дела?

– Возникли проблемы с пожарной инспекцией.

– В десять вечера?! – прошипела жена.

Воздух мгновенно стал густым, как взбитые сливки. Я вжалась в стул и перестала дышать, боясь выдать свое присутствие.

Однако Алке удалось взять себя в руки.

– Дорогой, у нас гости. Тебе будет любопытно узнать, кто это.

– Извини, не сегодня. У меня дико раскалывается голова, пойду лягу.

– А как же ужин?! – Голос жены взвился под потолок.

Муж не удосужился ответить. Заскрипели ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж.

Я почувствовала себя неловко. Ясно как божий день, что семья Нащекиных находится на грани распада. Все эти занавески, мебель на заказ и прочие внешние атрибуты не в состоянии воскресить то, чего давно уже нет: любовь и понимание. Впрочем, чего это я тороплюсь с прогнозами, миллионы семей живут без любви и понимания и разводиться не собираются.

Вернувшись на кухню, Алка зыркнула на меня с такой злобой, будто это я была виновата в том, что ее брак не удался. Чтобы сгладить неловкость, я вымученно зевнула и сказала:

– Пожалуй, пойду спать. Утро вечера мудренее.

– Тебе придется лечь на ковре в гостиной, – заявила хозяйка, – спальных мест больше нет.

Я усмехнулась: тоже мне, элитное жилье называется, спальные места для гостей ограничены одним диваном.

Алка интерпретировала мою усмешку по-своему.

– Не переживай, – обнадежила она, – я дам тебе спальный мешок.

Глава 4

Утром я проснулась на удивление свежая и бодрая. Было ощущение, что я вернулась в детство. Ребенок вскакивает с кровати, как только открывает глаза. Его манят игрушки и мир за окном, такой огромный и интересный. Взрослый же знает, что ничего интересного в этом мире нет, а когда он продерет зенки, его встретят опостылевшая работа, долги по кредитке и раскабаневшая жена. Так стоит ли вообще просыпаться?

Лично я валяюсь в постели до упора. В мобильнике есть такая функция – «подремать». Будильник можно переставить на десять, пятнадцать минут вперед и снова окунуться в объятия Морфея. Я могу оттягивать пробуждение в течение нескольких часов, так что дела, которые запланировала на утро, автоматически переносятся на вечер. Или – что чаще – вообще отправляются ко всем чертям.

Но сегодня я проснулась без всякого будильника, готовая к трудовым свершениям. Причина, скорей всего, заключалась в спальном мешке. Надо бы купить такой мешок домой и практиковать сон в нем. Глядишь, с помощью этой нехитрой уловки я превращусь из закоренелой «совы» в «жаворонка» и хоть изредка буду любоваться на рассвет собственными глазами.

Диван был пуст, значит, Алябьева уже встала.

Я обнаружила ее на кухне в компании Никиты. Сблизив головы, они о чем-то тихо беседовали. Ленка с Никитой были похожи на бывших супругов, которые развелись и даже успели вступить во второй брак, однако сохранили хорошие отношения.

Пожелав им доброго утра, я пошла умываться. А когда вышла из ванной, увидела, что Алка наблюдает за своим мужем и бывшей одноклассницей точно так же, как я несколько минут назад. И выражение ее лица не предвещало ничего хорошего.

Со второго этажа спустилась няня с прелестной белокурой Наденькой. Возникла радостная суета, которая всегда сопровождает появление маленького ребенка.

Сославшись на работу, Никита поспешно покинул квартиру. Вот любопытно, какие срочные дела могут возникнуть у ресторатора в полвосьмого утра? Алке, вероятно, тоже хотелось бы это знать, потому что вид у нее стал совсем угрюмый.

А Ленка, увидев маленькую девочку, пала духом, еще секунда – и зарыдает.

– Люська, а что, если они никогда не вернут мне сына? – прошептала она.

– Такого не может быть, – убежденно заявила я. – Это какая-то чудовищная ошибка. Я уверена, что в соцзащите перегнули палку. Перестраховались. Не разобрались. Надо поехать к той самой инспекторше и спокойно с ней поговорить. Спокойно, понимаешь? Возможно, уже сегодня тебе отдадут Костика. Правда ведь, Алка?

– Угу, – отозвалась Безруких, погруженная в свои мысли.

Мало-помалу Ленка проникалась моей уверенностью.

– Да, точно, это ошибка. Надо поехать и во всем разобраться.

– Тебе нужно запастись документами, подтверждающими, что ты хорошая мать, – советовала я. – Медицинская карта Костика где находится? В поликлинике?

– Нет, дома. Как раз сегодня мы собирались идти к стоматологу.

– Значит так, сначала езжай домой и возьми карту. Она доказывает, что ты занимаешься здоровьем ребенка, водишь его к стоматологу. Может, еще найдутся какие-нибудь справки?

– Есть договор с секцией плавания, Костик ходит туда два раза в неделю.

Я кивнула:

– Отлично, договор тоже надо показать в соцзащите, он подтверждает, что ты физически развиваешь ребенка.

– Еще Костик несколько раз сходил в студию рисования, – вспомнила Ленка, – но ему там не понравилось. Никакого договора со студией я не заключала.

– Мне кажется, об этом следует упомянуть в разговоре с инспекторшей. Это доказывает, что ты развиваешь ребенка не только физически, но и эстетически. Скажи, что преподаватель студии может подтвердить твои слова. Кстати, не исключено, что тебе действительно придется обратиться к нему за свидетельскими показаниями.

– Ты говоришь так, словно на меня завели уголовное дело.

– Практически так и есть. Не забывай, что через неделю состоится суд, на котором тебя могут лишить родительских прав. Так что свидетели со стороны защиты не помешают.

Вспомнив про суд, Алябьева спала с лица.

– Господи, я этого не переживу! Просто не представляю, где найти силы, чтобы спокойно разговаривать в соцзащите! Боюсь, я сорвусь на крик, и они выгонят меня взашей. Люська, может, сходишь со мной? Поддержишь меня морально, а?

– Конечно, поддержу!

– Нет, она не может, – встряла Алка. – Утром ей надо быть в школе, я уже договорилась с Марией Николаевной об интервью.

Я махнула рукой:

– Не волнуйся, я везде успею.

Наскоро позавтракав вчерашними салатами, мы с Алябьевой оделись и пошли к выходу. Когда мы уже стояли на пороге, маленькая Наденька, будто чувствуя настроение взрослых, подошла к грустной тете Лене.

– Не плачь, – она протянула своего плюшевого зайчонка с оторванным ухом, – он будет тебя любить.

Даже у меня комок подступил к горлу, чего уж говорить про Алябьеву. Всю дорогу до автобусной остановки она вытирала слезы.

В каждом российском городе есть улица Мира, и располагается она, скорей всего, в центре. В моем родном городе улица Мира практически вся застроена сталинскими домами в четыре-пять этажей. Разглядывая их из окна маршрутки, я только диву давалась: возможно, коммуникации в домах устарели, но фасады выглядели безупречно.

– Отсюда до мэрии рукой подать, – объяснила Ленка, – поэтому потемкинский ремонт у нас делают каждый год.

– Почему потемкинский? – не поняла я.

– Сейчас увидишь.

Мы зашли под арку, и я увидела, что парадный вид дома имеют только с улицы. Со стороны двора кирпичная облицовка почти полностью отвалилась, словно по ней долгое время вели снайперский обстрел. Надо же, потемкинским деревням скоро уже двести пятьдесят лет исполнится, а трюк до сих пор по всей России работает![2]

В подъезде Ленка не стала подниматься по лестнице, а открыла первую квартиру на первом этаже.

– Проходи, – она распахнула простенькую железную дверь.

Я переступила порог и ахнула:

– Вот это хоромы!

– Четыре комнаты, – безо всякого выражения ответила Алябьева.

Меня поразило, насколько много в квартире пространства и воздуха. Большая прихожая плавно перетекала в широкий коридор, куда со всех сторон выходило, как мне сначала показалось, какое-то безумное количество дверей. Оправившись от изумления, я подсчитала, что дверей всего семь. Впечатление большого пространства усиливалось из-за того, что мебель практически отсутствовала. На всю прихожую – только круглая вешалка для одежды и тумбочка для обуви. Первая комната, в которую я заглянула, оказалась вообще пустой, зато с эркером и чудесной лепниной на потолке. Задрав голову, я разглядывала гипсовых купидончиков, целящихся своими стрелами друг в друга.

– Потолки сколько метров? Три?

– Три сорок.

– Класс!

– Ничего классного, – отозвалась из коридора Ленка. – Лампочку в люстре поменять – и то чудовищная проблема. Я еще не говорю о других недостатках.

– Господи, да какие у высоких потолков могут быть недостатки?

Ленка не ответила. Выйдя в коридор, я увидела, что хозяйки там нет. Я обнаружила ее в одной из комнат. Выдвинув ящик письменного стола, Алябьева рылась в бумагах.

– Так чем плохи высокие потолки? – повторила я вопрос.

Привычно, как будто делала это уже не один раз, Ленка принялась перечислять:

– Прежде всего зимой тут дикий холод. Чувствуешь, как по ногам сквозит? Конечно, причина не только в высоких потолках. Во-первых, это угловая квартира, почти все стены – наружные. Во-вторых, здесь первый этаж, что тоже не способствует сохранению тепла. В-третьих, деревянные окна рассохлись и в них безбожно дует. В-четвертых, батареи старые, внутри проржавели, толком не нагреваются, а площадь большая. Мы с Костиком пользуемся только одной комнатой, остальные держим закрытыми, чтобы не оттягивали тепло. В общем, квартира ужасная, зимой здесь холодно, а летом жарко.

– Зачем же ты ее купила? – удивилась я.

– Я не покупала, это подарок.

Ни фига себе людям подарки делают! Я оставила Ленку искать документы, а сама тем временем обошла всю квартиру. Да, жилищу настоятельно требовался ремонт, но, как говорится, были бы кости, а мясо нарастет! Что бы там Алябьева ни утверждала, но высокие потолки – это роскошь, доступная немногим. Как и арочные окна, которые действительно были в очень плохом состоянии. Заменить их стеклопакетами – и все дела! Конечно, окна такой оригинальной формы обойдутся дороже, но зато результат будет великолепным!

Когда я вернулась в единственную обжитую комнату, то увидела, что хозяйка вывалила из шкафа на диван детские вещи и сосредоточенно их разбирает.

– Знаешь, я решила собрать кое-какую одежду для Костика. Возможно, сегодня мне его не отдадут, – Ленкин голос дрогнул, но она сдержала рыдания, – так что ему понадобятся вещи на смену. Возьму трусики, колготки, теплые носочки…

– Отличная идея, – поддержала я.

Не нравился мне ее убитый вид. Чтобы отвлечь Ленку от грустных мыслей, я решила сменить тему:

– Ты давно живешь в этой квартире?

– Три года. Нет, уже почти четыре.

– А ремонт чего не делаешь?

– Денег нет, – просто ответила Алябьева, высматривая пару к синему носочку.

– Кстати, а ты где работаешь? Наверное, надо позвонить на работу и предупредить, что сегодня не придешь?

– Не надо. В данный момент я не работаю. Ищу вакансию, но не попадается ничего подходящего.

– На что же вы живете? – удивилась я. – Отец ребенка хоть помогает?

– Он умер, – бесстрастно отозвалась Ленка.

Да-да, в последнее время многие мужчины взяли привычку умирать, когда у них рождается ребенок. Некоторые дают дуба, едва узнают, что их подруга беременна. Другие отдают концы, когда младенец появляется на свет и начинаются первые бытовые трудности. Или вот еще тенденция: молодые папаши резко меняют профессию, становятся летчиками, моряками дальнего плавания или космонавтами и бесследно исчезают где-то на бескрайних просторах Вселенной. Очевидно, с отцом Костика произошла такая же печальная история. Не вынес своего счастья.

– Ты хотя бы получаешь пенсию по потере кормильца?

– Мы не были расписаны, – сухо бросила Алябьева, и я поняла, что эта тема неуместна.

Соцзащита находилась в десяти минутах ходьбы. Путь пролегал мимо мэрии, так что это была единственная улица в городе, посыпанная песком.

– У меня появилась гениальная идея! – сказала я, выпуская пар изо рта. – Знаешь, что надо сделать, когда закончится весь этот кошмар и тебе отдадут Костика? Продать квартиру! Для вас двоих она великовата, зато отлично подойдет под магазин или офис. Да она же наверняка стоит баснословных денег! Можно купить жилплощадь поскромнее, а на разницу в цене поднимать ребенка. До совершеннолетия тебе предстоит еще ого-го сколько вложений! Да и после тоже: поступить в институт, отмазать от армии… Ну, что скажешь?

Ленка замотала головой:

– Нет, это плохая идея.

Но я уже закусила удила. Тема недвижимости – мой конек, я могу говорить о ней часами. Меня хлебом не корми, дай поделить чужие квадратные метры. Это у меня осталось еще с тех времен, когда я, бесквартирная провинциалка, снимала угол в Москве и проводила вечера за изучением журналов по недвижимости. Читала объявления о продаже, разглядывала схемы типовых серий домов и мечтала о том, что когда-нибудь, если я буду много и тяжело работать, у меня тоже появится собственное жилье в Белокаменной. Оно и появилось, но отнюдь не от трудов праведных. Совершенно незнакомый человек оставил мне в наследство квартиру практически в самом центре столицы. Правда, потом меня обвинили в убийстве, но это долгая история.[3]

– Ну ладно, не хочешь продавать – тогда разменяй на две «двушки». В одной будешь жить, а другую – сдавать. Неплохая прибавка к зарплате получится!

Алябьева тяжело вздохнула:

– Ох, Люська, если бы всё было так просто! Твои бы слова – да богу в уши.

Глава 5

Около соцзащиты Ленка остановилась.

– Ну, вот мы и пришли… – вздохнула она и вдруг с горячностью добавила: – Люсь, спасибо тебе, ты так много для меня сделала! Я хочу, чтобы ты знала, как я это ценю, правда!

Я засмущалась:

– Да ладно, ничего особенного я не сделала.

– Наверное, тебе уже надо идти? Время поджимает? – спросила Алябьева, но я видела, что ей совсем не хочется, чтобы я уходила.

– У меня вагон времени, – соврала я, – я тебя не брошу.

– Тогда пошли?

И она открыла дверь.

Несмотря на ранний час, в коридорах соцзащиты было довольно многолюдно. Люди, которые ждали своей очереди на стульях или озабоченно сновали туда-сюда, были чем-то неуловимо похожи. На ум пришла фраза – «потрепаны жизнью». И я обнаружила, что Алябьева идеально вписалась в их ряды.

Около входа за столом сидел пожилой охранник. Подпирая руками лысую голову, мужчина разглядывал кроссворд.

– Простите, где отдел опеки и попечительства? – обратилась к нему Ленка.

Охранник, не поднимая головы, махнул правой рукой.

– А инспектор Махнач в каком кабинете принимает?

Еще один жест в том же направлении:

– В двадцать шестом.

Мы двинулись по длинному коридору. В этот момент у меня зазвонил телефон. На дисплее высветилось имя Алки Безруких. У дамочки просто талант напоминать о себе в самое неподходящее время!

– Слушаю, – только и успела сказать я, дальше говорила Алка.

С большим эмоциональным напором она пыталась донести до меня какую-то мысль, но из-за гула, стоящего вокруг, я ничего не могла разобрать.

Я прикрыла телефон рукой и прошептала Лене: – Догоню тебя через минуту. – Вышла на улицу и сказала в трубку: – Вот теперь можешь говорить.

– А раньше я перед кем распиналась? – возмутилась Алка. – Ты где вообще находишься?

Кажется, она перепутала меня с собственным супругом. Тотальная слежка и подозрительность стали входить у нее в привычку. Опасная тенденция, однако.

– Еду в школу, – почему-то соврала я. Впрочем, догадываюсь, почему: не хотелось выслушивать Алкины нудные нравоучения.

– Мне в голову пришла отличная мысль, – заявила Безруких. – Когда будешь брать интервью у Марии Николаевны, обязательно задай ей один вопрос. Спроси, как бы она хотела отметить свое восьмидесятилетие.

Я решила, что Алка рехнулась. Может, у нее и плохие отношения с мужем, но она живет за ним как за каменной стеной и, кажется, совсем оторвалась от суровой российской действительности. Какое восьмидесятилетие? Да это вообще чудо, что наша бывшая учительница дожила до семидесяти лет при такой-то ужасной экологии в городе. Для нее каждый день может стать последним, и это, увы, не просто расхожее выражение.

Чтобы отвязаться от Алки, я пообещала:

– Хорошо, спрошу.

Мне не терпелось закончить разговор, но Алка была настроена поболтать. Она принялась рассказывать, что Наденька, которая вообще-то прекрасно развита для своего возраста, не выговаривает звук «р», и теперь обеспокоенная мамаша стоит перед дилеммой: то ли водить дочь к логопеду, то ли ждать, когда само пройдет. Дескать, у нее самой в детстве не было никаких проблем с артикуляцией, она сразу заговорила чисто, как диктор телевидения, а вот Никита неправильно артикулировал шипящие, может, дочь пошла в него?.. Я вполуха слушала трескотню, периодически вставляя «угу» и «надо же».

Вдруг краем глаза я увидела, что из соцзащиты выбежала Ленка. Не останавливаясь ни на секунду, она повернула за угол и помчалась по направлению к городскому парку.

– Эй, ты куда?! – крикнула я, но она стремительно удалялась.

– Что там у тебя происходит? – напряглась в телефоне Алка.

– Что-то странное. Ленка пробежала мимо меня как угорелая. Кажется, она сошла с ума…

– Так ты, значит, до сих пор толчешься в соцзащите?! – взъярилась Алка.

– Я перезвоню, – сказала я и нажала на «отбой».

Из подъезда выскочил охранник, тот самый лысый пенсионер.

– Куда она побежала?

– Кто?

– Баба в черной куртке и джинсах.

Именно так была одета Алябьева.

– Я не видела, я по телефону разговаривала, – ответила я, для убедительности продемонстрировав мобильник.

Охранник тоскливо огляделся вокруг.

– А что случилось-то?

Он не ответил, только коротко выругался и скрылся в подъезде. Я ринулась вслед за ним.

В самом конце коридора, там, где располагался отдел опеки и попечительства, толпился народ. Все стояли вокруг распахнутой двери, зайти в кабинет никто не решался. В воздухе висела напряженная тишина.

– Что случилось? – шепотом поинтересовалась я у старушки в длинной дубленке.

– Убили, – коротко ответила она.

– Кого?

– Да инспекторшу какую-то. Во-о-он она лежит.

Я проследила взглядом за ее пальцем и первое, что увидела в просвет между людьми, были толстые женские ноги на грязном линолеуме. Ноги лежали пятками кверху и были обуты в дешевые тапки из кожзама с опушкой из искусственного меха. Потом, чуть наклонившись вправо, я разглядела клетчатую юбку до колен, покрывавшую объемистый зад. Верхнюю часть тела скрывал стол. Опытным взглядом я определила, что при жизни дама носила пятьдесят четвертый размер одежды. А я вот за зиму незаметно расползлась до пятьдесят шестого, а поскольку зима в самом разгаре, то это, очевидно, еще не предел…

Меня едва не стошнило. Нет, правда, это было омерзительно. Всякая смерть отвратна, но когда умирает толстый человек, его тело смотрится в тысячу, нет, в миллион раз тошнотворнее! Я поклялась себе, что завтра обязательно сяду на диету! Нет, завтра не получится, я же в гостях, но с понедельника – непременно!

– Давно пора их тут всех поубивать, – пробубнила тетка в красном пуховике. – Второй месяц не могу добиться, чтобы льготы по коммуналке пересчитали. То одну справку требуют, то другую… Фашисты!

Кажется, она выразила общее мнение. Оглядевшись вокруг, особого сочувствия на лицах я не заметила.

– Ольга Валентиновна! – вдруг раздался истошный крик. – Олечка! Да что же с тобой сделали?! Да кто же это?!

Растолкав зевак, в кабинет ворвалась женщина. Она была одета в брючный костюм, который сидел на ней мешковато. На ногах у нее были точно такие же тапки с опушкой из искусственного меха, как на покойнице. Очевидно, эти тапки пользовались среди сотрудниц соцзащиты популярностью. И вполне заслуженно: кабинеты расположены на первом этаже, в туфлях работать холодно, в сапогах – жарко, а в таких высоких тапках – в самый раз.

Склонившись над покойницей, женщина принялась причитать в лучших народных традициях:

– Да кто же это сделал?! Да почему это случилось?! Да на кого же ты нас, Олечка, покинула?!

Судя по тому, как вытянулся в струнку охранник, это была начальница.

– Не извольте беспокоиться, Ирма Станиславовна, – отчеканил он, – виновные понесут заслуженное наказание.

Ирма Станиславовна резко перестала причитать. Она впилась взглядом в охранника, глаза ее сузились, и она стала классическим воплощением стервозной директрисы.

– Как такое могло случиться в стенах вверенного мне учреждения?! Ты куда смотрел? Да я тебя уволю к чертовой бабушке! Будешь жить на одну пенсию и подохнешь с голоду, твою мать!.. – Прибавив несколько непечатных выражений, Ирма Станиславовна немного успокоилась. – Я полицию вызову, – сказала она, – а ты убери отсюда этих… – чиновница запнулась, подбирая слово поприличнее, – это население.

Охранник принялся махать на толпу руками:

– А ну пошли отсюда! Кыш!

– Эй, полегче, не гусей гонишь, – запротестовала было старушка в дубленке, но осеклась под суровым взглядом охранника.

Люди потихоньку расходились. Мой взгляд случайно упал в угол кабинета, и я застыла, как изваяние. Около стены валялась серая матерчатая сумка, в которую Ленка Алябьева собрала детские вещи! Но самое ужасное, что на столе я увидела папку из прозрачного пластика с документами, сверху лежала медицинская карта Костика Алябьева. Даже на расстоянии трех метров я могла прочитать фамилию на обложке!

Меня запоздало осенило: да ведь убитая – это инспектор Ольга Валентиновна Махнач! Та самая, которая отобрала сына у Ленки Алябьевой. А Ленка сбежала, бросив здесь вещи и документы. Господи, неужели это она убила чиновницу?!

В моем сердце не родилось ни капли осуждения. Напротив, почему-то я была полностью на стороне Алябьевой. И в одну секунду решила выкрасть вещественные доказательства с места преступления. Хотя бы папку с документами, потому что она определенно указывала на убийцу!

Я сделала шаг и уже протянула руку к папке, когда услышала сзади окрик охранника:

– Ничего не трогайте! Отойдите от стола, там могут остаться отпечатки пальцев убийцы!

Все присутствующие разом посмотрели на меня. Мне захотелось превратиться в невидимку и слиться со стеной. Тетка в красном пуховике вдруг ткнула в меня пальцем и провозгласила:

– Это она!

– Это не я, – испугалась я.

– Это она пришла сюда вместе с убийцей! Я собственными глазами видела!

Я натужно рассмеялась:

– Что за ерунда! Да меня вообще здесь не было! Я на улице стояла, по мобильнику разговаривала, охранник может подтвердить. Правда же, мужчина?

Пенсионер тупо на меня уставился. Я прямо-таки слышала, как ворочаются шестеренки у него в голове.

– Ну, – замычал он, – вроде бы да, она на улице стояла…

В этот момент у меня как нельзя кстати зазвонил телефон.

– Вот видите, я же вам говорила, – важно заявила я, как будто это действительно что-то доказывало.

И рысью затрусила к выходу. Надо сматываться, и поживее!

Звонила, естественно, Алка.

– Что там у тебя творится? – зашипела она в трубку.

– Дурдом, – ответила я, вырываясь на улицу.

И это была чистая правда.

Глава 6

В родную школу я примчалась, когда закончился третий урок. Я уже собиралась предъявить охраннику журналистское удостоверение, но он пропустил меня так, видимо, принял за одну из родительниц.

Внутри практически ничего не изменилось. Конечно, интерьер стал более современным, вместо плаката «Претворим в жизнь итоги XXVII съезда КПСС!» висел аполитичный лозунг «Школа – наш второй дом», но в целом все осталось по-прежнему. Даже уборщица точно так же ворчала на первоклашек, имевших неосторожность пробежать по свежевымытому полу. Это была, безусловно, уже другая уборщица, но тряпкой она елозила с точно таким же остервенелым выражением лица, как пятнадцать лет назад.

Некоторые люди вспоминают школу с содроганием, но только не я. У меня с ней связаны лишь приятные воспоминания. Учеба давалась мне легко, вела я себя примерно и была на хорошем счету у педагогов. К счастью, в нашем классе не было откровенных хулиганов и маргинальных личностей, которые бы портили жизнь остальным. Так что я без внутреннего сопротивления открыла дверь учительской, где меня уже ждала бывшая классная руководительница.

Выглядела Мария Николаевна на удивление хорошо. Да что там «хорошо», выглядела просто замечательно! Дай бог всем нам так выглядеть в семьдесят лет! Стройная, подтянутая, глаза задорно блестят. И одета великолепно – в серые шерстяные брюки, белую водолазку и норковую жилетку.

С некоторых пор я разбираюсь в мехах. Одна меховая фабрика в Воронеже заказала мне тексты для каталога своей продукции. Так вот, та норка, что сейчас на Марии Николаевне, редкого голубого цвета. Сияющая холодная красота меха похожа одновременно и на снежный иней, и на мерцание драгоценного камня сапфира, поэтому цвет так и называется – «сапфир». Он очень идет платиновым блондинкам и пожилым дамам, благородно оттеняя их седину. Один из самых дорогих мехов, между прочим. Я хотела было прикупить себе шубейку, но заоблачная цена не позволила даже подступиться.

Я мгновенно оценила жилетку: мех натуральной окраски и отличной выделки, вещь пошита из цельных шкурок, а не из кусочков. Детей у Марии Николаевны нет, насколько я знаю, она так и не вышла замуж, целиком посвятив себя профессии, но, должно быть, у нее имеются богатые родственники, которые материально помогают, потому что на учительскую зарплату такую роскошь не купишь.

Сначала Мария Николаевна расспрашивала меня о моей жизни, я подробно отвечала: живу в Москве, работаю журналисткой, есть своя квартира, не замужем.

– Не затягивай с замужеством, – строго сказала она, – а то получится, как у меня. Всё выбирала чего-то, перебирала, а потом в сорок лет спохватилась, стала искать бывших женихов, а из них половина женились, а другая половина – уже умерли.

Я усмехнулась:

– Если бы было из чего выбирать, я бы обязательно выбрала.

– Выбор есть всегда, – назидательно изрекла пожилая дама, – просто надо снизить требования к жениху. Брак – это союз несовершенного мужчины и несовершенной женщины, а идеальный брак – когда эти несовершенства совпадают. Ищи себе ровню!

Я задумалась: хм, получается, что идеальный вариант для меня – это добродушный толстячок, который хотел бы осчастливить весь мир, но слишком ленив, чтобы проснуться ради этого на полчаса раньше. Нет, увольте, такие мужчины мне совсем не интересны. Я предпочитаю энергичных мужчин спортивного типа, ставящих перед собой практичные цели и уверенно к ним идущих, – короче, моих полных противоположностей. Кстати, теперь понятно, почему они меня совсем не замечают: наверное, тоже ищут себе ровню.

– Ладно, не будем отвлекаться, – вернула меня к действительности Мария Николаевна, – в нашем распоряжении есть сорок минут. О чем ты хотела со мной поговорить?

Я включила диктофон. Хорошо, что я подготовилась к интервью и заранее написала вопросы в блокноте. Я задавала свои вопросы, слушала ответы и кивала, сохраняя на лице заинтересованное выражение, однако мысли мои были далеко. Из головы никак не выходила картина: толстые ноги инспекторши Махнач, безжизненно раскинутые на грязном полу.

Я размышляла: неужели и правда Ленка Алябьева убила чиновницу соцзащиты? Зачем она это сделала? Даже сумасшедший сообразил бы, что этим поступком подписывает себе смертный приговор. Теперь Ленка уже никогда не увидит своего ребенка. Сколько дают за убийство? Лет пятнадцать. Когда она выйдет из тюрьмы, Костику исполнится двадцать. Это будет потерянный, глубоко несчастный человек. Известно, как ломает детей детский дом. Захочет ли он вообще встретиться с матерью? И доживет ли Ленка до этой встречи? Смертность среди заключенных в России – самая высокая в мире…

– Люся, я вижу, ты меня совсем не слушаешь, – с мягким укором сказала Мария Николаевна.

– Простите, задумалась.

– О чем, если не секрет? Наверное, мальчики в голове?

Я улыбнулась:

– Мария Николаевна, вы забываете, что я давно уже не школьница. Если мне за тридцать, то моим «мальчикам» скоро на пенсию выходить. Нет, я думаю о Лене Алябьевой, помните ее? Вчера мы случайно встретились, и…

Я не хотела рассказывать правду. Какой смысл? Помочь старушка ничем не сможет, только разволнуется до инфаркта.

– В общем, Ленка выглядела какой-то пропащей, что ли. И еще мне показалось, что она пьет…

– Пила, – подтвердила Мария Николаевна, – и довольно сильно.

Я так и подскочила на стуле:

– Да что вы говорите?!

– Увы. Через три года после того, как Лена окончила школу, погибли ее родители. На железнодорожном переезде автобус столкнулся с товарняком, позже выяснилось, что машинист потерял сознание и поезд мчался без управления. Это была ужасная трагедия, двадцать восемь жертв, в городе даже был объявлен траур. Ты помнишь этот случай?

Я покачала головой:

– Нет, я тогда в Москве жила.

– Вот в этом самом автобусе и ехали родители Леночки Алябьевой. Она в одночасье стала круглой сиротой, пришлось самой о себе заботиться. Лена тогда училась в институте, стипендии на жизнь катастрофически не хватало. Когда ты молода, хочется и одеться красиво, и вкусно покушать. Она решила обменять квартиру, оставшуюся от родителей, на комнату с доплатой. Дело было в лихие девяностые годы, а она – двадцатилетняя неопытная девчонка. Конечно, ее обманули, вместо денег подсунули фальшивые купюры. А комната, которую она якобы купила, по документам принадлежала не продавцу, а совсем другому человеку. Короче, она осталась без жилья, без денег, да еще с кучей долгов, которые успела к тому времени набрать. Написала на мошенников заявление в милицию, но ей намекнули, чтобы не рыпалась, иначе окажется на кладбище рядом с родителями. Время такое было, и за меньшее людей убивали, а тут – квартира…

Мария Николаевна вздохнула, на ее лицо набежала тень.

– А дальше что было?

– Ну, что дальше. Бросила институт, пошла работать на машиностроительный завод, жила в общежитии. А там известно какой контингент – каждый вечер пьянки-гулянки. От безысходности Лена стала попивать и втянулась. Женщинам ведь много не надо, два стакана вина в день – и через месяц ты уже хроническая алкоголичка. В общем, допилась она до попытки самоубийства. Раньше с этим было строго, каждого самоубийцу, если он выживал, конечно, принудительно клали в психушку на лечение. Вот и Алябьева попала в психбольницу. Представь мое изумление, когда я увидела ее там собственными глазами!

– Вы-то что делали в психбольнице? – удивилась я.

– Навещала соседку по квартире, у нее был маниакально-депрессивный психоз. Диагноз звучит угрожающе, но она была абсолютно безобидная, только всегда очень унылая, похожа на грустную овцу. Пришла я, значит, к соседке, а в палате для самоубийц встретила свою бывшую ученицу! Чувства, которые я тогда испытала, не передать словами. Прежде всего ощутила огромную, просто неподъемную вину. Меня не покидала мысль: может, это мы, педагоги, что-то проглядели?

Сразу видно, что Мария Николаевна – человек старой, еще советской закваски. При социализме люди сначала спрашивали с себя: «Что я могу дать обществу?» – а потом уже: «Что общество может дать мне?» Причем в большинстве случаев второй вопрос даже не возникал. А сегодня учителя считают, что они никому ничего не должны. Если ученик не усваивает материал, это его проблемы. Если он попал в дурную компанию, это вина родителей. А педагог ни за что не отвечает, потому что у него мизерная зарплата и расшатанная нервная система!

– К счастью, Люся, медицина творит чудеса. Не всегда, конечно, но порой результат бывает поразительным. Лена Алябьева полностью избавилась от алкогольной зависимости, полностью! Думаю, прежде всего это заслуга ее лечащего врача. С тех пор она больше не пьет! Ни капли!

Я вспомнила, каким привычным жестом Ленка вчера опрокидывала коньяк, и с сомнением спросила:

– Вы уверены?

– Абсолютно! Через год она зашла ко мне в школу и выглядела чудесно! Сказала, что завязала с выпивкой, восстановилась в институте и перевелась на заочное отделение. С завода она ушла, устроилась менеджером и совершенно довольна жизнью!

Еще одна черта советских педагогов: думать о людях лучше, чем они есть на самом деле. Ох, боюсь, Ленка была не до конца искренна с бывшей учительницей!

Теперь у меня в голове все встало на свои места. Картинка сложилась. Очевидно, что ребенка у Ленки изъяли не просто так. У государства были причины беспокоиться о его судьбе. Алябьева не работает и, скорей всего, продолжает выпивать. Пребывание в семье, несомненно, представляет для мальчика опасность. И тот факт, что мамаша убила инспектора соцзащиты, это убедительно доказывает.

Наверное, бывших алкоголиков не бывает. Усилием воли человеку удается на время приглушить пагубную страсть, но малейший стресс, любая неприятная мелочь способны свести на нет все усилия. Человек срывается, потому что его уволили с работы, потому что он поссорился с женой или потому что погода сегодня такая омерзительная, что если он сию же секунду не выпьет, то повесится.

– Она повесилась, – сказала вдруг Мария Николаевна.

– Кто?

– Люся, ты опять меня не слушаешь. Я говорю про мою соседку, ту самую, с маниакально-депрессивным психозом. Вот в отношении нее медицина оказалась бессильна, она повесилась на общей кухне.

Оглушительным взрывом прогремел звонок на перемену. Школа загудела детскими голосами и стала похожа на гигантский улей.

– До урока осталось десять минут, – напомнила Мария Николаевна. – Я пойду в класс, ты со мной?

– Да я уже, собственно, закончила, – отозвалась я, вставая со стула.

Мы вышли в коридор, и у меня зарябило в глазах. Можете считать меня старомодной, но я не одобряю, когда школьники одеты кто в лес, кто по дрова. Я целиком и полностью за школьную форму, которую сама носила в детстве. В начальной школе она была коричневая, в старших классах – синяя. Все-таки школьная форма как-то объединяет и дисциплинирует учеников.

Неожиданно я вспомнила про Алку Безруких с ее дурацким поручением.

– Мария Николаевна, последний вопрос. Скажите, пожалуйста, как бы вы хотели отметить свое восьмидесятилетие? Можете не отвечать, если не готовы, – поспешно добавила я, чувствуя себя глупейшим образом.

Собеседница улыбнулась:

– Ну почему же, отвечу с удовольствием. Только перейдем в более спокойное место.

Кабинет физики, как и пятнадцать лет назад, был разделен на две части: собственно класс, где стоят парты, и небольшой закуток, где хранятся всякие наглядные пособия. Вот в этом закутке мы и обосновались. Было слышно, как за тонкой перегородкой галдят ученики.

– Ты удивишься, – сказала Мария Николаевна, – но буквально вчера я обдумывала свое будущее, составляла план, правда, не на десять лет, а на пять. И решила, что свои семьдесят пять лет встречу на борту лайнера, совершающего кругосветное путешествие, в компании богатых американских пенсионерок. Мы будем пить шампанское, каждый день менять прически и без зазрения совести пялиться на молодых стюардов. Про восемьдесят лет я еще не загадывала, но, думаю, что хотела бы отметить их точно так же.

Я думала, что сегодня меня уже ничем не удивишь, однако сюрпризы продолжались.

– Вы знаете английский? – только и нашлась что спросить я.

– Немного. В пределах, достаточных, чтобы общаться по Интернету с продавцами на международных аукционах.

– Вы что-то покупаете на международных аукционах?

– И покупаю, и продаю. Покупаю ткани, фурнитуру и материалы, необходимые для моего творчества. А продаю кукол, которых изготавливаю собственными руками.

– Кукол?

Вместо ответа Мария Николаевна открыла шкаф и достала фарфоровую куклу. Чудесный экземпляр ростом около пятидесяти сантиметров. У куклы были белокурые волосы и огромные голубые глаза, в которых словно плескалось и грозило вылиться из берегов озеро.

– Она плачет? – удивилась я.

– У всех моих кукол глаза на мокром месте, даже если они улыбаются. Таков мой индивидуальный почерк.

– Как ее зовут?

– Вайолетт, на английский манер. Но, наверное, хозяйка будет звать ее Виолеттой.

Имя кукле подходило. На Вайолетт было прелестное лиловое платье, украшенное стразами и золотой тесьмой, и туфли в тон. Присмотревшись, я разглядела изящную вышивку на кожаных туфельках. Еще у куклы была сумочка, сплетенная из бисера. В целом мне показалось, что это безумно тонкая и очень качественная работа. Швы на платье были безупречны!

– Неужели вы сами сделали одежду и аксессуары?

Мария Николаевна кивнула.

– А лицо расписывали тоже вы?

– Не только расписывала, но и отливала из фарфора. Я же говорю, что кукла – полностью творение моих рук.

Я вертела в руках куклу, восхищенно ахала и не удержалась от вопроса:

– Сколько же может стоить такая игрушка?

– Обычно я не говорю, чтобы не шокировать собеседника. Но ты, Люся, человек грамотный, все равно найдешь информацию в Интернете. Вот именно эта кукла стоит около двух тысяч долларов. Правда, я ее не продаю, а дарю сегодня своей внучатой племяннице на день рождения. Девочку назвали Машей в мою честь, очень трогательно. – Мария Николаевна бросила выразительный взгляд на часы и поднялась: – Люся, с тобой приятно беседовать, но меня ждет девятый «Б». Если я не выйду к ним прямо сейчас, они решат, что я заболела, и запрыгают от счастья. Жалко будет их потом разочаровывать.

Она вернула куклу в шкаф и закрыла дверцу на ключ.

Мне следовало откланяться, но я была так заинтригована, что не могла уйти.

– Но позвольте, почему именно куклы? Разве вы художница? Я бы поняла, если бы учитель труда вдруг начал мастерить кукол. Или учитель рисования. Но вы же всю жизнь физику преподавали! Или я что-то пропустила?

Собеседница грустно усмехнулась:

– Ты пропустила мое послевоенное детство. К счастью для тебя, ты не знаешь, что это такое – играть с куклой, сплетенной из пучка соломы. Когда несколько лет назад я заглянула в «Детский мир», то обомлела перед витриной с куклами. Просто превратилась в соляной столб! Причем интересовали меня не тощенькие Барби и прочий ширпотреб, а фарфоровые куклы, сделанные в единственном экземпляре. Каждый день я, как маньячка, заходила в магазин, смотрела на них и не могла насмотреться. Мне безумно, до дрожи в руках хотелось иметь дома такую! Но с учительской зарплатой об этом глупо мечтать. И тогда я решила сама сделать фарфоровую куклу! Записалась на курсы, специально ездила по вечерам в Москву. Первая моя кукла была ужасна. Но постепенно я набралась опыта, выработала свой собственный стиль, стало получаться что-то приличное. Сначала я дарила куклы знакомым, а недавно начала продавать их по всему миру через Интернет. В общем, да здравствует глобализация и английский язык! Благодаря им я в семьдесят лет занимаюсь делом, которое приносит мне абсолютное моральное удовлетворение и неплохой доход!

Когда я уже закрывала за собой дверь, Мария Николаевна добавила:

– Знаешь что? Пожалуй, не стоит писать в газете про кругосветный лайнер. А то читатели решат, что старуха совсем сдвинулась по фазе. Напиши, что я, как и все российские пенсионеры, мечтаю встретить восьмидесятилетие в здравом уме и твердой памяти. В общем, придумай что-нибудь более реалистичное! Тебе не привыкать.

Она широко улыбнулась, показав по-американски белоснежные зубы, и подмигнула на прощание.

Глава 7

В состоянии, близком к шоковому, я села в маршрутку.

Я-то была уверена, что еду в провинциальный городишко, в котором можно подохнуть от скуки, однако за прошедшие сутки я испытала столько потрясений, что хватит на год вперед.

После всего пережитого мне хотелось побыть одной и в тишине переварить информацию, я с ужасом представляла, как Алка накинется на меня с расспросами. К счастью, Безруких не оказалось дома. Дверь открыла няня, она сообщила, что хозяйка будет только к вечеру, и показала, где находится компьютер. Я включила диктофон и принялась расшифровывать интервью.

Через два часа материал был в общих чертах готов. Оставалось только добавить поздравления от бывших учеников Марии Николаевны, и получится отличная статья к юбилею, которой может гордиться не только провинциальная газета, но и общероссийское издание. Тут мне в голову пришла идея: а что, если и правда прославить нашу классную руководительницу на всю страну? Написать про ее кукол, дать фотографии. Ведь это уму непостижимо: в семьдесят лет кардинально поменять свою жизнь к лучшему! И это в стране, где женщина после сорока уже считается отработанным материалом!

Я успела сфотографировать куклу Вайолетт на мобильник и теперь перегнала фотки в компьютер. Я внимательно разглядывала детали, ускользнувшие от меня в первый раз: заколка, украшенная бисером, в волосах у куклы, микроскопические складочки спереди на платье… Божественно!

– Прелесть какая! – Алка неожиданно образовалась у меня за спиной. – Хочу такую же!

Я усмехнулась:

– Это эксклюзивная вещь, выполненная вручную. Боюсь, дороговато выйдет, ты не потянешь.

– Это я-то не потяну? – взъярилась Безруких. – Откуда эта кукла? Что за сайт?

– Это не сайт. Таких кукол делает… одна моя знакомая.

Я решила не выдавать секрет Марии Николаевны. Если она не рассказала о своем хобби Алке, значит, на то была причина.

– Нет, Люська, правда, мне нужна эта кукла, – заныла Алка, – отдам любые деньги!

– Я подумаю, что смогу для тебя сделать, – важно промолвила я.

Безруких тут же взяла начальственный тон:

– Как продвигается интервью? Имей в виду, сроки поджимают.

– Почти готово. Осталось поговорить с кем-нибудь из наших одноклассников. Ты скажешь пару слов?

– Само собой. Никита тоже участвует. Я тут отобрала кого поприличней, не шантрапу какую-нибудь вроде Алябьевой…

Ухо неприятно резанула такая характеристика. «Шантрапа»… Интересно, а меня Алка кем считает? Ох, боюсь, для меня тоже припасено какое-нибудь гадкое словечко.

Алка пощелкала кнопками «мыши», из принтера, стоящего рядом с компьютером, выполз листок бумаги.

– Вот, держи их телефоны. Позвони и договорись о встрече.

Я просмотрела список. Помнится, Валерка Татарцев в школе звезд с неба не хватал, а теперь, глядите-ка, дослужился до заместителя начальника местного ГИБДД. Светка Теплякова тоже не вылезала из «троек», зато сейчас владеет туристической фирмой и уже не вылезает из-за границы. А я, которая стабильно училась на «четыре» и «пять», – всего лишь рядовая журналистка в небольшой газете. Наемный работник с весьма скромной зарплатой. Нет, все-таки не существует ни малейшей связи между успеваемостью в школе и успехами во взрослой жизни.

Этой мыслью я поделилась с Алкой и услышала в ответ:

– Глупости! Вот я, например, была круглой отличницей, и смотри, чего достигла!

Наверное, следовало промолчать. Но вид у Безруких был такой напыщенный, что я возразила:

– А чего, собственно? Спихнуть ребенка на няню и разогревать еду из ресторана – для этого много ума не надо.

Алка посмотрела на меня как на олигофрена:

– Вообще-то в этом и заключается успех: иметь материальную возможность нанять няню и брать еду из собственного – я подчеркиваю – собственного ресторана.

Но у меня было другое мнение по поводу того, что считать успехом. Когда твой ребенок растет с чужой теткой и, как губка, впитывает ее убеждения – это неправильно. Мировоззрение взрослого формируется из мелочей, закладываемых в детстве. Если нянька постоянно бубнит: «Жизнь тяжела, деньги не растут на деревьях, чтобы заработать копеечку, надо упахаться до седьмого пота», – то и ребенок вырастет с таким же мрачным взглядом на мир. Не удивляйтесь потом, что всё в жизни дается ему с огромным трудом, он боится больших денег и в итоге не добивается значительных результатов, хотя, казалось бы, вы дали ему отличный финансовый старт.

А что касается еды из ресторана… В еде есть нечто колдовское. Она впитывает энергию и мысли человека, который ее готовил. Не зря же деревенские бабки, промышляющие магией, советуют: чтобы приворожить мужа, надо добавить приворотное зелье в блюдо, приготовленное собственными руками. Если готовила соседская Глаша, то муж будет бегать к соседке!

Да я это по себе знаю: прихожу с работы уставшая, берусь готовить ужин, а сама прокручиваю, прокручиваю в голове бесконечные проблемы… Потом пробую еду – и плююсь. В кастрюле – натуральная гадость, которую невозможно есть. Но если я готовлю с хорошим настроением и позитивными мыслями – м-м-м… пальчики оближешь! Хотя рецепт – один и тот же!

Не стала я объяснять всё это Алке. Сказала только:

– Между прочим, повар может плюнуть тебе в котлеты, потому что твой муж не повысил ему зарплату. Подумай об этом, когда в следующий раз будешь брать еду из ресторана.

Алка засмеялась, напряжение, возникшее между нами, спало.

– Кстати, как дела в соцзащите? – полюбопытствовала она. – Я что-то по телефону ничего не разобрала.

– Алябьева убила человека. Ту самую инспекторшу Махнач, которая забрала у нее ребенка.

Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. На несколько секунд Алка застыла с раскрытым ртом, потом прошептала:

– Она сумасшедшая, что ли?

Я кивнула:

– Ты попала в точку, Ленка лежала в психушке. Правда, это было давно.

Я пересказала то, что услышала от учительницы физики.

– Так я и знала! – торжествовала Алка. – Она еще и алкоголичка! А ведь я говорила, что просто так, без уважительной причины, ребенка у матери не отбирают, а ты мне не верила! Я была права!

– Да, ты была права, – вздохнула я. – Только кто мог знать, что Ленка так кончит? В школе она была отличной девчонкой…

– Да сразу было понятно, что из нее вырастет! – отрезала Алка. – Еще в школе она была неуправляемой. Помнишь, что она сделала с моим лифчиком? А с теннисной формой Никиты? Уже тогда ей было плевать на социум, плевать на всех! Вот и докатилась до убийства. Горбатого могила исправит!

Я молчала. А что тут скажешь? Может, Алка права и зерна сегодняшнего преступления были посажены еще в школьные годы. А может, это цепь случайностей, и будь живы родители Ленки, будь у нее муж или другая поддержка в жизни, она не докатилась бы до такого. Кто знает?

В этот момент в дверь позвонили.

– Кто бы это мог быть? – удивилась хозяйка.

Она пошла открывать, и через минуту вернулась. Вид у Алки был такой ошеломленный, словно она увидела призрак.

– Там… там… – Она не могла говорить, только махала рукой назад.

За ее спиной стояла Ленка Алябьева.

– Девчонки, – сказала Ленка, – наверное, на мне проклятие.

Алка ойкнула и прикрыла рот рукой.

– Со мной случилась еще одна беда, – продолжала Алябьева.

– Видела я эту «беду», – отозвалась я. – Лежала в соцзащите на полу в меховых тапках.

– Это не я! – Ленка приблизилась ко мне вплотную. – Не я ее убила! Но подумают на меня.

– Ты оставила там документы и сумку, – напомнила я. – Тебя скоро найдут. Думаю, тебя уже ищут.

– Поэтому я и пришла сюда. Мне некуда больше идти.

«Вряд ли Алка будет укрывать убийцу в своем доме», – подумала я и оглянулась на Безруких, но ее в комнате не оказалось.

Со второго этажа послышалась какая-то возня. Через секунду на лестнице показались няня с девочкой. Няня была в халате, поверх которого она натянула свитер. Кофта у маленькой Наденьки была застегнута вкривь и вкось. Они выглядели как две взъерошенные кошки, которых согнали с мягкого дивана. Алка спускалась следом и подгоняла их чуть ли не пинками.

– На улице чудесная погода, – нервно увещевала она, – погуляете полчасика и вернетесь. Но лучше не торопитесь, подышите свежим воздухом.

Я догадалась, что Алка решила спровадить ребенка подальше от убийцы. В свете того, что произошло сегодня, Алябьева и правда могла быть опасна. Я решила отвлечь Ленкино внимание, взяла ее за руку и отвела в глубь гостиной.

– Зачем ты это сделала? – зашептала я. – Ведь у тебя был шанс вернуть сына. Теперь всё потеряно, понимаешь?

В Ленкиных глазах застыли страх и отчаяние. Она говорила, с трудом шевеля губами, словно они заиндевели на морозе:

– Как было дело: я вошла в кабинет к инспекторше, но там никого не оказалось. Я села на стул и стала ее ждать. У меня кружилась голова, меня подташнивало, я все думала, что же сказать в свою защиту. И вдруг я увидела под столом чьи-то ноги. Обошла стол и наткнулась на тетку. Я ее сразу узнала, это была та самая Махнач. От ужаса у меня все поплыло перед глазами. Сначала я подумала, что у нее голова лежит в луже крови. Потом пригляделась и поняла, что это красные колготки, обмотанные вокруг шеи. Наверное, ее задушили колготками. В этот момент в кабинет вошла какая-то женщина. Она увидела меня рядом с трупом и закричала. Я испугалась, что меня обвинят в убийстве. Ведь я и правда хотела ее убить! Махнач отняла у меня ребенка, так что причина была. Я бросилась бежать. Я вообще не соображала, что делаю. Просто бежала и бежала что было сил.

Я недоверчиво выслушала рассказ. Ну да, конечно, она никого не убивала, а всего лишь оказалась в ненужное время в ненужном месте. Все убийцы так говорят.

– Я просто испугалась и убежала, – настаивала Ленка. – Ты мне веришь?

– Ох, не следовало тебе ее убивать! – выдохнула я.

Алябьева разрыдалась.

– Люська, если даже ты мне не веришь, значит, мои дела плохи!

Я смотрела на плачущую Алябьеву, и сердце мое разрывалось. Хотя мне было бесконечно жаль Ленку, я не сомневалась, что единственный выход для нее – сдаться полиции. Со всеми вытекающими отсюда последствиями: тюрьмой или, возможно, пожизненным лечением в психиатрической больнице. Своего сына она не увидит никогда. Нормальная жизнь для нее закончилась, начинается кошмар. Изменить что-либо невозможно.

Ленка этого, к сожалению, не понимала и цеплялась за призрачную надежду.

– Надо найти настоящего убийцу, – твердила она, – и тогда полиция от меня отвяжется. Ну, что скажешь?

Я ничего не ответила.

– Что ты молчишь?!

Глубоко вздохнув, я повторила:

– Не следовало тебе ее убивать…

Раздался звонок в дверь. Звонили настойчиво и требовательно. Ленка заметалась по комнате, как испуганный суслик в свете фар.

– Это полиция! Они явились за мной!

– Успокойся, это не полиция. Откуда им знать, что ты тут? Просто к Алке пришли гости. Садись и делай вид, что тоже в гостях. Ну же!

Я подтолкнула Ленку к креслу. Она сидела, вытянувшись в струнку и не отрывая взгляда от двери. Когда через секунду на пороге возникли двое полицейских с автоматами, она лишь вскрикнула и безжизненно сникла.

Глава 8

Стражи порядка прямиком направились к ней.

– Алябьева Елена Сергеевна? Вы арестованы.

Ленка не двинулась с места. А меня будто черт дернул, я подскочила:

– Вы не имеете права арестовывать человека, пока ему не предъявлено официальное обвинение! Вы можете только задержать!

Полицейский посмотрел на меня, как солдат на вошь:

– Американских сериалов насмотрелась? Кто такая? Документы!

– Я журналист, буду освещать это дело в прессе. – Я вытащила свое журналистское удостоверение.

Мужчина со всех сторон изучил «ксиву», разве что не понюхал, и взял более уважительный тон:

– Где постоянно зарегистрированы?

– В Москве.

– В этой квартире есть временная регистрация?

– Зачем она мне? Я здесь в гостях, завтра уезжаю.

Полицейский подозрительно буравил меня взглядом.

– Не надо, сержант, – вдруг раздался голос, – оставьте девушку в покое. С прессой мы сотрудничаем.

Голос принадлежал мужчине в штатском. Он только что вошел в квартиру и выглядел так, словно прибыл сюда со званого ужина. На нем был отличного качества синий костюм, голубая рубашка, сиреневый галстук и в тон ему платок, выглядывающий из нагрудного кармана. На одном плече лихо, по-гусарски, висела короткая дубленка – тоже, как я заметила, купленная не на рынке. Вряд ли ему исполнилось сорок лет, скорей всего, он был нашим с Алябьевой ровесником.

– Позвольте представиться: следователь прокуратуры старший лейтенант Виталий Валерьевич Унганцев. Лично для вас – Виталий.

Унганцев мне сразу активно не понравился. Для следователя прокуратуры у него был слишком лощеный вид. Я имею в виду – для честного следователя. «Следаку», который добросовестно выполняет свою работу, иной раз и помыться-то некогда, не то что платочки под цвет галстука подбирать.

– Людмила Анатольевна Лютикова, журналистка. Лично для вас – Людмила Анатольевна.

Виталий взял мою правую руку и церемонно поцеловал, застыв на долю секунды, словно позировал для скрытой камеры. Совершенно неуместный жест в данных обстоятельствах. На Ленку следователь даже не взглянул.

– Вы можете сказать, в чем подозревается Елена Сергеевна? – спросила я.

Унганцев впервые посмотрел на Алябьеву.

– Охотно скажу. Гражданка Алябьева подозревается в совершении преступления по статье сто пятой часть вторая Уголовного кодекса Российской Федерации – убийство двух или более лиц.

– Двух?! – вскричала я. – Но я знаю только про одно!

Мужчина невозмутимо откликнулся:

– Значит, вы подтверждаете, что одно убийство Алябьева все-таки совершила? Возможно, вы даже были свидетелем данного преступления?

Я прикусила язычок. Как бы не наболтать лишнего и не навредить Ленке.

– Ничего я не подтверждаю. Мне непонятно только, почему этим делом занимается прокуратура? Обычно убийства расследует управление внутренних дел, разве не так?

– Это дело особой важности, оно находится на контроле лично у прокурора города.

Если это дело особой важности, значит, Ленка укокошила какую-то крупную «шишку». Вряд ли смерть рядового гражданина заинтересовала бы прокурора.

В комнату вошла Алка, с выражением ужаса на лице она пялилась в одну точку. Я проследила за ее взглядом и обнаружила, что смотрит она на ковер, по которому стражи порядка от души прошлись грязными сапогами.

– Так кого все-таки убили? – спросила я. – Вы можете назвать фамилии жертв?

Унганцев снисходительно улыбнулся:

– Людмила Анатольевна, мы побеседуем с вами позже. Когда я буду располагать признательными показаниями гражданки Алябьевой, я проведу пресс-конференцию и отвечу на все вопросы журналистов. А сейчас необходимо доставить подозреваемую в следственный изолятор. Сержант, займитесь!

Тот самый полицейский, который проверял мои документы, подошел к Ленке, рывком поднял ее на ноги и защелкнул сзади наручники.

В этот момент вернулся домой Никита. Увидев полицейских, он застыл на пороге:

– Что тут происходит?

Ленка, уже смирившаяся со своей участью и апатично молчавшая, вдруг бросилась к нему:

– Никита! Слушай меня внимательно! Костик – твой сын! Вспомни тот ноябрь! Позаботься о нашем сыне, умоляю! Не бросай его!

Полицейский оттащил ее от Нащекина, ему на помощь пришел напарник, и они вдвоем выволокли Ленку из квартиры. Легкой пружинящей походкой за ними вышел Унганцев. Я и Никита бросились на лестничную площадку.

– Позаботься о сыне! – Ленка кричала эту фразу без перерыва, пока за всей честной компанией не захлопнулись двери лифта. В лифте она замолкла, наверное, стражи порядка нашли аргументы, чтобы заткнуть ей рот.

Мы с Никитой вернулись в гостиную. О трагедии, только что разыгравшейся здесь, напоминали лишь грязные следы на ковре и терпкий запах мужской туалетной воды, которой, очевидно, пользовался следователь Унганцев.

– Что тут происходит? – повторил Никита.

Поскольку Алка молчала, ответила я:

– Ленку обвиняют в убийстве двоих людей.

И пересказала события сегодняшнего дня.

– Это безумие! – была первая реакция Никиты. – Бред какой-то! Ленка не могла убить! Кто угодно, только не она! Я не верю!

– Неужели? – ехидно спросила Алка, которая за время моего рассказа успела достать средство для чистки ковров и теперь, сидя на коленях, оттирала грязь. – А что она пропойца – веришь? И что в психушке лежала? Мария Николаевна врать не станет.

– Что Ленка пила – верю. В психушке тоже, возможно, лечилась. Но убить она не могла! Я ее знаю!

Уверенность Никиты меня поразила. Я вот лично не поручилась бы за одноклассницу, которую не видела с выпускного бала.

– Ну, веришь ты или нет, но Алябьева будет сидеть в тюрьме, – отозвалась Алка, поднимаясь с колен. – Черт, грязь не оттирается, только еще больше размазывается. Наверное, тут гуталин, которым эти солдафоны натирают свои сапоги. Отвезешь завтра ковер в чистку?

Никита взорвался:

– Это единственное, что тебя сейчас волнует?!

– Хорошо, я сама отвезу, – спокойно ответила супруга.

В воздухе витала одна мысль, все думали о ней, но никто не смел озвучить. Я тоже не рискнула, обошлась более безопасной темой:

– Не могу понять: почему полиция так быстро нашла Ленку? Откуда они узнали, что она здесь?

Никита бросил на жену быстрый взгляд.

– Наверное, они выследили ее в городе, – предположила Алка. – Алябьева забыла свои документы в соцзащите, по ним установили ее личность и объявили в розыск. Должно быть, кто-то узнал ее на улице.

Мне эта версия показалась сомнительной. У нас не Америка, где на каждом углу стоит полицейский. В этом городе тебя убивать будут – никто не почешется. Случай с инспекторшей Махнач, которую придушили в разгар рабочего дня, с толпой людей за стеной, это убедительно демонстрирует.

Я молчала, супруги Нащекины – тоже. Алка принялась сворачивать ковер в рулон, Никита ей помогал. Вдруг он резко выпрямился и с необъяснимой ненавистью выкрикнул Алке в лицо:

– Ты слышала, что она сказала? Костик – мой сын!

Вот она, запретная тема! Я затаила дыхание, боясь пропустить хоть слово.

Алка тоже разогнулась. Она стояла, уперев руки в боки, и глядела мужу прямо в глаза.

– Думаю, всем ясно, что Алябьева наврала. Как мать я могу ее понять. Она не хочет, чтобы ее ребенок попал в детский дом, и ради этого пойдет на любую ложь. Поздравляю, ей удалось тебя провести! Какой же ты все-таки наивный дурачок!

– Ты прекрасно знаешь, – возразил супруг, – что это может быть правдой. Вспомни тот ноябрь!

– Какой еще ноябрь? – раздраженно откликнулась Алка, косясь на меня.

Очевидно, наружу грозила выплыть какая-то тайна, не предназначенная для посторонних ушей. Однако даже если бы хозяева попытались сейчас выставить меня за дверь силой, я бы не ушла.

– Тот самый ноябрь, когда мы расстались! – кричал Никита. – Я ушел от тебя не в никуда! И не к маме, как ты делала вид! Я ушел от тебя к Лене, и ты отлично это знаешь!

Я чуть не присвистнула: вот это новость! Значит, Нащекин и после окончания школы продолжал скакать от Алки к Ленке, как теннисный мячик от одной стенки к другой. Спортсмен, блин!

– Я был уверен, что ушел навсегда, – продолжал Никита. – А потом ты позвонила и огорошила новостью, что беременна. Ты так плакала. И при этом так мужественно держалась. Говорила, что ничего от меня не требуешь, что воспитаешь ребенка одна… Знаешь, я тебе почти поверил. Но только почему-то совсем не удивился, когда через месяц у тебя случился выкидыш. Скажи честно: сколько ты заплатила врачу за фальшивую справку?

Сузив глаза, Алка с презрением глядела на мужа и молчала.

– А ты хочешь знать, почему я тогда к тебе вернулся? Не из-за твоей беременности, нет. Мне на тебя было начхать, вот честно! Это Лена отправила меня к тебе. Сказала, что никогда не переступит через ребенка. Не сможет допустить, чтобы из-за нее маленький человечек рос без отца. А ведь она тогда тоже была беременна. Нашим общим ребенком! Она пожертвовала своим счастьем ради тебя.

Последнее предложение Никита произнес четко и медленно, словно впечатывал каждое слово Алке в голову. И у нее наконец прорезался голос.

– Ой, вот только не надо делать из Алябьевой святую! Разуй глаза! Твоя дорогая Леночка – алкоголичка и убийца, если ты этого еще не понял!

Никита едва сдержался, чтобы ее не ударить. Сжал кулаки так, что косточки побелели, но все-таки сдержался. Желваки у него играли, глаза налились кровью, на щеках выступили красные пятна…

Я смотрела на его пунцовые щеки, и меня вдруг осенило:

– Ребята, стойте! Ленка никого не убивала, я точно знаю!

В ответ Алка только фыркнула, зато Никита, тяжело дыша, повернулся ко мне:

– Почему ты так считаешь?

– Потому что колготки были красные.

Глава 9

Супруги Нащекины непонимающе уставились на меня.

– Колготки? – переспросил Никита. – Какие еще колготки, говори толком!

– Колготки на шее у инспекторши Махнач. Ленка сказала, что ее задушили красными детскими колготками. А у самой Ленки – мальчик. Откуда тогда взялись красные колготки?

До Никиты с Алкой по-прежнему не доходило.

– Ни одна мать не наденет на сына красные колготки, – терпеливо объясняла я. – И вообще не купит такие колготки. У Ленки их в природе быть не могло. По-моему, это доказывает, что она невиновна.

– Глупости, – презрительно скривилась Алка. – Как выяснилось, Алябьева – безработная алкоголичка, у нее не было денег на одежду для ребенка. Скорей всего, шмотки ей отдавали знакомые, среди них затесались и красные колготки. Только и всего.

Но я стояла на своем:

– Я собственными глазами видела, как Ленка собирала вещи для Костика. Они все были чистые, в хорошем состоянии, общая цветовая гамма – серо-синяя. Если бы там были красные колготки, они бы выделялись на общем фоне ярким пятном, я бы их обязательно заметила. Не было там таких колготок!

Никита наконец-то проникся моими словами.

– Подожди, Люся, не горячись, дело серьезное, – сказал он. – Подумай хорошенько и ответь: ты можешь со стопроцентной уверенностью утверждать, что разглядела каждую вещь, которую Лена брала с собой?

– Нет, – нехотя призналась я, – со стопроцентной – не могу.

– Сколько времени ты смотрела на вещи?

– Секунд пять, может – десять.

Никите не надо было ничего говорить, я и сама понимала, что мои свидетельские показания сомнительны. Но я сердцем чувствовала: не могла Ленка убить! Сегодня утром она была настроена решить проблему с соцзащитой, а не еще больше усугубить свое плачевное положение.

– Эх, жаль, что я видела только ноги инспекторши! – сокрушенно вздохнула я. – Ну почему я побоялась посмотреть на ее лицо! Теперь не мучилась бы неопределенностью!

– О чем ты? – не понял Никита.

– Верхняя часть туловища покойницы была скрыта столом. Это Ленка мне сказала, что Махнач задушили красными колготками. Но я лично не видела, какого они были цвета.

– И были ли вообще, – встряла Алка. – Может, Алябьева, того… тюкнула тетку молотком по башке, а тебе заливала про удушение колготками. Знаешь, с нее станется, не зря она в психушке…

Муж с ненавистью глянул на нее, и под его взглядом Алка осеклась.

– И еще остается загадка, – продолжала я, – кто вторая жертва? Унганцев сказал, что Ленку обвиняют в убийстве двух человек. И мне интересно, кого еще она убила и, главное – когда успела?

Никита достал мобильник и принялся щелкать кнопками.

– Кому ты звонишь? – дернулась супруга.

– Никому. Ищу знакомых в прокуратуре. Или тех знакомых, у кого может быть выход на прокуратуру. У нашего главбуха, кажется, есть связи в компетентных органах…

Ой, у меня же тоже есть! Есть связь с компетентными органами, и довольно длительная. Уже несколько лет я дружу с капитаном полиции Русланом Игоревичем Супроткиным. Дружба плавно переросла в любовь, мы несколько раз чуть было не поженились, но досадные случайности все время тормозят процесс. Правда, Руслан служит в столичном ГУВД, но, думаю, для него не составит труда добыть сведения у подмосковной прокуратуры. Все-таки коллеги, в одной системе работают. Я вышла на кухню и набрала номер капитана.

Супроткин сразу же взял трубку.

– Привет, я не в Москве, – сказала я.

– А где ты? – оторопел капитан.

– В своем родном городе, я же тебе говорила, что уеду сюда по делу на два дня. Ты что, забыл?

– О, так ты сейчас находишься в этом знаменитом городе! – воскликнул Руслан.

– Впервые слышу, что он чем-то знаменит, – буркнула я.

– Ну как же, ведь в нем родилась бесподобная Люся Лютикова!

– Да, точно, это единственное светлое пятно в его истории.

– Восхитительная Люся Лютикова! Обожаемая Люся Лютикова! Талантливейшая Люся Лютикова! – заливался соловьем Руслан.

Количество восторженных эпитетов в мой адрес настораживало.

– Что случилось? – подозрительно спросила я.

– Абсолютно ничего.

– А-а-а, – догадалась я, – ты провинился и заглаживаешь вину, так? Ну, колись, в чем дело!

– Ладно, угадала. Мы с тобой договорились на выходных съездить на строительный рынок, так вот – я не смогу, много дел навалилось.

Как я уже упоминала, у меня роскошная квартира в центре Москвы, которая досталась мне с роскошным же ремонтом в наследство от незнакомого человека. Однако время идет, ничто не вечно под луной, и ремонт потихоньку ветшает. Недавно я обнаружила в гостевом туалете плесень. Ремонтники вынесли неутешительный вердикт: старую ванну, пораженную грибком, надо выкинуть, на ее место поставить новую и заново обложить плиткой. Чтобы оценить размер грядущего материального ущерба, я и хотела съездить на строительный рынок.

– Так нечестно, – заныла я, – мы уже три раза откладывали! Ты обещал!

Вообще-то я не очень расстроилась, без гостевого туалета можно прекрасно жить. Но я хотела, чтобы Руслан до конца прочувствовал свою вину, тогда он обязательно поможет мне в деле Ленки Алябьевой.

– Извини, малыш, так получилось. Проси взамен что хочешь.

– Прощу тебя, – капризно сказала я, – если кое-что узнаешь.

– Если это не тайна следствия, то узнаю.

– Именно тайна следствия. Мою бывшую одноклассницу обвиняют в двух убийствах. Началось с того, что вчера у нее забрали ребенка…

Рассказывая эту историю третий раз за день, я чувствовала себя персонажем какого-то нескончаемого мексиканского сериала.

– Короче, – подытожила я рассказ, – ты должен выяснить два вопроса. Первый: колготками какого цвета была задушена Махнач? И второй: кто другая жертва?

Руслан помолчал секунд десять, так что я даже подумала, что связь прервалась, потом сказал:

– Ну, со второй жертвой понятно, но зачем тебе знать цвет колготок? Это что-то меняет?

– Да, меняет! Если колготки были красные, то Ленка невиновна! Не могло у нее в доме быть красных колготок, потому что у нее мальчик! Вот скажи, ты в детстве носил красные колготки?

Руслан рассмеялся.

– Честно – не помню. Я вырос в советское время при всеобщем дефиците, так что, возможно, и носил, просто потому что в продаже не было синих колготок. Но на моей сексуальной ориентации это никак не отразилось. Кстати, а ты сейчас во что одета?

– В джинсы.

– А сверху что?

– Водолазка.

– Какого цвета?

– Голубая.

– Так-так, давай рассуждать логически. Девочки носят юбки, а ты – брюки. Девочка должна быть в розовом, а ты – в голубом. Поздравляю, Люся, ты – мальчик!

– Не надо передергивать, – надулась я. – У взрослых все по-другому, к ним неприменимо это правило. Правда жизни состоит в том…

– Правда жизни состоит в том, – перебил меня Руслан, – что цвет одежды, если это единственный аргумент, не может служить доказательством невиновности в убийстве. Вчера я опрашивал свидетеля, здоровенный такой, колоритный мужик килограммов сто двадцать весом, с бородой. И что ты думаешь? Он встретил меня на пороге своей квартиры в розовом халате. С драконами. Мне теперь не верить ни одному его слову?

Мне надоело спорить, поэтому я сказала только:

– Ты все-таки узнай.

– Ничего не обещаю, – ответил капитан, – но постараюсь.

Пока я разговаривала на кухне по телефону, с улицы вернулись замерзшие няня с Наденькой. Выглядели они как две синюшные советские курицы.

Алка бросилась растирать щеки дочери шерстяной варежкой.

– Если моя малышка после этого заболеет, – злобно сказала она, – Алябьевой мало не покажется!

Трудно придумать что-либо хуже, чем разлука с собственным ребенком и обвинение в двойном убийстве, но глядя на перекошенное Алкино лицо, я не сомневалась, что ей удастся.

Глава 10

На следующее утро я отправилась в ГИБДД, чтобы побеседовать с Валеркой Татарцевым, который занимал там должность заместителя начальника.

На улице было минус двадцать, я, пока нашла инспекцию, околела. Наверное, именно из-за мороза во дворе инспекции практически не было машин, стояли только черная «Волга» и какой-то инвалидный «Запорожец».

Зато внутри здания оказалось многолюдно. И неожиданно много было девушек. Они держались вместе, словно стайка воробьев, и все как на подбор были одеты в мини-юбки и сапоги на высоченных шпильках. Сначала я не могла понять, что они тут делают, потом догадалась: это – курсанты автошколы, которые пришли сдавать экзамен на водительские права. Я вздохнула. Вот именно при взгляде на таких молоденьких девушек со всей отчетливостью понимаешь: пришло то время, когда время уже ушло!

В поисках нужного кабинета я бродила по коридорам, но почему-то фамилия Татарцев не значилась ни на одной табличке. Я обратилась к сотруднику в форме:

– Где мне найти заместителя начальника?

Мужчина кивнул на дверь, мимо которой я уже прошла несколько раз.

– Но здесь написано «Кротов», а мне нужен Татарцев!

– Валерий Ильич? – уточнил собеседник.

Я, хотя не знала Валеркиного отчества, кивнула.

– Берите выше, он теперь начальник нашей инспекции! Уже месяц как. А вы по какому вопросу?

– По личному.

Мужчина усмехнулся:

– Здесь все решают личные вопросы: то личные права отобрали, то личную машину надо на учет поставить. Не обязательно такими мелочами отвлекать начальника от государственных дел, может, я могу помочь?

– Нет, не можете. Нужен только Валерий Ильич, единственный и неповторимый! Я же говорю – дело личное!

У собеседника на секунду отвисла челюсть.

– Его кабинет там, – сказал он и ткнул пальцем в конец коридора.

Я двинулась в указанном направлении, а мужчина крикнул мне в спину:

– Имейте в виду, к Татарцеву запись на две недели вперед!

То же самое повторила секретарша Татарцева. Давненько я не видела таких приличных с виду дам на должности секретаря. Женщина лет сорока, с обручальным кольцом на безымянном пальце и печатью высшего образования, а, может, и не одного, на лице. Не вызывало никаких сомнений, что здесь она выполняет исключительно должностные обязанности, и весьма профессионально.

– А я как раз должна быть в списке, Лютикова моя фамилия.

Секретарь быстро пробежала глазами три страницы с фамилиями и обнаружила меня в самом хвосте.

– Людмила Анатольевна?

Я кивнула.

– Проходите, – улыбнулась секретарша. – У вас есть десять минут. Пожалуйста, соблюдайте регламент, у Валерия Ильича очень плотный рабочий график.

Я вошла в кабинет. Почти все пространство занимал большой стол для заседаний в форме буквы «Т», во главе которого сидел мужчина в форме.

– Поздравляю с назначением, Валерий Ильич! – прямо с порога громко сказала я.

Татарцев напрягся, прищурился, потом воскликнул:

– О, Люська Лютикова, ты, что ли? Не узнал, богатой будешь!

– А я тебя, Валера, сразу узнала, ты ничуть не изменился.

Зачем я это сказала – не знаю, наверное, из вежливости. На самом деле Валерка изменился, и еще как. Пожалуй, единственное, что осталось прежним, это глаза. Взгляд цепкий, колючий и, по правде говоря, довольно неприятный. Но раньше этот взгляд дополнялся худым юношеским тельцем с тощими руками и ногами, а теперь принадлежал толстому мужику с мощным загривком.

Жирный мужчина – это омерзительно. Нет, толстая женщина тоже доставляет мало эстетического удовольствия, но ее еще можно как-то оправдать: роды, гормоны, «заедание» эмоций шоколадом… Да и вообще – слабый пол, что с нее взять. А пузатому мужику нет оправдания. Мужчина должен быть как стрела – стремительно двигаться к цели. А если на стреле болтается здоровенный кусок сала, далеко она не пролетит.

И еще одно обстоятельство: лишний вес прибавляет возраст. Валерка выглядел на все сорок пять, вот честно.

– Выглядишь не ахти, – сказал Татарцев, критически оглядывая меня с головы до ног. – Что, быт заел? Семья, муж, дети?

«На себя посмотри», – подумала я, а вслух сказала:

– Я не замужем, детей нет.

– Что-то я давно о тебе не слышал. Ты где живешь?

– В Москве.

– Да ты присаживайся, в ногах правды нет.

Я села на краешек стула, и Валерка, вальяжно развалившийся в кожаном кресле, заявил:

– Умная ты женщина, Люська, а вроде как без мозгов. Понимаешь, о чем я?

– Не совсем, – нахмурилась я.

– Да, ладно, не обижайся. Кто тебе еще правду скажет? Вот ты кем работаешь в Москве? Журналисткой?

Я кивнула.

– На телевидении?

– В газете.

Валерка скривился.

– Как называется?

– «Работа».

– Не знаю такую. «Московский комсомолец» – знаю, «Коммерсант» – знаю, а «Работу» – не знаю.

Я принялась объяснять почему-то извиняющимся голосом:

– Это газета по трудоустройству, для соискателей, там собраны вакансии и статьи о том, как правильно искать работу.

– Работу мне искать не надо, она у меня есть, – важно ответствовал Татарцев. – И моей жене тоже не надо, она не работает. А если она захочет пойти на службу, то газета ей не нужна. Она мне скажет, я поговорю с нужными людьми, и ей предложат шоколадное место, где надо два часа в день чаю попить, с подружками потрындеть и большую зарплату получить. В твоей газете такие вакансии есть?

Я покачала головой.

– Вот видишь, а у меня – есть. А все потому, что я сам – нужный человек. Лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе – слыхала такую поговорку? А в таком огромном мегаполисе, как Москва, ты даже не вторая, ты вообще бактерия какая-то, инфузория-туфелька!

У Татарцева в школе по биологии явно была «тройка». Я не удержалась и поправила:

– Вообще-то это разные виды, инфузория-туфелька принадлежит к простейшим, а бактерии – это прокариоты.

Вместо того чтобы смутиться, Валерка радостно закивал:

– Во-во, я же говорю: ум есть, но бесполезный! Слушай, а хочешь, я тебя на работу устрою? На наше местное телевидение. Где родился, там и пригодился. Дома и стены помогают. Может, даже замуж тут выйдешь, ты ведь еще не старая.

Я не знала, обижаться на Валерку или нет. Какая-то сермяжная правда в его словах, безусловно, была, но уж слишком сермяжная. В конце концов, я решила, что на обиженных воду возят. Надо быть хитрей, ласковое теля двух маток сосет. Тьфу ты, я тоже заговорила пословицами, как Татарцев!

– Спасибо за предложение, я подумаю. Если у тебя такие связи в городе, помоги в одном деле. Ленку Алябьеву обвиняют в убийстве, расследование находится на контроле у прокурора. Можешь узнать подробности?

Валерка перестал ухмыляться. Лицо у него стало таким отрешенным, словно я говорила о жизни, которая разворачивается где-то в созвездии Гончих Псов и не имеет лично к нему никакого отношения.

– Ты вообще помнишь Ленку Алябьеву?

Валерка кивнул, погруженный в свои мысли.

В этот момент тихо затренькал телефон на столе, Татарцев нажал кнопку, и секретарша сказала по громкой связи:

– Валерий Ильич, к вам из администрации города.

– Я освобожусь через три минуты, – ответил Татарцев, потом повернулся ко мне: – Знаешь, я немного виноват перед Ленкой. Это ведь я тогда разрезал теннисную ракетку Никиты Нащекина и облил йодом его форму.

– Зачем?!

– Из-за Алябьевой, в десятом классе я был в нее влюблен. А она бегала за Нащекиным. Я хотел настроить Никиту против нее, думал, что тогда Ленка обратит на меня внимание. Глупо, конечно, но когда тебе семнадцать лет и ты живешь в однокомнатной «хрущевке» с матерью и сестрой, донашиваешь одежду с чужого плеча, а твой конкурент – мальчик-мажор в фирменных шмотках… В общем, это единственный вариант, который пришел мне в голову. Жаль, что все оказалось бесполезно, я подкатил к Ленке, начал говорить про свои чувства, а она меня даже не дослушала…

Впервые из-за маски самодовольного чиновника выглянул мальчишка, влюбленный школьник, трогательный и закомплексованный. Таким Валерка нравился мне гораздо больше.

– Так ты поможешь? Узнаешь подробности уголовного дела? Кого Ленка убила? Какие улики против нее? И самое главное – запомни, это очень важно – фигурируют ли в деле красные колготки?

– Сделаю, что смогу. Я тебе перезвоню, оставь телефон у секретарши.

Я поспешила к выходу и вдруг спохватилась:

– Слушай, а как же статья? Поздравления к юбилею Марии Николаевны. Скажешь несколько слов?

Татарцев отмахнулся:

– Наври что-нибудь, тебе не привыкать.

Непонятно, с чего это уже второй человек в родном городе говорит, что к вранью мне не привыкать? Очевидно, они знают обо мне нечто такое, о чем я напрочь забыла.

Глава 11

Моя одноклассница Светка Теплякова никогда не отличалась красотой. И даже молодость ее не красила. Нет, Светка не была настолько уродлива, чтобы являться детям в кошмарных снах, но чертами лица она слегка смахивала на Бабу-Ягу, как ее изображают в мультфильмах: длинный крючковатый нос, близко посаженные глаза, пакля вместо волос. От природы у нее вились волосы, но не крупными кудрями, а очень мелкими завитушками, отчего создавалось впечатление, будто на голове Теплякова постоянно носит мочалку невнятного пегого цвета.

Словно одного этого было не достаточно, бог обделил Светку умом. То есть не то чтобы совсем обделил, но отпустил на ее долю самый минимум, достаточный для освоения учебной программы в рамках общеобразовательной школы на оценку «удовлетворительно».

Несмотря на вышесказанное, у Светки было много друзей. И не только среди девушек, с ней дружили и парни. По сути, с ней дружил весь класс. Причина заключалась в том, что Теплякова всегда была беспричинно довольна жизнью. Что бы с ней ни случилось, она улыбалась. И меня это, признаться, порой раздражало.

Вот и сегодня Светка встретила меня улыбкой до ушей, хотя, на мой взгляд, повода для веселья не наблюдалось абсолютно. На улице собачий холод, маршрутки вымерли, мне пришлось топать четыре остановки пешком, а завтра обещали похолодание еще на три градуса. Кстати, в туристическом агентстве «Веселое путешествие», которое принадлежало Тепляковой, в разгар рабочего дня не было ни одного клиента. Так чего скалиться?

Но Светка, продолжая улыбаться, заварила чай, вытащила печенье и, усевшись за компьютер, стала показывать фотографии своей семьи.

– Это мы в прошлом сентябре на Мальте. С погодой нам сказочно повезло, ни одного дождливого дня не было.

Это мой муж с ружьем для подводной охоты. Ты не поверишь, фотки такие удивительные получаются, у рыб даже выражение на лицах разное! Или на мордочках? Как правильно сказать? Вот, смотри, какая надутая золотая рыбка, как будто обиделась на весь белый свет.

– Угу, – сказала я.

А сама угрюмо подумала, что даже такие бабки-ёжки, как Светка, выходят замуж. А я сижу неокольцованная. Нет, у меня все в порядке, есть любимый человек, и мы оба действительно хотим пожениться, и нам мешают исключительно объективные обстоятельства. Но вот сейчас настанет моя очередь хвастаться, а что мне предъявить на суд одноклассницы? Четыре года сожительства? Даже самой смешно.

Утешало только то обстоятельство, что муж у Тепляковой был маленький и лысый.

А Светка между тем продолжала:

– Знаешь, муж у меня мастер спорта, раньше тренером работал, но недавно открыл свой бизнес, стал торговать программным обеспечением. Я в этом ничего не понимаю, но дела пошли в гору, у него теперь филиалы по всей области.

Нет, даже то, что он маленький и лысый, уже не утешало.

Светка дальше листала фотографии в компьютере.

– Это моя младшенькая дочка Валерия, ей шесть. А эта, в боа из перьев, старшая Верочка, ей десять. Представляешь, уже по-английски шпарит как заправская англичанка! Возим ее в школу через весь город в новый район, у них там кружок английского языка, они и Шекспира ставят в подлиннике, и песни сами сочиняют. Даже на детское Евровидение одну девочку послали! Нам со школой очень повезло.

Вот уж кому действительно повезло, так это дочкам. Младшая, на мой взгляд, слишком худая, а старшая слишком кривляка, но они, слава богу, похожи на папу, а не на маму. Значит, вырастут такими же маленькими и лысыми.

Внезапно меня осенило: вот оно, ключевое слово – «повезло»! Вот что бесило меня в Тепляковой еще со школьной скамьи! Ей всегда везет! То, чего нормальные люди добиваются годами упорного труда, она получает играючи.

Взять, к примеру, мужа. Да, выглядит замухрышкой, зато сразу видно – мужик хозяйственный, всё в дом. Девяносто процентов моих подруг о таком могут только мечтать, хотя внешность у них по сравнению с Тепляковой как у финалисток конкурса «Мисс Вселенная».

Опять же дети, у Светки их двое. А половина теток в нашей редакции не могут забеременеть. К Матушке Матроне каждое воскресенье ездят, вымаливают ребенка, лечатся у лучших гинекологов Москвы, на ЭКО безумное количество долларов спускают – и всё бесполезно, пустоцвет. А тут целых две девчонки, и родила наверняка легко, без кесарева.

Или фирма ее туристическая. Есть люди поумнее Тепляковой и с экономическим образованием, а иные так вообще с ученой степенью, а бизнес у них прогорает. Зато Светка, которая в науках полный ноль, – успешный предприниматель. Что это, если не везение?

Она же ведь вообще без образования! Получила свой аттестат зрелости с «тройками» по всем предметам, положила его дома на полку, а сама отправилась «челноком» в Польшу. К первому сентября, когда одноклассники снова сели за парту, теперь уже студенческую, Теплякова успела три раза смотаться за границу и продать на рынке товар.

Других «челноков» и обманывали, и грабили, и разорялись они, а ей хоть бы хны! Всегда она привозила товар, который разлетался на «ура», всегда к ней текла выручка, если не рекой, то стабильным ручейком. Позже, когда «челноков» прикрыли, до меня дошел слух, что Светка открыла парикмахерскую. Потом у нее был магазин зоотоваров, а теперь вот – туристическое агентство. Я же говорю: ей всё в жизни дается легко!

– Ну а ты как? – отвлекла меня от размышлений Светка. – В Москве живешь? В родные пенаты возвращаться не собираешься?

– Нет, – решительно сказала я, – не собираюсь. Я вообще не понимаю, как можно добровольно жить в этом мерзком городишке. По моему глубокому убеждению, в этой дыре прозябают те несчастные, которым больше некуда податься. Кто повязан детским садом, школой, работой, престарелыми родственниками и жильем, которое никогда не обменять на Москву, потому что в Москве хотят жить все, а здесь – никто!

На одном дыхании выпалив эту тираду, я почувствовала, что мне сразу полегчало. Вот так-то, счастливица ты наша, получи!

Однако Теплякова совершенно не обиделась на мои слова, лишь растянула рот в привычной улыбке:

– «Прозябают»! Ну ты и сказанула! Вовсе мы тут не прозябаем. И я, к твоему сведению, не хочу жить в Москве, меня туда калачом не заманишь.

– Ну да, зелен виноград…

– Почему же зелен, виноград очень даже спелый, мой муж – москвич, у него квартира в Кузьминках. Только ни он, ни я не рвемся в столицу, нам и здесь хорошо.

Определенно сегодня был не мой день. Я оставила попытки уязвить Теплякову по причине их полнейшей бесперспективности. А Светка между тем пела дифирамбы столь ненавистному мне городу:

– Тут спокойная, размеренная жизнь. В десять вечера на улице уже никого нет, ни пьяных компаний, ни молодежи этой обкуренной. А у нас в московской квартире ночью окна невозможно открыть, все лавочки заняты алкашней, орут до самого утра. На работу им, что ли, идти не надо? В метро не протолкнуться, на улицах тоже столпотворение, про автомобильные пробки я вообще молчу. А здесь – все улицы свободны, езжай – не хочу. Да и жизнь тут дешевле.

– Господи, да что дешевле-то?! – воскликнула я. – Все интернет-магазины находятся в Москве, доставка в Подмосковье стоит дороже, чем сам товар.

– Дешевле то, что производится у нас. Например, пицца с доставкой на дом дешевле и, кстати, вкуснее. Ногинская колбаса дешевле, если брать в фирменном магазине. Такси дешевое, через весь город проехать копейки стоит, в Москве ты за одну лишь подачу машины в два раза больше заплатишь.

– Зачем вам такси? У вас что, машины нет?

– Есть, но иногда она ломается. О, вспомнила: ясновидящая у нас тоже дешевле!

– В городе есть ясновидящая? – удивилась я.

– И не одна. Но мне рекомендовали старушку, которая, говорят, действительно помогает. За полчаса работы она взяла с меня стоимость бигмака в «Макдоналдсе».

– Зачем ты обращалась к ясновидящей? С мужем проблемы? – В моем голосе звучала плохо скрытая надежда.

– Нет, по другому поводу. Мне предлагали должность в администрации города. Не буду называть конкретно, но это было хлебное место с перспективой дальнейшего роста. А я всю жизнь была вольной птицей, работала на себя, вот и засомневалась. Пошла к ясновидящей, чтобы она посмотрела, стоит ли соглашаться. И я просто поразилась, насколько точно она описала проблему, мои сомнения и – самое главное – человека, который меня приглашал на работу. «Скользкий мужик, – сказала, – он тебя хочет взять, чтобы подставить. А самого его ждет казенный дом». И точно – через полгода его посадили, растратил государственные деньги. Если бы я тогда ушла под его руководство, у меня были бы огромные неприятности.

История показалась мне сомнительной: с каких это пор у нас сажают за растрату? Всю страну разворовали, и разве это кого-то волнует? И в способности местной ясновидящей я тоже не поверила. Скорей всего, бабка – опытный психолог, вытянула всю информацию из самой Светки, а та уши и развесила. Настоящие экстрасенсы живут в Москве, их показывают по телевизору в передаче «Битва экстрасенсов», что им делать в маленьком городишке?

Я поделилась с Тепляковой своими сомнениями, и – о, чудо! – мне наконец-то удалось задеть ее за живое.

– Я не настолько наивна, чтобы верить мошенникам, – обиделась Светка. – Да хоть у Алки Безруких спроси, она тоже к ней ходила! Хотя нет, Алка, наверное, тебе не признается. Она… в общем, она делала кое-что нехорошее.

Я оторопела:

– Что именно нехорошее?

И хотя рядом никого не было, Теплякова придвинулась ко мне ближе и зашептала:

– Приворот. И, кажется, еще порчу наводила.

Я тоже перешла на шепот:

– Ты откуда знаешь?

Светка на секунду замялась.

– Услышала. Случайно.

Вообще-то это называется «подслушала», но сейчас было не до моральных сентенций.

– Когда я пришла к ясновидящей, – рассказывала Светка, – у нее в комнате уже сидела женщина. Я ждала своей очереди в коридоре, а дверь была не плотно прикрыта, до меня доносились обрывки фраз. В общем, я поняла, что клиентка просила приворожить своего мужа и навести порчу на любовницу. Ясновидящая спросила, венчаны ли они с мужем, женщина ответила, что да, тогда ясновидящая сказала, что приворот сделает, а порчу наводить не будет, не станет брать на себя грех. Потом, когда прием закончился, женщина вышла в коридор, и я увидела, что это Алка Безруких. Она смутилась, сделала вид, будто меня не узнала, и убежала. А ведь ты знаешь Алку, она упертая, если уж чего решила, то обязательно сделает. Наверняка она пошла к другой бабке и все-таки навела порчу.

– А когда это было?

– Дай-ка вспомнить… Шесть лет назад, в середине ноября. У моего мужа день рождения двадцатого ноября, а это было за пару дней до праздника. Я еще тогда у ясновидящей спрашивала про него, ну… личное…

Теплякова стыдливо зарделась, но мне было не до ее семейных тайн. Я прикидывала: сыну Ленки Алябьевой пять лет, а зачат он был в ноябре – в том самом, когда Никита ушел от Алки к Ленке. Значит, сразу после того, как муж ее бросил, Алка побежала за помощью к ясновидящей. Вопрос на засыпку: на какую такую любовницу законная жена хотела навести порчу? И кстати, уж не знаю, подействовал приворот или нет, но факт остается фактом: Никита неожиданно бросил любимую женщину и вернулся к опостылевшей супруге.

Кажется, сегодня вечером у меня намечается серьезный разговор с Алкой. Я решила, что пора уходить, и поднялась со стула:

– Свет, насчет поздравления для Марии Николаевны. Я понимаю, что у тебя на это, скорей всего, нет времени, но ты не беспокойся, я сама что-нибудь придумаю.

– Не надо ничего придумывать, – отозвалась Теплякова, – у меня уже все готово. Сейчас, только отправлю на печать…

Принтер с тихим шуршанием выплюнул листок, Светка протянула его мне.

Я вчиталась в строчки:

Хорошо быть девушкой в розовом пальто,
можно и не в розовом, но уже не то!
Хорошо быть женщиной в норковом манто,
можно и не в норковом, но уже не то!
Хорошо быть дамою в собственном авто,
можно и в автобусе, но уже не то!
Хорошо б зарплату тысяч эдак сто,
можно и «тридцатку», но уже не то!
Марья Николаевна, выпьем же за то,
чтобы в Вашей жизни было только ТО!

– Классно, правда? Я еще потом такой тост скажу. Ну, за столом, когда будем юбилей отмечать.

Я подозревала, что Теплякова не сама придумала эти стихи, а творчески переработала чужие, но все равно похвалила:

– Хорошее поздравление. Кстати, у Марии Николаевны уже есть норковое манто. Вернее, норковый жилет. Выглядит она в нем обалденно! Я так рада за нее, здорово, что наша учительница может позволить себе дорогую вещь. Не то что раньше, когда она годами ходила в одном и том же костюме, помнишь? Коричневый такой, с воротником-шалькой, буклированный.

– Люська, ты читаешь мои мысли! – радостно отозвалась Светка. – Я постоянно твержу своим детям: девочки, вам так повезло, вы живете в такое счастливое время, когда можно купить любые игрушки, любую одежду – да что угодно! И не надо стоять по полдня в очереди, записываться в список, ходить отмечаться. Просто пришел в магазин – и купил!

– Ну да, не то что при социализме. Помнишь, как Алка Безруких убивалась из-за французского лифчика? Это же был безумный дефицит, у спекулянтов стоил целое состояние! Наверное, родители за него ползарплаты отдали.

Теплякова сделала таинственное лицо:

– Хочешь, открою секрет? Алка сама его туда забросила.

– Куда?

– Да на дерево. Я собственными глазами видела, как она надувает воздушные шарики.

– Почему же ты никому не сказала? – изумилась я. – Ведь все обвиняли Ленку Алябьеву!

Теплякова пожала плечами:

– Не хотела портить отношения. Да и вообще, не мое это дело. Алка с Ленкой были самыми красивыми девочками в классе, вот я и решила, что они сами как-нибудь разберутся.

Ага, вот ты и прокололась, голубушка! Не такой уж ты ангелочек! Как все страшненькие девушки, завидуешь красоткам и не прочь нагадить им исподтишка.

Светка наткнулась на мой негодующий взгляд, поправила прическу (кстати, всё ту же мочалку невнятного цвета) и широко улыбнулась.

Она улыбалась так радостно, будто не существовало ни крючковатого носа, ни глазенок в кучку, ни пакли на голове. И я подумала, что еще в детстве Теплякова выбрала абсолютно правильную линию поведения. Красивой женщине прощают многое, несчастной женщине прощения нет.

Глава 12

По совету Тепляковой я вызвала такси и действительно за умеренную плату с комфортом прокатилась до Алкиного дома.

Когда я вышла из машины, зазвонил мобильник. Это оказался Валерка Татарцев. За три часа, что мы не виделись, он успел узнать о деле Алябьевой практически все и теперь был готов поделиться со мной информацией.

– Дело тухляк, – без предисловий начал он, – Ленка убила двоих людей. Первая жертва – инспектор отдела опеки и попечительства Махнач Ольга Валентиновна, которую она задушила детскими колготками вчера утром в здании соцзащиты. Кстати, колготки были красные, как ты и говорила. Вторая жертва – юрист соцзащиты Прудникова Юлия Макаровна. Ее Ленка убила вчера около шести часов вечера, в подъезде дома Прудниковой, вероятно, проследила за ней от соцзащиты. Прудникову она тоже задушила, но уже детской футболкой с длинными рукавами.

Я мерзла на морозе, но из опасения, что связь прервется, не заходила в подъезд, а топталась под окнами первого этажа и ловила каждое Валеркино слово.

– Следствие не сомневается, что Ленка совершила эти убийства. Во-первых, в соцзащите ее застали прямо на месте преступления. Пока не нашлись свидетели, которые бы видели Алябьеву около дома второй жертвы, но футболка, которой задушили Прудникову, абсолютно точно принадлежит сыну Алябьевой. Он сфотографирован в ней на групповом снимке в детском саду, на ней вышиты его инициалы, воспитатель детсада ее опознала. Так что улика налицо. А во-вторых, у Ленки был мотив – месть. Инспектор Махнач изъяла у нее ребенка, юрист Прудникова оформляла документы для изъятия. В-третьих, выяснилось, что у Алябьевой неуравновешенная психика. Несколько лет назад она лежала в психушке, состояла на учете у психиатра, правда, с учета ее сняли, но, очевидно, до конца не вылечили. – Валерка перевел дух, потом продолжил: – Максимум, что я могу сделать, – это нанять для Ленки лучшего в городе адвоката. Собственно, я его уже нанял. Линия защиты на суде будет такая: признать Алябьеву психически больной, как следствие – недееспособной и отправить на принудительное лечение. Лет через пятнадцать ее, возможно, выпустят из сумасшедшего дома. Других вариантов нет.

Я догадывалась, что Татарцев задействовал все свои связи в городе и теперь наверняка будет в долгу у кучи людей.

– Спасибо, Валера! Ты не представляешь, как я тебе благодарна!

– Был рад с тобой увидеться, – отозвался Татарцев, – жаль, что при таких печальных обстоятельствах. Удачи!

Тон не оставлял сомнений: больше по этому делу его беспокоить не надо.

– Ленке Алябьевой удача сейчас пригодилась бы больше, – сказала я, но собеседник уже отключился.

В квартире Нащекиных царила напряженная тишина. Алка с каменным лицом открыла мне дверь и тут же скрылась в гостиной. Никиту я нашла на кухне, он сидел за столом, перед ним стояла бутылка водки и несколько салатов. Он опрокинул рюмку, ложкой зачерпнул оливье прямо из салатницы и отправил в рот. Увидев меня, Никита обрадовался:

– О, Люська! Выпьешь со мной?

– Я не пью. И тебе не советую. Время, – я посмотрела на часы, – половина четвертого, а ты уже нализался, ну куда это годится? И почему ты ресторан оставил, ведь работники без директора всё растащат!

– А он нас по миру пустить хочет, – раздался Алкин голос из коридора.

Услышав супругу, Нащекин поморщился.

– Люська, садись и молчи. Не надо мне по ушам ездить, для этого у меня жена имеется. Не хочешь пить, так хоть поешь со мной за компанию. Жареную картошку с грибами будешь?

Мой желудок ответил громким урчанием.

– Вот и хорошо, – кивнул Никита, – возьми в холодильнике.

– Разогрей в микроволновке, – опять встряла из коридора Алка.

Я не могла понять, почему она не заходит на кухню. Но, очевидно, существовала причина, по которой ей было удобнее подслушивать под дверью.

Я сунула тарелку в микроволновку, поставила таймер на три минуты и повернулась к Никите:

– Что с тобой? Случилось что-нибудь?

Он усмехнулся:

– Ты имеешь в виду – не случилось ли еще что-нибудь новенькое вдобавок к тому, что уже случилось? Отвечаю: да, случилось.

Поскольку Нащекин замолк, мне пришлось его подстегнуть:

– И что же?

После паузы Никита продолжил:

– Я выяснил, что Костика отвезли в городской детский дом. У меня там приятельница работает, вернее, это не моя приятельница, а нашего бармена. Ну, не важно. Короче, я вышел на директрису детского дома, хотел разузнать, как забрать Костика к себе, ну, опеку там оформить или еще чего. Какие нужны документы, чтобы увезти его как можно скорей, прямо завтра.

– Завтра! – эхом откликнулась из коридора Алка.

– Да, завтра! – стукнул кулаком по столу Никита. Он залпом опрокинул еще пятьдесят граммов водки, зажевал ложкой салата и продолжил: – В общем, директриса сказала, что ребенка мне, скорей всего, не отдадут. Когда мальчика привезли, ее предупредили, что уже есть семья, которая хочет усыновить Костика, и документы у них практически готовы.

– Так быстро?! – поразилась я. – Его только позавчера отняли у матери, и уже нашлась приемная семья? Но ведь ты отец, настаивай на своих правах!

– Какие еще отцовские права? – возникла в дверях Алка. – Он этому ребенку никто! Перестаньте уже верить в чушь, которую придумала Алябьева!

Под тяжелым взглядом мужа она ретировалась обратно в коридор.

Никита с громким свистом выдохнул воздух.

– Она права, по документам я Костику никто. Поэтому я хочу сделать экспертизу ДНК и доказать отцовство. Но проблема в том, что мне ребенка даже не покажут, потому что не сегодня-завтра он отправится в другую семью.

– Кто они? Как фамилия?

– Не говорят. Тайна усыновления.

Подозрительно что-то. Приемные родители расхватывают новорожденных детей, а никак не пятилеток. И каким образом вообще могли готовить документы для усыновления, если мать мальчика не лишена родительских прав?!

– Валерка Татарцев сейчас не последний человек в городе, – сказала я. – По моей просьбе он узнал, кто вторая жертва, в убийстве которой обвиняют Ленку. Это юрист соцзащиты Прудникова. Следствие думает, что Ленка ее убила, потому что та готовила документы для изъятия ребенка. Но честно говоря, мне это кажется бредом. Давайте рассуждать здраво. Если врач сообщает вам, что вы смертельно больны, вы же не убиваете лаборанта, который делал анализы?

– Алябьева сумасшедшая, – заметила из коридора Алка. – Она не в состоянии рассуждать здраво.

– Слушай, заткнись уже! – взорвался Никита. – Если ты не замолчишь, я точно…

Супруга выскочила из укрытия:

– Что «точно»? Ну что ты сделаешь «точно»? Побьешь меня? Убьешь? Разведешься со мной? Ведь я испортила тебе жизнь, не так ли? Только я тебя шесть лет назад обратно на аркане не тянула! Ты сам вернулся!

Мне совсем не улыбалось участвовать в семейной сцене.

– Ребята, сейчас не время ссориться, правда. Потом выясните отношения. Лучше вспомните, в котором часу вчера вечером Ленка сюда приехала.

– Зачем тебе? – недовольно скривилась Алка.

– Если спрашиваю, значит, надо.

– Я вернулся домой в девять, – сказал Никита, – но здесь уже была куча народу.

– Алябьева приехала около восьми, – уверенно заявила Алка. – Я это потому помню, что посмотрела на часы, когда собирала Надю с няней на улицу: было пять минут девятого. Зачем ты все-таки спрашиваешь?

– Юристку Прудникову задушили около шести часов во дворе ее дома. Вот я и подумала, может, Ленка в это время была здесь? Может, мы могли бы подтвердить ее алиби?

– Нет у нее никакого алиби. Наоборот, всё сходится: в шесть она убила юристку, а в восемь заявилась к нам. Где живет юристка?

– Понятия не имею.

Алка махнула рукой:

– А, неважно! За два часа весь город можно пешком обойти.

К сожалению, Алка была права. Время сходилось. И все-таки меня терзали сомнения. Ну не могла Ленка убить, не в таком она была состоянии! И потом, откуда взялись приемные родители для Костика? Люди собирают документы в течение нескольких месяцев, а эти управились за два дня. И это при живой матери! Мне кажется, здесь всё заранее подстроено. Вот только не ясно – кто подстроил и зачем. Я направилась к выходу, бросив на ходу:

– Поеду в соцзащиту, может, узнаю там что-нибудь.

– Езжай, коли ног не жалко, – отозвалась Алка.

А Никита, судя по булькающим звукам, налил себе очередной стакан.

Глава 13

В соцзащиту я приехала к концу рабочего дня. Со вчерашнего утра здесь произошли значительные изменения. Прежде всего на входе поставили металлоискатель. У меня мелькнула мысль, что данное новшество – не более чем разбазаривание государственных денег, поскольку инспекторшу Махнач не застрелили, а задушили колготками, а искатель колготок пока еще не изобрели. Во-вторых, в здании сменилась охрана. Вместо сонного пенсионера, проворонившего убийцу, сидели два молодчика из частного охранного предприятия. Парни были одеты в черную форму с серебристым кантом, похожую на ту, что носили эсэсовцы во Вторую мировую войну, однако их добродушные рязанские физиономии делали это сходство весьма комичным.

В коридоре я уперлась взглядом в большой плакат с фотографиями двух женщин. Надпись гласила, что гражданская панихида по безвременно ушедшим сотрудницам Ольге Валентиновне Махнач и Юлии Макаровне Прудниковой состоится в субботу, в 8 часов, в здании соцзащиты. Снимки были неудачные, мутноватые, скорей всего, отсканированные и увеличенные фотки из паспорта, и единственное, что из них можно было понять, что Махнач при жизни была старше и толще, а Прудникова – моложе и худосочнее.

Однако это ровным счетом ничего не значило. Я, например, в паспорте – худощавая брюнетка со впалыми щеками и широким носом, то есть абсолютно не похожа на себя настоящую. Почему так получилось? Цепь случайностей. Однажды мне отказались продать билет на поезд, кассирша обнаружила, что срок действия моего паспорта истек уже полгода как. Новость о том, что вся страна меняет старые паспорта на документы нового образца, почему-то прошла мимо меня. Пришлось мчаться в паспортный стол, платить штраф за хождение со старым паспортом, госпошлину за оформление нового паспорта и фотографироваться.

А я в тот момент как раз покрасилась в брюнетку. Был у меня такой эксперимент, с треском провалившийся, потому что выяснилось, что темные волосы мне не идут совершенно и старят на десяток лет. А еще я в тот период сильно похудела. Вот постоянно сижу на диетах и хоть бы сто граммов сбросила, а тогда, на почве беготни по паспортным столам – раз! – и одиннадцать кило долой. А первым делом у женщины худеет что? Правильно – грудь и лицо. Щеки у меня впали, на их фоне нос стал казаться толще, и именно в таком виде меня запечатлел фотограф. Буквально через месяц я опять стала блондинкой и наела прежние килограммы. Однако с этим паспортом я буду ходить до сорока пяти лет, не менять же его снова из-за такой ерунды.

Рядом остановилась какая-то дама, она тоже разглядывала объявление. Поскольку дама была в шерстяном костюме и теплых тапках с меховой опушкой, не вызывало сомнений, что она здесь работает.

– Какой кошмар! – с чувством сказала я. – Я слышала, что этих замечательных женщин убили. Как такое может быть?!

Дама посмотрела на меня с интересом и отозвалась:

– Как видите, может. А с чего вы взяли, что они замечательные? Вы разве были с ними знакомы?

Я не сразу нашлась что ответить.

– Не то чтобы близко… Я знала Юлию Макаровну, несколько месяцев назад приходила к ней на консультацию. Она мне здорово помогла в одном вопросе.

– И в каком же, если не секрет? – со странной улыбкой допытывалась собеседница.

Я бойко зачастила:

– У нас на фирме начались сокращения, и начальник предложил мне написать заявление об увольнении по собственному желанию. Я проконсультировалась у Юлии Макаровны, она сказала, чтобы я ни в коем случае не писала «по собственному», поскольку при сокращении мне положена компенсация в размере двух окладов плюс еще компенсация за неиспользованный отпуск. В общем, я серьезно поговорила с директором, пригрозила ему трудовой инспекцией и судом и в результате получила кучу денег!

– Вы прямо сказки рассказываете, – усмехнулась дама. – Впервые слышу, чтобы Прудникова дала кому-то дельный совет. Да она абсолютно не разбиралась в законах! А с чего, собственно, ей разбираться, если свой диплом юриста она купила?

Я опешила:

– Откуда вы знаете?

– А я вообще женщина наблюдательная. Сопоставила факты, задала несколько прямых вопросов, на которые Прудникова мне не ответила.

Я растерялась:

– Как же так… человек занимал такую должность… юрист… в государственной организации… Разве можно без диплома? Неужели ее не проверяли при устройстве на работу?

– Ну, вы прямо как ребенок! Знаете, какие у нас зарплаты? Кто еще за такие копейки работать пойдет? Вот начальство и хватается за любого человека, лишь бы ставку закрыть.

Разговор пошел в ненужное мне русло. Какая разница, купила Прудникова диплом или нет? Мне важно узнать другое.

– Знаете, где будут проходить поминки?

Собеседница пожала плечами:

– Дома, наверное.

– А где живет, вернее, жила Юлия Макаровна?

– Понятия не имею, а вам зачем?

– Хочу выразить соболезнование близким.

– Идите и выражайте. Налево по коридору будет дверь без номера. Там в подсобке работает муж Прудниковой – Максим.

– Кем работает?

– Должность, кажется, называется, разнорабочий. Он на все руки мастер – и плотник, и сантехник, и электрик, и мебель иногда грузит. Только, думаю, его сейчас на работе нет. Скорей всего, он дома – пьет.

Я понимающе закивала:

– Ну да, конечно, у мужчины горе – жену убили…

– Наоборот – у него радость! Наконец-то освободился от своей гулящей супруги. Она же шалава была, какую еще поискать!

Я вздохнула. Вот объясните мне, пожалуйста, почему на должностях, где надо работать с населением, сидят исключительно злобные мегеры, ненавидящие все человечество? Вы когда-нибудь встречали приветливую диспетчершу ДЭЗа? Или в Энергосбыте, при попытке разобраться, откуда у вас возник долг по электричеству, когда-нибудь общались с вежливой сотрудницей? Которая бы действительно хотела решить вашу проблему, а не визгливо кричала: «Если не заплатите, отключим свет!»?

Как эти хабалки попадают на работу? Это что – результат естественного отбора? Нормальные люди на таких должностях просто не выживают? Или в объявлении о вакансии так прямо и пишут: «главные требования к соискателям – хамство, черствость и цинизм, противный голос приветствуются»? Передо мной сейчас стояла как раз такая тетка, к тому же слегка чокнутая.

– Мне кажется, вы испытывали к Прудниковой личную неприязнь, – задумчиво сказала я.

– Еще какую! – выкрикнула дама. – Эта паскуда моего мужа пыталась увести! Прямо на моих глазах, на новогоднем корпоративе!

Словно подтверждая пословицу «Вспомни дурака – и он появится», рядом с ней образовался вышеозначенный муж. Выглядел он натуральным сморчком. Нет, правда, бывают люди, обделенные от природы статью – мелкие, невзрачные, блеклые какие-то. Ну, не повезло. Женщинам в таком случае приходится легче, они могут придать себе яркости с помощью нового цвета волос, одежды или макияжа. А мужчина так и остается сморчком – вот он, весь на ладони.

Между супругами произошел короткий диалог, из которого стало ясно, что сморчок выдрессирован каждый день встречать жену после работы и отвозить на машине домой. Сегодня он задержался, за что получил небольшую выволочку. Дама пошла одеваться, а муж остался ждать ее внизу.

Сморчок вдруг обратился ко мне:

– Отдыхаете, девушка?

Наверное, это самый нелепый вопрос, который можно задать в соцзащите, да еще под объявлением о похоронах.

– Расслабляюсь, – ответила я, вложив в голос весь свой сарказм.

– Давайте расслабляться вместе. Вы сегодня вечером что делаете?

Я опешила от такой наглости.

– Я абсолютно свободна, а вот вы, кажется, заняты – дома с женой.

– У вас неверная информация, – вкрадчивым голосом сказал сморчок. – Я тоже абсолютно свободен.

Мужичонка был ниже меня на целую голову, но странным образом создавалось впечатление, будто он снисходительно поглядывает сверху вниз. И взгляд у него был кобелиный. Вот ей-богу не вру: сам – сморчок, а взгляд – кобелиный! Бывает же на свете такое смешение биологических видов.

– Между прочим, – продолжал сморчок, – меня зовут Руслан, в переводе с тюркского – лев! А ваше имя?

Это уже был какой-то фарс.

– Людмила, – ответила я, борясь со смехом.

– Правда? – Мужичонка театрально приложил руку к груди, как будто ответ поразил его в самое сердце. – Значит, наша встреча – это судьба! В ней есть нечто мистическое. Помните, как начинается гениальная поэма Пушкина «Руслан и Людмила»: «У лукоморья дуб зеленый; златая цепь на дубе том…»? Вот и мы с вами попали в сказку, стоим под волшебным дубом, и русалка на ветвях приветливо машет нам своим зеленым хвос…

Руслан осекся, потому что на плечо ему легла рука с кроваво-красными ногтями. Супруга, одетая в норковую шубу, стояла у него за спиной и переводила тяжелый взгляд то на мужа, то на меня.

– Котенок, ты уже готова. – Сморчок изобразил на физиономии радость. – А мы тут с девушкой Пушкина вспоминаем, Александра Сергеевича. Сегодня молодежь совсем не знает классиков литературы.

Придав лицу озабоченное выражение радетеля о русской литературе, он взял супругу под руку, и они направились к выходу. Пройдя несколько шагов, дама обернулась и с ненавистью бросила:

– Профурсетка!

Я помахала ей рукой. Теперь понятно, откуда родился миф о гулящей юристке Прудниковой. Отныне у ревнивой дамы будет новая история: про озабоченную посетительницу соцзащиты, которая изнасиловала ее мужа прямо под некрологами.

А к фотографиям тем временем подошла другая сотрудница. В руках женщина держала кружку и блюдце, очевидно, она направлялась в туалет, чтобы сполоснуть посуду после рабочего дня. Пока женщина читала объявление, я попыталась завязать с ней разговор.

– Ужас, ужас! – причитала я. – Кто же такое зверство сотворил?

– Говорят, какая-то мать, которую лишили родительских прав.

Я отметила про себя, что информация неверна: Ленку Алябьеву еще не лишили родительских прав, хотя, безусловно, это событие не за горами.

– Зачем же она это сделала? Ведь теперь ей ребенка точно не вернут!

Женщина пожала плечами. Она вообще оказалась не очень разговорчивой. Чтобы втянуть ее в беседу, я решила сказать какую-нибудь откровенную чушь. В риторике есть правило: если хотите услышать мнение оппонента, заставьте его спорить.

– Знаете, а в Америке люди спокойно отдают собственных детей на воспитание в другую семью. Правда-правда, я по телевизору видела! Зачастую сами добровольно отдают, когда понимают, что материально ребенка не потянут. Дети знают, что растут у чужих людей, что где-то живет их родная мать, – и ничего, чувствуют себя прекрасно. А у нас – дикость какая-то: если забрали ребенка – сразу убивать. Варварская страна, ей-богу!

Женщина внимательно на меня посмотрела и сказала:

– Вы не сравнивайте, у нас тут не Америка. В России большинство людей так бедно и тяжело живут, что дети – их единственная ценность и радость. Живут ради ребенка, во всем себе отказывают! И если ребенка отбирают, пропадает смысл жизни. Скорей всего, эта мать пошла на убийство от безысходности. Или вообще от горя умом тронулась. У нас тут не Америка, – строго повторила она и ушла.

Я отправилась на поиски мужа Юлии Прудниковой. Подсобка оказалась закрыта, что было совсем не удивительно. Только монстр мог бы выйти на работу в такой момент. Или монстр-начальник мог бы его заставить.

Ну и что мне теперь делать? Получается, я впустую сюда съездила, ничего не узнала, знакомств не завела, только приобрела врага на всю жизнь в лице ревнивой жены.

Что-то уткнулось в мои сапоги. Это оказалась швабра с наброшенной на нее тряпкой. Уборщица уже приступила к мытью полов, и начала она с дальнего конца коридора.

– Вы что здесь делаете? – спросила она, ненавязчиво подталкивая меня шваброй к выходу.

– Оформляю коммунальные льготы, – не моргнув глазом, ответила я.

– Все уже ушли, рабочий день закончен.

Я рассеянно кивнула. «У нас тут не Америка» – крутилась в голове фраза. Да, конечно! Прудникову и Махнач убил человек, у которого они отняли ребенка. Скорей всего, это была женщина, потому что мужчина, мне кажется, выбрал бы более кровавый способ убийства – застрелил бы или зарезал. Или, на худой конец, задушил бы мощными руками. А если душили колготками, то это была женщина.

И еще одно предположение: у этой женщины отняли дочку. Не сына, а именно дочь, потому что колготки были красные. В эту версию немного не вписывается футболка, которой задушили Прудникову. Валерка Татарцев утверждал, что она принадлежит Костику Алябьеву. Но, возможно, она была среди вещей, которые Ленка забыла в соцзащите! Убийца взяла футболку и совершила второе преступление. Сумка какое-то время оставалась без присмотра, теоретически в нее мог залезть кто угодно. Или это вообще была другая футболка, мало ли в городе одинаковых детских вещей!

Уборщица, гремя огромной связкой ключей, открыла подсобку и принялась мыть в ней полы. У меня мгновенно возникла идея.

– Простите, у вас ведь есть ключ от кабинета Махнач? Ну, той, что вчера убили?

Уборщица оторвалась от своего занятия. Я только сейчас заметила, что она совсем не старая, и если бы не носила серый пуховый платок, завязанный на груди крест-накрест, как у старушки, то выглядела бы еще моложе.

– Допустим, – ответила женщина.

– Видите ли, я журналист. Вернее, частный детектив. То есть не совсем детектив, но ведь журналист тоже имеет право вести свое расследование. Я представляю интересы невинно осужденного человека. Вернее, еще пока не осужденного, но задержанного…

Тьфу ты! Ну почему по какому-нибудь пустяковому поводу я могу заливаться соловьем, а когда нужно для дела, из моего горла вылетает лишь жалкое кудахтанье?

Собеседница нетерпеливо постучала шваброй по полу.

– Что надо? Говорите прямо.

Собравшись, я отчеканила:

– Мне нужны копии всех личных дел, которые вела Махнач и в которых речь идет о лишении родительских прав и изъятии ребенка. Да, и сверх того – дело Елены Сергеевны Алябьевой, ее родительских прав пока не лишили. Вы сможете найти эту информацию?

Я ожидала любой реакции, но только не деловитого вопроса:

– За какой период?

Я призадумалась: полгода? год? Сколько времени нужно несчастной матери, чтобы решиться на убийство?

– Махнач занимает эту должность четыре месяца, – подсказала уборщица. – Раньше она в другом отделе работала.

– Значит, за четыре месяца.

– Тысяча долларов.

Я ликовала: так просто! Тысяча долларов – и секретные сведения у меня в кармане! По правде говоря, я не собиралась тратить свои деньги, у меня их просто нет, но я была уверена, что Никита Нащекин легко отстегнет требуемую сумму. Для ресторатора это копейки!

– Деньги мне подвезут через пятнадцать минут, – заверила я, – пойдемте делать копии.

– Не беспокойтесь, я сама сделаю, – ответила уборщица, – а вы подождите меня на улице.

– Я вам помогу, – сказала я и двинулась вслед за ней.

Женщина оскорбилась:

– Думаете, я такая тупая, что с ксероксом не справлюсь?

– Ну что вы, совсем нет. Просто я опасаюсь, как бы вы чего не перепутали. Когда много бумаг, в них легко запутаться.

От моих слов уборщица завелась еще больше:

– За дуру меня держите? Да я умней Прудниковой в тысячу раз! Я уже не говорю про Махнач, она вообще была тупой деревенщиной! Знаете, как она получила эту должность? Работала массажисткой в санатории, делала массаж нашей заведующей, втерлась к ней в доверие, вот та и устроила ее в соцзащиту. А у меня, между прочим, высшее образование! И почему я, со своим дипломом, полы драю, а Махнач, с сертификатом из массажного салона, в кабинете сидела, щеки раздувала? Вы считаете это нормальным?

Я испугалась, что собеседница окончательно разозлится и откажется мне помогать.

– Извините, я не знала, – пролепетала я. – Может быть, вам теперь предложат освободившуюся должность инспектора? Раз Махнач больше нет…

Выпустив пар, женщина ответила спокойнее:

– Это вряд ли. Все места давно поделены. Здесь каждый друг другу кум, сват или брат. В этом городе можно устроиться на хорошую работу только по знакомству, а у меня «блата» нет, я приезжая.

Я деликатно молчала, всем своим видом выражая сочувствие и понимание.

– Я тут всех ненавижу, и город этот вшивый – тоже, – припечатала уборщица.

– Я с вами полностью согласна. Знаете, я хоть и родилась в этом городе, но меня от него трясет. Он какой-то…

– Гнилой, – подсказала собеседница.

– В точку! Наверное, это из-за болот.

– А сколько здесь летом комаров – мама дорогая! И здоровые такие, размером с муху. Мутанты! Их даже фумигатор не берет.

– А ямы на дорогах! – подхватила я. – Сегодня на Первомайской улице я видела яму, которая была там, когда я еще в школу ходила! Ее даже снегом не засыпало, настолько она здоровенная. Двадцать лет не могут заделать яму на проезжей части, водители вынуждены выезжать на тротуар! Новое поколение успело родиться, а яма на месте! Это что – халатность или вредительство?

Обнаружив родственную душу, уборщица повеселела:

– Зато тут люди хорошие встречаются. Вот вы, например. Или моя соседка по коммуналке – очень славная женщина попалась.

Я подумала, что из дружеских чувств она могла бы отксерить документы бесплатно. Словно прочитав мои мысли, собеседница сказала:

– Извините, что попросила с вас деньги за услугу, но жизнь научила меня, что человеку ничего не должно доставаться бесплатно. Вдумайтесь в значение этого слова: «бес-платно» – это ведь значит «бес платит», улавливаете? Человеку боком выходит то, что он получает на халяву. На него сваливается такая куча проблем, что лучше бы заплатил и спал спокойно. Вы понимаете?

Да-да, я уже слышала эту версию про «бес платит». Она очень популярна в наше время рыночных отношений, особенно любят рассуждать об этом экстрасенсы – маги, колдуны, целители и гадалки всех мастей. Они ни капли своей магической силы не израсходуют бесплатно, и не корысти ради, а токмо радея о благополучии клиента, чтобы ему хуже не стало. А то ведь снимут бесплатно порчу, а потом – бац! – косоглазие вылезет. Или заикание одолеет. Так что гуманнее сразу взять с клиента деньги, и лучше в двойном размере, для профилактики возможных напастей.

Мне лично ближе слово «безвозмездно» – значит «без возмездия», в том смысле, что человеку не будет никакого наказания за подарки судьбы. Однако этого слова экстрасенсы, похоже, не знают.

– Вы меня на улице подождите, я вынесу копии, – сказала уборщица. – И лучше стойте за углом, чтобы охрана не заметила.

На улице крупными хлопьями падал снег. Я набрала номер Никиты, он ответил только после десятого гудка.

– Как же мне хреново, – простонал Нащекин – а тут еще ты трезвонишь!

– Кончай пить, дело есть. Бери тысячу долларов и дуй в соцзащиту.

В трубке послышались шорох, скрип, звон упавшей посуды, затем Никита спросил:

– Зачем тебе штука баксов?

– В соцзащите я нашла информатора, эта дама запросила деньги за документы. Приезжай быстрей, она ждать не будет!

– Господи, как раскалывается голова! – прохрипел Нащекин. – Насчет денег – это надо у Алки спросить, она распоряжается нашим бюджетом.

Я обозлилась. Все мои усилия могут пойти коту под хвост из-за подкаблучника! Ясно же, что Алка не даст на мое расследование ни цента!

– Слушай, Нащекин, а в туалет ты сам ходишь? Или мамочка за ручку отводит? Ты, вообще, мужик или кто? Хочешь вытащить своего сына из детского дома?

– Хочу, но с этим столько проблем…

– Нащекин, марш за деньгами! И запомни: если какие-то проблемы можно решить с помощью денег, то это не проблемы, а расходы.

Глава 14

Я люблю работать по ночам. Считается, что ночью к журналистам приходит Муза и нашептывает им на ухо готовые фразы, стилистически выверенные и с уже расставленными знаками препинания.

Если дать мне волю, я потихоньку сползаю на ночной ритм жизни: пишу до шести утра, затем ложусь спать, просыпаюсь к тому времени, когда нормальные люди полдничают, и в результате полностью выпадаю из социума. Дошло до того, что однажды я неделю жила без воды на кухне, потому что не могла вызвать слесаря починить кран. Когда в пять вечера я набрала номер диспетчерской, мне сердито ответили:

– Звоните завтра в восемь утра, примем заявку.

Но в восемь утра я видела первый сон, поэтому позвонила в конце рабочего дня и снова услышала:

– Звоните завтра в восемь утра, примем заявку.

– Послушайте, – возмутилась я, – почему вы не можете принять заявку сейчас? На завтра?

– А вы почему не можете позвонить завтра с утра? – парировала диспетчер.

– Утром меня не будет дома, – соврала я.

– Если вас не будет дома, как же слесарь попадет в вашу квартиру? В окно влетит, что ли?

– К его приходу я вернусь. Вы же назовете точное время, когда он придет?

– Девушка, не морочьте мне голову! – отрезала собеседница. – Сантехника ждут весь день, как праздник!

Я нашла выход: вообще не ложилась спать, утром вызвала водопроводчика, дождалась его прихода, оставшиеся сутки тупо слонялась по квартире, клевала носом перед телевизором и отправилась в постель в девять вечера, как первоклассница. Я вернулась к нормальному ритму жизни, и что же? Выяснилось, что при некоторой тренировке Муза может отлично прилетать и днем. Статья, написанная при дневном свете, на поверку оказывается ничуть не хуже той, которая творилась при искусственном освещении.

В общем, с ночными посиделками я завязала. Однако сегодня пришлось сделать исключение. Пока Нащекины спали, я всю ночь не сомкнула глаз, изучая бумаги, которые раздобыла в соцзащите.

Надо признать, уборщица постаралась на совесть: ничего не перепутала, аккуратно отксерила все личные дела и подшила листы в скоросшиватель. Эх, если бы начальство знало о скрытых талантах поломойки, то, возможно, ей бы доверили что-нибудь посложнее швабры.

Под утро я лишь на несколько часов забылась тревожным сном, но проснулась бодрая и готовая действовать.

Алка возилась на кухне, нервно гремела вилками и переставляла тарелки на столе.

– Где Никита? – спросила я.

Она обернулась с таким видом, словно у нее руки чесались огреть меня половником по лбу, и процедила:

– В ванной.

Дверь в ванную была закрыта, слышался шум льющейся воды. Я осторожно поскреблась:

– Никита, ты там? Ты что делаешь?

Звук льющейся воды прекратился.

– Умываюсь, – отозвался Нащекин.

– Знаешь, – прокричала я в дверной косяк, – я всю ночь изучала документы и теперь нахожусь в некоторой растерянности! Информации много, но она какая-то разрозненная, требуется время, чтобы ее осмыслить, понимаешь? Единственное, что я знаю наверняка, – под подозрением все! У всех, кроме Ленки, отняли девочек! Эй, ты меня слышишь? Ты чего там затих?

– Слушай, Лютикова, – сказал из-за двери Никита, – можно мне спокойно посидеть в «уголке задумчивости»? У меня тут тоже накопилось кое-что со вчерашнего, надо осмыслить.

Я не могла ждать, меня так и распирало с кем-нибудь поделиться. За неимением лучшего собеседника я вернулась на кухню к Алке.

– Я предполагаю, – прямо с порога завела я, – что убийства Махнач и Прудниковой связаны с их профессиональной деятельностью, а конкретно – с изъятием детей из семьи. Их убила какая-то мать, у которой забрали ребенка.

– Ну, Лютикова, ты прямо гениальный детектив, – насмешливо протянула Алка. – Шерлок Холмс и доктор Ватсон в одном лице! Правильно, Алябьева – та самая мать, у которой забрали ребенка. Именно этой версии с самого начала и придерживалось следствие. Поразительно, что тебе понадобились всего сутки, чтобы докумекать! Какая сообразительность!

– Нет, Алка, у несчастной матери отняли не мальчика, а девочку.

В который раз я объяснила свою догадку насчет красных колготок и, отодвинув тарелки в сторону, разложила на столе личные дела.

– Смотри, что получается. За четыре месяца, что Махнач работала в должности инспектора, она отобрала детей у четырех матерей. Первая – Корягина Анна Николаевна, в ноябре прошлого года у нее забрали шестилетнюю дочь Свету. Потом в декабре у Бадмаевой Динары Дорджиевны изъяли дочь Полину, которой едва исполнился годик…

– У них что – план? – перебила Алка. – Раз в месяц обязательно надо лишить кого-нибудь родительских прав, иначе премию не выдадут?

– Очень может быть, – согласилась я, – потому что Новый год на график изъятия детей не повлиял. Обычно в январе деловая жизнь замирает, чиновники еще полмесяца приходят в себя после праздников, но тут четырнадцатого января, прямо в первый рабочий день, Махнач забрала из семьи Яичкиных двух девочек – Машу и Марину.

Кстати, это единственная полная семья, где есть и мать, и отец. И вот, наконец, в феврале отдел опеки и попечительства отобрал сына у Алябьевой Елены Сергеевны.

На кухню зашел Никита: в белом махровом халате, чисто выбритый, источающий тонкий запах одеколона, он выглядел настоящим джентльменом, словно и не нажирался вчера, как свинья.

– Значит, это тебе и кажется подозрительным? – спросил Нащекин. – Что опека работает по плану: изъять одного ребенка в месяц, так?

– Не только, тут много подозрительного. Взять, к примеру, семью Яичкиных. У мамы высшее образование, она учительница географии, папа, судя по документам, тоже приличный человек, не бездельник, работает на металлургическом заводе штамповщиком. А детей у них отобрали! Как такое может быть, а?

Никита возразил:

– По-твоему, наличие высшего образования или работы – это гарантия того, что родитель хорошо выполняет свои обязанности? Вдруг этот папаша Яичкин днем на заводе детали штампует, а вечером – собственных дочерей насилует? Может такое быть?

– Ну ладно, оставим Яичкиных в покое, я не знаю эту семью. Но ты посмотри личное дело Ленки! Оно же шито белыми нитками!

Я раскрыла папку и принялась переворачивать страницы.

– Вот, первый документ – это заявление Ленки в психологический центр «Доверие ради жизни» по поводу занятий Костика с логопедом. Не знаю, какое отношение логопед имеет к тому, чтобы признать Алябьеву плохой матерью. По логике она, наоборот, хорошая мать, раз заботится о том, чтобы ребенок правильно выговаривал буквы. Но, очевидно, у государства другая логика.

– Дай-ка посмотреть. – Алка цапнула бумагу.

– Идем дальше. В дело подшиты три отчета инспектора Махнач о визитах к Ленке домой. Было три визита!

Странно, ведь Ленка упоминала только об одном, который состоялся неделю назад. А по документам выходит, что уже на протяжении трех месяцев инспектор отдела опеки и попечительства регулярно наведывается в квартиру Алябьевой и фиксирует, в каких условиях живет ребенок. Я прочитала отчеты, и у меня волосы встали дыбом! Вот, взгляните сами: «В квартире грязь, бегают тараканы, мать валяется пьяная», «Ребенок голодный, грызет карандаш, говорит, что ничего не ел с утра», «У мальчика отсутствует личное спальное место, он спит вместе с матерью на раскладушке», «В квартире нет игрушек, ребенок играет с поясом от материнского халата»…

По мере того как я читала, у Никиты расширялись глаза.

– Вот видишь, – сказала я, – даже ты поверил в этот бред, а ведь ты хорошо знаешь Ленку. Что же тогда говорить о других? На самом деле это всё ложь! Я была в квартире и собственными глазами видела, что у Костика есть всё необходимое. И кровать, и детский столик для рисования, и куча игрушек. И Ленка спит вовсе не на раскладушке, у нее нормальный диван. И нет там никаких тараканов!

Алка заглянула мне через плечо и заметила:

– Вообще-то Алябьева сама подписала эти отчеты…

– Я тоже обратила внимание на ее подписи. И вот что я вам скажу: это фальшивка! Я, конечно, не криминалист, но видно даже невооруженным глазом. Сравните подпись на заявлении к логопеду и подписи на отчетах – разве они похожи? Это подделка, причем весьма небрежная, Махнач даже не дала себе труда аккуратно перерисовать факсимиле.

Нащекин вгляделся в подписи и кивнул:

– Согласен, ничего общего. Значит, дело о лишении Алябьевой родительских прав сфабриковано. Но зачем? Кому понадобилось, чтобы Костик стал сиротой?

– Я думаю, мальчика, что называется, «присмотрели». Отделу опеки и попечительства дали задание – изъять из семьи именно этого ребенка. Помнишь, что тебе сказали в детском доме? Уже есть усыновители, и у них готовы документы. Сейчас Ленку лишат родительских прав, а учитывая, что она находится под следствием, это сделают в ускоренном порядке, и всё – ребенка можно забирать.

Алка покачала головой.

– Детские дома переполнены сиротами, бери любого. Зачем им понадобился именно Костя? И потом, усыновители предпочитают грудничков, чтобы ребенок думал, что он родной. А здесь – пятилетний мальчик, который помнит свою маму. Да еще дополнительная морока: сначала надо лишить ее родительских прав. Не слишком ли сложная комбинация?

– Не знаю. Но не забывай, что многие новорожденные, от которых отказываются в родильных домах, с отклонениями. Разве наркоманка будет заботиться о том, чтобы родить здорового малыша? А если ребенок чудом родился здоровым, то без материнского ухода он деградирует. Слышала страшилки про дома малютки? Детей там привязывают колготками к кроватям, чтобы не досаждали персоналу. Думаешь, это благотворно влияет на психику? Кому-то понадобился здоровый, ухоженный, домашний ребенок. То, что он уже подрощенный, возможно, даже плюс, не надо с памперсами возиться, ночами не спать. Ну, а что он маму свою помнит – тоже не беда, детская психика очень пластична, когда у него появится новая мама, он забудет старую. Особенно если придумать, что это вовсе не мама была, а, например, злая колдунья, которая его из коляски украла.

Никита налил кофе из кофемашины и протянул мне чашку.

– И все-таки сомнительно, – заметил он, – чтобы мать лишили родительских прав только на основании отчетов инспектора. Я знаю, что у нас на каждом шагу нарушают закон, но не до такой же степени…

Я пригубила ароматный напиток, поставила чашку на стол и снова открыла скоросшиватель.

– Ты прав, в деле есть еще четыре документа. Первый – это заявление в отдел опеки и попечительства от некоего Г.И. Тутова, проживающего по соседству с Еленой Сергеевной Алябьевой. Сосед жалуется, что из квартиры Алябьевой регулярно слышны крики и плач ребенка, он уверен, что мальчика избивают. Второй документ – это психологический портрет Костика Алябьева, составленный А.В. Заболотной, штатным психологом центра «Доверие ради жизни». Психолог фиксирует, что развитие ребенка ниже возрастной нормы, он замкнут, тревожен, самооценка низкая – ну, и так далее в том же духе, сплошь отрицательные характеристики. Третий документ – это показания И.А. Евдокимовой, воспитателя группы, в которую ходит Костик. Воспитательница утверждает, что мальчик по утрам приходит в сад заплаканный, в синяках и ссадинах, вечером отказывается идти домой, что он боится свою мать и просит дать ему с собой хлеба, «потому что дома нет еды». В общем, тоже кошмар и ужас. И наконец, последняя бумага – это характеристика от заведующей ДОУ № 67 М.Г. Бизенковой…

– ДОУ? – перебила Алка. – Что это такое?

– ДОУ – это аббревиатура от «дошкольное образовательное учреждение».

– Похоже на УДО – условно-досрочное освобождение.

Я растянула губы в улыбке, дав понять, что оценила шутку, хотя она была и не к месту. Если бы у Алки отняли ребенка, я бы посмотрела, как бы она хохмила.

– Так вот, заведующая садом Бизенкова утверждает, что Елена Сергеевна Алябьева неоднократно приходила в сад в нетрезвом состоянии, а однажды вообще без уважительной причины не забрала сына из садика, на телефонные звонки не отвечала, мальчик ночевал дома у воспитателя.

– Она просто забыла про своего ребенка! – ахнула Алка.

– Да-да, я бы тоже ужаснулась: «Ах, какая нехорошая мамашка!» – если бы не одно «но». Точно такую же характеристику получила уже знакомая нам Корягина Анна Николаевна. Где личное дело Корягиной?

Никита протянул папку. Полистав страницы, я нашла нужный документ.

– Вот, читайте, слово в слово! Корягина якобы тоже являлась в сад пьяная и тоже в один прекрасный день не забрала ребенка домой. На следующий день соцзащита изъяла у нее дочь Свету.

– Почему «якобы»? – возразила Алка. – Возможно, это правда, бывают же похожие случаи.

– Нет! – закричала я. – Не может быть двух абсолютно идентичных случаев! Если уж так совпало, что две матери, которые водят своих детей в сад № 67, действительно плохо выполняют свои обязанности, они «косячат» по-разному! А Бизенкова написала характеристики слово в слово! На самом деле она распечатала документы из одного файла, изменила лишь фамилию матери! Эти характеристики не имеют ничего общего с реальностью! Нет, это не простое равнодушие или халатность. Я утверждаю, что Бизенкова – продажная чиновница, она работает по заказу соцзащиты. Ей велели очернить именно этих матерей – и она выполнила приказ!

– Не ори, мы не глухие, – поморщилась Алка. – Ты всех огульно обвиняешь, а я пытаюсь быть объективной. Возможно, заведующая – занятой человек, которой некогда ломать голову над новым текстом. Не у всех же есть литературные способности, как у тебя.

Я едва не задохнулась от возмущения:

– Некогда?! Ребенка навсегда забирают из семьи, разрушают его жизнь, превращают жизнь матери в ад, а ей, видите ли, некогда осмыслить пару предложений?! Я пойду в прокуратуру! Вот с этими самыми документами дойду до прокурора города, пусть он почитает! И сделает выводы! Бизенкову надо судить!

Я сгребла со стола личные дела и понеслась к выходу. Забыв, что я в халате, стала натягивать пуховик, но запуталась в рукавах и выронила бумаги. Супруги Нащекины кинулись их поднимать.

Никита положил руку мне на плечо:

– Люська, успокойся. С чем ты пойдешь к прокурору? С ксерокопиями документов? А каким образом ты их получила? Законно?

– И потом, – добавила Алка, – тебе же следователь Унганцев сказал, что дело и так находится на контроле у прокурора.

Я встрепенулась:

– Точно – Унганцев! Мне надо с ним поговорить! Я расскажу, что в городе действует преступная группировка, которая отнимает детей у нормальных родителей.

Алка хмыкнула:

– Вернее, действовала, ведь Махнач и Прудникова убиты.

– У них могли остаться сообщники, та же заведующая садом Бизенкова, например.

– А как это поможет Ленке? – спросил Никита. – Не забывай, ее обвиняют в убийстве. Возможно, она хорошая мать, и сына у нее отняли незаконно, но в деле об убийстве двух женщин улики против нее. И кстати, неизвестно, насколько нормальны остальные «лишенцы». Может, у них-то как раз и следовало забрать детей?

Я повесила пуховик на место и сказала:

– Вы правы, друзья мои. Я забыла, что главная цель – вытащить Ленку из тюрьмы. Начну с того, что проверю остальных родителей, возможно, кто-то из них окажется убийцей. – И добавила после некоторого размышления: – Парадокс заключается в том, что этот человек должен быть замечательным родителем, потому что таким образом он боролся за свою семью.

Глава 15

Начать я решила с семьи Яичкиных. Во-первых, их случай сразу показался мне подозрительным. Во-вторых, у Яичкиных отобрали двух девочек, а значит, количество красных колготок в этой семье в два раза больше, чем в других. И в-третьих, жили они буквально в десяти минутах ходьбы от Нащекиных, на проспекте Ленина.

За ночь метель намела сугробы высотой полметра, я с трудом продиралась по нечищенной дороге и размышляла, не лучше ли отложить визит до вечера. Нормальные люди днем ходят на службу, судя по личному делу, и Майя Ивановна, и Сергей Эдуардович Яичкины имели постоянное место работы, не получится ли так, что я «поцелуюсь» с закрытой дверью?

И еще меня почему-то смущали имена детей Яичкиных. Я не могла понять, что тут странного – Марина и Мария, нормальные имена, не то что какие-нибудь новомодные Снежана или Алиса, больше похожие на кошачьи клички… И вдруг меня осенило: да ведь это, по сути, одно и то же имя! Во многих семьях Марину ласково зовут Машей. Да и вообще они звучат практически одинаково, отличаются только одним слогом. Такое ощущение, что родители, когда давали имя второй дочери, напрочь забыли, как назвали первую!

Под сугробом, в который я энергично наступила, оказался лед, я проехала вперед и мягко приземлилась в снег. Падение меня отрезвило: не придираюсь ли я к Яичкиным? У них еще не самый клинический случай. Взять, к примеру, Андрея Пузырева, дизайнера, с которым мы вместе работаем в газете. Однажды Пузырев признался: у него две дочери, и их обеих зовут Дашами.

– Правда?! – поразилась я. – Прямо так в паспорте и записаны: «Дарья Андреевна Пузырева, такого-то года рождения», а строчкой ниже – «Дарья Андреевна Пузырева, другого года рождения»?

Коллега явно пожалел, что проболтался, но все-таки объяснил:

– Они записаны не у меня в паспорте, а у своих матерей. Браки были гражданские, мы отношения не оформляли, поэтому – да, девочки обе Дарьи Андреевны, но фамилии у них разные.

– Но как же так получилось, что они обе – Дарьи? – допытывалась я. – Матери захотели? Почему же ты не отговорил вторую мамашу? Она знала, что у тебя уже есть дочь Даша?

– Вообще-то это была моя идея, – с самодовольной ухмылкой отозвался Пузырев. – Дарья – мое любимое женское имя, так звали девочку в пионерлагере, в которую я был влюблен. Поэтому в обоих случаях я настоял, сказал: «Либо дочь будет Дашей, либо я на тебе не женюсь!» Правда, я ни на одной так и не женился, но это уже другая история…

У меня отвисла челюсть. Мой приятель, человек с высшим образованием и отличной репутацией, оказывается, полный придурок, и надо же, как случайно это обнаружилось!

К чему я это? Да к тому, что все познается в сравнении. Если сравнивать с двумя Дашами в семье, то Мария и Марина – определенно еще не самый худший вариант!

Размышляя таким образом, я подошла к нужному дому. Это оказалась панельная пятиэтажная «хрущевка», как две капли воды похожая на своих невзрачных соседей. На подъездной двери висел кодовый замок, но он был сломан, поэтому я беспрепятственно проникла внутрь.

В нос ударил резкий запах. Чувствовалось, кто-то активно использовал подъезд в качестве общественного туалета. Это было странно, поскольку ни рынка, ни стадиона рядом не наблюдалось, дом стоит во дворе. А ведь люди в массе своей не гадят там, где живут.

Я остановилась около квартиры номер три и принялась искать звонок. Такового не нашлось, из стены торчали лишь скрюченные провода. Простенькая металлическая дверь при ближайшем рассмотрении оказалась слегка вздутой в районе замка. Очевидно, ее взламывали, и не один раз.

Я надавила на ручку, и дверь поддалась. Она отворилась легко и бесшумно, будто была сделана из фанеры.

– Эй, есть кто дома? – прокричала я с лестничной площадки.

Никто не ответил. Поколебавшись несколько секунд, я вошла. В квартире тоже мерзко воняло, но уже по-другому: гнилью и застарелыми сигаретными бычками. Долго находиться в таком спертом воздухе никто бы не смог. Теперь понятно, почему дверь не закрыта – квартира пустует, и, вероятно, уже давно.

Это была типичная малогабаритка, которая полностью просматривалась из коридора: две смежные комнаты, совмещенный санузел и микроскопическая кухня.

В проходной комнате от жильцов осталась кое-какая… язык не поворачивался назвать это «мебелью», больше подходило слово «обстановка»: шкаф с покосившимися дверцами, тумбочка под телевизор (самого аппарата, естественно, не было), трехногий журнальный столик, для устойчивости придвинутый к стене. В углу стоял залоснившийся диван, на нем огромной кучей было набросано тряпье.

И повсюду – неописуемая грязь, буквально на каждой поверхности. Раньше я никогда не видела пыль толщиной в сантиметр, поэтому не удержалась и, проходя мимо журнального столика, провела по нему пальцем. Клок пыли затрепетал у меня в руке как живой.

Я зашла в маленькую комнату – и кровь застыла у меня в жилах. На полу лежали тела. Трое мужчин, полуодетые, валялись на грязных матрасах и не подавали признаков жизни.

Чтобы не закричать, я прикрыла рот рукой. Этих людей убили! Теперь понятно, откуда в квартире ужасный запах. Очевидно, так пахнет разлагающаяся человеческая плоть. Надо срочно звонить в полицию!

Я вытащила телефон и принялась жать на кнопки. Руки тряслись, пальцы не слушались, я не могла набрать простой номер.

– Господи боже! – вырвалось у меня. – Упокой души рабов твоих! – Я попыталась вспомнить, как в церкви отпевают покойников, но на ум пришла только одна строчка, ее я и затянула дрожащим голосом: – Ве-е-е-чная па-а-а-мять!

Один из трупов вдруг открыл глаза и сел. Я завизжала.

– Чего орешь, дура? – прохрипел мужик. – Не видишь – люди спят.

Продолжая визжать, я выскочила в большую комнату, и тут куча тряпок на диване зашевелилась, из нее вылезла нечесаная баба с опухшим лицом. Баба осоловело уставилась на меня, а потом широко заулыбалась щербатым ртом:

– Наташка, ты? Тебя уже выпустили из дурдома?

– А-а-а-а-а! – вопила я, мчась к выходу.

Хорошо все-таки, что «хрущевки» такие маленькие, далеко бежать не пришлось. В два прыжка я оказалась у входной двери, еще три – и я уже была на улице.

Сердце бешено колотилось в груди. Так действительно до дурдома недалеко. Боже, спасибо за чудесное спасение, моя жизнь висела на волоске!

Прошла минута, я успокоилась, взглянула на ситуацию со стороны, и меня разобрал дикий смех. Представляю, как всполошились бомжи! Спят себе спокойно, никого не трогают, тут в квартиру вламывается какая-то сумасшедшая, поет молитву, потом визжит и уносится прочь. Вот умора!

Это определенно были бомжи, кто же еще? Нормальные люди никогда не доведут свое жилье до такого жуткого состояния. Полно случаев, когда бездомные занимают пустующие квартиры. Вот только почему «двушка» Яичкиных пустует?

Так, надо рассуждать логически. Яичкины не продавали квартиру, иначе бы у нее были другие владельцы. Хозяева просто бросили свое жилье! А с чего бы людям покидать родной дом? Не потому ли, что они совершили нечто противозаконное? Например, убили двух чиновниц соцзащиты, которые изъяли у них дочерей?

В моем сердце затеплилась надежда: кажется, я нашла настоящих убийц! Ленку Алябьеву выпустят! Мне осталось прояснить кое-какие детали, и тогда можно смело отдавать информацию следствию.

Чтобы выглядеть более официально, я вытащила из сумки копию личного дела Яичкиных, вернулась в подъезд и позвонила в квартиру номер два.

Дверь открыла полная пенсионерка в байковом халате и шерстяных носках. Она зябко куталась в теплую вязаную шаль, и особой приветливости на ее лице я не заметила.

– Здравствуйте, я из Комитета по защите социально незащищенных слоев населения, – сказала я, ненавязчиво помахивая папкой для бумаг. Понятия не имею, существует ли такая организация на самом деле, но звучало солидно.

– Из соцзащиты, что ли?

Я кивнула:

– Почти, из вышестоящей организации. Скажите, вы в курсе, что в соседней квартире живут бомжи?

Пенсионерка тяжело вздохнула:

– Конечно, в курсе, а что я могу сделать?

– Хотя бы позвонить участковому.

Дама отмахнулась:

– Да ему наплевать!

Такой ответ меня не удивил. Все россияне знают: полиция существует вовсе не для того, чтобы защищать граждан. У нее свои задачи, которые никак не связаны с безопасностью населения. Поэтому если ночью пьяная компания дерет глотку под вашим окном – самое бесполезное, что вы можете сделать, – это попытаться вызвать полицейскую дежурную бригаду. Над вами просто посмеются в трубку. А вот когда вы сбросите на возмутителей спокойствия с балкона что-нибудь тяжелое и появится труп, тогда да – приедут. По инструкции положено.

А участковый – вообще мифический персонаж, все о нем слышали, но никто не видел. Кажется, единственной целью его существования является получение бесплатной квартиры от государства, с чем он успешно справляется.

– Когда вы в последний раз видели хозяев? – задала я следующий вопрос.

Пенсионерка пожала плечами.

– Не помню, может, три или четыре дня назад.

– То есть вчера или позавчера вы Яичкиных не видели?

– Нет…

Пока все сходилось. Махнач и Прудникову придушили позавчера. Если это сделали супруги Яичкины, они должны были исчезнуть сразу после убийства.

– А чего на них смотреть-то? – продолжала пенсионерка. – Глаза б мои их не видели! Весь подъезд зассали!

– Яичкины? – изумилась я.

– А то кто же. И дружки ихние, собутыльники.

Я догадалась, что передо мной стоит типичная представительница озлобленных пенсионерок, которые находят смысл жизни в том, чтобы самозабвенно ругаться в очередях и ненавидеть скопом всех соседей. Боюсь, объективной информации от нее не дождешься.

– Извините за беспокойство, – сказала я, поворачиваясь к другой двери.

– Постойте, – пенсионерка так и впилась в меня яростным взглядом. – Вы сказали, что надзираете над соцзащитой, так?

– Вроде того, – ответила я, жалея о вылетевших словах. Сейчас меня подвергнут допросу о льготах, субсидиях и материальной помощи, которые полагаются от государства данной гражданке. – Извините, я спешу. По всем вопросам обращайтесь в ваше местное отделение соцзащиты.

– Так я и обращалась! – вскинулась собеседница. – И звонила, и заявления писала, всё без толку. Дети голодают, ночуют у соседей, а они и в ус не дуют!

– Какие дети голодают?

– Да Яичкиных.

– Вы что-то путаете, – устало отозвалась я, – Марина и Мария Яичкины изъяты у родителей месяц назад.

– Ну да, правильно, месяц назад. Только вот я в течение года сигнализировала в отдел опеки и попечительства, а меня откровенно «посылали». И только когда я пригрозила, что напишу в прокуратуру, они пришли к Яичкиным с проверкой.

А вот это интересно. Никакого заявления от соседки в личном деле Яичкиных не было. На первой странице рукой инспектора Махнач написано: «Данная неблагополучная семья выявлена в результате плановой работы с населением».

– У вас остались копии заявлений? – спросила я.

– Какие еще копии?

– Вы писали заявления в одном экземпляре или в двух?

– В одном.

Вот так чиновники пользуются правовой безграмотностью граждан. Все заявления надо писать в двух экземплярах: первый остается в организации, а второй – у вас. Только обязательно потребуйте, чтобы должностное лицо расписалось на вашем экземпляре и поставило входящий номер. Тогда, если чиновник не решит вашу проблему (а в большинстве случаев именно так и происходит), вы обратитесь в вышестоящую организацию или в прокуратуру, и на руках у вас будет доказательство бездействия.

Очевидно, отдел опеки и попечительства отправлял все заявления пенсионерки прямиком в мусорную корзину. И почему-то только в январе они решили отреагировать на сигнал. Интересно, почему?

– Простите, вас как зовут?

Пенсионерка горделиво приосанилась:

– Раиса Максимовна я.

Я вспомнила, что так звали супругу Михаила Горбачева – даму, которая впервые стала играть роль «первой леди» страны и которую народ дружно недолюбливал, уж понятия не имею, за что.

– Раиса Максимовна, мы можем поговорить в спокойной обстановке?

– Конечно. – Хозяйка посторонилась, пропуская меня в квартиру. – Извините, у меня не убрано, я не ждала гостей.

То ли в прихожей было недостаточно светло, то ли по контрасту с предыдущей квартирой, но мне показалось, что здесь идеальная чистота.

– На кухню проходите, – сказала Раиса Максимовна. – Чаю будете? Я только заварила. В такой холод чашечка горячего чаю – самое то.

– Спасибо, с удовольствием, – от души поблагодарила я.

Кухня тоже была из серии «скромненько, но чистенько». Старая газовая плита с двумя конфорками блестела так, будто на ней не готовили, а читали газеты.

– А вы, значит, с проверкой ходите? – спросила хозяйка, когда я уселась на предложенную табуретку.

– Совершенно верно, – ответила я. – Знаете, многие случаи изъятия детей сомнительны. Бывает, что инспектор отдела опеки и попечительства перестраховывается и отбирает ребенка у родителей, которые на самом деле хорошо справляются со своими обязанностями.

– К Яичкиным это не относится! – решительно заявила Раиса Максимовна, ставя передо мной дымящуюся чашку. – Да их вообще в тюрьму посадить надо за скотское обращение с собственными детьми!

– А вы не преувеличиваете? – осторожно спросила я. – Возможно, вы просто неправильно истолковали факты? Или вам что-то показалось?

– Ничего мне не показалось! – рассердилась собеседница. – Мне хоть и шестьдесят три года, но я еще не в маразме. Да всё на моих глазах происходило! Виданное ли дело, чтобы при живых родителях дети побирались по соседям! Сколько раз слышу: скребутся в дверь, до звонка-то им не достать: «Баба Рая, дай покушать!» Это старшая, Марина, так говорила. А младшенькая Машенька говорить еще не научилась, только ротик открывала: «Ам-ам». Сами тоненькие, как спички, в чем только душа держится, одни глазищи в пол-лица. Наварю им, бывало, манной каши, так они набрасываются на нее, как волчата, чуть ли не тарелки облизывают. – Раиса Максимовна вытерла набежавшую слезу кухонным полотенцем и продолжила: – А яблоки! У меня подруга есть, Зинаида, у нее внук, ох и балованный! Яблоки и бананы не ест, говорит, надоели! Ему только диковинные фрукты подавай: манго там разные или киви. Да и то – откусит кусочек и выплюнет: слишком кисло! А девчонки Яичкины и яблоку рады до поросячьего визгу. Помню, дала им как-то по пол-яблока, так они вместе с огрызком съели. Я уже потом сообразила серединку-то вырезать, чтобы не подавились косточками.

Я с некоторым скепсисом слушала пенсионерку. В гостях всё кажется вкуснее, и дети, которых дома тошнит от одного только вида манной каши, в гостях уплетают ее за обе щеки. У Раисы Максимовны, очевидно, нет своих внуков, вот она и приваживает соседских ребятишек, а чтобы повысить собственную значимость, выдумывает такие истории.

– Про яблоки я поняла. О чем еще вы писали в заявлениях? Какие конкретные факты?

Пенсионерка, почувствовав мое недоверие, насупилась:

– Факты такие: девочки недоедают. Зимней одежды у них нет. В холодное время года ходят в резиновых сапогах. Живут в антисанитарных условиях. Да вы сами-то зайдите в квартиру и посмотрите, какую грязь Яичкины развели! Зайдите-зайдите, у них дверь всегда открыта!

До меня вдруг дошло:

– Значит, бомжи, которые валяются в соседней квартире на полу, это…

– Ну да, это Яичкины, Майка и Сергей!

Я отказывалась ей верить.

– Но там валяются четыре человека!

– Я же говорю, у них постоянно друзья-собутыльники ошиваются.

– Но… – я не находила слов, – там… там невозможно жить! Где же девочки спали?

– У них детские кроватки были, им Самсоновы из второго подъезда отдали. Ну, а когда Машу и Марину забрали, Серега эти кровати кому-то загнал. Пропили, в общем.

Информация не укладывалась у меня в голове, я принялась судорожно листать дело Яичкиных.

– Подождите, у меня написано, что оба родителя работают, а мать так вообще педагог по образованию.

Раиса Максимовна усмехнулась:

– Из Майки такой же педагог, как из меня стюардесса. Да и чтобы окончить пединститут в Жмеринке, не нужно быть семи пядей во лбу. А работают они по месяцу или два, устраиваются куда-нибудь, а потом их увольняют за прогулы, по полгода сидят без копейки. Сейчас работает только Сергей, дворником в нашем домоуправлении, зимой мало охотников на эту должность, снег-то тяжело убирать. Думаю, его скоро выгонят, он лопату еле держит, руки дрожат…

Я вспомнила опухшее лицо Майи Ивановны Яичкиной. Сразу я не отметила, а теперь припоминаю: под глазом у нее был синяк – уже сходящий, желто-лиловый. Невозможно представить это отупевшее лицо в институтской аудитории, за учебниками и конспектами, а ведь она получила высшее образование всего семь лет назад.

– Как же люди скатываются в такую пропасть? – подумала я, но, оказывается, не подумала, а спросила вслух.

– Потихоньку, шаг за шагом, – откликнулась Раиса Максимовна, – пока однажды не доходят до самого дна. У Яичкиных как получилось: сначала выпивал только Сергей. Пил по чуть-чуть, но каждый день. Ходил веселый, на гитаре играл. Постепенно доза увеличивалась, он стал озлобленный, поколачивал жену. Майка начала выпивать с мужем за компанию, может, чтобы ему меньше доставалось, так и сама втянулась. Денег на водку не хватало, они начали продавать вещи, мебель, посуду. Детей вот только не успели продать… Ох, что водка-то с людьми делает! Не приведи господь такую беду пустить в дом!

Мой чай остыл, я отхлебнула холодную жидкость и выразительно скривилась, надеясь, что Раиса Максимовна вспомнит о своих обязанностях хозяйки. Однако пенсионерка, поглощенная рассказом, не замечала моих ужимок.

– Я тут на днях видела Майку, она боком повернулась, я прямо обомлела: батюшки-святы, да она снова беременна! И живот уже большой, рожать скоро. «Кого ждешь?» – спрашиваю. – «Мальчика, – отвечает. – Если родится мальчик, завяжу с выпивкой. Вообще-то я могу в любой момент завязать, я не алкоголичка вовсе, просто иногда выпиваю, чтобы поднять настроение». Представляете?! Для настроения она выпивает! Да таких стерилизовать надо! Принудительно!

– Скажете тоже. Принудительная стерилизация – это фашистский метод.

– Да они и есть фашисты! – вскричала старушка. – Яичкины хуже фашистов для своих детей! Под Старый новый год Машенька чуть не замерзла во дворе! Как она там очутилась – непонятно, она одна на улицу не выходит, только вместе с Мариной. Вы представляете: время – два часа ночи, а трехлетняя девочка голышом на морозе стоит?! Да она в одну секунду в сосульку превратилась! Хорошо, что кто-то из жильцов шел домой, увидел ее и полицию вызвал. А если бы никого рядом не оказалось? Умерла бы малышка, маленький ангелочек, от переохлаждения.

Раиса Максимовна опять принялась всхлипывать и вытирать слезы кухонным полотенцем. А мне стало понятно, почему инспектор Махнач так поспешно, в первый рабочий день января, изъяла девочек из семьи. В полиции наверняка завели на Яичкиных уголовное дело, бумагу спустили в отдел опеки и попечительства, и чиновница обязана была принять меры. Спасая собственную шкуру, она обставила все так, будто это была ее инициатива – лишить Яичкиных родительских прав. Именно поэтому в личном деле нет упоминания о том, что Машенька попала в полицию.

Попрощавшись с хозяйкой, я вышла на улицу. Погода была собачья: холодно, к тому же разыгралась метель. Снег мокрыми хлопьями хлестал в лицо, так и норовя забиться в глаза.

Настроение у меня было под стать погоде. Первые же кандидатуры на роль убийц с треском провалились. Вряд ли Яичкины ненавидели чиновниц соцзащиты до такой степени, чтобы убить их. Возможно, они вообще не заметили отсутствие дочерей в квартире. И уж наверняка Яичкины были только счастливы сбагрить на государство детей, которые отвлекали их от основного занятия – выпивки.

Мне вспомнилось мое детство, которое прошло на другом конце этого города, но в точно такой же «хрущевке». Я жила на пятом этаже, у нас вечно протекал потолок, а на первом этаже обитала многодетная неблагополучная семья. Вернее, тогда это выражение – «неблагополучная семья» – было не в ходу, жители подъезда именовали многодетных «цыгане», хотя они были самые что ни на есть русские.

Семья была большая, поэтому государство выделило ей две квартиры – «двушку» и «трешку». Двери в квартиры никогда не закрывались, дети сновали туда-сюда с кастрюлями, грязными тарелками и чайником. Подсчитать количество «цыганят» не представлялось возможным, я не могла их различить, они все были какие-то одинаковые: тихие, худенькие, в застиранной одежде с чужого плеча.

Родители были пьющие, частенько устраивали скандалы и драки. Но никому из соседей и в голову не приходило настучать в компетентные органы, чтобы детей отправили в детский дом. Все понимали: какие ни есть родители, а жить с ними все-таки лучше, чем в приюте.

Как только младшему ребенку исполнилось восемнадцать лет, к «цыганам» пришел слесарь из ЖЭКа и срезал в квартире батареи. Электричество им отключили давно, потому что они уже лет десять не платили за коммунальные услуги. Их также отрезали от стояков с горячей и холодной водой, но отец семейства, в далеком прошлом мастер на все руки, каким-то образом смог провести из подвала в квартиру холодную воду. Из всех благ цивилизации «цыгане» на законных основаниях пользовались только канализацией. Так они продержались еще пару лет, а потом продали жилье и уехали в неизвестном направлении. Что с ними стало, никто не знает.

Натянув поглубже капюшон, я двинулась к автобусной остановке, на ходу размышляя о том, каким образом место влияет на судьбу человека. Вы замечали, что алкоголики и прочие деклассированные элементы чаще всего обитают на первых этажах? Может быть, в период своего расцвета они живут выше, но в конце жизненного пути неизменно скатываются ближе к подвалу.

Возможно, существует какое-то «проклятие первого этажа»: кто там оказывается, сбивается с пути истинного.

Глава 16

Через всю Электросрань проходит железнодорожная ветка, разделяя город на две неравные части. Первая часть включает в себя микрорайоны «Северный», «Южный», «Западный» и «Центральный», практически это весь город. Вторая часть – это микрорайон «Восточный», который у населения больше известен как «та сторона».

– Где ты купила шарфик?

– В универмаге на той стороне.

Поразительно, но даже те, кто живет на «той стороне», все равно называют этот район «та сторона». Наверное, так действует на сознание авторитет большинства.

Школьницей я регулярно ездила на «ту сторону», в бассейн «Кристалл», где у нас проходили уроки физкультуры. В советские годы туда можно было добраться только на одном автобусе, четвертом номере. «Четверка» ходила редко, была битком набита и подолгу стояла перед железнодорожным переездом, пропуская электрички и товарные поезда, так что сомнительное удовольствие, получаемое от таких поездок, навсегда отбило у меня охоту кататься на другую часть города.

Анна Николаевна Корягина, которую я решила навестить, жила как раз на «той стороне», на Юбилейной улице. Я с ужасом представляла себе часовое ожидание автобуса на двадцатиградусном морозе, однако жизнь преподнесла мне приятный сюрприз. Хвала создателю маршруток! Этот замечательный представитель общественного транспорта, пусть и с грязными боками и пропахшим бензином салоном, за десять минут домчал меня до Юбилейной улицы и даже остановился около нужного дома.

Панельные дома серии КОПЭ, чьи фасады украшены разноцветной плиткой, выглядят весело даже в плохую погоду. Очевидно, дом был построен относительно недавно, не больше десяти лет назад. Я подошла к третьему подъезду и набрала на домофоне номер квартиры. Сразу же ответил мужской голос:

– Кто?

– Здравствуйте, я…

Мужчина не дал договорить:

– Проходите, тринадцатый этаж.

Поднимаясь в лифте, я вдруг вспомнила: судя по документам, ребенка у Анны Корягиной забрали, но родительских прав ее не лишили. Почему? Возможно, мне удастся получить ответ на этот вопрос.

В квартиру звонить не понадобилось, мужчина уже поджидал меня около двери. Лет сорока, грузная фигура, с бородой, в сером спортивном костюме. Он так нетерпеливо переминался с ноги на ногу, будто я ехала на лифте не с первого этажа, а из самой Москвы.

– Вы из агентства недвижимости? – уточнил он.

– Ну, я… – Я уже поняла, что в моем щекотливом расследовании надо пользоваться любым случаем, чтобы узнать хоть какую-то информацию, поэтому ответила обтекаемо: – Мне нужна сто сороковая квартира.

Мужчина укоризненно заметил:

– Вы опоздали, мы договаривались на двенадцать часов. А я ведь предупреждал, что сегодня уезжаю из города! Проходите в квартиру. И вытирайте ноги!

Я тщательно вытерла сапоги о тряпку, брошенную в прихожей, и двинулась вслед за мужчиной. Это была типовая «двушка», довольно компактная, для большой семьи тесновата, но для матери с одним ребенком – в самый раз. Я недоумевала: если Анна Корягина жила тут вдвоем с дочерью, то кто этот мужик, который ведет себя по-хозяйски?

Мужчина распахнул дверь маленькой комнаты:

– Вот, смотрите.

Я заглянула в комнату. Окно выходило на юг, поэтому в комнате было много света. На двенадцати метрах помещался диван, кресло, шкаф-купе и несколько книжных полок. Я заметила на стене крепеж под маленький телевизор, но он пустовал.

– Мебель хорошая, почти новая, – бойко частил мужик. – Кресло раскладывается, получается второе спальное место. Мебель я оставляю, и постельное белье, и полотенца, и посуду, будете жить на всем готовом.

На книжных полках стояли преимущественно детские книги. Я подошла к шкафу, отодвинула дверцу, оттуда посыпались куклы и плюшевые зайчики.

– Игрушки можете выкинуть. Они остались от… – мужик на секунду запнулся, – от прежних жильцов.

Значит, Анна с дочкой снимали эту квартиру? Свету забрала опека, а куда делась мать?

Я напустила на лицо выражение легкого любопытства:

– Кто тут жил?

– Женщина с ребенком. Очень чистоплотная, как видите, комната в идеальном состоянии.

– А почему она съехала?

– Уехала в другой город, к родственникам.

– Что же игрушки не взяла? И книжки оставила.

– Почем я знаю, – сердито отозвался собеседник, – значит, не нужны они ей. Пойдемте смотреть места общего пользования.

Туалет и ванная не произвели на меня впечатления: старая, кое-где потрескавшаяся плитка на стенах, пожелтевшая от времени сантехника. Однако мужик горделиво заметил:

– Ванная в отличном состоянии, есть горячая и холодная вода, смесители не протекают. Мыться – одно удовольствие!

Зайдя на кухню, от неожиданности я вздрогнула: там сидел человек. Пожилой мужчина неопрятной наружности, как будто потерявшийся в этом мире, так обычно выглядят вдовцы. Я поздоровалась, он молча кинул.

Мой провожатый зашептал на ухо:

– Сосед, тихий пенсионер, рано ложится, поздно встает, с ним не будет никаких проблем.

– Так это коммуналка? – удивилась я.

– Ну да, коммуналка, – раздраженно ответил мужик, – я сдаю комнату. А вы что, на квартиру рассчитывали? Вам же в агентстве должны были объяснить!

Долгие годы я снимала жилье в столице, повидала немало квартирных хозяев и уже с первой минуты общения могу определить, что за человек передо мной. В частности, у этого мужика я ни за какие коврижки не стала бы арендовать жилье – себе дороже выйдет. Во-первых, он жлоб, это видно сразу, за копейку удавится. Плату будет повышать регулярно, обосновывая это высокой инфляцией в стране, а то и просто безо всяких обоснований. Если сломается смеситель в ванной, ни за что не купит новый, придется менять за свой счет. А если найдет, кому сдать жилье дороже, не раздумывая ни секунды, выкинет тебя на улицу. Наверное, с Анной Корягиной он именно так и поступил. Даже не дал женщине собрать вещи.

– Так вам нужна комната? – настаивал мужик.

Я решила потянуть время, авось, удастся узнать что-нибудь об Анне.

– А какие условия?

– Условия – шоколадные, – сахарно улыбнулся хозяин, – в месяц платить всего пятнадцать тысяч рублей. Само собой разумеется, за коммунальные услуги отдельно. Я сам в другом городе живу, поэтому беру предоплату за полгода. И еще плата за один месяц в качестве залога. Вы тут полная хозяйка останетесь.

Я прикинула: больше ста тысяч за раз вынь да положь! Ничего себе «шоколадные условия»! Вообще-то за пятнадцать тысяч рублей сегодня спокойно можно снять комнату в Москве, не то что в этой дыре. Не могу поверить, что мужик всерьез рассчитывает найти жильцов.

– А залог зачем?

– Как зачем? А вдруг вы комнату обчистите и сбежите?

– Куда же я сбегу, если за полгода вперед заплатила?

Хозяин обозлился:

– Условия не обсуждаются, хотите – снимайте, а нет – насильно заставлять не буду!

Мне надоело ходить вокруг да около.

– Имя Анны Николаевны Корягиной вам что-нибудь говорит?

Мужчина изменился в лице.

– Нет, впервые слышу.

– Неубедительно врете. Эта женщина раньше жила здесь, в этой квартире, она снимала у вас комнату.

– Впервые слышу, – твердил мужик. – Никакую комнату я никому не сдавал и сдавать не собираюсь. Вы что-то путаете.

– Не бойтесь, я не из налоговой.

– А я и не боюсь. Да я вообще из Орловской области, в этом городе у меня никакой недвижимости нет! Если хотите, проверяйте через регистрационную палату!

Я хлопнула себя по лбу: вот дурында-то! При аренде квартиры первое дело – поинтересоваться у хозяина документами на жилплощадь. А то ведь вполне может оказаться, что вы отдадите денежки совсем не тому человеку, который владеет недвижимостью. У меня так подруга Женька «попала». Сняла «однушку» у женщины, вполне приличной на вид. Заплатила за два месяца вперед, едва успела перевезти свои вещи, как на пороге квартиры возник мужчина. Дверь он открыл своими ключами. Мужчина представился владельцем квартиры и предложил вызвать полицию, чтобы выяснить, что Женька делает на его собственности.

– Мне эту квартиру женщина сдала! – доказывала Евгения. – Пухленькая блондинка, волосы вьются, в очках!

– А, эта! – махнул рукой хозяин. – Это моя бывшая жена, она только зарегистрирована здесь, все руки не доходят ее выписать. Она не имела права сдавать вам мою квартиру. А я, знаете ли, совсем не горю желанием делить свое жилище с посторонним человеком. Так что попрошу на выход!

– Тогда отдавайте деньги! Плату за два месяца!

– Спрашивайте с того, кому заплатили, – резонно ответил мужчина. – Я не общаюсь с бывшей супругой, кстати, она мне самому кучу денег должна.

Женька бросилась в полицию. Но в процессе разбирательств выяснилось, что она не взяла у блондинки расписку в получении денег, так что дело о мошенничестве пришлось закрыть. Думаю, шустрая семейка до сих пор работает на пару и уже успела обуть не один десяток съемщиков.

Вот и этот мужик такой же прохиндей. Узнал, что хозяйка комнаты уехала, и решил по-быстрому срубить «капусты». Но только почему Анна скрылась? И куда?

– Мне нужно только знать, куда уехала Корягина, дайте адрес.

– Ничего не знаю, – твердил мужик.

– Не даст он вам адрес, – вдруг вмешался в разговор сосед-пенсионер. Голос у него оказался скрипучий, как старое рассохшееся дерево. – С этой просьбой теперь в другую инстанцию надо обращаться.

– В какую же?

– Да вон туда, – старик указал на потолок.

– Куда? – не поняла я.

– К Господу Богу.

До меня по-прежнему не доходило.

– Анна ушла в монастырь? – предположила я.

– Нет, – проскрипел сосед, – она покончила с собой.

Глава 17

Несколько секунд я ошарашенно пялилась на пенсионера, потом спросила:

– Вы шутите?

Старичок обиделся:

– Внученька, в моем возрасте такими вещами не шутят.

– Женщина, – встрял квартирный прохиндей, – если вы не собираетесь снимать комнату, освободите помещение.

Я даже не удостоила его взглядом. В этот момент зазвонил домофон, очевидно, это пришли настоящие арендаторы, и мужик поплелся открывать дверь.

– А ты зачем Анюту ищешь? – полюбопытствовал пенсионер.

Я сориентировалась быстро:

– Мы учились в одном классе, у нас в школе будет вечер встречи выпускников, я хотела ее пригласить.

По паспорту Анна Корягина была моложе меня на восемь лет, но я надеялась, что старичок с высоты своего возраста не заметит разницы. Так оно и вышло. Пенсионер грустно закивал головой:

– Ну да, ну да… без нее, значит, будете праздновать…

– А что Аня с собой сделала?

– Из окна выбросилась.

– Когда это случилось?

– В прошлый вторник как раз сорок дней было, я поминал ее.

Выходит, Анна Корягина не могла убить Махнач и Прудникову. Я вздохнула: количество подозреваемых сокращается буквально с каждым часом. Ох, боюсь, в конечном итоге расследование приведет меня к Ленке Алябьевой!

– Что же толкнуло ее на этот шаг?

– Горе, – отозвался старик. – Органы опеки забрали у нее дочь, вот она и не выдержала.

– Почему же Аня не боролась за ребенка? Ведь девочку можно было вернуть! Ну, не знаю, собрать справки, обратиться в суд, нанять адвоката! Надо было бороться!

Собеседник махнул рукой:

– Никудышный из Анютки был борец. Она же с трудом ходила, какая-то страшная болезнь с суставами, постоянно нужно покупать дорогие импортные лекарства, да и те толком не лечат, только дают временное облегчение. С дочкой-то она еще хоть как-то передвигалась, в сад ее водила, гуляла, а уж когда ребенка у нее забрали, на нервной почве совсем слегла. Только до туалета доползала. Да и вот до окна дотянулась.

– Ей и тридцати не было, – воскликнула я, – откуда взяться болезни?

– А что, в больницах только старики да старухи лежат? – усмехнулся пенсионер. – Болезни – они никого не щадят, ни старого, ни малого. На работу ее из-за ног не брали, а инвалидность государство ей не давало. Сейчас распоряжение вышло: сократить количество инвалидов в стране. В бюджете нет денег, всем на пенсии не хватает, вот и приказали: новых инвалидов не назначать, а старым понизить группу, чтобы совсем копеечную пенсию платить, может, они заодно побыстрей все передохнут.

Я безмерно удивилась:

– Что еще за приказ? Какой номер закона?

Старичок смерил меня долгим взглядом и проскрипел:

– Нет никакого номера. Ты, внучка, вон какая дылда вымахала, а прямо как маленькая. Конечно, это было устное распоряжение, передали по своим каналам, от начальника к подчиненным. Ежели в каком регионе много инвалидов набирается и он много денег из бюджета выкачивает, то президент того губернатора увольняет и нового назначает. Программу «Время» смотришь? Там как раз такое показывают.

Очевидно, в голове у пенсионера образовалась мешанина из телевизионных новостей, слухов и собственных мрачных домыслов.

– Я уж жду не дождусь, когда помру, чтобы этого безобразия не видеть, – продолжал старик. – Зачем с фашистами воевали, зачем БАМ строили, зачем целину поднимали? Чтобы кругом процветало воровство и беззаконие? Быстрей бы уж помереть. Может, на том свете Антонину встречу, жену мою покойную. Она мне часто снится, стоит, улыбается и молчит, а иногда ветку сирени протягивает, уж больно любила она сирень-то. Раньше ведь как считалось: что бога нет. А теперь по телевизору говорят, что есть жизнь после смерти. Ты-то как думаешь, врут или нет?

– Понятия не имею, – пожала я плечами. – В любом случае дай вам бог узнать это как можно позже. Здоровья вам!

– Мне-то оно зачем, – сварливо проскрипел пенсионер, – вот Анюте здоровье бы пригодилось. Одна ребенка поднимала, святая женщина, никто ей не помогал! Бывший муж даже алименты не платил. Он индивидуальный предприниматель, оформил справку, что никакого дохода не имеет и взять с него нечего.

Я навострила уши: бывший муж? В личном деле Анны Корягиной не фигурирует никакой муж. Ленка Алябьева поступила прямо: в свидетельстве о рождении ее сына в графе «отец» стоит прочерк. А в свидетельстве о рождении Светочки Корягиной указаны имя и отчество отца – Корягин Александр Андреевич, но я отчего-то решила, что они записаны со слов самой Анны. Многие матери-одиночки так делают – выдумывают папашу, чтобы документ выглядел прилично, «как у всех». Но, оказывается, Анна действительно когда-то была замужем.

– Ей следовало обратиться в суд с просьбой назначить алименты в фиксированной сумме, – заметила я.

– Чего теперь-то рассуждать, – досадливо отмахнулся старик, – задним умом все крепки. Да и не могла Анютка по судам таскаться, говорю же – ноги едва слушались. И денег на адвокатов не было. И что суд, разве суд ей деньги даст? Деньги с должников выбивают судебные приставы. А судебных приставов тоже надо тормошить. Ходить туда, глаза им мозолить, жалобы писать, тогда они, может, и почешутся. В этой битве последнее здоровье потеряешь.

Полностью прав пенсионер, полностью! В отношении алиментов российское законодательство абсолютно не продумано. Такое впечатление, что законы писали алиментщики и цель их была – максимально облегчить собственную участь.

Сейчас ведь как? На бумаге все красиво: алиментами облагается любой доход человека по трудовым и гражданско-правовым договорам. Но на практике бывшая жена должна сама узнавать о доходах мужа, обращаться в службу судебных приставов и требовать, чтобы с этих конкретных сумм были отчислены алименты.

Но вот как, как обыкновенная женщина может узнать, что бывший супруг устроился на вторую работу? Или что он продал квартиру? Или что выиграл в лотерею миллион долларов? Третьим глазом она это увидит, что ли? Так ведь далеко не у всех есть дар ясновидения.

Отсюда и злоупотребления. Мужики не спешат докладывать бывшим половинам о своем выросшем материальном благосостоянии, искренне полагая, что те на их копеечные алименты успевают и на Кипре отдохнуть, и норковую шубку к сезону обновить, и ребенка на учебу в Англию отправить.

Я убеждена, что женщина не должна, как ищейка, следить за бывшим супругом и вынюхивать, где он работает и какая у него зарплата. Ее дело – воспитывать ребенка, и кстати, тоже работать, потому что алименты идут исключительно на отпрысков.

Я, Люся Лютикова, предлагаю простой до гениальности способ, как сделать так, чтобы отцы платили своим детям алименты до копейки.

В цепочку «бывшая жена – бывший муж», где женщина заведомо находится в бесправном положении, следует включить государство, у которого есть реальная власть.

Значит так, механизм такой. После развода женщина получает на руки решение суда: «25 % дохода гражданина Пупкина, ИНН такой-то, отдавать гражданке Пупкиной, ИНН такой-то, до совершеннолетия их совместного ребенка». С этой бумагой она идет в налоговую инспекцию, где оставляет свои банковские реквизиты для перевода денег. Всё! Дальше начинает работать государственная машина.

Налоговая инспекция автоматом перечисляет на ее счет 25 % от всех доходов бывшего супруга. Немаловажная деталь – отчисления должны идти из бюджета. А задача мужа – вернуть государству эти деньги. Не вернул вовремя – начисляются пени. Просрочил три месяца – не выпустят за границу. Не платишь полгода – добро пожаловать в тюрьму. При этом уголовную ответственность за невыплату алиментов предлагаю ужесточить.

Понимаете, в чем суть? Одно дело – скрываться от слабой женщины с ребенком, и совсем другое – попасть в долговую яму к государству, которому пустить человека по миру – раз плюнуть. Вот увидите: они будут платить алименты с опережением графика!

Идея моя замечательная, мне за нее надо дать Государственную премию, вот только есть одно «но»: никогда такой закон Дума не примет. А знаете почему? Потому что 99 % депутатов, которые в ней заседают, – это мужики, которые либо уже платят алименты, либо рискуют в любой момент начать их платить. Вы когда-нибудь видели, чтобы волки голосовали за отмену дармовой зайчатины? То-то же.

Впрочем, вернемся к реальности.

– За что органы опеки забрали у Ани дочку? – спросила я.

– А шут их знает. Я за Анютой никакой провинности не замечал, мать она была образцовая. Денег у нее было в обрез, это правда, сама она дешевыми макаронами питалась, но для ребенка и курицу варила, и сыр покупала, и творог. И обязательно фрукты! Раз в день давала то яблоко, то грушу, то апельсин. А как же, ребенку нужны витамины. Девчонка у нее ласковая была, воспитанная, слова грубого не скажет. И одевалась всегда чисто. У Анюты стиральной машины не было, стирала она руками, тяжело ей было стоять, так она приспособилась: брала две табуретки, на одну ставила тазик, а на другую сама садилась и стирала потихонечку. Хорошая она была мать, ничего плохого про нее сказать не могу.

– Неужели инспектор отдела опеки и попечительства с вами не побеседовала? Ведь вы, как никто другой, знали Анну! Почему не учли ваше мнение, когда забирали ребенка?

Старик горько усмехнулся:

– Мое мнение уже давно никто не учитывает. Мы, пенсионеры, к этому привычные. Не отстреливают нас в собесе – и на том спасибо.

Я вспомнила характеристику, которую Анне Корягиной выдала заведующая детским садом, и вздохнула:

– Столько всего на Аню навалилось, не удивлюсь, если с горя она начала выпивать…

– Ни капли! – воскликнул дедок. – Почернела вся, исхудала, выла в своей комнате, как раненый зверь, а ни капли спиртного не выпила. Я уж ей говорил: «Выпей водочки, внучка, может, полегчает, глядишь – поплачешь, сердце-то и растопится», – а она ни в какую. Не могу, говорит, пить, душа спиртного не принимает. И когда из окна падала, тоже трезвая была как стеклышко, это экспертиза подтвердила.

Мимо кухни прошествовал квартирный махинатор в сопровождении девушки в светлой дубленке.

– А это что за гусь?

Собеседник нахмурился.

– Анютин то ли троюродный племянник, то ли четвероюродный дядька. Короче, седьмая вода на киселе. Как узнал, что Анютка померла и комната освободилась, примчался сюда из Орловской области квадратные метры сдавать. А где он был, когда ей с дочкой нужна была помощь, когда они от голода пухли?

Я ухватилась за последнюю фразу:

– Так все-таки получается, что девочка голодала? Значит, правильно опека ее забрала?

– Ничего не правильно! – разгорячился старичок. – Если женщине с ребенком трудно, то государство должно ей помочь, а не отбирать самое дорогое! Почему Анютке инвалидность не давали? Или, если уж ее признали здоровой, почему не помогли на работу устроиться? Что чиновники сделали, чтобы облегчить ей жизнь? Только набросились, как шакалы!

Пенсионер разволновался не на шутку, я чувствовала – еще минута разговора о бывшей соседке, и его хватит удар. Чтобы не доводить дело до «скорой», я поспешно попрощалась.

В коридоре троюродный племянник заливал девушке о «шоколадных условиях». Я улыбнулась ей и сказала:

– В комнате разлита ртуть, если будете там жить, заработаете рак.

Девушка изменилась в лице.

– Это наглая ложь! – завопил племянничек. – Да эта женщина вообще никакого отношения к квартире не имеет!

– Он, кстати, тоже, – парировала я, – проверьте у него документы на жилплощадь.

И с чувством выполненного долга я вышла на лестничную площадку. Пустячок, а приятно!

Глава 18

На улице метель опять заключила меня в свои объятия. Я мгновенно окоченела, захотелось съесть чего-нибудь горячего, принять обжигающую ванну и завалиться спать под пуховое одеяло. Мне было очень стыдно, но вместо того чтобы дальше колесить по городу с расследованием, я поехала к Нащекиным.

Алки дома не оказалось. В гостиной Наденька смотрела по большому телевизору мультфильм «Ну, погоди!» и громко смеялась. Как и в моем детстве, заяц снова убегал, а волк опять догонял.

Когда я была маленькая, меня мучил вопрос: зачем волк постоянно привязывается к зайцу? Настойчиво так, маниакально, я бы сказала. Точек соприкосновения у них нет, виды разные, да и, если откровенно, скучный он, заяц, аж до зубовного скрежета правильный, с ним не замутить ничего интересного.

Однако же что-то волка к зайцу упорно влечет.

И только когда я выросла, до меня дошло: да ведь волк – это на самом деле никакой не волк, он и на волка-то не похож! У него повадки сорокалетнего холостяка – прокуренного, выпивающего, заброшенного и порядком сексуально озабоченного. Вот зачем он гоняется за зайцем! Потому что заяц – это тоже не заяц, а молоденькая девушка. Помните, волк ей и цветы дарит, и мороженым угощает, и на свидания приглашает? С чего бы, спрашивается, за мужиком ухаживать? Но если заяц – это девушка, то флирт вполне логичен.

Они, видимо, как-то связаны: работают вместе или живут по соседству. И основная цель волка – затащить зайца в постель. Поэтому они всегда оказываются вдвоем – то в полутемной подсобке, то в парке культуры и отдыха, то в чьей-то квартире. Заяц от волка отбивается, но чувствуется, что ей внимание сорокалетнего ухажера льстит. Волк хотя и тихий алкоголик, но мужик обаятельный и с юмором. Так что, возможно, у них что-нибудь в конце концов и сложится. Правда, это будет сюжет совсем не для детского мультика…

На кухне няня терла на мелкой терке морковку с яблочком.

– Вы с мороза? – приветливо улыбнулась она. – Налить борща?

– Если не трудно, – я без сил опустилась на стул, – и, пожалуйста, погорячее!

Пока няня возилась с кастрюлей, я впервые смогла хорошенько ее рассмотреть. Лет пятидесяти, крепко сбитая, с широким основательным носом, она, должно быть, внушала работодателям безусловное доверие. Не удивлюсь, если выяснится, что няня нарасхват и у нее никогда не бывает простоев в работе.

Женщина поставила передо мной дымящуюся тарелку.

– Спасибо, – поблагодарила я. – А я ведь даже не знаю, как вас зовут.

– Инна Романовна, – ответила няня, возвращаясь к терке.

– Очень приятно, а я Люся.

– Я в курсе.

Я глотала обжигающий борщ, но легче мне не становилось. В сердце застыл ледяной комок, мне настоятельно требовалось с кем-нибудь поделиться.

– Вы знаете, Инна Романовна, я расследую одно дело. У Ленки Алябьевой, моей бывшей одноклассницы, органы опеки забрали сына. А потом ее обвинили в убийстве двух чиновниц соцзащиты. Но я уверена, что она ни в чем не виновата. В общем, это долго объяснять, но здесь какой-то заговор…

– Я в курсе, – сказала няня, – мне Алла Вячеславовна рассказала.

– Алла Вячеславовна? – удивилась я.

– Ну, хозяйка.

– Представляю, в каких выражениях, – усмехнулась я. – Знаете, она ведь Ленку терпеть не может, еще со школы.

– Я в курсе, – невозмутимо повторила Инна Романовна.

Кажется, у Алки не было от няни никаких секретов.

– Только что я была в одной квартире, хотела поговорить с матерью, у которой опека тоже забрала дочку. Но я не смогла этого сделать. Мать покончила с собой.

Инна Романовна оторвалась от моркови:

– Господи, помилуй!

– Да, выбросилась из окна. Представляете? – Я пересказала, какие напасти случились в жизни Анны Корягиной, и сама не заметила, как начала рыдать. – У нас в стране, – вытирала я слезы, – человек абсолютно беззащитен перед всем: болезнями, законами, чиновниками. Если с тобой произошла трагедия, если ты потерял здоровье – на государство не рассчитывай. Здесь нельзя быть слабым, потому что социальные гарантии отсутствуют в принципе. Живем как при феодальном строе: каждый сам за себя. На всех углах трубят: рожайте, страна вымирает! А если мать заболела, если больше не может работать, что делает государство? Отнимает ребенка! А что, в детском доме девочке будет лучше? Или у матери сразу новые ноги вырастут?

В лице Инны Романовны я нашла благодарного слушателя, она кивала и сочувственно вздыхала.

– А бывшие мужья – вообще скоты, – продолжала я. – Всеми правдами и неправдами увиливают от алиментов, обрекая своих детей на нищенское существование. Взять хотя бы этого папашу Корягина, индивидуального предпринимателя. Ведь он знал, что бывшая жена болеет, что ей за хлебом тяжело сходить, не говоря уже о том, что денег на этот самый хлеб нет. И что же? Без зазрения совести самоустранился и не платил ребенку ни копейки! Да как ему только кусок в горло лез, когда его дочь, может, в голодные обмороки падала?! – Я помолчала, немного успокоилась и добавила: – Иногда мне кажется, что мужики – это существа с другой планеты. Планеты монстров.

Инна Романовна в очередной раз кивнула и деловито поинтересовалась:

– А он что же, лишен родительских прав?

– Кто?

– Да Корягин этот, индивидуальный предприниматель.

– Не знаю, – оторопела я, – а почему вы спрашиваете?

– Потому что если отец не лишен родительских прав, то девочку не имеют права отправлять в детский дом, а должны передать на воспитание ему.

– Откуда вы знаете? Вы юрист по образованию?

– Нет, – улыбнулась Инна Романовна, – я педагог. А знаю, потому что моя сестра когда-то лишила своего бывшего мужа, алкоголика и дебошира, родительских прав. Сделать это трудно, но можно. Как получилось: она заболела, врачи давали неутешительные прогнозы, вот она и испугалась, что если с ней что-нибудь случится, сын останется жить с отцом. Пусть лучше его усыновлю я, родная тетя. К счастью, операция прошла благополучно, сестра до сих пор жива и относительно здорова. Это было еще в советское время, но, думаю, с тех пор законы мало изменились. Так что если этот Корягин богатый человек, то…

В гостиной что-то упало, Наденька заплакала, и няня, не закончив фразу, умчалась на рёв. Но я уже и сама догадалась, о чем речь.

Сейчас пошла такая мода: состоятельные мужчины отбирают детей у бывших жен. Не думаю, что ими движет любовь к собственным отпрыскам, скорее, цель другая: побольней уязвить бывшую супругу. А те, кто циничнее, откровенно заявляют: «Я использовал тетку как бесплатный инкубатор и больше в ее услугах не нуждаюсь!» Физиологически мужчины не могут рожать, но в наше время, когда все покупается, им довольно легко завести ребенка «для себя» при условии, что в кошельке достаточно денег.

Иногда несчастную мать просто вышвыривают за порог дома, а охране дается распоряжение не подпускать ее к ребенку на пушечный выстрел. Но чаще отцы вооружаются буквой закона и лишают женщину материнских прав, чтобы уже окончательно и бесповоротно вычеркнуть из жизни малыша.

Есть разные способы: признать мать психически ненормальной, алкоголичкой или наркоманкой, но в любом случае отцу необходимо заручиться поддержкой органов опеки. Возможно, бизнесмен Александр Корягин именно так и поступил? За небольшое вознаграждение инспектор Махнач наведалась домой к Анне Корягиной, составила акт, что условия проживания ребенка невыносимые, приложила негативную характеристику от заведующей детским садом Бизенковой – и всё, папаша смог забрать дочку к себе. Заодно и на алиментах сэкономил.

Надо ли говорить, что для ребенка нет ничего страшнее, чем лишиться материнской любви. Мир маленького человечка превращается в руины. Но «заботливых» папаш это мало волнует. Они спихивают чадо на бабушку или няню, а сами отправляются тусить с новыми подружками. То есть фактически ребенок при живых родителях становится сиротой…

От размышлений меня оторвал звонок мобильника. На экране высветился номер Руслана Супроткина.

– Давненько ты не звонил, – ехидно протянула я. – Чем порадуешь? Узнал, что я просила?

– По делу, которое тебя интересует, нет никакой информации, – отозвался капитан. – И вообще такого уголовного дела нет.

– То есть как это нет? – изумилась я. – Два трупа в городе есть, а уголовное дело не завели?

– Я не точно выразился. Наверняка уголовное дело завели, но для посторонних оно закрыто.

– Это ты-то посторонний? – возмутилась я. – Да ты в этой системе работаешь! У тебя что, нет знакомых в местной прокуратуре?

– В вашей местной прокуратуре, к сожалению, нет. А в прокуратуре Московской области мне недвусмысленно намекнули, что такого дела нет. И не будет.

– И что это может значить?

– Что решение уже принято.

От нехорошего предчувствия у меня мурашки побежали по телу.

– Какое решение? Ты можешь объяснить по-человечески?

Капитан ответил не сразу.

– У меня есть подозрение, основанное на жизненном опыте, что дело закроют в связи со смертью обвиняемого.

У меня вспотели ладони.

– Подожди, ты хочешь сказать… Ленку Алябьеву убьют? Инсценируют ее самоубийство в следственном изоляторе? Ты на это намекаешь?

Руслан ушел от прямого ответа:

– Такое иногда случается: подследственный не доживает до суда. Не обязательно самоубийство, еще может не выдержать сердце. Тут в чем суть: если расследование прекращается в связи со смертью обвиняемого, он по умолчанию становится виновным, тогда уголовное дело можно со спокойной совестью сдать в архив. И все концы в воду.

Мобильник выпал из моих рук. Ленка в еще большей опасности, чем я предполагала! А я тут сижу, борщи хлебаю! Надо действовать, и немедленно!

Глава 19

Я оделась ровно за минуту, как в армии, и бросилась к выходу. Но перед тем как выбежать из квартиры, я все-таки нашла под столом мобильник и перезвонила Руслану. Капитан, кажется, уже научился читать мои мысли на расстоянии.

– Очередная просьба из разряда невыполнимых? – спросил он.

– Надеюсь, выполнимая. Сможешь узнать адреса, по которым зарегистрированы несколько человек?

– Постараюсь. Диктуй фамилии.

– Махнач Ольга Валентиновна, ныне покойная. Прудникова Юлия Макаровна, убитая. И Корягин Александр Андреевич.

– Тоже умер?

– Живет, мерзавец, – хмуро отозвалась я, – довел бывшую жену до самоубийства, и даже не икнется ему.

Капитан, поняв, что я не в настроении, поспешно попрощался. А я поехала домой к Ленке Алябьевой, чтобы поговорить с соседом, который якобы слышал, как она истязает своего сына.

Когда я подошла к дому, сразу почувствовала: что-то не так. Внимательно оглядела двор: на первый взгляд с прошлого раза ничего не изменилось – та же ржавая детская карусель, сломанные качели и вонючие мусорные баки у подъезда. Завернула за угол, подняла глаза и обомлела: окно в Ленкиной квартире разбито! Сразу и не разглядишь за ветками акации, что в одной створке – прямоугольная дыра, очевидно, стекло аккуратно вырезали, просунули в дыру руку и открыли окно.

Ну что за город, что за люди! Как только прослышали, что хозяйка арестована, тут же ограбили квартиру. Господи, да у Алябьевой взять нечего, нет ни дорогой техники, ни антиквариата, комнаты стоят пустые! И все равно кто-то позарился на ее нищее барахло.

На двери подъезда висел кодовый замок. Я принялась ждать, пока кто-нибудь из жильцов не откроет дверь. Пять минут притоптываний на морозе – и из подъезда вышел подросток с собакой на поводке. Я ринулась в теплое нутро.

Сначала я решила поговорить с соседом, которого от Ленкиной квартиры отделяла лишь стена. Сверившись с ксерокопией заявления, я выяснила, что зовут его Геннадий Иванович Тутов.

Позвонила в дверь, но никто не открыл. Я еще несколько раз нажала на кнопку звонка с тем же результатом. Тогда я позвонила в третью квартиру на лестничной площадке.

– Кто там? – спросила за дверью женщина.

Я догадывалась, что в дверном глазке мое лицо выглядит перекошенным и весьма подозрительным, поэтому постаралась, чтобы хотя бы голос внушал доверие.

– Извините, мне нужен ваш сосед Геннадий Иванович. Звоню ему, никто не открывает. Должно быть, его нет дома. Не подскажете, когда он обычно бывает?

Дверь приоткрылась, в образовавшуюся щель выглянула дама средних лет в розовом халате.

– Геннадий Иванович? Да он пенсионер, куда ему ходить, особенно в такой холод. Звоните громче, он, наверное, не слышит.

– Да я и так уже трезвоню как иерихонская труба.

– Звоните громче, – повторила женщина, намереваясь закрыть дверь, но я успела встрять:

– Простите еще раз за беспокойство, не подскажете телефон плотника?

– Плотника?

– Ну да, в местном домоуправлении ведь есть плотник?

Оправившись от изумления, дама сказала:

– Подождите минуту, попробую найти номер диспетчерской. – Вскоре она снова высунулась из двери и продиктовала цифры. – Только имейте в виду, ДЭЗ работает до пяти.

Я взглянула на часы: было без десяти пять. Авось успею!

По телефону диспетчерской ответил прокуренный мужской голос. Очевидно, отвечать на звонки посадили кого-то из слесарей.

– Мне нужен плотник, – сказала я, – заменить стекло в окне.

– Никого нет, все ушли, звоните завтра, – прохрипел мужик.

– Плачу по тройному тарифу! – в отчаянии выкрикнула я.

В трубке послышался возбужденный шепот, потом тот же голос, внезапно ставший обходительным, сказал:

– Специалист будет через четверть часа, диктуйте адрес.

В ожидании плотника я стояла у окна между первым и вторым этажами и смотрела, как на улице медленно падает снег. Похоже, единственное, что я могу сегодня сделать для Ленки Алябьевой, – это заменить разбитое стекло в ее квартире.

За спиной послышался шум. Я обернулась и увидела, как какая-то молодая женщина настойчиво звонит в Ленкину квартиру. Рядом с ней стояла девочка лет трех. Сразу бросилось в глаза, что одета женщина не по погоде: курточка на «рыбьем меху» слишком коротка для суровых морозов, едва прикрывает попу, да и сапожки осенние, на тонкой подошве. Зато девочка, как матрешка, укутана в теплый комбинезон с капюшоном, одни глазенки торчат.

– Вы к Лене? – спросила я.

– Да, – ответила женщина, – у нее второй день не отвечает телефон, я беспокоюсь, не случилось ли чего.

– Правильно беспокоитесь, случилось – Лену арестовали.

Собеседница распахнула глаза:

– Арестовали?!

– Она подозревается в убийстве двух человек.

– Господи боже! – ахнула женщина и поспешно спросила: – А как же Костик? С кем он остался?

– Костика днем раньше забрала опека, сейчас он в детском доме. Очевидно, со дня на день Елену лишат родительских прав.

Меня поразила реакция: женщину охватила паника. Она испугалась, как будто речь шла не об Алябьевой, а о ней самой.

– Мама, мне жарко, – сказала девочка.

Женщина наклонилась к ней и принялась дрожащими руками расстегивать комбинезон.

– А вы кто? – осторожно поинтересовалась она, не поднимая головы.

– Я Люся Лютикова, бывшая одноклассница Лены. Пытаюсь доказать, что она никого не убивала и хорошая мать.

– Она хорошая мать! – с горячностью воскликнула собеседница, выпрямляясь. – Очень, очень хорошая!

– Вас как зовут?

– Вера, я живу в соседнем доме.

– Вы подруга Лены?

– Больше чем подруга. Мы с ней обе – матери-одиночки и объединились, чтобы помогать друг другу. Когда одной нужно уйти на работу, другая берет ребенка к себе.

– Насколько я знаю, Лена не работала, – заметила я, – и если честно, меня это удивляет. Вот я лично не могу позволить себе не работать, хотя у меня нет детей. А ведь ей надо кормить сына!

Собеседница вдруг обозлилась:

– Она не работает всего несколько месяцев, и не от лени вовсе, а потому, что не может никуда устроиться! Вы вообще представляете себе, каково приходится в нашей стране матери-одиночке?!

Оторопев от ее напора, я покачала головой. А женщина продолжала:

– Ладно, в детский сад для матерей-одиночек льготная очередь, место дадут, спасибо государству. Но сады у нас теоретически работают до семи вечера, а на практике – ребенка надо забрать в пять часов, иначе воспитатели обозлятся и обязательно на нем отыграются. То есть, чтобы успеть в сад, уже в начале пятого я должна уйти с работы. Где, покажите мне, водятся такие работы, а? Хорошо, если помогает бабушка, а как быть, когда ее нет? Когда ты абсолютно одна – и за маму, и за папу, и за бабушку с дедушкой?! А еще дети имеют обыкновение болеть, а работодателей трясет от слова «больничный», поэтому мамашу с маленьким ребенком возьмут на работу только по знакомству. Или на такую паршивую должность, куда другие не идут.

– А вы где работаете? – успела вставить я.

– В поликлинике, в регистратуре. Есть утренние и вечерние смены, но я договорилась со сменщицей, что выхожу только с утра, чтобы успевать забрать ребенка из садика. Она любит поспать, поэтому согласилась. Зарплата, если вам интересно, – пять тысяч рублей. Минус подоходный налог, – отчеканила Вера.

– Как же вы живете на эти гроши? – ахнула я. – Да еще с ребенком!

– Плохо живу, – резко отозвалась Вера, – едва свожу концы с концами! Бывают дни, да что там дни – недели, когда я сижу на одном хлебе и кефире. И не потому, что фигуру берегу, а потому, что в холодильнике еда только для дочки, и то в единственном экземпляре: один банан, одно яблоко, один йогурт и один куриный окорочок, чтобы сварить суп-лапшу.

Меня поразило, что девочка во время нашей беседы стояла спокойно, не дергала маму за руку и не капризничала, хотя тема явно была ей не интересна. А мама между тем изливала душу:

– Думаете, государство доплачивает мне хотя бы копейку за то, что я одна с ребенком бьюсь, словно рыба об лёд? Ни фига подобного! Зато не забывает обдирать на каждом шагу. За детский сад – плати, бесплатных кружков для детей не осталось, детская одежда стоит дороже взрослой, за квартиру – плати по полной, никаких льгот. У пенсионеров, например, льгота – коммунальные платежи только пятьдесят процентов, а почему за трехлетнего ребенка надо платить по полной стоимости? Он что, зарплату получает? Кто придумал этот бред?!

Я согласно кивнула. Тоже считаю, что дети до совершеннолетия не должны платить за квартиру. А то хитрожопо государство устроилось: паспорт человеку не выдали, прав у него никаких нет, зато обязанностей с самого дня рождения – полный вагон!

– Хорошо, что у меня хотя бы квартира маленькая, так называемая «малосемейка», – продолжала Вера. – А у Ленки метраж – почти сто метров, в месяц квартплата тянет на восемь тысяч рублей. Для матери-одиночки это огромные, абсолютно неподъемные деньги!

Я ухватилась за тему:

– Вы знаете, Вера, меня вот что удивляет. Лена жаловалась, что квартира не удобна для проживания: первый этаж, холодно, дует. Я посоветовала обменять ее на более маленькую с доплатой, но Ленка лишь отмахнулась. А по-моему, это был бы отличный выход из положения!

Вера покачала головой:

– Вы не понимаете. Она не может ни продать квартиру, ни обменять ее до тех пор, пока Костику не исполнится восемнадцать лет.

– Почему?

– Потому что по документам собственник квартиры – он.

– Ну и что? Какая разница?

– Огромная. Думаете, только вам пришла в голову идея с обменом? Лена уже пыталась разменять эту огромную квартиру на две поменьше, но у нее ничего не вышло. Если собственник квартиры – несовершеннолетний, то по закону при операциях с недвижимостью он должен получить аналогичное по характеристикам и метражу жилье. А у нее квартира дурацкая: площадь большая, почти сто метров, но разменять ее на две квартиры по пятьдесят метров невозможно, только с доплатой. Либо придется переехать в барак с туалетом на улице, но это считается ухудшением жилищных условий, такую сделку не пропустит отдел опеки и попечительства.

– А при чем тут опека?

– Ну как же, опека стоит на страже интересов несовершеннолетних. А вдруг родители пропьют квартиру и оставят ребенка на улице? Так Ленке объяснила юрист соцзащиты, куда она обратилась за помощью.

Я навострила уши.

– Как фамилия юриста? Случайно не Прудникова?

– Без понятия. Знаю только, что перед самым Новым годом Лена ходила в соцзащиту, чтобы проконсультироваться с тамошним юристом. Объяснила ситуацию: так, мол, и так, квартира большая, платить за нее не могу, уже накопилась задолженность по коммунальным платежам за полгода. Нельзя ли сделать для нее исключение и разрешить поменять квартиру с потерей площади, зато с доплатой? Ведь для ребенка так будет только лучше! Сколько новых возможностей у него сразу появится: и кружки интересные, и дорогие игрушки, и поездки за границу…

– И что ответила юрист?

– Юрист сказала, что прекрасно ее понимает, но помочь не может, потому что закон не знает исключений. Эта мера специально придумана для того, чтобы защитить детей от недобросовестных родителей, которые профукают недвижимость и оставят ребенка ни с чем.

– И что же, юрист совсем ничего Ленке не посоветовала?

– Почему же, посоветовала. Сказала: терпите до совершеннолетия ребенка, крутитесь как-то.

Да уж, совет поистине гениальный! Впрочем, российские законы – это тоже нечто поразительное. Такое впечатление, что их специально придумывают для того, чтобы усложнить людям жизнь. Остается только утешаться мыслью, что дети растут быстро, особенно чужие.

Глава 20

– Откуда у Ленки вообще эта квартира? – спросила я. – Вернее, как она оказалась записана на Костика?

– Это подарок отца Костика, – ответила Вера, – на его рождение.

– Странный подарок. Как чемодан без ручки: и тащить тяжело, и выбросить жалко. Неужели папаша не сообразил, что квартира неудобна для проживания, что каждый месяц требует огромных вложений?

– Лена рассказывала, что он хотел перевести квартиру в нежилой фонд, отремонтировать и сдавать под магазин. Тогда бы Костик каждый месяц получал солидный доход, ну, вернее, Ленка бы получала. Но по какой-то причине он этого не сделал.

Ясно – по какой! Мужик просто передумал. Сначала, будучи в эйфории оттого, что у него родился сын, подарил квартиру, понастроил кучу планов, а потом прикинул, что уж больно дорого выходит их реализация. Небось еще и локти кусал от досады, что нельзя подарок обратно забрать!

Сегодня мужики вообще стали переменчивы, как беременные бабы, меняют свое решение по семи раз на дню. Вот у моей подруги Наташки Полищук муж после развода заявил: оставляю всё ребенку! Ну, «всё» – это громко сказано, из недвижимости в семье была только однокомнатная квартира, купленная в ипотеку, за которую, кстати, расплачивались оба родителя. Но мужик не стал делить ложки-вилки, ушел жить в любовнице с одной зубной щеткой. Благородно, ага. Но потом, видимо, новая жена напела в уши, и через два года и десять месяцев Наташка получила повестку в суд по поводу раздела имущества, нажитого в браке. В суде муж тряс чеками на телевизор и стиральную машину и требовал, чтобы ему вернули половину стоимости бытовой техники. Также он решительно был настроен разменять «однушку» на две комнаты в коммуналке, и его абсолютно не волновало, что его пятилетняя дочь будет делить ванную и кухню с посторонними людьми, возможно, больными.

Чтобы не лишать ребенка дома, Наташка взяла кредит в банке и отдала мужу стоимость половины квартиры. Также торжественно вручила ему половину постельного белья, столовых приборов и запаса туалетной бумаги. Тот взял и не поморщился. Что самое интересное – бывший супруг искренне считает себя нормальным, интеллигентным и исключительно порядочным человеком. Ведь лишний моток туалетной бумаги он не взял, только те, что положены ему по закону!

– Вера, а вы знаете, кто отец Костика? – спросила я.

Собеседница отвела глаза и неохотно ответила:

– Знаю только, что он главный врач психиатрической больницы. Он лет на двадцать старше Ленки и женат. Имя у него необычное – Борис Теодорович.

– Главврач той самой больницы, где Лена лечилась от алкоголизма?

– Так вы в курсе? – удивилась Вера. – Но Ленка не алкоголичка, она попала в психушку совершенно случайно!

– Конечно, просто у нее был небольшой нервный срыв!

– Легкая депрессия, с каждым может случиться.

– Ну да, всему виной тяжелые жизненные обстоятельства.

Мы убеждали друг друга так рьяно, словно речь шла о репутации нашей родной сестры.

– Хочу пить, – сказала девочка, и Вера засобиралась домой.

На прощание она написала свой номер телефона и попросила:

– Держите меня в курсе событий.

Не прошло и минуты, как в подъезд зашел мужик в ватнике, кроличьей шапке-ушанке и высоких валенках. В руке он держал деревянный ящик с инструментами.

Я кинулась к нему:

– Здравствуйте, вы плотник? Это я вас вызывала.

Мужик переложил ящик из левой руки в правую и важно ответствовал:

– Где окно? Показывайте.

– А стекло вы принесли? – встрепенулась я. – Я же говорила по телефону, что стекло разбилось, надо заменить! Где стекло?

– Не беспокойтесь, стекло мне подвезут, когда я сообщу размеры. Где окно?

– Окно на улице, пойдемте. – Я двинулась к выходу.

– Почему на улице? Вы же говорили, что окно в квартире.

– Да, в квартире, но стекло придется вставлять снаружи.

Плотник поставил ящик на пол.

– Нет, хозяйка, так не пойдет. Снаружи не получится, невозможно вставить.

– Ну почему же невозможно? – возразила я. – Это, наверное, сложнее, чем изнутри, но вполне возможно. За что я плачу тройную плату? Именно за сложность.

– Снаружи никак не получится, – упорствовал плотник.

– Вам, вероятно, понадобится стремянка, – гнула я свою линию, – мы одолжим у соседей.

– Не нужна мне стремянка, просто откройте квартиру.

– Не могу открыть, у меня ключа нет. Ключ потерялся, понимаете?

Мужик снял шапку, обнажив абсолютно лысую голову, и проникновенно сказал:

– Мадам, не крошите батон в компот. Это вообще ваша квартира?

– Слушайте, если бы я хотела ограбить чужую квартиру, я бы не вставляла в окно стекло, а вырезала, правильно? Ну не моя это квартира, не моя! Это квартира моей подруги, она сидит… – я осеклась, – сидит сейчас на берегу теплого моря, в отпуске человек находится, понимаете?

А какие-то хулиганы окно разбили. Я же не могу это так оставить, правильно?

– На берегу теплого моря, говорите… Не на том, часом, который Магаданскую область омывает?

Я нутром почувствовала, что лучше подтвердить эту версию.

– Ну да, где-то в том районе.

– Эх, что же с вами делать… – вздохнул мужик, открывая свой ящик и доставая оттуда связку длинных железяк. – Тряхну стариной. Исключительно из дружеского расположения. Эта дверь?

Я кивнула. Плотник улыбнулся, на мгновение показав железные зубы, потом повернулся к Ленкиной двери, секунд пять поковырялся в замке – и она открылась.

Мы зашли в квартиру. Окно с дырой обнаружилось в дальней пустой комнате. На пыльном подоконнике отчетливо виднелся след от ботинка.

– А улики-то можно к делу пришить, – пробормотал плотник, доставая рулетку.

Пока он замерял окно, я заглянула в единственную обжитую комнату – и остолбенела на пороге. По комнате словно Мамай прошелся. В поисках спрятанных денег и драгоценностей грабитель вывалил все вещи из шкафа и разбросал их по паркету.

Оправившись от шока, я обнаружила, что вор так пренебрежительно обошелся лишь с детской одеждой, Ленкины шмотки как висели в шкафу, так и продолжали висеть.

Я задумалась: а не сама ли Ленка их вывалила, когда собирала сумку для Костика в детский дом? Но нет, это не Алябьева. Во-первых, она аккуратно разбирала вещи на диване. А во-вторых, она вытащила только небольшую часть, а здесь на полу валялось всё, абсолютно всё, до последней пары трусиков. Определенно, это постарался грабитель.

Меня вдруг осенило: в этой бедной квартире грабитель искал вовсе не деньги и драгоценности! Ему требовалось нечто другое! Его интересовала какая-то вещь Костика! А если конкретно – то футболка с длинными рукавами! Та самая, которой задушили юристку Прудникову!

Эта футболка, на которой вышиты инициалы Костика и которую опознала воспитательница в детском саду, была довольно весомой уликой против Ленки. Но теперь всё сходилось: футболку выкрали, чтобы подставить Алябьеву. Ленка невиновна!

Оглушенная этим открытием, я даже не заметила, как плотнику подвезли стекло и он закончил работу. Мы вышли на лестничную площадку, одной из своих отмычек умелец аккуратно закрыл дверь в Ленкину квартиру.

Я достала кошелек:

– Сколько я вам должна?

Плотник направился к выходу, бросив через плечо:

– Нисколько, мы своих не бросаем.

«Мы тоже», – подумала я, полная решимости довести расследование до конца и найти настоящего убийцу.

Я долго-долго жала на кнопку звонка в соседнюю квартиру, и – о чудо! – дверь неожиданно открылась. На пороге стоял старенький дедок.

– Здравствуйте! – приветливо заулыбалась я. – Вы – Тутов Геннадий Иванович?

– Чего?

Очевидно, дедок немного туговат на ухо. Я повысила голос:

– Тутов Геннадий Иванович? Вы писали заявление в соцзащиту на вашу соседку по поводу шума?

– Ась?

– Шум из соседней квартиры вам мешает?

– Ась?

Да он же глухой как пень! Если за стеной будет играть рок-группа, он и ухом не поведет!

Я вытащила копию заявления и заорала:

– Это ваше заявление в отдел опеки и попечительства?

– Что?

– Подпись ваша?

– А, подписаться! – обрадовался дедок, вытащил из-за уха ручку и охотно черканул факсимиле внизу страницы, рядом со своей уже имеющейся подписью.

Я вздохнула:

– Дедуль, вы бы хоть читали документы, а то ведь однажды одним росчерком пера отдадите аферистам свою квартиру.

– Ась?

– Квартиру, говорю, потеряете!

Стоп. А что будет с квартирой Костика, если его отправили в детский дом, а мать лишили родительских прав? Кто должен платить за коммунальные услуги? И вообще – кому теперь принадлежат сто квадратных метров в центре города?

Глава 21

Прямо из подъезда я позвонила Вячеславу Васильевичу, пожилому адвокату, который не раз выручал меня – делом или просто юридическим советом.

– Говори быстрей, я спускаюсь в метро, может прерваться связь, – вместо приветствия сказал адвокат.

– Что с вашей машиной?

– Машина в порядке, просто на улице ужасный гололед, вся Москва стоит, ехать под землей – единственный способ куда-то добраться. Так что у тебя случилось?

– Нужна консультация по одному вопросу. – Я вкратце описала ситуацию с Ленкой, Костиком и его квартирой. – Кому теперь принадлежит квартира?

– Ты знаешь, я специализируюсь на уголовных делах, поэтому отвечу лишь в общих чертах. Квартира по-прежнему принадлежит несовершеннолетнему. До достижения им восемнадцати лет распоряжаться недвижимостью должен его опекун или директор детского дома, если опекунство не установлено.

– А если мальчика усыновят?

– Тогда приемные родители.

– Они имеют право продать квартиру?

– Нет, такую сделку не пропустит местный орган опеки и попечительства.

– Судя по всему, местный орган опеки и попечительства не отличается особой щепетильностью, его легко подкупить.

– Люся, я говорю тебе, что написано в законе. На законных основаниях квартиру можно только сдавать, собственность ребенка должна быть сохранена. Но как ты сама понимаешь, на практике можно найти не одну лазейку, чтобы оттяпать у него недвижимость. К примеру, можно признать ребенка недееспособным, всю жизнь держать его в больнице для душевнобольных и спокойно распоряжаться его имуществом. Это только тот вариант, который мне сейчас навскидку пришел в голову, а их может быть несколько десятков.

– Несколько десятков?! – ужаснулась я.

– В том числе убийство, – задумчиво добавил адвокат по уголовным делам.

В трубку со свистом ворвался поезд метро.

– У тебя всё? – нетерпеливо поинтересовался Вячеслав Васильевич.

– Еще один вопрос! – Я перешла на крик. – В свидетельстве о рождении этого ребенка в графе «отец» стоит прочерк, но папаша существует! Может он как-то заявить о своих правах на сына?!

– В любой момент биологический отец может установить отцовство через суд. Для этого ему необходимо провести анализ ДНК и собрать кое-какие документы. Сделать это сложно, но реально, особенно для обеспеченного человека.

– И тогда как законный представитель ребенка отец может распоряжаться его квартирой?

– Безусловно.

Ну вот, кажется, у меня появилась отличная версия, кому и зачем понадобилось подставлять Ленку Алябьеву. Отец Костика, сгоряча подаривший новорожденному сыну квартиру, позже пожалел о своем поступке. Однако по закону договор дарения отменить нельзя, вот папаша и придумал план, как вернуть себе имущество.

Для начала надо было изолировать мать. Подкупив двух чиновниц соцзащиты – инспекторшу Махнач и юристку Прудникову, он попытался лишить Ленку родительских прав. Возможно, в последний момент он сообразил, что одних липовых характеристик недостаточно, требуется обвинение в более серьезном преступлении. Тогда он убил Махнач, но просчитался, задушив ее красными колготками. Поняв свою ошибку, дальше он действовал более грамотно: забрался в подаренную квартиру, выкрал вещь, которая наверняка принадлежит Костику, и уже этой футболкой задушил Прудникову.

Возникает вопрос: четырехкомнатная квартира в центре подмосковного города – достаточная ли это причина, чтобы пойти на два убийства? Думаю, зависит от человека, порой убивают и за меньшее. Возможно, бабы сами нарвались. Стали требовать больше денег за свои услуги, шантажировать известного в городе человека, вот и поплатились за свою жадность.

И потом, не собственными же руками главный психиатр города убивал чиновниц? В его распоряжении имеется куча психов с самыми разными диагнозами – выбирай любого. Кстати, психу в случае чего легко обеспечить алиби: вот, господин следователь, смотрите документы, больничную палату этот человек не покидал, ему и лекарства кололи внутривенно, о чем имеется подпись медсестры…

Тот вариант, что отцом Костика является Никита Нащекин, я решительно отмела. Если мужчина, который не состоит с женщиной в браке, оставляет ее ребенку квартиру, то он на двести процентов уверен в своем отцовстве. Тем более когда он медик по образованию.

Кстати, отчество у Костика – Сергеевич, как у самой Ленки. Не знаю, почему она решила дать своему ребенку отчество дедушки, но, очевидно, на то была причина. Возможно, отношения с женатым любовником стали напряженными, и Ленка решила окончательно вычеркнуть его из своей жизни.

Теперь я разделяла точку зрения Алки: Алябьева от отчаяния сказала Никите, что он отец, в надежде, что бывший любовник примет участие в судьбе мальчика. Впрочем, Нащекину я пока не стану рассказывать о своем открытии. Пусть не расслабляется. И я уже даже знаю, какое задание надо ему поручить.

Когда я вернулась в квартиру Нащекиных, вся семья была в сборе. На кухне няня кормила маленькую Наденьку ужином, а в гостиной родители смотрели по телевизору какой-то боевик.

– Что нового? – кинулся ко мне Никита.

– Новостей масса, – отозвалась я, в изнеможении падая в кресло, – и все они сводятся к тому, что Ленку подставили.

Алка демонстративно отвернулась к экрану, хотя я видела, что она сделала звук потише и превратилась в одно большое ухо.

Я рассказала про глухого соседа Тутова, который никак не мог слышать криков ребенка, про разбитое окно в Ленкиной квартире и про разбросанные детские вещи.

– Но самое главное, что я выяснила, – квартира принадлежит Костику! Это тот лакомый кусок, за которым охотится преступник. Единственный способ заграбастать недвижимость – установить опеку над мальчиком. Никита, завтра ты должен поехать к директору детского дома и выяснить, кто будущие приемные родители Костика. Я почти на сто процентов уверена, что среди них и будет убийца. Узнай конкретные данные: фамилия, имя, отчество, место работы и место жительства.

– Как я узнаю? – запротестовал Нащекин. – Это секретная информация.

– Не моего ума дело, – отрезала я, – узнай любым способом. Плачь, умоляй, угрожай, дай взятку, обещай жениться – делай что хочешь, но добудь сведения, понял? От этого зависит судьба твоего сына. А может, даже жизнь.

– Ладно, – отозвался Нащекин.

– Скорей всего, тебе назовут имя Бориса Теодоровича.

– Кто это?

– Да так, один квартирный аферист.

Поздним вечером я сидела на кухне, обложившись личными делами «лишенцев», и приводила мысли в порядок.

У Яичкиных я побывала и выяснила, что двух дочек государство отобрало у них абсолютно справедливо. Вот только, к сожалению, произошло это не сразу, в течение года соседка сигнализировала в опеку, что родители пьют, а девочки голодают, но ее заявления оставались без внимания. Только когда малышка попала в полицию и под инспекторшей Махнач закачалось кресло, чиновница приняла меры.

Анна Корягина тяжело заболела, у нее практически отказали ноги, она потеряла работу. Вместо того чтобы платить ей какое-то пособие или оказать иную материальную помощь, опека забрала дочь Свету. При этом заведующая детским садом Бизенкова предоставила насквозь лживую характеристику. Анна абсолютно не употребляла спиртное, а Бизенкова выставила ее алкоголичкой. У меня есть подозрение, что здесь замешан отец девочки, бизнесмен, который очень не любит платить алименты. Возможно, инспекторша Махнач и заведующая Бизенкова действовали по его указке, но эту догадку еще необходимо проверить.

Я пока не навестила Динару Бадмаеву, у которой опека забрала дочь Полину. Пожалуй, завтра этим и займусь. А еще надо добраться до детского сада номер шестьдесят семь, куда ходил Костик, чтобы пообщаться с заведующей. Надежды мало, но, возможно, продажная чиновница проговорится, кто заказал ей очернить Елену Алябьеву. И в городскую больницу надо зайти, побеседовать с главным психиатром Борисом Теодоровичем…

– Люсь, ты тут? – Мои размышления прервала Алка, заглянувшая на кухню. – Чайку со мной попьешь?

– Давай, – согласилась я.

Алка заварила чай и достала откуда-то плюшки, которые якобы не ест. Расположившись на соседнем стуле, она пила чай, кусала плюшку и нервно барабанила пальцами по столу. Вдруг она сунула руку мне под нос.

– Как тебе мой новый лак для ногтей? – спросила она, шевеля пальцами, словно осьминог щупальцами. – Цвет называется «пьяная вишня».

– Опьяняет, – ответила я, мельком взглянув на лак.

Алка опять погрузилась в напряженное молчание, но вскоре не выдержала:

– Ты, кажется, говорила, что в Москве у тебя много работы?

– Ну что ты, – отозвалась я, захлопывая личное дело Динары Бадмаевой, – моя работа сейчас – доказать, что Ленка не виновна, и вернуть Костика. А газета подождет!

– Если тебе все-таки надо уехать домой, скажи, не стесняйся.

– К чему ты клонишь?

Алка выставила вперед десертную ложечку, словно копье.

– Вижу, намеков ты не понимаешь. Ладно, скажу прямо: погостила – пора и честь знать!

Я изумленно уставилась на нее:

– Алка, ты меня выгоняешь?!

Она так резко поднялась, что стул с грохотом отъехал назад.

– Нет, не выгоняю, просто надеюсь, что ты сама поймешь: твое присутствие нас стесняет! У нас семья, ребенок, свой ритм жизни. В конце концов, в квартире мало места, она не предусмотрена для длительных визитов. С Марией Николаевной ты поговорила, статью написала, больше тебя в городе ничего не держит. Со сценарием юбилея я справлюсь сама.

– Но как же мое расследование?! Я должна вытащить Ленку из тюрьмы!

Алка отмахнулась, словно от мухи:

– Ничего у тебя не получится. Неужели не понимаешь, что Алябьева уже приговорена? Ты попусту тратишь свое время. И, кстати, наше. Никита из-за твоих дурацких идей стал нервным, дела в ресторане идут из рук вон плохо, прибыль падает. Извини, но тебе лучше уехать.

Я ошеломленно молчала.

– Если поедешь в Москву на электричке, то поторопись – последняя уходит через сорок пять минут. Можно еще такси до Москвы заказать, но оно дорого стоит, да и на дорогах гололед. Только без обид, ладно? Ничего личного, – добавила она сахарным голоском.

– Конечно, Аллочка, какие тут могут быть обиды! – в тон ей ответила я. – Только уж и ты, душа моя, не обижайся, если я расскажу Никите правду про тебя.

Она театрально вытаращила глаза:

– Какую еще правду?

– Не волнуйся, не всю. Всего лишь открою ему парочку твоих грязных секретов. Может быть, не таких больших, чтобы годились для уголовного дела, но вполне достаточных для развода.

– Не мели ерунду, у меня от мужа секретов нет, – сердито ответила Алка, однако в глазах ее промелькнула тревога.

– Позволь освежить твою память. Шесть лет назад, в том самом ноябре, который для вас с супругом так памятен, ты ходила к колдунье, чтобы навести порчу на Ленку Алябьеву и приворожить к себе Никиту. Не отпирайся, у меня есть свидетель – Светка Теплякова.

Алка заметно расслабилась.

– Это и есть твой компромат? Ну, допустим, ходила, и что? Да Никита не верит в магию! Он уверен, что все экстрасенсы – мошенники, только деньги стригут, следовательно, никакого влияния на человека они оказать не могут, а уж на него – тем более.

– Ну, он может не верить в экстрасенсов, но когда узнает про приворот, наверняка у него закрадется сомнение: «По собственной ли воле я живу с моей законной женой или это результат магии?» Захочет проверить. А уж что ему там в голову взбредет, одному богу известно.

Алка пренебрежительно махнула рукой:

– Не смеши меня.

– Кстати, насчет смеха. Я обязательно расскажу Никите про лифчик, и мы от души посмеемся.

– Господи, какой еще лифчик?

– Французский. Помнишь, в выпускном классе у тебя украли новый лифчик, привязали к воздушным шарикам и забросили на дерево? Ты на Ленку тогда свалила. Так вот, оказывается, не она это была. Светка Теплякова видела, как ты сама запускала шарики. Не жалко было обновку-то? Или как там поется в песне – «для любви не названа цена»?

Алка ничего не ответила, только ухмыльнулась.

– И теннисную форму Никиты не Алябьева испортила. Это сделал Валерка Татарцев, он сам мне признался. Об этом я тоже обязательно расскажу Никите.

Алкина ухмылка стала шире.

– И еще я знаю, что это ты сдала Ленку полиции. Мне следователь Унганцев сказал. – Я блефовала, я не знала этого наверняка, но судя по Алкиному лицу, моя догадка была верной. – Теперь смотри, что получается, – подытожила я. – Алябьева – ангел чистой красоты и невинная жертва, а ты – подлая клеветница и коварная доносчица. Добавь к этому чувство вины, которое терзает Никиту, потому что его сын находится в детском доме, и ты поймешь, почему твой брак не сегодня-завтра лопнет по швам.

– Фигня какая-то. Из-за школьных шалостей не разводятся.

– Возможно. Но обижаются, уходят из дома и спят с первой попавшейся симпатичной официанткой, которая срочно беременеет, чтобы захомутать босса. В вашем ресторане есть симпатичная официантка?

Судя по Алкиному злому взгляду, была, и не одна.

– Если хочешь, чтобы у твоего мужа появился второй внебрачный ребенок и все проблемы, с ним связанные, я легко это организую. Никита еще не спит? Могу я с ним поговорить?

Алка фыркнула и, высоко подняв голову, удалилась из кухни. Я поняла, что получила карт-бланш на любые действия. По крайней мере, пара дней в запасе у меня есть.

Глава 22

Я планировала сначала наведаться в детский сад, но утром выглянула в окно и обнаружила, что буквально в трехстах метрах от Алкиного дома располагается городская больница. То есть, конечно, она всегда тут находилась, но этот факт только сейчас дошел до моего сознания. Значит, удобнее будет сначала навестить главного психиатра города Бориса Теодоровича. И хотя Никита еще не узнал, кто намеревается усыновить Костика, я не сомневалась, что это биологический отец. Других вариантов просто нет!

Однако попасть на прием к главному психиатру оказалось не так-то легко.

Для начала я столкнулась с проблемой: на плане больницы не значилась психушка! Я недоумевала: как такое может быть? Если в городе есть психи, значит, их должны где-то лечить. Но на территории больничного городка находилось всё что угодно: роддом, хирургия, терапия, детское отделение, даже часовня и морг, но только не психбольница!

Я подошла к водителю «скорой помощи», который грузил в машину какие-то коробки.

– Подскажите, пожалуйста, где здесь психиатрическая лечебница? Не могу найти.

Мужчина оторвался от своего занятия.

– Так психбольница не здесь, она за городом.

– За городом?

– Ну да, километрах в десяти, если ехать по направлению к таможне, – он махнул рукой куда-то за спину. – Знаете, где это?

– К сожалению, нет. А транспорт какой-нибудь туда ходит?

– Кажется, один автобус, но очень редко.

– Час от часу не легче! – трагически выдохнула я. – Что же мне делать? Кровь из носу надо попасть в психушку!

Глядя на мою расстроенную физиономию, водитель неожиданно предложил:

– Если хотите, могу подбросить, я как раз туда медикаменты везу.

– Ой, спасибо вам большое! – обрадовалась я и полезла в кабину.

Все-таки мир не без добрых людей, я уже не раз в этом убеждалась.

По дороге водитель проникновенно спросил:

– А вам зачем в психушку? Болеете?

Я оторопела:

– По-вашему, у меня сумасшедший вид?

– Ну, знаете, так прямо и не скажешь. Лично я после одного случая не возьмусь определить, сумасшедший предо мной человек или нет.

– Какого случая? – заинтересовалась я.

Водитель, казалось, только и ждал этого вопроса.

– А вот слушайте. Выехали мы на прошлой неделе на вызов – женщина рожает. А в смене только одна врач работала, Клара Сергеевна, пожилая уже, вот она и попросила меня подняться в квартиру, чтобы помочь отвести роженицу в машину…

Бригада приехала в хрущевку, на лестничной площадке их встретили соседи. «Где роженица?» – спросила врач. Соседи указали на закрытую квартиру. Сказали, что там живет семья: немолодой уже муж лет пятидесяти, его жена лет сорока и свекровь – совсем древняя бабка. Семья, что называется, со странностями: увлекается всякой астрологией, языческими обрядами и прочей мистикой. Впрочем, люди они безобидные, сборищ не устраивают, только муж каждое утро, будь то жара или мороз, выходит босиком в одних плавках во двор, где выливает на себя ведро холодной воды. Так вот, жена беременная, на последнем месяце, и у нее, очевидно, начались роды.

– А-а-а! – вдруг раздался истошный крик из квартиры. – Рожаю! Мамочка, больно-то как!

Кричали почему-то басом.

– Тужься, тужься! – высоко дребезжал в ответ старушечий голос. – Скоро ребеночек появится, терпи!

– У женщины болевой шок, – решила Клара Сергеевна, – надо срочно вести ее в больницу, иначе потеряет ребенка.

– Так они дверь не открывают, – ответили соседи. – Она кричит уже больше часа.

Тут женщина опять как завопит, голосом еще страшнее прежнего:

– Ох, худо мне, худо!

– Может, они ритуал сатанинский проводят? – предположил водитель. – Надо милицию вызывать и дверь взламывать.

Врач, услышав такое, принялась колотить в дверь что есть сил. Дверь открыли, на пороге стояла испуганная старушка. Отодвинув бабку в сторону, Клара Сергеевна ринулась на крики, водитель – за ней.

Перед ними предстала картина маслом. В комнате на огромной двуспальной кровати в позе роженицы лежал абсолютно голый мужик. Держась за свой плоский живот, он мощно стонал и кричал:

– Рожаю! Ох, больно мне, больно! Тяжело ребенок выходит! Крупный!

Беременной дамы нигде не наблюдалось.

– Вызывай «скорую» психиатрическую, – шепнула водителю Клара Сергеевна, – это их клиент.

Тут блуждающий взгляд мужика остановился на гостях, несколько секунд он недоуменно пялился, а потом резво вскочил на ноги, стыдливо прикрывая руками свое «хозяйство».

– Кто вы?! – в ужасе воскликнул «беременный».

– Врачи, – буркнул водитель, – на роды приехали.

– Но ведь жену еще утром в роддом увезли…

– Так мы на ваши роды приехали, – ласково сказала Клара Сергеевна, – собирайтесь, поедем в больницу.

Мужик сдернул с кровати простыню и судорожно в нее завернулся.

– Подождите, вы не так поняли. Я не рожаю. Я в принципе не могу рожать, потому что мужчина.

– А что же вы тут делали?

– Рожал. Точнее, делал вид, что рожаю. Это такой древний ритуал западных славян, понимаете? Когда жена рожает где-нибудь в укромном месте, муж должен войти в транс, имитировать роды и громкими криками привлекать к себе внимание.

– Зачем?!

– Чтобы сбить с толку злых духов и не позволить им напасть на роженицу и младенца. Вы поймите, жене сорок два года, это ее первые роды, и мы хотим, чтобы все прошло благополучно…

Выслушав эту историю, я улыбнулась:

– Интересно, помог древний славянский ритуал?

– Помог, – отозвался водитель «скорой». – Через минуту, мы еще уйти не успели, позвонила его жена и сообщила, что легко, без разрывов родила здорового мальчика. Вес – четыре килограмма семьсот граммов, действительно крупный ребенок. А вот и психбольница, приехали!

За разговорами я не заметила, как мы приблизились к трехэтажному зданию из серого кирпича, обнесенному высоким забором. Водитель высадил меня около проходной. Охранники с автоматами записали данные моего паспорта и поинтересовались:

– К кому идете?

– К главному врачу.

– Бахилы наденьте. Второй этаж.

С некоторым опасением я поднималась по лестнице. Все-таки кругом психи, мало ли что, еще выпрыгнут из-за угла. Но никто не встретился мне на пути, и, шурша бахилами, я благополучно добралась до кабинета главного врача.

На двери почему-то висела табличка «Упшинская Виолетта Борисовна». Должно быть, отец Костика получил повышение и теперь заведует каким-нибудь областным центром. Но его преемница наверняка знает, как его найти.

Постучав, я вошла в кабинет. За столом сидела женщина лет сорока пяти в белом халате. Изящная, даже миниатюрная, с великолепными вьющимися каштановыми волосами, она меньше всего походила на человека, который по роду своей профессиональной деятельности каждый день общается с психически больными людьми, возможно, даже буйными.

– Здравствуйте, я ищу Бориса Теодоровича, он раньше занимал этот пост.

– Добрый день, – отозвалась брюнетка, – теперь этот пост занимаю я, его дочь.

Я почувствовала раздражение. Развели тут семейственность! Папаша пошел на повышение, а дочурку пропихнул на свое место. Впрочем, для маленького городка это обычное явление: каким бы талантливым ни был соискатель, если у него нет протекции, хорошая должность ему не светит – все расхватано «своими» людьми.

– Мне очень нужно поговорить с вашим отцом по личному вопросу. Как я могу его найти?

– Это невозможно, папа скончался.

Я совершенно не была готова к такому повороту событий.

– И давно? – только и смогла вымолвить я.

– Четыре года назад.

Хм, значит, Ленка Алябьева не лукавила, когда говорила, что отец Костика умер. Эта смерть путает мне все карты. Какая у меня была замечательная версия, какой отличный кандидат в убийцы! Эх, теперь надо начинать все с начала.

– Примите мои соболезнования, – пробормотала я, поворачиваясь к двери.

И тут меня осенило: да ничего это не меняет! Да, папаша умер, но сводная сестрица, Виолетта Борисовна, жива-здорова. И у нее те же связи и возможности, что были у отца. И мотив остается прежним: огромная квартира в центре города уплыла на сторону, к незаконнорожденному байстрюку, а ведь могла достаться ей, Виолетте! Посадив мать за решетку и лишив ее родительских прав, можно быстренько оформить опеку над мальчиком и завладеть недвижимостью. А потом держать ребенка всю жизнь в психушке, для главного врача это не проблема.

Я резко развернулась и заявила:

– Вот что, дамочка, этот номер у вас не пройдет!

Виолетта Борисовна осталась невозмутима, только едва заметно приподняла правую бровь:

– Какой именно?

– Я знаю о ваших планах захапать недвижимость мальчика! Имейте в виду: я не позволю! Между прочим, я журналистка. Я подниму на уши всю общественность, расскажу в центральной прессе о ваших делишках и обязательно докажу, что это вы убили инспекторшу Махнач и юристку Прудникову! Рано или поздно, но вы сядете в тюрьму! А Елена Алябьева оттуда выйдет!

К моей тираде госпожа Упшинская отнеслась на удивление спокойно.

– Так-так… – задумчиво произнесла она, и я прямо-таки почувствовала, что она примеряет на меня психиатрические диагнозы, один за другим. Очевидно, ни один диагноз полностью не подходил, и Виолетта Борисовна решила продолжить врачебный осмотр.

– Присаживайтесь. – Она указала на стул. – Значит, вы утверждаете, что я убила двух человек: юриста Прудникову и инспектора… Как, говорите, вторая фамилия?

– Махнач! – выкрикнула я, продолжая стоять.

– Позвольте узнать, по какой же причине?

– Думаю, чиновницы зарвались и стали вас шантажировать.

– А чем меня можно шантажировать?

– Тем, что вы незаконно лишили родительских прав Елену Сергеевну Алябьеву.

– Кто такая Елена Сергеевна Алябьева?

Голос психиатра действовал убаюкивающе, мой пыл потихоньку начал угасать.

– Любовница вашего отца, пять лет назад она родила сына Константина.

Легкая тень набежала на лицо собеседницы.

– Да-да, припоминаю… И чем же, по вашему мнению, помешала мне Елена Сергеевна?

– Слушайте, нет смысла притворяться. Поймите же – я вас раскусила! Квартира, которую Борис Теодорович подарил сыну, вам как кость в горле. Вы любым способом решили вернуть себе недвижимость. Сначала придумали лишить Елену Алябьеву родительских прав и взять ее ребенка под опеку. Потом убили чиновниц соцзащиты и свалили преступления на Алябьеву, чтобы она на долгие годы попала в тюрьму и уж наверняка не смогла помешать вашим планам. Но у меня есть доказательства, что улики против Алябьевой сфабрикованы, и я обязательно предъявлю их следствию!

Виолетта Борисовна кивала в такт моим словам и думала о чем-то своем.

Меня вдруг пронзило: господи, да что же я творю?! Я на удивление беспечна! Зачем откровенничаю с убийцей? Ведь никто не знает, что я поехала в психиатрическую больницу. Я здесь полностью во власти главного врача. Если госпожа Упшинская захочет, то сгноит меня за решетками психушки. Сейчас войдут санитары, наденут на меня смирительную рубашку, вколют транквилизаторы – и я никогда больше не увижу белого света. Караул, спасите!

Собеседница наконец оторвалась от своих мыслей.

– Я еще раз предлагаю вам присесть, – тем же спокойным голосом сказала она, – разговор предстоит длинный.

Я послушно села.

– Хотя вы излагаете довольно бессвязно, мне удалось составить целостную картину. У моего отца действительно была любовница, которая родила сына. Теперь у нее неприятности, и вы считаете, что это я их организовала. Но уверяю вас, я не имею к этому ни малейшего отношения.

Памятуя о санитарах и смирительной рубашке, я сочла за благо промолчать.

Виолетта Борисовна между тем продолжала:

– Возможно, я разочарую вас, но о квартире, которую мой отец подарил мальчику, я слышу впервые. Теперь мне понятно, почему перед своей смертью он поспешно продал дачу, но деньги куда-то испарились, мы с матерью их не нашли. Он знал, что скоро умрет, и торопился оставить что-то ребенку. Поскольку мать мальчика решила не вписывать отца в свидетельство о рождении, официально ребенок не мог претендовать на наследство.

– Ваш отец знал, что умрет? – удивилась я.

– Да. Врачи обнаружили у него рак прямой кишки, который в девяносто процентах случаев не лечится. Ему давали максимум полгода жизни. Он умер раньше, разбился на машине, спешил на встречу с юристом. Такая вот ирония судьбы.

Я ощутила укол совести: плохо думала о человеке, который ни в чем не виноват! Более того, он оставил своему ребенку квартиру, хотя по закону имел полное право послать его ко всем чертям. И возможно, Борис Теодорович действительно намеревался перевести недвижимость в нежилой фонд, чтобы обеспечить Ленке с Костиком безбедное существование. Быть может, именно по этому вопросу он хотел поговорить с юристом, но не успел.

Я решила привлечь Виолетту Борисовну на свою сторону. Главный врач психиатрической больницы – неплохой союзник в борьбе с сильными мира сего.

– Виолетта Борисовна, ваш сводный брат Константин находится в детском доме, а его мать – в следственном изоляторе, она подозревается в совершении двух убийств. Вы – единственный близкий родственник Костика, пусть не на бумаге, но по крови…

– Можете не продолжать, – прервала собеседница, – я поняла вашу мысль. Мой ответ – «нет».

– Что – «нет»?

– Нет, я не буду помогать этой семье.

– Но почему?!

– Я всегда неодобрительно относилась к этой связи. И не одобряла я прежде всего папу. У них разница в возрасте двадцать девять лет, он ей в отцы годился! Возможно, девушка не до конца соображала, что делает, она находилась под действием антидепрессантов, но мой отец ведь должен был понимать. В конце концов, это просто профессионально не этично, она была его пациенткой. Ненависти к этой женщине я не испытываю, но и симпатию она у меня по понятной причине тоже не вызывает. Извините, разговор окончен.

Всё это было произнесено ровным, бесстрастным голосом человека, который прекрасно владеет собой и не позволит эмоциям одержать верх.

– По понятной причине? – воскликнула я. – Елена просто хотела быть счастливой, разве не так?

– Она сама не знала, чего хотела, – отозвалась Виолетта Борисовна, и впервые в ее голосе прозвучала враждебность. – Она заставила моего отца уйти из семьи. Вы не можете представить, сколько горя принесло моей матери его признание. После сорока лет брака, а они были женаты с восемнадцати лет, отец вдруг заявляет, что полюбил молоденькую пациентку, сделал ей ребенка и уходит к ней на съемную квартиру! А через месяц он вернулся, как побитая собака, потому что любовница его выгнала. Заявила, что он слишком стар для нее и что она будет искать другого мужчину. Когда она решила не вписывать его в свидетельство о рождении ребенка, отец был просто морально раздавлен! За один день он постарел на десять лет! Я знаю, он помогал ей деньгами, оплачивал съемную квартиру, покупал детское питание, втайне надеялся, что она примет его обратно. Но она вела себя как собака на сене: придерживала рядом, но к себе не подпускала. Мой отец не заслуживал такого отношения, да и мать тоже. Эта девушка сломала жизнь двум людям, так что судьба наказала ее заслуженно! Я так считаю!

Я вздохнула: быть может, Елена Алябьева, вкусив все прелести жизни матери-одиночки, позже не раз раскаялась в своем решении. Возможно, через несколько лет до нее дошло, что старый и нелюбимый муж – это все-таки лучше, чем никакой.

Основной недостаток женщин состоит в том, что они не бывают одновременно молодыми и умными. Они делают это по очереди.

Глава 23

Чтобы добраться от психбольницы до города, мне пришлось вызвать такси. Стоило удовольствие недешево, как если бы я ехала в соседний Ногинск, да и машину я прождала целую вечность.

Притоптывая на снегу, я жалела, что на мне надеты не валенки, а сапоги на тонкой подошве. В Москве покупать зимнюю обувь не имеет особого смысла, общественный транспорт ходит хорошо, не успеешь вынырнуть из метро, как подъезжает маршрутка, – ты просто не успеваешь околеть на морозе. Да и сугробов в столице мало, они быстро тают, образуя на дороге кашеобразное месиво из грязи, снега и реагентов. Натуральная кожа не выдерживает и одного сезона, скукоживается, поэтому лучше надевать сапоги из прочного кожзама, еще лучше – с резиновой пропиткой. А вот в провинции без валенок не обойтись.

– Куда едем? – спросил таксист.

Я сверилась с бумагами:

– Улица Пушкина, детский сад.

Трясясь на заднем сиденье такси, я недоумевала: садик находится в четырех автобусных остановках от Ленкиного дома. Ведь это очень неудобно – таскать ребенка через полгорода. Почему Алябьевой дали место в этом саду? После недолгих размышлений я пришла к выводу: очевидно, закон обязывает предоставить матери-одиночке место в детском саду вне очереди, но не уточняет – в каком именно. Вот Ленке и достался бросовый сад номер шестьдесят семь, куда никто не хочет идти. В том, что моя догадка верна, я вскоре убедилась.

Начать с того, что первый же павильон, который попался мне на территории детского сада, оказался заколочен. И я поняла, почему: обвалившееся крыльцо представляло реальную опасность для детей. На участке не было никаких качелей-каруселей, стояла только унылая проржавевшая лестница.

Здание сада, двухэтажное строение из кирпича, было построено как минимум шестьдесят лет назад. Напротив входа высилась горка из ледышек, очевидно, сброшенных с крыши и присыпанных песком. Дети, которых вывели на прогулку, развлекались тем, что пытались скатиться с горки, но мешал песок. Особо упорным все-таки удавалось добраться до низа ценой разорванных штанишек или варежек.

Две воспитательницы стояли поодаль и, не обращая никакого внимания на детей, что-то оживленно обсуждали. Я подошла ближе и услышала, что дамы делятся информацией о зимней распродаже в «Меге».

– Танька трусы отхватила, – тарахтела одна воспиталка, – по пятьдесят рублей, чистый хлопок, взяла сразу десять пар.

– Где же она такой большой размер нашла? – удивилась вторая. – У нее, кажется, шестидесятый?

И обе заржали, хотя, по моим прикидкам, их «пятые точки» были ничуть не меньше.

Два малыша одновременно потянулись к красивой ледышке, завязалась борьба не на жизнь, а на смерть, раздались крики – тетки даже не обернулись. Один малыш вдруг громко зарыдал и бросился к воспитательнице. Он показывал окровавленную руку, которую поранил о ледышку.

– Где твои варежки?! – зарычала тетка.

– Я забыл, – хныкал малыш, с ужасом глядя на капли крови.

– А голову ты не забыл?! – в лучших советских традициях завопила воспиталка. – Пошли к медсестре! Не дети, а дебилы! – добавила она своей товарке, та сочувственно кивнула в ответ.

Воспитательница с ребенком зашли в садик, я ринулась за ними.

– Не подскажете, где кабинет заведующей?

Тетка неприветливо на меня зыркнула, ткнула рукой в дверь и сказала:

– Марина Георгиевна раньше одиннадцати не приходит.

Я взглянула на часы: было десять минут первого. Может, чиновница заболела и сегодня вообще не придет? Пока я раздумывала, подождать ли ее в теплом помещении или выйти на улицу, в коридоре появилась женщина в норковой шубе. На вид ей было около сорока пяти лет, крашеная блондинка, с тщательным макияжем, волосы уложены в пышную прическу.

– Вы ко мне? – спросила она.

Говорила Марина Георгиевна тихим голосом и, несмотря на марафет, была похожа на полудохлую мышь, вторые сутки зажатую в мышеловке.

– Подождите минуту, я вас позову, – прошелестела заведующая и скрылась в кабинете, на ходу расстегивая шубку.

Кстати, насчет норковых шуб. Обратили внимание, как много сейчас женщин щеголяет в натуральных мехах? Да не в цигейке какой-нибудь, а в дорогой норочке, лисичке, песце! При социализме это была такая редкость! Увидеть норку в метро было практически невозможно, а сегодня – пожалуйста, в каждом вагоне обязательно найдется три-четыре норковых манто. И если поинтересуетесь, каков род занятий этих дам, то в ответ вам назовут тривиальные профессии: врач, учитель, бухгалтер… И те же самые врачихи в норке будут с пеной у рта доказывать, что при социализме им жилось куда как лучше, были стабильность и порядок, а сейчас всё ужас как плохо, маленькие зарплаты и неопределенность… Я лично таким дамам в норке не верю!

Вот и госпожа Бизенкова, узнав, что я хочу определить своего ребенка в детский сад, сразу начала причитать:

– Ох, сейчас так непросто устроить ребенка в садик, не то что раньше! Мест мало, сады закрываются, группы переполнены…

– Но что же делать? – Я изобразила отчаяние.

– Чтобы получить путевку в сад, вам надо обратиться в отдел дошкольного образования. А я путевки не выдаю, у меня нет таких полномочий.

– Я туда уже обращалась, мне сказали, что очередь расписана на три года вперед. Плюс половина – это льготные категории: многодетные, матери-одиночки и прочие, им места дадут в первую очередь. А мы с мужем месяц назад вернулись из Франции, где работали десять лет. Мы просто физически не могли встать на очередь, понимаете?

Услышав про Францию, заведующая оживилась. У нее загорелись глаза, это была уже не полудохлая мышь, а шустрая крыса, углядевшая поблизости огромный кусок краковской колбасы. До этого момента она не предложила мне стул, а теперь сказала:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Я заливалась соловьем:

– Мы наняли ребенку няню, замечательную женщину, бывшую воспитательницу, но весной все-таки хотим отдать его в сад. Психологи говорят, что ребенку с трех лет надо общаться с ровесниками, социализироваться в обществе. Вы как считаете?

Любой здравомыслящий человек ответит, что трехлетнему ребенку лучше находиться в семье, рядом с любящими родителями. А детский сад – это зло и вынужденная необходимость. Ненормально, когда треть суток ребенок проводит в компании с чужими тетками и малознакомыми детьми, каждый из которых тоскует по своей маме. Что же касается пресловутой социализации, то, чтобы научиться общению со сверстниками, достаточно гулять на детской площадке, два раза в неделю посещать какой-нибудь кружок, а в шесть лет записаться на курсы подготовки к школе.

– Что вы, ребенку обязательно нужно ходить в сад, – уверенно заявила Бизенкова, – но только в хороший!

– Мы слышали, что ваш сад – лучший в городе, – беззастенчиво соврала я, – хотим только сюда.

Заведующая развела руками:

– Свободных мест нет. Сами понимаете, мы бюджетная организация, и количество мест определяется государством…

– Но что же делать? Ведь должен быть какой-то выход!

Бизенкова загадочно помолчала, скосив глаза в сторону, а потом внезапно, будто эта мысль только что пришла ей в голову, сказала:

– Я могла бы похлопотать за вас в дошкольном отделе. Знаете, для некоторых родителей, которые вносят ощутимый вклад в фонд сада, делают исключение, дают место вне очереди.

– Вклад в фонд сада?

– Ну да, – кивнула Марина Георгиевна, пристально следя за моей реакцией. – Как вы знаете, сады сейчас постепенно переводят на самофинансирование. Покупка хозяйственных и письменных принадлежностей уже давно осуществляется за счет родителей. Мебель в группу, игрушки, ковры, шторы тоже покупаются их силами. Скоро ремонт сада полностью ляжет на родительские плечи.

Кажется, я догадывалась, куда клонит заведующая.

– А кто не будет платить? Не у всех же есть такая возможность?

– Платить будут все, – отрезала блондинка. Она полезла в ящик стола и вытащила оттуда листок бумаги. – Вот такую квитанцию с реквизитами сада получает каждый родитель. Ему предлагается добровольно – я подчеркиваю: абсолютно добровольно – заплатить в фонд сада любую сумму, какую он посчитает нужной. И от результата оплаты зависит, в какую группу попадет ребенок, какие занятия с ним будут проводить, будет ли к нему применен индивидуальный подход в воспитании. Вы меня понимаете?

Я прекрасно понимала. Я не знала, что госпожа Бизенкова подразумевает под «индивидуальным подходом в воспитании», но альтернативу я только что наблюдала во дворе. Однако весьма сомневаюсь, что грубые, равнодушные воспиталки вдруг превратятся в заботливых Мэри Поппинс, даже если зарплата у них будет миллион рублей в месяц. И еще меня волновал вопрос: что ждет родителей, которые откажутся платить? Подозреваю, один из вариантов такой: опека заберет у них ребенка, как забрала детей у Елены Алябьевой и Анны Корягиной. Дорожка-то протоптана…

– Возьмите квитанцию, – со значением сказала Марина Георгиевна.

– Спасибо! – Я прижала бумажку к груди так бережно, будто это был древнегреческий манускрипт с потерянной трагедией Эсхила. – Мы с мужем завтра же внесем деньги. Пятидесяти тысяч будет достаточно?

Бизенкова с достоинством кивнула.

Я поднялась со стула.

– Один момент, – остановила меня заведующая. – Знаете, бухгалтерия часто путает расчетные счета, наши деньги постоянно уходят в другие образовательные учреждения. Один папа внес на счет сада сто тысяч рублей для ремонта актового зала, а деньги каким-то загадочным образом попали на счет школы. Пока мы спохватились, школа уже успела их потратить. Поэтому лучше несите деньги мне, я лично проконтролирую, чтобы они дошли до назначения.

– Да-да, безусловно, так будет надежнее, – заулыбалась я, прямо-таки сочась сахарным сиропом.

В ответ заведующая коротко осклабилась.

Так вот как это делается! Оказывается, всё просто, говоришь: «Это в фонд садика» – и протягиваешь конверт с купюрами. И плевать, что стены в саду останутся обшарпанными, в группах нет игрушек, а павильоны на участках разваливаются. Зато твой ребенок получит вожделенную путевку в сад. И всё выглядит чинно-благородно, мы же приличные люди, мило улыбаемся друг другу, и нет никакого повода вспоминать Уголовный кодекс.

Признаюсь, что я дожила до тридцати пяти лет, а никогда не давала взятку. В России это нечто невообразимое! Всего в жизни я добивалась сама: сама поступила в университет, сама сдавала экзамены, сама устраивалась на работу. К счастью, никогда серьезно не болела, бог миловал от российских больниц, там без взятки есть только один путь – на тот свет. Хотя кто знает, если бы я поднесла кому-нибудь вовремя «барашка в бумажке», как на Руси еще в восемнадцатом веке эвфемистически называли взятку, может, и работа у меня была бы получше, да и вообще жизнь сложилась бы удачнее?

Ой, нет, вру, был у меня в жизни эпизод, который юрист охарактеризовал бы как «попытка дачи взятки должностному лицу». История вышла комическая.

Я тогда училась в университете, жила в общежитии на проспекте Вернадского. Комнаты в общаге были разные: на три человека или на двоих. Понятно, что все хотели попасть в «двушку», чтобы жить в относительном комфорте. Еще большее везение – поселиться с «мертвой душой». «Мертвая душа» – это студент, который только зарегистрирован в общежитии, фактически же обитает у родственников или снимает квартиру. Если у тебя в соседях «мертвые души», то комната на все пять лет обучения оказывается в твоем полном распоряжении.

Распределением студентов по комнатам занималась паспортистка Лариса Петровна. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, я помню, как она выглядела: дородная дама лет пятидесяти, всегда в строгом костюме и с высокой «халой» на голове.

Теоретически студенты должны были распределяться по комнатам случайным образом, фактически же получалось, что выходцы с Кавказа постоянно селились с «мертвыми душами». Я искренне недоумевала: почему так выходит? И тоже страстно хотела получить в соседки «мертвую душу».

Фатима, которая приехала в Москву из Владикавказа, училась на историческом факультете и, кстати, жила в комнате одна, посоветовала мне:

– Дай взятку Ларисе Петровне.

– Как?! – ужаснулась я. – Ведь это неприлично! Да она и не возьмет!

– Еще как возьмет, – улыбнулась Фатима.

– Это же статья Уголовного кодекса!

– О чем ты? Это просто знак внимания. Ну, не хочешь давать деньги, подари подарок. Возможно, это тоже прокатит. У меня лично прокатило.

– Какой подарок? – заинтересовалась я.

Все-таки подарок – это не взятка, это я смогу.

– Да любой, только дорогой. Я дарила столовый сервиз, английский, на двенадцать персон. Коньяк еще можно, хороший, двадцатилетней выдержки.

– А сколько он стоит?

Фатима назвала сумму, в три раза превышающую мою стипендию.

– А что-нибудь подешевле нельзя?

– Ну, если у тебя совсем нет денег, то подари набор: бутылка шампанского, коробка конфет и фрукты. Упакуй все это красиво в корзиночку с целлофаном, сверху повяжи бант. Когда будешь дарить, вскользь пожалуйся на шум, скажи, что привыкла дома жить одна в комнате, а здесь не высыпаешься. Только прямо не проси «мертвую душу», Лариса Петровна сама догадается.

Поблагодарив за науку, я отправилась в магазин. Подарок, кстати, вышел не дешевым, половину стипендии я в него вбухала.

В паспортном столе, к счастью, не было очереди, Лариса Петровна сидела и заполняла какие-то бумаги. Запинаясь от волнения, я жаловалась на тяготы жизни в многонаселенной комнате, паспортистка понимающе кивала. Потом я вытащила корзинку:

– Вот, возьмите, пожалуйста, от чистого сердца!

– Нет-нет, что вы! – замахала руками Лариса Петровна. – Зачем? Я не возьму!

Она была так искренне возмущена, даже оскорблена самой мыслью, что кто-то может предложить ей взятку, что я мгновенно загорелась от стыда. Замарала порядочного человека взяткой! Нет мне прощения!

Я поспешно убрала подарок обратно в пакет и пробормотала:

– Извините, не хотела вас обидеть.

Выражение лица Ларисы Петровны я не забуду никогда! Долгим взглядом она проследила за корзинкой, потом подняла глаза на меня. Во взгляде у нее читалось бешенство. До меня дошло, что я совершила роковую, непоправимую ошибку…

Услышав эту историю, Фатима долго смеялась, а потом подытожила:

– Люська, ты идиотка! Надо было просто оставить подарок на столе и уйти. Теперь до конца учебы будешь жить в комнате, битком набитой народом.

Ее пророчество сбылось. Во всем общежитии нашлась одна-единственная комната на четыре места, туда меня и поселили. В соседки мне достались три девушки, одна была родом из Арзамаса, вторая – из Улан-Удэ, третья – из Ейска. Девушки оказались домовитые, культурная жизнь столицы их совсем не интересовала, все выходные они безвылазно сидели в комнате. Вчетвером мы распили злосчастную бутылку шампанского и съели конфеты.

Так что нет, взятку мне давать нельзя, эффект может оказаться прямо противоположный!

Глава 24

Выйдя из кабинета заведующей, я запоздало вспомнила, что так и не поговорила насчет Елены Алябьевой. Впрочем, мои вопросы выглядели бы подозрительно. Что общего может быть у обеспеченной дамы, только что вернувшейся из Франции, и нищей матери-одиночки? Поэтому прояснить ситуацию я решила у воспитательницы старшей группы, которую посещал Костик.

Из кухни доносились аппетитные запахи, они мгновенно перенесли меня в мое детство. Помню безумной вкусноты печенку в подливе, которую давали в детском саду. Никогда и нигде позже она не казалась мне такой вкусной, была то слишком жесткой, то недожаренной, то жилистой. Что это – талант повара или волшебная иллюзия раннего детства, которая даже такую гадость, как печенка, превращает в полнейший восторг?

– Где мне найти Ирину Анатольевну Евдокимову? – спросила я у поварихи.

Повариха замешкалась на пару секунд.

– Ирку, что ли? Второй этаж, третья группа.

Я поднялась по лестнице, прошла через раздевалку, заставленную детскими шкафчиками, и оказалась в группе. Перед моим взором предстала прелестная картина: дети в пижамах резвились в коридоре. Кто-то бросался гренками, очевидно, оставшимися после обеда, кто-то пытался выловить рыб из аквариума. Я отобрала у бойкого малыша в коротких штанишках бутылку «Фейри», которую он уже приготовился вылить в чайник с кипяченой водой, и громко спросила:

– Дети, а где Ирина Анатольевна? Где ваша воспитательница?

– Она кулит, – ответил мальчишка в пижаме с машинками, оторвавшись от гренок.

– Кулит? А, поняла – курит! Где?

– На улице. Она всегда там кулит.

– Вы что же, совсем одни?

Малыш кивнул.

– А где ваша няня?

– Она уволилась. Шалава, – добавил он и захихикал.

– Она не шалава, – серьезно возразила худенькая девочка с косичками, – она сука.

– Нет, шалава!

– Нет, сука!

– Господи, – ужаснулась я, – это кто же такими словами няню называл?

– Илина Анатольевна.

Каждый родитель знает, что при ребенке надо держать язык за зубами. Вскользь оброненное тобой неосторожное слово станет достоянием общественности, причем в самое неподходящее для этого время.

Гаишник останавливает машину. Водитель протягивает стражу порядка права, а маленький мальчик на заднем сиденье громко и с энтузиазмом интересуется:

– Папа, а где козлы? Ты же сказал: «Сейчас цирк с козлами начнется!»

Это не анекдот, это реальный случай, произошедший с моим знакомым. Договориться с гаишником не удалось, он уперся рогом («как натуральный козел», – прокомментировал приятель) и за мелкое нарушение лишил болтливого папашу прав на полгода.

Судя по всему, воспитательница Евдокимова не особо стеснялась в выражениях при детях. И чрезмерной заботливостью она тоже не страдала. Оставить пятилетних любознательных малышей без присмотра – для этого надо не иметь либо совести, либо мозгов, либо того и другого одновременно. Начать с того, что дети могут подавиться гренками, упасть в аквариум или выпить средство для чистки туалета. Это только то, что я могу сейчас предположить навскидку, а детская фантазия не знает границ.

– Куда выползли, маленькие ублюдки! – вдруг раздался истошный крик. – А ну, марш в кровати!

В дверном проеме стояла та самая воспитательница, которая на улице орала на поранившегося мальчика. Выражение лица у нее было зверское. С такой рожей лучше всего работать охранницей в концлагере, там она смотрелась бы гармонично.

Испуганные дети пулей метнулись в спальню. Один мальчик – тот, который выучил в саду слово «шалава», – остался стоять.

– А тебе что, особое приглашение требуется? – рявкнула бабища.

Мальчик почему-то бросился к комоду с игрушками, привычным движением выдвинул нижний ящик, в нем обнаружился детский матрасик, подушка и одеяло. Он нырнул в импровизированную кроватку и с головой накрылся одеялом.

Расширенными глазами я наблюдала за происходящим. Почему ребенок спит в ящике? Как такое вообще возможно в цивилизованной стране? Куда смотрит уполномоченный по правам ребенка?!

– Еще раз увижу, что шляешься по группе, я тебя, гаденыш, так отпиз…

Заметив меня, Евдокимова осеклась. Она не знала, стоит ли меня опасаться. Вдруг я чья-то мамаша? Или пришла с проверкой из отдела дошкольного образования? Просканировав мое лицо, баба по каким-то признакам определила, что опасности я не представляю.

– Что вы тут делаете? – неприязненно спросила она.

Идея пришла сама собой.

– Узнала, что у вас свободно место няни, хочу сюда устроиться.

Воспиталка перестала со мной церемониться. Расставив жирные ляжки, она опустилась на детский стульчик, который жалобно под ней заскрипел, и поинтересовалась:

– А сейчас где работаешь?

Я изобразила смущение:

– То там, то сям… Не удается нигде подолгу задержаться.

– Зашибаешь, что ли? – Бабища выразительно щелкнула по мощной шее.

Я интуитивно почувствовала, какой ответ требуется, чтобы Ирина Анатольевна признала меня своей.

– Уже нет. Раньше пила сильно, потом закодировалась, полгода как не употребляю. Мне просто с работой не везет…

– Да ладно, не сцы, – покровительственно сказала Евдокимова, – я тоже раньше черт-те где работала, в ларьке сигаретами торговала, затем устроилась в винно-водочный магазин продавцом. Потом я оттуда ушла, на меня огромную недостачу хотели повесить. Но фиг они что с меня получат, не на ту напали!

– А здесь вы как оказались?

Ирина Анатольевна воровато стрельнула глазами из стороны в сторону, из чего я сделала вывод, что сейчас она соврет.

– Да так же, как ты – пришла по объявлению. Сначала устроилась няней, потом доросла до воспитателя.

То, что передо мной сидит необразованное быдло, было видно за километр, но я решила подольститься к бабе:

– Наверное, у вас высшее образование? Ох, как я вам завидую, я сама так и не смогла поступить в техникум!

Евдокимова польщенно заулыбалась:

– Вот еще, мы университетов не кончали. Я тебе так скажу: от образования один только вред. Чтобы работать в детском саду, много ума не требуется. Тут главное правило: не рви жопу на британский флаг. Спиногрызов много, а я у себя одна, если каждому сопли вытирать, руки отвалятся. Про разумный эгоизм слыхала?

Я-то слышала. Вот только не думаю, что госпожа Евдокимова имеет в виду философско-этическое направление, отраженное в трудах Спинозы, Гельвеция и в романе Чернышевского «Что делать?». Скорее, ее мировоззренческую позицию характеризует тюремная поговорка: «Мы работы не боимся, но работать не пойдем!»

Воспиталка продолжала откровенничать:

– Не, ну если по чесноку, то в магазине денег, конечно, на круг выходило больше. Но здесь свои плюсы. Во-первых, – она принялась загибать толстые пальцы, – бесплатная жрачка для всей семьи, я еду практически не покупаю, отсюда тащу. Во-вторых, подарки ко всем праздникам, да не какая-нибудь ерунда типа полотенец, я вот лично французские духи заказываю, родители дарят как миленькие.

И опять же – почет и уважение. В магазине хозяин звал меня Иркой да норовил в подсобке раком поставить, а здесь я – Ирина Анатольевна, родители каждый день на поклон приходят, заискивающе смотрят. Чувствуешь разницу?

Я кивнула.

– Но самое главное – должность не напряжная. Я еще когда няней работала, поражалась: да воспитателю ни хрена делать не надо! Не работа, а сплошной санаторий! Утром пришла, протрындела с нянькой за жизнь – уже завтрак. Поела, жопу почесала – тут время прогулки подошло. Дети, ясное дело, гуляют, а ты отдыхаешь. Потом обед. Нажралась от пуза – и домой! Вторая смена еще лучше – пришла, когда дети спят, отметилась, потом можешь вообще до конца тихого часа уйти домой или там в парикмахерскую. Дети встали, пополдничала с ними – и выходим на улицу. Ту т уже их родители разбирают. Не понимаю, и чего Ольга Ивановна так уставала, прямо с ног в конце дня валилась. Прикидывалась, наверное, цену себе набивала.

– Кто такая Ольга Ивановна? – спросила я.

– Да воспитательница, которая до меня работала. Корчила из себя образованную.

– Где же она теперь?

– А, – махнула рукой Евдокимова, – в другой сад ушла. Просто она не умела себя поставить. Я, например, себя уважаю и перерабатывать не собираюсь. В пятницу у меня – короткий день. Я требую, чтобы детей забрали до половины пятого. Мне что, до ночи с этими выблядками торчать?!

Я прикинулась наивной дурочкой:

– А кто не сможет забрать? Ведь многие родители работают до семи часов.

– Если не смогут, тогда пусть сидят на больничном. Я тебя потом научу, как сделать, чтобы ребенок заболел воспалением легких.

В садике было сильно натоплено. То ли от духоты, то ли от омерзения меня начало подташнивать.

Я кивнула на комод:

– А почему мальчик спит в ящике? Кроватей не хватает?

– Кроватей полно. Просто он будит других детей, и они расползаются по группе, как тараканы. Не буду же я все время с ними сидеть, у меня и своих дел хватает! Может, пойдем на улицу, покурим?

– Ой, нет, я не курю, бросила. Меня после сигареты выпить тянет, – доверительно сообщила я.

Уверенная, что мне удалось установить с Евдокимовой эмоциональный контакт, я перешла к главному:

– Скажите, а Костик Алябьев где спит?

Бабенция напряглась.

– Кто?

– Ну, Костик Алябьев. Он вроде в этой группе? Мы с его мамой в одном классе учились. Я встретила ее месяца два назад, еще перед Новым годом, мы разговорились. Она меня, кстати, и натолкнула на мысль пойти работать нянечкой в детский сад.

– Костик Алябьев перешел в другой сад, – механическим голосом выдавила из себя Ирина Анатольевна.

– Почему?

– Без понятия.

Было ясно, что откровенничать она не собирается.

– Хороший хоть сад? – спросила я.

– Ага, хороший, с бассейном, – ухмыльнулась воспиталка.

Я удивилась: почему она скрывает, что ребенка забрала опека? Что-то я сомневаюсь, чтобы такая болтливая баба без уважительной причины отказалась почесать языком. Не иначе как у Евдокимовой рыльце в пушку. Впрочем, после всего, что я увидела в саду, меня это совсем не удивляет.

Глава 25

Я спустилась на первый этаж, прошла мимо кухни и уже собиралась выйти на улицу, как вдруг услышала за спиной шепот:

– Эй, женщина! Идите сюда!

Я обернулась и увидела даму в медицинском халате, очевидно, детсадовскую медсестру. Женщина выразительно таращила глаза и делала пасы рукой.

– Вы меня? – удивилась я.

– Тише, умоляю, – зашептала медсестра, – зайдите в кабинет, я хочу с вами поговорить.

Я юркнула в дверь и оказалась в небольшой комнате, заставленной стеллажами. На стене висела таблица с картинками для проверки зрения у детей, в углу стояли железные весы. Дама в белом халате не сводила с меня пристального взгляда.

– Вы зачем сюда пришли? – прямо спросила она.

– Узнать насчет вакансии няни, – по инерции соврала я.

– А заведующей вы сказали, что хотите устроить в сад своего ребенка, я сама слышала!

Черт, меня, кажется, вычислили!

– Ну, вообще-то… видите ли… – Я искала подходящую версию, но ничего путного в голову не приходило.

– Не надо ничего объяснять, я всё прекрасно понимаю. Конспирация? Не хотите афишировать, что вы из полиции, да?

– Не совсем из полиции, но я веду расследование.

– Вы частный детектив?

– Я адвокат.

Я почти не покривила душой. В конце концов, я пытаюсь доказать, что Ленка Алябьева невиновна.

– А я сразу догадалась! – обрадовалась собеседница. – Мне надо вам кое-что рассказать. В саду творятся страшные вещи.

– Это я уже поняла.

– Заведующая Бизенкова…

Договорить медсестра не успела, за дверью послышался стук каблуков, и она застыла с открытым ртом. Когда шаги стихли, дама метнулась к столу и принялась что-то быстро писать.

– Я не могу тут говорить, нас могут подслушать, пожалуйста, приходите ко мне домой, вот адрес.

Сунув клочок бумаги, медсестра вытолкнула меня за дверь.

– Не сомневайтесь, мамаша, все профилактические прививки мы в саду делаем! – громко сказала она и добавила шепотом: – Приходите в пять часов, буду очень ждать!

Я догадывалась, о чем хочет рассказать медсестра: что заведующая детским садом Бизенкова помогает отделу опеки и попечительства отбирать детей у нормальных матерей. Собственно, это я и сама уже знала. В том, чтобы забрать у Анны Корягиной дочь Свету, был заинтересован скорей всего родной отец девочки. Что же касается Елены Алябьевой, пока до конца не ясно, кому понадобилось лишать ее родительских прав. Возможно, свидетельские показания медсестры помогут это прояснить.

Я посмотрела на часы: была половина второго. До пяти часов еще уйма времени, чем бы заняться? Дел по горло: надо наведаться к Динаре Бадмаевой, у которой опека забрала дочь Полину, побеседовать с Александром Корягиным, отцом Светочки… Кстати, Руслан Супроткин обещал раздобыть его координаты.

Я позвонила капитану.

– Нашел адреса, которые я просила?

– Еще вчера отправил их тебе на электронную почту, – отозвался Руслан. – Ты что, не получала письмо?

– Я уже пару дней не смотрела почту.

– Ну так посмотри сейчас.

– Как?! Я стою на улице!

– Но ведь мобильник у тебя с собой, выйди в Интернет и прочитай письмо, какая проблема.

– Проблема в том, что я еще из того поколения, чей первый компьютер был слабее нынешних телефонов. Я плохо разбираюсь в технике, а телефон использую только для звонков, понимаешь?

Капитан секунду помолчал, потом воскликнул:

– Люся, ты молодая женщина, образованный человек, журналистка, можно сказать, элита нации – и не умеешь читать почту с мобильника?!

– Да, не умею. У меня не было такой необходимости, всегда под рукой был компьютер. Может, отправишь адреса эсэмэской? Или продиктуешь?

– Извини, не сейчас, я занят. Кстати, а кто эти люди? – как бы между прочим спросил Руслан.

– Мои бывшие одноклассники, – быстро соврала я. – Ты же знаешь, скоро юбилей моей классной руководительницы, староста класса Алка Безруких попросила меня написать статью, кстати, я живу у нее в квартире, ну и заодно собираю всех на встречу.

– Ну-ну, – сказал капитан и отключился.

А я подумала: действительно, чего я робею перед техникой? Любой первоклашка нынче лихо обращается с мобильниками, неужели я глупее?

Укрывшись от снега под козырьком, я стояла на крыльце садика и копалась в телефоне. Без привычной компьютерной клавиатуры и «мыши» дело продвигалось медленно… Ага, получилось, наконец! Вот они, адреса! Я вытащила ручку и переписала названия улиц и домов в блокнот. По старинке оно все-таки надежнее!

В этот момент из садика вышла пожилая женщина в каракулевой шубе. Рядом с ней шел мальчик – тот самый, который спал в комоде. Мальчишка тоже меня узнал и задорно улыбнулся.

– Извините, – обратилась я к женщине, скорей всего, это была бабушка мальчика, – это не мое дело, но я не могу молчать! Что хотите со мной делайте, но я выскажусь!

Пожилая дама настороженно застыла на месте.

– Ваш внук ведь ходит в группу к Ирине Анатольевне Евдокимовой?

Бабушка нахмурилась и кивнула.

– Так вот, – продолжала я, – воспитатель Евдокимова, если, конечно, ее можно назвать воспитателем, подвергает жизни детей реальной опасности. Она уходит курить на улицу и оставляет малышей одних в группе. А в тихий час она вообще сваливает из сада! Кто знает, что придет детям в голову в отсутствии взрослых?

Пожилая дама стала мрачнее тучи.

А я не могла остановиться:

– Если честно, для меня это нонсенс – курящая воспитательница! Я ходила в обычный советский садик, и чтобы от воспитательницы за версту воняло табаком – да это в страшном сне никому не могло привидеться! Между прочим, Евдокимова еще и матом ругается как сапожник. И я лично не удивлюсь, если узнаю, что она также закладывает за воротник, вид у нее соответствующий. Собственно, она и не скрывает, что работала продавцом в магазине. Вы в курсе, что у нее нет педагогического образования?

Бабушка горестно кивнула, но промолчала.

– Мое мнение: эту особу нельзя подпускать к детям на пушечный выстрел! В садике детей должны окружать добрые, светлые люди. Конечно, быдла вокруг хватает, когда ребята вырастут, они с ним обязательно столкнутся. Но тогда они станут постарше и психика у них будет покрепче! А сейчас они полностью беззащитны перед мерзавкой! Слышали бы вы, какими словами Евдокимова их поносит, у меня, взрослого человека, уши свернулись в трубочку! А у детей в этом возрасте формируется самооценка и мировоззрение, нельзя, чтобы они думали, будто оскорбления, мерзость и пошлость – это норма жизни. Вы меня понимаете?

– Ох! – испустила горестный вздох бабушка, крепко прижимая к себе внука. – Подпишусь под каждым вашим словом! Я уже и так забираю Феденьку пораньше, когда есть возможность, не всегда, к сожалению, получается, я ведь работаю. Стараюсь, чтобы он как можно меньше общался с поломойкой.

– Поломойкой?

– Ну да, так мы прозвали Евдокимову.

– Кто это «мы»?

– Группа родителей, которые были против того, чтобы ее поставили воспитателем.

Я поразилась, насколько Евдокимовой подходит это прозвище. Нет, поймите меня правильно, я ни в коем случае не умаляю труд уборщиц, это тяжелая и достойная работа. И знаете ли, уборщица уборщице рознь. Когда я осталась без крыши надо головой, именно уборщица Галина Егоровна приютила меня в своей коммуналке. Абсолютно простая женщина, по уровню интеллекта она даст сто очков вперед нынешнему министру образования. Мы дружим до сих пор.[4] Так что есть уборщицы, а есть поломойки – необразованные хамки, такие, как Евдокимова.

– Как вообще получилось, что это убожество занимает должность воспитателя? – спросила я.

Пожилая дама бросила опасливый взгляд на окна и сказала:

– Давайте отойдем подальше, здесь нас могут услышать.

Мы свернули за угол здания. Маленький Федя развлекался тем, что сбивал лопаткой снег с кустов, а его бабушка тем временем рассказывала:

– Как-то стремительно все произошло. Сначала Евдокимова была няней. Я уже тогда видела, что это злая тетка, что она ненавидит детей, но она, слава богу, редко появлялась в саду. С утра придет, завтрак подаст – и поминай как звали. Потом из группы одновременно уволились две воспитательницы. Одна – молоденькая девушка – ушла в декрет, а вторая – Ольга Ивановна, педагог от бога, с большим стажем, – ее, что называется, «ушли». Заведующая вынудила ее уволиться, потому что она отказывалась вести платные занятия. Ну, вернее, брать деньги за занятия, которые и так положены по образовательной программе. А поломойка, знаете, не гнушается! Как только стала воспитателем, придумала вести кружок «Веселый карандаш». Буду, говорит, учить детей держать в руках карандаш. Вообще-то это основная задача сада – научить ребенка держать в руке карандаш, рисовать, писать буквы. Но суть в том, что кружок не бесплатный, двести рубликов стоит. Вроде мелочь, но если учесть, что в группе двадцать пять детей и платим мы фактически «за воздух», то…

Я вернула бабушку в русло беседы:

– Так как же все-таки поломойка стала воспитательницей?

– А очень просто. Представьте ситуацию: в группе нет ни одного воспитателя, работает только няня Евдокимова. Проходит месяц, другой, третий – а заведующая Бизенкова и не чешется искать персонал. Дети одичали, никаких занятий с ними не проводят, они толком даже поесть не успевают! И вот, когда терпение родителей уже на пределе, Бизенкова на собрании заявляет: отныне Евдокимова переводится в воспитатели, а ей в помощники возьмут няню.

– И все родители так сразу обрадовались? – скептически вопросила я.

– Нет, конечно. Люди же не слепые, видят, что представляет собой поломойка. Елена Алябьева, мама Костика Алябьева, возмущалась больше всех. Ходила к заведующей, убеждала ее повнимательнее присмотреться к Евдокимовой, посидеть на ее занятиях, убедиться, что она педагогически беспомощна, но все без толку. Заведующая уперлась: либо Евдокимова, либо никто. Тогда Елена написала жалобу в отдел дошкольного образования, собрала подписи нескольких родителей, но не успела ее подать.

– А что случилось? – спросила я, хотя знала ответ.

– Заведующая натравила на Елену отдел опеки и попечительства и отобрала сына. Говорят, ее в одну секунду лишили родительских прав. Все недовольные мгновенно заткнулись, против поломойки никто больше не выступает.

Так вот в чем дело! Инициатива лишить Ленку родительских прав исходила от заведующей садом. Квартира, которая записана на Костика, тут ни при чем.

– Наша жизнь превратилась в кошмар, – делилась бабушка. – Вы не поверите, я, убежденная атеистка, член коммунистической партии с тысяча девятьсот семьдесят третьего года, купила икону Богоматери и каждый день на нее молюсь! Прошу, чтобы мы спокойно доходили в этот сад до мая, потом нам обещали место в другом саду. Я буквально считаю часы, когда мы отсюда уйдем! – Из ее глаз покатились слезы. – А еще моя дочь сдуру подписала договор с «Доверием», теперь не знаем, как от них отвязаться. Не сегодня-завтра и у нас могут отнять ребенка, под домокловым мечом ходим!

Услышав знакомое название, я вскинулась:

– Вы о «Доверии ради жизни»? О психологическом центре?

– Никакой это не психологический центр, это ловушка.

– Ловушка?

– Нас обманом вынудили признать себя…

Пожилая дама вдруг осеклась, схватила внука за руку и вприпрыжку помчалась к калитке.

Я оглянулась. Из-за угла высовывалась злобная физиономия Евдокимовой. Как давно поломойка тут ошивается и много ли ей удалось подслушать, я не знала.

Глава 26

Слова бабушки Феди не давали мне покоя. Какая ловушка может быть в психологическом центре «Доверие ради жизни»? Порывшись в папке с бумагами, я достала заявление Ленки Алябьевой в этот центр.

На фирменном бланке ГБУ СО МО «ЭСРЦН „Доверие ради жизни“» было напечатано: «Прошу оказать мне (моей семье) помощь в социальной реабилитации в связи со сложившейся трудной жизненной ситуацией». На чистой строке Ленкиной рукой приписано: «Прошу провести логопедические занятия с моим сыном».

Я недоумевала: что такого опасного в логопеде? И как расшифровывается устрашающая аббревиатура ОУСС ГБУ СО МО ЭСРЦН? Возможно, именно в этом заключена отгадка?

Я решила изменить свои планы и, вместо того чтобы поехать к Динаре Бадмаевой, отправилась в «Доверие». Тем более что идти далеко не пришлось, я только перешла улицу Ленина и прямо за универсамом «Дикси» обнаружила нужный дом.

– Как мне найти психолога Заболотную? – спросила я у старушки на проходной.

– Где-то здесь пробегала. Посмотрите в пятом кабинете.

Я понятия не имела, как выглядит Арина Викторовна, к счастью, в пятом кабинете сидела только одна женщина.

– Арина Викторовна?

Дама кивнула.

– Я к вам.

Сначала мне показалось, что Заболотной около сорока лет, но когда она встала из-за стола и заговорила, я поняла, что ей вряд ли больше тридцати. Просто психолог была очень полной, а полнота прибавляет возраст.

– Вы на прием? На три часа? А где ребенок? Учтите, я не консультирую бесплатно.

Понятно, в рабочее время дама подрабатывает частными консультациями.

– Я не на консультацию. По крайней мере, не сегодня. Впрочем, скоро мне, вероятно, понадобятся услуги психолога.

Мне удалось заинтересовать Арину Викторовну.

– А в чем дело?

– Видите ли, я – мама… – начала я и замолкла, поскольку совершенно не представляла, как вырулить разговор на характеристику, которую Заболотная дала Костику Алябьеву.

– Так-так, – профессионально ободряющим тоном сказала Арина Викторовна, – продолжайте.

– Моя дочь ходит в шестьдесят седьмой сад, в старшую группу…

Снова повисла пауза, которая ничуть не смутила психолога:

– Так…

Поколебавшись секунду, я решила действовать по возможности прямо:

– В общем, ко мне попала эта бумага. Это ведь ваша подпись?

Я протянула Арине Викторовне ксерокопию психологического портрета Костика Алябьева.

– Откуда это у вас? – удивилась Заболотная.

– От заведующей садом, я в хороших отношениях с Мариной Георгиевной. Видите ли, я как мать очень обеспокоена. Моя Алисочка ходит с этим мальчиком в одну группу. Возможно, я не совсем понимаю психологические термины, но звучит устрашающе: «стремление к аффилиации», «латерализация функций головного мозга не завершена», «недоразвитость переднего отдела мозжечка»… Я хочу знать, не опасно ли моей Алисочке общаться с этим мальчиком?

Выглядела я полной идиоткой, однако психолога это не удивило. Очевидно, такие полоумные мамаши составляли основной костяк ее клиентуры.

– Ой, не берите в голову! – махнула она рукой. – Эта бумага абсолютно ничего не значит!

– Ну как же, – упорствовала я, – мальчик действительно хулиганистый. Смотрит вызывающе, имеет свое мнение, может надерзить. А еще, знаете, – я понизила голос до трагического шепота, – он такой шустрый, все время куда-то бежит, руками машет, что-то придумывает. Не передастся ли его буйное поведение моей девочке? Она у меня такая хорошая, такая спокойная!

Я опасалась, не перегнула ли палку. Однако судя по реакции психолога, я была самой что ни на есть типичной мамашей в этом городе.

– Не берите в голову, – повторила Арина Викторовна, – я отлично помню этого Костика Алябьева. Он нормальный ребенок, может, шаловливый, ну так ведь вы же не ожидаете, что пятилетний мальчик будет сидеть в уголочке и вышивать крестиком? Естественно, он хочет побегать и не всегда слушается воспитателя, но грамотный педагог сможет найти с ними общий язык.

– Понимаете, как раз с грамотным педагогом в группе проблема. Воспитатель Евдокимова – она, как бы помягче сказать…

– Профессионально не пригодна, – подсказала психолог.

– Так вы в курсе?

– Я с ней беседовала, десяти минут хватило, чтобы составить мнение.

– Вот, может, ее следовало бы протестировать, а? На предмет профессиональной пригодности?

– Такого задания мне не давали.

Задания! Кто дал Заболотной задание тестировать именно Костика Алябьева? Причем с четким указанием выдать негативную характеристику? Только что в частной беседе она призналась, что отклонений от нормы у Костика нет. Я надеялась, что мне удастся разговорить Арину Викторовну, однако та, сообразив, что сболтнула лишнее, мгновенно сменила тему:

– Впрочем, если хотите, я могу позаниматься с вашей девочкой. В любом случае занятия с психологом благотворно скажутся на развитии ребенка: улучшится память, речь, общее эмоциональное состояние. По вторникам и пятницам в шесть часов вас устроит?

– Ой, нет, спасибо, – радостно заулыбалась я. – У меня есть знакомая, которая окончила факультет психологии МГУ, думаю, она нам поможет. Меня только этот Костик Алябьев беспокоил.

Поняв, что ей лично ничего не обломится, а доход уйдет к конкурентке, Заболотная злобно бросила:

– Ну как знаете. А по поводу Костика можете не беспокоиться, эта характеристика – простая формальность.

– Кстати, можно поинтересоваться, как вы определили, что у мальчика недоразвит мозжечок? Разве для этого не требуется сделать магнитно-резонансную томографию? Или, на худой конец, электроэнцефалограмму?

– Совершенно не обязательно, достаточно иметь большой профессиональный опыт, – важно отозвалась женщина-рентген.

– Еще вопрос: может ли пятилетний ребенок страдать старческим слабоумием?

Психолог распахнула глаза:

– Вы шутите?!

– Отнюдь. В вашей характеристике сказано, что у Алябьева «слабо выраженная сенильная деменция», а сенильная деменция – это ведь старческое слабоумие. А в чем, если не секрет, оно проявляется?

Заболотная загадочно уставилась в потолок, но не успела ничего ответить, в кабинет заглянула ее коллега.

– Ариша, ты завтра пойдешь на панихиду?

Арина Викторовна испустила тяжкий вздох:

– Ох, как не хочется! В субботу у меня генеральная уборка.

– Начальство велело всем быть, будут отмечать. Кто не придет, заставят отрабатывать.

– Придется идти. Во сколько начало?

– В восемь.

– О нет! – простонала психолог. – Кто придумал устраивать панихиду в такую рань? Теткам уже не поможешь, а нам мучение.

– Ладно, – улыбнулась коллега, – увидимся в соцзащите!

Я насторожила уши:

– Какая панихида? По Махнач и Прудниковой?

– Вы знаете? – удивилась Заболотная. – Ну да, весь город гудит, двойное убийство!

– Простите, а какое отношение ваш психологический центр имеет к соцзащите?

– Самое непосредственное, мы и есть соцзащита.

Я испытала легкий шок.

– То есть как?! Вы же ОУСС ГБУ СО МО… – Я сверилась с листком, чтобы правильно прочесть аббревиатуру.

– Мы социально-реабилитационный центр для несовершеннолетних, который обслуживает интересы соцзащиты. Наши подопечные – это дети из неблагополучных семей, состоящие на учете в отделе опеки и попечительства.

– А логопед? Он тоже работает с теми, кто состоит на учете?

– Не всегда, для этого необходимо быть на патронажном обслуживании центра.

– Что это значит – патронажное обслуживание?

– Не забивайте голову пустяками! – отмахнулась Заболотная. – Вас это никогда не коснется, это относится только к социально неблагополучным семьям!

В этот момент в кабинет постучали. За дверью стояла женщина с девочкой, очевидно, они пришли на платную консультацию. Арина Викторовна мгновенно стала белой и пушистой.

– Всего доброго, надеюсь, я смогла вам помочь, – с милой улыбкой сказала она, слегка подтолкнув меня к выходу.

Я села на стул в коридоре, достала Ленкино заявление в «Доверие ради жизни» и еще раз его перечитала. Я чувствовала: ловушка где-то здесь, но где?!

И тут меня словно током ударило: да вот же! Прямо по пословице: смотрю в книгу, а вижу фигу! Сколько раз я брала в руки этот листок и только сейчас заметила в самом низу текст, напечатанный очень мелким шрифтом. Вглядевшись, я прочитала:

Даю согласие сотрудникам ГБУ СО МО «ЭСРЦН „Доверие ради жизни“» на обработку и передачу своих персональных данных и персональных данных моего ребенка в компетентные органы в целях защиты своих прав и законных интересов своего несовершеннолетнего ребенка (детей) на период нахождения семьи на патронажном обслуживании в ОУСС ГБУ СО МО «ЭСРЦН „Доверие ради жизни“».

Это что еще за абракадабра? В какие компетентные органы Ленка согласилась передать свои персональные данные? Уж не в соцзащиту ли?

Меня осенило: ситуация здесь такая же, что и с кредитными договорами. В кредитных договорах, которые банки предлагают нам подписать, самая главная информация та, которая напечатана мелким шрифтом. Там указан реальный размер выплат по кредиту, сумма переплаты, комиссионные банка за внесение наличных, размер штрафа за просрочку и прочие неприятные моменты, которые, будь они напечатаны крупно, заставили бы клиента задуматься: «А нужен ли мне этот кредит или обойдусь без него?»

Здесь – то же самое. Вся эта туфта про логопеда не имеет никакого значения, она для отвода глаз. Главное – подписав эту бумагу, Елена Алябьева согласилась с последним абзацем. Она добровольно признала себя социально неблагополучной и автоматически встала на патронажный учет в отдел опеки и попечительства!

«Патронажный» – это значит, что в любой момент к тебе домой имеет право заявиться инспектор Махнач, пересчитать комплекты детского белья, заглянуть в холодильник и, если увиденное ей не понравится, отнять ребенка.

Теперь я поняла, почему это заявление о занятиях с логопедом лежит первым в личном деле Алябьевой. Оно развязывает руки продажным чиновницам. Если мамаша сама назвала себя неблагополучной, лишить ее родительских прав можно в одну секунду!

Ленка Алябьева конечно же не понимала, что подписывает. Должно быть, она, как и я, просто не заметила мелкий текст, а если все-таки прочитала его, то не поняла. Специально так хитро написано, чтобы обычный человек не сообразил, в чем суть. «В целях защиты законных интересов своего несовершеннолетнего ребенка…» – никому же и в голову не придет, что государство будет «защищать» ребенка от собственной матери!

В общем, теперь ясно, как было дело. Ленка Алябьева конфликтует с заведующей детским садом Бизенковой, выступая против плохой воспитательницы. И тут совершенно случайно в детский сад приходит психолог Заболотная, тестирует Костика Алябьева и выдает матери «страшную» характеристику, испещренную непонятными терминами. Ребенку срочно требуется помощь психолога, а заодно и логопеда! Ленка конечно же впадает в панику и подписывает договор с психологическим центром «Доверие ради жизни». Только вот никаких занятий с логопедом не будет, через неделю опека заберет у нее сына. И все бумаги составлены так, что комар носа не подточит!

Я поразилась: что за моральное чудовище эта Бизенкова! Как можно отобрать ребенка у матери только потому, что она недовольна воспитательницей?! И почему заведующая так рьяно защищает поломойку Евдокимову? Родня они, что ли?

Весь цинизм ситуации просто не укладывался у меня в голове.

Глава 27

Как мы и договорились с детсадовской медсестрой, в пять часов я стояла около ее дома. В четверть шестого она еще не подошла. Я без конца жала на кнопки домофона, однако в квартире никто не отвечал. Рысью сбегав к первому подъезду, я еще раз сверила адрес на бумажке с дощечкой на доме – все совпадало. Возможно, у дамы просто не работает домофон?

Я уже окончательно задубела, когда увидела ее. Она шла неторопливо, как будто прогуливалась, задумчиво помахивала сумкой и совершенно не обращала внимания на сильный мороз. Вот наглость! Неужели медсестра забыла о нашей договоренности?

– А вот и вы, – с укором сказала я. – Наконец-то!

Дама подняла на меня затуманенный взгляд и, кажется, не узнала.

– Я адвокат, – напомнила я. – Вы хотели мне что-то рассказать про заведующую Бизенкову.

– Да-да, – рассеянно ответила она и вошла в подъезд.

Пожав плечами, я двинулась вслед за ней.

Мы поднялись на второй этаж, зашли в квартиру, и я сразу поняла, что здесь живет ребенок. Причем маленький, грудничок. У младенцев особый запах, и это вовсе не аромат «детской неожиданности», как полагают чайлд-фри. Детки пахнут вкусно: молоком, радостью и сладким сном и приносят в дом особую атмосферу спокойствия. Кроме тех случаев, конечно, когда у них болит животик. Сегодня, кажется, был именно такой день.

В коридор вышла молоденькая девушка в халате и напустилась на медсестру:

– Чего так долго? Я вся измучилась, у Петьки понос, а Пашка отказывается есть, за день удалось впихнуть в него две ложки каши.

– На работе задержали, – ответила медсестра. – Познакомьтесь, пожалуйста, это моя дочь Яна.

– Здрасьте, – бросила девушка, едва взглянув в мою сторону.

– А что у вас с домофоном? – спросила я.

– Мы его отключили из-за детей, – объяснила медсестра. – Они просыпаются. В кухню проходите, я через пять минут подойду.

Судя по тому, что в кухне сушились ползунки, балкона в квартире не было. Я сидела на табуретке и чувствовала себя неуютно. За стеной раздавался детский плач и нервные женские голоса.

От нечего делать я разглядывала обстановку. Семья жила скромно: кухня была наборная, из отдельных шкафчиков, покупалась, вероятно, еще при Советском Союзе, занавески на окнах – тоже из тех времен. Линолеум на полу местами потрескался, а кое-где и отслоился. Выключатель в стене болтался на честном слове, из чего я сделала вывод, что мужчин в доме нет.

Ураганом пронеслась Яна, развела в двух бутылочках молочную смесь и умчалась. Минут через десять появилась ее мать. Она тяжело опустилась на табуретку и застыла, словно изваяние.

– Устали? – спросила я, чтобы вывести ее из оцепенения.

– Не то слово, – отозвалась медсестра.

– У вас, кроме Яны, еще есть дети?

– Внуки! Петр и Павел.

– Погодки?

– Близнецы.

– И сколько им?

– Полтора года.

Я удивилась: Яна выглядела максимум на восемнадцать лет, во сколько же она родила?

– Мы ведь так и не успели познакомиться, – сказала я. – Вас как зовут?

– Дарья Семеновна.

– А я Людмила Анатольевна.

Раз уж я детектив, то надо держаться официально.

Я ждала откровений, но Дарья Семеновна молчала. Извините, я ее за язык не тянула, она сама предложила помощь. Или передумала? Решила, что своя шкура дороже и что не стоит ради чужих детей рисковать работой? Ну, так это не беда, я уже достаточно узнала в «Доверии ради жизни». Кроме разве что одного момента…

– Скажите, чем воспитатель Евдокимова так дорога заведующей Бизенковой?

– А? – очнулась от мыслей Дарья Семеновна.

– Меня интересует, почему это чучело оказалось на должности воспитателя.

– Они родственники, дальние, седьмая вода на киселе. Евдокимова приехала из деревни, сначала работала в магазине, но проворовалась, вот Бизенкова и устроила ее в сад няней. Потом Марина Георгиевна одолжила ей денег, а Ирка отказалась отдавать: «Не с чего, зарплата маленькая, вот если бы я была воспитателем, тогда отдала бы!» Пришлось переводить ее в воспитатели.

– Сколько же Евдокимова одалживала? О какой сумме идет речь?

– А шут ее знает, я слышала, Ирка вроде новый холодильник купила.

Я прикинула: сколько стоит новый холодильник? Обычный – пятнадцать тысяч рублей, с наворотами – тридцать. Прямо как в Библии получается, за тридцать сребреников заведующая садом Бизенкова продалась силам зла.

– Теперь уж точно не отдаст, – меланхолично промолвила Дарья Семеновна.

– Это почему?

– Так Бизенкову сегодня убили.

Мне показалось, что я ослышалась:

– Бизенкову побили, вы сказали?

– Убили! – отчеканила медсестра. – Выстрелили в голову, мозги по всему кабинету разметало. Полиция понаехала, всех допрашивали, я потому и задержалась.

– Когда убили?! Кто?!

– Около трех часов дня воспитательница младшей группы зашла в кабинет Бизенковой и обнаружила там труп. Сразу грохнулась в обморок, конечно. Кто убил – не известно, посторонних в саду не было, кроме вас, разумеется. Но это точно не вы. После того как вы с заведующей-то поговорили, она выходила из кабинета, обед на кухне забрала, ее три человека живой видели. Я так следователю и сказала.

– Спасибо, – только и смогла выдохнуть я.

Получается, что я разминулась с убийцей буквально на полчаса! Не хватало еще, чтобы на меня повесили убийство! Теперь я на собственной шкуре почувствовала, каково пришлось Ленке Алябьевой. Человек сидит в тюрьме только из-за того, что оказался не в то время не в том месте! Вот уж поистине: от тюрьмы да от сумы не зарекайся.

– Камера видеонаблюдения в саду есть?

– По инструкции должна быть, – отозвалась медсестра, – но она у нас уже год как не работает, денег нет починить.

Ну, теперь найдутся. Вон как в соцзащите: после убийства сразу раскошелились на металлоискатель. Может, даже охрана в садике появится, перепуганные родители скинутся. Жаль, Бизенковой уже нет, она бы сумела их грамотно мотивировать.

Так кто же все-таки ее убил? Радует одно: это точно не Алябьева, у Ленки алиби, она находится в следственном изоляторе. Хотя по логике у нее был мотив: заведующая отобрала у нее ребенка. Как и у Анны Корягиной, но бедняжка уже мертва. Насколько я знаю, в течение последних четырех месяцев Бизенкова только этих детей лишила семьи. Возможно, речь идет о мести за более давнее преступление? Или дети вообще ни при чем, тут что-то личное? Бизенкова была ухоженной женщиной, не секс-бомбой, конечно, но довольно миловидной, у нее вполне мог быть ревнивый любовник. Или у любовника могла быть ревнивая жена. В общем, могла приключиться какая-нибудь история в духе Санты-Барбары. Но как-то уж слишком подозрительно все совпало: и Махнач убили, и Прудникову, теперь вот – Бизенкову, а все эти тетки отбирали детей у матерей…

– Подозрительно всё совпало… – сказала я вслух.

– Да, совпало, – эхом отозвалась Дарья Семеновна, – сегодня утром Фархадини убили, а днем – Бизенкову, и тоже выстрелом в голову.

Услышав незнакомую фамилию, я изумилась:

– Кто такая Фархадини?

– Это мужчина, Фархадини Сергей Хидирович, заведующий хирургией в медсанчасти. Вы знаете, что такое медсанчасть?

Я кивнула: конечно, знаю. В городе есть два лечебных учреждения: больница, которая лечит обычных граждан, и медицинская санитарная часть, которая занимается охраной здоровья работников секретного градообразующего завода. В городской больнице пациенты дохнут словно мухи, а в медсанчасти у них есть шанс выжить, потому что и врачи квалифицированнее, и современная аппаратура закуплена, и профилактика заболеваний ведется. Я вот только не понимаю, чем заводской рабочий лучше школьной учительницы, почему он должен жить, а она с нашим прелестным бесплатным здравоохранением обречена на смерть? Как говорится, «все животные равны, но некоторые равнее других».[5]

– Они как-то связаны – Бизенкова и Фархадини?

Медсестра ничего не ответила, только сидела, уставившись в одну точку на полу.

– Слушайте, вы сами захотели со мной поделиться. Если вы передумали, Бог вам судья, но я считаю, что Бизенкова – преступница, и если у нее остались сообщники…

– Я, – подняла голову Дарья Семеновна.

– Что – вы?

– Я – та самая сообщница. Я помогала Бизенковой… – медсестра запнулась, – делать страшные вещи.

– Я знаю, – сказала я.

Собеседница распахнула глаза:

– Знаете? Вы знаете, что детей… – Она осеклась.

Я кивнула:

– Я знаю, что воспитанников детского сада незаконно изымали из семей. Но я уверена, что ваше участие было минимальным, не вы были организатором преступления.

– Да, конечно, я действовала по приказу Бизенковой, но… вы ничего не знаете! – в отчаянии выкрикнула она.

– Так расскажите.

Дарья Семеновна опять низко опустила голову:

– Я боюсь.

– Чего вы боитесь? – терпеливо спросила я.

– Что меня посадят в тюрьму.

– Послушайте, совершено убийство, заведующую детским садом Бизенкову расстреляли на рабочем месте. Вы говорите, что похожим образом убили хирурга Фархадини. Это ЧП городского масштаба! Неужели вы думаете, что следствие будет вестись спустя рукава? Если вы причастны, это обязательно всплывет. Лучше расскажите мне сейчас всю правду, возможно, я смогу вам помочь.

Медсестра тяжело вздохнула, потом едва слышно прошептала:

– Честное слово, я не хотела, я не знала, что детей будут потрошить на донорские органы…

Я чуть не свалилась с табуретки.

– Каких детей?!

– Светочку Корягину.

– А еще? Вы сказали «детей», значит, их было несколько?

– Может быть, Костик Алябьев тоже пошел под нож хирурга, я не знаю наверняка.

Костик Алябьев! Мое сердце было готово выпрыгнуть из груди.

– Немедленно рассказывайте всё, что знаете! – потребовала я. – Или я звоню прокурору!

Подняв на меня страдальческий взгляд, медсестра начала рассказ.

Глава 28

– Замуж я вышла поздно, в тридцать лет. Уже совсем отчаялась, когда повстречала Леонида, ему было под сорок, он водил автобус до Москвы. Однажды я потеряла в автобусе золотую цепочку, на следующий день вместе с водителем обыскала весь салон, но цепочку не нашла. На всякий случай оставила ему свой номер телефона: вдруг ценная вещь найдется? Он вскоре позвонил.

– Нашли цепочку? – обрадовалась я.

– Нет, хотел пригласить вас в кино.

Мы стали встречаться и через два месяца поженились. А чего время тянуть: он был уже весь седой, я – тоже не девочка. Свадьба была скромная, только мы и наши свидетели. На свадьбу Леонид подарил мне ту самую цепочку, которую я потеряла. Оказывается, он сразу ее нашел, а мне не отдал.

– Почему? – спросила я.

– Ну, я же тогда не знал, что мы будем жить вместе. А чужой бабе какой дурак отдаст?

Мне уже тогда надо было насторожиться, задуматься: «А порядочный ли человек рядом со мной?» – но я закрыла глаза. Хотелось простого бабского счастья: мужа, детей, шумных семейных праздников, какой-то опоры в жизни.

Жили мы в «однушке», которая досталась мне от родителей, я работала медсестрой в женской консультации, муж по-прежнему водил автобус. Вскоре я забеременела, беременность протекала тяжело, от токсикоза меня просто наизнанку выворачивало. Дочка Яночка родилась недоношенная, обвитая пуповиной, первые полгода практически совсем не спала и постоянно плакала. По ночам муж уходил спать в свой автобус, а я с ребенком на руках кругами ходила по квартире. Днем он отправлялся на работу, а я опять не спускала Яночку с рук. Только положу ее в кроватку – она начинает орать. Не знаю, как не свихнулась тогда.

Леониду осточертела такая жизнь, он устроился дальнобойщиком и стал неделями пропадать в рейсах. А однажды и вовсе не вернулся домой. Я бросилась к нему на работу, кадровичка рассказала, что мой муж прислал телеграмму, в которой просил уволить его по собственному желанию и выслать трудовую книжку.

– Куда выслать? Адрес какой? – рыдала я.

– Адрес – город Красноярск, до востребования.

– А зарплата?

– Ваш муж попросил перечислить деньги на сберкнижку.

Я не знала, что делать. В кошельке у меня болтался последний рубль, я ждала мужнюю зарплату, как манну небесную, а ее, оказывается, не будет. На руках грудной болезненный ребенок, денег нет, родственников, которые бы могли помочь, – тоже. Собиралась подать в милицию заявление на розыск, но Леонид вдруг сам прислал письмо. Он писал, что встретил в Красноярске женщину, на которой хочет жениться, и просит дать ему развод. От алиментов, которые положены по закону, он не отказывается. Конечно, после такого предательства развод я ему дала. Алименты он платил, это правда, вот только жаль, что не сразу умные люди меня просветили, что помимо двадцати пяти процентов, которые положены на Янку, он должен был еще столько же платить лично мне, пока я нахожусь в отпуске по уходу за ребенком.

В общем, мы с Янкой едва сводили концы с концами. Потом алименты стали шестнадцать процентов – у Леонида в Красноярске родился другой ребенок…

Я нетерпеливо перебила Дарью Семеновну:

– Это, конечно, безумно интересно, но при чем тут преступления, которые творятся в саду?

– Я как раз к этому веду, – отозвалась медсестра. – Тяжело мне пришлось одной с дочерью, намучилась я с ней, мечтала: вот вырастет Яночка, закончит школу, отправлю ее в Москву учиться и заживу как королева! А она в шестнадцать лет сюрприз мне устроила – принесла в подоле! И ведь призналась, мерзавка, что беременна, когда уже четвертый месяц пошел, аборт делать поздно. Не выгонишь же ее на улицу, дочь все-таки. Когда мы с ней на УЗИ пришли, врач меня нашатырным спиртом откачивала. Двойня! У Яны будет двойня! На зарплату медсестры и одной-то тяжело прожить, а тут – трое иждивенцев на руках! И все в однокомнатной квартирке, друг у друга на головах!

– Да ладно, мам, чего ты переживаешь, прокормим как-нибудь, – безмятежно улыбалась Янка.

Но когда близнецы родились, когда она три ночи подряд не поспала, до нее дошло, наконец, во что вляпалась. Но поздно, обратно-то детей не засунешь…

Я поняла, что воспоминания медсестры никогда не закончатся и мне надо как-то встраивать свои вопросы в этот поток.

– Значит, живете вы тяжело, денег не хватает, а заведующая Бизенкова предложила вам материальную помощь, правильно?

– Ну, материальная помощь – это громко сказано, просто выплатила премию в размере оклада… два раза… или три…

– В обмен на что?

– Чтобы я закрыла глаза на небольшие нарушения.

– Какие конкретно?

Меня раздражало, что приходится постоянно понукать ее, как медлительную лошадь.

– Из медсанчасти приехала лаборантка с пробирками. Мне надо было взять у детей кровь из вены.

Я едва не присвистнула: ничего себе, «некоторые нарушения»! Да это подсудное дело вообще-то! Психолог Заболотная, которая так неосторожно тестирует детей без письменного согласия родителей, уже нарушает закон. А медицинские манипуляции с несовершеннолетними попахивают реальным уголовным сроком.

– Вы взяли кровь у всех детей в саду? – уточнила я.

– Нет, нужны были дети с четвертой группой крови. Собственно, их набралось-то всего три человека, потому что это самая редкая группа.

– Света Корягина попала в их число?

– Да.

– Зачем у детей брали кровь? Как Бизенкова вам это объяснила?

– Она ничего не объясняла, просто приказала, и всё.

– А как вы объяснили родителям? Дети ведь наверняка рассказали дома, да и след от укола на руке остался.

– Да никто особенно и не спрашивал. Одна мамаша поинтересовалась, я сказала, что колола витамины – аскорбинку и глюкозу. Мол, на сад выделили всего десять ампул с импортными витаминами, я отдала их тем деткам, которые в прошлом году часто болели, чтобы иммунитет повысить. Она меня еще и благодарила.

– А потом что было?

– Да ничего, я и думать об этом забыла. У меня столько проблем каждый день, голова пухнет от мыслей!

Я была готова взорваться: надо же, проблемы у нее! Да уж наверняка не такие большие, как у ребенка, которого пустили на донорские органы! Но, сдержавшись, спросила:

– Когда Свету Корягину изъяли у матери?

Дарья Семеновна возвела глаза к потолку, вспоминая:

– Кровь на анализ я брала девятнадцатого ноября, а за Светой опека приехала двадцать первого. Получается, через два дня.

– Как вы узнали, что с ней случилось дальше?

– Случайно. Свету из детского сада вместе с опекой почему-то забирала «скорая», которая принадлежит медсанчасти. А я знала водителя этой «скорой». Володька еще лет десять назад, когда я одна с дочкой жила, пытался за мной ухаживать, но что-то тогда у нас не сложилось. Он меня увидел, обрадовался и в гости напросился. Я рассчитывала, что он карниз повесит да выключатель в кухне починит, но он, когда увидел, что у меня семеро по лавкам, быстренько слинял. Но перед тем как свалить, Володька успел рассказать, что девочку из детского сада повезли в хирургическое отделение. Он слышал, как врачи обсуждали, мол, у нее рак почки, и больной орган необходимо вырезать…

Я молча переваривала информацию, а Дарья Семеновна уверенно заявила:

– Почки у Светы были в идеальном состоянии, ребенок абсолютно ничем не болел. Я видела детей с больными почками, вид у них такой, что ни с чем не спутаешь.

– Вы говорили про Фархадини, которого тоже убили…

– Да. Мне сегодня позвонила подруга, она работает в медсанчасти, и сказала, что убили хирурга Фархадини. Выстрелили ему в голову. Точно так же убили Бизенкову. Ни за что не поверю, что это совпадение! Два одинаковых убийства в один день! Фархадини – заведующий хирургией, и если в отделении потрошили детей на донорские органы, то это делалось с его ведома. Думаю, кто-то мстит за то, что у Светы Корягиной вырезали почку.

Я все-таки надеялась, что Дарья Семеновна ошибается. От мысли, что детишек в подмосковном городе могут потрошить на части, словно индюшек в рождественскую ночь, становилось плохо. Ведь медсестра же не видела это своими глазами, правда? Значит, могла что-то не так понять, домыслить, исказить…

– У Костика Алябьева вы тоже брали кровь на анализы?

– Нет, – задумчиво сказала Дарья Семеновна, – никогда.

– Вот видите! – воскликнула я. – Может, и не было никакого донорства?

– Было, – упрямо твердила медсестра, – по крайней мере, в случае со Светой Корягиной я уверена на сто процентов.

Я сорвалась на крик:

– Если вы так уверены, почему не пошли в прокуратуру? Почему молчали все это время?! Три месяца прошло!

Женщина изумленно на меня глянула:

– Вы шутите? Кто я против них? Мелкая сошка! Меня раздавят и не заметят как!

– Кто эти «они»? Кого вы боитесь?

– Они – это система, – буркнула медсестра. – Та же заведующая садом. Чиновницы из опеки. Врачи. Прокуратура. Они все заодно! Бизенкова третьего ребенка забирает из семьи у абсолютно нормальной матери, не алкоголички, не наркоманки, и ей это сходит с рук. Вы думаете, ее никто не «крышует» там, наверху? Поэтому все и помалкивают в тряпочку.

– Третьего? Я знаю про Светочку Корягину и Костика Алябьева, а кого еще забрали?

– Лизу Покровскую, полгода назад.

– Сколько лет было девочке?

– Четыре.

– За что ее отобрали у родителей?

– У матери, – уточнила Дарья Семеновна, – у Лизы была только мать. Как обычно – «ненадлежащее исполнение родительских обязанностей, жестокое обращение, угроза жизни ребенка».

– А на самом деле?

Собеседница усмехнулась:

– На самом деле любовник Бизенковой положил глаз на мать Лизы, бросил старую Бизенкову и ушел жить к молодой зазнобе. Вот заведующая и отомстила ей из ревности.

Ага! Оказывается, Бизенкова – тот самый тихий омут, в котором черти водятся. А ведь я сразу догадалась, что за внешностью полудохлой мыши скрывается страстная тигрица.

– Как вы считаете, могла мать Лизы убить Бизенкову?

Медсестра решительно замотала головой:

– Исключено. Она в психушке сидит.

На мой немой вопрос Дарья Семеновна пояснила:

– Когда ее лишили родительских прав, она сошла с ума. Натурально чокнулась. Бродила полуголая по городу, кожу на себе ногтями раздирала, зрелище было не для слабонервных. Думаю, ее до конца жизни в сумасшедший дом определили.

– А любовник?

– А что любовник? Он себе другую бабу нашел. Кобель он и есть кобель.

Моя голова разрывалась от мыслей, но среди них не было ни одной законченной, какие-то обрывки. Если детей и правда потрошат на органы… надо съездить в хирургию… узнать, кто проводил операцию… и где сейчас Света… на теле должен остаться шрам…

До меня не сразу дошло, что Дарья Семеновна твердит одно и то же:

– Посоветуйте, вы же адвокат! Что мне делать? Какую выбрать линию поведения?

– О чем вы?

– Сейчас идет следствие, будут искать крайнего, и я боюсь, что крайней сделают меня. А я никак не могу попасть в тюрьму!

– Неужели? – ехидно спросила я. – Это почему же?

Медсестра не услышала иронии.

– Потому что я – единственный кормилец в семье! На моей шее дочь восемнадцати лет, без образования и без работы, и два грудных внука! Я себе не могу позволить не то что в тюрьму сесть, я слечь с простудой не имею права! Если меня арестуют, мои внуки умрут с голоду. В буквальном смысле. Причем для них это будет лучшим вариантом. Потому что в противном случае они попадут в детский дом, а вы знаете, что такое российские детские дома. Это хуже смерти.

– Но вы ведь действительно нарушили закон! – вскричала я. – Вы взяли у детей кровь на анализы. Вы дали ложное медицинское заключение о состоянии здоровья Костика Алябьева, подтвердили, что у него на теле синяки от побоев, и это позволило органам опеки изъять его у матери.

Дарья Семеновна досадливо поморщилась.

– Я же вам объяснила, что это система, в которой я – только винтик. От меня ничего не зависело. Откажись я, другая медсестра выполнила бы приказ. А у меня были бы огромные неприятности. В отместку Бизенкова запросто могла натравить опеку на мою дочь. Она не работает, дохода не имеет, у нас стесненные жилищные условия, четыре человека в одной комнате – этого достаточно, чтобы изъять близнецов из семьи. Скажите, кому было бы легче, если бы мои внуки оказались в доме малютки? Вам лично было бы легче?

Я молчала, а медсестра продолжала говорить, убежденная в собственной правоте:

– Мне безумно жаль и Светочку, и Костика, и Лизу, но эти дети были обречены. Поверьте, мой отказ ничего бы не изменил в их судьбе. А теперь мне надо беспокоиться о судьбе моих внуков. Я была с вами предельно откровенна, потому что надеялась, вы поможете выработать мне линию защиты. Без грамотного адвоката они съедят меня с потрохами!

– Как зовут вашу подругу, которая сообщила о смерти Фархадини?

– Тамара, она старшая медсестра в женской консультации.

– Завтра, в субботу, она работает?

– Да она каждый день работает, там платную клинику сделали.

Я поднялась со стула.

– Попробую вам помочь, но пока ничего не обещаю, мне надо объективно оценить ситуацию.

Вот никогда не понимала, как это возможно: обидеть чужого ребенка ради того, чтобы обеспечить своему собственному комфортное существование. Когда я наблюдаю за мамашами на детской площадке, то прихожу в ужас: это какое-то зверье! Типичная мамаша готова собственными руками придушить чужого спиногрыза лишь потому, что тот случайно бросил песок в глаза ее малышу. И придушила бы, если бы напротив не стояла точно такая же сумасшедшая родительница, которая только и ждет повода, чтобы забить твоего отпрыска детской лопаткой. А бабушки – это, очевидно, еще более тяжелый случай…

Едва я вошла в квартиру Нащекиных, ко мне кинулся Никита:

– Слушай, сегодня я ездил в детский дом, разговаривал с директором…

– Костик еще там? – перебила я. – Он жив?

– Конечно, жив, – удивленно ответил Никата. – А почему ты спрашиваешь?

– На всякий случай. Ты видел мальчика? Как он выглядит?

– Нормально, учитывая обстоятельства. Грустит, иногда плачет, но у них хороший психолог, с ним работают. Я видел Костика издалека, не стал пока подходить, знакомиться, говорить, что я его отец, ну, чтобы не травмировать раньше времени…

Алка хмыкнула за его спиной. У меня промелькнула догадка, что благоверная уже успела промыть ему мозги на тему внебрачного ребенка, и Никита уже не так решительно настроен забрать его в семью.

– Я узнал, – продолжал Нащекин, – кто хочет взять под опеку Костика Алябьева. Это стоило мне крыши.

– Какой крыши?

– Детскому дому будет оказана шефская помощь в виде новой шиферной крыши. Так вот, никакой это не Борис Теодорович.

– Я и сама уже в курсе.

– Между прочим, ты знаешь этих людей.

– Правда?

– Не лично, но весьма о них наслышана.

– Да говори же, не томи!

– Это Прудниковы – Юлия Макаровна и Максим Ренатович. Знакомая фамилия, не правда ли?

Глава 29

На следующее утро я вскочила в семь утра и, наскоро умывшись, принялась шуршать по кухне в поисках съестного.

В пищеблок, зевая во весь рот, вплыла Алка.

– Ты куда в такую рань? – поинтересовалась она.

– В женскую консультацию.

У Безруких мгновенно пропал сон:

– Ты что, беременна?!

– Еду туда по делу.

– Понятно, – разочарованно протянула она. – Кстати, ты помнишь, что сегодня похороны двух теток из соцзащиты?

– Точно! У меня совсем из головы вылетело! Спасибо, что напомнила, – искренне поблагодарила я, хотя корыстный мотив Алки не оставлял сомнений. Хозяйка явно рассчитывает, что, побывав на панихиде, я наконец-то уберусь из ее дома. Боюсь, Алку ждет разочарование, расследование становится все запутанней, и конца-краю ему не видно…

Медсанчасть находится «на той стороне», да еще на самом отшибе города, куда ходит только одна маршрутка. Ожидая транспорт, я стояла на остановке, притоптывала от холода и размышляла.

Значит, супруги Прудниковы намеревались взять Костика Алябьева под опеку, потом Юлию Прудникову задушили. Что это дает? Только то, что у Ленки Алябьевой появляется мотив для убийства. Юристка не просто готовила документы для лишения ее родительских прав, она лично собиралась забрать ее сына. Могла ли Ленка каким-то образом узнать эту информацию? И почему Прудниковым понадобился именно этот ребенок? Юрист соцзащиты одним из первых в городе узнает о детях, от которых отказались в родильном доме. Юлия Прудникова могла подобрать для себя любого, даже, возможно, здорового малыша среди «отказников» и безо всяких проблем его усыновить. Но нет, она не искала легких путей…

Холод не особо способствует мыслительной деятельности, поэтому дальше в своих размышлениях я не продвинулась. Стало ясно одно: я совсем не знаю жертв, личности Махнач и Прудниковой остаются для меня загадкой, возможно, сегодняшняя панихида прольет хоть какой-то свет.

В женской консультации медсанчасти ажиотажа не наблюдалось. Очевидно, работницы секретного завода не спешили стать матерями. Я подошла к окошку регистратуры:

– Где я могу найти старшую медсестру?

Регистраторша лениво махнула рукой:

– По коридору, первый кабинет направо.

Когда я подошла к кабинету, из него как раз выходила дородная дама лет сорока пяти с внушительным бюстом.

– Вы Тамара? Старшая медсестра? – спросила я.

Дама посмотрела на мои ноги и строго сказала:

– Женщина, наденьте бахилы!

– Я от Дарьи Семеновны, – понизив голос, сказала я. – У меня к вам деликатное дело.

Тамара заулыбалась:

– Конечно, проходите в кабинет.

Устроившись за столом, старшая медсестра взяла шариковую ручку и поинтересовалась:

– Вам какая справка нужна?

– Справка? А какую вы можете дать?

– Да любую по нашему профилю. Могу написать, что у вас беременность, любое количество недель. Могу – что случился выкидыш. Или что вы бесплодны и шансы родить ребенка равны нулю.

– Бесплодна? Кому же может понадобиться такая справка?

– Не скажите, – словоохотливо отозвалась Тамара. – Год назад приходит ко мне одна, говорит: «Муж достал: роди да роди! А я еще молодая, для себя пожить хочу, с пеленками повозиться всегда успею. Дайте мне справку с таким диагнозом, чтобы сразу было ясно: забеременеть не могу, требуется длительное лечение». Я в справке написала, что у нее непроходимость фаллопиевых труб и поликистоз яичников добавила до кучи. А вчера разворачиваю нашу местную газету и, представьте, чью фотографию вижу? Той самой девушки. А под фоткой – некролог, оказывается, ее убили, она в соцзащите работала. Вот я и думаю: может, зря она тогда не родила, как муж настаивал? Сейчас бы хоть ребеночек остался.

В маленьком городке все как облупленные. Чихнешь на рынке «Южный», тебе пожелают здоровья на рынке «Северный». Вообще-то должна существовать врачебная тайна. Тьфу ты, какая тайна, если речь идет о поддельных документах! В любом случае надо уважать чужую личную жизнь. Хотя с другой стороны, много бы я продвинулась в расследовании, если бы все вокруг хранили секреты?

– Юлия Макаровна Прудникова? Это ведь она попросила у вас такую справку?

Вероятно, медсестра в этот момент весьма некстати вспомнила про врачебную тайну.

– Я не помню ее фамилию, – неумело соврала она. – Так какая справка нужна вам?

– Никакая. Я адвокат, ваша подруга Дарья Семеновна попала в сложную ситуацию, ей требуется юридическая помощь, и я пришла поговорить с вами о смерти хирурга Фархадини.

– Со мной? – удивилась Тамара. – А при чем тут я? Мне известно не больше, чем остальным.

– Что конкретно вы знаете?

– Вчера днем заведующего хирургическим отделением Сергея Хидировича Фархадини застрелили в собственном кабинете. Выстрел в голову, мгновенная смерть.

– В котором часу это произошло?

– Около двух часов, может быть, без четверти два. Никто не слышал выстрела, значит, пистолет был с глушителем. Вот и все, что я знаю.

– Почему его убили, как вы думаете?

Тамара распахнула глаза:

– Да откуда же мне знать?! Я не ясновидящая.

– Бросьте, наверняка в отделении ходят слухи, у персонала есть какие-то версии. О чем люди судачат?

Старшая медсестра улыбнулась:

– Если бы убили нашу заведующую, то я бы знала все версии. Вы же понимаете, каждое отделение – это отдельный мир, с посторонними не станут делиться.

– А ведь вы правы, – задумчиво кивнула я. – У вас есть хорошие знакомые в хирургии?..

Через пятнадцать минут я искала в хирургическом отделении Варвару Даниловну, которая занимала там должность кастелянши. В медицинской иерархии кастелянши наряду с санитарками являются низшей кастой, однако я не сомневалась, что при определенной сообразительности они могут оказаться куда более ценными свидетелями, чем, допустим, главные врачи. По той простой причине, что терять им особо нечего.

А сообразительности Варваре Даниловне было не занимать. Эта шестидесятилетняя женщина сразу просекла, что никакой я не адвокат, а на мой удивленный вопрос, почему она сделала такой вывод, ответила:

– Не похожа ты на адвоката. Адвокаты все сухие, как жерди, и взгляд у них, как у цепных псов, а ты пышная, словно булка с изюмом, и смотришь на людей безмятежно.

Хотя в свете последних событий моя безмятежность несколько потускнела, я вынуждена была признать, что кастелянша права.

– Я журналист, веду расследование о том… – я запнулась, но потом – эх, была не была! – решила идти ва-банк – …о том, как у детей изымают донорские органы. Три месяца назад, в ноябре прошлого года к вам в отделение поступила шестилетняя девочка, у которой вырезали почку?

Варвара Даниловна молчала и, казалось, даже не пыталась напрячь память.

– Ее должны были привезти на «скорой помощи» двадцать первого ноября, – настаивала я, – из детского сада, она была одна, без родителей, ее звали Света Корягина. Согласитесь, это необычно – ребенок во взрослом отделении, вы наверняка обратили на нее внимание. Пожалуйста, вспомните, это очень важно!

– Настя Васильева, – спокойно сказала кастелянша.

– Что?

– По документам девочка поступила из детского дома, и звали ее Настя Васильева.

– Все-таки была? – обрадовалась я.

И сразу же ужаснулась. Значит, это правда! Медсестра Дарья Семеновна не ошиблась, у Светы действительно вырезали здоровую почку! Но почему она лежала в больнице под чужим именем? Может, это простое совпадение?

Такой вопрос я задала кастелянше и получила ответ:

– Медсанчасть обслуживает только работников завода и членов их семей. Если ребенок из детского дома вдруг попадает на стол к нашему хирургу, то совпадением тут и не пахнет.

– Девочке вырезали здоровый орган? – прямо спросила я, ожидая такого же прямого ответа.

Но Варвара Даниловна отвела глаза:

– Это не мой грех, и не мне за него отвечать.

– А чей это грех? Хирурга Фархадини?

– И его тоже.

– Фархадини мертв, с кем же мне поговорить?

– Знаешь церковь около железнодорожной станции? – неожиданно спросила кастелянша.

Я усмехнулась:

– Предлагаете искать ответ у бога?

– Нет, я предлагаю поехать в церковь, найти певчую Аксинью и поговорить с ней.

– А ей-то откуда знать?

– Оттуда, что раньше она была правой рукой Фархадини и ассистировала ему на всех операциях.

Глава 30

Церковь расположена за городом, около железнодорожной станции; чтобы добраться до нее, я полчаса тряслась в промерзшем автобусе, а потом еще с полкилометра топала по деревне.

На стоянке рядом с церковью были припаркованы машины и несколько автобусов. По субботам проходят литургии, как раз в этот момент священнослужитель отпевал покойников, почему-то двух одновременно – старенького дедка и такую же древнюю старушку. Своей очереди на улице дожидались еще четверо усопших.

Не знаю, что говорит статистика, но мне лично кажется, что зимой пожилые люди умирают чаще. Ослабевает интерес к жизни. Выглянешь в окно, на улице холодно, темно, мрачно – и махнешь рукой: да ну ее, эту борьбу за существование! А летом жить ой как хочется! Тепло, солнышко светит, птички поют – нет, думаешь, я еще повоюю! Поэтому для пенсионеров в нашей стране самое главное – дотянуть до весны, до оттепели и первой зелени на деревьях.

Церковный хор я нашла около самого алтаря. Ну, хор – это громко сказано, за перегородкой стояли шесть певчих – трое мужчин и три женщины. Мужчины заметно отличались друг от друга: один был совсем юным, с пушком над верхней губой, второй – пузатый отец семейства средних лет, а третий – высокий старик с острой бородкой и в очках, ни дать ни взять академик естествознания. А вот дамы, сухопарые создания в длинных черных юбках и черных платках, без макияжа и возраста, смахивали на сестер.

Дождавшись паузы в песнопениях, я обратилась к крайней женщине:

– Простите, вы – Аксинья?

Она подняла на меня безмятежный взгляд и покачала головой. Я ожидала, что она укажет, кто из ее товарок Аксинья, но женщина молчала. С тем же вопросом я обратилась ко второй певчей, та тоже лишь покачала головой.

Игра в молчанку начала действовать мне на нервы.

– Значит, это вы – Аксинья? – довольно строго спросила я третью певчую.

Та смиренно кивнула.

– Я только что была на вашей работе, меня направили сюда.

Аксинья что-то прошелестела в ответ.

– Простите, не расслышала, здесь шумно.

– Моя работа – служить Господу, – чуть громче повторила она.

– Да, конечно, – охотно согласилась я, – речь идет о вашей бывшей работе. Меня зовут Люся Лютикова, я журналистка, расследую преступления, которые творились в хирургическом отделении. Вы ведь работали вместе с заведующим Фархадини? Ассистировали ему на всех операциях, верно?

– Бог ему судья, – опустила глаза Аксинья.

– Теперь уже да, судья. Вчера Фархадини убили.

Выражение лица Аксиньи не изменилось.

– Упокой, Господи, душу раба Твоего! – выдохнула она и медленно перекрестилась.

– Фархадини умер, но на свободе остались другие преступники, которые должны предстать перед земным судом и понести заслуженное наказание. Вы так не считаете?

Вместо ответа Аксинья вместе с хором затянула очередной псалом.

Чтобы не мешать, я отошла к иконам. Икон в церкви было немного, и выглядели они тускло. Возможно, привередливый прихожанин сказал бы, что «рамки надо бы побогаче», но только не я. Я вообще считаю, что истинная вера не зависит от внешних атрибутов. Бог – он внутри. Можно молиться на дешевую репродукцию из журнала и чувствовать единение с Создателем, а можно стоять рядом с Казанской иконой Пресвятой Божией Матери и подпитывать лишь собственную гордыню.

Разглядывая прихожан, я неожиданно наткнулась взглядом на знакомые лица. Вот те раз, это же сморчок Руслан и его ревнивая супруга из соцзащиты! Дама с трудом сдерживала зевоту, а у мужа даже здесь был кобелиный вид. Парочка стояла в группе людей, преимущественно теток, и я поняла, что эти десять человек – все, кто пришел от соцзащиты проводить убитых коллег в последний путь. Я придвинулась ближе и напрягла слух.

– Когда же наша очередь? – вздохнула какая-то женщина. – Домой охота, сил нет!

– Скоро уже, – деловито отозвалась другая, – сначала старушка идет, потом – Махнач. Недолго ждать осталось.

– А Юльки-то почему нет? – раздался голос. – Прудникову в какой церкви отпевают?

– Нигде ее не отпевают, – ответила та же осведомленная мадам, – у Юльки муж – мусульманин, он запретил жену по христианской традиции хоронить. Прудникову сразу в крематорий отправили, там ее сожгут, пепел в вазу насыплют, а муж эту вазу в сервант поставит и будет любоваться.

– Вот это любовь, девочки! Живут же люди!

В песнопениях снова образовался перерыв, и я рванула к алтарю. Аксинья стояла, погруженная в свои мысли, мне пришлось дернуть ее за рукав.

– Извините, но я должна с вами поговорить.

– О чем?

– О Свете Корягиной, девочке шести лет, к вам в отделение она поступила под другим именем – Настя Васильева. Помните ее?

Аксинья покачала головой:

– Я никого не помню, всё это осталось в прошлой жизни. Уходите, прошу вас.

– Но речь идет о жизни детей! – вскричала я.

Хорошая акустика разнесла мои слова по всей церкви, поп недовольно на нас покосился. Я поняла, что скоро меня выгонят со службы, поэтому шепотом зачастила:

– Видите, там стоит гроб? Это инспектор соцзащиты Ольга Валентиновна Махнач. Эта чиновница забрала Свету Корягину у мамы, чтобы вырезать у девочки почку. Мама, к сожалению, не смогла пережить расставания с ребенком и покончила с собой.

Впервые на лице Аксиньи промелькнули эмоции, а я говорила дальше:

– Несколько дней назад Махнач отняла у моей подруги пятилетнего сына. Я не знаю, какой орган она намеревалась вырезать у Костика, но пока он находится в детском доме. Пока! В любой момент его могут отправить в больницу и распотрошить, как цыпленка.

– Но ведь Махнач мертва. И Фархадини, как вы сказали, тоже.

– У них остались сообщники, – уверенно заявила я. – Поймите же, это организованная группировка, мафия! Вы хотите, чтобы еще одного ребенка сделали инвалидом? Учтите, это будет на вашей совести!

Несколько секунд в Аксинье шла внутренняя борьба, потом она кивнула:

– Хорошо, подождите меня, я скоро освобожусь. – И опять затянула заунывный псалом.

То ли от запаха ладана, то ли от духоты у меня закружилась голова. Я вышла на улицу и с наслаждением глотнула свежий воздух. Через несколько минут, как и обещала, появилась Аксинья. Она была одета в роскошную шубу из песца, которая абсолютно не вязалась с черным монашеским платком и постным выражением лица. Очевидно, шубейка осталась от прежней жизни и высоких доходов хирурга. Аксинья стояла, смотрела под ноги и молчала.

Чтобы начать разговор, я спросила:

– Скажите, Аксинья – это ваше настоящее имя?

– Аксинья – церковнославянский вариант имени Ксения. А по паспорту я Ксения Алексеевна Дьяченко.

Она опять надолго замолчала, и я поняла, что без наводящих вопросов не обойтись.

– Ксения Алексеевна, расскажите о том дне, когда девочка оказалась в хирургии. Наверняка вам что-то показалось подозрительным. Что именно?

И тут собеседницу словно прорвало:

– Вы правы, меня многое насторожило…

В тот день хирург Ксения Алексеевна Дьяченко вышла на работу не в свое дежурство. Заведующий Фархадини позвонил ей и сообщил о внеплановой операции. Внеплановые операции в хирургии случались довольно часто. Дело в том, что медсанчасть очень хорошо оснащена, здесь есть собственный компьютерный томограф и литотриптер (редкость даже для областного центра!), но бесплатно лечиться в медсанчасти имеют право только сотрудники завода, для посторонних больных все процедуры влетают в копеечку. Фархадини в своем отделении за полцены оперировал страждущих, проводя их по документам как заводчан либо вообще не утруждаясь оформлением бумаг. Ксения Алексеевна всегда ассистировала заведующему на этих «левых» операциях, Сергей Хидирович считал ее лучшим хирургом и щедро оплачивал дополнительную работу.

Всякого насмотрелась Ксения. Однажды ей пришлось оперировать пациента явно бандитского вида, всего в наколках, который получил три огнестрельных ранения в грудную клетку. Бандита буквально вытянули с того света, и полицию, естественно, хирурги в известность не поставили.

Но детей ей раньше оперировать не приходилось. А в тот вечер в отделение поступила маленькая девочка. Девочка была одна, без родителей, как значилось в медицинской карте, ее звали Настя Васильева, и она с рождения воспитывалась в детском доме. Ребенок постоянно плакал.

Сергей Хидирович коротко ввел ассистентку в курс дела: у девочки злокачественная опухоль правой почки, больной орган необходимо удалить, причем срочно.

Ксения недоумевала: кто оплачивает операцию детдомовке? Фархадини не похож на человека, который занимается благотворительностью. Словно почувствовав ее сомнения, заведующий подчеркнул:

– Не волнуйся, Ксюш, твой гонорар останется неизменным.

Не из своего же кармана он ей заплатит, в самом деле? Плюс надо материально отблагодарить анестезиолога Леонида Евгеньевича, который тоже присутствует на каждой операции. Откуда деньги?!

Когда разрезали девочку, Ксения поразилась: почка выглядела абсолютно здоровой. Возможно, рак поразил ее изнутри? Патологоанатомическая экспертиза должна была прояснить ситуацию, однако вырезанный орган Фархадини не отправил, как положено, в морг, а, обложив льдом, упаковал в небольшой чемоданчик. В таком чемоданчике обычно перевозят донорские органы. Словно по мановению волшебной палочки во дворе больницы появилась «скорая помощь» московского трансплантационного центра, и водитель стремительно увез почку в столицу.

Ксения уже знала ответ, однако все-таки надеялась, что ошибается. Хирург пролистала медицинскую карту девочки и опытным взглядом определила, что записи полностью фальсифицированы. Потрясая липовым документом, она ворвалась в кабинет начальника.

– Сережа, я на такое не подписывалась! Одно дело – в обход закона залатать бандита, и совсем другое – вырезать у ребенка здоровую почку. По сути, обречь на инвалидное существование. Ты подумал о том, как девочка будет жить дальше?

– Не бери в голову, – хмуро отозвался заведующий, отбирая у нее карту и пряча в стол, – тебя это не касается.

– Девочку нужно немедленно отправить в центр трансплантологии вслед за почкой! – твердила Ксения. – Необходимо пришить здоровый орган на место! Позвони туда и скажи, что произошла ошибка.

– Ты идиотка? – закричал Фархадини. – Забудь про почку! Нет ее! И не было никогда! Эта почка уже принадлежит другому ребенку, поняла?

– Я так не могу… – прошептала Ксения. – Я не могу молчать…

Начальник смерил ее холодным взглядом.

– Учти, попытаешься меня утопить, я потащу тебя за собой. Что ты делала в операционной, когда ребенку удаляли здоровый орган? Носки вязала?

Ксения понимала: она не может пойти в полицию, потому что является соучастницей преступления. Ее посадят в тюрьму, а начальник, с его деньгами и связями, наверняка как-нибудь выкрутится.

Почку девочке она все равно не вернет, а себе жизнь сломает. А заодно и своему единственному сыну, мальчику девятнадцать лет, у него тяжелая форма бронхиальной астмы, из-за частых приступов даже пришлось перевестись с дневного отделения на заочный, без ежедневной материнской заботы он просто пропадет.

– Ох, не вовремя у тебя прорезалась совесть, Ксения Алексеевна! – покачал головой Фархадини. – Очень не вовремя!

Женщина не сомневалась: больше она не будет ассистировать заведующему на операциях. Но потеря дополнительного заработка Ксению мало волновала. К ней вдруг пришло спасительное решение: она удочерит Настю! Воспитает сиротку, вырастит, искупит свой грех!

Когда Настя пришла в себя после наркоза, врач Ксения Алексеевна была рядом.

– Как ты себя чувствуешь? – ласково спросила она. – Хочешь пить?

Девочка выпила глоток воды и, с трудом шевеля губами, попросила: