/ / Language: Русский / Genre:detective, / Series: Криминальный талант

Интимные Услуги

Наталия Левитина

Девиз юной Кати Антоновой «Все, любой ценой». Первый шаг в карьере девушки – устройство домработницей в семью богатого бизнесмена Олега Берга. Катя становится свидетелем темных делишек Берга и его невольного соучастия в смерти жены Оксаны. Память о дружбе с Оксаной не помешала Кате временно занять ее место рядом с Бергом. Следующий жизненный этап юной красотки – престижная работа в крупной страховой фирме. Но Кате снова не повезло. Ее тайный возлюбленный оказался маньяком, уже задушившим восемь девушек, Катя чуть не стала девятой. Но как награда за все неудачи – карьера фотомодели.

ru Black Jack FB Tools 2004-05-15 http://book.pp.ru 4D0A4370-1394-4337-8F26-655E4001C14B 1.0 Наталия Левитина. Интимные услуги Олма-Пресс 2003 5-224-04515-0

Наталия Левитина

Интимные услуги

Часть первая

ДОМРАБОТНИЦА

Хорошо, что сила Катиного честолюбия и ее желание скорее оказаться в Москве никак не могли повлиять на спокойный, размеренный ход 245-го поезда. Иначе плавное движение сменилось бы судорожными рывками, невероятными прыжками, подскоками, и состав обязательно слетел бы с рельсов.

Катя Антонова стояла у окна и не видела березок и елей, пролетающих мимо. Она видела себя через полгода или год, может быть, даже и через два, не важно, превратившейся в великолепную столичную даму, яркую, уверенную, богатую. Каким образом ей удастся это перевоплощение, Катя понимала пока очень смутно, но ни капли сомнения не закрадывалось в ее горячее восемнадцатилетнее сердце.

Уже больше тысячи километров отделяло юную завоевательницу от родного провинциального Краснотрубинска – технологического придатка к горнообогатительному комбинату и ферросплавному заводу, маленького убогого Краснотрубинска, который в одно лето стал невыносимо тесен Катерине. Больше тысячи километров отделяло ее и от милых, добрых, честных родителей. По причине своей честности и несоответствия наступившим временам они не смогли сделать ощутимых материальных вложений в Катино будущее. Наиболее ценным родительским вкладом в дочку была внушенная Кате мысль, что она – «прелесть» и всего сможет добиться в жизни сама, если, конечно, будет достаточно трудолюбива и энергична.

Катя никогда не сомневалась в своей внешней и внутренней привлекательности, энергия исходила от нее ровным, почти видимым потоком, она верила, что добьется и славы, и богатства и конечно же встретит своего чудесного принца, а для начала карьеры везла в Москву скромную сумму денег, собранную по родственникам, и косу, толстой сарделькой покоившуюся между лопаток.

«Все – любой ценой!» Такой геральдический девиз выбрала для себя Катя, хотя понятия «все» и «любая цена» носили в ее воображении очень неясные очертания. К счастью, жизнь пока не требовала от нее строгого соответствия выбранному кредо, дерзкому и циничному.

Шумный, грязный, огромный вокзал, весь в протухшей банановой кожуре, рваной оберточной бумаге, смятых банках из-под пепси-колы, взвинченных пассажирах и торговцах биг-маками был успешно преодолен Катериной. Едва ступив на перрон, она тут же взяла в плен своей наивностью крупного и чрезвычайно красиво одетого мужчину, ошарашив его просьбой «донести чемодан до остановки». Действительно, весь Краснотрубинск хорошо относился к Кате, почему же здесь люди должны были относиться к ней иначе?

Мужчина, никогда в жизни не замечавший за собой склонности оказывать бесплатные услуги малознакомым дамам, настолько растерялся, что безропотно донес до остановки дурацкий чемодан этого синеглазого и розовощекого создания в неимоверно убогом сером платье и лакированных китайских туфельках с бантами. Получив в награду: «Спасибо, какой же вы добрый!» – он удалился по своим делам, прислушиваясь к странно-приятному ощущению в груди. Это незнакомое ощущение подвигло его еще на два экстравагантных поступка: мужчина трудоустроил на эскалаторе неподъемную сумку одной толстой тети, а также и саму тетю, а вечером помыл грязную посуду, чего никогда принципиально не делал, дабы не развращать жену.

Катя поехала на автобусе, так как таксист потребовал ровно половину суммы, аккуратно завернутой в тряпочку и хитроумно вшитой в одну интимную деталь Катиного туалета.

* * *

Татьяна Васильевна встречала любимую племянницу пирогами. Кулинарный виртуоз, феноменальная труженица с сорокалетним стажем, тетя Таня как-то очень естественно и органично вписалась в новые, для многих людей непереносимые, условия жизни. Едва появилась прослойка официальных российских миллионеров, едва возникла категория жен, от которых требовалось не умение быстро и качественно стирать, гладить, готовить, а умение хорошо выглядеть на банкетах и посольских приемах, Татьяна Васильевна получила прекрасную возможность за деньги удовлетворить свою природную потребность вкусно кормить людей и поддерживать в доме идеальный порядок.

Она с маниакальной увлеченностью драила хлоркой чужие ванны, стирала белье, пекла тончайшие блины, подавала к обеду свиные рулетики, выгуливала собак, присматривала за младенцами. Своим круглосуточным трудом и повергающей в шок работоспособностью, а также честностью и скрупулезностью в отношении хозяйских денег и имущества Татьяна Васильевна вскоре добилась того, что ее стали передавать из одной богатой семьи в другую, как переходящее знамя.

Она занималась любимым делом и получала за это хорошие (с ее точки зрения) деньги. Что может быть прекраснее? И вот еще приехала из Краснотрубинска чудесная девочка Катя – ласковый котенок, милое солнышко…

Куда может приложить, свою энергию юная провинциальная дева, подъехавшая к городу на железном огнедышащем коне, закованная в стальные латы невинности и незнания жизни, вооруженная копьем скромных дарований?

Изучив газеты, Катерина выбрала объявление, приглашавшее девушек принять участие в конкурсе секретарей-референтов в банке «Центр».

Банк «Центр» обещал претенденткам щедрую зарплату и райские условия труда, и, судя по интерьеру здания и умиротворенному выражению на лицах персонала, он выполнял свои обещания.

Прохладное весеннее солнце проникало сквозь большие окна, расчерченные вертикальными полосами жалюзи, в фешенебельный холл, где стайками говорливых птичек толпились оживленные конкурсантки.

В первую же секунду, охватив мизансцену цепким взглядом, Катя с удивлением обнаружила, что она единственная девушка, пришедшая на конкурс в длинном платье и лакированных туфлях-лодочках.

Соперницы были одеты в маленькие псевдоделовые костюмы самых разнообразных расцветок: от алого, лилового и терракотового до цвета мяты и ошпаренных баклажанов, любая из девиц могла претендовать на звание «Мисс Мира», все, как одна, демонстрировали безупречные коленки и имели великолепные параметры «грудь—талия—бедра». «Ох», – испуганно вздохнула Катя, чей рост лишь на 3,3 сантиметра превышал рост Мерилин Монро, но подавила желание развернуться и убежать. Еще ни разу она не претерпевала такого стремительного изменения взглядов, как в этот момент: платье, которое утром казалось ей шикарным, сейчас выглядело, пожалуй, самой большой неудачей китайских кооператоров.

«Ничего, – сердито подумала Катя. – Я не такая разодетая, не такая тощая, не такая длинная, но умная. Я справлюсь».

–…Ты согласишься на секс?

Кажется, вопрос надо ставить иначе: соглашусь ли я на секс только с директором банка или возьмусь еще обслуживать армию кровожадных менеджеров.

– Хотелось бы верить в лучшее. В фирме, где я сейчас работаю, мне пришлось переспать с третью персонала и с целой сворой выгодных клиентов, включая черномазого ублюдка-извращенца из одной африканской страны, но я тем не менее на грани вылета и просто мечтаю найти новую работу.

Две элегантные красотки, одна в лимонном, другая в нежно-голубом костюме, потягивали через трубочки предложенный конкурсанткам сок. Катя нерешительно направилась к ним, чтобы не стоять в одиночестве, а заодно и выяснить обстановку.

– Здравствуйте, меня зовут Катерина, я из Краснотрубинска!

Шикарные девицы изумленно оглядели Катю с головы до ног.

– Из Красно… чего?

– Из Красно-трубин-ска! – отрапортовала Катерина. – Вы не могли бы мне объяснить, каким образом проходит конкурс, какие задания необходимо выполнить и вообще, каковы шансы на успех?

Красотки окончательно оставили свой орандж и тему подневольного секса.

– Не знаю, как твои, но наши шансы весьма и весьма скромны, – вымолвила девушка в лимонном костюме.

– А что вы тут говорили про секс? Это является обязательным условием приема на работу?

Девушки переглянулись: юная незабудка просто восхитительна в своей наивности!

– Понимаешь ли, дорогуша, для тебя это конечно же будет откровением, но на секретарше обычно, кроме заботы о компьютере, ксероксе, горячем кофе и деловых письмах, лежит ответственность и за состояние тела ее босса. А так как работа у него напряженная и нервная, то ему будет необходимо периодически расслабляться. Вот для этого и нужна секретарша – исполнительная, умелая, непритязательная, – ответила нежно-голубая девушка.

– Боже мой! – ужаснулась Катюша. – Если бы я знала об этом, то ни за что бы не пришла сюда.

– Видишь ли, милочка, это подразумевается само собой, – участливо заметила лимонная, – раз хочешь пристойный оклад и прочие жизненные удобства – надо отдавать фирме всю себя полностью.

– И это правильно, – подхватила нежно-голубая. – Ведь даже за рубежом, например в японских корпорациях, всячески стараются внушить работникам мысль, что они трудятся и живут в одной большой семье. И когда ты потрешь в ванной спинку своему директору или начнешь подавать кофе в постель менеджеру по рекламе, неужели не ощутишь прекрасного чувства единения со своими патронами, не станешь осознавать себя частью большой банковской семьи?

Катя ошарашенно молчала.

– Но как же вы и все другие девушки согласны на такие условия? – отчаянно воскликнула она.

– Мы, девочка, ни в коем случае на это не согласны. Мы просто зашли посмотреть. О, моя очередь!

Оставив подругу, которая насмешливо улыбалась, и Катерину, которая растерянно оглядывала соперниц, пытаясь обнаружить на их красиво закамуфлированных лицах следы тотальной развращенности, лимонная девица откинула назад свои длинные каштановые волосы, поправила пиджак и направилась к открывшейся двери.

* * *

– Катя, сосредоточься, пожалуйста! Ну, давай попробуем еще раз.

Обаятельная, очень коротко подстриженная женщина снова включила магнитофон, и из него полилась английская речь. Напуганная откровениями жестоких соперниц, Катя решила испробовать свои силы в конкурсе, узнать, насколько она подготовлена к подобному испытанию, но в случае удачи отказаться от места. Не стоило беспокоиться: ее таланты, столь блестящие в масштабах Краснотрубинска, в Москве так же не впечатляли, как скромный волнистый попугайчик, посаженный в одну клетку с ярким желто-синим арой.

Катя должна была пересказать текст, выплескивавшийся из магнитофона волнами вибрирующих скомканных звуков, но она ничего не понимала. Участница школьных олимпиад, которая всегда считала английский своим коньком и даже одолела в оригинале одну книгу (не очень толстую) Сомерсета Моэма, теперь сидела перед экзаменатором и не могла разобрать ни слова.

– Нет, Ольга Васильевна, я ничего не понимаю! Ну дайте мне что-нибудь прочитать с листа, и я перескажу вам на английском!

Ольга Васильевна покачала головой:

– К сожалению, Катя, с тестом по языку ты не справилась. Я вижу, что у тебя богатый словарный запас и пишешь ты грамотно, но совершенно не воспринимаешь речь на слух. Это беда всех, кто учит язык в отрыве от языковой среды. Советую тебе больше слушать английские передачи по радио, телевизионные новости. Идеально было бы для тебя съездить на пару месяцев в Англию – сейчас это вполне реально и не так уж дорого. И еще – записывай свою речь на магнитофон и потом корректируй произношение, оно у тебя основательно хромает.

«На пару месяцев в Англию! Как же я об этом не подумала! На пару месяцев в Англию – и никаких проблем. Так, и с английским я пролетела», – мысленно констатировала Катя. До этого она с блеском провалила тест на компьютерную грамотность. Надо было перепечатать страницу из книги, и Катя с ее десятипальцевым методом несомненно восхитила бы экзаменатора, но она впервые приблизилась вплотную к компьютеру и поэтому даже не смогла включить питание, не то что отыскать текстовый редактор.

Копир Катерина едва не сломала. Предложение вставить новый рулон бумаги в факсовый аппарат повергло ее в глубокое замешательство. На вопрос, имеет ли она водительские права, Катя удивленно ответила, что конечно же нет: она вовсе не собиралась бороздить на супер-«МАЗе» территорию России, а скромно испытывала свои силы в конкурсе секретарш, – зачем же спрашивать о водительском удостоверении? Более-менее удалось ей составление письма, адресованного дружественным банкирам Гренландии, но и тут Катя не уложилась во времени.

«Кажется, они хотят иметь в приемной Маргарет Тэтчер, Цицерона и Генри Форда в одном лице, – возмущенно думала Катерина. – И о каких сексуальных услугах может идти после этого речь?! Девушку, которая в состоянии проделывать все эти сложные трюки с компьютером и копировальным аппаратом, девушку, которая может одной рукой писать речь для выступления на собрании акционеров, другой вертеть баранку автомобиля, а на голове еще держать поднос с бутербродами и кофе, – такую девушку надо показывать за деньги и хранить под пуленепробиваемым стеклом!»

Дома, в одиннадцать часов вечера, Катя рассказывала Татьяне Васильевне о своем грандиозном провале.

– Ну и не беда! – заверила ее родственница. – Работы хватит на всех. Или пока иди куда-нибудь учиться.

– Конечно не беда, Танечка, – отвечала Катя и этим ласковым «Танечка» словно превращала свою объемную немолодую тетку в подружку-восьмиклассницу. – Зато теперь я знаю, что мне нужно делать.

– Подтянуть английский, исправить произношение, получить водительские права, изучить компьютер и оргтехнику, создать новый гардероб. Ты не находишь, что я ужасно толстая, не умею пользоваться косметикой и одеваюсь со вкусом аборигена, который в возрасте сорока шести лет впервые увидел одежду, отличную от набедренной повязки?

– Я нахожу, что ты самая прекрасная девочка во всем городе.

В это же время на противоположном конце Москвы в маленькой комнате, которую они снимали на двоих, уставшие подруги вешали на плечики одна лимонный, другая голубой пиджак. Несмотря на то что со вкусом у них было все в порядке, и компьютер не пугал их своей непредсказуемостью, и нравственные убеждения позволяли с максимальной готовностью удовлетворять любые запросы работодателя, однако и они не выдержали конкурса.

– Самое смешное, если взяли эту маленькую провинциалку, – сказала Лена, вбуравливаясь в кровать и наматывая на себя одеяло.

– Самое смешное, – откликнулась Ира, – что если эту дурочку накрасить, одеть, то на нас с тобой никто даже и не посмотрит. От нее на пять километров веет чистотой и невинностью. И еще непонятно чем, на что мужики кидаются, как оголодавшие волки…

* * *

Почти два месяца Катюша проработала в коммерческом киоске. Это не совсем соответствовало ее честолюбивым планам захвата столицы, но давало возможность не чувствовать себя удобно расположившейся на шее Татьяны Васильевны.

Восемь часов в день Катя сидела в стеклянном расписном «аквариуме», украшенном надписями «Stimorol» и яркими флагами «Lucky Strike». Владелец киоска, восточный мужчина, пять раз с удивлением и скорбью поймал себя на мысли, что не может потребовать от Катерины той скромной услуги, которую охотно оказывали ему предыдущие продавщицы в благодарность за предоставленное место работы, и поставил в киоск магнитофон. Целые дни Катя вслушивалась в английскую речь.

Она продавала жвачку, шампунь «Wash & Gо», икру, сигареты, бросая мимолетные взгляды на лица за стеклом – лица мальчишек, мужчин, стильных дам, интересных и не очень интересных девушек и джинсово-кожаных парней. Но самыми желанными покупателями были стремительные джентльмены, выскакивающие к киоску из недр свежевымытых автомобилей. Они просили сложить в пакет пару бутылок шампанского, коньяк, конфеты, апельсиновый сок и т.д. и вновь исчезали в таинственном чреве «мерседеса» или «шевроле», оставляя Катерине щедрую сдачу. Сначала она пыталась вернуть деньги, кричала вдогонку, обижалась и негодовала, потом проконсультировалась у Татьяны Васильевны, смирилась и стала относиться к этим подачкам как к неизбежному, но выгодному злу. Из таких чаевых к концу дня набегала энная сумма, перекрывающая все «Сникерсы», «Пикники» и «Марсы», которые Катерина усердно поедала в течение дня. Киоск, благодаря пронырливости восточного мужчины, стоял на людном месте, торговля шла очень бойко, но через два месяца Катя заметила, что незаметно набрала пять килограммов, а на ее безупречно-розовых щеках появилось несколько нежных прыщиков – следствие неумеренного поглощения шоколада.

В начале жаркого июля девяносто пятого года Татьяна Васильевна подняла телефонную трубку, набрала номер и приняла участие в следующем диалоге.

– Оксаночка, здравствуйте. Это Татьяна Васильевна.

– Здравствуйте, милая Татьяна Васильевна. Давно вас не слышала.

– Я с деловым предложением. У вас сейчас как, есть домработница?

– С тех пор как вы нас покинули, коварная, жестокая Татьяна Васильевна, никто не может нас устроить! Возвращайтесь.

– Нет, Оксаночка, я хотела рекомендовать вам свою племянницу. Прекрасная девочка, великолепно готовит, трудолюбивая очень.

– Если вы можете поручиться за ее честность и если она хотя бы на семьдесят процентов поддержит вашу марку, то присылайте ее. У нас новый адрес, кстати, запишите… Пятнадцать минут от Садового кольца.

«Два часа, не меньше», – прикинула Татьяна Васильевна, записывая адрес на бумажечку. Она измеряла расстояния возможностями общественного транспорта, а Оксана Берг – подвижностью пятой модели «БМВ».

* * *

– Твоя изнеженная супруга уклоняется от своих обязанностей, – говорила Яна отцу, Олегу Кирилловичу Бергу, ковыряя вилкой в тарелке.

Они сидели в прохладном зале ресторана «Анна», и это было их традиционным совместным выходом в свет, совершаемым раз в два месяца. Большего количества времени, кроме ресторанного обеда, Олег Кириллович, загруженный делами сорокадвухлетний вице-президент инвестиционной корпорации «Омега-инвест», в своем плотном графике найти не мог.

– Твоя драгоценная Оксаночка снова наняла домработницу, – зудела Яна.

Она уже выложила своему труднодоступному, озабоченному только проблемами корпорации отцу и о гнусном поведении некоторых учителей ее колледжа, и о необходимости купить четыре-пять пар новой летней обуви, и о том, что в их классе уже девять человек съездили на уик-энд с родителями в Лондон или Рим, хорошо бы и нам поколесить по Европе, хватит изображать Лермонтова в изгнании или Пушкина в Болдине, пора тебе, папулька, отдохнуть от российской действительности… А теперь Яна настойчиво разрабатывала милую сердцу тему отрицательных качеств мачехи.

– …Наняла домработницу. Подумаешь, какая нежная, не может сама приготовить мне ужин. Весь день сидит дома, уже позеленела от скуки, чем же ей еще заниматься, как не обустройством квартиры? Нет, обязательно надо пригласить кого-то со стороны.

Олег Кириллович спокойно слушал назойливое бубнение дочери, зная, что в любой момент может пресечь поползновения в сторону своей красавицы жены и перевести разговор на удобную тему покупки нового костюма или платья. Но в голове у него, во-первых, вертелся очередной перспективный проект для фирмы, во-вторых, домой Олег Кириллович приходил поздно и скандалы между вредной дочуркой и молодой женой, происходившие преимущественно в его отсутствие, совершенно его не волновали. Так что Яна могла изливать желчь и безуспешно пытаться скомпрометировать мачеху – она не встречала со стороны отца ни протеста, ни сочувствия. В принципе все их совместные обеды были выдержаны в едином стиле: непрерывный монолог Яны, где жалобы на жизнь соседствовали с частыми просьбами денег, и молчаливое присутствие Олега Кирилловича.

– Ей ты купил прошлой зимой новую шубу, а мне нет, – ныла дочь, – в чем же я буду ходить? Сквозь мою обглоданную норку уже просвечивают коленки. Ведь замерзну насмерть! Ну, папа, ты совсем меня не слушаешь, ну, посочувствуй любимой дочурке!

Олег Кириллович наконец-то отвлекся от своих мыслей и мартини и обратил внимание на Яну.

– Давай-ка я подкину дочурке деньжат, – улыбнулся он. Подкинуть деньжат – эта нехитрая процедура безотказно и молниеносно поднимала настроение Яны сразу на семнадцать пунктов. – Сколько тебе нужно?

Яна оживилась, ее глаза засверкали плотоядным блеском.

– Дай мне триста, нет, пятьсот долларов! – воскликнула она. – Папулька, ты прелесть, хотя и не уделяешь моему воспитанию должного внимания. Спасибо. Целую в носик. Кстати, закажи мне осетрину с грибами. Я все еще не наелась!

Олег Кириллович впервые за обед удосужился отреагировать более-менее эмоционально.

– Как же так! – возмутился он. – Сколько можно лопать? Ты съела жульен, овощной суп, шашлык, бутерброд с красной рыбой, графин сока, бокал мартини, мороженое и вот эту гигантскую вазу с фруктами. А теперь еще и осетрина?

Олег Кириллович, оставаясь внешне индифферентным к окружающему, на самом деле четко фиксировал в своей компьютерной голове все изменения в обстановке. Он не пропустил ни одного слова в Яниных ламентациях и отметил все пункты меню, в которых блестяще выступила его упитанная дочь.

Яна сделала несчастные глаза и попыталась изобразить жалкую голодную сиротку, но это у нее не получилось, так как она весила уже на десять килограммов больше нормы, а ее откормленные упругие щеки радовали глаз свежестью и здоровьем.

– Посажу тебя на диету. Иначе через год ты превратишься в дряблую толстушку, а я буду виноват.

– Конечно, – уныло согласилась Яна, – родители всегда виноваты в неблагополучии детей. Ладно, буду тихо умирать от голода. Домработница, которую наняла Оксанка, тоже пухлая и круглая. Этакая провинциальная дунечка! Представь себе – коса! Толщиной как моя рука. Одета неимоверно, завал, нет сил описать. Хотя мордашка, надо признать, симпатичная. А что, мы уже уходим?

* * *

За последние полгода Макс Шнайдер побывал в штаб-квартире компании «Юмата хром корпорейшн» по крайней мере восемь раз. И сейчас, взлетая в стеклянном лифте на двадцать четвертый этаж токийского небоскреба, он вновь и вновь прокручивал в голове детали предстоящей сделки.

Опять придется лететь в Россию. И не в столичный город, а в самое захолустье. Эта перспектива его, с одной стороны, не радовала. Грязь, хамство, тараканы в гостиничных номерах, отсутствие вегетарианских блюд в ресторанных меню, разбитые мостовые, невозможность взять напрокат машину – все эти неудобства чрезвычайно раздражали Макса Шнайдера. Еще совсем недавно, лет семь назад, прилетая в Россию, холеный, вальяжный Макс, обладатель недвижимости во всех европейских столицах, чувствовал по отношению к своей персоне трепетное подобострастие русских аборигенов. А теперь он приезжал в страну и уезжал из нее, не ощущая своей избранности. На улицах его толкали грубые прохожие, а на базаре, куда Макс устремлялся в поисках экологически чистого корма, могли банально обругать, как простую домохозяйку. И настроение изменилось. Конечно, и раньше в русской бесшабашности чувствовалась нота неизбежного конца. И пьянки, и переговоры – все как в последний раз. Но теперь Макс во всем чувствовал горькую, фатальную обреченность, и это портило ему настроение.

Но все это было внешнее, связанное с неудобствами быта, которые Макс Шнайдер переносил с трудом. С другой стороны, перед каждым новым приездом в Россию Шнайдер испытывал приятное волнение, так как каждая новая поездка приносила ему: изменение в мировосприятии или какое-то неожиданное открытие. Иногда ему казалось, что миллионная часть его существа, тончайшая струйка крови уходит корнями в эту землю и связывает его с Россией родственными узами…

Раздался мелодичный звон, и двери лифта плавно разошлись. Макс Шнайдер бросил мимолетный взгляд в зеркало, вытянул губы трубочкой и пошевелил образовавшимся хоботком – упражнение против носогубных складок. В общем, он остался доволен увиденным.

Да, уже сорок восемь, но выглядит на пять лет моложе. И несомненный победитель. Во всем: и в борьбе с болезнью (рак желудка, остановленный усилиями американских врачей и мужественным героизмом самого Шнайдера), и в отношениях с женщинами, и хотя бы в нелегком моральном противостоянии российским уличным нищим (попробуй отвяжись!), и главное – делах. За тридцать лет в бизнесе Максу Шнайдеру хватило бы пальцев одной руки, чтобы сосчитать свои неудачи. Для подсчета побед нужно было обращаться за помощью к компьютеру.

Несколько шагов по мягкому ковровому покрытию – и Шнайдер очутился в апартаментах «Юмата хром корпорейшн». Приближаясь, он надел улыбку номер 78 – «добрый удав, обещающий кролику виртуозную анестезию» – и увидел господина Масачику Арита, который нежно смотрел на него взглядом влюбленной акулы.

Бесшумный официант поставил перед собеседниками чашечки кофе и растворился в стенной кожаной обивке цвета молочного шоколада.

– Господин Шнайдер, должен сообщить вам, что наша заключительная беседа будет носить официальный характер и все мои предложения отражают намерения «Юмата хром корпорейшн», – произнес японец.

Шнайдер наклонил голову в знак согласия. Он этого ждал. Сейчас японец будет два часа ходить вокруг да около, пока доберется до сути, используя многочисленные намеки и образные сравнения, превознося деловые качества и хватку Шнайдера, но в пределах, ограниченных суммой гонорара (Макс за тридцать лет так поднаторел в переговорах, что по концентрации льстивых замечаний мог с точностью до пяти тысяч определить, на какое вознаграждение он может раскрутить партнера). Шнайдер автоматически отсеивал вежливые лирические отступления – они возникали перед его мысленным взором в виде печатных страниц, обведенных жирной рамкой и перечеркнутых крест-накрест, – без которых не могут строить свой монолог японские коллеги, и тщательно фильтровал информацию. Он уже знал, зачем его вырвали из Амстердама, где он проворачивал судьбоносную сделку для одной американской мегакорпорации.

Японцы хотели купить промышленный комплекс в городе Краснотрубинске – горно-обогатительный комбинат и ферросплавный завод. Предприятие акционировалось полгода назад, и государство решило выставить на инвестиционный конкурс свои сорок девять процентов акций. «Юмата хром корпорейшн» была готова предложить сто восемьдесят миллионов долларов: перспектива получить в свое распоряжение уникальное производство сулила компании огромную выгоду. Используя фантастически дешевую рабочую силу, модернизировав производство, корпорация могла бы получать фантастическую прибыль. Огромное преимущество перед хромовыми рудниками в других странах состояло, в частности, в том, что российские экологические нормы позволяли буквально выжимать деньги из земли, взамен щедро унавоживая ее отходами производства. Это было бы совершенно невозможно в самой Японии, где выполнение всех требований по охране среды съедало львиную долю доходов.

Но не все было просто. На лакомый хромовый рудник претендовала еще (пока) одна компания – никому не известная и не отмеченная ни в одном справочнике американская «Тимманз индастриэл компани». Другой причиной, почему японцам понадобилось обратиться к Шнайдеру, был загадочный и неподвластный логике характер русских чиновников.

В этой зыбкой категории господин Шнайдер должен был блеснуть своими познаниями.

– …Учитывая ваш многолетний опыт, мы надеемся, что вы сумеете найти подход к людям, от воли которых будет зависеть судьба краснотрубинского комплекса, уважаемый господин Шнайдер, – чарующе ворковал Арита-сан, растягивая губы в любезной улыбке каждые три секунды. – Вот в этой папке мы подготовили для вас все, что касается хромовых предприятий. – Папка представляла собой нетранспортабельный восьмисотстраничный фолиант в суперобложке, который едва не повредил доверчивому Шнайдеру, принявшему его в руки, локтевой сустав. – А здесь наш контракт с вами. Мы ценим ваше умение работать и исключительные знания в области психологии… – Японец глазами указал Шнайдеру на цифру.

Тот бросил мимолетный взгляд на главный пункт контракта – немного меньше, чем он запросил во время предварительных переговоров, и все-таки намного больше той минимальной суммы, за которую он согласился бы взяться за дело.

Одним из откровений, явившихся Максу Шнайдеру в России, было понимание того, что русская ментальность постепенно завладевает его мозгом, врастает в него. Вот и сейчас он чувствовал, что способен увлечься делом краснотрубинского комбината не из-за денежного вознаграждения, а просто из интереса и азарта. Расчетливый немец в нем яростно протестовал: что за идиотизм! Для благотворительных целей бюджет предусматривает отдельную статью расходов! Капля русской крови, которую, возможно, носил в себе Шнайдер, расслабляла мышцы и порождала несвойственное немцу бескорыстие.

Значит, снова в Россию. Не отвертеться. Проклятие. И в который раз Макс Шнайдер почувствовал неодолимое желание прямо сейчас мчаться в аэропорт, сесть в «боинг» компании JAL и лететь в Москву. Россия его раздражала, но в этом раздражении, вызывавшем почти физическую боль, на самом дне таились крупицы непонятной сладости.

* * *

Когда Татьяна Васильевна предложила Катюше поработать прислугой в доме богатого бизнесмена, Катя ужаснулась. Годы столичной жизни не усложнили, по мнению девушки, натуру Татьяны Васильевны. Она была все так же проста. Прислуга, горничная! Какой позор! Находиться в услужении у людей, у этих самых новых русских, о которых пишут все газеты в пренебрежительно-подобострастном тоне и которые, возможно, окажутся некультурными, невежественными людьми? Ужасно, унизительно, невыносимо! И Катя, повинуясь закону женской логики, согласилась.

Преимущества нового места были очевидны. Во-первых, двадцать часов в неделю кухонно-туалетных работ не сравнить с утомительным времяпрепровождением в коммерческом киоске. Во-вторых, подсказала практичная Татьяна Васильевна, Катя будет обедать там же, значит, забудет о пресловутых макаронах и станет вкушать легкую пищу миллионеров – фрукты, орехи, минеральная вода, крабы и так далее.

В-третьих, Оксана Дмитриевна – изумительная женщина, молодая, совсем не высокомерная, и Катя сможет поучиться у нее умению держать себя в обществе и красиво одеваться. В-четвертых, у них есть компьютер, даже два. Если завоевать доверие, то они наверняка позволят домработнице на пятнадцать минут в день отвлекаться от разделывания антрекотов и выдавливания лимона на испуганных устриц, и Катя сможет освоить Lexicon, Word, Foton и прочие секретарские радости. Через полчаса уговоров Катерина и представить себе не могла, как ей жить вне семьи Оксаны Дмитриевны Берг.

Очень долго и напряженно она добиралась до резиденции Бергов, поминутно сверяясь с бумажкой, где заботливая Татьяна Васильевна начертила подробный план со стрелками и разлапистыми звездочками. Путешествие в московском автобусе породило мысль, что народ, взрастивший поколение в автобусной давке, не может отличаться чувством собственного достоинства.

Нельзя сохранить уважение к себе, если каждый день тебя сдавливает напряженная толпа, на колени льется молоко из продырявленного пакета, бедро служит подставкой полузадушенному ребенку, плечо искусано в предсмертной судороге припадочной старушкой, а грудь подвергается насилию со стороны мерзкого ублюдка с маслянистым взглядом. И все это – под нестройный хор мата и раздраженных взвизгиваний…

Квартира бизнесмена повергла Катю в шок. Она была потрясена. Она и вообразить не могла, что существуют двухэтажные десятикомнатные жилища с тремя ванными комнатами. Кроме двух компьютеров, Катя, к своей радости, обнаружила и новый рояль.

Она закончила музыкальную школу четыре года назад и все еще могла бодренько и очень громко отколотить бетховенскую «Патетическую» сонату со всеми репризами.

Оксана Дмитриевна, молодая и обаятельная женщина, очаровавшая и влюбившая в себя Катю через полчаса после начала беседы, объяснила, чего она ждет от нее.

В Катины обязанности входило приготовить поздний обед (или ранний ужин) для Оксаны и ее падчерицы Яны, толстоватой и вредной девицы. Кроме того, навести порядок во всех комнатах, постоянно бороться с пылью, сортировать белье и отдавать его прачке, пылесосить ковры, мыть ванные комнаты и так далее – многочисленные увлекательные, энергоемкие процедуры, которые составляют личную жизнь женщин, не имеющих возможности нанять домработницу.

…Дни побежали один за другим, Катя проводила их в постоянных заботах. Время от времени Оксана оставляла ее одну в доме, и тогда, быстро завершив приготовление обеда и маленьким симпатичным вихрем промелькнув по квартире с пылесосом в зубах, Катюша осторожно пристраивалась к компьютеру или роялю. Однажды она нашла диктофон, с десятой попытки сумела включить его, принесла из дома кассету и теперь тайком муштровала свой непослушный язык, заставляя его не произносить английские «t» и «w» подобно русским «ч» и «у». Это было нелегко. Много радостных минут доставили Катерине велотренажер и платяной шкаф Оксаны.

Первый она настойчиво эксплуатировала, во втором аккуратно развешивала дорогие пиджаки и платья.

Заметив, с каким благоговением утрамбовывает Катя ее наряды, Оксана рассмеялась и предложила: «Хочешь, я подарю тебе этот красный костюм, когда ты будешь в состоянии в него поместиться? Он совсем новый, но пока тебе безнадежно мал». «Решено, – подумала Катя, проводя пальцем по идеально отстроченному карману, – скоро он будет моим. А вот эта норковая шубка мне уже как раз…»

* * *

Оксане Берг было всего тридцать два года. Когда пять лет назад она выходила замуж за Олега Кирилловича, его единственным недостатком была наглая и распущенная дочь от первого брака. Теперь, получив все, о чем она когда-то мечтала и что, по ее представлению, составляло счастливую жизнь: фешенебельную квартиру в престижном районе, иномарку с шофером в личном пользовании, шкаф умопомрачительных туалетов и возможность путешествовать по всему миру, – получив все эти недоступные многим атрибуты богатства, Оксана все чаще и чаще ловила себя на мысли, что в ее жизни больше уже не случится ничего хорошего.

Она вставала в семь утра и провожала мужа на работу. Прохладный поцелуй в щеку часто становился единственным актом общения с женой, который совершал Олег Кириллович за весь день. Иногда, часов в одиннадцать, Оксана с водителем Сашей выезжала за покупками – эта обязанность не доставляла ей прежнего удовольствия и не требовала, как раньше, затрат творческой энергии. Продуктовые экспедиции занимали совсем немного времени, потому что первый же супермаркет при наличии той суммы денег, которой оперировала Оксана, моментально удовлетворял гастрономические запросы семейства. Посещение магазинов модной одежды она прекратила, три раза полностью обновив гардероб, – Оксанины «от кутюр»-ные вылазки производили на Олега Кирилловича такое же впечатление, как появление кометы Галлея на парочку австралийских утконосов. А когда-то, года четыре назад, он сам покупал ей одежду и не уставал восхищаться ее лицом и фигурой.

Время от времени Оксана пыталась оказать помощь своей и без того прекрасной внешности в косметологии, но женская болтовня ее раздражала. В бассейне она не добивалась блестящих результатов, к тому же хлорка разъедала глаза, а надоедливые мужчины в плавках действовали на нервы – никто не хотел понять, как невыносимо омерзительны их мокрые волосатые ноги и покрытая пупырышками кожа плеч.

Подруги студенческих лет были поочередно истреблены, словно двадцать восемь панфиловцев: сначала они с восхищением изучали Оксанино гнездышко, набитое дорогой мебелью, техникой и толстыми коврами, примеряли шубы и бриллиантовые украшения, но второй раз уже не появлялись. Никто из них не желал обрекать себя на мучительную пытку черной зависти к разбогатевшей подруге.

День за днем Оксана лежала на кровати, читала детективы и ждала появления Олега Кирилловича. Но появлялся не трудолюбивый возделыватель долларовых плантаций, а вредная шестнадцатилетняя девица Яна с постоянным шлейфом из чудовищного количества молодых придурков в ярких пиджаках и пестрых атласных жилетах. Отношения мачехи и падчерицы классифицировались как «здоровая ненависть». Яну возмущало, что Оксана весь день валяется на диване с книжкой (и не толстеет, самое обидное!) и мешает ей заниматься в квартире тем, чем она хотела бы заниматься. Яна истекала желчью, требовала от родителя не тратить на Оксану денег и яростно грызла ноготь, когда ее очередной бойфренд, увидев мачеху, восклицал: «Ого! Вот это девочка. Познакомь?»

Оксана не любила Яну за ее категоричность, за громкую однообразную музыку, за развязное поведение и бесконечные лобзания с многочисленными поклонниками.

Глубоким вечером в квартиру пробирался Олег Кириллович. Усталый и измотанный, он хватал на кухне большой кусок чего-нибудь съестного и мчался в кабинет пошуршать деловыми бумагами. А встретив в кровати в два часа ночи вопросительный взгляд жены, грустно махал рукой: «Ну что ты, милая, я тебя люблю, как и прежде, просто я сегодня на нуле» – и засыпал крепким сном. День заканчивался и начинался снова, и все они были похожи до такой степени, что, если бы Оксана захотела вести дневник, она бы переписывала одну и ту же страницу бессчетное число раз.

* * *

И вот у Оксаны наконец-то появилось развлечение – живая игрушка. Искренняя, непосредственная и трудолюбивая, Катя являлась приятной альтернативой распущенной, дерзкой и ленивой Яне.

…Катя в пятый раз за неделю пылесосила ковер в фиолетово-голубых разводах. «Раз-два, раз-два» – водила она по ковру рыльцем пылесоса и в такт повторяла английские слова: «delivery» – «поставка», «shipment» – «отгрузка», «delivery» – «поставка», «shipment» – «отгрузка». Катя твердо решила учить каждый день по три новых слова. На первый взгляд – ерунда, но в месяц получится девяносто, а в год? Сколько же получится в год?

Оксана подкралась сзади (ее поведение плохо сочеталось с образом нудной хозяйки дома, терроризирующей несчастную прислугу, – она вела себя очень несерьезно) и подергала Катерину за пушистую темно-русую косу. Труженица выпрямилась и вопросительно улыбнулась.

– Ну сколько можно пылесосить этот ковер! На нем и так не осталось ни одной пылинки! И возможно, он облысеет от твоего усердия. – Оксана выключила пылесос. – Пойдем погрызем яблочки, выпьем чаю.

– Если вы хотите есть, я могу подогреть обед.

– Я приготовила мясо с овощами и…

– Да нет же, – нетерпеливо возразила Оксана, – просто мне скучно, и я хочу с тобой пообщаться.

– Хорошо, – согласилась Катя, вздыхая, – только я быстро закончу уборку. Не люблю бросать дело на середине.

И она снова включила пылесос. Оксана теперь пятнадцать раз в день предлагала «выпить чайку», в результате Катерина попадала домой не в три часа дня, а в восемь вечера: поразвлекав разговорами скучающую даму, она не могла уйти, не выполнив своих обязанностей, и поэтому задерживалась.

Они устроились на белоснежной, сверкающей благодаря Катиным усилиям кухне, около огромной вазы с грушами и яблоками. Свисал фиолетово-черный виноград и желтела плотная гроздь бананов.

– Ты похудела, Катя! Устаешь?

– Не очень, просто вы ведь сами сказали, что мне надо худеть. Я теперь не ем хлеб.

– Да, ты и так хорошенькая, а если сбросишь еще пять—семь килограммов, то будешь неотразима.

– Да, у вас тут любят худых и высоких девушек…

– Возможно. Хотя… Конечно, если ты работаешь секретаршей и являешься лицом фирмы, то от тебя будет требоваться цветущий вид одновременно с нежизнеспособной конструкцией и европейской прозрачностью. Но, с другой стороны, и жизнерадостные пампушки пользуются огромным успехом у мужчин. Мужчин очень трудно понять, их непоследовательность мне кажется удручающей, а всеядность граничит с патологией.

– Я совсем ничего не знаю про мужчин. Ну, в плане их отношений с женщинами, – смущаясь, призналась Катя.

– Это удивительно, что в восемнадцать лет при такой очаровательной внешности ты как чистая страница, на которой не оставил автографа ни один мужчина. Уникальное явление. Особенно здесь, в большом городе, – кругом столько грязи, все извращено.

– У нас дома телевизор плохо показывает и нет кабельного телевидения. А здесь я смотрю фильмы, то есть некоторые я начинаю смотреть и сразу же выключаю. Мне это кажется порнографией, и я стесняюсь Татьяны Васильевны, ведь она это все тоже увидит.

– Да, а вот Яна не только все программы телевидения смотрит, но еще и кассеты с друзьями по видику. И думаю, от того, что они смотрят, у тебя бы волосы на голове зашевелились. И считают это нормальным. И про мужчин она, наверное, уже все знает.

– Яна очень странно расходует время! – поддержала Катя. Направления кухонных разговоров поражали своими причудливыми изгибами. Девушки бодро перепрыгивали с одного предмета на другой, тасуя темы, как карты, и везде обнаруживая удивительное единодушие. – Если бы у меня в шестнадцать лет были такие возможности!

– Да, ее интересуют только мальчики и тряпки. Она уверена, что вскоре выйдет замуж за такого же богатого и энергичного мужчину, как ее отец, и будет жить без проблем. Возможно, и выйдет, но она и не подозревает, как это трудно – быть женой делового человека.

– О! – искренне изумилась Катя. – Вам разве трудно?

Она действительно не понимала, как может быть трудной жизнь, которая состоит из магазинных прогулок, чтения детективов, задумчивого созерцания накрашенных ногтей и примерок у известных портных.

– Да, Катя, да… Ты даже не представляешь, как мне тяжело!

– Вам?! Такой красивой и богатой?

Когда обе стороны твердо настроены говорить друг другу только приятное – они неизбежно добьются взаимопонимания. Конечно, Оксана постоянно путалась под ногами, мешала заниматься уборкой и немного раздражала своим тотальным ничегонеделаньем, но все-таки у Кати появился первый друг в Москве, а у жены бизнесмена – новый способ убивать время.

* * *

Целых два дня Макс Шнайдер провел в Краснотрубинске. Этого оказалось достаточно, чтобы выяснить обстановку, познакомиться с Максимом Колотовым и быть почти затоптанным батальоном резвых «прусаков» в двухэтажной краснотрубинской гостинице.

Городок ликовал и предавался буйному оптимизму: местная прессочка (не поворачивался язык назвать «средством массовой информации» трудночитаемый листок «Краснотрубинская заря», забитый объявлениями, некрологами и поздравлениями) донесла из столицы слух, что горно-обогатительный комбинат и ферросплавный завод будут приватизированы то ли японцами, то ли американцами.

Краснотрубинцы, на девяносто восемь процентов состоявшие из работников комбината или завода и уже семь месяцев не получавшие зарплату, синхронно испытали жгучее желание отдаться самураям или янки. И ушли, счастливые, в запой. Уникальный промышленный комплекс натужно кряхтел, как раненый динозавр, и со вздохом выпускал в воздух плотные струи черного дыма.

Непонятно почему, но краснотрубинцы связывали мысль об иностранном владении комбинатом со своим будущим процветанием. Они трогательно радовались и спешили вверить свои судьбы заморскому хозяину. Такая детская доверчивость раздражала и огорчала Макса Шнайдера.

– Что вы хотите? – говорил молодой светловолосый и очкастый парень неопределенного рода занятий Максим Колотов. Они со Шнайдером скооперировались еще в шатком самолетике, когда немец внезапно почувствовал, что его внутренние органы коварно пустились в автономное странствие, оставив Шнайдеру жуткое ощущение: беременная женщина при виде еды в самый разгар токсикоза. – Что вы хотите? Они думают, что японцы построят магазин и детский сад, а в цехах поставят аппараты с бесплатным кофе и станут вовремя платить зарплату.

– Как дети, как дети… – твердил Макс Шнайдер, брезгливо отковыривая салфеткой засохший трупик таракана с ручки гостиничного кресла. – Ни одна страна в мире, а ведь дела меня забрасывали в Аргентину, Зимбабве, Таиланд, Исландию, не говорю про Европу, мой родной дом, – ни одна страна в мире не вызывает во мне столь сильного чувства. И я не могу никак разобраться – то ли это ненависть, то ли род особой, мучительной любви.

– Совершенно вы правы, Макс. Россия – как женщина. Больше любят тех, кто причиняет больше боли, – отвечал Максим Колотов.

Мужчины, замученные женщиной-Россией, сидели в гостиничном номере около журнального столика, где стояли бутыль минеральной воды и пластмассовое корытце с вязким супом из индийских трав для Макса Шнайдера и банка пива и хлеб с колбасой для Максима Колотова. Уже ходили в школу дети, родившиеся в год начала перестройки, но краснотрубинские магазины, как и прежде, изумляли посетителей пустотой прилавков. Еду – немецкий шоколад, турецкое печенье, просроченную салями в золотистой фольге – предлагали маленькие и грязные коммерческие киоски. Поэтому предусмотрительный Шнайдер посвятил гастрономической теме целый чемодан из своего основательного шестиместного багажа.

Несмотря на отсутствие кондиционера, по комнате гулял ветерок, и, хотя пейзаж, вырисовывавшийся в окне, был безнадежно испорчен трубами комбината, дышалось легко.

– Через час отправляемся в аэропорт, – предупредил Максим Колотов.

Напоминание о маленьком, доисторическом самолете, доставившем господина Шнайдера в Краснотрубинск (в критический момент выяснилось, что у стюардессы нет пакетов, и весь пассажирский коллектив в едином порыве предложил свои полиэтиленовые мешочки иностранному бизнесмену, который постепенно приобретал оттенок консервированной стручковой фасоли), вызвало спазм желудка. Макс взглянул на часы и ответил:

– Время есть.

Это флегматичное «время есть» было новым выражением для богатого словарного запаса Шнайдера, а также – этапным изменением в его взглядах на жизнь. Философскому «время есть», произнесенному с буддийским спокойствием, вместо привычного «время – деньги», энергичный и пунктуальный немец научился у Максима Колотова.

И вот снова Макс Шнайдер заметил, что каждый приезд в Россию меняет его мировосприятие. На этот раз в убогом провинциальном Краснотрубинске к нему в момент внезапного озарения пришло четкое и ясное понимание неповторимости и невозвратности каждой секунды. Конечно, он осознавал это и раньше, но сейчас мысль предстала перед ним выпуклым, ярким зрительным образом: благополучный бизнесмен Макс Шнайдер торопливо вырывает из своего будущего секунды, часы, дни и перебрасывает их назад, за спину, в прошлое. Возможно, краснотрубинский воздух, насыщенный выбросами огромных заводских труб, благодаря своему химическому составу провоцировал внезапное озарение.

Макс Шнайдер с удовольствием прислушался к индийской травке, покойно разместившейся в желудке. Как хорошо. Если бы не предстоящий полет, но пока еще есть время.

За дни пребывания в России представителю «Юмата хром корпорейшн» удалось выяснить, что негласной ключевой фигурой в деле приватизации краснотрубинского комплекса будет Денис Сергеевич Мирославский. Он сам родом из этих мест и, добравшись до кресла замминистра, никогда не забывал о малой родине – курировал все события, происходящие в области, и чуть ли не менял памперсы краснотрубинским младенцам. Хотя младенцы этого промышленного города были так же плохо знакомы с заморскими подгузниками, как их молодые мамаши с Алексом Болдуином.

«Надо выходить на Мирославского», – думал Макс Шнайдер в самолете, проваливаясь в воздушные ямы и обложившись для верности тремя полиэтиленовыми пакетами.

Максим Колотое уверенно вел свою «семерку» по изъеденной дороге с битумо-минеральным покрытием – еще сто километров до приличной трассы, которая меньше чем через сутки приведет его в Москву. Выпускник института международных отношений, любитель пива, знаток японской графики, шести иностранных языков и синтоистских обрядов, журналист Максим Колотов уже полгода собирал и публиковал компрометирующий материал на Дениса Сергеевича Мирославского. Но ни одно его выступление пока не мешало вальяжному и улыбчивому заместителю министра вещать с экрана телевизоров, встречаться с народом и делать свою карьеру. К заявлениям прессы этот влиятельный политик относился как к назойливой собачонке, прилипшей к ноге: аккуратно отодвигал ее в сторону и продолжал путь твердой поступью уверенного в своей правоте человека.

* * *

У Яночки Берг возник интересный замысел. Отец улетел по делам в Испанию, Оксана, путем трехдневного изматывающего нытья, уговорила взять ее с собой. Дом наконец-то был в полном распоряжении созревшей в десять лет и в шестнадцать уже основательно перезревшей девицы. Яна решила устроить презентацию своему новому платью.

Поклонница вкусной еды, Яна кропотливо разработала меню фуршета: форель, фаршированные цыплята «Мехико», земляника в креме и прочая снедь – все это можно будет заказать в ресторане.

Хотя бы у «Анны», там прекрасные повара, а директриса – хорошая знакомая отца. Любительница потанцевать, Яна прикинула, что в новом платье ее телодвижения будут особенно выразительны и волнующи. Прирожденная вредительница, Яна потратила несколько дней на придумывание «изюминки» вечера – того, что всех развлечет и позабавит. Роль всенародной забавы веселая девочка решила отвести домработнице.

Яна отдавала должное ее внешности – эта провинциальная дурочка даст сто очков любой столичной красавице да и самой Яне. К тому же у нее, наверное, незаурядная сила воли. За два месяца, проведенные в доме Бергов, она уже сбросила, наверное, килограммов семь. Сама Яна почему-то никак не могла похудеть.

Эта домработница настоящая бездельница. Вместо того чтобы чистить кафель в туалете, она кайфует на велотренажере. И жрет бесплатные фрукты! Оксана попустительствует краснотрубинской тунеядке, а Олег попустительствует Оксане. Завела себе комнатную собачку по имени Катерина и развлекается.

В целом план вырисовывался следующий. Яночка пригласит похудевшую Катю на вечеринку. Даст ей какое-нибудь свое платье (хотя, наверное, оно на ней будет болтаться, тогда – фиолетовое мини, которое где-то валяется и из которого Яна выросла год назад), накрасит (краснотрубинская марфушка совсем не умеет пользоваться косметикой) и запустит толпу. Пусть Катя пообщается с аристократической публикой, объявит всем, что она дочь известного дипломата, блеснет непринужденным английским, сорвет десяток-другой комплиментов. А потом Яна ненароком обронит: «Катюша? А… Она наша новая домработница…» Как это будет эффектно! Какой фурор произведет горничная, обманом затесавшаяся в толпу столичной «золотой молодежи»!

В преддверии торжественного вечера, упиваясь изощренным замыслом, Яна даже испытала прилив нежных чувств к Катерине – она смотрела на жертву длительным ласковым взглядом, предвкушая ее будущий позор и унижение.

* * *

Катя волновалась. Мало того что надо было испечь гигантский «наполеон», приготовить тартинки, накрыть огромный стол, охладить пятнадцать бутылок шампанского, к тому же Яна почему-то вздумала пригласить ее на этот вечер в качестве гостя.

– Вот, наденешь! – Яна кинула в Катю фиолетовой тряпкой. – На колготки… Так, и туфли, туфли…

Мои, наверное, будут велики, да, несомненно будут велики, сейчас подберу какие-нибудь из Оксаниных! – Яна в черном кружевном комплекте (бюстгальтер, танга, чулки, пояс) поскакала по лестнице наверх.

Катя проводила взглядом ее толстый задок, уже подпорченный целлюлитом, и закричала:

– Яна, как же у Оксаны брать! Неудобно!

– Переживет! – ответила Яна со второго этажа.

Когда она вернулась, Катя уже стояла без туфель на ковре по стойке «смирно» в платье, колготках и с распущенными волосами. Яна почувствовала укол зависти: фиолетовое платье сделало фиолетовыми и глаза Катерины, темные волосы блестели, ноги, которые эта провинциалка заботливо укутывала в длинные бесформенные юбки, оказались красивой формы.

Яна на секунду задумалась. А вдруг даже звание «домработницы» не заставит ее гостей окатить сексапильную фросю волной презрения?

– Вот, держи туфли, – кисло пробурчала Яна. – Не свались со шпилек. Мне еще самой надо одеться.

– Знаешь, Яна, – сказала Катерина, – сначала, когда я стала у вас работать, я почему-то думала, что ты никого не любишь. Я не могу понять молодых, красивых, обеспеченных людей, которые еще чем-то недовольны – ведь жизнь удивительна! Но сейчас я вижу, как ошибалась. Ты такая хорошая, просто пытаешься скрыть это, наверное, стесняешься своей чуткости. Я и мечтать не могла, что ты пригласишь меня на свой праздник.

«Вот дура!» – почти вслух подумала Яна и с трудом улыбнулась доверчивой красотке.

Проникновение в человеческую душу удавалось Кате хуже, чем торт «наполеон».

Все сразу же и бесповоротно было испорчено! Продуманный, изысканный план Яны с первой же минуты появления гостей покатился с обрыва вниз, громыхая и подпрыгивая, как железнодорожный состав.

Пять приглашенных мальчиков (от 19 до 23 лет) сделали скромный реверанс в сторону расфуфыренной Яны, и далее их внимание было полностью поглощено новой фигурой бомонда. Хозяйка и две другие гостьи были вынуждены развлекаться самостоятельно.

Катя выпила один бокал шампанского, потом перешла на кока-колу. На девятой минуте матча она, смущаясь, объявила, что в принципе работает прислугой у Яниных родителей. И приглашена на званый ужин исключительно по причине врожденной чуткости и деликатности Яны, которая, наверное, почувствовала, как одиноко Катерине в Москве, и решила окружить ее заботой. Удивившись, что в характере Яны присутствуют такие, раньше никем не замеченные, качества, мужская половина тут же заверила Катерину, что ценность женщины определяется отнюдь не ее социальным статусом. Женская половина брезгливо оттопырила губку. Потом Катя «пошла по рукам». В приступе неумеренной болтливости всем юношам хотелось рассказать о себе: да, статус домработницы не ронял ценность Кати, но выгодно оттенял жизненные достижения мальчиков из богатых семей. Они почему-то решили, что выглядят в глазах Катерины блестящими столичными львами, и уже никак не могли остановиться, извергая каскады острот и занимательных фактов, демонстрируя свою эрудицию. Катя не возражала. В середине вечера было разоблачено ее умение играть на рояле, и Катерину почти на руках унесли в другой зал.

– А чечетку она бить не умеет? – презрительно осведомилась одна из покинутых дам.

– Удружила ты нам, Яна. Что за бредовая идея пришла тебе в голову? Эти кобели с ума посходили при виде новой девочки, – сказала другая.

Ободренная безудержными комплиментами, Катя почти без ошибок исполнила три прелюдии Шопена.

– Ты заметил, как у нее напрягается мышца под коленом, когда она нажимает педаль, – тихо спросил Паша, юный самородок банковского дела, у Алексея, – я схожу с ума. А как вздымается нетронутая грудь перед очередным арпеджио? У малышки второй номер, не меньше.

– С чего ты взял, что грудь нетронутая? – удивился Алексей. – Малышка ловко имитирует невинность, но не сомневаюсь, она переплюнет и старушку Яну.

В конце вечера хозяйка бала вырвала разгоряченную мисс Ван Клиберн из жадных мужских лап.

– Слушай, Кэт, тут Алексей предлагает отвезти тебя домой. У него роскошный автомобиль, «вольво» почти последней модели, ты на таком никогда не ездила.

Катя удивилась: сначала Яна предлагала ей остаться ночевать в доме Бергов, если она захочет.

– Катаржина, этот парень от тебя без ума. Он сказал мне. И к тому же он очень перспективен: собственная фирма, большие деньги, трехэтажный дом в Подмосковье, родители восьмой год во Франции едят несчастных лягушек.

– Но, Яна, ты же сама мне предложила… Куда я поеду на ночь глядя?

– Вот глупая! – рассердилась и без того рассерженная Яна. – Он интересуется тобой, как ты не понимаешь? Не вечно же ты собираешься сидеть в домработницах! Соображай!

– Хорошо…

Катя чувствовала некоторую вину и смущение перед Яной. Она догадывалась, что не совсем правильно отвлекать на себя внимание пяти парней из пяти имеющихся в наличии. Но ведь она не прикладывала к этому никаких усилий!

* * *

Алексею, должно быть, очень не хотелось расставаться с новой знакомой: через сорок минут после отправления автомобиль находился все так же далеко от дома Татьяны Васильевны, как и в начале поездки.

Машина петляла по ярко освещенным ночным проспектам, из динамиков лилась нежная музыка, Катя блаженствовала. Она не ожидала, что добьется своей расплывчатой цели (наверное, ее целью все-таки было удачное замужество) так быстро. Она видела себя со стороны: на переднем сиденье дорогого автомобиля (ужасно глубокое кресло, платье уползло вверх, и ноги получились совершенно открытыми), тяжелые волосы падают на плечи… Красивая и загадочная – она и не знала, что, накрасившись, можно так удивительно выглядеть (когда Катя сама брала в руки губную помаду, то обязательно получалась женская версия Гуинплена) – рядом с чудесным парнем, интеллигентным, респектабельным, импозантным.

Теперь они будут дружить, кататься вечерами на машине, а потом он предложит ей выйти за него замуж.

Как просто и быстро все устроилось! Катя незаметно вздыхала, а где-то в груди уже шевелился, толкался эмбрион любви.

– Вот мы и приехали.

Катя удивленно оглянулась. А, ведь это пустырь за домом Татьяны Васильевны. Не узнала. Как не хочется расставаться, покидать роскошный салон автомобиля, пересекать пустырь, усеянный изогнутыми железными конструкциями, заходить в тесную квартирку, такую простую и аскетичную после дома Бергов.

Алексей, очевидно, тоже грустил при мысли о расставании.

– Давай пересядем на заднее сиденье и немного поговорим?

Какой чудесный московский обычай, восхитилась Катя, перед прощанием сесть на заднее сиденье и немного поговорить!

– Ты просто прелесть… – сказал Алексей.

Музыка продолжала играть в темноте, сквозь открытые стекла тянуло прохладным ночным воздухом позднего лета. Непонятно, каким образом это получилось, но через некоторое время правая рука Алексея начала исследовать Катино плечо, левая отводила волосы от лица, губы целовали горящие Катины щеки, прохладный нос и подбородок. Такое с юной покорительницей Москвы происходило впервые. А внизу, в двадцати сантиметрах ниже талии начинался неведомый и странный процесс – там становилось тепло и жутко непривычно и настойчиво требовало от Кати прижаться всем телом к мужчине.

– Давай? – вопросительно заглянул ей в лицо Алексей. Его руки были сухими и горячими, и от него очень приятно пахло вином, одеколоном и мятной жвачкой. Катя не поняла, о чем он говорит.

Алексей вонзился в губы страстным поцелуем. Катя непроизвольно закрыла глаза и замерла. Словно горячие волны скатывались вниз по ее телу – одна, вторая, третья. И это ощущение тоже было для нее совершенно новым. Традиционное воспитание и сломанный телевизор (только программа «Вести») привели к тому, что мысль о сексе вне брака показалась бы ей кощунственной. Но целоваться не возбранялось, хотя в Краснотрубинске Кате так и не представился случай попробовать.

Она с таким восторгом отдалась поцелую – Боже, как это приятно! – так естественно и горячо поддержала Алексея в этом деле, что он принял ее непосредственную реакцию за ответное «да». В тот же момент его руки из ласковых и осторожных превратились в настойчивые и повелительные, он тут же попытался сместить подол платья к талии и проникнуть в колготки! Демарш вызвал у девушки гневный и удивленный возглас, но бодрый юноша расценил сопротивление как игру опытной в любовных делах кокетки. Слабая пощечина (неудобно бить, когда зажаты руки) распалила Алексея. Платье не треснуло только потому, что являло собой плотную буклированную резинку из синтетических волокон. Колготки не были такими стойкими и предательски лопнули. Когда резвый владелец «вольво» попытался раздвинуть границы декольте, Катя отбросила в сторону свойственную ей застенчивость и стала драться по-настоящему. Но и Алексей был раздражен тем, что сопротивление, которое по всем правилам любовного искусства уже должно было плавно перейти в томную капитуляцию, не затихает.

Он уже понял, что попутчица действительно не намерена разделить с ним запретный плод, похрумкать сладким яблоком прелюбодеяния, окончательно разозлился (зачем завлекала?) и стал выкручивать девушке руки в лучших традициях фашистских палачей.

Печальная, щемящая мелодия из динамиков смолкла, борьба продолжалась в тишине.

Кате было больно и обидно. Она заплакала. Интеллигентный юноша уже ударил ее по лицу два раза, и она чувствовала привкус крови во рту. Одной рукой он сжимал ее тонкие запястья, другой упорно пытался удалить остатки колготок. И вот в последний момент, когда мышцы стали отвратительно безвольными, когда у Кати уже не осталось сил бороться, перед глазами возник черный кружевной комплект Яны. И Катерина вспомнила, что сегодня утром она поддалась рекомендациям Татьяны Васильевны и надела не изящное мини-белье из трех полосок, а широкие женские трусы до талии – этакие знойные панталоны в идиотский розовый цветочек. Ее охватил ужас, что ее тайная неэлегантность сейчас будет раскрыта, она дернулась, извернулась и впилась зубами в руку Алексея.

Молодой человек неинтересно взвыл, заматерился, разжал ладони. И этих двух секунд Кате хватило, чтобы вывалиться из машины, преодолеть двести метров пустыря, взлететь на четвертый этаж хрущевки и уткнуться мокрым лицом в большую теплую грудь удивленной Татьяны Васильевны.

* * *

Денис Сергеевич Мирославский любил встречаться с народом. Ему нравилось собирать вокруг себя огромную толпу, демократично отстранять верзилу телохранителя и пожимать протянутые руки, отпускать шутки и тут же становиться серьезным и державно-озабоченным.

Их было много, а он один. Они были в основной массе жалкими, замученными неустроенностью, убогим бытом, плохой пищей людьми, и их униженность каждый раз наполняла Дениса Сергеевича жгучей благодарностью судьбе и своим пробивным качествам. Он здесь, по эту сторону черты, и каждая клеточка его большого, ладно функционирующего организма заботливо напитана свежими фруктами и овощами, ухожена фирменными укрепляющими препаратами знаменитых фармацевтических компаний, провентилирована морским воздухом средиземноморских курортов. А они – там, за квадратными спинами его телохранителей, взирают на своего лидера с жадным интересом, недоверчиво слушают, иногда пытаются возражать. Смешные. На все вопросы у Дениса Сергеевича готов быстрый, четкий, в меру ироничный ответ.

Замминистра Денис Сергеевич, обаятельный, телегеничный, пятидесятилетний, стоял у окна в своем кабинете и, придерживая двумя пальцами французскую тюлевую занавесь, изучал через стекло желтые листья деревьев. Август почти кончился.

Вчера он проводил в Америку младшую дочь. И хотя он понимал, что для образования, карьеры и вообще для жизни это, несомненно, правильно – отправлять детей в Америку, но родительское сердце сжималось в тоске. Как она устроится там? Конечно, жена будет навещать ненаглядное сокровище, и сама Лена будет периодически возвращаться в Россию, и Андрей, старший сын, будет ее там опекать, но все же девчонке семнадцать лет, и, несмотря на врожденные мирославские практицизм и расчетливость (перерыла груду справочников и нашла, какой именно американский университет наиболее котируется по ее специальности), неизвестно, что может случиться. И Лена наверняка тоже решит остаться в Штатах, как решил семь лет тому назад Андрей. Ну и правильно.

На столе нежно звякнул интерфон, и донесся голос помощника:

– Денис Сергеич, как насчет посольского приема сегодня вечером? Не передумали?

Денису Сергеевичу нравилось, когда подчиненные вот так запросто, непринужденно общались с ним, не переходя, конечно, к фамильярности. Помощнику всегда очень хорошо удавалось балансировать на этой трудноразличимой границе.

– Нет, не передумал.

Приглашали с женой, но она сегодня примеряет новые платья в салоне. Кто же для нее шьет?.. Не важно. В общем, примерка – это событие потрясающей важности, с ним не сравнится ни посольский прием, ни запуск космического корабля, поэтому Денис Сергеевич пойдет один.

* * *

Катя убирала наверху в спальнях, когда через окно увидела подъехавшую машину: водитель Саша привез Яну из школы. Катя осторожно потрогала языком разбитую губу. Оксана, вернувшаяся из Испании, очень удивилась: «Что за военные действия тут происходили во время нашего отсутствия?» – «Да так», – кисло ответила Катерина.

Сейчас она мучилась вопросом, рассказать ли Яне о вопиющем поведении Алексея. Ведь он может также воспользоваться и доверием шестнадцатилетней девочки! Пусть Яна впредь остерегается его!

Внизу послышались шум открываемой двери и голоса: Яна что-то напевала, Оксана давала поручения водителю. Зазвонил телефон. Отвечать на телефонные звонки и приглашать к аппарату обитателей квартиры было обязанностью Катерины, и она тут же попыталась ее исполнить. Но оказалось, что на первом этаже трубку параллельного телефона схватила Яна.

Раздался голос Алексея. Сердце Кати заколотилось.

– Привет.

– Привет, Леша. Как успехи? – Тебе придется вернуть мне двести долларов, – сухо уведомил Алексей.

Яна немного помолчала.

– Почему?

– Потому.

– Что, ничего не получилось?

– Это слишком мягко сказано. Она прокусила мне руку насквозь! Дикая, неуправляемая мерзавка! Захвати деньги, я завтра подъеду к школе.

– С какой это стати? – возмутилась Яна. – Я отработала свою часть концерта, усадила красавицу к тебе в машину, что же, я еще должна была бежать за автомобилем и давать ей указания быть с тобой поприветливее?

– Не пори чушь. Я дал тебе двести долларов, чтобы ты предоставила ее в мое распоряжение, а она прокусила мне руку!

– Послушай, она горничная, а не рабыня. Я сделала все, что могла. Я честно убедила ее сесть к тебе в автомобиль, намекнула, какие перспективы открываются, если она будет достаточно отзывчива. Ну а если ты так неубедителен, что не смог уговорить наивную девственницу, я не виновата.

– Девственницу? Не смеши! Она целуется со страстностью сорокапятилетней вдовы. А в сексе наверняка тебя обставит, моя милая.

– Кретин. Денег не получишь. – Яна бросила трубку.

Катя стояла замерев. Дура, какая дура! «Надо сказать Яночке, чтобы остерегалась Алексея…» Позаботился мышонок о хозяйской кошке! Идиотка. Яна просто сдала ее в почасовую аренду этому сексуальному маньяку.

Униженная, разгневанная, несчастная, Катя отправилась в комнату Оксаны за немедленным расчетом. Август почти уже кончился, значит, за него причитается пятьдесят долларов. Конечно, грустно расставаться с Оксаной, но пребывание в доме, где ее так оскорбили, было просто невыносимым.

Оксана примеряла новый наряд: сегодня вечером ей предстояло блеснуть в английском посольстве, куда она шла вместе с Олегом. Она была непривычно оживлена – три дня в Испании дали ей надежду, что, несмотря на будничную сдержанность и холодность мужа, его чувства к ней не изменились.

Катино выступление было образцом лаконичности. Всю свою горечь и ненависть она уместила в одно предложение:

– Оксана, меня оскорбила Яна, я не могу больше у вас работать.

Оксана живо крутанулась вокруг своей оси – от зеркала к Катерине, и на ее лице в одно мгновение сменилась целая гамма чувств: внимание, изумление, растерянность, надежда.

– О! Катюша!

– Да, я твердо решила, я больше не могу приходить в ваш дом.

Оксана сникла и потеряла интерес к жизни.

– Должно быть, вредная девчонка сильно тебя обидела?

– Я даже говорить на эту тему не хочу.

– Катюша, а как же я? Ты забыла про меня! Оксана села на кровать и обиженно надулась.

Катя нерешительно пристроилась рядом.

– Я предпочла бы, чтобы ты была дочерью Олега, а не Яна. Она и мне доставляет массу неприятных минут.

Катя молчала.

– Ну, я ей устрою «Бурю в пустыне»!

Оксана вскочила с кровати и исчезла из комнаты.

Через секунду на первом этаже раздались разъяренные вопли, визг, завывания. К удивлению Кати, в спальню залетела растрепанная Яна.

– Почему ты вдруг решила от нас уйти? Чего ты наговорила Оксане? Она сказала, что убьет меня, если ты уйдешь от нас! А что это у тебя с губой?

– Ты прекрасно знаешь, что произошло, – сухо ответила Катерина.

Яна подозрительно уставилась на идеологическую противницу.

– Я виновата в каких-то твоих проблемах?

– Ты виновата в том, что меня чуть не изнасиловал твой друг Алексей.

Яна остолбенела.

– Ах ты, тварь! – завопила она. – Да я тут ни при чем! Ты весь вечер с ним заигрывала, вертелась перед ним, юбку задирала, напросилась прокатиться на машине, а я же и виновата!

– Я слышала ваш телефонный разговор.

Яна осеклась. Потом она, очевидно, вспомнила, что за дверью спальни ее ждет Оксана с топором и твердым намерением убить, если Катя не изменит своего решения. Выражение на Янином лице резко изменилось, в глазах появились слезы, а накрашенные яркой помадой губы задрожали.

– Катя, я ни в чем не виновата. Послушай. Он сам ко мне привязался, что ты ему очень нравишься, а я совсем не хотела, чтобы ты уезжала в этот вечер, я думала, мы с тобой полежим, посплетничаем в кровати, вот, но он прицепился, как некормленая пиявка. А еще я, в конце концов, решила остаться с другим мальчиком, Пашей, помнишь? Ну и подумала: неплохо, если он действительно прокатит тебя с ветерком. А он зачем-то оставил двести долларов на столе. А я взяла их и тут же истратила, и получилось, будто бы он мне заплатил. Но это не так. Я не ожидала, что он так коварно воспользуется твоей доверчивостью и невинностью. Но ведь все обошлось? Правда, Катенька? Нет, я давно замечала, что у него отклонения в психике. Как увидит красивые ножки – тут же сходит с ума. Катюша, ну прости меня, я, конечно, виновата, но только в своей неосмотрительности. Но не в коварстве, как ты меня хочешь упрекнуть.

Все это было несомненной ложью, но Катя уже думала о том, что ей придется снова искать работу, и это будет нелегко. При всех положительных качествах, ее натура проявляла удивительную гибкость и она, подумав, могла согласиться на то, что пять минут назад с возмущением отвергала. Кроме того, к восемнадцати годам у нее не сложилось ни устойчивых принципов, ни собственного мнения по важным жизненным вопросам. Например, если до вчерашнего вечера она считала, что секс вне брака невозможен, то сегодня уже полдня посвятила размышлениям о неизведанной сладости мужских объятий и поцелуев. Ее едва не изнасиловали, но до определенного момента прелюдия была чудесна, и это сбивало ее с толку.

Яна, увидев, что противница начала колебаться, выдала новое предложение:

– Катеринка, я придумала! Зачем тебе тратить по четыре часа в день на дорогу? Переезжай к нам! Оксана! Иди сюда! Послушай, что я придумала!

– Нет, я не согласна! – пыталась возражать Катя, но уже без необходимой энергии.

Идея перебазировать Катерину вызвала у Оксаны буйную радость. Как она сама раньше об этом не подумала? Решено! Сейчас же, немедленно Катерина поедет с водителем Сашей к Татьяне Васильевне и перевезет свои вещи.

В финальной сцене Яна обняла Катю за шею, поцеловала в щеку и, с надеждой заглядывая в глаза, попросила:

– Ты только, Катюшка, папе ничего не рассказывай про гнусное поведение дочурки, о'кей? Я знаю, что я мерзкая, гадкая девчонка, прости меня, пожалуйста, Кэт, но только пусть папа про этот инцидент ничего не узнает. Ой, слушай, что я вспомнила! У меня кожаный свингер, видела, такой красивый, ярко-синего цвета с отливом, папулька из Англии привез. Он мне стал тесен, я уже давно хотела тебе его отдать, только все забывала. А то ты ходишь в своей непонятной куртке. Идем, посмотришь!

Так намерение Кати покинуть дом Бергов привело к обратному результату – она переселилась в двухэтажную квартиру бизнесмена. Отныне она не верила в искренность ни одного Яниного слова, и для Катерины это стало грустным, но полезным жизненным открытием: кто-то может беспардонно врать, честно уставившись прямо в твои глаза.

* * *

Оксана стояла с фужером шампанского в одной руке, а другой придерживала микроскопическую сумочку. На ней было длинное, экстравагантное платье с разрезами и очень искренним декольте, она не сомневалась, что в этом зале посольского здания она самая интересная и привлекательная женщина, но сознание собственной безупречности было подпорчено гнусным поведением мужа. В который раз, придя с нею на банкет, он обронил: «Так, моя девочка, тут несколько человек, с которыми я обязательно должен переговорить, развлекайся самостоятельно» – и бесследно растворился в толпе.

Но не успела возникнуть тоскливая мысль: «Нет, не любит», как появился Он. Большой, вальяжный, уверенный, рассекая надвое великосветскую толпу и кивая направо и налево, он направлялся прямо к Оксане. Достигнув цели, он вздохнул, словно путь был опасен и нелегок, и обратился к Оксане как к старой знакомой:

– Ну, вот и я.

Оксана рассмеялась. Лицо мужчины было невыносимо знакомым, но она никак не могла вспомнить, кто же он такой.

– Денис Сергеевич Мирославский, – остановил он ее напряженные размышления. Отрекомендовался и даже, кажется, пристукнул каблуками элегантных сверкающих ботинок. – Увидел самую красивую женщину – и сразу же к вам. Боялся, пока добегу, кто-нибудь опередит меня и похитит вас.

– Мой деловой муж предоставляет мне полную свободу действий, – гордо пожаловалась Оксана.

– Неосмотрительно. Такая женщина никогда не останется в одиночестве. Позвольте?

Придерживая Оксану под локоть, Денис Сергеевич отправился с нею в продолжительное путешествие по залу, останавливаясь у каждой группы и перекидываясь парой фраз со знакомыми. Вечер, который чуть было не пропал из-за деловых качеств коварного Олега Кирилловича, оказался чудесным благодаря обаянию и галантности Дениса Сергеевича. Замена одного мужчины другим часто может оказаться чрезвычайно продуктивной.

Возвращаясь в автомобиле домой, Оксана крепко сжимала руку мужа, но мысли ее кружились вокруг Дениса Мирославского. От этих мыслей ей было горячо и приятно, она улыбалась. Олег Кириллович, по обычаю, сосредоточенно смотрел в окно, обдумывая новый проект. План по общению с супругой он выполнил на год вперед, свозив ее в Испанию, и теперь мог снова не обращать на нее внимания.

* * *

Кате не надо было теперь ездить на автобусе. В автобусе жутко пинались – не люди, а кентавры. К тому же с наступлением осенних холодов попутчики стали надрываться от почти туберкулезного кашля. Зажатая в позе сломанного торшера, Катя отворачивала лицо от одного пассажира и попадала в зону действия другого – не менее сопливого и мерзкого. Теперь с этим было покончено. Татьяна Васильевна расценила переезд племянницы как ее повышение по служебной лестнице. Значит, девочке доверяют. Она и не сомневалась, что племянница ее не подведет.

Поселившись в доме Бергов, Катя наконец-то познакомилась с главой семьи Олегом Кирилловичем. Предыдущие два месяца он проявлял неуловимость профессионального партизана, ушедшего партизанить в лес и узнавшего об окончании войны через десять лет после ее завершения. Он ни разу не попал в тот отрезок времени, когда приезжала Катя, и вошел в ее мысли в образе гиганта, о котором все говорят, чьей любви все добиваются, но которого очень трудно увидеть своими глазами.

…Олег Кириллович открыл дверь квартиры. Вообще-то он не приезжал домой в обед, но сегодня ему понадобилось заехать за бумагами. Со второго этажа неслись звуки музыки. Разбегались стремительные арпеджио бетховенской сонаты, все выше и выше к третьей октаве, левая рука отстукивала ритмичное стаккато, и пассаж завершался мощным развернутым аккордом.

– Это кто же такой виртуоз? – улыбаясь спросил Олег, входя в комнату.

Катя испуганно вскочила, задела ноты, они упали на клавиатуру, рояль издал раздраженный рык. Олег Кириллович рассмеялся.

– Я уже все сделала, и порядок навела, и обед приготовила… – начала оправдываться Катерина.

Олег Кириллович с удовольствием отметил синие глаза, пушистые тяжелые волосы и стройную фигуру.

А Яна, помнится, говорила, что новая домработница – пухлая толстушка?

– Значит, ты та самая Катерина. – Олег Кириллович сел к роялю. – Показываю.

Без нот, он по памяти сыграл Presto agitato, заключительную часть «Лунной» сонаты, которую до этого уверенно терзала Катюша. У него это получилось в два раза быстрее, он, в отличие от Кати, обладал удивительной способностью брать только ноты, указанные композитором, а не прихватывать пару-тройку соседних. Стремительная, напряженная, трагическая музыка отгремела могучим форте, Олег Кириллович на секунду завис над клавиатурой, будто бы не в силах прервать очарование затихающих звуков, потом убрал руки и взглянул на Катю.

Она настолько обалдела от восхищения, что забыла про свою застенчивость.

– Вот это да! – промолвила Катя в искреннем восторге. – Ну вы играете! Ой, тут есть рэгтаймы, давайте в четыре руки! Мечтаю!

От такой непосредственности Олег Кириллович чуть не расхохотался. И они сыграли три рэгтайма, – Катя взяла партию полегче, – усевшись рядом, соприкасаясь плечами и улыбаясь.

– Здорово! Как мне понравилось! – воскликнула Катерина.

Таким образом занятой бизнесмен оказался на добрых сорок минут втянут в домашнее музицирование.

Олег Кириллович с видом любителя анатомии взял в руку маленькую Катину лапку, слегка покрасневшую от воды и стиральных порошков.

– Почему у тебя руки такие холодные?

– Когда я играю, рояль забирает мое тепло.

– Почему же он не забирает моего тепла?

– Вы большой.

– Логично. А почему они у тебя такие красные? Постоянно возишься в воде? Надо надевать резиновые перчатки. Разве у нас их нет?

– Не знаю, – растерянно ответила Катя, осторожно вытаскивая пальцы из теплой, уютной и сильной ладони Олега Кирилловича. – А вы будете обедать?

Олег Кириллович не любил есть. Процесс поглощения еды в принципе доставлял ему удовольствие, но отнимал, на его взгляд, слишком много времени. Двадцать—тридцать минут, которые уходили на пережевывание пищи, можно было использовать более рационально. Например, договориться о нужной встрече, или изучить документы, или сделать важный звонок. Но если он потратил столько времени на музыкальные забавы с домработницей, то почему бы не пообедать?

– О'кей, но при условии, что ты составишь мне компанию.

– Я?! Но… но я на диете!

Катя представила, что сейчас она запросто сядет за стол со своим шефом и начнет трудиться над окорочком с чесночным соусом, и в это время вернется из школы Яна или из магазина Оксана, и как это будет выглядеть!

Но Олег Кириллович был неумолим.

– Во-первых, тебе не надо сидеть на диете. Кого и нужно посадить на голодный паек, так это мою дочь. Во-вторых, я не ем в одиночестве, но ты ведь не хочешь, чтобы я умер от истощения? Кто тогда будет платить тебе зарплату? Идем, я помогу тебе перенести вилки из кухни в столовую…

Олег Кириллович Берг считал, что, как у каждого прибора есть определенный срок действия, так и любовь к женщине запрограммирована на определенный период (независимо от силы чувства). С первой женой он прожил десять лет, с Оксаной – уже пять. И та и другая доставили ему много приятных, сильных моментов. Любовь к первой жене имела срок действия в два раза более продолжительный, чем его любовь к Оксане. Кому-то везет – им выпадает долгоиграющая любовь. Другие должны всю жизнь искать нового партнера, который будет соответствовать изменившимся с возрастом взглядам и представлениям об идеальном спутнике жизни. Сейчас Олег Кириллович чувствовал, что любовь к Оксане исчерпала себя.

* * *

Неуверенной рукой Оксана вела автомобиль. Она слишком резко меняла ряды, слишком поздно включала сигнал поворота, слишком медленно трогалась с места. Но она не могла сегодня воспользоваться услугами Саши, их водителя-виртуоза, потому что ехала на встречу с Денисом Сергеевичем.

Сегодня утром он позвонил, и совершенно неожиданно она дала ему этот адрес. Однокомнатная квартира в районе новостроек, которую подарил ей Олег, когда она еще не была его женой, но уже была любима. Представляя, как замминистра будет взбираться на восьмой этаж шестнадцатиэтажки в грязном лифте, разукрашенном непристойными граффити, Оксана снова и снова испытывала удивление. Удивлялась она также и себе. Всего несколько дней прошло после Испании, где она вроде бы убедилась, что Олег не собирается расставаться с нею, и вот она испытывает трепет, думая о встрече с Денисом Мирославским. Когда раздался его звонок, радость и волнение были настолько велики, что не оставили места для приличествующей случаю паузы: так сразу? я, право, не знаю – и доли уместного кокетства. Денис Сергеевич позвонил и предложил встретиться, и Оксана сразу же сказала ему адрес.

* * *

Денис Сергеевич сто лет не ездил в лифте обычного многоэтажного дома. Каким образом он оказался вовлеченным в эту головокружительную авантюру? Встретиться с почти незнакомой женщиной в каких-то (на взгляд замминистра) трущобах рабочего квартала! У Дениса Сергеевича было несколько мест, комфортабельных, уютных и романтичных, куда можно было пригласить интересную даму, но наверняка они давно уже напичканы электроникой, а за окнами на деревьях висят чертовы папарацци. Хорошо, пусть будет шестнадцатиэтажка.

Даже в лифте Денис Сергеевич не снял солнцезащитных очков (в сентябре так ярко светит солнце), чтобы не быть опознанным какой-нибудь старушкой патриоткой, регулярно просматривающей информационные программы телевидения.

Оксана и не догадывается, что прием в посольстве – не первый случай, когда он ее заметил. Три или четыре банкета назад он почувствовал знакомое волнение. Оно приходило к нему, когда в радиусе двухсот метров появлялась женщина, обещавшая наслаждение и сама не подозревавшая об этом. Да, пусть будет шестнадцатиэтажка. Своего рода приключение. Ради Оксаны – она, несомненно, станет одним из тех немногих сладких призов, которые остались Денису Сергеевичу на заключительном вираже сексуального марафона – он готов отправиться в строительный барак. Только одним своим видом она вызывала в нем приятные и чувствительные реакции.

Дверь открылась. Оксана стояла на пороге – бесконечно милая, взволнованная. Денис Сергеевич нащупал в кармане маленькую коробочку, обтянутую бархатом. Когда все, что должно произойти, уже произойдет и она будет лежать рядом уставшая и растрепанная, а Денис Сергеевич будет нежно целовать чистое, красивое лицо, он преподнесет ей маленький подарок – золотое кольцо с бриллиантом. И возможно, неожиданный сувенир вызовет новый залп эмоций со всеми вытекающими последствиями. Прием отработанный, хотя и не каждому доступный. Но Денис Сергеевич может себе это позволить, – рабочие заводов и шахтеры, с которыми так любит встречаться высокопоставленный чиновник, стимулируют своих женщин к новому рывку конечно же менее дорогостоящими способами…

* * *

Яна рассматривала в окно пустой, унылый двор. Подруга Света, которой родители подарили на день рождения трехкомнатную квартиру с обстановкой, пригласила ее освидетельствовать апартаменты. Только что отремонтированные комнаты еще имели нежилой вид, пустая стенка, столы и тумбочки напоминали о демонстрационных отсеках в мебельных магазинах – они пока не носили следов пребывания человека.

– Ну, район, прямо скажем, не очень, – заметила Яна. Она разгуливала по комнатам, выглядывала в окна, проверяла прочность диванов и заглядывала в пустые шкафы.

– Ерунда! – воскликнула Света. – У нас у всех есть машины, доехать нетрудно. Ты отремонтировала свою «восьмерку»? Как славно мы теперь можем проводить время вдали от нудных родителей – ты с Пашей, я с Геной.

– Да, верно.

– Думаю, родители раскошелились на эту хатку после того, как папуся засек нас с Генкой. Представляешь картину?

– Правда, что ли?

– Угу, – хладнокровно подтвердила Света. – Цирк! Мы уже завернулись клубком, Шэрон Стоун и Майкл Дуглас, и тут заваливает в мою келью папуля. Хорошо, что у него с чувством юмора все в порядке, понимает чаянья молодежи. Но видно, посовещались с матушкой и решили меня отселить.

– Счастливая. А мой отец все надеется, что дочурка хранит невинность, как раритетный юбилейный рубль.

– Да ну, – не поверила Света. – Ты его недооцениваешь. Не может быть взрослый мужчина настолько наивен. Ну так что? Встречаемся? Ты с Пашей, я с Геной?

– Паша давно получил отставку. Отправлен в Танзанию в качестве посла.

– Неужели? Он был довольно мил. И кто теперь исполняет почетную роль твоего оруженосца?

– Анатолий.

– У-у… Молодец. Организуем два на два?

– Нет, он еще не настолько раскрепощен…

Внезапно что-то привлекло внимание Яны. Она прилипла к стеклу. Во двор въехала красная «девятка» Оксаны и остановилась у подъезда противоположной многоэтажки.

– Что она тут делает? – пробормотала Яна, наблюдая, как Оксана входит в дом. – Приехала брать урок испанского языка?

– Ну что ты там, Яна, идем выпьем шампанского. Иди открой, у меня всегда стреляет…

* * *

Олег Кириллович доверил Кате уборку своего кабинета. Гордая оказанной ей честью, Катерина трудилась как молодая, неиспорченная праздностью пчелка. Требовалось вымыть окно, протереть пыль и заставить паркет светиться янтарными бликами. По ходу дела, вспоминая о своем неудачном сольном выступлении в банке «Центр», любознательная домработница освоила копировальный аппарат и изучила внутренности факса (куда вставлять новый рулон бумаги?). В ответственный момент, когда Катерина зависла над прибором, пытаясь приделать обратно снятую крышку, факс требовательно запищал, и из его чрева пополз лист бумаги с иностранным текстом.

«Dear Mr. Berg, – прочитала Катя. – Угу, уважаемый господин Берг… Ассоrding to our… Ясно, в соответствии с нашей договоренностью во время… дальше что?.. We аrе please to send you… высылаем вам…» Некоторые слова были непонятны. Катя стала переписывать их на клочок бумаги – нельзя оставлять пробелы в образовании! Юной исследовательнице факсимильной техники почему-то не пришло в голову, что читать письмо, адресованное не ей, непорядочно. Бумага интересовала ее не своим содержанием, а исключительно как возможность попрактиковаться в английском языке.

И в тот самый момент, когда Катюша, пыхтя от усердия, расшифровывала последнюю строчку, в комнату вошел Олег Кириллович. В одно мгновение доброжелательное выражение его лица сменилось на гневное, он стал грозен и сумрачен, как хвойный лес в майскую бурю.

– Екатерина!

Катя резко выпрямилась, выронила ручку и устремила на Олега Кирилловича растерянный, испуганный взгляд синих глаз. До нее наконец-то дошло, что она читала чужое письмо и ее засекли за этим неблаговидным занятием. Глаза моментально наполнились слезами.

– Я только… английский… потому что учу и… хотела вот… незнакомые слова… просто… извините! Просто он полез, и я машинально стала переводить! Я английский учу! – По окончании скомканного, невразумительного монолога Катерина, сгорая от стыда, устремилась прочь из комнаты, но у самого выхода была придавлена к косяку крепким плечом Олега Кирилловича.

– Нет, так просто ты отсюда не уйдешь! – грозно сказал он. – Может быть, ты шпионка? Сейчас я буду тебя наказывать.

– Только не ногами и не по голове, – жалобно пропищала Катя, барахтаясь и пытаясь выбраться.

– Я не практикую избиение младенцев. Ты умеешь быстро печатать?

– Угу, – прошептала полузадушенная Катя.

– Вон там на краю стола лежит пачка бумаг. Моя секретарша-злоумышленница отправилась в декретный отпуск. Не хихикай, я не виноват в этом природном катаклизме. Но раньше, чем она разрешится от бремени, я буду похоронен под грудой бумаг, которые мне необходимо перепечатать и которые я не могу доверить постороннему человеку. Никто не может оказать мне квалифицированной помощи.

– Я тоже не очень-то…

– Не обманывай, Катерина. Жена рассказывала мне о твоих многочисленных талантах. Но учти: если кроме этих бумаг ты попробуешь сунуть свой очаровательный носик еще в какой-нибудь документ, я откажусь от убеждения, что бить девочек – сексуальное извращение, и надаю тебе по тому месту, которое наиболее часто соприкасается со стулом.

– Я больше…

– Но, Катерина, что-то мне подсказывает, что ты человек, которому можно доверять. Свободна, кругом, шагом марш.

После выступления дуэтом, когда они ловко оттарабанили рэгтаймы на рояле, а потом вместе пообедали, Катя вздрагивала, едва услышав шаги Олега Кирилловича, и нежно розовела при его появлении. Ей казалось, что ее связывают с ним какие-то особые отношения. Теперь, после того как он буквально раздавил ее на дверном косяке своей крепкой, горячей грудью, детально ощутимой под тонкой рубашкой (якобы не давал выйти из комнаты, но ведь на самом деле просто обнимал ее!), можно было не сомневаться, что Олег Кириллович станет постоянным гостем ее снов.

На перепечатку бумаг Катя затратила два дня – по три часа каждый день, вызвав недовольство Оксаны. Той хотелось поделиться со своей маленькой фавориткой впечатлениями о каком-то чудесном приключении, а Катя, не в силах больше смотреть на экран компьютера, начинала трудиться на кухне или в комнатах, утверждая, что смена вида деятельности расценивается ею как отдых. И шуршала до поздней ночи, не обращая внимания на то, что Оксане скучно.

* * *

Раз в месяц Оксана с водителем Сашей отправлялась в райские кущи фирменных продуктовых магазинов пополнить запасы соли, спичек и черного хлеба. Сентябрьская поездка была отмечена участием в ней Катерины. Она надела синий кожаный свингер, полученный от Яны в качестве компенсации за моральный ущерб, новые стильные ботинки с высокой шнуровкой и толстым каблуком (купила на свои деньги за счет экономии). Вместе с Оксаной, которая вполне сходила за двадцатидвухлетнюю девушку, они смотрелись как две подружки.

Последнее время Катина хозяйка пребывала в заметно приподнятом состоянии духа. Ее обычная неприкаянность сменилась беспричинной веселостью. Похоже, ее настроение перестало подчиняться графику встреч с Олегом Кирилловичем, и Оксана наконец-то обрела самодостаточность. Но жизнь, в которой появились цель и смысл, требует от некоторых женщин подробных обсуждений с подругами. А так как ни одна Оксанина знакомая не выдержала испытания ее жизненным уровнем, то Катерина из ранга живой игрушки была постепенно переведена в категорию близкого друга, которому поверяют сердечные тайны. Таким образом, история Оксаны стала известна внимательной и не осуждающей домработнице.

Конечно, было откровенной глупостью доверить невинному ребенку подробности адюльтера, но честность и порядочность Катерины были столь очевидны, а желание Оксаны повторно пережить свои ощущения в момент их описания было столь велико, что вскоре Катя превратилась в ходячее хранилище Оксаниных воспоминаний. Более ловкая, сообразительная и нечистоплотная особа давно бы воспользовалась доверчивостью жены бизнесмена, но Катя только слушала, и удивлялась, и сопереживала.

…Создание продовольственного запаса проходило по следующей схеме. Водитель Саша (двадцать три года, умеренно симпатичен на лицо, более симпатично сложен, цвет глаз – карий, волосы темнорусые), настолько же ловкий в управлении «БМВ», насколько немногословный в быту, в черных джинсах и коричневой кожаной куртке, лихо тормозил возле очередного супермаркета. Автомобиль зарывался шинами в асфальт, девчонки оставляли по паре ребер на спинках передних сидений, потом их отбрасывало назад. Они выпрыгивали из авто и устремлялись в нужный отдел. Оксана доставала из кармана двухтысячедолларового плаща длинный список, написанный каллиграфическим почерком, Катя грузила продукты в магазинную тележку. У кассы на свет извлекалась толстая пачка денег, и Саша принимал на грудь увесистые пакеты. Все дружно садились в машину, Александр набрасывался на педаль газа, девочки снова испытывали прелести гравитации.

– Печень трески – четыре баночки, осетр – пять, мидии в соусе – пять, нет, возьми эти, Олег любит, черная икра – две, красную пропускаем, креветки – четыре упаковки, копченый сом – вот этот кусок, нет, нет, Катя, рядом… – И так далее.

Потом – коробка плиточного шоколада, наборы конфет, пластмассовые бутылки с минеральной водой и пепси, банки кофе, пакеты натурального сока, коробки копченого бекона, бутылки кетчупа «Красное золото», маленькие длинные баночки оливок, корзины фруктов и еще 212 наименований различных полезных в быту и в желудке предметов и деликатесов на общую сумму… сначала Катя пыталась считать, но потом сбилась. Наверное, сумма равнялась двухмесячной задолженности краснотрубинского горно-обогатительного комбината перед своими многочисленными рабочими. Оксана не утруждала себя подсчетом дензнаков, она только доставала пачки купюр и полагалась на честность кассира. В заключение шоп-тура добрая Ксюша купила Катерине резиновые перчатки для сантехнических работ и пару высоких осенних сапог из натуральной кожи, которые прекрасно облегали стройную Катину ногу и должны были хорошо смотреться с Яниным свингером. Катя ликовала.

«Когда-нибудь, когда-нибудь, когда-нибудь и я буду вот так же путешествовать по магазинам с толстой пачкой денег», – мечтала Катя, пристраивая в два трехкамерных холодильника итоги сегодняшней прогулки. Вчера она ходила на вокзал к краснотрубинскому поезду и передала со знакомой проводницей своим родителям письмо и пятидесятидолларовую купюру. В письме Катя подробно описывала положительные качества своих работодателей, зловредный нрав их дочки и европейский размах московских цен.

* * *

Катя сидела за столом и вслух читала английский текст про лондонский пожар, рядом стоял включенный диктофон, когда в комнату вошла Оксана.

– Посмотри! Ну как?

Оксана, сияя улыбкой, сверкая бриллиантовым колье от Картье, демонстрировала шикарный наряд и хотела знать мнение Катерины. Катя, чьи взгляды на одежду значительно изменились (она узнала, что, кроме изысканных произведений турецких и китайских умельцев, в природе еще существует и скромный опыт парижских, миланских и лондонских мастеров), теперь высказывала довольно здравые суждения о совместимости аксессуаров и предметов туалета. Она с ужасом вспоминала одеяние, в котором ступила на московский вокзальный перрон где-то пять месяцев назад.

– Ты великолепна, как корзина из 514 алых роз! – подтвердила Катя Оксанину догадку. Девочки уже были на «ты». Платье струилось, играло, обволакивало идеальную фигуру и стоило не меньше тысячи долларов.

– И угадай, кто мне это подарил?

– Тон, которым ты спрашиваешь, подсказывает, что не Олег Кириллович.

– Угу. И вот еще колечко. – Оксана протянула руку и помахала кистью. На пальце сияло золотое кольцо с бриллиантом. Подарки – питательная среда для женского самолюбия. Оксана и сама могла купить себе и платье, и кольцо, но преподнесенные в подарок мужчиной, они приобретали в сто раз большую ценность, так как говорили о том, что она любима. – Катюша, да убери ты свой английский, наконец, совсем не обращаешь на меня внимания! – воскликнула Оксана, пытаясь вытащить учебник из-под локтей упорной ученицы. Катя улеглась на книгу грудью и не отдавала. – Да сколько же можно зубрить!

– Мне надо знать английский, потому что я не всю жизнь буду работать прислугой, – разумно возразила Катерина, испытывая некоторое раздражение.

– Ты и сейчас уже можешь не работать. Ты на семь лет вперед начистила квартиру, обеды можно не готовить – Янка все равно питается где-то на стороне со своими друзьями, и мы с тобой тоже будем ходить в ресторан. Олег приходит поздно, на ночь есть вредно.

– И в качестве кого я тут буду жить? И потом, если два дня не убирать, придется ходить в противогазе – столько пыли, мы не в Финляндии живем, в Москве, и у Яны привычка все разбрасывать по комнатам.

Совсем недавно Катя обнаружила в ее спальне начатую пачку сигарет. Яна и не пыталась отрицать, что курит, но, как обычно, стала упрашивать Катю не говорить Олегу Кирилловичу. Катя сказала, что и не собирается. Яна тут же приволокла едва вскрытый набор дорогой косметики. Катя возмутилась. «Но свингер же ты взяла, – возразила Яна. – Бери, у меня все равно в двух экземплярах. Для любимой домработницы ничего не жалко». Катя нерешительно взяла в руки тяжелую перламутровую коробку. «Бери, бери, не отказывайся, я от всего сердца», – подтолкнула ее лживая Яна. Катя не смогла побороть искушения.

– Ладно-ладно, хорошо, убедила, продолжай полировать паркет и так далее, я молчу, не вмешиваюсь. Только два слова. Знаешь, в последнее время моя жизнь – смесь угрызений совести и счастья. А может быть, счастье всегда сопровождается угрызениями совести?..

«Не удастся, – подумала Катя, недовольно захлопывая учебник. – Придется отложить». Она пересела на диван, Оксана тут же уютно пристроилась рядом.

– Олег для меня – близкий, родной человек. А Денис дарит новые ощущения. Временами мне кажется, что пять лет – слишком .большой срок для любви. Наверное, Олег уже разлюбил меня, как тебе со стороны? Может, если бы он был более внимателен ко мне, то и Денису не нашлось бы места в моей жизни?

– Ну… – Катерина так же мало подходила на роль эксперта человеческих отношений, как повар из корейского ресторана для выступления на всемирном съезде язвенников. – Олег Кириллович постоянно работает. Такой трудолюбивый. Устает, наверное, очень.

– Конечно устает. Но Денису еще труднее найти время для встреч со мной…

– Я видела его вчера по телевизору. Он такой обаятельный, улыбка широкая, белозубая, как у Клаудии Шиффер. Неужели ты хочешь развестись с Олегом Кирилловичем?

Конечно же наивная Катя сделала совершенно неправильный вывод.

– Нет! Что ты? Пять лет просто так не перечеркнешь, они были в моей жизни, и было столько замечательных эпизодов. Обоих сейчас люблю. Одного – за то, что было. Другого – за то, что еще будет. Не могу разобраться. Но ведь надо жить «здесь и сейчас», а сейчас я счастлива.

– Олег Кириллович так мне нравится! – призналась Катя. – Он остроумный, веселый и здорово играет на рояле.

Оксана задумчиво взглянула на Катерину:

– Это он с тобой веселый – ты маленькая, пушистая и смешная. У него масса достоинств, но наши траектории движения пересекаются только в спальне, где он тут же поворачивается на бок и засыпает богатырским сном. Прохладный поцелуй, и все. Если бы он хоть немного был теплее ко мне – разве я ответила бы Мирославскому? А может быть, это судьба – нам суждено было встретиться с Денисом, и мы встретились. Так хорошо нам вдвоем…

Сравнительный анализ поведения двух мужчин в последнее время широко практиковался в квартире Бергов. Оксана использовала эти беседы, чтобы оправдаться в собственных глазах, объясняя свою измену равнодушием мужа. Катя, существо подневольное, не могла отказать влюбленной патрицианке в участливом внимании и должна была играть роль вдумчивой собеседницы.

Верность мужу, по мнению Катерины, являлась основополагающим принципом брака (как и любая незамужняя девица ее возраста, Катюша давно спроектировала в розовых грезах свою будущую жизнь с принцем). Но зная изменчивость Катиных убеждений, можно было предположить, что и она окажется в положении Оксаны через некоторое время после свадьбы. Ведь Олег Кириллович действительно злостно пренебрегал женой. А Оксана в эти дни и недели – веселая, счастливая, окрыленная – так сильно отличалась от унылой, скучающей женщины, принимавшей Катю на работу, что невозможно было укорить ее. Ну и потом, и Олег Кириллович, видимо, довольно комфортабельно чувствует себя в обрамлении аккуратных рожек, которые усердно наставляет ему жена под руководством Дениса Сергеевича Мирославского. И если всем хорошо – зачем переживать?

* * *

Вадим успел сделать еще несколько снимков, пока в окне не задернули шторы. Дорогая японская техника позволяла ему ощущать себя участником события, происходившего на восьмом этаже в доме напротив. Через видоискатель камеры он различал малейшую эмоцию на лице женщины и высокомерный изгиб бровей немолодого мужчины. Мужчину он не тронет – не его уровень, слишком опасно, но женщина, красивая, молодая, изящная, уже была отмечена печатью жертвы. Вадим знал, что она – жена крупного бизнесмена, и три тысячи долларов, которые он потребует за фотографии, для нее не деньги. Десять процентов – информатору, тридцать – на развитие производства, остальное – на жизнь. Женщина подняла бокал с шампанским (когда открывали бутылку, Вадим отметил, как нетехнично это было сделано, сказывалось, очевидно, отсутствие практики у ее визави), на пальце сверкнул драгоценный камень. Мощный объектив улавливал и нежный румянец, разлившийся по идеально гладкой щеке после глотка игристого вина, и родинку на шее. Вадим уже в пятый раз наблюдал подобную встречу, и его подопечные стали ему почти родными. Он представлял изумление и страх на ее лице, когда она возьмет в руки фотографии. Конечно, ничего предосудительного – встреча за праздничным столом двух хороших знакомых… Но что будут делать мужчина и женщина в однокомнатной квартире после того, как предусмотрительно задернуты шторы (Вадим снял и сам момент задергивания)?

Они пробирались в свою конспиративную квартиру маскируясь, чуть ли не по-пластунски бороздили опавшую листву на площадке двора, трепеща от возможности случайно встретить знакомых. Он приезжал на такси, она на красной «девятке» и, выходя из автомобиля, быстро, воровато оглядывалась. Интересно, как она поведет машину после выпитого шампанского? Интересно, у кого она возьмет три тысячи – у мужа или у любовника? Или у нее свои средства, что маловероятно.

Вадим начал свою шпионскую практику три года назад. Друг попросил последить за женой: ее поведение внушало мнительному юноше опасения. Опасения имели под собой настолько прочную, окаменелую почву, что ее не смогли раздробить горячие слезы разоблаченной жены. В отличие от нынешних клиентов, его первая парочка не торопилась задергивать портьеры, отправляясь на сбор богатого урожая сексуальных развлечений.

Далее последовал заказ от сказочно щедрого ближневосточного гостя, собиравшегося вывезти из столицы невинную студенточку для пополнения гарема. Скромная учащаяся высшего учебного заведения не обманула ожиданий Вадима. Пока знойный араб швырял доллары в европейских магазинах, закупая подарки для будущей русской жемчужины его коллекции, девушка торопливо развлекалась с однокурсниками на дачах. Наверное, предчувствовала, что в гареме с развлечениями будет туго. За ее девственность жених мог не опасаться – дачные виртуозы добивались желаемых результатов, не посягая на драгоценность придирчивого араба. Они знали массу параллельных способов удовлетворения, что бестрепетной рукой запечатлел на фотографиях Вадим. И по сей день его интересовал вопрос: осталась ли в живых та бойкая девица или она была стерта с лица земли разъяренным женихом и Вадим должен считать себя соучастником убийства?

Вадим никогда не связывался с заданиями более крупного масштаба. Измены, интрижки – он считал что, не выходя за пределы очерченного круга, сможет достаточно долго эксплуатировать животный интерес мужчин и женщин друг к другу. Пока этот интерес, эта сумасшедшая страсть или же просто похоть противоречат моральным законам, установленным обществом и библейскими заповедями.

* * *

Хорошо было Оксане утверждать, что порядок будет держаться в квартире сам собой. Идеальная чистота в доверенном Кате хозяйстве стоила ей ежедневно такого же количества килокалорий, сколько тратит теннисная звезда в финальном матче Уимблдона.

Сегодня Оксана попросила погладить семь блузок и три юбки. Женщина, которая числилась у Бергов прачкой и обстирывала всю семью, заболела, и на Катю свалился неожиданный сюрприз в виде груды пододеяльников, простынь, рубашек, маек, водолазок. Оксана посочувствовала крошке, своей преданной подруге, хранительнице ее тайн, и оставила ее пыхтеть с утюгом в одной руке и баллоном подкрахмаливателя в другой. Дружба дружбой, а семьдесят долларов Катерина должна была отработать (Олег Кириллович, милый, добрый Олег Кириллович поднял зарплату).

Впрочем, физический труд всегда оставлял место для мыслительной деятельности, голова была свободной или для повторения английских слов, или для размышлений о будущем. Прошло почти полгода, как Катя прибыла в Москву, а она ощущала, насколько изменилась. Сохраняя еще порядочную долю наивности, она уже почти избавилась от иллюзии, что является «прелестью» для всех без исключения. Она уже часто стала замечать, что произносимые слова не всегда соответствуют выражению глаз и могут означать прямо противоположное. Она стала догадываться, что некоторые люди могут делать гадости из спортивного интереса.

Заканчивая работу над пятой блузкой из ярко-синего матового шелка с разводами цвета лепестков календулы (Ферре), Катя думала о том, что теперь, наверное, она сможет выиграть конкурс и получить должность, эксплуатирующую не только ее умение до блеска начищать ванную и готовить заливной язык. Возможно, Олег Кириллович поможет ей найти работу (она блестяще справилась с заданием перепечатать документы и получила за это премию в двадцать долларов), а так как она будет являться его протеже, то начальник не станет навязывать Катерине свое сексуальное покровительство (объяснения девиц в банке «Центр» прочно засели в Катиной голове, и если их слова были истинны, то количество мест, где она могла бы получить работу, сужалось до минимума: на секс с начальником Катя была категорически не согласна).

Расправляя складки на юбке-тюльпан, Катя решила, что она все-таки пока еще поработает у Бергов. Семьдесят долларов в месяц при полном пансионе и неожиданных подарках (типа кожаного свингера, набора французской косметики и осенних сапог) заставляли юную провинциалку дорожить местом домработницы. К тому же ей нравилась Оксана, а Олегу Кирилловичу она всегда хотела попасться под ноги, хотя при этом ее сердце колотилось от страха и волнения. Зловредная девица Яна была так озабочена собственной персоной, что почти перестала подкалывать горничную.

Нагрузившись вешалками с поглаженными рубашками, Катерина отправилась наверх – проинспектировать платяные шкафы. Распахнув дверь в спальню, она приросла к паркету, а глаза ее приобрели форму квадрата. Так остолбевает исследователь необитаемого острова, внезапно заметивший, что находится в центре внимания невесть откуда появившегося племени каннибалов.

Предыдущие три часа Катя была твердо уверена, что находится в квартире одна. В следующий момент она избавилась от этого заблуждения. На кровати, замерев в акробатической позе, тоже испуганные и удивленные, лежали Яна и водитель Саша. Кроме экспрессивного выражения лиц, их объединяло отсутствие какой бы то ни было одежды. В тот мимолетный отрезок времени, прежде чем за спиной Катерины с грохотом захлопнулась дверь, она в ужасе успела рассмотреть, что Янины атласно-белые ноги направлены к потолку, словно побеги растений, пробивающихся к солнцу, а водитель Саша является обладателем весьма аккуратной, маленькой попки. Пока Катерина рысью мчалась подальше от волнующей композиции, ее лицо и шея приняли оттенок блузки, поглаженной шестой по счету, – пунцовый полиэстер с добавлением лиловой коттоновой нити.

Через некоторое время Яна, слегка прикрывшая наготу расписным шелковым халатом, извлекла смущенную до бессознательного состояния домработницу из стенного шкафа, куда та в ужасе забилась. Яна пыталась изображать уверенность, но тоже была заметно смущена. Началась обработка свидетеля.

– Катрин, какого черта? Я совсем не предполагала, что ты дома! Как это могло произойти?

В шестнадцать лет Яна уже познала многое, в том числе и истину, что нападающий имеет преимущество. Но и Катя научилась противостоять хамским наскокам противной девицы.

– Я вообще-то гладила на кухне всякое барахло, среди прочего и три твои рубашки. А тебя, похоже, инструктировали по части вождения автомобиля?

– Ты почти угадала. И если ты тоже не знала, что мы находимся в квартире, то это как-то оправдывает твое бесцеремонное вторжение в спальню.

– Извините, что не постучала. Может быть, ты думаешь, что я висела на кухонной лампе, прослушивая потолок с помощью фонендоскопа, а утюг держала левой ногой?

– Почему ты сразу обижаешься? У меня и в мыслях не было заподозрить тебя в подслушивании. Тот телефонный разговор с Алексеем, который каким-то образом стал тебе известен, не в счет. Окажи мне услугу…

– Ничего не говори отцу! – перебила Катя.

– Молодец. Соображаешь. Ты ничего не видела, хорошо?

– Хорошо. А в награду я снова получу какую-нибудь тряпку, из которой ты стремительно выросла? – усмехнулась Катя. Но мысль, что подарка снова не миновать, приятно кольнула ее. Это было унизительно – брать плату за молчание, но как же трудно отказаться!

– Я тоже надеюсь, что Олег Кириллович не окажется в курсе, – поддержал Яну вошедший в комнату Александр. Катя снова залилась краской. – Я тут же вылечу, а место хорошее. Я слышал, ты говорила Оксане, что хочешь научиться водить машину?

Катя снова усмехнулась: деловитость и конкретность, похоже, возглавляли арсенал положительных качеств Александра.

– Я мог бы научить тебя. А потом мы организуем тебе права.

– Давай-давай, – подключилась Яна, – потренируй ее. Обрадовался. Убьешь сразу двух зайцев: и с работы не вылетишь, и с хорошенькой куклой повеселишься. Шофер и домработница! Блеск! Сюжет для сентиментального романа. Только знай, она девственница (Катя снова начала краснеть) и не дай бог схватить ее за коленку, когда она будет выполнять правый поворот – оставишь нас без машины, а себя – без нижней челюсти. Ладно, проваливайте, вы мне оба надоели. Катерина, если отец о чем-нибудь узнает, мне придется отказаться от мысли уехать к маме в Америку, а тебе придется терпеть меня здесь вечно.

Первый же сеанс вождения был назначен на послезавтра, при условии, что автомобиль будет свободен от Оксаниных поручений. А в этот вечер Яна вошла в Катину комнату и со словами: «Взятка. От московской развратницы – краснотрубинской весталке» – бросила на кровать шубу из кусочков норки. Яна уже раскрутила своего доброго отца на два новых манто, а эта подержанная шуба морально устарела.

Таким прибыльным способом Катерина избавлялась от остатков наивности и осваивала элементарные приемы шантажа.

* * *

Олег Кириллович откинулся в кресле и разглядывал фотографии жены и дочери. Очередная сделка должна прибавить к его заграничному счету двести тысяч долларов. Сумма, не способная окрылить, но способная придать бодрое расположение духа. Отработанная операция по состыковке интересов двух незнакомых между собой людей, а в результате – гонорар в твердой валюте, очередной долларовый кирпичик благосостояния Олега Кирилловича. А кирпичики постепенно складываются в монументальную прочную стену, не подверженную капризам правительства, домогательствам налоговой полиции и причудам российской экономики.

Но что-то подсказывало Олегу Кирилловичу, что не только деловая операция, в которую он вложил столько энергии и которая близится к удачному завершению, поднимает его настроение.

Каждый раз, когда дома он случайно натыкался на Катю, такую хорошенькую и непосредственную, а она волоком тащила куда-то пылесос или сгибалась под тяжестью отглаженных пододеяльников, он почему-то радовался, как мальчик, и удивлялся сам себе. Часто Олег Кириллович вспоминал ее маленькие покрасневшие руки, которые он держал в своих ладонях, ее пальцы с коротко подстриженными ногтями и заусенцами, которые она конечно же по-детски грызет в минуту задумчивости, и улыбался.

Сотрудники корпорации «Омега-инвест» мысленно отметили изменения к лучшему в характере своего вице-президента. Он стал не так резок с ними и более внимателен к вещам, не касающимся работы. Но эту метаморфозу относили на счет капитального прогресса «Омеги-инвест», нежели на счет сердечных дел Олега Кирилловича. Коллеги знали, что господин Берг воспринимает женщин только в сочетании с пишущей машинкой, компьютером или шваброй. В отрыве от производственных функций женщины Олега Кирилловича не интересовали, а значит, и не могли повлиять на его настроение.

Он снова взглянул на фотографию Яны. Катя выглядит младше его шестнадцатилетней дочери – крупной, толстоватой, всегда ярко накрашенной девицы. Эта красотка наверняка знает уже многое из того, что Катюше пока неведомо. Девяносто шансов из ста, не пройдет и года, как она испытает на себе все те сексуальные приемы, которые в изобилии демонстрируются в американских фильмах. А Катерина, похоже, обладает невосприимчивостью к грязи и пошлости. За полгода жизни в Москве она все та же наивная, милая девочка, словно окружающий мир не в состоянии проникнуть за тонкую броню ее целомудрия.

Через пару минут Олег Кириллович поймал себя на мысли, что он «одевает» ее. Доказательство чистоты его помыслов, иначе бы Катерина фигурировала в фантазиях вице-президента божественно голая. Олег помнил, какое удовольствие первое время доставляла ему покупка одежды для Оксаны. Он чувствовал себя Пигмалионом, превращая скромную, вечно полуголодную студентку в умопомрачительно роскошную женщину. Черное шифоновое платье с атласным бюстье и длинные шелковые перчатки – она становилась роковой соблазнительницей. Короткое белое платье-чулок с прозрачными рукавами – невинная школьница. Потом, по заведенному канону, были шуба и драгоценности. Ее волосы рассыпались по блестящему меху, и Олег задохнулся от восхищения: да, он нашел в грязной студенческой столовой настоящий бриллиант. Тогда они собирались оптом закупить несколько десятков мелких общепитовских предприятий для иностранного заказчика, решившего наладить сеть закусочных «быстрого питания». И в одной из осматриваемых столовых он увидел Оксану – в кроссовках, джинсах, с подносом в руках, на котором стояли тарелка оранжевого плова и стакан прозрачного, как микстура, чая.

Теперь Олег Кириллович непроизвольно представлял, как будет выглядеть Катюша, как она преобразится и засияет, если он проведет ее по фирменным магазинам центра Москвы. Чудесный ребенок, милое свежее лицо, точеная фигура – в общем, прекрасный исходный материал.

Не в обычае Олега Кирилловича было предаваться непродуктивным мыслям, каждая минута его времени ценилась очень дорого и приносила фирме капитал. Однако он уже добрых полчаса сидел за столом в своем комфортабельном кабинете, покачиваясь в кожаном кресле и размышляя о предмете, далеком от интересов корпорации «Омега-инвест». За окном была не весна, хотя октябрьское солнце все еще мужественно отстаивало свои позиции, и волнение в крови нельзя было оправдать естественной весенней горячкой. Идея завести короткую интрижку с маленькой глупышкой домработницей показалась бы ему кощунственной. Так что же приключилось с серьезным сорокадвухлетним бизнесменом, не подверженным влиянию погоды, не сентиментальным, не охотником за женскими прелестями?

* * *

Денис Сергеевич Мирославский раздраженно отбросил в сторону газету. Ох уж эти журналисты: носы как у землеройки, энергия как у буровой установки, уши как у Чебурашки, самомнение как у эстрадной звезды. Прав был булгаковский профессор Персиков, с надеждой спросивший, нельзя ли расстрелять корреспондентов. Стрелять таких, как Максим Колотое, только стрелять. Зачем народу, ведомому руководителями типа Мирославского к праведной цели сокращения инфляции, знать, что Денис Сергеевич отправил в Америку младшую дочь? Что старший его сын Андрей уже давно употребляет полученные в той же Америке твердые знания на благо и Соединенных Штатов, и дружной семьи Мирославских? Зачем народу знать, что Денис Сергеевич имеет две капитальные дачи под Москвой (если точнее, то не две, а четыре, и не дачи, а дворцы в подмосковных лесах. Хорошо еще не пронюхали о недавно приобретенной вилле в Испании, какой бы подняли гвалт!)? Денис Сергеевич честно отрабатывает свой долг перед народом, он вкладывает в страну гораздо больше знаний и энергии, чем какой-нибудь краснотрубинский или тюменский рабочий, который третий месяц сидит в отпуске без содержания, как и остальная орава бездельников, плюет в потолок и ждет, пока государство решит проблему неплатежей. Денис Сергеевич пять лет не был в отпуске – почему об этом никто не пишет?

Еще одна тема не давала покоя раздраженному уму Дениса Сергеевича Мирославского: Оксана. Оксана обворожила его, изумила, завертела в водовороте наслаждений. И стала надоедать. Он рассчитывал на скоротечную, полуделовую связь, когда два человека демонстрируют друг другу, на что способны, а потом расстаются хорошими друзьями, веселые и удовлетворенные. Она, видимо, основательно в него влюбилась. Вцепилась мертвой хваткой в могучее, холеное тело Дениса Сергеевича и не собирается отпускать. Интрижка начинала тяготить – таинственные встречи в дурацкой однокомнатной квартире на восьмом этаже становились все более и более опасными. С ним уже стала здороваться шайка околоподъездных старушек. Как она воспримет предложение расстаться? Денис Сергеевич не выносил женских истерик.

* * *

– Катя, осторожнее! Это не наша машина! – в ужасе кричал Александр.

Катя неслась по автодрому на «БМВ», игнорируя препятствия, повороты и ограждения. Саша покрылся красными нервными пятнами, и имелась тенденция, что к концу занятия они станут спутниками его физиономии на всю оставшуюся жизнь.

Вождение автомобиля оказалось чрезвычайно увлекательным занятием. Катя с восторгом вцепилась в руль, давила на педали и издевалась над коробкой передач. Когда на очередном смертельном вираже Саша попытался вырвать у нее руль, она нечаянно поставила ему синяк на скулу. Но автомобиль упорно ехал не туда, куда хотела Катерина. Он или полз ушибленной гусеницей, или разгонялся до космической скорости. И стоило огромных совместных усилий заставить машину войти в поворот, а не запрыгивать на бетонный забор автодрома.

«Ничего, – думала Катя после первого занятия. – Я справлюсь, я феноменально упорная. Через месяц тренировки буду водить не хуже Саши». Саша лежал на сиденье в полубессознательном состоянии. Кажется, он погорячился, пообещав Катерине научить ее вождению…

– Кофе? Чай? – Маленькая стюардесса-японка склонилась над Максом Шнайдером. Он выбрал зеленый чай.

Заключительный перелет из Токио в Москву, а оттуда снова на «Ане» в Краснотрубинск на инвестиционный конкурс. Сейчас Шнайдер сидел в первом классе «боинга», где в ручку кресла каждого пассажира был вмонтирован персональный телевизор, а на ужин подавали блюда, достойные венских ресторанов. Разделавшись с краснотрубинским промышленным комплексом, Макс Шнайдер устроит себе великолепные каникулы в Швейцарии – это будет хорошим вознаграждением усердному труженику. Он провернул громадное количество операций, прежде чем удалось с помощью русского посредника выйти на Мирославского и обеспечить его поддержку. Россия – чрезвычайно не приспособленная для нормальной жизни страна, и она надолго останется такой, пока не будет искоренена продажность чиновников, думал Макс Шнайдер. Хотя для него коррумпированность руководителей упрощала схему действий. И в других странах взяточничество процветало, но там было сложнее, так как над чиновником всегда висел дамоклов меч сурового закона. А в России ответственные господа резвились на зеленых лужайках безнаказанности и весело, непринужденно кормились прямо с щедрой руки Макса Шнайдера.

Мирославский захотел получить полмиллиона долларов на свой швейцарский счет, виллу в Испании и красивый живой сувенир. И он получил желаемое. Хотя даже беглое ознакомление с бизнес-планом, представленным на инвестиционный конкурс японской «Юмата хром корпорейшн», позволяло осведомленному человеку без труда обнаружить завуалированное желание японцев настырной пиявкой присосаться к уникальному хромовому руднику и с помощью изощренной техники и фантастического трудолюбия вскоре обесточить его.

Макс Шнайдер ощущал себя гражданином Европы. Но если бы подобную сделку ему предложили провернуть в отношении Германии – он безоговорочно отказался бы. За верхним слоем расчетливости и жестокости, когда разговор шел о бизнесе, контрактах, выгоде, в господине Шнайдере всегда скрывалось чувство собственнической любви к фатерлянду. Он даже никогда не бросал за окно автомобиля бумажки от ментоловых пастилок, проезжая по шикарному германскому автобану, тогда как на территории Польши или Югославии делал это не стесняясь.

Русским чиновникам чувство признательности к Родине, видно, было абсолютно незнакомо. Они относились к мамаше-России как к дойной корове. И если телевизионного патриота Мирославского не беспокоила судьба города Краснотрубинска, который усилиями настойчивых японцев через десяток лет превратится в заброшенную деревушку, то почему это должно волновать Макса Шнайдера?

– Оксаночка, что случилось? – Встревоженная Катя ходила вокруг кровати, на которой, обливаясь потоками дымящихся слез, лежала несчастная Оксана.

Оксана издавала звуки, свидетельствующие, что она пребывает в состоянии крайнего отчаяния вперемешку с яростью и растерянностью, но о подробностях можно было только догадываться. Кате пришлось влить в нее два стакана воды с валерьянкой, прежде чем зареванная красавица сумела связно изложить причину своих страданий:

– Представляешь, он мне позвонил… И сказал, что наша связь благополучно завершилась. Связь! А я-то считала, что у нас любовь, а для него это было просто очередной интрижкой. У-у-у… Что мне теперь делать?!

– И ты его теперь ненавидишь, после такого признания? – предположила Катерина.

– Да нет же! Я его люблю еще сильнее! Обожаю! – крикнула Оксана.

– Но ведь он-то не любит!

– Но я люблю! Ну как же ты, Катя, не понимаешь?

Катя действительно не понимала. Любить человека, который использовал тебя как резиновую куклу из секс-шопа (Катюша уже ознакомилась и с такими достопримечательностями столицы) и потом бросил? Возмутительно! Да надо взять в руки гранатомет и разнести все его министерство!

– Нет, ты представляешь, даже не захотел увидеться со мной, сказал все это по телефону! Почему он даже не захотел встретиться?!

– Может быть, он именно этого и опасался? – Чего?

– Что ты будешь плакать, а потом избавишь его от новой челюсти и остатков волос.

Оксана почему-то перестала плакать и заинтересовалась:

– Почему ты сказала «новой челюсти»?

– Ну, когда его показывают по телевизору, у него настолько ослепительная улыбка, что не могут это быть настоящие зубы. Наверное, вставил себе обе челюсти где-нибудь в Америке.

Оксана устремила напряженный взгляд в потолок, вспоминая.

– Действительно, у него чудесные зубы… Точно…

– Обворожительный оскал. Так, значит, у него нет ни одного собственного зуба?

– В пятьдесят лет очень трудно сохранить улыбку, которой можно было бы сверкать с телеэкрана, если ты не заяц-долгожитель-поклонник-сырой-морковки, – рассудительно заметила Катя.

– В пятьдесят лет? Он сказал мне, что ему сорок два. Я думала… Ему, как и Олегу, сорок два!

– Да нет же, Ксюша, я в какой-то газете читала его биографию. В «Аргументах…»

– Подлец! Он, оказывается, еще и беззубый старикашка! Изображал из себя мужчину в расцвете сил.

– Надо сказать, получалось совсем неплохо.

– Значит, ты успокоилась? – с надеждой спросила Катя.

Оксана остановившимся взглядом смотрела в окно. Глаза постепенно наполнялись новой порцией слез.

– Как же я буду жить без него? – Голос рвался, звучал в ритме морзянки. – Он… Какой же он хороший!

Оксана с размаху врезалась лицом в подушку и завыла с удвоенной силой. Истерические всхлипывания продолжались довольно долго, и только угроза, что может вернуться с работы Олег, заставила Оксану собраться, прекратить рыдания, призвать на помощь косметический арсенал Кристиана Диора и восстановить на лице утраченную было красоту.

– Знаешь, Катя, я поняла: Бог наказывает за отклонение от избранной линии. Ты можешь быть чудовищным злодеем и всю жизнь безнаказанно творить зло – Господь тебя не покарает. Но стоит под влиянием минуты сподобиться на добрый поступок – и тут же злодей получает по мозгам. То же самое и с праведниками. Если ты всю жизнь был честным и правильным, то ты должен до конца жизни нести бремя порядочности. Я была такой же, как и ты, – девочка-цветочек, мамина любимица. Однокурсницы уже успели сделать по восемь абортов, а я до третьего курса не знала, что такое секс. И вот узнала – и в первый же раз залетела. Представляешь себе? С первого раза. Заботливый друг отправил меня на аборт – «куда ты с ребенком, мы ведь не собирались жениться», и теперь у меня никогда не будет детей. Вот так. Те девицы, которые со школы спали напропалую, меняли мужчин два раза в неделю, три раза в год ходили на аборт, продолжали беременеть, а мне стоило один раз отступить от своих нравственных убеждений, согласиться на то, что я считала ужасным и мерзким – убить собственного ребенка, – и вот наказание. И за Мирославского я тоже расплачусь по полному счету, я это чувствую. Единственный раз изменила мужу, почувствовав, что пришла новая, другая, фантастическая любовь, и оказалось, что мною воспользовались как носовым платком. Беги из этого города, Катя, он тебя исковеркает и выжмет, ты лишишься своего милого простодушия, станешь амбициозной и жестокой, а если тебе «повезет» – выйдешь замуж за богатого мужчину и будешь коротать дни в четырех стенах, как я. Знаешь, я подарю тебе несколько костюмов, помнишь, я обещала красный, если ты похудеешь? Теперь он на тебе будет, наверное, болтаться.

Женщины склонны к таким перепадам: от вопросов морали и нравственности к проблемам рационального гардероба. Чтобы развеяться и восстановить силы, Оксане потребовалось нырнуть в свой огромный платяной шкаф и вынырнуть оттуда с ворохом дорогих нарядов, которые она тут же вручила Кате и попросила их примерить. Может быть, после того как Мирославский продемонстрировал ей, как мало в ней нуждается, Оксане необходимо было почувствовать чью-то благодарность и признательность? Но успокоиться до конца ей все же не удалось. Струящееся, невесомое платье, подаренное Мирославским, выскользнуло из шкафа к ней в руки, и Оксана снова начала плакать.

* * *

Все с самого начала пошло не так, как предполагал Макс Шнайдер. Полномочный представитель «Юмата хром корпорейшн», он явился на инвестиционный конкурс в приподнятом настроении – единственный удачливый (устроено!) претендент на краснотрубинский комплекс.

В зале присутствовал Максим Колотое. Макс рад был его видеть, хотя и не понимал, какое ему дело до судьбы горно-обогатительного комбината. Оказалось, что Максим, который ранее не афишировал своей профессии, является столичным журналистом, что очень удивило Шнайдера. Это было первым сюрпризом.

Во-вторых, таинственная «Тимманз индастриэл компани» (Шнайдеру удалось лишь выяснить, что она зарегистрирована в Панаме, в оффшорной зоне) имела место быть. Немец втайне лелеял мысль, что эта темная лошадка сошла с дистанции в самом начале предконкурсного отсеивания. Но зря. От фирмы представительствовала Сара Кронфорд, сексапильная экстравагантная девица лет сорока пяти. Она решительно пересекла зал и заняла место рядом с Максом, обдав его волной головокружительного аромата. Шнайдер предпочитал работать в более стерильной обстановке.

Прелестно вел себя председатель конкурсной комиссии Анатолий Николаевич Битюгин: он словно оказывал иностранцам большую честь, позволяя им купить за дикие миллионы долларов полуостановленный краснотрубинский комбинат. Битюгин для разминки пособачился с Максимом Колотовым: он намекнул ему, что присутствие прессы нежелательно. Максим, нагло уставившись сквозь очки на галстук функционера, в ответ буркнул, что Битюгин пытается нарушить закон о печати.

Когда вскрыли конверты с бизнес-планами, оказалось, что «Тимманз индастриэл компани» предложила на сорок миллионов долларов меньше «Юматы». Макс Шнайдер повеселел. После этого конкурсная комиссия единогласно проголосовала за предоставление судьбы комплекса в полное распоряжение «Тимманз индастриэл компани». Макс Шнайдер оторопел. Он не поверил своим ушам – такого катастрофического провала в его практике еще не случалось. И ему никто ничего не собирался объяснять!

– Как же так? – обратился Шнайдер к Максиму Колотову. – Вашей стране лишние сорок миллионов долларов?

– Очевидно, соперники подготовились лучше вас, – сочувственно произнес Максим. – И предлагая меньшую сумму государству, предложили большее, чем вы, вознаграждение его преданным служителям.

– Идиотизм, – пробурчал себе под нос Шнайдер. «Юмата хром корпорейшн» конечно же оплатит его издержки, но время пребывания в России, вся эта суета, полеты на дурацком «Ане» провалились в черную дыру. Непродуктивность телодвижений всегда чрезвычайно раздражала Шнайдера. А какой удар нанесен по его репутации, по его славе «знатока России»!

– Не хотите прокатиться в Москву на автомобиле? – предложил Максим. – С самолетами, насколько я помню, у вас напряженные взаимоотношения.

– Не с самолетами вообще, а с определенными видами самолетов, – сердито уточнил Шнайдер. Не в привычке бизнесмена было тратить на дорогу сутки, когда можно было уложиться в полтора-два часа, но сейчас он подумал, что спешить некуда. Москва, потом отчет в Токио – встреча с японцами будет не особо приятной. Ему заранее были противны их тщательно скрываемое недовольство и легкое сочувствие к неудаче немецкого бизнесмена. К чему же торопиться?

– Возьмем мангал, кастрюлю с маринованным мясом, по дороге в каком-нибудь живописном местечке – представьте себе осенний лес – сделаем шашлык… – уговаривал Максим, видимо забыв про вегетарианские замашки Шнайдера.

«И верно, – мысленно вторил ему Шнайдер. – А что? Время есть…»

– Хорошо, если я экономлю на авиабилете, то тогда я оплачу половину стоимости бензина.

– Бросьте, – махнул рукой Максим. Немецкая расчетливость столкнулась с русским гостеприимством. – Считайте, я пытаюсь хоть как-то компенсировать моральный ущерб, причиненный нашим государством.

– Эх, елки-палки, – вздохнул Шнайдер. – Ну и ладно. Возможно, американцы сделают из Краснотрубинска конфетку. Понастроят небоскребов, проведут дороги.

Сара Кронфорд гордо прошагала мимо, задев Шнайдера полой пиджака.

«А она, наверное, полетит самолетом. Ей надо спешить в Америку, сообщить боссам о своем триумфе. Интересно, пользуется ли она в „Ане“ полиэтиленовым пакетом?»

* * *

Яна преследовала Катю, настырно требуя погладить ей брюки.

– Сколько можно тебя уговаривать, давай поторапливайся, я опаздываю!

– Сейчас я все брошу и буду заниматься исключительно тобой! – огрызнулась Катерина. К Олегу Кирилловичу сегодня вечером должен был прийти гость, и Катя готовила праздничный ужин. Она терла сыр, чистила гранат, рубила грецкие орехи, поджаривала мясо – то есть у нее совершенно не было времени гладить Янины брюки. – Погладь сама!

– И за что тебе только деньги платят, – возмутилась Яна и пошла за утюгом.

Зазвонил телефон, и когда Катя подняла трубку, мужской голос на чистом английском языке потребовал Олега Кирилловича.

– Его нет, he is absent now, – автоматически ответила Катя и сама себе удивилась. Очевидно, за месяцы постоянной тренировки стандартные диалоги врезались в ее память, и язык работал механически, не требуя участия .мозгов.

– Это его секретарь? Я могу оставить сообщение?

– Нет, я домработница.

– Ну дела, – прошипела откуда-то сбоку Яна, – завели прислугу! Вместо того чтобы скромно дымить утюгом, она висит на телефоне и болтает на английском. Дурдом.

Выразив свое удивление, что домработница так уверенно владеет иностранным, мужчина собрался было положить трубку, как в дверях появился Олег Кириллович.

– Wait a minute, минуточку! – закричала Катя. – Не is coming! Олег Кириллович, это вас!

Олег Кириллович щелкнул полиглотку по носу и сказал, что возьмет наверху.

– Катюша, – жалобно застонала из кухни Яна, – да погладь же ты эти чертовы брюки, я совсем разучилась.

– Тебе просто лень. Ну хорошо, – наконец-то смилостивилась Катерина. – Но ты пока три сыр.

Яна взяла в руки кусок сыра и начала ожесточенно стачивать его теркой, поминутно останавливаясь, чтобы нырнуть в вазу с очищенными грецкими орехами.

Когда Олег Кириллович спустился вниз, на кухне он застал идиллическую картину. Катя виртуозно орудовала утюгом, а его дочь, глухо ругаясь, обдирала маникюр.

– Катерина, ты так шустро говоришь по-английски? Я не ожидал, – сказал Олег Кириллович.

– Только, пожалуйста, не ставь мне ее в пример, – предупредила Яна. – Все. Дурацкий сыр готов. А мои брюки?

– Я как раз собирался поставить Катерину тебе в пример, моя дорогая дочурка. Тебя абсолютно не волнуют иностранные языки, а также и вся остальная учеба.

– Брюки готовы! – сказала Катя, убирая утюг. – О, но ты сожрала половину орехов, Яна!

– Надо же, трагедия. Когда я достигну Катькиного возраста – Боже, какая глубокая старость! – я, вполне возможно, возьмусь за ум. А пока я развлекаюсь. Спасибо за брюки.

– Мартышка! – обозвал ее вдогонку Олег Кириллович. – Катя, подготовка к нашему мероприятию в полном разгаре?

– Угу. Ой, мясо! – Катя бросилась к сковороде.

– Давай я тебе помогу!

– Вы?!

– Это невозможно?

– Не представляю, чтобы вы возились на кухне с антрекотами, – честно призналась Катя.

– Было дело, я и блины пек.

– Блины! О! Представляю: такой стильный, в такой модерновой рубашке, и колдуете над сковородкой с тестом.

– Нет, тогда я был скромным, трудолюбивым мальчиком. Скажи, тот мужчина, который сейчас звонил, попросил мне что-то передать, прежде чем я вошел в квартиру?

– Не успел. Он только удивился, что у вас прислуга, то есть я, изъясняется на английском.

– Да, нам достался уникальный экземпляр. Тебе уже надо думать о другой работе – ты слишком хороша для того, чтобы мыть полы и гладить брюки. Может, пригласить тебя в нашу корпорацию? Моя секретарша, предательница, родила младенца и собирается вскармливать его грудью до пятилетнего возраста. Ты, случайно, не знаешь еще и немецкий? Мы активно сотрудничаем с Германией, и большинство корреспонденции идет на этом языке.

Катя затаилась. О том, чтобы стать секретаршей Олега Кирилловича, она не могла и мечтать. Она выучит немецкий за месяц, нет, за три недели. Она будет спать на магнитофоне и учить по двести слов в день!

– Моя секретарша, ну, называлась она, конечно, референтом-переводчиком, получала семьсот долларов в месяц. В десять раз больше, чем твое жалованье. Но ей тридцать четыре года, она закончила иняз с красным дипломом и свободно изъясняется на четырех языках. Временами ей приходилось до двух часов ночи присутствовать на переговорах в качестве переводчика, а потом к семи утра печатать учредительные документы. Но зато она объехала со мной полмира и в качестве подарка от фирмы получила к прошлому дню рождения иномарку. Ее решение родить ребенка подкосило меня. Второго такого помощника я, наверное, уже не найду. И буду ждать, когда ее младенцу можно будет нанять няньку и вернуть мамашу на рабочее место. А ты, Катюша, учи немецкий.

«Я буду стараться! – мысленно воскликнула Катя. – И к тому времени, когда младенца можно будет доверить няньке, вы уже и не вспомните о своей старой секретарше. Семьсот долларов в месяц будут моими! И поездки за границу, и новая иномарка!»

На кухне снова появилась Яна. Лицо у нее было трагическое. В руке она держала пуговицу.

– Кэт! Пуговица отлетела. Пришей мне, я опаздываю!

– Почему ты такая несамостоятельная? – возмутился Олег Кириллович. – Сама пришей, не приставай к ребенку.

– Ну-ну, защитник. Влюбился, что ли? Катрин, давай шевелись, почему тебя обо всем надо умолять на коленях?

– Давай, – сказала Катя, забирая пуговицу. – Идем. Как же ты мне надоела со своими проблемами!

А в голове у нее звучало «влюбился?». Какое сладкое слово!

Английский учебник был отложен в сторону, и Катя с энергией и яростью набросилась на немецкий самоучитель.

Ночью ей теперь снились немецкие слова. Двести слов в день оказались непосильной задачей, но Катя торопилась освоить хотя бы минимум, прежде чем Олег Кириллович забудет о своем предложении взять ее секретаршей. Грамматика не представляла труда – она была упорядочена, рациональна и четка, как типичные черты немецкого характера.

В один из вечеров, когда, проделав ежесуточный трудовой марафон, уставшая Катя подползла к финишу, имея в активе пропылесосенные ковры, продезинфицированный унитаз, натертый кафель в трех ванных, пожарские котлеты и яблочный мусс, появилась расстроенная и взволнованная Оксана. Она прошла на кухню, достала из холодильника банку сока, открыла ее дрожащими руками и, не успев поднести ко рту, выронила. Оранжевая жидкость разлилась по чисто вымытому мраморному линолеуму.

Катя сдержанно вздохнула.

– О, извини. – Оксана завороженным взглядом уставилась на огромную яркую кляксу. – Я вытру.

– Не беспокойся, я уберу, – возразила Катя. – Да что с тобой, что случилось?

– Помнишь, я говорила тебе, что мне так просто не сойдет с рук мое увлечение Мирославским?

– Да?

– Вот это и произошло. Какой-то гнусный тип шантажирует меня. Я встретилась с ним сегодня утром. У него фотографии. Снимал через окно из противоположного дома, но качество такое, что видны малейшие детали.

– Какой кошмар!

– Почему, почему именно я? Почему он не снимал какую-нибудь другую пару?

Оксана начала плакать.

– И что он требует?

– Три тысячи долларов. У меня нет такой суммы.

– А если сказать… ну, Денису Мирославскому. Ты встречалась с ним?

– Н-нет… Но как же я теперь буду у него просить денег, когда он бросил меня? О, как хочется снова его увидеть! Слушай, я, наверное, позвоню ему – ведь это и его касается? Да? И это будет хорошим предлогом встретиться.

В прихожей хлопнула дверь.

– Скажу Олегу, что весь день провела дома. Поддержи меня, если что, Катя, – быстро прошептала Оксана, вытирая осторожно слезы.

– А вот и мы, – объявил Олег Кириллович, появляясь на пороге. – Мы были в ресторане.

– Традиционная встреча двух любящих сердец, – подтвердила из-за его спины Яна, – ели осетрину, запеченную с грибами. А вы чем тут занимаетесь? Перекрашиваете линолеум в оранжевый цвет?

* * *

Ноябрьским морозным утром сотрудник управления уголовного розыска Андрей Пряжников, молодой двадцатидевятилетний человек, совершенно холостой, очень привлекательный, спортивного телосложения ван-даммовского типа, но выше киноактера на десять сантиметров, спешил к месту происшествия.

Дело было таким же неприятным, как и ледяной ветер, проникающий под кожаную куртку Андрея. В тридцати километрах от города был найден труп заместителя министра Д.С. Мирославского. Значит, расследование, как всегда в таких случаях, будет сумбурным, с ежедневными вызовами к начальству и истеричными комментариями прессы.

Непрогревшаяся «шестерка» барахлила, дергалась, из печки шел дым, окна обледеневали. Андрей уже три раза останавливал машину и выпрыгивал наружу – выполнить за «дворников» работу, с которой они не справлялись. Когда он прибыл к месту события, его скромная «шестерка» пристроилась рядом с седьмой моделью «БМВ» начальства. «Этой красотке прогреваться не надо, – с печальной завистью подумал Андрей, обходя роскошный автомобиль, – автоматика».

– И куда он поехал по гололеду один, без водителя, без охраны? – тихо сказал Андрею, подозвав его жестом, полковник Скворцов. – Что, будем делать заявление для вездесущей прессы, – полковник недоброжелательно зыркнул в сторону нескольких журналистов, околачивавшихся поблизости, – или обойдутся? Смотри, Андрей, у Дениса Сергеича, как я знаю, дачный домик в той стороне? Да… Очевидно, ехал домой, гололед, машину занесло, утащило в кювет. На горе, тут оказалась пара судьбоносных деревьев. От удара Мирославский потерял сознание, а когда пришел в себя, машина уже горела. Ему удалось выбраться через разбитое стекло и отползти в сторону, но от полученных ожогов снова потерял сознание. И будь дело летом, он скорее всего был бы кем-нибудь подобран, но сейчас не дождался, замерз. Вася, я правильно истолковал твое медицинское заключение?

– Угу, – кивнул Вася, продолжая копошиться над обезображенным огнем и морозом телом. – Да просто все проезжали мимо не останавливаясь. Или, как назло, трасса обезлюдела.

– Да, всегда так бывает: то караван паломников, то шиш дождешься. – Полковник Скворцов осторожно отодвинул от себя служебную овчарку, которая прилипла к его ноге и пыталась нежно лизнуть руку.

Через некоторое время журналисты были вежливо отправлены восвояси, парочка официальных лиц села в теплые джипы и «мерсы» и укатила на работу, скорбя о погибшем коллеге.

– Ну, ребята, когда эти кретины наконец-то дали нам возможность насладиться обществом друг друга, прошу высказываться, – предложил полковник Скворцов. – Андрюша, что ты обнаружил в этой груде паленого железа? Толя, может быть, ты все-таки уберешь от меня свою собаку?

– Левый ботинок Мирославского измазан тосолом – не думаю, что он вышел из дому в нечищеной обуви. Такую кляксу он мог получить, только сидя на правом сиденье – там подтекает. Значит, машину вел кто-то другой.

– За это я тебя и люблю.

– Эдуард Семеныч! В ноутбуке Мирославского на вчерашний день было записано: «Обязательно встретиться с О. Берг». Зубков позвонил из офиса, он там сейчас. Помощник говорит, что около трех часов Мирославский взял свой «опель», отпустил охрану и водителя и сказал, что у него личная встреча. Помощник намекнул ему, что неплохо бы в такой гололед иметь за рулем профессионального водителя, Мирославский ответил, что машину поведет не он.

– Спасибо, Андрей, выясни, кто такой О. Берг, и узнай, что он делал вчера после обеда.

– Кто такая О. Берг, – уточнил Андрей. – Это должна быть женщина.

– Ты что, уловил ее запах в этой груде металлолома?

– Женские фамилии иностранного происхождения не склоняются. Если бы это был мужчина, то было бы записано: «встретиться с О. Бергом».

– Гениально. Я дожил до пятидесяти лет и впервые об этом слышу. А может быть, там и было написано: «с О. Бергом»? Перезвони Зубкову, уточни.

Андрей сходил к машине. И вернулся.

– Ну что? – обернулся к нему полковник Скворцов. – Как? Ну, будем надеяться, что Мирославский более пристально следил за грамматическими явлениями русского языка, чем я. Действуй, Андрюша.

* * *

Почти десять часов потратил Андрей, чтобы выяснить, какие отношения связывали Мирославского с таинственной О. Берг. Ему стоило неимоверных усилий взломать бетонную стену законспирированности, которой огородили герои-любовники свои отношения. Но недаром Андрею прочили генеральские погоны – в делах он отличался бульдожьей хваткой. Если продолжать аналогию с собачьими качествами, следователь был добр с женщинами и детьми, как сенбернар, и предан друзьям, как словацкая овчарка. Но в процессе расследований мягкие черты его натуры отступали на задний план и проявлялись амбициозность, честолюбие, энергичность и смелость. Он был холост, занятия айкидо занимали только полтора часа в сутки, ел почти на ходу – поэтому его энергия полностью тратилась на любимую работу.

В пять часов вечера Андрей оказался перед дверью, где, по его данным, должна была скрываться Оксана Берг, любовница Дениса Мирославского.

На пороге возникло пушистое, синеглазое создание с точеным носиком на бледном, измученном лице и пухлыми губами, которые беззвучно шевелились. Это была Катя. Она взяла непомерные темпы, стремясь занять место референта-переводчика, выучила за неделю шестьсот тридцать слов, потеряла три килограмма веса и едва не погибла от нервного истощения.

Андрей представился.

– Оксана Дмитриевна сейчас придет, das Buch, des Buch, den Buch, das Buch, проходите, die Stadt, der Stadt, der Stadt, die Stadt…

Андрей вошел в квартиру. Если многие женщины становятся чьими-то любовницами из-за материальной необеспеченности, то Оксана Берг играла эту роль, очевидно, не из-за денег, подумал Андрей, разглядывая сине-изумрудный ковер, в который он провалился почти по пояс.

– Вам нужна именно Оксана, – уточнила Катя, – или я могу вам предложить и главу семейства Олега Кирилловича? Das, des, den, das…

– Давай веди его сюда. Studierst du Deutsch? Учишь немецкий?

– Oh, Ja. Sie sprechen koennen! Вы говорите?

– Nicht sehr gut, aber ich habe der Sprache funf Jahre studiert! И несколько слов могу связать…

Пятнадцать минут Андрей потратил на его превосходительство Олега Кирилловича Берга. Глава семейства производил приятное впечатление. Изучив документы следователя, он спокойно отрапортовал, где находился вчера после обеда (традиционный ужин с единственной дочерью в ресторане «Анна»). О трагической смерти Мирославского он слышал по радио. Конечно, его слегка удивило, каким образом могут быть связаны имена известного политика и Оксаны, его жены (они знакомы только визуально, встречались на великосветских раутах), кроме того, она вчера весь день провела дома. Оксана часто практикует подобное затворничество, понимаете, жизнь жены бизнесмена нелегка – отсутствие бытовых и материальных проблем поощряет самокопание со всеми вытекающими последствиями и…

– Я думаю, лучше поговорить прямо с вашей женой, – ухитрился проникнуть Андрей в плотную сеть придаточных предложений, ловко сплетенную Олегом Кирилловичем.

– Да. Извините, – улыбнулся смущенно Олег. – Что-то я разволновался. Такие гости, как вы, посещают нас не часто. Отсюда и усиленное словоотделение. Позвольте, я вас провожу. Наверное, она уже пришла.

В прихожей лязгнула дверь, и громкий, взволнованный голос крикнул:

– Катя, Катя!

Оксана, бледная, растерянная, сжимала в руке смятую газету и подпирала спиной входную дверь. На ее призывный вопль из комнат поползли домочадцы, прислуга и неизвестный молодой парень. Обнаружив, какое последствие имело ее скромное желание увидеть Катерину, Оксана осеклась. Она не предполагала, что квартира внезапно окажется столь густо населена.

Андрей взглянул на Олега Кирилловича. В газете (был виден заголовок), которую Оксана судорожно сжимала в руке, было напечатано сообщение о смерти Мирославского – похвальная оперативность! Олег Кириллович буравил глазами испуганное лицо жены и пытался поджечь взглядом мятую газету. Его теория о том, что Мирославский и Оксана были едва знакомы, рушилась на глазах. Если только женщина не заявит, что ее бурное появление на сцене и желание немедленно увидеть домработницу объясняется тем, что в газете напечатаны последние тенденции мировой моды на декабрь и это надо обсудить как можно скорее.

– Что случилось, Оксана? – строго спросил Олег Кириллович. – Зачем так шумно вламываться в квартиру и звать Катерину?

Из респектабельной, хотя и взволнованной дамы Оксана Берг молниеносно превратилась в напуганную школьницу.

– С тобой хочет поговорить сотрудник уголовного розыска.

Еще секунда, и Оксана стекла бы на пол, как капля газировки по запотевшему боку жестяной баночки, и растворилась в сине-изумрудном ковре. Но на помощь устремилась верная Катерина и стала сдирать с хозяйки норковую шубу, подпирая Оксану хрупким, измотанным борьбой с немецким языком и грязными кастрюлями телом.

«Истеричка? – подумал Андрей, направляясь в комнату, где синеглазая малышка уже приготовила для него кофе. – Все будет или предельно просто, или до невозможности трудно».

Обычно Андрей предпочитал молчать, но когда он говорил, речь его лилась вольным потоком. Оксана села напротив него в кресло, дрожа, отводя взгляд, жалкая и несчастная. Андрей начал свой трагический рассказ. Если эта женщина, любовница Мирославского, была за рулем его машины и после произошедшей аварии бросила его одного… Андрей не обвинял, он бесстрастно восстанавливал картину происшествия, опираясь на факты медэкспертизы. Мирославский не умер мгновенно, его смерть была мучительна. Очнуться в пылающем автомобиле, выползти сквозь разбитое лобовое стекло – всплески огня, хруст белых стеклянных кубиков, раскаленное железо прилипает и обдирает кожу. Потом он полз по ледяной земле, обожженный, автомобили пролетали мимо, растворяясь в ранних сумерках, или их вовсе не было на этом ответвлении шоссе. Потом он снова потерял сознание…

Оксана уже рыдала.

– Прекратите, пожалуйста, издеваться надо мной! – крикнула она, размазывая по щекам слезы, смешанные с пудрой и тушью. – Нет, уходите сейчас же! Я не виновата в его смерти!

Она обхватила себя руками, согнулась, словно у нее заболел живот, и уткнулась в спинку кресла. Плечи вздрагивали.

– Я весь день провела дома, спросите у Кати! Спросите!

Андрей поднялся с дивана. Катя. Преданная служанка наверняка проинструктирована, как надо отвечать. Но Андрей был не прочь еще раз взглянуть на милое личико зацикленного на немецком языке ребенка.

– Да, Оксана весь день была дома, – подтвердила Катерина, отводя свой синий взгляд в сторону, – она часто так проводит дни – в одиночестве. И печали. Можно я пойду?

На случай, если частичная амнезия прекратит мучить симпатичную девочку, Андрей оставил домработнице свою визитную карточку.

* * *

Катя тщательно разгладила принесенную Оксаной газету и нашла сообщение о трагической смерти Дениса Сергеевича Мирославского. Мятая бумага искажала фотографию, лицо Мирославского будто бы страдальчески искривилось. «Нет, Оксана не могла причинить ему вреда! Она ведь так любила его. Но зачем же она заставила меня врать?»

Мысль о том, что сейчас она нагло обманула следователя, мучила ее. Ей иногда приходилось врать, в основном по несущественным поводам, и она старалась делать это как можно реже. А сегодня ее вынудили солгать капитально.

Катя забилась в угол с диктофоном и бубнила, бубнила немецкие слова. Желание поскорее выучить язык стало ее obsession[1] . Она придумала новый трюк: записать на диктофон слова с переводом, включить круговую перемотку и безостановочно гонять одну и ту же кассету в течение дня. Тогда немецкие выражения гранитным монолитом лягут в ее память, неподвластные времени, защищенные от забвения. Скорее бы стало ясно, что Оксана ни в чем не виновата.

Но бедная Ксюша испила в этот вечер свою чашу еще не до дна. Едва следователь оставил пределы квартиры, Олег завладел рукой Оксаны и волоком потащил жену в комнату, оставив на ковре двухметровую траншею. Катя была выкинута из зала, как приблудный котенок, и, забравшись на второй этаж, она с убитым выражением лица прислушивалась к звукам. Давно супруги Берг не демонстрировали такого накала страстей в своих супружеских отношениях.

* * *

На следующее утро Оксана не встала, чтобы проводить мужа на работу. Хмурый и невеселый Олег Кириллович сердито гремел на кухне предметами обихода и спрашивал в пространство, какой идиот замуровал сахарницу в холодильнике. Испуганной креветкой прошмыгнула Катерина и приготовила ему кофе, поджарила тост. Олег Кириллович разделался с завтраком за двенадцать секунд, не взглянул на Катю и покинул родные пенаты. Он не знал, что через пару часов ему придется срочно вернуться.

Заспанная Яна выползла из своей комнаты в девять утра, что было для нее проявлением немыслимого героизма. В субботу и воскресенье, а также в дни, когда она отлынивала от школы, Яна могла прогревать свою девичью постель до часу дня.

Катерина уже была вся в трудах и заботах. Ей пришла мысль угостить Оксану чем-нибудь необычным, чтобы поднять ей настроение. Как будто вкусная пища могла восстановить ее душевное равновесие! В холодильнике притаился солидный кусок замороженной осетрины, была найдена банка грибов.

– Пламенный привет труженикам полей. Уже пашешь? – Полуголая Яна приползла на кухню.

– Приготовлю сегодня на обед осетрину, запеченную с грибами. Как в ресторане, – ответила Катя. Она старалась не смотреть на Яну – та накинула мужскую рубашку, толстые ноги были видны до кружевных плавок, и голая грудь беззастенчиво светилась между второй и третьей незастегнутыми пуговицами. Конечно, Яна была у себя дома, но сама Катя ни за что бы не появилась перед чужим человеком в таком виде.

– О, тогда я с нетерпением буду ждать обеда. Давно хочу попробовать что-то экстравагантное. Сложно?

– Не думаю, ведь в предыстории уже есть десять лет кухонной практики. Обжарить куски осетрины, грибы, лук, уложить все вместе с картофелем на сковородку и полить соусом из сметаны. Посыпать тертым сыром, а сверху еще растопленным маслом. И в духовку. Думаю, получится не хуже, чем в вашем любимом ресторане! Тебе понравилось, как там это было приготовлено?

– Кто?

– Ну, рыба.

– Какая?

– Яна, ты еще не проснулась, наверное? Совсем не соображаешь. Я спрашиваю о том, что ты ела в ресторане вместе с Олегом Кирилловичем. Позавчера.

– Да? – удивилась Яна. Она с ногами забралась на угловой диван и теперь стала воровать из открытой консервной банки грибы, которые должны были составить веселую компанию осетрине.

– Ты сама сказала.

– Туман. Ничего не помню. Очевидно, была пьяна.

– Да не была ты пьяна. Не лезь в банку грязной вилкой!

Яна оставила грибы, спрыгнула с дивана, нырнула в холодильник, появилась с добычей: она держала коробку шоколадных конфет. Налив себе чаю и с треском разорвав прозрачную обертку, она стала методично отправлять в рот конфеты. Они были самые разнообразные – в золотой обертке, обсыпанные орехами, с ликером, с розовой помадкой, с марципановым зубчиком, с миндальной крошкой, с мармеладом… На каждую конфету уходило в среднем двадцать секунд.

Катя с завистью посмотрела на Яну, беспечно пожирающую шоколад, но пресекла желание схватить самую большую овальную конфету с рифленой спинкой и затолкать ее в рот. А потом другую – квадратную башенку с вишней, а потом вон ту, с вафельными шариками и фундуком! «Отставить! – скомандовала она себе. – Это ни к чему. Секундное удовольствие, потом три килограмма жира на бедрах. Нет, Катя, нет». И мужественно вернулась к банальной осетрине.

– Катюша, – заныла на семнадцатой конфете Яна, – у тебя нет ста долларов в долг до… ну, на месяц?

– Не смеши, откуда у меня доллары?

– Здрасьте! – встрепенулась Яна и стала загибать пальцы на руке. – Работаешь ты не на заводе, и папулька тебе регулярно платит зарплату. Так? Так. На еду тебе тратиться не надо. Так? Одежду ты не покупаешь, тебе все достается даром. Так? Куда же ты деваешь денежки? Зашиваешь в ковровое покрытие? Займи, не будь жадиной.

– Если ты закончила заполнение моей налоговой декларации, могу с радостью сообщить тебе, что отсылаю деньги родителям.

– О Боже! Какая же ты правильная! Какая вся положительная. – Яна слизнула двадцать третью конфету.

– Почему ты не попросишь у Олега Кирилловича?

– Я уже трясла папульку на этой неделе. Я, конечно, натура безнравственная, но и мне иногда свойственны проблески совестливости. О! Пойду подлижусь к Оксанке. Эта разварившаяся тефтеля, в отличие от тебя, более снисходительна к людским порокам, она может посочувствовать бедной, несчастной девочке.

– А зачем тебе сто долларов?

– Долг чести. Проспорила Светке на… Впрочем, если я открою предмет нашего спора, у тебя от смущения покраснеет пупок. Ты ведь такая невинная. Хотя я считаю, моя щепетильная Кэт, что в столь почтенном возрасте давно пора стать более образованной в некоторых вопросах.

Катя молча чистила картошку. Оставшись на кухне одна, она сполоснула руки, закрыла конфетную коробку и решительным движением сунула ее в холодильник. Но в последнюю секунду притормозила, подняла крышку, наугад двумя пальцами вытянула шоколадно-вафельный шарик и затолкала его в рот.

* * *

Андрей время от времени посещал рестораны в компании друзей. Но сейчас он зашел в ресторан «Анна» по делу. Сдержанно-дорогое заведение (элегантная обстановка, меню – двадцать пять страниц плотного текста, беззастенчивые цены и тихая, фатальная влюбленность персонала в посетителей) удовлетворяло вкусы небедных клиентов, которые заходили сюда пообедать в тишине за изысканно сервированными столами.

Андрей пробыл здесь десять минут. Официантка, увидев его удостоверение, тут же рванулась к апартаментам директора, и через секунду молодой, интересный следователь наслаждался компанией шикарной сорокалетней дамы – владелицы «Анны».

Анна Витальевна обрушила на Андрея пятитонную глыбу своего концентрированного очарования, ее взгляд обволакивал, как расплавленная сталь, а голос обещал наслаждение. «Но в принципе старая, тертая жизнью баба», – мысленно подбодрил себя Андрей, чувствуя, что теряет контроль над ситуацией.

– Олег Кириллович – наш постоянный клиент, – ответила Анна Витальевна, модулируя сложнейший хроматический пассаж, от которого спинной мозг Андрея задергался и стал посылать на периферию панические сигналы. – Да-да, он был у нас совсем недавно… Когда же?.. – Владелица ресторана вонзила в следователя отточенный карий взгляд. Андрей поздравил себя с тем, что его темперамент тщательно стреножен тугими американскими джинсами, иначе мадам убедилась бы в действенности своих женских чар. – Да, позавчера. Олег Кириллович посетил нас с дочерью. Я часто выхожу в зал поприветствовать постоянных клиентов, среди которых теперь надеюсь видеть и вас, Андрюша. – Анна Витальевна сбросила последнюю атомную бомбу: она приблизилась к Андрею на пятую долю микрона, оттопырила нижнюю губу, залакированную кровавой диоровской помадой, и провела по ней языком…

Андрей вышел на улицу и с благодарностью вобрал в легкие литр морозного воздуха. «Будто изнасиловали», – подумал он. Вытерев со лба испарину, Андрей направился к своей «шестерке».

* * *

– Катя! – вопила Яна, скатываясь с лестницы. Глаза у нее были как у живого карасика на разделочном столе. Она задыхалась от ужаса. – Оксанка! Оксана…

Катя с грохотом захлопнула крышку духовки и рванула наверх. У дверей Оксаниной спальни она остановилась, перевела дыхание и со страхом шагнула на порог.

С расстояния пяти метров казалось, что Оксана мирно спит, уткнувшись носом в подушку. Но уже с расстояния в один метр становилось совершенно ясно, что она мертва. На тумбочке стоял на две трети опустошенный бокал воды и валялись пупырчатые, с содранной фольгой упаковки от таблеток.

Яна заглядывала в комнату и, не решаясь войти, находилась в состоянии, предшествующем истерическому реву. Нос у нее уже покраснел, а рот искривился.

Катя взяла Оксану за руку и попыталась нащупать пульс.

– Как ты можешь ее трогать, она же мертвая! – ужаснулась Яна. И тут слезы прорвали оборону и вольными потоками устремились вниз по ее толстым щекам.

– Быстро позвони отцу на работу, пусть он приедет. Нет, сначала я позвоню в «Скорую», может быть, еще можно что-то сделать.

Кроме «Скорой», Катя набрала и номер телефона с визитной карточки, которую ей оставил Андрей.

Приехавший через двадцать минут Олег Кириллович принял на грудь мокрую, цвета свекольного отвара дочь. Яна заливалась слезами, удивляя Катю, не подозревавшую в ней подобной чувствительности. Сама Катерина ощущала в груди странную пустоту, а слезы словно остановились на полпути к глазам и заморозились. Она не могла плакать, но ее не оставляло чувство, что каждая минута прибавляет к ее возрасту год жизни, – она ощущала, что взрослеет и отвердевает в этом неожиданном несчастье. За месяцы, проведенные в доме Бергов, одинокая, неприкаянная Оксана стала ей действительно дорога.

Олег Кириллович прижимал к себе вздрагивающую Яну и прятал лицо в ее волосах. Он тоже переживал один из худших моментов своей жизни.

Тело Оксаны увезли, врачи на месте констатировали смерть.

Появился Андрей. Не снимая длинного черного пальто с плечами как у регбиста, он поднялся наверх, насобирал, должно быть, улик, потом прошел в зал уселся на диван и вопросительно оглядел трагически-молчаливую группу, которая встретила его неприязненными взглядами. «Кретин, – подумал Андрей, – надо быть сдержаннее. Наверное, я вчера перегнул палку, живописуя мучения Мирославского. Красотка не выдержала мук совести и заглотила упаковку снотворного, которой при экономном расходовании хватило бы на год».

– Вы довели мою жену до нервного срыва, – глухо сказал Олег Кириллович. – Вы, видимо, не пожалели красок, описывая смерть Мирославского, она почувствовала себя виновной в этом. Я считаю, что вы вели себя неэтично, и буду апеллировать к вашему начальству. Вы ответите мне за смерть жены.

«Резво, – мысленно приподнял в удивлении правую бровь Андрей, – однако».

– Так она призналась вам, что встречалась с Мирославским?

– Катя, отведи, пожалуйста, Яну наверх.

Олег Кириллович наконец-то отлепил от себя ярко-красную мокрицу, которая когда-то была Яной.

Она все еще судорожно всхлипывала. За шестнадцать лет Яна приобрела значительный и разнообразный жизненный опыт, специализируясь в категории «удовольствия», а с настоящей трагедией столкнулась впервые. Она прожила пять лет рядом с Оксаной, хотя и не питая к ней нежных чувств, и смерть мачехи подействовала на нее как электрошок.

– Оксана призналась мне, что несколько раз встретилась с Мирославским, он упорно добивался ее расположения. Не понимаю, как человек с таким моральным обликом может входить в правительственную элиту.

– Не смешите, – перебил Андрей, – вы не наивный мальчик, чтобы удивляться существующему положению вещей. Если депутатам Госдумы позволительно драться и таскать друг друга за волосы, не смущаясь телекамер, то почему заместителю министра не обратить внимание на очень красивую, я бы сказал, удивительно красивую женщину?

Олег Кириллович сник. Выглядел он сейчас старым и несчастным, лоск и холеность вмиг улетучились, остались осунувшееся лицо, черные круги под глазами.

– Как бы то ни было, но неделю назад их связь закончилась, так и не начавшись. Оксана отказала ему.

– Так она все-таки сказала вам, что была в машине Мирославского?

Олег Кириллович промолчал. Он уже заметно нервничал. Андрей поднялся с дивана.

– Прекрасно. Значит, мы будем беседовать с вами в другой обстановке.

Олег недовольно передернулся. Наглый тип, мерзкий ищейка.

За дверью комнаты послышался звон, легкие торопливые шаги прошуршали по лестнице, и через минуту в комнату осторожно заглянула Катя.

– Олег Кириллович, – тихо сказала она, участливо поглядывая на психующего хозяина дома, – вам пакет принесли с уведомлением, я расписалась в получении. Вот.

Олег Кириллович невидящим взглядом посмотрел на Катерину. Что ей надо?

– Вот пакет принесли, что-то срочное.

Олег взял пакет и кивнул Кате, чтобы шла. Возникшую паузу он снова использовал для нападения на следователя:

– После вашего ухода на Оксану больно было смотреть. Знайте, что ее смерть останется на вашей совести…

Олег Кириллович стал нервно вскрывать увесистый, плотный конверт. Толстая бумага не поддавалась. Внезапно струя разноцветных фотографий вырвалась из его рук, и красочные снимки веером рассыпались по ковру. Андрей с интересом наблюдал за Олегом. Взгляд, мельком брошенный на фотографии, заставил его присвистнуть, нагнуться и поднять одну из них. На снимке, очевидно сделанном сквозь окно, веселая, красивая и абсолютно счастливая Оксана протягивала руку через стол, на котором стояли открытая бутылка шампанского и разрезанный торт в виде розового сердца, и ее кисть пряталась в огромной лапе Мирославского. В другой руке она держала фужер и чокалась им со своим визави. Мирославский плотоядно улыбался.

Андрей перевел взгляд с фотографии на Олега. Сейчас он мог сравниться с египетским сфинксом. Лицо его окаменело и приобрело оттенок осенней свинцовой тучи, глаза сузились и сверкнули злобой и гневом.

«Пора линять, – подумал Андрей. – Бегом, пока разъяренный и обманутый муж не начнет крушить мебель своими ветвистыми рогами».

* * *

Катю мучили сомнения. Она прекрасно помнила, что произошло в день гибели Мирославского. Оксана сказала, что утром встречалась с шантажистом. Но почему же она пришла только вечером, пролила сок на пол? Неужели в тот день она нашла способ связаться с Мирославским и встретилась с ним? Получается, Катя обманула следователя, дала ложные показания. О Боже… Теперь и ее могут посадить в тюрьму?

Андрей спускался вниз по лестнице, когда услышал, что его догоняют.

Крошке-домработнице явно жилось неплохо. Она была в норковой шубе и в дорогих сапогах. Сколько же ей лет? Четырнадцать – пятнадцать?

– Андрей, мне надо поговорить с вами! Они вместе вышли на улицу.

– Я наврала, когда вы меня расспрашивали, – призналась Катя.

– Спасибо, что призналась.

Андрей отметил про себя, как одежда меняет женщину. В домашнем наряде – длинная разноцветная футболка и лосины – она выглядела прехорошеньким младенцем. А сейчас представляла собой юную аристократку, породистую и изысканную. Аристократичная домработница, усмехнулся сыщик.

– В тот день Оксана пришла поздно вечером, и она была ужасно расстроенна и взволнованна. И попросила меня, в случае чего, сказать Олегу Кирилловичу, что она весь день провела дома. Что мне теперь делать?

– Да уж не знаю, милая, что теперь с тобой будет, – ласково улыбнулся Андрей. – Тюрьмы не избежать. Давай-ка сядем в машину и нарежем пару кругов по микрорайону, а то ты простудишь свою чудесную голову и из нее улетучатся все немецкие слова.

Катя кивнула. Она подошла к машине и подождала, пока Андрей откроет для нее дверцу. «Почему она домработница? Такая внешность…»

– Сколько тебе лет? – спросил Андрей, мучаясь с зажиганием. «Шестерка» успела продрогнуть и не желала заводиться, очевидно мечтая, чтобы хозяин согрел ее собственным телом.

– Восемнадцать.

– Я думал, четырнадцать.

– Старение, так же как и накапливание знаний, происходит не постепенно, а скачкообразно, – серьезно ответила Катюша. – Можно месяц зубрить иностранный язык и не чувствовать прогресса, а потом в три дня вознестись на новую высоту. И с возрастом, наверное, то же самое. Некоторые женщины до тридцати лет производят впечатление девочек, а потом внезапно превращаются в дам бальзаковского возраста.

«Ясно тебе, Андрюха? – подумал сыщик, не ожидавший столь подробного ответа на свой вопрос. – Вот тебе и маленькая девочка».

Автомобиль тронулся с места.

– Расскажи мне про Оксану.

Катя сидела, уткнувшись носом в пушистый воротник, и внимательно разглядывала свои руки. Потом она вздохнула:

– Кажется, я ее любила. Она была очень добрая, хотя какая-то бесполезная.

– Бесполезная? – удивился Андрей.

– Ну да. Как же объяснить? Она целыми днями ничего не делала – слонялась из комнаты в комнату, читала какие-то глупые детективы, листала журналы. Ее целью было дождаться прихода Олега Кирилловича. А так как он приходил очень уставший и обращал на нее мало внимания, то получалось, что цель не оправдывала средства – нельзя убивать время, истреблять жизнь день за днем. Может, я несправедлива? Ведь я сужу со своей позиции. Я привыкла ни минуты не тратить впустую. Я не смогла бы пролежать три часа на диване, мне было бы ужасно жаль своей жизни.

– Конечно, если проводить день в трудах, чужая праздность раздражает.

– Нет, Оксана раздражала меня, только когда начинала путаться под ногами. Я очень хорошо к ней относилась. Но она меня удивляла. Она имела возможность путешествовать по всему миру, изучать любые науки, могла заниматься любым видом спорта, ну что еще? А ее абсолютно ничего не интересовало. Наверное, есть женщины, которые рождаются только для любви. Она просто сидела дома, вялая и инертная, и ждала мужа. Но такую никчемность могло оправдать лишь сильное чувство, тотальная влюбленность, когда она бы и дышать не могла в отсутствие Олега Кирилловича. Но если она обратила внимание на того, другого мужчину, то, значит, и любовь была не особенно сильной?

– Она посвящала тебя в свои тайны?

– Думаю, она рассказывала мне процентов шестьдесят.

– А ты, значит, считала ее внутренне никчемной?

– Это не влияло на мое отношение к Оксане.

– Бесполезность – не очень уж большой грех для такой красивой женщины.

– Не знаю. Я думаю, на шестом году совместной жизни одной красотой не удержишь возле себя мужчину. Ведь и Мирославский тоже оставил Оксану. Ну, в общем, я совсем плохо разбираюсь в жизни. Я думала, что если женщина живет на содержании у мужчины, только если она не воспитывает его детей, то надо быть исключительно интересной и сильной личностью, чтобы удержать и сохранить его любовь. Надо, по крайней мере, иметь другие цели в жизни, кроме ожидания его возвращения с работы.

– Женщину любят… это уж как получится. Если любовь исчезла, даже уникальная личность, помесь Элизабет Тэйлор, Чиччолины и Софьи Ковалевской, не сможет удержать мужчину. А какую-нибудь безмозглую кочерыжку, от которой пользы как от карликового пуделя, будут любить всю жизнь просто так, не за достоинства или красоту…

– Значит, я ничего не понимаю в жизни. Я догадывалась. Только вы не подумайте, что я в чем-то осуждаю Оксану. Тем более сейчас, когда она… Я никогда не решилась бы на такое… как она… Я так люблю жизнь.

Последнюю фразу Катя произносила уже шепотом, так как слезы наконец-то добрались до конечной цели, из льдинок, замерзших в груди, превратились в горячие соленые потоки, устремившиеся на воротник шубы.

– Вот, хотела рассказать вам, какая Оксана была хорошая, а получилось наоборот. Она была несчастной женщиной.

Катя начала шмыгать носом, тереть глаза, сопеть, хлюпать – и все это под одобрительным взглядом Андрея Пряжникова. Как любой мужчина, он не очень выносил женские слезы, но эта малышка даже в слезах, с красным носом и мокрыми щеками была удивительно мила и приятна детективу.

* * *

Полковник Скворцов проводил время в дружеской беседе с генералом. Шеф Анатолий Федорович находился не в особенно благожелательном расположении духа, и поэтому ненормативная лексика, горячим поклонником которой он являлся, обычно рассеянная по его пространным высказываниям в виде многочисленных островков, теперь приобретала очертания материка и стремилась поглотить остатки человеческой речи.

Для полковника Скворцова всегда являлось причиной глубоких раздумий, как удается начальнику удерживаться в границах дозволенного во время выступлений по телевизору. Пару раз он не сдержался, и на следующий день все газеты зашлись в неистовом веселье, публикуя на первых страницах над фотографией Анатолия Федоровича крупный лозунг, где фигурировали три жирные точки – название места, куда генерал послал российских демократов. Имиджмейкер босса, не в силах бороться с наклонностями подопечного, пытался использовать врожденную страсть Анатолия Федоровича материть всех и вся в качестве признака его особой близости к народу. Хотя и «народ» шеф материл так же изобретательно и искусно, как и все прочее.

– Ну, Эдя, уработала, значит… – Генерал с трудом преодолел четыре приличных слова в начале фразы, а дальше его раскатистая речь привычно забурлила, закипела, вспенилась – перевести на нормальный язык все это колоритное, словесное безобразие можно было следующим образом: значит, уничтожила ужасным способом невыносимая женщина нашего тоже не очень хорошего Дениса Сергеевича? Сколько раз я предупреждал его не менять так часто женщин. Пропал мужчина в расцвете сил. Посмотреть на эту ужасную женщину, что ли?

– Отравилась она, я же говорил, Анатолий Федорович, – почтительно добавил полковник Скворцов свое объяснение к густому сиропу из сочных выражений. В целом, надо было отдать Анатолию Федоровичу должное, его экспрессивная лексика была неординарна, он не просто употреблял стандартные подзаборные фразы, он душевно и вдумчиво работал с языком.

– Отравилась? (Ей повезло, что она отравилась. Официальная версия – гололед? Хорошо. Незачем волновать людишек описаниями сексуальной жизни лидеров.)

– Да, списали все на гололед. Не справился с управлением. В этот день по городу были сплошные аварии.

Зазвонил телефон. Генерал поднял трубку, и его лицо разгладилось, а голос с басового регистра моментально уехал вверх, к сладкому нежному тенору. Полковник Скворцов едва не рассмеялся – грозный начальник ворковал. Он говорил с дочерью.

– Что, моя лапочка? Да, конечно, как и договорились. Снова? Да я разнесу твою, то есть я хотел сказать, что с твоей школой, да, да, колледжем, я разберусь. Не волнуйся, зайчонок. Угу. Угу. Целую. Кладу трубочку, пока! – Анатолий Федорович оторвался от телефона и вернулся к прежним интонациям: – Кожаный плащ у дочки (украли). Мы, Эдик, ловим (бандитов), а нас самих (обворовывают). Колледж называется. Ну ладно, иди трудись. Новые факты всплывут – сразу ко мне. Кто у тебя в этом деле?

– Андрей Пряжников, очень способный парень.

– Такой высокий красавчик?

– Да, симпатичный.

– Небось тоже (активно интересуется женским полом)? Ладно. Гуд лак, как говорит моя дочь. Если появятся новые факты… (Скользкое) дело, скользкое.

* * *

Катя была удивлена, увидев на похоронах Оксаны Берг такое количество заплаканных лиц. Почему же при жизни про нее никто не вспоминал? Почему она была так одинока, если на кладбище приехало столько молодых женщин, выражавших искреннее огорчение безвременной смертью подруги? Слезы были не притворными и приносили женщинам настоящее удовлетворение: живая Оксана внушала зависть своей красотой и богатством. Потребовалось умереть, чтобы вернуть расположение подруг. Мертвым не завидуют.

Яна эти дни рыдала не переставая и добилась желаемого результата: ее нос увеличился вдвое, а глаза приобрели экстравагантные фантомасовские очертания. Олег Кириллович стоял в пальто нараспашку, небритый и без галстука. Земля была усыпана цветами, и люди вдавливали в грязь нежные тонкие лепестки. «Как Оксана, – подумала Катерина, вытирая слезы, глотая морозный воздух и наблюдая за бутоном розы, сминаемой в третий раз чьим-то каблуком, – сама вдавила себя в грязь и сама не выдержала».

Остались холмик, устланный цветами и хвойными ветками, и черная, в грязном снежном месиве, земля вокруг. Сдержанно-оживленная толпа потянулась через могилы с крестами, оградками и постаментами, укрытыми белоснежным покрывалом, к автобусам и иномаркам, припаркованным в конце аллеи. Катя окликнула Андрея, который, пробираясь к выходу, приглушенно разговаривал со своим знакомым.

– Андрей, вы не могли бы меня подбросить? – Катя хотела отправиться к Татьяне Васильевне.

– Конечно, идем.

Катя пристроилась в арьергарде, пока не увидела Олега Кирилловича, который озирался, явно кого-то высматривая. Он похудел за эти дни, и если и раньше не радовал глаз излишней пухлостью, то сейчас совсем напоминал жертву Бухенвальда. Увидев Катю, он двинулся к ней.

– Ты куда?

– Я поеду к тете. Меня подвезут.

Олег Кириллович метнул на Андрея, все еще беседовавшего с другом, злой взгляд.

– Катя, а потом ты вернешься?

Катя смутилась. Она хотела остаться у Татьяны Васильевны и вообще не возвращаться в дом Бергов.

– Ты же не оставишь нас сейчас? – Олег Кириллович с надеждой заглянул в глаза и положил руку на плечо Катерины. – Пожалуйста, не уходи. Янка в затяжной истерике, что мне с ней делать?

– Хорошо, – согласилась Катя. – Я тогда съезжу, а потом вернусь на автобусе.

Олег Кириллович сунул руку в карман, вытащил несколько сложенных пополам купюр и вложил их в Катину ладонь.

– Возьми такси, ладно?

Катя потерянно кивнула и направилась к машине Андрея.

* * *

– Ты представляешь, когда я уже собрал шикарное досье и поставил заключительную точку, человек, чью политическую карьеру я должен был разрушить своим материалом, попадает в автокатастрофу! – говорил Максим Колотое, друг Андрея со студенческой поры, открывая банку пива. Он сидел на переднем сиденье «шестерки» и собирался подзаправиться – его любовь к пиву расцветала буйным цветом в летнюю жару, но и в остальные, более прохладные, времена года не ослабевала. Андрей в зеркало поглядывал на Катю, которая молча вытирала слезы.

– Угораздило же Мирославского так не вовремя отдать концы! Представь, познакомился в Краснотрубинске с занимательным немцем. Макс Шнайдер. Приехал разнюхивать насчет краснотрубинского промышленного комплекса, который выставили на инвестиционный конкурс. Для иностранцев это сладкая ягодка. Уникальный хромовый рудник. При разумном использовании можно за год нажить миллионы долларов.

Катя перестала наконец-то плакать и прислушалась: говорили про ее родной Краснотрубинск.

– Шнайдер – тертый калач, он уже не одну сделку проворачивал в России. Он быстро выяснил, кто у нас заправляет приватизационными процессами, состыковался с кем-то из наших шустрых русских бизнесменов и через него вышел на Мирославского. Мирославский получил от «Юмата хром корпорейшн», которую представлял Шнайдер, скромные подарочки – недвижимость в Испании и круглую сумму, переведенную на его счет в иностранный банк. Шнайдер пришел на конкурс радостный, как первоклассница, но получил по носу: несмотря на то, что его «Юмата» предложила на сорок миллионов больше соперника, предприятия все же достались некой «Тимманз индастриэл компани», Америка. Что за ерунда? Наводим справочки – ох, нелегкое это занятие, Андрюша, сам знаешь. Но я прорываю в земле ирригационный канал глубиной в четыре метра и обнаруживаю, что владельцем «Тимманз индастриэл компани», зарегистрированной в оффшорной зоне в Панаме, является Эндрю Тимманз. Вот так вот. – Максим победно уставился на Андрея.

– Ну и что?

Максим держал паузу, многозначительно улыбаясь.

– Не томи. В нос дам.

– Ах, Андрюша, ты всегда чудовищно прямолинеен. В нос! – Максим поправил очки в тонкой желтой оправе. – Так и быть, скажу. Тебе, и больше никому.

– Да вот еще пушистой фрикадельке на заднем сиденье, которая обильно увлажняет воздух в салоне. Эндрю Тимманз, гражданин Америки, женат на Айрис Тимманз. Фамилия жены. А настоящее имя…

– Ну?

– Настоящее его имя – Андрей Мирославский.

Старший сын покойного Дениса Сергеича Мирославского. Представляешь?

– Класс, – восхитился Андрей. – Значит, он обул и Шнайдера, и японцев, а сам продал Краснотрубинск собственному сыну?

– Точно. И уже через полгода начал бы подпольно стричь дивиденды, если бы не получил по мозгам за такие непристойные махинации.

– В смысле?

– Конечно, его смерть – это месть со стороны обутого Шнайдера.

– Да брось, – махнул рукой Андрей. – Он гнал по гололеду, а этого делать нельзя.

– Не падай мне на уши, милый друг, – улыбнулся Максим. – Официальная версия меня не интересует. Я уверен, что с Мирославским расплатились за его корыстолюбие.

«А на самом деле с ним расквиталась обиженная, несчастная женщина», – грустно подумала Катерина и посмотрела в зеркало на Андрея. Андрей дружески подмигнул.

* * *

Черепахой, одеревеневшей от инъекции успокоительного, проползла неделя. Потом еще одна. Олег Кириллович, как и прежде, чуть свет уходил на работу, но кофе ему теперь готовила и тосты жарила Катерина.

Яна, оправившись после истерик, возобновила привычный образ жизни, но была какой-то печальной и повзрослевшей и предавалась оргиям без обычного огня.

Сама Катя находилась на перепутье. Олег Кириллович не возобновлял разговора о работе референта, а заботы домработницы все больше и больше угнетали своей монотонностью. Она уже немного говорила по-немецки, занимаясь языком параллельно домашним делам – когда стирала, мыла, убирала, гладила. Яна собиралась ехать к маме в Америку, и Катя думала о том, что, если Олег Кириллович так и не возьмет ее в «Омегу-инвест», оставаться в доме Бергов после отбытия Яны будет неудобно. Значит, надо искать что-то новое.

Однажды, как это уже было один раз, она схватила телефонную трубку одновременно с Яной и, не положив ее обратно, услышала разговор с каким-то парнем.

– Привет, это я.

– Что тебе нужно? – сухо осведомилась Яна.

Какой неприветливый тон! – удивился парень. – Я, между прочим, извел на твою мачеху пленки на триста долларов, а взамен не получил даже дырочки от диафрагмы.

– Это твои проблемы.

– Да неужто? Хоть скажи мне, как были восприняты фотографии, которые я вам послал? Произвели впечатление на твоего папашу? Твоя мачеха оказалась удивительной жадиной, я всего-то попросил у нее три тысячи долларов – скинул за красоту. А она заартачилась: нет денег. Что за разговоры, продай лишнюю шубу, и будут.

– Слушай, отстань. Считай это своей творческой неудачей.

– Да? А кто оплатит мои расходы?

– Слушай, ну отстань, отстань, отстань от меня!!! – закричала Яна. – Мне так плохо! Понимаешь, она умерла! И ты, гад, к этому причастен! И я тоже!

– Как «умерла»? – ошарашенно спросил другой конец провода.

– Так! Проглотила килограмм таблеток, словно это был арахис в шоколаде, и умерла! И поэтому ты мне, гад, больше не звони! – Яна бросила трубку. Но не успела она устроиться на диване и снова предаться слезам, как в комнату влетела разъяренная Катерина, схватила ее за плечи и начала трясти.

– Как ты могла, как ты могла так поступить с Оксаной! – кричала Катя. – Твой приятель шантажировал ее!

Неожиданно для себя Катя размахнулась и залепила Яне сочную пощечину. Та мягко повалилась на диван и заревела в голос.

– Катенька, только папе не говори, – выла она, оставляя на кремовой обивке следы помады и румян, – я идиотка, я не думала, что все так обернется, мне так плохо теперь! Я виновата в ее смерти! О-о-о!

Вопли Яны были столь натуральны, и она уже пыталась пробить головой спинку дивана (впрочем, очень мягкую), что Катя снова поверила ей.

– Какая же ты гадкая, Яна! К тебе притрагиваться противно!

– Мне самой противно. Только папе не говори, хорошо? Не скажешь? Прошу тебя!

Дикий рев постепенно сжался до нервных всхлипов. Яна терла глаза руками. Катя опустилась рядом на диван.

– Кретинка я, – раскаивалась Яна. Амплуа трагической актрисы подходило ей как нельзя лучше. – Природный феномен. Родители нормальные, я уродина. Может быть, я все гадости делаю от скуки? С кем только не переспала! Пью всякую гадость, курю… – Яна вошла во вкус и уже с удовольствием перечисляла свои пороки, заглядывая в Катины глаза с желанием шокировать ее как можно сильнее. – С кем я только не спала, Кэт! Ты даже вообразить себе не можешь. А мне шестнадцать. Да я на тебя смотрю как на грудного ребенка!

– Ты сама себя не любишь.

– Как это? – удивилась Яна. – Я люблю только себя, папу и маму.

– Ерунда. Если бы ты себя любила, то не стала бы пить всякую гадость, курить и… Ну, это самое.

– Это и называется «себя любить»? – снова удивилась Яна. – Сидеть, как ты, над учебниками, не общаться с мужиками, пить только кока-колу?

– Во всяком случае, не издеваться над собой. Тебе шестнадцать, ты выглядишь на двадцать пять.

– Зато ты сама невинность, нежный персик! – оскорбилась Яна. – Я классно выгляжу. А ты тоже себя не любишь. Вставать в шесть утра и драить чужие унитазы – какое удовольствие!

– Я не всю жизнь буду чистить ваши унитазы, – обиделась Катерина. – У меня есть будущее.

– Точно. Я знаю, о чем ты мечтаешь. Получить высокооплачиваемую работу, приодеться, выйти замуж за богатого. Но только чтобы всего этого добиться, придется расстаться со своей чистотой и невинностью. Никуда ты не денешься, пожертвуешь своей любовью к себе и будешь напряженно эксплуатировать ту часть организма, которую я эксплуатирую просто от скуки. Ради будущего, которого ты ждешь со слюнями на губах, придется отказаться от своей порядочности. Станешь такой же стервой, как и я. Я делаю гадости от скуки, а ты будешь их делать, чтобы зубами вырвать свое розовое будущее. Вот так!

«Что за глупости, – рассерженно подумала Катя. – Почему они все говорят об одном и том же? Ведь не спал же Олег Кириллович со своей уникальной секретаршей, не оказывала ведь она ему интимных услуг в перерыве между обсуждениями контрактов? Ну почему я обязательно должна буду измениться? Почему я должна становиться тварью, чтобы добиться своей цели? Нет».

– Кэт, ну ладно. – Слезы на глазах Яны высохли, пока она наставляла домработницу на истинный путь. – Не говори отцу, хорошо? Про мою причастность к этим фотографиям. Ведь Оксану все равно не вернешь, а он меня возненавидит. Он ее любил.

* * *

Олег Кириллович осторожно закрыл рояль и прислушался. Струны еще хранили звук только что сыгранной прелюдии. В прихожей негромко хлопнула дверь. Вернулась из магазина Катерина.

Теперь на ней лежала ответственность за состояние холодильника. Кате доставляло немыслимое удовольствие сочинять список необходимых продуктов, а потом тратить выданные Олегом деньги. К сожалению, для семьи из трех человек пакеты с покупками получались не особенно тяжелыми.

Олег вышел в прихожую. Румяная с мороза Катерина, свежая и юная, совместно с фруктово-овощным натюрмортом, выглядывавшим из пакетов, составляла очень соблазнительную картину. Позади нее маячил водитель Саша, которого Олег Кириллович тут же за ненадобностью отправил домой. Приняв у Саши сумки, он отнес их на кухню и вывалил на стол вздрагивающую нежно-розовую свиную ляжку, запечатанный в полиэтилен ростбиф, два ананаса, персики, яблоки, сине-зеленую бутыль немецкой минералки и множество других аппетитных вещей.

– Ну, Катюша, смотрю, ты порезвилась вволю, – крикнул Олег в сторону прихожей, ощущая непривычное желание немедленно вонзить зубы во что-нибудь вкусное.

– Сейчас я отдам вам сдачу, – сказала Катя, появляясь в дверях.

– Можешь не отдавать.

– Ну конечно, – возразила Катерина. Тон, которым она теперь разговаривала с Олегом Кирилловичем, значительно отличался от испуганного шепота в первые месяцы ее работы в доме Бергов. Чувствуя постоянное тепло, которое исходило в ее сторону от босса, Катюша тут же осмелела и почти обнаглела, как это свойственно всем женщинам, заметившим, что они нравятся. Кроме того, после смерти Оксаны Олег Кириллович напоминал потерянного и несчастного мальчишку, и материнское чувство тут же внесло в ее речь покровительственные интонации. Хозяин дома нисколько не сопротивлялся. Впрочем, Катя никогда не позволяла себе фамильярности.

– Мороз тебе к лицу, – заметил Олег Кириллович, – у тебя такие щечки.

Катя сосредоточенно распределяла принесенную пищу на полочках холодильника.

– Послезавтра Яна улетает в Америку. К своей маме.

Катя встрепенулась:

– Как? Так быстро? Почему же вы раньше не сказали?

– А что это меняет? – Олег Кириллович перехватил ярко-желтое яблоко и в секунду разделался с ним.

– Ну как же! Я ведь не могу жить с вами вдвоем в квартире! Это… это неправильно!

– Прелестно! – возмутился Олег Кириллович. – А кто же будет кормить меня завтраком, обедом и ужином? Кто будет обо мне, несчастном, всеми покинутом, заботиться?

– Вы никогда не приезжаете на обед.

– Я исправлюсь, Катя, – серьезно пообещал Олег Кириллович. – Мы будем жить с тобой, как Обломов и Агафья.

– Ну спасибо! Во-первых, вы не Обломов, а даже наоборот, для вас лежать на диване в бездействии невозможно. А я не собираюсь вечно оставаться в домработницах.

– А чем у них дело кончилось? Поженились? – задумался Олег. – Не помню, хоть убей.

Катя тоже задумалась. Когда проходили в школе Обломова, она лежала с гриппом, и до книги Гончарова руки так и не дошли. Она посмотрела на Олега Кирилловича. Он уже сидел за кухонным столом, боком к холодильнику и Катерине, и грыз новое яблоко. Катю охватило желание обнять его за шею и прижаться щекой к волосам. Это желание настигало ее не впервые. Олег Кириллович несравненно больше времени стал проводить дома. И женский инстинкт подсказывал, что он не удивится и не отпрянет. Катя нерешительно подошла к столу, взяла бутылку кетчупа, вернулась к холодильнику. Нет, страшно. Ее тянуло к Олегу Кирилловичу как магнитом.

– Да, наверное, поженились, – рассуждал он, похрустывая яблоком. – Катя, не бросай меня, пожалуйста! Мне будет очень одиноко без тебя.

Катя отправилась в повторное дефиле.

– Ты что притихла? Заморозилась вместе с окороком?

И в тот момент, когда Олег Кириллович поворачивал голову, чтобы убедиться, в порядке ли Катерина, она бархатным потоком обволокла его спину, обхватила прохладными руками его шею и прижалась щекой к его чисто выбритой щеке.

Олег Кириллович выронил яблочный огрызок и замер.

Прожить два долгих дня. Упаковать несметное количество Яниных чемоданов. Проводить ее в аэропорт. Вернуться.

– Катюша, милая, как же я тебя люблю!

– Милый мой!

Она еще путалась с местоимениями, иногда говоря Олегу «вы». Он завел привычку ронять ее на кровать. После первого раза, несмотря на высокую квалификацию Олега и виртуозное исполнение, Катерина рыдала взахлеб. Она не ожидала, что будет так больно. Через пару недель она уже научилась разгуливать перед своим великовозрастным партнером в изящном неглиже, в кружевных нарядах, великолепных и развратных, приобретенных за бешеные деньги в первом же рейде по магазинам. Через пару недель она уже умела, извиваясь коброй, медленно выползти из полупрозрачного комбидресса и довести этим Олега до сумасшествия. Он преодолевал расстояние от двери спальни до кровати за 0,006 секунды. Она привыкла к шампанскому в хрустальных фужерах и фруктам на огромном подносе, поданным прямо в кровать. Она фантастически быстро освоила умение говорить «хочу», увидев в витрине бутика платье за три тысячи долларов.

Катерина оказалась очень способной и раскованной в вопросах секса, под мудрым предводительством Олега она быстро освободилась от краснотрубинской провинциальной застенчивости. Несомненно, Катерина была талантлива. Как в немецком языке, как в кулинарном искусстве, как в работе на компьютере, так и в сексе она была трудолюбива и настойчива, пытаясь достигнуть истинного мастерства. В неполные три недели Олег Кириллович, ошалевший от удачи, выдрессировал себе на радость первоклассную любовницу – горячую, смелую, восприимчивую. Катя в своей первой любви была искренна и отдавалась своему любимому с безграничным доверием.

По счастливой случайности ее первый возлюбленный оказался обеспеченным сверх меры бизнесменом, который мог реализовать Катины мечты о будущем. Сладкие грезы превратились в реальность, Катя просыпалась каждый день с ощущением неземного счастья и, еще не открыв глаза, ощущая рядом на подушке большого и теплого Олега, была готова плакать от радости.

После посещения ресторанов, где Олег при таинственном мерцании светильников мог восхищаться голыми Катиными плечами, любимым их развлечением стал разгульный шопинг. С кровожадными улыбками на лицах, переглядываясь, они входили в просторные холлы фирменных магазинов и начинали разграбление. Катя выпрыгивала из примерочной комнаты с комбинированным выражением восторга и ужаса на лице. Олег окидывал любовницу оценивающим взглядом и доставал деньги. Ему нравилось абсолютно все. Костюмы, спроектированные для дохлых манекенщиц, отлично сидели на точеной фигуре, коса ушла в небытие, и подрезанные волосы падали на плечи густым шелковистым потоком. Олег любовался ею, каждое движение Катерины отзывалось в нем сладким томлением. Они смеялись без причины и каждую минуту целовали друг друга.

Однако нежданная любовь не отвлекла Олега от его работы, а Катерину от ее ежедневных занятий. Она, как и прежде, усердно зубрила немецкий, поддерживала порядок в квартире, играла гаммы на рояле, но все время ждала, ждала, ждала, когда раздастся стук в дверь и появится возлюбленный. Катя так успевала соскучиться, что при появлении Олега ей казалось, будто его голову окружает сияющий нимб.

* * *

– Я нашла репетитора по немецкому языку.

Олег только что переступил порог квартиры, и Катя висела у него на шее, покрывая лицо возлюбленного жаркими поцелуями.

– Если это мужчина, не надейся, что я разрешу тебе с ним встречаться.

– Да нет, это женщина, – засмеялась Катя.

– Но назначай ей первое свидание не раньше чем через две недели.

– Почему?

– Потому что я еду по делам в Лондон и беру тебя с собой.

Катя завизжала от восторга и едва не задушила Олега.

– А потом мы поедем в твой родной городишко знакомиться с родителями. Как ты думаешь, согласятся ли они отдать свою чудесную дочурку за сорокадвухлетнего ветхого старичка?

– Перестань, – возмутилась Катя, – ты не старичок, ты самый лучший в мире, самый прекрасный, самый любимый! Кстати, почему так поздно? Ужин остывает. Быстро раздевайся.

– Наверняка ужин у тебя начинает остывать еще в час дня. – Олег пытался выпутаться из рукавов дубленки, которую в нетерпении теребила Катя, мешая ему. – Кроме того, мои коллеги и без того впадают в прострацию, когда в шесть вечера я заявляю им, что ухожу домой – они не привыкли к такому графику.

– О, как красиво, мой ангел!

На столе стояли две свечи, бутылка шампанского, два бокала, два прибора. Через десять минут они сели ужинать. У Олега прорезался здоровый аппетит – он теперь не только днем вкалывал как ненормальный, увеличивая своим трудом ценность акций «Омегиинвест», но и каждую ночь тратил большое количество энергии, кропотливо наставляя юную красотку в увлекательном деле секса.

Катя приготовила заливной язык и уху с расстегаями. Язык потянул на двенадцать немецких слов, которые она успела выучить, нарезая звездочками морковь и процеживая желе, а уха с расстегаями – на семнадцать. Пламя свечей удлинялось, Олег тихо бормотал, что уха с шампанским – это что-то новенькое, Катя смотрела через вздрагивающие язычки огня на бесконечно любимое лицо, и ей хотелось смеяться.

– Пойдем, – вдруг сказал Олег, поднимаясь. Он обогнул стол по периметру и приблизился к Катерине.

– Куда?

– Туда. – Олег кивнул в сторону спальни.

– Но надо же убрать и помыть посуду.

– Завтра. Все было очень-очень-очень вкусно.

– Идем. Я покажу тебе подарок.

Подарки обычно демонстрировались в спальне. Наверное, получив новый презент, восхищенная и благодарная Катюша становилась особенно готовой к употреблению, чрезвычайно пикантной.

– Закрой глаза. Стой смирно.

Пять секунд Катя послушно выполняла приказ, потом возмутилась:

– Но ты же меня раздеваешь!

– Стой смирно, я кому сказал!

– Но где же подарок? Я обязательно должна принимать его голой?

– Глаза не открывай. Твои леггинсы надо отковыривать саперной лопаткой. Дай ногу, так, вторую.

– Приготовились…

Катя почувствовала на голых плечах и спине приятное скользящее прикосновение и открыла глаза. На ней была длинная роскошная шуба из жемчужно-голубой норки.

– О! – выдохнула Катя, осматривая себя. – О!

– Нравится?

– О, милый!

– А теперь – расплата.

Катя оказалась на полу, Олег внедрился под шубу, и стоило огромных трудов уговорить его перенести место действия на кровать, чтобы не портить драгоценный подарок.

«Боже, сколько радости, – думал Олег, путешествуя взглядом по чудным изгибам тела своей спящей красавицы. – Грустно, что она скоро ко всему привыкнет и перестанет падать в обморок от тюбика помады. Через двенадцать лет ей будет всего тридцать. Даже меньше, чем было Оксане. Когда ей будет сорок, мне уже стукнет шестьдесят четыре. Буду трепетно лелеять в себе цветник болезней и прислушиваться к почти забытым желаниям. Нет, не доживу при такой работе. И вряд ли мне удастся ее удержать. Меньше чем за месяц она, как резвая австралийская лошадка на Мельбурнских скачках, проскакала нелегкий путь от невинной девочки до страстной любовницы. Если это доставляет ей такое удовольствие через три недели после утраты девственности, что я буду делать с ней потом?»

Катя перевернулась во сне на другой бок и, не просыпаясь, автоматическим движением отбросила от лица гриву шелковистых волос. Олег с удовольствием вдохнул аромат, исходивший от них.

– Моя маленькая девочка.

* * *

Катя все-таки разбила «БМВ». Ей очень хотелось продемонстрировать свое искусство автомобилевождения, и в результате пострадал ни в чем не повинный гражданин на скромных «Жигулях» пятой модели (помятое крыло и разбитая фара), а Олег буркнул себе под нос что-то вроде «очень дорогая женщина» и грустно улыбнулся своей юной подруге, которая смотрела на него испуганно и жалобно.

Автомобиль был поставлен на ремонт, а Катя стала ежедневно садиться за руль «восьмерки», которая недавно пружинила под тяжестью Яны. В принципе Катерина была вполне технична, ей не хватало практики и умения двигаться в непрерывном потоке машин. Она твердо решила добиться успеха еще и в этой области и поэтому могла до посинения репетировать на автодроме упражнения «въезд в бокс задним ходом» или «разворот в тупике», вызывая апатичную вялость и утрату интереса к жизни у водителя Саши, который был официально назначен персональным тренером Катерины.

Катя редко вспоминала об Оксане. И она, и Яна, и сама Катерина, та Катерина, которой она была, казались ей нереальными фигурами забытого сна.

Прошло восемь месяцев с момента ее приезда в Москву. Она уже достигла цели, которая смутно вырисовывалась в юной голове, когда Катерина подкрадывалась к столичному городу по железной дороге. Реальность даже превзошла ее робкие мечтания. Настоящая любовь, так удачно обрамленная богатством, являлась непостижимым подарком фортуны. Жизнь напоминала сказочную грезу, она обволакивала Катерину теплым молочным туманом и опьяняла. Корзины белых роз, роскошные наряды и драгоценности, предстоящий Лондон, а потом, после свадьбы (о, какое у нее будет платье!), кругосветный круиз, – у Кати кружилась голова, как от бокала шампанского.

Дверь в спальню Оксаны была наглухо заперта, а ее «девятка» продана. Только иногда, открывая дверцы своего платяного шкафа, набитого одеждой, Катя видела в углу костюмы, подаренные бывшей хозяйкой, и укол тоски заставлял сжиматься сердце. «Бедная милая Оксана, что ты натворила?» Но нет, Катя слишком мало знала ее, чтобы сочувствие к несчастной женщине могло затмить ее сегодняшнюю радость. Иногда она чувствовала стыд – ведь именно смерть Оксаны неожиданно изменила ее жизнь. Но юность и любовь не позволяли Кате горевать больше трех минут в сутки. Она решительно захлопывала дверцы шкафа и в оправдание мысленно говорила себе: «Я ведь тоже когда-нибудь умру…» – хотя это казалось совершенно нереальным.

– Ох, деточка, не знаю, что и сказать, – запричитала Татьяна Васильевна, когда Катерина явилась к ней преобразившаяся, в новой шубе и на автомобиле с водителем. – Как же так получилось?

И впервые в жизни вызвала в племяннице глухое раздражение.

– Ну, Танюша, я ведь его люблю. И он меня любит. Скоро женится.

– Ну, не знаю. Ведь у него только-только жена умерла. И он так сразу тебя полюбил?

– Может быть, он уже давно меня любил!

– Ужасно. Ты должна еще раз хорошенько подумать.

– Но что же думать теперь! Мы ведь спим вдвоем! – наповал убила родственницу Катерина.

Татьяна Васильевна схватилась за сердце:

– Катя! И до этого дошло! Это ужасно, что я скажу твоим родителям? А если он передумает, кто же тебя теперь возьмет замуж такую! Вон в газетах девицы, которые ищут работу, пишут: «Интимных услуг не оказываю». А ты, получается, оказываешь. И полы моешь, и за попку тебя можно ущипнуть, и в кровать уложить. Поиграет он с тобой, Екатерина, и бросит.

– Да нет же, тетя, – разозлилась Катюша, – ты все как-то ужасно извращаешь! Вот смотри, шуба. Вот браслет с бриллиантами. Стал бы он мне делать такие дорогие подарки? Он на руках меня носит, и скоро мы поедем в Краснотрубинск знакомиться с родителями.

– Он стар для тебя! Ему сорок два года!

– Он хороший! Чудесный, умный, добрый!

Тетка и племянница вдвоем не сумели бы составить элементарного силлогизма: одна вела разговор о возрасте, другая – о душевных качествах.

Татьяна Васильевна не унималась, чувствуя свою ответственность за девочку, попавшую в цепкие объятия старого развратника.

– Посчитай-ка, сколько ему лет будет, когда тебе исполнится всего тридцать восемь? Ты будешь женщина в самом соку…

– А он будет уже лысый, и я буду целовать его в лысину и делать массаж пяток. И все, все, все, не приставай ко мне. Я все сама решила! Я тебе через пол-Москвы везла подарок, едва не надорвалась, а ты даже чаем не угостила любимую племянницу! На, держи!

Катя сунула в руки Татьяны Васильевны большой яркий пакет из плотной блестящей бумаги, где покоился заботливо выбранный в фирменном магазине костюм для женщины пятьдесят четвертого размера, и, прежде чем морально устойчивая родственница успела гордо отвергнуть подношение павшей племянницы, хлопнула дверью и выбежала из квартиры.

Но вечером расстроенную Катерину ожидал новый сюрприз – лингвистический. Она убедилась, что тот скачок в изучении иностранных языков, о котором она рассказывала Андрею, наконец-то произошел.

К Олегу, который после смерти жены стал вести более светский образ жизни, стал быстрее убегать с рабочего места и чаще предаваться развлечениям, нагрянула подруга молодости Анна Витальевна, роскошная сорокалетняя дама, и ее друг – немец, свободно говорящий кроме немецкого еще и на английском.

Гости оценили Катины способности – иностранец с пещерным чавканьем поедал пельмени с уксусом, а мадам изящно прокалывала вилочкой котлету и понимающе подмигивала Олегу.

Немец произнес на родном языке длинный вопрос гастрономического содержания, и Катя машинально ответила ему на английском, не задумываясь и не напрягаясь. Немец удовлетворенно хрюкнул и громко сглотнул новый пельмень. Катя застыла от удивления: ей показалось, что и вопрос и ответ прозвучали на родном и понятном русском.

– Девочка к тому же полиглотка, – притворно восхитилась Анна. – Олег, где ты нашел такого всесторонне развитого ребенка? Чудо!

Олег гордо взглянул на свое сокровище. Катя вспыхнула, а Анна долго изучала ее, как будто прикидывая, какие еще специфические таланты скрывает прелестная оболочка.

– …Прогресс, несомненный прогресс, – ликовал Олег в кровати. – Зачем тебе репетитор, мой котенок, ты уже запросто разбираешься в семимильных немецких выражениях. Сейчас я кое-что с тобой сделаю, моя душистая развратная малютка.

– Я не малютка, и не развратная.

Катя неистово отбивалась подушкой. Бесхитростно расставшись с невинностью, она теперь перед каждой новой встречей в простынном интерьере пыталась компенсировать свою уступчивость воинственными выходками. Олег получил подушкой по голове и упал, якобы обессиленный.

– Какой же ты красивый, крепкий, – нежно ворковала Катюша, горячим шелковистым ужом заползая к нему на грудь. – Мышцы здесь, и здесь, и здесь.

– Еще раз. пожалуйста.

– Разбежался. Почему ты сам не говоришь со мною по-немецки? С этим иностранцем говорил!

– О Господи, у ребенка и в кровати учеба! Как ты любишь учиться!

– Если бы я не любила учиться, ты лежал бы в кровати около девушки с веслом. Гипсовой и холодной от страха. Ну, без весла.

– Ладно. Я не говорю с тобой по-немецки, потому что меня пугает твое произношение. Это что-то невыносимо ужасное.

– Ах, – задохнулась от гнева Катя и снова ухватилась за подушку.

Двадцатичетырехлетняя пауза между рождением Олега и Катерины, которая так тревожила Татьяну Васильевну и, наверное, повергла бы в ужас Катиных родителей, совсем не мешала разновозрастным любовникам очень практично использовать ночные часы. Зрелость Олега в сочетании с полным отсутствием сексуального образования у Катерины (и, следовательно, отсутствие шор и комплексов) приносили удивительные плоды: впервые за долгие годы напряженной бизнесменской деятельности Олег Кириллович вступил в затяжную полосу опозданий на работу. Подчиненные были шокированы. Они могли бы объяснить его круги под глазами внезапно объявившейся болезнью или кризисом середины жизни, но эта версия как-то не вязалась с приподнятым, веселым настроением шефа и постоянной улыбкой на лице. Раньше такое сотрудники видели не часто.

* * *

Андрей притормозил около ресторана «Анна». Максим, щелкнув кнопкой автореверса, переключил кассету в магнитофоне на другую сторону.

– Ох как круто! – сказал Андрей. На противоположной стороне улицы остановился шестисотый «мерседес».

– Где, что? – завертел головой Максим. Близорукость часто мешала ему видеть некоторые подробности пейзажа, а любознательность журналиста не позволяла мириться с этой несправедливостью. – Что круто? Где?

– Машина крутая, не то что у нас, – пожаловался Андрей. – О!

Из «мерседеса» выпорхнула девушка в жемчужно-голубой норковой шубе до пят. Тяжелые, блестящие волосы, – несмотря на декабрьский мороз, не были спрятаны под банальным головным убором и свободно лежали на плечах.

– Куколка, надо же, – заметил Максим, поправляя очки и приклеиваясь взглядом к красотке. – Лет пятнадцать, наверное, дочь какого-нибудь коммерсанта из новой аристократии. Для любовницы слишком молода.

– Да это же Катерина! – изумился Андрей. – Радистка Кэт. То есть домработница.

– Домработница? За что ее так прозвали? Партийный псевдоним?

– Ты слеп, как крот. Приглядись! Катерина, домработница Бергов, которую мы подвозили. Правда, тогда на ней была менее роскошная шуба.

Теперь изумился Максим:

– Красноглазый сморчок, который непрерывно хлюпал на заднем сиденье? Не может быть! Да, действительно она! Фантастика! Как меняет женщину одежда и хорошее настроение.

– А вот и владелец шубы. Несчастный муж жены-самоубийцы.

– А вид у несчастного мужа прямо-таки ликующий.

– Еще бы, такую малышку отхватил. Наливное яблочко. Ей восемнадцать.

– Не может быть!

– В провинции созревают позже. Кстати, она из твоего любимого Краснотрубинска.

– Какие глаза! Я начинаю различать подробности. У тебя нет бинокля? А как она смотрит на босса!

– Последний раз, когда я с ней говорил, она представляла собой удивительно приятную смесь невинности, серьезности и наива.

– Посмотри, какой обжигающий взгляд. Уже не девочка, явно. Этот старый маньяк ее уже выдрессировал.

– Что же он держит ее на морозе, елки-палки! Простудит сокровище.

– Пойдем за ними в ресторан, абсолютно случайно столкнемся и познакомимся еще раз. Может быть, девочке понравится журналист-очкарик и она бросит престарелого миллионера.

– Не думаю, что она с ним только из-за денег. Нет, не пойдем. Не хочу сейчас сталкиваться с Бергом.

– А какие у нее ноги? А грудь? Хорошее тело?

– Можно подумать, это говорит не интеллектуал, лингвист, художник, а циничный мужлан. Ноги две трети роста. А грудь, думаю, как два алма-атинских апорта.

– О Боже! – в отчаянье, чуть не плача, простонал Макс. – Ну почему, почему я не обратил на нее внимание, когда она смачивала слезами обшивку заднего сиденья? Я бы тоже купил ей шубу. Со временем.

– Не ной. Смотри, снова появились.

Катя держала в руках коробку фирменного торта «Анна», а Олег Кириллович – две бутылки шампанского.

– У них будет вечеринка! – возмутился Максим. – При свечах. На ней будет смело декольтированное платье, она будет пить шампанское…

– Не травмируй себя, Макс. Эта девочка теперь нам не по зубам. Самых лучших женщин разбирают толстосумы.

– Отъезжают, – прокомментировал Максим, – испортили нам настроение, а теперь сматываются. Ну что, теперь пойдем в ресторан? Наша очередь.

– Выходи. Сейчас ты познакомишься с дамой, которая прямо-таки излучает сексуальную агрессию и которая очень любит врать. Кстати, вспомнил, Катя увлечена иностранными языками! Это может стать твоим единственным шансом завладеть ее вниманием.

* * *

Катя ежеминутно смотрела на часы. Конечно, у нее были заботы по дому, квартира, в которой она теперь была полноправной хозяйкой, требовала усиленных хлопот. Она продолжала учить английский и немецкий и наматывать километры на велотренажере. Но раньше эти занятия были интересны сами по себе, необходимы и полезны. А сейчас они превратились в способ дождаться Олега. Ждать и догонять – самые неприятные состояния. Катя предпочла бы догонять, потому что в этом случае можно было бы прилагать усилил, действовать. А когда ждешь, от тебя ничего не зависит.

Ну почему у него столько работы? К счастью, впереди Лондон, и Олег сказал, что она вполне сможет выполнять функции переводчика. Конечно, не на самих переговорах, а в неофициальных беседах. Но и в Англии Олег наверняка будет вкалывать за троих и надолго исчезать из поля зрения Катерины.

Десять комнат – слишком много для двоих. Спальня Оксаны наглухо закрыта. Туда отнесли все ее вещи. Может быть, помыть еще раз линолеум на кухне? В зале молчит рояль, играть не хочется. Очень медленно тянется время. А если позвонить водителю Саше, и пусть он отвезет ее в гости к Татьяне Васильевне? Или взять «восьмерку» и съездить самой? Танюша все еще дуется. Нет, вдруг Олег сможет вырваться сегодня пораньше.

Катя бесцельно бродила по пустым комнатам, садилась на диваны, вставала, заглядывала в зеркала и рассматривала свое лицо. Сняла три пылинки с ковра. Полистала свежий каталог «Отто» – Олег предложил выбрать что-нибудь для предстоящего круиза, более практичное и удобное, чем вечерние платья от Кардена с ручной вышивкой золотом и жемчугом. Включила музыку. Выключила. Взяла в руки диктофон. О, диктофон! Катя искала его уже сто лет, а он прятался под пачкой «Коммерсанта».

Тогда она забыла его выключить, и батарейки сели. Катюша отправилась искать новые. Бедняга, работал до упора, потом сдался. Что тут у нас – немецкий?

Устроившись на диване, Катя слушала немецкие слова. Это она сама записала кассету, и это был голос другой Кати. Еще была жива Оксана, еще Олег принадлежал своей жене, еще не уехала в Америку Яна. Как все странно… И она сама тогда была ничего не понимающей девчонкой. Целая пропасть отделяла Катю, старательно выговаривающую немецкие слова, от Катерины, которая сейчас слушала кассету. Целая пропасть – и всего месяц.

«Die Bitte – просьба, das Erstaunen – удивление, anreden – заговорить, begegnen – встречать… Катя, оставь нас, пожалуйста!»

Голос Олега! На пленку записался голос Олега! Катя замерла.

Звук быстрых шагов. Это она, Катерина, помчалась за дверь. Всхлипывания Оксаны. И снова Олег: «Оксана, ну что ты плачешь?»

Катя вспомнила. В тот день, когда к ним приходил следователь, она сидела в зале и зубрила слова. Появился Олег, на буксире – зареванная Оксана, и Катя быстро спрятала диктофон под стопку газет. Ее попросили выйти. Она забыла нажать кнопку «стоп»? С затаенным дыханием Катя слушала диалог, случайно записанный на кассету в тот неприятный день.

– Оксана, ну что ты плачешь?

– Это ты был в машине с Мирославским? Скажи мне. Ты убил его?

– Что за обвинения! Не говори ерунду.

– Следователь сказал, что Мирославский написал в своем ежедневнике: Встретиться с О. Берг». Значит, с тобой! Не со мной!

– Но у него ведь были основания встретиться и с тобой? Правда?

Оксана минуту молчала.

– Да, я изменила тебе с Мирославским.

– Я знаю.

– Знаешь? (Растерянность.)

– Послушай, тебе не стоит плакать о нем. Он получил по заслугам.

– Боже мой, ты все знал.

– И давай теперь оставим это в прошлом. Мирославского нет, в газетах наверняка напишут, что он стал жертвой гололеда, мы с тобой…

– Прекрати! Это ты был с ним в машине! И оставил его умирать!

– Нет, я не оставлял его умирать. Я думал, что он уже умер! Но поверь мне, он не стоит твоих слез. Все уладится.

– Как ты не понимаешь! Я его любила! А ты готов простить измену, если я не разоблачу тебя… И все останется, как было? Ты убил его!

– Господи, Оксана, не будь же дурой! Как ты можешь разоблачить меня! Очередная любовница Мирославского, за неделю до его смерти получившая отставку. Брось. Повторяю, он не стоит твоих слез. Забудь.

– Ты чудовище.

– Ой, только не надо патетики.

– Ты убил его из-за меня.

– Не обольщайся. Даже если вчера у меня возникла бы идея укокошить гада, я не стал бы посвящать это твоему имени.

– Как же я тебя ненавижу!

– Приехали. И снова в слезы. Оксана!

– Я завтра же отправлюсь к следователю и все ему расскажу.

– Оксана, сказать тебе правду? Я не хотел объяснять тебе детали, но ты упорно пытаешься выставить меня каким-то кровожадным убийцей, в то время как я являюсь потерпевшей стороной. Мирославский заключил со мной договор. Он помогает мне в одном деле и получает за это очень круглую сумму и виллу в Испании. Помнишь, мы ездили туда? Этот самодовольный кретин заглотнул наживку, а когда дело дошло до расплаты, все переиграл. Оставил меня в дураках. И вчера я встретился с ним, чтобы вежливо указать ему на некорректность подобного поведения. Был жуткий гололед, он конечно же машину водит как дрессированный медведь, за руль сел я. Разговор был не из приятных, к тому же нельзя отвлекать водителя. В общем, мы улетели в кювет. Я как огурчик, а он отключился. Пульс отсутствует. Что мне было делать? Выйти на дорогу и орать: я угробил замминистра? К тому же мы с ним перед отправлением выпили по рюмке коньяку. Как бы я отвертелся? Алкоголь в крови скрыть так же трудно, как адюльтер. Но я и в мыслях не собирался его убивать. Я думал, что ему уже нельзя ничем помочь. И поэтому предпочел исчезнуть.

– Олег, подожди, я поняла… Он захотел деньги и виллу, а потом ты и меня преподнес ему в качестве оплаты за услугу?

– Только не надо выставлять меня сутенером. Ты же не очень сопротивлялась? А мне, думаешь, было приятно собирать рогами дверные косяки?

– Какой же ты негодяй.

– Опять началось. Послушай, меня использовали так же, как и тебя. Мы оба потерпевшие. Давай подождем, пока все утихнет. Они считают, что в машине была ты. Ну и пусть. Никто не станет афишировать, что народный любимец поплатился за свое сластолюбие.

– Я завтра пойду к следователю.

– Успокойся, прошу тебя.

– Он лежал на земле обожженный, и никто ему не помог. Ему было больно. Может быть, он мучился несколько часов, прежде чем умер!

– Думаю, трагическая картинка полностью является плодом воображения этого парня, который к нам приходил. Ты во все готова поверить. Когда я выбирался из машины, Мирославский уже был мертв, как дверная ручка.

– Как же мне теперь жить? Оксана плакала.

– Глупая моя, не плачь. Все устроится. Идем, я уложу тебя в кровать. Дам снотворного. А утром все покажется тебе не столь трагичным. Идем, я отведу тебя. Ну, малышка моя… Договорились? Пойдем…»

Мысли в голове у Катерины сейчас напоминали толпу в продуктовом магазине застойных времен, которая мечется от одного прилавка к другому, подчиняясь разведывательным данным о месте выброса сервелата.

Значит, в тот день, когда произошла авария с машиной Мирославского, Олег нашел Яну и попросил ее сказать, что они вдвоем сидели в ресторане? А факс, который случайно прочитала Катя в кабинете Олега? Там говорилось о покупке недвижимости в Испании. Это для Мирославского? Но если Олег предложил Оксане снотворного… Значит, это было не самоубийство?!

– Катя, что ты слушаешь? – Олег незаметно вошел в зал.

Катя вздрогнула, резко обернулась и автоматически спрятала диктофон за спину.

– Что это у тебя? Дай сюда! – резко сказал Олег, протягивая руку.

Катя смотрела на него новым взглядом. Этот новый взгляд проникал сквозь нежную пелену, окутывавшую романтический образ драгоценного возлюбленного, сильного, смелого, прекрасного, в его суть. Он лживый, изворотливый негодяй! Нет, это невозможно!

Олег не стал ждать, пока Катя придет в себя, он подошел и, ловко вывернув ей руку, забрал диктофон. Отмотав назад пленку, он включил прослушивание.

– Откуда это у тебя? Катя, отвечай, не молчи!

Катя заморозилась. Вот он, ее любимый, его лицо – красиво очерченные губы, брови, по которым она любит проводить пальцем, глаза цвета маренго. Но, как показывают в фильмах ужасов, когда культурный благопристойный человек вдруг начинает превращаться в монстра (вырастают желтые клыки, густая шерсть и острые черные когти), так и Катя сейчас видела Олега изменившимся и глядела на него с ужасом. Клыков, конечно, не было, но глаза блистали незнакомым гневным светом. Он убил Оксану?

– Ну ладно, Катя, – махнул рукой Олег, – я уверен, что ты здесь ни при чем. Наверное, Янка, мерзкая девчонка, пыталась шпионить, и ты случайно обнаружила эту кассету. Смотри, что я с нею сделаю.

Олег выдернул ленту, и она заструилась блестящим коричневым серпантином. Кассета хрустнула в его пальцах.

– Вот и все. Катюша, да что с тобой?

Катя молчала. Но режиссерские чары рушились, маска жестокого волосатого и когтистого монстра откалывалась от Олега, как яичная скорлупа, и появлялся прежний, любимый образ. Пусть он убедит ее, что ни в чем не виновен.

Олег попытался обнять Катерину, но она вся ощетинилась локтями, ключицами, ребрами.

– Катюша… Теперь мы связаны еще крепче… Теперь ты знаешь, что я был в машине Мирославского. Но хоть ты-то поверишь? Я виноват только в том, что не справился с управлением.

– Ты..,

– Машину занесло, Катя, я сам мог бы оказаться в его положении. Он умер мгновенно. Я пощупал пульс, пульса не было, я решил, что он ударился головой и погиб, – быстро говорил Олег, словно боясь услышать обвинения.

– Ты…

– Катя, ну не обвиняй меня… Если бы я остался там, меня бы засадили на пару лет. Но, Катя, отдать два года– жизни за мерзавца, который обставил меня, словно мальчишку! Нет! Я же не знал, что он жив. Я не бросил бы его живого. Это был несчастный случай.

– Ты убил Оксану! – наконец-то смогла вымолвить Катерина и стала энергично отлеплять от себя руки Олега.

Теперь остолбенел Олег.

– Как?.. Я убил Оксану?!

– Это ты дал ей снотворное. Смертельную дозу.

– Боже мой, Катя!

– Она собиралась утром пойти к следователю и рассказать, что в машине был ты!

– Катя, замолчи! Детский сад! Какая ты все-таки маленькая и глупая. Придумываешь непонятно что. Я убил Оксану! Ты считаешь, все вокруг такие дураки, а я, не напрягаясь, инсценировал самоубийство, и все поверили? Ну подумай сама, ты ведь умная девочка.

Олег оставил Катю и устало опустился на диван. Она выскользнула из комнаты и бросилась в свою спальню. Быстро вытащив чемодан, она начала складывать одежду – костюмы, подаренные Оксаной, свои старые платья. Она не возьмет ни одной вещи из презентов Олега. Слезы катились по щекам. Но как же теперь без него жить? И как жить вместе с ним, зная эту ужасную тайну?

Олег настиг Катю в прихожей.

– Я никуда тебя не пущу! Я люблю тебя!

– Я должна уйти, отпусти.

– Я не убивал Оксану. Поверь мне.

– Отпусти.

Как она была счастлива еще два часа назад! И все внезапно рухнуло. Может быть, он действительно не виноват? Милый.

– Хорошо, Катя. Уходи. Подумай обо всем. Вдали от меня. А потом возвращайся. Я верю, что ты вернешься, я так тебя люблю.

Катя медлила. Он совсем не боится, что она побежит к следователю. Может, он действительно не виноват?

– Я тебя очень люблю, – повторил Олег.

«Я тебя тоже люблю», – едва не ответила Катя.

– Я отвезу тебя? – с надеждой спросил Олег.

– Не надо.

Катя вышла.

* * *

Андрей стоял под заснеженным деревом и обводил глазами сугробы. Место, где погиб Мирославский, сияло праздничной белизной. Тогда, в ноябре, здесь была промерзлая земля, слякоть подтаявшего снега, пятна крови и гора паленого железа. Теперь – тихое прозрачное великолепие природы, воздушные шапочки снега, как круто взбитый белок яйца, на кустах…

Андрей развернулся и, оставляя за собой цепочку следов, направился к машине. Все было не так? Да, все было не так. Не так, как писали газеты, и не так, как написал он в заключительной реляции…

«Шестерка» дернулась пару раз в конвульсивном рывке и затихла. Приехали. Только этого не хватало. Все попытки завести машину закончились неудачей. Андрей усмехнулся и прислушался. Невдалеке, за леском, слышалось урчание проносившихся мимо автомобилей. А здесь, на этом ответвлении шоссе, стояла тишина и ни одна машина не радовала глаз своим приближающимся силуэтом. Не повезло Мирославскому. Действительно, здесь можно проваляться сутки, и никто тебя не подберет.

Андрей закрыл автомобиль, пнул на прощанье пару раз колесо и побрел через лес к оживленной трассе. В машине была рация, но, как это обычно случается, именно сегодня утром она сломалась.

Утопая в снегу, проваливаясь и оступаясь, оглашая морозную тишь всплесками интеллигентно-сдержанных ругательств, Андрей упорно пробирался к дороге, черневшей между голых деревьев. И потянуло же его на место преступления. Ведь не его преступление, почему же тянет? А может быть, и его, если он представил дело не в истинном свете, а так, как это было выгодно многочисленному руководству.

Новенький «Москвич» затормозил, едва Андрей успел поднять руку в упрашивающем жесте.

– Садись, сынок, подвезу! – За рулем сидел веселый, шустроглазый дедок. – Что, снежные ванны принимал?

– Да нет, – ответил Андрей, – машина заглохла. Там. – Он махнул рукой в сторону дороги, где осталась брошенная «шестерка».

– Так давай зацепим ее, – предложил жизнерадостный дедок. – Трос есть?

У Андрея не было не только троса, но и домкрата, и запаски, и еще много чего. Вообще в отношении к автомобилю он был удивительно небрежен и легкомыслен, и это было парадоксальной чертой его натуры, так как во всем остальном он демонстрировал аккуратизм и серьезность, близкие к маниакальным.

– Да пусть, – снова махнул рукой Андрей. – Потом… Быстрее новую куплю.

– Эх, сынок, не любишь ты свою машину, – сказал дед укоризненно. Он осторожно и бережно держал руль двумя руками, а когда переключал скорости, то словно ласкал рычаг ладонью. Его «Москвич» блестел как новогодняя игрушка. – И меняешь их, наверное, раз в год?

– Нет, я не Крез.

А я вот на своей предыдущей всю жизнь проездил. А эту только-только купил. – Дед окинул гордым взглядом салон «Москвича». По понятиям Андрея, они ехали чрезвычайно медленно, можно сказать, шли пешком. – И слушай, парень, какая удивительная история связана с этим автомобилем. Расскажу тебе.

Андрей приготовился слушать. Если старый человек ударился в воспоминания – гаси фары, это надолго.

– Ну, в общем, еду я как-то раз, ну, месяц-полтора назад на своей старенькой «единичке» по этому шоссе. Она у меня хоть и старенькая, но проблем с ней было меньше, чем какому-нибудь бизнесмену с его «опелем». Так вот, и на том самом месте, значит, где тебя я подобрал, голосует парнишка. Ну, постарше, конечно, тебя лет на десять, но для меня парнишка. Подобрал я его. А он взволнованный такой, нервный. Все крутил в руках папку и бумажник. Ехал молча. А как стал выходить, в городе я его высадил, протягивает мне бумажку в пятьдесят долларов. Представляешь? Я оторопел поначалу, но взял. А что, раз дают, надо брать, тем более у него, значит, это не последнее. Ну, еду дальше. И когда уже стал закрывать машину, обнаружил его бумажник. Вот сюда завалился, вот тут вот… А в бумажнике – Господи ты Боже мой! Деньги, деньги, деньги! И ни адреса, ни записи какой-нибудь, только фотография, калькулятор и чистый блокнот. Новый совсем бумажник. Ну, я не вор, конечно. Я объявление в газету давал пять раз, из этих же денег платил. Со страхом мы с бабкой ждали результата, прыгали к телефону, как юные газели. Но никто не откликнулся. Через пару недель моя старуха выдала идею: тебя, говорит, Господь вознаградил за праведную жизнь таким вот оригинальным способом. И верно! Я не пью, всю жизнь работал, надрывался, детей хороших вырастил, отечеству служил, а на старости лет остался с одной пенсией. Нищета. И пошел я себе новый автомобиль покупать. Купил «Москвич», и еще на цигейковую шубу жене осталось. Она пятнадцать лет в рваном пальто шкандыляла. Вот такая история. А бумажник этот, пустой теперь, я с собой вожу. Как талисман, на счастье. Если мне Бог в нем подарок спустил с небес, то и пустой он меня защищать будет. Вот, посмотри сам.

Андрей открыл солидное портмоне из натуральной кожи. Сбоку, под пленкой, лежали две фотографии. Одна – удивительно привлекательной женщины, другая – ярко накрашенной молодой девушки. Оксана и Яна Берг.

* * *

Полковник Скворцов нервничал. Он волновался не потому, что шеф Анатолий Федорович вызвал его в девять часов вечера и попросил подъехать прямо к дому, хотя такие вызовы означали серьезный, судьбоносный разговор. Он переминался с ноги на ногу, он прохаживался вдоль высокой ограды, он почти вспотел от волнения, потому что генерал должен был выйти на прогулку с собакой. С собакой! Эти мерзкие, отвратительные животные, с ощеренными пастями и налитыми кровью глазами, внушали полковнику панический ужас. Любая дворняжка, маленькая и кривоногая, устремляясь к нему с идиотским лаем, могла заставить увлажниться ладони и спину Скворцова. И ни одна собака не обходила своим вниманием полковника. Они даже сквозь обшивку седьмой модели «БМВ» с ликованием распознавали предательские мурашки, покрывавшие мужественного полковника, и провожали автомобиль истеричным лаем.

Но полковник Скворцов был мужчиной, и о его страхе знали только он и собаки. Сотрудники не замечали, что Эдуард Семенович натягивается гитарной струной, когда служебная овчарка тычется в его колени мокрым носом. «Любят вас животные, – улыбались подчиненные, – а вы на них ноль внимания. Вот они и нервничают!» Полковник Скворцов измученно растягивал побелевшие губы в улыбке. Все его внутренности в такие моменты представляли собой доисторическую окаменелость.

Он знал, что причина его животного страха перед четвероногими гадинами – психическая травма в детстве, когда на него, трехлетнего ребенка, напала огромная собака. Испытанный ужас навсегда сделал его не вполне нормальным человеком, что-то сдвинулось в сознании полковника. Но медицинская карта Эдуарда Семеновича была стопроцентно положительной и никому не могла рассказать об этом психическом отклонении, о его проблеме не знали ни начальство, ни подчиненные. Для них полковник Скворцов просто был человеком, влюбленным в мягких, сонных кошек, или в раздутых от жратвы хомячков, или в волнистых попугаев. Но не в собак. И долгие годы Эдуард Семенович занимал ответственный пост, оставаясь подпольным неврастеником, – он удачно справлялся со своей ролью. Но ведь множество известных, видных, часто мелькающих по телевизору высокопоставленных лиц считаются вполне нормальными, но иначе как шизофрениками их и не назовешь…

Дверь в ограде распахнулась, в проеме возникла умная морда овчарки, а сверху – силуэт Анатолия Федоровича.

Овчарка рванулась к полковнику, тот почувствовал, что его сердце грохнулось в желудок и бешено колотится там, между пельменями со сметаной и рюмкой водки, выпитой за ужином. Но и желудок сорвался и с истеричным журчанием сполз по берцовой кости вниз, к пяткам.

– Едрена вошь, – дико заорал спаситель Анатолий Федорович, отгоняя собаку от своего гостя. И это было одним из немногих приличных выражений, которые он употребил в течение встречи. Далее произошел разлив полноводной реки сочных ругательств. – А ну гуляй! Эдуард Семенович, разве в деле Мирославского обнаружились какие-то новые факты?

– Я доложил вам, Анатолий Федорович. Вы в курсе. Мы преподнесли газетам приличную версию начальству скормили удобоваримую и вполне приемлемую, учитывая человеческие слабости Мирославского. А что было на самом деле – вы знаете. Ничего нового.

Мерзкая овчарка не хотела заниматься своими собачьими делами и упорно клеилась, подлюга, к полковнику Скворцову.

– …(Нехорошая собака, иди погуляй. Так, Эдик, если ничего нового, то почему же твой Пряжников не хочет угомониться? Все успокоились, все удобно и красиво. Дамочка угробила охладевшего любовника и наложила атласные ручки на себя. Круг замкнулся, рогатый безутешный муж плачет на могиле. Так зачем же твой Пряжников роется в навозной куче?)

– Анатолий Федорович, я…

– …(Тебе надо, чтобы рухнула «Омега»? Она держится исключительно на Берге. А умение этого человека быть полезным просто фантастично. В прошлый раз я, кажется, дал совершенно четкие указания не трогать его. И ты, Эдик, хорошо заработаешь на неприкосновенности Берга. Это кроме того, что приказы мои надо все же иногда выполнять. И ретивым подчиненным внушить, что не стоит копаться в деле, которое благополучно закрыто.)

– Слушаюсь. Все ясно, Анатолий Федорович.

Наконец-то он убрал свою гадкую тварь! Полковник Скворцов облегченно вздохнул. Шеф подцепил овчарку за ошейник и повел домой.

– Ну, брат, бывай. А энергию Пряжникова пусти на дело маньяка. Сколько у вас уже трупов? А вы все ушами хлопаете! – попрощался генерал. – И почему ты собаку себе не заведешь? Они липнут к тебе как скотч.

* * *

Новый год Катя встретила в Краснотрубинске с родителями. Они ужаснулись: как исхудал ребенок! Ребенок смотрел на близких людей остановившимся взглядом и был ужасно далек от них.

После Нового года Катя вернулась в Москву, где она должна была начать работу в крупной страховой фирме под названием «Шелтер».

…Сердце ее рвалось на кусочки, а она отвечала на вопросы английского теста. Слезы стояли в глазах, а она демонстрировала свои блестящие способности в обращении с компьютером и копировальным аппаратом. Она снова встретила тех девиц, с конкурса в банке «Центр», и они были все в тех же пиджаках – лимонном и нежно-голубом. Они удивленно осмотрели Катину шубу, ее французский красный костюм (подарок Оксаны), ее умелый незаметный макияж. Они жаждали объяснений такому удивительному перевоплощению и готовы были принять девушку в свою компанию вечных конкурсанток, но Катя только равнодушно кивнула им.

Она автоматически отвечала на вопросы, и ее отрешенность была воспринята как поведение человека, знающего себе цену. Молодой парень в изысканно-дорогом галстуке, слева от вице-президента фирмы (о, Олег ведь тоже был вице-президентом!), поедал наглым взглядом ее точеные круглые коленки. «Ну и пусть, – думала Катерина, – мне уже нечего терять. Не девочка».

В анкете она указала, что владеет немецким языком (пока пассивно). Еще пару месяцев выматывающего дриллинга – а она будет работать как ненормальная, чем же еще отвлечься от мыслей об Олеге? – и пассивное владение перейдет в блестящий автоматизм. Будет шпарить как Штирлиц. И еще она написала, что имеет водительские права. Лимонная и нежно-голубая девицы кокетливо поглядывали на потенциальных работодателей, обещая взглядом длинный перечень разнообразных услуг. Катерина сидела перед жюри спокойная и загадочная, с синим морем грусти в глазах.

Шесть серьезных и не очень серьезных мужчин почти единодушно решили, что Екатерина Антонова, молодая девушка с двумя иностранными языками, красивыми ногами, водительским удостоверением, умением грамотно составить деловое письмо, девушка с глазами цвета июньского неба, станет виртуозным и незаменимым «менеджером офиса»…

Новый год они собирались встретить в Лондоне. Вдвоем.

* * *

Олег Кириллович уже пятнадцать минут полз на шестисотом «мерседесе» за своим бесценным сокровищем. Сокровище было в старой норковой шубе его дочки Яны. Оно брело по улице, уныло склонив простоволосую замерзшую голову, и все время натыкалось на встречных прохожих.

Олег Кириллович вплотную подкрался сзади, посигналил, Катя вздрогнула и обернулась. Энергичное жестикулирование, приглашающее сесть в автомобиль, не возымело действия. Олег Кириллович вышел из машины.

– Катя…

Катя боролась с невыносимым желанием уткнуться носом в мягкий мех дубленки, потом посмотреть в любимые глаза, простить, впрыгнуть в автомобиль и умчаться туда, где все будет по-прежнему. Олег Кириллович испытывал такое же чувство. Он заключил Катерину в свои объятия и окунул лицо в ее пушистые волосы.

– Почему на голове ничего?.. Простудишься… – Он собирался сказать, что очень любит ее.

Катя вдыхала его запах, шарф был пропитан ароматом знакомого одеколона. Еще несколько секунд блаженства, прежде чем она высвободится из крепких объятий любимого.

– Вернись ко мне, Катя.

Катя оторвалась от вкусного шарфа и снизу вверх посмотрела на Олега Кирилловича. И отрицательно покачала головой.

– Вернись, пожалуйста. Не могу без тебя.

«Я тоже не могу. Но ведь живу».

– Я каждый вечер сижу и жду, что ты постучишь в дверь. Наверное, я скоро сойду с ума от этого ожидания. Какие синие у тебя глаза!

Катя осторожно высвободилась и двинулась прочь. Милый и дорогой мужчина остался стоять около раскрытого автомобиля. Он оставался сзади, в ее прошлом, там, где осталась и она сама – та глупая, смешная, наивная Катя, которая приехала в Москву из провинциального Краснотрубинска и которой больше уже не было.

Пошел снег. Крупные мохнатые снежинки ложились на мех и Катины волосы. Какой-то парень, задевший ее, остановился и восхищенно произнес: «Девушка, какая же вы красивая!»

Катя все шла и шла, неуклонно удаляясь от места последней встречи. «Я справлюсь с этим, – думала она, – я сильная. Нет, правда, я сильная».

Она шла по оживленной вечерней улице, освещенной теплым светом фонарей, огнями рекламы и праздничных магазинных витрин, и собирала заинтересованные мужские взгляды и удивленные взгляды женщин. Снежинки таинственно мерцали на Катиных волосах россыпью мелких бриллиантов, и так же таинственно мерцали две блестящие дорожки – следы недавних слез – на ее розовых от мороза щеках.

Часть вторая

СОРВАННЫЕ ЦВЕТЫ

Мелодично зазвенел колокольчик над открываемой дверью, облако снежинок ворвалось с улицы и тут же растворилось в воздухе, насыщенном ароматом дорогих духов и пудры. Стеклянная дверь, на которой золотом были выгравированы буквы «Изабель», мягко закрылась за спиной очередного посетителя, переместившегося с морозной предновогодней улицы в этот маленький рай французской парфюмерии. Снаружи тихо падал снег, а здесь струился по стене импровизированный водопад. Вода, подсвеченная зелеными огнями, огибала «скалистые» выступы, на которых стояли увеличенные в десять раз по сравнению с оригиналом рекламные флаконы: изумрудномолочный болид «Эдема», ледяной осколок «Оризона», изысканный, серебряно-синий конус «Экшна», бронзово-желтый «Минотавр»…

Три девушки в форменных пиджаках стояли у прилавков. Любая из продавщиц могла бы конкурировать с фотомоделями, рекламирующими продукцию знаменитых французских и итальянских парфюмеров.

Ольга улыбнулась новому покупателю заученной доброжелательной улыбкой. Клиент, парень лет 25-30, протянул деньги и жестом указал на флакон «Фаренгейта».

– О, у вас исключительный вкус, – льстиво заметила Оля, принимая деньги, выбивая чек и заворачивая коробку в фирменную бумагу. – Поздравляю с покупкой. Заходите к нам еще.

Внезапно ее кукольное личико омрачилось, а взгляд переместился с покупателя куда-то за его спину. Черные брови, выщипанные в соответствии с модой до толщины шелковой нитки, презрительно изогнулись. Парень удивленно обернулся.

Неловко запутавшись в дверях, в магазинчик проникла немолодая женщина в тулупе, обмотанная сверху шерстяным платком. В руках она держала связку газет, которые, очевидно, продавала на улице.

Оля переглянулась с другими продавщицами и взяла инициативу на себя.

– Женщина! – В ее тоне не звучало ни единой нотки нежности, очевидно, вся нежность досталась парню, купившему дорогой одеколон. Слышалось бряцанье металла и звук передергиваемого затвора.

Злоумышленница, посмевшая вторгнуться в своей некрасивой плебейской одежде в сверкающий изумрудами и золотистыми огнями душистый парадиз, пыталась изобразить из себя потенциальную покупательницу. Она заинтересованно склонилась над витриной.

– Женщина! Я к вам обращаюсь, – требовательно повторила Ольга, – что вам угодно?

– Я только посмотреть, – слабо откликнулась распространительница газет.

В воздухе повисла неприятная пауза, наполненная презрением продавщиц, растерянностью женщины и журчанием зеленой воды.

– Выйдите, пожалуйста, – холодно попросила другая девушка. – Нет, это невозможно, – обратилась она за поддержкой к парню, купившему «Фаренгейт». – Наш магазин превращается в комнату для обогрева. Постоянно кто-нибудь заходит, вроде этой…

Женщина рванулась к выходу, подгоняемая, словно хлыстами, злыми взглядами продавщиц, застряла в дверях, зацепилась шалью и выронила часть своего газетного груза.

Парню понадобилось мгновение, чтобы преодолеть три метра до двери. Он помог женщине собрать газеты и, обернувшись, сказал Ольге:

– Вы бы могли быть повежливее.

Оля пренебрежительно усмехнулась.

* * *

Катя стояла у окна и выдергивала ниточки из шторы, постепенно превращая оконную портьеру в макраме. Она нервничала и злилась.

– Нет, Катерина, я совсем тебя не понимаю, – продолжала Татьяна Васильевна. – Не понимаю! Не могу понять!

Татьяна Васильевна пережила шок, узнав, что Катюша вступила в интимные отношения с Олегом Кирилловичем Бергом. Но племянница не остановилась на достигнутом и нанесла новый удар по психике высоконравственной тетки: она оставила Олега Кирилловича и заявила, что ни за что к нему не вернется.

Не вернется! Бедная Татьяна Васильевна. Она месяц пребывала в тяжелых раздумьях, она почти убедила себя, что в этом сожительстве меньше порока, чем калорий в отварном шпинате, что порядочный и честный Олег Кириллович обязательно женится на Катерине, что паниковать не надо. Она почти смирилась с чудовищной мыслью, что юная племянница отдала свое невинное тело мужчине, который вдвое старше ее, и даже не дождалась марша Мендельсона. И вот негодная девчонка преподнесла ей новый сюрприз.

Ни одного дня с тех пор, как Катерина переехала от Олега Кирилловича обратно к тете, не прошло без трудных, долгих споров и несправедливых оскорблений. Тетка и племянница отдалились друг от друга на марафонскую дистанцию и порознь плутали в жаркой пустыне взаимного непонимания.

Катя снова дернула штору, едва не сорвав карниз.

– Ну хорошо! – горячо воскликнула она. – Я поняла, что здесь мне жизни больше не будет. Потерпи меня еще немного, я подыщу себе квартиру.

Татьяна Васильевна сделала попытку упасть в обморок. Помешало сибирское здоровье. Она взревела:

– Ты что это выдумала! Квартиру она будет искать! Да разве я к этому веду?! Я хочу тебе только добра!

– И каждый вечер занимаешься вивисекцией, – едко вставила Катя. – Все сердце мне истерзала своими разговорами! Мне и так плохо, а еще ты!

– Я не знаю, что такое вивисекция, но все, что я тебе говорю, для твоего же блага! Раз уж ты… раз уж ты спала с Олегом Кирилловичем, то ты его жена. И живи с ним! Года не прошло, как ты в Москве, – а посмотрите на нее! Во что ты превратилась! Худая, кожа да кости, размалевана до ушей… И считаешь, что спать можно с кем попало!

– Ну все, – горестно воскликнула Катерина, бросая потрепанную штору. – Я собираю веши. Прости за то, что ты не можешь меня понять. Я ухожу. Я не сплю с кем попало!

– Я тебя не пущу!!! – упоенно заголосила Татьяна Васильевна, грудью бросаясь на любимую племянницу, и несомненно задушила бы ее в страстных родственных объятиях, но синий взгляд Катерины моментально воздвиг между двумя женщинами непреодолимую преграду, о которую Татьяна Васильевна больно ударилась. И поняла, что даже ее горячее сердце не сможет растопить эту прочную конструкцию из льда, злости и упрямства ее юной родственницы. И отступила.

* * *

Полковник Эдуард Семенович Скворцов и Андрей Пряжников сидели на диване плечом к плечу и рассматривали фотографии девушек. Это вполне могло бы выглядеть обычным мужским занятием – пристальное сканирование женских округлостей, запечатленных объективом фотоаппарата, но имело специфическую окраску, и поэтому не доставляло сыщикам никакого эстетического удовольствия. Все девушки были мертвы.

– Номер первый, – говорил Эдуард Семенович. – Ирина Миденко, 25 лет. Сотрудник частной юридической фирмы. Жительница города Воронежа. О ее исчезновении заявили в милицию 14 октября, и в тот же день вечером труп найден на обочине загородного шоссе. Задушена. Никаких признаков борьбы или сексуального насилия. Ее задушили и выбросили из машины. Или привезли откуда-то уже труп и выбросили, даже не пытаясь спрятать. Воронежские коллеги поработали – вот их заключение, смотри, как мало. Никаких зацепок.

Дальше. Вторая жертва уже в Москве. Семнадцатилетняя Кристина Ситникова, школьница, 25 ноября пошла на дискотеку в клуб «Майский сад». Подруги вернулись под утро. Они не видели, как Кристина покидала дискотеку, но решили, что она познакомилась с каким-нибудь мальчиком и ушла вместе с ним. Поэтому не волновались. Зато волновались родители, и обоснованно. Тело Кристины найдено 26 ноября в мусорном баке, во дворе дома, в двух шагах от клуба «Майский сад». Аналогично: задушена, не изнасилована, не ограблена. Дискотеку, прилегающие дома перетрясли. Никакого эффекта. Никто ничего не видел.

Третья жертва. Ольга Макина, 22 года. Продавщица парфюмерного магазина «Изабель». 28 декабря ушла домой после окончания работы, но до дома не дошла. Найдена в тот же день на обочине Минского шоссе. Задушена… Представь, какой Новый год был у ее родителей и друзей. Врагу не пожелаю. Ну-с, Эндрю, приступим. Ты у нас восходящая звезда криминалистики, я намерен свалить это дело на тебя. Начинай. Расскажи мне о нем. Почему он убивает милых, симпатичных, безвредных девиц?

Андрей перебирал в руках фотографии.

– Что же ты молчишь, Андрюша?

Спасибо, Эдуард Семеныч! Премного благодарен, что такое дельце мне подкидываете… Не знаю возможно, это обаятельный парень, высокий, красивый, вроде меня. Знакомится с девушками на людных улицах, приглашает прокатиться на машине. Наверное, он импотент: душит девочек, получает от этого удовольствие, выбрасывает трупы. Психопат, неврастеник с тонким чувством прекрасного – все его жертвы чрезвычайно привлекательные женщины.

– М-да… – задумчиво протянул Эдуард Семенович, – значит, молодой красавец импотент? А в результате мы обнаружим косоглазого деда с сокрушительной половой энергией. Почему девочки не сопротивляются? Почему они даже не пытаются поцарапать его, укусить, снять скальп? У нас были бы хоть какие-то улики. Эндрю, даю тебе карт-бланш. Бригада сформирована, ребята уже работают, а ты, как обычно, будешь играть в этом деле роль вольного художника, свободного мыслителя, компьютерной микросхемы, аналитического центра. Делай что хочешь, как угодно вычисляй, прикидывай, фантазируй, но найди его. Если поймаешь – обещаю дополнительную звездочку. Но если появится еще хоть один труп, то ковер в кабинете шефа превратится для нас с тобой в раскаленную сковороду – Федорович зажарит живьем. Действуй!

* * *

Андрей припарковал автомобиль недалеко от магазина «Изабель». Чистый пушистый снег, еще не покрытый черной пленкой пыли, невесомым пухом разлетался из-под ног. Суматошный праздничный декабрь сменился сонным январем. Андрей направился к стеклянному входу магазина.

«Ирина, первая жертва, – рыжая, Кристина – тоже… А Ольга Макина – брюнетка. Да… Если бы трупов было побольше, то можно было бы уловить какую-то закономерность… – Тут Андрей ужаснулся своей кощунственной мысли. – Эндрю, это чудовищно, как ты можешь? Желать приумножения трупов с целью расшифровать избирательность маньяка! Но все же из трех жертв – две с рыжими волосами…»

– Здравствуйте, девочки, меня зовут Андрей Пряжников, я из уголовного розыска. Давайте повесим на дверь табличку «Closed/3акрыто» и немного побеседуем.

Если бы визит Андрея не был связан с недавним трагическим происшествием, то улыбки девушек-продавщиц, очевидно, были бы гораздо ярче – молодой сыщик всегда производил на женщин хорошее впечатление. Каждая бросила незаметный, по ее мнению, взгляд в зеркало, обрамляющее витрину, поправила прическу и одернула темно-синий с золотым кантом пиджак.

* * *

С нового года Катерина начала работать в крупной страховой фирме «Шелтер». Фирма занимала трехэтажное, только что отремонтированное современное здание. Интерьеры были неправдоподобно роскошны, а сотрудники – чарующе вежливы и фантастически компетентны.

Кате дали шесть с половиной минут, чтобы насладиться шикарной обстановкой ее кабинета: итальянская офисная мебель, нагромождение оргтехники и пластмассовых приспособлений для облегчения секретарского труда, кофеварка «Филипс» и прибор для выдергивания скрепок, Кате дали две минуты, чтобы погрезить о зарплате в пятьсот долларов, которую она получит ровно через месяц, Кате дали четыре минуты, чтобы порадоваться удивительному шансу, позволившему ей оказаться в стенах процветающей фирмы, а потом началось.

На пороге возникла безукоризненно одетая и причесанная дама. Ее улыбка была приветлива ровно настолько, чтобы Катерина не получила обморожения первой степени: от женщины веяло холодом арктических снегов.

– Меня зовут Кира Васильевна. Рада приветствовать нового сотрудника. Надеюсь, ты приложишь все усилия, чтобы мы могли тобой гордиться, как мы гордимся своими делами, – чопорно объявила дама. – Я объясню, что ты обязана делать. Вот это – почта. Ты будешь получать ее каждое утро внизу на первом этаже и приносить Виктору Сергеевичу. Вот там стоит факс, а это письма, которые пришли в праздничные дни. – Кира Васильевна указала на объемную стопку листов факсовой бумаги, разорванной и загибающейся по краям. – Переведешь письмо, если оно на иностранном языке, отпечатаешь на отдельной странице и подошьешь. Вот в этом пластмассовом корытце – документы, которые ты должна перепечатать, или записка, если надо самой составить и отправить письмо. Раз ты сумела пройти конкурс, значит, с орфографией и знаками препинания у тебя все в порядке. Вот журнал регистрации. Все сотрудники, которые в течение рабочего дня покидают здание по каким-либо делам, должны оставить в нем запись. Тебя это не касается – ты не будешь покидать офис во время работы. Об остальных обязанностях узнаешь по ходу дела.

Несколько слов о распорядке дня. Приходить на работу желательно на десять—пятнадцать минут раньше. Ты увидишь, что Виктор Сергеевич всегда на месте перед открытием фирмы и часто задерживается после работы на час-два. Ты должна приходить на работу накрашенной – губы, ресницы. Но не чересчур. Отсутствие косметики, равно как и избыток макияжа – проявление неуважения к нашим клиентам и коллегам. Каждый день необходимо менять предметы одежды. Нельзя приходить два дня подряд в одном и том же наряде. Предпочтительны юбки с блузками, деловые костюмы. Никаких леггинсов, мини-юбок, платьев в обтяжку. Длина – два пальца выше колена. Волосы желательно собирать в прическу. Обед – сорок пять минут. Повторяю – сорок пять минут, а не час. Ты получишь талоны в экспресс-кафе, оно находится на противоположной стороне улицы. Там отлично кормят. Видишь, фирма заботится о том, чтобы ты нормально питалась. Следи за своим здоровьем. Пропуски по болезни не приветствуются. Иногда ты будешь работать в субботу. Но за дополнительную плату. Вот в принципе и все. Если что неясно, обращайся ко мне. Вопросы?

Катя изумленно молчала. Кажется, она попала не в страховую фирму, а в колонию усиленного режима.

– А можно, – наконец робко выдохнула она, – а можно иногда отлучиться в туалет?

– Конечно, – снисходительно кивнула Кира Васильевна. – Туалет и женская комната гигиены находятся в конце коридора…

* * *

Орыся Железновская знала цену себе и мужчинам. Пять лет назад она, как и Катерина, приехала в Москву, поступила в институт иностранных языков, пять лет напряженно трудилась над произношением и внешностью, и в результате из девочки-альбиноса с белыми волосами, бровями, ресницами превратилась в яркую, заметную девицу, свободно изъясняющуюся на английском, немецком, испанском, итальянском и французском языках.

Польская кровь, преобладавшая в ней, заставляла иногда ее взгляд светиться голубиной кротостью, что привлекало многих мужчин. Но Орыся не разменивалась по мелочам, она оставляла воздыхателей, плененных обманчивой беззащитностью нежной польки, на обочине своего пути. К двадцати двум годам она уже имела надежного спонсора, прописку в Москве, однокомнатную квартиру и престижную работу переводчика в солидной страховой фирме. Ни на секунду не задумываясь, она синхронно переводила с французского на немецкий и с русского на испанский, благодарила содержателя за его щедрость способом, который доставлял немалое удовольствие не только мужчине, но и ей самой, и была уверена в себе и в своем безоблачном будущем.

Орыся Железновская произвела сильное впечатление на Катюшу в ее первый рабочий день. Она появилась в кабинете сразу за Кирой Васильевной, и если строгую даму можно было сравнить с тремя литрами лимонного сока, то Орыся больше напоминала конфету из белого шоколада с ликерной начинкой.

На девушке были ярко-желтый пиджак и маленькая черная юбка. Те самые «два пальца выше колена», о которых заявила Кира Васильевна, были смело проигнорированы – юбочка Орыси заканчивалась в трех миллиметрах от края пиджака. Зато ее лицо полностью соответствовало инструкциям «Шелтера»: черные атласные брови разлетались стрелами, темносерые глаза светились в обрамлении густых ресниц под слоем туши, губы были накрашены ярко-вишневой помадой. Светлые волосы слагались в замысловатую бабетту, несколько длинных прядей закручивались спиралью и золотыми лентами падали на плечи, доставляя, очевидно, массу неудобств владелице.

Орыся сияла. Ее улыбка была так щедра, словно она встретилась со своей фронтовой подругой.

– Здравствуй, Катя! – воскликнула она. – Еле дождалась окончания праздников, чтобы познакомиться с тобой!

Удивленная Катерина не знала, что сказать.

– Леонид прожужжал мне все уши в новогодние дни. Помнишь его? Вице-президента фирмы. Полагаю, он еще на конкурсе приклеивался взглядом к твоим коленкам. Он такой! Подлец. Ой, я же не представилась! Орыся. Орыся Железновская. Имя, конечно, непривычное, польское. Но ты не смущайся. Леонид зовет меня Крысенышем. Орыся-Рыся-Крыся-Крысеныш. Гениальная семантическая цепочка. Я переводчик. Перевожу в день две тонны документов с русского на все остальные языки мира, получаю шестьсот пятьдесят долларов в месяц и не умираю с голода лишь потому, что знаю – голодать полезно для фигуры. Эта мысль меня поддерживает. У тебя зарплата еще меньше, я знаю. Но ничего, что-нибудь придумаем. Как тебе фирмочка?

– Здесь красиво…

– Фирма «Шелтер». По-английски «shelter» – «убежище». Образовалась в 1990 году и на сегодняшний день является лидером страхового бизнеса. Страховки на все случаи жизни: машина, самолет, теплоход, дача, оргтехника, строение, здоровье и многое-многое другое. Только в 1994 году наша фирма выплатила 18 миллиардов рублей страховых сумм и возмещений, сведениями за 1995-й я пока не располагаю. Вы дорожите собой? Правильно делаете! Вы и ваше имущество бесценны. Приходите в «Шелтер», мы позаботимся обо всем! – Орыся закончила свой пламенный монолог и стала изучающе разглядывать Катино лицо. – Слушай… – нерешительно начала она, – тебе Кирка еще ничего не сказала? Ну, насчет вот этого? – Орыся обмахнулась ладонью. – Насчет лица? Ты совсем не пользуешься косметикой?

– Да, – кивнула Катерина, – она сказала, что приходить на работу ненакрашенной – чудовищный грех.

– И ты до сих пор сидишь тут, милая и умытая?

– А что же делать? – растерялась Катя. – Я ничего не взяла с собой.

– Andiamo, пойдем! Я спасу тебя от Киры Васильевны. Ее должность, кстати, называется «менеджер персонала». Раньше было более скромно – «отдел кадров».

Орыся вытянула Катю из-за стола и увлекла за собой.

В кабинете Орыси царил идеальный порядок, на столе высились стопки с контрактами, а стенной шкаф был заставлен иностранными словарями. Девушка достала из тумбочки пластмассовый сундучок и распахнула его перед Катей.

– Сейчас я тебя накрашу. Хотя можно было бы этого и не делать. Ты яркая. Бывают же у людей такие лица, – вздохнула Орыся, орудуя кистью для румян.

– Почему ты вздыхаешь? – удивилась Катерина. – А еще, сделай мне такую же прическу?

– Я вздыхаю, потому что… Видела бы ты меня без косметики. Леонид, когда увидел впервые, полчаса хватал воздух ртом – потерял дар речи. Я ведь абсолютно белая. Ресницы белые, брови белые, кожа бледная. Ну и ладно. Для женщины важно не то, какова она на самом деле, а то, что она может с собой сделать. Когда я накрашена, я не могу налюбоваться своим отражением. И это здорово. Ну, смотри. Ты настоящая красавица.

* * *

– Хороший город Воронеж, но какая ужасная дорога! – пробурчал Максим Колотов, до отказа выворачивая руль, чтобы «Жигули» не угодили в глубокую колдобину.

– Ты увязался за мной, чтобы всю дорогу ныть и мешать мне думать? – возмутился Андрей.

Они ехали в Воронеж, где была найдена первая жертва серийного убийцы.

– Тоже мне мыслитель, – огрызнулся Максим. – Развалился тут на сиденье, как Даная, еще чем-то недоволен. Я еду в Воронеж по своим личным делам, это ты за мной увязался.

Андрей не ответил. Вчера, стоило ему обмолвиться, что он едет в кассу за билетами, как Макс тут же предложил его подбросить на своем автомобиле. Близорукие глазки друга хитро блеснули за стеклами очков, и Андрей понял, что Макса наверняка обуревает желание выведать информацию о маньяке и быстро накропать статью в свою газету «Выстрел в упор». Но ехать на машине было все же интереснее.

– Ну хотя бы думай вслух, – примирительно и вкрадчиво произнес Максим. – Какие у тебя соображения насчет этого дела?

Да не знаю, – разочарованно махнул рукой Андрей. – Человек-фантом. Появляется из воздуха чтобы убить очередную жертву, и растворяется в воздухе. Никто его не видит, никто его не знает…

Тут Андрей заметил, что правое ухо Максима заметно увеличилось в размерах, превратилось в огромный локационный пельмень, а сам хозяин выросшего уха притаился, замер. Андрей резко замолчал.

– Продолжай, продолжай… – ободряюще подтолкнул Макс.

– Опять выведываешь! – возмутился Андрей. – Ничего тебе не скажу.

Макс шумно вздохнул, расслабился, ухо приобрело нормальные очертания.

– Ну и не говори. Подумаешь, какой конспиратор!

* * *

У Кати было несколько костюмов (тех, которые подарила ей Оксана), и формально она выполняла требование Киры Васильевны, комбинируя пиджаки и блузки. Но этот маневр все же не мог скрыть очевидную бедность гардероба. Чтобы думать о новых вещах, надо было хотя бы дождаться первой зарплаты. К тому же она отдала шестьсот долларов вперед за четыре месяца аренды (Катя нашла однокомнатную квартирку, довольно убогую, но невдалеке от здания «Шелтера»). Шестьсот долларов – это были почти все деньги, которые остались от лучших времен, тех времен, когда она была блестящей невестой бизнесмена, завтракала бисквитами с шампанским и не могла самостоятельно надеть чулки, так как они цеплялись за бриллиантовые кольца на ее руках.

Теперь Катя вставала в шесть утра, натыкалась в темноте на углы незнакомой квартиры, натягивала дешевые колготки, которые ни за что не цеплялись, но все равно имели пагубную склонность к продырявливанию, выпивала безвкусный чай и выскальзывала из зловеще-мрачного подъезда.

В напряженном графике работы не было пауз, чтобы предаваться тоскливым мыслям о недавней любви. Катерина вскрывала конверты, сортировала почту, печатала документы, подшивала приказы, составляла письма, наливала в день сорок чашек кофе для шефа и его гостей, отвечала на звонки и сдерживала в себе желание нагрубить Кире Васильевне. Менеджер персонала не упускала ни единой возможности и ежедневно вонзала в новую секретаршу пару-тройку отточенных, пропитанных ядом сарказма стрел. У нее было множество претензий к девушке: то цвет губной помады плохо сочетается с блузкой, то каблуки ее туфель были недостаточно высоки, то она допустила одну опечатку в стостраничном документе.

За головокружительным ритмом «Шелтера» Катя успевала с трудом, но испытывала удовольствие от своей занятости. Она не делала ни одного лишнего движения: заправляла бумагу в принтер, передавала факс в Германию и копировала документы – все одновременно. Она становилась таким же чудесным прибором, как японский автоответчик или процессор «Пентиум», она превращалась в безукоризненно функционирующую приставку к оргтехнике, в такую же необходимую принадлежность офиса, как компьютер. Но в отличие от компьютера, Катя еще умела мило улыбаться клиентам и услаждала их взор изящными линиями бедер, талии, груди.

За стеной, в соседнем кабинете, напряженно трудилась переводчица Орыся. Ей тоже приходилось несладко: страховая фирма никому не платила денег даром. Но Орыся все-таки имела за спиной надежное прикрытие в лице вице-президента «Шелтера» Леонида Кочеткова, ее покровителя, спонсора, содержателя, любовника. А Катя могла рассчитывать только на себя.

В обед они шли в экспресс-кафе, где в обмен на талоны получали огромное количество вкусной еды – фирма подстраховывалась от гастритов и язв своих служащих, предпочитая платить за питание, чем за больничные листы.

– Да, если бы не Кирка, в «Шелтере» было бы здорово, – говорила Орыся, с удовольствием поглощая еду. – И если бы Витя не был таким козлом. Приятно чувствовать, что о тебе заботятся. У кого есть семья – им еще и на детей дают талоны. А какие подарки были на Новый год! Incredible, невероятные! С нетерпением жду Восьмого марта.

– А почему ты называешь Виктора Сергеевича козлом? – спросила Катя. Она тоже препарировала куриную ногу. Лишенная материнской заботы Татьяны Васильевны и ее пирогов, Катюша теперь постоянно испытывала легкое чувство голода и с нетерпением ждала обеда в экспресс-кафе.

– А ты еще не ощутила на себе могучие позывные его беспокойного, озабоченного поиском удовольствия тела? Давай возьмем по второй порции? Мы такие худые, что нельзя смотреть без слез.

Катя согласилась. Орыся упорхнула, обменялась репликами с парнем в белом колпаке и вернулась с двумя тарелками, на которых возлежали великанские куриные ноги, золотистые и дымящиеся, политые соусом и посыпанные свежей зеленью.

– Наш повар Владислав не мог тебя не заметить. Передает привет новому сотруднику «Шелтера» и желает приятного аппетита. Сказал, что такой красавице место не в экспресс-кафе, а в флорентийском ресторане рядом с каким-нибудь итальянским графом. Представляешь? Ну, посмотри же на него, или он сейчас от отчаяния сделает себе харакири поварешкой!

Катя помахала рукой высокому парню и сдержанно улыбнулась.

– Ну так вот, насчет Виктора Сергеевича. Я должна тебя предупредить. В этой фирме я проработала год, а ты уже четвертая секретарша на моей памяти. То есть менеджер офиса. И так исторически сложилось, что все предыдущие девчонки, которых я видела, были любовницами Витюши. А потом он их выбрасывал на улицу. К сожалению, это специфические особенности секретарской должности в «Шелтере». Его фаворитки чудесно жили, пока не надоедали ему. Они могли опаздывать на работу путать модальные глаголы и подавать партнерам остывший кофе. Но потом увлечение проходило, период щедрых подарков заканчивался. Витюша охладевал, и девицы отправлялись искать себе новое пристанище. Э, Катя, да ты совсем сникла! Не падай носом в тарелку! Неужели ты не догадывалась об этом?

Катя подняла голову. Вид у нее был несчастный и подавленный.

– Я-то думала, что нашла хорошую работу! – с отчаянием воскликнула Катерина.

– Расстроилась? Но ведь я должна была тебя предупредить. Надо же, девчонки, которые принимали участие в конкурсе, наверное, мечтали заполучить именно такое местечко – с начальником, пусть примитивно физиологичным в своих запросах, но щедрым. А выбрали ту единственную, которая хотела напряженной работы, стабильной зарплаты, но только не секса с шефом. Бедная Катерина!

– Что же мне делать?!

Повар Владислав, длинный, нескладный, белый, как снеговик, возник перед столиком. Он держал поднос, а через другую руку перекинул полотенце.

Отбив ногами смелую чечетку (поднос оставался при этом совершенно неподвижен), он опустился на одно колено.

– Прекрасные дамы, – торжественно произнес Влад, – хочу предложить вам многослойный коктейль с орехами, взбитыми сливками и клубничным муссом. Идея создать его посетила меня внезапно, во время наблюдения за двумя милыми существами, увлеченными волнующей беседой, чьи головы, светлая и темная, склонялись друг к другу, словно полевые цветы, волнуемые ветром. Скромный трубадур, нерешительные взгляды которого не были замечены юными принцессами, просит отведать его коктейля. Кстати, дамы, шевелитесь, через десять минут обед заканчивается, и вам может достаться от разъяренной взбивалки для яиц.

Владислав поставил на стол два высоких бокала, поклонился и ушел, пританцовывая и подпрыгивая. Катя и Орыся переглянулись и прыснули.

– Владька, какой ты милый, спасибо! – крикнула вдогонку Орыся. – Наверное, он хотел услышать это от тебя. Видишь, как реагируют мужчины. Ты представляешь собой взрывоопасный симбиоз невинности и сексуальной притягательности. Чиста, как тихий ангел, заманчива, как бутерброд с икрой. Берегись Виктора Сергеевича! Он скоро начнет действовать.

* * *

Любая женщина при беглом взгляде на Леонида Константиновича Кочеткова прежде всего могла бы обратить внимание на его крупный нос и склонность к раннему облысению. Но ни одна женщина не успевала заметить этих недостатков внешности, так как молниеносно становилась жертвой обаяния Леонида Кочеткова. Его обаяние сыпалось искрами из ушей и прыгало чертиками в небольших веселых глазах. Он не давал опомниться, хоронил собеседницу на третьей минуте диалога под артиллерийским шквалом комплиментов, обхватывал плотными удавьими кольцами неподдельного восхищения. Леня Кочетков обожал женщин, и женщины были к нему более чем снисходительны. Даже «взбивалка для яиц», ледяная герцогиня «Шелтера» Кира Васильевна не могла сдержать улыбки под его напором, а Леонид успевал убрать руку с ее бедра или талии за сотую долю секунды до возмущенного окрика жертвы.

Вице-президент Леня Кочетков с блеском закончил когда-то юрфак. Он свободно разъезжал на колеснице своих отточенных знаний и изощренного ума среди хеопсовых глыб российских законов. Он был удачливым бизнесменом и ежедневно приумножал свое состояние. Он боготворил Орысю и не упускал ни одного случая, чтобы убедиться в исключительных достоинствах своей любовницы путем сравнения с другими женщинами. Другие женщины щедро украшали собой жизненный путь Лени, но Орыся каждый раз одерживала победу над соперницами, даже не ведая об этом.

…Леня промчался через приемную к кабинету президента фирмы, но в последний момент притормозил, развернулся к Катерине и схватил ее за руку.

– О, Катя, – произнес он таким тоном, словно они были знакомы по крайней мере полвека. – Это было гениально! Я имею в виду конкурс. Блестяще! Ты заметила, как я тебе ободряюще подмигивал? Не хотел, чтобы другие это заметили, но сразу, как ты появилась, я понял: да, да, да, вот она, эта девушка, наша новая звезда! Необыкновенной красоты и изумительных способностей.

Катя зарделась. Леня нырнул за дверь, но появился снова.

– Кстати, не видела моего Крысеныша? Ты уже в курсе наших ляля-шушу? – Вице-президент потупил взгляд и даже заставил правую щеку, обращенную к Катерине, покрыться легким румянцем. – Рыська классная девчонка, правда?

– Леня, да заходи же ты! – раздался из кабинета недовольный вопль Виктора Сергеевича.

Леонид придал лицу постное выражение, кивнув в сторону открытой двери, и приложил руку к сердцу.

– Хотел бы останься с тобой, честное слово. Поболтать. Но труба зовет. Я улетучиваюсь. Целую, крошка.

Катя улыбнулась. Едва скрылся Леонид, появилась Орыся.

– Пашешь? Надрываешься? Бросай.

– Знаешь, тебя только что искал Леонид. Он у Виктора Сергеевича.

Орыся скептически усмехнулась:

– Ерунда. Не верь ему. Он будет осведомляться, не видела ли ты меня, по четырнадцать раз в день в надежде, что в этот момент ты будешь поправлять колготки или у тебя расстегнется пуговица на рубашке. Неисправимый донжуан.

Из Воронежа они возвращались в подавленном настроении и еще более суровые друг к другу, чем прежде. Андрей был обескуражен неэффективностью своих поисков: он потратил двое суток, встречаясь с родственниками и знакомыми рыжеволосой девушки, просеял ситечком землю на том участке, где было найдено тело, и затих в немом отчаянии.

Причина угрюмости Максима Колотова была неизвестна. Он молчаливо вертел руль, сосредоточенно глядел на дорогу, и мысли его, таинственные и недосягаемые, обгоняли автомобиль и неслись над асфальтом трассы впереди капота «семерки».

– Ну а ты-то что такой хмурый? – спросил Андрей.

Максим не ответил, но через некоторое время снизил скорость, съехал на обочину и молча стал расстегивать пуговицы на своей замшевой парке.

– Макс, ты что? – изумился Андрей. – Ты зачем раздеваешься? Вроде наша дружба не предполагает таких отношений! Я не согласен.

Макс стаскивал с шеи мохеровый шарф.

– Нет, нет, – замахал руками Андрей, – не надо.

С чего это ты вдруг решил устроить эротик-шоу? Холодно! Январь! Давай хотя бы доедем до Москвы!

Максим уже терзал пуговицы рубашки. Майки на нем не оказалось, и удивленному Андрею предстала крепкая грудь друга, украшенная длинными, багровыми царапинами. Пока Андрей разглядывал красные иероглифы на теле Макса, тот с упоением вздыхал, надрывно и горестно.

– Я нашел твоего маньяка. Едва спасся, как видишь. Это женщина.

– Ерунда…

– Говорю тебе, это женщина. Видишь, что она со мной сделала. Еле убежал!

– Ладно, рассказывай по порядку.

Максим закутался в одежду, отвел трагический взор в сторону и поведал другу ужасную историю.

Вчера, устав от безделья в городе Воронеже, он отправился в местный концертный зал насладиться симфонической музыкой. Сладкий дурман, навеянный мелодиями Генделя и Вивальди, вмиг улетучился, когда он заметил в третьем ряду даму. Дама была старше Максима лет на пятнадцать, обладала великолепной гривой длинных огненно-рыжих волос и конвоировалась целым выводком нежных малюток.

Десятиминутного антракта хватило оживившемуся Максу, чтобы выяснить биографию роскошной женщины. Она была преподавателем музыкальной школы и привела на концерт своих учеников. Во втором отделении Максим получил двадцать девять замечаний от кружевных старушек меломанок: он никак не мог усидеть на месте.

После концерта Макс помог музыкантше погрузить детей в автобус, развезти их по домам и отправился за компенсацией – взгляд дамы обещал щедрое вознаграждение.

– Это был какой-то кошмар. Она оказалась законченной шизофреничкой. Садистка. Бросалась на меня как пантера, кусалась. Я ее даже слегка прибил, но она от этого взбесилась еще больше.

– И мужское самолюбие не позволило тебе сказать твердое «нет» таким забавам?

– Не мог же я сбежать, словно трус, после того, как сам напросился в гости. А, что я пережил! Первый раз в моей жизни такое… Не можешь ее арестовать? Ей нельзя доверять детей! Наверняка она лупит их железной указкой и подвешивает над роялем вниз головой.

– Это тебе урок. Не будешь прыгать в кровать к первой встречной женщине.

– Она клиентка психбольницы. Почему она на свободе, а не в палате для буйных?

– Как ее зовут?

– Алиса. Слава Богу, мы уехали из Воронежа.

– Там небезопасно. Но и в Москве, кстати, тоже – по столице где-то бродит великовозрастный сынишка этой садистки. Наверное, такой же психопат, как и мамочка.

– Поехали. Не припомню ни одной женщины, которая привлекалась бы к суду как убийца-маньяк.

– Алиса будет первой. Это она душит твоих девчонок, верь мне. Знаешь, какая она сильная!

Максим завел мотор, плавно тронулся и вырулил на автостраду.

– Глупости.

* * *

Виктору Сергеевичу Терентьеву было 34 года. Он 12 лет занимался бизнесом, 24 года – большим теннисом, 16 лет курил, 19 лет совершал утреннюю пробежку и 22 года дегустировал. Последнее занятие было самым любимым у Виктора Сергеевича.

Надо сказать, он имел все атрибуты удачливого дегустатора: приятную внешность, высокую и объемную фигуру, ласковые и выразительные карие глаза, красивую одежду, роскошный автомобиль и большое количество денег. Дегустируемый объект мог рассчитывать на нежность и финансовую поддержку весь период времени, пока Виктор Сергеевич вникал в оттенки вкуса нового продукта. Вникнув, он тут же утрачивал интерес, отодвигал блюдо в сторону и начинал бурные поиски новых, неизведанных вкусовых ощущений.

Женщины проваливались в историческое прошлое Виктора Сергеевича, словно в черную дыру, не оставляя в его сердце и душе абсолютно никаких отметин. Ни к одной из них он не испытал чувства большего, нежели мимолетная привязанность, ни об одной он не вспомнил с легкой грустью или ощущением утраты.

Положение руководителя крупной фирмы открывало перед Виктором Терентьевым прекрасные возможности. Девочки шли нескончаемым потоком, обуреваемые страстным желанием испортить свое зрение около компьютера в фирме «Шелтер». Секретарши появлялись в страховой компании на катастрофически короткий срок, неделю изображали озабоченных офисных девиц, затем попадали в плен карих глаз босса, получали щедрое вознаграждение и увольнялись.

Очередной объект, выбранный Виктором Сергеевичем, был настолько привлекателен, что минуло уже две недели, а босс еще не сделал ни единого поползновения в сторону новой сотрудницы.

Принимая из рук Катерины чашку кофе или документ, президент «Шелтера» даже чувствовал легкое волнение. Он предвкушал удовольствие, которое когда-нибудь доставит ему эта девушка. И тянул время, испытывая наслаждение от томительного выжидания, лаская жертву взглядом – щеки с детским румянцем, маленькие ушки… Кроме того, многолетний опыт соблазнительства подсказывал Виктору Сергеевичу, что в данном случае надо действовать деликатно и осторожно.

* * *

– Добро пожаловать! Уои аге Welcome!

Орыся закончила возню с замком и раскрыла перед Катей дверь своей квартиры.

– Добро пожаловать в мою скромную резиденцию! Знакомься, это Джимми.

В просторной прихожей на синем ковре сидело существо, представлявшее собой пушистый шар размером с двухлитровую банку. Оно уставилось на Катерину неподвижным голубым взглядом, в котором читалась неземная отрешенность. Орыся подхватила создание, оно тут же перетекло к ней на шею, расположилось там, словно дорогой меховой воротник, и заурчало.

– Мой любимый Джимик.

Катя сняла шубу.

– Что это за порода? Первый раз вижу такого кота, – сказала она, проходя в комнату и оглядываясь. – Как у тебя красиво! О, пианино! Ты умеешь играть? Можно я побарабаню?

– Угу. Я умею играть. Я вообще-то умею все, чем должна безупречно владеть благовоспитанная девица из дворянской семьи. Играть на музыкальных инструментах, танцевать полонез, петь, вышивать крестиком и гладью, составлять икебану, говорить на иностранных языках, не путать вилки для рыбы и спаржи, поддерживать интеллектуальную беседу, развлекать мужчину, заниматься неординарным сексом…

– Последние два пункта не вписываются в образ молодой дворянки.

– Зато вписываются в образ дорогой гейши. Тоже неплохо. Эта порода называется колор-пойнт. Прелесть, правда?

Орыся вручила кота гостье. Руки Кати утонули в длинной шелковистой шерсти сиамской окраски. Джимми послушно изобразил воротник и на Катиной шее.

– Это он только прикидывается кротким, – объяснила Орыся. – Коты породы колор-пойнт отличаются почти собачьей преданностью. Он видит, что я к тебе хорошо отношусь, поэтому лоялен. Но Ленька один раз шутя толкнул меня, и я упала на кровать. В следующий момент Джим уже висел на нем, а Леонид дико орал: «Сними с меня этого волкодава». Теперь в присутствии кота он боится на меня дышать. Ну, как тебе моя квартира?

Обстановка была роскошна. Важным предметом интерьера являлась гигантская кровать, кроме нее, в комнате стояли угловой диван, оригинальная стенка, журнальный столик. На стенах висели небольшие картины под стеклом – графика, черная тушь на белом ватмане.

– Это мое, – скромно объяснила Орыся. – Рисую. Сейчас сочиню ужин. Если хочешь, оставайся здесь, поиграй. Если хочешь, пойдем со мной.

Катерина заметалась: и пианино манило, и бросать Орысю было неудобно. Она отправилась на кухню. Здесь сияли бирюзой пластик и белоснежные гладкие поверхности аппаратов для приготовления еды. Джим неслышно проследовал за девушками, сел в углу, обвил передние лапы пушистым темно-коричневым хвостом и завороженно уставился на хозяйку и ее гостью.

Орыся распахнула холодильник. Он был заполнен до отказа.

Катя устроилась у стола и следила за Орысиными манипуляциями.

– А почему он все время так смотрит? – шепотом спросила она.

– Любит меня, – коротко объяснила Орыся. – Весь день я на работе, а когда прихожу, он не может на меня налюбоваться. Обожает.

Джим тихо вздохнул в своем углу. Его пушистая розовая грудь поднялась и опустилась, а в голубых глазах Катерина ясно прочитала подтверждение: «Люблю!»

– Может быть, мне тоже кошку завести? Я прихожу вечером в квартиру, она такая унылая, мрачная, мебель старая, телевизор не работает, холодильник пустой, и никто меня не ждет…

– Гениальная мысль! И в момент вылетишь с квартиры. Кто же тебе будет сдавать chambre, в смысле, комнату, если у тебя кот?

– Да, верно. Хорошо, когда есть собственная квартира.

– Не то слово. Мечта. А сколько я работала с Леонидом, прежде чем она мне досталась? Он заваливал меня комплектами кружевного нижнего белья, атласными лифчиками и трусиками из трикотажного гипюра, водил в рестораны, покупал французские духи за тысячу долларов… Полгода я билась над тем, чтобы направить его инвестиции в нужное русло. Я согласна была два года ходить в советских фланелевых панталонах, лишь бы он купил мне на сэкономленные деньги квартиру. Так, supper is ready, ужин готов. Джимми, ты составишь нам компанию?

Кот бесшумно выскользнул из угла и легко вскочил на Катины колени. Даже не вскочил, а вознесся, как облако пуха.

– Ну вот, ты ему понравилась. В очередной раз подтверждается моя гипотеза, что ни один мужчина не может оставить незамеченной красоту прекрасной Екатерины.

* * *

Сегодня утром президент «Шелтера» впервые попытался атаковать Катю. Она пришла на работу на полчаса раньше и к восьми уже успела перепечатать пять страниц, когда появился Виктор Сергеевич. Он радостно поприветствовал трудолюбивую секретаршу, заметив, что иногда все же необходимо отлучаться домой, хотя бы на ночь, и почти уже скрылся за дверью своего кабинета, но вернулся и подошел к Катиному столу.

– Почему ты не пользуешься держателем? – спросил он, вставляя листы бумаги в черную пластмассовую загогулину и присоединяя ее сбоку к монитору. – Очень удобно.

– О, а я не знала, для чего это, – искренне удивилась Катерина.

– И не сутулься, не сутулься, Катюша, – отечески позаботился Виктор Сергеевич, положив свои огромные волосатые руки на Катины плечи и пытаясь соединить их за позвоночником. – Выпрямляйся.

– О-о! – закричала Катя. – Вы что делаете?! Больно! Мои плечи мне еще пригодятся!

Она сердито освободилась, и Виктор Сергеевич удовлетворенно улыбнулся. Девушка проявляла независимость и была совершенно свободна от подобострастного заискивания перед начальником. Могла бы и потерпеть пять минут, пока шеф демонстрировал свою заботу. Чудесно! Норовистая лошадка, взнузданная умелой рукой, приносит больше чести терпеливому ковбою, нежели покорный мерин, безропотно позволивший себя стреножить.

«Началось, – с ужасом подумала Катерина, – он меня лапает!»

В одиннадцатом часу на пороге приемной появился парень с огромной корзиной белых роз.

– Екатерина Антонова? – осведомился он.

– А что? – недоверчиво спросила Катя.

– Распишитесь здесь. – Парень установил корзину перед Катей, полностью загородив ей обзор, и протянул сбоку, из-за куста, руку с бумажкой.

Розы благоухали. Катя смотрела на них, подперев голову рукой и закусив губу.

– О-о-о! Ма che cosa е, что это? – разнесся откуда-то снаружи, с другой стороны розового куста, возглас Орыси.

Между влажных тугих бутонов виднелась карточка. Катя раскрыла ее и прочитала:

«Моей любимой – миллионная часть того,

что она заслуживает.

Хочу встретиться.

Олег».

Вслед за Орысей в кабинете возникли Кира Васильевна и Леонид. Кирка недовольно скукожилась, выдавила из себя уксусную улыбочку и надменно произнесла:

– Катерина, позволь заметить, что у нас серьезная фирма. К нам приходят клиенты, партнеры. А ты превращаешь приемную в оранжерею. Разбирайся со своими поклонниками за пределами служебного помещения.

– Какой широкий жест, – сказал Леонид, считая бутоны.

– Розы в январе – это великолепно, – сказала Орыся, толкая Леонида локтем под ребра, – ты мне никогда не дарил корзины цветов.

– Так вся жизнь впереди.

– Катерина, ты поняла, что я тебе сказала? – сухо осведомилась Кира Васильевна.

– Кто-то ограбил ботанический сад? – спросил Виктор Сергеевич, появляясь на шум из своего кабинета.

Все смотрели на Катерину. Ей было неловко, что она привлекла к себе всеобщее внимание. Она злилась на Олега, который поставил ее в такое положение и который никак не хочет оставить ее в покое.

* * *

Олег Кириллович прохаживался вдоль «мерседеса», засунув руки в карманы дубленки, время от времени легко пинал колесо автомобиля или облокачивался на капот. Он выжидал.

В начале шестого из дверей здания показались две девушки. Одна из них была ослепительной блондинкой в длинной натуральной шубе с капюшоном, другая – Катериной.

Катя заметила Олега, остановилась в нерешительности, сказала что-то спутнице и отделилась от нее. Она пересекла стоянку для автомобилей, укрытую тонким слоем нового снега, и остановилась в метре от своего бывшего любовника.

– Тебе понравились цветы? – спросил Олег и подумал: «Волнуюсь, как пацан. Надо с этим что-то делать».

– Меня едва не уволили. – «Зачем, зачем ты снова пришел? Когда я вот-вот начала успокаиваться?!»

– У вас такие строгие нравы? Тебя устраивает твоя работа? – «Какая красивая!»

– Да. – «Моя жизнь изменилась. И в ней тебя нет!»

– Можно я подброшу тебя до дому? – «И попытаемся все начать сначала».

– Не стоит. Я уже договорилась с подругой, она меня подвезет. – «Я не хочу начинать все сначала».

Катя повернулась и направилась к машине Леонида. За рулем «вольво» сидела Орыся, они ждали. Олег Кириллович с тоской посмотрел ей вслед.

Катя забралась на заднее сиденье. Орыся включила зажигание.

– Я знаю этого парнишку, – нарушил молчание Леня. – Он из «Омеги-инвест», мы их обслуживаем. У него не голова, а компьютер, а денег – море.

Орыся в зеркало посмотрела на Катерину. Та уже готова была заплакать.

Олег Кириллович проводил взглядом отъезжающий автомобиль. «Кажется, мною пренебрегают. Очевидно, она уже с трудом выносит три минуты в моем обществе».

* * *

Случилось страшное. Раздеваясь, Катерина порвала последние колготки. Трагична фигура женщины, застывшей над полиамидно-лайкровой паутинкой, которую пронзила безжалостная стрелка. В ее глазах читается ужас, в позе – отчаяние. Катерина упала на протертый диван и зарыдала. Порванные колготки оказались финальной каплей.

Слезы заняли минут пятнадцать. Катя вдумчиво и методично оплакала и невозвратность прошлого, и неопределенность будущего, и влюбленный взгляд милых сердцу глаз – темно-серых, почти черных, и то, что она так решительно отвергла предложение Олега о воссоединении, и испорченные колготки, и убожество чужой квартиры, и отсутствие денег.

Стоило набрать номер Олега, и все проблемы решались сами собой. Но гордость и упрямство, непоколебимые и монументальные, стояли на страже и контролировали ее поступки.

Катя раненой птицей подползла к телефону.

– Орыся, – застонала она в трубку, и снова от жалости к себе слезы хлынули из глаз, – Орыся, я порвала последние колготки, и у меня совсем нет денег, и в холодильнике пусто, и вообще – мне так плохо!!!

– Бедная моя, – отозвалась сердобольная Орыся, – my poor thing! Я так и думала, что не надо тебя бросать одну в твоей дурацкой квартире после встречи с этим мужчиной. Я еще не поставила машину в гараж, я сейчас приеду и спасу тебя. Держись! Caraggio, мужайся!

В другом районе Москвы, отложив в сторону брошюрку «Особенности грамматики шведского языка. Выпуск 3» и недоеденный бутерброд, Орыся быстро вскочила с дивана, оделась, подхватила Джима (он было начал паниковать, увидев, что хозяйка снова собирается уйти) и вылетела из квартиры.

– Гениально, – говорила она себе под нос, спускаясь по лестнице. – Юная леди, получающая от поклонника корзину с двумя сотнями белых роз, леди в норковой шубе и дорогом классическом костюме, проигнорировала демонического мужчину на шестисотом «мерседесе»… Здравствуйте, Зоя Николаевна…

Соседка, на которую напоролась Орыся, вцепилась в рукав дубленки. Джим устрашающе зарычал.

– Орысечка, кота на прогулку повела? У тебя новая куртка? Не видела раньше. А что это за девочка к тебе приходила с такими синими глазами? А почему…

Орыся уже была на первом этаже.

– …Юная леди, даже не улыбнувшаяся такому шикарному мужчине, рыдает над испорченными колготками и не может найти в холодильнике корочку хлеба на ужин. Сюжет для рассказа О. Генри. Или она рыдает над своим разбитым сердцем?

* * *

Катя была доставлена в апартаменты польской пани, накормлена и обласкана. Она сидела на диване вытянув ноги. Джим пристроился рядом и маскировался под норковую шапку, Орыся заплетала ей косичку, а сбоку стоял поднос с чаем и многоэтажными сандвичами.

– …И после этого мы расстались. Я ушла от него… – закончила Катерина печальный рассказ.

Орыся немного помолчала.

– Не понимаю, – наконец сказала она. – Ты серьезно думаешь, что он убил свою жену?

– Теперь уже не знаю, – тоскливо произнесла Катерина. Она вручила свою историю подруге в надежде, что та наведет порядок в ее мыслях, рассортирует эмоции и успокоит.

– Нет, Катя. У него ничего бы не получилось. Ну подумай! Как можно заставить женщину, которая не хочет умирать, выпить десять таблеток снотворного, не оставив на ее теле никаких повреждений? Она бы сопротивлялась.

– Действительно…

– Значит, он ее не убивал.

– Да.

– Значит, ты можешь вернуться к нему.

– Нет.

– Но почему?

– Я не знаю, не знаю. Когда я слушала ту пленку на диктофоне, словно говорил другой человек – жестокий, грубый. Я воображала Олега совсем другим. А теперь я не могу воспринимать его так, как прежде. Он не тот человек, в которого я влюбилась!

– Да… – глубокомысленно протянула Орыся. – Проблемы. А у меня с Леонидом все просто. Зато если бы ты вернулась к нему, у тебя бы не было никаких материальных затруднений. Пусть ты его уже не так крепко любишь, но он-то от тебя без ума. Позволь ему о тебе заботиться.

– Я так не могу.

– Ты сложная. Но зачем ты вообще приехала из своего Краснотрубинска? Чтобы удачно устроиться, выйти замуж.

– Да, я сначала думала, что найду человека, которого буду любить, мы поженимся, и все будет прекрасно. Но я жила с Олегом и становилась похожей на Оксану – меня уже ничего не интересовало, я только смотрела на дверь и ждала, когда он вернется с работы. Я не хочу так жить. Это не для меня. А из Краснотрубинека я уехала, потому что мне абсолютно нечего было там делать. Это такое болото – зеленое, сонное, в ряске и лягушках. Полная бесперспективность.

– Нелегко с тобой, Катерина. Ну хорошо, а дальше что? Ты думаешь, ты сможешь прожить на свою зарплату? Это нереально. Конечно, в другом городе, под крылом у родителей заработок в пятьсот долларов казался бы неземным счастьем, но для московского уровня жизни, и притом для одинокой девушки, – это мизер. Ты даже не сможешь прилично одеваться. Обрати свой взор на скромную девочку Орысю Железновскую. Как хорошо она устроилась! Без мужской поддержки ты в Москве пропадешь.

– Нет, это не для меня. Такие отношения. Я жила с Олегом, потому что знала: мы поженимся, я стану его женой. Но я ни одного дня не осталась бы с ним в роли содержанки.

– Спасибо за точное определение моего статуса. У Довлатова я прочла: хризантема не может сама себя окучивать и поливать. Мы с тобой – роскошные женщины, мы цветы, которые надо трепетно оберегать и подпитывать. И это функция влюбленных в нас мужчин.

– Я не хочу становиться предметом обихода.

– Какая ты еще маленькая! Если я – удовольствие для мужчины, деликатесный продукт, доступный не каждому, то почему мужчина не должен создавать мне достойные условия жизни? Твой Олег как нельзя лучше подходит на эту роль.

– Нет, не могу я так.

– А зря. Конечно, дело твое. А я живу прекрасно. Леонид чудесно справляется со своими функциями вот уже пять лет, думаю, я позволю ему еще некоторое время кормить меня гусиной печенкой и одевать в меха. Пока не расстанусь с ним.

– Как? Разве вы не хотите пожениться?

– Моя наивная краснотрубинка. Нет, я ему не невеста. Я содержанка, как ты выразилась. Хотя не понимаю, почему я перестану называться ею, если официально зарегистрирую свои отношения с Леонидом.

– И что же ты будешь делать потом?

– Я выйду замуж за иностранного миллионера и буду продолжать жизнь в цивилизованной стране.

– Уедешь?! – изумилась Катя.

– Конечно. Я все продумала. Лет до тридцати еще можно повеселиться, а потом беру на абордаж добропорядочного европейца, и адью. Перестаю быть содержанкой, становлюсь замужней дамой с выводком хорошеньких писклявых цыплят.

– Уедешь в чужую страну, – печально заключила Катя.

– Да, в чужую. Где армия наемна, а граждане законопослушны. Нельзя же рожать детей на территории государства, которое через восемнадцать лет отберет у тебя сына и отправит его умирать в очередную Чечню или позволит какому-нибудь грязному мужику, уверенному в своей безнаказанности, изнасиловать в темном подъезде твою дочь. Нельзя разбрасываться будущим потомством. Как видишь, я думаю даже не о себе, а о безопасности своих детей.

– Ты расчетливая полька. Ну и убирайся в свою Польшу!

Орыся рассмеялась:

– Ну, мы хотя бы отвлеклись от твоих проблем, и ты немного пришла в себя. В Польшу я тоже не поеду. Цивилизация – вот что меня манит.

Катя задумчиво посмотрела на сандвичи и пододвинула к себе поднос.

– И еще, – продолжала Орыся, – в моей жизни было немного больше возлюбленных, чем у тебя. А как известно, «нам что ни мужчина, то новая морщина». Позволь совет. Учись переводить мужчин в категорию «пройденный этап». Не зацикливайся. Был Олег в твоей жизни – хорошо. Но другой будет еще лучше. Теперь ты свободна, и впереди – новые приключения. Жизнь – шампанское. Пей и наслаждайся. С твоей-то внешностью ты быстро узнаешь, что Олегом Кирилловичем не заканчивается список мужчин, достойных внимания и жаждущих твоей благосклонности. Новый бутерброд? А ты, оказывается, прожорливая крошка!

Катя сидела в экспресс-кафе и увлеченно читала статью на английском языке о сексуальном преследовании.

Окончательно плененный ее красотой, Владислав обслуживал Катерину как личный официант, пританцовывая вокруг ее столика и меняя тарелки.

В конце статьи, которую принесла Орыся с целью создать противовес грядущим домогательствам Виктора Сергеевича, давалось несколько практических советов…

…Виктор Сергеевич нажал кнопку и попросил в микрофон: «Катюша, кофе, пожалуйста!» Через секунду в дверях возникла Катя с маленьким подносом в руках. Из чашки поднимался пар. Президент оторвал глаза от бумаг, поймал взглядом приближающиеся коленки и добрых десять секунд любовался зрелищем. Когда поднос начал плавно снижаться, Виктор Сергеевич покровительственно разместил большую ладонь на Катином бедре и слегка похлопал. В то же мгновение сервизная чашечка подпрыгнула, и горячая жидкость выплеснулась прямо на упитанную ногу шефа, плотно обтянутую тканью дорогого костюма. Виктор Сергеевич взревел, Катерина в ужасе прижала руки к лицу, поднос сделал в воздухе сальто и с металлическим звоном скатился на пол.

– Виктор Сергеевич, – закричала лицемерная Катерина, – простите! Я нечаянно!!! Я испортила вам костюм!

– Костюм! – заорал в ответ разъяренный босс. – Два сантиметра левее, и ты навсегда лишила бы меня детородной функции!

– Как хорошо, что не попало на документы! – воскликнула Катя. – Давайте брюки, я все ототру и поглажу. В комнате гигиены есть утюг.

– Щас, разбежалась! – зло ответил Виктор Сергеевич, охлаждая ошпаренный окорочок взмахами ладони. – А я тут буду сидеть в трусах. И с волосатыми ногами. Иди, иди, глаза бы мои тебя не видели!

Едва сдерживая смех, жестокосердная Катя быстро направилась к двери. В приемной она села за стол, закрыла лицо руками и разразилась сдавленным хохотом. Через секунду дверь приоткрылась, из кабинета начальника вылетели президентские брюки, следом появилась голова Виктора Сергеевича.

– Давай, только быстро! – прошипел он. – И в кого ты такая неуклюжая уродилась?

Катя отпаривала брюки и тихо удивлялась. В статье ничего не было сказано про то, что потом придется спасать испорченные штаны. Или американской журналистке и в голову не пришло, что ошпаренный босс может вручить своей секретарше такую, почти интимную, деталь туалета и отправить девушку застирывать кофейное пятно? «Но все равно достаточно эффективно, – размышляла Катерина. – Теперь он вряд ли попытается шлепать меня, когда я держу в руках поднос. А если я окажусь без подноса?»

Леня Кочетков заскочил в кабинет главы фирмы. Друг Виктор стоял возле окна. Сверху он, как обычно, был одет в элегантный двубортный пиджак, но нижнюю часть тела пытался задрапировать наподобие римской тоги тюлевой занавесью. Получалось что-то вроде кружевной мини-юбки, из-под которой выглядывали могучие волосатые колени.

Леонид окинул партнера оценивающим взглядом и одобрительно хмыкнул:

– А тебе идет. Правда здорово.

* * *

– Каким подлым характером надо обладать, чтобы заставить нас работать в субботу! – возмущалась Орыся. – И суббота ведь не простая, а праздничная! Старый Новый год! Но ничего, мы свое возьмем. Завтра, Катя, сразу же после работы идем в ресторан.

– Втроем. У тебя есть вечернее платье?

– У меня нет вечернего платья,

– Когда уходила от Олега, шмотки нужно было забрать с собой!

– Орыся! Перестань!

– Особенно норковую шубу. Эта твоя, из кусочков, конечно, ничего, но бедновата. Женщине необходимы любовь, красивые тряпки и подруга для сплетен. Из этого арсенала у тебя только подруга. Хорошо, наденешь мое платье. Захвачу завтра на работу.

– А что, Леонид решил пригласить нас обеих?

– О, он патологически тщеславен. Представь, появляется Леня Кочетков в ресторанном зале, по левую руку от него – синеглазая брюнетка, по правую – яркая блондинка. Эффектно. Он вынашивал эту идею с того самого момента, как мы с тобой познакомились.

…В субботу, в конце неполного рабочего дня, девушки повесили свои деловые костюмы в шкафы и облачились в вечерние платья. Голые плечи сияли белизной, побрякушки на шее и в ушах исполняли роль бриллиантов, волосы были собраны наверх и умело растрепаны. Леня подогнал машину со стоянки к самому подъезду фирмы, но в последний момент божественную троицу засек на крыльце Виктор Сергеевич.

– Ну ничего себе! – возмутился он. – Леня, ты собака!

Леонид рванул на крыльцо, подхватил обеих девчонок за талии и поволок в автомобиль, словно драгоценную добычу.

– Куда ты их тащишь? Оставь мне хотя бы одну! Катя, ты великолепна сегодня!

– Извините, Виктор Сергеевич, – смутилась Катерина, – но мы договорились все вместе поехать в ресторан, нас пригласил…

– Молчи, – зашипела Орыся, – теперь он не отвяжется.

– Чудесненько, – нежно промяукал Виктор Сергеевич, ощупывая жадным взглядом Катюшу, которая куталась в меховой воротник и нетерпеливо постукивала каблучком атласной туфли, – конец рабочей недели именно так и надо отмечать. У вас не хватает одного мальчика! Я с вами.

– Нет! – нервно закричал Леонид. – Нет, – твердо повторил он. – У нас столик на троих. Девушки, вы простудитесь, быстро в машину.

– Извините, Виктор Сергеевич, – кротко сказала Орыся, потупив серый взор и осторожно обходя монументальную фигуру президента, – желаю приятно провести жалкие остатки уик-энда.

Она села за руль. Дверцы автомобиля хлопнули, и Виктор Сергеевич остался стоять на крыльце в полном одиночестве.

– Наглые предатели! – крикнул он вдогонку. – Премии в этом месяце не ждите!

Орыся посигналила ему фарами, а Леонид склонил голову и отдал рукой салют.

* * *

– Еле оторвались, – сказала Орыся. – Вот привязался!

– Ничего себе, в субботу работаем, а он еще выступает! Что, мы действительно останемся без премии? – спросила Катя.

– Не беспокойся, я выпишу вам персональную надбавку, – заверил Леонид. – Кстати, девочки, определитесь, кто из вас ограничится фужером шампанского и повезет нас обратно домой.

– Катерина! – воскликнула Орыся. – Она совсем не пьет. А я буду пить – не менее двух бутылок.

– А если я разобью машину? – заволновалась Катя.

– Леня купит новую.

– Леонид, почему ты сам никогда не ведешь? Леонид нерешительно кашлянул, но ничего не ответил.

– Он постоянно забывает дома права, – выручила его Орыся. – Мне все приходится делать самой.

– Постойте, – снова воскликнула Катерина, – куда мы едем? В какой ресторан вы меня везете?

– В «Анну».

– В «Анну»?!

Леонид и Орыся удивленно переглянулись.

– Чем тебя так пугает «Анна»? Можно подумать, что в этом ресторане на прошлой неделе случилась мафиозная разборка и подъехавшие «скорые» собрали богатый урожай в виде сорока восьми трупов! – сказала Орыся. – Прекрасный ресторанчик, спокойный, уютный. Мы всегда там развлекаемся. Леня, ты действительно заказал столик на троих?

– Ничего я не заказывал. Там обычно свободно. Сказал просто так, чтобы отвязаться от Витьки.

– Если бы я знала, что это «Анна», я бы не поехала!

– Идиосинкразия? Ты там чем-нибудь отравилась? Неприятные воспоминания? – предположила Орыся.

– Слишком приятные воспоминания. И поэтому очень грустно вновь оказаться там.

Но в этот вечер ресторан «Анна» был заполнен до отказа. Народ справлял старый Новый год. Леонид побывал на вершине блаженства, так как вся публика заметила его эффектное появление в обнимку с двумя ослепительными красотками. Для них с трудом нашли место в самом углу зала. Очень приветливый официант сразу же принес бутылку шампанского «в честь праздника, за счет ресторана».

– Сегодня у нас необычно много посетителей, – как бы извиняясь, сказал он. – Надеюсь, это не помешает вам насладиться вечером.

– Катерина, встряхнись, – сказала Орыся, нагибаясь к уху подруги. – Не улетай на крыльях нежных воспоминаний, оставайся с нами. Повторяй: «пройденный этап»!

– Да, – очнулась Катя. – Ты права. Пройденный этап. Буду веселиться.

И они повеселились от души. Меню было отличным, на десерт – торт со свежей черешней. Леонид танцевал танго поочередно с Орысей и Катериной, его энергии хватало также и на дам из-за соседних столиков. От шампанского у девушек кружилась голова, несколько раз они выскакивали на улицу поиграть в снежки.

Около двух часов ночи они вышли из ресторана и в нерешительности застыли около автомобиля. Все трое тупо осматривали машину, словно видели ее впервые.

Девочки не могли стоять ровно, они подпирали с обоих боков Леонида, а он тяжело висел на их плечах.

– Главный вопрос. Кто будет вести? – с трудом выговорил Леонид. – Вести иль не вести, вот в чем вопрос.

– Катерина пьяная в стельку, – скептически заметила Орыся. – Значит, снова я.

Они еще немного постояли.

– Поедем тихонечко. Ти-хо-неч-ко. И не по проспекту, а партизанскими тропами, с выключенными фарами… – вымолвил Леня и бессильно уронил голову на грудь.

– Тропы – это стилистические средства языка, – заплетающимся языком произнесла Катя, – синекдоха, эпифора…

– Угу, – кивнула Орыся, – а еще – тропы. По ним партизаны ходят с автоматами. На цыпочках. – Она глупо хихикнула и качнулась. – Я сажусь за руль!

Через четыре километра, на которых Орыся выжимала из автомобиля максимально возможную скорость («Отстаньте от меня!! – кричала она, нетерпеливо дергая плечом. – Я еду очень тихо, отвяжитесь!!»), их остановил гаишник.

Орыся дала задний ход, едва не придавила доблестного постового, вышла из автомобиля, стекла которого запотели до нулевой видимости, прекрасная, растрепанная, в шубе нараспашку, в декольтированном платье и сверкающих поддельных бриллиантах, прислонилась к боку «вольво» и застыла с пьяной, счастливой улыбкой на губах. Гаишник заглянул внутрь, увидел Леонида, обхватившего голову руками и с горестным мычанием пытающегося пробить ею бардачок, и Катерину на заднем сиденье – тоже полуголую и в мехах.

– Только не надо совершать необдуманных поступков, командир! – застонал Леня. – Мы просто справляли Новый год! Посмотри, какие девочки! Пойми меня правильно, друг!

Гаишник открыл заднюю дверцу и впихнул туда улыбающуюся Орысю. А сам сел за руль.

– Какой хороший милиционер нам попался, – говорила Катерина, облаченная в Орысину пижаму, лежа на Орысиной кровати. – Довез нас до дому и даже штрафа не взял! Как сладко засыпать после шампанского…

– Наивная ты, Катя! Видела бы, какую пачку денег сунул ему Ленька! Вот так все доллары и разлетаются по чужим карманам… – пробормотала Орыся, засыпая.

* * *

Андрей Пряжников справлял старый Новый год с соседкой по лестничной площадке Софьей Викентьевной.

Софье Викентьевне было 79 лет. Она сидела за праздничным столом в алом мохеровом свитере. Оттенок губной помады идеально соответствовал цвету пряжи, глаза были слегка подведены перламутровым карандашом «Эсте Лаудер». Софья Викентьевна болтала в воздухе ногой, а в руке держала хрустальный фужер с шампанским. В телевизоре мальчик с монгольскими скулами и в ярком пиджаке выводил с хрипотцой: «Не верь мне, милая, не верь…», и плечи Софьи Викентьевны двигались в такт мелодии. Ей с трудом удавалось усидеть на месте.

В этом году Софье Викентьевне исполнялось восемьдесят, но ей постоянно приходилось напоминать себе об этом. Резво взобравшись на табуретку, чтобы открыть форточку, она мысленно укоряла себя: «Сонечка, ты непозволительно шустра. До неприличия!» – но ничего не могла с собой поделать. В ней было заложено энергии, здоровья и оптимизма на пятерых, и Софья Викентьевна часто думала о тех несчастных которые не получили своей доли жизнелюбия: если природа израсходовала на Сонечку пятикратную норму, то кому-то не досталось ничего. Пусть лицо напоминало гофрированную бумагу, а волосы стали совсем седыми – душа упорно рвалась в ночные клубы, дискотеки, на лыжню.

– Андрюша, когда мы будем танцевать?

– У меня не то настроение, Софья Викентьевна.

– Не для танцев.

– Жаль. А я просто не могу удержаться. Какая хорошая музыка, но я опять забыла название этой группы! Склероз!

– «Ту-анлимитед», – грустно подсказал Андрей.

– Точно! Прекрасная танцевальная музыка.

Андрею действительно было не до танцев. Прошло две недели, как полковник Скворцов вручил ему комплект трупов и мифического маньяка-убийцу, а он еще ни на йоту не приблизился к разгадке. Он начинал сомневаться в своей компетентности, хотя за плечами было четыре откровенно безнадежных дела, раскрытых благодаря феноменальной везучести детектива и его оригинальному взгляду на вещи. Теперь Андрей зашел в тупик, а бездействие означало, что скоро может появиться новая жертва. Ждать, пока убийца ошибется? Но ошибка маньяка, равно как и его удача означали одно – смерть очередной женщины.

Почему-то Андрею не давал покоя один факт – две из трех девушек были рыжеволосы. Их волосы были не каштановыми и не русыми с рыжеватым оттенком, а огненными, и это было необычно. Но третья жертва, продавщица из магазина «Изабель», была брюнетка. По какому же принципу он выбирает жертв? Или у него вообще нет никакого принципа?..

– Как она хороша, – щебетала тем временем Софья Викентьевна, накладывая в тарелку горку «Зимнего» салата. – И правильно, что она изменила цвет волос. – На экране телевизора энергично извивалась около микрофона певица. Тоже рыжая! – Мои волосы Андрюша, знаете ли, раньше были прямо-таки пламенными. Множество непослушных завитков, грива, водопад. Мужчины сходили с ума. А когда я еще надевала ярко-красный костюм! О, этот ярко-красный костюм! Отбоя от поклонников не было. Мужчины чутко реагируют на красный цвет – это как призыв, как флаг, зовущий на баррикады сексуальных боев. Обожаю этот цвет до сих пор, не подумайте, что я революционерка…

Андрей поднялся. Ему в голову пришла какая-то мысль.

– Извините, нужно срочно позвонить.

Он взял телефонный аппарат и отправился с ним в другую комнату.

– Здравствуйте, Элеонора Максимовна. Извините за поздний звонок. Это Андрей Пряжников… Да, из розыска… Да, вас также… Счастья, здоровья. Нет, по этому делу пока ничего нового, я только хотел спросить: в прошлом году, в декабре, в вашем магазине была другая униформа? У ваших продавщиц? Или те же самые синие пиджаки с золотом, которые я видел? Да? Черные мини-юбки, так, и яркокрасные жакеты. До самого Нового года. Ясно. Спасибо. Еще раз извините за беспокойство. Вы мне помогли.

Но не успел Андрей положить трубку на рычаг, как телефон требовательно заголосил.

– Эндрю, это я, Тимофеев. Давай быстро подъезжай к ресторану «Анна». Этот тип снова появился. Задушена женщина.

– Валера, стой! Она рыжая?

– Нет, блондинка. А что, ты интересуешься только рыжеволосыми трупами? Эстет…

– А какое на ней платье?

– Приезжай, черт возьми, увидишь. Шикарное. Длинное, открытое. По вырезу – мелкие искусственные камешки. И такое красное, что в глазах рябит.

– Выезжаю.

Через несколько минут Андрей подъехал к ресторану «Анна». Валера Тимофеев подбежал к машине и рванул на себя дверцу.

– Привет! Выпрыгивай. Сообщаю последние известия. Сегодня здесь толпа народу праздновала старый Новый год. Около двух часов ночи посетители начали расползаться. Осталась компания из пяти человек, основательно поддатых, которые никак не могли найти свою подружку. Шуба дамы висела в гардеробе, выдвигалось предположение, что мадам слиняла с каким-нибудь джентльменом почти голышом – то есть в одном платье. Уборщица направилась в туалет, чтобы вернуть кафелю первозданный блеск, и тут начинается самое интересное. Уборщица открывает стенной шкаф, в котором хранит свои принадлежности и который находится в зеркальном предбаннике мужского и женского туалетов – сейчас увидишь, – а оттуда вываливается тело пропавшей женщины.

– Надеюсь, это не стало причиной появления второго трупа?

– Нет, мы столкнулись с фактом удивительного хладнокровия. Труп был водворен обратно в шкаф, дверцы плотно закрыты, компания оповещена, что их подруга наконец-то нашлась, и вызвана милиция. А потом примчались и мы.

– Мне не терпится увидеть эту хладнокровную старушку уборщицу.

– Почему старушку? – удивился Валерий. – У него усы.

– У него?

– У него. И проникновенный взгляд серых глаз, и могучие плечи. Зовут Федя, Федор Богданович, подрабатывает в свободное от учебы время. Студент медицинского. К свежим трупам относится так же философски, как мать-героиня к пятнадцатой беременности.

У крыльца ресторана стояла величественная и разгневанная дама в золотистых соболях. В радиусе пяти метров от ее фигуры снег растаял, и мокрый асфальт дымился.

– О, Зевс, посылающий молнии, – тихо вздохнул Валера. – Она меня уже достала.

Владелица ресторана Анна Витальевна была сердита, и подойти к ней поближе было так же чревато, как к извергающей пулеметный огонь амбразуре.

– Который раз мы с вами встречаемся, Андрей, и каждый раз встреча означает какую-нибудь невыносимо гадкую новость. Какого черта, простите, в моем ресторане понадобилось душить девицу! Через дорогу есть «Погребок» и «Тройка», там и туалеты попросторнее, почему обязательно у меня? Куда вы, органы, вообще смотрите?!

– Куда я, орган, смотрю? – усмехнулся Андрей. – Анна Витальевна, впредь правоохранительные органы будут стараться, чтобы девиц душили только в «Тройке» и «Погребке».

– Я не то хотела сказать, – презрительно сморщилась Анна Витальевна. – Теперь я останусь без клиентуры.

– А вы прибейте к шкафчику табличку: «Отсюда выпал труп», на столик поставьте указатель: «Здесь сидела жертва». Пару черепов на стены – и народ повалит валом. Многие любят пощекотать себе нервы, – подсказал Андрей.

Тело уже извлекли из шкафа.

– Людмила Трушкина, 27 лет, частный предприниматель, – прокомментировал Валера.

– Отпечатки со шкафа, у Феди и еще вот с этих браслетов, – сказал Андрей, кивая в сторону мертвой женщины, на правой руке которой, выше локтя, блестел широкий браслет в виде металлического цилиндра.

– Вот швейцар. – Валера подтащил к Андрею высокого и крепкого старика. Тот клевал носом от усталости и желания спать.

Знаете, здесь было столько людей сегодня, – извинился швейцар, – двери не закрывались. Клиенты постоянно шныряли на улицу охладиться и обратно в зал, носились как ненормальные. Пьяные все… Праздник ведь…

– Да уж, праздник вы мне устроили, – раздался из холла злой голос Анны Витальевны.

Андрей покинул туалетный предбанник, украшенный огромными зеркалами, и обратился к владелице ресторана:

– Мы сможем узнать фамилии тех, кто сегодня гулял здесь?

– Каким образом? – возмутилась Анна Витальевна. – Мы фамилий у клиентов не спрашиваем!

– Но вы сами мне когда-то сказали, что многих знаете в лицо и по имени-отчеству.

– Но я сегодня отдыхала! Я приехала в ресторан, только когда мне позвонили и сообщили эту ужасную новость!

– А официанты?

– А что официанты? – пожала плечами Анна– Витальевна. – Хотите составить фоторобот сорока пяти клиентов? К тому .же я часто меняю персонал, чтобы не зарывались, они все работают недавно. Разговаривайте с ними сами.

– Да, ситуация, – сказал Валера. – Прямо хоть давай объявление в газету: «Просим откликнуться тех, кто 13 января пировал в ресторане „Анна“ и видел, как душили в туалете молодую женщину».

– Он мог зайти с улицы, правда? – предположил Андрей. – Нырнуть в туалет, убить и тут же выйти. Учитывая, какой здесь сегодня был бардак, никто бы не обратил на него внимания.

– Да, Андрюша, – посочувствовал Валера, – четвертый труп. Завтра, то есть уже сегодня, тебе придется туго. Как будешь отчитываться?

* * *

Катерина обошла стол и остановилась с левого бока Виктора Сергеевича.

– Вот здесь необходима ваша подпись.

Босс оторвался от бумаг, которые пристально изучал вместе с главным бухгалтером фирмы – Геннадием Петровичем.

Главному бухгалтеру было шестьдесят три года. Виктор Сергеевич, комплектуя штат из молодых и резвых, не пренебрегал опытом и мудростью старшего поколения. Геннадий Петрович, которого вежливо проводило на пенсию родное государственное предприятие, испытывал чувство горячей признательности к фирме «Шелтер»: она спасала его от одиночества и безделья. Свободный от семейных хлопот, душевных переживаний юности, бытовых проблем, он отдавался любимой работе с упоением трудоголика. Компетентность и профессиональная изворотливость главного бухгалтера сберегали за один месяц страховой компании больше денег, чем зарабатывало за квартал предприятие, избавившееся от услуг Геннадия Петровича. Сейчас он обсуждал с президентом «Шелтера» очередной хитроумный финт.

– Извините, прервемся, – сказал Виктор Сергеевич, – срочные бумаги надо подписать.

Правой рукой он начал ставить на документах размашистый автограф, левая его рука скользнула под стол, нащупала Катину ногу и дружески сжала колено. В ту же секунду Катя истерически взвизгнула и отлетела от стола. Ручка выпрыгнула из пальцев Виктора Сергеевича, Геннадий Петрович вздрогнул, подскочил на стуле и схватился за сердце.

– Таракан!!! Таракан, да вот, прополз, – объяснила Катерина.

– Какой таракан! – закричал на нее Виктор Сергеевич. – Что ты мелешь!

Фиолетовый Геннадий Петрович висел на спинке кресла и растирал грудь в области сердца.

– Вам плохо! – подскочила к нему Катерина. – Сейчас я воды принесу.

– Вон отсюда! – крикнул Виктор Сергеевич, швыряя ей подписанные бумаги. – Глаза бы мои тебя не видели! Брысь!

– Чай с лимоном и две ложки сахара, – прохрипел вдогонку Геннадий Петрович.

Через несколько минут Катерина снова появилась в кабинете. Шеф следил за ней настороженным взглядом. Катюша поджала губки и скромно и почтительно поставила перед бухгалтером чай.

– Виктор Сергеевич, – кротко произнесла она, – готов кофе. Горячий.

– Спасибо, Катя, не надо, – сдержанно прорычал тот. – Пожалуйста, иди.

* * *

– Ты мне на уши не падай, – недовольно говорил полковник Скворцов, – красные платья, рыжие волосы… Я тебя не узнаю.

Андрей сосредоточенно смотрел на канцелярскую скрепку на столе начальника и шариковой ручкой пытался загнать ее в маленький бокс между старательной резинкой и краем кожаной папки.

– Ну, я понимаю, трудно что-либо найти на обочине шоссе по прошествии двух месяцев… Но в ресторане, через полчаса-час после совершения преступления? Там находилась в этот вечер, наверное, целая толпа, и никто ничего не видел? Ничего не заметил?

Канцелярская скрепка развернулась боком и застряла. Андрей бросил ручку.

– Молчишь? Сказать нечего?

За сутки, отделявшие разговор в кабинете полковника Скворцова от трагического происшествия в ресторане «Анна», Андрей Пряжников досконально изучил биографию Людмилы Трушкиной, познакомился с ее родственниками, друзьями и любовниками. И все это для того, чтобы прийти к выводу: Людмила стала случайной жертвой маньяка, подвернувшись ему под руку в своем красном платье.

– Ну а кроме того, что он реагирует на красное? Что ты еще можешь сказать о нем?

Андрей пожал плечами.

– Поздравляю. Постарайся не попадаться мне на глаза до тех пор, пока не откопаешь что-то более убедительное.

Андрей встал и направился к двери.

* * *

Катя появилась на пороге Орысиного кабинета за час до окончания рабочего дня. Взгляд ее лихорадочно блуждал.

– Я пропала! – трагически объявила она. – Все кончено!

– Уронила дырокол на Киру Васильевну, – предположила Орыся, поднимая голову от словаря, – или пролила кофе на страховое соглашение в двести тысяч долларов?

– Хуже, – ответила Катерина. – Виктор Сергеевич объявил, что сегодня вечером он подбросит меня до дому на своей машине.

– У-у… – нахмурилась Орыся. – Будь уверена, если ты сядешь в его автомобиль, то и на работу утром приедешь на нем же. Вряд ли он удовлетворится осмотром пятиэтажки, в которой ты живешь, он напросится в гости на всю ночь…

– Что же мне делать? Что делать?!

– Ладно, крошка, – решительно сказала Орыся. – Иди к себе, я все устрою. Не волнуйся.

Она достала из шкафа шубу, накинула ее на плечи, вышла из кабинета и спустилась вниз.

На улице было ясно, солнечно и морозно. На площадке около здания аккуратно выстроились автомобили сотрудников «Шелтера». Орыся воровато оглянулась и нырнула к заднему колесу «вольво»: Виктор Терентьев и его друг Леня Кочетков предпочитали одну и ту же марку автомобиля. Девушка достала припасенный гвоздь и попыталась проколоть толстую резину. Ей это не удалось.

– Нет, мэм, так не пойдет!

Переводчица-вредительница вздрогнула и оглянулась. Рядом стоял мальчик лет десяти в драповом пальтишке и спортивной вязаной шапочке. Тонкая шея была небрежно раз пятнадцать обмотана замызганным шарфом.

– Так у вас ничего не получится, сорри. Нужно вот этим. – У мальчугана в руке оказался маленький складной ножик. По лезвию бегали солнечные зайчики. – Вы хорошо подумали, мэм?

– Давай быстрей! – взволнованно поторопила его Орыся.

Выверенным движением мальчик всадил нож в колесо. Автомобильная камера начала со свистом освобождаться от воздуха.

– Спасибо, мальчик. Молодец!

– С вас доллар, мэм, – деловито объявил юный гангстер.

* * *

– Ничего не понимаю! – Виктор Сергеевич раздраженно пнул колесо «вольво» и посмотрел на Катерину. Катя нетерпеливо оглядывалась и всем своим видом показывала, что ей некогда. – Ведь в обед я ее поставил, все было в порядке!

Катерина сочувственно покачала головой:

– Виктор Сергеевич, мне очень жаль, что так получилось, но я, наверное, поеду с Орысей, хорошо? А то опоздаю на «Элен и ребята». Спасибо, что предложили меня подвезти.

Катерина махнула рукой и побежала к машине Леонида.

– Мы тебя ждем, – обрадованно сказала Орыся. – Бедненький, несчастненький Виктор Сергеевич!

– А что такое? – спросил Леонид. – В чем дело?

– Хотел подбросить нашу Катю домой, а ему какая-то шпана проколола колесо.

– Безобразие. Хорошо, что не нам.

– Да, это чудовищно! – горячо поддержала Катя. – Такая красивая машина! Мне жаль, хотя я, конечно, вовсе не мечтала прокатиться на автомобиле Виктора Сергеевича.

– Девчонки, сейчас я вам испорчу настроение, – предупредил Леонид, разворачивая на коленях газету. – Приготовьтесь.

– Что случилось? – спросила Орыся. – Не волнуй меня, пожалуйста, я за рулем!

– «В ночь с 13-го на 14 января в туалетной комнате ресторана „Анна“ обнаружен труп молодой женщины Людмилы Т. Это четвертая жертва маньяка-душителя, который объявился в столице…»

– Боже мой! Не могу поверить! – воскликнула Орыся. – Значит, после нашего ухода там обнаружили труп! А мы-то, легкомысленные, три раза бегали в этот злополучный туалет подправлять макияж, правда, Катя! Нас тоже могли убить. Ее изнасиловали?

– Тут ничего не написано. Вроде бы только задушили.

– Всего-то? Кошмар. Ни за что, ни за что мы больше не пойдем в «Анну».

Катерина протянула руку с заднего сиденья и взяла у Леонида газету.

– Значит, маньяк в тот вечер тоже сидел за одним из столиков ресторана. Мы видели его? – спросила она.

– Возможно, – ответил Леонид. – Но вы же помните, сколько людей толпилось в холле – одни выходили подышать воздухом, другие – покурить. И все были пьяны. Этот тип вполне мог зайти с улицы, нырнуть в женский туалет и придушить красотку.

– А… Орыся! – воскликнула вдруг Катя. Я вспомнила!

Машина дернулась.

– Что же ты так кричишь! – возмутилась Орыся. – На кладбище мы всегда успеем! Такой гололед, я едва справляюсь с управлением. Ну, что ты вспомнила?

– В самом конце вечера мы сидели с тобой, а компания за соседним столом возмущалась, что та девушка в красном платье куда-то исчезла, бросила их…

– Точно! Значит, это ее придушили?

– Леня, постой, я не помню, а ты куда делся в тот момент?

– Девочки, я был в туалете, – похоронным тоном объявил Леонид. – Но честное слово, я ее не убивал.

– Хотите, я с точностью до секунды отхронометрирую вам свои действия в туалете?

Орыся и Катерина минуту молчали.

– Думаю, не стоит, – наконец отказалась Орыся. – Но ты с этой женщиной очень весело танцевал ламбаду.

– Ты тоже, между прочим, очень откровенно прижималась к тому типу в клубном пиджаке! – горячо возразил Леня. – Я же тебе ничего не сказал.

Катерина не позволила разгореться семейной ссоре. Она завладела газетой и внимательно вчитывалась в мелкие строчки.

– Постойте, не кричите! Здесь просят тех, кто был в тот вечер в ресторане, прийти…

– Ну нет! – хором запротестовали Орыся и Леонид. – Никуда мы не пойдем. Замучают.

– Вы действительно считаете, что нам не стоит дать свидетельские показания? – удивилась Катерина. – А вдруг мы сможем помочь?

– Катя, брось, – охладила ее пыл Орыся. – Ты же была пьяна. Ты пыталась кидаться косточками от черешни, не помнишь? Какие показания? Ну, представь, будут вызывать пять раз в неделю, и каждый раз тебе придется отпрашиваться на полдня с работы. Как на это посмотрит Кира Васильевна?

– Да, верно, – согласилась Катерина. – Но всетаки…

* * *

Софья Викентьевна давно вынашивала план съездить за границу. Не претендуя на кругосветный круиз, она мечтала погреть кости на мягком песке итальянских пляжей. Ее мечта вполне могла осуществиться. Сонечка была обеспеченной старушкой. Сорокалетний внук Софьи Викентьевны, бизнесмен, жил преимущественно в Германии и заваливал бабушку посылками и денежными субсидиями. Но именно из-за своего материального благополучия Софья Викентьевна оказалась в изоляции. Ее семидесяти-восьмидесятилетние сверстницы, проживавшие в этом же доме, окончательно и бесповоротно изгнали Софью Викентьевну из своего круга. Старушки мучались со скудными пенсиями, ходили в пуховых платках и лечили бесконечные болезни. У Софьи Викентьевны ничего не болело, она была подвижна и весела, лопала пасту «Спикере» и мороженое «Баунти», осенью ходила в кроссовках и дорогих джинсах. Единственным человеком, кроме далекого внука, с которым общалась Софья Викентьевна, был чудесный мальчик Андрей, сосед по лестничной площадке, милый, внимательный, интеллигентный. Он вызывал для нее телевизионного мастера, чинил утюг и проводку, надрывался с германскими посылками.

В редкие вечера, когда убийцы, воры и организованная преступность позволяли Андрею переключить внимание с их персон на личную жизнь, Софья Викентьевна с удовольствием смотрела телевизор в квартире Андрея, делилась с ним своими жизненными наблюдениями, никогда не опасаясь наткнуться на то высокомерное презрение, которое часто проскальзывает в отношении молодежи к старикам.

На пути к Италии она тщательно изучила рекламные проспекты, купила солнцезащитные очки, пляжное полотенце и купальник (пятьсот приседаний, двадцать отжиманий, шпагат и два ведра ледяной воды ежедневно – и очертания Софьи Викентьевны вполне соответствовали европейским стандартам в отношении тридцати-сорокалетних женщин), достала из тайника доллары и… Но тут ее посетила мысль, что во время отсутствия в квартиру могут нагрянуть воры. И поэтому, прежде чем купить путевку, Софья Викентьевна решила застраховать свое имущество. Ей не было жаль сломанного телевизора – пусть забирают, она не волновалась за фамильную драгоценность – кольцо с бриллиантом (оно было надежно спрятано в щелку под отвалившимся плинтусом), но в доме оставались раритетные книжные издания – наследство от деда-дворянина. С тяжелыми старинными книгами Софья Викентьевна не намерена была расставаться. И поэтому Андрею Пряжникову пришлось на целых три часа отвлечься от своего маньяка и подыскать для соседки приличное страховое агентство. По закону случайных совпадений первой же фирмой, встретившейся ему на пути, оказался «Шелтер».

* * *

Юбка от красного костюма, которая когда-то не застегивалась на Катиной талии, теперь свободно падала вниз, к коленям. Катя ушила ее, как смогла, вручную, но все равно приходилось подстраховывать пояс английской булавкой. Эта булавка стала причиной того, что в голове Виктора Сергеевича, дегустатора-профессионала, впервые возникла мысль о возможном поражении.

Он подкрался к Катерине сзади, когда она прижимала к щеке телефонную трубку и что-то серьезно отвечала клиенту. Виктор Сергеевич нацелился на соблазнительную выпуклость под красной тканью юбки. На этот раз у Катерины не было в руках раскаленной чашки, то есть отсутствовало препятствие, которое помешало бы начальнику совершить задуманное. Виктор Сергеевич возликовал. Он крепко обхватил Катерину за талию и прижался к секретарше жадно и страстно. Но недолгим было объятие. Ощущения оказались более острыми, чем Виктор Сергеевич мог вынести. Его глаза увеличились, а из груди вырвался глухой страдальческий стон. Он осторожно отлепился от Катерины, опустил взгляд вниз и прижал руку к своему тазобедренному суставу. Из ткани Катиного пиджака на добрых полтора сантиметра торчала игла – острие расстегнувшейся булавки.

– Катерина! – взревел Виктор Сергеевич. – Катерина! Что же ты вытворяешь!

Катя удивленно пожала плечами и ничего не ответила. Она сунула руку под пиджак и отцепила булавку.

– Постоянно расстегивается, – доверительно сообщила она шефу.

– Мне придется назначить себе пенсию по инвалидности!

Рассерженный и неудовлетворенный, Виктор Сергеевич ушел из кабинета, но сразу же вслед за ним в приемную заглянул Андрей Пряжников. Он уверенно преодолел порог, а потом в недоумении застыл на месте: сыщик совсем не ожидал увидеть здесь Катерину.

– Катя! Что ты здесь делаешь?

– О! Андрей! Я здесь работаю.

– Работаешь? Странно. Интересно. Да? В общем…

– Моя соседка хочет застраховать квартиру.

– Пусть приходит к нам, – улыбнулась Катя. – Вы дорожите собой? Правильно делаете! Вы и ваше имущество бесценны. Приходите в «Шелтер», мы позаботимся обо всем! Пятнадцатый кабинет, первый этаж. Быстро, недорого, надежно.

Андрей как зачарованный прослушал рекламное выступление.

– Прекрасно. Ну а как ты вообще, Катя? Как живешь?

– Да в принципе у меня все нормально. Снимаю квартиру, работаю. Здесь интересно.

– Снимаешь квартиру? А как… Олег Кириллович поживает?

Катя удивленно взглянула на Андрея. «Откуда он знает, что я была с Олегом?» Она моментально покраснела.

– Наверное, он поживает неплохо. Не знаю. Мы с ним не встречаемся.

– О, прости. Лезу в твою личную жизнь. Татьяна Васильевна в порядке?

Катины глаза округлились.

– Вы знаете Татьяну Васильевну?

– Ну, помнишь, мы тебя к ней подвозили… Я запомнил… А разве мы на «вы»?

– Вроде бы да, – нерешительно ответила Катя.

– Давай на «ты». Знаешь, ты изменилась с тех пор, как мы сидели с тобой в машине и ты рассказывала мне про Оксану Берг. Я имею в виду, внешнюю сторону. Стала такой шикарной женщиной.

Катя снова зарделась.

Андрей с сомнением оглядел ее красный костюм.

– Это твой любимый цвет?

– Красный? Нет. В принципе это единственная вещь красного цвета в моем гардеробе. О, – Катя рассмеялась, – если вспомнить, что в моем гардеробе не более пяти предметов.

Андрей тоже улыбнулся:

– Это поправимо. Да, внешность меняется, но ты все равно остаешься ребенком. Девочка из Краснотрубинска.

– Ой, – опомнилась Катя, – нельзя признаваться мужчине, сколько предметов одежды у тебя в гардеробе, да? Это интимная подробность?

– Что-то мне подсказывает – тебе можно все.

– Я так заволновался, когда увидел тебя здесь, что пересохло в горле.

– Хочешь, я дам вам… тебе чего-нибудь выпить? Сок, минералка?

– Давай. Спаси меня от жажды.

Катя открыла холодильник и налила Андрею сок. Они вдвоем сели на диван в углу приемной.

– Слушай, Катюша, что ты делаешь после работы? Один мой друг, может быть, ты его помнишь, Максим Колотое, журналист, очень хотел с тобой познакомиться…

– О, Андрей, какой вы, то есть ты альтруист. Заботишься о соседке, меня ангажируешь для друга.

– Действительно. Вообще-то я был неискренен. Я сам бы с удовольствием с тобою встретился, но страшно занят. А Макс рвался помочь тебе с иностранными языками, он их знает дикое множество…

– Я здесь познакомилась с одной девушкой, она владеет и английским, и немецким, поэтому если что-то непонятно, то она мне объясняет.

– Значит, Максиму не повезло. И мне, как я понимаю, тоже. Сколько минут мы с тобой уже беседуем?

– Минут десять.

– Так. Хорошо. Мне надо бежать. Загляну в пятнадцатый кабинет.

Андрей резко поднялся, и остатки вишневого сока выплеснулись из стеклянного бокала на Катю. Розовая жидкость расползлась по пиджаку и юбке темным пятном, которое стало почему-то приобретать фиолетово-зеленый оттенок. Очевидно, в вишневом соке присутствовала половина элементов из таблицы Менделеева и очень мало самой вишни.

– Что я наделал!

Катя беспомощно смотрела на огромное пятно.

– Ну вот, – расстроенно произнес Андрей, – теперь у тебя в гардеробе на один предмет меньше.

– Но я, честное слово, компенсирую потерю.

– Андрей, ну что же ты наделал! – Катя забрала у него бокал. – Вредитель! Уходи, мне теперь надо напряженно думать, что надеть.

– Прости! Я нечаянно. Я вернусь с новым костюмом, – заверил Андрей. – Ухожу, до свидания.

* * *

– Какой к тебе приходил мальчик – прелесть. Но последствия его визита разрушительны, – говорила Орыся, разглядывая пиджак с бурыми пятнами. – Голливудская внешность. Киноактер? Манекенщик?

– Следователь. Или сыщик. Это одно и то же? В общем, Андрей Пряжников.

– Катюша, ну и поклонники у тебя. Бизнесмен, крутой, как бедро Софи Лорен. Сыщик, который не может удержать в руках стакан. А как он справляется с пистолетом

– Мне и так не в чем ходить!

– Потребуй компенсации!

– Компенсации? Андрей и сам обещал взамен что-нибудь другое. Но…

– Но ты не примешь его подарок! – подхватила Орыся. – Ты же такая гордая девочка! И потом, что он там может купить на свою зарплату?

Орыся направилась к шкафу и достала из него две вешалки.

– Выбирай. Или блузка, или мини-платье. Блузку с колготками, конечно, не наденешь, но ирония судьбы заключается в том, что платье еще короче блузки.

– Кира Васильевна сгрызет от возмущения сейф. Или сиди до конца рабочего дня в шубе. Как на Северном полюсе. Катька-полярница. Точно, надевай лучше шубу, перчатки, сапоги, обмотайся шарфом и с грустными глазами говори всем, что подцепила ангину. И в платье, и в блузке у тебя не будет шансов завершить рабочий день неизнасилованной.

– Придется все-таки надеть это платье. Давай его сюда…

Создатель модели, видимо, не смог побороть в себе природной экономности: платье обтягивало Катину фигуру, как резиновая перчатка.

– Гениально! Ты дьявольски хороша, che bella donna! – воскликнула Орыся, взглянув на Катины ноги. – Не вздумай попасться на глаза Леониду.

Если он меня бросит, я тебе этого не прощу.

Катя вышла в коридор. Как и следовало ожидать, этаж, обычно пустынный, был наполнен клиентами и сотрудниками. Все дружно повернули головы в сторону Катерины. Она с огромным трудом преодолела шесть метров до своего кабинета. Мужские взгляды обволакивали ее, как густой вязкий кисель, и замедляли движение.

В приемной Катя громко вздохнула. Но тут из президентского кабинета появились Виктор Сергеевич и Олег Кириллович Берг. Они пожимали друг другу руки.

«От одиночества я не умру! – подумала Катя. – Что же за день сегодня такой!»

– Моя новая секретарша, – гордо представил Виктор Сергеевич. – Хороша?

– Не то слово, – кивнул Олег. – Ну, бывай.

Катя села к компьютеру, сделала серьезное лицо и начала быстро печатать.

Когда Виктор Сергеевич скрылся в своем кабинете, Олег приблизился к Катерине сзади и обнял ее за шею.

– Я на рабочем месте! – нервно дернулась Катя. – Прекрати! И вообще, зачем ты приходишь сюда?!

– У меня дела с вашей фирмой. Мы давно знакомы с Виктором.

– Олег, прошу тебя, оставь меня в покое!

– Катя!

– Ну как ты не понимаешь? Я уже начала успокаиваться. А ты все портишь своими внезапными появлениями! Ты – пройденный этап. Все.

Олег остолбенел.

– Я – пройденный этап?! Ну спасибо, милая. Затянула, как трясина, всю душу вымотала, поставила штамп «пройденный этап» и выбросила! Все мне ясно. Прощай.

Он направился к двери. Теперь замерла Катерина: она не ожидала, что Олег так легко сдаст позиции и отступит. Но в дверях он все же обернулся.

– Хорошо, я – пройденный этап. А ты кто? Кто ты сейчас? Посмотри на себя. Зачем это вульгарное, безвкусное платье? Приманка для новой жертвы? Кого ты теперь решила поймать в свои сети? Желаю удачи. Не знаю, чем уж я тебя не устроил, но надеюсь, новый твой любовник оправдает ожидания. Успеха.

Олег вышел. Дверь захлопнулась с пушечным выстрелом. Катя положила руки на стол и уткнулась в них лицом. Внезапно она увидела себя со стороны. Ярко накрашенная, в коротком платье, с ногами, открытыми почти до нижнего белья. Секретарша Виктора Терентьева, который не пропускает мимо себя ни одной девочки, – Олегу наверняка об этом известно, раз знаком с ним давно. «Что он обо мне подумал! – запаниковала Катя. – Боже мой! Как это ужасно! Он решил, что я стала заурядной офисной девицей, наложницей шефа, женщиной свободного поведения! Боже мой, но я ведь не такая!»

Катя рванулась было из кабинета – догнать, остановить Олега, объяснить ему, что все не так, что он ошибается, что это платье – случайность, что она все та же Катерина, которую он любил… Но остановилась.

«Пусть, – мрачно подумала она. – Пусть думает что хочет. Все равно он уже в прошлом, и это никак нельзя исправить».

* * *

Напряженный день не кончился визитом Олега. Катерине предстояло еще одно испытание.

Вечером Орыся высадила ее около супермаркета.

Последнюю неделю месяца Катя жила на деньги, которые ей дала подруга. Она совсем не покупала еды, питаясь в экспресс-кафе на бесплатные талоны. Но некоторые вещи были более необходимы, чем питание: мыло «Палмолив», дезодорант, чулки, гигиенические прокладки, крем и так далее. Без всего этого никак нельзя было обойтись. Поэтому в магазине Катя, лелея мысль о скорой зарплате, спустила все оставшиеся деньги. «Компенсация за визит Олега», – решила она, расплачиваясь в кассе за «Импульс», «Эльсэв», две оранжевые упаковки «Либресс», рулон туалетной бумаги и крем «Нивеа». В продуктовом отделе Катя не удержалась и купила один лимон (с веточкой и зеленым листиком) и коробку шоколадных конфет.

Она пробиралась неосвещенной улицей от задней стены супермаркета к «своему» двору, стараясь не собирать полами шубы грязноватый снег с верхушек сугробов, и предвкушала: сейчас она сделает ароматизированную ванну, помоет голову «Эльсэвом», намажет лицо и шею толстым слоем крема и будет пятнадцать минут плескаться в теплой воде. Потом – пить чай с лимоном и конфетами. Съест сразу половину коробки – теперь она может не опасаться за свою фигуру.

На фоне этих приятных мыслей образ Олега Кирилловича бледнел, растворялся и уже не причинял былых страданий. Даже воспоминание о том, что он почти оскорбил ее сегодня, не вызывало негодования. «Ну и пусть, – думала Катерина, – пусть он считает меня кем угодно. Сейчас искупаюсь, возьму книгу и буду есть шоколад. Сколько захочу – столько и съем. Вот так вот! Какой же бессовестный! Как он смеет думать про меня всякие гадости? Нет, моя любовь уже кончилась. Теперь он меня раздражает. Действительно, время лечит. Но что-то слишком оперативно. И месяца не прошло! Но если он еще пару раз появится в нашей фирме и заподозрит меня в чем-нибудь мерзком, мое раздражение сменится ненавистью. Как быстро, однако, кончилась моя любовь. А была ли она?..» Катя собиралась страдать по крайней мере год.

Сзади послышалось дыхание, и кто-то схватил Катю за локоть. Катя вскрикнула и резко обернулась.

«Маньяк! Убийца! – пронеслось в голове. – Он меня задушит!»

Высокий парень, лица которого она не увидела в темноте, отпрянул назад, за Катину спину, схватил ее сзади за воротник шубы, а другой рукой попытался вырвать сумку. Когда Катерина осознала, что покушаются не на ее жизнь, а на ее магазинные трофеи, силы вернулись к ней, и она гневно закричала:

– Сумку мою захотел?! Не отдам! Ты, кретин! Урод!

Мысль о том, что у нее сейчас отберут ее маленькое вечернее счастье, купленное на последние деньги, и дезодорант, и шампунь – о нет, только не это! – и коробку шоколадных конфет, привела Катерину в ярость.

– Сволочь! – вопила она, вырываясь из рук бандита. – Ничего не получишь, ничего!

Никогда еще в жизни Катя не испытывала столь яркого чувства гнева и освобождения. Законы поведения, страх, благовоспитанность – все осталось гдето позади. Только лютый собственнический инстинкт управлял сейчас ею. Она была готова драться насмерть, кусаться и царапаться, как первобытная женщина, отстаивающая добытую ногу мамонта.

Внезапно совсем рядом на дорожке показалась небольшая компания. Парень бросил Катю и оживленным галопом умчался прочь по сугробам.

– Девушка, что с вами? – спросил кто-то.

Катя сидела на снегу.

– Все нормально, – ответила Катя срывающимся голосом, – у меня пытались сумку отобрать..

– Да у тебя кровь, – сказала одна из женщин, приглядываясь. Катерину извлекли из сугроба.

– Хорошо, что ножом не пырнули, – сказал мужчина. – Шуба-то дорогая.

– Нет, он только сумку хотел.

– Дойдешь сама до дому? Тебе далеко?

– Нет, не далеко.

Катя махнула рукой за деревья, откуда выглядывал ее дом, и побежала.

Всю ночь она носилась по саванне, преследуя антилопу. Она была сильной, быстрой львицей, и ей хотелось вонзить острые когти в теплую глупую добычу, рвать зубами ее кожу, орошать сухую землю ручьями вскипающей крови. Катя проснулась среди ночи. Лоб покрылся испариной, в груди тяжело билось сердце. «Что со мной? – лихорадочно думала она. – Я готова была убить его. За гигиенические прокладки и коробку конфет! Я готова была зубами вцепиться в его горло! Неужели это я? Почему я такая агрессивная, злая?! Костюм испорчен, Виктор Сергеевич пристает, Олег терроризирует своей любовью, бандит покушается на мои драгоценные вещички! Почему все так враждебно?! Почему я все время должна сражаться? – Катя уткнулась головой в подушку и попыталась зареветь. – Я хочу домой, к маме!»

Попытка всласть поплакать с треском провалилась. Вместо этого Катерина перевернулась на спину и гордо улыбнулась в темноте. По крайней мере, в битве с грабителем она вышла победительницей.

* * *

– Наша задача: за один час задушить как можно большее количество девочек, – объяснял Андрей Максиму.

Они сидели в автомобиле и смотрели сквозь стекла на плотный поток людей, идущих мимо них по зимней улице. Максим то и дело взглядом выхватывал из толпы привлекательное женское лицо.

– Для этого ты прикупил такой заманчивый шарфик? – скептическим тоном осведомился Макс. – Будешь завлекать жертву?

Андрей сегодня действительно надел яркий шарф, который, по его мнению, мило сочетался с дорогим черным пальто.

– А что? Плохо? – с подозрением спросил он.

– Да нет. Просто сейчас у тебя вид опытного жиголо. А это не твоя стезя.

– Шарф мне подарила Софья Викентьевна. Я полагал, что выгляжу в нем неплохо.

– Так оно и есть, – кротко согласился Макс. – Ты выглядел бы неплохо даже в лаптях и со страусиным пером на голове.

– Но ты меня отвлек! – возмутился Андрей. – У меня мало времени. Давай, двигаемся. Знакомься с девушкой и по возможности пытайся ее задушить.

– Но чтобы потом ни одна душа не смогла тебя опознать, чтобы на девице не было синяков, ссадин и ее взгляд, желательно, оставался умиротворенным.

– На что ты меня толкаешь?

– Это следственный эксперимент. Я пытаюсь понять, почему жертвы не сопротивляются.

– А если я снова напорюсь на садистку? Типа воронежской Алисы? Мне страшно, Эндрю!

– Давай-давай, выходи, нечего дрожать. Встречаемся здесь через час.

Андрей пробирался сквозь толпу, высматривая симпатичных девочек. «Я жиголо, – убеждал он себя. – Как принято знакомиться с женщинами? Вот эта, в синей шапочке? Нет, слишком деловая, не остановится. Вот хорошенькая, в зеленом пуховике…»

– Девушка! – окликнул Андрей, поражаясь, как нерешительно и робко звучит его голос.

Девушка с готовностью притормозила.

– Э… Который час?

Девушка выдернула из толстого рукава белое запястье и четко сообщила:

– Четырнадцать восемнадцать. Пожалуйста.

В следующее мгновение зеленый пуховик уже растворился в толпе.

«Черт!»

– Девушка!

Красотка в песцовом полушубке и норковом берете настороженно окинула взглядом неудачливого альфонса.

– Я вас слушаю.

– Не подскажете, который час?

Девушка смерила Андрея с ног до головы оценивающим взглядом и, видимо, осталась довольна.

– А почему это вас интересует? – настороженно спросила она.

Андрей растерялся. Все было при нем – и рост, и фигура, и красивый нос, и твердый подбородок… Он был привлекателен и импозантен в своем ярком шарфике, но совершенно не умел манипулировать девушками. Начиная с пятнадцати лет девицы шли на него плотными рядами, как солдаты, Андрею оставалось только или протянуть руку и взять или отказаться. Сейчас он стоял, ошарашенный поворотом диалога, и не мог ничего ответить.

– Если хотите познакомиться с женщиной, – назидательно произнесла песцовая девица, – глупее вопроса, чем «который час?», не придумаешь. Спросили бы, например, где здесь можно купить маринованные лапки ящериц или не знаю ли я, какую на завтра обещали погоду в Риме. А вы «сколько времени?». Нельзя же быть таким банальным! К тому же ваш будильник сияет, будто медный таз, и его стук сейчас слышен, наверное, и на Красной площади.

Андрей растерянно глянул вниз и увидел, что действительно, из-под рукава черного пальто предательски выглядывают и блестят швейцарские часы, подаренные ему недавно отцом.

Песцовая девушка тоже исчезла. Андрей вздохнул и помотал головой. «Как это у других все просто получается?»

– Девушка… – вновь нерешительно позвал он, – постойте.

На этот раз ему достался тинейджер в неуклюжих замшевых ботинках и кожаной куртке.

– Чего? – недовольно бросила девчонка. – Я спешу.

– Не подскажете, где здесь можно купить маринованные лапки динозавров, то есть ящериц? И какая завтра будет погода в Риме?

Малютка секунду раздумывала, потом тихо спросила у себя:

– И почему такие идиоты не лечатся? И пошла дальше.

– Действительно идиот, – резюмировал Андрей свое бесславное поражение.

Через час бесплодных попыток сыщик вернулся к автомобилю. Довольный Макс уже сидел внутри, Андрей окинул друга новым взглядом.

«Глаза маленькие, – подумал он, изучая Максима, – волосы светлые, пять штук на череп. Нос – „здравствуй, ужас“. Сутулится. А ведь сейчас он мне ь скажет, что подцепил не менее двух девиц!»

– Ну что, сыщик? С победой? У меня пять штук.

– Пять! – с благоговением воскликнул Андрей.

– Пять, – спокойно подтвердил Макс. – В среднем по двенадцать минут на девочку. Рассказывать? Рассказываю. Первая бросилась на меня, как только я, простившись с тобою, завернул за угол.

– Сама? – не поверил Андрей.

– А что? Не оскорбляй меня своим наивным удивлением. Я не урод, мальчишка что надо. Конечно, не такой роскошный мен, как ты, но все же парень обаятельный. Короче, мы побеседовали несколько минут, увлек я ее в подворотню, чтобы спрятаться от ветра, провел ладонью по розовой щеке, сказал, какая ты теплая там внутри, и сунул руки под шарф, к шее. А она смеется и говорит: «Максимушка, ты такой страстный!» Один труп готов.

– Не понимаю. Через две минуты знакомства она уже называет тебя «Максимушкой»?

– Что ж, называть «товарищ Колотов»? Подхожу ко второй. Говорю ей тихо и напряженно: «Девушка, пожалуйста, не двигайтесь. Вы на мушке. Шубу, что на вас, выследило вооруженное подразделение „Гринписа“. Но я готов спасти и вас, и шубу». Шеи у них тонкие, горячие. Гад, который их душит, несомненно получает от этого кайф. Подлый импотент. А ты, Эндрю, я знаю, можешь сломать противнику шею одним движением руки. Айкидист. Научи меня.

– Зачем?

– Вдруг маньяк бисексуален? И переключится в скором времени на мужские шеи? Я не хочу стать его новой жертвой.

– Не болтай ерунду. Подбрось меня до управления, Макс. Я тебе благодарен, ты мне помог.

– О'кей. Знаешь, эти девицы сами лезут в руки.

– Никакой осмотрительности. Почему они такие доверчивые? Не читают газет? Не смотрят криминальную хронику?

– Молодые, глупые.

– Эх, проворонил я когда-то Катерину! – вздохнул Максим.

– Что это ты вдруг вспомнил о ней? – удивился Андрей.

– По аналогии. Вот Катерина, я думаю, не стала бы знакомиться на улице с кем попало. Такая девочка! Заноза в сердце. Жаль, досталась не мне.

– Я ее недавно видел.

– Да ты что? Как она?

– Еще лучше, чем прежде. Думаю, каждый прожитый день прибавляет ей обворожительности и шарма. Такой возраст – восемнадцать лет.

– Не скажи. Я в восемнадцать лет был на грани самоубийства из-за прыщей, которые преследовали меня, как татаро-монгольские захватчики. Да, Катюшу мы потеряли. Наверное, она сейчас где-нибудь в Анталье, лежит на резиновом матрасе, потягивает через трубочку охлажденный апельсиновый сок, а отвратительный спонсор смазывает ей спинку маслом для загара.

– Наверное, – кивнул Андрей.

* * *

Орыся и Леонид лежали на кровати поверх одеяла, а между ними в роли демаркационной линии растянулся Джим. Орыся была в блузке и юбке, а Леня – при полном параде: в темно-зеленом костюме, галстуке.

Они смотрели в потолок. Потолок был примечателен лишь своим звукоизоляционным покрытием.

– Леня… – слабо позвала Орыся, – мне надо с тобой поговорить.

Они только что энергично освободили от продуктов две полочки холодильника и теперь прислушивались к внутрижелудочным диалогам сосисок и пюре.

– Леня, почему ты всегда выжимаешь лимон? Послеобеденная умиротворенность была несвойственна Орысе.

– А что, – вяло спросил Леня, – какие проблемы?

Какие-какие! Трудно тебе взять нож и отрезать? Нет, обязательно надо сжать его в кулаке и давить, давить, пока не вытечет весь сок, а мне остаются какие-то лохмотья! – Орыся глухо раздражалась по мере приближения к восклицательному знаку. – Надоело!

– Бери новый, – предложил Леонид. Он протянул руку с миролюбивым намерением нащупать Орысину грудь и погладить ее, но демаркационная линия недовольно заворчала. – Давай поженимся? У нас уже вполне супружеские разговоры. Про лимоны. Про носки.

– Про носки я ничего не говорила.

– Говорила. Что я их разбрасываю.

– Конечно! Накидал! Последний раз я вытащила носок из чемодана с косметикой! Специально подкладываешь? Чтобы я о тебе ни на секунду не забывала?

– Из чемодана?

– Да. Отвратительный носок с фиолетовой галкой сбоку.

– Боже мой, а я метался, не мог найти! Опоздал на встречу, надел другую пару, не в тон. А ты, оказывается, засунула его в свой сундук с губной помадой!

– Приехали.

Леня привалился к Орысе. Из-под его плеча выполз, изворачиваясь, недовольный Джим. Он раздраженно дернул бедром, высвобождая придавленный хвост.

– Леня, прекрати! – отбивалась Орыся. – Каждый раз одно и то же!

– Как я тебя люблю! Моя недовольная, сердитая малышка. Может быть, это самое?

– Да нам уже на работу пора ехать, dobbiamo andare! – возмутилась Орыся. – Некогда.

– Успеем.

– Я должна еще завезти тебя в рекламное агентство. Это большой крюк. Нет, ни за что! Нет, нет, нет!!!

– Я поеду на автобусе, – поклялся Леонид, освобождая шею от галстука, плечи – от пиджака.

– Ну хорошо, – согласилась Орыся. – Ладно. Но только один раз.

– Спасибо, милая. Бросила льву цыплячье крылышко.

– Тоже мне лев! – уже примирительно заметила Орыся.

Она разоблачалась, и ее агрессивность убывала с каждым предметом одежды, сбрасываемым на пол.

Когда одежды не осталось, а Джим незаметно исчез из комнаты, Орыся упала на кровать и нетерпеливо воскликнула:

– Ну что же ты возишься? Быстрее, я горю, туши меня!

Пожарная бригада не замедлила явиться.

* * *

«Как несовершенны люди, – размышлял Джим, запрыгивая на кухонный подоконник, – я бы застрелился, если бы мне приходилось каждый раз избавляться от шкуры, устраиваясь на ночлег, или для занятий сексом, или для принятия ванны».

Во дворе залаял пес.

«Что ты надрываешься, придурок? У, как я вас ненавижу. Трусливые, подобострастные животные.

За кость родину готовы продать. Так и вьется вокруг хозяина, в глаза заглядывает, хвостом виляет, того гляди задница отвалится. Любить надо гордо».

Так, как Джим любил Орысю. Он никогда не напрашивался на ласку, но если хозяйка брала его на руки или просто подсовывала свою маленькую изящную ступню под Джимово пушистое брюхо и пыталась оторвать кота от пола, сердце колор-пойнта готово было выпрыгнуть наружу от переполнявшей его нежности. Он помнил темноту, горячий материнский живот и себя в роли присоски около этого уютного живота, потом – жуткую, бесконечно страшную паузу, резкий свет, громкие непонятные звуки, ощущение неустойчивости и незащищенности. И снова – тепло и ласковые прикосновения, длинные светлые волосы, которые щекотали ему нос, два серых веселых глаза и улыбающийся рот. Это была Орыся. Джим сразу же и безоговорочно влюбился. Если бы он мог сочинять музыку, он написал бы оперу «Жизнь за Орысю».

Хозяйка была безупречна, за исключением одного. Да, она никогда не забывала наполнить, миску едой и продезинфицировать унитаз, она своевременно поставляла Джиму благородных дам для отправления сексуальных потребностей, хотя для этого ей и приходилось давать объявление в газету. Но Орыся слишком любила мужчин. И это наполняло Джима грустью, плавно переходящей в ярость. Зачем, зачем нужны мужчины, сокрушался он, разве нам плохо вдвоем? Я такой пушистый, нежный, могу погреть ночью бедро, пощекотать носом ухо, могу развлечь и успокоить. Мужчины, грубые, резко пахнущие одеколоном, неделикатно отодвигающие его ногой в сторону, появлялись в квартире, чтобы поглотить все внимание хозяйки. В основном это был Леонид. Неизбежность, с которой надо смириться, думал Джим и пытался отыскать в Орысином друге положительные черты, чтобы не так болело сердце. Но нет. Мужчины были так же невыносимы, как и собаки. Пару раз в квартире появлялись незнакомые экземпляры – когда Леня уезжал в командировку. Они, как идиоты, сюсюкали с Джимом, пытаясь угодить хозяйке. Джим гордо удалялся на кухню, садился в угол за холодильник и молча страдал.

Из соседней комнаты доносились звуки, которые однозначно указывали на происходящий там процесс. «Даже дверь не закрыли, – угрюмо подумал Джим. – Уже не стесняются меня. Если я сейчас войду, они даже не обратят внимания! А ведь получится, можно сказать, группен секс! Я и то стесняюсь ухватить даму за холку в присутствии посторонних».

Из комнаты раздался Орысин вскрик. Джим подпрыгнул и чуть было не сорвался с подоконника: бежать спасать, защищать! Но вовремя опомнился и занял исходное положение. От кого спасать? О, птичка прилетела! Добрая, щедрая Орыся насыпает птицам крошки на архитектурный выступ под окном. Забывая о том, что любимый кот может забыться и протаранить головой стекло – инстинкты все еще бурлят в крови, птицы вызывают желание поохотиться. Джим пригнулся, зад его заходил ходуном, глаза заблестели, уши сдвинулись вперед. Синицы с грохотом выколачивали изо льда вмерзшие крошки. «Дятлы позорные. Стучат. Видно, совсем мозгов нет, раз так головой забивают. Как молотком. У меня уже давно было бы сотрясение мозга, если бы я так долбил клювом». Джим представил себя уцепившимся когтями за край окна, добывающим крошки, с большим клювом и задохнулся от смеха. Веселенькая картинка! Ну все, все, поклевали и проваливайте отсюда. Кыш! Распоясались. Джим постучал по стеклу, отгоняя птиц. Брысь, пернатые. А ты, голубь, куда прешь? Сказано, кормушка закрыта. Перерыв. Санитарный час.

– Леня, мы опоздали! – На кухню влетела уже одетая Орыся. – Джимик, счастье мое, у тебя есть что есть? Я скоро вернусь.

Кот спрыгнул вниз и прижался к Орысиной ноге.

– Солнышко! Я скоро приду, жди.

Жди. Ожидание – его постоянное занятие. Ждать, когда в замке повернется ключ и войдет она – милая, красивая, любимая.

* * *

Грандиозное и долгожданное событие февраля заслонило собой и любовные переживания (Олег), и проблемы на работе (поведение Виктора Сергеевича). Этим счастливым событием была зарплата. Стоило пострадать месяц в безденежье, чтобы вручение банальных дензнаков превратилось в чудесный праздник.

Катерина семь раз пересчитала пачку купюр – если перевести в доллары, получалось пятьсот сорок. На эту сумму в Краснотрубинске она полгода ощущала бы себя дочерью нефтяного магната. А в Москве? Катя вздохнула. Соседка учительница, наверное, и ста долларов не получает, а у нее двое детей, больная мать и муж в отпуске без содержания. Нет, Катя сейчас была очень богата.

Сначала необходимо заплатить за электричество и телефон, а то домовладелица устроит ей маленький фейерверк. Потом она обязательно купит газовый баллончик. «Катерина! – закричала Орыся, когда увидела свою подругу на следующий день после нападения. – Какой ужас! Счастье, что ты осталась жива. Почему ты ходишь без пистолета? Я тебе покажу свой газовый». На подругу нападали три раза (один раз сняли полушубок, второй – отобрали сумочку, третий – едва не изнасиловали), прежде чем она решилась купить маленький пистолет. Оружие в кармане делало Орысю уверенной на темной улице, но она не знала, сработает ли оно в нужный момент: как назло, грабители отныне обходили ее стороной и испробовать пистолет было не на ком.

Затем – тряпки. В фирменном бутике она видела прекрасный костюм за четыреста долларов, если порыскать по менее дорогим магазинам, можно найти такой же за миллион рублей. Придется разориться, костюм просто необходим. Еще надо купить две тонкие рубашки – двести пятьдесят – триста тысяч – и четыре килограмма колготок. Счастливая Орыся! Она не знает проблемы колготок – ей их покупает Леонид. Это его хобби. Ориентируется по картинке: если женщина кажется ему достаточно привлекательной, берет сразу упаковку – десять – пятнадцать пар. Такая тенденциозность в выборе чулок иногда оборачивается казусом. Например, шесть пар сетчатых колготок с бабочками (для десятилетнего ребенка) – на обложке была изображена хорошенькая девочка-подросток, и Леонид не смог отказать себе. Или трагические в своем безобразии потуги белорусского кооператива – неформованные, недокрашенные, кривые колготки: на обертке красовалась перефотографированная из «Плейбоя» красотка, она выставила в объектив загорелый персиковый зад, и Леня был сражен. Двадцать пять пар. Можно открывать чулочный магазин, сокрушалась Орыся.

Долг – сто долларов, которые занимала у подруги. Еще надо что-то отправить родителям в Краснотрубинск. Катя взяла листок бумаги, ручку и глубоко задумалась. Пятьсот сорок долларов растворялись в воздухе, превращались в зеленоватый дым, интуиция подсказывала Катерине, что через два дня после зарплаты у нее будет столько же денег, сколько было за два дня до.

Откуда-то тихо и незаметно возник Виктор Сергеевич. Учитывая его громогласность и объемность, такое кошачье появление было сродни трюку Дэвида Копперфильда.

– Кофе есть? – спросил он, оглядывая Катерину. – Сиди, сиди, я сам себе налью.

Осторожно обойдя Катю – словно она была заражена лепрой или вирусом Эбола, – Виктор Сергеевич пробрался к шкафу с кофеваркой.

– Что, зарплату распределяешь? – поинтересовался он, заглядывая в Катин листочек.

Катя покраснела и кивнула.

– Хорошая зарплата.

Катя закивала энергичнее, хотя и подумала, что в ее ситуации были бы уместнее две тысячи долларов, а не пятьсот сорок.

– Вот, – торжествующе объявил Виктор Сергеевич, словно прочитав ее мысли. – А могло бы быть при определенных условиях больше в четыре-пять раз.

Карий взгляд Виктора Сергеевича стал сладким, как капуччино. Катя совсем опустила голову. Виктор Сергеевич разочарованно вздохнул, подцепил овсяное печенье, забрал свою чашку с кофе и уже другим, деловым тоном сказал:

– Сейчас придет Ник Пламенский, композитор. Он будет писать музыку для нашего рекламного ролика. Пусть сразу заходит ко мне.

– Да не возьму я никаких денег, – возмущалась Орыся, отбиваясь от рулончика пятидесятитысячных купюр. – И не приставай! Ничего ты мне не должна!

– Орыся, но как же так! Ведь я у тебя занимала! – обижалась Катя.

– Потому что мы с тобой находимся в разных весовых категориях. То есть на разных ступенях материального благополучия. Для тебя эти деньги – двадцать процентов зарплаты, а в моей жизни они ничего не изменят. Если бы я оказалась в этом огромном враждебном городе одна, без родных, друзей, без поддержки, а ты жила бы на всем готовом, неужели бы ты не помогла мне?

– Я бы помогла тебе, даже если бы и не жила на всем готовом, – честно призналась Катя.

– Вот видишь! И нечего больше спорить.

Прекращению дебатов способствовало появление в кабинете нового лица. Девочки замерли.

Это был высокий парень в элегантном темно-зеленом пальто. На длинных черных волосах таяли снежинки. Взгляд и близко не напоминал ту приторную жижу расплавленного молочного шоколада, которая плескалась в глазах Виктора Терентьева. Глаза парня были холодны и равнодушны.

Катя преодолела замешательство и ринулась навстречу гостю.

– Вы Ник Пламенский?

Парень наклонил голову на треть миллиметра, не спуская с Катерины высокомерного гипнотизирующего взгляда.

– Раздевайтесь, пожалуйста! Вас ждут.

Под темно-зеленым пальто оказался элегантный и дорогой костюм. Начищенные черные туфли из отличной кожи сияли.

– Черный принц, – сказала Катерина, когда дверь за мужчиной закрылась.

– Айрис Мердок, – поддержала ее Орыся.

– Ник Пламенский, – поправила Катюша. – Его зовут Ник Пламенский, он композитор.

– Айрис Мердок, – упрямо повторила Орыся. – У нее есть произведение «Черный принц». Действительно принц и действительно черный.

Подруги переглянулись, набрали в грудь воздуха…

– Губы, какие губы – упрямые, влекущие, наверное, сладкие…

– А волосы! Водопад! Блестят, как черная икра.

– И длинные, почти до середины спины.

– Бесподобные глаза! Продолговатые, карие. Клеопатра!

– Интересно, сколько ему лет? Тридцать?

– Наверное, около. Или двадцать шесть – двадцать семь.

– О-о!

Два сердца взволнованно прыгали, их стук сливался в барабанную дробь. Это волнение было знакомо Катерине. Точно такие же чувства она когда-то испытывала, услышав шаги Олега Кирилловича, поднимающегося на второй этаж, где она, скромная домработница, пылесосила ковер. В Орысиной жизни такие моменты становились все более и более редкими. Она уже познала убедительное количество мужчин, и надо было быть Черным принцем, чтобы заставить ее сердце стучать в такт с сердцем неопытной Катерины.

На столе замигала лампочка вызова. Раздался голос Виктора Сергеевича:

– Катенька, пожалуйста, один кофе. Без сахара, без сливок, без лимона.

Катя рванулась к аппарату.

– Катюша, не теряйся, – подбодрила ее Орыся. – Вылей на него кофе. Это станет блестящим поводом для знакомства.

* * *

Виктор Сергеевич привычно обнял Катерину взглядом, но гость даже не оторвался от бумаг, которые изучал. Он только кивнул Катерине, когда она поставила перед ним чашку. Пальцы дрожали от волнения, горячая жидкость едва не выплеснулась на блюдце. Катя неровной походкой направилась к двери, чувствуя на себе теплый, дружеский взгляд шефа.

Орыся в приемной терпеливо дожидалась второго появления Ника Пламенского.

– Ну как он?

– Даже не посмотрел, – разочарованно пожаловалась Катя. – Что со мною? Так волнуюсь! Совсем недавно плакала из-за Олега, а теперь сердце колотится как ненормальное.

– А, – махнула рукой Орыся, – все женщины такие. На горизонте сверкнул доспехами новый всадник, и снова заиграла в жилах кровь. Интересно, он женат? Кольца нет. Хорошо было б, если бы тебе удалось с ним подружиться. Мы бы вчетвером скитались по ресторанам, это очень весело. Потом бы ты мне его уступила. Как подруга подруге. На время командировки Леонида.

– Что ты говоришь?

– Вот где мои любимые крысенки! – В кабинет шумно ввалился Леня. – Орыська, Кира Васильевна добровольно распяла себя на двери твоей комнатушки. Не издевайся так над женщиной, хоть эпизодически появляйся на своем рабочем месте.

– Леня, какого мы мальчика сейчас видели! Сплошной «Милки вэй», ложись и умирай! Кудри черные как смоль, каскадом до земли, ореховые глаза, а губы, губы! Я представила себе поцелуй этих губ под своей левой лопаткой и едва не лишилась чувств!

– Хм… – вмиг стал серьезным Леонид. – Кто такой? Кстати, основное достоинство мужчины при первом знакомстве выявить невозможно. Я имею в виду, например, смелость, или преданность, или честность…

– Совсем не это ты имеешь в виду. Но думаю, и с этим достоинством, неразличимым в одежде, все в порядке.

Тут дверь президентского кабинета распахнулась, и появился Ник Пламенский. В ту же секунду Леонид оставил талию Орыси и переместился на грудь композитора.

– Николаша! – воскликнул он. – Ты в Москве! Николаша застыл. Его лицо не выражало никакой радости по поводу встречи с другом.

– Девочки, позвольте вам представить! – Леонид по-хозяйски развернул индифферентного музыканта в сторону девушек. – Николай, пианист-виртуоз, мой старинный друг. Прошу любить и жаловать. Это Орыся, моя девушка, это Катерина, не моя девушка – этот факт я горячо оплакиваю ночами, вонзая коренные зубы в подушку.

– Негодяй! – прошипела Леониду Орыся, одаривая композитора ослепительной улыбкой.

Николай кивнул, щелкнул каблуками, взял руку Катерины и склонился в галантном поцелуе. Затем он проделал подобную операцию с Орысей.

– Пойдем, Николаша, побеседуем. – Леонид увлек друга к двери.

Девушки молча смотрели им вслед, и каждая держала на весу поцелованную руку.

– Что же теперь делать? – задумчиво спросила Орыся, разглядывая свою правую кисть, как инородный предмет. – Наверное, не буду мыть неделю. Или загипсую. Губы! Теплые, мягкие, как у теленка. Вот это местечко, Катя, смотри, здесь, около родинки – моя самая смертельная эрогенная зона. А он сюда и залепил. Чувствую, я уже немного крейзи, в смысле схожу с ума.

– И я, – прошептала Катерина.

В кабинет вплыла Кира Васильевна, безукоризненная, как шляпка английской королевы, и скучная, как овсянка.

– Сейчас начнется, – выдохнула Орыся.

– Девочки, я не понимаю вашего поведения, – начала Кира Васильевна. – Орыся, разве тебе нечем заняться? Ты должна находиться на своем рабочем месте и переводить, переводить, переводить.

– Мало того, что ты каждый раз опаздываешь с обеда, постоянно отлучаешься, грубишь клиентам…

– Никому я не грублю! – огрызнулась Орыся.

– А вчера? Уже забыла?

– Он ущипнул меня за ляжку! – возмущенно отбивалась переводчица.

– Не за ляжку, а за ногу, – сухо поправила Кира Васильевна. – Это не повод, чтобы бить клиента…

– Я его не била, я только оттолкнула.

– Да, он ударился о дверь семнадцатого кабинета, дверь распахнулась, он влетел внутрь, где в этот момент стояла Инга Петровна с графином воды. Мужчина упал на пол, сверху – Инга Петровна, и оба оказались совершенно мокрыми. А человек ведь хотел заключить с нами контракт на страхование жизни, собирался заплатить приличные деньги, – нудно бубнила Кира Васильевна.

– Человек, способный на такие необдуманные поступки, не может быть клиентом «Шелтера»! В следующий раз он схватит за ногу более нервную и менее хрупкую девушку, чем я, и заработает себе перелом черепа. А мы должны будем выплачивать этому озабоченному кретину страховку!

– Прекратим бесплодную дискуссию.

– Да! – возмущалась Орыся. – Разве я не права? Схватил за окорочок, хотел бесплатно покайфовать! И получил по заслугам!

– Иди в свой кабинет, пожалуйста. А с тобой, Катерина, я еще поговорю. К тебе у меня тоже целый ряд претензий.

* * *

Лена Волчкова вертелась перед зеркалом. Она уже надела рыжую лисью шубу, ярко-красные сапоги и сейчас пыталась обмотать голову шарфом так, чтобы и уши закрыть, и волосы оставить снаружи, и при этом не превратиться в африканскую принцессу с тюрбаном на голове.

В прихожую вышла мама Елены.

– Куда это ты собралась? – с подозрением спросила она. – Уже темно!

Лена недовольно хмыкнула. Надо же, как не повезло. Сейчас прицепится. Не удалось тихонько улизнуть.

– Мама, сейчас только восемь часов! Мы договорились с ребятами.

– Шапку надень, простудишься! Нечего выпендриваться!

Удивительное сочетание заботы и ненависти. Когда Лариса Николаевна разговаривала со своей дочерью, она использовала всю мощь голосовых связок и легких. Ее речь была щедро усеяна восклицательными знаками. Разговаривать в другом тоне с упрямой и взбалмошной девицей, какой считала свою дочь Лариса Николаевна, не представлялось возможным.

– Я кому сказала! Иди надевай шапку, или вообще никуда не пойдешь!

Лена метнула в сторону матери пригоршню шрапнели, сдвинула шарф на шею, надела песцовую шапку с дурацкими детскими помпонами – ну как же можно, ведь она совсем не подходит к шубе! – и выскочила из квартиры.

Лариса Николаевна раздраженно пнула ногой Ленины тапочки. Никогда не уберет их на место! Бывают же у других нормальные дети – сидят вечерами дома, играют на пианино. Четырнадцать лет – и не удержать! Каждую неделю Лариса Николаевна сгоняет с дивана в комнате дочери нового прыщавого поклонника.

Лена остановилась в подъезде, вытащила из кармана шубы разноцветный пакет, на котором были изображены три щенка в корзине, сунула в него шапку, обмотала вокруг головы шарф, взбила руками густые рыжие волосы и побежала вниз. Ребята ее не ждали, она просто хотела прогуляться по зимнему проспекту. Чтобы сверкали фонари, проносились мимо иномарки, бросали взгляды незнакомые мужчины. Теперь вот пакет в руке мешает. Мама ничего не понимает. Она просто невыносима в своем неверии. Каждого мальчика, украдкой сорвавшего у Лены невинный поцелуй, дорогая мамаша вносит в бесконечный реестр мужчин, с которыми спала ее дочь. По этому поводу у них упоительные скандалы каждую неделю. Как объяснить матери, что почти все девчонки в классе поглядывают на Лену свысока, словно умудренные жизнью женщины. Они уже успели. Недавно в школе по рукам ходила книга Натальи Медведевой «Мама, я жулика люблю». Она спровоцировала всплеск «неуставных отношений»: наэлектризованные девочки почувствовали себя безнадежно отставшими от юной героини произведения и бросились наверстывать упущенное. Всеми овладела внезапная страсть к табуированной лексике, курению и безоглядному сексу. Смерч краткосрочных любовных связей прокатился по средним и старшим классам, через месяц обнаружились первые результаты: три беременности, одна свадьба, пятнадцать случаев венерических заболеваний. Елена вышла из побоища целой и невредимой. Она затравленно вздрагивала при слове «невинность» и ощущала себя «девственницей, которую никто не возжелал». Но почему ее никто не возжелал? Лена не могла понять. Зеркало отражало симпатичную мордашку с хитрыми глазами и острым носиком. Ее пышным огненно-рыжим волосам завидовали все девочки…

Сзади послышался негромкий сигнал автомобиля. Лена обернулась.

Опустилось стекло, и молодой мужчина, улыбаясь, спросил:

– Девушка, вас подвезти?

Лена заволновалась и подошла ближе.

– Вы куда-то торопитесь? Я могу вас подбросить, – повторил парень.

Лена пожала плечами.

– Вообще-то я просто гуляю, – ответила она и выжидательно посмотрела на парня.

– Мы могли бы погулять вместе, – предложил незнакомец. – В моей машине. Идет?

Лена якобы задумалась. Парень ждал.

– О'кей, – решилась наконец-то она. – Я согласна.

Молодой человек вышел из автомобиля, распахнул перед Еленой дверцу и торжественно пригласил:

– Мадемуазель, прошу! Я предчувствовал, что этот вечер будет отмечен необычной, волнующей встречей. И это произошло.

Лена сдержанно улыбнулась, ликуя в душе, и села в машину.

* * *

Катя шла с работы. В кармане болтался газовый баллончик, в пестром пакете – четыре женских журнала на итальянском языке и до неприличия огромный набор конфет. Журналы ей принесла Орыся, а конфеты она обнаружила на своем столе с запиской: «Подарок для Кати».

Анализ почерка не оставлял сомнений по поводу личности дарителя. Это был Виктор Сергеевич. Босс нежно щурился, но все же не приближался к вероломной секретарше ближе чем на два метра: его еще заставляли вздрагивать воспоминания о горячем кофе и острой булавке.

Катерина конечно же взвилась и ринулась возвращать нежданный сувенир, но Орыся ее осадила.

– Глупышка, – сказала она, – ешь конфеты и наслаждайся преимуществами, которые дает тебе твоя обалденная внешность!

– Но он расценит это как согласие! – возмутилась Катя. – Что я готова принять его покровительство!

– Ничего он не расценит. Ну, коробка шоколада. Ну и что? Ты думаешь, ему требуется твое согласие? Он изнасилует тебя на этом кожаном диване, когда ему заблагорассудится. И если он до сих пор этого не сделал, то лишь потому, что, как хороший актер, держит паузу. Наслаждается предвкушениями.

– Я уволюсь, – угрюмо сказала Катерина.

– Конечно уволишься, – философски согласилась Орыся. – Но пока пауза длится, ты будешь получать каждый месяц свои пятьсот сорок долларов. Уволишься, когда угроза насилия станет очевидной. А пока избегай замкнутых пространств, чтобы не оказаться в запертой комнате с Витюшей. А конфеты тебя ни к чему не обязывают…

«Действительно, – думала Катерина, двигаясь в потоке людей по улице, – конфеты ни к чему не обязывают. Съем килограмм шоколада сегодня вечером и пролистаю четыре журнала. Красота! Надо заняться итальянским языком…» На обложке одного из журналов была изображена Жасмин Гяур. Она сидела на песке и хитроумно прикрывала некоторые детали загорелого тела своим же телом. В результате было видно все и не видно ничего. Высокое искусство.

Внезапно Катерина поняла, что кто-то движется рядом с нею уже приличный отрезок пути. Она вздрогнула, отпрянула, обернулась. Рядом шел Ник Пламенский. Черные волосы развевались, взгляд был сосредоточен. Катя остановилась, удивленная и растерянная, ее сердце тут же запрыгало в стремительном канкане. Музыкант тоже остановился.

Ради власти и славы

крепости приступом брали,

города осаждали

ради казны золоток…

Но Касела желанна была

лишь своей красотой.

[2]

Произнеся эти слова, Ник сунул руку под пальто и вытащил белую розу на длинном крепком стебле. Белый бутон тут же превратился в аэродром для лохматых снежинок. Ник протянул розу Катерине, кивнул и через секунду уже растворился в толпе. Изумленная Катя осталась стоять на тротуаре с пакетом в одной руке, нежным цветком в другой и полным смятением в душе.

– Ух, какая куколка, – сказал ей незнакомый мужчина, обернувшись. – Красотулька!

Бомжиха Саратога перебирала коричневыми грязными пальцами картофельные очистки и смятые картонные пакеты. Она сидела внутри огромного мусорного контейнера, сквозь шесть квадратных отверстий которого виднелось бледно-голубое зимнее небо. В контейнер вываливали мусор жители близлежащих домов.

Саратога не помнила, когда прицепилось к ней такое замысловатое прозвище, не знала, что оно обозначает, но не протестовала. Саратога ничем не хуже Маньки, или Светки, или, например, Манон, как звали подружку, с которой она делила ночью рваный матрас в подвале. Ей было сорок лет. Но событий и происшествий в жизни Саратоги хватило бы на десяток человеческих жизней, поэтому она выглядела на все восемьдесят. Сморщенное лицо напоминало подмороженную картошку, а беззубый рот беспомощно шамкал, обнажая вялые десны. Несмотря на отталкивающую внешность (она производила на женщин и мужчин, переворачивающих ей на голову мусорные ведра, впечатление полностью деградировавшего существа), Саратога испытывала необъяснимо трепетное отношение к любым проявлениям жизни. Эта трепетная нежность выражалась в основном в уменьшительных суффиксах, которыми она щедро украшала прилагательные и существительные.

– Бумажечка, – бормотала она, – развернем-ка ее, а в ней… а в ней… косточки… Косточки вкусные… вкусненькие, вкуснейшие… у-у-у, прокисли… Быстрее надо выбрасывать, господа хорошие… что тянуть-то… Коробочка… коробушка… коробчоночка… так-так… Селедочка!.. Вот здорово-то, Саратоженька, селедочкины косточки тебе достались… тряпочка какая-то… так-с… О! Халатик! Почти неношеный, разве что дырочка тут, и туточки, и тут вот… на половую тряпочку, видимо, отрезали… И пожалуйста, не жалко, пользуйтесь на здоровье… мне и так сойдет… халатик…

Добродушное бормотание целыми днями сопровождало археологические поиски Саратоги. Она умилялась огрызкам, в которых копошилась, и благословляла людей, предоставлявших ей поле деятельности. Когда кто-нибудь, вздрогнув от неожиданности, кричал на нее, испуганный внезапным появлением из контейнера седой головы в замызганной шапке-ушанке, Саратога благожелательно мычала в ответ, ощериваясь беззубой улыбкой, и провожала обидчика мутными глазками.

– Ну, иди, иди с Богом, – бубнила она, – напугался, бедняжка… ну, прости, сердешный, виновата… Что ты тут принес… апельсиновые шкурочки… тактак-так… Печеньице!

Когда в последний раз в ее обеденном меню фигурировала тарелка горячего супа, а не плесневелый хлеб, вонючий селедочный остов, почерневшая банановая кожура? Она не помнила. Луч памяти освещал в темноте прошлого только последние одну-две недели, остальное растворялось во мраке. Может быть, когда-то она была девчонкой с косичками и играла в мяч и классики? Или женщиной в платье, приличных туфлях, с прической? Нет, Саратога ничего подобного не могла припомнить. Словно так и родилась она дрожащим существом в нижнем белье из завязочектряпочек-обрывков, в латаном грязном пальто с оторванной подкладкой и предательски свисающим до земли ватином, в дырявых разъезженных валенках.

Наверное, когда-то у нее были значительные цели, например сбор пустых бутылок. Но высота жизненного полета неумолимо снижалась, цели мельчали. Теперь собратья, которые охотились по кустам за стеклотарой, казались ей гигантами духа – сильными, целеустремленными, энергичными. Ее же интересовало одно: наполнить желудок, уползти в подвал и уснуть на матрасе под ржавой трубой. А утром – снова в привычную атмосферу овощных обрезков и рваного тряпья. Это была ее жизнь. Благо помойки стали богаче и разнообразнее, а собаки и коты – жестокие конкуренты Саратоги – в ужасе шарахались от нее, стоило громко зашипеть и скорчить физиономию.

Подслеповатые глазки нашарили в углу что-то необычное. Саратога подползла ближе. Это был объемный красочный пакет.

– Диво какое, – зачарованно прошептала бомжиха, – собачки…

Три щенка выглядывали из плетеной корзинки. Саратога заглянула внутрь пакета и охнула от изумления. Там лежало что-то мягкое, пушистое, меховое. Саратога извлекла на свет песцовую шапку с помпонами. Она не помнила, как называется этот мех, но его прикосновения были удивительно приятны и нежны. Саратога по-детски радостно захихикала, стащила свою засаленную ушанку, напялила шапку и завязала деревянными пальцами помпоны. Неземное блаженство охватило ее. Отмороженные уши утонули в тепле, щеки ощущали невесомые прикосновения длинного меха. Саратога засмеялась от радости во весь голос и с удивлением прислушалась: получилось похоже на бульканье воды в чайнике…

* * *

Тело скатилось с обочины пригородного шоссе. К утру его наверняка засыпало бы снегом, но именно в этом месте закончился бензин у фиолетовой «пятерки». Водитель Коля Туркин, обдуваемый морозным снежным ветром, метался около умершего автомобиля, отчаянно жестикулируя, призывая коллег поделиться стаканом топлива. Когда он заходил на сорок восьмой круг, фары встречной машины выхватили из снежного мрака что-то рыжее внизу, сбоку… Водитель пригнулся, присмотрелся и увидел рыжую шубу и красный шарф. Следующему автомобилю уже не удалось беспечно проскочить мимо – Коля бросился прямо под колеса, предъявил труп на обочине, слил бензин и помчался к ближайшему телефону…

Если раньше Андрей Пряжников спал только четыре часа в сутки и даже когда спал, испытывал чувство вины, то теперь к черным кругам под глазами прибавилось еще и нервное подергивание щеки. Пятой жертвой маньяка стала московская школьница Елена Волчкова.

Мать четырнадцатилетней девочки, которая в пять утра приехала на опознание, накинулась на Андрея с кулаками – не потому, что знала: он в числе прочих занимается (бесплодно) делом маньяка, а потому, что он стоял ближе всех. Андрей вышел в коридор и врезал ладонью по стене. Беззвучно возникший из-за угла полковник Скворцов мрачно заметил:

– Чем стены дробить, лучше бы ты занялся делом. В семь утра идем к шефу.

Шеф Анатолий Федорович, как обычно, брызгал матом, но не было таких слов, которые могли сейчас выразить отношение Андрея к самому себе. Наверное, он был слишком восприимчив. Не испытывая отвращения или страха, Андрей с профессиональным хладнокровием проводил эксгумацию трупов или рассматривал изуродованные человеческие останки. Но его профессионализм кончился, а самообладание улетучилось, стоило Андрею увидеть глаза матери, у которой убили ребенка. Не один Пряжников занимался таинственным убийцей, целая комиссия опытных детективов зарабатывала себе язву на этом деле, но совестливый сыщик чувствовал себя так, словно в роковую ночь именно он мог спасти Лену Волчкову, защитить ее от маньяка, но не сделал этого из равнодушия или нежелания.

– Ну и что на этот раз?! – бесновался шеф. – Опять ничего? Что, людей не хватает?

– Хватает, – бледнел полковник Скворцов.

– Так сделайте же что-нибудь! – орал Анатолий Федорович. – Есть какие-нибудь факты?

– На этот раз да, – искательно пробормотал полковник.

– Что?

– На этот раз был половой акт. Перед тем как девочка была задушена, она вступила с маньяком в интимные отношения… Теперь у нас есть образец его спермы… – вкрадчиво намекнул полковник.

– Ну и что?

– Ничего, – признался Эдуард Семенович.

– Проваливайте вы оба! Со своими образцами.

– Еще один труп – и вы…

Андрей и полковник Скворцов вышли в приемную.

– Ну, Андрей, осталось взять анализ у всех московских мужиков, сколько их там миллионов, включая приезжих, – и он наш. Я первый согласен изнасиловать баночку.

– Мне не до шуток, – мрачно ответил Андрей.

– Эх, – вздохнул Эдуард Семенович. – Девчонки! Ну почему, почему они такие доверчивые? Я, крепкий мужик, владеющий самбо, с табельным оружием, пять раз подумаю, прежде чем кого-то посадить в свою машину. А они не оглядываясь прыгают в автомобили к незнакомым мужикам. Он ее изнасиловал?

– Нет. Никаких причин полагать, что половой акт был совершен без ее согласия. Он очень аккуратно лишил ее девственности. И жизни.

– Несчастные, глупые девчонки!

– И шеи у них тонкие и горячие, – пробормотал Андрей.

– Что ты сказал? Я не расслышал.

– Да так.

* * *

Софья Викентьевна занималась аэробикой. На прошлой неделе ей исполнилось восемьдесят лет. Звонил из Франкфурта внук, поздравил резвую бабулю, а милый мальчик Андрей принес роскошный букет цветов.

Софья Викентьевна качала пресс. Раз-два-три… двенадцать… тридцать один… квартира застрахована… тридцать шесть… чемоданы готовы… сорок два… шляпа с широкими полями куплена – солнце так вредно для кожи лица… путевка заказана… пятьдесят девять… документы оформляются… семьдесят! Уф!

– Что-то стало тяжеловато, – сказала себе Софья Викентьевна, с трудом поднимаясь с промокшего коврика. – Неужели старость?

И взялась за скакалку. Но тут за стеной хлопнула дверь. Софья Викентьевна бросила скакалку, окунула лицо в ароматизированную салфетку, брызнула на себя дезодорантом, поправила прическу и выскочила за дверь.

Андрей не успел даже повесить пальто на вешалку, как раздался звонок. Это была Софья Викентьевна, и в руках она держала подозрительную банку, наполненную жидкостью зеленого цвета.

– Андрюша, я принесла вам мятный отвар. Выпейте на ночь, для успокоения нервной системы!

– А почему вы решили, что мне надо успокоить нервы? – слабо улыбнулся Андрей.

– По телевизору в новостях передавали, что вчера маньяк задушил очередную жертву. Я решила…

Андрей вздохнул.

– Я вообще-то заскочил перекусить чего-нибудь, потом снова уезжаю, – деликатно намекнул он.

– А у меня украинский борщик! – всполошилась Софья Викентьевна. – По рецепту моей мамы. Игристый, наваристый, ложка стоит.

Андрей задумался:

– Борщ – это, пожалуй, хорошо. А мяту… Обязательно эту… это пить?

– Ну, потом решим, – обрадовалась Софья Викентьевна. – Я уже включаю плиту, – пропела она из коридора, – ставлю кастрюлю.

– Мятный отвар для успокоения нервов… – пробормотал Андрей, заглядывая в зеркало. – Вид у меня, однако! Сердобольная Сонечка скоро начнет закидывать в меня реланиум и обильно поливать корвалолом.

* * *

У Ника Пламенского была двухкомнатная квартира. Не в центре, но в престижном районе. Была также и новая иномарка, полученная в качестве гонорара от одного автомобильного концерна.

Купив квартиру, Ник сделал евроремонт, друг-дизайнер разработал интерьер в строгой черно-белой гамме, но все усилия архитектора были сведены к нулю неспособностью музыканта поддерживать порядок. Черные элегантные столы на фоне белых ковров и диванов были завалены нотной бумагой, деталями от синтезаторов, книгами, перьевыми ручками. Из черной, замысловатой формы вазы, стоявшей на белоснежной тумбе, выглядывали не белые розы, а рулоны каких-то картин, через край свисало забытое с осени кашне. Черно-белый коллаж на стене служил вешалкой для галстуков, и весь пол был усеян обрывками бумажек и салфеток, торопливо исписанных нотными знаками.

В спальне, чтобы вздремнуть, приходилось долго искать свободную горизонтальную поверхность. Кухня радовала отсутствием каких-либо съестных припасов, если бы здесь хранилась и готовая еда, то наверняка через пару дней кухня превратилась бы в арену буйных тараканьих игрищ. Но композитор подпитывал свои творческие порывы лишь дорогим сухим вином, и, открыв холодильник, можно было обнаружить партитуру фортепьянного концерта Н. Пламенского, а не огрызок гамбургера.

Ник пробежал пальцами по клавиатуре синтезатора, взял ручку и что-то записал в большом нотном альбоме, но тут же швырнул ручку на пол и поискал глазами новую. Он покупал их упаковками, так же как и бумагу – белоснежную, разлинованную долгими линиями нотных станов, умоляющую разукрасить ее черными знаками лиг, фермат, восьмых, диезов, реприз.

Музыка наполняла его жизнь, прекрасные мелодии звучали в голове, но это было и средством заработать на жизнь. Ему приходится продавать свой талант мелко расфасованным – сочиняя рекламные песенки, музыкальные заставки, эстрадные шлягеры. Это отрывает от настоящего творчества, но дает возможность не отказывать себе в элементарном. Квартира, рояль, автомобиль, костюмы за тысячу долларов – он был бы полностью лишен всего этого, если бы не пускал частицу своего таланта в коммерцию. И он так любит музыку, что даже мелкое ширпотребное сочинительство для нужд рекламы доставляет ему удовольствие.

Ник подошел к окну и прислушался. Во дворе из чьей-то машины доносилась музыка. Чистая и нежная мелодия тревожила сердце и одновременно наполняла его радостью. «Сорванные цветы» – эта незамысловатая песенка, очевидно, станет суперхитом февраля. Ник потратил на ее обработку от силы час, музыка пришла к нему внезапно, когда он ехал домой на своей иномарке. Уверенный голос модной певицы скользил по гармоническим изгибам мелодии, бекар во второй строке припева был настолько гениален, что останавливалось дыхание. Ник со слезами восторга на глазах проорал вместе с певицей заключительную фразу песни. Да. он безусловно талантлив. «Сорванные цветы» – закономерная удача, искусно отшлифованный маленький бриллиант, которыми усеяно все его творчество.

Ник вернулся к роялю, сел, взял несколько мажорных аккордов. Та девочка в страховой компании. Какие синие у нее глаза. Ник пробежал пальцами по клавиатуре: вот ее мелодия. Она родилась в нем сразу же, как только он вошел в приемную и увидел Катю. Екатерина. У синеглазой малышки задатки стопроцентной музы – она волнует кровь, генерирует эмоции и вызывает прилив чувств. Значит, она будет с ним. Ник умеет обращаться с женщинами. Он очаровывает их своей галантностью и богемным шиком, пугает непредсказуемостью, злит непонятным равнодушием, восторгает гениальностью. Ник потрясающе индивидуален, это притягивает женщин как магнит.

Он улыбнулся. Дни, которые проводит на свободе Катерина, сочтены. Маленькая муза будет там, где ей положено быть, – у ног своего Композитора, и, может быть, с ее помощью Ник создаст новый шедевр…

Продавщица терпеливо смотрела на девушку в норковой шубе. Наверное, хорошо одетая покупательница может позволить себе это платье.

Катерина держала в руках черную мерцающую ткань и не могла решиться. Да нет, это было просто невозможно: отдать двести семьдесят долларов за вечернее платье, в котором нет нужды. Но наряд был так хорош! Длинное и эластичное, оно заключило бы Катерину в свои объятия от плеч до щиколоток, а в небольшом оригинальном вырезе виднелась бы соблазнительная грудь. О, какие мысли, Катерина! Раньше у тебя не было желания выставлять себя напоказ.

Катюша расстроенно выпустила платье из рук.

– Нет, – сказала она. – Думаю, мрачновато. Черный цвет не для меня.

– Что вы! – не согласилась продавщица. – Для вас! Очень эффектно. Черный цвет – фаворит сезона. А с вашими синими глазами… Но надо примерить! Вон там примерочная. Когда вы его наденете…

– А нет поярче – белого или красного? Такого же фасона, – попыталась схитрить Катя, чтобы отвязаться от назойливой продавщицы.

Та мгновенно утратила интерес.

– Нет, – холодно процедила она, – только черный.

Катерина бросила тоскливый прощальный взгляд на манекен, который был облачен в такое же платье, и вышла из магазина.

Тут же к прилавку подошел высокий парень, который до этого с подозрительной, трансвеститской заинтересованностью рассматривал женское белье в соседнем отсеке.

– Платье. То, которое хотела купить девушка, – властным тоном приказал он.

В продавщице снова проснулась жажда жизни. Она засветилась приветливыми огоньками, задвигалась, задышала.

– Пожалуйста. Она и не собиралась покупать его.

Очевидно, финансовый кризис. Но совсем не дорого, двести семьдесят долларов, роскошная французская ткань, чудное декольте, прекрасный…

– Заверните.

Не переставая улыбаться, девушка выхватила откуда-то плоскую перламутровую коробку, сложила в нее платье, завернула коробку в бумагу и соорудила сверху кудрявый бант.

– Вот. Это будет чудесным подарком. Спасибо, до свидания.

Парень в длинном черном пальто забрал коробку и, даже не взглянув на сияющую продавщицу, направился к выходу.

– Хам. Мог бы и поблагодарить, – коброй прошипела вслед девушка.

* * *

«Когда же, когда же у меня будет много денег?» – думала Катерина, ловко маневрируя в толпе. Ей приходилось сдерживать себя, чтобы не сбиться с неторопливого прогулочного шага на встревоженную рысь женщин, которые спешили домой к кастрюлям и стирке. Катерине было незачем спешить, она шла с работы и дышала воздухом. Дома ее ждали унылые стены, черно-белый телевизор, порция немецкого с щедрым соусом из английских идиом, убойная доза аэробики (чтобы не распускаться), ванна с морской солью и телефонный разговор с Орысей. Все это могло подождать, и Катерина шла спокойно, размышляя, почему в ее жизни фигурирует такое ничтожно малое количество стодолларовых купюр. Платье взволновало, хотя она понимала: вечерний наряд – не самый необходимый предмет в ближайшее время. Сердце, как обычно, презрительно отметало в сторону веские аргументы рассудка и коварно призывало растратить зарплату в один миг.

И снова Ник появился незаметно и заставил Катерину вздрогнуть. В его руках была большая коробка в золотистой бумаге с пышным бантом. Он протягивал ее Кате.

– Любовь – недуг. Моя душа больна томительной, неутолимой жаждой… [3] – сказал Ник, и, прежде чем Катерина успела сообразить, она автоматически приняла коробку.

– Что это? – спросила она, начиная волноваться.

– Новогодний подарок, – тихо и скромно ответил Ник.

– Да, но… «Новый год давно прошел!» – закончила она мысленно.

– Но тогда мы еще не были знакомы, – ответил музыкант на ее мысленное возражение.

– Но мы и сейчас еще не настолько знакомы, чтобы я принимала от вас подарки!

– Разве? – удивился Ник. – А у меня такое чувство, что я знаком с тобою, Катя, дольше, чем живу на свете.

Катя молчала. Композитор! Личность таинственная и загадочная. Как себя с ним вести?

– А что здесь? – с плохо скрываемым любопытством спросила Катя.

– Платье. Которое ты рассматривала в магазине.

– Ты ведь хотела его. Помнишь фильм «Девять с половиной недель»?

Катя улыбнулась:

– Да, Ким Бесинджер выбрала шелковый платок, а Микки Рурк ей его купил! Но ведь платье такое дорогое! И мне не нравится Рурк. Я не могу принять этот подарок.

– Не принимай, – легко согласился Ник и потянул коробку из Катиных рук. – Отдадим кому-нибудь. Хотя бы вот этой женщине…

– Нет! – закричала Катерина, цепляясь за подарок, который едва не перекочевал в руки бабки-алкоголички. Бабушка напряженно наблюдала за препирательствами молодежи плотоядным взглядом хищного зверька. – Нет! Оно мое!

Катя прижала коробку к груди и заботливо поправила бант. Потом она с улыбкой подняла голову и замерла. Ник исчез. Он исчез так же бесшумно и внезапно, как и появился.

Девушка разочарованно повертела головой, вздохнула, достала из сумки пакет, осторожно втиснула в него свое драгоценное платье и отправилась домой. Сердце возбужденно колотилось, щеки пылали, глаза сияли радостью. «Еще парочка таких дурацких выходок, – думала она, – и я влюблюсь в него. Изображает из себя Джеймса Бонда – растворяется в толпе. Он обаятельный. Красивый. Непредсказуемый. Сейчас я буду примерять платье».

* * *

Стелла осторожно натягивала чулки. Расстояние от ступни до бедра казалось непреодолимо длинным. За эти чулки-«хамелеоны» она отдала целое состояние.

Стелла не считала себя проституткой. Просто она оказывала услуги знакомым мужчинам и получала за это вознаграждение. Бывают женщины, которые имеют нескольких любовников. Пусть им не оставляют стыдливо зеленые купюры на комоде, но ведь они получают их эквивалент – подарки, наряды, духи. Лучше брать деньгами.

Сегодня вечером к ней должен был прийти Леня Кочетков. Стелла обслуживала его уже два года, и он умудрялся доставлять ей удовольствие – ей, потерявшей вкус к сексу с тех времен, когда секс стал обязанностью, необходимостью, способом заработка.

Милый Леня, веселый, шустрый, энергичный. Он бывает нечасто, лишь в те дни, когда ссорится со своей постоянной девочкой или когда она болеет. Друг Леонида, Виктор Терентьев, бывает гораздо чаще. Но лучше бы он этого не делал. Большой, тяжелый, требовательный, с блестящими шоколадными глазами, он не подарит ни единого цента из своей долларовой купюры, он будет обрабатывать на кровати Стеллу до тошнотворного чувства в груди.

Стелла брезгливо поморщилась, вспоминая, какой гордостью светились глаза этого кретина каждый раз, когда он демонстрировал ей свою драгоценность, призывая восхититься размером. Идиот! Кто ему сказал, что размер – главное в сексе? Но Стелла должна терпеть: Виктор – это стабильный источник зеленовато-серых банкнотов.

Девушка набросила красный пеньюар. Под пеньюаром было такого же цвета изобретательно продырявленное во всех доступных и недоступных местах белье. Этот эротический наряд она надевает впервые. Для Леонида Стелла даже готова немного приукрасить свое и без того роскошное тело. Он нежен и внимателен и не забывает о ней даже в самые критические моменты, в отличие от Виктора, который несется во весь опор к заветной цели, не замечая, что у партнерши выступили на глазах слезы боли и ярости.

Стелла устроилась на диване. Леонид появится приблизительно через час. Альтернатива: приготовить и съесть омлет или дочитать Монтеня. Монтень все же привлекательнее омлета, хотя она и мучает его целый месяц. Осталось двадцать страниц, как раз к приходу Леонида можно закончить…

Леонид нажал кнопку звонка. В руках у него была маленькая коробка коньячных конфет. Конечно, Стелла обыкновенная проститутка, но все же она женщина, поэтому Леонид никогда не приходил в гости без дежурного сувенира. Дверь приоткрылась.

– О! – восхищенно выдохнул Леня. – Звезда моя! Сумасшедший наряд!

Стелла вся игриво зашевелилась, позволяя пеньюару свободно распахнуться. Она уже начала обслуживать клиента.

* * *

– Какая песня, ты слышала? Восторг! – Орыся с разбегу шлепнулась на кожаный диван в приемной, закинула ногу на ногу. – Николаша Пламенский гениален! Потрясающий мелодизм, ностальгическая грусть, умопомрачительные квинтсекстаккорды.

– О чем ты говоришь? – спросила Катерина, повернувшись и на кресле отъезжая от компьютера. Она перепечатывала устав фирмы, и это было исключительно трудоемким занятием, так как документ занимал добрых восемьдесят страниц.

– Катерина, Катерина, – укоризненно покачала головой Орыся. – Ты отстаешь от жизни. Ты так же далека от последних новостей поп-музыки, как декабристы от народа. «Сорванные цветы», не слышала? Шедевр нашего общего знакомого Ника Пламенского, первый номер в «горячей десятке», суперхит февраля.

– Значит, он талантлив? Я думала, он просто подрабатывает рекламными песенками. Три ноты, два аккорда, – с сомнением покачала головой Катя.

– Ну конечно подрабатывает. Жить-то надо. Но сейчас он станет самым модным композитором, его будут рвать на части. А ты, Катерина, еще и шагу не сделала, чтобы подружиться с ним!

Катя примирительно улыбнулась, но ничего не ответила.

– Кстати, сегодня вечером на «Санта-Барбаре» будут гонять рекламу «Шелтера». Двадцатисекундный видеоклип, музыка Ника Пламенского. Слушай и просвещайся. Леня сказал, это что-то фантастическое.

– Хорошо, – кротко согласилась Катя. – Буду слушать и просвещаться. Даже если для этого мне придется смотреть «Санта-Барбару». Но у меня телевизор работает через раз.

– Можем поехать ко мне. У меня и кассета есть с «Сорванными цветами».

* * *

Полковник Скворцов вертел в руках томик Монтеня. Чрезвычайная важность дела заставила его проявить мобильность (обычно он обуздывал свой энтузиазм, чтобы не терять солидности) и самому появиться на месте преступления. Группа работала четко, Андрей угрюмо комментировал:

– Обнаружила соседка. Пришла попросить соли, увидела, что дверь открыта, вошла, получила микроинфаркт, вызвала милицию. Тамара Вине, 26 лет, аспирантка МГУ. У нее было, по словам соседки, чудовищное количество поклонников, которые круглосуточно ее навещали.

– Было чему поклоняться, – заметил Скворцов, – роскошная женщина.

Стелла лежала на диване и, если бы не явное отсутствие жизненной энергии, могла бы очаровывать мужчин.

– И со своими поклонниками она обсуждала труды Монтеня, – добавил Эдуард Семенович.

Андрей с сомнением оглядел эротичную покойницу. Ее одеяние порадовало бы самого взыскательного адепта порнографии.

– Ой, блин! – раздался голос Валеры Тимофеева. Он слишком резко дернул ящик комода, и тот рухнул на пол. Из ящика посыпался град шелковых, атласных, кружевных трусиков и лифчиков, хлысты, наручники, разноцветным фейерверком рассыпались запечатанные презервативы. Валера снял с головы плотно усеянный блестящими клепками кожаный бюстгальтер и остался стоять на четвереньках, с изумлением разглядывая любовные аксессуары.

– Вот это да! – зачарованно произнес он снова, осматривая резиновую загогулину непонятного предназначения. – Это для чего?

– Аспирантка МГУ, говорите? – вздохнул полковник Скворцов.

– Соседка сказала, что ей не нравилось имя Тамара и она называла себя Стеллой. Валера, брось ты эту мерзость, займись делом.

– Почему мерзость? – удивился Валера. – Я уже понял, что это такое.

Когда мы получим парочку дохлых сперматозоидов? – осведомился Эдуард Семенович. – Чует мое сердце, они будут идентичны тому, что мы обнаружили после убийства Лены Волчковой.

– Скоро получите, – заверил медэксперт. – Или не скоро.

– Почему это? – удивился полковник Скворцов.

– Кажется, сегодня в этой квартире не занимались сексом.

– Да, – кивнул Андрей. – Что-то подозрительно. Сексом и не пахнет.

Эдуард Семенович напряженно втянул воздух носом, принюхиваясь, и разочарованно развел руками.

– А я ничего не чувствую, – горестно признался он. – Очевидно, для этого нужно быть моложе сорока?

* * *

Короткий февраль отгудел ночными вьюгами, отзвенел неожиданной капелью и канул в прошлое. Несмотря на высокие сугробы, приход весны был официально подтвержден календарем, зима успешно преодолена, дороги чернели.

Фирма «Шелтер» осчастливила в день Восьмого марта своих сотрудниц огромными плетеными корзинами, где среди декоративной стружки и атласных лент лежали флаконы, тюбики и коробочки дорогого парфюмерного набора. Виктор Сергеевич самолично преподносил подарки и вручал букеты роз. У некоторых сотрудниц он облобызал ручку (Кира Васильевна), а других (Орыся и Катерина) надолго прижал к широкой груди. Он даже попытался пригласить девчонок в ресторан, но своевременно возникший тайфун (Леонид Кочетков) подхватил молодых тружениц «Шелтера», завертел их и унес куда-то вдаль.

Они сидели в кафе «Бон вояж», отмечая праздник, и, когда настал черед десерта, Леонид торжественно извлек на свет круглую бонбоньерку.

– Для прекрасных дам! Специально заезжал в «Анну», чтобы купить эти конфеты.

В коробочке оказалось с десяток круглых шоколадных конфет, на каждой красовался вензель – буква «А» в легкомысленных завитушках.

– Ум-м! Как вкусно, – промычала Орыся, заталкивая в рот сразу две конфеты, – сколько коньяка! Я еще возьму!

– Полегче, – заволновался Леня, – ты растолстеешь, если будешь так глотать шоколад. Катерина, ну как тебе? Вот посмотри на Катерину, ест интеллигентно, не брызгается… Да, девочки, я специально заезжал. Это новинка. Мне как постоянному клиенту выделили коробочку.

– Счастье ты мое, – воскликнула Орыся и полезла целоваться. На ее долю пришлось полторы бутылки шампанского и пол-литра коньяка из семи конфет.

– Что бы вы, девочки, делали, если бы родились некрасивыми? Я иногда об этом думаю, – сказал Леонид, вытирая помаду со лба, щеки, шеи и галстука. – Вы хоть раз задумывались об этом?

– Что это ты вдруг? – удивилась Орыся. – Говоришь страшные вещи! Если бы на меня не оглядывались на улице, если бы мне пришлось заучивать по ночам энциклопедический словарь, чтобы хоть как-то привлечь к себе мужское внимание… О, только не это! Нет, нет, нет!

– Теперь оглянись.

За соседним столиком сидела дева, одинокая и пасмурная.

– Кошмар, – тихо сказала Орыся. – Неприлично иметь такую отталкивающую внешность. Бедняжка. Я бы застрелилась.

– А она и не думает.

Девушка улыбнулась подошедшему парню, который нагнулся, чтобы поцеловать ее. Потом он устроился за столиком и начал обсуждать меню.

– Ну вот! – расстроенно прокомментировала Орыся. – Это наталкивает меня на мысль об относительности всего земного. Возможно, для него она красива.

– А ты для нашего автомобиля слишком пьяна.

– Это наталкивает меня на мысль: не будет ли наша поездка домой снова материально обременительна? Мне надоело спонсировать инспекторов ГАИ.

– Сам садись за руль, – ехидно предложила Орыся. – Ты не пил и конфет не ел. Давай дерзай.

* * *

Софья Викентьевна стояла перед дверью Андрея, сложив руки на груди в жесте отчаянной мольбы. Шел второй час ночи.

– Андрюша, голубчик, – воскликнула она, – пустите несчастную старушку посмотреть «Хит-парад „Останкино“! Там сегодня будет песня „Сорванные цветы“. Она, знаете ли, пробуждает во мне такие чувства…

Андрей молча кивнул и направился в комнату, но на полдороге удивленно обернулся к Софье Викентьевне, преданно семенящей следом:

– Но как же…

– Мой новый телевизор? Он показывает, но как-то неохотно, спорадически… Почему у меня ломаются все телевизоры? – Софья Викентьевна удобно расположилась в глубоком кресле. Несмотря на поздний час, когда ее сверстницы давно затихли на подушках, Сонечка была причесана, надушена, элегантно одета.

Андрей ушел в другую комнату и закрыл за собой дверь. На письменном столе лежали фотографии девушек. Ирина, Кристина, Ольга, Людмила, Елена, Тамара. Ирина – октябрь 1995 года, Кристина – ноябрь, Ольга – декабрь, Людмила – январь 1996-го, Елена и Тамара – февраль.

Тамара называла себя Стеллой. Стелла значит «звезда». Лежала на диване в призывном наряде – пеньюар, чулки… Но он не воспользовался ее явной доступностью, его привлекли ярко-красные накидка и белье. Если убийца – один из постоянных «поклонников» Стеллы, значит, он впервые задушил не случайную, а хорошо знакомую ему женщину.

Две недели группа билась над списком клиентов Тамары, но этот список зиял белыми дырами, как история России после семнадцатого года. В университете знали Тамару Вине – бледную аспирантку с большими серьезными глазами за стеклами очков. Родители находили в своей дочери лишь один недостаток – она почему-то не хотела выходить замуж. А стены квартиры знали яркую, роскошную Стеллу, исполнительницу тайных желаний мужчин. Она орудовала хлыстом, как героиня порнофильма, она виртуозно доводила мужчин до истерики, она имела несколько кредитных карточек.

Любопытная соседка клялась, что визиты друзей были часты, как лондонский дождь. Она каждый вечер любовалась спинами поклонников сквозь дверной глазок, но, к сожалению Андрея Пряжникова, не записывала ФИО клиентов, их группу крови и размер обуви.

Убийца пришел 24 февраля. Открылась дверь, он увидел красный пеньюар, и участь Стеллы была решена…

– Андрей! Андрей! Неужели вы не будете слушать?! «Сорванные цветы»! Я сделаю погромче!

Из комнаты доносился грохот музыки, певица добросовестно трудилась над припевом: «Сорванные цветы… ла-ла-ла… Их аромат…» Андрей сделал беруши из собственных пальцев. Он продолжал рассматривать фотографии задушенных красавиц. Шесть девушек: Ирина, Кристина, Ольга, Людмила, Елена, Тамара… ла-ла… сорванные цветы… сорванные… ла-ла… твоей рукой… ла-ла… Черт!

Андрей прыгнул на кровать и скрылся от навязчивой мелодии под подушкой.

* * *

– Катюша, черкни в журнале, я умчался на радио «Маяк» записывать рекламную паузу. Ты не видела моего Крысенка? Нет? Передай, сегодня вечером мы едем покупать духи. Задержитесь, я подъеду.

Леонид стоял на пороге Катиного кабинета и давал указания.

– О, а я должна ехать с вами?

– Конечно! – категорически отрезал Леня. – Фаворитки всюду сопровождают своего короля. Едем в «Изабель». Нужен подарок на день рождения моей матушки. Ей скоро исполнится… не так уж много.

– Кроме того, можем купить маленькие подарки чудесной девочке Кате и вредоносному белобрысому Крысенку, которого никогда нет на месте.

– Извини, Леня, я сегодня не могу сыграть роль твоей фаворитки, – сказала Катерина, – у меня другие планы.

– Обижаешь. Ну ладно. Убегаю. Пока!

Катя улыбнулась. У нее было весеннее настроение, и только что позвонил Ник.

– Давай встретимся, – предложил он.

– Да, – согласилась Катя. – Где?

– Как обычно, – ответил Ник и положил трубку.

Как обычно? Значит, он опять внезапно появится из людской толпы, выкинет какой-нибудь финт и исчезнет. Творческая натура, вздохнула Катерина. Была весна, воздух пьянил и вызывал жажду поцелуев, объятий, ласковых прикосновений – то есть хотелось чего-то более ощутимого, нежели случайные встречи на улице.

Но неординарное поведение Ника Пламенского, его таинственность, конечно, интриговали девушку, которая только что с трудом вырулила из сложных отношений с Олегом Бергом и в любой момент могла снова сорваться в пучину отчаяния и горьких слез по утраченному возлюбленному. Ник неожиданно появлялся и мгновенно исчезал, и Катерина не успевала оценить его по двадцатибалльной шкале и вынести приговор. Благодаря своей непредсказуемости музыкант получал шанс избежать сурового сравнительного анализа и выйти победителем из борьбы с тенью Олега.

Зашла Орыся.

– Добро и красота незримо разлиты по свету. Так считает Лонгфелло. Почему незримо? Вот же я, вся на виду! – сказала она. – Слушай, где Леонид?

Эта сладкая парочка, очевидно, приезжала на работу только для того, чтобы провести восемь часов в бесплодных поисках друг друга.

– Леонид только что заглядывал сюда, возмущался, что тебя нет в кабинете!

– Но он даже не зашел ко мне! – оскорбленно воскликнула Орыся. – Подлый обманщик! Коварный лицемер! Я тружусь, Катерина, не поднимая головы. Даже ржавое ситечко для заварки – Кира Васильевна – не может ко мне придраться!

– Ну, не знаю. Леня сказал, что поехал на «Маяк» записывать рекламу. А вечером вы вдвоем отправитесь в «Изабель» покупать духи для его мамы.

– Чудесно! Духи для мамы! А я пипеткой собираю последние капли из флакона с «Дюной»!

– Не беспокойся, тебе только нужно оказаться на территории магазина, – заверила Катя. – И Леонид ни в чем не откажет. Захвати большой чемодан для подарков.

– У тебя сегодня хорошее настроение? – Орыся всматривалась в Катино лицо, которое сияло улыбкой. – А почему ты с нами не хочешь поехать?

– У меня дела, – скромно промурлыкала Катя. – Сколько времени? О! Мне нужно кое-что быстро перепечатать.

– Ну-ну. Трудись, крошка, трудись. Я сейчас сбегаю за Киркой-стамеской, чтобы она смогла насладиться милым сердцу зрелищем. Какая ты сегодня загадочная, Катя.

* * *

Алина Шостовец открыла футляр и достала скрипку.

– Минут через десять мы начнем, – сказала редактор Светлана Николаевна.

– Что вы! – укоризненно посмотрела на нее Алина. – Скрипка не успеет согреться.

Девушка бережно провела рукой по лаковой поверхности инструмента. «Словно это живое существо!» – подумала Светлана Николаевна, перехватив влюбленный взгляд Алины.

– Ну хорошо. Грейся, разыгрывайся. Я скоро вернусь.

Алина осталась вдвоем со скрипкой. Друга нельзя купить за деньги, но Алина трудилась шесть месяцев, чтобы приобрести этот инструмент. Теперь скрипка стала ее самым лучшим другом, почти продолжением ее самой. Она любила изящный завиток грифа, и мерцание лакированного дерева, и то подобие затаенного вздоха, которое рождалось между струной и смычком в ничтожную паузу перед их соприкосновением.

Скрипка, будучи существом женского рода, была капризна и требовательна. Иногда она бунтовала, и тогда вместо кристально чистых звуков издавала нечто подернутое пылью.

Алина перевернула страницу. Как плотно лист усыпан нотами! Композиторы-классики, упиваясь своей виртуозностью, совсем не заботились о потомках, студентах консерватории, которым спустя века приходится «пилить» их наследие. Иезуитская аппликатура! Конечно, в результате возникает чудесная музыка, но пальцы завязываются узелком (возмущение Алины по поводу технической сложности произведения было притворным: она прекрасно справлялась и с бесконечными лигами, и с двойными нотами).

Девушка взяла в руки смычок и задумалась. Потом начала играть. Светлана Николаевна появилась в комнате на третьей странице сонаты.

– Ну как, порядок? Алина кивнула.

– Тогда идем.

В студии Светлана Николаевна объяснила:

– Когда зажжется табло, значит, пошла запись.

Начинай играть. Между произведениями сделай паузу. Если у тебя что-то не получилось, скажи вслух, оператор перемотает пленку, и начнем писать снова. А потом мы с тобой немного поговорим. Что-то типа интервью. Волнуешься?

– Почему я должна волноваться? – искренне удивилась Алина.

– Ну и чудесно! – улыбнулась Светлана Николаевна. – Я буду тебя видеть через окошко.

Две тяжелые двери плотно закрылись за спиной редактора. Алина приготовилась и посмотрела на табло.

Почему она должна была волноваться? Она не испытывала этого чувства на недавнем конкурсе в Токио, что же могло ей грозить в радийном бункере?

Не было страха, что она не сможет справиться и не вызовет восхищения публики. Публика в любом случае будет рукоплескать, даже если произойдет невозможное и Алина смажет форшлаг или допустит отклонение на одну восьмую тона. Нет, чувство, которое охватывало Алину, было радостным трепетом. Она ощущала музыку, рождающуюся под ее смычком, как живую, подвижную и самостоятельную субстанцию, и ей было необходимо лишь сберечь ее, не поранить эту живую материю неверным движением руки, не испортить стройные линии, не разрушить гармонию, которая существовала словно бы сама по себе.

Светлана Николаевна кивнула девушке-оператору. Музыка наполняла комнату, она струилась, обволакивала нежным дыханием тяжелые тумбы радийных магнитофонов, билась в окно, взмывала под потолок. «Девятнадцать лет, – думала Светлана Николаевна, – а уже все решено. В жизни есть смысл и цель».

Алина играла закрыв глаза. Через окно студии было видно ее строгое, бледное лицо, усеянное веснушками. Скромный вязаный свитер и толстая рыжая коса. «А моя? – продолжала думать Светлана Николаевна. – Ведь тоже девятнадцать. А на