/ / Language: Русский / Genre:child_sf

Аксель и Кри в Потустороннем замке

Леонид Саксон

В самом обычном городе, на самой обычной улице жили самые обычные брат и сестра — Аксель и Кри. И разве могли они подумать, что их ждут такие невероятные приключения? Одиннадцатилетний Аксель отправляется на поиски своей восьмилетней сестренки Кри, похищенной среди бела дня из мюнхенского парка гигантским призрачным псом. Воссоединившись в безлюдном уголке Альп, дети пытаются вернуться домой. Им это удастся не скоро: сначала герои встретятся со многими необъяснимыми явлениями, подружатся со своим истосковавшимся без ласки похитителем, поймут, насколько морально нечистоплотным может оказаться слишком увлеченный безумными идеями ученый, столкнутся с миром духов и спасут человечество от тотального уничтожения. Третье место Большой премии Национальной детской литературной премии «Заветная мечта». Номинация — «За лучшее произведение в жанре научной фантастики».

АКСЕЛЬ И КРИ В ПОТУСТОРОННЕМ ЗАМКЕ

Моему сыну Роме

ГЛАВА I. БЫК ПО ИМЕНИ ЗЕВС, ИЛИ ДВА ПОХИЩЕНИЯ

В большом и шумном городе Мюнхене, в западной его части, Недерлинге, жили со своими любящими родителями двое детей. Жили они на длинной улице, упоминать название которой мы пока не будем (а может, и вовсе не будем, этому району от туристов и так спасу нет). Родители — Детлеф и Ренате Реннер — назвали своего сына Акселем, и к началу нашего рассказа ему было уже одиннадцать лет. Девочку звали Кри, ей было восемь.

Дети очень походили друг на дружку чертами лица и светло-льняными волосами, у Кри — прямыми и длинными, у Акселя — слегка вьющимися и коротко стриженными. Но спутать брата и сестру (даже не глядя на волосы или всегда аккуратную одежду) не смог бы никто: слишком разные были у них глаза. У Акселя — тёмно-серые, отцовские, у Кри — голубые, как у фрау Ренате. И глядели дети по-разному: Аксель — спокойно и даже чуть рассеянно, если только вы не показывали ему теннисную ракетку, или альбом для монет, или витрину хорошей кондитерской. Взгляд Кри был всегда сосредоточен, она вечно куда-то спешила и всегда знала, зачем ей в жизни необходим именно этот день и час. Увлечений у неё было столько, что нет смысла перечислять (правда, почти все — ненадолго). С большим удовольствием, например, смотрела она в свои восемь всяческие видеокассеты и DVD, в основном такие, какие и в пятнадцать лет не очень-то следует давать подросткам. Или разглядывала принадлежности для плавания и ныряния (четыре маски с трубками, двенадцать разноцветных пляжных полотенец, миллион резиновых тапочек, игрушечный акваланг и почти настоящее подводное ружьё). Или витрину хорошей кондитерской.

Супруги Реннер считались людьми «со средними доходами», как выражается взрослый мир. Но они очень старались для обоих детей. Со своей стороны, Акселю и Кри никогда не приходило в голову, что даже в самую чудесную погоду можно вернуться домой позже положенных семи часов. А уж о сомнительных приключениях и всяческих авантюрах и речи быть не могло! К тому же Аксель и Кри были надёжно окружены и защищены наглядными примерами. Со времён дедушки Гуго — человека настолько образованного, что никто никогда не знал, придумал он очередное изречение или списал откуда-нибудь, — никто не снимал его изречений со стен квартиры. Ну и понятно, что если у вас на стене с детства висят изречения — на тарелочке, на бумаге, в резной рамочке или в простой, — то вы их все до единого знаете наизусть. Аксель, к примеру, был полностью согласен с коридором из кухни в гостиную, где между зеркалом и выключателем настенной лампы значилось:

«Голодным лучше будь, чем что попало ешь,
И лучше будь один, чем вместе с кем попало».

Лет в семь Аксель решил дополнить дедушку и присочинил такую концовку:

«К тому же каждый торт — хоть как его нарежь —
Всегда кончается: в нём весу слишком мало».

Это первые его стихи, которые до нас дошли. Маме и всем очень понравилось, но снять стекло и вписать это в рамочку хотя бы самыми мелкими буквами она не разрешила. Пусть всё остаётся, как при дедушке.

А у Кри просто не было времени заниматься поэзией.

В тот день — чёрный день! — когда начались описанные здесь события, а заодно и летние каникулы, ясное утреннее солнце встало над Недерлингом как обычно и хлынуло в комнаты. Но в душе Акселя не было света. Именно этим утром он потерял своего любимого «быка». Именно этим утром! В первый день каникул!

— Кого? — сморщила нос Кри, заглянув к нему в комнату на звук яростного пыхтенья. Да и как было не заглянуть: ей редко приходилось видеть Акселя вне себя.

— «Быка»! — простонал разгорячённый, взлохмаченный Аксель, стоя голыми коленками на ковре и в сотый раз заглядывая под стол. Рядом с ним валялись опрокинутый торшер и диванный валик. Да и всё в комнате было перевёрнуто вверх дном: даже шторы на окнах висели косо и сам книжный шкаф, казалось, готов был рухнуть от свирепого взгляда.

— Какого быка? — вежливо спросила Кри. Так вежливо, что можно было не сомневаться: уж она бы ради этого быка не приоткрыла глаз, даже если б он спозаранку мычал ей в окно.

— Быка по имени Зевс! Того, который украл Европу, — сказал Аксель, чуть не плача. И, кажется, попытался опрокинуть свой письменный стол, дёрнув за ковёр, но, конечно, потерпел неудачу. — Не знаешь, что ли? Отойди, я сверну ковёр!

— А разве можно украсть Европу? — теперь уже с искренним удивлением спросила Кри, хотя и сообразила, что речь идёт о какой-то сказке. — Она же… огромная. И, главное, зачем она быку?

— Ты не понимаешь, — вздохнул Аксель, поднял с пола большой альбом с монетами и их цветными изображениями и ткнул пальцем в одно из изображений на странице «Греция»: жёлтая монета с серым ободком, а в центре жёлтого кружка, как в центре мишени, вычеканена крохотная женская фигурка верхом на быке. — Это два греческих евро две тысячи второго года. Быка зовут Зевс, а эту женщину — Европа. И он её украл. Ясно теперь?

— Нет, — честно сказала Кри, хотя сама монета ей, пожалуй, начала нравиться. Наверное, это что-то и впрямь важное, раз Акси так горюет. — А зачем он её украл?

— Видимо, хочет на ней жениться, — сказал Аксель, чуть не плача. — Где вот она теперь? Где?

— Зевс… Зевс… Где-то я это имя слышала, — пробормотала Кри. — Он украл её у родителей?

— Ну да, наверное… У кого ж ещё?

После такого вывода монета сразу же разонравилась Кри. Альбом был отодвинут. Но ей было жаль Акселя, и она вызвалась помочь, а уж вызываясь помочь, всегда шла до конца. Вдвоём они окончательно выпотрошили стол, разметали диванные подушки, подняли шторы на подоконник и, хватаясь за бока, сделали почти невозможное: сдвинули на полметра набитый книгами и игрушками шкаф. Но совсем убрать его с ковра не смогли.

— И на кой чёрт мне все эти игрушки? Я в них давно не играю. Завтра же всё выкину! — зло сказал Аксель, откидывая с пылающего лба прядь волос и сощурившись на шкаф. Кри тут же подумала, что лучше бы все эти игрушки в награду за помощь достались ей, но вслух ничего не сказала: ещё станут говорить, что она собирает подержанные вещи!

— Не поможет, — трезво сказала Кри. — Шкаф нам всё равно не одолеть, даже если ты и книжки выбросишь. Нужен папа.

— Но можно же попробовать! — пыхтел Аксель.

— Нужен папа, — маминым голосом типа «пора спать» повторила Кри. Аксель открыл было рот, но правота сестры была столь очевидна, что он молча закрыл его.

— Папа в три, — сказал он наконец. (Он часто опускал для краткости слова, если смысл, на его взгляд, был и так понятен). Теперь уже Кри открыла рот, чтобы сказать: «Папа придёт в три», — она всегда поправляла Акселя в таких случаях, хотя в глубине души считала, что его система лучше и практичнее. Но ведь так приятно поправлять брата, который старше тебя и вдобавок получает в школе одни «единицы»! Однако на сей раз Кри не стала лезть к Акселю со своими поправками: слишком у него был расстроенный вид. Аксель заметил это, и на душе у него стало чуть легче.

— Ладно, — вздохнул Аксель после долгого молчания, — давай прибираться.

И они добросовестно навели порядок, сделав комнату ещё аккуратнее, чем она была до пропажи. Если бы Кри на этом остановилась, то нам, пожалуй, не о чем, да и некому было бы рассказывать. К счастью для человечества, девочка решила, что нехорошо в первое утро каникул оставить Акселя одного в таком состоянии и умчаться к подружке.

— Пойдём погуляем, — предложила она.

— Мне что-то не хочется, — пробормотал Аксель, уныло озираясь.

— Но ты же всё равно до трёх ничего не можешь, — вразумляюще сказала Кри.

— А… Дженни? Ты разве не к ней собиралась?

Аксель не выносил Дженни. Она вечно портила компанию, требуя, чтобы Кри, а особенно почему-то Аксель (несмотря на явное к нему неуважение) обращали на неё всё своё внимание. Любые планы и предложения Акселя (теннис, мороженое, кино, велогонки, бассейн, хоть что) она тут же крушила своими — всегда дурацкими. Иногда он даже нарочно предлагал ей то, чего не хотел, в расчёте, что она сделает наоборот. Первое время это помогало, но затем она каким-то непостижимым чутьём научилась определять, когда Аксель притворяется, тем более что долго лукавить он не умел. И Кри, которая и так далеко не всегда поддерживала Акселя, рядом с подружкой становилась несноснее, чем могла бы быть.

— Я ей пока не звонила, — объяснила Кри. И, заставляя себя забыть о Дженни, добавила: — Мы с ней вечером прошвырнёмся. Ну, идёшь?

— Куда? — поинтересовался Аксель с прояснившимся лицом.

«А правда, куда? — спросила себя Кри. — Куда его взять, чтоб всем было интересно? В теннис я не хочу, для велосипеда жарковато… Просто по городу? Скучища…» И тут ей пришла в голову действительно первоклассная идея.

— Мм… пойдём в Нимфенбургский замок, — небрежно заявила она.

— Мы же там недавно были! С мамой и папой.

— А теперь пойдём одни, и в парк! Ну как, неплохо?

Аксель облизнул губы. Он колебался. Предложение заманчивое, что и говорить! Погулять в таком красивом английском саду — одно удовольствие. Может, там, где-нибудь у Ботанического сада, и стол для тенниса найдётся? С другой стороны, что скажут родители? Конечно, парк очень людный (будь он безлюдным, Кри и сама бы не предложила). Но ведь прежде дети никогда не ходили в такие места одни…

— Мама… — сказал он, испытующе поглядывая на Кри. На сей раз та и не подумала требовать полной фразы, решив не раздражать брата. Ей очень хотелось, чтоб он согласился, и Аксель знал почему. Это и было главной страстью Кри: она обожала, когда её фотографируют, и мечтала стать фотомоделью. У неё уже накопилось несколько толстых альбомов, где она была заснята во всех позах на свете (любимые кадры: на вершине Эйфелевой башни; верхом на плюшевом белом медведе; в фехтовальном костюме; верхом на Акселе). Но ведь быстро надоедает, когда тебя снимает родня. А вот если щёлкнул турист, выбрав тебя за красоту из целой толпы… И неважно, что ты никогда этого снимка не увидишь! А может быть, и увидишь… А может, тебя щёлкнул известный кинорежиссёр, и вскоре пригласит тебя сниматься в кино, и познакомит с Брэдом Питтом. Но, ясное дело, чтобы всё это сбылось, надо почаще бывать там, где ходят туристы. Где они кишмя кишат!

— Стоит взять ракетки, — деловито изрекла Кри и оглядела комнату, словно искала эти самые ракетки (а чего их искать, если они у аккуратиста Акселя в шкафу, и больше нигде и никогда?).

— Мама… — сказал Аксель, отводя глаза. — И папа!

— А в чём дело? — невинно поинтересовалась Кри, раздувая ноздри. — Нам никто ничего не запрещал. Может, тебе запрещали, а я не слышала?

— Но и не разрешали тоже, — вяло напомнил Аксель. Ему самому хотелось новых впечатлений и развеяться. И Кри это сразу поняла.

— Мы ненадолго, — торопливо сказала она. — Мы… на полчасика. Вглубь можно и вовсе не ходить, а постоять у главного входа, ну, знаешь, где туристы… И ты ещё раз сможешь наведаться в этот твой… Маршталльмузеум, посмотреть всякое оружие. Я бы тоже ещё разок взглянула. И вдобавок покормим Ханса. Здорово, а?

— Ну, в музей я, положим, не пойду, — вздохнул Аксель, — а постоять у входа… Ладно. Но в безлюдные места — ни ногой!

— Как будто они там есть! — Кри тут же повисла у Акселя на шее и от всей души расцеловала его, после чего он окончательно сдался. И она помчалась одеваться. Она надела свою лучшую голубую блузку и тёмно-синие джинсы. Всё это ей, безусловно, шло — и к светлым волосам, и к голубым глазам, но Аксель, глядя, с какой энергией Кри вертится перед зеркалом в прихожей, нашёл, что это уж слишком.

— Ты не хочешь надеть тёмные очки? — коварно спросила она, словно не замечая его неодобрительного взгляда. — Сегодня такое солнце…

— Вот сама и надевай, — ехидно сказал Аксель, прекрасно понимая, что Кри заботится не о его глазах. Она не только всегда мечтала, что её снимут на плёнку (а это иной раз случалось!), но с тех пор, как, к её ужасу и возмущению, однажды «щёлкнули» не её, а Акселя, сестра старалась отодвинуть его на задний план. В самом деле, какой интерес снимать человека, если у него вместо глаз — чёрные пятна? Играл бы он в шпионском боевике — другое дело… Но Аксель, конечно, и не думал обижаться. Он не мечтал о славе, и ему было от души плевать на свою внешность. Хотя порой становилось приятно, что Кри искренне им восхищается, считает его красавцем.

— Ну, ты идёшь? — поторопил он. — Тоже мне, кукла Барби… Мама с папой никогда не вертятся перед зеркалом!

— Я не слежу за зеркалами, — отрезала Кри. Он только засмеялся и покрепче взял сестру за руку, чему она и не думала противиться. Хотя дома она не уставала воспитывать его, но на улице слушалась беспрекословно и верила, что он защитит её от любой опасности.

— Стой! — воскликнула она на углу Неизвестно Какой улицы. — Ты хлеб взял? Если нет — возвращаемся.

— Взял, взял.

Кормить птиц в Замковом канале, разумеется, не разрешалось, но мало кто из посетителей замка-музея считался с этим запретом. Во всяком случае, Кри уверяла, что к ним с Акселем лебеди кидаются особенно быстро и жадно. Верховодил птицами Ханс, крупный и ненасытный. Завидев детей, он бил крыльями по воде, вытягивал шею и тихо трубил, собирая свою эскадру, а затем, на две трети высунувшись из воды и распустив два огромных белых паруса, взрезал воду по направлению к берегу. В отличие от остальных лебедей, он никогда не щипал Кри за пальцы и не хватал клювом носки её туфелек. Потом наступала очередь Акселя. А папа обычно стоял на страже и следил, чтобы поблизости не оказалось музейного персонала. (Когда же ходили вчетвером, кормёжка отменялась: мама не любила никаких нарушений.)

Итак, они быстро дошли до замка, скормили Хансу почти весь наличный запас хлеба, остатки сумели добросить до его свиты и, войдя в парк, направились к Амалиенбургу. Это уже было нарушением уговора. Но солнце светило так жарко, и так манила тень деревьев, толпа вокруг была так многолюдна, и всё здесь казалось таким знакомым, что Аксель ещё раз молча уступил. Когда они поравнялись с Амалиенбургом, Кри вдруг вцепилась в его руку и сделала резкий разворот на девяносто градусов, так что раздался скрип каблуков.

— Что… — начал было Аксель, но тут же увидел сам и смолк. Навстречу им шли три невысоких господина в тёмных костюмах, с видеокамерами и фотоаппаратами в руках. Их жёлтые, словно лакированные, лица казались совершенно одинаковыми, а узкие косые глаза неторопливо озирали окрестности. Вот один из них, шедший сзади, повернулся спиной к детям и принялся снимать павильон на камеру. Кри так вся и засветилась, так и встала на цыпочки, даже шею вытянула по направлению к японцам — не хуже Ханса, завидевшего корм, — словом, как показалось опешившему Акселю, стала вдруг выше ростом. И чудо свершилось: шедший впереди господин замедлил шаг, не спеша поднял «Никон», и дети услышали несколько тихих и быстрых щелчков. Кри порозовела.

— Разговаривай со мной, — углом рта скомандовала она Акселю, полуобернувшись к нему и делая вид, что больше не замечает японцев.

— Ты что, с ума?.. — спросил Аксель, прищурившись.

— Молодец! Скажи ещё что-нибудь, только улыбайся.

— Пускай тебе Дракула на кладбище улыбается! — как рассерженный гусь, зашипел Аксель. (Дракулу Кри побаивалась, и поминать его при ней не стоило, хотя сама она любила пощекотать себе нервы и то и дело заводила разговоры про фильм «Дракула, мёртвый и довольный этим», особенно к вечеру. Аксель бы ни за что не решился нарочно её пугать, но уж слишком разозлился!) — Совсем свихнулась, да? Мне эти типы не нужны, и я не кинозвезда, ясно? Твоя мечта исполнилась, нашёлся бездельник, так чего тебе ещё надо?

— Чтобы вон тот, сзади, снял меня в движении. Камерой…

Но судьба явно решила, что с девочки на сегодня довольно славы. (По крайней мере, в ту минуту.) Трое господ-манекенов явно больше не желали её снимать и, важно вышагивая, как африканские страусы, удалились. Аксель хотел было ещё съязвить на эту тему, но Кри была так счастлива и — честно говоря — так красива сейчас, что у него как-то язык не повернулся. Вместо этого он неожиданно для себя подумал, что если уж Кри так любит, чтобы её снимали, то ведь и он мог бы делать это для неё. Он даже мысленно перебрал всех девчонок в своём классе и с приятным удивлением пришёл к выводу, что ни одна из них, пожалуй, и близко не может тягаться внешностью с его сестрой. А что? Неплохое средство держать Кри под контролем, а то совсем ни во что не ставит старшего брата. Надо только поумней всё это обставить, иначе принцесса вконец зазнается…

— Знаешь, — небрежно сказал он, когда они углубились в гущу зелени и побрели куда глаза глядят, — раз уж ты так любишь сниматься, я мог бы и сам щёлкнуть тебя пару раз…

— Ты? — изумилась Кри. — Зачем?

— Как зачем? — вторично за последние десять минут опешил Аксель. И — опять-таки неожиданно для себя — брякнул: — А… когда накопится много хороших фотографий, можно будет выбрать какие получше и послать на конкурс… в Японию…

— Какой ты умный! — взвизгнула Кри и опять повисла у Акселя на шее. Нет, она не зря взяла его сегодня на прогулку!

Тем временем они всё шли и шли, и голоса людей вокруг постепенно затихали. Аксель не особенно беспокоился о дороге: разве здесь заблудишься? Они сейчас найдут киоск с напитками, выпьют чего-нибудь холодного и вернутся домой. Но сказать точно, в какой части парка они очутились, он уже не мог, тем более что неугомонная Кри несколько раз меняла направление, таща его за собой. Наконец за зелёной завесой блеснула чуть более тёмная гладь небольшого озера, по которому курсировали утки. Слепящее полуденное солнце отражалось от воды и глянцевых листьев нестерпимым блеском. Всё кругом: вода, заросли, белая ротонда с колоннами и куполообразной крышей на противоположном берегу — вдруг показалось Акселю каким-то сном. И то, что на берегу в этот момент не было ни одного человека, придавало этому сну зловещий оттенок. С воды вдруг потянуло прохладным ветерком, и мальчик поёжился.

— Знаешь что, — разлепил он запёкшиеся от жары губы, — пойдём-ка лучше назад… Здесь, похоже, нет никакого киоска. А?

Кри не ответила. И тут новый — почти шквальный — порыв ветра, только изнуряюще-жаркого, вдруг обдал детей, словно на обоих дохнула горячая печь. Всё вокруг потемнело. Аксель поднял глаза к небу и увидел, что голубизну начало затягивать странным золотистым маревом, сквозь которое быстро мчится серая лохматая тучка. Наверное, это задул фён — тёплый альпийский ветер, приносящий больным, слабым людям бессонницу и кошмары… Но какой же ураган бушует сейчас там, наверху, если с тучами творится такое? Аксель покосился на Кри (надо искать укрытие!) — она словно примёрзла к месту. Лицо у неё стало белым, как снег, глаза изумлённо распахнулись, побледневшие губы полуоткрылись. Она глядела вдаль, поверх макушки Акселя, туда, куда только что смотрел он сам, но гораздо пристальнее. Мальчик резко вскинул голову. Тучка была уже намного ближе к ним, даже, пожалуй, не тучка, а целая грозовая туча — в Баварии её иногда называют «шворк». И этот шворк… он словно бы снижался, наискось несясь к земле, как лёгшая на крыло птица! Нет, так не бывает, просто Аксель заспался сегодня и видит тяжёлый предутренний сон… А какие у тучи странные завихрения со всех сторон — будто лапы и длинный косматый хвост! Но додумать эту мысль Аксель не успел. Кри резко вцепилась ногтями в его ладонь, и, опять повернувшись к ней, он увидел в двух лужицах чернил, в которые превратились её глаза, не изумление, а дикий, никогда прежде не виданный ужас.

— Кри! Кри! — хрипло позвал, словно каркнул, Аксель, кашляя от жаркого ветра. Перед глазами у него вдруг встала непонятная, косматая тьма, и какая-то сила с душераздирающим свистом падающего самолёта вырвала ладошку Кри из его вспотевших пальцев. Новый порыв ветра, стихающий свист — и Аксель почувствовал, что он на берегу один, и что происходит нечто ужасное. Слоноподобное косматое чудовище взмывает в небо над озером, с каждой секундой удаляясь от Акселя, а в пасти у этого существа бьётся голубой лоскут и беспорядочно машет крошечными, словно кукольными, ручками и ножками. Когда же прошло ещё несколько мгновений и тёмное мохнатое пятно поднялось на огромную высоту, мальчик понял: голубой лоскут, ручки и ножки, уносимые от него всё дальше и дальше, — это Кри.

Аксель страшно закричал и потерял сознание.

ГЛАВА II. КОМИССАР ХОФ

Этот день — как и последующие дни — слились для Акселя и его родителей в сплошной кошмар, нескончаемый и невыносимый, который, к сожалению, отличался от страшного сна тем, что всё происходило наяву. Хорошо ещё, что Аксель стоял не на самом берегу: лишившись сознания, он запросто мог упасть в воду и захлебнуться. Когда час спустя, шатаясь, исцарапанный ветками мальчик с безумными глазами ворвался в Амалиенбург и билетёр вызвал полицию, события понеслись с быстротой молнии. Сначала люди в жёлтых рубашках и зелёных брюках искали вместе с Акселем место преступления, везли его в криминальную полицию и звонили на работу его родителям. Затем его осматривал врач и поил чем-то горьким, но успокаивающим. Потихоньку мальчик приходил в себя, то есть к нему возвращалась способность понимать обращённые к нему вопросы и кое-как отвечать на них. Временами его даже клонило в сон — видимо, под действием лекарства.

Для человека в мятом сером костюме, вошедшего в комнату, где на небольшом, но мягком диване беспокойно дремал Аксель, весь этот ужас был работой. Сначала он с порога довольно долго рассматривал дремлющего мальчика, затем, когда тот внезапно дёрнулся и в страхе открыл глаза, негромко спросил:

— Можно войти? — Хотя, как потом оказалось, это был его собственный кабинет.

Аксель кивнул и вскочил. У него вдруг — в который раз за сегодня — мелькнула безумная надежда, что Кри найдена, но при взгляде на спокойное лицо лысоватого пожилого человека с очень маленькими и очень внимательными глазами он почувствовал слабость в ногах (тоже не впервые) и откинулся — вернее, рухнул со стоном — на спинку дивана.

— Сиди, сиди… — мягким, глуховатым голосом сказал человек. — Я думаю, тебе даже лучше ещё полежать. А я, если ты не против, посижу рядом и кое о чём тебя расспрошу. Идёт?

— Да… — слабым голосом сказал Аксель. — Но я всё-таки сяду.

Человек придвинул к дивану стул и опустился на него. Вид у него был тоже не слишком свежий, словно он эту ночь не спал.

— Хорошо. Я комиссар Хоф. Постараюсь помочь твоей сестре. Я нередко занимаюсь такими делами.

— Какими? — тихо спросил Аксель, отводя глаза.

— Пропажей детей. И очень часто всё кончалось хорошо, — быстро добавил пожилой человек голосом настолько убедительным, что не всякий взрослый уловил бы фальшь. Но Аксель был очень умным мальчиком, и вдобавок все его нервы были напряжены.

— Не надо меня утешать, — сказал он, чувствуя, что в глазах у него сильно защипало. — И потом, Кри не пропала. Её украли.

— Украли, — повторил Хоф. — Как именно?

Аксель ожидал вопроса «кто?» или даже «зачем?» и растерянно поглядел на комиссара.

— По воздуху, — пробормотал он, сам чувствуя, как дико это звучит. — Уле… улетели.

— Расскажи-ка мне всё по порядку, — предложил Хоф. Он уже примерно знал, что услышит: Аксель дважды, торопливо и сбивчиво, рассказывал про летающее чудовище — в полицейском участке в Недерлинге и — более подробно — врачу, который давал Хофу рекомендацию: допрашивать сейчас или лучше подождать. Врач считал, что рассудок мальчика помутился от шока, но всё же можно попробовать хоть что-то выяснить: каждая минута сейчас работала на похитителей. Кроме того, врач с комиссаром надеялись, что при допросе в более спокойной обстановке к Акселю вернётся разум. Главное сейчас — не давить на него и не мотать ему нервы, какие бы чудеса он ни рассказывал.

— Так… — сказал Хоф минут через десять. — Ну, а на что это существо было похоже?

— Я же сказал: на собаку! — твёрдо сказал Аксель. — Большой лохматый пёс.

— Какой породы?

Аксель испытующе покосился на комиссара. Но лицо пожилого собеседника было вполне серьёзным.

— Я… я уже и сам думал… Но не знаю. Я не разглядел. Кри раньше меня догадалась, что там не туча…

— Ты уже говорил. Но неплохо бы понять, почему? У неё зрение лучше?

— Н-нет… Не знаю… Мы оба никогда не жаловались.

— Это ничего не значит, — возразил комиссар. — Ладно, продолжай. Итак, твоя сестра первой заметила опасность. Верно?

— Верно…

— Но не сделала попытки спастись или предупредить тебя.

— Ну да. Она прямо остолбенела!

— «Стояла, как примёрзшая», — сказал ты. Что ж, я могу это понять, — поспешно продолжал Хоф, видя, как побледнел Аксель, вспоминая ту страшную минуту. — Но всё же у тебя были две-три секунды, чтобы разглядеть это… существо.

— Только со спины, — возбуждённо приподнялся на локте Аксель. — Только сзади! Когда оно уже улетало. Если б я меньше вертел головой и быстрее соображал, я мог бы…

— Ты гораздо меньше рассказал бы мне тогда, — успокоительно поднял ладонь комиссар, — а сделать что-то вряд ли сумел бы. Уж наверное, ОНО настигло бы вас и в лесу. А?

— Да нет же! — простонал Аксель, ломая руки. — ОНО… то есть она… была слишком большая, чтобы протиснуться между деревьев. В роще мы были бы в безопасности! — Он помедлил. — Мне почему-то кажется, что у неё на морде и на теле были складки… как у шарпея. Но ведь шарпей не мохнатый!

Хоф прошёлся по комнате и присел на подоконник. Акселю вдруг померещилось, что он сейчас достанет из кармана трубку и закурит — не хуже Шерлока Холмса. Но Хоф и не думал курить (мало того, его подчинённые не смели курить при нём: у него была аллергия на табак).

— И какого размера была эта штука? — спросил комиссар, глядя в окно.

— Ну… — Аксель сощурился. — Примерно как сорокатонный грузовик «вольво».

— О, ты разбираешься в машинах! — улыбнулся Хоф. — Такая точность нам поможет.

И Аксель испытал чувство облегчения. Он никак не мог понять, верит ему Хоф или нет.

А Хоф не знал, что и думать. Чутьё подсказывало ему, что этот мальчуган не бредит и даже, кажется, не лжёт. И что на свете случаются невероятные вещи, комиссар тоже знал. Но очень их не любил.

— У меня тоже есть неплохая машинка, — сообщил комиссар. — Вон она стоит, погляди.

Он поманил Акселя к окну, и тот без видимого усилия встал и пересел на подоконник.

— Во-он та, серая, с краю. Видишь?

— Да. Красивая… — вежливо добавил Аксель.

— А какой она марки, знаешь?

— «Пежо-206».

— Молодец! А вон та, красная, рядом?

— «Рено». Но модель я не знаю.

— Я тоже, — соврал комиссар с довольным видом. — Видно, новинка… Да, с тобой не ошибёшься!

Аксель, конечно, уже догадался, что никакой машины у комиссара Хофа нет и в помине. То есть она у него, безусловно, есть, но, скорее всего, не эта! Просто комиссар хочет проверить, вправду ли он, Аксель, может определить марку машины и, стало быть, величину грузовика «вольво». Значит, ему поверили! И он действительно помогает найти Кри! При этой мысли он глубоко вздохнул и почти пришёл в себя.

— Ну а теперь, — сказал Хоф, — давай чуть-чуть прогуляемся, если ты не против. Сначала вниз, в этом же здании, а потом прокатимся и осмотрим место происшествия.

— А мама и папа?

— Не волнуйся. С ними уже работают. Мы их поставили в известность, что ты нам пока нужен. Когда побываем в парке, я отвезу тебя домой.

— Ох… Нет, ничего… Спасибо. Я готов.

Пока спускались в подвал, Аксель не замечал ничего вокруг. Если бы комиссар сейчас привёл его в Хеллабрунн и втолкнул в клетку с тигром, он бы и то не заметил. Мальчик думал только о том, в каком отчаянии папа и мама, как они ждут — и, может быть, уже ненавидят — его, справедливо обвиняя во всём. Пойти на поводу у восьмилетней малявки после всех родительских наставлений и изречений на стенах! На лбу надо писать у таких, как он, огромными несмываемыми буквами, серной кислотой! Не увидеть того, что первой разглядела Кри, стоять столбом и зевать, пока не произошло непоправимое! Ему плохо верилось, что он больше никогда не увидит сестру. Этого, конечно, не будет… не может быть, но чего же она натерпится, дожидаясь, что он её спасёт! А если похитители будут морить её голодом, пока не получат выкуп? У Акселя опять подкосились ноги, но как раз в этот момент комиссар — видимо, случайно — поддержал его под локоть, да и лекарства ещё действовали.

— Есть хочешь? — спросил комиссар, звоня в тяжёлую металлическую дверь, похожую на встроенный сейф-гигант. — Нет? Даже, наверное, тошнит при такой мысли? А всё-таки надо поесть, иначе какой ты мне помощник? В машине чего-нибудь пожуём…

Им открыл молодой офицер в очках с красными стёклами и повёл их по коридору без окон с одинаковыми металлическими дверями по обе стороны. У одной из дверей он остановился, набрал на маленьком пульте в дверной панели комбинацию цифр, загородив её при этом спиной, вложил в открывшуюся щель карточку с магнитной полосой, и дверь, щёлкнув, медленно ушла в стену, а красная лампа, горевшая под потолком, пару раз мигнула очень неприятным багровым светом и погасла. Аксель даже прикрыл глаза и пожалел, что у него самого нет красных очков.

— Сигнализация, — объяснил Хоф, перехватив его взгляд. — Такие кабинеты не для посторонних…

В комнате не было, однако, ничего особенного, по крайней мере, на первый взгляд. Стол, несколько стульев, мягкий ковёр на полу, а у каждой стены от пола до потолка — металлические стеллажи с сотнями металлических же выдвижных ящиков разных цветов. В дверце каждого ящика, кроме привинченного номера, была щель для магнитной карточки — уже не той, с помощью которой офицер открывал входную дверь.

— Садись, отдохни, — кивнул Хоф на стулья.

— Спасибо. Я не устал, — выпрямился Аксель.

— Ты уже совсем оправился, я вижу. Хорошо… отлично…

И комиссар сделал паузу, явно обдумывая какое-то нелёгкое решение.

— Где мы? — спросил Аксель, начиная чувствовать себя неуютно.

— В одном из залов Центральной розыскной картотеки земли Бавария. Здесь, — комиссар махнул рукой на ящики, — весь Мюнхен. И ещё много чего… Я, конечно, имею в виду преступления.

Хоф прошёлся по комнате и остановился у большого стеллажа с двумя одинаковыми отделениями, различающимися только цветом: ящики левого отделения были белого цвета, а ящики правого — чёрными.

— А вот это — специальная картотека, посвящённая пропавшим детям. Все случаи за много-много лет. Мы не пускаем сюда посторонних, — продолжал комиссар, уже не раздумывая и не делая пауз, — но я нарушил инструкцию и привёл тебя сюда, за что, вероятно, получу взыскание. Строгое взыскание! Однако мне сейчас важнее, чтобы ты, глядя на эти ящики, ещё раз задумался о том, правду ли — и всю ли правду — ты мне рассказал. Видишь, — Хоф положил руку на белые ячейки, — это те случаи, которые закончились удачно. Когда пропавший ребёнок был найден и возвращён семье. Чёрные ящики — сам понимаешь… Туда попадают и те дела, когда жертву преступления находили, но слишком поздно.

— Слишком поздно для чего? — дрогнувшим голосом спросил Аксель.

— Ты уже понял.

В подземной комнате повисла тяжёлая пауза.

— Так вы всё же не верите мне? — мальчик посмотрел в глаза комиссару.

— А разве я хоть раз сказал, что верю? — И Хоф буквально воткнул Акселю в глаза такой жёсткий взгляд, что тому захотелось отодвинуться подальше в тёмный угол вместе со стулом. — Или что не верю? Верить тебе я не имею права, потому что ни в этой картотеке, и нигде на свете не упоминалось того, о чём ты рассказываешь. А не верить — значит признать, что ты обманываешь полицию. Что ты желаешь зла своей собственной сестре, своим родителям, которые вырастили и выкормили вас обоих. И ещё многим детям, да и взрослым тоже, с которыми похитители расправятся завтра. Когда покончат с Кри…

— Нет! — крикнул Аксель, вскакивая и сжимая кулаки. — Нет!!!

— Тогда помоги нам. Помоги как следует. Не стоит считать, — снова заговорил Хоф, не отводя глаз от белого, как бумага, Акселя, — каких ящиков больше в этом подвале — белых или чёрных. Нас ведь с тобой что волнует: чтобы дело Кристине Реннер не попало в чёрный ящик, даже если б он здесь был один-единственный. Верно?

— Нет…

— Нет?

— Нет! Я не хочу, чтобы Кри попадала в ваши ящики — белые или чёрные. Я просто хочу найти её живой и здоровой!

— Не выйдет, — отрезал Хоф. — Ничего у тебя, малыш, не выйдет без баварской полиции, которая, к твоему сведению, считается лучшей в мире…

— А комиссар Хоф — её самым лучшим сыщиком, — неожиданно подал голос офицер в красных очках.

— Помолчи, Вальтер, — отмахнулся Хоф. — Но никакая полиция, даже самая лучшая, не может работать вслепую. Сейчас, Аксель, наши глаза и уши — это ты. И если ты не подведёшь нас… если только твою Кри не украл сам дьявол, я её найду! — рявкнул он неожиданно, да так громко, что Аксель и офицер в углу подскочили. Но офицер тут же снова уселся на стул, а Аксель остался стоять.

— Но я… я же уже сказал всё, что знаю… — прошептал Аксель, опустив глаза.

— Я не уверен, — всё так же жёстко ответил Хоф. — Сам посуди. Да, сейчас много разных летательных аппаратов: вертолёты, дельтапланы, чёрт… дьявол… не знаю! Много чего. Есть даже такие реактивные баллоны, надев которые на спину, человек может летать почти как птица — быстро и точно. И хотя всё это не самые удобные средства для похищения, это всё-таки возможно. Но чтобы летала собака, да ещё размером с грузовик… Ты-то сам поверил бы такому?

— Нет, — честно ответил Аксель, глядя ему в глаза.

— Вот видишь, теперь я слышу от тебя сплошные «нет». Так нам твою сестру не найти… Значит, ты признаёшь, что собаки не летают? И что не бывает лохматых шарпеев размером с сорокатонный «вольво»?

— Нет! — ещё твёрже сказал Аксель, по-прежнему не отводя взгляда. — Бывают. И летают! Ведь я же видел. Понимаете, ВИДЕЛ! А вы думаете, я вам лгу!

— Думаю, не лжёшь, — неожиданно сознался комиссар. — Ты и в самом деле видел этот… шворк. Но потом что-то сбило тебя с толку, и тебе показалось, что это он во всём виноват. Ураганов, да ещё таких, чтоб они могли унести человека, в городе ни сегодня, ни вот уже много лет не случалось. Был фён, тёплый ветер. И поднялся он примерно в это время. Но этого, как ты сам понимаешь, недостаточно… Ну не дьявол же в самом деле унёс твою сестру?!

«Всё-то у него дьявол на языке», — подумал Аксель. И спросил, садясь:

— А вы не верите в дьявола?

— Хм… Во что я верю — это сложный вопрос. Но, видишь ли, если речь идёт о волшебстве, то я тебе тут не помощник. А сам ты вряд ли найдёшь свою Кри.

— Но почему бы не сделать так, — Аксель подался вперёд вместе со стулом, широко распахнув глаза от возбуждения, — я ищу, а вы помогаете. А вдруг и я смогу что-то, чего даже вы не можете?!

— Интересно, что же это такое может мальчик одиннадцати лет, чего не может весь полицейский аппарат? — опять — и довольно едко — встрял офицер в красных очках. И снова Хоф отмахнулся.

— Помолчи, Вальтер! Если у тебя мало опыта, не хвастайся этим. Иногда свидетели определяют успех всего дела. А иной раз откалывают такое… Ты смотри у меня, — повернулся он к Акселю, — не вздумай играть в сыщика! Не хватало ещё тебя потом разыскивать! Итак, заканчиваем беседу. Тебе больше нечего мне сказать? Действительно нечего?

Акселю уже не хотелось говорить «нет», и он просто мотнул головой.

— Хорошо, — без малейшего раздражения (по крайней мере, так казалось) заключил комиссар. — Может, в парке ты вспомнишь ещё что-нибудь. С погодой, правда, не везёт, многие следы мог испортить ветер… Да! Как же я не подумал! Послушай, — теперь уже подался к Акселю он сам, да и красноглазый в углу, казалось, что-то сообразил и тоже наклонился вперёд, — а как на тебя действует фён?

— Фён? — в голове у Акселя вдруг словно вспыхнул свет. — Ну да! Это я не подумал! Конечно! Он подул и принёс собаку! (Хоф устало вздохнул и отвернулся.)

— В таком случае она прилетела из Альп, — сказал Вальтер. — Где ж ещё можно спрятать такую махину?

— Меня часто застигал фён, — торопливо добавил Аксель, на которого тяжёлое молчание Хофа действовало угнетающе, — и на улице, и за городом. И ничего! Ничего мне не мерещилось, если вы об этом.

— Рад слышать, — сказал комиссар без малейшей радости. (Уж за это можно было ручаться!) — Тогда поехали.

ГЛАВА III. ТРЕТЬЕ ПОХИЩЕНИЕ

На осмотр места происшествия Хоф возлагал ещё меньше надежд, чем на розыск летающего пуделя или ризеншнауцера. Многовато бреда для начала, думал он, сидя за рулём никакого не серого «пежо», а синего «мерседеса». Уж скорее можно надеяться на вести из других земель или стран о банде киднэпперов, которые, сбежав из психиатрической клиники, пользуются для своих налётов собаковидными дирижаблями. Или ждать, пока не прояснится рассудок у этого мальчугана… если только он и впрямь помутился. К последней мысли комиссар почему-то возвращался всё реже, особенно косясь на Акселя сейчас, когда тот, наскоро умытый и причёсанный, с проснувшимся голодом поедал на заднем сиденье гамбургеры, запивая их какао из термоса Хофа. Вот ведь беда-то какая: не похож этот Аксель Реннер на шизофреника. Хоф уже знал, что никакими приступами бреда, так же как и слабым зрением, мальчик никогда не страдал, а славился в школе и дома на редкость уравновешенным и спокойным характером. Даже так: если уж Аксель Реннер чем-то и страдал, то, видимо, чрезмерным послушанием и нелюбовью ко всему, что нарушает повседневный порядок. Правда, с умом и фантазией у него, кажется, всё в норме, пожалуй, они развиты даже больше, чем положено в его возрасте. Такой не вдруг что-то затеет, но если уж решит выкинуть номер… Успехи в математике. Играет в шахматы. Очень любит сестру, как и она его, хотя по характеру эти дети — полная противоположность. Всегда стоят друг за дружку горой перед родителями, не говоря о чужих. М-м-м-да…

— Ну, наелся? Тогда вылезай, приехали.

И ещё. Какого… — нет, хватит уже нынче поминать нечистого! — зачем понадобилось кому-то, на воздушном шаре или без, красть девчушку, отец которой торгует велосипедами, а мать — парикмахер? Конечно, думал Хоф, шагая с Акселем по парку впереди группы экспертов (высланных в подмогу уже работающим), мы можем в этом деле столкнуться с маньяком, и это будет хуже всего. Но маньяки обычно намечают жертву заранее, а эта самая Кри, если верить свидетелю, просто попалась преступнику под руку. Или нет? Мальчик говорит, что незадолго до похищения жертву фотографировали. Японца — найти. Или доказать, что его никогда не было и весь рассказ Акселя Реннера — ложь от начала до конца.

В парке их уже ждали. Трое костлявых молчаливых людей с какими-то непонятными приборами и пакетами в руках сновали у самой воды между кустами и деревьями, прямо напротив ротонды. (Один из этих типов в разговоре с комиссаром чуть позже назвал её «храмом Аполлона».) Кто такой Аполлон, Аксель не знал, но был ему признателен за то, что благодаря этому его храму может точно указать место похищения. Где-то за кустами фырчал микроавтобус; время от времени один из трёх костлявых бегал туда зачем-то, бубнил, относил и приносил.

— Ничего? — спросил Хоф.

— Только это. — Ему протянули прозрачный пакет, где лежало что-то ядовито-серое с белым отблеском, скрученное, похожее на ворс от ковра.

— ?

— Шерсть. Похоже, собачья, но точно пока не знаем. Висела на том дереве, во-он, где флажок…

— Вижу, — буркнул Хоф. Ветка нависала над водой как раз у самого места похищения. Если бы что-то впрямь свалилось с неба, оно могло бы здесь зацепиться. Вздор. Чушь. Которая теперь прибавит работы.

— Какой-то неестественный цвет, — сказал комиссар, изучая загадочный комок. — И блеск… Напоминает стекловолокно.

— Да, мы тоже озадачены. Потому что это явно шерсть живого существа. Никаких красителей, синтетики. Чистая шерсть!

— Разбирайтесь…

Но разбираться больше действительно было не с чем. Место, где лежал в обмороке Аксель, легко нашли по смятой траве, и это было всё. Ни следа девочки. Тем не менее люди, которых привёз Хоф, вместе с Тремя Костлявыми ещё раз принялись прочёсывать траву и кусты в поисках неизвестно чего. А комиссар ещё немного поговорил с Акселем, но тот ничего не мог прибавить. Чувствовал он себя благодаря свежему воздуху и еде почти нормально, и сна не было ни в одном глазу. Напротив, при виде места, где он так оплошал, куда вообще не должен был ни за что на свете приводить Кри, проданную им за монетку, в его душе встрепенулась бодрость и слепая, его самого пугающая злость.

Он сжимал кулаки от ярости. Хотелось не отвечать на новые дурацкие вопросы, а самому подняться в воздух на каком-нибудь полицейском вертолёте — есть же такой где-нибудь у Хофа — и лететь на розыски. Но он понимал, что ему не верят и вертолёта не дадут. Кто он? Никто. Малявка…

А потом произошло то, чего Аксель и ждал, и боялся больше всего на свете. Его повезли домой…

Дома всё было и лучше, и хуже, чем он предполагал. Родители не сказали ему ни одного слова упрёка, и Аксель знал, что вечно будет им за это благодарен. Но это же было и самым ужасным, хотя никто не стал к нему хуже относиться. Детлеф и Ренате Реннер были сильными людьми. Они не пропустили ни одного рабочего дня. Наоборот, им было бы в десять раз хуже сидеть в четырёх стенах и думать о своём горе.

Мать и отец пытались утешить Акселя как могли. Без конца говорили с ним о чём угодно, кроме того, что было у них на уме, старались не оставлять одного. Часто звонил Хоф, и Аксель сам не знал, хочет он этих звонков или нет. Хотя прекрасно понимал, что с сыщиком ему повезло. Когда комиссар привёз Акселя домой (сам привёз, не поручил никому костлявому-красноглазому), то долго сидел у них, пил кофе, листал семейный альбом и расспрашивал о Кри и о нём. Аксель узнал о себе много нового и, пожалуй, лестного. В другое время всё это было бы очень приятно, но сейчас он от души презирал себя. А когда начали говорить о Кри, то встал и вышел. Уезжая, комиссар захватил её последние фотографии.

Хуже всего было ночами. Аксель не мог сомкнуть глаз, ворочался и знал, что все не спят. Запах лекарств в маминой комнате словно электризовал воздух. Иногда доносился шёпот отца и ответный плач. Приходилось накрывать голову подушкой. Пытка не кончалась, она принимала новые и новые формы. Например, когда Хоф, перевернув вверх дном все отели и бюро путешествий, нашёл-таки того японца, который фотографировал Кри в Амалиенбурге. Это оказался не кинорежиссёр, но всё же достаточно состоятельный и солидный человек, банковский служащий из Иокогамы, господин Юко Фумитори… или Фумитори Юко, по визитной карточке, которую он прислал родителям, было трудно понять, где у него имя, а где фамилия. Как и многие другие, совершенно незнакомые Реннерам люди, он ещё и звонил, и предлагал деньги и помощь. Мало того: пригласил Кри вместе с семьёй погостить у него на вилле в Японии, когда девочка найдётся. Этого делать не следовало: разве он, как и сам Аксель в глубине души, не понимал, что всё кончено? Что Кри уже не вернуть? И всё же господин Фумитори здорово помог следствию: фотографии получились просто великолепные, глядишь — волком выть хочется! А в каком восторге была бы сама Кри, если бы их увидела… Её мечта сбылась: снимок девочки в голубой блузке показывали по телевизору и печатали во многих газетах. Аксель возненавидел прежде любимый телевизор и журналы.

Отец пытался его отвлечь (его бы самого отвлечь, но как?), брал с собой на работу, в магазин велосипедов, и Аксель помогал ему торговать: развешивал на стендах перчатки и наколенники для «инлайн-фаррадов», громоздил ущелья из картонок с велосипедными шлемами, и пару раз даже выбивал чек в кассе. Прежде он был бы счастлив. Но сейчас…

Акселю вообще-то сразу было ясно, что надо делать, ещё там, в парке, где копошились Трое Костлявых. Но не хватало духу вот так, сразу оставить родителей. И в то же время он отдавал себе отчёт: комиссар Хоф один не справится. Потому что не верит ему, Акселю. Мальчик не знал, что Хоф, сам не понимая зачем, всё же связался со всеми службами, гражданскими и военными, которые в тот день следили за небом Баварии, и спрашивал о неопознанных летающих объектах. Таковых, конечно, не оказалось. И рекламных шаров, ни в форме собаки, ни в форме медведя, ни в форме чёрта лысого, ни даже в обычной форме никто не запускал.

Но даже если бы Аксель всё это знал, это только подстегнуло бы его решимость. Он забросил все свои игры, все развлечения, старался не подходить к телефону. (Школьные приятели, слава богу, не смели звонить: вся Германия уже знала о беде семьи Реннер.) Проходили час за часом и день за днём, слабенькая надежда всё гасла, и на шестую ночь, где-то к трём утра, Аксель сел в постели и шёпотом сказал самому себе:

— Завтра пойдёшь искать. Как потерял сестру, так и найдёшь. Или я убью тебя. Понял?

— Да, — ответил он — опять-таки самому себе. И тут же наконец уснул. Как убитый.

Но Аксель был человеком основательным и серьёзным; если уж начистоту, то он начал готовиться к неизбежному ещё три или четыре дня назад. План его был проще простого, а с точки зрения кого-нибудь постороннего — глупее глупого:

1) У него, Акселя, есть свои излюбленные маршруты для прогулок и дел (не искал бы новых, дуралей, ничего бы и не было!).

2) Так почему бы и летучей собаке не иметь любимых маршрутов для кражи детей? Чувствуется, уж в чём — в чём, а в этом у неё лапа набита!

3) Но где они пролегают? Где легче всего заметить и схватить добычу, если ты хочешь остаться незамеченной? Да в парке, конечно! Улица — людная, лес — густой, поле — пустое… в смысле, почти некого хватать, а если кто и появится, то заметит тебя издалека. То же самое — реки, моря и океаны.

4) Комиссар Хоф дал ему, Акселю, ниточку: между внезапно налетевшим фёном и появлением собаки над местом, больше всего пригодным для похищения, должна быть связь.

5) Аксель должен ждать на том же проклятом месте, когда вновь задует горячий ветер. Шворк прилетит вместе с фёном и унесёт Акселя к Кри.

6) А дальше будет видно.

7) Если в Нимфенбурге ничего не выйдет, пробовать во всех других парках Мюнхена, пока не получится.

ПРИМЕЧАНИЯ: 1) Спасибо красноглазому Вальтеру за то, что он сам считал шуткой, и что на самом деле — наверняка правда. Шворк прячется в Альпах. И если Вальтер настолько глуп, что не понимает, где шутка, а где правда, то это его проблемы, пусть почитает что-нибудь про Шерлока Холмса; Аксель даже готов ему одолжить эту книгу при условии, что Вальтер вернёт её в прежнем состоянии и в срок. Но если Шворк и впрямь прячется в Альпах, надо взять с собой тёплые вещи для Кри и себя.

2) Шансы на успех велики: этой твари некогда рассиживаться у себя в горах, ей надо летать и добывать пищу для Кри. И — как знать? — может быть, ещё для целого выводка голодных мальчиков и девочек.

«А если… если она уже съела Кри и съест тебя, вместо того чтобы кормить вас обоих?» — не раз всплывал вопрос в его сознании, особенно по ночам. Но Аксель каждый раз отгонял его. Во-первых, собаки не едят людей, а служат им. Может быть, эта собака потерялась… да, потерялась, ищет хозяйку и решила, что Кри ей для этой роли как раз подойдёт. Она и вправду подойдёт, она любит собак. Во-вторых… что легче: сидеть вот так и терзаться всю жизнь, чувствуя себя предателем, погубившим собственную сестру, или чтоб тебя очень быстро съели? Пожалуй, второе.

«А как же папа с мамой? Они останутся совсем одни! Разве можно бросить их сейчас?» Это тоже был очень «ночной» вопрос. Аксель встаёт, суёт босые ноги в тапочки, заворачивается в халат, который мог бы вместить троих таких, как он, и бредёт через свою тёмную комнату в маленькую гостиную. Там, перешагнув через полосу лунного света, можно подойти к тёмному резному комоду бог весть каких времён и прочитать висящую над ним застеклённую табличку. Надписи может быть не видно, смотря по тому, лунная ночь или нет, но все ночи этой недели — лунные, а надпись Аксель всё равно знает наизусть:

«Забудь своё отчаянье: оно
Не небесами — бездной рождено».

Вот так. Нужно забыть отчаяние. Нужно объяснить маме с папой, что он, Аксель, не может иначе, но так, чтобы и они не смогли ему помешать. Он оставит им письмо.

«Дорогие мама и папа!

Я понимаю, как вам тяжело, но мне придётся ненадолго оставить вас одних. Это я виноват, что пропала Кри. А вы же сами меня учили: если что-то плохо сделано, переделывай, пока не получится. Комиссар Хоф — хороший человек, но он не верит в летающую собаку, и поэтому она никогда ему не покажется. Вы тоже в неё не верите, я знаю, хотя я вас в этом не виню. Я постараюсь с ней встретиться, когда задует фён, и выручить Кри. Только сами не пробуйте так поступать: силой тут, боюсь, не поможешь, да и нужно, чтоб кто-то оставался дома и мог передать комиссару, что я звонил. Его телефоны у меня, правда, с собой, но до вас мне дозвониться всё-таки легче. Если, конечно, там, где я найду Кри, вообще есть телефон.

Как только я найду Кри, я сразу же вернусь.

Ваш сын

Аксель Реннер».

Дату Аксель пока не ставил. Да и само письмо существовало только в его памяти. В нужный момент он его напишет за считаные минуты, а если сделать это заранее, оно может случайно попасться кому-нибудь на глаза.

Все последние дни он внимательно слушал сводки погоды. Как и его родители, Аксель не слишком уважал «веттерфрёше» — «лягушек, предсказывающих погоду», или, как их иногда ещё называют, метеорологов. Но сейчас они были для него самыми важными людьми на свете. И всё-таки, если бы не папа, он бы прослушал долгожданную весть.

— Завтра задует фён, — сказал перед сном Детлеф Реннер жене. Это было вечером седьмого дня после похищения.

— Ненавижу это слово, — глухо сказала фрау Ренате.

— Я тоже.

На том разговор и кончился. А ведь раньше погоду в доме обсуждали подолгу и со вкусом: не помешает ли она поехать куда-нибудь всем вместе на выходные? Загружался припасами «фольксваген», Аксель и Кри носились как угорелые из гаража в дом, следя, чтоб родители не забыли чего-нибудь… Как будто всё это было сто лет назад.

— Мама, — спросил Аксель, случайно услышавший разговор и с ужасом понявший, что откладывать нельзя уже НИЧЕГО, — кем был дедушка Гуго?

— Что? — удивилась фрау Ренате, на секунду забыв печальные думы. — Ты же знаешь, малыш. Твой дедушка был страховым агентом.

— Нет, это я всё правда знаю. Мало ли кто страховой агент! Я, наверное, не так спросил.

— А как надо было? — Фрау Ренате, приобняв сына, заглянула ему в глаза. После несчастья она не только не стала любить Акселя меньше (чего он очень боялся), но, наоборот, относилась к нему ещё нежнее и внимательнее, чем прежде. К тому же она свято чтила память о своём отце, и её радовало, что Аксель, как ей казалось, во многом напоминает деда. Вопрос, заданный не по-детски серьёзно, заинтересовал её. Понимая, что ей предстоит ещё раз пережить (и опять по его вине!), сын отступил и чуть было не убежал к себе, но неимоверным усилием воли заставил себя продолжить разговор — только глаза всё время отводил.

— Ну… чего он в жизни хотел? Если б мог выбирать? Мне почему-то кажется, что он не очень любил свою службу.

— Откуда ты знаешь? Вы же никогда не встречались!

— И ты мне не говорила… — пробормотал Аксель.

— И я… Так откуда?

— Не знаю. Он снится мне… иногда.

— Снится? Давно?

— Не… не очень. — Вернее было бы сказать: «Последнюю неделю, ту часть ночи, что я сплю», но Аксель избегал в разговорах всего, что связано с последними днями.

— Что же он говорит? — спросила фрау Ренате, стараясь скрыть волнение: она немного верила в сны.

— Этого я не помню, — почти честно сказал Аксель. — К утру всё забывается. Я просыпаюсь, и остаются только эти его изречения… И портрет. Так я и не знаю, каким было его настоящее призвание.

— Ну, я тебе скажу.

— Сознаешься?

— Да!

— Говори.

— Твой дедушка был поэтом.

Аксель опешил.

— Но я никогда не слышал, чтоб кто-нибудь о нём говорил! Ведь поэты — они же все знаменитые. Да?

— А ты кого-нибудь из них читал?

— Нет, — уже совсем честно признался Аксель. И объяснил: — Мне ещё рано. И потом… я как-то не привык к стихам.

— Это не твоя вина, — вздохнула фрау Ренате. — Я-то их очень люблю, сам знаешь. Но дедушка… Он никогда ничего не печатал. И меня не то чтобы просил… но мне самой казалось… что он не стал бы приучать тебя к поэзии.

— Почему?

— А почему ты затеял этот разговор именно сегодня? — быстро спросила фрау Ренате. Видно, как ни старался Аксель скрыть свои чувства, она заметила его странное возбуждение.

— Это секрет!

— Давай меняться! Поведай мне свой секрет, а я отвечу на твой вопрос…

— Я лучше сам догадаюсь, — заявил Аксель. — Дай-ка мне стихи дедушки. («Всё равно сегодня не уснуть», — прибавил он мысленно.)

— Нет, — серьёзно покачала головой фрау Ренате. — Извини, милый.

— Но почему?

— Позволь повторить твои собственные слова: тебе ещё рано.

— Ну а вот эти все надписи на стенах — это же он сочинил? Почему их — не рано?

— Большей частью это не его стихи, — усмехнулась фрау Ренате. — Твой дедушка был очень скромный человек и не стал бы навязывать домашним свои творения. Он любил держать перед глазами только то, что казалось ему сверхважным…

— Но вот это же его! — уверенно воскликнул Аксель:

«Забудь своё отчаянье: оно
Не небесами — бездной рождено,
Где, озарён неслышным ходом лет,
Скелету улыбается скелет,
Где солнцем не сменяется закат,
Где звёзды невзошедшие стоят,
Где сам себе приснишься ты в беде,
Как чёрный лебедь — колдовской воде.

Но знай: на перекрёстке дня и мглы
Уже погасли адские котлы,
И грешных рук распался хоровод,
И лилия раскрыла свежий рот.
И снова мы вернёмся в мир земной,
Вдвоём, быть может, но к любви одной,
Чтоб вслух читали Гибель и Весна
Полуистлевшей книги письмена».

— Боже мой! — прошептала фрау Ренате, глядя на мальчика расширенными от изумления глазами. — Откуда… откуда ты?..

— На стене же написано, — растерянно сказал Аксель. Похоже было, что прочитанное — полная неожиданность для него самого.

— На стене написаны первые две строчки! Но где ты взял остальное?

— Не… не знаю. Приснилось, наверное. А у дедушки так и было?

Мать молча кивнула и поспешила в комнату отца. Через несколько минут оттуда вышел Детлеф Реннер — высокий, плечистый и такой же светловолосый, как его дети; внимательно оглядел Акселя и удалился, ничего не вымолвив. Он был скуп на слова и не интересовался стихами, зато всегда интересовался сыном и дочерью. Гул голосов за дверью возобновился, и вскоре фрау Ренате вернулась.

Она была какая-то другая — притихшая, серьёзная и ненадолго, кажется, забывшая о своём горе. В руках она держала толстую, пожелтевшую от времени тетрадь самого простого вида, даже с чернильными кляксами на обложке.

— Вот стихи дедушки, — сказала фрау Ренате почему-то шёпотом, обняв и поцеловав Акселя. — Не все, конечно. Но этого пока хватит… Я рада, что дождалась.

— И я, — сказал Аксель, слегка нахмурившись: как же теперь быть? Взять дедушкины стихи с собой, когда неизвестно, вернётся ли он сам, нельзя: не годится рисковать такой ценностью. Не брать? Но он смутно чувствовал, что от ночных строчек за стеклом с того самого дня, как пропала Кри, исходит невидимая поддержка и ободрение. Повторяешь их — и, кажется, беда отступает… А, всё в порядке, выход есть: как же раньше-то не подумал?!

На следующий день Аксель проснулся чуть свет, дождался, пока родители уйдут на работу, и вытащил из-под кровати наполовину собранный рюкзак. Рюкзак был набит овощными и мясными консервами, а также тёплыми вещами для себя и для Кри (в Альпах ведь холодно). Умывальные принадлежности. Компас. Карты Баварии. Спички. Пара свечей. Подумав, он притащил из комнаты Кри, куда не заходил с того дня ни разу, почти настоящее подводное ружьё. У него был достаточно мощный спуск, и стреляло оно не пластмассовым, а металлическим гарпуном с пробковой насадкой на кончике. Аксель отковырял насадку, сбегал в гараж за напильником и остро заточил гарпун. Ещё подумав, сделал в ложе ружья насечку, закрутил в ней кольцо из проволоки и перетянул спусковую пружину заново — вдвое туже. Потом выбрал из своих старых деревянных игрушек довольно твёрдого медведя, поставил его в подвале на старый стул, прицелился и спустил курок. Раздался короткий свист, что-то мелькнуло, и обломки медведя чуть не хлестнули Акселя по глазам. Подкравшись поближе к стулу, он осторожно глянул. Так и есть! Пробив медведя насквозь, гарпун глубоко вонзился в спинку стула, расщепив её надвое.

— Ого! — сказал Аксель. — Так ведь и убить можно.

Солнце между тем стояло уже высоко, и следовало спешить. (Хотя кто знает? Может, собака прилетит и не сегодня.) Рюкзак был собран, и напоследок Аксель сунул в него номера газет с фотографиями Кри (пусть порадуется!). Так. Теперь — последнее дело. Но важное.

Он отправился в «Копи-шоп» на перекрёстке Неизвестно Какой и Неведомо Которой улиц и скопировал на ксероксе пятьдесят две страницы, исписанных мелким почерком дедушки Гуго. Потом оставил тетрадь в комнате мамы — но не на столе, а на столике со швейной машинкой, сверху — прощальная записка с сегодняшней датой и временем написания — 11.52. Если комиссар Хоф всё же устыдится своего неверия и пойдёт по следам Акселя, это ему поможет.

Всё было глубоко продумано. К швейному столику мама подходит нечасто, а в последние дни — совсем не подходит. И если сегодняшнее ожидание собаки-похительницы окажется напрасным, Аксель сумеет незаметно спрятать записку до следующей попытки…

Оставалось уйти.

Он обвёл взглядом пустую квартиру, сел на рюкзак и заплакал. Минут через пять встал, умылся и, вскинув рюкзак на спину, вышел на лестницу. «Забудьсвоёотчаяньеоно ненебесамибезднойрождено»… дальше не надо. Главное — ни о чём не думать.

Примерно через час он был на месте. Тихо шелестели кусты и деревья, перед глазами белела лёгкая, словно воздушная, ротонда, от воды тянуло холодком… или жаром? Нет, холодком… Чёрт. Жаль. Он уселся под кустом, плюхнул рюкзак рядышком в траву, вытер пот со лба и прикрыл глаза. Аксель и не подумал сказать себе: «Только не спать!» — или что-нибудь в этом роде. Ни к чему. Каждый его нерв был напряжён, мальчик знал, что будет сидеть так до сумерек. Или пока не случится то, чего он ждёт. Не знал он другого: что можно настолько ненавидеть и презирать себя, как он научился за последнюю неделю.

Час следовал за часом, и ничего не происходило. Аксель ждал, почти не шевелясь, только щурясь иногда от солнца. Он не раздумывал сейчас о том, умён его план или глуп: ведь другого всё равно не было. Думать стоило об одном: прилетит или не прилетит? Иногда раздавались невдалеке голоса людей, смех. Как-то почти рядом с ним выскочила из кустов девчушка лет пяти со связкой воздушных шаров, пока её идиотка-мамаша где-то мух ловила.

— Уходи отсюда!!! — диким голосом, ужаснувшим его самого, завопил Аксель, вскакивая на ноги. — Живо! Брысь!! Вон!!!

Девчушка внимательно оглядела его (дома к ней, вероятно, относились более почтительно), неторопливо скривилась и громко, призывно заревела. К счастью для Акселя, подмога не спешила, негодяйка-мать, верно, красила губы, глядясь в зеркальце, или болтала с мужем, таким же тупым и толстым, как она сама. Тогда девчушка повернулась и затрусила назад к аллее.

— Ф-фу-у… — Аксель почувствовал, что у него даже волосы взмокли от страха за эту дурочку с шариками. Ноги его дрожали, перед глазами плыли тёмные круги, сердце бешено колотилось. Он нагнулся к воде и умыл разгорячённое лицо. Как выражается Дженни по поводу своего очередного каприза — «предынфарктное состояние».

Кстати, о Дженни. Хороша подруга потерпевшей! Так ни разу и не позвонила. А может, её в городе нет? Она, кажется, вскользь упоминала, что родители собираются показать ей французский Диснейленд. Так и сказала: «мне». Себе, небось, собираются показать, а её просто боятся оставлять одну из-за её вечно предынфарктных будней. Надо бы вообще-то позвонить ей и поставить в известность об исчезновении подруги. Если бы он, Аксель, каждый день ставил кого-нибудь в известность, как комиссар Хоф, то, наверное, эта самая известность снилась бы ему ночами в виде чёрной болотной трясины. Шла бы речь не о Кри, а о чём другом, можно было бы даже разок с удовольствием поставить Дженни в такую известность, чтоб она до потолка подпрыгнула. Нет, пожалуй, всё-таки хорошо, если Дженни нет в городе. Может, удастся найти Кри до её возвращения. И когда Кри всё ей расскажет, интересно, что она тогда запоёт перед Акселем? Неужели по-прежнему будет его третировать и потешаться над каждым словом? Пусть попробует.

Только бы не появился какой-нибудь маньяк из вечерних новостей, или новые малявки, которых надо отгонять от опасного места… Аксель с тоской и злобой уставился в лазурный небосвод. Долго ещё над ним будут издеваться? Мало того, что сам напрашиваешься, чтоб тебя украли, так ещё и ждать приходится! Где это видано?

А время всё шло и шло… Жара потихоньку усиливалась, и храм с колоннами на другом берегу, казалось, плыл над водой, сливаясь с зелёным маревом, делаясь всё более нереальным. Странное ощущение полного, небывалого, сказочного одиночества всё больше овладевало Акселем — словно он был последним человеком, оставшимся на вымершей планете. Даже птицы смолкли. Даже плеск воды затих. Да, он один в огромном, диком лесу, и, когда кончатся сэндвичи, яблоки и мясные консервы, он умрёт с голоду. А раз так…

— Пожалуй, пора обедать, — погромче сказал он, отгоняя невыносимую, давящую на уши тишину. — Но если что, то я мигом… — прибавил он специально для приближающегося Шворка.

Мальчик развязал рюкзак — так, чтоб его можно было мгновенно затянуть, — достал сэндвич и яблоко. Термос, подумав, извлекать не стал. Вынимать всё по очереди. Шворк ждать не любит.

— Интересно, как его зовут по-настоящему? — всё так же вслух сказал Аксель, разворачивая салфетку. Но небеса молчали. Так. Сэндвич свежий, яблоко вкусное. Теперь чай.

ТРРРАХ!!!

Что-то бешеное, ревущее, мохнатое обрушилось сверху, швырнув Акселя, как пушинку, прямо на рюкзак. Не успев ничего понять, он до крови расшиб подбородок о металлическую крышку термоса (к счастью, завинченного, иначе ещё обварился бы!) и, инстинктивно сжав грубый брезент пальцами, вместе с рюкзаком взмыл в небо. А может быть, не он взмыл, а роща с храмом и гладь воды провалились куда-то глубоко вниз…

ГЛАВА IV. ШВОРК

На несколько секунд Акселю показалось, что он опять — как в тот, первый раз — потерял сознание. Но это ощущение быстро сменилось другим: что его просто втянуло в тёмную комнату с живым, тёплым и мелко вибрирующим полом. Он приподнялся на руках и открыл глаза.

Это было большое овальное помещение размером — ну да, примерно с кузов грузовика «вольво», даже, пожалуй, больше. Слабый свет проникал сюда из небольшого, тоже овального оконца в правой (по отношению к направлению полёта) стене, как раз на уровне глаз Акселя. Окно было то ли затянуто мутной плёнкой наподобие бычьего пузыря, то ли закрыто серым стеклом — как в самолёте для защиты от солнца. По краям окна, снаружи, колыхалась какая-то тёмная бахрома. Стены и пол, не очень удобно пружинящие при каждом прикосновении, обтянуты серой, грубой кожей без швов. Аксель словно находился внутри гигантского живого яйца, которое куда-то летело.

— Он съел меня, — вслух сказал Аксель, чтоб услышать свой голос и убедиться, что он ещё жив. — Но какой странный желудок!

Действительно, всё было странным, хотя, пожалуй, не без удобств. У каждой стены желудка стояло несколько мягких плюшевых кресел, и перед каждым креслом — столик на колёсиках, вроде тех, какие возят в «Люфтганзе» стюардессы, угощая пассажиров. Между креслами на равном расстоянии друг от друга находились резные старинные шкафы тёмного дерева, но почему-то с современными стеклянными дверцами; за стёклами виднелись ряды канцелярских папок и книжных корешков, ветхих и новеньких, самого разного цвета, вида и размера. Не успевая изумляться, мальчик обвёл помещение взглядом, чтобы выяснить, где же тут вход или хотя бы глотка, которой его съели, и заметил в дальней торцовой стене небольшую белую дверцу. Противоположная стена зияла не то огромным темным камином, не то вентиляционной воронкой. Но это было ещё не всё: по полу летучей комнаты бежала красивая ковровая дорожка, а у обоих её концов — у камина-воронки и у дверцы — стояли две тёмно-синих японских вазы с карликовыми деревьями. И ещё две вещи заметил Аксель, оглядываясь и прислушиваясь. Во-первых, ниоткуда не тянуло даже самым слабым ветерком, хотя воздух не был тяжёлым. (Видно, помещение было закрыто наглухо, но имелась какая-то вентиляция). И, во-вторых, хотя это помещение вместе с Акселем явно куда-то мчалось, не доносилось никакого гула и шума, а значит, это был не самолёт и не вертолёт.

— Да. Меня съели, — ещё раз сказал себе Аксель, по-прежнему сидя на полу. — Всё идёт по плану. Но какой странный желудок!

Он неуверенно поднялся с колен (кажется, руки-ноги целы) и шагнул к отдалённой дверце, но споткнулся о лямку валявшегося рядом рюкзака и рухнул ничком. К счастью, ушибиться на упругом полу было бы трудно даже древней старухе, не то что такому крепкому, здоровому мальчугану, как Аксель. Шлёпнувшись рядом со своим имуществом и чуть вторично не раскроив себе голову о проклятый термос, Аксель не упустил случая проверить, цело ли содержимое рюкзака. Обошлось без потерь, если не считать павшего в неравном бою сэндвича.

Покончив с осмотром, Аксель встряхнулся и осторожно двинулся к белой дверце. В руках у него было самое настоящее подводное ружьё. И плохо пришлось бы тому, кто засел бы за этой дверцей, хрипло дыша в замочную скважину и высматривая сквозь неё Акселя выкаченными глазами в кровавых прожилках. Однако, толкнув дверцу, Аксель увидел, что перед ним — всего-навсего пустой туалет. Крошечный, но чистый и даже приятно пахнущий разными освежителями воздуха туалетик, точно такой, какие бывают в самолётах. Всё было на месте: и контейнер с жидким мылом, и полотенце, и рулоны туалетной бумаги. Мальчик нажал на педаль унитаза, и в лицо ему снизу ударила струя холодного воздуха. «Летим, — ещё раз подумал он. — Вот это да!»

В зеркале над умывальником он увидел взъерошенное существо с раскрасневшимися от волнения щеками, огромными испуганными серыми глазами и с кровавыми разводами на подбородке. Юный стрелок вздохнул и принялся умываться и причёсываться. Вскоре он выглядел почти нормально, если не считать небольшой царапины на подбородке. Обычного мальчика это наверняка удовлетворило бы. Том Сойер, любимый герой Акселя, вообще обдал бы чистюлю ледяным презрением, а от ссадины пришёл бы в восторг. Но Аксель собирался предстать не перед Томом Сойером, а перед похитителями своей сестры, поэтому надо было выглядеть прилично. Он достал из рюкзака пластырь и аккуратно заклеил.

— Вот так! — сказал Аксель, подбадривая себя. — А бриться будем завтра.

Он вернулся в «салон желудка» — а как иначе назвать всё это? — и попытался выглянуть в иллюминатор. Но ничего не увидел, кроме неба, на котором пару раз промелькнули — и с немалой скоростью — облака. Тогда Аксель попытался открыть окошко, и, к его удивлению, это ему удалось: стоило дотронуться до стекла, как оно само ушло в стену. В кожаные недра хлынул холодный воздух. Аксель торопливо просунул голову и худые плечи наружу и первым делом глянул влево и вправо. Сначала разглядеть толком ничего не получалось — чудище летело очень ровно. Был виден только огромный косматый бок, серо-чёрные шерстинки которого с проблёскивающими в них странными серебристыми волоконцами щекотали Акселю лоб и уши. Но вот животное сделало небольшой вираж и повернуло морду так, что Аксель увидел её сбоку метрах в десяти от себя. К тому же они пролетали над довольно широким каналом и двигались вдоль него довольно долго — словно над длинным зеркалом в зелёной раме, и в этом зеркале проплыло перед глазами потрясённого мальчика всё туловище.

Гигантский пудель — пудель, а никакой не шарпей! — с мохнатой чёрной мордой, оскаленными клыками-саблями (интересно, чего это он щерится?) и блестящим красным глазом величиной с арбуз мчал Акселя в своём чреве по ясному небу. И всё же не совсем пудель: уж слишком глубокие складки кожи были у него на шее и груди. Лапы — передние и задние — соединялись мохнатыми кожаными перепонками, как у белки-летяги, которую Аксель недавно видел в Хеллабрунне, а распластанный по небу чёрный косматый хвост был широким и плоским, как у бобра.

Мальчик глянул вниз. Они летели над небольшими ельниками и лиственными перелесками изумрудно-зелёных предгорий — самый красивый пейзаж в мире! На лугах там и сям мелькали деревеньки — группы домиков с красно-черепичными крышами. Где-то у горизонта ползли друг за дружкой два алых жука с тёмными глазками — поезд. А впереди, приближаясь с каждой минутой, заслоняли небо высокие сизо-снежные горы. Это были Альпы.

— Молодец, Вальтер! — сказал Аксель. — Прощаю тебе твои уродские очки. Не зря я взял тёплые вещи для Кри! Только чем же он так недоволен, этот пёс?

Ответ он получил тут же. Где-то далеко-далеко справа в ослепительно-голубом небе показались две тёмные точки, приближающиеся с каждой секундой. Увидев их, Шворк глухо и страшно завыл (видно, он давно их чуял, а это значило, что нюх у него просто потрясающий… или что он входит в какую-то опасную зону и нервничает). Но он и не подумал бежать, а наоборот, почти лёг на правый бок и с невероятной скоростью понёсся точкам наперерез. Бедный Аксель, повиснув вниз головой, не выпал из иллюминатора лишь потому, что проём был ему чуть тесноват. Он ослеп и оглох от ветра, он задыхался, голову его словно сжали ледяные тиски! Пришлось ему отжаться руками в глубь салона и захлопнуть окно; и, едва он успел вновь прижаться носом к стеклу, как воздушный бой разгорелся в считаных метрах от него.

Две огромные голенастые птицы самого мерзкого вида со свистом кружили над Шворком. Аксель отчётливо видел их длинные клювы, полные мелких острых зубов. Каждая из них была всего лишь вдвое меньше пуделя, то есть тянула на крупного птеродактиля. Но выглядели они скорее как помесь птеродактиля, страуса и ощипанной курицы, которая залежалась в рефрижераторе и приобрела от этого синюшный оттенок. Они резали воздух перепончатыми крыльями с тремя большими когтями на сгибе. Ни на этих крыльях, ни на туловищах и длинных морщинистых шеях не было ни пёрышка. Только из куцых хвостов торчало нечто наподобие безобразных тёмных веников. Птицы туго ворочали плоскими плешивыми головами со злобными сверкающими глазками. Обе красавицы хрипло каркали, делали обманные рывки и, суча мощными страусиными лапами, пытались зайти к Шворку с флангов. Помедлив пару секунд, пёс не стал уворачиваться. Тогда из-под хвостов у птиц выползли длинные прозрачные нити, извивающиеся, как змеи, и, встретившись в воздухе перед самым носом пуделя, попытались лечь ему на морду. В последнюю секунду Шворк резко взмыл вверх на манер вертолёта и, кинувшись на одну из птиц справа, моментально откусил ей голову, словно взмахнув гигантской бритвой.

— Молодец, пёсик, дай им как следует! — закричал Аксель, с первого взгляда возненавидевший птиц-пауков. К его изумлению, жертва Шворка не рухнула вниз, а, вихляясь из стороны в сторону, полетела прочь. Но пса это явно не устраивало. Догнав беглянку, он принялся драть её клыками и когтями, и наконец истерзанное тулово косо пошло к земле и, подняв брызги, рухнуло в канал. Акселю даже показалось, будто останки птицы вмиг растворились в воде, словно их никогда и не было. Шворк тут же сменил курс и уже приближался ко второй гарпии, которая поняла, что бежать бесполезно, и готовилась дорого продать свою жизнь.

Эта оказалась хитрее. Втянув паутину и подпустив Шворка поближе, она проворно опрокинулась на спину, а затем лягнула его в нос трёхметровыми лапами с такой силой, что пёс кубарем отлетел. Акселя отшвырнуло от иллюминатора прямо в одно из кресел, и непонятно почему он мигом прилип к нему без всякого ремня (хотя ремень имелся). Его чуть не стошнило от увиденного и от всей этой воздушной карусели. А пудель тем временем пришёл в себя, и плохо пришлось бы голенастой боксёрше, если бы она, по-прежнему лёжа на спинке, не пустила ему в глаза из-под хвоста струю отвратительной грязно-зелёной жижи. Залепив Шворку глаза, птерокурица радостно заорала и кинулась наутёк, всего за несколько секунд превратившись в еле заметную точку над горизонтом.

Яростно взревев, Шворк камнем полетел в воду и, рухнув в канал, принялся тереть лапами глаза и морду. Видимо, гадость, которой его оросили, обладала качествами хорошего суперклея, и, не разыграйся бой над водой, вероятно, полёт на этом и закончился бы. К счастью, воды в канале хватало, и вскоре пудель с довольным фырканьем опять взмыл в небо и, описав круг, взял курс на Альпы.

— Ну и ну! — сказал Аксель, робко вылезая из кресла. — Старик, я тебя уважаю. Но больше не надо, о’кей? (И подумал: «Вот бы мне такого пса. Уж я бы не пожалел для него мясной косточки…» Однако он тут же вспомнил, что Шворк утащил Кри, и решил погодить с добрыми чувствами.)

И всё-таки… пудель-самолёт! Пудель-гостиница! А кстати, если так, может, здесь и телефон найдётся? И потом, в приличных самолётах и гостиницах людей принято кормить… особенно если до этого испортили им сэндвич… Аксель не обязан таскать с собой консервы! Правда, он не платил за билет. Но, с другой стороны, Шворк и не просил его об этом. Сам-то небось упитанный, вон как дерётся!

— Да, — с вызовом сказал Аксель, вернулся в кресло и, почти утонув в нём, сжал для пущей решимости подлокотники (в виде двух резных голов каких-то рогатых зверей). — Меня оторвали от обеда, и неплохо бы кое-кому об этом подумать…

Ни звука. Ни шороха. Может, он выразился недостаточно ясно? Может быть, его просто не поняли? Для чего-то же эти столики здесь стоят!

— Есть хочу! — набравшись смелости, повелительно крикнул Аксель, ещё сильнее стиснув подлокотники кресла.

Раздался короткий лязг, и металлический колпак столика, стоящего перед его креслом, откинулся на шарнире. Аксель увидел перед собой серебряный обеденный прибор такой красоты, что годился скорее для музея, чем для того, чтобы неприлично и грубо набивать с его помощью живот. Столешницу покрывала хрустящая белая салфетка с голубым изображением рогатой морды и буквой «S» посредине. Тугой веер таких же салфеток в серебряном стакане и свежие розы в хрустальной вазе Аксель воспринял уже как должное. Одно ему почему-то не понравилось: на двузубых вилках, фигурных ложках, ножах, ножичках и щипчиках для сахара и бог весть чем ещё — на всём были выгравированы изображения тех же рогатых морд, что украшали салфетки и кресла.

И ещё: почему на чудесной тарелке нет никакой еды? А в высоком хрустальном бокале — питья? Не смеются ли над ним?

— А еда? — вежливо напомнил Аксель пустому пространству. И добавил: — Руки у меня чистые.

Но это, похоже, никого не волновало. Обед не появлялся.

— Ах, да, — осенило вдруг Акселя. — Я же ничего не заказал! Что тут у вас дают?

Молчание.

— Ничего не дают? А это всё тогда зачем? По-моему, не стоило так стараться и накрывать на стол, словно я король или герцог, а потом морить меня голодом…

Тишина.

— Да что же это! Безобразие… Ну хорошо… вспомним, что я делал, когда моё первое желание исполнилось. Я… ничего не делал. Нет! Я держался за подлокотники кресла!

И Аксель решительно взялся за резные морды, как рулевой океанского судна за штурвал.

— Хочу сосиски с клёцками и кетчупом! — срывающимся голосом заклял он пустую, ослепительно блещущую тарелку, сверля её глазами. И всё появилось!

— А-а-а!.. — торжествующе завопил Аксель. — Ну, теперь вы у меня все попались! — заявил он в пустоту неведомо кому. — Немедленно отдавайте Кри!!!

Тишина. Молчание.

— Отдайте Кри… — упавшим голосом сказал Аксель. — Сейчас же!

Ничего. А что, если отдавать-то уже и некого? При этой мысли Аксель чуть не заплакал. Но тут же в его возбуждённом мозгу возникли сразу две спасительных мысли, за которые он уцепился, как утопающий — за соломинку. Первая — что его желание, может быть, не исполнилось потому, что они уже и так летят к Кри. И второе: нельзя же заказывать свою сестру, словно тарелку супа! Эти рожи исполняют, вероятно, вовсе не любое желание, а лишь связанное с едой.

Поэтому он заказал себе ещё апельсинового сока и принялся за еду, стараясь не ронять слёзы в тарелку. Чай Аксель попил из термоса, чтоб не злоупотреблять чужим гостеприимством. И потом, может быть, за всё это ещё придётся платить? Его сбережения — не считая оставшихся дома неприкосновенных альбомов с двумястами четырнадцатью монетами и одной, затерявшейся неизвестно где, — были при нём. Но составляли они всего лишь восемьдесят семь евро пятьдесят центов. Одно только волшебное свиное филе в такой вот собаке-ресторане, может быть, стоит дороже.

Наевшись и напившись, Аксель отложил нож и вилку, но тут у него мелькнула ещё одна мысль.

— Спелый банан, — велел он, дотронувшись не до подлокотника кресла, а до рукоятки ножа, иначе говоря, до серебряной рогатой морды. Банан тут же — уже очищенный и нарезанный аккуратными ломтиками — с чпоканьем вздулся из маленькой тарелочки прямо перед его носом. Словно пузырь в болотной воде! И появился он даже, кажется, ещё скорей, чем возник бы с помощью кресла. Наверное, чем ближе была морда к будущей цели заклинания, тем сильнее оно действовало.

— Спасибо, уберите! — вздохнул Аксель (он был слишком сыт и сделал заказ для проверки). Банан не шелохнулся. Сердце мальчика забилось сильнее: значит, надежда ещё есть! Он не сказал, ЧТО надо убрать, и волшебство не сработало. А ведь и Кри он полным именем тоже не назвал…

— Уберите, пожалуйста, остатки банана, — сказал он, проглотив ломтик для виду. — Я в другой раз доем!

И тарелочка послушно исчезла.

— Ну, — сказал себе Аксель, откинувшись на спинку кресла и закрывая глаза, — последняя попытка…

И громко отчеканил дрожащим голосом:

— Доставьте мне сюда немедленно мою сестру Кристине Реннер! Я жду.

Тишина. Молчание. Аксель тяжело поднялся с кресла и побрёл прочь от столика.

— О’кей, — мрачно сказал он. — С вами всё ясно…

Но на самом-то деле ничего не было ясно, кроме одного: жить в грязи и голодать не придётся… если только Шворк не выплюнет его через пять минут, как сластёна — надоевший леденец. Впрочем, он ли здесь хозяин? Аксель присел на корточки перед креслом и принялся разглядывать рожи-подлокотники. И чем больше разглядывал, тем меньше они ему нравились. Формой они напоминали львиные морды, но у какого же льва нет носа, зато есть бычьи рога? Что-то в этих мордах было не человеческое и не звериное… Ладно, а что, если попросить у них не еду, а что-нибудь посерьёзнее?

— Уберите, пожалуйста, посуду, — распорядился он, — и поставьте мне на столик… телевизор!

Грязные тарелки тут же исчезли, а вместо них перед Акселем очутился огромный телевизор «Панасоник», точь-в-точь такой, как у семьи Реннер в гостиной. Но, приглядевшись, Аксель не обнаружил на корпусе ни одной кнопки, равно как и гнёзд для антенн. И вообще, с чего он взял, что это «Панасоник»? Названия фирмы нет, а вместо него под экраном в центре — уже знакомая серебряная рогатая морда.

— Включись! — велел мальчик, позабыв — а может, по какому-то наитию не захотев прикоснуться к морде пальцем. Экран ожил, на нём замелькали цветные тени.

Аксель довольно улыбнулся: значит, вовсе не обязательно трогать морды, чтоб они тебя слушались, достаточно просто посмотреть! Приятно всё-таки знать, что у тебя способности к волшебству… Но улыбка тотчас исчезла с его губ, глаза расширились, лицо исказилось от ужаса.

Вместо ведущего новостей или сцены из фильма на непроглядно-чёрном, с какими-то багровыми отсветами, экране возникла страшная морда. Примерно такая же, как на мебели или салфетках, только живая и в тысячу раз более отвратительная! Она была мертвенно-серой, словно грубо слепленной из асфальта. Скошенный шишковатый лоб, торчащие над ним, будто у жирафа, небольшие остроконечные уши, напоминающие рога, и горящие свечки-глаза. Никаких признаков рта или волос Аксель не заметил. Но самым мерзким у этого монстра был нос — обычный человеческий, правда, в пять раз больше, чем положено, почти равный по величине остальным частям головы. Под тяжестью носа это существо при ходьбе должно, наверное, сильно наклоняться вперед? Вот о чём успел подумать Аксель той крохотной частичкой своего мозга, которая не омертвела от страха и даже пыталась убедить остальные частички, что всё это просто «ужастик» для взрослых и надо скорее выключить телевизор, и… и… Но у него не хватало сил шевельнуть языком или пальцем. Вид чудовища просто заморозил его, даже льняные волосы на макушке встали дыбом.

Зато самого экранного монстра вид перепуганного Акселя вовсе не зачаровал. Секунду морда сверлила человека горящими глазками и вдруг, к ещё большему ужасу и омерзению мальчика, вытолкнула их из глазниц на подвижных белых стебельках. И повела ими в стороны, явно высматривая, нет ли в «салоне желудка», кроме Акселя, ещё какой добычи. Ничего не найдя, монстр с гнусным чмоканьем вывернул наизнанку кончик носа, ставший из асфальтово-серого розовым и склизким. Затем изнанка, похожая на свиной пятачок, начала дёргаться и сокращаться, издавая непонятные звуки — так тупым ножом водят по точильному камню. Но, может, это был незнакомый язык? Акселя чуть не стошнило от отвращения прямо на пол — и, если бы не страх перед Шворком, он бы не удержался. А чудовище, не дождавшись ответа, злобно взревело и подалось вперёд. Аксель, оцепенев, увидел: белый от напряжения нос начинает медленно выступать из экрана — будто утопленник всплывает из воды. Ещё несколько секунд — и зверь прыгнет на ковровую дорожку перед столом…

— Выключись!!! — заорал он, стряхивая оцепенение.

Экран погас.

Аксель, дрожа, вытер пот со лба. Но опасность ещё не миновала! Экран мог включиться сам, и тогда…

— Убе-уберите… те-телевизор. Навсегда! — еле выговорил перепуганный насмерть волшебник, глядя на ближайшую морду в подлокотнике кресла: дотронуться до неё он себя заставить не мог. Страшный телевизор исчез.

Аксель вздохнул, упал на ковровую дорожку и зарыдал. Он не ждал больше, что ему вот-вот вернут Кри. Как мог он надеяться, что она уцелела, столкнувшись со всеми этими… этими… И как можно было надеяться уцелеть самому, подставившись так по-дурацки? Он должен был убедить комиссара Хофа караулить Шворка вдвоём или целым отрядом полиции… Но даже в таком состоянии, как сейчас, мальчик не мог не понимать, что это ничего бы не изменило. Летающая собака или не стала бы никого глотать, развернулась и улетела навсегда, или утащила бы кого угодно, ведь её, наверное, никакая пуля не берёт! Ясное дело — она заколдована, как и обед, которым накормили Акселя! Да и как иначе могло бы живое существо таких размеров спокойно летать над густонаселённой страной, оставаясь незамеченным? И, хотя три разных телефона комиссара (рабочий, домашний и «хэнди»), уже давно были выучены наизусть и записаны в блокнотике Акселя, а сам блокнотик лежал на дне рюкзака, в ушах мальчика ещё раз прозвучали слова Хофа, сказанные там, в подвале: «Если речь идёт о волшебстве, то я тебе тут не помощник». Нечего обманывать себя: или сам Аксель найдёт выход, или никто!

«Забудьсвоёотчаяньеононенебесамибезднойрождено…» — забормотал Аксель, закрыв глаза и сжав виски руками. Хватит! Надо выбираться отсюда! Куда везут его все эти рожи? Он подбежал к иллюминатору и смёл стекло в сторону движением ладони. Рывком просунул в отверстие голову и плечи и… замер от восхищения.

Перед ним на зелёных приальпийских просторах раскинулся нарядный городок. Белые двух- и трёхэтажные дома с остроконечными красными или коричневыми крышами и торчащим среди них, как и положено, церковным шпилем. Впереди справа, за лугами, поднималась к небу гора, покрытая зелёными лесами, а ещё дальше и выше на горизонте застыл в голубом небе громадный бело-сизый гребень. Аксель понял, где он находится: городок внизу — это Гармиш-Партенкирхен, где он не раз бывал с родителями и Кри, а белый гребень трёхкилометровой высоты — Цугшпитце, самая высокая гора Германии. Сам по себе городок не удивил бы мальчика: такие виды были ему привычны, но на Альпы и Цугшпитце он всегда смотрел с восторгом.

А Шворк, словно решив доставить удовольствие своему юному пассажиру, как раз свернул вправо и помчался прямо на гигантский гребень, резко увеличив скорость. В ушах у Акселя пел ветер, голова и плечи мёрзли, но он твёрдо решил не отходить от окна. Во-первых, если Шворк надумал садиться, надо приметить дорогу от городка к его логову. А во-вторых, на Цугшпитце, наверное, полно туристов — они, может быть, всё-таки заметят собаку, а Акселю, может быть, удастся крикнуть им что-нибудь с высоты…

Увы, его постигло жестокое разочарование, подтвердив самые печальные его догадки. Люди, конечно, были — они буквально кишели на смотровой площадке, на самой вершине горы. Шворк пролетел в каких-нибудь тридцати метрах над ними, да ещё, как нарочно, снизил скорость — мол, кричи, если хочешь, а я пока поглазею на этих букашек… И Аксель закричал:

— Эге-ге-ге-е-ей!!!

Не увидеть и не услышать его было невозможно. Но ни один из туристов даже не повернул к ним головы — ни суеты, ни вскинутых фотоаппаратов, ни криков… Ничего. И Аксель понял, что, пока он сидит внутри Шворка, он для них — как и для всего мира, в котором он родился и вырос, — безголосый невидимка. Он попал в иной мир, с иными законами, и до открытого столкновения с ними ему, наверное, остаются считаные минуты…

Шворк повернул лохматую голову, зарычал и оскалил клыки. Пришлось закрыть окно, сесть на рюкзак (садиться в кресло, поближе к этим мордам, не хотелось) и гадать, где они приземлятся — в Баварских Альпах или Австрийских. Судя по направлению полёта и скорости, они вот-вот могли оказаться в чужой стране. А у него, Акселя, — ни большого запаса еды, ни денег…

Вдруг рюкзак под мальчиком подпрыгнул — как и весь «салон желудка», и как желудок самого Акселя, — а затем всё ринулось вниз. Шлёпнувшись животом на пол и забыв о своём отвращении, Аксель выбросил вперёд руку и ухватил кресло за ножку. Только тут он заметил, что с боков каждого кресла свисают ремни, как и положено в самолёте. Мальчик рывком перебросил тело на сиденье и успел защёлкнуть замок, прежде чем пол встал почти вертикально. Не пристегнись Аксель, он неминуемо помчался бы головой вниз и, как живая торпеда, врезался в камин.

Однако он рано радовался. В воздухе разнёсся ломкий хрустальный звон, ремень, на котором висел Аксель, вдруг сам собой расстегнулся, и невезучий пассажир с придушенным криком заскользил по ковровой дорожке к тёмному зеву камина. Следом нёсся рюкзак, настигший своего владельца как раз тогда, когда тот влетал в камин. Ощутимый толчок под зад заставил бедного Акселя пролететь лишних полтора метра в темноту. Вдруг перед глазами у него заплясали голубые искры (хотя ни ушиба, ни боли он не почувствовал), и наступила совсем уже непроглядная тьма.

ГЛАВА V. КРИ — КОРОЛЕВА АЛЬП

Потом в глаза Акселю просочился свет — не такой яркий, как над Цугшпитце, а, скорее, серо-голубоватый, немного сумеречный, свет неглубокого подземелья. Мальчик лежал лицом вниз на чём-то влажном, твёрдом, неровном и очень неудобном. И сверху был придавлен чем-то сухим, твёрдым, неровным и неудобным. Аксель встал на колени, затряс головой и поднял глаза, готовый ко всему чудовищному, что сейчас обрушится на него.

Но ничего пока не обрушилось — наверное, таилось и выжидало. Он опять стоял исцарапанными коленями (хоть немного, к счастью, защищёнными лыжными штанами) на каменном бугристом полу небольшой пещеры. Вся она была размерами, пожалуй, чуть больше Шворка, и, может статься, поэтому-то его в ней и не было. Очевидно, пёс выплюнул Акселя на пол, а его рюкзак — на спину упавшему мальчику, и сейчас рыщет где-то поблизости.

Свет, проникающий сверху, сиял в ослепительно-голубом проёме окна с неровными краями, метрах в четырёх от пола. Шворк смог бы просунуть в такую дыру разве что нос да пасть. Но зачем он принёс сюда Акселя? Пещера с застывшими на стенах ледяными потёками и разводами инея по стенам была явно пуста.

— Может, тут есть второй выход! — твёрдо сказал себе Аксель. — Вперёд!

Но прежде он слазил в рюкзак и, достав тёплый свитер и лыжную шапку, надел всё это. И устремился вперёд, в самый тёмный угол пещеры, сжимая на всякий случай в правой руке тяжёлый термос. Вряд ли им испугаешь какую-нибудь рожу вроде той, из телевизора, но уж крутому кипятку в глазищи она точно не обрадуется! Как и предполагал мальчик, в углу зияла ещё одна узкая щель — проход вглубь горы. И, кажется, там было не совсем темно… Он протиснулся в щель, втянул за собой верный рюкзак, разогнулся, чуть не поскользнувшись на льду, и увидал такое, что челюсть отвалилась.

Перед ним был громадный подземный зал, наполовину освещённый падающим сверху, через пролом где-то высоко-высоко наверху, занавесом дымящегося синеватого света. То ли из-за сосулек, вмёрзших в стены и потолок, то ли из-за каких-то кварцевых вкраплений в горной породе этот свет дробился и сверкал мириадами огней. Если бы такой зал увидел дедушка Гуго, то, наверное, сразу окрестил бы его (все поэты обожают такие образы) Пещерой Тысячи Глаз. Пол её был каменистой платформой, пожалуй, слишком ровной, чтобы поверить, что тут не вмешалась рука человека. И ближе к своему центру, то есть к столбу света, платформа эта приподнималась, словно подножие каменного трона; в каменных руслах, окружавших возвышенность с четырёх сторон, стояла чёрная вода. Маленький ключ, со стеклянным плеском бивший из западной стены, всё время наполнял четырёхугольный бассейн, в котором имелся, очевидно, ещё какой-то подземный водосток. А вот и сам трон — громадный валун в центре светового столба. Он мало походил на сиденье, скорее — на тающий сугроб снега. Но тоже весь был усыпан блёстками, и потому выглядел ещё красивее, чем усыпанное самоцветами золото.

Правда, у Акселя не было ни времени, ни охоты разглядывать все эти чудеса. Ведь вокруг трона СКАКАЛА КРИ!

Это было неописуемое зрелище…

Казалось, они расстались пять минут назад. Всё те же блузка и джинсики, а на голове — какой-то странный сверкающий предмет. Ни посиневшей от холода и голода кожи, ни грязных разводов на лице и одежде. Правда, Кри всегда умела следить за собой, но как она умудрилась делать это в пещере? Акселю всё же на миг показалось, что перед ним не его сестра, а кукла, копия. Тем более что она СКАКАЛА.

Девочка двигалась по кругу, центром которого был искрящийся валун, — небольшими прыжками, отталкиваясь от земли обеими ногами одновременно и держа полусогнутые руки перед грудью, как собачка, которая, встав на задние лапки, выпрашивает лакомство у хозяина. А в метре перед ней, повернувшись к ней оскаленными мордами, скакали задом наперёд две огромные, ростом с саму Кри, ядовито-зелёные кошки с жёлтыми глазами. Они были такие худющие и драные, словно их морили голодом и гоняли по всем горным помойкам добрый месяц. По телам этих доходяг, начиная с темени и кончая метущими землю хвостами, каждые несколько секунд пробегали алые буквы «МЯУ». Но это было ещё не всё! Следом за Кри, на таком же расстоянии от неё, как спереди — кошки, скакали с той же скоростью два серо-чёрных пуделя, точные копии Шворка. Только кто-то в десятки раз уменьшил их, сделав ростом с Кри. Клыки их были оскалены, глаза-угольки рубиново сверкали, но световая «реклама» на теле была уже иной: «ГАВ… ГАВ… ГАВ».

— Кри! — дико закричал Аксель, чувствуя, что это зрелище сводит его с ума. — Кри, что ты делаешь?! Очнись!!

И кинулся вперёд, размахивая перевёрнутым термосом, как дубинкой, готовый на всё, чтобы вырвать сестрёнку из лап дьявольского наваждения! Он напрягся для жестокой схватки, ворвался в заколдованный круг и ощутил ударившую в лицо волну жаркого воздуха. Коснувшись Кри рукой, он почувствовал в пальцах слабое электрическое покалывание. И кошки, и собаки, рассыпавшись мириадами зелёных и чёрных искр, тут же исчезли, а сама Кри, испуганно вскрикнув, отпрянула от своего избавителя:

— Ой! Кто здесь?

— Я! Аксель! Проснись! — завопил мальчик так, что, казалось, Альпы рухнут от его крика. — Что они с тобой сделали?!!!

Кри изумлённо расширила глаза, взвизгнула и кинулась Акселю на шею с такой силой, что сразу стало ясно — она совершенно здорова. Целуя её и прижимая к груди, Аксель почувствовал, что кожа её пышет теплом, но не болезненным жаром. Тёплой была и вся одежда Кри. Правда, тепло это с каждой секундой таяло и улетучивалось, и, когда брат и сестра наконец пришли в себя, Кри начала ёжиться и постукивать зубами от холода. Заметив это, Аксель немедля напялил на неё тёплые вещи из рюкзака и напоил ещё довольно горячим чаем, запретив пока говорить. Вскоре Кри перестала дрожать, хотя Аксель понимал, что это ненадолго. Надо было срочно разобраться, что происходит и как отсюда выбраться.

— Рассказывай! — потребовал он, усадив Кри на рюкзак. — Что ты здесь делала всё это время?

— Жила… — робко прошептала Кри, виновато опуская глаза. Это была сейчас совсем не прежняя, бойкая и напористая девчонка. Аксель не привык видеть её такой — виноватой, покорной, дрожащей; и, хотя мальчик не раз мечтал об этом, сейчас он не испытывал ни злости, ни злорадства. Наоборот, он дорого бы дал, чтобы Кри опять стала прежней, забыв все страхи и ужасы, которые она, по-видимому, перенесла.

— Жила? Где жила? Что ты ела? Почему не замёрзла?

— Я жила у Морица.

— Мориц? Какой ещё Мориц?

— Ну, та собачка, что меня утащила. Я живу у неё в животе. Это ведь пудель, да? Я почему-то сразу решила, что буду звать его Морицем. Он не против.

— Ах, он не против! — зло начал Аксель, но осёкся: сейчас не время распекать Кри, наоборот, надо её подбадривать и утешать. Дома родители ей скажут всё, что надо — да она и сама уже, кажется, поняла. — Да, хорошо… Очень удачное имя, по-моему.

Кри, явно собиравшаяся заплакать, удивлённо взглянула на него и робко улыбнулась.

— Правда? Тебе нравится?

— Да… Но как ты попала к нему в живот?

— Он глотал меня по вечерам. Как же ещё?

Аксель заморгал.

— А… днём? Утром?

— Утром… если я хотела, он меня выплёвывал. И я гуляла на склоне горы, у входа в пещеру, в общем, там, где снега не было. Бегала, прыгала, но быстро начинала мёрзнуть, особенно когда солнышко скрывалось, и он глотал меня опять. Ведь тёплой одежды у нас не было…

— Хмм… А Мориц не предлагал тебе её… заказать? — подкинул вопрос Аксель. Кри явно не проникла в тайну рогатых морд. (И слава богу! Перед таким телевизором она бы точно умерла со страху.) Но любопытно, знает ли их тайну сам Шворк. Аксель почему-то не сомневался, что, если бы пёс её знал, то не стал бы скрывать от Кри. Ведь не затем же он её сюда тащил, чтобы она замёрзла.

— Заказа-ать? Как это? — изумилась Кри, и её глазёнки тут же засверкали любопытством.

— Никак. А что же ты ела?

— Он меня кормил. Мориц.

— Это я понимаю. Но как именно? Ты что, дёргала за шнурочек, и появлялся официант?

— Да очень просто… — Кри заулыбалась приятным воспоминаниям, и у Акселя отлегло от сердца: нет, он в самом деле нашёл свою Кри живой и здоровой! Эта чёртова пляска с зелёными кошками не свела её с ума. — Когда наступал час обеда, я говорила Морицу, что бы мне хотелось скушать, и всё возникало прямо из воздуха на столике перед моим креслом. А если я находилась снаружи — то вместе со столиком. Пару раз было так тепло, что я закусывала перед пещерой. С видом на Альпы! Это так здорово, Акси! Ты обязательно должен так пообедать или позавтракать!

— Угу… — озабоченно кивнул брат. — Так он умеет разговаривать, этот пёсик? Ну, я ему скажу пару слов…

— Он не умеет, — вздохнула Кри. — Или не сознаётся. По-моему, не сознаётся. Ну сам посуди, если уж он может делать ТАКИЕ ВЕЩИ, то говорить для него — просто легкота. Вот у тебя в классе есть хоть один, пусть и самый тупой, ученик, который не умел бы говорить?

— Трудный вопрос, Кри, — вздохнул Аксель. — Во-первых, самый тупой ученик в нашем классе — это я…

— Враки! Ты лучше всех…

— А я, по-твоему, говорить как раз и не умею. Сама ведь жалуешься, что пропускаю половину слов! Во-вторых, я, к сожалению, человек, а не пудель. Была бы у нас в Мюнхене Школа пуделей, можно было бы позвонить им, попросить самого тупого пуделя к телефону, а директор сказал бы: «Не затрудняйтесь, самый тупой пудель — это я». И тем самым ответил бы на наш вопрос… Ну ладно. КАК ты ела, я понял. А вот ЧТО ты ела?

Последние слова он произнёс маминым тоном. И Кри это сразу заметила. Акселю не раз приходилось кормить Кри в отсутствие родителей, хотя он — быть может, не без оснований — считал, что она прекрасно обслужила бы себя сама. Но не зря же всякий раз, как Аксель касался этой темы, фрау Ренате обречённо вздыхала и говорила: «Ах, дорогой, ну кто с этим спорит? Но ты же понимаешь…» И Аксель тоже обречённо вздыхал. Он понимал. В его задачи входило не столько питать Кри, сколько следить, чтобы она не облопалась сластями. Сам он тоже любил пирожные, но в меру же! Семь-восемь штук — и хватит. А этой только дай волю…

— Много чего, — скромно сказала Кри, опустив глаза.

— Конкретнее. (Это было сказано уже папиным предгрозовым голосом).

— Торт с ананасом и киви, — вздохнув, начала Кри, — вишнёвые пирожные с тёртой лимонной кожурой, желе и цукатами, конфеты с коньяком…

— Что-о-о? — взревел Аксель.

— Но это так вкусно! Попробуй сам, и…

— Они у тебя при себе, что ли? — грозно сказал Аксель. — А ну, покажи!

Кри судорожно порылась непонятно где (ведь у неё и карманов-то почти не было!), и на ладони у неё очутилась большая продолговатая конфета в золотой фольге. Аксель мрачно рассмотрел её, медленно взял, содрал фольгу и, ещё более медленно положив конфету в рот, начал жевать. Когда он молча проглотил её и отвёл глаза, Кри поняла, что вопрос отменяется.

— А суп? Сосиски? Салаты? — вяло спросил Аксель. — А?

— Конечно, конечно, — угодливо заверила Кри. — «По настроению», как говорит тётя Хельга.

— А ты помнишь, что она ещё говорит?

— Много чего.

— «Ты умрёшь от сахарного диабета, Кристине. Положи это назад на блюдо».

— А тебе она ничего не говорит? — забыла про осторожность Кри.

— А мне — ничего! Потому что я…

— Никогда не лакомлюсь при посторонних! Только когда думаю, что никто не видит, — мстительно закончила за него сестра.

— Ах ты, малявка! Да я тебя…

Но Аксель тут же опомнился. Не на ссоры сейчас надо тратить время.

— Ладно. С тобой всё ясно, — махнул он рукой. — Надеюсь, стоматологический кабинет с дежурным зубодёром у этого мопсика тоже где-нибудь вмонтирован — под хвостом, к примеру… Но ты, я гляжу, вся такая чистенькая да прибранная. Даже блузку не замарала…

— А когда это я была грязнулей? — справедливо обиделась Кри. — Я, между прочим, в первый же день поставила себе жирнющее шоколадное пятно на груди и потёк от белкового крема на колене. Но у Морица всё схвачено!

— Чего-чего?

— Ты этого выражения не знаешь, — с важным видом объяснила Кри. — Так говорят в международных криминальных структурах. Когда всё-всё награблено и всем немножко заплачено, чтоб не трогали воров. Понял?

— Да, — сказал Аксель. — А при чём тут белковый крем и Мориц?

— У него, как и у воров, всё есть, только попроси. Я потребовала у него стиральную машину. И порошок.

Аксель так и сел.

— Ну ты даёшь! — с восторгом сказал он. — Я, конечно, и сам не растерялся, но чтобы так взять за глотку это чудище без всяких морд…

— Каких ещё морд? — встрепенулась Кри.

— Никаких. Рассказывай дальше.

— По-моему, ты что-то от меня скрываешь, — вдумчиво сказала Кри. — Так вот, не смей этим заниматься НИКОГДА! Понял? Какие ещё заказы тёплых вещей? Какие морды? Я должна знать всё, что делается вокруг, и вовремя влиять на ход событий…

— Сопли утри, событие, — посоветовал Аксель. — Раскомандовалась… Ты лучше объясни, что это за пещерные пляски с ансамблем полоумных кошек и собак?

— Это не пляски, — с достоинством сказала Кри. — Видишь ли, если уж говорить начистоту, то Мориц не во всём меня слушается. Иногда он говорит не то…

— Говорит? Ты же сказала…

— Ну, точнее, рисует у себя на боку картинки. Знаешь, как в поездах или в инструкциях к бытовым приборам. Только тут они ещё и движутся, и всё понятно. Так вот, когда я потребовала, чтобы он привёз тебя…

— Так это ты послала его за мной! — ахнул Аксель. — Как тебе удалось?!

— А я и не знаю, удалось мне или нет. Может, он и сам бы это сделал с удовольствием. Без моих угроз, — созналась Кри.

— Ты ему грозила? Такая маленькая? Чем?

— Ну, сперва я потребовала у него телефон, но он не дал. Он думает, если мне восемь лет, а не восемьдесят, значит, я дура. Показал мне череп и скрещённые кости, как будто я не знаю, что телефон никого током не бьёт. Тогда я объявила ему, что не буду ни есть, ни спать, ни играть с ним, ни глотаться, а если он меня сам проглотит, запрусь в туалете и уморю себя голодом, пока он за тобой не слетает. И он летал. Каждый день.

— И ты сделала бы это? — Аксель глядел на Кри широко раскрытыми глазами, словно видел её впервые.

— Не знаю… — вдруг в три ручья заплакала Кри. — Здесь так стра-а-а-шно!

Аксель извёл все свои носовые платки, чтоб немного её успокоить и утешить. Потом попросил ещё конфету с коньяком и торжественно скормил ей же, заверив, что раз она — героиня, то и пусть ест что захочет. Наконец, показал ей газеты с её фотографиями, и вот тут слёзы на её щеках мигом высохли, и Аксель не знал, куда деться от взрывов её счастья. Она потребовала визитную карточку господина Юко Фумитори, а когда Аксель сознался, что не захватил её с собой, был целый скандал! Она, значит, не пошла к лучшей подруге, а стала искать его монетки, чтобы его подбодрить, а он… и т. д. Но Аксель всё прощал и уступал, ему не терпелось разузнать ещё многое, и наконец он кое-как вернул её к действительности.

— Давай-ка пройдёмся, — предложил он, поднимая сестру с камней. — Ты, по-моему, начинаешь замерзать…

— Ещё бы нет! — вздёрнула носик Кри, не окончательно остывшая от гнева. — Ты же не дал мне согреться…

— Я? — в который раз за сегодняшний день опешил несчастный Аксель. — Я тебе привёз тёплые вещи, и чай, и…

— Чай остыл. А ты помешал моему прыгообмену. Ты меня простудил.

Обычно она даже после вспышки гнева так не капризничала и не «качала права», да вдобавок, как и её брат, была далеко не плаксой, но, после такой недели, была, конечно, очень взвинчена. И будь на месте Акселя фрау Ренате, она бы сразу заметила, что её дочь далеко ещё не в порядке и что ей сейчас нужен не допрос, а стакан горячего молока и постель. Однако Аксель тоже был не «железным» искателем приключений из фэнтези или авантюрного романа, а живым одиннадцатилетним мальчиком, который приключений терпеть не мог, и которому сегодня уже изрядно досталось.

— Какому ещё прыгообмену?! — завопил он, выйдя из себя. — Ты тут что, совсем рехнулась со своими зелёными кошками? Отвечай!

Как ни странно, именно этот вопль оказал на Кри почти целебное действие. Она вздохнула, перестала «показывать характер» и почти спокойно объяснила, что слово «прыгообмен» придумала сама. С Морицем, оказывается, можно было договориться почти всегда и обо всём, кроме одного: он не хотел отпускать её домой…

— А зачем он вообще тебя украл? — перебил Аксель, почему-то всё не решавшийся задать этот вопрос с самого начала.

Этого Кри не знала. Но не сомневалась, что Мориц добрый и не хочет зла: иначе разве она послала бы его за Акселем? Словом, когда пёс отлучался в Мюнхен и, так сказать, нёс вахту в небе над Нимфенбургом, вставал вопрос: куда девать Кри? Брать её с собой пудель не соглашался; оставить её в пещере, вход в которую он нередко заваливал большим камнем, было можно, но без Морица девочка бы там мигом замёрзла; наконец, останься она одна на солнышке под открытым небом — всё равно бы долго не выдержала горного ветерка. Да и пёс не хотел: видно, боялся, что Кри сбежит и как-нибудь сумеет спуститься с Альп.

(— И дурак! — с сердцем добавила Кри. — Ну куда, куда бы я делась, раз уж ждала тебя?

За эти слова Аксель простил ей все её проступки на десять лет вперёд.)

Итак, Мориц с помощью своих картинок объяснил Кри, как она может греться, запертая в пещере без него. Он создавал из воздуха таких симпатичных пёсиков — вроде себя самого — и менее симпатичных кошечек самых кошмарных расцветок. Догнать их пёсики не могли, но явно хотели растерзать, и в приливе чувств выделяли тепло, как батареи. А кошечки, надо думать, выделяли такое же тепло от возмущения и страха. Таким образом, собачки гонялись за кошечками, а Кри должна была поневоле скакать между ними: час, два, три, сколько нужно, пока Морица не было.

— И ты не уставала? — поразился Аксель. — Ты что, чемпионка мира по прыжкам в длину?

— Сам же знаешь, что нет. Я понимаю, это странно, но я… я как бы засыпала в это время! Мориц перестал заваливать вход в пещеру камнем — знал, что сама не проснусь. И эти животные меня не просто грели. Они… они… ну, я не знаю… никакого утомления! Мне даже есть после этого не хотелось! Я ни разу от этого не вспотела и даже дома никогда не чувствовала себя такой бодрой и свежей целыми днями.

— А чем питается сам Мориц? — спросил Аксель.

— По-моему, ничем.

— Как это?

— Я никогда не видела, чтобы он что-то ел.

— Интересно. Прямо научная фантастика, — пробормотал Аксель.

Но на самом-то деле он чувствовал, что это не так. Ничего ему сейчас не интересно. То есть, было бы, конечно, интересно, и даже очень… если бы они с Кри сидели дома, в тепле и безопасности, и смотрели по телевизору, как комиссар Хоф, к примеру, со всеми этими тайнами мучается один. Без них. И вообще для одного дня загадок и впечатлений многовато. Чтобы переварить всё это, неплохо бы выбраться отсюда и добраться до Гармиш-Партенкирхена или до ближайшей деревушки. Но на это нет сил. Что ж, они заночуют у Шворка-Морица, а утром, после завтрака, всё решат. Если… не будет поздно. Сейчас об этом лучше помалкивать и не пугать Кри. Аксель твёрдо решил, что нечего ей знать про морду в телевизоре. Чем больше он выслушивал историй про чудо-пуделя и сопоставлял с тем, что знал о нём сам, тем больше убеждался: добром всё это не кончится. Этот пёс — Шворк, Мориц, или кто он там — существует не сам по себе. Он явно кем-то сделан, даже если он при этом (непонятно почему) живой. Поручили ему украсть детей, или он пошёл на это самовольно? Очень похоже, что самовольно, иначе его, у которого внутри всё так продумано и отлажено, сразу же встретили бы в Альпах остальные, главные похитители. И уж они-то сразу знали бы, как им поступить с Кри, как её накормить, обогреть, устеречь, чтоб не связывать Шворку руки… то есть лапы. И чёрта с два дали бы самой Кри гонять пса в Мюнхен, да ещё каждый день! Ведь даже один его полёт стоит, наверное, сумасшедших денег! А уж коли кто-то их выложил, вряд ли он будет использовать такую вот собачищу для кражи детей, родители которых ещё даже за «фольксваген» не расплатились…

А эти твари, которые напали на них со Шворком над Альпами? Разве такие водятся здесь? Да таких безумных птерокуриц на всём белом свете не сыщешь! Нет, дело ясное: кто-то втихаря создал фабрику небесных уродцев, а потом забыл покрепче запереть дверь, и готовые изделия вырвались на свободу! Ну, а если всё обстоит так — истинные хозяева пса могут появиться в любую минуту, и тогда Акселю с Кри несдобровать: они теперь слишком много знают…

— Ты думаешь? — вдруг прозвучал у Акселя в ушах встревоженный голосок Кри. — Но тогда надо скорее бежать домой, к маме и папе!

— Что? Что я думаю? — растерялся Аксель, очнувшись.

— Ну, про самовольную кражу и про дорогого… не поняла, кого. Кто такой Шворк?

— Я так зову Морица. Значит, я думал вслух?

— Кажется, да… — неуверенно сказала девочка.

— Этого ещё не хватало! — расстроился Аксель. — У меня уже совсем крыша поехала!

— А по-моему, так даже лучше, — задумчиво сказала Кри. — Раньше ты говорил какими-то огрызками, а теперь — полностью, а когда ты думаешь вслух, я сразу знаю, что у тебя на уме.

— Ни к чему тебе это знать! — буркнул Аксель, стараясь успокоиться.

— Но я же теперь слушаюсь, — вкрадчиво сказала Кри. — Ты велишь ехать домой, и я подчиняюсь… А может, и Мориц с нами? А?

— Вот-вот. Только его у нас в Недерлинге и не хватало! Жить он будет у тебя под кроватью, а кормить ты его будешь отбивными из японских туристов. Да?

Но, сердито буравя взглядом сестру, Аксель видел, что она всё больше мёрзнет и бледнеет.

— Пойдём-ка мы с тобой назад, — решил он, укутывая Кри последним средством — тёплой шалью из рюкзака. — Где там твой дружок? Пора залезть в него и погреться.

— И ужинать! — напомнила Кри.

— И ужинать… А завтра попробуем спуститься в какую-нибудь деревню.

— Даже не пытайся, — безнадёжно вздохнула Кри. — Он не пустит. А и пустил бы — кругом только скалы и обрывы. Мы пяти минут не прошагаем. Да и обуви нужной у меня нет.

— Обувь есть. Я привёз твои лыжные ботинки… Да, слушай, а что за штуковина была у тебя на голове, когда ты прыгала с зелёными кошками?

— О, ты не разглядел? Как же я могла забыть! Я нашла это на верхушке валуна в первый же день! Постой, сейчас увидишь… Только помни, это моё!

Забыв про холод, Кри опрометью кинулась к валуну, наклонилась, спрятала что-то за спину и скомандовала: «Зажмурься, пока не скажу!» Аксель послушно зажмурился, и через несколько секунд ему разрешили взглянуть. Он открыл глаза, закрыл их снова, опять открыл, убедившись, что это не сон, и восторженно ахнул.

Кри за это время забралась на сверкающий валун и устроилась на его верхушке, как на троне — да он и был настоящим каменным троном, что Аксель сразу заподозрил. Разумеется, трудно было представить себе короля или королеву ростом с пятилетних малышей, а кому-то более рослому пришлось бы сидеть уже не на вогнутом сиденье, а на спинке трона, переходящей в пологий скат громадной глыбы. Однако теперь подозрение мальчика превратилось в уверенность: ведь на голове у Кри, словно упавшая в пещеру луна, сверкала алмазная корона! Только из-за безумного хоровода, в котором Аксель обнаружил сестрёнку, можно было не разглядеть такой убор. Но сейчас Кри сидела неподвижно, в истинно королевской позе, набросив на свои маленькие плечи шаль, словно мантию. Голова её была в самом ливне света, падающего сверху на валун. Стоило восхищённому зрителю сделать к трону лишний шаг, и корона вспыхивала всё новыми и новыми огнями, притягивая к себе, как лампа в ночи притягивает мотылька. Аксель не раз бродил вместе с родителями по мюнхенской «Шатцкаммер»,[1] а год назад его возили на каникулы в Дрезден, и там, в «Альбертинуме»,[2] он видел Великого Могола и его крошечный двор[3] из золота, серебра и драгоценных камней. Но ЭТО было нечто совсем иное — проще и в то же время недостижимо прекраснее! Корона была ЖИВАЯ! Её двойной обруч показался Акселю серебряным; мальчик не знал, что этот белый металл — платина. По внешнему обручу бегали хрустальные гномы, перебрасываясь, как мячом, огромным алмазом. Зубцы внутреннего обруча — их было двенадцать — из тёмного хрусталя, выложенные сверху мелкими алмазами, напоминали горные вершины. И если приглядеться, можно было увидеть, как то с одной, то с другой из этих вершин скатывались алмазные лавины, после чего гномы в ужасе кидались к другим зубцам, чтобы у их подножия продолжить игру. Но самое удивительное находилось в центре круга, образованного этими зубцами, над макушкой того, кто надевал корону, поверх тонкой золотой сетки, прикрывающей волосы. Это была горная долина, в зелени которой, искрящейся изумрудами разных форм и размеров, жидкой бирюзой плескалось озеро. По его берегам бродили крошечные — с ноготь мизинца Кри — косули, волки и медведи из самоцветов, причём медведи то и дело устраивали засады на волков, а волки гонялись за косулями. Иногда в зелени, раздвигая её острой сердоликовой мордой, мелькала лиса. А однажды, когда рыжая хищница наступила на осиное гнездо, рой янтарных насекомых окружил её, и она начала бешено отбиваться. Повыше их всех, почти на уровне вершин внутреннего обруча находилась вторая золотая сетка, более редкая, состоящая из звёзд, Солнца и Луны; звёзды были из чистого золота, а Луна и Солнце — из золота и янтаря. И все эти небесные тела двигались — но с разной скоростью, видимо, подчиняясь точным вычислениям мастера-механика, отражающим смену дня и ночи. Наглядевшись на всё это, Аксель обеими руками приподнял и опять торжественно возложил корону на голову Кри. Та даже зажмурилась от удовольствия, но, опомнившись, величаво простёрла руку и провозгласила со своего трона:

— Я — Кри, королева Альп!

Голос её был лишь ненамного громче, чем недавно, когда она требовала от Акселя полной откровенности. Но на сей раз пещера словно очнулась от тысячелетнего сна. Гулкое эхо отозвалось на слова девочки, словно горы вознегодовали от такого самозванства, и несколько крупных камней, запросто способных убить человека, рухнуло вниз с покатых сводов. Часть из них с плеском упала в воду, два или три — на каменное подножие трона, а один высек фонтан искр у самых ног Кри, отколов изрядный кусок блестящего кварца. Пара крупных сов и целая стая летучих мышей, снявшись с карниза в тёмном углу пещеры, с криками заметались над детьми. Девочка испуганно пискнула и ухватилась руками за корону, съехавшую с головы. Она успела удержать драгоценный убор от падения, зато не удержалась на ногах сама и сильно расшиблась бы, если бы Аксель не подхватил её и не унёс подальше от трона.

— Ох… — вымолвила Кри, медленно приходя в себя. — Больше я не буду королевой!

— Да… Мне кажется, Альпы недовольны, — поддержал её Аксель, озираясь. — Ты не знаешь, кому принадлежит эта корона на самом деле?

— Нет, конечно, — всё ещё шёпотом ответила Кри. — На ней же нет надписей.

— А больше в этой пещере никаких человеческих вещей не было?

— Какие-то обломки металла там, в углу… похоже на древнее оружие. Честно говоря, Акси, я не уверена, что эта корона принадлежала человеку… Погляди, какая она крошечная — словно для ребёнка. А эти живые зверушки? Люди так не умеют…

— Да… Ты права, Кри. Но всё-таки покажи мне эти обломки.

Кри ткнула пальцем в тот самый угол пещеры, откуда ещё недавно вылез Аксель со своим рюкзаком.

— Там, у стены… во льду.

Если бы не последние слова, Аксель точно ничего не заметил бы, по крайней мере, не проторчав в этой пещере неделю. Напрягая глаза, он устремил взгляд на ледяной натёк в углу, слева от трещины-прохода. В глубине ледяного зеркала темнело что-то, напоминавшее проржавевший сломанный меч — или детскую игрушку, судя по размерам? — и обломки столь же крошечного щита. Акселю даже показалось, что на щите виднеется герб, но разобрать его он не смог.

— Ладно, — сказал мальчик, разгибаясь. — Если здесь и вправду дрались и умирали, то нам этого не узнать… Может, приведу сюда когда-нибудь Трёх Костлявых, и тогда… ой!

Он отпрянул и больно шлёпнулся задом на лёд. Перед ним, высунувшись из трещины, качалась громадная морда Шворка, непонятно как в эту трещину пролезшая — ведь она была шире её раз в пять! Аксель, опешив, увидел над собой огромный красный, но вовсе не злой, а скорее любопытный глаз, в котором просматривалось его поджавшее ноги, испуганное отражение. С отвисшей нижней губы пса тянулась к земле, стеклянно искрясь, толстая нить слюны и лужицей натекала у подошв Акселя. Пока тот приходил в себя, Шворк, извиваясь, как змея, легко и быстро протиснулся в трещину весь. Мальчик заметил, что у Кри это зрелище не вызывает ни малейшего удивления. Видимо, пудель не раз уже приходил к ней таким манером, забирая ужинать и спать… и даже, кажется, поиграть?

— Ну ты и псина, — вздохнул Аксель, крутя головой. — И откуда ты только взялся… Что, глотать нас собираешься?

Шворк утвердительно зарычал.

— А может, ты нас лучше отвезёшь домой? — без особой надежды поинтересовался мальчик.

Пёс молча оскалил клыки.

— Ну на что мы тебе сдались?

Молчание.

— Тебе тут скучно одному, что ли?

Шворк часто задышал и вывалил язык, и в глазах его появилось довольное выражение. Он словно хотел сказать, что у него теперь целых два хозяина.

— Какие же мы тебе хозяева, если ты держишь нас в плену? Верни нас лучше родителям, а мы тебя будем навещать… с удовольствием!

— Бесполезно, Акси, — вздохнула Кри. — Давай лучше глотаться. Я замёрзла!

— А что для этого надо делать? — мрачно спросил Аксель. — Пятки вместе, носки врозь? Он же нас обслюнявит! Ты посмотри только! Фу!

— Да нет, как ты ещё не понял! Это ведь не настоящий пёс. Он — игрушка, и мы — его игрушки… И слюни он пускает, я уверена, чтобы с виду быть как все. Я же тебе говорила, он даже ничего не ест!

— Кроме нас, — ввернул Аксель.

— Да! — гордо сказала Кри, кладя руку на нос чудовища. — Но уж нас он съест аккуратно и ни крошки не уронит. Верно, Мориц?

Пёс чавкнул.

— Молодец! — важно продолжала Кри, явно чувствуя себя если не королевой Альп, то, по крайней мере, бывалой укротительницей. — Покажи моему брату класс! Алле… оп!

Она остановилась перед открытой пастью Шворка и хлопнула в ладоши. В тот же миг пёс оскалил клыки, и между ними с треском зазмеился сильнейший электрический разряд, в считаные секунды образовавший шаровую молнию. Затем огненный шар рванулся к Кри, невольно закрывшей глаза (видно, ей было всё-таки страшновато), и окутал её с головы до ног дрожащей голубой сеткой. Девочка тут же растворилась в воздухе — без звука, дыма и запаха. Шворк облизнулся, сел на задние лапы и выжидающе глянул на Акселя.

— Вот, значит, как, — хмыкнул тот (он уже такого навидался сегодня, что этим его было не удивить). — Н-ну, давай… Только я в ладоши хлопать не буду.

— Вот и зря! — назидательно запищала Кри, высунувшись в уже известное Акселю оконце. — Приучай его к тому, чтобы всё было по нашей указке! Ты же сводишь на нет все мои труды! Это нам пригодится, вот увидишь…

«А ведь я нашёл её, — подумал Аксель. — Нашёл». Он улыбнулся и без всяких споров хлопнул в ладоши.

ГЛАВА VI. БЕГСТВО

Брат и сестра поужинали булочками с клубничным йогуртом, а потом заночевали в креслах, и даже не без удобств. Аксель, ни слова не сказав Кри про телевизор, остальных своих открытий не утаил, попросив только кое-какие вещи без него не заказывать. Ну, еду или там одежду — это ещё куда ни шло, стиральную машину и пылесос — на здоровье, а больше никаких электроприборов (позже Кри поймёт, почему). Кри и не пыталась спорить. То, что Шворк не дал ей телефон, она объясняла просто: пёс, мол, боится, что она позвонит родителям. Аксель же думал про себя, что причина может быть не только и даже не столько в этом. Собака Шворк, или машина, или помесь собаки и машины — в любом случае, он едва ли умеет врать и вряд ли станет запугивать Кри придуманными опасностями. Нет, уж если ему, Акселю, вместо нормального телевизора подсунули ТАКОЕ, то и телефон, скорее всего, ответит на его попытки позвонить вовсе не маминым голосом, а злобным рёвом; и если приключение с телевизором закончилось удачно — хотя закончилось ли? — то очень может быть, что адский телефон окончательно выведет кого-то из терпения. Аксель просмотрел на своём веку, конечно, меньше полицейских боевиков, чем Кри, но всё-таки достаточно: засекут дьявольские рожи, откуда звонок, — и тут как тут…

Итак, они заночевали не без удобств. Кресла раскладывались в удобные кровати одним нажатием на боковую пружину, и Шворк ночами не бегал и не летал, а спал, и даже не ворочался — по просьбе Кри. Ему ничего не стоило часами сохранять полную неподвижность. Бельё у Кри уже имелось: и полотенца, и простыни, и наволочки, и подушки, и тёплое стёганое одеяло, да ещё и в цветочек! Мало того, она и Акселю заранее заказала такое же бельё. Всё это — и, как выяснилось позже, многое другое — она успела затребовать у Шворка в первый же вечер, и он выплюнул заказ прямо из «камина». Откуда берёт всё это он сам, Кри не интересовалась: украл её — пусть заботится. Аксель опять-таки не стал её настораживать, но про себя решил завтра же потолковать со Шворком насчёт его хозяев. Новый безумный план — хотя ничуть не более безумный, чем прежний его план найти Кри — вырисовывался перед ним во мраке ночи!

Он немножко поболтал с сестрёнкой на сон грядущий, стараясь всячески отвлекать её от мыслей о маме и папе, и заказал ей плюшевого белого медведя, чтобы она уснула довольная (строго велев при этом не делать игрушке страшную морду). Повезло ли ему, или понятия о страшном у неведомых хозяев всё-таки совпадали с его собственными, но медведь получился курносый, весёлый и приятно улыбался. Аксель заподозрил, что его просто позаимствовали из магазина игрушек, и внимательно осмотрел мишку. Действительно, на брюхе у него была этикетка «Мюллер и Штир». Наклейка почему-то уменьшила страхи Акселя, хотя он подозревал, что господа Мюллер и Штир не стали богаче, расставшись со своим изделием. Так он и думал: рожи не всё производят сами, и не на всё ставят свой мерзкий фирменный знак; человеческие дети явно не входят в число их клиентов… Он в сотый раз заверил сестру, что завтра всё уладит, и уже хотел ложиться, когда Кри вдруг сморщилась, и из глаз у неё закапали слёзы.

— Ну что ты… не надо… — неловко утешал её Аксель, чувствуя своё бессилие. — Ты же видишь, я нашёл тебя… и выход найду…

— Да зна-а-ю я… — ещё горше заплакала Кри. — Потому и пла-а-чу…

— Тебе не хочется к папе с мамой?

— Мне… его… жалко.

— Кого?

— Морица… Он такой добрый… и заботливый… и столько раз летал за тобой в Мю… Мю… и, наверное, его всё время обижали эти страшные птички, про которых ты рассказывал… а он лета-а-ал… Я бы умерла здесь, если бы не он… а мы его броса-а-а-ем…

— Да ведь это он виноват, что ты здесь! — в сердцах сказал Аксель. — Ты лучше о папе с мамой подумай. Их тебе не жалко?

— Жа-а-алко! — разревелась Кри в три ручья.

— Может, мы возьмём его с собой, — обнадёжил её Аксель, сам себе не веря. Но Кри, как ни странно, поверила и даже попыталась улыбнуться. Аксель вытер ей слёзы салфетками, оставшимися после ужина, и уже повернулся было к ней спиной, чтобы уснуть, но услышал требовательный голос:

— Поцелуй меня на ночь!

— Ты никогда меня об этом не просила… — пробормотал мальчик, опешив.

— Но мамы-то нет, и папы тоже, — объяснила Кри.

Аксель охотно расцеловал её, а ложась спать, не без самодовольства сказал себе: «Вот я и папа!» А что? Ещё вопрос, нашёл бы Детлеф Реннер дочку так же быстро…

Заснул он сразу и видел разные сны. Легко сказать — лечь спать! Это такая работёнка, за которую детям стоило бы брать с взрослых хорошие деньги и которая всегда неизвестно чем кончается. Может, ты сладко отдохнёшь, если не очень вымотался за день; но если вымотался, тебе почти наверняка что-нибудь приснится… И хорошо, если привидится торт-мороженое, а если за тобой по мрачному подвалу будет гоняться мумия или паук? И всё это в угоду неразумным папашам и мамашам, их будильнику и подъёму в школу! У свободного, как ветер, и в то же время пленного Акселя в эту ночь было ещё ничего, терпимо. Сначала пришёл, как обычно, дедушка Гуго с открытой тетрадью и долго что-то читал ему вслух, время от времени хмурясь и потирая левую бровь ладонью. Аксель уже знал, что он делает так, когда доходит до особо важного места, которое могло бы ему, Акселю, помочь. Мальчик старался слушать внимательно, но слова во сне ускользали и разбегались в стороны. Ему удалось удержать в памяти лишь несколько: «Иди… закрытых… гаснет… сова… проснись…», и последнее слово — «звёзд». Потом налетела стая тех самых «страшных птичек», как выразилась Кри, которые долго развлекались тем, что глотали друг друга и бегали кругами. Когда им это надоело, они сами себя ощипали, попрыгали на большую сковородку, полив её почему-то вместо масла клубничным йогуртом, а затем подали себя Акселю на обед. Чувствуя, что его тошнит от такого блюда, он попробовал вежливо отказаться, но не тут-то было! Жареные птерокуры применили силу и полезли ему в рот. Положение спас Шворк, появившись в белом фартуке и поварском колпаке. Он в два счёта сжёг шаровой молнией всех этих тварей, да заодно прожёг большую дыру в сковородке, лукаво подмигнул и, извиваясь, как змея, протиснулся в эту дыру и исчез. Вскоре он показался снова и выжидающе поглядел на Акселя: иди, мол, сюда. Но Аксель решил дождаться дедушку Гуго, который хотя бы скажет, куда дырка ведёт. Дедушка уже был тут как тут: в жилете, тёмных полосатых брюках, с часами-луковицей. Вид у него был будничный: ни за что не догадаешься, какие поэтические миры его слушаются, на диво отчётливо, словно бы и не во сне, подумал Аксель. Может быть, хотя бы по глазам видно, что он поэт? Аксель хотел поглядеть ему в глаза, но дедушка, покачав головой, тихо произнёс: «Ты уже глядел мне в глаза». — «Как? Когда? Где?» — начал спрашивать Аксель и проснулся.

Кругом было темно и тихо. Рядом — ох, хорошо-то как! — мерно дышала Кри, уткнувшись носом в подушку. В окошко лился лунный свет: видимо, Шворк предпочитал ночевать на свежем воздухе и улёгся на склоне горы. Аксель вытер покрытый испариной лоб и откинулся на подушку, размышляя над тем, что ему только что привиделось. Дедушка хочет ему помочь, это ясно. Но почему именно он? Почему не мама и не папа? Разве они любят его меньше, чем дед, который его даже никогда не видел? Да нет, дело, конечно, не в этом, а просто дедушка может помочь лучше. Чем же таким он отличается от родителей? Аксель вынужден был сознаться себе, что родители ни разу после его рассказа о несчастье не заговорили с ним о Шворке. А по некоторым словам, которые они осторожно роняли в беседе друг с другом, мальчик понял, что им звонил полицейский врач. Наверно, сказал им, что у него, Акселя, не все дома. Но и без этого папа наверняка бы не поверил. А мама? Может быть… Вот дедушка, тот поверил сразу, и знает, как выручить их из беды. Аксель не мог объяснить, откуда у него такая уверенность: главное, что она была.

Он спрыгнул на дорожку, сбегал босиком к рюкзаку и нашёл в просторном накладном кармане дедушкину тетрадь. В брюхе у Шворка стояла темень, полоска лунного света была на сей раз чересчур узкой, но какие теперь проблемы? Аксель даже не стал доставать карманный фонарик, а быстренько наколдовал себе низкий торшер с длинной изогнутой шеей и чёрным абажуром, специально для чтения в постели, и, удобно подоткнув себе подушку за спину, открыл тетрадь. На первой странице выцветшими чернилами было выведено: «Гуго Реннер. 2 августа 1965». Пониже мелким витиеватым почерком стояло: «Я умру ровно через двадцать пять лет». А ещё пониже был перечёркнутый крест-накрест рисунок, да такой, что у Акселя захватило дух: он боязливо оглянулся и, как маленький, укрылся с головой одеялом, надеясь, что всё это сон, и жить с этим открытием дальше не придётся. Но он не спал, и через минуту пришлось откинуть одеяло и поднести страницу поближе к беспощадному свету торшера. На него опять смотрела морда из телевизора, и то, что она была перечёркнута, не делало её менее выразительной и страшной. Дедушка был мастер рисовать, а сама морда пылала яростью: скалила зубы, топорщила стручковидные уши и явно пыталась сказать что-то вывернутым наизнанку кончиком носа. Никакого экрана вокруг неё не было, она просто была нарисована посреди чистого листа. Потрясённый Аксель ещё раз оглянулся вокруг, но кругом была только тишина и темнота. Он покосился на Кри: та лежала тихо, как мышка. Вот это да! Что дедушке знакомо такое исчадие — это ещё, пожалуй, не так удивительно: видно, подобные существа давно вяжутся к людям. Но как можно точно знать дату своей смерти? Память услужливо подсунула мальчику единственно возможное объяснение, идущее из множества прочитанных и услышанных сказок: дедушка Гуго продал душу чёрту, и тот отмерил ему жизненный срок, а платить-то, конечно, не хочется, вот дедушка с горя и нарисовал своего врага униженным и обманутым. Только вот не очень похож Гуго Реннер на человека, который способен стакнуться с чёртом… «Я разберусь, в чём тут дело, — твёрдо пообещал себе Аксель. — Я прочту эту тетрадь от корки до корки. Но позже. Завтра мне понадобятся силы. Сейчас я хочу только узнать, что говорил мне дедушка этой ночью. Я должен всё пролистать и найти стих, который начинается со слова „Иди“».

Долго искать не пришлось. Это была страница четырнадцать:

«Иди стеклянной стеной, и вскоре увидишь: нет
Тебе закрытых дверей.
Пройди сквозь неё, как луч, что быстрый оставил след,
Но гаснет ещё скорей.
Пройди сквозь неё, как сон, как эти мои слова,
Как всё, что ты шёл встречать.
И Смерть улетит от глаз, бесшумная, как сова,
К ногам уронив печать.
Проснись, догадайся! Путь, который всё ждёт и ждёт,
На диво смешон и прост.
Как День, загляни в себя, иначе лишь Ночь придёт,
Споткнувшись о трупы звёзд».

— Хм… — тихонько сказал Аксель себе под нос. — Хорошенькие дела. Легко ему сказать: «догадайся»! О чём? Как найти Кри? Так я её уже нашёл! Нам бы теперь выбраться отсюда, ты вот о чём пиши. Думаешь, нам твои стихи помогут? Держи карман… Или… помогут? «Иди стеклянной стеной…» Но где она, когда кругом сплошной камень? «Как всё, что ты шёл встречать…» Ага, это вот ясно. Я шёл встречать Кри. Она, значит, эту стену уже прошла? А если прошла, почему же не рассказала? Завтра будем разбираться! «На диво смешон и прост…» Ну, прост, так и написал бы попроще! Что за люди эти поэты? Почему им нравится морочить голову своим внукам?

Вопрос был явно из тех, каким один дурак мог бы поставить в тупик семь мудрецов. Аксель безнадёжно поразмышлял над ним и уснул. Утром он так заспался, что Кри с трудом его разбудила. Её щекотания были отвратительны!

— Ну что тебе надо? — простонал Аксель — в испарине, взлохмаченный, чувствуя себя разбитым. — Что?

— Как что? — сказала Кри, усевшись на него сверху, в ночной пижаме. Она обожала будить и не собиралась упускать такой случай, особенно после долгого перерыва. — Пора вставать!

— Уйди…

— Не получится, — вздохнула Кри и попыталась установить, на какую длину можно вытянуть уши Акселя, пока они не окажутся на грани отрыва. Аксель смахнул её, как муху, но через секунду она опять была на нём. — Уйди, говорю, пока цела!! Я устал… Я не спал из-за тебя всю неделю!

— А Шворк? — нашлась Кри. (Ну конечно! Уже готова переименовать своего душку-Морица, лишь бы добиться своего.) — Ты о нём подумал? Он же не может кувыркаться, пока мы из него не ушли! И наверняка сердится…

— Кувы… что?

— Ах, ну да… Ты же здесь новичок. Мо… Шворк…

— Знаешь что, — ядовито перебил её Аксель, уже понявший, что больше ему не спать, — давай назовём его окончательно, и чтоб никому не было обидно: «Швориц». По крайней мере, пока не узнаем, как его зовут по-настоящему. Идёт?

— Да, — согласилась Кри, тщательно взвесив, нет ли во всём этом ущемления её прав. И добавила для порядка: — А хоть бы и узнали! Во-первых, ты сам говорил, что нам незачем лезть во всё это, надо поскорее «делать ноги», и ничего мы в таком случае не узнаем. Во-вторых, плевала я, как его зовут по-настоящему, если мне это не понравится! Захочу — буду звать по-старому. А в-третьих…

— Так что там с кувырканиями? — деликатно напомнил Аксель. — Не задерживай пёсика…

— Он по утрам кувыркается! В снегу, — уточнила Кри таким тоном, каким обычно говорят: «Он по утрам слушает радио». — В первый раз он про меня не подумал, и я была бы вся в синяках, если бы здесь можно было ушибиться… Но стоило мне сказать, и он — такой внимательный! — всегда ждёт теперь, пока я не встану, не умоюсь и не позавтракаю шо…

— Чего ж ты замолчала? Шоколадом! — уверенно закончил за неё Аксель и мстительно добавил: — Ну, теперь-то ты у меня будешь питаться как следует! Овсяными хлопьями!

— Акси, — проворковала Кри, прильнув к нему, — если ты ещё не встал, то я не буду тебе мешать… Хорошо?

Но Аксель уже натягивал одежду. Действительно, не надо злить пса понапрасну и мешать его привычкам. Ведь спасение без его помощи невозможно! Брат и сестра наскоро умылись, запихали бельё под кресла, и Кри, подойдя к глотке Шворица, позвала:

— Пёсик! Выпускай нас.

Тут же справа на стене вспыхнула картинка на светлом экране, как от диапроектора: две фигурки — мальчик и девочка — внутри большого пуделя, показанного в продольном разрезе, подходят поближе к его горлу и суют головы в «камин». Затем там, где они стоят, проскакивает сноп голубых искр, и фигурки исчезают, а через миг возникают рядом с собакой и, взявшись за руки, весело куда-то бегут.

— Это он специально для тебя! — торжествующе сказала Кри. — Он ведь знает, что я и так всё знаю. Говорю же: внимательный!

Три секунды — и они были проглочены и выплюнуты. И вот они стоят под ослепительно голубым небом, в каменистой проплешине среди ослепительно-белых снегов, а вокруг них — громады горных хребтов до самого горизонта. Они находились где-то в самом сердце Альп (неизвестно даже, Баварских или Австрийских), высоко над лугами и далеко от перевалов и деревень. Сколько ни вглядывался Аксель в окружающий их дикий, хотя и сказочно красивый ландшафт, — никакого дымка человеческого жилья, никаких дорог и долин. Если бы даже он держал сейчас в руках настоящий человеческий телефон, а на другом конце провода был комиссар Хоф, Аксель не сумел бы объяснить ему, где их искать. Шворк хорошо спрятался!

Он, похоже, и сам это знал, и вид у гиганта был довольный и бодрый. Шворк сидел перед детьми на задних лапах, свесив язык и поблёскивая жуткими, но в то же время очень добродушными глазищами. Затем он вдруг опрокинулся на бок и, суча лапами на манер вчерашних «птичек», с сумасшедшей скоростью покатился по снегу вниз, в километровую пропасть. Аксель охнул и шагнул вперёд, но Кри вовремя ухватила его за локоть:

— Разобьёшься! А ему ничего не будет… Гляди!

Шворк медленно падал вниз чёрной косматой глыбой. Казалось, он парит здесь, в бело-голубом мире из снега и льда, с доисторических времён, когда ледники сковали половину бескрайних просторов ещё безлюдной тогда планеты. Всё то же ощущение заброшенности и забытости, как вчера в парке, словно он по невероятному стечению обстоятельств подсмотрел то, чего не может уловить человеческий глаз, охватило Акселя при виде этого полёта. Вчера? Но прошла ведь уже целая вечность! А что, в мгновенном ужасе подумал он, если всё это — вообще не Альпы? И не Земля? Что, если пёс унёс их куда-то в космос, на чужую планету? И они никогда больше не увидят родных, а только небо, сугробы, пропасти и лёд? Пока он приходил в себя, косматая глыба превратилась в кляксу и, наконец, в каплю чернил. Пёс мчался сейчас, словно горный дух, в самом центре снежной лавины, вызванной им самим, и, наверно, поскуливал при этом от удовольствия. Перед самым дном пропасти он огромным прыжком, недоступным даже леопарду или обезьяне, вырвался из лавины и завис над снежным вихрем, как вертолёт. Снежный вал прокатился по дну ущелья, сметая всё на своём пути, погромыхал и замер. Замешкайся пёс хоть на секунду, его бы погребло под многометровым слоем снега, из-под которого, вероятно, даже ему нелегко было бы выбраться. Но пудель, видно, считал всё это обычной утренней зарядкой. Поджав под себя лапы и распластав хвост, словно бобр или пингвин под водой, он стрелой понёсся вверх и через какие-то секунды плюхнулся в сугроб перед восторженными детьми. Глаза его сверкали, язык был вывален из пасти, передние лапы — перед грудью. Ни дать ни взять — комнатная собачка покувыркалась на коврике перед камином и ждёт одобрения хозяина. Аксель и Кри дружно зааплодировали.

— Снежный сёрфинг! — сказал Аксель, крутя головой. — Ему бы в цирк, знаешь…

Пёс, казалось, ничего не имел против этой идеи. Кри — тоже.

— Класс! — закивала она. — Представляешь, какая была бы афиша…

— Ну да, — вздохнул Аксель, вспомнив, что они в неволе. — Труппа «Чокнутые Альпы», прыгообмен и снегокувыркания… Дай-ка я лучше спрошу у этой псины кой-чего: она, видно, в хорошем настроении.

Он подошёл к Шворку, откашлялся и сказал:

— Ты говоришь по-немецки?

Пудель молчал, щурясь то на Акселя, то на вершины далёких гор.

— А на других языках?

Молчание.

— Кто твой хозяин?

Пёс вздохнул, повернулся к детям боком и, улёгшись на брюхо, включил картинку: Аксель и Кри — теперь уже не просто две фигурки, как на дверях какого-нибудь общественного туалета, а именно Аксель и Кри, — словно на хорошей фотографии, стоят в своих лыжных костюмах, взявшись за руки, и улыбаются. Кри восхищённо заахала, но Аксель не был уверен, что этому следует радоваться.

— Ты у нас, значит, фотограф, да? — медленно сказал он. — Спасибо, конечно, но, знаешь, мне прежние фигурки больше нравились…

На экране что-то мигнуло, и вместо двух живых детей возникли два безликих человечка.

— Я тебе потом объясню… — шепнул Аксель Кри, которая уже набрала в грудь воздуха.

— Дай я спрошу! — возмущённо прошипела она. — Почему всё ты? Думаешь, я глупее?

— Да пожалуйста, только осторожно… С умом.

— Я всегда с умом!

Кри обогнула туловище пса, лежащего в позе сфинкса, и, остановившись у него перед носом, дождалась, пока он поднял глаза и без особого удовольствия уставился на неё. Видно, он не любил лишних вопросов. Не обращая на это внимания, Кри нагнулась и с нежной улыбкой погладила Шворку нос (он благосклонно заурчал), а затем, нагнувшись ещё ниже, прошептала ему в гигантское ухо:

— Пёсик, кто тебя сделал? Он скоро придёт?

В глазах у Акселя вдруг потемнело, в уши ему ударил пронзительный, звенящий ужасом вопль Кри, и лицо мальчика залепила лавина снега… Сметённый вихрем, как пушинка, он покатился по склону горы вниз, к пропасти. Ещё немного — и всё было бы кончено, но в последние секунды его пальцы уцепились за какой-то камень. Почувствовав, что вихрь стих, и весь дрожа, мальчик поднялся на ноги и стёр с лица снег. На миг ему почудилось, что он опять в Нимфенбургском парке, и Кри только что опять унесли. Но Кри была здесь, в пяти метрах от него! В толстом шерстяном свитере, лыжных штанах и шапочке с помпоном, в неуклюжих лыжных ботинках она отступала перед огромным, страшным чудовищем, которое ничем не походило на сонного, добродушного пуделя. Шворк сверлил её горящим взглядом, скалил клыки и, казалось, сдерживался изо всех сил, чтобы не разорвать её в клочья. Схватив камень, который спас его самого, Аксель бросился вперёд и загородил собой сестру. Увидев его, пёс опомнился и, казалось, устыдился. Шерсть на его загривке улеглась, он перестал рычать и, отвернувшись, побрёл по снегу к пещере со слабым глухим ворчанием. Дойдя до входа, он просунул внутрь морду, затем плечи и извивающееся, как змея, делающееся всё тоньше и уже туловище. Наконец исчез и хвост. Мальчик и девочка остались одни в бело-голубом мире, глядя друг на друга с отчаянием и страхом.

— Он… он… — еле выговорила Кри дрожащими губами, — он вдруг взлетел… Высоко, на высоту нашего дома! А потом рухнул вниз, и ослепил тебя, и чуть не сбросил в пропасть… Что я ему сделала? Противное, мерзкое чудище! Я хочу домой, Акси! Сейчас же! Уведи меня отсюда!

— Я уведу тебя, Кри, — медленно сказал Аксель, — но сразу не выйдет. И потом… он ведь нам ответил.

— Ответил? Хорошенький ответ! Что он ответил?

— Он ответил, что ненавидит того, кто его сделал. Разве нет?

Кри молчала.

— Он ответил, — продолжал Аксель, не сводя глаз с пропасти, в которую он чуть не рухнул пять минут назад, — что сбежал от этого кого-то. И никогда к этому злодею не вернётся.

— А может, и не злодею… — робко предположила Кри.

— Я не знаю, — всё так же мрачно промолвил Аксель. — Знаю только, что от доброго хозяина собаки не бегают. От нас, например, твой Мориц-Швориц бежать явно не собирается. И нам не даст. Мы должны найти путь к бегству сами.

— Сами? Да ты погляди кругом! Нам отсюда в жизни не выбраться, разве что на крыльях!

— Это я понимаю. У меня есть план.

Кри поглядела на него с уважением. Она всегда знала, что у него есть план. Она никогда в этом не сомневалась! Всё будет хорошо, если рядом Акси… Знала бы она, сколько сомнений вызывает в нём собственная полубезумная затея! Но чутьё у неё было превосходное. Она тут же взяла брата за руку и тихо спросила, как мама у папы, когда тот бывал угрюм и мрачен:

— Акси, а кроме этого твоего плана… нет других способов? Может, мы попросим Мо… Шворица взять нас погулять куда-нибудь в людное место и сбежим?

— Догонит, — отрезал Аксель. — И ещё, глядишь, какую-нибудь девчушку прихватит за компанию.

— Тогда… давай всё-таки выпросим у него телефон. Мне он не дал, но ты же старше, может, тебе разрешит…

— А чем он тебе поможет, телефон? — уклончиво сказал Аксель.

— Как чем? Мы всё расскажем маме! Она позвонит в полицию, и…

— И скажет: «Моих детей украл летающий пудель. Он живёт в Альпах и держит у себя в животе ресторан. Сейчас он дал моим крошкам телефон, чтобы вы прислали за ними вертолёт туда, не знаю куда». Её же за сумасшедшую примут! Как меня!

— А пусть… пусть мама не говорит, что это пудель, — нашлась Кри, которая в свои восемь тоже не считалась самой последней глупышкой. (Тем более, что в гостях у Дженни, которая не ведала запретов, она просмотрела больше полицейских боевиков, чем иная пятнадцатилетняя девчонка). — Пускай скажет, что нас украли гангстеры. Помнишь этот чудный фильм «Идеальный мир» Клинта Иствуда, где украли мальчика? Ах да… — картинно вздохнула она, — тебе же не разрешают смотреть такое…

— Не поможет нам твой Клинт! — рявкнул Аксель. — Говорю тебе, забудь про телефон! Пойдём лучше помиримся с псом. Теперь всё зависит от него…

Примирение состоялось быстро и без проблем. Шворка они нашли в Пещере Тысячи Глаз, где он преспокойно лежал на краю бассейна и, казалось, дремал. Заслышав их, пёс вскочил, приветливо свесил язык и завилял хвостом как ни в чём не бывало. Аксель погладил его по сухой тёплой шерсти, покалывающей кожу лёгкими электрическими разрядами. И получил в ответ такой взрыв нежности, что еле успел отскочить, не то его облизали бы с головы до ног. Пора было приступать к мужскому разговору.

— Я буду звать тебя Швориц, — солидно сказал мальчик. — Идёт?

Пёс заурчал.

— Теперь вот что, — откашлявшись, произнёс Аксель, — мы… мы, в общем, не возражаем быть твоими хозяевами. Но…

— Мы согласны! — торопливо пискнула Кри, просунувшись Акселю чуть ли не под мышку. — И без всяких «но»!

Брат шикнул на неё и оттёр назад.

— Но мы не проживём здесь одни, — продолжал Аксель. — Ты, конечно, помогаешь нам, но этого недостаточно. Мы часто болеем, а Кри любит, чтоб ей по вечерам рассказывали сказки, а я ни одной не знаю…

— Какая ложь! — возмутилась Кри. — Я уже два года…

Но Аксель шикнул на неё и оттёр назад.

— Извини, Швориц… Так вот, я не знаю никаких сказок и ни одной игры с собаками. Ты же любишь играть? — Пудель мечтательно зажмурился и встал на задние лапы, утонув головой в полумраке сводов. — Нет-нет, не сейчас… да я, повторяю, и не знаю, чем бы тебя развлечь! Но у нас есть взрослый друг. Он весёлый и умный, знает все собачьи игры на свете и все сказки для Кри…

— Спасибо! — прошипела Кри. — Мог бы начать с сестры!

Но Аксель шикнул на неё и оттёр назад.

— Он будет хорошо заботиться о тебе и о нас. Привези его сюда, и мы чудесно заживём здесь все вместе! Ты согласен?

Шворк чёрной косматой пружиной вскочил и весело рявкнул. Было видно, что он не просто согласен, а прямо-таки рвётся исполнять.

— Вот и отлично, — сказал Аксель, отводя глаза. Он понимал, что иначе нельзя, но всё же врать доверчивой собаке было совестно. — Фамилия нашего друга — Хоф. Имени я не знаю, но это и не так важно. Теперь скажи: ты сумеешь найти его в Мюнхене по номерам его телефонов и домашнему адресу? Учти, его надо… забрать так, чтоб он не успел в тебя выстрелить! Он иногда ходит с пистолетом, знаешь ли… И лучше, чтобы он был один, а то у его друзей и знакомых тоже есть пистолеты…

— Чудный дружок! — мстительно прошипела Кри. — Милашка!

Но Аксель шикнул на неё и оттёр назад. И уставился на Шворка. Пёс снисходительно улыбнулся (если только можно выразиться так в отношении собаки, однако Аксель готов был поклясться, что Шворк сделал именно это). Затем он медленно повернулся к детям своим большим мохнатым боком и включил экран. На нём возникла огромная карта Мюнхена — вроде той, какую Аксель видел в криминальной полиции, только куда подробнее. И Изар на ней тёк как настоящий и был не голубым, будто на обычной карте, а тёмно-зелёным. Он плавно нёс свои воды, по которым двигались крошечные суда, мимо набережных, дворцов и соборов. Когда Аксель пригляделся ещё получше, то увидел, как по Людвигсбрюке движутся крохотные машины, а на Розенхаймерштрассе возникла транспортная «пробка». Мальчик как зачарованный глядел на красавец город, в котором он родился и вырос, и который сейчас был для него так же недоступен, как если бы он раскинулся на Луне. Но вот Шворк щёлкнул зубами, и карта на экране обрела объём, плавно повернулась вокруг своей оси и легла горизонтально. Стало видно небо над городом в лёгких кучевых облаках, и силуэты крыш и шпилей.

— Прямо кино! — восхищённо сказала Кри. — А может, он нам будет фильмы крутить? Посмотрели бы вечерком «Шестое чувство»!

— Постой… Он хочет нам что-то показать… чтобы мы поняли… — пробормотал Аксель, напряжённо вглядываясь. Вот по обеим концам карты зажглись окошки квартир, а в них возникли чёрные силуэты двух человечков, почти одновременно прижавших к уху силуэт телефонной трубки. Один из этих двоих явно звонил другому, потому что от него потянулась в голубом небе над крышами золотая пунктирная ниточка со стрелкой на конце — прямо к его приятелю, а рядом с ней высветились золотые цифры телефонного номера. Затем вспыхнули ещё окошки, ещё — и в каждом человечек, которого во всей его квартире интересовал только телефон. Всё новые золотые нити и номера перечёркивали в небе друг друга, и скоро самого неба стало толком не видать.

— Так. Это мы поняли. А дальше? — нетерпеливо спросил Аксель.

Пёс фыркнул: не спеши, мол, — и слева от карты города вспыхнула отличная цветная фотография Акселя: лицо крупным планом, льняные волосы взлохмачены, плечи в шерстяном свитере. И подпись: «Аксель».

— Ну почему всегда ты! — чуть не заплакала от злости Кри. — Я тоже хочу такую! Со мной! И в короне! — Она тут же метнулась к валуну, сняла с его верхушки корону и надела себе на голову, явно забыв вчерашние страхи.

Шворк мгновенно исполнил её желание, и, хотя в пещере царил полумрак, фото вышло не хуже, чем в лучшем ателье со вспышкой. А затем рядом с фотографиями детей возникла ещё одна пустая рамка с подписью «Хоф». Но вместо изображения в ней мигал рубиновый вопросительный знак, напомнивший Акселю подвал с полицейской картотекой.

— Ясно… — вздохнул Аксель. — Ты хочешь знать, как выглядит Хоф. Но у меня нет его фотографии, понимаешь? Как же нам быть?

Пёс не раздумывал ни секунды. Он щёлкнул челюстями, и лица Акселя и Кри на фотографиях плавно повернулись друг к другу. Потом голова Акселя (на экране) вдруг стала прозрачной, и стало видно его мозг, как в анатомическом атласе.

— Фу… — сказала Кри. — Это у тебя всё внутри, да?

— Да, — огрызнулся Аксель. — Не волнуйся, у тебя в голове ничего такого нет…

А фотографии детей жили своей жизнью, уже не зависящей от натуры. Вот из глаз фото-Акселя брызнули золотые пунктиры и, словно паутинки, охватили лицо фото-Кри. И тут же её изображение — в короне и свитере, только уменьшенное — возникло в мозгу фото-Акселя. Тот сразу же отвернулся от самой фото-Кри — словно, сняв с неё копию для своего мозга, он потерял к девочке всякий интерес. Затем перед самым носом фото-Акселя возник фото-Шворк, развернув к нему бок с пустым экраном, на котором мигал уже знакомый вопросительный знак. Разумеется, изображение фото-Кри с помощью золотых пунктиров немедленно перекочевало на бок пуделя!

— Ах вот что… — облегчённо вздохнул живой Аксель. — Значит, я должен представить себе Хофа и посмотреть на пустую рамку, да?

Пёс торжествующе залаял. От этого лая, который дети услышали впервые, у них заложило уши (наверное, так стреляют дальнобойные орудия!), а у сов и летучих мышей случилась настоящая истерика.

— Нет проблем, — улыбнулся мальчик. — Алле… оп!

И на боку у пса возникла неплохая фотография Хофа: непримечательное лицо мелкого служащего, далеко не орлиный нос, никакой трубки в зубах… просто высокий, морщинистый лоб с залысинами да маленькие, очень подвижные глазки.

— Он похож на герра Циппозе, — заметила Кри, уже знавшая, кто такой Хоф.

— А кто это?

— Как кто? Я же тебе рассказывала! Учитель математики у Дженни! Между прочим, её любимый…

— Между прочим, мне плевать, кто у Дженни любимый, — отрезал Аксель. — Сравнила тоже… Циппозе… Это же сам комиссар Хоф! — выпалил он и, опомнившись, с опаской глянул на Шворка. Но псу, видно, было всё равно, кто перед ним — герр Циппозе или герр Хоф — и чем они зарабатывают себе на жизнь.

— Ну, старина, объясни же нам что-нибудь, — напомнил ему Аксель. — Зачем ты нам показывал всяких там человечков?

Пёс удивлённо глянул на него: дескать, и глуп же ты, ну да ладно…, — и на карте Мюнхена вспыхнуло окошко, где человечек с лицом Хофа говорит по телефону. От него в голубое небо тут же потянулась сквозь золотой клубок чужих пунктирных нитей его собственная, с его личным номером. Но, в отличие от них, эта нить была кроваво-красной. Затем в небе возникла чёрная мохнатая точка, вскоре оказавшаяся понятно кем. Шворк поймал красную нить открытой пастью и, как паук, поехал по ней мордой вниз, неотвратимо приближаясь к Хофу сквозь золотой лабиринт небесных пунктиров. Аксель смотрел на это паучье скольжение со смешанным чувством. Ему и хотелось, чтоб пёс не сплоховал, и в то же время было стыдно натравливать такое чудовище на беззащитного, ничего не подозревающего человека. Тем временем комиссар положил трубку и выскочил из своего крошечного домика на крошечную улочку, напоминающую кадр из чёрно-белого мультфильма. По ней тут же заспешили ещё человечки с живыми лицами, разными, но одинаково непохожими на Хофа. Не успел он сделать и трёх шагов к своей игрушечной машине, как сверху его накрыла тёмная клякса с хвостом и лапами, безошибочно выбрав его в толпе прохожих, причём ни один из них даже головы не повернул! Тень взмыла в небо, описала в нём плавный круг и исчезла. Экран погас.

— Да, умеешь… — протянул Аксель с непонятным выражением. — Похоже, похищения — твоя главная работёнка, а? В самом деле, а что ты ещё можешь? Это разрешается спросить, надеюсь?

На сей раз пёс и не подумал скандалить, а даже воодушевился. Экран тут же вспыхнул снова, и на нём замелькали бесконечные ряды формул, чертежей и непонятных значков, ничего Акселю не сказавшие. Зато Кри сообщила:

— Это компьютерные программы. Я такое видела у старшеклассников на уроке информатики.

— А что они значат?

— Долго рассказывать!

— Ясно, — сказал Аксель. — Ты нам попроще объясни. Картинкой, — обратился он к Шворку. — Покажи нам свою Самую Главную Работу. А потом мы быстренько перекусим, я тебе скажу адрес и телефоны нашего друга, и лети. О’кей?

Того, что возникло на экране в этот раз, ни Аксель, ни Кри не ожидали! Они увидели непроглядную тьму космоса с колючими иглами далёких звёзд, и на её фоне — висящий голубоватый диск. Из-за белых разводов трудно было разобрать на нём хоть что-нибудь, хотя дети сразу поняли, что это их родная планета. Но ведь в натуральном виде она совсем не похожа на школьную карту полушарий… Тёмная, уже хорошо знакомая точка плыла на фоне голубого диска, постепенно удаляясь от него и заслоняя его на экране. Шворк летел среди звёзд, не поджимая лап и не распластывая хвоста, с таким спокойствием, словно делал это каждый день перед обедом. Вот он подлетел совсем близко к зрителям, и его бок стал прозрачным, словно распахнулся. Аксель и Кри увидели такой знакомый, обжитый и уютный прежде салон. Но как он изменился! Теперь весь он был залит мертвенным зелёным светом с чёрными длинными тенями предметов, и кресел в нём было не меньше, чем в настоящем самолёте. В каждом кресле неподвижно, будто статуя, сидел астронавт в пузатом белом скафандре и белом же рогатом шлеме с тёмным стеклом, закрывающим лицо. Стекло это, да и вся передняя часть шлема сильно выдавались вперёд, словно рыцарские забрала или тёмные молотки на белых рукоятках. Сначала Акселю показалось, что это силуэты людей, но потом он заметил: слишком уж длинные у них руки и ноги, и чересчур горбатые спины… А это что за уродливые твари сидят у ног каждого пассажира? Какая-то помесь макаки и крокодила с длинной зубастой пастью, бр-р! Но вот бок начал медленно закрываться…

— Так ты — космическая ракета? — с уважением сказал мальчик. — А я-то думал — простой авиапудель… Стой! Стой! Пусть они снимут шлемы!

Но экран уже погас. И Акселю почему-то не захотелось, чтобы малоприятное зрелище повторилось.

Покончив с переговорами, дети заторопились в «салон желудка», где быстро, но основательно позавтракали гамбургерами и кока-колой. («Ешь побольше! — наставлял Аксель сестру, которая по утрам не отличалась аппетитом. — Денёк будет — ого-го!» И сам не щадил себя.) Ещё один большой пакет гамбургеров дети припасли в дорогу. Напоследок они заказали два полных термоса чаю и, подумав о грядущих испытаниях, из последних сил съели ещё по три вишнёвых пирожных. И уложили вещи. Покидая Недерлинг, Аксель догадался прихватить из дому пустой рюкзак Кри. Куда теперь, не слушая его протестов, она запихала всё их постельное бельё — не ночевать же, если что, на голой земле! — и своего нового медведя.

— А если мы ждём этого твоего комис… — вяло начала осоловевшая Кри.

— Тише ты!

— Твоего Хофа, — поправилась девочка, которая явно предпочла бы сейчас посидеть на солнышке, а не заниматься альпинизмом, — то куда же мы бежим? Он тут без нас пропадёт!

— Попробуем всё-таки, — шепнул Аксель в подставленное ему ухо. — Я, если честно, не думаю, что мы далеко уйдём, но, может, хоть разведаем что-нибудь! Эх, жаль, нет у нас сейчас ничего: ни альпенштоков, ни канатов, ни крюков…

— Кто же тебе мешает всё это заказать?

— Ты, представь себе! — огрызнулся Аксель. — Так ты и спустишься в пропасть по верёвочке! Да и Шворк… кхм… Швориц может насторожиться.

— Ещё посмотрим, как ты-то сам спустишься! Тоже мне, герой…

— Я не герой. Но я мужчина, — не очень уверенно заявил Аксель, с ужасом вспоминая пропасть перед пещерой. — А уж втроём с Хофом у нас бы точно что-то вышло… Ладно, — закончил он, подавляя страх. — Пойдём…

И они пошли.

Попрощались со Шворком, которому Аксель продиктовал телефоны и адрес Хофа, проверив по экрану, что пёс всё «записал» верно. Потом Кри для виду попросила пуделя устроить ей «прыгообмен», а Аксель, дескать, холодостойкий и ляжет спать в уголке пещеры, пока Шворк не вернётся. (Дети надеялись, что, поверив всему этому, пёс не станет заваливать вход в пещеру камнем.)

— А вот и хороший, тёмный угол, — добавил Аксель. — Но тут лёд. Можешь его растопить? — И он указал на ледяной натёк, в котором застыли обломки древнего оружия. — Стой! Хватит! Расплавишь! — три последних крика вырвались у мальчика после того, как из переносицы пуделя с треском вырвалась голубая молния, и метровый ледяной панцирь за считаные секунды превратился в пар. К счастью, обломки, кажется, не пострадали. Аксель не стал разглядывать их при Шворке. К тому же его отвлекло ещё какое-то слабое потрескивание сзади. Он оглянулся: два пуделя со слабо горящей надписью «ГАВ» на боках уже стояли на боевом посту у валуна. Чуть поодаль от них, мерцая глазами и поводя драными боками со словом «МЯУ», вытянулись зелёные кошки, а пустое пространство между ними явно поджидало Кри.

— До свидания, пёсик! — вздохнула девочка, пригорюнившись и гладя Шворка по кончику хвоста. Но, переборов себя, тряхнула волосами и энергично запрыгала в своём кошмарном, по мнению Акселя, танце, тут же погрузившись в сон.

— Пока! — буркнул Аксель, отводя глаза. — До встречи…

Шворк приветливо тявкнул, легонько ткнул мальчика в грудь своим огромным носом, чуть не сбив его с ног, змеёй скользнул в расщелину и исчез. Аксель тут же склонился над размороженными реликвиями и, осторожно вытянув их из распаренной почвы, перенёс на хорошо освещённое место.

— И не подумали заржаветь… — пробормотал он. — Да-а… Королевское оружие, не иначе!

В самом деле, то, что вчера показалось ему ржавчиной, было лишь игрой света в тёмной толще льда. Перед ним лежал детский, судя по размерам, но явно настоящий, сломанный напополам меч из блестящего, как зеркало, металла; издали он даже казался стеклянным. Края изломов тлели на свету красным огнём, словно горящие угли. Рукоять меча была отлита в виде растопырившей крылья летучей мыши — эти крылья защищали руку воина от вражеских ударов. Видимо, воин был не из простых: вместо глаз у мыши сверкали крупные сапфиры. Щит тоже оказался расколот надвое страшным ударом в центр. На его узорчатой поверхности из того же металла, что и меч, можно было различить ничуть не потускневший герб. Cова в короне, сильно смахивающей на ту, которая сейчас сверкала на валуне, и вокруг её зубцов движется — именно ДВИЖЕТСЯ, а не просто вычеканен — хоровод летучих мышей. Щит был живой!

— Да-а… — ещё раз сказал себе Аксель. — Хотел бы я знать… и сразиться… в другой раз. Сейчас — бежать!

Он взял полуметровый обломок меча за рукоять, твёрдо решив не расставаться с ним никогда, прикрылся половиной щита. И, испустив воинственный вопль, от которого все дремлющие во мраке рукокрылые заметались по стенам, врезался в ряды врагов. Враги тут же трусливо рассыпались искрами, а Кри очнулась и испуганно завизжала, да так, что летучим мышам вопль Акселя показался просто подарком.

— Я это, я… — сказал юный рыцарь, отводя щит. — Извини, Кри… Я не подумал…

— Дурак! — в сердцах выпалила Кри. — Ой, какие милые человечки… как смешно они пляшут!

— Какие ещё человечки? — проворчал Аксель. — Это же летучие мыши…

— Разуй глаза… Аксель фон Реннер!

Аксель ещё раз глянул на щит, и если не разул, то, по крайней мере, широко открыл глаза: вместо мышей хоровод вокруг коронованной совы и впрямь водили крохотные гномы. Правда, некоторые из них были с мышиными головами и крыльями за плечами, явно готовясь к обратному превращению.

— Вот это мастера… Но нам некогда! Бежим! — поторопил он.

Они похватали рюкзаки, пролезли в расщелину и по почти полной тьме сразу же поняли, что вход в пещеру завален.

— Ничего! — сказал Аксель приунывшей сестре. — Попробуем!

Он взмахнул мечом, навалил друг на друга пару камней, встал на них, велев Кри придерживать пирамиду, и начал обломком меча ковырять край пролома — выхода из пещеры, — перекрытого огромным валуном. Успех превзошёл все его ожидания: даже от такого обломка камень крошился, как чёрствый хлеб! Поняв, что через считаные секунды они вырвутся на свободу, мальчик решил чуть повременить, но зато испытать меч до конца. На сей раз он взял верхний обломок лезвия, обернув его своей лыжной шапочкой, чтоб не порезать руку, и воткнул остриё уже не в стенку пещеры, а прямо в валун-преграду. Невероятно: лезвие вошло в камень с такой лёгкостью, словно это было масло!

— Я могу резать валун ломтями! — завопил Аксель. — Ну, держись! Хватит царапать!

И он прорезал глыбу пятиметровой толщины насквозь — аккуратным прямоугольным тоннелем, куда легко можно было протиснуться друг за дружкой.

— Ты и вправду великий рыцарь, — сказала Кри, вылезая на свежий воздух и чуть не ослепнув от яркого солнца. — Да здравствует Аксель фон Реннер!

— Обойдёмся без «фонов», — улыбнулся Аксель, выбравшийся следом. — Но лучше мне потерять голову, чем этот меч! — И, обмотав острие клинка носовым платком, сунул его за пояс, чтоб было под рукой, а обломок на рукояти и обломки щита упаковал в рюкзак. (Будь он бывалым скалолазом, то хотя бы щит точно оставил в пещере; но такого опыта мальчик не имел.)

Близился полдень. В небе и на склонах гор не было ни малейшего движения, ни ветерка. И эта неестественная тишина показалась Акселю зловещей: Альпы словно ждали чего-то. Но он отогнал мрачные мысли: надо было спешить.

— Куда теперь? Где тут тропинка? — повернулся он к Кри.

— Только там… — неуверенно ткнула она пальцем влево. — Но она никуда не ведёт…

— Что за ерунда! Разве так бывает? — упрямо заявил Аксель, однако, пройдя от пещеры метров двадцать, увидел, что Кри права. Тропа упиралась в ту же гигантскую пропасть, куда недавно падал Шворк, и дно её терялось в белом мареве. Больше ходу никуда не было: кругом сплошные скалы да сугробы.

— М-да… — осторожно разгибаясь от края обрыва, попытался утешить себя мальчик. — Что ж, вернёмся назад и будем ждать Хофа. Уж он-то обязательно что-нибудь придумает — на то он и комиссар! У него наверняка при себе «хэнди». Вызовем помощь, а не то выпросим у Шворица альпинистское снаряжение: он ведь любую выдумку проглотит! И помина-а-а… а-а-а!!!

Заслушавшись великолепных планов Акселя, Кри подошла слишком близко к краю бездны, и вдруг огромный пласт снега стремительно и беззвучно поехал вниз под её ногами, увлекая девочку в пропасть. Следом за ней, взмахнув руками, рухнул и рванувшийся на выручку Аксель. Тут бы им обоим и конец, но, к счастью, Кри, пригибаемая к земле рюкзаком, шлёпнулась на живот и, скользя вниз по пологому склону, цеплялась за малейшие его выступы. За ней, вращаясь юлой, падал брат, а повыше, метрах в пятнадцати, с грозным ворчанием катился чудовищный снежный вал, с которым даже Шворк едва ли стал бы шутить. Но, как ни странно, именно он спас детей от гибели. В своём скольжении Кри, как по трамплину, пролетела по довольно крупному камню, имевшему у своей подошвы глубокую выемку, куда девочка и угодила, словно бильярдный шар в лузу. Благодаря тяжести битком набитого рюкзака она не только сумела там удержаться, но и вцепилась в рукав летящего мимо Акселя и задержала мальчика на пару секунд. Этого ему хватило, чтобы выдернуть из-за пояса клинок и всадить его глубоко в снег. Затем Аксель подтянулся, ступив на клинок ногой, и тяжело рухнул под каменный навес рядом с Кри, когда в лицо ему уже дул ветер смерти. Через секунду их накрыло: лавина прогрохотала над обоими и, увлекаемая собственной тяжестью, помчалась дальше. Снежная масса была так велика, что на дне ущелья мигом вздыбилась целая гора, верхушка которой громоздилась теперь в каких-то двадцати метрах под Акселем и Кри. Грохот, затем шум, затем шорохи раздавались ещё несколько минут, и наконец всё стихло.

— Ух… — Аксель вытер рукавом снежную пыль с лица и неуверенно поморгал седыми ресницами. — Спасибо…

— Не за что! — гордо ответила Кри. И добавила немного невпопад: — Теперь мы квиты! Давай подумаем, как спуститься вниз.

Аксель повёл взглядом по склону. Кончик клинка всё ещё торчал в снегу чуть ниже их нового убежища.

— Нам бы не вниз… — горько вздохнул мальчик. — Нам бы наверх… Ты хоть понимаешь, что наделала? Мы не сможем вернуться! И должны до заката либо найти людей, либо замёрзнуть!

— Но ведь наверх взобраться невозможно?

— Невозможно… Ладно! Держи меня за ноги, Кри… — Он свесился вниз и, рискуя вывалиться из ложбины, еле дотянулся кончиками пальцев до клинка. Аксель ожидал, что у него не хватит сил выдернуть лезвие из снега. Но оно словно само прыгнуло ему в ладонь — а ведь целая лавина не смогла сбить его вниз! «Буду жив — непременно заставлю Хофа и Трёх Костлявых узнать, кто сделал этот меч», — твёрдо пообещал себе юный рыцарь.

— Я готова! — с мученическим видом объявила Кри, когда клинок был добыт.

— К чему?

— Пожертвовать постельным бельём! Рви его на полосы!

— Ты любишь спать на мёрзлой земле?

— А как иначе мы спустимся вниз?

— На верёвке, — терпеливо улыбнулся Аксель.

— Но у нас нет верёвки!

— Кто тебе сказал? — Аксель пошарил в своём рюкзаке и достал большой клубок бельевой верёвки — как сразу поняла Кри, из запасов фрау Ренате.

— Ты же говорил, что у нас ничего нет!

— Ну да, говорил. Потому что для гор это не верёвка. Это — на крайний случай. Вот он и наступил… Теперь слушай: я сейчас привяжу верёвку к лезвию, а его воткну поглубже в каменный навес… вот так… Ещё разок глотнём горячего, спрячем термосы в рюкзаки, а рюкзаки сбросим вниз! Пей, пей, ты вся в снегу…

Минут через пять, переведя дух и сбросив поклажу, они начали спуск. Аксель обвязал Кри верёвкой вокруг талии и сделал ещё две петли, куда она продела ноги. Затянув всё это узлами и упаковав Кри не хуже почтовой бандероли, он со страхом приступил к её отправлению.

— Держись за верёвку крепче и упирайся ногами в склон. Устанешь — виси и отдыхай, как будто ты на парашюте, но верёвку всё же старайся не выпускать… На земле отвяжешь узел, а я подниму верёвку и спущусь к тебе.

Кри глянула вниз и задрожала.

— Вниз не смотреть! — сердито крикнул Аксель. — Готова?

— Да…

И он начал медленно спускать сестру за край ложбины. Первый десяток метров она прошла молодцом, перебирая ногами по бугристому склону, потом поскользнулась и зависла. Но, повисев немного и отдохнув, Кри храбро продолжила спуск, тем более что вниз всё же косилась и видела, что до верхушки снежной горы осталось немного. Увы, верёвка оказалась коротковата, и Кри беспомощно заболтала ногами в пустоте метрах в пяти от земли.

— Распутай узлы и спустись на руках до края верёвки! Тогда её хватит! — крикнул Аксель. — Не бойся, там мягко… — неуверенно добавил он.

Легко сказать — распутай! Озябшие пальчики Кри никак не могли справиться с узлами, которые Аксель затянул изо всех сил. А он не подумал дать ей с собой перочинный нож или ножницы, хотя и то и другое у него, конечно, было.

— Что же мне делать? — в панике заметалась Кри. — Спустись ко мне, Акси!

— Ладно… Но сперва попробуй всё же выпутаться, не развязывая узлов! Вдруг верёвка нас двоих не выдержит?

Кри начала барахтаться и биться. Во время одного из рывков верёвка выскользнула из её рук, девочка опрокинулась на спину, выпала из всех своих петель и полетела в снег головой вниз. Аксель в ужасе закрыл глаза. Поэтому он не видел, что у самой земли Кри перевернулась, врезалась в снег ногами и… исчезла.

— Кри! — отчаянно завопил он. — Кри-и-и-и-и!!!

Горы грозно заворчали, и слабые шорохи наверху напомнили Акселю, что лавин на свете много. Но тут внизу послышался ещё один шорох, и из сугроба вынырнула лыжная шапочка Кри. Она шевелилась, как живая, потом дёрнулась вверх, и из недр обвала вылезла вся её владелица, похожая на замороженную жертву Снежной Королевы.

— Пфу! — сказала она глухо. — Пфы-фыф-фаф! Фуф фаф-фо!

— Что?!

— Я сказала: «Фу! Ты был прав! Тут мягко!» — сообщила Кри, выплюнув снежный кляп. — Ну, долго тебя ждать?

— Иду! — радостно, но не очень громко сказал Аксель. — Эй, Кри! Не шуми там!

— Чего?! — крикнула она во всё горло.

— Не шуми! — зашипел Аксель. — Будет новый обвал… Молчи, даже если я сорвусь!

Кри испуганно затихла. Но Аксель не сорвался. Через несколько минут он уже приблизился к узлам и петлям и даже сумел распутать их в воздухе. Однако вместо того чтобы воспользоваться этим и спуститься почти до земли, он выжидающе глянул вверх, раскачался и приник к склону горы, ослабив верёвку.

— Чего ты ждёшь? — пискнула снизу Кри.

— Ставлю опыт… — И Аксель легонько подёргал за верёвку, ДАВАЯ ЗНАТЬ КЛИНКУ, ЧТО ОНА БОЛЬШЕ НЕ НУЖНА. Ещё вчера он ни за что не догадался бы сделать это, считая, что волшебство не имеет к нему, Акселю, никакого отношения. Но уж если даже родная сестра посвятила тебя в рыцари и ты заполучил свой первый заколдованный меч, стоит ли так легко с ним расставаться? Поэтому он почти не удивился, когда там, вверху, серебристая полоска металла выскочила из камня, чтобы вместе с верёвкой и Акселем рухнуть вниз.

Упал мальчик плашмя, поэтому, видимо, не провалился, а только весь измазался в снегу. И тут же у него на шее повисла хохочущая от радости, мокрая и холодная Кри.

— Мы выбрались! Выбрались! — шёпотом кричала она. — И я помогала тоже!

— Ты не просто помогала. Ты нас спасла, — сказал Аксель, отряхивая её от снега. — Взмокла?

— Да…

Аксель с тревогой огляделся. Развести бы костёр, срочно обогреть Кри и себя! Но в ущелье — ни кустика… «Эх, Шворка бы сюда!» — невольно вздохнул он… и спохватился.

— Пойдём скорее! — решил он. — Может, тут деревня недалеко… Замёрзнешь — сразу говори!

Кри весело кивнула, видимо, не отдавая себе отчёта в том, насколько отчаянно их положение. Что, если ночь застигнет их в горах? Тогда утра им, скорее всего, уже не увидеть… Аксель вскинул на плечи рюкзак, провалившись при этом по пояс, но не забыл, конечно, припрятать верёвку и сунуть за пояс меч.

— Ты, должно быть, ещё многое можешь, — сказал мальчик, нежно погладив металл ладонью. — Поживём — увидим…

Дно ущелья было свободно от снега, если не считать обвала. Брат и сестра двинулись под уклон, где между двумя высоченными каменными стенами зиял просвет. Но когда они добрались до поворота, им открылась точно такая же картина. И у следующего — тоже… В конце концов Аксель перестал их считать.

Час шёл за часом, а они всё шли. Аксель уже давно отобрал у Кри рюкзак и понёс сам, меняя руки и всё чаще волоча его по снегу. Дважды останавливались на отдых и пили чай с гамбургерами. Кри не жаловалась, но её разрумянившееся от горного воздуха лицо осунулось, она шла всё медленнее и дышала всё тяжелее. А кругом по-прежнему простиралась дикая горная страна без деревца, без кустика — видно, пёс занёс их на самые вершины Альп. Счастье ещё, что царило полное безветрие, но Аксель с тревогой заметил, как небо затягивает огромная свинцовая туча, а солнце приобретает красновато-медный оттенок.

Однажды, когда они приближались к очередному повороту, Аксель вдруг метнулся к большому валуну, таща за собой Кри, и присел за него.

— Что случилось? — испуганно выдохнула она.

Но брат не ответил, напряжённо глядя в небо. Кри проследила за его взглядом и увидела, как не слишком высоко над ущельем им настречу летят две голенастые птицы, похожие на отвратительную помесь страуса, птеродактиля и курицы. Шеи их были вытянуты, они хрипло каркали и явно высматривали что-то или кого-то внизу. Ещё минута — и, тяжело взмахивая крыльями, они скрылись за поворотом.

— Это те самые? — дрожа, спросила Кри. Аксель мрачно кивнул.

— Ты же говорил, что одна погибла… — умоляюще сказала Кри. — Это не они…

— Они. И я не знаю, сколько их тут!

— Но кого они ищут? Нас?

— Не думаю. Скорее — Шворица… Кстати, когда он должен вернуться? Не напоролся бы на них!

— Трудно сказать… — устало вздохнула Кри. — У меня не было часов. Но, судя по солнцу, Акси, он оборачивался где-то часов за пять… Как раз ему пора…

Было уже пять. Начал задувать ветер, метя позёмку, — хорошо ещё, что в спину. Мальчик поёжился и оглянулся на Кри, в лице у которой теперь не было ни кровинки.

— Нет сил? — спросил Аксель. Кри кивнула и понурилась.

— Тогда слушай! Главное — не падать духом. Если у следующего поворота мы не увидим… ничего нового… дальше не пойдём.

— Но мы здесь замёрзнем!

— Не забудь про это! — помахал Аксель мечом. — Я вырежу в скале глубокую пещеру, укроемся бельём и заночуем… Ещё есть чай. И еда. А утром или мы найдём людей, или Швориц — нас.

— Как же он нас найдёт, если мы забьёмся ещё в одну гадкую пещеру?

— М-м… оставим в снегу один из рюкзаков. Да погоди сдаваться! Может быть, там, за поворотом, — лес! Если у нас будут дрова, мы продержимся ещё долго. И убежим!

Кри покорно двинулась вперёд, свесив голову на грудь и явно ничего кругом не видя. «Пусть будет лес! Пусть будет лес!» — шептал про себя Аксель, подгоняемый всё усиливающимся ветром. Должна же, наконец, начаться растительная зона! А он-то ещё думал, что Альпы — это ерунда, а не горы: так, для воскресной прогулки… Его мысли прервал отчаянный писк Кри:

— Акси! Акси! Там! Там!

Мальчик вскинул голову и обомлел: каменные стены разошлись. Перед детьми открылась уходящая вдаль горная долина, поросшая там, за снежной поляной, густым хвойным лесом. А за ним… поднимался к небу дымок! Человеческое жильё!

— Мы спасены, Кри! Через час будем у огня… Вперёд!

Но не успел он это вымолвить, как сверху на детей упала чья-то огромная тень. Они подняли головы и оцепенели: над ними парил Шворк, сердито рыча и яростно сверкая красными глазами. Вот он мягко сел на снег между детьми и таким недосягаемым теперь лесом и оскалил зубы. Весь его вид, казалось, говорил: «Как вы смели меня обмануть?!» Пёс разинул пасть и так страшно зарычал, что Аксель и Кри мысленно уже попрощались с жизнью…

— Шворк! — прогремел над ними чей-то голос.

ГЛАВА VII. СКАНДАЛЬНО ИЗВЕСТНЫЙ И ПЕЧАЛЬНО ЗНАМЕНИТЫЙ ПРОФЕССОР ФИБАХ

Голос шёл со стороны ущелья — оттуда, откуда только что пришли дети. Аксель и Кри резко обернулись, успев краем глаза заметить, как пёс задрожал и попятился. Сначала они не поняли, кто говорит: перед ними была лишь каменная стена стометровой высоты. Затем Аксель толкнул сестру локтем и указал вверх. На краю головокружительного обрыва виднелся тёмный силуэт птерострауса с каким-то непонятным выступом на спине. Но вот птица взмахнула безобразными крыльями и, легко преодолевая ветер, ринулась вниз. Когда она снизилась, стало видно, что на ней уздечка и седло, а в седле сидит человек.

Птеростраус хрипло и угрожающе закричал, описал круг над головой съёжившегося в комок Шворка и рухнул, как подстреленный, на землю, спружинив огромными лапами. Человек — вернее, человечек ростом ненамного выше Акселя — спрыгнул в неглубокий снег и быстро подошёл к псу, даже не взглянув на детей. В руке он сжимал огромный зонт, почти не уступавший размерами своему хозяину и похожий на копьё.

— Шворк! — снова крикнул он властно и гневно. Пудель заскулил.

«Значит, он и вправду Шворк? Вот здорово…» — успел подумать Аксель, но тут его ударил по ушам истошный вопль Кри:

— Не смейте!

Человечек размахнулся и изо всех сил ударил пса зонтом по морде — раз, другой, а в третий у него на руке повисла Кри.

— Не смейте его бить! — кричала она. — Нельзя бить животных! Мы вас оштрафуем!

— А он не животное, — чуть гнусавым голосом возразил человечек, локтем отбрасывая Кри в сугроб, словно муху. — Он биоробот. Или биораб, как вам будет угодно. И если вы не хотите отведать моего зонта, юная принцесса, лучше не суйте между нами свой предприимчивый нос… Ясно?

— Нам не угодно! — твёрдо заявил Аксель, загораживая спиной сразу и Кри, и Шворка. — Кто дал вам право бить и обзывать мою сестру? Ещё раз попробуете — не оставлю мокрого места и от вас, и от вашего зонтика!

И Аксель вызывающе уставился на обидчика, стараясь получше разглядеть его в преждевременных сумерках непогоды. Но не схватился за меч. Если придётся обороняться — он это сделает, а иначе получится уже не самозащита. И потом, незачем врагу пока знать, что у Акселя есть оружие.

Перед ним стоял господин довольно неприятной наружности. Лет ему было, наверное, за пятьдесят, и в его смуглом лице сквозило что-то волчье. Это лицо словно состояло из трёх навесов: выдающийся раздвоенный подбородок, чуть более короткий мясистый нос с широкими хищными ноздрями и покатый, но очень высокий лоб. Лоб переходил в жёсткую тёмную щетину волос, из которой нелепо торчали крохотные, как у младенца, уши. Из глубоких глазниц сверкал холодный, немигающий взгляд, словно две крыжовины горели мертвенно-зелёным огнём. На нос господина сползали тонкие очки в золотистой оправе с очень мощными цилиндрическими стёклами. Одет он был в клетчатый пиджак горчичного цвета, безупречно белую рубашку с тёмным галстуком, тёмные брюки и остроносые сапоги на высоких каблуках. Приглядевшись, Аксель заметил, что к этим сапогам привинчены шпоры с очень крупными колёсиками и очень длинными шипами, так что надо было обладать изрядной ловкостью, чтобы ходить или бегать в них, не запинаясь. Словом, какая-то странная смесь банковского служащего и ковбоя…

Господин, в свою очередь, внимательно разглядывал Акселя и Кри, изволив наконец их заметить. Осмотр длился недолго.

— Ну и что же вы здесь делаете? — осведомился господин таким тоном, словно перед этим дети долго и навязчиво рассказывали ему о себе.

— А вы? — ответил Аксель, стиснув зубы. Его всегда приучали уважать старших и быть вежливым, но этому человеку он решил не уступать ни в чём. Он уже знал: произошло то, чего он боялся, и дорога домой, скорее всего, никогда ещё не была под такой угрозой, как сейчас.

Он ожидал взрыва бешенства, а возможно, и удара зонтом (и даже потянулся к поясу), но господин с пронзительными зелёными глазами лишь звякнул шпорами и улыбнулся крупнозубой улыбкой:

— О, да мы с характером! Это неплохо… Терпеть не могу варёной говядины и варёных молодых людей… Шутка, шутка, друзья мои! — взревел он (это, видно, означало смех), так что его осёдланная и взнузданная птерокурица шарахнулась в сторону. — Ещё примете меня, чего доброго, за людоеда… А я, между прочим, пока не людоед! — игриво закончил он, подмигивая Кри, которую так и затрясло от испуга и отвращения. Тем более, что слово «пока» незнакомец особо выделил своим низким, слегка гнусавым голосом.

— Кто же вы? — уже не так задиристо, но всё же достаточно вызывающе спросил Аксель. (Кри тем временем потихоньку зашла ему за спину.)

Человечек поклонился, плавно отведя зонт в сторону.

— Да всего-навсего Этвас Безондерес Георг Обадия Вильгельм Фибах, доктор биологии, профессор Стокгольмского и Чикагского университетов, почётный член Берлинской, Лондонской и Копенгагенской академий наук, также скандально известный в Страсбурге и печально знаменитый в Мадриде… ну и, можно сказать, почти изгнанный из всех вышеперечисленных мест, — добавил он со сдавленным смешком и сунул зонтик под мышку. — Ясно?

Аксель только широко раскрыл глаза, услышав весь этот каскад званий и титулов. «А он не пьян?» — пронеслось у мальчика в голове. Менее сдержанная и более любопытная Кри поняла главное — что её не съедят, — и высунула нос у брата из-под локтя.

— Этвас? — переспросила она. — Безондерес? Извините, но… вы, наверное, опять шутите. Таких имён в нашем языке не бывает. Ведь они означают… «Нечто Особенное»!

— Бывает, моя принцесса, ещё и не то бывает! Доживи только до моих лет, и ты ТАКОГО насмотришься в иных симпатичных местах, что поседеешь раньше времени, — пообещал человечек, ласково улыбаясь. — Возьмите хоть семью Фибахов: симпатичное было общество! Да, такое первое и второе имя подошло бы не каждому. Отец дал мне его в полной уверенности, что в мир явилось Нечто Особенное и даже Единственное в своём роде. И я оправдал ожидания… вас что-то беспокоит?

Этот вопрос, заданный самым предупредительным и вкрадчивым тоном, относился теперь уже к Акселю. Ветер усиливался, и мальчик невольно ёжился в своём не особенно тёплом свитере, переминаясь с ноги на ногу. К тому же его мучил страх окончательно застудить Кри.

— Мы… Нам надо домой, — пробормотал Аксель. — До свидания! Идём, Кри…

— Домой? — поднял брови профессор Фибах. — Вы что, живёте в пещерах, как белые гномы? Здесь на много-много миль кругом нет никакого жилья. Я и сам, если бы не мои цыпочки, — и он кивнул на птерокур, которых к этому моменту стало уже почему-то три, — заплутал бы здесь один. Как вы сюда попали?

— Нас украли, — вылезла вперёд Кри, прежде чем Аксель успел открыть рот для осторожного и уклончивого ответа. — В Мюнхене! Вот он… — И она кивнула на пса, который, понурясь, стоял неподвижно и не пытался бежать.

— У-кра-ли?! — немного театрально воскликнул Фибах, потрясая зонтом. — Чудовищно! О, я с ней разберусь, с этой тварью… А нельзя ли чуть подробнее?

Акселю пришлось вкратце изложить то, о чём он предпочёл бы промолчать — по крайней мере, промолчать перед хозяином Шворка и в безлюдном месте.

— Что ж, — заметил профессор, внимательно выслушав его, — раз это мой пёс, я и несу всю моральную ответственность за вашу доставку домой. Надеюсь, тогда полиция проявит ко мне хоть немного снисходительности. А? Как вы думаете? Проявит?

Аксель и Кри обрадованно закивали и принялись поправлять рюкзаки у себя за плечами.

— Правда, сейчас нам до Мюнхена не добраться, — озабоченно продолжал Фибах. — Мы заглянем ко мне и там переночуем. А рано поутру вкусно позавтракаем — и в путь! Ясно?

— К вам? Куда это? — насторожился Аксель.

— Господи, да тут рядом! Видите дымок за лесом? То есть, я хотел сказать: рядом, если задействовать моих цыпочек. Что мы сейчас и сделаем…

— Но вы же… вы же говорили, что тут кругом на много миль нет никакого жилья… — пробормотал Аксель, разрываясь между подозрениями и страстным желанием поверить.

— А это и не жильё… — добродушно засмеялся Фибах, делаясь с каждой секундой всё ласковей (словно не он только что грозил Кри зонтом). — Так, охотничий домик. Но очаг, постель и ужин для всех найдутся!

— А там есть телефон? — пискнула Кри. — Я хочу сразу позвонить маме!

— Нет проблем! — сиял профессор. — Как же без телефона? Горы, знаете ли, есть горы… А если обвал, или преступники нападут, или вдруг крыша рухнет? Звони хоть всю ночь, дитя моё! — И добавил: — У меня и телевизор есть.

Вот это он сделал зря! Аксель, уже шагнувший было вперёд, сразу попятился.

— Телевизор? — подозрительно сказал он. — А… а что он показывает?

— Как что?! — завопил профессор, трясясь от смеха. — Нет, вы только послушайте этого юмориста! Новости! Фильмы! Футбол! Любишь футбол? Я — обожаю… Нынче вечером Германия играет с турками! Впрочем, — посерьезнел он, спохватившись, — вы слишком устали сегодня. Не надо телевизора. Да?

— Да, — успокоенно кивнул Аксель. И, оглядевшись, с неприятным чувством заметил, что «цыпочки», вытянув синюшные шеи и хищно сверкая глазками-угольями, оцепили их с Кри плотным кольцом, как бы пресекая пути к бегству.

— Не бойтесь, — поймал его взгляд профессор. — Если не отнимать у них добычу, это самые милые создания на свете. Вы же не будете их обижать?

— Пусть они уйдут… — сказала Кри, прижимаясь к Акселю.

— Невозможно, — с горечью сказал Фибах. — Невозможно, чтобы такое милое дитя, как ты, росло с ненавистью к животным в сердце! А главное, без них нам отсюда не выбраться… Ясно? Вот, прошу вас! — Он щёлкнул пальцами, и на обеих неосёдланных птерокурах из воздуха возникли сёдла, стремена и уздечки.

— Как вы это делаете? — с невольным восхищением спросил Аксель. — Вы — волшебник?

— Не обижай серьёзного учёного вопросами о волшебстве, — осклабился Фибах. — Волшебства не бывает, запомни это, мой мальчик, если не хочешь погубить свою будущую карьеру… Чего мы с вами никогда не видели, того нет и быть не может! Словом, перед тобой — чудеса науки… Ну-с, ветер крепчает, поторопитесь!

— Мы же свалимся… — пробормотал Аксель. — Мы не умеем ездить верхом, профессор! А Кри совсем окоченела…

— Не говори о своей сестре, как о трупе. Свалиться я вам не дам, меры уже приняты, — заверил Фибах. — И ещё включим подогрев. Сейчас согреетесь!

— Спасибо… — вздохнула Кри, переступив с ноги на ногу. — Но… нельзя ли нам ехать там? — И она указала пальцем на пса. — Мы уже привыкли…

— В Шворке? О, прошу вас, моя принцесса, располагайтесь! Можете в дороге закусить… Вы уже пользовались линией доставки? — бросил он как бы между прочим, но Аксель видел, с каким напряжением он ждёт ответа.

— Э-э… да, — созналась Кри. — Мы с Акси, — добавила она, словно это уменьшало вину.

— Замечательно! — без всякой театральщины сказал Фибах. — Сами? Без подсказки? О, да вам обоим просто цены нет! Ну ладно, всё потом… В путь!

— А я полечу верхом! — заявил Аксель. «Если и от этого типа придётся бежать — лучше всё уметь», — сказал он себе. К тому же было так заманчиво почувствовать себя не запертым в чьём-то брюхе пленником, а настоящим всадником-рыцарем, да ещё воздушным! Будет что порассказать друзьям в школе… При мысли, что скоро он окажется дома, Аксель ощутил прилив сил.

Кри подбежала к Шворку и безбоязненно похлопала его по носу. Аксель заметил, что брови Фибаха при этом удивлённо и тревожно поползли вверх. Но ничего не произошло. Пёс дружелюбно заворчал, окутал девочку дрожащей голубой сетью, и она исчезла.

— Час от часу интереснее… — непонятно сказал Фибах. — Итак, выбирайте, юноша, — широким жестом указал он Акселю на выстроившихся в ряд уродин. — Это Амалия (птерокурица сделала книксен), это Элоиза (ещё книксен), а это — Беттина фон Краймбах-Каульбах (то же самое). Выносливы, наблюдательны, скромны!

Аксель выбрал Амалию — она стояла ближе всех, и это было как-то вежливее по отношению к Фибаху, который прилетел на Элоизе. Однако и Элоиза, и Беттина фон Краймбах-Каульбах тут же злобно зашипели и попытались выщипать у товарки перья из хвоста. Но Амалия, судя по всему, этого ждала, да вдобавок была мастером кикбоксинга. Отогнав соперниц мощными ударами чудовищных лап, она опустилась на колени, словно верблюд, и подставила мальчику седло. Сам профессор вскочил на Элоизу и щёлкнул пальцами. Он взлетел первым, за ним — Аксель верхом на Амалии, затем Беттина и наконец Шворк. Но в воздухе эскадрилья перестроилась: сделав круг, две птицы окружили пса с боков, а третья, с Фибахом на спине, мчалась впереди него.

Профессор не солгал: полёт начался плавно и приятно, и главное — от седла исходило сильное тепло, окутав продрогшего Акселя спасительным облаком. Внизу мигом промелькнули верхушки елей; не прошло двух минут, как глазам мальчика открылась большая снежная поляна, окружённая лесом. Но высился на ней не охотничий домик, а целый двухэтажный дом с ярко освещёнными окнами и вовсю дымящей трубой. Акселю на миг показалось, что он слышит звуки рояля. Вдруг дверь отворилась, и с крыльца спустился бородатый человек в свитере, похожий на лесника, за ним — большая овчарка. Озабоченно поглядев на тёмно-свинцовое небо сквозь летящего Фибаха и его свиту, человек зашагал через поляну к поленнице. Собака не двигалась, насторожённо принюхиваясь, а затем, подняв тругольную морду к небу, яростно залаяла.

— Профессор! — крикнул Аксель. — Вы пролетели! Пора садиться!

Но Фибах словно оглох и не повернул головы. Аксель рванулся в седле и тут же обнаружил, что его зад и ноги словно примёрзли к туловищу Амалии. «Свалиться я вам не дам… меры уже приняты…» — всплыли в его памяти такие заботливые слова! Мальчик попытался натянуть поводья и затормозить, прекрасно зная, что всё равно не бросит Кри, но поводья словно окаменели. Воздушная армада с каждой секундой на большой скорости удалялась от обещанного очага и ночлега куда-то во тьму и бурю над горами.

— Помоги-и-и-те! — закричал Аксель, слабо надеясь, что человек с овчаркой — настоящий хозяин лесного дома — хотя бы услышит его. — Спаси-и-и-те!

Фибах оглянулся, оскалил зубы, весело подмигнул дрожащему от стыда и гнева мальчику и спокойно повернулся к нему спиной в мелкую клеточку. Аксель бессильно откинулся в седле и закрыл глаза. Слёзы отчаяния медленно ползли по его щекам. Поверить хоть на секунду такому мерзавцу! Так легко дать себя провести! Лишь одна мысль немного облегчала его терзания (хотя вряд ли это можно было назвать оправданием): если бы даже он не поверил профессору, Фибах всё равно нашёл бы средства его принудить. Если уж такая махина, как Шворк, которая может прихлопнуть этого замухрышку одним ударом лапы, терпит от него побои… Шворк… да, это теперь единственная надежда. У него с детьми общий враг, а значит, они друзья! Надо разгадать тайну этой собачьей покорности, сделать так, чтобы пёс ещё раз восстал против своего мучителя! Аксель покосился на пуделя, который летел словно во сне, полуприкрыв глаза и распластав по воздуху хвост и лапы. Может, его загипнотизировали? В окошке на его боку горел свет. Кри, наверно, сейчас уже умылась, переоделась в сухое и одиноко ужинает, не беспокоясь, что они летят так долго. Даже ни разу не выглянет в окно, глупая! Какая же она ещё маленькая… «Я всё равно её спасу», — в который раз сказал себе Аксель, стиснув зубы.

Они летели уже почти час. Кругом окончательно стемнело, выл ветер, и где-то на горизонте вспыхивали молнии. Но летучие слуги профессора Фибаха, видно, были защищены от непогоды чем-то посерьёзнее седла-грелки: Аксель не чувствовал кругом ни малейшего дуновения. Потом они попали в сильную грозу, но ни одна капля дождя не задела летящих. Между ослепительными вспышками молний силуэты Шворка и «цыпочек» казались мальчику вырезанными из чёрной бумаги, и ему всё чаще чудилось, что он видит затянувшийся кошмарный сон. А внизу, насколько он успевал разглядеть при тех же вспышках, тянулись вершины диких, скалистых гор — ни огонька, ни дыма, ни крыши…

Наконец Элоиза с ненавистной горбатой тенью на спине медленно начала снижаться. Кругом посветлело: буря осталась позади. Аксель напрягал глаза, силясь различить какую-нибудь поляну или дом, но под ними было лишь тёмное узкое ущелье, да ещё, кажется, без прохода впереди. Так и оказалось, когда все приземлились на берегу горной речки, в которую с огромной высоты низвергался небольшой водопад. Стена, по которой он сбегал, была каменным тупиком, изрезанным морщинами и ложбинами, и напоминала гигантскую лестницу из утёсов.

Как только лапы Амалии коснулись земли, Аксель почувствовал, что седло больше не приковывает его к себе. Спрыгнув на землю, он подбежал к Фибаху и, размахивая кулаками перед его приплюснутым носом, закричал:

— Лгун!!!

— Никакой лжи, — спокойно ответил профессор, мило улыбаясь. — Всё, что я обещал, вы получите… и даже больше.

— Вы снова украли нас! Сперва ваш пёс, теперь вы! И вы ответите за это!

— Мой дорогой мальчик, — лицо Фибаха не изменилось, только над левым глазом задёргалась какая-то жилка, — я уже объяснил твоей не по возрасту прыткой сестричке, что мой зонт — очень неприятная штука. И она это сразу поняла. А ведь она младше тебя! На первый раз я тебе прощу, но впредь хорошенько подумай, прежде чем оскорбить профессора Фибаха. Тем более, что сейчас ты находишься в мире, где нет ни законов, ни полиции… Ясно?

— Закон есть везде! — твёрдо заявил Аксель. — И он вас накажет!

— Интересно, за что? — оскалился Фибах. — Да, я передумал и решил поместить вас обоих в более комфортабельные условия. Ты что же, вообразил, что в небольшом охотничьем домике найдётся место для такой псины, как Шворк? А здесь мы в гостях у моего друга, и у нас будет сколько угодно места и времени для бесед…

— Не о чем нам беседовать! — крикнул Аксель. — Верните нас домой!

— Беседовать есть о чём, — холодно ответил профессор. — У меня к вам обоим серьёзное деловое предложение. С родителями вашими мы свяжемся сегодня же, и ты сам сможешь им сказать всё, что хочешь. Вплоть до своего нового адреса и телефона! Но они, я уверен, люди куда более разумные, чем ты, и не станут спугивать твою удачу и сию минуту требовать тебя назад. К тому же, повторяю, я здесь не у себя, и способ твоего возвращения домой будет теперь решать мой старый друг. Ну, доволен?

— Здесь? Где — здесь? Тут же ничего нет! Эти скалы, что ли, — мой теперешний адрес? — Аксель решил тянуть время и утаить, что не верит больше ни одному слову Фибаха.

— Вот именно, — подмигнул тот. — Смотри внимательно…

Он вытянул вперёд правую руку и быстро щёлкнул короткими жилистыми пальцами:

— ДЕНОТРЕФФ!

Не успел он договорить, как огромный, наполовину вросший в каменную стену утёс дрогнул и со слабым гулом, похожим на гудение органа, начал поворачиваться вокруг своей оси. Аксель зачарованно смотрел на ожившие горы. Утёс повернулся, и мальчик увидел перед собой фасад небольшого, спрятанного в скале замка. В бугристой толще необработанного камня были прорезаны стрельчатые окна, освещённые изнутри тусклым зеленоватым мерцанием. Зазубренную вершину замка-скалы венчали две остроконечные башенки.

— Добро пожаловать в Потусторонний замок! — торжественно провозгласил Фибах.

ГЛАВА VIII. ОБЩЕСТВЕННЫЕ КОЛОДЦЫ И ЛИЧНЫЕ ДУХИ

Нижняя часть скалы распахнулась, и к ногам гостей выдвинулась гранитная лестница с низкими пузатыми перилами. Взглянув на эти перила, Аксель судорожно сглотнул: каждая балясина была маленькой каменной статуей чудища из телевизора.

— Спасибо! — раздался за спинами профессора и Акселя спокойный голосок Кри. — Всё это очень вовремя. Если честно, то я устала и хочу спать…

Девочка стояла перед Шворком, умытая и переодетая в незнакомый брату лыжный костюм (видно, свежий заказ), но явно не отдохнувшая и не посвежевшая. Вид у неё был, напротив, какой-то отрешённый и вконец замученный, под глазами — тёмные круги. Словно она вдобавок к огромной усталости решала сейчас серьёзную проблему, не имеющую отношения к таким мелочам, как Потусторонний замок.

— И поужинать я бы тоже не отказалась, — хладнокровно продолжала Кри, щурясь на скалы. — Как тут у вас с этим делом?

— Не жалуемся! — загоготал Фибах. — Голодной не уснёшь…

— Предупреждаю вас, — заявила Кри, — у меня очень хороший аппетит. Ем за двоих!

— Когда это ты вечером… — начал было Аксель, но под свирепым взглядом сестры закрыл рот.

— Осилим! — успокоил её профессор. — Справимся! — Он, похоже, соглашался на любые просьбы и предложения, лишь бы к нему не приставали с отправкой домой.

— И ещё я хочу знать, где вы поместите на ночь мою собачку. Мы привыкли прощаться перед сном, — закончила Кри, вызывающе глядя Фибаху в глаза. Но тот опять не принял боя.

— ТВОЮ собачку… — протянул было он с непонятным выражением, и тут же довольно блеснул совиными зрачками. — Ах, да. Ну конечно, твою. Не бойся, моя принцесса, никто не отнимет вас друг у друга. Шворк ночует в подземелье на соломе. Перед сном тебе покажут, где это.

— А там нет крыс или жаб? Или пауков?

— Замок новый, — извинился Фибах, — ему и трёх тысяч лет не будет. Ещё не обзавелись мелкой живностью, но, если хочешь, я тебе за секунду всё организую… Будут кишмя кишеть!

— Не трудитесь, — величественно изрекла Кри, явно входя в роль владелицы горного замка. — И последний пункт: я не принцесса. О’кей?

— Как прикажете вас именовать? — угодливо поклонился профессор.

— Кристине Реннер. Если у меня хорошее настроение, можете называть просто Кри.

— А оно сейчас хорошее? — расцвёл Фибах.

— Неплохое…

Аксель растерянно глядел на новые развязные повадки, прежней Кри абсолютно не свойственные. Она могла иной раз слегка покапризничать с матерью или, чуть посильнее, с ним, но чтобы так… И с чужим человеком… Разве она не понимает, что он сперва чуть не избил её, а потом украл? И сейчас издевается над ней? Что он на всё способен? Наверное, у неё слегка помутилось в голове после такого ужасного дня… Завтра она придёт в себя, и всё как-то прояснится, попытался успокоить себя мальчик. Он и сам был вконец измучен и вдобавок понимал, что настоящие испытания начинаются лишь теперь…

— Уважаемая Кри, вас сейчас проводят в ваши покои. Лучшая комната замка! Покои вашего брата располагаются по соседству, — тем временем с придыханием заверял профессор.

— Не нужны мне никакие покои, — с ненавистью отрезал Аксель. — У меня только один пункт в программе. Зато обязательный! Я хочу говорить с родителями. И немедленно!

Профессор кивнул и сделал знак «цыпочкам». Те пулей взлетели по лестнице и исчезли в холле. Шворк поднимался медленно и нехотя; его опущенный нос почти касался ступеней. Ни на кого не взглянув, он ступил в сумрак за дверями и слился с ним. Такой же беспросветный сырой мрак ожидал Акселя, Кри и Фибаха, шедших следом. У детей невольно перехватило дыхание, когда тяжёлые дверные створки начали смыкаться за ними. Аксель сразу же почувствовал, как Кри просунула свои пальчики ему в ладонь и встревоженно задышала у самого уха. Мальчика вдруг охватила такая тоска, словно ему уже больше никогда не увидеть солнца…

— Хёллехелле! — гаркнул в темноте Фибах. И вспыхнули настенные факелы. Но ничего любопытного, кроме них самих да огромного тёмного колодца в центре холла, не обнаружилось. Всё было просто до грубости: стены из нетёсаного камня, несколько зеркал — и никаких дверей или лестниц в другие помещения.

— А… куда дальше? — робко спросила Кри, с ужасом косясь на колодец.

— В твою комнатку, конечно!

— Но ведь Акси уже сказал: сперва позвонить маме и папе! — твёрдо заявила девочка.

— Значит, в мой кабинет, — с чуть заметной гримасой решил Фибах. И щёлкнул пальцами. Пол под ногами у всех троих дрогнул, и холл начал плавно поворачиваться вокруг своей оси точно так же, как ещё недавно открывшая замок скала: против часовой стрелки. Как только вращение закончилось, в стене между двумя ближними зеркалами возникли тяжёлые дубовые двери с медными ручками.

— В вашем замке нет лестниц и коридоров? Всё только вертится? — спросил Аксель. — Этак и голова кругом пойдёт…

— В замке моего друга, — поправил Фибах. — Не забывайте. А насчёт кружения… это немножко дороговато, но ладно… вызову для вас Выпрямителя, впредь только щёлкните пальцами и скажите: «Шнурштракс!» Возникнет дверь в коридор или соседнюю комнату. Ничего не поделаешь, коли уж вы попали в Свёрнутый Мир.

— Свёрнутое что? — хором спросили дети.

— Завтра, завтра все объяснения… У нас тут свой язык!

— У кого это «у нас»? — хмуро уточнил Аксель.

— Позже узнаете… А пока поймите, что одновременно в замке существуют лишь те комнаты, где кто-то находится. Прислуга не в счёт, она вызывается отдельно… Сейчас, к примеру, нас здесь семеро: мы трое, мои цыпочки и негодник Шворк. Стало быть, этой ночью будут три комнаты и подвал, потому что место животных — в подвале. Но и это не всё: предположим, Элоиза решит покинуть своё стойло и навестить Амалию или Беттину фон Краймбах-Каульбах, чтобы помочь им убрать помёт. Та часть подвала, где проживает Элоиза, тут же свернётся, и до её возвращения подвал станет меньше. Это опять-таки не всё: внутри одного и того же помещения — достаточно большого, разумеется, — надо произнести специальное закля… хм… подать специальную команду, чтобы оно сворачивалось вслед за вами по мере вашего передвижения. Но и это ещё не конец! Если я загляну в подвал, чтобы пожелать моим цыпочкам спокойной ночи, и увижу, что Элоиза забыла дать такую команду, я ей выщиплю все перья из хвоста, а новые отрастить не позволю… И она это знает. Ясно?

— В… вроде да, — кивнул Аксель. — Но к чему всё это?

— О, это же колоссальная экономия волшебной энергии! — ляпнул профессор. И прикусил язык. Спохватившись, он явно хотел поправиться с помощью очередного вранья, но под пристальными взглядами детей махнул рукой. — Ну, вы сами видите, что если не я, то хотя бы мой друг и впрямь немножко волшебник…

— Злой? — округлив глаза, в ужасе прошептала Кри.

— Оставьте это для нянюшкиных сказок — «злой», «добрый»! — скривился её очкастый экскурсовод. — Настоящий волшебник должен быть не злым и не добрым, а деловым. Ясно?

— Яснее некуда, — мрачно ответил Аксель. — Продолжайте, пожалуйста. Нам очень интересно. А родители могут и подождать. Верно, Кри?

Судя по физиономии Кри, это было не совсем верно и даже возмутительно. А со стороны Акселя просто неслыханно! Но прежде чем она успела открыть рот, Аксель ей подмигнул. Он теперь и впрямь не спешил. Раз уж этот павлин-профессор с его чванливым «ясно?» такой болтун, что сперва распускает хвост, а потом думает — надо выведать у него побольше. И уж потом звонить! Иначе Фибах обведёт маму и папу вокруг пальца, а Аксель даже не будет знать, в чём именно он им наврал.

— Давно бы так! — довольно закивал Фибах. — Прежде всего дело, молодые люди. Научно задуманное и без шума выполненное… Прошу сюда!

Он толкнул тяжёлые тёмные створки и вступил в следующее помещение — спиной, торжественно кланяясь и разводя руками, как дирижёр, наконец-то дождавшийся заслуженных аплодисментов. Аксель и Кри шли вслед за ним — разумеется, глядя вперёд и взявшись за руки. Но, миновав порог, они развели руками не хуже Фибаха. И открыли рты.

Перед ними была приёмная, куда выходили большущие двери двух кабинетов — одна против другой. Посредине стоял секретарский стол с папками, бумагами, компьютером и двумя пузатыми факсами, похожими на приготовившихся к прыжку жаб. Всё это выглядело обычно, и, конечно, дети оторопели не поэтому. Во-первых, на секретарском месте восседала Элоиза в громадных тёмных очках, сдвинутых на кончик клюва. Причём даже не думала заниматься делами. Вместо этого, задрав по-американски грязные мозолистые лапы на стол, она делала себе чёрным лаком не то маникюр, не то педикюр. Во-вторых, над её столом висел большой фотопортрет в траурной рамке, увитой свежими эдельвейсами. С портрета глядела такая же плешивая птичья голова, как у самой Элоизы, только с хищно разинутым клювом. Подпись огромными буквами гласила:

РОЗАМУНДА КРЮГЕР

РАСТЕРЗАНА ПРИ ИСПОЛНЕНИИ СЛУЖЕБНЫХ ОБЯЗАННОСТЕЙ

ПОЖЕЛАЙ НАМ ТАКОЙ ЖЕ СМЕРТИ, РОЗИ!

ОН ОТВЕТИТ ЗА ЭТО!

Но и это были ещё цветочки! По-настоящему у Акселя и Кри глаза на лоб полезли, когда они прочитали таблички на дверях кабинетов:

ПРОФЕССОР ФИБАХ

И напротив:

ДУХ ПРОФЕССОРА ФИБАХА

Кри так растерялась при виде всех этих страстей, что чуть не ухнула в тёмный круглый зев колодца перед столом Элоизы — такого же, как в холле. (Аксель вовремя схватил её за рукав.)

— Срочных звонков и писем нет, Лиззи? — спросил профессор.

— Две телеграммы, — каркнула жуткая секретарша голосом простуженной вороны. — Обе за подписью Главного Диспетчера. Первая: «Поймали или нет?» Вторая: «Если вы не поймаете, то мы поймаем». Ответить?

— Ответь, — устало вздохнул Фибах, — и первым делом предложи им не наглеть… Не наглей, кстати говоря, и сама. Я тебе сто раз говорил: ухаживай за своими когтями глубокой ночью. Это тоже обязанность, согласен, но есть более срочные дела. Ясно?

— Ночью они не успеют пропитаться, — глухо возразила Элоиза. — Их будет видно.

— Твои проблемы… Если что — я у своего духа. Силь ву пле, мои юные друзья! — И профессор взялся за дверную ручку соответствующего кабинета.

— Акси… — дрожа, прошептала Кри. — Я не пойду… Там наверняка привидение!

— О, не бойся, дитя! Мой дух не более опасен, чем я сам, — игриво подмигнул Фибах. Кри затряслась ещё сильнее. Заметив это, профессор довольно хмыкнул и щёлкнул пальцами. Приёмная медленно начала вращаться. Но вот пол замер, и дверь отворилась.

Дух профессора явно предпочитал современному стилю старинный. Полутёмный кабинет был задрапирован пыльными занавесями, и в нём царил зеленоватый полумрак. В дальней части комнаты находилось нечто вроде алтаря, убранного чёрным бархатом. На алтаре, отражая огоньки свечей, горящих в канделябрах, стояло высокое тусклое зеркало. Почти всё остальное пространство занимал дубовый стол с гнутыми ножками, окружённый такими же стульями. Не было стульев лишь у его торцевой, обращённой к двери стороне, где с пола на стол вела мраморная лестничка с перильцами-чудовищами.

— Сюда… — шепнул профессор и, высоко поднимая тощие ноги с большими ступнями, начал торжественно подниматься на стол. — Поприветствуем ЕГО…

Девочке явно хотелось не поприветствовать ЕГО, а забиться ПОД СТОЛ, но профессор, пропустив вперёд её и Акселя, безжалостно гнал их гуськом к алтарю. Подойдя к зеркалу так, чтобы отразиться в нём по пояс, Фибах простёр руки над головами детей к своему отражению и воскликнул:

— О Этвас Безондерес! Что ты делаешь в этот угрюмый час?

— Пью чай, — гробовым голосом ответило отражение, показывая гостям чашку с кроваво-красной жидкостью.

— Приятного аппетита, — так же замогильно пожелал Фибах. — Позволь мне пообщаться со смертными под твоей защитой и покровительством!

— Позволяю… — провыл голос. — Дай им выпить Чаю Грусти из бездонной чашки. И пусть каждый глоток приближает их ко мне… — Из зеркала протянулась рука с блюдцем, в котором дымился красный напиток, прямо к лицу Кри. Та заверещала и рванулась бежать, но Аксель вовремя поймал её за руку, иначе девочка рухнула бы со стола и расшиблась. Зеркало тут же погасло, и рука с Чаем Грусти исчезла.

— Ты отвергла ЕГО угощение! — с ужасом сказал профессор Кри, вытирая пот со лба. — Теперь берегись! Только я, пожалуй, смогу… вернее, попытаюсь… укротить ЕГО гнев. Не делай ни шагу без моего ведома, слышишь? И если куда соберёшься на свою беду, скажи сперва мне или Элоизе, особенно на ночь глядя.

Кри отчаянно закивала.

— А на меня ваш дух разозлился, или как? — вежливо спросил Аксель, недобро прищурившись. — Я-то вроде ничем перед ним не проштрафился… Или мне тоже на ночь беречься?

Профессор испытующе покосился на мальчика, но решил, что его вопрос не содержит подвоха, а вызван страхом, и многозначительно прикрыл глаза. Однако Кри, знавшая Акселя не хуже, чем его папа с мамой, глянула на него с ужасом и восторгом: её брат издевается над грозным призраком! Он неустрашим, она это всегда знала! И Кри несколько приободрилась.

— Во всяком случае, нас не изгнали, — облегчённо вздохнул Фибах, — а стоило бы… Но я всё же попытаюсь сделать так, чтобы вам не пришлось в беседе с родителями довольствоваться обычным телефоном.

— Это вы о чём? — воинственно спросил Аксель. Ему, честно говоря, тоже было не по себе в тёмном кабинете, но вся эта сцена так попахивала ярмарочным балаганом, что скорее приводила в раздражение, чем пугала. Он уже успел насмотреться чудес похлеще! — Вы хотите сказать, что я буду говорить с папой и мамой через эту штуку? — И он ткнул пальцем в зеркало.

— Хорошо, что ты не назвал! — в ужасе заломил руки Фибах, при этом зорко наблюдая за производимым на детей впечатлением. — Только ОН смеет жить там и говорить оттуда! И хорошо, что ОН уже далеко от тебя… если далеко. Нет-нет, ты будешь говорить со своими близкими по суперсовременному видеофону, — добавил он обычным голосом. — Согласись, что это приятнее — не только слышать, но и видеть друг друга?

— Ещё бы! — с жаром воскликнул Аксель. Но, поглядев на Кри, понял, что если она сейчас покажется родителям, то для всех будет только хуже. Девочка всё ещё была бледна, как мел, и пугливо озиралась. «Ладно, — подумал Аксель, стиснув зубы и с ненавистью глядя на Фибаха, — я приведу её в чувство, а ты у меня сейчас почешешь в затылке, шут гороховый!»

— Да, кстати… — протянул мальчик с невинно-глуповатым видом, который мог обмануть профессора, но не Кри. — А если этот ваш дух такой грозный… почему вы с ним не поздоровались? Не сказали ему: «Добрый вечер»?

— Ах, вот что… — Фибах издал деланый смешок. — Молодец, заметил… Я сразу оценил твою сообразительность! Духам, мой мальчик, не желают того, чего у них нет и быть не может. У них нет ни здоровья, ни утра, ни дня, ни вечера. Их удел — вечная жизнь, и, равняя их со смертными, ты…

— А если у них нет здоровья, то, наверное, и желудка нету? Как же они могут пить чай? — перебил его Аксель. Он вовсе не желал, чтобы Фибах ввернул сейчас что-нибудь насчёт жуткой мести духов и опять напугал Кри. Та боязливо прислушивалась, но, когда её брат задал последний вопрос, изумлённо раскрыла глаза и с явным недоумением уставилась на профессора.

— И ещё… — продолжал Аксель, чей мозг лихорадочно работал. — Как это вы с вашим духом живёте порознь? Он что, поссорился с вами из-за чего-нибудь и попросил себе отдельный кабинет?

Фибах неприязненно скривился и несколько секунд соображал, что ответить. Аксель не сомневался, что очередная ложь будет вполне гладкой. Но этих нескольких секунд ему хватило, чтобы послать сестре выразительный взгляд и передать ей своё настроение. Уж такими были дети — да и взрослые — в семье Реннер: стоило обмануть их раз, и уже никакая чертовщина не могла заставить их поверить обманщику вторично. Увы — или, вернее, к счастью — профессор Фибах этого не знал.

— Ты общался с духом ещё живого человека, — мрачно начал он. — Когда это тело, — профессор взялся за лоб растопыренной пятернёй и рывком повернул голову к Кри, словно шея вдруг отказалась служить ему, — станет пищей могильных червей… — Кри отпрянула, но профессор сделал шаг к ней, и она забалансировала на кромке стола… — станет добычей червей, говорю я, тогда и вечный Этвас Безондерес утеряет смертные привычки и будет питаться светом звёзд. Ясно? — уточнил он у девочки, хотя вопрос задавал Аксель.

— Да, — пискнула Кри, отбежав ещё дальше в сторону. — Я хочу маму…

— Что же до последнего твоего вопроса, друг мой, — неутомимо продолжал Фибах, возводя глаза к потолку, — то истинный волшебник может не только раздвоиться, но и расчетвериться… рассыпаться на кусочки, как винегрет! Я знавал чародея, который давал сеансы одновременной игры в шахматы себе самому, и число игроков равнялось числу фигур на доске, а сама доска еле втиснулась между Большой и Малой Медведицами. Эта игра шла долго — три тысячи лет, зато дух-победитель стал в теле чародея главным и давал ему решающие советы… Я же, — резко подался он к Кри, и та опять отскочила, — я не имею времени на развлечения! Я должен неусыпно надзирать за всем, происходящим в этом замке, пока не вернётся мой друг и не снимет с меня тяжкое бремя! И мой дух помогает мне…

— Помогает следить за всеми? — деловито уточнил Аксель, слушавший профессора спокойно и внимательно. — Как именно?

— Об этом позже, — отрезал Фибах, — не будьте сразу так любопытны, молодые люди… Бездна притягивает, — ткнул он пальцем в угол комнаты, — и как бы ваша голова не закружилась! (Аксель поглядел в этот угол и увидел тёмный колодец.) Подадим лучше весточку вашим любящим родителям…

Он щёлкнул пальцами и спрыгнул со стола. А там, где он только что стоял, уже поблёскивал экраном огромный телевизор. Аксель впился в него взглядом. Да, так он и думал: проклятая серебристая морда под экраном! Но… но и волшебный аппарат, наверное, может показывать обычные вещи?

— Садитесь! — велел Фибах. Аксель и Кри попрыгали на пол и заняли места перед экраном. — Теперь наденьте это! — Он извлёк из воздуха два серебристых шлема с наушниками и короткими антеннами на макушке, так что дети вмиг стали похожи на лётчиков или космонавтов.

— А это обязательно? — вздохнул Аксель. — У меня голова болит…

— Понимаю, — хватая с потолка третий шлем, оскалился Фибах. — Беседа с духом — всегда потрясение… Но иначе будет плохо видно и слышно. Готовы?

— Да! — хором ответили брат с сестрой. Пока профессор давал команду серебристой морде под экраном, Аксель успел шепнуть Кри:

— Что бы я ни говорил, молчи и не вмешивайся!

— Как-как? — подался к нему Фибах. — Что ты сказал, мальчик?

— Между прочим, меня зовут Аксель. А сказал я, чтобы Кри не мешала мне говорить с родителями. Она обожает перебивать и поправлять. Верно, Кри?

— Не волнуйся, — надула губки Кри. — Неси, что хочешь, я и рта не раскрою…

Профессор тронул свои наушники, и в памяти Акселя вдруг всплыли его недавние слова: «ЧТОБЫЯНИГОВОРИЛМОЛЧИИНЕВМЕШИВАЙСЯ!» А затем эти слова вдруг загремели из шлема Фибаха, да так, что дети схватились за уши. Словно в миллиметре от их барабанных перепонок взлетал реактивный самолёт!

— Виноват… Не отрегулировал… — Фибах что-то подкрутил у себя в шлеме и подмигнул Акселю. — Разумное предупреждение! У нашей малютки Кри о-очень длинный язычок… Ну-с, поехали!

Экран ожил, и Аксель увидел большую гостиную квартиры Реннеров. Увидел так, словно смотрел из телевизора, который стоял в углу этой гостиной, между окном и пальмой в большом горшке. Он вопросительно глянул на Фибаха, и тот кивнул:

— Да-да, я включил ваш домашний телевизор на полную мощность, и если кто-то дома, то он уже…

Но договорить профессор не успел. С экрана донёсся отчаянный крик и звон разбитой посуды. Аксель повернул голову и увидел маму. Фрау Ренате, белая как мел, прижимала к губам кухонное полотенце и медленно оседала на стул перед своим «Панасоником», а у её ног валялись осколки разбитой чашки.

— Мама! Это я! Это мы! Мы живы и здоровы! Не бойся! — отчаянно закричал Аксель, рванувшись к экрану. Фибах еле успел поймать его за локоть, иначе мальчик прижался бы лицом к телевизору. Кри тоже кричала что-то неразборчивое, но её профессор успел вовремя приморозить к стулу специальным заклятием.

— Где вы?.. Что с вами?.. Что у вас на головах?.. — еле вымолвила наконец фрау Ренате, не двигаясь.

Аксель торопливо начал рассказывать, сам чувствуя, что с каждой новой фразой его история звучит всё более дико и бессвязно. Наконец, когда он дошёл до пещеры и прыгообмена, то вконец запутался, объясняя, что это такое, и тогда Фибах, солидно кашлянув, решил вмешаться.

— Мадам, — обратился он к экрану, и Аксель вдруг заметил, что на нём уже не горчичный пиджак, а чёрный фрак и галстук-бабочка. Фрау Ренате с мокрым от слёз лицом еле оторвала взгляд от своих детей и повернулась к нему. — С вами говорит профессор Фибах, доктор биологии и, смею заметить, достаточно известный в научных кругах Европы человек. Если вы читаете научно-популярные журналы, то наверняка встречали в них моё имя…

— Да, — тихо сказала фрау Ренате к изумлению Акселя. — Я встречала… Это вы неделю назад выступали по берлинскому радио с передачей о сумчатых животных?

— Польщён, — мяукнул Фибах, изогнувшись в поклоне. — Польщён и надеюсь, что моё скромное выступление вам понравилось… Это был лишь самый беглый обзор проблем, которые…

— Что с моими детьми? — перебила его фрау Ренате.

— Да-да, мадам, ну конечно! Ваши дети… да. Они у меня. В научно-исследовательском центре, затерянном в самом сердце живописнейших Баварских Альп. Видите ли, слова вашего сына о летающей собаке — это, увы, не совсем плод его детской фантазии. Мы тут создаём новые виды животных — невероятных животных с невероятными возможностями, чтобы затем, смею заметить, обратить эти возможности на благо человеку…

— И поэтому ваш пёс украл моих детей? — резко сказала фрау Ренате, поднимаясь.

— Я умоляю вас успокоиться, мадам! Нет, нет и нет! Мой непослушный питомец просто-напросто сбежал из лаборатории. Уж не знаю, почему, но он любит менять хозяев… Неисследованные процессы в коре головного мозга… Словом, он унёс вашу девочку в альпийскую пещеру и признал своей хозяйкой, слушаясь её во всём. Кроме, разумеется, одного — он не желал отпускать её домой. И тогда наша бойкая Кри…

«Наша бойкая Кри» с неприязнью покосилась на него, но молодчина Фибах, конечно же, не запнулся и плавно продолжал:

— …поручила моему псу каждый день летать к Нимфенбургскому замку — представляете? — и перенести оттуда к ней в Альпы вашего сына. Она трогательно надеялась, что юный Аксель непременно начнёт её искать и, обуреваемый своими детскими фантазиями, рано или поздно явится в парк. Что и произошло…

Мать подняла на «юного Акселя» глаза, полные слёз.

— Как ты мог так поступить с нами? — медленно вымолвила фрау Ренате. — Как?

Мальчик побагровел и опустил глаза, готовый провалиться сквозь землю.

— Я… боялся, что Кри не найдут… ведь вы не верили мне… и я… — Больше он ничего не сумел пробормотать. Фрау Ренате перевела взгляд на Фибаха:

— Продолжайте, — сказала она.

— Собственно, это всё… — замялся профессор. — Мы, конечно, нашли этого поганца-пуделя и обоих детей — как видите, живых и здоровых. Но вот в чём заминка, мадам. Я, конечно, готов ответить перед законом и выплатить вам соответствующую компенсацию…

— Не надо мне ваших денег, — перебила его фрау Ренате. — Верните моих детей!

— Только это я и пытаюсь сделать, — позволил себе Фибах лёгкое раздражение. — Однако я прошу вас учесть два момента. Первое. Наш центр умышленно расположен в весьма труднодоступном месте. Ближайший вертолёт только через три дня…

— А разве этот ваш пёс не может привезти Акселя и Кри домой?

— Исключено, мадам! Ни он, ни другие мои питомцы даже близко не должны допускаться к населённым местам. Иначе могут произойти новые трагедии…

— Свяжитесь с полицией! Она пошлёт к вам вертолёт!

— Да-да, разумеется, мы свяжемся с ними и будем иметь крупные неприятности, замедлится, если не прекратится, вся работа, и вот тут-то — простите мне этот горький каламбур, мадам, — тут-то и зарыта собака!.. Побегом моего пса сорваны уникальные исследования, которые скоро изменят всю жизнь на нашей планете. Тысячи учёных, политиков, бизнесменов кровно заинтересованы в том, чтобы ничего подобного не случилось. Это всё равно что впервые запустить собаку в космос, а потом узнать, что она захватила управление ракетой и полетела куда ей вздумалось… Понимаете, в какой мы все сейчас панике?

У Фибаха даже голос задрожал. Аксель удивлённо покосился на него: кажется, не лукавит… Он и впрямь в панике, этот скользкий человечек с огромным зонтом и отдельным кабинетом для своего духа!

— Я готова вас понять, — медленно начала фрау Ренате. — Но при чём тут мои дети?

— Да ведь это всё наполовину из-за них! — взорвался Фибах. И тут же осёкся. — Простите, мадам… не из-за них, а ради них. Последние двое суток я вообще не спал… Нам зачастую не удавалось заставить Шворка (так зовут пса) выполнить самую мелкую команду, которую он считал почему-то неприятной для себя. Ещё бы! Полусобака-полуробот, проблем миллион, и все они — впервые за историю мировой науки! А тут восьмилетняя малявка вертит этим чудовищем как хочет, каждый день гоняет его в Мюнхен, будто такси, и он покорно выполняет все её приказы. Все, кроме одного — расстаться с ней! Мы даже не знаем, почему он выбрал именно её из огромной массы людей… Впрочем, тебя, мой мальчик, Шворк тоже неплохо слушается, не так ли? — повернулся он к Акселю.

— Вроде да… — буркнул тот. — Не ссоримся…

— Итак, мадам, ваши дети — хотели они того или нет — сразу сумели сделать больше, чем огромный научный коллектив…

«Врёт, — подумал Аксель с непонятной ему самому уверенностью. — Нет у него никакого коллектива».

— …и огромные капиталовложения…

«Тоже врёт. Это всё колдовство! Хотя… оно у них, кажется, не бесплатное…»

— …и мы умоляем вас пойти нам навстречу!

— Но в чём? — развела руками фрау Ренате. — Чего вы от меня хотите?

— Дайте нам хотя бы три дня спокойно побеседовать с вашими детьми здесь, в Альпах! За это время мы сумеем разобраться во всех загадках, а если нет — значит, никогда не сумеем! У меня есть психологические тесты и специальные методы… конечно, чисто словесные, никаких инъекций или облучений! Завтрашней почтой вы получаете от меня договор и чек. Договор о том, что все собеседования с вашими детьми абсолютно не угрожают их здоровью и нервам. И чек… за каждый из этих трёх дней мы выплачиваем вашим детям… нет-нет, не прерывайте меня! — по сто тысяч евро или долларов, как скажете.

— По сто тысяч! — ахнул Аксель. — Но это же… это же за три дня…

— Триста тысяч, если я не разучился умножать на три, — улыбнулся Фибах. — Ну, тут, конечно, и компенсация за причинённые потрясения, и… скажу откровенно, надежда, что вся эта история не будет предана широкой огласке. Подумайте о будущем ваших детей, мадам! — энергично воззвал он к фрау Ренате. — Мало того что вы сможете потратить эти деньги на их образование и отдых. Это будет только начало! Ими заинтересуются крупнейшие институты мира, их может ждать блестящая карьера в области величайшей из наук — экспериментальной биологии!

— Но… но разве нельзя сделать всё это здесь? В Мюнхене? — пробормотала фрау Ренате. Аксель и Кри видели, что их мать ошеломлена предложением профессора Фибаха. И они могли её понять. Ведь они так небогаты… Но, преглянувшись, оба молча решили, что не скажут фрау Ренате ни слова. Пусть мама решает сама. Фибах заметил этот обмен взглядами и не стал мешкать:

— Нет, мадам, нельзя! Присутствие Шворка необходимо, а для его перевозки у нас сейчас нет условий — он ведь больше слона… Итак, — он вынул из кармана какой-то предмет и потряс им перед экраном, — вот моя чековая книжка. Сейчас на ваших глазах я выпишу чек и вручу его вашему сыну как первый залог головокружительного будущего! — И он выхватил авторучку.

— Постойте! — твёрдо сказала фрау Ренате. — Я должна услышать решение самих детей. Без него ничего не будет! Аксель?

— Я… ну, мам… если ты не будешь слишком волноваться…

— Мы поставим в комнаты детей телефоны! — взвился профессор, чуя победу. — Вы сможете говорить с ними в любое время суток! Раз в день… нет! когда захотите!.. я обеспечу вам видеофонную связь. Я буду предупреждать малейшие их желания, мадам!

— Подождите, прошу вас! Дайте моим детям решить самим. Кри?

Девочка вздрогнула и отвела глаза. Потом медленно подняла их.

— Как Аксель, мамочка, так и я… С ним я ничего не боюсь! И потом… нам будут тебя показывать, правда?

Фрау Ренате глубоко вздохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я, конечно, ещё не говорила с мужем. Но, думаю, он не станет возражать. Будущее детей для нас важнее всего… Мы, разумеется, будем очень волноваться! Поэтому дайте мне сейчас же все телефоны Акселя и Кри, а также ваши и телефоны тех полицейских чинов, которые знают, что мои дети у вас.

— Всё это уже в вашем распоряжении, мадам, — ухмыльнулся Фибах. — Прошу вас, наклонитесь и выньте из плейера кассету.

— Но в моём плейере нет никакой… — начала было фрау Ренате. Прервав себя, она резко нагнулась и через секунду изумлённо выпрямилась с кассетой в руках.

— Чудеса техники! — поклонился профессор, словно фокусник на арене цирка. — На этой кассете вы найдёте всё, о чём просили, а также видеозапись нашего разговора. Скоро придёт с работы ваш муж, и вы порадуете его личиками ваших деток на фоне моей наукообразной — хе-хе! — физиономии… Ну а теперь, с вашего позволения, я отключаю связь. Ждите нас завтра в это же время, о’кей?

Пока он говорил, Аксель торопливо срывал шлем, взглядом приказав Кри сделать то же самое. Та покорно подчинилась.

— Мамочка! — громко крикнул Аксель, подавшись вперёд. — Постой!

Фрау Ренате и Фибах одновременно и как-то одинаково вздрогнули.

— Да, милый?

— Ты не забываешь давать моему кролику трижды в день капусту и морковь?

— Хорошо, что напомнил… Сейчас пойду и дам ему поужинать!

— Наденьте шлемы! Ясно? — зашипел Фибах.

— Спасибо, — не обращая на него внимания, медленно ответил матери Аксель. — До свидания! Кри, что же ты? Попрощайся с нашей мамой!

— До… до свидания, — пролепетала Кри. Экран погас.

— Странно… — задумчиво протянул Аксель, повернувшись наконец к профессору. — Я вот снял шлем, и Кри тоже, а хуже видно не стало… Ну, не важно. Я никогда не забуду вам этого разговора с мамой, профессор Фибах! — очень серьёзно и медленно закончил он. Он был чуть бледнее обычного, и глаза его ярко блестели.

— На здоровье, дорогой! — поспешно ответил профессор. — Ну-с… а теперь отдых. Прислуга проводит вас в ваши покои, ужин закажете через линию доставки — вы ведь уже умеете ею пользоваться? А поутру, когда хорошенько выспитесь, — я прикажу вас не будить — мы с вами уютно пообедаем в Гобеленовой комнате и обсудим наши творческие планы.

— А чек-то дайте… — напомнила Кри. Аксель странно взглянул на неё, но промолчал. Фибах ухмыльнулся, мигом заполнил чек и торжественно вручил его Кри. Та внимательно его изучила и протянула брату, который небрежно глянул и сунул его в карман.

— Твоего брата, похоже, не очень волнуют деньги, — заметил профессор. — А ведь там немало, мальчуган!

— Я в этих чеках не разбираюсь… — зевнул Аксель. — Кто нас проводит? Элоиза?

— И кто проводит меня к моему пёсику? — тревожно спросила Кри.

— А вот кто… — Профессор повернулся к колодцу, щёлкнул пальцами и крикнул: — Десерт!

Над тёмным жерлом лопнула небольшая шаровая молния, и из полумрака на пол кабинета прыгнула поджарая страшная тварь. Кри взвизгнула и шарахнулась за спину Акселя. Тому тоже стало не по себе, даже несмотря на присутствие Фибаха. Он с первого взгляда узнал это существо с телом макаки, крокодильей мордой и жёлтыми, горящими, как фары, глазами, которые тупо и злобно глядели куда-то в пространство. Аксель видел его внутри Шворка рядом с астронавтами, когда пёс показывал ему свой космический полёт. Но одно дело — видеть на экране, а другое… «Уж лучше бы буравило взглядом нас. А то пялится неизвестно куда, словно спит наяву…» — мелькнуло в голове у мальчика.

— Не бойтесь, дети мои, — сиял профессор. — Этот, образно говоря, жених кошмарных сновидений — абсолютно безопасное существо, если…

— …не злить его и не отнимать у него добычу, — закончил за него Аксель.

— Верно! — загоготал Фибах. — Нет, я положительно вижу в тебе будущего учёного… и — как знать? — быть может, моего преемника…

— Спасибо, — отрезал Аксель. — Это крокодил или обезьяна?

— Это вообще не животное… Зовите его Пралине. Он или ему подобный явится к вам из любого колодца — а они тут повсюду, — всё покажет, подскажет, везде проводит… В пределах разумного, конечно.

— А что это, кстати, за колодцы? Моя сестра чуть не свалилась в один из них. Она могла разбиться!

— Вряд ли… Но падать ей пришлось бы глубоко. Это… м-м… ходы сообщения.

— Сообщения? С чем?

— Завтра, всё завтра, молодые люди, за обедом в Гобеленовой комнате… Там поговорим. Доброй ночи!

И Фибах с явным облегчением, словно избавившись от тяжёлой и докучливой обязанности, направился к дверям. У самого входа он вдруг хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Ах, да… Выпрямитель! Дороговато, но… давши слово, держись… — В воздухе мелькнуло что-то серебряное, и профессор вышел без всякого вращения полов.

ГЛАВА IX. НОЧНОЙ ДОЗОР

— Ну, пошли, Пралине… — криво улыбнувшись, выдавил из себя Аксель. — Ты разговариваешь?

Крокодиломакак молча прикрыл глаза пятнистыми веками и затрусил впереди, подметая пол кончиками передних лап. Они вступили в приёмную, где Элоиза по-прежнему полировала когти, и уже повернулись к ней спиной, чтобы выйти в холл, но вдруг позади них раздался сильный хлопок и самый мерзкий визг, какой только можно себе представить. Все резко дёрнули головами и успели заметить, как из факса, стоящего на столе Элоизы, вырвался язык тёмного пламени, но почему-то не к потолку, а горизонтально, по направлению к птерокурице, и опалил ей весь педикюр. Продолжая злобно визжать, та выхватила из настольного письменного прибора длинные щипцы, вытянула из факса огненный язык и, швырнув его на пол, набросила на него что-то вроде резинового коврика очень странной формы. Затем она шлёпнулась на коврик задом, попрыгала так с минуту и, сочтя, что этого недостаточно, принялась яростно топтать его лапами, оставляя на резине следы чёрного лака, а в воздухе — запах гари. Наконец она подняла коврик, и все увидели, что пламя как бы покрылось стекловидной плёнкой, хотя и продолжает ворочаться и клубиться под ней. Тогда Элоиза взяла этот странный клок огня брезгливо поджатыми когтями, вернулась за стол и, положив перед собой горящее письмо, углубилась в чтение.

Чудовище, которому поручили Акселя и Кри, спокойно повернулось и двинулось прочь. Миновали холл со вспыхнувшими факелами, затем вступили в тёмный дугообразный коридор, который, видимо, обвивал каменной спиралью весь замок, и отправились по нему — вверх. Аксель старался запомнить дорогу, что пока было весьма просто — ни дверей, ни развилок. Крокодиломакак двигался быстро и бесшумно, с обезьяньей лёгкостью, и ни разу не покосился горящими глазами на детей, чтобы проверить, поспевают ли они за ним. Но Кри была только рада этому.

— Никогда его не позову, — шепнула она брату. — Он ужасный!

— Нам надо поговорить, — ответил Аксель. — Как только эта тварь уйдёт…

— Я не уйду, — вдруг сказал Пралине голосом Акселя, так, что Кри тихонько ойкнула. — Чтобы я ушёл, надо щёлкнуть пальцами и сказать: «Шахтель!» — Это слово он произнёс с явным отвращением. — Чтоб я появился — то же самое, и сказать: «Десерт».

— А у тебя хороший слух, — неловко протянул Аксель. — Но почему ты говоришь моим голосом?

— На слух мы и впрямь не жалуемся, — хмыкнул жуткий провожатый. — Как раз потому, что собственных голосов у нас, младших духов, нет. Мы слышим мысли друг друга. Так что мне моя пастка, — он любовно щёлкнул челюстями, приведя Кри в дрожь, — нужна вовсе не для общения… А вот у старших духов голоса есть, но нет пасти или, по-вашему, рта. Ясно? — издевательски прибавил он голосом Фибаха.

— Я… ясно.

— Если же ты хочешь что-то сказать другой половине себя… сестре, да?.. — вновь заговорил Пралине голосом Акселя, — да ещё так, чтобы я не слышал, то у тебя только один выход, человечек, — попроси меня оглохнуть. Пальцами можешь не щёлкать. Или подожди, пока я уйду… И знай, — угрюмо прибавил он, — мысли человечков ни старшие, ни младшие духи читать не могут. Но если захотим услышать, о чём вы между собой говорите, — услышим за миллионы миль!

Аксель ошарашенно молчал.

— Впрочем, тебе нечего бояться, что я или кто другой из духов будем вас подслушивать, — успокоил его крокодиломакак. — Я таких решений без старшего духа не принимаю. А кто вы такие, чтобы о вас беспокоился старший дух, не говоря уже о диспетчерах? Какой вред от вас, что за польза? Вы даже ни одного заклятия не знаете!

— А кто знает? Элоиза?

— Элоизе не положено знать заклятий! — сказал Пралине, мрачно щёлкнув пастью. — Она не дух.

— Кто же она? — осторожно уточнил Аксель.

— Подопытное птичье существо. И в своё время будет растерзана! — Пралине явно не выносил подопытных птичьих существ вообще, а Элоизу в частности.

— А… если она самовольно применит заклятие? Такое возможно?

— Возможно, пока не узнает старший дух…

— И что тогда?

— Тогда она будет растерзана!

И, прежде чем Аксель успел обдумать следующий вопрос (и даже решить, а надо ли его задавать — вдруг здесь за лишние вопросы полагается уже известное наказание?), болтун Пралине добавил:

— Здесь, наверху, любят подслушивать, но делают это сами, без заклятий. Потому что никто ничего не умеет!

— Пра-авда? — Аксель даже остановился, радуясь. Ещё один длинный язык — да так скоро! Замерла и Кри, толком не понимая, что происходит, но чувствуя, что не надо мешать. Крокодиломакак тоже остановился, на сей раз повернув к детям уродливую вытянутую голову с горящими в темноте глазами. Мрак сгустился так, что казалось, словно эти глаза смотрят из стены.

— А… как же профессор Фибах? Он тоже ничего не умеет? — торопливо прошептал Аксель.

— Он умеет. Но мало. Знает лишь то, что мы скажем.

— Ну конечно! Я так и знал, так и знал! Значит, ты не прислуга? — совсем осмелел мальчик.

Глаза чудовища на миг закрылись, и в коридоре стало темно и страшно. Но затем глаза опять замигали на фоне чёрной стены, и горели они на сей раз такой лютой злобой, что Кри опять юркнула за Акселя.

— Он так сказал? Прислуга? Я? — выдохнул звонкий голос одиннадцатилетнего мальчика, который можно было бы назвать очень приятным, если бы в нём не звучал сдавленный вой. И этот вой рождал мысли уже не о ребёнке, а о кладбищах, кровавом месяце и открывшихся могилах.

— Н-ну… д-да… — Акселю было неловко чувствовать себя доносчиком, даже по отношению к такому явному врагу, как Фибах.

Крокодиломакак опять прикрыл глаза. Но Аксель уже знал, о каком наказании он думает и кому оно будет причитаться в самом скором времени.

— Когда Четырёхглазый Скотовод назвал меня именем человеческого лакомства и стал вызывать и отпускать дурацкими, оскорбительными заклятиями, я терпел. Мне было велено терпеть! Но теперь чаша переполнилась… Послезавтра вернётся Многоликий, и Главный Диспетчер доложит ему об оскорблении. И Многоликий отдаст ему Пятый Вертикальный Приказ, а старший дух передаст его мне… именно мне! — Пралине, казалось, бредил наяву, лязгая клыками. — Великий Звёздный справедлив, он не откажет своему верному слуге!

— Многоликий? Великий Звёздный? Кто они все?

— Не они, а он! У него много титулов… Но ты слишком любопытен, человечек! И так как ты посмел спрашивать О НЁМ, то я, пожалуй, знаю, какое прозвище ты заслужил! Мы, духи, любим прозвища и никогда не даём их зря…

— Да? — впервые за много часов улыбнулся Аксель. — И как же ты меня назовёшь?

— Не улыбайся, человечек! Это тебе на всю жизнь, и уже никто не решится изменить твоё Потустороннее Имя. Даже Многоликий не оспорит того, что скажет сейчас ничтожнейший из его рабов! И пусть твоё прозвище будет не только признанием твоей смелости, но и предостережением… Итак, я нарекаю тебя «СПРОСИВШИЙ СМЕРТЬ»!

Под низкими сводами тёмного коридора лопнула шаровая молния, и гул её прокатился по всему замку. Где-то внизу — наверное, в подвале — тревожно заухали совы, а за замковыми стенами их крик подхватили ночные птицы. Аксель судорожно вздохнул и провёл рукой по лбу, в тысячный раз спрашивая себя, не снится ли ему затянувшийся кошмарный сон.

— Что ж… Это довольно мрачноватое прозвище. Но всё равно спасибо, — сказал он. — Постараюсь его не уронить. А как твоё настоящее имя?

— Ни к чему тебе это знать! — отрезал Пралине. — Иначе ты стал бы для меня старшим духом и мог бы повелевать мною безраздельно… Я и так наговорил много лишнего! Думаю, это потому, что мы с вами очень любим одного и того же человечка, а? Идёмте скорее!

— Как это — «идёмте»? — высунулась из-за спины Акселя разобиженная Кри. — А мне прозвище?

— Тебе? — ухмыльнулся крокодиломакак. — Сделай сперва хоть что-нибудь — ты, только и знающая, что прятаться за чужую спину! Впрочем, — подумал он с минуту, — вы приблизили час моей мести, и я не буду тебе отказывать. Ты вертишься вокруг своего брата, словно небесное тело, и я нарекаю тебя… «ЕГО ЛУНА»!

Снова лопнула шаровая молния, и опять замок и его окрестности откликнулись воплями ночных созданий. Гордая Кри на миг забыла все свои беды и тревоги и, конечно же, перестала прятаться за Акселя. «А этот Пралине — он ничего, — подумала она. — И быть Луной Акселя совсем неплохо. Конечно, лучше бы я была его Солнцем. Но тогда со мной начнёт скандалить его будущая жена Дженни».

И все пошли дальше в мире и согласии. Правда, не успели пройти и пяти метров, как пришлось остановиться. Из тьмы впереди донёсся лязг и тяжёлый топот многих шагов. Ко всему этому примешивался гул мужских голосов и странные скребущие звуки, от которых у Акселя заныли зубы.

— Капитан Баннинг Кок! — донеслось из мрака. — Берите левее!

— Здесь кто-то есть, э? — протянул хриплый бас, до невозможности растягивая гласные. И загремел: — Факелов сюда, друзья! Аркебузы к бою!

Пралине недовольно фыркнул и проворчал перепуганным детям:

— Не бойтесь, это те придурки…

— Кто там? — дрожа, прошептала Кри. — Ещё духи, да?

— Ночной Дозор! Даже объяснять неохота… Очередная дурь Четырёхглазого, говорю! — Видно, так Пралине окрестил Фибаха за его очки. — Мы сейчас станем невидимками — на одну минуту. Не разговаривать же мне с ними! Нагадить бы им на дорогу… но надо быть лояльным.

Аксель не знал, что значит «быть лояльным», а вот что такое очередная дурь Четырёхглазого, он знал хорошо и был всем сердцем на стороне Пралине. Крокодиломакак прошипел: «Оне Ауген!» — и его глаза погасли. Аксель взглянул на своё тело, но не увидел его. И хотя у самого уха мальчика тихонько дышала Кри, её тоже не было видно. «Оне Ауген… — повторил про себя Аксель. — Запомним».

И тут из тьмы стремительно вынырнула странная, но в то же время очень живописная группа людей. Их было много — на первый взгляд, около тридцати, и задние напирали на передних, всё время подгоняя их. Впереди шествовал надменного вида мужчина с усами и острой бородкой. Он был в старинном тёмном костюме, чулках и туфлях с бантами, а на голове у него лихо сидела чёрная широкополая шляпа. Белый кружевной воротник и широкая красная перевязь яркими пятнами выделялись на фоне его строгого одеяния. В правой руке он нёс не то трость, не то жезл, левой же устало помахивал перед собой, беседуя с господином в нарядной белой одежде и с белыми перьями на шляпе. (Тот держал наперевес небольшую пику.)

— Я не знаю, что говорить, я не знаю, что говорить, придумайте же что-нибудь, мин герр… — донеслось до Акселя странное бормотание чёрного предводителя.

— Что-нибудь придумаем, что-нибудь придумаем, всё-таки триста лет молчали… — успокаивал его белый.

Остальные были одеты примерно так же, только у некоторых на головах вместо шляп с высокими тульями сверкали стальные шлемы с плюмажами. Многие несли длинноствольные аркебузы, а один на ходу заряжал свою с дула. Очень нелегко приходилось несчастным, тащившим копья неимоверной длины. На каждое такое копьё можно было бы насадить всех присутствующих, если бы нашёлся силач его метнуть. Рукояти этих копий волочились по полу вслед за идущими, а наконечники скребли потолок коридора — они-то и издавали тот мерзкий звук, что вызвал у Акселя растущую зубную боль. Но больше всего поразило мальчика то, что оказалось за спинами предводителей, когда те миновали невидимок. Людей в отряде было вовсе не три десятка! Ещё двенадцать безоружных мучеников, надрываясь, волочили дощатый помост. И на нём тоже стояли патрульные копьеносцы и знаменосец с огромным стягом, возвышаясь благодаря помосту над плечами обоих бормочущих. Разумеется, тому, кто взглянул бы на отряд спереди, было бы прекрасно видно и патрульных, и знаменосца, но каково приходилось хрипящим носильщикам! «Неужели они так мучаются, только чтобы задних было видно за спинами передних? — подумал Аксель. — И почему носильщики одеты не так, как стрелки-аркебузиры, а в одежды разных времён и народов?» Мальчик заметил среди них индуса в чалме, египетского раба и даже двух негров. Но самой невероятной фигурой в отряде стрелков была девочка того же возраста, что и Кри. Волосы её были распущены, а белый шёлковый наряд сверкал золотом. В руке она держала пакетик жевательной резинки и энергично лакомилась ею, явно не интересуясь никакими задачами и опасностями странного шествия. Процессия миновала трёх невидимок, бряцая оружием, с возрастающей скоростью покатилась под уклон коридора и скрылась во мраке.

— Райбе Ауген! — выдохнул Пралине, и его глаза опять вспыхнули.

— Интересно, как они нас услышали? — подивился Аксель, запомнив и это заклятие. — Может, заметили по твоим глазам?

— Да ничего они не заметили! — рявкнул дух. — Они вечно голосят в коридорах, что впереди кто-то прячется. Потому что если некому прятаться — к чему тут ошиваться разным патрулям? И о чём говорить между собой, они тоже не знают, а если всё время молчать, станет ясно, что они неживые… Ну, ещё чуть-чуть — и мы у цели!

Действительно, через пару минут в стене справа обрисовалась одностворчатая дубовая дверка с железными скобами. Пралине толкнул её, и все вошли в небольшую комнатку с сырыми каменными стенами и полуовальным окошком, в которое светили ночные звёзды. В комнатке ничего не было, кроме лежанки, грубо сбитого деревянного стола и пары стульев.

— Сейчас натопим! — подбодрил детей крокодиломакак, заметив, что те поёжились. — Ванная в углу, а вот линия доставки, — ткнул он мохнатым пальцем в серебряную морду на внутренней стороне двери. — Заказывайте обои, коврики и этот самый… камин, вам, человечкам, без этого не дыхнуть… Хёллехелле!

На стенах возникли дышащие жаром, но бездымные факелы, от которых не было никакого угара, и при их свете Аксель увидел, что в комнатке всё же есть один предмет роскоши. Это была японская ваза синего фарфора с карликовым деревом. Деревце раскинуло вширь тёмные паучьи ветки слева от двери. Такие же вазы Аксель видел в «салоне желудка» у Шворка.

— Усилитель, — поймав взгляд мальчика, пояснил Пралине. — Нет, это живое дерево, но и антенна тоже. Они у нас повсюду.

— Усилитель чего?

— Долго объяснять… — уклончиво ответил дух без обычной словоохотливости. — Такая же комната дальше по коридору — для Его Луны.

— Для кого? — с непривычки переспросил Аксель.

— Для меня! — с достоинством напомнила Кри. — Уже забыл?

— Ах, да! Спасибо… — повернулся он к духу.

— Не за что, — ответила Кри вместо Пралине. — Потому что я туда не пойду. — Она говорила не просто с достоинством, но и с железной твёрдостью в голосе. — Ещё чего! Мы тут поставим ширмочку в углу, и я за ней буду жить. И передайте это Клетчатому Балбесу… Надеюсь, объяснений не требуется? — осведомилась она у Акселя. — Или ты не только Спросивший Смерть, но и Спросивший Глупость?

— Нет-нет, что ты! Я и сам хотел предложить… — поспешно сказал брат. Бедная девочка и впрямь умерла бы со страху, оказавшись одна в таком вот склепе, посреди темноты и кошмаров — даже если разукрасить его всеми коврами на свете! Не успел Аксель подумать об этом, как под потолком взорвалась молния. Кри с визгом шарахнулась понятно куда.

— Это насчёт твоего запроса, — деловито объяснил ей Пралине. — Потусторонний Мир благодарит тебя за работу и принимает её.

— Какого ещё запроса? Что за работа? — пробормотала Кри.

— Как какого? Ты придумала новое прозвище для Четырёхглазого, мне оно понравилось, я доложил Главному Диспетчеру, и он утвердил его наравне с нашими. Не припомню, чтобы хоть один человечек удостаивался когда-нибудь подобной чести! Но ты заслужила… Клетчатый Балбес! Сколько фантазии, огня, а главное, ненависти! Ну, я пойду, — заключил Пралине. — Что нужно — зовите, явлюсь с удовольствием даже сто раз за ночь!

«Хорошая была бы ночка!» — подумал Аксель. И спросил:

— А как гасить факелы?

— «Ферфинстерунг»! Да не забудьте пальцами щёлкать.

— Ты-то небось не щёлкаешь… Да, слушай, я вот ещё хочу спросить… или ты устал?

— Спрашивай, — милостиво разрешил Пралине. — Когда я устану, вас давно похоронят.

— Кгм… А почему у старших духов есть голоса? Уж если вы, младшие духи, можете читать мысли, неужели старшие не могут?

— Хороший вопрос, — расцвёл Пралине (если только слово «расцвёл» уместно для крокодильей морды). — Старшие духи, конечно, могут обойтись без голоса, да ещё получше нашего! Голоса нужны им, чтобы обращаться к низшим: нам и человечкам.

— К нам — понятно. Но к вам-то для чего?

— А как иначе они смогут ежеминутно подчеркивать наше ничтожество? Нам ли, как равным, беседовать с ними мысленно?

— Да, но… чьим же голосом вы отвечаете старшему духу? Его собственным?

— Я поистине мастер прозвищ! — вскричал крокодиломакак, отшатываясь от Акселя и глядя на него с ужасом и восторгом. — Только Спросившему Смерть может привидеться такое! За подобную дерзость вырванными кишками не отделаешься! Нет-нет, это я не о тебе, это я о нас… Мы не отвечаем — мы повинуемся. А уж ежели старший дух изволит нас осчастливить и задать вопрос, он протягивает милостивый коготь к Кладбищу Голосов и сам выбирает голос своему рабу! Когда доволен нами — наградит голосом растерзанного животного — жабы, гиены, боровка… Недоволен — отвечаем голосом какого-нибудь человечка.

Аксель и Кри только рты разинули, глядя друг на друга.

— Ну и ну! — сказал, наконец, Аксель, покрутив головой. — Как вы тут все мудры! — тут же добавил он. — Даже я, хоть я ещё не окончил школу, мог бы назвать многих людей, которым бы ваши порядочки очень даже понравились…

— Учись, учись… Если мы тебя сразу не растерзаем и ты станешь хорошим волшебником, то почти приблизишься к младшему духу. А станешь великим чародеем — глядишь, и старшие тебя заприметят. Ещё и сам потерзаешь! Моя бы воля, я бы, когда Не Тот будет растерзан, тут же поставил тебя на его место…

— «Не Тот»? А это ещё кто такой?

— Одно из прозвищ Клетчатого Балбеса, — с удовольствием пояснил дух.

— Сколько же их у него всего?

— Пятьдесят два! Пятнадцать обиходных, одно пренебрежительное, двадцать четыре насмешливых, десять издевательских и два позорных. Доброй ночи, человечки!

И крокодиломакак двинулся к вазе с деревцем, зайдя за которую, вдруг ухнул вниз и, рассыпавшись фейерверком, пропал. Осторожно заглянув за вазу, Аксель обнаружил уже знакомый до тошноты колодец. Брат и сестра молча поглядели друг на друга.

— Ох… — У Акселя вдруг подкосились ноги, и он почти рухнул на лежанку. — Ну и денёк… Не зря мы так старались за завтраком! Мне кажется, с тех пор прошло полжизни…

— Верю, Акси, — твёрдо и спокойно сказала Кри, оставшаяся стоять. — Но ты должен собраться с силами! Этот день ещё далеко не кончен. Для начала скажи мне то, что собирался. Хотя я это уже знаю.

— Знаешь? — с трудом поднял на неё глаза мальчик.

— Да. Ты хотел мне сказать, чтоб я крепилась и держалась, потому что нас подло обманули. Так?

Аксель молча кивнул.

— Ты думаешь, я совсем глупая… Но я же знаю, знаю, знаю, что у тебя нет никакого кролика! Кто это был — там, в телевизоре?

— Кто угодно, только не мама… Колдовство. Но, думаю, он не сам себе отвечал. Он ведь ничего о нашей семье не знает! Да и не сыграть ему одному так здорово. Мне кажется, ему отвечали наши шлемы.

— Шле-мы? Как это?

— Ну, припомни сама… Сперва он вытащил у меня из памяти нужную ему фразу, и она грохотала у нас в ушах. — Оба — и Аксель, и Кри — избегали произносить ненавистное имя. — Вот точно так же, наверное, из нашей памяти вытащили кое-что о маме. Но я могу поспорить, что тут не только колдовство, а и техника. На наше счастье.

— Почему?

— Потому что техника, пусть даже очень сложная, может не всё. Только когда эти шлемы у нас на головах, они могут читать мысли. И только то, о чём мы думаем сию минуту.

— Откуда ты знаешь?

— А иначе эта ведьма на экране ответила бы мне правильно: «Что ты, сыночек, какой ещё кроличек?» — с омерзением передразнил Аксель. — Но стоило нам вдруг снять шлемы — и всё! Она уже не знала, что нам врать. И теперь Клетчатый Балбес думает, что обманул нас. Ну что ж, пусть думает. А зачем ты просила у него чек, Кри? Он ведь наверняка фальшивый…

— Не знаю… — замигала Кри. — Я, наверное, немножко надеялась…

Она отвернулась. Аксель встал и обнял её.

— Не плачь! Ты замечательно держалась сегодня. И не забывай, что ты — Его Луна.

— Ох, ничего мне не надо… — Кри прижалась мокрым от слёз лицом к его плечу. — Мы здесь умрём?

— Если поддадимся! Надо выстоять, Кри. Старый план не сработал — придумаем новый.

— Да с чего ты взял, что он не сработал? — отстранилась Кри. — Ты о чём?

— Как о чём? О Шворке, разве не ясно?

— Это тебе ничего не ясно! — вдруг разъярилась Кри. — Ты даже понятия не имеешь, каково мне было весь вечер! И не только из-за всех этих зеркальных духов и крокодилов… Ведь там, внутри Шворка, — комиссар Хоф!

ГЛАВА Х. БОЛЬШОЙ ВНУТРИСОБАЧИЙ СОВЕТ

У Акселя опять подкосились ноги и перед глазами поплыли какие-то круги. Он осторожно опустился на лежанку, открыл рот, подышал и, уставившись на Кри, сказал:

— Хоф…

— Хоф, — кивнула Кри. И в свою очередь уставилась на Акселя. Тот беспомощно поёрзал, встал, обошёл вокруг Кри и, покосившись на неё через плечо, спросил:

— Хоф?

— Хоф, — заверила та. И принялась ждать. Но Аксель явно не спешил побаловать её словцом. Он опять сел, оглядел Кри, словно пытаясь смутно припомнить, кто же она такая, и наконец задумчиво поинтересовался:

— Хоф?

— Хоф!!! — завопила Кри, выйдя из себя. — Ты что, спятил?! На лбу тебе написать? Планы придумывать умеешь, а когда они удаются, не знаешь, что с ними делать, да? Украл комиссара полиции — расхлёбывай!

— Отлично! — бодро сказал Аксель. Потом ещё раз покрутил головой и жалобно спросил: — А ты уверена?

— Ты не хочешь прилечь? — с беспокойством спросила Кри, забыв про свой гнев. — Давай я тебе сделаю компресс…

— Не надо. Что он делал, когда ты его нашла?

— Прятался в туалете с пистолетом в руке!

— Хм… Он здорово злится?

— Он в восторге! Сам понимаешь, только и мечтал, чтобы ты его выкрал… Но, — поспешно добавила Кри, видя лицо Акселя, — по-моему, он добрый. Злился он пару минут, и то не знаю, на тебя ли, а потом стал просто озабоченный. Ещё бы! Ведь я ему всё рассказала.

— Да тебе и рассказывать тогда было ещё не о чем…

— Он так не думает.

Помолчали.

— Мне казалось, — начала Кри, — ты сразу догадаешься насчёт Хофа, когда я расхваливала Фи… Балбесу мой аппетит. Может, придётся тайно носить комиссару еду! Вот мы сейчас поужинаем…

— Я не хочу есть…

— Нет, хочешь! Ты должен поддерживать свои силы и слушаться меня. Сейчас я приготовлю что-нибудь горячее, а ты пока полежи.

— Я не хочу лежать…

— Мне виднее. И мы наберём еды для Хофа и сходим к нему в подвал — как будто хотим навестить Шворица…

— Он не Швориц, а Шворк.

— Ну да… Как странно, что ты сразу угадал его имя. И слово-то, по-моему, не частое. Правда, Акси?

— Угу… Слушай, а у Хофа «хэнди» с собой?

— Конечно! Ты ведь похитил его при исполнении служебных обязанностей! — с гордостью за брата добавила Кри. — Только этот «хэнди» почему-то не действует…

Аксель досадливо крякнул. Потом вяло умылся в таком же крохотном туалетике, какой был в Шворке, лёг на лежанку, закинул руки за голову и мгновенно уснул. Кри тем временем заказывала и расставляла на столе ужин, не забыв про накрахмаленную скатерть и красивые салфетки. Через пятнадцать минут, когда она закончила и нерешительно посмотрела на брата, тот вздрогнул и рывком сел.

— Ты прямо железная, — сказал он Кри с уважением.

— Нет, я тоже устала, — просто ответила она. — Но мама говорит, что мы, женщины, выносливее мужчин. Приятного аппетита, Акси!

Увы, Аксель только поковырял запоздалый обед, поданный вместо ужина, — колбасу с клёцками. Кри, напротив, ела с аппетитом и приготовила пакет с едой для Хофа.

— Я ему показала, как пользоваться линией доставки, но мы решили, что пока из осторожности этого делать не надо, — пояснила она. — Ну, идём?

Аксель вызвал Пралине, но тот, хотя и был по-прежнему благосклонен, заверил, что на сей раз он им не нужен.

— До холла вы не заблудитесь: идите под уклон, тут нет развилок. В Свёрнутом Мире любой коридор — спираль. А в холле зажжёте факелы, щёлкнете пальцами и скажете: «Херунтерфаллен!» Тогда откроется лестница в подвал. Чтобы выйти из подвала, скажете: «Цершеллен!»

— А ещё… — робко начала Кри.

— Да?

— Надо же ещё… свёртывать за собой подвал. Нас не заругают, если мы этого не сумеем?

— За что?

— За трату энергии.

— Кто? — с презрением спросил крокодиломакак. — Этот нищий? Тот, чьё двадцать третье прозвище — Властитель Помёта? Пускай владеет тем, что порождают его уродцы, а не экономит нам жалкие крохи! Так что успокойся, Дочь Тревоги (при этих словах лопнула ещё одна молния, явно обогатив Подземный Мир новым прозвищем). Гуляй себе привольно по подвалу…

И ухнул в колодец.

Брат и сестра выскользнули из комнаты и двинулись под уклон. Аксель умел теперь зажигать факелы и, конечно, делал это, чтоб Кри не боялась. Да и сам он чувствовал себя уютнее, трогая иногда клинок за поясом. Но они достигли холла без всяких опасностей, и Аксель, щёлкнув пальцами, громко произнёс: «Херунтерфаллен!» При звуках его голоса в воздухе мелькнуло что-то серебристое, возникла дверь в приёмную, и оттуда выглянула Элоиза. Её горящие глаза-угольки и разинутая пасть заставили Акселя снова взяться за пояс, но птерокурица спряталась ещё стремительнее, чем выглянула. Тем временем большая плита в полу встала вертикально, и появились ступени, ведущие в темноту.

Спустившись по ним при вновь наколдованных факелах, Аксель и Кри увидели огромный, сырой, но довольно чистый подвал. В полу его зияло очень широкое жерло колодца. Двинувшись в дальний угол, к сеновалу, дети случайно глянули влево. И, остановившись, недоумённо заморгали — пытались сообразить, что же они такое видят. Они стояли перед двумя большими стойлами, смахивающими на лошадиные. Пол был устлан несвежей соломой. В центре каждого стойла возвышался огромный бак с надписью: «Помёт». И каждый бак был украшен цветным рисунком: горка чего-то рыхлого, а на ней — силуэт птерокурицы с совковой лопатой, которую труженица энергично вонзает в эту горку. На баке Амалии (к счастью, закрытом крышкой) сидела на складном стульчике сама владелица. Перед ней стоял этюдник и лежали акварельные краски и кисти. Амалия писала этюд, вдохновенно кладя мазок за мазком и поглядывая на свисавшую с потолка натуру. Художнице было очень удобно: благодаря баку и стульчику натура свисала прямо перед её носом. Беттина фон Краймбах-Каульбах вцепилась лапой в ржавый потолочный крюк над своим стойлом и болталась вниз головой на манер летучей мыши. Но она не просто позировала: одна из её лап была свободна, и этой лапой Беттина в свою очередь рисовала что-то карандашом в блокноте, который лежал на крышке её собственного бака. Сначала Аксель и Кри подумали, что натурой Беттине служит Амалия. Однако, приглядевшись, увидели, что та смотрит на истинную владелицу крюка — огромную летучую мышь. Мышь топталась по клавиатуре пишущей машинки, наполовину скрытой за баком Амалии, благодаря чему машинка быстро стучала. В неё был вложен лист бумаги. Подойдя поближе, Аксель и Кри сумели прочитать:

«ПРРРВАЯ В МРРРЕ АКАКАДЕМИЯ ИЗЯЩЩЩНЫХ ИСКУСССТВ ДЛЯ НЕМЛЕКОПИТАЮЩИХХХ ИММЕНИ ПРОФЕСССОРРА ФФФХХХ…»

Мышь, видимо, трудилась над этими строчками уже не первый час и изрядно устала. Перед машинкой были разбросаны кипы испорченной бумаги и драные копировальные листы. Наконец, когда машинка издала особенно суматошную трель, Амалия лениво глянула вниз и, свесив лапу с бака, дала мыши шлепка. Та, кувыркнувшись в воздухе, перелетела в стойло Беттины, ударилась головой о её бак и с минуту лежала без чувств. (Кри, любившая животных, негодующе охнула.) Очнувшись, бедняга устало заковыляла к машинке и вставила в неё новые листы и копирки. Затем мышь с такой дикой яростью разодрала старые, что казалось: мысленно она дерёт вовсе не их… И принялась прыгать опять.

— Вот тебе и ещё одно прозвище, — шепнул Аксель сестре. — «Профессор Фффххх»… Пошли отсюда, а то ещё привяжутся.

Они осторожно приблизились к сеновалу. Там, огромной тёмной глыбой, положив мохнатую голову на лапы, дремал Шворк. При виде детей он слабо шевельнулся, вяло махнул хвостом — но и только.

— Не болен ли он? — забеспокоилась Кри. — Вставай, пёсик, к тебе гости!

— Грустит из-за неволи, — вздохнул Аксель. — Проглоти-ка нас, дружище…

Пёс тяжело вздохнул и нехотя поднялся — весь в соломе и комках свалявшейся шерсти. Но молния, поглотившая Кри, была ничуть не слабее, чем прежде. Ещё пара секунд — и Аксель последовал за ней в «салон желудка». После освещённого факелами подвала им показалось, что в недрах Шворка царит полная тьма. Когда глаза детей привыкли к полумраку, они различили уже знакомую обстановку. «Салон» был пуст. Кри, плюхнув пакет с едой на одно из кресел, подбежала к двери туалета и легонько постучала. Дверь приоткрылась, замерла на несколько секунд, и из-за неё выскользнула тёмная фигура, держащая руку в кармане. Фигура спокойно обогнула сначала Кри, потом Акселя, подошла к креслу рядом с иллюминатором и села.

— Придвигайтесь поближе, — тихо сказал знакомый мальчику голос. — Не будем терять времени.

— Я принесла вам еду, — робко прошептала Кри. — И чаю… Но можно заказать кофе и всё, что хотите, раз уж мы здесь!

— Не уверен, что твои предосторожности помогут, девочка, — ответил Хоф, чьё лицо с трудом можно было различить в темноте, — но подкрепиться не мешает. Здравствуй, Аксель!

— Здравствуйте… — ещё более робко, чем Кри, сказал Аксель. — Вы очень сердитесь?

— Очень, — спокойно ответил Хоф. — Ну, заказывай чёрный кофе, Кри, и начнём.

— Простите меня, — глухо пробормотал Аксель, — я совсем не знал, как быть…

— Но я сержусь вовсе не на тебя, — вздохнул комиссар, откидываясь в кресле, — а на тех, кто заварил всю эту кашу. Ты как раз молодец, и я приношу извинения за моё недоверие к тебе и за советы не вмешиваться в следствие…

У Акселя гора с плеч свалилась! И преждевременно…

— Добавлю, однако, — продолжал Хоф таким тоном, словно они беседовали у него в кабинете, — что приношу извинения лишь от себя лично, но ни в коем случае не от мюнхенской полиции. Официально ты подверг опасности ещё двух человек, кроме потерпевшей. В том числе представителя закона, которого ты похитил при исполнении им служебных обязанностей, за что заслуживаешь самого сурового осуждения! Вот что ты должен помнить, если мы выберемся отсюда, а всё остальное имеет значение только для нас двоих. Ты понял?

Аксель понуро кивнул.

— Я бы ещё и не то тебе сказал… спасибо, Кри, без сахара… но уж больно случай уникальный! Вероятно, даже единственный в своём роде случай, когда опыт полиции бессилен, а одиннадцатилетний мальчуган и впрямь сумел сделать невозможное. Невозможное, над которым смеялся мой помощник Вальтер…

— Это красноглазый? — вмешалась Кри. — То есть… простите… это у которого красные очки?

— Да, это красноглазый, и вдобавок тупоумный, — усмехнулся Хоф. — Я-то сразу почуял, что мы ещё услышим о твоём братце… — Но сказано это было так, что Аксель опять воспрял духом.

— Ещё бы! — гордо заявила Кри. — Аксель ведь у нас — Спросивший Смерть! Так решил Пралине, а он зря не скажет!

Хоф резко дёрнулся в кресле.

— Та-ак… Что ты ещё успел натворить, друг? — Аксель снова понурился и уже не знал, облегчение он чувствует или стыд. Пожалуй, лучше вообще об этом не думать, а то свихнёшься! Видимо, комиссар пришёл к тому же выводу, поскольку добавил: — Ладно, давайте по порядку! Большой Внутрисобачий Совет объявляю открытым!

Кри и Аксель прыснули, и комиссар продолжал:

— Когда вы в следующий раз пожелаете меня похитить, прошу по возможности всё-таки согласовывать это со мной. Я выслеживал довольно гадкого типа… что это? Спасибо… и имел серьёзные шансы на успех, но тут мне на голову свалилась ваша зверюга! Я, кстати, сэкономил ей массу полётного времени, потому что как раз выехал из Мюнхена в вашу сторону — в Мурнау. Там, на берегу Штаффельзее, этот ваш Шворк меня и накрыл. И никто из опергруппы его не увидел, хотя люди стояли в двух метрах от меня. Чудовищно! — И он с аппетитом начал жевать клёцку. Аксель восхищённо следил за этим жеванием, поражаясь подобным нервам. Но вдруг его мозг кольнула какая-то странная мысль.

— А как же я… — вымолвил он, — как же я-то его увидел, когда он утащил Кри?

— Интересный вопрос, — признал Хоф. — И не единственный! Твоя сестра сообщила мне, что ты сразу угадал имя собаки. Ты уверен, что вы с этим пуделем — не старые знакомые?

— Что вы! — замахал руками мальчик. — Да разве я забыл бы?

— И всё-таки расскажи мне по порядку сам, что произошло с момента твоей второй встречи со Шворком. Не упускай ни одной, даже самой мелкой, странности наряду с самыми потрясающими событиями. О’кей?

Аксель добросовестно выполнил его просьбу, тем более, что Кри, уже обо всём знавшая, проявляла не меньший интерес, чем комиссар. Из-за неё мальчик не упомянул про эпизод с чудовищем в телевизоре, решив рассказать об этом как-нибудь наедине. Хоф, слушая, плотно поужинал и, не замечая этого, съел две добавки, которые по своей инициативе заказала Кри. Время от времени он перебивал и задавал уточняющие вопросы. Он потребовал показать ему чек на триста тысяч и, рассмотрев его, молча сунул в карман. К удивлению детей, его особенно интересовали взаимоотношения Фибаха с Пралине. И ещё — навязчивые сны о дедушке Гуго и его тетрадь. Аксель всё же рассказал ему про рисунок, только придумал, что вместо морды был нарисован Шворк.

— Да-а-а… — протянул Хоф, когда час спустя Аксель наконец умолк. — Это дело действительно не для слабонервных… Но хуже всего то, что мы можем рассчитывать только на себя. Особенно я!

— Что вы хотите этим сказать? — тревожно спросил Аксель.

— Объясню позже. У вас в комнате. Большой Внутрисобачий Совет срочно переносится туда и в связи с этим будет переименован… ну, например, в Совет Непонятной Вазы! А потом я со всеми удобствами поживу у вас в туалете, молодые люди. Хватит с меня барских привычек… Что-то не так?

— Всё так, — промямлил Аксель. — Мы вам очень рады, и втроём нам всем будет уютней, но… может, вам безопаснее остаться здесь? (Кри, пользуясь темнотой, больно ущипнула его, и он дёрнулся).

— Не думаю, — к великому облегчению девочки, покачал головой комиссар. — Главной целью профессора Фибаха — если только он вправду профессор и действительно Фибах — в ближайшие дни станет Шворк. Он вывернет пса наизнанку, пытаясь понять причины его непослушания, которые лично мне, кажется, уже ясны… Влезет ему в память. Возможно, прокрутит какие-то видеозаписи, где засняты все ваши приключения и наш теперешний разговор впридачу. И, уж конечно, обследует внутренние камеры пса, в том числе мой скромный приют. Не то чтобы мне не о чем было побеседовать с герром профессором… и даже, может быть, с его крокодилообразным другом. Но не сейчас! Не завтра. А хотя бы через пару деньков. И на это время я попытаюсь остаться незамеченным. В вашей комнате у меня ещё есть слабенький шанс. Здесь — никакого.

— Почему? — спросила Кри, вытянув шею от любопытства. — Почему через пару деньков? Вы ждёте полицию, да?

— Увы, нет, девочка… Мой «хэнди» молчит, и, боюсь, я знаю причину. Как и вы. Я объясню вам мои планы в вашем новом жилище.

— Так, может, и начинать Большой Внутрисобачий Совет здесь не стоило? — не унималась Кри. Аксель в свою очередь ущипнул её — не больно, но основательно.

— Кого ты учишь! — прошипел он.

— Пусть спрашивает, — успокоил его Хоф. — Это полезно… Ты абсолютно права, Кри, но, видишь ли, я не уверен, что благополучно доберусь до вашей квартиры. Да и там — мало ли сюрпризов? А так я хоть буду знать, что произошло к моменту моей альпийской командировки…

— Ну, тогда в путь! — вздохнул Аксель, уныло вспоминая сумрачную каменную спираль, где на каждом шагу кишат несвежие привидения и заботливые чудовища. Заметит кто-то Хофа — и что тогда? А хоть бы и проскочил — ну разве он сможет спать в крохотном туалетике? Пожалуй, придётся делать пи-пи в колодец, на голову Пралине, или заказывать ночные горшки…

— Погоди, — остановил его Хоф. — Вам, кажется, показывали, как стать невидимками?

— Нам не показывали! — встрепенулся Аксель. — Но я запомнил! Сейчас попробую… — Он щёлкнул пальцами и произнёс: — Оне Ауген!

И исчез.

— Здорово! — с восхищением и некоторой тревогой прошептала Кри. — Ой! — Что-то щёлкнуло её по носу.

— Это я, — хихикнула пустота. — Что, страшно?

— Ну погоди у меня! — рявкнула Кри, прищёлкнула и с возгласом «Оне Ауген!» растворилась в воздухе. До Хофа тут же донёсся топот ног, пыхтенье и шум короткой, но энергичной схватки.

— Так-так! — усмехнулся он. — Стало быть, невидимки видят друг друга… Впрочем, проверю сам. — И, применив заклинание, тут же увидел, что его тело превратилось в статую из богемского стекла. А на ковровой дорожке перед собой — очень красивого хрустального Акселя, лежащего навзничь. На нём сидела такая же хрустальная Кри, словно произведение великого мастера-стеклодува, и ожесточённо щипала брата.

— Я немного мутнее вас, — хмыкнул Хоф. — Обидно… Но позвольте, уважаемые волшебники, вы, кажется, говорили, что, когда вас заклинал наш общий друг питекантроп, вы не могли видеть друг друга?

— В-верно, — пробормотал Аксель, садясь. — Может, из-за темноты?

— А может, ты чего-то не умеешь? — досадливо сказала Кри.

— Но лучше так, чем никак! — подвёл итог комиссар. — Авось для всяких там птерокур сойдёт… Я больше всего опасаюсь их, ведь они, как я понял, птицы-шпионы?

— Да, — закивал Аксель. — Особенно там есть такая Элоиза… это кошмар! Вы только не сойдите с ума с непривычки, — подбодрил он Хофа. — Мы вот с Кри уже начинаем привыкать…

— Ой, смотрите! — ахнула девочка, словно опровергая его слова. — Чудеса-то какие! Я взяла чашку из-под кофе, немножко подержала её в руке, и она тоже стала невидимой! Без всяких заклятий…

— Ничего странного, — сказал комиссар. — Просто, как пишут в рекламе, «качество заклинания гарантировано!» Ведь иначе всё, что я только что с удовольствием скушал, но ещё не переварил, тоже сейчас виднелось бы в воздухе на месте моего желудка…

— Так идём?

— Идём. И сразу же проверим, замечает ли нас в таком виде Шворк! Вообще, пока не выберемся из подвала, — ни слова, у этих животных, вероятно, фантастический слух. Шагайте как можно тише…

«Вот голова! Я это знал, но подумал об этом ОН!» — восхитился Аксель. Тем временем Кри окликнула пса и велела ему выплюнуть всех присутствующих. Тот сделал своё дело без задержки, но, когда трое невидимок очутились у него перед носом, недоумённо заворочался. Он чуял их, втягивая воздух огромным влажным носом прямо перед лицами детей и Хофа, и явно не видел! Комиссар наклонился, вырвал у него из лапы клочок шерсти и спрятал в прозрачный пакетик, вынув его из прозрачного кармана. Пёс вяло отмахнулся от невидимой мухи и продолжал глядеть сквозь него. Тогда Хоф молча поманил Акселя и Кри за собой, и они двинулись к выходу из подвала.

Перед стойлами Амалии и Беттины комиссар задержался и довольно долго разглядывал Академию изящных искусств. Мышь всё так же тарахтела на машинке, а Амалия самозабвенно писала этюд. Но теперь он явно изображал Беттину в труде. Та не теряла времени зря: перед ней в большой лохани высилась гора зелёного и резко пахнущего вещества, которое невозможно было с чем-либо спутать. Орудуя совковой лопатой, Беттина метала увесистые лепёшки в приоткрытый бак.

Убедившись, что горящие глазки птиц не замечают ни его, ни детей, Хоф уступил роль проводника Акселю. Молча дошли они до лестницы, и мальчик, не решаясь погасить факелы, чтоб не привлечь внимания птиц, шепнул: «Цершеллен!» Как ни тихо открылась плита в потолке, обе зловещих твари встрепенулись и уставились прямо на невидимок. Но затем они, видно, решили, что к ним крадётся начальство с проверкой. Амалия ещё быстрей заработала кистью, а Беттина фон Краймбах-Каульбах с такой энергией принялась швырять помёт, что обычная точность изменила ей. Увесистый зелёный блин, перелетев через цель, врезался в голову Амалии, заляпав и этюд, и художницу. Через секунду обе птерокурицы слились в воющий клубок клювов и лап. Мышь, спасая свою жизнь, ринулась на крюк, причём успела выхватить из машинки последний лист. Но сама машинка была растоптана в пыль. С удовольствием убедившись в этом, мышь насадила лист на крюк, повисла сама, спрятала голову в крылья и уснула. А давящиеся от смеха Аксель и Кри вывели комиссара в холл, и плита закрылась за ними.

Наверное, дети расхохотались бы теперь во весь голос, но Хоф, наслышанный об Элоизе, предостерегающе помотал головой, указав на дверь приёмной. Затем он заглянул в бездонный колодец и, подойдя к парадному выходу из замка, осторожно коснулся массивной дверной ручки. (Она была сделана в форме известного уже чудовища — старшего духа, как сообразил теперь Аксель.) Бесполезно! Комиссар потянул сильнее, изо всех сил — то же самое. Хоф вернулся к детям, и невидимки устремились в тёмный коридор. Пройдя пару поворотов, комиссар вполголоса скомандовал:

— Стоп!

Аксель и Кри непонимающе уставились на него.

— Большой Внесобачий Совет продолжается, — пояснил Хоф.

— Как? Здесь? Почему? — хором спросили дети.

— Потому что в вашей комнате могут подслушать!

— Но вы же сами хотели… — начал Аксель.

— Я это сказал на случай, если всё, что говорится внутри Шворка, записывается на плёнку. Ни о чём важном ни в одной комнате этого логова говорить нельзя!

— Но Пралине… — начала Кри.

— А почему я должен ему верить?

Дети молча переглянулись. Было ясно, что комиссар прав.

— Тем более что мечтает это милое существо лишь об одном, — быстро и тихо продолжал Хоф. — И это очень важно! Это пригодится, когда я буду допрашивать Фибаха… Не перебивайте, дорога каждая секунда! Да, допрашивать, и как можно скорее, пока не прибыл главарь. К этому моменту профессор должен расколоться…

— Расколоться? — непонимающе повторил Аксель.

— Признаться! — шепнула ему Кри. — Какой ты глупый, Акси!

— Нет, он умница, — возразил комиссар. — Ты вот догадалась запоминать заклятья? А твой брат запомнил… и, надеюсь, это поможет мне незримо присутствовать на обеде в Гобеленовой комнате. Я бы с удовольствием нанёс визит герру профессору прямо сейчас. Но вы говорите, он болтун…

— Ещё какой! — с жаром воскликнул Аксель.

— Фантастический! — поддержала Кри.

— Вот поэтому я пойду на риск и буду ждать чуть ли не сутки, чтобы послушать его в свободной, так сказать, творческой обстановке. Он обязательно наговорит лишнего, особенно если вы начнёте им восхищаться…

— Можете не сомневаться! — радостно заверил Аксель.

— Уж мы начнём! — поддержала Кри.

— А в нужную минуту мы его припугнём его же речами, — кивнул Хоф. — Вряд ли у главаря нрав мягче, чем у Пралине, а? И уж он не погладит профессора по головке за длинный язык! Тот и так, судя по всему, наделал дел. Сначала Шворк, потом вы…

— Но, может, если он нас поизучает, ему простят Шворка? — предположила Кри.

— Сомневаюсь я, что у него что-то выйдет с вами. А главное, вы притащили сюда одного полицейского… Надеюсь, это станет последней каплей, и наш Фибах начнёт заботиться не о планах шайки, а о своей собственной шкуре. Планы же у них явно нешуточные!

— Почему вы так думаете, господин комиссар? — тревожно спросил Аксель.

— Можешь говорить мне «ты» и звать меня «Отто», — улыбнулся тот. — Не стесняйся, ты это заслужил. Почему я так думаю? Ну а зачем иначе им этот печально известный и отовсюду изгнанный доктор биологии? И, кстати, за что он был отовсюду изгнан? Постарайтесь это выведать… По-видимому, люди здесь не частые гости и сильно раздражают всех этих духов. О, это будет большое дело! Очень большое. Может быть, даже самое большое в моей жизни… если я сумею его завершить.

— Ну конечно, сумеете… сумеешь… Отто! — убеждённо воскликнул Аксель.

— Не будь так уверен, мальчуган, — мрачно покачал головой Хоф. — Во-первых, раньше в моём распоряжении был огромный полицейский аппарат… что это?

Из тьмы со стороны холла донёсся скрежет, от которого у Акселя знакомо и готовно заныли зубы. Не дожидаясь, пока послышатся лязг доспехов и вопли тревоги, он толкнул остальных участников Большого Внесобачьего Совета к стене и торопливо напомнил комиссару один из эпизодов своего невероятного, пёстрого рассказа.

— Ночной Дозор? — поднял брови Хоф. — Что-то знакомое… Где же я о нём слышал? Любопытно будет взглянуть! Но раз они всё равно нас не заметят, продолжим покамест. Итак, прежде у меня было много помощников, а за спиной моей — федеральные законы. Но для волшебного мира законов не написано, духа, как вы понимаете, не арестуешь и на скамью подсудимых не посадишь. Зато сам он может нам сделать много чего! И это, увы, ещё не главная проблема…

— А что же может быть хуже? — недоумённо пожал плечами Аксель. — Когда мы выберемся отсюда, ты расскажешь всё начальству, оно расскажет судьям, и те напишут нужные законы, ведь правда? А там, глядишь, найдётся и какой-нибудь способ справиться с духами! Вот мы с Кри ещё не совсем взрослые, допустим, но уже за один вечер выучились немножко колдовать… Верно, Кри? (Та яростно закивала).

— Ох, дорогие вы мои школьники, — тяжело вздохнул Хоф, качая головой, — как же вам хочется стать взрослыми… Мало вы ещё знаете о взрослой жизни. Ну, во-первых, с чего вы взяли… Молчите!

Из-за поворота вынырнула уже знакомая детям фантастическая процессия с копьями, аркебузами и факелами. Она грохотала мимо, горланя: «Заходи! Окружай! Оцепляй!» И оба кавалера — чёрный и белый — вновь бормотали о том, что надо бы поговорить, да не о чем, и что трёхсотлетний сон — это не шутка. И носильщики опять, надрываясь, волокли помост.

— Определённо я их всех где-то видел… — пробормотал Хоф, когда безумная команда скрылась за поворотом. — Что ж, может, и вспомню… Если наш коридор и впрямь замкнутая спираль, они ещё не раз пройдут мимо нас, стоит нам заболтаться. Но вас могут хватиться в любой момент! Итак, ваша задача: выведать у Фибаха побольше, а затем сразу же заманить его под любым предлогом в вашу комнату. И там уже в дело вступлю я! Вопросы?

— Вы хотели объяснить нам про самую главную проблему… — напомнил Аксель.

— Сначала узнаем всё, что можно! — решительно сказал Хоф. — Да и времени сейчас нет. Теперь вот что: со мной больше не разговаривать, и из невидимок не расколдовывать! Даже когда я буду допрашивать Фибаха. И особенно тогда! Если у вас возникнут проблемы, я сам вмешаюсь. Поняли?

— Да… но… — запинаясь, начал Аксель.

— Помолчи! Кри, ты согласна ночевать в отдельной комнате, если я там буду тоже?

— Х-хорошо, — прошептала Кри. — А… а нельзя нам всем троим спать в одной комнате?

— Лучше не надо! Когда увидят, что каждый из вас остался один, то, может, не будут так внимательно следить за вами. Да и вы не ляпнете лишнего друг другу… Закажешь мне ширму, матрац и бельё, словно бы для Акселя. Он немного полежит на всём этом, пожалуется, что жёстко спать, встанет и уйдёт к себе. Не сидеть же мне и впрямь у тебя в туалете… Так. Судя по моим часам — два ночи.

— Уже два! — ахнул Аксель. — Мы утром не встанем…

— Встанете как миленькие, — успокоил его комиссар. — У вас нервы на взводе… Что тебе, Кри?

— А можно, я… можно, я тоже буду звать вас «ты» и «Отто»?

— Ну конечно! А теперь — последняя просьба. Лично к тебе! Перед сном закажешь сытный ужин, словно у тебя аппетит разыгрался. Что-то для виду съешь, а остальное оставишь мне на завтрак. Я его незаметно съем к утру… по кусочку.

— Как вы… как ты только успеваешь продумать каждую мелочь! — в который раз подивился Аксель. — И ещё будь это преступники… а то — духи. Словно ты всю жизнь ловил не людей, а их!

— Вообще-то это секрет, но тебе я скажу, — улыбнулся Хоф. — Я просто мысленно заменил одних другими, чтоб не скучать. Кстати, о духах: Пралине больше не вызывать!

— Почему? — жадно спросил Аксель. Он уже почти решил, что станет не математиком, а полицейским, и будет работать у Хофа. И старался уже сейчас учиться ремеслу!

— Да потому, что кто не прислуга, тот хозяин! И мало ли что прикажет… А главное — он может меня разглядеть и невидимого. Фибах вряд ли это сумеет, но такая тварь куда опаснее…

«Гений, — заключил Аксель. — Ну почему я сам до этого не додумался? А?»

— Всё! Расколдовывайтесь! — нетерпеливо скомандовал Хоф. — Дозор прошёл, и не надо показывать тем, кто, может быть, караулит вас у ваших дверей, что вы умеете исчезать. Я иду следом!

— Райбе Ауген! — произнёс Аксель, щёлкнув пальцами. И возник из тьмы. Но Кри не появилась рядом, как это было, когда колдовал Пралине. Девочке пришлось повторить заклинание самой, чтобы обрести плоть и кровь. Дети решили, что ещё подучатся у крокодиломакака, если уж придётся с ним столкнуться, и двинулись вперёд, часто оглядываясь. Но видели только тьму. И всё же становилось как-то легче при мысли, что она скрывает друга!

Вдруг до их ушей донёсся невероятный гвалт. Вопили мужские голоса, копья уже не скребли, а лязгали, слышалось пыхтенье и — почему-то — детский плач. Но всё перекрывал громовой бас чёрного предводителя (наверное, это и был капитан Баннинг Кок?): «Вот оно! Лови… Не стр-р-релять! Перестр-р-реляем др-р-руг др-р-руга! Пикой колите! Пикой!» Акселю и Кри пришлось опять стать невидимками, да вдобавок припустить рысью, чтобы нагнать Ночной Дозор и понять причину переполоха.

Увы, последнее было не так легко! Вместо марширующей колонны перед детьми в призрачном свете факелов металась обезумевшая толпа. Люди сталкивались лбами, гремя стальными шлемами, роняли свои громадные копья (причём каждый раз стены сотрясал вой пришибленных соседей), что-то ловили растопыренными пальцами в воздухе… А посреди всеобщей свалки громоздился брошенный помост, и на нём, сурово и неподвижно глядя поверх голов, высился знаменосец. Рядом с ним стояла девочка в белом, с распущенными волосами, и вовсю рыдала. Из носа у неё текло, глаза закатились, но маленькая ручонка по-прежнему крепко сжимала пакетик жевательной резинки.

— Кошмар! — ахнул Аксель. — Кри, кого они ловят?

— Левее знамени… В воздухе, — шепнул ему в ухо голос комиссара. Мутно-белёсый Хоф снова был рядом! Аксель напряг глаза и увидел в воздухе какие-то тёмные кривые капли, которые слегка светились в темноте. Их было три — веером, и рядом — ещё три, и они то подпрыгивали под низкими каменными сводами, то ныряли вниз, постепенно выбираясь из толпы. Мальчику почудилось, что где-то он эти капли уже видел, только где? Вот белый кавалер попытался ткнуть их пикой, но тут же получил от кого-то невидимого жестокий удар в лицо и, уронив оружие и шляпу с перьями, покатился по полу…

— Вперёд! На прорыв! — скомандовал Хоф. — Вдоль стены!

Крадучись вдоль стены, перебегая и приседая, они миновали поле битвы, хотя Акселю очень хотелось задержаться и потрогать хоть одну аркебузу. Но надо было держать за руку Кри и заслонять её от дерущихся! Хоф же старался не терять из виду странные капли, которые, очутившись в безопасности, приземлились и, будто две жабы, запрыгали вверх по коридору.

— Упустим! — прошептал он мальчику. — Чёртова темень!

Тот быстро пробормотал: «Хёллехелле!» — и на стенах вспыхнули факелы. Стало светло как днём, и оказалось, что все уже стоят перед комнатой Акселя. Чуть дальше виднелась такая же, монастырского вида, дверь — видимо, спальня Кри. Чёрные капли явно встревожились из-за неожиданного освещения. Они как-то судорожно и гадко скрючились, словно два трёхлапых паука, а затем из воздуха возникла Элоиза. Капли оказались когтями на её лапах. Птерокурица разинула пасть, зыркнула глазками во все стороны, пытаясь понять, кто зажёг свет, и исчезла. Но когти остались и замерли, выжидая.

— Вот и «хвост» за вами, — с удовольствием прошелестел Хоф. — Я останусь тут, а вы вернитесь за поворот, там расколдуетесь и приходите в комнату Акселя. Придётся вам немножко поболтать на сон грядущий, да так, чтоб эта дама осталась довольна… Потом попрощайтесь, и Кри уйдёт к себе. А дальше — всё по инструкции. Спокойной ночи!

— Да уж… — вздохнул Аксель. — Идём, Кри. Последнее усилие!

И они сделали всё как велено. Появились из-за поворота, оживлённо обсуждая, чего это взбесился Ночной Дозор, а затем вошли в комнату Акселя. Зажгли огни и принялись молча искать глазами Элоизу. Нашла её Кри, легонько поведя кончиком носа в нужную сторону. Аксель вынужден был сознаться себе, что никогда ничего не заметил бы, если бы не знал, что искать. У карликового деревца в большой вазе появилось шесть тёмных кривых корней, которые временами хищно подрагивали. И, глядя на них, Аксель вдруг ощутил приступ холодной ярости.

— Ох-х… — делано зевнул он, плюхаясь на лежанку. — Я уже ничего не соображаю… А ты, Кри?

— Я тоже, — без всякого притворства ответила та, откинувшись на спинку стула. — Но знаешь, трёхразовое питание прежде всего! Я всё-таки поужинаю у себя в спальне. Тем более что здесь так вкусно кормят!

— Да, наш профессор молодец! — с ненавистью выдавил из себя Аксель. — Уж я для него постара-а-юсь…

— Ну нет! Это я постараюсь! — твёрдо сказала Кри, раздув ноздри. — Я ему за одну только маму обязана по гроб жизни. За нашу мамочку… — добавила она со слезами в голосе.

— И мы сделаем всё, чтоб наш Шворк опять полюбил герра Фибаха. На все триста тысяч, — сонно и хрипло добавил Аксель. — Но этих его ощипанных пеликанов, которые будто из кастрюли с помоями сбежали, я не выношу!

— Академия Изящного Помёта! — подхватила Кри. — Спорим, Элоиза у них тупее всех?

— А может, он их потом на мясо пустит, этих птеродур? — предположил Аксель, с наслаждением наблюдая, как закорчились от злости лжекорни. — Представляешь — котлеты из Элоизы под майонезом!

— Ты хочешь, чтобы меня стошнило тебе на пол? Сам будешь подтирать! — предупредила его сестра. — Да я бы от одного их вида месяц хворала и умерла у тебя на руках…

— Ну-ну… — осадил её Аксель. — Полегче! Великий Фибах не виноват, что эти кретинки только гадить умеют… И зарисовывать нагаженное!

И т. д. Они проговорили так минут пять, со смаком обсуждая разные уродства и тупость птерокур и мстительно косясь на вазу. Чёрные корни скребли землю всё яростнее… Вдруг из земли под ними брызнул фонтан голубых искр, раздался треск и запахло палёными перьями. Факелы мигнули и на секунду погасли. До детей донёсся сдавленный вой. И когда вспыхнул свет, они успели заметить, как когти-корни спрыгнули на пол, кинулись к двери и исчезли.

— Ну, теперь можно и поспать, — сам себе не веря, пробормотал Аксель и закрыл глаза. — Разбуди меня, как поужинаешь, Кри, я ненадолго переберусь к тебе, чтобы ты спокойнее уснула… И, — со значением добавил он, — приятного аппетита!

ГЛАВА ХI. ОБЕД В ГОБЕЛЕНОВОЙ КОМНАТЕ

Фибах сдержал слово: он не разбудил детей, хотя те проспали до двенадцати дня.

Аксель открыл глаза с ощущением, что в комнате, кроме него, кто-то есть. Он резко сел на постели и огляделся.

Сперва ему показалось, что он ошибся. Спальня была погружена в сонную тишину и полумрак. Но затем в единственном широком луче, падающем из узкого оконца на дверь, чуть выше и левее её, что-то блеснуло. На секунду Аксель разглядел нечто вроде гигантской стрекозы с трепещущими крылышками. Однако стоило таинственному насекомому вынырнуть из луча, где оно плавало в мириадах золотистых пылинок, как оно стало неразличимым. Спрыгнув на пол, мальчик подкрался поближе.

Перед ним, на уровне его восхищённых глаз, плясал в воздухе крошечный полупрозрачный человечек в трико и остроконечном колпаке. Его поддерживали два огромных крыла длиннее его туловища, по форме — как у ласточки, а вовсе не стрекозы. В руках человечек вертикально держал серебряную спираль — тоже больше собственного тела. Сверху и снизу она сливалась с воздухом, который со свистом поступал в нижний её конец и выдувался из верхнего. Всё воздушное пространство вокруг человечка дрожало и колебалось, словно над невидимым костром. Заметив, что за ним наблюдают, человечек улыбнулся и, держа спираль одной рукой, другой сорвал с лысой головы колпак в знак приветствия. Затем, нахлобучив его снова, он с лукавым видом поднёс нижний конец спирали к глазам Акселя. Перед мальчиком всё поплыло, он почувствовал, что его, как пушинку, втягивает и вращает подкравшийся ураган… И вдруг это ощущение резко оборвалось. Он по-прежнему стоял у двери в своей комнате, и золотистый луч света бил ему в прищуренные глаза. Но крылатого человечка больше не было.

— Дух-Выпрямитель, — произнёс Аксель с опаской и уважением. Вернулся к кровати и сел на одеяло. Потом вздохнул и откинулся на подушку со странным смешанным чувством. С одной стороны, он встал сегодня бодрым и отдохнувшим, голова была ясной, мысли — лёгкими. С другой — он явно что-то пережил во сне, и сон этот напоминал лихорадку, сменявшуюся периодами каменного забытья… Странно: в нём словно дрались две силы — тёмная и светлая, и светлая победила только к утру. Вдобавок (Аксель только не понимал, почему) его мучили смутные угрызения совести.

— Мне что-то снилось, — сказал себе мальчик, садясь в постели. — Надо только вспомнить, что… И всё станет ясно!

Но ясно не становилось, наоборот, тревога мучила его всё сильнее. «Я забыл что-то важное из своих снов! Может быть, даже главное во всех наших с Кри затянувшихся приключениях… Что ж, надо начинать день, и, когда упадёт вечерняя тень, тогда-то, может, и вспомню я, в чём же была тревога моя».

— Посмотрим, что делается у Кри, — сказал себе Аксель. И, подумав, непонятно зачем прибавил: — Которая там, за стеной. Внутри.

Он повёл сонным взглядом по своей мрачной каменной клетушке, и вдруг ему показалось, что она стала светлее и шире. Чуть ли не вдвое! А что это у дальней стены за лежанка и ширма? И что за фигурка быстро и энергично убирает бельё с лежанки? Да ведь это же Кри!

— Кри, что случилось? — слабо позвал Аксель, не зная, проснулся он или всё ещё дремлет. — Рухнула стена, что ли? А где же обломки?

Но Кри явно не слышала его и продолжала бодро шнырять по комнате, наводя порядок. Время от времени она с тревогой и любопытством поглядывала на ширму, за которой находился Хоф. Аксель вскочил и, шлёпая босыми ногами, побежал к сестре. Но вдруг искры брызнули у него из глаз, а на лбу вздулась шишка: он ткнулся головой в невидимую бугристую преграду. Проведя по ней руками, мальчик понял, что каменная стена, разделяющая его комнату и комнату Кри, никуда не исчезла. Просто она стала невидимой! Но почему? Что случилось?

Тем временем Кри с тряпкой и веником повернулась лицом к Акселю и, рассеянно скользнув по нему взглядом, продолжала уборку.

— Ага, — сообразил тот. — Значит, она меня не видит. Что бы всё это значило? Может, кто-нибудь заколдовал стенку, чтобы удобнее шпионить за нами обоими?

Но долго раздумывать ему не дали. Раздался стук в дверь, и, осторожно приоткрыв её, мальчик увидел в тёмном коридоре Амалию. Её злые глазки поблёскивали двумя угольками. В клюве она держала небольшой пакет.

— Шашеюсь, ше шасбушила? — проскрипела она. — Ша мошу вошы?

— Что? — ошеломлённо спросил Аксель. — Что ты говоришь?

Когти Амалии яростно заскребли пол, словно она изо всех сил сдерживалась, чтобы не броситься на него. Затем она выплюнула пакет чуть ли не ему в физиономию и рявкнула:

— Надеюсь, не разбудила? Я могу войти?

— Д-да… Пожалуйста, — сказал Аксель. И неожиданно для себя добавил: — Очень рад вас видеть, госпожа Амалия!

Птерокурица ошалело уставилась на него — видно, Фибах не баловал её подобным обращением. Она даже забыла, зачем пришла, и тупо застыла на месте. А Аксель вдруг почувствовал, как его угрызения совести стали слабее. В памяти его вдруг отчётливо всплыло ночное лицо дедушки Гуго, и в ушах зазвучал тихий голос: «Зачем ты дразнил её? Зачем издевался над ней? Разве она виновата, что её создали такой? Ты ведь не знаешь, как они запуганы, что ждёт их за нарушение приказа… Ты восхищаешься Хофом, но он никогда не стал бы создавать себе врагов там, где мог бы найти друзей! Вспомни, летающий пёс причинил тебе и твоей сестре куда больше зла, но вы простили ему, потому что у него симпатичная морда и приятный нрав. Пралине ты не посмел бы обидеть — а чем он лучше других? Возьмись за ум, пока не поздно, иначе даже твои заклятия кто-нибудь пересилит!»

Так они стояли и молча глядели друг на друга — мальчик и чудовище. Наконец Аксель очнулся, разлепил губы, тряхнул головой и пробормотал:

— Заходите же, прошу вас… Не хотите ли чаю?

— Чшшш… — слабо зашипела Амалия, щёлкая клювом и пытаясь постичь услышанное. (Наверное, это означало: «Чаю?») Затем она вошла в комнату, поморгала и сказала: — А Лиззи говорит, что ты настоящий человек. И что тебя надо растерзать!

— А… а разве вы имеете право? — осторожно молвил Аксель.

— Будем иметь! — гневно выпрямилась Амалия. Затем она повернулась к мальчику хвостом, вынула из пакета плоский, современного вида телефон и хлопнула его на стол. — Вот!

Аксель, по-прежнему как во сне, протянул руку и погладил птерокурицу по безобразным, жёстким перьям. Амалия икнула.

— Что ты делаешь? — растерянно скрипнула она.

— Мне нравится ваш хвост! — сказал Аксель. — И… сами вы очень нам с Кри понравились. Помните, я полетел вчера на вас, а ваши подружки начали вас за это обижать?

— Помню! — сказала Амалия. — И они запомнят! — Она огляделась. — Как у вас мало вещей, господин Реннер! У Мудрого Духа всё иначе…

— Я никакой не господин, — улыбнулся мальчик. — Зовите меня просто «Аксель».

— Таков приказ! — каркнула Амалия. — Я должна называть тебя «вы» и «господин Реннер». Но я и без приказа могу! — сообщила она вдруг.

— Как вам угодно, госпожа Амалия, — чинно ответил Аксель. «Если она может быть вежливой без приказа, то я — без дедушки Гуго, — подумал он. — И без каких-то выгод! Это даже приятнее, чем я думал».

— Но сначала-то вы обращались ко мне на «ты», — сделал он ещё один шаг по новому пути. — Может, вам всё же так больше нравится? Я ничего не скажу профессору…

— Не в том дело! — объяснила птерокурица. — Приказ Мудрого Духа вступает в силу через шестьдесят секунд по объявлении его виновному существу… или иному созданию, — добавила она, явно напрягая память. — Чтобы виновное существо или иное создание могло в течение указанного выше срока просить пощады либо выразить благодарность. Значит, и я могла звать вас на «ты» лишь в течение минуты со слов: «Таков приказ!» Ясно?

— Так, стало быть, я — «иное создание»? — подавляя гнев, уточнил Аксель.

— Да, господин Реннер! Я должна также установить у вас в стойле телефон и через полчаса по МВВ зайти за вами и госпожой Реннер, чтобы проводить в Гобеленовую комнату. Где вас ждёт общество Мудрого Духа и человеческий обед! — рапортовала Амалия, выпятив грудь, как солдат перед Фридрихом Великим. Теперь она явно по-другому относилась к ещё недавно ненавистному поручению.

«Лучше бы обед без всяких там духов», — подумал Аксель. И спросил:

— А что это такое — МВВ?

— Межпланетное Волшебное Время, действующее в пределах одной галактики! — отчеканила Амалия. — Вот часы! — И она указала клювом на небольшие часы-ходики, вделанные в дверь туалета. — Прикажете сверить с моими? — Она подняла левое крыло, и под ним в её боку блеснул круглый циферблат. — Совпадает до одной девятой микросекунды! Отсчёт времени пойдёт с момента, когда я покину стойло госпожи Реннер.

Она обвела взглядом комнату и сквозь прозрачную стенку увидела Кри. Затем дёрнулась, перевела горящий взгляд на Акселя и прошипела:

— Кто убрал перегородку в стойле?

— Это не стойло, а комната. А кто её убрал, я не знаю.

Амалия двинулась вперёд, наткнулась на невидимую преграду и опять тупо застыла.

— Вам лучше пройти через двери, — поспешно добавил мальчик. — Спасибо за всё! — Последними словами он опять ошеломил уродливую птицу.

— Есть предложение, — поморгав, неожиданно скрипнула та. — Господин Реннер мог бы попросить Мудрого Духа поставить у себя в комнате телевизор-отправитель.

«Вот это да! Начинала с „ты“, а теперь даже на „вы“ называть не смеет!» — подивился Аксель. Но ответ его был немилостив:

— Ну уж нет! Знаем мы эти телевизоры…

— Тогда господин Реннер мог бы попасть в Гобеленовую комнату без меня и без коридора, — продолжала Амалия. — И в любую точку пространства, где установлен телевизор-приёмник. Через телемост. Мгновенно!

— То есть как это — В ЛЮБУЮ ТОЧКУ ПРОСТРАНСТВА? — медленно выговорил Аксель. — А если телевизор-приёмник — в Мюнхене?

— Мюнхен — это точка пространства! — скрипнула птерокурица, словно плохо смазанная дверь.

— И… в Берлине?

— Точка пространства! — довольно каркнула Амалия.

— И… в Нью-Йорке? — выпалил мальчик. — Ну уж это вряд ли!

— Волшебный телемост действует в пределах одной галактики, — загробно сказала птерокурица. Аксель ошалело замигал.

— Здорово… — пробормотал он наконец. — А обычный телевизор… я хотел сказать — человеческий… «Панасоник», к примеру… он может быть приёмником? — И затаил дыхание.

— Никогда! — отрезала Амалия. — И если бы господин Реннер был способен задавать дурацкие вопросы, то я сказала бы, что этот вопрос из их числа. Я бы захохотала над ним! Но я выше таких вещей… — прибавила она, явно кого-то копируя. Едва ли птерокурица действительно знала, почему люди смеются. Однако Акселя сама идея хохочущей Амалии привела в столь сильный ужас, что он решил не задавать больше технических вопросов.

— Хм… Это Фи… профессор мне предлагает или вы сами? — подозрительно спросил мальчик, подумав.

— Я сама! — гаркнула чудо-птица. — Для экономии времени!

«Вот так, — сказал себе Аксель. — Дурак я несчастный… Уж если Амалия, которой я один раз молвил пару добрых слов, выболтала мне столько ценного, как же могут мне удружить остальные птицы, если я всегда так буду делать? Обязательно надо помириться с Элоизой!»

— Я вам очень, очень благодарен, госпожа Амалия, — с чувством воскликнул он. — Даже не могу сказать, как! Но ведь надо знать заклятие, правда?

— Правда! — охотно согласилась Амалия. — Если хочет пройти человек или младший дух. Старшие и звёздные духи проходят просто так!! — внезапно завопила она, явно гордясь услышанными (а может быть, даже подслушанными где-то) секретами.

— Интересно! Но я имел в виду не это, — терпеливо сказал Аксель. — Вы знаете заклятие?

— Обращаться к Мудрому Духу, — обнадёжила его птерокурица.

— Спасибо! Но я спрашивал вас не об этом, — ещё терпеливее сказал Аксель. — Я спрашивал, дорогая госпожа Амалия, не знаете ли этого замечательного заклятия ВЫ САМИ? ДЛЯ ЭКОНОМИИ ВРЕМЕНИ!

— Знаю… — неохотно ответила птица. И тут же прибавила: — За что заслуживаю наказания!

— Нет-нет, что вы! Это просто замечательно, что вы его знаете! Вы такая умная и… и… добрая, так почему бы вам и не знать? Научите меня, пожалуйста!

Но Амалия уже успела опомниться.

— Не положено! — твёрдо и сурово отрезала она. — Обращаться к Мудрому Духу!

«Ну ладно, — утешил себя юный дипломат. — Есть ещё две её подружки. Хватит пока и этого!» Он учтиво попрощался и вовремя сообразил, что незваная проводница не даст детям поговорить в коридоре с Хофом. Поэтому он предложил встретиться не у него, а в холле. Птерокурица охотно согласилась, затем, сделав книксен, отправилась к Кри. Там она провела куда меньше времени и вела себя, судя по её виду и движениям, гораздо грубее. Кри ведь во сне никто не надоумил быть подружелюбнее, да вдобавок Амалия, видимо, чувствовала, что девочка боится её. Кри всё жалась подальше от гостьи и поближе к ширме, но — молодец! — не зашла за неё, боясь подвести Хофа. Вот только здесь ли он, подумал Аксель, или ушёл на разведку с утра пораньше… Такие, как он, никого не боятся! Установив Кри телефон и указав на часы, Амалия удалилась. Но стоило ей только скрыться за поворотом, как оттуда послышался дробный топот во весь опор скачущих лап! И когда Аксель выглянул в дверь, то вновь увидел перед собой запыхавшуюся птицу.

— Вы что-нибудь забы?.. — начал он. Тогда Амалия огромной когтистой лапой молча выдернула из своего хвоста почти все перья и вручила этот безобразный букет потрясённому мальчику. А затем кометой ринулась прочь, помня о времени.

— М-да, — сказал Аксель, держа трофей подальше от носа. — Что ж мне с ним делать? — Подумав, он заказал хрустальную вазочку, наполнил её в туалете водой и воткнул туда перья наподобие букета. Затем поставил вазочку на видное место в центре стола и принялся рассматривать телефон. Это была суперсовременная штуковина: плоский корпус с тремя большими кнопками и трубка с антенной. Под белой кнопкой блестела золочёная гравировка «Родители», под голубой — «Кри», под ярко-красной — «Профессор Фибах». Пониже этих трёх кнопок торчал скромный рычажок с незолочёной надписью «Секретариат профессора Фибаха». И ещё пониже — через весь корпус — шла надпись чёрными зловещими буквами, похожими на приготовившихся к прыжку пауков: «Связь с духом профессора Фибаха осуществляется через секретариат».

— Через Лиззи, стало быть, — хмыкнул Аксель. — Ну-ну…

И отправился к Кри. Та встретила его так, как никогда не встречала по утрам даже маму. Несмотря на общество Хофа, ей, видимо, было очень страшно ночью… да ещё эта Амалия!

— Ну хватит, хватит виснуть у меня на шее… — проворчал наконец мальчик. — Время-то идёт… У тебя всё в порядке?

— Да… От ужина ничего не осталось, — тихо ответила Кри, указав глазами на ширму. И, бледная, с тёмными кругами под глазами, добавила: — Сама не знаю, когда заснула… но спала как убитая.

— Тебе сны не снились?

— Нет… а что?

— Ничего. Я пойду умываться.

— Умойся у меня! Тут такой отличный туалет! — с жаром посоветовала Кри. — Сейчас я дам тебе свежее полотенце и новенькую зубную щётку!

И Аксель умылся у неё, думая, что надо сегодня же любой ценой вытащить её отсюда. Насколько у неё ещё хватит сил? А всё этот негодяй… И телефончик свой лживый прислал, не забыл! Теперь этот телефон будет наводить на Кри ещё большую тоску. «Я убью его», — думал Аксель, чуть не перекусив от ярости зубную щётку. И потрогал спрятанный за поясом клинок. Ему стало чуть легче, да вдобавок он вспомнил кое о чём. Сбегал к себе в комнату и торжественно вручил Кри её любимое подводное ружьё.

— Игрушка, конечно, — громко сказал он, показывая на заточенный гарпун и туго перетянутую пружину, — но надо же тебе развлечься чем-то, кроме плюшевого медведя. Хорошо попадаешь в цель?

— Шесть из восьми.

— Я тут кое-что подрегулировал, так что осторожнее…

— Спасибо. Поняла. — И Кри надела ружьё на плечо.

— Ты что, так и пойдёшь на завтрак?

— Я свои игрушки всегда ношу с собой. Как и ты…

Они вышли в коридор и не спеша отправились вниз.

— Доброе утро, — тихо сказал Акселю в ухо знакомый голос, когда он завернул за угол.

— Это ты! Ты здесь! — с огромным облегчением пробормотал мальчик. Кри улыбнулась и потянулась руками в пустоту. Кто-то потрепал её по волосам и слегка оттолкнул от себя, напоминая об осторожности.

— Ты не слишком далеко зашёл с этим ружьём? Ей восемь лет! — напомнил Хоф.

— Она не выстрелит. Да и в кого? Но так ей спокойней, — ответил Аксель. — К тому же там есть предохранитель… Знаете, мне надо вам… тебе кое-что сказать.

— Меньше, чем ты думаешь, — усмехнулся комиссар. — Я как раз заглянул к тебе, когда ты, забыв закрыть дверь, беседовал с Амалией. Ты неплохо держался с ней, кстати сказать… Но что случилось со стеной у тебя в комнате?

— А в чём дело? — тут же встряла Кри. И Аксель был даже рад, что она по-прежнему чем-то интересуется, не превратилась в запуганного зверька. Он торопливо объяснил, что, в общем-то, и сам ничего не понимает.

— Я ведь только подумал, что неплохо бы взглянуть на Кри, и — раз! — увидел её.

— И прекрасно, не вздумай ничего менять! Да заколдуй и мою стенку, чтоб я тебя тоже видела. А ещё лучше — убери её совсем! — распорядилась девочка.

— Но я не умею, сколько раз повторять! — раздражённо буркнул Аксель.

— Странно… — протянул Хоф. — Может быть, тебе кто-то помог?

— Да нет же! Кого я мог позвать, раз ты не велел?

— Ну, тогда, значит, у тебя самого проявились волшебные способности, — совершенно серьёзно сказал Хоф. — А ну, пожелай что-нибудь!

— Хочу эскимо с клубничной начинкой! — громко произнёс Аксель, на всякий случай щёлкнув пальцами. Все застыли, но ничего не произошло. Он попробовал без щелчка — то же самое.

— Нет, что-то тут не то… — вздохнул комиссар. — Может, твоё желание сбылось потому, что ты был рядом с этим чёртовым… как его там… усилителем?

— Скорее уж рядом с моим родным дедушкой Гуго, — задумчиво ответил Аксель. — Он по-прежнему снится мне! Но к утру я всё забываю…

— Ах да, Гуго… Ну, если сегодня выдастся спокойная ночка, я непременно прочту его тетрадь, и ты покажешь мне тот рисунок. Как знать, возможно, это даст нам не меньше, чем болтовня Фибаха и его птичек… Кстати, я уже успел повидать герра профессора!

— Как? Когда? — одновременно спросили дети.

— Ночью. Я решил проводить Элоизу. И не ошибся: она сразу же отправилась с докладом! Мы с ней дошли до приёмной, а потом вместе проникли в святая святых — к профессорскому духу…

— Ты был там? Здорово! — восхитился Аксель. — Как это ты решился? А вдруг бы дух тебя увидел?

— Н-ну, честно говоря, я бы, может, и не решился… да уж больно несолидно звучал твой рассказ про все эти фокусы. Похоже, ты был прав, паренёк: всё это действительно балаган! Элоиза — почему-то дёргаясь и шипя от ярости — рассказывала, как вы уважаете Фибаха и горите желанием ему помочь. А дух задавал ей вопросы гробовым голосом и всячески нагонял на неё страх. Напоследок он показал ей в зеркале жаркое из неё самой с гарниром из овощей: это, дескать, если она в чём-нибудь ослушается. И отправил спать. Едва она унесла ноги, как из-за алтаря вылез прятавшийся там Фибах, довольно ухмыльнулся, сказал: «Дура!», протёр зеркало платочком и тоже отправился на покой. Я довёл его до личных покоев, кажется, не очень больших, и при случае сделаю там обыск. Но, боюсь, до допроса не будет времени… Ты, кстати, нашёл предлог, как заманить его к себе?

— Н-нет… — сознался Аксель. И вдруг его осенило: — Прозрачная стена!

— Неплохо, — одобрил Хоф. — А ещё лучше было бы, если б она иногда мычала…

— Как это — мычала? — растерялся мальчик.

— Коровой. Знаешь такое животное? Так вот, иногда оно мычит, и неплохо бы твоей стенке взять с него пример. Уж тогда некий доктор биологии точно зайдёт послушать… А вот и холл. Я умолкаю. Ну, друзья, за неимением коровы выдоите побольше из нашего Четырёхглазого Скотовода!

Чувствуя себя бодрее благодаря невидимой защите, Аксель и Кри вступили в холл. Им навстречу уже спешила Амалия. На сей раз она была в компании Беттины фон Краймбах-Каульбах, которой уже, видимо, успела рассказать о любезностях господина Реннера. Обе птерокурицы источали радушие, а Беттина — вот дела! — повязала морщинистую шею розовым бантом. Не иначе как решила затмить в глазах детей Амалию!

— Кри, похвали её бант, — шепнул Аксель. — Нет времени объяснять, но… в общем, веди себя так, словно тебя снимают в кино. Кстати, — вымученно добавил он, — таким птичкам и их хозяину и впрямь ничего не стоит сделать о тебе фильм.

Но прежде безотказное средство не подействовало. Кри только сжала губы, словно за эти сутки превратилась совсем в другого человека. Однако она по мере сил улыбалась и слабо поддакивала комплиментам Акселя. Через пять минут брат, сестра и птицы выглядели лучшими друзьями. И Аксель, как и в случае со Шворком, уже сам не знал, притворяется он или нет. Элоиза не показывалась, но её злобное присутствие ощущалось в воздухе.

— Нас, кажется, ждут… — напомнил наконец мальчик, удивляясь, что птицы вроде бы уже не торопятся. Тогда Амалия дотронулась лапой до зеркала рядом со входом в приёмную, и то отъехало в сторону. Открылась мраморная винтовая лестница, по которой можно было идти только гуськом. Впереди шла Амалия, и на её пути вспыхивали факелы, хотя явно не по её приказу. Затем — Аксель, за ним — Кри, и замыкала процессию Беттина. Вдруг Амалия повернулась к Акселю и каркнула:

— Мы с Тиной сейчас отстанем, а вы идите дальше. Это часть церемонии.

Через десяток метров она вдруг метнулась вправо и замерла в небольшой мраморной нише. На секунду Акселю показалось, что птерокурица раздвоилась. Но, приглядевшись, он увидел во мраке ниши гобелен, где левую часть занимало изображение Амалии, а правую — она сама, живая. Она словно наполовину погрузилась в ткань, застыв точным отражением своего портрета. Дети недоумённо потоптались и двинулись дальше. Ещё через десяток метров влево метнулась Беттина — её поджидал такой же гобелен, только она заняла левую часть. «Если дальше будут коврики для меня и Кри, мы никуда прыгать не станем», — твёрдо решил мальчик. Но ничего такого не понадобилось. Впереди показалась небольшая дверка, и брат с сестрой вступили в комнату, которая своей роскошью превосходила любую сказку.

Под ногами детей сверкал натёртый паркет, где, как в зеркале, возникли их робкие, держащиеся за руку отражения. А при взгляде на стены рябило в глазах от вихря красок! Потому что стены были сплошь покрыты гобеленами в массивных золотых рамах, украшенных такой лепниной, что каждую раму можно было разглядывать часами. Головки ангелов, вьющиеся растения, арфы, рога изобилия с вином и плодами — всё сплелось в радостном хороводе. А чего только не было на самих гобеленах, оттенённых кроваво-красными портьерами с золотыми фестонами! Под голубым небом, среди зелёных садов, цветов и водопадов застыли придворные дамы и кавалеры, пастухи и пастушки. Они стояли и сидели вполоборота друг к другу в изящных и жеманных позах, нюхали розы, катались на качелях, ласкали собачек и козочек. У стен под гобеленами ожидающе замерли пуфики и золочёные кресла с изогнутыми ножками и подлокотниками. На их алой обивке были вытканы такие же многоцветные картины, как и на стенах. В одном из углов комнаты стоял старинный музыкальный инструмент, похожий на белый сундук с тысячей накладных золотых украшений. А справа от него на золотом кусте сидел фарфоровый павлин размером с живого. Голова, гребешок, шея и грудка у него были тёмно-синие, крылья — золотые с красными обводами, длинный хвост пестрел сине-зелёными глазками. Только два предмета казались не совсем уместными в этой невероятной комнате, над которой много лет трудилось множество великих мастеров. Первый — длинный стол с кушаньями и винами, занявший всю середину помещения. А при виде второго Кри толкнула Акселя локтем и, хихикнув, шепнула:

— Смотри, Акси, — знакомые!

Действительно, это была большая картина, резко выделяющаяся на фоне гобеленов, словно её повесили здесь с особой целью. Весь Ночной Дозор, выстроенный в том порядке, в каком дети увидели его впервые, — спереди. Ни помоста, ни носильщиков, ни жевательной резинки, ни нелепого бормотания, ни мерзкого скрежета. Почему-то не было даже ночи! На картине сияло яркое солнце, заливая шлемы и копья, аркебузы и костюмы, загадочные и решительные лица воинов. И Аксель вдруг подумал, что если оставить их всех в покое и дать им просто стоять вот так, то ничего красивее он никогда не видел.

При звуках голоса Кри павлин шевельнулся и медленно повернул к детям синюю головку с тёмным глазом. Он спрыгнул с куста, церемонно поклонился, распустил хвост и стеклянным голосом спросил:

— Гости господина профессора?

— Да… — тихо ответил Аксель, против воли восхищённый чудесным созданием.

— Я доложу господину профессору о вашем прибытии, — прозвенел павлин и, плавно покачивая хвостом, выплыл в парадную дверь — белую с золотом. (Она была напротив той дверки, из которой появились Аксель и Кри.)

Минуты через две раздалось мягкое шлёпанье по паркету, словно прыгали две лягушки, и появился Фибах. Но не во фраке с бабочкой, как можно было ожидать при такой обстановке, а в длинном, метущем пол парчовом халате и домашних туфлях. И, хотя он всячески изображал неторопливое пробуждение, непохоже было, чтобы он только что встал. Глазки за стёклами очков сверкали бодро и хищно. За ним так же неторопливо выступал павлин, готовый к поручениям и услугам.

— Доброе утро… Как спалось, мои юные полуночники? — проворковал Фибах. — Полагаю, без тяжёлых сновидений?

— В общем, да, — заставил себя улыбнуться Аксель. (Оказывается, это иногда труднее, чем блуждать в горах!)

— Скажите спасибо мне! — довольно хохотнул профессор. — Вы мне сегодня нужны свеженькими…

— Как это? — тревожно спросила Кри. Видно, ей вспомнились игривые замечания Фибаха о его возможном людоедском будущем.

— Ну, я немножко вмешался в работу линии доставки… Велел, чтоб вам в ужин добавили кое-какие снадобья, вызывающие крепкий сон… о, не волнуйтесь, ничего вредного!

— Так вот почему я ничего не помню из своих снов! — не удержавшись, гневно воскликнул мальчик.

— Ну и, конечно, уже успели поболтать с родителями? — промурлыкал Фибах, однако глазки его смотрели насторожённо и тревожно. Аксель невольно сжал кулаки, но вовремя овладел собой, так как ждал этого вопроса. И, тяжело дыша, вежливо ответил:

— Их дома нету… Они, знаете… очень дорожат своей работой. Вечером…

— А как вам нравится моя столовая? — с явным облегчением продолжал профессор, косясь на Кри, которая заморгала и отвернулась.

— Просто класс! — солгал Аксель. Увидь он всё это где-нибудь в музее, ему бы и впрямь понравилось, но в быту он любил скромность. — Особенно вот это! — добавил он искренне, указывая на картину.

— А… это Рембрандт, — небрежно бросил Фибах, делая плавный жест экскурсовода. — «Ночной дозор»… Почти оригинал. Куда деваться, питаю слабость к великим старикам…

— Вы это утащили из музея? — с интересом спросила Кри. Она не знала, кто такой Рембрандт, но раз он великий, то и стоит, наверное, не три евро. И вряд ли обманщик Фибах захотел платить, это так на него не похоже… Наконец-то она видит настоящего грабителя не на экране!

— Я не сказал «оригинал», — ледяным тоном ответил профессор. — За кого вы меня принимаете? Я сказал: «Почти оригинал». Молекулярно точная волшебная копия, ясно? В глазах коллекционеров она бы стоила немногим дешевле подлинника, уверяю вас… Ну и, конечно, нет такой экспертизы, которая могла бы их различить.

— А почему «ночной»? — спросил Аксель. — По-моему, на картине светит солнце!

— О, это целая история… Полотно больше трёхсот лет висело в Амстердаме, в комнате с коптящим камином и потихоньку покрылось копотью. Вот со временем и возникло мнение, будто дозор изображён ночью. Но я, — самодовольно добавил Фибах, — в какой-то мере и впрямь сделал его ночным. Хватит им бездельничать! Что поделаешь, нам, волшебникам, иной раз нужно поупражнять на чём-нибудь своё мастерство…

— Так я и думал, — сказал Аксель. Честно говоря, ему подобное и присниться не могло (даже теперь, когда стала сниться всякая чертовщина), но мальчику уже казалось, что иного он и не ждал. Ну конечно! Фибах гоняет этих бедняг по пустым ночным коридорам лишь затем, чтобы тоже слыть волшебником среди всяких там старших и младших духов. И собственного духа придумал себе затем же! Подражает какому-нибудь Многоликому…

— А помост? Это вы их заставили его таскать, да?

— Но должен же я был позаботиться о сохранении великого замысла! Я таки задал хлопот этим ребятам, потребовав, чтобы вид дозора спереди не менялся. На картине-то задних и так видно, а вот в наших коридорах, да ещё когда они карабкаются снизу вверх… Им пришлось искать сначала плотников, а потом носильщиков по всем музейным картинам мира, мне же — платить сверхурочные, да ещё для ночной смены! Сами понимаете, если днём носильщик отлучится с холста, посетители музея это заметят. Но главное, на что жалуются те два лодыря, чёрный и белый — постоянно, видите ли, надо придумывать темы для разговора! Как будто я виноват, что на картине они беседуют… Ну-с, а почти всю обстановку здесь я скопировал с Музыкальной, или же Гобеленовой комнаты в замке Линдерхоф. В замке, принадлежавшем его величеству королю Баварии Людвигу Второму… — Фибах сделал паузу, поглядывая на детей и проверяя, оценили ли они всю глубину сказанного.

— А зачем? — наивно спросила Кри.

— Что зачем? Зачем он ему принадлежал?

— Нет. Зачем вы её скопировали… обстановку?

— Не ради всей этой роскоши, молодые люди, — величественно и не без раздражения ответил профессор. — Я выше таких вещей! Я бы захохотал над ними! Но меня тронуло и подкупило то, что Линдерхоф был не парадным замком, а местом отшельничества! Уединения короля, который отвернулся от не понимавшего его мира… Это напоминает мне о многом…

Тут уж не только Акселю, но и Кри стало ясно, что профессор намекает на сходство королевской судьбы со своей собственной. И, помня о задании Хофа, который, наверное, был уже здесь, мальчик тут же сказал:

— Да, уж если кто и похож на короля Людвига, то это вы!

«Учусь врать с утра до ночи, — грустно подумал он. — Это похуже, чем с Дженни… Неужто вся взрослая жизнь такая?» Но Фибах тут же расцвёл:

— Юный льстец! — промурлыкал он, грозя пальцем. — Ладно, оставим в покое мою душу и займёмся вашими телами… (Кри вздрогнула). — Я имею в виду — окажем честь небольшому обеду в честь моих многообещающих гостей!

Многообещающие гости оглядели небольшой обед и почувствовали небольшое головокружение. Это был стол средневекового феодала! В центре его на золотом блюде с монограммой «F» истекала соком огромная бычья ляжка. А вокруг неё, как малые укрепления вокруг главной крепости, стояла несчётная гвардия мясных, печёных и рыбных блюд, вазы с тропическими фруктами, напитки и торты… Из серебряных ведёрок со льдом торчали горлышки бутылок. Некоторые из этих угощений дети, правда, ели и дома, но кое-какие — лишь по праздникам, а большинство не могли бы и назвать… Кри начала бурно глотать слюну, да и Аксель почувствовал тоскливое бурчанье в желудке.

— Ну, хоть это оценили! — вздохнул профессор. — Что ж, таковы люди… Недаром Наполеон говорил, что путь к сердцу солдата лежит через желудок. Не так, моя милая… вот специальная вилочка… А что тебе положить, друг Аксель? Слева от тебя — жаркое из говядины в уксусе по-мюнхенски, справа — запечённый ливерный паштет, прямо — фазан с зелёным можжевельником, справа от него — жаркое из фаршированной свиной грудинки, а чуть наискосок, вон за той салатницей…

— Хватит! — взмолился Аксель. — Дайте мне оглядеться, пожалуйста!

И, из духа противоречия, выбрал заячью спинку с шампиньонами. Кри тем временем занялась огромным маринованным карпом, который грустно держал во рту ломтик лимона: рыбу в семье Реннеров ели не часто. В последующие полчаса слышалось только звяканье ножей и вилок: разыгравшийся детский аппетит дал о себе знать. Фибах жевал вяло, но то и дело подливал себе коньяку: было видно, что он пытается отвлечься от многих забот.

— Профессор, — сказал наконец Аксель, принимаясь за десерт (ананасный крем и клубничные пирожные). — Расскажите нам о волшебниках! — При этом он зорко огляделся, пытаясь угадать, где затаился Хоф. Ему даже показалось, что радужно-алое сиденье одного из роскошных кресел за спиной у Фибаха приплюснуто больше, чем у остальных. Но он не был уверен.

— О волшебниках? — протянул профессор, мрачно разглядывая на свет очередную порцию спиртного. — А на что они вам сдались, волшебники? — Он выпил рюмку залпом и выковырял глаз-маслину из морды жареной косули, которая, поджав золочёные копыта, лежала перед ним на блюде. — Держитесь от них подальше, мой вам совет! Давайте лучше поговорим о Шворке, от которого зависит наше с вами будущее…

— Нет-нет, о волшебниках, о волшебниках! — хором закричали дети, стуча вилками и ножами по тарелкам в знак протеста.

— Ничего не хотим делать, пока не расскажете! — объявил Аксель. — И потом, посудите сами: чем мы вам поможем, если при этом ничегошеньки не понимаем? Мы видим, что вы — великий учёный, — тут он не лицемерил, — но не можем понять, насколько! Где кончается то, что вы сделали сами, и начинается волшебство? Зачем вам Шворк? И все эти Элоизы?

— Да, зачем? — поддержала Кри, деловито запихивая в рот ломоть орехового торта со взбитыми сливками. И, понимая, в чем главный козырь Акселя, добавила: — Великий учёный должен не только угощать тортом, но и учить!

— Хм… верно, — согласился Фибах, рисуя своё «F» на поверхности шоколадного желе, которое Кри не взяла бы после этого в рот, даже умирая от голода. Он откинулся на спинку кресла, поковырял в зубах и, понимая, что искушение много сильнее его, добавил: — Впрочем… вы ведь никому не расскажете! — И, поймав напряжённый взгляд серых глаз Акселя, сладко улыбнулся: — Я вам заплатил за это. Да и кто бы вам поверил? Мне иногда самому кажется, что я вижу затянувшийся сон…

— Кошмарный? — быстро спросил Аксель, которому показалось, что он слышит сейчас себя.

— Бывает, что и так… Нет-нет, с этими волшебниками вполне можно иметь дело, надо только держать ухо востро… В общем, они прибыли к нам с далёких звёзд. И решили остаться.

— Почему?

— Обнаружили на Земле волшебное поле, — не очень охотно ответил профессор.

— А что это такое — волшебное поле? — энергично жуя, сказала Кри.

— Этого не знает никто, — усмехнулся Фибах. — Но дело не в этом: что такое электричество, тоже никто не знает, однако же мы им пользуемся. Проблема в том, что такое поле есть далеко не у каждой планеты…

— И что тогда? Если его нет, нельзя колдовать? — жадно спросил Аксель, страстно желая избавить свою родную планету от подобной гадости.

— Можно, но сложно. Дорого, — буркнул Фибах. — Я и сам, честно говоря, слышал про волшебное поле лишь со слов моего зловещего друга, господина Штроя…

— Это который Многоликий? — беззаботно спросила Кри. — И Великий Звёздный?

Профессор поперхнулся апельсиновой долькой и долго кашлял. Акселю даже показалось, что он не столько кашляет, сколько лихорадочно соображает.

— Откуда вам известно о нём? — наконец вымолвил он.

— Конечно, известно! — гордо выпалила Кри. — Я ведь теперь — Его Луна. А Акси — Спросивший Смерть! — И она взахлёб, явно боясь, чтоб не помешал Аксель, рассказала Фибаху о беседе с Пралине. К счастью, она догадалась умолчать о мечтах крокодиломакака по поводу самого Фибаха. Тот, казалось, расслабился.

— Ну, раз тут все такие болтуны, пускай сами и отвечают! — махнул он рукой. — В общем, да, звёздные духи — самые сильные, их всего три-четыре на каждую Вселенную… Ясно?

— А разве Вселенная не одна? — изумлённо спросил Аксель.

— Нет, их очень много! Бесконечное количество… И, разумеется, духи из разных Вселенных дерутся между собой за власть — по-моему, просто от скуки… Зачем им с их-то возможностями ещё какая-то власть? Мне вот никто не нужен. Никто и ничто… кроме моих идей! И уж мою над ними власть отнять невозможно… — побагровев, добавил Фибах и осушил новую рюмку. Он, казалось, уже забыл о детях.

— А пытался кто-нибудь? — полюбопытствовал Аксель. Он хотел спросить совсем другое: «А волшебники?» Но вспомнил, что Хоф интересуется скандально известной и печально знаменитой биографией, и даже очень. Пусть Фибах говорит о том, что волнует его самого, — так он, глядишь, потом легче выболтает и то, что нужно детям.

Его расчёт оказался верен. Подвыпивший профессор воспламенился.

— Пытались ли, говоришь? — взмахнул он руками, словно сова, готовящаяся взлететь, и, поднявшись, нервно зашагал вокруг стола. — Ещё бы нет! Я был крупнейшей звездой бионики… был и останусь, да! А вы, наверное, даже не знаете, что это такое — бионика? — на миг опомнился он.

— Честно говоря, да… — пробормотал Аксель.

— Честно говоря, я и сам не знаю! — вдруг загоготал профессор. — Перестал понимать со временем… — Но, взглянув на ошарашенные лица детей, махнул рукой: — Вы ешьте, ешьте… не обращайте внимания. В задачи бионики входит, попросту говоря, научиться тому, что могут животные, и передать эти возможности человеческой технике. Если, к примеру, подводную лодку обшить материалом вроде акульей или дельфиньей кожи, она поплывёт куда быстрее обычной. Ясно?

— Кажется… — протянула Кри. Ей не столько хотелось слушать про бионику или даже про волшебников, сколько забыть, что они с Акселем в неволе и неизвестно, что будет завтра. Главное, что её сейчас волновало: может быть, их всё-таки отпустят? Аксель, однако, уже не сомневался, что они с Кри обречены. Вот почему профессор так словоохотлив! Что ж, посмотрим ещё… Не напился бы этот тип допьяна, так, что и Хоф ничего из него не вытрясет… Но Фибах, заговорив о наболевшем, разом протрезвел.

— Да, меня травили! — процедил он. — И чем дальше я продвигался, тем больше травили. Я честно говорил, что уже не понимаю, где граница между живым и искусственным организмом, что она гораздо тоньше, чем принято думать! И вот она — награда за честность! Я стал в устах завистников выжившим из ума фокусником, старым шарлатаном, а когда я напоминал о своих заслугах и учёных званиях, меня называли на закуску титулованной крысой! — Ощерившись, он вздёрнул нос к потолку и стал так соответствовать последнему прозвищу, что Аксель чуть не свалился под стол от беззвучного смеха. (Хотя понимал, что это довольно жестоко с его стороны.) — И когда?! Когда я вызывал к жизни уникальных биороботов, каких больше никто не мог создать! О, я утёр бы носы интриганам, но тут… появился Штрой. — Фибах вздохнул, вернулся к столу и откупорил бутылку «Наполеона». — Сперва прислал ко мне двух вампиров, чуть ли не прямо с кладбища, но я спустил их с лестницы, приняв всё это за чью-то шутку. Потом на ночь глядя зашёл старший дух… и тут уж поверил бы кто хотите, только не я! Решил, что кто-то из моих соперников — Джилсон, или Лагранж, или Билаковский — создал новый тип биоробота-монстра, и глумится надо мной, прислав мне этакого красавчика на дом… Чем не рождественский подарок — свести меня с ума?! — Он глотнул из горлышка. — И тогда господин Штрой пожаловал сам, в человеческом облике… какая честь!

— Но ведь на самом деле он не человек? — перебил Аксель.

— Чёрт его знает! — захихикал Фибах. — Ещё вопрос, знает ли это он сам… Говорит, что когда-то был. Был человеком! У духов так можно. Если ты великий волшебник и заказал свою смерть — имеешь право стать младшим, иногда даже сразу старшим духом. А уж дальше — всё от тебя зависит… Они любят карать, но умеют и награждать… Ясно?

— То есть как это — ЗАКАЗАЛ СВОЮ СМЕРТЬ? — леденея от ужаса, прошептал Аксель. В его мозгу всплыла страшная фраза из дневника Гуго Реннера: «Я умру ровно через двадцать пять лет». — Что вы хотите этим сказать?

— Отрабатываешь своё прозвище? — сощурился профессор. — Ну да, ты же у нас — Спросивший Смерть! Неплохо начинаешь, мой мальчик… только будь поосторожней, а не то всё твоё будущее окажется короче моего глоточка… — И он сделал достаточно длинный глоточек. — Это как бы экзамен на мужество, молодые люди, — заказать свою смерть. Самому, без принуждения! Вы себе дышите, а часы тикают… И в назначенный день вы таки умрёте со всеми положенными мучениями, и какое-то время вас не будет. Будет трава, листья, звёзды, будут журчать всякие вонючие ручейки, а вас уже нет. Причём вам не скажут, сколько именно вы так пролежите под камнем… чтоб вам было страшней! Но когда-нибудь вы вернётесь к жизни — уже духом, и не среди веточек и ручейков, а в величественном подземном сумраке, в свете факелов, под приветственный вой своих всемогущих собратьев… О, тут нужна большая сила воли! Я бы не смог. Правда, мне пока и не предлагали…

«И не предложат, — мстительно подумал Аксель. — Титулованная крыса! Но… неужели дедушка Гуго захотел стать таким чудовищем? Не может быть!»

— А духи живут вечно? — спросил он.

— Да, если хотят… Или если их не убьют. Но большинство предпочитает бесконечное число раз умирать и воскресать. Это обновляет жизненные силы. Штрой говорит, что воскресал уже раз двести. Неудивительно! Дослужиться до звёздного духа нелегко, если ты не родился им…

— А если духа убить, то больше он не воскреснет?

— Нет… не успеет заказать своё рождение. Но его могут воскресить другие духи… если захотят. И потом, это нелегко — убить духа, да ещё звёздного! Рядом с нами есть Вселенная Хас — наша собственная, кстати, называется Лотортон, — так оттуда всё время подсылают к нам своих лазутчиков. Тамошний правитель Меданарф шутить не любит. Его слуги не раз пытались уничтожить Подземный и Свёрнутый Миры… и самого Штроя тоже. Но всякий раз находили лишь собственную смерть!

— Подземный мир? Что это? — боязливо спросила Кри.

— Мы с вами, как я вчера уже говорил, находимся сейчас в Свёрнутом Мире, — объяснил профессор. — Точнее, мирке, свёрнутом, чтоб экономить волшебное поле. Этот мирок со спальнями, подвалом, вкусным ананасным кремом и Элоизой напрямую связан колодцами с большим миром — Подземным. И уж в нём-то, смею вас уверить, нет ничего забавного, а если есть что-то вкусное, так это мы сами… Брр! — Он дёрнул плечом и выпил. — Духи, видите ли, не любят открытых пространств. Избегают равнин, морских побережий… Пустыни — иное дело, но и там нужны особые условия, чтобы встретить духа. Короче, прилетев много миллионов лет назад на нашу планету, они предпочли поселиться под землёй. Колдовалось прекрасно, волшебное поле было нетронутое, мощнейшее, и когда один идиот вздумал поставить эксперимент… впрочем, нет! Как учёный, я должен приветствовать эксперименты! Да к тому же, если б не этот бестолковый дух, то и нас бы с вами не было…

— И что же он сделал? — с интересом спросил Аксель, отнимая у Кри двенадцатое пирожное.

— Н-ну, не спросясь начальства, которое в тот момент охотилось где-то в созвездии Гончих Псов, он вздумал истребить динозавров. Чтоб дать развиться нашим с вами предкам! Но вовсе не ради них или нас, конечно… Он считал, что когда на Земле появятся люди, то и у них рано или поздно заведутся свои волшебники. И тогда волшебное поле станет ещё сильнее, как это было на многих других планетах. К тому же можно будет поработить так называемых волшебников-человечков, и те освоят открытые пространства для Подземного Мира… Он шевельнул коготком, и огромный метеорит, который мирно летел себе где-то в космосе, изменил направление и врезался в Землю…

— Ужас! — сказала Кри. — И все динозаврики умерли?

— Попробовали бы они не умереть, когда с неба падает такое! Мерзкие были твари, да будет им земля пухом… — Фибах откинулся на спинку кресла, ковыряя в зубах вилкой. — Сначала всё шло по плану: появились люди, потом — волшебники, которые прекрасно знали своё дело. Но волшебное поле стало от этого вовсе не сильнее, а много слабее, так что сегодня ему грозит уже полное исчезновение!

— Почему? — хором спросили дети.

— Да перестаньте вы задавать идиотские вопросы, откуда я знаю, почему?! — внезапно завизжал Фибах, багровея от выпитого коньяка. Но быстро опомнился: — Пардон, мез ами…[4] Выражу свою мысль тоньше… Если бы вы были способны задавать дурацкие вопросы, то этот был бы из их числа. Я же вам сказал насчёт волшебного поля — причины не знает никто. У Земли много странностей. С тем полудурком, который затеял историю с метеоритом, заканчивал разбираться уже лично Штрой (так он себя здесь называет). Говорят, он сбросил его на Пятый ярус, как и положено…

— Пятый Вертикальный Приказ? — перебил Аксель, забывшись.

— Откуда ты о нём знаешь? — прошипел Фибах, глядя на него со страхом и ненавистью.

— Пралине говорил… не помню, по какому поводу. Он всё мечтает кого-нибудь растерзать. Но не объяснил, что это значит, — признался мальчик.

— Сколько такта… — вновь обмяк профессор. — Какая забота о ваших юных нервах! Там, под городами духов, — он ткнул пальцем в пол, — расположены один под другим по вертикали пять подсобных ярусов. На первом живут складские духи, которые ведают кладовыми и припасами. У них — своя внешность и повадки, как и у обитателей остальных ярусов. Ниже идёт Оружейный Ярус, далее — Ярус Книжных Червей, как его презрительно называют эти кровожадные тупицы — младшие духи. Да и кое-кто из старших… По мне, это как раз самое интересное место Подземного Мира — лаборатории и библиотеки. Многие Старшие Диспетчеры оттуда не выходят и общаются с духами-хранителями как с равными! А вот основная масса подземного населения считает, что чем ниже тебя назначили по вертикали, тем ниже ты пал. Четвёртый Ярус — Хранители Страха…

— Чушь какая-то, — пробормотал Аксель, жалея, что Кри здесь и всё это жадно слушает.

— Это не чушь, — веско сказал Фибах. — Это о-очень хозяйственно! В самом деле, ну почему вместе с казнённым духом, человечком или животным должна исчезнуть вся польза, которую они могли бы принести? Их ум, знания, опыт, даже голос? Всё это из них умело извлекают, как древнеегипетские жрецы-бальзамировщики — внутренности из будущих мумий. И хранят в стеклянных сосудах и хрустальных кристаллах… словно пауки, которые обматывают жертву паутиной… Жуткие такие паучища! — с наслаждением подмигнул он Кри, которая задрожала и отвернулась, сдерживая слёзы. — Конечно, погибшие не всегда хотят помогать тем, кто их убил. Тогда Хранители Страха заставляют их это делать… иной раз — весьма неаппетитными средствами… Ясно?

— Профессор, — громко и чётко произнёс Аксель, — перестаньте пугать мою сестру, если хотите от нас помощи!

— А я не пугаю, — просто сказал Фибах. — Я потакаю вашему нездоровому любопытству, сам не зная, зачем… На чём я остановился? После обработки телу казнённого существа оставляют часть сознания, чтобы оно понимало, что с ним происходит, и могло испытывать боль. Ну-с, и когда выпотрошенное тело шлёпается на пятый ярус, над ним собираются духи-палачи, или сторожевые духи, — к их числу, кстати, принадлежит наш Пралине, — и начинается подземный пир, не такой приятный, как наш! Если тебя тошнит, дитя моё, то вот ведёрко… — услужливо повернулся он к Кри. — И если вы не жаждете, чтоб я детально описывал исполнение Пятого Вертикального Приказа, отдохнём немного после обеда, а затем примемся за работу. Ибо завтра Многоликий вернётся, и мне придётся отчитываться — а что я без вас скажу?

— Вот поэтому, — всё так же твёрдо сказал Аксель, борясь с желанием немедленно вернуть назад всё, что он съел, — и объясните нам, наконец, главное. Чего хочет Штрой?

— Ну, этого я вам не скажу, — заявил Фибах. — Ради вашего хрупкого здоровья! А вот чего он хочет от меня лично — извольте! Сколько влезет… Предлагаю вам логическую задачу не для гениев, молодые люди. Первое: волшебное поле Земли слабеет. Второе: часть сил забирают у него волшебники Верхнего Мира. Что делать в этом случае духам?

— Договориться с Верхним Миром, — предложила Кри.

— Плохо, деточка! «Шесть»! Зачем делиться с теми, кого можно уничтожить? Лет триста назад разыгралась короткая, но жестокая война, и вы легко догадаетесь, кто ею руководил. Были истреблены почти все волшебники-люди, а также мелкая наземная нечисть — феи, эльфы и прочие… Пока оставили только самых злобных и вредных для людей! Мало кто уцелел, а уж уцелев, хорошо прячется и не рискует колдовать. Между прочим, здесь, в Альпах, было большое гнездо волшебников, которые дрались до последнего…

Аксель и Кри переглянулись.

— Кто они были, профессор? — дрогнувшим голосом спросил Аксель.

— Альпийские белые гномы, — мрачно ответил Фибах. — Лучшие кузнецы, оружейники и ювелиры не только на Земле, но, вероятно, во всём Лотортоне! Их-то как раз не надо было трогать… Штрой, кстати, и не хотел! Он ведь умный, как смерть. Но разве за его кровожадными прихвостнями уследишь! Тем более что ему то и дело надо отлучаться в дальний космос, где тоже кипят войны. Он и завтра — только на денёк…

— Может, кто-нибудь из них уцелел? — дрожа, прошептала Кри.

— Может быть. Но тогда он забился в такие щели… Главное, у духов почти не стало соперников. Однако это не помогло, волшебное поле всё слабело, а подпитывать его из космоса — слишком дорого. Так что вот вам вторая задачка, тоже не для Ньютона или Эйнштейна…

— Зато для Штроя! — вставил Аксель.

— Верно!! — взревел Фибах и зашёлся визгливым, нервным смехом. — Как быть, если это чёртово поле равномерно распределено в подземных и наземных областях, но под землёй его уже не хватает? Если уже всё держится на усилителях-антеннах, вроде тех, что стоят у вас в комнатах?

— Пере… переселяться на поверхность Земли, — тихо сказал Аксель.

— Но там же люди, — ещё тише сказал Фибах. — Лю-ди…

Наступило жуткое молчание. Аксель повёл расширенными от ужаса глазами мимо профессорского плеча, и ему показалось, что сиденье того странного кресла позади Фибаха чуть вздулось. Словно кто-то невидимый встал…

— Так значит, — медленно начал Аксель, — этот ваш Штрой…

— Он не мой! — резко оборвал его профессор. И выпил залпом. — Прошу запомнить, ясно? Именно поэтому я не могу за него ручаться! И, хотя я не сказал того, о чём ты подумал, вы всё же должны мне помочь, друзья мои, чтобы этого не случилось… На нас с вами возложена благородная миссия спасителей человечества! — провозгласил он, переводя бегающие глазки с Акселя на Кри и обратно. — Я вижу, вы мне не верите?

— В-верим… — с трудом пробормотал Аксель, в страхе закрывая глаза. Но вспомнил о Кри и невероятным усилием воли (на которое ещё неделю назад вряд ли был бы способен) попытался привести лицо в порядок.

— Нет, не верите! И правильно, — назидательно сказал Фибах. — Никогда никому не верьте на слово. Мне вот никто не поверил, и не то что на слово, а когда я им показал. Понимаете, ПО-КА-ЗАЛ! — прошипел он, трясясь от злобы. — Есть разные способы усилить действие поля и без уничтожения человека на поверхности Земли. Вот вам ещё задачка: я, к примеру, щёлкаю пальцами и… создаю из воздуха волшебного динозаврика, как выражается малютка Кри. Да такого, который настоящего динозавра прихлопнет одной лапой! Какое из этих двух животных обладает лучшей выживаемостью и, значит, будет нам полезнее в качестве тягловой, боевой… да самой разнообразной силы?

— Волшебный, конечно… — неуверенно сказала Кри. — Он же сильнее…

— Не слышу убеждённости! — усмехнулся профессор. — Да, он сильнее, но он просто нищий в сравнении с настоящим! У него же ничего нет — ни наследственной памяти, ни опыта, ни инстинктов… Зато он способен служить живым компьютером, носить на себе и применять самое современное волшебное оружие. Какой напрашивается выход, если мы хотим создать на Земле мощных слуг при слабеющем магическом поле?

— Создать помесь! Наполовину живых, наполовину волшебных! — с огромным облегчением вздохнул Аксель, отметив про себя, что этот Фибах, при всех его мерзостях, отличный учитель. Куда лучше герра Морка, который так скучно преподаёт биологию ему, Акселю.

— Вот именно этого и хочет от меня Штрой, — спокойно заключил профессор без обычного одобрительного рёва. — Ты молодец, Аксель. И я был бы молодцом, если бы имел больше терпения и не забыл, с какими учёными мерзавцами я имею дело. Но я не утерпел, когда с помощью Штроя создал первых волшебных ящеров — Амалию и Тину. Не послушался мудрого звёздного духа… и стал показывать моих цыпочек налево и направо! В Мадриде они вызвали уличную панику: суеверная толпа приняла их за бесов… Они могли говорить, считать, рисовать, выполнять секретарскую работу! Не такую сложную, как Розамунда или Лиззи, те — следующее поколение биороботов, но всё-таки… Я не учёл одного: что не смогу объяснить, КАК я это сделал! Твердил об авторской тайне, ссылался на былые заслуги… А моим врагам только это и было нужно! Они присылали мне по почте адреса второразрядных цирков, вопили, что я шарлатан, что всё это фокусы, гипноз, чистая механика! Но я сломал бы им всем хребты, если бы не Штрой…

— И что же он вам такое пообещал? — мрачно спросил Аксель.

— Довольно! Я и так наговорил лишнего… — выдохнул Фибах, утирая пот со лба. — Да и выпил многовато… Что поделаешь, отвык от гостей! Я уже год не разговариваю с людьми… Мне пришлось сидеть здесь, в Альпах, и заниматься Морицем. Делать из него Шворка!

— КАКИМ МОРИЦЕМ? — Кри с отвисшей челюстью уставилась на профессора, медленно белея. — А РАЗВЕ ОН НЕ…

— Это был наш домашний пудель, — криво улыбнулся Фибах. — Когда от меня ушла та дура — я имею в виду мою жену, — её Мориц достался мне…

— А за что вы её выгнали? — бесцеремонно перебила Кри.

— А кто тебе сказал, что я её выгнал? Она сама ушла… Угодила в одну из волшебных бутылей в моей лаборатории, — скучно сказал Фибах. — Прошла сквозь стекло, а выйти не может… Ну а меня всегда интересовало поведение человека в малом замкнутом пространстве — да ещё волшебном! Я продержал её с чисто научными целями в этой бутыли три дня, кормил, поил, всячески развлекал в ущерб делам… Не поняла! Где ей было оценить тот вклад в науку, который… впрочем, это личное. Она сбежала в такой панике, что мне пришлось отсылать ей вслед её вещи, причём она их все вернула назад! Представляете? Испугалась, что я её опять заколдую с их помощью… идиотка! Ну да нет худа без добра… Уйди она по-человечески, забрала бы с собой своего ненаглядного пёсика, и мне пришлось бы тратиться на новое животное. Заново изучать его привычки и прочее… Он долго не мог забыть её. То и дело о ней заговаривал…

— ШВОРК УМЕЕТ ГОВОРИТЬ? — ахнула Кри.

— А то нет! — фыркнул профессор. — Подопытное собачье существо Шворк — это волшебный биоробот пятого поколения, говорить же умело и первое. Он не так умён, как девочки, но вполне тянет на малообразованного и малоразвитого человека…

— Он добрый! — нежно шепнула Кри.

— …И чтобы он заговорил, надо знать специальное заклятие, либо трижды, с интервалом в три секунды, хлопнуть его по носу. Отключать речь — так же. А если вы внутри него, просто взгляните на любой из портретов Главных Диспетчеров и прикажите Шворку говорить. Правда, он не очень это любит…

— А со мной полюбит! — вызывающе заявила Кри. — Вот увидите!

— Буду только рад! — скривился Фибах. — Когда ты при мне в горах похлопала его по носу, я было решил, что ты сама проникла и в этот секрет.

— Портреты Главных Диспетчеров — это такие… с ушами и без носа? — уточнил Аксель.

— Ну да! Дослужиться до этой должности непросто, надо сказать… Вот духи и сделали каждую эмблему и каждый столбик лестничных перил во всём Подземном и Свёрнутом Мирах чьим-то персональным изображением. Должен признаться, сам я не улавливаю различий между ними. Но ОНИ улавливают… Однако вернёмся к Морицу, которого я, раздув до размеров тучи, переименовал в Шворка! Отдохните часок, а потом я пришлю за вами Амалию или Тину, и начнём работать. Ясно?

— Почему не Элоизу? — невинно спросил Аксель.

— У неё много дел и что-то с нервами! Ну-с, многоуважаемые Его Луна и Спросивший Смерть, приятного отдыха… — И профессор поднялся.

— Подождите! — спохватился мальчик. — Так для чего же всё-таки сделан Шворк?

— Для перевозки духов и грузов в атмосфере и ближнем космосе, — скороговоркой ответил Фибах. Но Аксель почувствовал, что профессор лжёт. Или недоговаривает. «Дженни бы сюда, — с тоской подумал он. — Та бы мигом разобралась! И всё из него вытянула!»

— Да, чуть не забыл… Профессор, вы не заглянете сейчас на минутку в мою комнату?

— А что случилось? — насторожился тот.

— Стенка между моей комнатой и комнатой Кри странно себя ведёт. Она стала невидимой и… и… временами мычит!

— Мы-чит? — протянул Фибах. — Про стенку мне доложили, но чтобы она мычала? Это, должно быть, шутки Пралине…

— Нет, уверяю вас! Пралине нас уважает и ничего не сделал бы без приказа Главного Диспетчера! Наверное, ваши спирали как-нибудь не так выпрямились…

— Вздор!

— А вдруг у нас потолок обвалится? — И, видя, что отяжелевший и размякший от спиртного Фибах колеблется, Аксель вдруг выпалил: — Такое злобное мычание! А вдруг снизу, через колодец, пробралось опасное подземное животное?

— Зачем ты это сказал? — взвизгнула Кри. — Я больше не засну!

— Ох, начинаются бабьи штучки… — вздохнул профессор. — Под землёй нет опасных животных! Хотя, — он слегка оживился, — я не исследовал этот вопрос… Ну ладно, пойдёмте…

ГЛАВА XII. ДОПРОС

Минуты, которые понадобились Фибаху, чтобы без особой спешки дойти до цели, показались Акселю вечностью. Дорогой он всё время о чём-то бессвязно расспрашивал профессора, чтобы тот поменьше вспоминал об ожидающей его призрачной корове и не передумал с нею знакомиться. Но о чём именно был разговор, мальчик позже не смог бы припомнить даже под страхом смерти. А Кри просто не слушала: она всё время пыталась высмотреть какие-нибудь признаки того, что Хоф идёт за ними.

Наконец они достигли комнаты Акселя и, войдя, увидели, или, вернее, не увидели прозрачную стенку.

— М-да… Любопытно… — пробормотал Фибах. — То есть ничего, конечно, особенного, но любопытно, кто и зачем это сделал. Ну, и где же наша, — и он икнул, — подземная корова? А?

Не успел он договорить, как из воздуха прямо перед профессорскими очками раздалось негромкое, но злобное мычанье. Все подскочили. Фибах вздрогнул и неуверенно провёл рукой по воздуху, пытаясь что-нибудь нащупать. Затем отдёрнул руку и сделал быстрый шаг назад, но, споткнувшись обо что-то невидимое, упал на спину. При этом он, видимо, больно ушиб затылок и яростно чертыхнулся. Цилиндрические очки, сверкнув золотой оправой, соскочили с его носа и запрыгали по полу, как живые. Фибах следил за ними остекленевшим взглядом. Вдруг очки подпрыгнули в воздухе и зависли напротив его носа, словно уже сидели на чьём-то — только невидимом — носу.

— Кто здесь? Пралине… — растерянно сказал профессор. Внезапно очки прыгнули ему на переносицу и, утробно мыча, попытались её оседлать, но он вскочил и с проклятием смахнул их на пол. И, налившись лиловым, злобным румянцем, явно имеющим прямое отношение к коньяку «Наполеон», ненавистно заскрежетал: — Что за идиотские шутки?!

Он хотел щёлкнуть пальцами, однако какая-то невидимая сила вдруг нанесла ему жестокий удар в грудь. Фибах вновь рухнул навзничь, раскинув руки. Кри невольно охнула. Профессор корчился на полу, как полураздавленный жук. Придя в себя, он попробовал шевельнуть кистями рук, но кто-то невидимый, нависая над ним, умело придавил их коленями.

— Хочешь кого-нибудь позвать? — прошелестел профессору в ухо зловещий, замогильный шёпот. Так могла бы шипеть змея! Лишь благодаря тому, что и Аксель, и Кри уже довольно много разговаривали с Хофом, они признали этот голос, потерявший почти все человеческие интонации. — Я могу помочь… Только не пожалеешь ли ты сам, если нас кто-нибудь услышит, человечек?

— Кто ты? — лихорадочно щёлкнул челюстями профессор. — Если ты от Главного Диспетчера…

— Тебе повезло, — ещё более зловеще зашипел Хоф. — Я не от Главного Диспетчера! Он растерзал бы тебя за одну сотую того, что ты наболтал сегодня спьяна…

— Ах вот оно что! — взвизгнул Фибах, пытаясь прогнать страх возмущением. — За мной шпионят… Многоликий… вы нарушаете его приказы!

— Почём тебе знать все его приказы! — провыл Хоф. И, когда его жертва задрожала, добавил: — И откуда ты знаешь, что они меня вообще волнуют? Я привык сам отдавать их… — Тут халат профессора распахнулся, открыв голую смуглую грудь. Видимо, что-то произошло, потому что Фибах вдруг заверещал не своим голосом:

— А-а-а-а… А!! Лёд… уберите лёд!..

— Это не лёд. Это моя ладонь. Она не нравится тебе, человечек? Ты брезгуешь прикосновением духа?

— Нет… Нет! Уберите… Я недостоин!!!

— Акси, мне страшно! — шепнула Кри, прижимаясь к брату и дрожа всем телом. — Кто это? А вдруг это не Хоф?

— Это Хоф.

— Он же его замучает! Скажи ему…

— Помни о маме, — сквозь зубы процедил Аксель. — Настоящей — и той, фальшивой. Ничего я никому не скажу…

Тем временем комиссар, видимо, убрал лёд и нагнулся к уху лежащего.

— Вселенная Хас благодарит тебя, — прошептал он в это поросшее белёсым мхом приплюснутое ухо. — Владыка Меданарф высоко ценит твои заслуги… Если бы не ты, нас бы сейчас здесь не было, человечек…

— Кого — нас? Кто ты? — хрипло пролаял Фибах. — Я никому не помогал! Никому… Я верен Великому Звёздному…

— Великому Глупцу, — издевательски зашипел Хоф. — Доверчивому Простофиле! Это мы, посланцы Меданарфа, заставили твоего Шворка сбежать от тебя. Было нетрудно выманить его отсюда! Если бы твоя глупая жена не сбежала от тебя ещё до того, как ты превратил Шворка в живого робота, она, пожалуй, открыла бы тебе ужасную тайну. И эта тайна избавила бы тебя от напрасных исследований: всякой собаке, в которой ещё осталось хоть чуть-чуть собачьего духа, нужна ласка… Ну, чего вытаращился? Ты удивлён, что слышишь от духа это слово? Может, мы и сами не мастера на такие вещи. Но мы подсунули ему этих детей, которые любят собак, и он, конечно же, захотел украсть их! Мы установили мысленную связь между ним и детьми…

— Не может быть! — заскрипел зубами профессор. — Вы не справились бы одни! Кто… кто из моих коллег на вас работает?

— К чему тебе это знать? Может, Лагранж… А может быть, даже Джилсон… Вспомни, кто из них в последние годы вёл себя наглее всех?

— Да! Да! Это они! Они оба! О, каким же я был слепцом…

— Особенно вчера и сегодня, — закончил за него комиссар. — Разве ты ещё не заметил, что друг Аксель и малютка Кри без тебя и без Шворка знали, как зовут пса?

— Это правда, — сказал Аксель, глядя в расширенные совиные зрачки Фибаха. — Кри знала, что он Мориц. А я — что он Шворк. Но мы не знали, откуда мы это знаем!

— Предатели!!! — каркнул профессор, и на подбородок ему, пузырясь, брызнула слюна. — Я придушу вас обоих!

Тут он, видимо, получил болезненный тычок, охнул и уронил голову на пол, стукнувшись затылком о камень.

— Подумай лучше о тех, кто придушит на Пятом Ярусе тебя самого, — шипел Хоф. — Это твой пёс привёз нас сюда вчера! Ты ведь даже не потрудился заглянуть ему внутрь при нежной встрече! И он всю ночь и всё сегодняшнее утро выполнял наши приказы, пока твои цыпочки шпионили за двумя безобидными сосунками, а ты выбалтывал им тайны Штроя… Ловушка расставлена. Но даже если Многоликий опять выскользнет из неё — тебя он всё равно не пощадит!

— Он пощадит… Пощадит! — задохнулся Фибах. — Я… я ему нужен! Ему не обойтись без меня!

— С чего ты взял, что ты ему нужен? На что ты ему, слизняк? — с презрением сказал комиссар, но дети почувствовали, как голос его на секунду напрягся.

— Без меня ему не уничтожить людей! — взвизгнул профессор, скребя пальцами пол. — И вам тоже!

Наступила жуткая тишина. Она длилась минуты две, не меньше. Потом Хоф заговорил опять, позабыв от волнения изменить голос. Но теперь его настоящий голос звучал так жутко и хрипло, что был, пожалуй, ещё страшнее деланого:

— Вот, значит, на что ты рассчитываешь! Что ж, так я и знал… Ты даже этим беззащитным человечкам, — которых ты уже приговорил, не так ли? — не посмел сказать правду. Но когда речь зашла о твоей драгоценной шкуре, ты выдал планы своего господина мне, его врагу. И ты всё ещё думаешь, что останешься жить? — Фибах застонал и закрыл глаза. — Знаешь, что я сейчас сделаю? Я обернусь Главным Диспетчером и вызову одного твоего знакомого. Это он поведал нашим юным друзьям про Пятый Вертикальный Приказ. Но они пожалели тебя и не упомянули за обедом, чьи кишки он жаждет вырвать!

— Да, — сказал Аксель, в упор глядя на Фибаха. — Это тоже правда. Только это мы не из жалости… Я не знаю, кто вы, — прибавил он, глядя в пустое пространство, которое на самом деле было Хофом, — но вы должны нам верить. Разве можно жалеть того, кто подсунул нам фальшивую мать? — Кри заплакала. — Мы не стали бы помогать Пралине. Но и мешать тоже…

— Мать была настоящая! — заверещал профессор, снова подняв голову и умоляюще глядя на Акселя. — Из ваших же воспоминаний! Я просто хотел успокоить вас… успокоить…

— А потом успокоить навечно, — сурово сказал Хоф. — Надо признать, ты не мелочился с ними! Выписал им самый настоящий чек на известный банк… который лопнул три года назад. Мюнхенская полиция всё ещё ищет лиц, замешанных в том мошенничестве! Но, может, я несправедлив, и ты хотел поделиться с ними из украденного? Что ты им приготовил бы, когда они сослужили бы свою службу? Пятый Ярус или что-нибудь похлеще? Говори, пока я не раздавил тебе грудь, как гнилую скорлупу…

Фибах захрипел и, плюясь слюной, долго кашлял.

— Нет! Нет! Только Пятый Ярус! Ничего больше, клянусь вам… А может, Штрой и пощадил бы их. Как знать? Я даже замолвил бы словечко! Они ведь такие умницы…

— …и вдобавок так много знают, — усмехнулся комиссар. — На тебя вредно действует та человечья отрава, которую ты пил за обедом. Не лги мне, или я сам убью тебя и лишусь удовольствия помочь Пралине! Ты попросил бы казнить их, если б увидел, что их хотят помиловать! Что, верно я говорю?

— Да… да… только пощади… пощадите…

— Ты просишь о большом неудобстве, — злобно ответил Хоф. — Я не люблю щадить. Чем ты вознаградишь меня за это, раб? Говори, будешь служить Меданарфу? Верно, честно и преданно?

— Да… да… Ведь ваш владыка наверняка хочет того же, что и наш! Зачем вам люди? Я помогу очистить от них Землю, и она достанется вам… а не Штрою…

— Как ты поможешь нам? Подробнее!

Фибах колебался.

— Ты сказал уже слишком много, человечек… Тебе нет возврата. Да и о чём жалеть? Меданарф милостив. Он даст тебе больше, чем Штрой. Может, ещё и в духи выйдешь…

— Штрой… не отказывал мне в этом, — робко возразил Фибах. — Я сам не просил… с вашего позволения…

— Ну да, ты же боишься заказать свою смерть! — засмеялся комиссар. — Мы не такие бюрократы, как Штрой, и не заставим тебя умирать, не бойся… Но если ты не скажешь мне всё, то умрёшь сейчас! — Фибах опять захрипел. — Говори, что, когда и где замыслили вы со Штроем? И учти: многое — а может быть, и всё — я уже знаю сам. Я хочу проверить твою новоиспечённую верность!

— Послезавтра… ровно в полдень… я должен вывести Шворка на околоземную орбиту… Координаты он знает давно. И со мной полетят двадцать старших духов… Самых мощных…

— Да уж понятно, каких… Дальше!

— Они произнесут Заклятие Семи Смертей! — взвизгнул Фибах. Было видно, что сказанное наводит ужас на него самого.

— И?

— Ну, вы же знаете… чтобы оно сработало, заклинаемое тело должно быть видно целиком. И оно должно двигаться, потому что иначе Смерти не увидят его.

— Кого ты учишь, несчастный? Дальше!

— Дальше… всё продумано! Не мной, конечно… Я говорю со слов Многоликого и, если ошибусь, прошу прощения, — униженно лепетал Фибах. Он, по-видимому, уже свыкся с мыслью о новом предательстве и входил в роль, прикидывая, какие выгоды можно извлечь из него. — Но я… могу уточнить у него сомнительные детали позже!

— Не думаю, что у тебя будет такая возможность, — разъяснил Хоф. — Не у кого будет уточнять. К тому же твой лисий нрав мне известен. Ты надоумишь Штроя всё переиграть, и тем вымолишь себе прощение, да? Дай-ка я тебя поглажу… — Фибах коротко завопил. — Имей в виду, каждое твоё слово и жест отныне будут мне известны. Ты говоришь со звёздным духом!

— Это я уже понял, — льстиво заверил профессор. Дети смотрели на него, не веря глазам. Тот ли это раздражённый наследник короля Людвига, который полчаса назад разыгрывал из себя владельца замка и их наставника? Аксель даже сплюнул от отвращения. А Кри украдкой бросила на Фибаха взгляд, говорящий: «И я ещё его жалела!»

— Запомни, ты скажешь Штрою только то, что я тебе велю! Итак, произнесут Заклятие Семи Смертей. Что потом?

— Лотортон спросит у Земли, что она предпочитает — подвергнуться заклятию или остановить своё вращение. Это ведь её право!

— И что же она, по-твоему, выберет? — вежливо спросил Хоф. Каким-то шестым чувством Аксель понял, что он сомневается, в своём ли Фибах уме. Но за последние сутки комиссар навидался такого, что ещё один удар по его извилинам уже ничего не менял. Если бы даже небеса сейчас разверзлись и вниз по мраморной лестнице с пением двинулись крапчатые слоны, допрос продолжался бы в прежнем темпе.

— Так ведь это уже всё равно, — прошептал Фибах, с сомнением вглядываясь в воздух. Хоф заметил это и сильней надавил ему на запястья. Профессор дёрнулся и взвыл: — Решит подвергнуться — всё живое на её поверхности погибнет. Решит остановиться — оно погибнет от страшного сотрясения!

— Где в этот момент будет Штрой? Точнее, где он собирается быть? — поправился комиссар.

— Как где? Здесь, в Главной Диспетчерской… Её работе ничто не может помешать!

— Ясно… — протянул Хоф, хотя ему наверняка было неясно почти всё. Но расспрашивать, как ничего не знающий человек, он не мог. Аксель и так поражался его мастерству ходить по волоску над пропастью! По детективным фильмам и книжкам он знал, что полиция на допросах часто изображает осведомлённость в том, о чём на деле не имеет ни малейшего понятия. И выдать себя за преступника полицейский при случае тоже может. Но выдавать себя за духа, не зная о духах ровно ничего, с такой продуманностью и лёгкостью, словно ты всю жизнь этим занимался, — на это действительно способен только великий сыщик! «Хоть бы мне выбраться отсюда! — в тысячный раз сказал себе мальчик. — Он тогда возьмёт меня в свой отдел». Кри тоже смотрела на всю эту сцену, раскрыв рот, будто сидела у Дженни и упивалась очередным боевиком. Совсем забыв, что малейшая ошибка Хофа ставит под угрозу её жизнь и, как теперь выяснилось, — жизнь её мамы, папы, тёти Хельги и миллионов других людей…

— Я не совсем понимаю главное, Фибах, — сказал комиссар, подумав. — Причём главное скорее для тебя, а не для меня… — Профессор навострил уши. — Ну хорошо, этот Шворк, безусловно, стоящая зверюга. Я сам убедился… — Фибах яростно закивал. А Аксель, который жадно ловил все интонации Хофа, почувствовал, что комиссар напрягся как никогда. Наверное, хочет спросить что-то нужное, но опасное! Рискуя выдать себя? — И всё-таки, неужели Штрой не может добраться до околоземной орбиты без тебя и твоего пса? — Лёгкое удивление, но не потрясение на профессорской физиономии. Значит, вопрос — действительно очень опасный! — всё же не глуп и для звёздного духа допустим! Хоф перевёл дыхание, чуть подождал и осторожно двинулся вперёд. — Потом, когда земную поверхность ОЧИСТЯТ, разным помесям будет вольготно резвиться на ней, и уж тогда ты, бесспорно, себя покажешь… — Ещё более яростные кивки и самодовольная ухмылка Фибаха — у Акселя аж кулаки зачесались! — Но раньше-то чего тянули? Почему всё это полезное и нужное дело не сделано давно?

— Или вы и впрямь проверяете меня, — медленно ответил профессор, прикрыв глаза, — или вы там, у себя, далеко не так осведомлены, как боялся Многоликий… И это хорошо, это хорошо! — заторопился он, явно опасаясь новой вспышки бешенства со стороны невидимого повелителя. — Тем приятнее мне помочь вам! Ну, сначала я и сам удивлялся задержкам. И предлагал Штрою разные глупости, чтоб побыстрее получить простор для научных изысканий… Смешно, но я не знал даже того, что для духов нет большего позора, чем пользоваться человеческой техникой!

— Вот как! — обронил Хоф. — Ты, значит, этого не знал? Хм…

— Представьте себе, Ваша Вечность, не знал! Невообразимо, но… я спрашивал у Многоликого, почему бы ему не выкрасть космическую ракету у американцев. И он ни разу не засмеялся, пока объяснял мне! Штрой-то может, разумеется, летать в открытом космосе без скафандра или рейсового чудовища, но старшие духи не могут… В прежние времена он, конечно, справился бы один. Даже и без Заклятия Семи Смертей — хватило бы чего-нибудь обычного… Но вы же понимаете, при теперешнем бедственном состоянии волшебного поля Земли, и при том, что Третий Ярус никак не разберётся, в чём тут дело… А вызывать ещё одного-двух звёздных духов или хотя бы специальную технику из дальнего Лотортона — слишком дорого для такой, согласитесь, незначительной планетки. Штрой-то, не забудьте, отсюда родом…

— Соглашаюсь, — лениво протянул Хоф, — и не забуду… Так, значит, Шворк — единственное средство?

— О, почему же? — оживился профессор. — Я — человек скромный и не буду раздувать свои вымышленные заслуги. Мне вполне хватает реальных… Можно использовать чисто волшебное чудовище. Но оно всегда глупое и плохо маневрирует! А это при наложении ТАКОГО ЗАКЛЯТИЯ — вещь серьёзная. Малейшая ошибка — и Смерти кинутся не туда, куда надо… Вот Штрой и хочет опробовать моего пса в серьёзном деле. Если, — мрачно добавил он, — всё ещё хочет…

— Он, стало быть, думает, ваш Многоликий, что волшебному полю это поможет?

— Надолго — нет… — вздохнул Фибах. — Но на пару тысячелетий должно хватить… А там вступит в действие проект «Луна», о котором Ваша Вечность… не знаю, как вас персонально именовать… наверняка наслышана больше моего!

— Ладно, Фибах, — задумчиво прошипел Хоф, отпуская его запястья. — Встань… Хочешь знать моё имя? И даже, может быть, прозвище? Это невредно, особенно последнее… Я — Тратануз, Отец Отчаяния, Белый Глаз Меданарфа! А ты — дважды предатель!

— Я сказал правду! — захныкал Фибах, насторожённо шаря глазами по комнате. — Если вы всё знаете, то вы в этом убе…

Но закончить ему не удалось. Ещё более жестокий удар, чем в начале допроса, отшвырнул его к стене. Фибах буквально перевернулся в воздухе. Цилиндрические очки с лёгким хрустом раскололись надвое, а сам профессор сполз по стенке на пол и со стоном закрыл лицо руками.

— ТЫ ПОСМЕЛ СКАЗАТЬ МНЕ «ЕСЛИ»? — вопросил Хоф. — Повтори ещё раз, вдруг я ослышался?

— Да! Да! Вы ослышались! — захрипел Фибах. — Вы всё, всё знаете, но ведь это же пра… кха! кха! Мои очки!

— Приятно видеть человечка, который хоть к чему-то привязан, — мирно сказал Хоф. — Дай ему воды, мальчик.

Аксель трясущимися руками налил стакан воды и подал профессору. Тот, обливаясь, жадно выпил.

— Я назвал тебя дважды предателем не в упрёк, — опять заговорил комиссар. — Не потому, что ты предал сначала лю… человечков, а затем — Штроя. А лишь для того, чтобы ты не повторял этот фокус в третий раз. Кстати, что обещал тебе Многоликий за твою помощь в уборке маленького космического помещения?

— Ничего… Только жизнь. В комфорте, разумеется! Не денег же мне было у него просить… Никому не снившиеся горизонты для научных исследований… И ещё… Это вам должно понравиться…

— Посмотрим, посмотрим… Ты ведь хочешь получить это если не от него, то от меня, не так ли?

— Да! — осклабился Фибах, утирая слюну и воду с подбородка.

— И что же это?

— Месть! — сказал наследник короля Людвига. — Месть моим научным врагам. Штрой обещал: если я натаскаю пса так, чтобы он смог их похитить… они переживут катастрофу. И станут моими рабами!

— Так вот почему…

— Да!

Наступила пауза.

— Нет, Шворк и без того должен уметь всё это, — поспешно добавил профессор, чуя что-то не слишком доброе в затянувшемся молчании. — Ориентация на местности, поиск абонента по телефонному номеру… Но я всё же обратил при волшебном программировании особое внимание на эти функции!

— Волшебное программирование? Как так? Ведь компьютеры, телефон — это человеческая техника!

— Но Шворк не дух, — напомнил Фибах. — В данном случае я сумел убедить Многоликого, что для вспомогательных целей допускается… Что это удесятерит его возможности! И тогда Штрой — он как раз любит новшества — лично занялся вместе со мной техническим оснащением пса. Созданные нами волшебные компьютеры превосходят обычные, человеческие, не в десятки, а в тысячи раз!

— Ясно. И многих ты уже похитил?

— Только двоих! МакДаффа и Штресснера… Я бы успел куда больше, но мерзавец Шворк начал откалывать номера! А потом сбежал… Они там, внизу, на Первом Ярусе. Вы ведь оставите их мне?

— Да, они ещё не раз потолкуют с тобой, обещаю тебе это… Теперь вот что: когда мы начнём разбираться со Штроем, будет большая чехарда в Свёрнутом Мире. Здесь станет небезопасно. А между тем эти дети ещё пригодятся мне. Для чего — не твоего ума дело. И можешь не коситься на них с такой любовью, они ничего не знали о нас… Ты должен отправить их в Мюнхен, и сейчас же! Пусть твой пёс вылетает немедленно.

— Но… это невозможно! — промямлил Фибах. — То есть… прошу прощения… Я всё, конечно, сделаю, но… но…

— Что тебя беспокоит? Твои очки?

— Нет-нет, что вы! Спасибо, что избавили меня от них, они мне так надоели…

— Рад за тебя. Может быть, тебе надоела и голова, на которой ты их носил? Только намекни мне, а уж я…

— Ме… меня не поймут! Все знают, с каким трудом я поймал эту тварь! Если бы мои ящеры не засекли его в предгорьях Альп… И вдруг я сам его отпускаю, меньше чем через сутки! Ведь он не вернётся!

— Он вернётся. Теперь его настоящий хозяин — я. Не беспокойся, профессор, он — часть моего плана… Но всё-таки я не верю, что этот хитрюга Штрой не предусмотрел запасного варианта для столь ответственного дела!

— Предусмотреть-то он предусмотрел, — вздохнул Фибах. — Только мне бы это не улыбалось…

Он хотел добавить ещё что-то, но в ту же секунду раздался оглушительный грохот, и замок затрясся от зубцов башен до фундамента. По стенам комнаты — в том числе и по невидимой стенке — поползли сверху вниз голубые искры холодного, немигающего огня. Профессор завыл и повалился лицом вниз. Но тут же невидимая сила вздёрнула его с пола за шиворот, сильно встряхнула, приводя в чувство, и швырнула на стул.

— Зачем ты так? — не утерпев, воскликнула Кри в пустоту. — Это… жестоко!

— С подобным мерзавцем только так и можно, — процедил ей в ухо голос Хофа. — Пожалей его чуть-чуть — и увидишь, что будет… Хочешь достаться на обед Пралине? — Кри молча отступила. — Ну, Фибах, что с тобой?

— Вы же видите! — заскулил тот, дрожа всем телом. — Он вернулся! На сутки раньше обещанного! Они донесли ему про пса… Мы погибли! Мы погибли!

— Погибли? — твёрдо сказал комиссар. — Почему же? Просто меняем план!

ГЛАВА XIII. ВЕЛИКИЙ ЗВЁЗДНЫЙ

Аксель, Кри и профессор, разинув рты, глядели в пустоту, не веря спокойным, по-змеиному шипящим звукам голоса. В глазах мальчика стояли восхищение и ужас, в глазах девочки — ужас и восхищение, а в горящих глазках Фибаха, очень похожего сейчас на своих цыпочек, — просто ужас. Зато какой!

— Скажешь, что ты уже разобрался со Шворком, — продолжал комиссар. — Осталось провести пробный полёт с тобой и детьми на борту. Между прочим, это и впрямь было бы неплохим испытанием верности пса… Но испытание не состоится, так как зловредные дети склоняют Шворка к измене! Скажи, что ты уничтожил обоих, а пуделя заставил помогать. Чтоб образумился! На деле же ты отпустишь Акселя и Кри и вернёшься… Как, неплохо?

— Да вы не поняли! — взвизгнул Фибах, мечась по комнате, как крыса в западне. — Он может просто запретить мне это! Услышит отчёт о бегстве собаки и запретит… Или использует запасной вариант, а я попаду в немилость! Не рискуйте же мною из-за каких-то сопляков!

— Оттянуть отчёт! — рявкнул Хоф.

— Невозможно! Вы не знаете Штроя!

— Тогда выкручивайся сам! Придумывай что хочешь! И помни: если дети улетят ещё до вечера — награда превзойдёт твои ожидания… Сделаю тебя старшим духом, когда мы тут всех убъём, и будешь как мой заместитель командовать новой Землёй! Но если с их голов упадёт хоть волос…

Фибах оцепенел. Такого он и впрямь не ожидал услышать.

— Да что в них такого, в этих?.. Простите, Ваша Вечность! Я совершу невозможное, лишь бы угодить вам! А сейчас… ещё раз простите, но я должен идти… приветствовать…

— Приветствуй, — разрешил комиссар. Фибах кинулся к двери. — Стой!

Профессор втянул голову в плечи и покорно повернулся.

— Вот таким ты мне больше нравишься… Я бы и сам поприсутствовал при твоём отчёте, — медленно произнёс Хоф. — Но Штрой может меня обнаружить…

— Непременно обнаружит! — с жаром заверил Фибах. — Он говорил, что чует чужого звёздного духа за сто миль… если у вас нет особой защиты!

— Защита есть, — обронил комиссар, — но рисковать ни к чему. И доверять тебе так сразу — тоже. С этой минуты всё, что видят и слышат брат и сестра Реннеры, буду видеть и слышать я. Возьмёшь мальчика с собой на отчёт…

— Штрой не позволит! — захлебнулся Фибах. — Он решит, что я сошёл с ума!!! Ещё никто… даже старшие духи… даже сам Главный Диспетчер…

— Как ни странно, я это знаю. Но кто тебе велит его показывать? Наоборот, ни в коем случае! Спрячь его где-нибудь поблизости, чтобы он всё видел и слышал. Человечка-то Штрой, я думаю, не чует так обострённо? А если и почует, скажешь, что он тебя дожидался.

— Человечка? Честно говоря, сам не знаю… — пробормотал Фибах. — Подобных случаев у меня с ним не было… Я слышал, что есть специальные заклятия от подслушивания, которые обнаружат даже муху. Если он их использует…

— Брось, профессор! Кого ему здесь бояться? Это приказ! А теперь иди, но не слишком быстро… Мальчик догонит тебя.

Фибах неохотно поклонился, метнул на Акселя полный ненависти взгляд и ткнул пальцем влево. Аксель понял, что надо идти за ним не к холлу, а в противоположном направлении — вверх. Судя по тому, что дверь за Фибахом приоткрылась, Хоф проверил, не подслушивает ли учёный муж снаружи. А затем в ушах детей раздался долгожданный — но теперь уже человеческий! — шёпот:

— Прости, Аксель, что впутываю тебя в опасное дело, но я не верю этому негодяю! Он может выдать нас в любую секунду, а твоё присутствие его хоть немного удержит. Я тоже буду рядом, но пригрозить этим Фибаху, как ты, наверное, понимаешь, не смогу…

— Почему? — перебила Кри.

— Тем сильнее будет его искушение предать! Если Штрой сразу уничтожит меня, пришедшего ему прямо в руки, у Фибаха будет надежда вывернуться. А вдруг я здесь один? Кроме того, с мощью Многоликого он уже знаком, я же для него — тёмная лошадка. Очередной смертник… А вот если я неизвестно где, но в то же время поблизости — я ещё, может быть, смогу наказать его за измену! Надеюсь, не предаст… Он так много разболтал, а я столько посулил ему… Ты, конечно, вправе отказаться, Аксель, только я, честно говоря, думаю, что терять тебе нечего!

— Ты прав, — сказал Аксель, стараясь придать голосу твёрдость. — Тем более, что не ты меня, а я тебя впутал во всё это. Идём!

— Я тоже с вами! — застонала Кри, озираясь сквозь слёзы. Ей было одинаково страшно оставаться и идти. Первый страх, вероятно, победил бы, но комиссар не дал ему на это времени.

— Нет! Для тебя есть особое задание! Может, самое важное… Беги к Шворку… вернее, иди — спокойно и незаметно. Если остановят, сошлись на Фибаха! Поговори с псом. Включи ему речь. Только чтоб никто не подслушал… Это будет первое, что ты спросишь — нет ли у него защиты от подслушивания… Постарайся понять, готов ли он бежать отсюда ещё раз, и что для этого нужно. Словом, на чьей он стороне? Скажи, что профессор хочет убить этими Смертями и вас с Акселем, и свою бывшую жену, и всех людей! Про жену упомяни обязательно, пёс, видно, не забыл её… Скажи, что, если он нам поможет, мы найдём его прежнюю хозяйку, а Фибаха обезвредим, и он будет Шворку больше не страшен! Вообще выведай о пуделе всё, что сумеешь… Можешь назначить побег этой же ночью. Повтори мне всё!

Кри торопливо повторила, дрожа, но ничего не упустив. Аксель посмотрел на неё с гордостью. У кого ещё такая сестра! Дженни бы на её месте превратилась в слёзную лужу… или нет?

— И последнее… Сюда не возвращаться ни в коем случае! Особенно если в пути будут приключения. Останешься внутри пса. Мы придём, как только сможем. Если до двух… нет, до часу ночи нас не будет — беги одна. Нет-нет, плакать и обниматься некогда! Вперёд!

И все трое устремились к двери.

Кри поскакала вниз, как мячик, но у поворота опомнилась и пошла медленнее. Аксель с тоской оглянулся на неё. Мысли мальчика, как ни странно, были прикованы сейчас к ней, а не к самому грозному испытанию, которое ожидало его впереди. Что-то с ней будет? И не в час ночи, а через час? Через минуту? Он вдруг опять почувствовал дурноту, как в день похищения Кри. И опять твёрдая рука — на сей раз невидимая — взяла его за локоть, и твёрдый голос сказал:

— Осталось немного, Аксель. Чем бы всё ни кончилось… Соберись!

Они нагнали Фибаха метров через двести. Тот был уже не в халате и шлёпанцах, а во фраке с галстуком-бабочкой и ковбойских сапогах со шпорами. Сверкнув очками на Акселя, он молча сделал отстраняющий жест и торопливо пошёл вверх по угрюмому тёмному коридору. Ещё минуты через две впереди послышались тошнотворный скрежет и вопли: «Заходи справа! Огня сюда! Там кто-то прячется!» Но Фибах на сей раз не обрадовался своей выдумке, и уж подавно не стал прятаться. Грязно выругавшись сквозь зубы, он щёлкнул пальцами и пробормотал заклятие. Голоса смолкли, а вместо них послышался странный нарастающий свист, словно падала бомба с самолёта. Секунду спустя из-за поворота выехала, стоя вертикально, картина «Ночной дозор». Она выглядела точно так же, как на стене в Гобеленовой комнате. Молча проехав мимо профессора, опешившего Акселя и невидимого Хофа, почти оригинал Рембрандта устремился по коридору вниз, видимо, возвращаясь в королевские покои. На душе у Акселя стало чуть легче: теперь патруль ничем Кри не помешает…

Внезапно Фибах остановился. Он резко обернулся к Акселю и, опустив жилистые руки ему на плечи, — словно ему ужасно хотелось вцепиться мальчику в горло! — хрипло сказал:

— Ты в самом деле не знал про заговор Вселенной Хас?

— Н-нет, конечно… — пробормотал Аксель, но не отвёл взгляда. — Мы ведь только дети!

— Дети… Хороши детки! — прошипел Фибах. Он явно хотел добавить ещё много чего, но вспомнил, что за ним может наблюдать зловещий Тратануз, Отец Отчаяния и Белый Глаз Меданарфа. Самому профессору вполне подошла бы в данный момент роль Сына Отчаяния, а уж если какого-нибудь отца — то это был бы Отец Бессильной Злобы.

— Будешь слушаться меня, — оскалился он, неохотно отпустив Акселя. — Беспрекословно! Спрячешься, где я скажу, и ни звука! Иначе…

Резко повернувшись, он устремился вперёд, мало заботясь, поспевает ли за ним мальчик. Акселю пришлось перейти на бег. Впрочем, бегал он отменно, и не Фибаху было по силам его утомить. Каменная спираль вела всё вверх. Судя по размерам скалы, в которой находился замок, они уже давно должны были выйти за её пределы и находиться сейчас высоко в небе. Аксель подумал, что никогда не сможет привыкнуть к чудесам Свёрнутого Мира. Ну как, скажите на милость, внутри маленького яблока можно спрятать большое?

Вдруг стены коридора разошлись, и над головами бегущих посветлело. Ещё шаг — и мальчика ослепили солнце и голубое небо, а в лёгкие хлынул свежий ветер. Все стояли на каменном балконе, который опоясывал большой зал обсерватории. То, что это была именно обсерватория, Аксель понял сразу. Внизу, в семи-восьми метрах под ногами, сверкали линзами мощные телескопы, нацеленные в зенит. Множество непонятных блестящих инструментов, весов и треножников было расставлено между ними. Крыша зала состояла из двух полушарий, усыпанных алмазными изображениями созвездий и сейчас раздвинутых под открытым небом. В углу обсерватории, разумеется, темнел зловещий колодец (впрочем, где его не было? Разве только в Гобеленовой комнате почему-то…). Но внимание Акселя сразу же приковали не телескопы и не мигающие звёзды на потолке, а непонятный предмет на мраморной площадке в центре помещения. Предмет испускал такое же сияние, как беловато-голубая, мертвенная луна где-нибудь над пустыней или в горах. Это, однако, был не шар, а овал, формой напоминающий бутон гигантского цветка. Высотой в три человеческих роста, он медленно вращался вокруг своей оси. И — если приглядеться — на его поверхности переливались золотистые нити, которые делили бутон на лепестки. А по стенам зала сверху вниз, словно капли воды по стенам пещеры, ползли холодные голубые искры огня…

Фибах молча ткнул пальцем в угол балкона, откуда Акселю даже не было видно, что делается внизу, сделал угрожающий жест и по винтовой лестнице спустился к площадке. Но мальчик вовсе не собирался довольствоваться одним только слухом! Он тут же лёг на живот и пополз к перилам балкона, высеченным, конечно же, в форме знакомых чудовищ. Чуть приподнявшись на локтях, он теперь вполне мог видеть всё, что хотел. Судя по шороху слева, то же сделал и Хоф, не пожелавший стоять, несмотря на невидимость. Затем Аксель почувствовал, как к его губам прижался незримый палец, и понял, что это значило: «Что бы ни случилось — ни шороха!»

Профессор тем временем уже подбегал к бутону, и матовый отблеск лёг на его лицо и руки, сделав его похожим на мертвеца. Вот его пальцы коснулись поверхности… погрузились в неё… медленно втянулись туда же локти, плечи, голова… и весь он исчез, словно оплетённый паутиной гигантского паука. Ещё секунда — и чёрная, непроглядная тьма космоса обрушилась на Акселя и Хофа, сверкнув им в глаза бесчисленными звёздами и окутав ледяным холодом! Аксель открыл было рот, чтобы крикнуть, но страшный мороз сковал его челюсти. Он понял, что умирает, — и тут ударила тысячерукая молния, потрясшая своды замка… Яркий, тёплый день вновь нахлынул на дрожащего мальчика. Аксель с трудом поднял заиндевевшие ресницы и глянул вниз.

Лунный бутон исчез! Вместо него по площадке медленно передвигался скрюченный Фибах, толкая перед собой тележку на колёсиках. На тележке стоял громадный цветочный горшок, а в нём высился исполинский колючий кактус. Размерами он не уступал пропавшему бутону и вырос, наверное, в какой-нибудь Мексике, не иначе! Ствол состоял из трёх сочленений: два больших — каждое чуть выше Фибаха — и верхнее, поменьше, словно голова. У среднего сочленения было два отростка, идущих вверх параллельно основному стволу и напоминающих человеческие руки.

— С благополучным прибытием! — скалился Фибах, угодливо наклоняясь вперёд, с риском заполучить в нос рыжий, твёрдый, как сталь, шип растения. — Не желаете ли чего-нибудь бодрящего с дороги?

— А что у вас есть? — живо спросил кактус приятным баритоном.

— Коллекционный коньяк! — вскинул профессор руку с пузатой, тёмной бутылкой, похожей на ручную гранату. — Из погребов баварского королевского дома…

— С удовольствием! — сказал кактус. Фибах уже закатил его под самый балкон, в мягкий полумрак, наклонился к нему и с бульканьем начал лить в горшок жидкость из бутылки. Видно, она была очень крепкой — аромат долетел даже до Акселя. Смотреть ему теперь было неудобнее, зато слышно гораздо лучше.

— Ещё? — спросил Фибах, разгибаясь.

— Спасибо, хватит… С моей печенью лучше соблюдать осторожность. Я не хочу злить моего врача. Садитесь, профессор, и позаботьтесь лучше о себе…

Неизвестно, вложил ли кактус в последние слова какой-то мрачный намёк или просто любезничал, но Фибах предпочёл истолковать его фразу буквально. Он опустился в кресло, и на коленях его прямо из воздуха возник серебряный подносик со скромной одинокой рюмочкой.

— Так Ваша Вечность, стало быть, позволяет себе иметь самочувствие? — игриво хихикнул он. — В таком случае, ваше здоровье!

— Почему бы и нет? — ответил кактус. — Если ваш дух, как я слышал, любитель чая, отчего и мне не побаловаться чем-нибудь? Не облейтесь… Поверьте, мой дорогой, нет ничего полезнее, чем болеть и лечиться. Это приучает нас ценить время, даже когда оно кажется бесконечным! Древние египтяне, как вы знаете, выставляли на своих пирах череп с надписью «Помни о смерти». Здесь я лишён такой возможности, но там, дома, в моей спальне постоянно живёт очередная хорошая болезнь, грозя отнять у меня недельку-другую… А какие они собеседницы! Не все из нас понимают радость болезни, но если вы соберётесь пополнить наши ряды, почему бы вам не быть умнее средней массы? Хотите, я заражу вас проказой? Эта дама ещё умнее бубонной чумы, я столько вынес из общения с нею…

— Э-э… как-нибудь в другой раз, — пробормотал Фибах, чуть отодвинувшись. — Сейчас нет времени…

— Да, вы правы. Главный Диспетчер позвонил мне на Проксиму Центавра и сказал, что ваш пёс сбежал. Я его правильно понял?

— Как вам сказать… — потупился профессор. — Сбежал — это сильно сказано! У моего пуделька повышенная возбудимость…

— У меня тоже повышенная возбудимость, — тихо заметил кактус, — но я вот, в отличие от вашего пуделька, никуда не сбежал. Да и у вас временами чего только не заметишь, однако, если вдуматься в ваши обещания, то вы — сама ответственность. Не так ли?

— Б-безусловно, — сказал Фибах, утирая пот со лба белоснежным платочком, извлечённым из нагрудного кармана фрака. — Но, во-первых, Шворк вернулся! Сам вернулся, заметьте, мы с девочками встретили его на полдороге к дому…

— А где у вас дом? — уточнил кактус без малейшей шутливости. Профессор поперхнулся, но попытался улыбнуться.

— Ну конечно же, здесь! Я больше не представляю себя без этих стен, Ваша Вечность… Да, и во-вторых, я уже разобрался в причине этой небольшой нервозности. Изложить?

— Я бы предпочёл, чтоб вы вообще не нервничали, — вздохнул космический гость. — Но если иначе нельзя, то я очень интересуюсь…

— Вы меня не поняли! — прижал руку к сердцу профессор. — Речь идёт не о моей нервозности, а о мыслях и чувствах нашего пёсика! Понимаете, в своей прошлой жизни он привык, что у него не один хозяин, а два…

— Распространённая привычка! — вставил кактус.

— Согласен! Однако Шворк — простая душа. Он, видимо, соскучился по своей прежней хозяйке, моей супруге. Мне трудно его понять, но собака есть собака. И вот, не найдя моей жены…

— Простите, как вы сказали? — перебил кактус. — Возможно ли, чтобы пёс, специально тренированный на поиск и похищение незнакомых ему людей, не нашёл свою бывшую хозяйку?

— Вероятно, она уехала! Куда-нибудь в Штаты… — злобно сказал Фибах. — И потом, Шворк не хотел чересчур удаляться от меня.

— Так-так…

— Да! И вот, не найдя моей жены, он выбрал себе в хозяйки понравившуюся ему девочку. А та потребовала перенести сюда и своего брата! Смешно, конечно…

— Смешно… — протянул кактус. — Наверное, это последствия гонконгского гриппа, но лично мне история с детьми смешной не показалась! Насколько я знаю собак, они не так просто бросают старых хозяев и не так случайно заводят новых. Особенно если это не простой пёс, а заколдованный… то есть, по замыслу, во всём покорный вашей воле. Итак, замысел провалился! Скажите, профессор, а вы вообще… гм… когда-нибудь почёсывали этого пса за ушами? Выбирали для него мясную косточку? И так далее…

— Вы же знаете, что Шворк ничего не ест! Он питается солнечной энергией от своих ушей-батарей. А что касается всяческих чувств и прочего, то я знал видного учёного — чуть ли не лауреата Нобелевской премии, — который бил своего пса смертным боем, а тот готов был за него разорвать любого встречного!

— В таком случае постараемся не попадаться ему навстречу… А если без анекдотов — вы уверены, что это действительно обычные дети?

— О чём говорит Ваша Вечность? — Голос профессора невольно дрогнул.

— Ну, знаете! Если бы я предположил, что вы способны задавать дурацкие вопросы, то этот был бы из их числа! Брата с сестрой могли использовать враждебные нам духи, кто угодно! И вы ещё шутите… Мальчик, кстати, уже заработал себе почётное прозвище, расспрашивая обо мне… я только ещё не успел выяснить, кого.

— Пралине! — торопливо подсказал Фибах. — То есть, простите… я не знаю его истинного имени. Но это самый неосторожный болтун во всём Лотортоне!

— И поэтому вы не попросили Главного Диспетчера приставить к детям кого-нибудь другого? А хотя бы имена их самих вы знаете? Кто они? Откуда взялись? Я хочу видеть их обоих немедленно! И если это окажутся замаскированные духи, я вас не поздравляю, профессор. Вам придётся тогда вернуться в мир людей, где вам, без сомнения, вручат Нобелевскую премию… если успеют… И так уже из-за ваших деток придётся казнить дурака-диспетчера!

— Что, что случилось? — пробормотал Фибах, со страху скосив глаза.

— Да ничего особенного, конечно… но порядок есть порядок. Распустились тут без меня! Один идиот как раз сидел за пультом, когда ваш любопытный мальчуган летел внутри Шворка и включил телемост. Дежурный — где только его откопали? — даже не знал немецкого! Но, не смущаясь тем, что пёс, а значит, и его гости относятся к моему личному ведению, потребовал у мальчишки отчёта. Кто такой, куда летит на разыскиваемом собачьем существе и так далее… Вы ведь не поручали Главному искать пуделя самому? Ну вот, стало быть, и не их дело, в розыске пёс или нет!

— Разумеется! — с жаром поддакнул Фибах.

— А вот если бы вы его в конце концов не нашли, то уже вы отвечали бы за то, что не подключили нас. Это тоже разумеется… И, не дождавшись ответа, наш болван полез в Шворка сам. Хорошо, что ваш парень вовремя отключил экран, тот ведь мог его и растерзать в припадке служебного рвения! Но уж перепугал наверняка до смерти… Я люблю сам пугать моих гостей. И потом, вы понимаете, чем это могло кончиться? Наш юный друг мог со страху включить в Шворке что-нибудь не то — и светлая память всем троим! А заодно и всему варианту «Бионика».

— Толковый мальчик! — с преувеличенным энтузиазмом закивал профессор.

— Вот и я думаю — не слишком ли толковый для малолетнего новичка? Откуда он вообще узнал о внутренней системе доставки, если сам пёс знает только наружную? Итак, Главному Диспетчеру — выговор за плохую подготовку дежурных. Младшего духа, обслуживающего детей, вызовите, пожалуйста, ко мне в пять часов дня. Самих детей, как я уже сказал, — сюда сейчас же! А основной вопрос будем решать в зависимости от того, кем они окажутся на самом деле…

— Что вы имеете в виду? — выдавил из себя Фибах.

— Да всё то же, дорогой профессор… Вариант «Зевс»! — дружелюбно ответил кактус.

«„Зевс“, — вздрогнул Аксель. — Зевс… Мой бык на пропавшей монете! Все наши несчастья начались с Зевса… Вот совпадение!» И, вытянув шею, свесил голову вниз, чтобы лучше видеть.

— Быкодракон ненадёжен! — с истерической нотой в голосе взвился профессор. И, поставив подносик на кресло, выпрямился во весь рост. — Вы же сами отмечали, что он плохо маневрирует! Это будет провал!

— Не обижайте старину Зевса… Да, он — чисто волшебное животное и, значит, немножко увалень. Но разве лучше будет, если ваш Шворк быстро, как молния, полетит искать ещё каких-нибудь знакомств вместо того, чтобы…

— Но в нём же буду я! Я и ещё двадцать лучших духов! Кто ему позволит?! — перебил Фибах, осатанев. — Мой труд! Мои исследования!! Мои надежды!!!

— Ну-ну, успокойтесь, старина, — сказал кактус по-прежнему терпеливо, но ледяным тоном, исключающим дальнейшие споры. — Я же говорил, у вас нервы не в порядке… А ведь это мне сейчас надо нервничать! Не забывайте, если мы потерпим неудачу, придётся ждать добрых лет пятьсот, прежде чем мы сможем повторить Заклятие Семи Смертей в пределах Лотортона. Раньше волшебному полю не успокоиться! Повторяю вам в последний раз: всё будет зависеть от ваших мюнхенских крошек. Если это враги, то, учитывая, сколько времени они провели с псом наедине… Они могли испортить что-нибудь, наложить любое скрытое заклятие! Вы и сами на моём месте не стали бы рисковать… Кстати, посмешить вас? Вам это сейчас полезно. Главный Диспетчер получит выговор и за Зевса тоже!

— Почему? — жадно спросил профессор. — Я уверен, это чудище вконец отбилось от рук!

— Жаль вас разочаровывать, но дело в ином… Я дал этому дельному, в общем, духу задание готовить Зевса к полёту. И даже в припадке старческой болтливости объяснил, что был такой древнегреческий бог — Зевс. Я рассказал миф, как он обернулся быком и похитил красавицу Европу… С подчинёнными, между прочим, тоже надо и общаться, и ладить, они тогда совсем по-другому выполняют ваши приказы! Увы, наш Главный ничего не смыслит в человеческих мифах и сказках. Он вообразил, будто эти предания как-то повлияли на выбор нами самого быкодракона, а не просто его имени… И решил за три дня изучить всё, что человечество тысячелетиями писало, рисовало, чеканило и лепило о Зевсе-тучегонителе! Чтоб лучше понять, какие умения владыки богов я передал животному. Но я-то имел в виду всего лишь простое сравнение: наш Зевс похищает жизнь на всех континентах Земли так же, как древний бог похитил одну-единственную Европу…

Лицо Фибаха разочарованно вытянулось, а кактус, словно не замечая этого, продолжал:

— И вот, мой заместитель принялся за это бесполезное занятие. Три дня с неба над Альпами дождём сыпались и исчезали во всех наших ста семи колодцах тысячи разных предметов! Книги, рукописи, картины, статуи и монеты с изображениями Зевса и хоть какими-то упоминаниями о нём… Впервые в истории Подземного Мира пришлось дополнительно разворачивать склады Первого Яруса, представляете? На всём земном шаре не осталось ни одного предмета, связанного с владыкой богов, которого не утащил бы наш Главный Диспетчер! И это были бы его проблемы, но второпях он забыл применить Заклятие Копирования и забрал у людей оригиналы. Ограбленными оказались крупнейшие музеи мира, тысячи частных коллекций! Полиция планеты за последнюю неделю просто сбилась с ног…

Слева от Акселя раздался шорох: Хоф явно сделал резкое движение. Но Фибах лишь раздражённо пожал плечами:

— Подумаешь! Пускай ищут… Скоро им будет не до того.

— Ай-яй-яй! — укоризненно сказал кактус. — За кого же вы держите нас всех? Что мы вам — мелкие воришки? Ни один уважающий себя дух никогда ничего не возьмёт у человека, запомните это наконец! Я ведь однажды уже отчитал вас за намерение украсть из музея какую-то знаменитую картину… кажется, Тициана или Рембрандта? И научил, как сделать прекрасную копию. А вы всё не поймёте… Выговор, причём строгий, тут и спорить не о чем! Ну, сейчас-то он, конечно, всё уже вернул в библиотеки, музеи и альбомы…

Теперь уже движение сделал Аксель. Так значит, это не совпадение! Его пропавшая монетка и впрямь была вестником огромного несчастья, нависшего над миром! И погубившего их с Кри… Мысль о том, что два греческих евро возникли из воздуха в его недерлингском альбоме, как банан на тарелочке, не принесла мальчику никакой радости. А ведь ещё недавно бы…

Но даже сейчас, когда его судьба висела на волоске, Фибах мучился в когтях своего самолюбия! При слове «Рембрандт» он метнул взгляд на балкон, понимая, что ещё одна его ложь выплыла наружу. «Неужели он думает, что мне сейчас до этого? Я сразу знал, что он или хотел стащить, или стащил оригинал, а не копию», — с усталым отвращением подумал мальчик. И услышал гнусавый голос:

— Но если… всё окажется в порядке, то мой пёс по-прежнему будет играть главную роль?

— А? Да, конечно… Ну, я думаю, мне пора принять иной вид для беседы с молодыми людьми. Чтобы привыкнуть к земной почве и атмосфере, вполне достаточно получаса!

И кактус взорвался фейерверком холодных голубых искр. Фибах не успел отскочить, так что одна искра влепилась ему во фрачный лацкан и прожгла в профессоре насквозь примерно тридцатимиллиметровую дыру. В неё тут же со свистом устремился воздух, и Фибах, морщась, заткнул её платком. Над горшком вместо кактуса поднялась высокая тень, от которой сразу же отделилась тень поменьше. Тени с каждой секундой становились всё чётче, словно выходя из тумана. Ещё минута — и из горшка на пол шагнул высокий человек в мятом костюме конторского служащего. Тёмный пиджак и брюки, мышиный жилет, блёклые рубашка и галстук, старомодная высокая шляпа-котелок. «Чарли Чаплин» поднял голову, и Аксель увидел его лицо. Кроме глаз, в нём не было ничего примечательного. Бледная, слегка морщинистая физиономия скучающего туриста, случайно вместо Лондона или Монреаля оказавшегося в крохотном городишке. Купил в местной лавчонке пару лежалых сигар, которые, подумав, он выбросит в вокзальную урну, сфотографировал дерущихся перед мэрией собак и ждёт поезда. Но глаза были ужасны! Или… прекрасны? Они были огромными, как у стрекозы, сплошь чёрными, без белков и зрачков, но не мёртвыми и пустыми. В них словно мерцала мелкая звёздная пыль. Навстречу переносице, то и дело меняя направление и скорость, плыли созвездия, галактики и туманности, будто видимые в иллюминаторах космического корабля.

Вторая тень, поменьше, отошла от старика метра на три и спокойно уселась в возникшее из пустоты кресло. Поражённый Аксель увидел мальчика — судя по всему, своего ровесника. Но, кроме возраста, у детей не было ничего общего! Мальчик уронил на грудь лицо красивой мраморной статуи и наполовину прикрыл глаза. В отличие от глаз Штроя, в них стояла сплошная тьма, без звёзд и движения. Он носил белый атласный костюм средневекового принца. Вся его одежда переливалась золотым шитьём, у пояса висел небольшой кинжал в драгоценных ножнах. На лоб была низко надвинута белая шляпа с широкими полями и плюмажем из страусовых перьев, а из-под неё падали на плечи длинные светлые локоны. Скрестив под креслом ноги в белых чулках и туфлях с бантами, мальчик застыл, словно восковая фигура.

— К… кто это? — откашлявшись, спросил Фибах, не менее поражённый, чем Аксель. — Ваш личный дух?

— Почти… Небольшое новшество. Вы же знаете, я без этого не умею, — усмехнулся старый турист. — Но об этом позже. Давайте сюда детей, профессор!

И тут в голове Акселя вспыхнула паническая мысль: «Кри! Она же не успеет! А ведь это, наверное, единственная надежда — Шворк… Задержать их! Любой ценой!» Но что он мог сделать? При виде виновника всех его несчастий мальчика захлестнула бессильная ярость. Н-ну, погодите! Он сейчас покажет всем этим звёздным кактусам и дырявым профессорам!

— Э-э… они поблизости. Я мигом, — заверил Фибах. — Но… вы не могли бы меня заткнуть? Сквозит…

— Да-да, простите… — Штрой мельком глянул на дыру во фраке, и она исчезла, а платочек порхнул назад в нагрудный карман. Фибах повернулся и, сутулясь, начал подниматься по винтовой лестничке. Тогда Аксель пружиной вскочил на ноги и, стряхнув невидимую руку Хофа, которая пыталась его удержать, кинулся по ступеням вниз. Он с наслаждением толкнул профессора в грудь, и тот, отшатнувшись, упал на колени, проехав на них метра два. Ещё несколько прыжков — и Аксель уже стоял перед проклятым Штроем, потрясая у самого его носа сжатыми кулаками.

— Отдайте мою монетку! — во всё горло закричал он, так что разные астрономические инструменты вокруг тревожно зазвякали. — Сейчас же!

Штрой медленно поднял брови, не изменившись более ни одной чертой белого старческого лица. Затем запустил худую длинную руку в жилетный карман, порылся там, что-то нашёл и протянул Акселю, блеснув ему в глаза огромной запонкой-карбункулом.

— Она?

— Да! — сказал Аксель. И жадно схватил два греческих евро с изображением женской фигурки на быке — вещь, которую он ненавидел больше всего на свете. Медленно оглядел монету с обеих сторон, словно сомневаясь, нет ли тут обмана, и спрятал в карман. — Она самая!

— Так ты, значит, и есть Спросивший Смерть? — медленно вымолвил Штрой и сел в горшок, тут же превратившийся в кресло. — Ну что ж, это, пожалуй, ещё слишком невыразительное прозвище…

И он жестом предложил Акселю занять кресло Фибаха. Сам профессор переминался с ноги на ногу у лестницы, потирая ушибленное колено. Несколько мгновений старик и мальчик молча глядели друг на друга.

— Любишь деньги? — с любопытством спросил наконец старик.

— Очень! — воскликнул Аксель и решил даже облизнуться. «А может быть, стать актёром? — мелькнуло у него в голове. — Кажется, это не так уж трудно…»

— Прими наши извинения, — сказал Штрой. — Мы случайно забрали твою монетку. Как вышло, что ты нас подслушивал?

— Это я его привёл, — торопливо сказал Фибах. — Простите, я думал, что он может понадобиться. Только ему было велено ждать в коридоре, ну а он… дети есть дети!

— А больше вы никого с собой не привели, надеюсь? — грозно начал Многоликий, но тут же оборвал себя. — Впрочем, я сам виноват… Что ты скажешь? — обратился он к мальчику в белом. Тот очнулся, поднял мраморную маску лица с пустыми чёрными прорезями глаз и ответил голосом Штроя:

— Сейчас никто не подслушивает.

— Хорошо. Следи… — И он повернулся к виновнику переполоха. Тот хотел что-то сказать, но не успел. Из глаз Штроя на Акселя хлынула мерцающая бездонная тьма, которая мягко обволокла его и усыпила на несколько мгновений. Прежде чем он стряхнул наваждение, Великий Звёздный задумчиво сообщил Фибаху:

— Поздравляю, профессор: это не дух! И не земной волшебник. Но всё-таки что-то с этим мальчиком не так… Только я не могу понять, что. Думаю, к вечеру разберёмся…

— Но если ЭТО не опасно, — осторожно сказал Фибах, бочком придвигаясь ближе, — то я мог бы завтра утром провести со Шворком пробный полёт в атмосфере?

— Безусловно! — весело ответил Штрой. — Сколько хотите!

— И… видите ли, я — человек ответственный, и тяжело переживаю последние события…

— Это вы к чему? — осведомился звёздный дух, наблюдая за очнувшимся Акселем.

— Мне было бы очень неприятно убедиться, что Шворк одинаково охотно слушается меня и этих детей. Но лучше горькая правда, чем сладкая ложь! — провозгласил Фибах, подняв палец. (На Штроя эта мудрость произвела, казалось, глубокое впечатление.) — А псу, наверное, было бы полезно увидеть, что я с детьми заодно… Словом, я хотел бы взять их с собой.

— Неплохая идея! — одобрил Штрой. — И знаете что? Если не выяснится ничего плохого, я думаю, вы сможете их отпустить.

— Домой? — не веря своим ушам, вымолвил Аксель.

— Домой. Пусть хоть часок побудут с родителями напоследок…

«Какой хороший волшебник!» — пронеслось в голове у мальчика. И лишь затем он осознал весь ужас последней фразы.

— Гуманно! — осклабился Фибах. — И благородно! Я всегда знал, что вы…

— Лжёте, — холодно сказал Штрой. — Ничего вы не знали. Все приказы, которые я когда-либо отдавал вам, были исключительно беспощадны. Это называется «доброта на час», дорогой профессор. Вы что, в самом деле решили, что я отпущу этих детей к мамаше просто из сочувствия?

— Я… э… э… — растерянно забормотал Фибах.

— Я выше таких вещей, о чём уже сто раз вам говорил! Я бы захохотал над ними… Прежде всего меня интересует, как поведёт себя наш впечатлительный пуделёк, видя, что маленькие хозяева бросают его навеки. И берегитесь, если в этот душещипательный момент он хоть на секунду перестанет вас слушаться! Я пошлю с вами парочку старших духов, чтобы они лично проконтролировали эксперимент. А то вы ещё устроите детишкам несчастный случай потихоньку от Шворка… Ну ладно, идите за девочкой!

«Какой змей! — подумал Аксель. — И всё-таки лучше он, чем Фибах… Хотя нет! Оба хуже. Но что же делать? Я задержал их так ненадолго! А… надо ли теперь? Надо! Штрой может передумать».

— Нет, подождите, — капризно сказал он и грубо ткнул пальцем в Фибаха. — Вот он… профессор, значит… обманул нас! Обещал денег и не дал. Я хочу сейчас же получить чек!

— В самом деле? — поразился Штрой. — Да, у него это бывает. Рассеянность от занятий наукой — вот как я объясняю такие вещи! А насчёт денег… пожалуй, у меня нашлось бы немножко. Я сам выпишу тебе чек…

— Лучше наличными! — подумав, сказал Аксель. И, набрав в грудь воздуха, добавил: — Триста тысяч евро!

— Триста?! — созвездия в глазах Штроя на секунду замерли. (Кажется, сейчас как раз проплывали Большая и Малая Медведицы. А затем, как поток золотых монет, хлынул сметающий всё Млечный Путь.) — Да это же гроши! Семьсот… нет, миллион! Прямо сейчас! Только сперва объясни, за что.

— Деньги на бочку! — заявил Аксель, входя в роль и гоня из головы мысли типа: «Да подавись ты своим проклятым миллионом!» — Меня тут уже раз обманули…

Что-то блеснуло, и перед опешившим мальчиком выскочила из пола огромная дубовая бочка, судя по запаху, взятая второпях со склада несвежей сельди. На бочке стояла небольшая, но вместительная стальная касса с буквенно-цифровым диском.

— Набери своё имя, фамилию и дату рождения, — предложил Штрой. — А потом посмотрим внутри — нет ли там чего-нибудь.

И мальчик как можно медленнее набрал:

«АКСЕЛЬ РЕННЕР 12 ИЮЛЯ 1992»

Что-то щёлкнуло, и касса открылась. Перед глазами Акселя оказалось то, чего он и ожидал: толстые пачки пятисотевровых купюр, перехваченных бумажными лентами. На каждой ленте стояла печать и подпись кассира. Но, притворившись, что он всё ещё настороже, будущий актёр начал вертеть каждую пачку перед глазами, выборочно просматривая купюры на свет. Поэтому он не заметил, с какой бешеной скоростью понеслись созвездия в глазах Штроя, прикованных к набранному шифру. Затем эти глаза погасли и стали так же темны и пусты, как глаза страшного мальчика, дремлющего в соседнем кресле. Поражённый Фибах сделал несколько мелких шажков, вглядываясь в Многоликого, словно видел его таким впервые.

— Ты — внук Гуго Реннера? — медленно произнёс Штрой, подходя к Акселю вплотную и кладя руку ему на плечо. Рука была обычная, мягкая и даже тёплая, но Аксель от ужаса уронил пачку банкнот на пол. — Умершего 2 августа 1990 года в Мюнхене?

— Да… — шёпотом признался мальчик.

— Профессор, — ещё медленнее сказал Великий Звёздный, поворачиваясь к Фибаху, — подумайте хорошенько… Вы меня слышите? ХОРОШЕНЬКО! И скажите, не происходило ли в замке с момента появления этих детей чего-нибудь странного? Необъяснимого колдовства, например?

— В-вроде бы нет, — с запинкой произнёс Фибах. О, Аксель знал, о чём он думает!

— Вы уверены в своих словах? Пусть даже ерунда, мелочь… Ошибка обойдётся нам не менее дорого, чем история с псом. Если не дороже…

Фибах колебался. Аксель устремил на него ненавидящий взгляд в упор. Но что был взгляд детских глаз в сравнении с привычным ужасом перед Штроем, который тоже смотрел на предателя не отрываясь?

— С-стенка между комнатами детей стала п-прозрачной. Невидимой…, — выдавил наконец Фибах. — И никто не знает, почему. Никто ничего не делал…

— Твоя работа? — повернулся Штрой к Акселю.

— Нет! — искренне сказал тот, глядя в чёрные провалы его глаз. — Я же не умею колдовать…

— Можешь припомнить, что ты делал перед тем, как впервые заметил это? Я сумею заглянуть в твою память, если ты будешь помогать мне. Сосредоточься — и я удвою содержимое твоей кассы!

— Пожалуйста, — пожал плечами Аксель, добросовестно напрягая память. — Можете не удваивать… — он спохватился, — а утраивать! — И он стал думать о ночных неясных воспоминаниях, точнее, о том, как ему хотелось что-то вспомнить, но напрасно… Поймал мелькание созвездий в глазах Штроя — и опять уснул наяву.

Великий Звёздный поднёс морщинистую ладонь к лицу Акселя, и из медленно раскрывшихся губ мальчика вылетели слова — монотонно и очень тихо:

— Что ж, надо начинать день, и когда упадёт вечерняя тень, тогда-то, может, и вспомню я, в чём же была тревога моя. Посмотрим, что делается у Кри. Которая там, за стеной. Внутри.

— Ясно, — так же тихо сказал Великий Зёздный, отступив на шаг. — Рад, что не ошибся в тебе… — Он отвёл глаза, и Аксель тут же проснулся.

— Мне опять приходится извиняться перед вами, — бросил Штрой Фибаху, — однако я вынужден пересмотреть все свои планы. Теперь мы сможем обойтись без очень многого… если всё получится. Но вам я буду благодарен за этого мальчика (и, вероятно, за его сестру) — ещё больше, чем за Шворка, — прибавил он, заметив торопливое движение профессора.

— Что здесь происходит? — выдавил тот. — Я сейчас сойду с ума…

— А я, пожалуй, составлю вам компанию в этом деле… Вечером, уважаемый, мы разберёмся в наших проблемах вечером! — И Штрой многозначительно кивнул на жадно слушающего Акселя. — За девочкой можете не ходить, мне уже всё ясно. Вы приведёте ко мне обоих детей в восемь часов. А сейчас наш Аксель свободен. Что же ты оставил свои три миллиона, друг? — окликнул он мальчика, который поспешно двинулся было к лестнице. — Где твоя прежняя… хозяйственность?

Аксель покраснел и, смешавшись под проницательным взглядом Штроя, схватил изрядно потяжелевшую, увеличившуюся в размерах кассу. И был таков.

— Может быть, вы мне всё-таки скажете… — не без раздражения начал Фибах.

— А что тут говорить? — пожал плечами Штрой. — Перед нами — внук Гуго Реннера… Реннера Упрямца, — многозначительно добавил он, подчеркнув последнее слово.

— Чем же он так упрям? — криво улыбнулся профессор.

— Был упрям! — вздохнул Штрой, садясь.

— Был?

— Был… А мог бы здравствовать и сейчас. Налейте-ка мне ещё чего-нибудь… Благодарю! Память о Гуго Реннере изгладится из наших умов не скоро… теперь же, когда у него появился наследник, — может, и никогда. Если бы он захотел, то стал бы самым великим духом Лотортона. И не только его! А нашёл его один из моих подчинённых — совсем случайно. Он пролетал над пустынным побережьем Нордзее поздней осенью, там, где редко встретишь и духа, и человека. Макушки прибрежной рощи казались сверху чёрными когтями, на них не было ни одного листа. И вдруг мой посыльный увидел, что роща сорвалась с места и понеслась за ним следом. Курьер даже сперва решил, что попал в засаду! Он замедлил полёт и увидел, как деревья спешат к берегу моря и погружают ветви в воду, будто ловя рыбу. Подлетел к воде — прибой весь позеленел: к берегу подошли огромные стаи изумрудных рыб. Но, когда дух пригляделся, оказалось, что это листья. Деревья подгребали их к себе, и листья тут же прирастали к их ветвям, словно наступила весна. Потом в дюнах показался человек в поношенном пальто с записной книжкой: он строчил какие-то стихи и ухмылялся. Наконец перечеркнул всё — деревья потеряли листву и исчезли. Это и был Гуго Реннер.

Мой курьер приземлился и заговорил с ним. Он не усомнился, что перед ним — звёздный дух высочайшего ранга. Каково же было его изумление, когда оказалось, что Реннер понятия не имел о реальности происходящего! Он считал, что всё это — его поэтические галлюцинации. Попросту говоря, сны! Более того, он считал, что вся наша жизнь — сплошной затянувшийся сон…

— А это так? — осторожно вставил Фибах.

— Нашли кого спрашивать! Короче, мой порученец объяснил ему истинное положение вещей, которое сам Гуго, разумеется, счёл очередным бредом, и наконец за дело взялся я. Ох, и намучились же с ним мы все! С огромным трудом нам удалось убедить старину Гуго не зарывать такие волшебные таланты в землю и заказать свою смерть. Может, мы бы даже и отступились, но выяснилось потрясающее обстоятельство: стихотворные заклятия, наложенные им, не мог снять никто, кроме него самого! Для него не существовало неудач, промашек, слабого поля… Он сам его создавал! Представляете, что это значило?

— О да! Что будь Гуго Реннер жив, я был бы вам не нужен!

— Узнаю человека! — фыркнул Штрой. — Первая мысль, конечно, о соперниках. Вот это вас всех и погубило…

— Что вы хотите сказать?

— Что если бы люди не соперничали, они бы уже давно обогнали нас, и тогда я служил бы вам, а не вы мне… Я ведь тоже мог бы закопать Гуго в прибрежный песок и забыть о нём, понимая, что, став духом, он поднимется выше меня. Но я думал о другом. С ним Лотортон раздавил бы любых врагов! Кого угодно… Разумеется, нельзя было начинать с этого — сразу, в лоб. Гуго был пропитан моралью, как старая одежда — нафталином… Ну, пришлось объяснять ему, сколько добра он мог бы… и так далее. Тогда он согласился. И вот тут мы допустили очень большую ошибку…

— А я думал, вы никогда не ошибаетесь!

— Не следует считать меня таким идиотом, дорогой друг… Мы воскресили Реннера почти сразу же после его добровольной смерти, не дождавшись, пока всё человеческое в нём истлеет! Хотя, может, и это не помогло бы с таким особым материалом… Тем не менее, хочется думать, что лет через триста он проснулся бы настоящим духом — без жалости и предрассудков. А так он взбунтовался на первом же совещании, уяснив себе наши планы. И, если бы он захотел, то ушёл бы от нас живым: он ведь был неуязвим, стоило ему только оградить себя нужным заклятием. К счастью, он не напал на нас и не вернулся к людям… Просто не стал сопротивляться и умер, заставив нас сожалеть об упущенных безграничных возможностях!

— Откуда же, по-вашему, они у него взялись?

— Хороший вопрос! В принципе, мы давно знали, что среди поэтов бывают очень сильные волшебники. Но этот вдобавок никогда не растрачивал своих сил. Он считал, что целый мир не стоит одной его строчки. Я как-то спросил его, почему он, с его-то убеждениями, не отдал свои стихи людям, чтобы сделать им добро. Гуго ответил: «Где добро, там и зависть. Я не хочу, чтобы мне завидовали». Ну что ж, он сделал свой выбор. Лично я думаю, что в одном он всё-таки был неправ. Если не для себя, то хотя бы ради своих внуков ему, безусловно, следовало нас уничтожить! Посмотрим, что выберут они…

— Так вы хотите…

— Ну безусловно, профессор! Зачем нам рисковать, если мы можем исключить малейшую возможность неудачи? Пусть Заклятие Семи Смертей произнесут сами люди — и вы увидите, оно будет надёжнее и крепче нашего. Просто ребёнок сочинил стишок на заданную тему…

— А если внуки не унаследовали волшебной силы деда?

— Скорее всего, они её унаследовали. Но не полностью! Иначе мальчик давно уже знал бы, что, стоит ему произнести желание в стихах, и оно сбудется. Какой-нибудь поэтический школьный спектакль… да мало ли случайностей! Он бы уже давно был предметом зависти и восхищения всего мира или, скорее всего, сидел за решёткой и работал на своих тюремщиков. Но у нас-то, не забывайте, всюду усилители! И в нашем мире он сможет колдовать… О, теперь мне многое понятно! Например, почему Шворк выбрал именно эту пару. А из них — именно девочку. Столь чуткое существо, к тому же имеющее у себя на борту наши лучшие усилители, сразу учуяло дремлющую во внуках Реннера волшебную силу…

— Да-да, разумеется… как не понять! — льстиво заверил Фибах. — Вот только насчёт девочки… вы не могли бы выразиться яснее?

— Ну, видите ли, я, конечно, не доктор биологии, но ведь у животных, кроме рефлекса на мясо, есть ещё какие-то чувства… Он же летел искать хозяйку. Женщину. А девочка — это как бы маленькая женщина. Мы таки сделали с вами Шворка, профессор, поздравляю! Волшебное начало в нём чрезвычайно сильно! И потому, найдя маленькую волшебницу, он решил: «Довольно!» — и прекратил поиски. Да и в детях это дремлющее начало было настолько мощным, что они сразу, без предварительного обучения, могли видеть пса… Итак, наш юный друг, у которого мы стащили два евро, практически всемогущ. Думаю, это и пытался объяснить ему старик Реннер прошлой ночью — оттуда, из мира мёртвых духов! И объяснил бы, если бы вы не накачали Акселя какой-то снотворной дрянью… К утру он всё забыл.

— Я же не знал, Ваша Вечность!

— Нет-нет, всё великолепно, дорогой… Вы нас спасли! Зачем Спросившему Смерть знать, что он может стереть эту Смерть в порошок одним заклинанием? Правда, опасность не исчезла.

— Как так?

— Да думайте же хоть немножко! Что сказал наш юный друг перед тем, как нечаянно сделал стенку прозрачной? Что когда упадёт вечерняя тень, он всё вспомнит. Может быть. «Тогда-то, может, и вспомню я…»

— Это «может быть» имеет значение?

— Мы так давно научили вас колдовать, и вы ещё спрашиваете! Любая неуверенность страшно ослабляет силу даже самого мощного заклятия… Вы для чего, к примеру, щёлкаете пальцами? Чтобы дух волшебного поля получил мощный звуковой удар в ухо, которое составляет большую часть его крошечного тельца. И понял, что вы — такой же полноправный его повелитель, как, допустим, я. Хотя я добьюсь того же удара, просто подумав о заклятии… В общем, скорее всего, часам к семи Аксель и впрямь что-то вспомнит. Но смутно! И тут я должен направить его мысли в нужное нам русло, не рассказывая ему ничего лишнего… Кроме того, я наложу на наш замок ряд опережающих контрзаклятий. Тогда мальчишка вряд ли сможет причинить нам какой-либо вред, даже если узнает больше, чем нужно!

— В таком случае, с ним вообще не будет проблем, — заметил Фибах.

— Да, но я не могу держать этих детей в замке вечно! Тут нужна другая узда… Он и с вами жадничал?

— Как вам сказать… по-моему, нет. Вообще, мне кажется, в этом плане куда легче иметь дело с девчонкой! Вдобавок она глупее и трусливее.

— Что ж, посмотрим. Надеюсь, в людях вы разбираетесь лучше, чем в животных. А пока — никаких обманов! Выполнять любые желания детей, кроме тех, которые могут привести к побегу! Подробный доклад о поведении и просьбах обоих представить мне к 7.30 в письменном виде. Да, и вот что: попробуйте вдвоём с вашим ненаглядным Пралине сделать ту самую стенку опять непрозрачной. Хотя я уверен, что у вас ничего не выйдет… Вопросы есть?

ГЛАВА XIV. Т-РЕННЕР-ОВКИ

Аксель спешил изо всех сил, с ненавистью волоча за собой тяжёлую кассу. Где Кри? В безопасности ли она? Скорее туда, к Шворку! Ско…

— Честно говоря, я проголодался, — сказал ему в ухо знакомый голос перед самой дверью в его комнату.

— Ох! Это вы… ты, Отто, — пробормотал мальчик, плюхнув кассу на пол и сев на неё сверху. — Я только переведу дух и…

— И наделаю глупостей? Не стоит… Куда ты так спешишь?

— Как куда? Проверить, что с Кри!

— Никто здесь её не тронет. Сперва расскажи, чем там у вас кончилось. Да поподробней, ничего не упуская! Едва Штрой спросил, не подслушивал ли ты, я на всякий случай сразу же улетучился…

— Правильно сделал! — ответил Аксель, приступая к рассказу. Кончив, он нагнулся за кассой, чтобы втащить её в комнату и бежать дальше. Но Хоф удержал его:

— Нет, погоди! Твою сестру проведаю я. Тихо и незаметно… А ты должен спокойно оставаться у себя и ждать Фибаха. Но сперва закажи мне поесть!

— Ждать Фибаха? А зачем он мне сдался?! — раздражённо фыркнул Аксель. — Чего ещё прикажешь ждать в этой мышеловке?

— Восьми вечера.

Аксель хмуро упёрся взглядом в стену.

— Я тебя что-то не пойму, Отто. То ты стараешься всё выведать до прилёта этого Штроя, а то сам лезешь волку в пасть! Раз им сейчас не до нас, раз у нас появилась отсрочка…

— То надо ею воспользоваться и бежать. Да?

— Да! — с вызовом сказал Аксель.

— Хорошо. Допустим, мы сбежали, — спокойно ответил Хоф и, судя по звукам, сел на кассу сам. — Ох, продуло меня на этом балконе… Я говорю «допустим» из чистой вежливости. Я уверен, что пёс — даже если он решится на второй побег — не сможет этого сделать. Не так Фибах прост, чтобы после случившегося оставить двери настежь…

— Так зачем же ты тогда?.. — задохнулся от возмущения Аксель.

— Мой мальчик, если ты когда-нибудь вздумаешь стать полицейским…

— Никогда!

— Не перебивай меня, пожалуйста. Итак, если ты когда-нибудь вздумаешь стать полицейским, никогда не брезгуй даже самым слабым шансом на успех. Но и не переоценивай его. И потом, сидя одна, без дела, в такой вот обстановочке наша Кри просто с ума сошла бы…

— Да, — сказал Аксель. — Прости…

— Но предположим самое лучшее, — продолжал комиссар, словно читая лекцию слушателям полицейской академии. (И те пообещали себе никогда больше его не прерывать.) — Предположим, что Шворк бежит и путь свободен. Что дальше?

— То есть как это «что»?.. — пробормотал мальчик. — Мы летим к родителям…

— А я — ловить преступников. Чудесно! Но что ждёт всех нас ещё через несколько часов? Вариант «Зевс»? Вот о чём я всё больше думаю с тех пор, как убедился, что Фибах сказал правду!

Молчание.

— Я не принуждаю тебя, Аксель, — очень серьёзно сказал Хоф. — Если вы так решили — бегите. Ещё недавно я сам хотел этого. Но я останусь в любом случае, потому что дальше Земли не убежишь. И надо её спасти! Твоих родителей… всех… Останься вы здесь, у меня были бы хоть какие-то помощники… хоть крошечный шанс!

— Я тоже останусь! — твёрдо пообещал Аксель. — Думаю, что и Кри…

— Правильно сделаете! — подытожил Хоф, копируя недавнюю интонацию Акселя. — Мы должны сорвать планы этих негодяев. Сейчас тот космический дедушка — а, надо сказать, он мне ох как не понравился! — явно возлагает основные надежды на тебя. И необходимо понять, почему! В восемь часов вы всё узнаете. Так вот, что бы это ни было — не спеши отказываться. Выиграй время для разговора со мной. А до тех пор я к тебе на пушечный выстрел не подойду. Ты напрасно решил, что им стало «не до вас». Им очень даже до вас, просто они ещё не готовы… Сидите смирно, не делайте ничего недозво