/ Language: English / Genre:sf_humor,

Если так рассуждать... сборник

Олег Чарушников

В сборник вошли произведения, в острой, порой гротесковой форме высмеивающие недостатки, встречающиеся в нашей жизни.

Олег Игоревич Чарушников

Если так рассуждать…

На «Олимпе» все спокойно

(Сатирическо-фантастическое повествование о жизни одного завода, состоящее из пяти историй)

«…как мы ни грустны

Скроем в сердца и заставим безмолвствовать горести наши,

Сердца крушительный плач ни к чему человеку не служит…»

Гомер. «Илиада» (24, 520), перевод Н. Гнедича

В ПОВЕСТВОВАНИИ ДЕЙСТВУЮТ, ПОЯВЛЯЮТСЯ И УПОМИНАЮТСЯ

Зевс (тучегонитель, громовержец и пр.) — директор завода «Олимп», не хозяйственник — бог.

Дамокл — фрезеровщик цеха мраморных изделий. Регулярно перевыполняет сменно-суточные задания.

Геракл — кандидат в боги 3-й категории. Очень сильный руководитель.

Цербер — стрелок военизированной охраны. Проявляет тройную бдительность.

Дионис — бог-референт.

Ахилл (быстроногий) — герой. Постоянно входит в курс дел.

Сизиф — грузчик. По душевным склонностям — несун — рецидивист.

Гермес — бог по особым поручениям, ведает на «Олимпе» снабжением и комплектацией.

Мидас — сменный мастер тарного цеха. Крайне выдержанный древний грек.

Фемида — заведующая лабораторией, председатель товарищеского суда. Строгая женщина с весами. Не курит фимиам никому.

Аполлон — бывший руководитель заводской художественной самодеятельности «Олимпа», ныне на пенсии. Не появляется.

Пенелопа — завсектором НТК, женщина порядочная и верная.

Одиссей — инженер по внесению корректировок. Тоже хороший человек.

Директор клуба им. Аполлона — рыбак; ходит в маске кажется, пишет…

Агамемнон — главный конструктор «Олимпа», руководитель-тиран.

Телемак — лаборант НТК.

Редактор — глава многотиражной газеты «Боги жаждут». Автор многих славных гекзаметров о передовых методах труда.

Поликрат — заместитель громовержца по капитальному строительству. Самый счастливый человек на «Олимпе».

Афина Банковская — финансовый работник. Не появляется.

Сфинкс — любитель загадывать загадки. Не упоминается.

Пегасы, бухгалтеры, рабочие основных и вспомогательных профессий, музы и др.

Мне эта рукопись не понравилась сразу.

Во-первых, насторожило название — явно тенденциозное, с намеком невесть на что и, пожалуй, даже несколько вызывающее. На отдельном листке я сделал пометку:

1. Заголовок (подумать о другом).

Во-вторых, было решительно непонятно, для чего автору понадобилось разбивать произведение на отдельные, малосвязанные отрывки. В данном случае куда белее подходящим явилось целена-бы плавное, правленное, неуклонное повествование.

Сомнения, одним словом, возникли уже при нервом легком взгляде. По известным причинам я, однако, не отложил рукопись, а приступил к ее изучению.

Пробежав длинное вступление (оно совершенно не удалось автору, да и не его это дело — писать вступления и предисловия, тут нужен особый стиль), я начал прямо с первого отрывка. Назывался он тоже неудачно: «Труд Сизифа». Я пометил на листке:

2. Правильнее «Сизифов труд».

И углубился в чтение.

«Труд Сизифа

В конце рабочего дня Сизиф решил немного прогуляться по служебной территории. Лавируя между штабелями ящиков, он обогнул склад ГСМ, кузнечно-прессовый цех и вышел на аллею им. 10-летия. Устроившись на лавочке, Сизиф некоторое время рассеянно любовался многоэтажным храмом заводоуправления, прислушиваясь к отчаянному стуку молотков, доносящемуся со стороны тарного цеха.

В конце аллеи, припадая на правую ногу, показался Ахилл. Несмотря на хромоту, Ахилл ни на минуту не терял геройскую осанку и смотрел, как всегда, гневно. Сизиф, верный привычке не мельтешить перед глазами начальства, ушел от греха подальше. Проходя мимо ворот центрального склада, он дружелюбно подмигнул Церберу, ибо старался поддерживать корректные отношения с работниками охраны.

— Здорово, глазастый! Как служба-то? Несешь, не роняешь?

— Несу, — бдительно нахмурился страж ворот. Цербер сидел под броским объявлением, гласившим: «Записывайтесь на курсы игры по классу шестиструнной кифары!» Такими объявлениями был обклеен весь завод, что весьма оживляло суровую производственную обстановку.

— Несу. Чтоб, значит, вот такие, как ты, ничего не выносили… Чего размигался тут? На старое потянуло?

— Это ты насчет чего? — нахмурился Сизиф.

— Ай не помнишь? Могу освежить, память-то…

— Неприятная ты все-таки личность, — заметил Сизиф. — Посадить тебя на цепь, всем спокойней было бы…

— Ладно, проходи, не задерживайся. Иди-иди отсюда…

— Иду-иду…

Сизиф, не задерживаясь, проследовал на заводскую свалку, где устроился за штабелем ящиков рядом с кучей бронзовых опилок. Дождавшись темноты, он сдвинул кучу в сторону, извлек из ямы заранее спрятанный кусок розового мрамора и покатил к забору.

Сизиф толкал камень перед собой, с удовольствием воображая, как будет торговаться с покупателем — шмякать кепку оземь, делать вид, будто рвет па груди хитон, поминутно обижаться и кричать: «Да ты разуй глаза-то! Какой товар! Из такого объема запросто экскаватор с ковшом высечь можно, не тс что голую богиню, безголовую да безрукую! Эх, темнота…»

Над служебной территорией висела тихая древнегреческая ночь. Сизиф сноровисто катил камень к дыре в заборе, которую проделал еще загодя.

Из-за угла выглянул Цербер, по причине бессонницы совершавший обход вверенного участка.

— Эй, кто тут! Ты чего делаешь?

Сизиф откликаться не стал и покатил камень быстрее,

— Держи его! Стой, кому говорят! — над территорией раскатилась оглушительная трель сторожевого свистка.

Сизиф рванул к забору на третьей скорости. Камень, подпрыгивая, несся впереди, быстро-быстро подталкиваемый злоумышленником. Цербер со сворой лающих помощников несся по следу.

Если бы камень не застрял в узкой дыре, ничего бы не было — на улице Сизифа дожидалась колесница заказчика. Но в спешке камень застрял, и дальше был товарищеский суд.

Вела заседание бессменный председатель суда Фемида. Эта строгая женщина заведовала лабораторией измерительной техники и никогда не расставалась с любимыми чашечными весами.

Сизиф, очень серьезный, сидел на отдельном стуле, глядя поверх голов. Скорбное достоинство, сознание нелегкой ответственности сквозили в каждой складке его синего служебного хитона.

Сначала хотели хорошенько ударить несуна драхмой. Но Сизиф укоризненно покачал скорбной главой.

— По детишкам бьете, — сказал он. — На меня в бухгалтерии два исполнительных лежат. За что вы детишек-то? Нехорошо получается. Некрасиво, неприглядно, безобразно, уродливо. Тут нельзя ошибиться. Нельзя промахнуться, дать маху и обмишуриться!

Поступило предложение выгнать несуна к чертям собачьим по 33-й.

— А детишки? — напомнил Сизиф.

Фемида распорядилась закрыть окна, так как грохот молотков из тарного цеха не давал сосредоточиться.

Тут поднялись представители цеха мраморных изделий.

— Мы, — заявили представители, — глубоко осуждаем нашего бывшего товарища по работе Сизифа!

— Таких, как он, — гневно потребовали представители, — надо беспощадно изгонять из наших рядов!

— Мы, — сказали представители, — презираем нашего бывшего товарища Сизифа, просим не наказывать его и передать коллективу на поруки для перевоспитания. Так ему и надо! Впредь будет неповадно!

— Правильно! — сказал бывший товарищ Сизиф. — Верно и точно.

— Он у вас вроде грудничка, — крикнули из зала. — С рук не сходит!

— Мы… — сказали представители цеха мраморных изделий.

Фемида распорядилась открыть окна, потому что из-за духоты невозможно плодотворно работать.

— Еще предложения будут?

— А вот заставить бы его этот самый камень вверх-вниз по горе потаскать — это да! Выставить на посмешище! Другим для примера…

Зал одобрительно зашумел. Фемида подняла строгую бровь и покачала весами.

— Погодите, — подал голос подсудимый. — А платить как будете? Сдельно, что ли?

— Ах, тебе еще и платить?! — возмутились в зале.

— А вы как думали? Я, значит, личным примером, в поте лица, из кожи вон — а мне шиш? И вообще, что за метод?..

Но весы Фемиды уже качнулись в последний раз и остановились. Участь несуна была решена…

…Свой камень Сизиф катал строго по КЗОТу — пять дней в неделю с восьми до пяти с перерывом на обед, а от сверхурочных отказывался наотрез. Служебные сандалии быстро рвались, и на общих агорах Сизиф часто выступал по этому поводу, с болью и гневом отзываясь о бюрократах из отдела охраны труда.

Своей новой работой Сизиф был доволен — свежий воздух, всегда на виду. Иногда, катя камень наверх, он с удовольствием вспоминал, как торговался с покупателем — швырял кепку оземь, обижался, поминутно уходил… Удалось слупить крупную сумму, а заодно взять заказ еще на два куска розового мрамора.

Между прочим, Сизиф катал по склону кусок пемзы, украденный на центральном складе и выкрашенный под мраморный цвет. Платили ему по-среднему».

На этом история о Сизифе заканчивалась.

Я подумал и сделал пометку:

3. Отражена работа товарищеского суда (хорошо).

Подумал еще немного и добавил:

4. Работа товарищеского суда отражена неправильно (не хорошо).

Следующий отрывок назывался «Неуязвимый Ахилл». Я не стал пока делать пометок и начал читать…

«Неуязвимый Ахилл

Из всех многочисленных подразделений завода «Олимп» наибольшее внимание всегда уделялось цеху амфор и дисков. На всех совещаниях, летучках, планерках и агорах обязательно говорилось: «Особое внимание, товарищи, нам нужно уделить амфорно-дисковому цеху, выпускающему товары народного потребления. Он снова завалил все показатели». Порой употреблялось выражение «усилить контроль», временами — «повысить ответственность», иногда даже — «нельзя больше мириться». Цех амфор постоянно находился под усиленным контролем, в центре особого внимания, зоне повышенной ответственности и с ним никто не желал мириться. Но план все равно регулярно срывался, а качество если и не ухудшалось, то лишь потому, что добиться этого было уже невозможно.

Население упорно отказывалось покупать диски для метания, ссылаясь на их невыносимую тяжесть. Амфоры тоже никто не брал. С одной стороны, импортные были просто красивее. С другой, амфоры «Олимпа» из-за несовершенства технологии выходили очень толстостенными, так что для зерна или масла оставался лишь узенький просвет посередине. В конце квартала олимповские изделия частенько получались вовсе без просветов, и торговая сеть начинала бунтовать.

Заводское КБ разработало новую современную модель — амфору-непроливайку с шестью ручками. Подобного в мировой практике не встречалось, и КБ запатентовало новинку в двадцати четырех странах, борясь за приоритет.

Внедрение новой модели в производство было сразу поставлено в центр внимания, включено в план и с тех пор, несмотря ни на какие сложности и препятствия, упорно вставлялось в план каждый год. Цех продолжал пока выпускать старую модель, тем более, что не надо было зависеть от поставщиков сырья, — по первому требованию «Олимпа» магазины охотно присылали сколько угодно амфор для обратной переработки в высококачественную глину.

— О-о, мы понимаем, в чем тут дело, — не раз говаривал директор завода товарищ Зевс, помавая руководящим перстом. — В цехе нет настоящего хозяина. Тут закон природы: нет настоящего руководителя — есть жалобы, имеется руководитель — жалоб нету. Если, конечно, начальник толковый и соображающий…

Действительно, в цех амфор и дисков каждый год приходил новый начальник, но поток жалоб от работниц не уменьшался. Один бывший руководитель без колебаний ухватился за испытательный участок. Дни и ночи он просиживал там, пробуя амфоры на протекаемость. При этом заполнять продукцию жидкостью типа масла или молока считалось малоэффективным. Бывший руководитель распорядился заливать в амфоры более агрессивные напитки, а пробы производил только лично. Его здоровье и авторитет быстро пошатнулись, пришлось подумать о замене.

Следующий начальник цеха, боясь соблазнов, на испытательный участок не ходил вовсе, а главное внимание уделил дискам для метания. К сожалению, он слишком увлекся валом, пошел на утяжеление изделий и в конце концов трагически погиб, будучи задавлен упавшим диском для метания, стоявшим у входа в цех.

Директору «Олимпа» страшно надоело возиться с отстающим подразделением. Он вызвал Ахилла и приказал принимать дела.

Ахилл, проверенный руководитель, поседевший в межведомственных битвах, отнесся к назначению с тревогой. В цехе амфор и дисков трудились в основном женщины. Постепенно они становились все задиристей и воинственнее, не боялись никого, дойдя в последние годы до такой ярости, что мужчины-проверяющие ходить в цех просто трусили.

— Загрызут меня амазонки эти. Жуткий народ… С волевого лица Ахилла сползло обычное гневное выражение, сейчас он выглядел робко и отчасти пугливо.

— Ничего, ты у нас герой, — сказал Зевс. — Наведи там порядок. И чтобы у меня этих жалоб больше не было! Пусть жалуются куда хотят, только не наверх. Условия труда мы поправим, это запланировано и находится в центре внимания. Задача ясна? Хорошенько подготовься…

— Ясно, — пугливо сказал Ахилл. — Подготовлюсь…

— Вот и действуй.

По цеху нового начальника сопровождала старший мастер — пожилая амазонка в черном казенном хитоне.

— Здесь у нас обточка дисков, — прокричала она сквозь визг и скрежет. — Осторожно, вон тот станок у нас иногда стреляет!

— Как, то есть, стреляет? — прокричал Ахилл, покраснев от гнева. — Чем это он стреляет? Вы что тут у себя завели?

— А дисками и стреляет. Старинный станок, разболтанный — беда! Лет пятнадцать заменить обещают… Работницы рядом стоять опасаются…

— Только давайте без паникерства, — строго сказал Ахилл. — Вопрос оборудования прорабатывался и сейчас находится…

Тут станок выстрелил. Бешено вращающийся диск с пронзительным визгом выскочил из крепления, пронесся через проход и с силой врезался в спину нового руководителя.

— ….находится под строгим контролем, — спокойно закончил Ахилл и сделал запись в блокноте. — Нужно будет составить небольшой планчик мероприятий по проверке графика…

Массивный диск, срикошетив от спины начальника, врезался в груду бронзовых опилок. Груда разлетелась по сторонам. Работницы осторожно высовывали головы из-за соседних станков.

— Какого график?? — ошеломленно спросила пожилая амазонка.

— Графика по проверке мероприятий по выполнению вопроса по переоборудованию. Неужели не ясно? А там что у вас? Почему дым идет?

— Переплавка амфор, — объяснила амазонка-мастер. — Обратно в глину перерабатываем. Туда проводить не могу, у меня легкие слабоваты. Возраст, знаете… Да там никто больше десяти минут не выдерживает, на что уж привычные люди…

Ахилл пробыл на участке переработки около часа и, выйдя, сделал строгое замечание, почему нет огнетушителей.

— Вы тут дымите, а отвечать мне, — сказал он. — Немедленно повесить на стены амфоры с водой, покрасить в красный цвет и пронумеровать. Где дым, там и до огня недалеко. Я возьму это дело на строгий учет!

В следующий пролет амазонка-мастер пройти отказалась.

— Там потолок прохудился, куски сверху падают. Я уж сторонкой проберусь…

— Раз падает с потолка, значит надо усилить ответственность, — заметил новый начальник, бесстрашно делая шаг вперед.

— Чью ответственность-то? Чью?

— Тех, кто внизу ходит, — отрезал Ахилл, и тут же громадный пласт штукатурки сорвался сверху и упал ему на голову. Стены цеха вздрогнули. Захлебнулся скрежет разношенных станков. Работницы сгрудились у входа в пролет, вглядываясь в известковое облако, окутавшее их нового руководителя.

— …и в первую очередь, ответственность руководства цеха, — донесся из облака размеренный голос Ахилла.

Герой вышел из тумана, вынул из кармана блокнот и сделал соответствующую запись.

— Мы наведем в этом вопросе порядок, — пообещал он, делая еще один шаг вперед. Одинокий кирпич, покачавшись, сорвался вниз и ударил героя по голове. Работницы ахнули.

— На самотек не пустим, — закончил Ахилл и твердой поступью вошел на склад готовой продукции. Кирпич он стряхнул одним движением могучей шеи. В наступившей тишине отчетливо раздавался отчаянный стук молотков из соседнего тарного цеха. Работницы-амазонки потрясение молчали.

Осмотрев на складе мощные пирамиды двухтонных дисков для метания (наследство бывшего начальника), неуязвимый Ахилл направился к своему кабинету. На пороге он обернулся.

— Надеюсь, все поняли, что условия труда в цехе жизни не угрожают. В любом случае, мы составим график необходимых мероприятий. Все жалобы будете подавать мне лично, согласно этому графику. Вопросы есть?

Неуязвимый Ахилл твердо взирал на собравшихся, гневный и прекрасный. Воинственно сверкали доспехи героя — двойной кованый щит с девизом «Помни технику безопасности!», начищенные поножи, толстый стеганый хитон с подложенными вниз пачками многотиражной газеты «Боги жаждут»… Голову начальника цеха защищал боевой шлем с высоким гребнем из конского волоса.

— Вопросы есть? — повторил герой. Коллектив безмолвствовал.

— Тогда приступайте к производственной деятельности. И чтоб у меня больше этого не было!

Ахилл гневно топнул ногой, обутой в щегольскую импортную сандалию. Это была его роковая ошибка. В мусоре, покрывавшем пол, таилась острая бронзовая стружка. Тонкая фирменная подошва не выдержала соприкосновения с отечественными отходами производства (у них вообще делают хлипко), легко поддалась, и зазубренный конец впился в незащищенную пятку героя.

Охнув, Ахилл неловко подпрыгнул на одной ноге, повалился на кучу нападавшей штукатурки и затих. В заводском здравпункте быстро поставили диагноз: перелом ноги. Тут же был наложен гипс, но лечение осложнилось развившимся в пятке обширным нагноением. Ахилл лежал в стационаре в тяжелом состоянии и в бреду часто бормотал: «Промашка вышла… Надо было валенки обуть…»

Через несколько месяцев он вышел с бюллетеня, но обнаружилось новое горе — неудачный обход цеха нанес герою жуткую психологическую травму, второго визита к амазонкам он боялся до судорог. Пришлось временно пристроить Ахилла в заместители главного конструктора.

Цех амфор и дисков опять остался без начальника. Зевс срочно приступил к поискам подходящей кандидатуры. Решено было также в ближайшее время начать реконструкцию цеха. Этот пункт был тут же взят под строгий контроль и поставлен в центр особого внимания администрации «Олимпа».

Закончив читать историю про Ахилла, я сделал целых три пометки:

5. Амфоры не переплавляют (это не металлолом).

6. Почему кругом одни отрицательные персонажи? (нетипично).

7. Почему нет положительных героев (совершенно нетипично)

Я специально полистав рукопись в надежде отыскать хотя бы одну историю о людях хороших. И, кажется, нашел одну… Называлась она:

«Верность Пенелопы

Ранним утром в заводском сквере, на аллее имени 10-летия сидела на лавочке красивая, еще молодая женщина в хорошо выглаженном белом хитоне и модных сандалиях. Ее лицо было обращено куда-то вдаль и столь грустно, что проходивший мимо Сизиф счел своим долгом заметить:

— Не печалься, тетка, не унывай. Не вешай, тетка, нос на квинту!

И укатил дальше свой камень, только что полученный на центральном складе (Сизиф всегда сдавал на ночь камень под охрану, чтоб не сперли).

Печальные размышления женщины в модных сандалиях были прерваны приходом бригады такелажников отдела снабжения и комплектации, начавшей ломать склад веников.

Вениковый склад ломали уже в третий раз. Впервые это случилось двадцать лет назад, когда завод готовился к своему юбилею. В честь знаменательной даты посреди предприятия был разбит сквер и проложена аллея имени 10-летия «Олимпа». На торжественном открытии сквера отличился только что созданный народный хор муз, исполнивший под аккомпанемент кифар величавую кантату «Миллион алых роз».

Однако никаких роз, вопреки первоначальной задумке, в сквере сажать не стали — это обошлось бы заводу примерно как раз в миллион. Ограничились высадкой маленьких березок, выкопанных в соседней роще с громадными четырехугольными кусками земли.

В первый же год заводской сквер наглухо зарос лебедой и осотом. Березки совершенно не прижились, чахли среди бурного разнотравья и превращались в голые прутики. Однажды утром Зевс, по обыкновению делавший пробежку рысцой по предприятию, заметил это безобразие и, сказав: «А эти прутики мы уберем, чтобы вид не портили», начисто прополол газоны. После этого в сквер повадились было ходить конюхи из транспортной службы, косившие сено для своих подопечных, но отдел снабжения захватил территорию, снова возведя склад веников.

Возрожденный склад быстро оброс подсобными строеньицами — навесиками, сараюшками и амбарчиками. Тарный цех заставил остальную площадь штабелями готовой продукции, и доступ в сквер прекратился на десять лет.

В преддверии двадцатилетнего юбилея «Олимпа» вениковый склад вместе с подсобными сараюшками опять снесли. Перпендикулярно старой аллее была проложена новая — имени 20-летия завода. Народный хор муз очень хорошо исполнил на торжественном открытии оду «К бабочке» («А бабочка крылышками — бяк-бяк-бяк…»), но ни бабочек, ни мотыльков в сквере завести не удалось, потому что снабженцы необыкновенно быстро восстановили свой склад вместе с подсобками, а тарный цех возвел такие бастионы ящиков, что на обеих аллеях царил вечный полумрак.

Теперь бригада такелажников явилась ломать вениковый склад в третий раз — приближалось тридцатилетие «Олимпа». Ломали, впрочем, с бережением. Гермес распорядился через неделю после торжества и прокладки аллеи имени 30-летия соорудить склад из тех же материалов. Веники под строгой охраной было решено хранить у сборочного цеха.

Женщина в модных сандалиях последний раз посмотрела в туманную даль, вздохнула и медленно направилась к храму заводоуправления, провожаемая сочувственными взорами такелажников. Об ее верности своим подчиненным на «Олимпе» знали все. Это была Пенелопа, ждущая своего Одиссея…

Пенелопа уже довольно давно руководила тихим сектором исправлений и текущих корректировок (НТК). Штат у нее был минимальный: она, инженер по внесению корректировок да лаборант с окладом, почти условным.

Маленький коллектив заносил в документацию изменения и поправки, обильно поставляемые конструкторами и технологами. И те, и другие изощрялись, как могли. Если бы поток изменений прекратился хоть на неделю, логически получалось, что основное изделие наконец-то доведено до нужных кондиций. Тогда у начальства невольно возник бы вопрос: отчего же изделие так и не запущено в серийное производство? Кроме того, конструкторов и технологов могли бы переключить на новое сложное изделие…

Каждый старался внести хотя бы крохотное улучшение в конструкцию и технологию изготовления троянского коня — основного изделия «Олимпа». Как только ожидаемый экономический эффект превышал пять драхм, составлялась заявка на рацпредложение. Естественно, что конструкторский отдел все время завоевывал почетные жасминовые тирсы за победу в смотрах-конкурсах на лучшую постановку рационализаторской работы. Еще естественнее, сектор НТК трудился не разгибаясь.

Своим подчиненным, молодым инженером по внесению корректировок Одиссеем, Пенелопа была довольна. Аккуратный, вежливый и эрудированный, Одиссей обладал к тому же сноровкой и находчивостью, что блестяще доказал в истории с источником ГСМ, забившим посреди завода. Все шло своим неспешным чередом, когда в один из ясных летних дней в сектор позвонил непосредственный начальник Пенелопы — главный конструктор «Олимпа» Агамемнон:

— Как там твой знаменитый Одиссей? Все такой же хитроумный?

— К Одиссею претензий нет, — твердо ответила Пенелопа. — А что, есть основания сомневаться?

— Да нет, отчего же… — сказал Агамемнон. — У тебя коллектив крепкий, всем известно.

— Ну уж, коллектив. Инженер да лаборант, который вечно болеет корью и коклюшем…

— Вот-вот, стало быть сотрудников у тебя двое…

— Мы едва справляемся, — предупредила Пенелопа, чутким женским сердцем ощутившая тревогу.

— Подумаешь, птицы какие. — Агамемнон всегда считался на заводе надменным и грубоватым человеком, попросту — тираном. — Производство без твоего Одиссея не развалится. Короче, у меня разнарядка. Поедет твой любимчик на уборку оливок.

— Одиссея на оливки! — воскликнула Пенелопа. — Пошлите лучше Телемака, ему на свежем воздухе полезнее.

— Телемак представил справку об аллергии.

— Аллергии? На что именно?

— На все, — сказал Агамемнон. — Там приложение на трех листах. На оливки тоже…

Одиссея провожали всем коллективом, нежно и трепетно, словно он отправлялся не на сельхозработы в Скачковский район, а в опасный одиночный залив к Геркулесовым столбам, туда и обратно стилем «на спине».

— Не простынь там, обязательно надевай шерстяные носки, — твердила Пенелопа, сжимая виски ледяными пальцами. — И главное, не ешь, не ешь этих оливок. В рот не бери! Они все опрысканы страшной отравой от вредителей.

— Я не вредитель, — отшучивался Одиссей, — на меня эти яды не действуют, толстею только. Не беда, попрошусь на силос, приеду весь зеленый — смеху будет!.. Ну-ну, крепитесь давайте, чего уж так-то…

— Да, — плаксиво говорила завсектором, — ты уедешь, а мы тут совсем запурхаемся. Возвращайся, Одиссей! Возвращайся…

Телемак стоял рядом и всем своим простуженным существом выражал готовность сию минуту броситься вперед. Его хронический насморк от неизбывной скорби приобрел в два раза большую интенсивность.

— Ты куда, Одиссей? — повторял он, утираясь платком, хотя прекрасно знал, куда, и, чтоб туда не ехать, еще за две недели позаботился о мощной справке. Он чихал, страдал и кашлял. Одиссей поскорее уехал, чтобы не заразиться.

Он уехал в Скачковскнй район, а Пенелопа еще долго стояла у окна. Сердце-вещун остается вещуном и у женщин-завсектором тоже. Оно предсказывало долгую разлуку и, конечно, не ошиблось…

По двору грузовой Пегас перевозил партию статуй «Афродита с веслом». На вершине горы шлакоотходов, на своем камне восседал Сизиф — обмахиваясь кепкой, закусывал булочкой и кефиром (наступило время обеда). У подножия горы в состоянии творческой задумчивости расхаживал директор клуба имени Апполона в повседневной трагической маске. Все было, как всегда. Не было лишь Одиссея…

Пенелопа вздохнула в последний раз, отошла от окна и принялась за составление сводной годовой ведомости. Предстояло систематизировать все поступившие за год изменения, разделить по группам, выделить наиболее существенные — словом, дать общую картину. В таблице насчитывалось девяносто шесть граф, каждую из которых, вместе с подграфами надлежало заполнить цифрами и красивыми греческими буквами.

Через месяц пришла открытка от Одиссея. «Убираем оливки. — сообщал он. — Сначала было трудно. В первый день убрал около трех килограммов, но желудок забастовал. Теперь привык, полегче, но больше полкило зараз пока не могу… Рядом ребята убирают за обе щеки, крепкий понаехал народ. Пополнел, но не слишком. О.»

Спустя два месяца пришла вторая открытка: «Оливки — гадость, я их больше в рот не возьму. Приказом переброшен в заводское подсобное хозяйство на строительство коровника. Молоко и сметана хороши, творог — послабее. Помогал налаживать сепаратор (сливки). Сейчас уже здоров, но желудок пошаливает по-прежнему. Ребята подобрались — богатыри, щеки — во! Приятно вместе работать. Несколько пополнел. Всем привет! О.»

Пенелопа стойко держалась еще три месяца, по когда блудный Одиссей прислал третью весточку, завсектором не выдержала.

«Категорическим приказом переведен на оливкохранилище. Перебираю оливки. Кошмар! Отзовите меня отсюда! Ваш верный и преданный инженер Одиссей. Я больше не могу, ужасно похудел. Помогите».

— Это кто же распорядился? — тихо спросила Пенелопа, кладя открытку ка стол заместителя главного конструктора. — Как это понимать? Вы губите ценного работника…

Но Ахилл, недавно ставший замом, разговаривать не стал. Он боялся испортить отношения. Агамемнон как-то сразу невзлюбил своего нового подчиненного, пренебрежительно называл Пелеичем и все время норовил невзначай наступить на больную ногу, именно на ахиллесову пяту.

— Нет, матушка, ты ко мне с этими делами не суйся, — сказал Ахилл. — Не ко времени пришла. Видишь, я только-только вхожу в курс дел? И вообще, я нынче в гневе… Адью.

Агамемнон, по обыкновению, просто нагрубил.

— К Ахиллу, небось, уже бегала? Жаловалась, душу изливала? В следующий раз будешь знать. Нашли защитничка… У меня разнарядка, отвяжись и не приставай! Не помрет твой Одиссей, а худеть ему полезно, пол-урожая съел, нам писали из района… Мы его специально на коровник послали, так теперь у них план по сдаче молока сорван. Иди, не мешай мне работать!

Пенелопа пошла на прием к Зевсу. Обычно сдержанная, она просто клокотала от ярости. После ее ухода тучегонитель около часа метал нервные молнии в личном тире и сгоряча лишил премии отдел снабжения и комплектации (гермесовцы, впрочем, ни капли не обиделись, так как привыкли, что на них вечно все валят).

Пенелопа замкнулась в себе и терпела, сколько было сил. Но силы кончились после очередной открытки.

«Переброшен на курсы механизаторов, — кратко сообщал Одиссей. — Кругом одни железки. Наверное, скоро умру. Прощайте. О. (Ужасно, ужасно похудел!)».

Пенелопа кинулась к Агамемнону, но тот не дал и слова сказать.

— Раззявы! — бушевал главный конструктор «Олимпа». — Что ты там навносила со своим Телемаком? Кони, Кони!..

Пенелопа так испугалась, что даже пропустила мимо ушей неизвестно к кому относящихся «коней».

— Господи, что такое?

— А то, что работать надо, а не рыдать по сотрудникам! Плакальщица! На восемь градусов, на восемь же градусов наклон шеи изменить надо было! Наши уже и заявки подали на рацпредложение… А Телемак что внес, ты видала? Сходи посмотри в сборочный! Бестолочи, деваться некуда. Еще Пелеич под ногами путается. Понабрали контингентик…

Пенелопа помчалась в сборочный. Всю площадку перед цехом занимали непринятые заказчиком троянские кони, — все как один с головами, повернутыми в обратную сторону, будто хотели по-собачьи лизнуть седока в нос. Меж конями метался начальник сборочного, дрожащими руками пытаясь развернуть головы обратно. Гордые животные, сделанные из твердых сортов дерева, не поддавались. Рядом бродил представитель отдела сбыта и уныло бубнил заказчику:

— Зато больше в транспорт войдет… Больно придирчивы стали… Такими конями бросаться… Приняли бы, а? Мы потом исправим…

Заказчик не поддавался, ибо от завода материально не зависел и был поэтому принципиальным человеком. Из окошка на переполох с тоской смотрел цеховой мастер ОТК. От завода он зависел целиком и полностью, принципиальность проявлял только в разговорах с женой и люто завидовал гордому свободному заказчику.

Пенелопа помчалась обратно к себе. Складки ее белого отутюженного хитона классически развевались па ветру.

— Берегись! — раздался откуда-то сверху истошный крик, и мимо Пенелопы со свистом пролетел камень, пущенный с горы.

— Ты чего, тетка, совсем очумела? — закричал с вершины Сизиф, случайно выпустивший камень из рук и теперь маскировавший испуг хорошо разыгранным недовольством делового человека. — Опасная зона, куда прешь-то? Назад давай! Да не вправо, назад! Фу ты, влево понесло… Всё уже, улетел камень, нету его! Во улепетывает! Эй, тетка, сандалии потеряешь!..

Пенелопа скрылась за штабелями ящиков.

— Ишь, как убивается бабочка, — сказал Сизиф самому себе. — И правильно. Одиссей мужик стоящий, хоть и поесть любит. А что толстый — ерунда. Женится, похудеет. Сбросит вес, отощает…

Хмыкнул и полез вниз доставать свой камень.

После инцидента с конями обстановка в секторе ИТК стала несколько нервозной. Ко всему, одолевали претенденты. На вакантное место Одиссея зарилось человек восемь. Привлекал хороший оклад и теплый, почти семейный психологический климат в маленьком коллективе.

Пенелопа стойко отбивала натиск.

— Место занято. Не понимаю, товарищи, на что вы рассчитываете?

— Если занято, где ж тогда он сам? — настойчиво интересовались претенденты. — Не годится, чтобы строчка пустовала!

— Инженер Одиссей находится на временном отвлечении, санкционированном руководством завода, — еще тверже отвечала верная завсектором. — Выполнит задание и вернется.

— Как же, дожидайся, — упирались претенденты. — После курсов механизаторов его на повышение квалификации загнать собираются. С отрывом от производства! А место пустует!..

Два раза приходили кандидаты с записочками от богов. Претенденты целыми днями толклись в помещении, облюбовали стол Одиссея, вели шумные беседы, хохотали… Телемак распустился окончательно и, если не болел, то откровенно филонил. Пенелопа была порядочной женщиной, но, как и все смертные люди, записочек от богов боялась.

— Ладно, черт с вами, — сказала она однажды. — Вот закончу сводную таблицу, приму нового. На временную пока…

— Не-ет, чего уж там! — возражали воспрянувшие духом претенденты. — На временную дураков нету! На постоянную надо и с надбавкой за квалификацию. Нечего тут крутить-вертеть, не академия наук…

Стиснув зубы, Пенелопа заполняла таблицу. Претенденты негодовали на вялые, по их мнению, темпы, но не догадывались что каждое утро завсектором ИТК тайно стирала записи, сделанные накануне. Полуготовая таблица лежала на трех столах как белый флаг поражения. Но поднимать его Пенелопа не собиралась. Разобраться в таблице не смог бы никто.

Борьба тянулась до лета. Именно этой теплой солнечной порой Пенелопе был нанесен решающий удар.

Утром претенденты торжествующей толпой ввалились в помещение сектора. В руках у них находилась только что полученная открытка.

«Согласно приказу вновь переведен на уборку оливок, — писал Одиссей. — Говорят, до осени. Сильно и быстро пополнел. Целую всех. О.»

— На второй круг пошел! — кричали радостные претенденты. — Теперь он никогда не вернется. Пора человека принимать. На постоянную! Теперь увиливать некуда!

Почти бегом плачущая Пенелопа устремилась в приемную директора.

Ей не повезло. Зевс был в минорном настроении.

— Дорогая, — сказал он. — Я все понимаю. Это наш крест, дорогая моя. Нужно нести его с достоинством…

Еще мальчиком мечтал Зевс о карьере крупного хозяйственного руководителя. Самозабвенно, взахлеб читал он производственные романы, в которых трактовались вопросы о недостроенных очистных сооружениях, наспех пущенных комбинатах, передовых главных инженерах и могучих директорах-ретроградах старой закалки. В душе маленький Зевс давал клятву обязательно закончить очистные, не зажимать конструктивную критику и по возможности чаще шагать по стройке твердой походкой, вырывая объект из жуткого прорыва…

Зевс вырос и стал директором строящегося промышленного гиганта. Детские мечты забыты не были. В первую очередь Зевс позаботился об очистных сооружениях, создав поистине грандиозную систему отстойников, фильтров, выпаривателей и обеззараживателей. Очистные сооружения получились лучшими во всей Древней Греции, но на сам комбинат денег уже не хватило. Приехала комиссия, и Зевса посадили.

Посадили его директором небольшого завода «Олимп». Зевс быстро заскучал, начал понемногу философствовать, подумывать о внуках и пенсии — короче, опустил былые крылья. Иногда он вспоминал о своих детских мечтаниях над производственными романами, о передовых главных инженерах и могучих директорах-ретроградах, понимал, что прошлого не вернешь, что нервишки уже не те и печень совсем как чужая…

— Руководитель, он вреде листочка, — сказал Зевс голосом, полным всепрощения. — Трепещет он на ветке под ветерком, и когда его сорвет — бог весть… Желтеет помаленьку и ждет, ждет…

— Житья нет, — жалостно, по-бабьи, сказала завсектором НТК. — Одиссея год не вижу. Такой был работник — чудо… А тут эти… Пристают, прохода к с стало.

Самому себе Зевс жаловался охотно, но не любил, когда это делали подчиненные. Поэтому он быстро поправился и принял нужный тон.

— С вашим сотрудником, посланным на сельхозработы, мы разберемся позднее. Кстати, он объелся и в настоящее время лежит с дизентерией. Есть сигнал, что объелся он не случайно, а с целью отлынивания от работы… Но об этом потом. Расскажите, какие меры вы, как руководитель сектора, предприняли для предотвращения ошибок, подобных недавно произошедшей?

Пенелопа поняла, что пора выкидывать белый флаг.

Придя к себе, она объявила:

— Уговорили. Одного принимаю. Но сперва устроим конкурс…

— Да мы все с дипломами! — закричали претенденты.

— Вот и проверим. Задание подберу потруднее. Мне не диплом нужен, а работник.

В назначенный день Пенелопа показала претендентам только что полученное изменение, подписанное самим Агамемноном.

— Тот, кто сумеет в этом разобраться, — сказала она, — станет моим заместителем и ближайшим помощником. Срок — один рабочий день.

Кинули жребий. Первый претендент, усмехаясь, небрежно взял бумагу, вгляделся, сел на одиссеевский стол и просидел час, закрыв голову руками. Когда пришло время обедать, его толкнули в бок. Претендент не шелохнулся. Телемак осторожно отнял его руки от лица, причем оказалось, что претендент крепко спит. Разбудить его не смогли до самого конца рабочего дня.

На следующий день за дело взялся второй соискатель. Этот оказался совершенным слабаком, не сумел даже толком разобраться в диком почерке главного конструктора и уснул в четверть часа.

Конкурс продолжался. В помещении толпились любопытствующие со всего завода. Среди них за ходом борьбы следил чрезвычайно худой бородач с обветренным, изможденным лицом.

Когда из помещения вынесли очередного претендента, не то заснувшего, не то впавшего в оцепенение от нечеловеческих попыток разобраться, есть ли смысл в предложенной бумаге, — когда его, тонко постанывающего, вынесли за дверь на руках, худой бородач сказал, ни к кому не обращаясь:

— Попробовать разве мне…

У Пенелопы затрепетало сердце. Она не узнала бородатого незнакомца, но, как уже сообщалось, сердце-вещун ошибок не давало.

— Так и есть, — хмуро сказал бородач спустя десять минут. — Агамемнон опять повторяется. Все это уже было. Называлось: «уменьшение диаметра правого заднего копыта троянского коня с целью снижения коэффициента скольжения и повышения технологичности сборки при уменьшении материалоемкости…» и т. д. Телемах, глянь-ка в архиве. Номер, если не ошибаюсь, 6577/09… Есть? Вот видите, все просто… Вернуть на доработку!

Это был вернувшийся из долгих странствий Одиссей. Пенелопа от радости хотела броситься ему на шею, но постеснялась общественности. Сконфуженные претенденты покинули помещение в беспорядке.

С тех пор Пенелопа никогда не отпускала своего инженера на внепроизводственные отвлечения. В том же месяце Телемака под угрозой перевода в другой отдел сумели выпроводить на оливку. На рабочем месте отныне он появлялся крайне редко, зато окреп физически и нравственно, избавился от насморка и кашля, хотя и приобрел странную привычку спать в любое время суток, безразлично в какой позе и не раздеваясь. Лаборант сильно раздался в плечах и пополнел.

Пенелопа повесила над его пустующим столом групповой портрет членов сектора в полном составе. Временами, как бы забывшись, она смотрит на этот портрет, и глаза ее увлажняются слезами…»

История о верной Пенелопе мне понравилась больше, хотя замечаний, конечно, набежало много. Я записал на листке:

8. Фигура директора выписана совершенно неубедительно (уточнить, усилить, а лучше совсем убрать).

9. Не Геркулесовы столбы, а Геракловы (не надо путать Древнюю Грецию с Древним Римом).

10. Почему Пенелопа не обратилась в профсоюзный комитет?

И наконец последнее:

11. Да есть ли в рукописи хоть один положительный герой?! (очень подозрительно и отчасти даже неумно).

В настроении, несколько более ободренном, я перешел к следующей истории:

«Золотые уши

В то сумасшедшее утро Зевсу пришлось отменить традиционную ежедневную пятиминутку с начальниками цехов, отделов и служб. Это было обидно. Директор «Олимпа» имел две (всего две!) всепоглощающих страсти, или, скорее, слабости, — отвести душу в личном тире и поговорить на «летучих» совещаниях, желательно расширенного состава.

Персональный тир примыкал непосредственно к директорскому кабинету и был уставлен модными статуями ряда руководителей главка и министерства. После разгонов и накачек, случавшихся нередко, Зевс запирался в тире и метал в статую молнии. Он называл эту процедуру — «немного разрядиться». Зевс не подозревал, что открытый им способ восстанавливать душевное равновесие будет в следующей Эре, в немного изменённом виде, применяться на японских предприятиях и ошибочно будет назван японским методом.

Если метание молний, занятие в общем-то безобидное, никому хлопот не доставляло, то со второй слабостью было посложнее. Речи на пятиминутках постоянно затягивались, слушатели ерзали на месте и с тоской поглядывали на двор, на заводские солнечные часы со столбиком в виде уменьшенной статуи Афродиты с веслом.

Зевс распорядился перенести Афродиту в свой кабинет и установил часы рядом е директорским креслом-троном. Во время летучек окна плотно зашторивались, а на стене висел ярко горевший факел. Если совещание внезапно забредало не в ту сторону, молниевержец, не вставая с трона, просто сдвигал факел в сторону. Тень от весла Афродиты автоматически перемещалась па следующее деление циферблата, и пятиминутка столь же автоматически заканчивалась — ибо, как не раз говаривал директор «Олимпа», «регламент — это основа основ».

Зевс не мог нарадоваться на свое изобретение. Но в то злосчастное утро совещание все же пришлось отменить. Молниевержец как раз заканчивал конспект своего выступления. Он дошел до центрального положения доклада: «Мы не можем терпеть случаев, когда кони, выпущенные сборочным цехом, смотрят назад. Сейчас не то время, чтобы оглядываться и пятиться назад, товарищи! Нам этого никто не позволит, и мы тоже не позволим этого никому! Головы удалось развернуть обратно, однако после переработки техдокументации у копей обнаружилось по пять ног. Это не наше влияние, товарищи! Это явно ассирийские мотивы, противоречащие нашему реалистическому производству. Сегодня, когда на заводе широко развернулась кампания за экономию пиломатериалов, такое положение недопустимо. И мы будем строго спрашивать с тех, кто прикрываясь лишними ногами, пытается…»

Молниевержец страшно увлекся, но закончить не сумел. В кабинет буквально вбежал бог-референт.

— Беда! — крикнул Дионис. — Около тарного цеха забил фонтан!

— Там что, копали? — испуганно осведомился молниевер-жец. — К зиме готовились? Сто раз повторял, не копайте траншеи летом, вода же не замерзает… Зачем нам эти потопы?

— Хуже, — доложил референт. — Кажется, это нефть. Или машинное масло, там не разберешь. Мы с Дионисом-старшим нюхали — это что-то горюче-смазочное. Срочно необходимо ваше вмешательство!

Зевс кинулся к персональной колеснице, которой правил всегда сам, и в один миг прибыл на место происшествия.

Выяснилось, что виноват Пегас-тяжеловес. Он перевозил на восстановленный склад крупную партию веников, испугался клубов пара, вырвавшихся из кузнечно-прессового (там пробовали новый горн), встал на дыбы и с такой силой грохнул передними копытами о землю, словно решил провалиться сквозь асфальт. Образовалась порядочная дыра, из которой тут же ударил густой маслянистый фонтан с нефтяным запахом. Струя поднялась так высоко, что с ног до головы окатила Сизифа, сидевшего на вершине горы и читавшего словарь синонимов. Несун-рецидивист тут же пошел вниз ругаться.

На двор сбежался народ. От удара копытами образовалось небольшое темное озерцо, в котором плавали отдельные крупные перья, вполне годные для письма. Сизиф выловил одно из них, очинил и сел в сторонке строчить жалобу на невыносимые условия труда рабочих вспомогательных специальностей.

Стоя на колеснице, Зевс громовым голосом подавал руководящие указания. Прежде всего приказано было изловить Пегаса. Кинулись ловить всем обществом, но совершенно взбесившийся конь оглушительно захлопал крыльями, с трудом оторвался от земли и влетел в одно из окон храма заводоуправления, именно на пятый этаж, в отдел главного конструктора. Агамемнона на месте не случилось. Перепуганные сотрудницы попрятались под столы. Пегас, оставляя на полу нефтяные лужи, подошел к памятной стене и, один за другим, не торопясь сжевал все девять почетных жасминовых тирсов, полученных коллективом за победы в смотрах-конкурсах на лучшую постановку рационализаторской и изобретательской работы.

Сухими тирсами Пегас не наелся и потянулся к документации на столе главного конструктора. Сотрудницы отчаянно завизжали, но из-под столов не вылезли. Агамемнон остался бы без важнейших чертежей на новую модель — «Афродита с теннисной ракеткой», если бы в этот момент в отдел не заглянул Одиссей. Инженер по внесению изменений, как обычно, явился со своей тележкой за очередной порцией поправок.

Хитроумный Одиссеи мигом сорвал со стола скатерть и накинул на морду Пегасу (сотрудница, сидевшая под оголившимся столом, завизжала на ультразвуковых частотах). Ослепленный конь покорно замер, дожевывая чертеж Афродиты в разрезе. Его тяжелые, запачканные нефтью крылья свисали до пола. С них медленно капала маслянистая жидкость.

Одиссей увел животное на заводскую конюшню, а позднее получил благодарность с приказе — «за решительные действия, способствовавшие сохранению в целости оборудования, материалов и инвентаря».

Тем временем Зевс распоряжался на фонтане. Под его руководством территорию оцепили. Вокруг озера начали сооружал высокий дощатый забор. Зевс опасался двух вещей — пожара и кривотолков. Специально созданная аварийная бригада во главе с богом 2-й категории Гефестом укрощала нефтяную струю.

Порядок нехотя восстанавливался. В тарном цехе вновь отчаянно застучали молотками — наверстывали упущенное время. Сизиф вручил директору гневное заявление и демонстративно ушел в баню. Рабочие и служащие расходились по местам. Олимповцы любили всякие заводские происшествия, охотно сбегались поглазеть, но обсуждать увиденное любили на рабочих местах, не отрываясь от выполнения служебных обязанностей.

В этот момент из здания заводоуправления, громко стуча по асфальту котурнами, выбежал директор клуба художественной самодеятельности имени Аполлона.

Никто и никогда на заводе не видел его настоящего лица. Этот маленький, таинственный человек, не снимая, носил высокие котурны, зимой и летом закутывался в глухой театральный плащ, а на лице у него всегда находилась маска.

Маски, правда, менялись в зависимости от обстоятельств. Когда директор клуба художественной самодеятельности являлся на прием к начальству просить денег на музыкальный инвентарь, он неизменно надевал маску трагическую — с перекошенным в страдании ртом, косматыми бровями толщиной в два пальца, а также волосами, застывшими в эффектном беспорядке, как играющие после команды: «Замри!» На концерты для тружеников завода всегда надевалась маска улыбающаяся. Никто не видел истинного лица директора клуба имени Аполлона, ко все наизусть знали, что он любимый ученик основателя клуба и талант, загубленный обстоятельствами. Кроме того, поговаривали, будто директор «пишет». Последнего учения Аполлона не отрицал и не подтверждал. Его любимым выражением было: «я так вижу» и «славненькая мизансцена…»

Эта интереснейшая во всех отношениях личность стремглав неслась к источнику ГСМ. Следом за своим директором в полном составе следовал народный хор муз. Все девять муз, также обутых в котурны, бежали строго по ранжиру, в колонне по одному, на ходу разворачивая свитки с нотами.

Директор остановился у края озера и отчаянно взмахнул коротенькой рукой. Музы организованно разобрались вокруг него опять же по ранжиру и грянули хвалебную песнь.

Начиналась она словами:

Хвала тебе, Зевс Кронион!
План перевыполняя,
Все новшества внедряя,
Мы………… и т. д.

Музы пели очень стройно, лишь Урания выбивалась из нужного тона. Не удивительно, ей не хватало музыкального образования. Урания окончила факультет астрономии и в хор попала, уклоняясь от распределения. Пела она, впрочем, недурно, но всегда ровно на полноты выше.

Когда ловкач-директор успел переделать «Хвалу Гименея» на песню о чутком Зевсе, осталось загадкой. К чести молниевержца, он нимало не поддался на лесть и спросил, свесившись с колесницы:

— Вам-то здесь какого рожна понадобилось?

Тут директор клуба имени Аполлона поступил крайне эффектно. Громыхая котурнами, он сделал два огромных падающих шага по направлению к Зевсу, воздел к небу веснушчатую руку и гулко прокричал из-под маски (маска на сей раз была поэтически-вдохновенная, восторженная, попросту — умора):

— О, Зевес! — прокричал директор клуба. — На месте сем забил источник Ипокрены светозарный…

— Ну забил, вам-то что за печаль, — раздраженно ответил молнневержец.

— На месте сем… — повторил директор. И забыл. Сделав тяжелую паузу, он пошарил под плащом, заглянул в какую-то бумажку и продолжал:

— Зевес, гонитель туч косматых, здесь должно сделать храм искусств изящных, чтобы музы дивно по ночам тут пели и сребролукий Аполлон являлся…

Зевс в детстве часто гонял голубей. О тучах разговору никогда не заходило. Поэтому он, несколько удивленный неожиданным обращением, ответил уклончиво:

— У нас авария, чего тут по ночам петь, не надо… Дали вам помещение, вот и пользуйтесь…

— О нет, — нараспев запричитал директор клуба. — О нет, в том помещенья десять метров. — (Он перешел на гекзаметр). — Метров там десять квадратных, нету воды, отопленья. Зовом кифары влекомый, приходит работник завода — сразу уходит обратно. Плачем, моленья возносим. Молчит Аполлон сребролукий, тенью незримой витая…

— Погодите, — прервал тучегонитель Зевс. — Какой тенью, чего плетете? Я его видел позавчера. Говорит, новый сорт клубники выводит. Бодрый старик, а вы его в тени записываете. Нехорошо.

В самом деле, директор клуба немного переборщил. После ухода на пенсию бывший руководитель заводской художественной самодеятельностью Аполлон пристрастился к огородничеству и даже вывел новый, морозоустойчивый сорт лука. В самые сильные заморозки замечательный лук не чернел, а лишь слегка серебрился на солнце. Аполлон стал весьма популярен среди садоводов-любителей и получил почетное прозвище — «Аполлон сребролукий».

Директор клуба почувствовал, что хватил через край, суетливо почесал босую ногу о котурну и сказал неожиданно деловым, трезвым тенором:

— Там не клуб, а дрянь, товарищ директор. Давка, толкотня вечно, негде ноты положить. Две кифары украли. Давайте организуем здесь летнюю концертную площадку. Под сенью струй, так сказать. Как вы на это смотрите?

В это время со стороны фонтана донеслись ожесточенные возгласы. Нефтяная струя, почти уже засаженная в трубу, вырвалась и пошла хлестать по кругу. Живописно перемазанная аварийная бригада запросила подмогу. Зевс вскочил на колесницу и стал подавать команды.

— О, Зевес… — заикнулся было директор клуба художественной самодеятельности.

Тучегонитель обернулся в ярости:

— Я вот сейчас тебя, прохвоста, вместе с твоими бездельницами музами… — начал он, но ученик Аполлона, на что человек творческий, среагировал очень оперативно, пробормотал: «Хорошо, понял, решим в рабочем порядке» — и трусцой побежал обратно в храм заводоуправления, держа котурны на весу перед собой. За ним, с котурнами наперевес, гуськом устремились все десять участниц народного хора муз.

К обеду удалось справиться с аварией. Умельцы из кузнечно-прессового, как всегда, не подвели: фонтан был укрощен. Посреди озерка возвышался прозаический медный кран с ручкой. Гефест показал, как обращаться с краном, и ушел в свой цех продолжать испытания нового горна.

Зевс распорядился установить у озера круглосуточную охрану и вернулся в свой кабинет заканчивать конспект речи. Он почему-то все время представлял себе лицо начальника главка — в момент, когда тот узнает о нефтяном месторождении на «Олимпе». «Вот вам и отстающие…» — повторял молниевержец, прихлебывая из ложечки горячий душистый нектар с лимоном. Настроение было приподнятым и чуточку даже игривым.

В кабинет осторожно заглянул бог-референт. Убедившись, что начальство настроено благодушно, Дионис доложил:

— Там опять этот на прием просится…

— Который? — осведомился разомлевший от нектара тучегонитель.

— Да этот… С золотом который.

— А, — усмехнулся Зевс. — Давненько не виделись… Ладно, давай сюда его, этого изобретателя.

В кабинет робко вошел Мидас, сменный мастер тарного цеха, высокий остроносый грек с глубоко сидящими грустными глазами.

Мидас приблизился к трону тучегонителя, пряча руки за спину, наклонился над столом и тихо, с запинкой, произнес такие слова:

— Там, около кузнечно-прессового забил фонтан смазочного масла… Я подумал и твердо решил сегодня же превратить его в золото…

Зевс похолодел…

…Слава о сменном мастере Мидасе давно ходила по заводу, и слава нехорошая. Одни говорили, что он в рабочее время у себя на участке занимается алхимией (это в наш-то просвещенный век!). Другие доказывали, что все это ерунда, и что Мидас просто запутался в махинациях с двойным ремонтом ящиков. Когда на сменного мастера наложили крупный денежный начет, слухи усилились и достигли прямо-таки удивительной достоверности, детальности и психологической глубины. Утверждали, например, что у Мидаса в его рабочем закутке вся мебель и все оборудование, вплоть до двери, — сделаны из чистого червонного золота.

Одним словом, много разной ерунды ходило по «Олимпу» об этом спокойном, замкнутом человеке. Но что делать? На каждый роток, сказано, не набросишь платок…

На самом деле свое знаменитое спокойствие и выдержку сменный мастер тарного цеха давно уже сохранял только с виду. На душе у него скреблись такие черные кошки, о которых нельзя поведать самому чуткому председателю цехкома…

Началось это наваждение года полтора назад. Бригада грузчиков в очередной раз приволокла в тарный цех груду поврежденных ящиков. Надо заметить, тарщики постоянно и намного перекрывали плановые задания, о чем не раз горделиво сообщала заводская многотиражка «Боги жаждут». Никаких складов, естественно, не хватало и хватить не могло. Штабеля готовой продукции приходилось загонять во все уголки «Олимпа», пегасы-тяжеловесы, запряженные в грузовые колесницы, то и дело натыкались на эти горы, массами приводя ящики в негодность. Специальная бригада собирала поврежденные изделия и утаскивала обратно в цех-изготовитель. Тарщики возвращали разбитым ящикам прежний вид, причем эта работа опять же засчитывалась в план. Далее продукция вновь устанавливалась в штабеля — круг замыкался, чтобы повториться вновь и вновь. Тарный цех заслуженно завоевывал первые места в соревновании, так как трудился действительно на совесть. Грохот молотков, сколачивающих новые и возрождающих старые ящики, не смолкал ни на минуту. Коллектив подобрался в самом деле трудолюбивый.

Мидасу всегда было неприятно смотреть, как труд его смены регулярно подвергается порушению. И вот, первый раз в жизни, не сдержался, наговорил кучу резкостей старшему конюху-экспедитору.

— Что это, я вас спрашиваю! — потрясал Мидас разгромленным ящиком. — Ваши рысаки копытами порасшибали, гоняют, как па ипподроме. Надо же умудриться — ни единой досточки целой! Объезжать надо, смотреть надо. Жокеи, понимаешь, выискались, тьфу!..

— Расставлять не надо, где попало, — резонно возражал конюх. — Шагу ступить некуда. У меня четыре пегаса ноги поранили об вашу поганую тару!

— Облетайте, раз объехать не в состоянии. Раскормили одров, крыльями не шевелят!

Мидас в сердцах трахнул кулаком по окончательно разбитому ящику и удалился в свой закуток (была у него маленькая клетушка позади участка) — пить валерьянку в таблетках и корвалол в каплях.

Когда он, по обыкновению подтянутый и сдержанный, вновь появился на участке, там уже шла ругня. Особенно возмущался Сизиф, на время досыпки горы временно прикомандированный к транспортникам. Его верный камень лежал неподалеку в тенечке, заботливо прикрытый лопухами.

— Нормы для них не писаны! — бушевал несун-рецидивист, указуя ногой на сломанный ящик, отливавший тусклым желтым цветом. — Я им не слон, по тонне таскать! Где мастер? Подайте мне мастера!..

— Я мастер, — сказал Мидас, подходя ближе. — Опять шумишь? В чем дело?

— Ты попробуй, подыми его! Свинцовые делать стали, да? Мы, значит, надрывайся, надсаживайся, надседайся?! Дураков нынче мало! Шалишь, мастер!..

Мидас попытался приподнять ящик, но тот словно прирос к полу.

— Странно… Где вы его нашли?

— Ты, мастер, нам зубы не заговаривай! Твоя продукция, ты и отвечаешь. А ну, подписывай нам наряд на отгрузку. У меня, может ущемленная грыжа начинается!

Мидас в замешательстве подписал наряд, и Сизиф разом успокоился.

— Погоди, а остальные кто затаскивать будет? — спохватился мастер.

Сизиф тут же очень артистично представил, как у него начинается ущемленная грыжа. Мидас махнул рукой и занялся загадочной тарой.

Только у себя в закутке, с помощью пяти человек затащив находку внутрь, Мидас установил, что ящик состоит из чистого технического золота. Пробы, впрочем, нигде не стояло. Встревоженный мастер замаскировал сокровище номерами многотиражки «Бсгн жаждут», тщательно запер дверь и отправился к начальству за инструкциями.

В кабинете начальника тарного цеха с широким, во всю стену окном, из которого открывался вид на храм заводоуправления, восседал быстроногий Ахилл. Он был только что переведен в тарный, обойдя, таких, образом, уже почти все подразделения «Олимпа». Ахилл нигде подолгу не задерживался, старался только не слишком разваливать работу, а к своим горизонтальным передвижениям давно привык, полюбил их и даже подвел под перемещения некоторую теоретическую базу.

— Я, — говорил он жене, — как и всё вокруг, развиваюсь по спирали. Только спираль у меня сильно сплющенная!

Жена нимало не возражала против сплющенной спирали мужа, так как должностной оклад оставался почти неизменным. Как, впрочем, и премиальные.

Многочисленные переброски ничуть не меняли Ахилла. Геройская осанка, голос, гневное выражение румяного лица — все оставалось прежним. Пожалуй, только хромота с годами усиливалась, чаще ныла к непогоде больная нога. Словно в насмешку, Ахилла за частые перемещения за глаза именовали быстроногим.

Сейчас он взирал из окна на заводской пейзаж. Конский гребень его парадно-выходного шлема топорщился яростно и непобедимо.

— У нас тут ящик золотой обнаружился, — сообщил Мидас, не вдаваясь в подробности.

Ахилл величественно отвернул голову от окна п осмотрел подчиненного.

— Чего же вы от меня хотите?

— Как же, — запыхтел Мидас. — Надо что-то предпринимать. Драгметалл все-таки… Оприходовать или как… Куда мне его девать-то?

Ахилл поморщился.

— Ваша фамилия, кажется, Мадас?

— Мидас. Ми — первый слог…

— Да-да, верно… На прибалтийскую похожа. Сам-то откуда родом?

— Местный я, — сдержанно ответил Мидас. — Грек.

— Так если местный, — задушевно произнес начальник, — почему такой трудный в жизни?..

— Это как понять?

— Ну, вот вы явились ко мне насчет какого-то ящика. Трудно было этот вопрос решить на месте? Или непременно надо переложить на других свою ответственность? Сами-то боимся? Пальцем не шевельнем без команды? Увиливаем, так?

— Я не увиливаю, — сказал сбитый с толку Мидас. — Я узнать только зашел…

— А вы поменьше, поменьше ходили бы, — посоветовал новый начальник. — Своей головушкой почаще пользуйтесь… Нет, это просто поразительно! Только-только начал входить в курс дел, загружен выше горла — сразу является какой-нибудь… Обязательно нужно влезть со своими мелочами, все поперепутать, оторвать, поломать…

— Да я…

— Именно вы, товарищ Мадас! Ступайте и работайте. Не отвлекайте меня, я нынче в гневе!

И Ахилл отвернулся к окну, возмущенно бормоча про себя: «Душить прекрасные порывы» — присловье, появившееся у него с недавних пор.

Приближаясь к своему закутку, Мидас услыхал тихий, въедливый скрип, — как будто скребли напильником по металлу. Он ускорил шаг, рывком распахнул дверь и обнаружил Сизифа.

Несун-рецидивист мирно стоял посреди комнатки, держал в руках старый номер газеты «Боги жаждут» и внимательно изучал первую страницу. Камень лежал рядом. Сизиф частенько катал его по всему заводу, жарко доказывая встречным, что гора шлакоотходов пришла в негодность и что безобразие — заставлять людей трудиться в аварийных условиях.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Мидас.

— Неплохо написано, — отозвался несун-рецидивист, не отрываясь от газетного листа. — Репортаж из кузнечно-прессового о выпуске стотысячного треножника. Вот, послушайте: «Есть стотысячный! В цехе подлинный праздник сегодня. С речью торжественной выступил Зевс, директор «Олимпа». Рек — и аплодисменты бурной волною вздымались…»

Мидас взглянул па золотой ящик. На одной из досок виднелась глубокая свежая борозда.

Мидас пнул камень ногой и велел несуну убираться восвояси. Камень легко вылетел за дверь.

— Выкатывайся, мазурик!

Сизиф с облегчением выскочил из комнатки. На пороге он выронил из рукава напильник, проворчал: «Пораскидали тут инструментарий…» и укатился со споим камнем в цех амфор и дисков. Несун приспособился вывозить в специально выдолбленной полости камня по два-три диска зараз, метал их через заводской забор и за полцены загонял покупателям. Диски брали плохо. Тогда оборотистый несун сделал из них красивые дорожки на даче.

Мидас запер дверь на ключ и сел звонить. В финансовом отделе принять ящик отказались. Бухгалтерия о золоте и слышать не желала, но предупредила об ответственности.

— Вы материально ответственное лицо. Ящик найден во время вашей смены, следовательно, вам и карты в руки. Можем лишь поздравить с находкой…

— Оприходуйте его, — взывал сменный мастер. — Мне хранить негде. Боюсь, вдруг сбондят?..

— Это что такое — сбондят? — насторожились в бухгалтерии. — Смотрите, драгметаллы не игрушка. Вы отвечаете за каждый грамм! Хранить только в сейфе.

— Откуда у меня такой сейф! Он же большой, кусок-то…

— За сейфом обращайтесь в АХО. И — слышите? — помните о строгой ответственности за сохранность!

Мидас бросил трубку и глубоко задумался. После размышлений и терзаний решено было сдать золото в госбанк, как найденный на заводе клад.

Колесницу с находкой с трудом волокли два грузовых пегаса. У выездных ворот дежурный Цербер строго потребовал накладную.

— Это клад, — объяснил измученный Мидас. — Он без накладной лежал.

Цербер всем корпусом заслонил ворота, с угрожающим видом полез в кобуру, висевшую на ремне поверх форменного хитона с накладными карманами на пуговичках. В кобуре страж ворот хранил всего лишь три носовых платка (по числу голов). Тем не менее, Мидас устрашился воинственного жеста и отвел колесницу обратно.

Злополучный ящик удалось смять в плотный комок под прессом в кузнечном цехе. Мидас затолкнул драгоценность в слезно вымоленный сейф и несколько дней жил относительно спокойно.

На следующей неделе нагрянула комиссия во главе с Фемидой.

Проверяли дотошнее таможенников.

— Поступил сигнал, — многозначительно заявила заведующая лабораторией измерительной техники, помахивая любимыми весами. (Поговаривали, что купленную в магазине колбасу Фемида проверяет с точностью до одной тысячной грамма. Это было, конечно, преувеличение, на фемидиных весах такой точности добиться было невозможно). — Сигнализируют, что вы храпите значительное количество драгметалла без соответствующих документов, а также тратите его для собственных нужд — бесконтрольно… Покажите комиссии утвержденные нормы расхода, требования на выдачу и прочую документацию.

Мидас с великим трудом сохранял свое знаменитое спокойствие. Объяснив, что в золотой ящик не было вложено ни единого сопроводительного документа, ибо от начала до конца он — чистое чудо природы, сменный мастер попросил забрать клад и употребить по назначению.

— На такой шаг проверочная комиссия не имеет полномочий, — подумав, сказала Фемида. — Наша задача — точно определить вес и предотвратить возможные злоупотребления.

— А то забрали бы, а?

— Это не входит в наши прерогативы. Не просите о невозможном, товарищ мастер.

Комиссия произвела взвешивание, для чего пришлось доставить из столовой грузовые весы. Далее был составлен акт за множеством подписей. Отдельно, в качестве матответственного лица, расписался Мидас.

С этого дня начались новые мытарства. Раз в месяц Фемида являлась для проверки. Золотой ящик с превеликими трудностями взвешивался на грузовых весах, а так как никто не желал таскаться с ними взад-вперед, измерительный прибор поставили рядом с сейфом. Ответственным за сохранность и исправность весов назначили того же сменного мастера.

Однажды не хватило нескольких граммов.

— Пойдете под суд, — сказала Фемида после очередной проверки. — Допрыгались. Безалаберность, халатность, а, возможно, злой умысел…

До суда, слава богу, не дошло, но денежный начет наложили. Сменный мастер неожиданно для себя превратился во что-то вроде алиментщика, совершенно растерял былую выдержку, перессорился с окружающими и по ночам часто наведывался на завод проверять, на месте ли золотой ящик.

Разговоры о найденном золоте кругами бродили по «Олимпу». Шушуканье усилилось после того, как на территории возле кузнечно-прессового и тарного цехов ночью кто-то понарыл глубоких ям. К чести олимповцев, большинство из них довольно равнодушно отнеслось к вести о золоте. Всех куда больше волновала приближающаяся заводская олимпиада.

Мидас нервничал. Его смена работала все хуже. Ахилл заметил это и сделал мастеру строгое внушение, хотя обычно не отвлекался на производственные мелочи, предпочитал гневаться и входить в курс.

После внушения огорченный Мидас вернулся в свой закуток, сгоряча захлопнул дверь ногой, стукнул по столу кулаком и призадумался.

«Обложили, собаки, — думал мастер. — Эх, и уволиться не дают… Что делать, что делать?..»

В закутке постепенно темнело. Рабочий день давно закончился. Ничего не надумав, Мидас проверил пломбу на сейфе и толкнул дверь. Дверь не поддалась.

— Заперли, что ли? — Мидас толкнул посильнее.

Дверь не шелохнулась.

Мидас навалился всем телом. С огромным трудом удалось приоткрыть узкую щелочку. Озадаченный мастер возжег светильник. Неровный огонек осветил дверь, засиявшую так, словно ее неделю терли наждаком.

Дверь была золотой.

Ошеломленный Мидас попятился, больно ткнулся об угол стола и похолодел вторично, дойдя, таким образом, уже до минусовой температуры. Стол, сплошь заляпанный краской, облупленный и покосившийся, тоже стал золотым. В незадвигающемся ящике виднелась давно отвалившаяся ручка. Мидас машинально попробовал вставить ее в родное отверстие. Ручка, отсвечивающая желтизной, снова выпала, тяжело стукнув об пол…

Сменный мастер трудился до полуночи. С помощью ломика дверь была снята с петель, а затем тщательно закрашена в два слоя бронзовой краской. Письменный стол удалось замаскировать под медный. Отвалившуюся ручку Мидас хотел было сунуть в сейф, но вспомнил немигающие глаза Фемиды, заметался по комнатке и положил под сейф. Там же обнаружился и выпавший из доски золотой гвоздик — причина недостачи. Мидас только глухо простонал. Почти бегом поспешил он через проходную и опомнился лишь на улице.

Повторять прежних ошибок мастер не желал. О золотой двери наверху не узнали. Покрытая бронзовой краской, она так и стояла, прислоненная к стене. Для верности Мидас хорошенько облил ее грязноватыми белилами, а ручку свернул набок кувалдой — чтоб никто не позарился.

Но все эти хлопоты, по правде сказать, мало занимали сменного мастера. Он, кажется, набрел на отгадку странного появления золотых находок, боясь сознаться в этом самому себе. Мидас ждал удобного случая, и случай представился незамедлительно.

В цехе как раз провожали Ахилла, переведенного в начальники конюшенно-транспортной службы с сохранением оклада. Провожали по-доброму, потому что Ахилл толком не успел ничего развалить. На узкое прощальное совещание Мидас приглашен не был. Расшатавшиеся за последнее время нервишки плохо перенесли незаслуженную обиду. Сменный мастер ощутил злость и досаду — случай, одним словом, был подходящий.

Не давая злости улечься, Мидас заперся в закутке, приблизился к висевшей на стене трагической маске, с размаху долбанул по ней кулаком, сел за золотой стол и принялся ждать.

Время тянулось невыносимо медленно. Маска, подаренная директором клуба имени Аполлона за успешное выступление на смотре самодеятельности, не думала меняться. Прошло десять минут, пятнадцать… Наконец будто легкая тень пробежала по зверски выпяченным губам, косматым бровям, страдальческим морщинкам на лбу… Маска понемногу приобретала желтый оттенок, наливалась весом. В конце концов гвоздь не выдержал тяжести, согнулся. Ставшая золотой трагическая маска с грохотом упала вниз.

Мидас все понял. Его способность превращать все вокруг в золото проявлялась лишь, когда он сильно сердился. В обычном спокойном состоянии ни удар кулаком, ни пинок ногой результатов не приносили. Наступали новые времена…

Первым делом сменный мастер поспешил в БРИЗ.

— Открытие! — воскликнул он, появляясь в дверях эффектно и торжественно, как бог из персональной машины. — Теперь все будет по-другому!

— Чудесно, — сказала заведующая бюро, полная симпатичная нимфа. — А заявку принесли? Без нее к рассмотрению не принимаем…

Мидас выскочил в коридор, на подоконнике набросал заявку.

— Перепишите на бланк. Не на бланке не принимаем!

Мидас переписал на бланк.

— «Чтобы всем было лучше!» — бесстрастно прочла нимфа. — Это название такое? Перепишите по образцу, товарищ. Такие заявки…

— Не принимаем к рассмотрению?

— Точно. И посерьезнее, посерьезнее давайте. Заявка — не стихи!

Сидя на подоконнике, Мидас изучил образец. Затем вывел на бланке: «Заявка на изобретение №… Превращение отдельно взятых предметов промышленного назначения и домашнего обихода в золото (аурум) путем нанесения удара передней, а равно задней конечностью по поверхности превращаемого предмета под линейным углом 96-117 градусов с интенсивностью от 1 до 3 ударов в минуту».

— Сойдет, — нехотя согласилась нимфа. — А где схема техпроцесса? Расчет ожидаемого экономического эффекта? Ссылка на источники? Вы что нам подсовываете, товарищ?

— Изобретение, — прошептал сменный мастер. — Я хотел, чтобы всем стало лучше…

— Всем лучше, а нам чтобы хуже? Да? Так вас понимать? Берите пример с ОГК. Там уж если рацпредложение, так конфетка! И схема, и эффект, и все такое… Эх вы, изобретатель несчастный!.. Заглянете к нам еще раз. Рассмотрим, уговорили…

— Когда? — засиял изобретатель.

— Через полгодика. Лучше даже через годик. Где-нибудь в конце греческих календ. Всем и будем лучше, и нам, и вам… Прощайте, изобретатель!..

…И вот теперь Мидас стоял перед троном тучегонителя, спрятав руки за спину, чтоб ненароком не сорваться, и настойчиво повторял:

— Около тарного забил фонтан. Я твердо решил сегодня же превратить его в золотой!

— Позвольте, позвольте, дорогой, — запротестовал Зевс. — Секундочку! Как так, превратить? Кто вам, собственно говоря, это разрешит? Да и зачем?! Зачем вам эти фокусы? Не позволим!

— Тогда, — упрямо продолжал мастер, косясь на фреску «Главк, поражающий оленя», — для демонстрации моего метода я буду вынужден превратить в золото, гм…

— Что? Ну что? Храм заводоуправления? Проходную? Говорите!

— Вас, товарищ директор. Несмотря на мое огромное к вам уважение… Разумеется, в присутствии авторитетных и компетентных свидетеле?!.

— Но почему же именно меня? — вскричал тучегонитель.

— Я все обдумал. Во-первых, вы крупный хозяйственник и, следовательно, человек на виду. Такое превращение не смогут потопить в бумагах.

Директор усмехнулся.

— А во-вторых, за вас, товарищ директор, как и за фонтан ГСМ, никто материальной ответственности не несет. Нету за вас ответственных, значит к мучиться с комиссиями и БРИЗами некому будет! Всем станет хорошо!..

— Но я сам за себя ответственен!

— Вам мучиться не придется. Вы уже будете весь золотой. Не о каждом директоре завода могут сказать: «Он золотой человек», подумайте!

Мидас оценивающе посмотрел на молниевержца и примерился, как будет превращать того кулаком.

— Э! Э! Постойте! — завопил тучегонитель. — Я помочь вам хочу, а вы сразу — превращать, превращать! Не надо спешки. Сейчас все обсудим и решим на месте. Экий вы нервный человечина. А в деле сказано: крайне выдержан, спокоен, неконфликтен…

— Уже в личном деле справлялись?

— Наша обязанность — хорошо знать свои кадры, — ответил директор. — Вот у вас тут написано: имеет поощрения, начинал с простых рабочих, далее — бригадир, кончил без отрыва от производства и т. д… активный участник художественной самодеятельности, прекрасные характеристики! Вы проработали у нас на заводе почти тридцать лет…

— Тридцать один.

— Вот! Видите, четвертый десяток разменяли, а простых вещей понять не можете…

— Я волокиты понять не могу, — мрачно сказал Мидас.

— Временные недоработки! — уверенно заявил Зевс. Он уже успокоился и вернулся в нужный тон. — Если взять картину в целом, для беспокойства нет ни малейших оснований, уверяю вас! Посудите сами: если рассмотреть основные технико-экономические показатели деятельности «Олимпа»…

И директора понесло. В говорении речей он знал толк, любил это дело и удобного случая не упускал никогда.

Слушать директора «Олимпа» было по-своему очень интересно. Это напоминало игру «Угадай-ка!». Когда Зевс еще только начинал очередную фразу, надо было догадаться, чем она закончится. В такую «угадайку» частенько игрывали работники заводи на совещаниях и отчетно-выборных агорах.

— Мы… — начинал Зевс, и автоматически включившийся Мидас легко догадывался: «…должны всемерно повышать то-то и то-то».

— Вместе с тем… — говорил директор, и Мидас продолжал:…у нас, к сожалению, встречаются еще отдельные факты, когда…»

Если Зевс говорил о достижениях «Олимпа» и вдруг делал небольшую паузу, следовало ожидать слова «однако». И Зевс покорно говорил:

— Однако, товарищи… — и далее шла проверенная цепочка: «было уделено недостаточное взимание вопросам…», «вскрытые недостатки стали предметом…», а в конце обязательно: «строго указано на недопустимость» или же «подчеркнута необходимость в ближайшее время принять действенные…»

Мидас играл в «угадайку» минут пятнадцать. Воспользовавшись паузой после слов «наряду с вышеуказанным, товарищи…», он не стал дожидаться «следует отметить, что еще явно недостаточно…», вмешался и нарушил, тем самым, правила игры.

— Все равно неправильно, — упрямо проговорил сменный мастер. — Не дело это, золотом разбрасываться.

Зевс поперхнулся на «следует отметить». Глаза его медленно принимали осмысленное выражение,

— Вы… — начал он. Про себя Мидас машинально закончил предложение, начатое этим коротким, больше похожим на «ты» словом: «…со своей колокольни дальше носа не видишь, суешься, куда не следует, и вообще, шел бы ты, дружок, отсюда подобру-поздорову…:»

Но он ошибся.

— Вы, — сказал тучегонитель, — безусловно правы. Да, правы. В принципе. Золотом разбрасываться нельзя, это не мусор.

— Вот-вот, — обрадованно поддакнул Мидас. — Это же бесхозяйственность, так поступать!

— Э-э-э, — прищурившись, произнес директор «Олимпа». — Не совсем так, дорогой. К бесхозяйственности нас толкаете как раз вы!

— Я?!

— Да, вы, дорогой. Вы, собственно, что предлагаете — превратить всю продукцию в золото?

— Н-ну хотя бы… Это же колоссальный экономический эффект. Столько золота бесплатно!

— Вот вы и признались, — торжествующе поднял палец директор. — Это и есть та самая бесхозяйственность, в которой вы пытаетесь обвинить нас. А ведь коллектив завода имеет немало славных страниц в своей истории. Конечно, наряду с достижениями, у нас еще имеются некоторые…

— Погодите, или я с ума сойду! — закричал сменный мастер. — Почему не выгодно? Почему бесхозяйственность?..

— Сходить с ума как раз не следует, — заметил Зевс. — Это лишнее, вы ценный работник, мы такими не бросаемся. Коротко объясняю…

И Зевс в пять минут растолковал сменному мастеру систему заводского планирования.

— Вообще есть три основные системы. Можно планировать выпуск продукции по валу, по затратам на производство (в деньгах) и по количеству продукции в штуках. Не дергайтесь, это очень просто… Помните, мы выпускали бюстики Гомера?

— Как не помнить. Весь завод завален был сверху донизу…

— Добавлю, не только завод, но и торговая сеть… Ну да, не важно. Тогда нам планировали по количеству — чем больше, тем, соответственно, нам лучше. Мы и старались. Шутка сказать, двести тысяч Гомеров годовая программа!

— Это много, куда столько…

— Не знаю, — сухо сказал директор «Олимпа». — Сколько нам планировали, столько и производили. Даже с перевыполнением. Не в этом суть. Главное заключается в том, что впоследствии нас перевели на вес. Мы, естественно, сразу переключились на выпуск двухметровых Афродит с веслом (весло — ровно центнер!). Маленькие бюстики здесь не годились, материала расходуется маловато, вес чепуховый и т. д. Доходит?

— Понемногу.

— Я в вас не сомневался… Во-о-от. А теперь, когда все отлажено и завод перекрывает показатели, внезапно приходите вы и требуете делать статуи из золота. Это же кошмар! Вся система летит к черту, а выгоды предприятию — чуть!

— Но ведь золото тяжелое! — закричал Мидас. — То, что нужно!

— Да, — согласился Зевс. — Тяжелое. Но, дорогой, нам спущены строжайшие указания об экономии драгметаллов. Не дай бог, что вы!

— Золото все равно нужно… Ценность ведь.

— Абсолютно правильно! Страшно нужно золото, просто позарез! Но только когда?

— Всегда!

— Не всегда, а когда нам станут планировать от стоимости! Тогда мы не только из золота, мы Афродит из брильянтов делать начнем. На шею диадемы вешать, на головы… Ах да, они же у нас безголовые и безрукие… Весла из платины! Подставки — из иридия! Вот тогда ваше изобретение пригодится весьма и весьма. Тогда и приходите. Поняли теперь принципы правильного хозяйствования? У нас, дорогой, не какой-нибудь Родос, а современное промышленное производство. А вы, понимаешь, распрыгались тут… Эй, чего молчите?

Мидас не отвечал. Закрыв глаза, он лежал в кресле для посетителей, находясь в глубоком забытьи.

Зевс срочно позвал бога-референта. Дионис ни на минуту не терял своей бодрости.

— Врача? Да к чему, он мужик крепкий, очухается.

— Очнется, опять приставать будет, фантазер, — опасливо заметил Зевс. — Грозился меня в золото превратить, представляешь? Ума не приложу, что с ним делать?..

— Да пошлите вы его в баню, — предложил Дионис. — Денька на три. Я позвоню?

— Пожалуй. Скажи, пусть по полной программе примут. Как позеленел-то… А ведь кремень был, не грек!

Очнулся Мидас на мягкой постели. Рядом в белом хитоне с красным крестом стояла Гигиея, дочь главврача заводского здравпункта.

— Открыли глазоньки? — заворковала медсестра. — Вот и умнички… Сейчас процедурки проведем, массажик сделаем, все как ручкой снимет. Успокоимся, отойдем…

Мидас покорно проследовал на массажик, затем на остальные процедурки. Завершился день церемонией наложения рук., этот метод исцеления широко практиковался в «бане» — небольшом закрытом санатории для руководящего состава «Олимпа». Возлагал руки лично Асклепий. Главврач здравпункта никогда не именовал себя экстрасенсом, потому что уже тогда на заводе поговаривали, будто вся эта процедура — чистое шарлатанство.

Ощутив прикосновение горячих мягких ладоней, Мидас закрыл глаза.

— Хотел я, как лучше… — пожаловался он, жалобно, как в детстве маме. — Не вышло. Решил уволиться, не отпустили… Обходной не смог подписать. Сказали: вы лицо ответственное, сдайте, кому положено, золото. А никто принимать не хотел! Фемида на анализ таскать заставляла, пробы на нем нету…

— Все хорошо, успокойтесь… — шептал Асклепий, поводя руками над поникшей головой сменного мастера. — Все отступает от вас далеко-далеко… Вы ничего не чувствуете, вам все равно… Вы снова спокойны и безмятежны… Вас ничего не волнует, вы успокаиваетесь… вы спите, спите…

Мидас уснул.

Через три дня он вышел из «бани» таким, как прежде, — выдержанным, полным спокойствия и уверенности в себе. Смена быстро поправила свои дела, показатели пошли в гору. Мидас без малейшего волнения взирал на груды ящиков, принесенных для ремонта. Порой в нем возникал неясный протестующий импульс, но тут же затухал, не в силах всколыхнуть надежно укрепленную нервную систему сменного мастера. Сеансы Асклепия прошли не даром. Наложение рук принесло прекрасные результаты, хоть и было впоследствии признано чистым шарлатанством…

Больше в своей жизни Мидас не сердился ни разу.

…А на «Олимпе» за это время произошло ЧП. Внезапно иссяк фонтан, бивший нефтепродуктами, неучтенными и оттого вдвойне желанными.

Ежедневно на поверхность поступало количество, разное примерно четверти емкости заводского склада ГСМ, куда и сливали полученный продукт. За короткое время удалось не только покрыть имевшийся перерасход горючего, но и создать солидные запасы для разнообразных обменных операций. Ставить главк в известность о месторождении Зевс не собирался, подумывая о расширении поисковых работ.

Но в один совершенно непрекрасный день источник, потерявший свой былой напор, выдал последние капли и затих. Гермес, как раз прибывший на двух колесницах-бензовозах за очередной порцией, бросился к складу ГСМ. Склад тоже был пуст и безмолвен. Гермес на секунду растерялся, ибо успел авансом обменять на Афинском заводе легковых колесниц (АЗЛК) несколько тонн горючего на партию остродефицитного розового мрамора,

— Бур-рить! — прорычал Зевс, узнавший обо всем, естественно, последним на заводе. Поисковые работы закипели с новой силой. Обнесенную высоким забором нефтяную территорию мигом пробурили в десятке мест. Нефти обнаружено не было, зато раскрылась тайна фонтана.

Огромные емкости склада горюче-смазочных материалов, годами не ремонтированные, насквозь прохудились. Материалы понемногу просачивались в землю, скапливались в подземной полости, пока не ударили фонтаном после грандиозного удара пегаса-тяжеловеса. Какое-то время олимповцы успешно осуществляли круговорот нефти в природе: из фонтана на склад — оттуда снова в землю — из земли в фонтан и т. д., покуда не вычерпали весь наличный запас.

Полученные авансом розовый мрамор бог по особым поручениям Гермес вернуть наотрез отказался, АЗЛК подал в третейский суд. Зевс, который после полученного известия все чаще впадал в минор и тоску, не выходил из тира, где метал во все стороны маленькие кривые молнии. Ко всему прочему, при попытке выкатить с завода золотой камень был задержан с поличным Сизиф…

Вылетев из закутка Мидаса, Сизиф не дошел до цеха амфор и дисков. От удара ноги разозлившегося сменного мастера камень через четверть часа стал полностью золотым, чуть не отдавив хозяину пальцы. Сизиф успел отскочить, но служебные сандалии оказались полураздавленными. Несун-рецидивист с боем вырвал новые сандалии на центральном складе, причем на справедливое замечание, что спецодежда и обувь выдаются сроком на год, грубо ответил: «Горели бы, как я, на работе, у вас не только хитоны и сандалии поразлезались, у вас бы…», но дальше его слова привести просто невозможно. Работницы склада вытолкали Сизифа взашей. На лету несун успел-таки прихватить одну пару, оказавшуюся шестидесятого размера. Сизиф не расстроился — вся обувь, как и спецхитоны, поступали на центральный склад в основном двух размеров, 30-го и 60-го. Об этом ежегодно говорилось на общезаводских агорах по проверке колдоговора, но сдвигов не наблюдалось. Впрочем, пункт о неправильных размерах исправно вносился в проект решения, а затем в план мероприятий (с указанием конкретных сроков и ответственных лиц).

Золотой камень осторожный Сизиф глубоко закопал на склоне горы шлакоотходов. Он решил не торопиться со сбытом. Лишь когда улеглись пересуды, время камня настало.

В одну из тихих древнегреческих ночей Сизиф подогнал к горе взятую напрокат грузовую колесницу. Напевая: «Была тебе квартальная, была тебе квартальная, была тебе квартальная, а стала мне — аванс!..», несун откопал сокровище. Подкупленная охрана должна была беспрепятственно выпустить колесницу с драгоценным грузом за ворота. Но неподкупный Цербер, для вида принявший подношение (три полных амфоры), устроил засаду. Сизиф отбивался до последнего, был скручен и доставлен в караульное помещение, связанный по рукам и ногам, как вражеский язык.

Дальше опять был суд.

На заседание сбежалось ползавода. Сразу выяснилось, что бывалый несун организовал «сигналы», столь расшатавшие нервную систему мастера Мидаса. Ямы по территории понакопал тоже он. «Сигналы» появились, чтобы отвлечь внимание общественности, а ямы — просто от жадности.

На заседании товарищеского суда Сизиф держал себя по-свойски, без малейших комплексов.

— Больного судите! — орал он со своей скамьи.

— А что у тебя болит-то? — спросили из зала.

— Многое! Не перечесть! Всё!

— Ну, например?

— А вот, пожалуйста, — ущемляется грыжа! Ящики золотые таскать заставляли, с тех пор всю дорогу мучаюсь. Во-во, опять ущемляется… — кричал несун, хватаясь за живот. (Во время этой сцены присутствовавший в зале Зевс дал себе клятвенное обещание установить в своем тире статую Сизифа и метнуть в нее не меньше ста молний. Следовательно, уже в то время «японский» способ был значительно усовершенствован).

— А как же ты, больной, камень из ямы выкатывал? Там же тонна, наверно!

Сизиф не стал распространяться о том, что вырвал камень в порыве какого-то сладостного вдохновения. Он подсчитывал в уме, какая сумма потеряна из-за глупой непреклонности Цербера, страдая при этом столь интенсивно, что близсидящим хотелось убраться подальше.

Сизиф решительно размахивал мохнатым кулаком, подпрыгивал на скамейке подсудимых, рыдал грозным басом.

Представители цеха мраморных изделий на сей раз вступиться не решились. Фемида раскрыла рот, чтобы произнести суровый окончательный приговор, но тут со двора донесся отчаянный возглас:

— Пошло! Из пятнадцатой скважины ударил фонтан! Ура!..

Зевс выскочил из зала первым. Гигантскими шагами он несся к забору, над которым вилась и прыгала ослепительно-белая струя.

— Нефть пошла, нефть? Может, бензин? — в смятении тучегонитель хватал бурильщиков за рукава. — Ну, хоть солидольчик?..

— Не, откуда здесь нефть возьмется, — солидно отвечали бурильщики. — Вода пошла. Чистая, вкусная, похоже — минеральная. Натуральный боржом, красота!

Тучегонитель сник. Перед его мысленным взором вставали суровые лица руководителей главка. Слышался страшный голос: «Перерасход горючего покроете из личных средств. Два месячных оклада! Три месячных оклада!.. Четыре…»

Зевс знал, что так никогда не бывает, но все равно было жутковато.

Из храма заводоуправления спешила взволнованная толпа олимповцев. Впереди всех, грохоча котурнами, колонной по одному бежал народный хор муз в полном составе. Директор клуба имени Аполлона, в ликующей маске, наддавал жару в голове колонны. Ограда рухнула, словно картонная. Народный хор мгновенно разобрался по ранжиру. По знаку ученика Аполлона над заводом грянула хвалебная песнь на привычный мотив «Гименея»:

Хвала-а рука-ам тех, кто бури-и-ил!
И-источник минера-а-альный…

и т. д.

Сизиф хлопал громче всех, вопя: «Браво, тетки!» Зевс, падкий, как и все небожители, на фимиам, величественно улыбался, милостиво кивая головой, будто откопал источник лично, в нерабочее время. Морщины сбежали с его чела, страшные голоса замолкли бесследно.

— Ладно, уговорили… Сделаем здесь летний концертный комплекс. Да будет так!

— И спортивный тоже! — закричали из толпы.

Тучегонитель слегка усмехнулся, как дедушка шалостям правнука, позволил и спортивную…

Его слова, как принято писать, потонули в общих криках восторга.

Субботник провели в ближайшие выходные. На новенькой спортплощадке состоялась долгожданная заводская олимпиада. В программе было: состязания по бегу между бригадами, прыжки, метание нормального диска (специально выточенного ради такого случая в цехе амфор) и — венец соревнований — командирская эстафета с участием богов, героев и начальников цехов.

Непревзойденным во всех упражнениях был, разумеется, Геракл, только что вернувшийся из Авгиевых конюшен. Могучий герой прыгал так высоко, что едва не задел протянутый над территорией плакат с призывом записываться на курсы игры по классу кифары. После награждения он не смог сдвинуться с места — стоял в лавровых венках, как в зеленой трубе, по уши. Сверху блестели радостные глаза.

В честь победителей олимпиады хор муз исполнял с эстрады гимны и частушки. Мельпомена и Талия сплясали на бис задорную древнегреческую кадриль.

Один сменный мастер Мидас не принимал участия в общем веселье. Из окна своего закутка он глядел на ликование олимповцев и печально размышлял о чем-то. Нет, ответственность за драгоценную тару больше не тревожила сменного мастера. Оборотистый Гермес ухитрился погасить за счет золотого ящика задолженность по горючему, а заодно рассчитался за розовый мрамор с АЗЛК. В дело пошли также золотые дверь и стол.

Волновало Мидаса другое. Он все время вспоминал, как в «бане» для руководства стоял в душе-шарко и струйки воды стекали по его телу. Струйки были золотистые, они стекали вниз в вместе с ними понемногу уходил чудесный дар делать золотым все вокруг, приходило спокойствие, безмятежность, усталое безразличие…

Мидас посмотрел в настенное зеркало, и ему вдруг почудилось, что по обеим сторонам головы, медленно наливаясь тяжестью, вырастают, зреют, торчат лопухами уши — пара громадных золотых ослиных ушей..

Мидас отчаянно затряс головой, пытаясь избавиться от странного видения. Легкая рябь пробежала по бронзовому зеркалу, уши исчезли без следа. Мидас снова был обыкновенным, выдержанным, безмятежным человеком, как многие на заводе «Олимп».

И тогда он заплакал».

12. Перепутаны три разных истории! Об источнике ИПОКРЕНЫ, ослиных ушах и, наконец, о превращении в золоте. (Распутать).

13. Заявки на изобретения и рацпредложения рассматриваются в трехмесячный срок. (Где правда жизни?)

14. Слишком много Сизифа.

15. Фигура директора стала еще хуже. (Переделать! Начисто!)

Пролистнув историю под названием «Дамоклов меч», я взялся за рассказ о Геракле. Назывался он довольно интригующе:

«13-й подвиг Геракла

Биография Геракла напоминала повесть из юношеского журнала о становлении трудного подростка.

Еще в раннем детстве увлекся он дрессировкой змей. Из-за неловкого обращения два ценных экземпляра околели, маленький Геракл расстроился и бросил это дело. Родители, освобожденные от надобности постоянно осматриваться, чтобы не наступить на какое-нибудь пресмыкающееся, вздохнули с облегчением. Но будущий герой не давал покоя ни себе, ни людям.

Он дрался с соседскими мальчишками, никому не давал прохода и бузотерил так, что участковый инспектор по делам несовершеннолетних не раз порывалась поставить его на учет или перевести в спецшколу для особо энергичных подростков. Родителям пришлось раньше обычного выпустить буйного отрока в плавание по житейскому морю.

К двадцати годам Геракл успел поработать в зоологической экспедиции по отлову крупных хищников, причем отличился при поимке редкого Немейского льва. Затем он вернулся к старому увлечению — занялся змееловством, но опять загубил ценный экземпляр (на сей раз Лернейскую гидру, вот ведь невезуха!), с горя влюбился и долго трудился швеей-мотористкой на фабрике верхнего платья — под началом у предмета своей любви.

Затем было еще много разного. В итоге Геракл попал на «Олимп», где сразу пришелся ко двору, совершил немало производственных подвигов и начал быстро продвигаться вверх. Былой трудный подросток превратился в цветущего мужчину, одетого в броский костюм из натуральной львиной шкуры.

Знатнее впечатление произвела на олимповцев лихая очистка авгиевых конюшен, мероприятие и впрямь диковинное по резвости.

Подсобном хозяйством «Олимпа» испокон веку заведовал Авгий, работник со стажем, но явно допотопными понятиями о культуре производства. Коров и коз, к примеру, кормили исключительно по вдохновению, то бишь как бог на душу положит. А поелику боги обретались в далеком храме заводоуправления, на каждую коровью и козью душу приходилось кормов, по другой поговорке, без четверти с осьмухою три осьмины.

На обширной территории хозяйства и непосредственно в производственных помещениях лежали великие грязи. Козы просто тонули, что ни день. Свиньи стали похожи на борзых. Коровы жадничали на молоко, во вредном кузнечно-прессовом цехе вместо положенного спецмолока выдавали сушеные или консервированные оливки — на выбор.

По-хорошему, Авгия давно следовало снять. Его терпели, до пенсии старику оставалось всего ничего. Но когда пегасы — животные основного профиля — перестали давать приплод, на выручку отстающего хозяйства был срочно переброшен Геракл.

Первым делом герой осмотрел водопровод.

— Да чего там глядеть, — упирался Авгий. — Пятый год воду из колодцев таскаем. Делали-то наши! Схалтурили, конечно… Вот в Риме, я слышал, есть одна бригадка. На века сработают водопровод, даром что рабы… Известно, валюты пожалели. Теперь расхлебываем.

— Чего я не люблю, — заметил Геракл, заглядывая в сточную трубу, — так это преклонения перед иностранщиной. Главное, откуда это в нас? Мы, греки, такая культурная нация… — Он потыкал копьем внутрь трубы, — Так и есть! Понапихали всякой дряни в слив, потом жалуются па качество. Эксплуатировать с умом надо, дядя!

Геракл скинул свой щегольской косном и залез по пояс в трубу. На поверхность стали поступать разные подержанные вещи: драные хитоны, бутылки из-под пепси-колы, дохлые кошки (двенадцать штук), ремешок от сандалии, пробитый, но довольно хороший щит…

— Нет, надо всю систему продувать, — решил герой, выскочив наверх. — Ужас, сколько дряни. А вы говорите, валюта…

К вечеру всё было готово для решающей атаки. Геракл расставил по конюшням и коровникам людей со шлангами, часть определил к насосам, сам стал у основного крана. Труженики хозяйства, пять лет носившие воду амфорами, смотрели на Геракла, как на бога, хотя он был пока всего лишь перспективным героем.

Геракл крикнул: «Начали!», крутанул колесо, в трубах грозно загудело, заурчало, бабахнуло — минута, и вода свободно потекла.

Годами копившиеся отходы производства под напором струй выплыли из помещений и величественными грудами осели непосредственно на дворе.

— Что ж вы натворили-то? — возопил Авгий. — Куда эти горы девать прикажете?

— Спокойно, дядя, — сказал герой. — Разровняете лопатами, высадите нарциссы. Поливать теперь есть чем. Зимой будете продавать заводчанкам по сниженной цене. Ясна программа?

Сварливый Авгий не хотел сдаваться без боя.

— А семена, семена где я возьму?

— Придется уж, дядя, померекать своей луковкой, — наставительно сказал Геракл. — На то вы и руководитель, чтобы мозгами шевелить. — И он отправился ужинать с чувством выполненного долга.

Таким образом, субботник по очистке авгиевых конюшен прошел блестяще, если не считать того, что своими насосами Геракл на неделю оставил без воды все десять близлежащих поселков городского типа. Впрочем, если есть дело, значит, будут и издержки, а если нет издержек, стало быть и дела тоже нету, — как сказал бы тучегонитель Зевс в данной конкретной ситуации.

Умытые пегасы облегченно ржали в стойлах и хлопали крыльями. Авгий дулся. Его авторитет был основательно подорван, а до желанной пенсии оставалось еще долгих полтора года. Накормленные не по вдохновению, а по рациону коровы перестали зажимать молоко. На «Олимп» пошли первые колесницы с бидонами.

Геракл уже собрался покинуть подсобное хозяйство, но неожиданно увлекся скрещиванием пегасов, начал выводить новые породы и застрял надолго.

Сначала удалось вывести рекордную породу пегасов-тяжеловозов. Эти мощные животные с мохнатыми ногами-тумбами перевозили громадные грузы, но летать не умели. Тогда Геракл пошел в другом направлении и вывел породу с улучшенными аэродинамическими свойствами. Шустрые новые лошади шныряли по небу, как стрижи, но выдерживали груз не более авоськи с оливками.

Упорный герой приступил к выработке оптимального варианта. Последовательно были выведены пегасы со стрекозиными, воробьиными, а затем и с куриными крыльями. Последняя модификация выглядела весьма продуктивной. Летать пегасы не умели, зато давали отличный пух и перо. Встал вопрос об организации подушечного производства. К тому времени селекционерство Гераклу поднадоело, он заскучал, запросился обратно на «Олимп», наотрез отказался возглавить подушечный цех.

Геракл жаждал новых производственных подвигов, и вскоре ему была предоставлена такая возможность.

— Наслышан, наслышан… — тучегонитель похлопал героя по крутому плечу. — Держался молодцом, хвалю… Угощайся, у нас по-семейному, без стеснений… Садись вот сюда.

— Пустяки, больше разговоров… — смущенно басил гигант, с трудом втискиваясь в кресло для посетителей. — На моем месте, как говорится…

— На твоем месте так поступил бы каждый, это ты верно заметил. А вот получить нужные результаты смог именно ты… — сказал тучегонитель с оттенком афористичности.

Геракл потупил взор.

— Мы тут решили дать тебе еще одно порученьице… Да ты пей амброзию-то, не стесняйся, в ней витаминов много.

— А вы сами-то что ж?..

— У меня от нее изжога страшенная, — признался молниевержец. — Почки пошаливают. Возраст, знаешь ли. Эхе-хэх…

Геракл хлебнул ароматного горячего напитка.

— Поручение, дружок, будет такое… За горло нас берут, обложили — не продохнуть!

— Это кто ж?

— Есть тут одна… Из банка. Афина, может, слыхал?

— Как-то не приходилось сталкиваться.

— Считай, повезло. Не женщина — камень хладный и немой. Я ведь, вообрази, вот такой ее знал! Шустрая такая девчушка была, все, помню, с ручной совой играла…

— А теперь?

— А теперь кошмар, — мрачно сказал Зевс. — Дерет с нас, как… Ладно. Твоя задача, дружок, состоит в том, чтобы в самом спешном порядке…

…Геракл решительным шагом направлялся на центральный склад. Его щеголеватый костюм был застегнут на все пуговицы, лицо выражало категорическую непреклонность. Герой знал, что именно должен сделать, но как это нужно было сделать, он не знал…

Могучий Геракл, триумфатор авгиевых конюшен, шествовал по заводу торжественно и прямо. Пробегавшие стайкой амазонки из цеха амфор и дисков дружно зарумянились. В тарном побросали молотки, глазели на селекционера, высунувшись из окон. С вершины горы на эту величавую картину взирал несун-рецидивист, сидевший на камне в позе мыслителя.

Взойдя в центральный склад, Геракл собрал обслуживающий персонал и объявил всеобщую и полную инвентаризацию…

О, это была грандиозная операция! Через каких-нибудь полторы недели изнемогающий герой восседал за конторкой, почесывая стилосом в пыльной, всклокоченной шевелюре. Львиная шкура, продранная в трех местах, была наспех прихвачена суровой ниткой.

Шли доклады подчиненных. В помощь Гераклу придали Дионисия-младшего с двумя молодыми технологами и подвернувшегося под руку лаборанта Телемака. (На заводе это называлось: изыскивать вспомогательные мощности в среде ИТР).

— Еще триста восемь колес для легковушек, — отрапортовал Телемак. — Состояние среднее.

— Как понимать — среднее? В дело они годятся?

— Смотря в какое дело, — пожал плечами лаборант. — Те, что по краям лежат, в самый раз для утильсырья. А в середине — ничего, можно на колесницу ставить. Потому и среднее…

— Триста восемь штук… — прошептал Геракл, занося сведения в инвентаризационную ведомость-свисток. — Плюс на пятом стеллаже было шестьдесят три… Итого, значит, ммм… триста семьдесят одно. Число нечетное, странно… Они же парами поступают. Почему некомплект? — Он поднял тревожные глаза на подчиненного. — Не хватает или больше, чем надо?

Телемак опять пожал плечами, чихнул и высморкался.

— Ладно, свободен… Следующий!

— Восемьсот штук кифар.

— Что ты сказал?! Чего восемьсот?

— Кифар. Восемьсот единиц… Мы думали, там, в ящиках, заготовки для дисков, а вскрыли один — сплошные кифары.

— Какие кифары, чего болтаешь?

— Шестиструнные. Когда-то дефицитом были… Хорошая вещь. Петь под нее можно, плясать…

Геракл медленно поднялся из-за стола и оглядел присутствующих.

— Это получается приблизительно по полторы кифары на каждого работника завода. У нас что, ансамбль хотели завести?

— Насчет ансамбля не слыхал, — признался подчиненный. — В клубе есть штук пять кифар. Музы, те больше на лирах норовят…

— Да на какой ляд нам столько этих паршивых инструментов? — вскричал герой, швыряя громадный свиток на землю.

Подчиненные не нашлись, что ответить.

Как всегда, незаметно и внезапно появился завотделом снабжения и комплектации.

— Что за шум, а драки нет? — вкрадчиво спросил Гермес, элегантный мужчина в импортных сандалиях с крылышками. — Недостача объявилась? Сейчас утрясем… Покроем, плюнуть раз!

— Лишнее объявилось. Кто завез на завод музыкальные инструменты? Бесхозяйственность! Вопиющий факт!

— Вопиющий факт — еще не повод для воплей, — афористично заметил Гермес, перенявший эту манеру у тучегонителя.

— А, вас не переговоришь…

— Дружище, так было нужно, — мягко объяснил бог по особым поручениям. — Кифары шли в комплекте с кузнечным инструментом. Они под рубрикой — ин-стру-мен-ты. Понятно без слов, не правда ли?.. Не взять кифары означало остановить кузнечно-прессовый. Мы, естественно, взяли и впредь будем брать обязательно. На инструментальном заводе, видите ли, один цех в порядке нагрузки изготавливает кифары. Торговля объелась начисто, а сбывать-то надо… Ничего, мы им в свою очередь к заказу на амфоры-огнетушители десяток двухтонных дисков для метания приложим… Такова, мои шер, суровая производственная реальность. Не нами заведено, не нам и менять!

Гермес, очень довольный произнесенной речью, пошевелил механическими крылышками на сандалиях.

— А запасных колес зачем такая уйма? На заводе всего две легковых колесницы, одна вечно в ремонте. До следующей эры достанет…

— Запас, дорогуша, карман не тянет, — спокойно ответил Гермес. — Меньше пятисот штук зараз вообще не отпускают. Чтобы транспорт полупустым не гонять. Полная загрузка — ровно полтыщи. Но мои ребята постарались и вместо пятой сотни колес взяли семьдесят отличных треножников.

— Треножники-то зачем? — застонал Геракл. — Через всю страну везли. Мы же их сами выпускаем?..

— А качество? — иронически прищурился Гермес.

— Да, качество, конечно… Качество у нас, действительно…

— Вот, видите. И потом, у нас выпускаются бронзовые треножники, неходовые. А те — медные. Мы их свободно обменяем на конский волос для шлемов…

— Шлемы?! Шлемов только нам не хватало!

— Терпение, дружище. Шлемы обменяем на лавровые венкя (большой спрос в творческих союзах), венки — на бензин…

— О, господи!..

— Хладнокровие, мой молодой друг! Взамен бензина мы получаем на АЗЛК остродефицитный розовый мрамор. У них остались излишки после строительства храма науки и техники…

— Теперь понял! Мрамор нужен для Афродит! Ловко закручено!

— Да, — безжалостно закончил завотделом снабжения. — Розовый мрамор нам необходим позарез. Мы его обменяем на крупную партию веников.

Геракл вытер лоб львиным рукавом.

— В-веники? А их куда?

— А вы не понимаете?

— Не понимают… Хоть убей, не разберу…

— Молодой вы еще руководитель, — снисходительно сказал Гермес. — Поверьте чутью старого снабженца, без веников нам труба! Впрочем, я не могу тратить время на пустые разговоры с дилетантами. Привет семье!

И Гермес пропал с глаз долой, недовольно хмыкая в пространство.

Геракл остался недвижимо сидеть за столом, машинально перечитывая красочное объявление, прикнопленное к стене:

СРОЧНО!!!

Отдел главного технолога примет на работу секретаря-машинистку на должность старшего инженера по внедрению. Оплата сдельная (по горячей сетке). Числиться будет на строчке экспедитора плюс 15 %, плюс доплата за высокогорный характер работ.

Подобных объявлений немало висело по «Олимпу», так как специальный стенд у проходной был раз и навсегда занят плакатом «Не стой под стрелой» с изображением Вильгельма Телля.

Геракл, сильный, но, в сущности, совсем зеленый руководитель, был повергнут в смятение. На центральном складе, многочисленных его филиалах и филиальчиках, в подсобках и сарайчиках, подвальчиках и амбарах лежали тонны добра. Ящики заготовок для дисков соседствовали с кузнечным инструментом, кипы спецхитонов 60-го размера — с мотками отличной, но абсолютно ненужной пряжи, слитки бронзы (для снятых с производства бюстиков Гомера) — с черепаховыми лирами, залежами ржавых щитов, крючками для вязания, устаревшими станками, вазами, солнечными хронометрами, трезубцами о двух зубах, матрацами и тысячью других дефицитных и бросовых товаров, именуемых для краткости сверхнормативными запасами.

А веники!.. Геракл просто места не находил при мысли о вениках, столь необходимых, по словам Гермеса, для олнмповского производства.

А ведь врал, врал хитрый Гермес! Без веников была бы труба не «Олимпу», а лично ему, заведующему отделом снабжения и комплектации. Гермес жить не мог без бани, и хороший березовый веник для него поистине был предметом первой необходимости. Каждый месяц списывалась масса веников, но любитель попариться немедленно завозил новую партию. Вот как обстояли дела на самом деле.

Геракл всего этого не знал. Он ринулся на разгрузку завода от сверхнормативов, как когда-то в молодости бросался на поединок с Немейским львом, занесенным уже тогда в Красную книгу.

В этом и состояло ответственное срочное поручение, данное Зевсом. Сверхнормативное добро ржавело, усыхало, сгнивало, поедалось молью и мышами, просто исчезало невесть куда — и никто не заносил его в тревожную Красную книгу. Миллионы драхм висели на «Олимпе». В довершение всего, Афина Банковская прекратила давать деньги, заявив:

— У них по складам столько всего валяется — хватит на небольшую страну. Как накопили, так пускай и сбывают!

Предстояло учесть все запасы и распихать их куда возможно.

Герой авгиевых конюшен бился, как подобает герою, — самозабвенно, страстно, с молодецким удальством.

На «Олимп» стали бояться приезжать в командировку. Директор одной соседней птицефермы прибыл на завод выпросить десяток вместительных амфор для зерна и по неосторожности попался Гераклу на глаза. Через час очень тихий директор птицефермы выехал из проходной на четырех грузовых колесницах, с робким ужасом оглядываясь назад на связки гигантских спецсандалий и длинные ящики с заготовками для весел Афродиты, сделанными по ошибке из гранита. Чем Геракл сумел запугать куриного руководителя, осталось тайной.

Иногда герой становился за прилавок созданного по его инициативе универсального магазина «Бесценное — за полцены!», Он так мощно нахваливал свой товар, что в цехе амфор сыпалась штукатурка, а меч над станком Дамокла звенел и крутился пропеллером. Для пущей рекламы каждому сотому покупателю вручался один из бракованных троянских коней с головой, повернутой назад. Простаки-покупатели доверчиво брали коней, запакованных в ящики. Именно с тех пор и получила хождение поговорка о том, что нужно бояться дары приносящих.

Победителям смотров художественной самодеятельности в обязательном порядке, помимо жасминового тирса, вручались в награду ржавые щиты. Олимповцы, желавшие вступить в садово-дачный кооператив «Веселая оливка», предварительно обязаны были показать квитанцию о покупке двух или одной кифары на каждого члена семьи.

Кстати сказать, кифарами Геракл занимался особо. Объявления о приеме в кифарный кружок были размножены в несметном количестве экземпляров, заполнив собою все уголки «Олимпа». От шпиля на храме заводоуправления до трубы кузнечно-прессового цеха протянулось над заводом колоссальное объявление, нарисованное метровыми буквами. Возле трубы полотнище закоптилось, и окончательный текст выглядел так:

«ОЛИМПОВЦЫ»!

НА КУРСЫ ИГРЫ ПО КЛАССУ КИФАРЫ

ВАС ПРИГЛАШАЕТ ГЕРА

Новое имячко сразу прилипло к Гераклу. Поначалу он вздрагивал и бросался в жаркую битву с обидчиками, позже привык и стал охотно откликаться на «Геру». Он был в общем-то добродушный и отходчивый древний грек.

Трудно сказать, что еще предпринял бы герой для очистки завода от сверхнормативных запасов, но через пару месяцев центральный склад вместе с филиалами опустел, как оливкохранилище весной. Геракл гоголем прошелся меж пустынных стеллажей центрального склада, заглянул в подсобные помещения, в подвал. Все было вычесано под гребенку — распределено, пущено в производство и на запчасти, продано, обменено, подарено, всучено, переработано…

Геракл вычистил щеткой подызноснвшуюся львиную шкуру и отправился в храм заводоуправления за славой, распорядившись на ходу очистить «Олимп» заодно и от объявлений.

Слава, эта капризная неповоротливая дама, не заставила себя ждать. Зевс немедленно отправил Афине Банковской гонца с ликующим посланием. Приказом по заводу герой был переведен в боги 3-й категории и, тем самым, причислен к сонму олимповских руководителей высшего звена. Многотиражка «Боги жаждут» посвятила производственному подвигу целый разворот, что обычно делала лишь для отчетов с общезаводских профсоюзных агор. Две колонки занимало интервью под броским заголовком «Скажи мне, Геракл, любимец богов…» Материал сопровождался рисунками, изображавшими предыдущие деяния героя. В центре разворота красовался портрет — Геракл, стоя на колеснице, обозревает строительство нового корпуса цеха амфор и как бы дает руководящие указания.

По правде говоря, к строительству нового корпуса Геракл ни малейшего отношения не имел, но редактор многотиражки решил сделать портрет поэффектней. Он же (редактор) переложил ответы героя па звучный гекзаметр. Последнее сделать было легче легкого, ибо редактор всерьез баловался стихами. Оставшись в редакции один, он частенько надевал на голову изящный лавровый веночек — вещь, требовавшую большого трудолюбия, так как лавровый лист приходилось приобретать в пакетиках и долго отпаривать над кипящей водой (иначе листья в изящный венок не сплетались).

Во время интервью Геракл поинтересовался, чего, собственно, жаждут боги из названия газеты.

Редактор ответил весьма строго:

— Боги могут жаждать только одного — безусловного выполнения плана по всем технико-экономическим показателям. А вы, что же, не жаждете?

Геракл смутился и пробормотал:

— Нет, отчего же… Я тоже жажду. Как без этого. Я к тому, что название больно уж громкое…

— Ну, это решать не нам с вами, — спокойно ответствовал редактор, и интервью на этом закончилось.

Поздним вечером уставший от почестей Геракл вышел за проходную. По улице тянулась вереница грузовых колесниц, тащившихся куда-то в обход «Олимпа».

— Куда путь держите? — поинтересовался герои у сонного возницы.

— На склад, куда же еще…

— На какой склад? — забеспокоился Геракл.

— Известно на какой, на наш, олимповский. Здесь других заводов нету. Но-о, проклятущая!.. Почитай, через день возим и возим, конца-краю не видать. Животное покормить некогда…

— А что возите-то? Какой груз?

— Да разный, — охотно откликнулся возница задней колесницы. — Канат возили, пряжу в мотках, олово в слитках. Теперь вот кифары. Чудно получается… — возница засмеялся и огрел пегаса кнутом. — Вторую неделю все кифары да кифары… У вас тут музыкальный завод, что ли, ай как? Чего молчишь. парень?

— Музыкальный, — глухо произнес Геракл. — У нас тут ежедневно концерты и сольные выступления. Проезжай давай, не задерживай колонну, л то сейчас не выдержу — разнесу весь ваш кифарный караван к чертовой бабушке! А ну, давай!

Испуганные возницы нахлестнули пегасов и укатили за угол, озираясь на взбешенного героя.

Геракл все понял. Покуда он очищал центральный склад, оборотистый Гермес со своими толкачами, не теряя времени, переоборудовал заводское оливкохранилище и теперь усиленно свозил туда вновь приобретаемые запасы. На завод снова шли потоком щиты, солнечные хронометры, устаревшие еще до покупки станки, вазы, хитоны 60-го размера… Недаром любимая поговорка заведующего отделом снабжения и комплектации Гермеса гласила: «В Греции все есть!»

На следующее утро прибыл гонец от Афины Банковской. «В связи с тем, — говорилось в официальном свитке, — что сверхнормативные запасы на «Олимпе» возросли против прошлого периода с четырех до пяти с половиной миллиона драхм, дальнейшем ссуды заводу будут производиться из расчета 20 % годовых. Зав. отделением банка Афина»

А к вечеру полный разочарования Геракл уже катил в далекую командировку. Просился-то он еще дальше и поопаснее — в рискованный вояж за кожсырьем, но туда только что отправился Язон с бригадой специалистов. Пришлось смириться и поехать за яблоками сорта «Золотой налив» для заводской столовой.

В дальнейшем Геракл очень не любил вспоминать о своем неудавшемся подвиге и убедительно просил других не делать этою ни в коем случае. По сей уважительной причине одно из самых блистательных деяний могучего героя навсегда осталось скрытым от пытливых умов историков. В памяти последующих поколений сохранились предания лишь о двенадцати подвигах великого Геракла…»

Должен признаться, к этому моменту для меня почти все стало ясно. Для верности я все же решил прочесть еще одну, взятую наугад, историю, а затем уже делать окончательные выводы о рукописи.

Я пропустил несколько рассказов — о приключениях Тезея в бюрократическом лабиринте, трудной командировке Язона за кожсырьем, о ящике Пандоры, по ошибке выпущенном в тарном цехе (слишком много ящиков для одной рукописи!).. Ближе к концу мелькнуло название «Счастливый Поликрат». Я углубился в чтение.

«Счастливый Поликрат

На заводе «Олимп» работали разные люди — везучие и незадачливые, флегматики и холерики, передовики производства и нарушители трудовой дисциплины, зеленые юнцы и умудренные ветераны, светлые головы и, наоборот, ударенные пыльным мешком из-за угла… Всякие, словом, подобрались люди.

Но самым счастливым из всех олимповцев, бесспорно, был заместитель директора по капитальному строительству Поликрат.

Поликрат имел все, что нужно древнему греку для счастья — отдельное жилье (с колоннами скромными, но приличного ордера), приятную должность с недурным окладом, персональную колесницу последней модели. Кроме того, имелись в наличии: нескандальная супруга, милые детишки — дочка-отличница и сын — будущий археолог, — дача и… Впрочем, никакое не «и». Напротив, — самое главное. Итак, у Поликрата было самое первое и важное — здоровье юноши-дискобола.

Комплект, таким образом, имелся полный.

Из этой причины (счастья) вытекало три логических следствия.

Во-первых, Поликрат, как и многие столь же счастливые люди, обожал прикидываться несчастным. У безжалостного Цербера каждый раз перехватывало горло от жалости, когда замдиректора, страдальчески мигая глазками, брел утром через проходную. Левую руку Поликрат неизменно держал на сердце. Так, с прижатой рукой, сидел на совещаниях, обедал в столовой, ездил на персональной колеснице, поливал на огороде редьку, даже спал.

Если Зевс интересовался на летучке, как идут дела во вверенной службе, заместитель по капстроительству, спустив голову, молчал минуты три. Затем следовал прерывистый вздох — как бы подавляя подступающие рыдания. Присутствующим становилось жутковато. Тело замдиректора обмякало, рука, прижатая к сердцу, дрожала быстро и мелко.

Зевс пугался.

— Вы мне только цифру скажите и все. Хоть за прошлый квартал…

Судорожный всхлип. Слезы нависают на ресницах.

— Не надо, не надо за квартал! За месяц скажите, и я вас тут же отпускаю. Сколько процентиков? Тихонечко, не напрягаясь…

Первая слеза уныло капает на председательский стол. За ней готовится целая горючая очередь. Правая рука лезет за валидолом.

— Все, уже все, — говорит Зевс. — Ступайте отдыхать. Только один малюсеньский вопросик… План есть? И сразу уходите! Задание выполнено? И сразу — домой! Кивните, да или нет, Последнее усилие, дорогой…

Горестная пауза. Всем хочется зарыдать или повыть.

— Да… План есть… — еле слышно звучат слова горемыки-замдиректора, более похожие на стон раненой утки.

Облегченные вздохи превращают кабинет тучегонителя в некое подобие моря — в тот самый момент, когда из пучин всплывает кит и усиленно дышит полной грудью.

— Вы свободны! А может, приляжете? У меня тут диванчик есть в комнате отдыха…

Поликрат безнадежно мотал головой, плелся в свой кабинет на дрожащих ногах…

Так с ним и мучались. Разговаривать на повышенных тонах боялись — а вдруг не выдержит и умрет? Перевести на менее ответственное место опасались по той же причине — а вдруг!.. Поэтому Поликрата старались не трогать, но боязнь оставалась — обделенный вниманием, запрется в своем кабинете и опять же умрет!

Трудно было работать со счастливым Поликратом,

Вторым следствием, вытекавшим из полного поликратовского счастья, было стремление избегать.

Замдиректора по капитальному строительству тщательным образом избегал производственных рытвин и ухабов, острых углов, загвоздок и закавык — то есть всего, что могло нанести урон взлелеянному блаженству. Поэтому Поликрат все округлял.

Делал он это с упоением. Особенно доставалось неровным цифрам типа 93,7 %. Поликрат не мог смотреть на них иначе, как с омерзением, и неизменно приводил в божеский вид — то бишь округлял до ста.

Но подлинного мастера отличает какой-нибудь, ему одному свойственный, гениальный мазок. Таким заключительным мазком для замдиректора была единичка. Аккуратно поставленная после запятой, она достойно венчала творение. В отчете получалась симпатичнейшая цифра — 100,1 процента. Число, с одной стороны, достаточно круглое, чтобы получить премию, а с другой, — вполне достоверное из-за маленького гениального довеска.

Поликрат настолько полюбил эту немудрящую цифру, что даже название арабских сказок казалось ему не «1001 ночью», а 100,1 — то есть полным выполнением плана по ночам, да еще и с некоторым запасиком.

И наконец, третьим следствием счастья была борьба с посягательствами.

Замдиректора никому не позволял посягать и сомневаться. А попытки, надо заметить, были постоянные.

— Поразительно! — возмущался проверяющий из министерства после осмотра строительства нового корпуса. — Технология у вас допотопная. Каменный век!

Поликрат немедленно оскорблялся до самых глубин своей счастливой души.

— Где ж каменный-то? — раздраженно говорил он, смахивая яростную слезу. — У нас давно бронзовый век! Мы всегда шагаем в ногу со временем, да-с!

Тут же он принимался обильно плакать. Проверяющий в замешательстве уезжал обратно в министерство, увозя с собой сувенирную Афродиту, сделанную по высшему классу, то есть с головой и руками.

Время от времени на покой замдиректора посягала многотиражка, взявшая строительство под контроль. Но Поликрат сумел отвязаться от настырного редактора раз и навсегда.

— Что вы ко мне повадились? — спросил он однажды. — Видите, вот у меня утвержденный план строительства?

— Вижу, — ответил редактор. — И вы его регулярно срываете.

— Простите, — ядовито заметил Поликрат. — Вы, собственно, что заканчивали?

— Допустим, журфак.

— Так как же вы, человек без специального образования, беретесь судить о тонкостях строительного дела? В плане ясно указано: срок окончания — греческие календы. Вот когда они настанут, тогда и поговорим.

— Когда же они настанут?

— А вот как закончим, так и настанут, — ответил великолепный Поликрат, и редактор отвязался.

Таким образом, заместитель тучегонителя успешно избегал, округлял, боролся с посягательствами и, в целом, благополучно двигался вперед — к заветной пенсии.

Но однажды пришла беда.

Замдиректора сидел в кабинете и смотрел в окно на гору шла-коотходов. На него всегда умиротворяюще действовал вид Сизифа, возившегося на вершине с камнем.

Несун-рецидивист как раз пробовал усовершенствование — с помощью лебедки втаскивал камень наверх на веревке. Сизиф неторопливо крутил ручку и прикидывал, сколько можно сорвать за такое рацпредложение.

Поликрат любовался идиллической картиной, как вдруг мирный ход его мыслей прервал резкий стук в дверь.

Двое рабочих внесли в кабинет странный аппарат с клавишами и матово-бледным экраном.

— Распишитесь, — сказал старший рабочий. — Вам полагается.

— А что это такое?

— Разносим вот, — неопределенно ответил рабочий. — Расписывайтесь давайте. Компьютера не видали?

Рабочие ушли, оставив аппарат на столе.

Счастливый Поликрат в самом деле никогда не видал компьютеров. Он смутно припоминал, как на одной из летучек молниевержец что-то говорил об этих устройствах. Замдиректора плохо расслышал что именно, так как лежал в тяжелом состоянии на диванчике в комнате отдыха и пил валерьянку. Отчетливо донеслись слова: «полный и безусловный переход» — и только Поликрат решил тогда, что Зевс носится с очередной «идеей-фикс», и не стал забивать себе голову ерундой.

— Дождались, — прошептал он тоскливо. — Не терпится им… Импортных аппаратов накупили.

Но компьютер отнюдь не был импортным. На маленькой бронзовой табличке значилось «Мэйд ин Древняя Греция». Поликрат ощутил, как его сердце впервые в жизни дало чувствительный перебой.

Компьютер ему сразу не понравился. Первое же включение принесло конфуз. Вредная машинка мгновенно подсчитала точные сроки окончания строительства нового корпуса цеха амфор и дисков. По ней получалось, что, затратив указанные в отчетах средства и материалы, поликратовская служба построила корпус еще в позапрошлом году, затем возвела вторично, а в данный момент заканчивала в третий раз.

Поликрат поспешно выключил аппарат и оглянулся. В кабинете, к счастью, никого не было. Замдиректора перетащил пакостную машинку на шкаф и замуровал пачками скоросшивателей.

Первым жгучим желанием было унести компьютер от греха обратно на склад. Но Зевс лично обходил кабинеты руководителей, контролируя, как используется новая техника. При посторонних Поликрату приходилось пользоваться аппаратом, но оставшись один, он снова ставил компьютер на шкаф.

Самое обидное, поганая машинка нипочем не желала округлять, выдавая цифры с целой пригоршней знаков после запятой. Надвигался хаос. Истерзанный Поликрат решил биться за свое счастье до последнего.

На совещаниях он поражал олимповцев прорезавшимся красноречием. Слезы и стоны канули в вечность.

— Наша служба всегда находилась на высоте! — вещал он. — Свои сто и одну десятую мы всегда давали и будем давать. Даже несмотря на погоду! Зачем же нам затраты на никому не нужную компьютеризацию? Надо больше доверять нашим замечательным людям, чаще обращаться за советом к ним, а не к бездушному устройству. Свой компьютер мы готовы безвозмездно передать в бухгалтерию. Там он действительно нужен!

Тучегонитель, приписавший перемены в подчиненном благотворному действию новой техники, уступать был не склонен. Убеждением, следовательно, взять не удалось. Тогда Поликрат решил прибегнуть к методу физических действий.

Вернувшись с очередной летучки, на которой Зевс цитировал распечатку с олкмповского ВЦ и высказал сомнения в благополучии дел на строительстве, — итак, вернувшись в кабинет в состоянии угрюмого бешенства, замдиректора стащил компьютер со шкафа, поставил на стол и сурово произнес:

— Чтоб ты сдох!

Компьютер безответно взирал матовым стеклянным оком на гневного руководителя. Поликрат протянул указательный палец в несколько раз потыкал в экран.

— Все из-за тебя, зараза! Напаяли нам на голову!

Компьютер молчал. Дернув щекой, Поликрат размахнулся и сбросил аппарат на пол. Экран криво треснул по диагонали, и замдиректора задышал свободнее.

— Ай-ай-ай, — сказал он безжалостным голосом. — Какое несчастье. Мы остались без нашего замечательного компьютера. Как нам теперь жить? Ай-ай.

На радостях счастливый Поликрат «округлил» выполнение месячного плана с 79,7 до 100,2 процента. Однако всего через неделю аппарат принесли из ремонта. Мириться со вторичным появлением электронного врага замдиректора не мог. И он тайно вызвал к себе Сизифа…

Той же ночью в кабинете заместителя по капстроительству около полуночи послышался тихий крысиный шорох. Злоумышленник проник в помещение и унес компьютер Поликрата в неизвестном направлении, не оставив, как водится, ни единого следа…

Отряд добровольцев во главе с самим Поликратом трое суток прочесывал территорию «Олимпа». Компьютер как в воду канул, хотя Цербер утверждал, что с завода не могли вынести ни пушинки. Его заподозрили в защите чести мундира и закатили строгача.

Поликрат блаженствовал. В его голосе появились прежние тоскливые нотки, походка стала шаркающей, а слезы были готовы хлынуть ручьем по первому зову. Короче, Поликрат обрел свое прежнее счастье.

Удар нанес, пожалуй, самый далекий от заводских хитросплетений работник «Олимпа». И на сей раз треснувшее поликратовское счастье разлетелось вдребезги навсегда.

В озерцо, разлившееся за горой шлакоотходов, директор клуба имени Аполлона для колорита запустил зеркальных карпов. Сидя в обеденный перерыв на бережку с удочкой, директор внезапно ощутил сильнейший рывок. Ученик Аполлона не пожелал расстаться с удочкой. После упорной возни на песке очутился гигантский карп, случайно зацепившийся за крючок боковым плавником.

Вечером в клубе художественной самодеятельности состоялся пир по поводу поимки чудо-карпа. Зевсу, самому почетному гостю, с намеком положили рыбью голову. Поликрату (приглашенному, чтобы потом не жаловался) отрезали из серединки. Директор клуба находился в ликующем состоянии, в основном пел, и ему просто не хватило.

Замдиректора поднес к губам аппетитный ломоть белого мяса, надкусил и, громко застонав, застыл с некрасиво разинутым ртом. Из надкушенного куска заблестела в пламени светильников бронзовая табличка «Мэйд ин Древняя Греция».

Красавец карп ценой своей рыбьей жизни раскрыл тайну пропажи компьютера, польстившись по глупости на несъедобную табличку.

— Нашелся, голубчик! — воскликнул Зевс. — А вы переживали, — обратился он к позеленевшему Поликрату. — Радуйтесь, обошлось!

Поликрат сделал над собой нечеловеческое усилие и просипел:

— Хорошо-то как…

Участники пира загалдели. Директор клуба запел еще громче. Поликрат остекленело улыбался. Добровольцы побежали к озеру вытаскивать компьютер, утопленный халтурщиком Сизифом на мелководье.

…Через неделю Поликрат сидел в своем кабинете один на один с отремонтированным аппаратом. Замдиректора и компьютер смотрели друг на друга без признаков симпатии. За окном было видно, как на вершину горы, кряхтя, взбирается Сизиф. Его рацпредложение о подъеме камня на гору лебедкой отклонила из-за малого экономического эффекта. Попутно выяснилось, что «гранитный» камень сделан из пемзы.

Теперь несун-рецидивист катал по склонам настоящий камень и проклинал все на свете, ибо ему поручили утрамбовывать гору шлакоотходов со всех сторон — с оплатой по-сдельному.

Поликрат взглянул на потного от натуги Сизифа. На душе было невыразимо скверно. На столе бесстрастно светил матовым оком проклятый аппарат.

Замдиректора оторвался от окна и резко нагнулся над столом, готовясь разломать и уничтожить электронного врага. Он занес кулаки над компьютером и… вздрогнув, застыл на месте.

Поликрату показалось, что в кабинете звучит тихая музыка. Разом предстали перед его мысленным взором кабинеты «Олимпа», сотрудники, сидящие перед мерцающими экранами дисплеев.

Директор Зевс и сменный мастер Мидас, бог-кузнец Гефест и упорная Пенелопа, строгая Фемида и даже Ахилл, опять переведенный на новое место… Десятки людей сидели перед компьютерами, положив, словно пианисты, руки на клавиши, и под их пальцами вместе с колонками цифр, бегущими по дисплеям, возникла грозная возвышенная мелодия. Музыка крепла, разрасталась. Это был торжественный гимн неведомому, но прекрасному будущему, и одновременно марш — грозный похоронный марш, отходной марш по нему, по нему! — заместителю директора «Олимпа», счастливому Поликрату».

На этом рукопись заканчивалась.

Я еще раз просмотрел предварительные замечания и на отдельном листе написал окончательное решение.

Автору!

Проделанная работа, безусловно, заслуживает внимания. Однако необходимо внести следующие принципиальные коррективы:

1. Убрать название «Не все гладко на «Олимпе», заменив его более отвечающим реальной действительности. Неплохо было бы, например: «На «Олимпе» все спокойно».

2. Абсолютно необходимо заменить также нелепый эпиграф, взятый, якобы, из Нестора: «Никто же их не биша, сами ся мучаху». Это Нестор, да не тот! Надо подобрать что-нибудь из классики. Кому нужны эти намеки непонятно на что?!

3. Думается, никто не станет спорить, что в любом произведении главное — люди, персонажи. Следовательно, нужно убрать все, что не относится к делу, мешает проникнуть в глубокий духовный мир героев, — производственный антураж, всякие индустриальные подробности, даже, пожалуй, само слово «завод». Пусть они живут обычной человеческой жизнью — совершают деяния, родятся (нет, пусть сначала родятся, затем совершают деяния), выходят на заслуженный отдых… Не надо этой детализации! Люди устали от проблем!

4. Изложить хорошо бы все гекзаметром.

5-е и последнее. Юмор убрать целиком и полностью. Нам нужен эпос, в подлинном, величавом значении этого слова, без хохмочек.

После переработки по указанным небольшим, но принципиальным замечаниям получится как раз то, что нам всем нужно.

Закончив писать, я облегченно вздохнул: — Теперь у нас наконец-то будет свой скромный эпос, своя подлинная олимпийская история! И крупно расписался внизу листа:

ЗЕВС ГРОМОВЕРЖЕЦ

Картотека

(маленькая повесть)

Много болтать об этом я не намерен.

Старик Грандиозен у меня за стенкой не жил. У меня за стеной проживал бывший капитан авиации, ужасный пьяница, который часто кричал по ночам во сне;

— На гауптвахту захотелось? Пять суток! Десять!.. Мало тебе? Пятнадцать суток!!!..

Сам он утверждал, что раньше работал простым ювелиром. Ну да ладно, не о нем речь…

А вот Гошу я отлично знаю. Он действительно обладает вислыми усами и в самом деле неизвестно кем работает. Но парень неплохой, хоть и дурак.

Гоша-то мне и рассказал об этом неприятном случае.

Глава 1. Старик Грандиозов

В углу шевелились бюрократы.

Грандиозен покосился на них неодобрительно и вышел на кухню пообщаться с народом.

Речь его была кратка и сильна.

— Товарищи! — произнес он с порога. — Братья и сестры! Время настало и час пробил. Посмотрите вокруг себя! Прах, который мы отряхали семьдесят лет, все еще липнет к нашим ногам. И если не мы, то кто же сделает это за нас? Поэтому прочь сомненья, устремимся вперед, братья, — вперед, к нашей великой и славной победе!

Бурные аплодисменты были ему ответом. Взмахом руки Грандиозов перевел их в овацию, подержал минут пять, а затем в единый миг свел на нет. И снова тишина воцарилась и кухне.

— Ставлю па голосование, — продолжал Грандиозна. — Кто против?

Ни звука.

— Кто воздержался?..

Молчание.

Гранднозов тяжело обвел помещение глазами, повторил вопрос:

— Кто воздержался?

И вновь молчание взрывается аплодисментами, переходящими сперва в простую овацию, затем в бурную, а потом и в общее всенародное ликование с возгласами и здравицами.

Грандиозен подождал и щелкнул выключателем. Известковая лампочка брызнула светом и высветила привычное убожество: плиту со вздувшейся конфоркой, ржавое чайное пятно посреди фанерного стола и облупленный, больничного цвета табурет. Былые соседи частью померли, частью разъехались по «хрущевкам». Давно уже перебрался старик в отдельную квартирку, но привычки оставил коммунальные.

Охраняли покой Гранднозова двойные шторы и узкие прочные решеточки в виде заходящего солнца — в нижнем углу полукруг, из него выходят лучики с перекрестьями (первый этаж, надо вдвойне беречься).

Из мусоропровода торчала рукоятка ловушки. Грандиозов осмотрел добычу и возликовал его дух. Блажен будь, выпускающий на макулатуру всякую дрянь, великую радость доставляешь ты старику! Не сдает газеты народ, прошел бум, канул в вечность — и приходят они прямо в руки Грандиозову, знающему в них полк.

Запел старик. Достал бережно из ловушки и «Правду», и «Совсибирь», и «Труд», все вытащил до обрывочка. Стряхнул мусор (к запаху он притерпелся, понимая, что дело требует жертв), бегом унес в комнату, где дожидались своего часа бюрократы.

Стар, ах, как стар был Грандиозов. Когда-то светилась лысина посреди венчика жалких волосяных остатков, а потом и тех не стало. Сошли волосы тихо на нет, ровная бледность воссияла, и наделась на Грандиозова костяная шапочка-шлем. Кое-кто, поглядев, остался бы недоволен: прилично ли носить старику такую шапочку? Но не было у Граидиозова детей, и жен не было, — а значит некому и глядеть, недовольствоваться. Потому что, повторяю, жил он одиноко, замкнуто и лишь иногда общался на кухне с народом.

Одна радость питала соками жидкое сердце старика Грандиозова — его картотека.

Картотека! Тебе все убранство души!.. Все для тебя — и кожаный несессер с набором ножниц, и пустота, и смрад в доме, и тяжкие сны, когда приходит, грозясь, Полюгаров, — копается а ящиках, изымает лучшие, заветные разделы, ухмыляется в короткие усы «а-ля вождь»… Но спокойно, спокойно, дело требует к себе…

Эти минуты до боли сердечной любил Грандиозов.

Одно только доставание ножниц составляло целый ритуал. Сначала нужно было выбрать — какие. Тут промахнуться нельзя, и не раз кряхтел, бывало, старик, шевелил бровями, бродил вокруг стола, прикидывая так и эдак, не решаясь, страшась ошибиться и испортить ритуальное, возлюбленное действо.

Тонкости рвали душу сомнениями. Крупные блоки — с жирными рубриками, шапками и комментариями от редакция — Грандиозов вырезал мощным садовым секатором, затачивание которого неизменно пробивало адскую брешь в бюджете.

…Еще за месяц становилось невмоготу. Тоскливо озирался старик, всем телом ощущая, как вынимают деньги, рвут без сдачи, уносят без возврата. Но некуда было деваться. Секатор жевал бумагу, лохматил края, а точить дома кустарно— такое не дозволялось. Твердые принципы гнали Грандиозова на лестницу, откуда доносилось протяжное:

— Ножи-но-о-о-жницы точи-и-и-ить!

Молча (говорить не хотелось, да и о чем прикажете говорить в преддверии бреши?) стоял он перед точильщиком, рассматривал сноп искр, то ослабевающий — и тогда звезды падали вниз вялой дугой, — то набирающий силу, звенящий огнем, колючий.

…Сто, и двести, и тысячу лет назад стоял вот так же в парадном маленький Гранднозов перед точильщиком, громадным мужиком в кожаном фартуке и кованых сапогах. Томительно летели искры, и понимал маленький Грандиозов, что это император точильщиков, властвующий над живым огнем. Догадывался, чуял маленький заячьим своим сердчишком, как плотными рядами лежат искры в бешено крутящемся диске, а неумолимое лезвие высекает их на смертный полет… Изгоняет с темного лежбища на сжигающий свет, чтоб вспыхнули они и погасли, умерли разом на кожаном фартуке, на ледяном полу парадного, на каменных сапогах императора точильщиков…

Так же гасли искры и теперь. Но Грандиозов о гибели их больше не размышлял — к чему думать о смерти, когда она у тебя самого за дверями! А размышлял он о том, как бы не слукавил точильщик, не притупил лезвие, действие коего должно быть точным и единственным. А точильщик, хоть и был как вылитый — тот, из детства, в каменных сапожищах, но за работу драл, шельма, куда больше. Да еще грозился, будто скоро запретят ему ходить по подъездам; точить ножи-ножницы придется в единообразной мастерской, куда запись за полгода, а качество — хреновей не бывает.

Но долой, долой императора из головы! Дело есть дело, и мысли дурные — вон!

Грандиозов вынул секатор, осмотрел лезвие. Блеском ударило по глазам от обточенного на диво металла. Но бессильна была кромка садовой гильотинки: газета попалась мокрая, дырявая, с томатными пятнами. Означало это, что часа своего дождались ножницы маникюрные.

Продев пальцы в узкие, дамские колечки, Грандиозов поклацал острыми стальными крылышками в воздухе — примеривался. Держа ножницы на отлете, другой рукой бережно развернул пахучую газетную страницу…

И тут взорвалось за стеной! Рассыпалось в железном гудении и вновь громыхнуло, да так, что бюрократы зашевелились в углу, зашелестели страницами, зашуршали в панике. Снова трахнуло за стенкой, загудела-заныла басом струна, проникая в самый мозг ошеломленного Грандиозова. И тут же обрушился на него слепящий вал звуков, словно ливень отрезал старика от мира, где оставалось последнее взлелеянное счастье — газетные листы на столе, ножницы и власть.

Несчастный Грандиозов вскочил и сквозь бурю прокричал проклятие какому-то дальнему, застенному жителю, пригрозил ему сухим кулачком. Но буря не укротилась, а напротив, пошла в разгул: некто бешеный рявкнул хрипло и затянул, завел волчью арию, а грохот понесся, нарастая, за ним в электронном радении.

Не впервой было Грандиозову переживать музыкальные штормы и обвалы из-за стены, ко многому притерпелся он в долгой и небезгрешной жизни. Поэтому на свет немедленно была извлечена ушанка с тесемочками и нахлобучена непосредственно на костяную шапочку-шлем.

И укротилась буря. Отодвинулась на квартал. А когда Гранциозов потуже стянул меховые уши тесемками, и вовсе блаженство настало. Оглох мир. Беззвучно шелестели страницами бюрократы, не клацали рвущиеся к работе ножницы, на кухне неслышно падал в ловушку мусор.

Уже мягче, отходя душой, старик Грандиозов погрозил стенке пальцем, потянулся и придвинулся к столу.

Начиналось.

Начиналась работа.

Глава 2. «Заперли, сволочи!»

Утро выдалось скверное, а день того гаже.

Первое, что увидел Гоша, выйдя на кухню поутру, — записку на столе, гласившую следующее:

«Не хочешь человеком быть, сиди, поганец, взаперти! Приду поздно. Л.»

Ни секунды не медля, Гоша кинулся в прихожую, дернул массивную дверь, плечом долбанул. Дохлый номер! Не поддались и на волос чудо-запоры, врезанные еще отцом. Основательный был человек, расхлябанности на дух не выносил. В наследство, впрочем, оставил кукиш…

«Заперли, сволочи!» — гневно подумал Гоша и лег обратно на диван.

И покатился день, который, как уже сообщалось, был гадким.

Занимался Гоша такими делами:

во-первых, лежал на диване;

во-вторых, рассматривал подшивку журнала «Англия», взятую с боем у одной бывшей подруги;

в-третьих, обдумывал план мести жене, коварно запершей его в квартире;

и в-четвертых, размышлял, чем бы таким, черт побери, заняться!

Так как ровно ничего толкового не придумывалось, Гоша продолжал лежать, терзать подшивку, в которой, как назло, вместо снимков, способных воспламенить воображение, попадались все больше коттеджи да газоны, да спуски на воду военных кораблей.

Диван, даром что не наш, мерзко скрипел при малейшем шевелении. От «Англии» с души воротило. Чтобы развеяться, Гоша врубил верный «Юпитер». Но и магнитофон, несмотря на космическое название, неземных восторгов не принес, ибо старые на нем были записи, обрыдшие, и как ни прибавляй звук — нового ничего не услышишь.

Тогда Гоша придумал такую штуковину: поймал на радиоприемнике по УКВ первую программу телевидения, а телевизор включил на вторую.

На экране мужчина с мощной шеей выводил нечто оперное. Из радио лилось нежное детское: «Возьми меня, олень, в свою страну оленью…» Артикуляция и звук иногда совпадали, и это веселило Гошу. К несчастью, радость, как и все хорошее на свете, имеет конец. По первой программе завели бодягу про ранний сев зерновых, а по второй пошла 5-я симфония Шостаковича.

Оставалось кусать локти.

Был Гоша молодым парнем с вислыми усами, то ли студентом, то ли нерисующим художником — одним словом, человеком довольно свободным, и жизнь вел рассеянную. О соседе своем через стенку, старике Грандиозове, он и слыхом не слыхал…

Глава 3. Под литерой «в»

Грандиозов кончил вырезать последнюю статью. Набралось их в общей сложности пять, — день, таким образом, и впрямь удался на славу. Они лежали рядышком на столе, готовые к предварительному разбирательству: две о взяточниках, две о приписчиках и еще одна о тракторе, провалившемся под лед.

Четыре первых четко стали на положенные места, тут сомнений не возникало. А вот над последней пришлось-таки поломать голову старику. С первого взгляда проходила она по статье «преступная халатность». Но только с первого, невнимательного, небдительного взгляда!

Казалось, все следы канули в воду. Утонул раззява-тракторист, оставив двоих детей и унеся с собой тайну под лед. Но и подо льдом разглядел ее многоопытный Грандиозов — и опять запела его душа.

За этой нелепой фигуркой в ватнике, с отчаянными глазами, цепляющейся за льдинки в тщетной надежде, — неясным контуром, все ярче и зримей начала проступать другая, зловещая фигура. Лишь невнятный намек содержался в статье «Трагедия в Нижней Ельцовке», но хватило его старику. Разом высветился замысел, и главный виновник нарисовался. Засмеялся старик Грандиозов, почуявший добычу.

Начальник мастерских! Вот в чьей голове созрел преступный замысел. Он, и никто другой, загнал под лед государственный трактор вместе с раззявой-трактористом — ему и ответ держать!

Материал сам шел в руки. Грандиозов мелко исписывал со-проводиловку. Он даже вспотел от возбуждения. Тугие тесемки резали шею. Старик оттянул их пальцем и продолжал строчить в карточке.

— Кто не виноват? — шептал он. — Ты не виноват? Шалишь, голубок! Ты затянул получение запчастей и сделал это сознательно, да-с! И это по твоей вине заглох на середине реки обреченный трактор. Ты задумал так, и лег на дно К-700, заглох навеки, не достать его теперь!

Дело, следовательно, из преступно-халатного превращалось в куда более серьезное. И пусть десять раз перекрестится от счастья неведомый начальник ремонтных мастерских, если он, старик Грандиозен, поместит дело под литеру «ПХ». Тут пахнет не халатностью, не преступным небрежением, а вредительством. А раз так, место начальнику на третьей полке слева, под литерой «В». К вредителям его!

Пела, пела душа.

Вредители! Радуйтесь, прибыло вашего полку! Еще один следует по назначению, тоже притворявшийся посторонним. И близок его час, потому что неподкупна карающая рука старика Грандиозова!

Начальник мастерских, поверх которого была наклеена бумажка с номером дела, а также кратким изложением сути преступления, безропотно лег на третью полку слева — под могильную литеру «В».

На радостях старик Грандиозов сбегал на кухню, заварил чайку. Попутно проверил ловушку, в которой ничего примечательного не оказалось: картофельная шелуха, горстка размокших окурков и бутылка с отбитым горлышком (из-под ситро). Свежих газет и журналов не поступило. Грандиозов вытряхнул все это добро обратно в мусоропровод, вновь установил ловушку и вернулся в комнату к работе.

Признаться, немного покривил душою старик. Место начальнику мастерских, по совести-то, было не у вредителей. Куда ему, слабаку! не то для него общество, другого полета птицы под литерой «В» гнездятся! Вот, извольте, соседняя карточка: интеллигентный человек, умница — всего за каких-то полгода парализовал текстильную промышленность громадного края. Не стало, представьте себе, ситчика для работниц в дальних райцентрах! Эй, кто там вякает, будто и до него ситца не было? По-вашему, и спросить теперь не с кого? Шалишь! У нас невиноватых нету. Невыявленные есть, а невинные — только до первого разбирательства. Если существуешь — значит есть в тебе ржавчинка. Очистишься, искупишь вину — чист перед народом, можешь быть дальше на свете. А мы тебе поможем, мы поможем…

Да черт с ним, с интеллигентиком этим, наверняка он вдобавок троцкистский прихвостень и шпион. Туд-да его, к друзьям-вредителям, царство небесное, вечный покой!..

А вот, вот! Этот фрукт пролез в шахту и взорвал там газ. Не своими руками, разумеется. Сам-то он лет пять как находился в командировке в Берлине… Чуете? В Германию тянутся ниточки! Тут уж разговор вовсе короткий, на небо его, к ангелам… Одним примечателен, мерзавец: взрывом своим спас угольщикам годовой план. Списали все на аварию! И сомкнулись шахтеры, двинулись стройными рядами к новым свершениям, сметая с ног вражий прах…

Конечно, куда ему, сопливому провинциалу, с тракторишком своим потопленным. А с другой стороны, черное дело сотворил он, хотя и малое, а значит — под литеру «В», под литеру! Пусть набирается опыта, болезный, хе-хе-хе…

От незамысловатой шутки своей Грандиозов потеплел лицом, но спохватился, вернул приличную моменту строгость и приступил к ежедневной уборке помещения.

Он любовно обмахнул тряпочкой бесчисленные ящички с делами. Затем пришел черед тряпке влажной, потом вновь сухой. Каждый пазик, каждую щелочку протер старик, дышал на темный лак и вновь протирал до сияния. Безжалостно освещала стариковское богатство голая лампочка на длинном склеротическом шнуре — не прикрыл ее Грандиозов абажуром, не по средствам роскошь, превращается пенсия в дела под номерами, расходится бесследно по ящичкам с литерами.

Смотря по преступлению, содержались здесь под литерами:

расхитители социалистической собственности;

взяточники;

враги народа (просто);

враги со шпионажем в пользу соседней державы;

несуны,

отравители,

головотяпы,

наемники империализма,

злостные алиментщики,

диверсанты (со взрывом и без оного),

волюнтаристы,

космополиты,

бюрократы —

— и много, много кого еще содержалось. Все были в горсти у старика Грандиозова, изобличенные, пронумерованные и рассаженные по ящичкам в ожидании справедливого суда.

Волнами шли они сюда, в картотеку. Одно время отменно было со шпионами. Потом вдруг прекратились шпионы, словно вымерли. Зато повалили идеологические разложенцы и перебежчики, а за ними безродные космополиты.

Бывали и смешные случаи. Одно время косяком повалили врачи. Несколько месяцев кряду кормился Грандиозов одними врачами, второй ящичек завел, чуть ли уж не жалеть их начал. Но кончились врачи, как отрезало их, а пошли почему-то стиляги, идеологические разложенцы и нарушители дорожного движения.

Анонимщики то приходили, то уходили, чередуясь со взяточниками. Вот, пожалуй, лишь ко взяточникам у Грандиозова не было претензий. Держались они стойко и волнам поддаваться не желали. Однако и взяточников в последнее время стали забивать приписочники и виновники аварий на производстве (по-старому — вредители).

Короче, работы хватало. Выявить, рассортировать, заполнить карточку и посадить в законное, заслуженное место, под нужную литеру. Когда-то, еще в бытность на заводе, Грандиозов выписывал массу газет, но потом настала старость, пенсия связала руки и приходилось извлекать преступников в основном из мусоропровода.

Никто не знал о картотеке. Один властвовал над нею Грандиозов, в одиночестве и тишине вкладывал в нее душу. И все было бы хорошо, но пугали тяжкие сны, в которых приходил старинный знакомец и благодетель Ефим Петрович…,

Вздрогнул старик Грандиозен, заметался глазами по комнате. Не полагалось рядом с картотекой упоминать это имя, хотя бы и мысленно. Ни к чему вызывать тени, пусть спят спокойно там, где спят. Не нужно тревожить Полюгарова, и не явится он сюда, как в давешнем сне, не станет рыться в картотеке, усмехаться в короткие усы «а-ля вождь», изымать лучшие, заветнейшие разделы…

Не знал, не мог знать Полюгаров о картотеке, хотя знал многое, о чем никто не ведал. Главное — знал силу страха.

Встреч с Ефимом Полюгаровым было три, и каждая оставила след в сердце Грандиозова. Ибо ничто так не любил твердокаменный Полюгаров, как смягчать человечьи сердца. Смягчал же он их неуклонно, вплоть до полужидкого состояния.

Первая, достопамятная встреча состоялась в кабинете с портретом. Грандиозов тогда только что прибыл после института работать на завод. Никем он еще не был, даже Грандиозовым. А был тогда Грандиозов просто Зиляевым.

И стал он после первой встречи той полуфабрикатом.

Глава 4. Трусики английской королевы

Локти Гоша кусать не стал. День катился к концу, не принеся с собою ничего доброго. Томно, томно было вислоусому Гоше!..

За последние часы произошло одно лишь событие, суть следующее. Перелистывая «Англию» в поисках воспламеняющих снимков, наткнулся-таки Гоша на достойный внимания.

Спускали на воду авианосец.

Величественно двигался корабль навстречу океану, и уходили вместе с ним маленькие, но мужественные фигурки моряков, шеренгами выстроенные вдоль бортов, ровненькие, как патроны в пулеметной ленте.

Трижды плюнул бы Гоша на это величественное зрелище, если б не ветер. Вздымая океанские валы, ветер попутно демонстрировал разным провожавшим штатским силу вольной стихии. А именно: срывал шляпы, утаскивал зонтики и — хуже того! — бессовестно задрал подол самой приличной и смирной с виду даме, стоявшей на краю.

Как явствовало из подписи, на краю стояла не кто иная, как английская королева собственной персоной, пришедшая поднять дух маленьким, но мужественным британским морякам. На неприятность с подолом она не обратила внимания, увлеченная прощанием. Зато обратили сугубое внимание фоторепортеры из «Англии», запечатлевшие навек все детали этого, тоже по-своему величественного, зрелища.

Жадно впился в снимок счастливый Гоша, изнемогавший от коттеджей и газонов. Но увы! Добропорядочные королевские трусики не были рассчитаны на воспламенение душ. Не воспламенили они и Гошину…

Шваркнул обманутый Гоша «Англию» об стенку так, что долго еще летали по комнате глянцевые журнальные страницы вместе с лужайками, газонами и мужественными британскими моряками.

С горечью размышлял он, лежа па диване, о том, как низко пала продажная буржуазная пресса. И с гордостью — что в нашей печати закрыт путь бесстыдству и разнузданности. Ибо в наших журналах спусков военных кораблей на воду не печатают. А если и печатают, то без всяких королев. Ну, а уж если и с королевами, — то без подолов. Потому что не гоже опускать на воду военный корабль в таком виде!

Остальные события дня были еще малоинтереснее.

Вислоусый Гоша два раза засыпал и два раза просыпался. Обзвонил по телефону решительно всех и решительно никого не застал дома: воскресенье стояло, разбежались все по дачам.

Растерзанная «Англия» валялась где попало. «Юпитер» хрипел и рвал пленку. От скуки Гоша принял душ, а затем ванну. Не помогало. Тогда он бросился ничком на диван и принялся горестно обдумывать житье.

Ничего путного, как на грех, не придумывалось. Звенело в голове, хотелось чего-то, а чего — неизвестно. Потом к звону прибавился чей-то тихий голос…

Это за стенкой, понял Гоша!

Он подобрался к стене, вжался в нее, жадно прислушиваясь.

«Речь, что ли, читают? О бдительности и беспощадности… Может, радио? И кашляет кто-то».

Речь сменилась невнятными шорохами. «Вроде, полы моют…»

— Это старик! — сказал себе Гоша. — Развлекается, гад. Речи произносит. Ладно, развлекайся, милый..

Глава 5. Изготовление полуфабриката

Первое смягчение сердца было легким. Так, примеривался Полюгаров, круто не брал.

Ничего такого, собственно, не произошло. Просто проходил товарищ Полюгаров меж станков — как всегда, стремительный, светлый ликом, в одежде полувоенной (хоть и на гражданке, а солдат!) Заметил новенького Зиляева. Махнул рукой, подзывая для беседы.

Не без опаски пошел навстречу Зиляев. Не то, чтобы боялся он Полюгарова, нет. Опасался — так вернее. Входил тот уже в силу на заводе. Не директор, конечно, так, третий-пятый. Но все ж таки…

— Почему грязь на участке, Зиляев?

Спросил Полюгаров громко. Все чтобы услышали. Оценили заботу.

Зиляев подбежал бодро, заверил:

— Уберем, Ефим Петрович! Виноват, не доглядел!

Живо присел, поднял какую-то ветошку, бросил в мусорный ящик.

— Н-ну, молодец, молодец… — с непонятной интонацией проговорил начальник. — Стараешься.

Зиляев улыбнулся как можно открытее. Чудная у него тогда улыбка была. Как бы говорила: нет, товарищи дорогие, у такого человека задних мыслей быть не может. Не таковский, что вы! А бодр Зиляев, стоек и предан.

— Хорош… — все с тою же неясной интонацией заметил Полюгаров. — Ты вот что, Зиляев. Загляни-ка после смены ко мне. Кабинет-то знаешь?

— Как не знать, Ефим Петрович! Ваш-то не знать…

— Вот и зайди.

— Ясно, Ефим Петрович! Будет сделано!

…Сто, и двести, и тысячу лет назад стоял маленький гимназистик в парадном у каменных ног императора точильщиков. Высекало лезвие из круга искры, взлетали они, вспыхивали и оседали пеплом вокруг — на фартуке, на сапогах, на ледяном полу…

Прост был кабинет Полюгарова, как многие кабинеты той давней поры. Просто, скупо, жестко. Длинный стол. По бокам в ряд приткнуты стулья. Портрет, конечно.

Внимательный взгляд Полюгарова. Вопрос — ответ. И еще вопрос, и ответ. Беседа старшего товарища по работе с младшим товарищем.

— Ну, расскажи, Зиляев, о себе. Родители-то кто у тебя? Рассказал. Что там было рассказывать? Отца — в гражданскую, мать — тиф…

— Как после института работается? Помощь нужна?

Как работается. Так и работается… Ответил, как положено.

«Зачем он вызвал? Все ведь в бумагах есть. И про родителей…»

Словно отвечая на немой вопрос, Полюгаров развернул папку, ворохнул бумаги.

— Прочел я твою анкету… Все документы прочел. Нехорошее дело получается, Зиляев… Читал о процессе над вредителями? О взрыве на руднике?

«Вот оно! Добрались!»

Одно чувствовал Зиляев: в глаза надо смотреть. Отведешь их — конец. А не отведешь, выдержишь — может, и пронесет. Может, и будет конец, да позднее. А позднее — эх, позднее-то! — авось, и кончится наваждение. Жив останется Зиляев, выйдет из кабинета с портретом, дышать будет!..

Молчал Зиляев, глядя прямо в глаза старшему товарищу. Тот продолжал:

— Ты видел, кто проходит по этому делу?

«Кто там проходит, кто, кто? Скорее думать, не отводить глаз… Директор Прохоров, главный инженер Григорян, механик, потом еще один механик, Минц, кажется…»

Молчал и Полюгаров. Смотрел, как водит нового инженерика. Понимал: вспомнит он, никуда не денется…

«…Минц, Пареев, Хитров, Зиля… Понял! Господи, понял!»

Запела душа Зиляева. Пал он сердцем своим к ногам любезного Полюгарова и трижды прокричал формулу отречения. Отрекся разом от всего, что связывало его с миром прошлым и темным, вступил в новый мир, светлый и радостный. Лишь от родителей не отрекся он, так ведь не было родителей у Зиляева, вот в чем штука-то!

Так стал Зиляев Грандиозовым.

Без трепета читал он теперь сообщения о процессе над вредителями, один из коих проходил под фамилией Зиляев. И хотя жил тот грозный вредитель за тысячу верст и был то ли чувашом, то ли мордвином — открестился от него Грандиозов, отмахался руками, отмежевался, говоря по-тогдашнему. Прилег, то есть, за межу, затаился. А когда встал — не стало никакого Зи-ляева, и не пахло таким.

Итак, ничего особенного на первой, достопамятной встрече не произошло. Вышел из переделки Грандиозов сухим, сменившим фамилию (должным образом, по закону), урона не понес. Да еще и благодарность вынес великую. Спасителю своему Полюгарову Ефиму Петровичу, от черного навета защитившему неразумного.

Так стал Грандиозов полуфабрикатом. Надлежало теперь провести окончательную обработку — руками умелыми, знающими толк в смягчении сердец.

Скоро, скоро состоялась вторая встреча.

Собственно, и не встреча это была, а так, глазами мазнули друг по другу, ничего более.

Возвращался Грандиозов домой после ночной смены. Лежал его путь мимо дома, где жил директор завода. И надо же подгадать, проходил он мимо, когда выводили директора из подъезда к закрытой машине.

Оглянулся директор отчаянно, и ясно различил Грандиозов, как выпала у него из глаз искра, вспыхнула и погасла на мостовой.

Метнулся Грандиозов прочь от закрытой машины, от людей в кожаном, прижался к стене. Вытянув шею, огляделся вокруг. И вздрогнул. Из соседнего окна смотрел, как выводят, товарищ Полюгаров. Жил он там, рядом с директором и не отказал себе в удовольствии полюбоваться. Перевел глаза на Зилясва, не спеша занавеску задернул.

Что увидел в его глазах старик Грапдиозов (а стал он стариком с той ночи)?

Что вообще держал в глазах своих Ефим Полюгаров? Энтузиазм? Железную решимость? Было такое, держал он и энтузиазм, и железную решимость. Но не все нужное в глазах бывает, иной раз такое появится против воли, что пальцы готов себе грызть — а оно там, непрошенное.

Страх увидел Грандиозов. И вот что странно: ему бы духом воспрять — как же, не только он, по и всесильный Полюгаров боится! Ан нет, не воспрял.

Понял тогда Грандиозов простую истину: от чужого страха свой только вырастает, крепче становится. И стал он их полуфабриката готовым изделием. Лишь ценника не хватало.

Тут старик Грандиозов охнул и спохватился. Высохла тряпка. Швабра лежала, брошенная, на полу возле ведра. Безжалостно светила голая лампочка, бюрократы пошевеливались в углу. Ждала картотека.

Схватил старик тряпку, истово принялся тереть пол вокруг картотеки, гоня от себя ненавистное лицо с короткими усами «а-ля вождь»

Третья встреча, третья встреча…

Глава 6. Товарищ Полюгаров

Здесь необходимо на минутку прерваться.

Потом, когда все кончилось, не раз беседовали мы с соседом моим, летчиком-ювелиром.

— Враки! — бушевал ювелир. — Домыслы врагов! Никакого Полюгарова не было и быть не могло. Очернительство, ничего больше!..

— Позвольте, — говорил я. — Насчет врагов я не возражаю, но Полюгаров существовал на свете. Даже и читал я что-то в этом роде. В центральных изданиях…

— Это что же, интересно знать?

А вот что.

Обыкновенный человек был Ефим Полюгаров. Жили тогда такие люди (и сейчас живут), а сколько их было — бег весть.

Появился Ефим Петрович в двадцатые годы, когда многие появлялись. Расти начал быстро, но не чрезмерно. Не прыгал через кочки (хотя время позволяло), а вышагивал умно, с бережением.

Рождалась индустрия, кадры решали все, кроме своей судьбы, и оказался товарищ Полюгаров на крупном заводе.

Уже тогда был он, конечно, партийцем, и партийцем столь беззаветным и пламенным, что многие пугались. Охватывали его, правда, одно время какие-то шатания — влево ли, вправо… Но какие именно, никто толком не знал, а Ефим Петрович не распространялся. Шатался Полюгаров недолго, колебания начисто изжил и начал каменеть. На глазах он твердел и каменел, пока не обратился в истинно твердокаменного. Хоть сейчас ставь на постамент — и бронзой буквы: такой-то, такая-то должность, совершил столько-то деяний на благо народа своего тишайшего.

Короче, на тебя, родимого, уповаем!

На постамент Полюгарова не пустили (монополия была тогда на постаменты). Но на трибуну выпускали частенько.

Говорил он, впрочем, мало. Больше взирал. Кулаком еще любил воздух долбать, да с таким азартом, что в первых рядах гнулись, а в задних цепенели от чувств.

Что бы еще сказать о товарище Полюгарове? Ну, низенький (так, тогда низеньких вообще было многовато). Ну, усы носил короткие, плотные — так кто ж тогда усов-то не носил? Даже и в Европе (по газетам) нашивали. Ибо лезвия уже тогда были дороговаты, а хороших лезвий уже и тогда было не достать.

Нет, решительно обыкновенный человек был Ефим Полюгаров, разве что твердокаменный.

На заводе Полюгаров сразу начал бороться за чистоту рядов и успел в том деле преудивительно. Технология очистных работ была самая передовая: бить по площадям.

Товарищ Полюгаров счищал ряды, как бомба (в те времена любили авиацию и всякие авиационные сравнения). Падал внезапно с небес — и на десять саженей вокруг все очищалось до стерильности. Только дымочек небольшой курился, но и его аккуратный Полюгаров развеивал по ветру. Он бы и на сотню саженей стерилизовывал (чувствовал в себе силу великую), но мешали, мешали ему разные…

Пришлось Полюгарову чистить ряды и над собой.

В такой-то момент и произошла вторая его встреча со стариком Грандиозовым — когда одного из мешавших выводили. Не удержался в ту ночь Ефим Петрович, выглянул полюбопытствовать…

Шли годы. Старик Грандиозов, бывший Зиляев, сидел на собраниях и поднимал руку. Он подымал и подымал руку, за одним лишь следя, — разом поднять со всеми, не пропустить момент. Но и вперед вылезать не следовало, не любил Полюгаров шустрых-то. Вздымал Грандиозов сохнущую руку, а сам о своем думал — о картотеке.

Затем чудесное перемещение осуществилось. Взметнулся Ефим Петрович и перенесся разом из своей сферы в сферу сельскохозяйственную. За чистоту рядов, правда, бороться не перестал.

А потом он пропал.

Вчера еще, кажется, боролся вовсю. Вот-вот, вроде бы, сию минуту менделистов низвергал, какого-то Вильямса грыз (а может, и не грыз вовсе, а к солнцу возносил — немало их, Вильямсов разных перебывало в те годы борений и побед).

И вдруг — не стало.

Главное, шума никакого не было. Рухнули стены, колючкой обвитые! И тут же вновь воздвиглись, без колючки, зато радужным разрисованные. Так думал старик Грандиозов.

(— А больше так никто не думал, особливо я, — сказал я летчику-ювелиру).

Смотреть на радужные стены Грандиозов не пожелал. Заперся в отдельной своей квартирке, где ругался на кухне в одиночестве.

Единственной радостью жил: по выходным казнил там же, на кухне, приписчиков, жуликов, врагов народа, несунов, а порой и тараканов — житья не давали, проклятые!

— Видите теперь? — сказал я соседу. — Был на свете Полюгаров, существовал.

Ничего мне не ответил ювелир, повернулся и ушел к себе. А ночью слышался из-за его двери командный голос:

— Двадцать суток гауптвахты! Мало? Тридцать суток! Пятьдесят! Сто!..

Ну-с, дальше…

Глава 7. «01», «02», «03»?

Гоша стоял, вжавшись в стену, и прислушивался к шорохам у соседа. Примерно так представлял он себе этого человека: старичок-сморчок с жиденькою спинкой, очки перевязаны изолентой, старинный, чуть не мопровский значок на светящемся пиджачишке и пенсия два рубля с мелочью…

За стеной кашляли, бродили взад-вперед, шаркали ногами, звенели ложечкой в стакане — жили, одним словом.

К старичкам у нервного Гоши был особый счет. «Душат! — любил повторять он в кругу приятелей. — Губят, консерваторы, современное искусство! (Из чего следовало, что являлся он все-таки художником. Нерисующим, правда, поскольку картины не было ни единой).

— Вошкаешься? — грозно спросил Гоша стенку. — Речи толкаешь? А вот мы тебя сейчас шуганем!

Он подтащил верный «Юпитер» поближе и включил на полную катушку. Магнитофон заорал. Гоша вообразил, как сморчок с перепугу вздрагивает, наступает на собственные очки и судорожно ищет валидол, обхлопывая карманы и по-рыбьи разинув рот. Давясь от хохота, выключил голосящий агрегат и прислушался.

Ошибочка вышла. Никто там не наступал на очки и ртов не разевал. Те же звуки продолжались — суровый голос вопросил: «Есть ли поводы для смягчения приговора? Нету поводов». И снова кашель, шаркание, полязгивапие.

Гоша раздраженно порыскал глазами по комнате, отыскивая инструмент, способный пронять незнакомого, но уже ненавистного старичка-сморчка с двухрублевой пенсией. И упал его блуждающий взгляд на телефон…

Не раз и не два баловался Гоша с приятелями телефонными играми. Главное тут — по возможности правдоподобно объяснить причину вызова. Но вот кому объяснить?

Существовало три пути, так и обозначенных номерами.

Вариант первый (он же номер «01») означал, что можно вызвать пожарных. Гоша с наслаждением вообразил, как подкатывает к дому огненная колесница, вытягивается лестница и взобравшийся по ней лихой топорник хватает сморчка за шиворот. Сморчок причитает, с него сдирают штраф за ложный вызов и всё такое…

Гоша причмокнул от удовольствия, но чудная картина развалилась, не родившись. Жил игрун Гоша, а значит и старик-сосед, хотя и на высоком, но безнадежно первом этаже.

Лестница и топорник, таким образом, отпадали начисто.

Можно было обратиться к варианту «02». Но значило это, что придется иметь дело с милицией. Бедный интеллигентный студент связываться с ней не станет, решил Гоша. (Нет, все-таки он был студентом, это ясно!). Плохи шутки с милицией, так скажет всякий, кто пробовал шутить с нею. Бог с ним, с номером «02»…

Оставался, следовательно, последний вариант. К нему Гоша и прибег.

Он скроил плачущее лицо, зажал в зубах уголок носового платка, набрал номер и, не дожидаясь ответа, завопил надтреснутым голосом:

— Але! Але! Хто ето? Ась? И хто говорить-то? Мине «скорую»! «Скорую» мине!

Фу, как пережимал Гоша! Кто же так в наши дни разговаривает — «мине». Решительно никто. И в высшей степени странно, что подействовало дешевое лицедейство на строгих диспетчеров «Скорой помощи».

— Погодите! Толком скажите, кто болен!

— Ась? — кричал Гоша в трубку дурным голосом.

— Дедушка, что у вас стряслось?

— Голубушка, — умиленно зашамкал в трубку «дедушка». — Никто у меня не болен, померла моя старуха, упокой, царица небесная, богу… душу… рабу твою…

Тут Гоша немного запутался в терминах. Но в принципе держался неплохо — раз подействовало. Артистично, собака, говорил. (А может, он артистом и работал? Недоступный разуму человек! Одно слово: игрун…).

— Адрес сообщите! Быстрее, дедушка!

— Дак ведь год как умерла! — возопил Гоша. Платок выпал изо рта. — А теперь явилась, подлая! Ищет чего-то… И двое еще с ней, черных, кожаных…

— Кожаных… Ясно. Адрес можете назвать?

— А могу, могу, миленькая. Ядринцовская, дом 35, квартира… э-э-э… два. Ты уж приезжай, сделай милость. А то она ходит везде, а у меня ремонт. И кожаные с ней толкутся, следят… Ох, вот она, за спиной! Спасите старика-а-а-а!..

И бросил трубку.

Артист был Гоша все-таки, точно артист.

Оставалось ждать.

Глава 8. Казнь бюрократов

Их было семеро, и все пришли из мусоропровода. Первый, работник райфинотдела, боролся с крупным финансовым капиталом и одержал победу. Всего неделю продержался цветочный кооператив «Резеда» и был удушен за злостные мечты о роскоши. Кооператоры, подрывавшие основы строя, удалились в рубише, а горожане продолжали покупать цветы только в кадках.

Двое из ДЭЗа № 10 боролись с собственными жильцами за экономию цветных и черных металлов — не чинили крышу. Здесь тоже была полная виктория.

Остальные — кто продержал в столе изобретение до полной протухлости, кто перестал завозить в магазины сахар, отчего самогонка в районе сделалась совершенно несладкою, — народ, словом, подобрался мелкий.

Как повелось исстари, роздано им было по «строгачу» и велено преобразиться. Откозыряли борцы и немедленно приступили к преображению на радость дающим выговоры, да не оскудеет их рука во веки веков!

Не знали борцы, что близок их час. Каждый был вырезан, отсортирован и положен в ящичек, смотря по одержанной победе. Пришло время воздаяния. Неделю дожидались они в углу, растрепанной кучкой газетных вырезок, шевелились от сквозняков, гулявших по квартире. А теперь — шабаш. Настала минута, коей так жаждала душа старика. Грандиозов облачился в старый свой, последний костюм, повязал тщательно галстук (шапку снимать не стал — опасался застенных обвалов и бурь). Включил настольную лампу с жестяным помятым колпаком и приступил к делу.

Заседание началось с. душителя кооперативов. Извлеченный из угла, лег он на стол, за которым председательствовал старик. Гранднозов встал и внятно прочел сопроводительную записку. Затем было опрошено, что имеет сообщить подсудимый в свое оправдание. Молчал душитель, распластанный на поверхности стола под резким светом лампы, нечего было ему возразить. Тогда заговорил старик. Кратка была его речь, приподнята и вдохновенна. Вот она:

— Слушай меня, подсудимый! Молчание твое — доказательство вины, подтверждение содеянного тобою зла. Виновен ты, виновны и подобные тебе. Вред принесли вы народу. Высшим мерилом есть благо народа, и если благо это — смерть, значит, и тебе оно благо. Ибо часть ты народа, он тебе судья, а я лишь исполнитель воли его. Прощай и помни!

И легла поперек листа резолюция наискось красным;

20 ЛЕТ БЕЗ ПРАВА ПЕРЕПИСКИ

И. Г.

Восторженный рев тысяч голосов донесся с кухни. Были в нем и стоны, и вопли врагов, но все перекрывало мощное, единое: «Слава! Смерть подонкам! Сла-а-а-а-ва!»

Грандиозов чуть усмехнулся, неторопливо вышел на кухню. При появлении его рев усилился, мигом стерлись стоны, потонули в ликующем скандировании, растворились в здравицах. Медленно поднялась рука, и стих рев. Грандиозов помедлил минуту, наслаждаясь властью над толпой слабых, затем неспешно вернулся в комнату. Свершалось великое светлое дело, и не было места жалости. Беззвучно лязгнул секатор, откатилась прочь голова душителя кооперативов, взревела радостная, преданная, верящая толпа. Блеснула искорка и погасла на дивно отточенном лезвии. Старик смахнул ее на пол, а под режущий круг лампы лег следующий преступник.

Возбуждение охватывало старика. Под неслышный лязг садовой гильотинки произносил он приговоры, ставил резолюции, напутствовал осужденных в последний путь, смотрел, как вылетают и гаснут искры их маленьких душ, смахивал пепел.

Пела душа. Вращался бешено диск, и властвовал его движениями старик Грандиозов. Был он один в эти сладкие минуты, вершил суд суровый и праведный, и некого было бояться ему, даже Полюгарова.

— Не страшен ты, Полюгаров! Ибо сам стал я властью и нет надо мной суда!

Так вскричал в упоении старик Грандиозов, бывший Зиляев, и опустил нож на шею бюрократов из ДЭЗа № 10. Умерли бюрократы, и проводил их Грандиозов на небо, к полюгаровским крестникам. А следом ушли туда же кооператоры из «Резеды». По букве виновен был душитель их, а они вдвойне — по духу. Не обманывало старика классовое чутье, не подвело и теперь. Ушли они списком, ибо врагами были по сути, и бешеный рев с кухни подтвердил правоту содеянного.

Сыпался в ловушку мусор, тени прыгали по стенам, по лакированным ящичкам с литерами. Через стенку жадно прислушивался Гоша. В режущем круге света продолжалась казнь.

Глава 9. «Пожалте бриться!»

«Скорая» сработала быстро. Подкатила к подъезду белая машина с крестом, вышли из нее двое в белых халатах, с чемоданчиком и устремились внутрь.

Тут Гоша отлепился от кованой решетки, которой были забраны окна еще при отце, и переменил позицию, а именно перебрался к дверям. Приник к глазку, отворив от наслаждения рот

Шаги простучали по лестнице, врачи остановились у второй квартиры, нажали кнопку звонка.

Никто не открыл им. Занят был старик Грандиозов, очень занят, творил справедливость.

Врач, который повыше, прислушался:

— Говорит. Что-то о счастьи народном… Стучи! Низенький крепко саданул кулаком по филенке.

— Ломать надо, — озабоченно сказал высокий. — Сгоняй за слесарем.

Низенький помчался вниз по лестнице.

— Ломайте! — шептал Гоша сквозь дверь. — Круши! Дави гада!

Ему хотелось плясать.

Глава 10. Конец картотеки

Грандиозов просунул палец под влажную тесемку. Бюрократы умерли, но праздник продолжался.

— Враги народа! — сказал себе старик.

Давно погибшие, но не казненные Грандиозовым, находились они под литерой «В» и пролежали бы так еще долго. Лет тридцать назад кое-кого реабилитировали (стонал, выбегая ругаться на кухню старик, убирая их дела из картотеки). Но оставались еще карточки в ящиках под литерой «В», приберегались до грядущих сладостных выходных.

И вдруг с ужасом прочел Грандиозов в газетах, что и с этих оставшихся собираются снять обвинения, вырвать из картотеки навсегда.

— Не отдам, не пущу, не отдам… — шептал он, выдирая дела и швыряя на стол, под лампу. Ворохом ложились под режущий световой круг ломкие газеты, брошюры, литографированные портреты, убереженные до времени стариком.

Торопливо залязгал секатор. Умерли вторично — не успевшие застрелиться, покорно вернувшиеся на Родину по вызову, не сгоревшие от заработанной до революции каторжной чахотки… Не отпустили их тогда, не отпустил и сегодня старик Грандиозов. Не для того полвека собирал он картотеку. А первое дело появилось еще в тот вечер, когда в третий раз встречался он с Ефимом Петровичем…

Полуфабрикат стал изделием, годным к употреблению. Оставалось нацепить ценник.

Проходила третья встреча в том же кабинете. Все также было здесь. Просто, скупо, жестко. Портрет. Под ним Полюгаров. Хоть и стал он негласным властелином завода, но сирых да убогих не забывал привечать. Протянул руку, предложил сесть.

И опять пошло: вопрос — ответ. Старший товарищ и младший товарищ.

— Как на участке дела, Грандиозов?

Нормально дела, как же еще-то. Стремимся вперед и выше. Ответил, конечно, как полагается.

— Дисциплина?

И с этим ажур. В такие времена-то… Держится дисциплина, куда они денутся…

Здесь товарищ Полюгаров позволил себе пошутить.

— Экую ты себе, Грандиозов, фамилию взял. Язык сломаешь. Как только разрешили…

— Наоборот, Ефим Петрович! — бодро откликнулся Грандиозов. — Всячески приветствовали! Фамилия моя — времени соответствующая. Дела в стране-то ого-го какие разворачиваются. Дух захватывает!

Так и беседовали. И уже в самом конце разговора, буднично, как о чем-то давно решенном и наскучившем, сообщил Полюгаров о главном, зачем вызывал.

— Грандиозов, ты вот что сделай-ка. Составь небольшую сводочку. О настроении в цехах. Что говорят люди, чем довольны, чем не очень… Ясна задача? Ну, действуй. Да! Смотри, поаккуратней пиши. По пунктам, четко, с фамилиями и датами. И подписывать не забывай. Такие… сводки будешь приносить мне каждую неделю. Все понял?

Раскручивался, раскручивался диск. Подносил точильщик острие, готовясь высечь искру…

Грандиозов попробовал сработать под дурачка,

— Да я вам, Ефим Петрович, и так все расскажу! Господи, делов-то… Народ у нас замечательный, энтузиазмом горит. План делаем железно, на собраниях всегда поддер…

Осекся, глядя в спокойные, сонные будто, глаза старшего товарища. Те самые, которые на бывшего директора завода смотрели, когда выводили его к закрытой машине…

Не грозил Полюгаров, кулаком не стучал, лицо свое не наклонял над Грандиозовым. Как смотрел, так и продолжал. Затем произнес равнодушно:

— Ну, как хочешь. Иди, Зиляев. Иди домой.

И отвернулся к телефону.

Много раз в своей жизни приходилось кричать Грандиозову. Но так он кричал впервые. Были в крике этом и мольба, н страх, и желание жить, и проклятие всем, о ком придется писать в сводках, н опять страх и мольба…

И отступили каменные сапоги императора точильщиков. Через неделю принес Грандиозов первую «сводку», с фамилиями и высказываниями, и носил с той поры аккуратнейшим образом.

Первым исчез начальник цеха. Осторожный был человек, молчаливый, но вырвалось у него в сердцах:

— Да что это за станок такой! Голимый брак гонит и гонит! Нам бы немецкий достать, есть такие, я читал…

За преклонение перед иностранщиной и клевету на отечественную технику исключили его из партии. Затем, в одну из ночей, пропал начальник цеха. А через месяц Грандиозов был переведен из начальников участка на опустевшее место. Ценник, таким образом, навешен был Полюгаровым. Хоть и не сразу, а навешен.

По совету старшего товарища Полюгарова для удобства работы завел Грандиозов небольшую картотеку на заводских: кто, кем работает, с кем общается — все там значилось, в картотеке. Через годик-другой на многих карточках стоял уже значок: использовано. Можно было выбрасывать карточку, но Грандиозов оставлял у себя след исчезнувшего человека, и часто это был единственный, последний след.

Об одном старался не вспоминать. О первой карточке, легшей в отдельный, особый ящичек с литерой «П»…

Три раза смягчал Полюгаров сердце грандиозовское и добился-таки, что расплылось оно преданной лужицей. Один оставался уголок не расплывшийся — и велось в том уголке дело на самого Ефима Петровича.

Полюгаров перенесся в сферу сельскохозяйственную, затем вовсе пропал куда-то. Должно быть на пенсию по состоянию здоровья. Ящичек с литерой «П» лежал в тайнике возле картотеки, ждал своей очереди.

Его-то и достал Грандиозен, покончив с врагами народа и бюрократами из ДЭЗ а № 10.

Легли на стол материалы. Все было тут: записи разговоров, от первого до последнего, фотографии из газет — Полюгаров на трибуне, на фоне громадного портрета. Фуражка, короткие усы, кулак занесен над врагами, над нечистью, осмелившейся встать на светлом, великом пути…

Привычно лег в руку тяжелый секатор. Раскрылись лезвия, и оказалась между ними фигура в фуражке, с кулаком, занесенным над залом.

Вздрогнул стол. Дернулись, посыпались на пол бумаги. Упал стакан, ложечка вывалилась в разлитый чай. Шатнулся раз и другой режущий круг лампы.

Старик разорвал тесемки, содрал шапку. В уши ворвался грохот взламываемой двери.

Черные, кожаные протяжно кричали за дверью, били в дерево, рвались внутрь! На улице ждала закрытая машина, смотрел из окна Полюгаров, ждал, когда начнут выводить…

Грандиозов отчаянно оглянулся в сторону кухни. Пусто и тихо было там. Плита со вздувшейся конфоркой, ржавое пятно посреди фанерного стола, облупленный, больничного цвета табурет.

Старик торопливо кромсал секатором ненавистное лицо, записи, газеты — успеть! истребить! убрать! Но тут рухнула дверь, ворвались в проем люди, бросились к Грандиозову…

Нажало лезвие на диск, взвизгнуло, врезалось вглубь, и остановился он. Вспыхнул и сгорел, стал пеплом старик Грандиозов, бывший Зиляев, верноподанный императора точильщиков. Остановил станок точильщик, кончились искры, распался диск и осыпался на ледяной пол, на каменные сапоги императора.

Глава 11. Дурак Гошка

— Расходитесь, нечего глазеть!

— Инфаркт, обычное дело…

— Э, да у него тут целый архив на дому!

— Раньше так говорили: разрыв сердца.

— Старый был, вот и помер.

В дверном проеме толпились люди. Среди них стоял Гоша, выпущенный на свободу женой, и она сама, и мы с соседом ювелиром. Много народу сбежалось полюбопытствовать, пока не разогнал подоспевший участковый.

Врачи, сделав что положено, уехали на своей машине по другим вызовам. Слесарь наживил дверь обратно, и на нее пришлепнули бумажную печать.

Во дворе, окруженный жильцами, возбужденно объяснял Гоша, как догадался вызвать «скорую».

— Прямо вот как толкнуло меня! Чего, думаю, он там речи говорит?

Жильцы степенно кивали, прикидывали, по сколько сбрасываться на венок и кто будет хоронить одинокого старика. Неясно было, кто въедет в освободившуюся квартиру — это тоже следовало обсудить.

Картотеку сдал в макулатуру слесарь, которому поручили подготовить квартиру к ремонту. Так как макулатурные книги он дрянью отнюдь не считал, то и приобрел их целую охапку. Ушла картотека на переработку и вскоре вновь стала газетами, только свежими, и продавалась в киосках «Союзпечати» без ограничений.

Финал же истории таков: насмерть рассорились мы с соседом моим, летчиком-ювелиром. Он утверждал, что все это ерунда, старик умер от инфаркта, как написали в заключении врачи. Я же говорил, что инфаркт инфарктом, но не так-то все просто в этой истории.

Умер старик Грандиозов. И могут спросить: кто убил его?

Может, вислоусый Гоша? Нет, он не убивал. И в мыслях ничего такого не держал, ибо не было мыслей у Гошки в тот день, а была — скука.

Кто же тогда виноват? А никто. А сам виноват, и вся недолга!

Не сошлись мы мнениями с ювелиром. И громко кричал он в ту ночь во сне:

— Сто суток гауптвахты! Мало тебе? Год! Десять лет на хлебе и воде!

В одном я с ним согласен. Зачем, ну зачем трепать всем и каждому, что именно ты вызвал «Скорую помощь»! Нет, что ни говорите, а ужасный дурак, этот Гошка Полюгаров. И отец его, покойный, к несчастью, Ефим Петрович, никак этого поступка не одобрил бы.

И все-таки денек был неплох. Вернувшись к себе, занес я новые данные в гошину карточку и в карточку летчика-ювелира. Грандиозовское же дело я из картотеки выбросил. Незачем ее мертвыми засорять. Живых держать надо.

Пункт проката

(повесть)

Глава 1. Дуракам закон не писан

И тогда я положил на стол заявление…

Разумеется, ураган прекратился тут же. Тихо стало в кабинете. Любовно переговаривались под окном озабоченные голуби, далеко за стеной чей-то голос произнес вразумляюще: «А чего соваться-то? Слышишь, замолчали. Не иначе, он Веньке голову отгрыз…» По коридору торопливо зацокали каблучки — прелестная старинная мода конца XX века недавно вернулась к нам снова.

«Подслушивают, гады», — подумал я и поднял глаза на Виктора Васильевича.

Увидев заявление, наш завлаб мгновенно успокоился. Будто и не было воздевания рук, хлопанья по столу, зычного зоологического рыка; словно не багровел до синевы начальственный затылок, не сыпались громогласные обещания выявить, а затем истолочь в ступе всех, кто «вместо утвержденной тематики тратит время на аллилуйщину буржуазным псевдо-светилам» — ничего не было. А были мир, покой и сердечное согласие между отцом-руководителем и зарвавшимся, но осознавшим сотрудником.

— Ага-а, — значительно произнес Виктор Васильевич и положил на стол мою папку, которой только что размахивал в воздухе.

«Сейчас он скажет: «так-так-так», поправит очки, дернет себя за ухо и побарабанит пальцами по столу», — подумал я.

Виктор Васильевич плавным академическим жестом поправил монументальные роговые очки, слегка дернул себя за мочку уха, плотно уселся в кресло и придвинул заявление поближе.

Сел и я.

— Так-так-так… — оттаивающим голосом проговорил наш начальник и пробарабанил по крышке стола солдатский марш. — Заявленьице припасли? Очень актуально и своевременно. Весьма одобряю. Надеюсь, на новом месте…

«Ты не радуйся, змея, скоро выпишут меня>, — вдруг промелькнуло у меня в голове полузабытое школьное присловье.

Тут Виктор Васильевич осекся и опять начал багроветь.

— Позвольте, — заговорил он, машинально выравнивая внушительную стопу скоросшивателей и папок. Четыре таких стопы украшали каждый из углов его грандиозного письменного стола — наподобие колонн некоего неведомого в архитектуре канцелярского ордера.

— Па-а-азвольте! Что вы тут нацарапали? Какой отпуск? Я тебя, прохвоста, спрашиваю?

Далеко за стеной ойкнули и затаились. Голуби оборвали весеннее гулькание на полуслове, тяжело снялись с места и перелетели под окна другой, более спокойной лаборатории. Каблучки испуганно зацокали от дверей врассыпную.

С трудом сохраняя спокойствие, я встал.

Мне во что бы то ни стало хотелось сохранить за собой последнее слово. И это удалось.

— Согласно КЗоТу, уважаемый Виктор Васильевич, мне положен очередной отпуск сроком двадцать четыре рабочих дня. Подчеркиваю: положен. Если, конечно, вам не вздумается внести в Кодекс ваши «актуальные и своевременные» изменения, как это вы попытались проделать только что со вторым законом Ньютона…

У меня неожиданно перехватило горло, но отступать было уже некуда.

— Через месяц, — вдохновенно продолжал я переливчатым голосом, — надеюсь вернуться и окончательно разъяснить вам, что Ньютон и Нью-Йорк — понятия, быть может, близкие, но отнюдь не идентичные. Попытаюсь также (хотя и не уверен в успехе) доказать, что F = ma — не реакционный империалистический закон, выведенный мракобесами для угнетения трудящихся и теряющий действие в нашем светлом обществе, а… Да ладно, о чем тут толковать!

С этими словами я схватил свою папку с рукописью статьи к 400-летию со дня рождения Исаака Ньютона и выскочил из кабинета. Дверью, к сожалению, хлопнуть не смог; после двух-трех подобных случаев Виктор Васильевич распорядился наглухо обить ее войлоком со всех сторон.

Наскоро попрощавшись с ребятами, я вышел на улицу.

Суета отодвинулась разом. Предстояло целых двадцать четыре дня отпуска, двадцать четыре дня покоя, отдыха и тишины.

Глава 2. Хранитель лавки древностей

Стояла весна: время луж, насморков и любви.

Вот только погода подкачала. Такую погоду терпеть не могут отпускники. Понять их нетрудно. Вроде и тепло, даже иногда жарковато, и листья на тополях новенькие, аппетитные — хоть сейчас в салат кроши, — а все не то.

Главного, главного нету — солнца! Оно расползлось за облаками, бледное и неровное, как желток второпях приготовленной глазуньи. Загорать нельзя, а для грибов не сезон. Поэтому отпускники решительно не знают, куда себя девать. Именно в такую пору администрация домов отдыха гораздо чаще, чем обычно, рассылает по отделам кадров обстоятельные «телеги» о нарушениях режима, амурных похождениях и других антиобщественных поступках помирающих со скуки отдыхающих.

Зато в городе чудесно в это время. По ночам идут тихие дожди, лечат бессонницу нервным горожанам. К утру на асфальте собираются мелкие теплые лужицы. Не положить в такую лужу спичку и не понаблюдать, как она медленно поворачивается вокруг себя, чуть продавив поверхность, — для городского ребенка означает прожить день даром. Мамы даже и не пытаются оттащить своих замурзанных чад от таких лужиц…

Это время наступает в моем городе в конце мая.

Я бродил по улицам, глазел по сторонам, отходил душой и не заметил, как наступил вечер. Уже начинало темнеть, когда ноги занесли меня в Петровский переулок.

Среди моих друзей это место было знаменито по двум обстоятельствам. Во-первых, именно здесь, на углу, находилась известная кофейня «Сверчок», которой командовал азербайджанец Измаил, милейший пожилой человек с внешностью закоренелого мафиози. «Сверчок» славился отменным кофе и фирменными эклерами величиной с мизинец. Во-вторых (а может, и во-первых, кому как нравится), рядом через дорогу, в старинном и некогда влиятельном монастыре, заложенным еще теткой Дмитрия Донского, располагался литературный музей им. Положительного героя, где никто никогда не бывал. Так уж повелось, что проходя мимо низенькой медной двери с надписью «Литмузей. Вход свободный», кто-нибудь из наших непременно замечал:

— А, кстати, не худо бы заглянуть сюда на днях. Говорят, там личные вещи классиков, портреты и все такое…

— Непременно! — горячо подхватывали остальные. — Сейчас выпьем в «Сверчке» по чашечке — и сюда. В конце концов это просто стыдно!

После этого вся компания просиживала в «Сверчке» до полуночи, слушая обстоятельные рассказы Измаила о том, отчего нынешний кофе в полметки не годится тому, что бывал раньше.

Я не знаю, почему так происходит. Быть может, людей сбивает с толку табличка «Вход свободный». Народ у нас искусство любит, это доказано прессой. Во всяком случае на импортные выставки типа «Звучащая живопись Южной Венеры» попасть невозможно, хотя билеты кусаются весьма ощутимо. Вообще, я давно заметил: чем дороже входные билеты, тем больше народу во что бы то ни стало желает прорваться внутрь. Тут есть какая-то странная закономерность.

Как бы то ни было, я решил отметить первый день отпуска чем-нибудь необычным, пусть даже экстравагантным (тем более, что отпускных денег я еще не получил). Поколебавшись напоследок, не заглянуть ли предварительно в «Сверчок», я пересек улицу и направился к дверям музея. Сегодня так и так был день решительных поступков.

К удивлению, привычного объявления на дверях не оказалось. Более того, массивная кованая дверь, видевшая на своем веку всех шестерых Иванов и трех Петров (в том числе Грозного и Великого) была свежеокрашена в гигиенический тускло-коричневый цвет.

Чудес на свете много! Два-три мазка малярной кистью и нету больше редкостного изделия древних кузнецов. А являет себя миру невзрачная скучная дверка, ведущая, с первого взгляда, в подсобку какой-нибудь там тарной базы и скрывающая за собой каморку с метлами, лопатами и парой мятых ржавых тазов. Всего-то и нужно для чудесного преображения каких-то полведра простой казенной краски.

Мы любим вмешиваться решительно во все на свете, если, конечно, это нам ничем не грозит. Подивившись мании перекрашивать старинные монастыри и колокольни в тоскливые индустриальные цвета, я ухватился за ручку — и тут же понял, что производственную эстетику наводили буквально вчера. Кажется, на своих ладонях я унес всю краску, доставшуюся кованой ручке, и она вновь засветилась благородными медными тонами.

Теперь и вовсе терять было нечего. Дверь приоткрылась, и я вступил под своды музея им. Положительного героя, держа руки нарастопырку, как хирург или же как участник торжественного собрания, приготовившийся к бурным одобрительным аплодисментам.

Скажу сразу: ничего мало-мальски литературного я в вестибюле не обнаружил. Бросилась в глаза бочка с цементом, наполовину опорожненная, носилки со следами раствора, а поодаль стоял заляпанный стул, на сиденье коего (на газетке) лежали скелетик рыбки и надкусанный помидор.

— Эй, — крикнул я гулко. — Есть тут кто? Ремонт, что ли, у вас?

Никто не ответил мне. Пахло чем-то едким, строительным. Над дверью в конце вестибюля под самым потолком сидел в драной пыльной паутине средних размеров крестовик и злобно взирал сверху на ремонтные безобразия.

— Хозяева есть? — спросил я паука.

Паук немедленно перебрался в щель между кусками облупившейся штукатурки и не удостоил меня ответом, выразив тем самым глубокое презрение ко всем желающим на ночь глядя приобщиться к истории прозы, поэзии и драматургии.

Разумеется, проще всего было поворотить оглобли в «Сверчок». Но движимый любопытством (а также желанием где-нибудь помыть руки) я локтем открыл следующую дверь и вошел в просторный зал, опять же с овальным низеньким потолком, узенькими окошками и кирпичными нештукатуренными стенами.

Ремонт, как видно, еще не коснулся этого помещения, бывшего много веков назад то ли общей спальней, то ли трапезной, где после дневных трудов собирались монахи (монаси) и в благочестивом молчании проворно хлебали щи с монастырской капустой.

Посреди, на каменном полу, стоял небольшой вскрытый ящик с гвоздями, а сверху — молоток. На этом обстановка трапезной полностью исчерпывалась.

Я было уже приготовился покинуть негостеприимные палаты, но, скосив глаза вправо, заметил на стене портрет. Из толстых резных рам пронзительно взирал на меня худощавый мужчина лет пятидесяти, чрезвычайно строгого и насупленного вида. Глаза его были устремлены на мо:; заляпанные ладони и, казалось, говорили: «И где ж это, братец, тебя так угораздило? Экий ты пакостник!»

Я проворно спрятал руки за спину и наклонился поближе, пытаясь разобрать подпись под портретом и год создания. В это время сзади кашлянули. Я живо обернулся и увидел очень маленького кругленького старичка, восседающего на табуретке слева от входной двери, в тени. Старичок смотрел на меня всепонимающими глазами и молчал. Молчал и я.

В конце концов это показалось мне неудобным.

— Державин? — уважительно спросил я, кашлянув, и покивал на портрет.

Всепонимающий старичок удивился до чрезвычайности.

— Извините, как вы сказали?..

— Да вот, портрет, говорю… Державина, а?

Миниатюрный старичок с завидной энергией сорвался с табуретки, подбежал к портрету и внимательно его осмотрел. Затем обернулся и уставился на меня с укоризной. Для этого ему пришлось задрать голову до невозможности.

— Простите, — сконфуженно пробормотал я. — Давно как-то не видал портретов писателей. В школе-то я все больше по физике да по матема…

От возмущения на лысой голове старичка взвился дыбом последний реденький локон.

— Это Краснопевцев, — произнес он внушительно. — Иван Дмитриевич Красиопевцев собственной персоной! Что вы, батюшка!

— А, — сказал я, мучительно напрягая память. — Как же. Это же Краснопевцев! То-то я смотрю…

Старичок совершенно удовлетворился моим раскаянием, но тут же насторожился и спросил с беспокойством:

— А у вас паспорт с собой?

Мне стало не по себе.

Дело в том, что последние паспорта отменили лет двадцать тому назад. Каждый взрослый человек носит с собой небольшую пластиковую коробочку с закодированной информацией, да и то скорее всего эта штука доживает последние дни.

— А в чем, э-э-э, собственно…

Тут старичок заметил мои выпачканные в краске руки, охнул и потащил за собой.

— Сюда, сюда… — приговаривал он, проводя меня сперва через анфиладу низких, совершенно пустых комнат, затем по винтовой металлической лестнице с прихотливыми ступеньками, затем опять через комнаты. — Сейчас, сейчас… У меня есть все, что вам необходимо…

Через несколько минут, с трудом оттерев руки растворителем и два раза тщательно вымыв земляничным мытом, чтобы отбить неистребимый ремонтный запах, я сидел напротив моего спасителя в тихом закутке где-то под самой крышей и пил чай. Чай был из самовара.

Старичок как-то сразу увлекся и поведал мне юмористическую историю о том, как в шестилетнем возрасте он на спор залез с головой в бочку с зеленой краской, и что из этого получилось. По его словам, через час после этого в радиусе не менее двухсот метров не осталось ни одной неиспачканой вещи, человека или капитального строительства. Сам шестилетний старичок оставался частично зеленым еще два месяца и его даже возили в Москву советоваться со специалистами.

Был он домашний, уютный и такой говорливый, что я отмякал душой с каждой минутой.

Воспользовавшись паузой, пока хозяин сосредоточенно накладывал мне на блюдечко вишневое варенье, я поинтересовался:

— А где же, уважаемый Петр Евсеевич, все ваши экспонаты?

— Какие-такие экспонаты? — отозвался Петр Евсеевич. — Нету у меня, милый, никаких экспонатов.

— Ну как же! Вот мне говорили… Портреты писателей, рукописи, личные вещи… Вы ведь директор музея, не так ли?

Никогда в жизни я не видел, чтобы люди из розовых с такой быстротой становились желтыми от возмущения и досады. Петр Евсеевич выпал из кресла, выбежал на середину комнаты и в дальнейшем повел себя в лучших традициях старинных провинциальных трагиков. А именно: надулся, втянул голову в плечи и, потрясая в воздухе кулачками, сдавленным фальцетом грозно прокричал такой монолог:

— Никогда, о, никогда Петр Симареев не опускался до жалких административных низин! Я — Хранитель! Слышите вы, жалкие пигмеи? Хранитель Бюро проката, основанного великим Краснопевцевым семь десятилетий назад!

В сочетании с мизерным росточком такие театральные эффекты должны были крепко действовать на свеженького человека. Я отхлебнул из чашечки душистого чаю и изобразил на лице величайшее внимание и сыновнюю почтительность.

— Именно ему, великому Краснопевцеву, — продолжал декламировать старичок, раскачиваясь коротеньким корпусом, — принадлежит эпохальное открытие: человечество и каждый его представитель имеют право и обязаны брать на прокат все! О, это была величайшая мысль!..

— Да вы, батюшка, варенье-то, варенье кладите, оно без косточек, — добавил он вдруг обыкновенным голосом и тут же со свистом потянул в себя воздух, готовясь продолжить монолог.

Воспользовавшись секундной паузой, я быстро спросил:

— Петр Евсеич, а музей куда делся?

Хранитель по инерции еще немного помахал кулачками, затем окончательно вышел из образа, выпустил набранный воздух и присел за стол.

— А что музей? — сказал он будничным голосом. — С музеем нормально. Перевели его в другое здание.

— Это куда же?

— А вот тут, напротив.

— Напротив? Так ведь там «Сверчок»!

— Вот в «Сверчок» и перевели. В конце прошлого века там постоянно бывал Панкреатидов. Слыхали о таком?

О Василии Панкреатидове я, конечно, слыхал. Великий мастер пера. Дважды лауреат. Читать, правда, не доводилось. Но я всегда доверял нашей критике.

— Теперь на входе там Достоевский висит, — продолжал хранитель, прихлебывая чай, — а на выходе — Панкреатидов. Ну, а тут мы устраиваемся… Еще варенья?

Сколько живу на свете, ни разу не бывал в бюро проката. Занятное, должно быть, зрелище. Потому я опять кашлянул и сказал:

— Любопытно было бы взглянуть на ваше хозяйство, уважаемый хранитель.

— А давайте я вам покажу! — загорелся старичок.

— А давайте, — согласился я. — Жалким пигмеям все интересно. Тем более они в отпуску.

Мы допили чай и отправились в путешествие по монастырю.

Глава 3. «Драндулёт-14»

Все-таки странно, как много порой зависит от освещения! Когда я, предводительствуемый жизнерадостным старичком-хранителем, спустился под темные от времени своды монастырского подвала, в немощном свете допотопных фонарей самые простецкие предметы представали иными — незнакомыми, грозными и слегка таинственными.

Из полумрака проступали то громоздкие силуэты детских колясок (ни за какие коврижки не положил бы ребенка в это шаткое клеенчато-трубчатое сооружение на колесиках), то неожиданно высовывался сбоку змеиный хобот древнего пылесоса. В целом все это напоминало некую помесь между лавкой древностей и ателье по ремонту отжившей бытовой техники. Хранитель бодро шествовал впереди, лавируя среди ящиков, коробок и стеллажей с ловкостью ящерицы.

Где-то во мраке равномерно и отчетливо капала вода. По стенам, густо поросшим плесенью, метались рваные тени. Короче, для полной картины не хватало только факелов, бряцанья цепей, замогильных вздохов да парочки привидений в поношенных саванах, которые бродили бы по подземелью гуськом взад-вперед со свечными огарками в исхудалых руках.

— Вот закончим ремонт, все разберем, расставим по порядочку… — бормотал сквозь зубы хранитель, прокладывая дорогу среди пыльных богатств.

Я крепко приложился коленом о какой-то железный короб и зашипел от боли.

— Ч-черт, что за дребедень тут понаставлена!

— Это стиральные машины, — пояснил хранитель откуда-то из темноты. — Большая редкость по нынешним временам. А это вот телевизоры пошли.

Я оглядел ряды чрезвычайно грязных маленьких экранов, едва просвечивавших сквозь толстый налет пыли. На одном и из них пальцем была нарисована рожица и выведено крупно: «Толя — шельмец».

— Как вы сказали, Петр Евсеевич? Теле… что?

— …визор. Ну, наши предки любили смотреть по нему всякие картинки, или новости слушали. Сидит этак вечером человек в кресле и «смотрит в ящик», как тогда говорили. Народный обычаи такой. Скорее, даже обряд.

— А почему экран такой маленький? И вообще, отчего бы им не выпускать изображение на волю. Проще ведь!

Хранитель на минутку задумался. Но не в его привычках было затрудняться с ответом.

— Времена тогда суровые были, молодой человек, — сказал он наставительно. — Любили, знаете ли, все в рамках держать. За пределы экрана — ни-ни. Мало ли что!

— М-да, диковатый был народ…

— Что и говорить. Вот в эту дверцу попрошу…

По крутым каменным ступеням мы спустились в другое, более просторное помещение, потолок которого терялся высоко во мгле. Я с радостью начал узнавать более привычные вещи.

— Эге, да у вас тут и машина времени есть!

— У нас, милостисдарь, все есть. Это основополагающий принцип Краснопевцева. Все и для всех.

— А я думал, они нарасхват…

— Новые нарасхват, — пробурчал хранитель. — У нас одна всего, да и то… — Он горестно махнул рукой.

— А что такое?

— Да, извольте видеть, реле времени у нее барахлит. Был даже один трагический случай…

И он поведал мне, как один видный историк захотел лично побеседовать со Львом Толстым.

Преподавал этот профессор в Ленинградском университете свою историю, писал ученые труды и достиг немалых степеней известности. Все бы хорошо, но на склоне лет все чаще стали одолевать его мысли о бренности существования, тщете мирской суеты и прочих грустных вещах. И решил он, дабы разрешить сомнения, слетать в начало XX века, потолковать с великим старцем по душам.

Сказано — сделано. Скопил профессор деньжонок (а у него оклад был хороший и очень приличная квартира на Невском), явился в Бюро проката и нанял машину времени до 1902 года и обратно с оплатой по хронометражу.

Инструктировал его лично Петр Евсеевич, в те времена совсем еще нестарый человек, с едва начинавшей редеть шевелюрой, но уже тогда столь же энергичный и жизнерадостный, как и поныне. Собственно, особо инструктировать было незачем. Все делала электроника: и доставить куда надо, и подождать, и увезти обратно — все автоматически. Переходная капсула гарантировала полную безопасность ученого пассажира.

Ну, посадили профессора в капсулу, крышку закрутили, поехали. Полет проходит нормально, самочувствие хорошее, только смотрят профессор на реле — батюшки! — а оно уже пятое тысячелетие до нашей эры отсчитывает. Сломалось, да и поди ж ты!

Дальше — больше. За окном динозавры заползали, птеродактили в иллюминатор клювами стучат. Профессор хоть и историк был, а сразу понял: мезозой на дворе.

Он по капсуле мечется, рычаги дергает, кнопки жмет, а реле знай себе тысячелетия отщелкивает. А надо заметить, такса тогда была куда как высокая. Да и за нарушение маршрута никто по головке не погладил бы. Видит профессор — дело швах. Не расплатиться ему вовек. Придется библиотеку продавать, и то неизвестно, хватит ли.

Трахнул он кулаком по крышке реле так, что внутри зазвенело, пригляделся — подействовало! Потащила машина его назад, в будущее. Только как-то с натугой, вяло этак, словно завод у нее кончается. Кой-как дотянула до тринадцатого столетия и выдохлась.

А в это время как раз татаро-монгольское нашествие шло. Облепили капсулу монголы в лохматых шапках, галдят, визжат, друг дружку отпихивают. Посмотрел профессор сначала на них, потом на сумму, какую на реле времени нащелкало, и упал в глубокий обморок.

Татаро-монголы народ любознательный. Попытались они иллюминатор копьем высадить — не выходит. Скатили капсулу с высокого холма да об камень — никакого эффекта, только профессор весь в синяках. Приволокли они китайскую стенобитную машину и ну долбить. Очень уж им загорелось профессора из капсулы выковырять и в жертву богам принести.

Капсула бронированная, ничто ее не берет. Неделю монголы долбят, другую, чуть-чуть все нашествие не сорвали с этим развлечением. Стали лагерем, у Батиева шатра капсулу к дереву привязали и долбят.

Два месяца день и ночь бухали, профессор за это время оглох почти полностью. И что же! — продолбились-такн, упрямцы. Вытащили профессора на свет божий и поволокли в шатер Батыю показывать…

Ну, а в это время явилась в Бюро проката ревизия. Провели инвентаризацию, хватились — вот так номер! — машины времени нету. Подняли документацию — профессор на ней отбыл. Пени набежали жуткие! Надо взыскивать, а с кого, спрашивается? Сели наши ребята на другую машину и пустились вдогонку. Прибыли ко Льву Толстому, он о таком профессоре и слыхом не слыхал. Ребята в мезозой — пусто. Пригнали на подмогу еще пяток машин и стали прочесывать все подряд.

Насилу обнаружили. Прибежали наши ребята к профессору, а тот в юрте сидит, важный такой, толстый, в халате и вареную баранину ест. Стали звать домой — ни в какую. Не желаю, кричит! У меня, кричит, и денег таких нет, чтобы за 400 миллионов лет платить, туда и обратно! И вообще, отстаньте от меня, мне и здесь недурно: отдельная юрта, стадо верблюдов, гарем, все в ноги кланяются и так далее, и тому подобное.

Хотели силком утащить, он монголов свистнул. Ну, наши ребята по машинам и домой. А профессор в тринадцатом веке так и остался. Даже бараниной, гад, не угостил.

— И ведь что характерно, — закончил свою историю Петр Евсеевич. — Он у них там тоже историком устроился. Придворным. Хронику походов ведет, мудрую внешнюю политику Батыя одобряет и поддерживает. По специальности, то есть.

— А как же насчет бренности существования, Петр Евсевич?

— Что касаемо бренности и прочих проблем бытия, то он так заявил: я, дескать, только здесь себя настоящим человеком почувствовал. А рожа-то, рожа! Наглая-пренаглая, аж лоснится! В руке баранья кость… Вот какие, батюшка, клиенты в нашем Бюро бывают. А ведь общественник был, примерный семьянин, два раза на Доске почета висел… Слава богу, хоть казенную машину времени вернул. Да и то стребовал пять блоков «Стюардессы» (у них там в тринадцатом веке с табачком еще туго). О-хо-хох, грехи наши тяжкие…

С этими словами хранитель поднялся с дубовой монастырской скамьи, куда мы присели на время рассказа, и скрылся в темноте. Я последовал за ним.

И вновь мы двигались мимо стеллажей, ящиков, бочек, коробок. Многое лежало нераспакованным до окончания ремонта. На ходу Петр Евсеич демонстрировал мне всякие диковинки. Запомнился, например, внушительный застекленный стенд с десятком трубок, красиво разложенных на алом бархате.

— Это у нас секция исторических реликвий. Все трубки, заметьте, подлинные, да-с! Муляжей и подделок не держим.

— Неужели берут? — поразился я.

— Еще как берут, — коротко ответил Петр Евсеевич. — Сейчас, верно, пореже, но желающих хватает. Тут еще где-то в коробке треуголка Наполеона была, ее тоже частенько требовали. Но мы шляпу императора даем только проверенным клиентам, а то затаскали ее тут разные… Амортизация предметов, дорогой, это наш бич…

Хранитель сдунул пыль со стенда с прокатными реликвиями и нырнул в проем сооружения, отчасти напоминающего триумфальную арку, образованную двумя внушительными по размерам криковатыми колоннами.

Приглядевшись, я вздрогнул. То, что показалось мне колоннами, представляло собой не что иное, как две исполинские ноги, обутые в сапоги и словно бы высеченные из красноватого гранита.

Переведя взгляд выше, я последовательно обнаружил колоссальный живот, обхваченный гранитным же ремнем с пряжкой, грандиозную молодецкую грудь в гимнастерке без погон, монументальную шею и наконец… Нет, лица не было. Вместо него каменный великан обращал к зрителям ровную пустую площадку, на которой болталась бирка на веревочке.

Это было, как пишут в газетах, величественное и грозное зрелище. Гранитный истукан воздевал над головой нечто, похожее на ребристое бревно или колоду, и, казалось, устремлялся во вдохновенном порыве прямо навстречу стенду с реликвиями и ящиками с пляжными принадлежностями.

Хранитель, как видно, читал мои мысли.

— Впечатляет, а? — крикнул он откуда-то из полумрака. — Нет-нет, батюшка, это не гранит. Пластик! Обычная надувная игрушка…

Он был явно доволен эффектом.

— Тоже давненько не брали. А жаль. Колоритная штучка, и недорого. Не желаете, кстати? В саду недурно смотрится, хе-хе-хе-с… Впрочем, шучу, шучу. Я знаю, что вам нужно.

«Откуда он знает, что мне нужно, если я сам этого не знаю, — с некоторым раздражением подумал я. — Старый хрен!»

— Нет уж, пусть лучше в подвале торчит, чем в саду. А бревно для чего?

— Это сноп, — пояснил мой лукавый проводник, возясь со связкой ключей у очередной дверки. — Злаки, знаете ли. В те времена обожали выращивать разные растения, причем в тех местах, где они плохо растут. Овощи там, фрукты, картошку… Чем меньше подходил климат, тем настойчивее велись работы. Затем свозили выращенное в установленные места и сваливали в кучи.

— Копили?

— Трудно сказать, — замялся хранитель. — Давно это было. Доподлинно известно одно: через определенное время плоды земли, натурально, начинали портиться. Ну, во избежание заразы их закапывали обратно в матушку-землю.

— Это тоже напоминает обряд, — заметил я, щелкая истукана по сапогу. Сапог был шершавый и упругий. — А потом что?

— Потом? Что же потом… Ждали следующего урожая и снова все шло по кругу. По всей вероятности, скульптор запечатлел миг, когда землевладелец несет собранный урожай к месту уничтожения. Потому и сноп.

Хранитель кончил возиться с замком и жестом пригласил меня подойти.

— Погодите, неужели кому-то был нужен надувной великан? Да еще без лица!

— В том-то и фокус, что лицо можно сделать любое, по желанию клиента. Наши ребята прямо с паспорта и делали. Представьте, выходите вы в сад — в треуголке, сюртуке, трубочка в зубах дымится, — а в саду ваша статуя стоит. Многим льстило. Ну, поспешите, дружок, я вас жду.

Он открыл дверь. Потоки света ударили сверху. Мы поднялись по лестнице и вышли на обширный монастырский двор. Посреди возвышалась окрашенная все в тот же тускло-коричневый цвет колокольня. Надпись извещала, что именно здесь обретается Н-ский народный хор им. братьев Заволокиных. В подтверждение этому из-за решетчатых окон доносились свежие девичьи голоса и отрывистые музыкальные фразы — баянист пробовал лады.

У забора, лихо покосившись набок и упираясь колченогими подпорками в рыжий асфальт, стоял межпланетный корабль. Он был привязан бечевкой к роскошной старой липе и в целом неотразимо напоминал Пизанскую башню — только не ту, красивую, итальянскую, а так… скорее, водонапорную, в каком-нибудь заштатном районном городишке, где летом, кажется, никто, кроме кур, не живет.

Хранитель бодренько подбежал к ветерану космоса, хлопнул его ладошкой по стабилизатору (отчего в корабле что-то ржаво скрежетнуло) и произнес, опять впадая в театральный тон:

— Друг мой! Вот то, что вам нужно! Нет-нет, молчите! Одного взгляда на ваше измученное чело было достаточно, чтобы понять: вам нужен покой, одиночество и отдохновение! Вы умчитесь в звездные дали, и некому будет отвлекать вас от дум возвышенных и вдохновенных. Дерзайте, друг мой! Тем более, что безопасность гарантируется, и возьмем мы недорого, — прибавил он нормальным голосом.

— Господи, — вырвалось у меня. — На этой развалюхе? Вы что мне навяливаете, Петр Евсеич?

— «Дредноут-14», — гордо провозгласил хранитель. Я указал пальцем на выведенную корявыми масляными буквами надпись:

— А тут написано: «Драндулёт».

— Где? — пискнул хранитель и засуетился. Увидел, всплеснул руками и, по-мальчишечьи вскарабкавшись на липу, принялся остервенело стирать рукавом позорное название. Буквы размазались. Петр Евсеевич прилип рукавом к букве «ё», с трудом отодрался и гневно погрозил в сторону колокольни:

— Заволокинцы шалят, дьяволы! Мстят, что надувную статую для карнавала не отдал. А я не могу бесплатно, она казенная!..

Он спустился по стволу вниз, присел в тени Дредноута-Драндулета. И враз как-то обмяк, сморщился. Стало видно, что лет ему все же немало и что как ни хорохорься, а здоровьишко шалит, и старость берет свое…

— Верное дело, — грустно прошептал хранитель, переводя дыхание. — Полетите себе тихочко, спокойночко…

Мне стало жаль старика. Сидит в темном подвале среди пыльных сокровищ, не ходит к нему никто. А с другой стороны, отчего бы и в самом деле?..

— Программа рассчитана на две недели полета, — устало бубнил старик. — Все на автопилоте, высадки по желанию клиента. Расчет после приземления.

— В кредит отдаю! — выкрикнул он почти со слезами.

Я еще раз вспомнил свою отвергнутую статью о буржуазном псевдо-светнле Ньютоне, представил перекошенное от злости лицо завлаба, подумал о двадцати четырех рабочих днях, которые предстояло провести в городе…

— А, была не была, Петр Евсеевич! Программа, говорите? Черт с ними со всеми, лечу!

Двери колокольни широко распахнулась, и на двор выбежали девушки в сарафанах и кокошниках, парик в расшитых рубахах, следом солидно выступил хор. Заволокинцы приступили к репетиции на свежем воздухе.

Я сидел в единственном кресле маленькой тесной рубки и смотрел вниз. Хоровод то сходился вокруг корабля, то расступался во всю ширь двора. Парни отчаянно чесали вприсядку. Девушки помахивали платочками и плыли лебедью. Баянист бушевал.

Выждав момент, я нажал на «старт». Плотные клубы дыма окутали корабль и мгновенно скрыли монастырский двор, хоровод, колокольню, Петра Евсенча, машущего руками у входа в свой подвал… Из-под белых клубов хор отчаянно грянул:

— Я на горку шла,
Тяжело несла,
Уморилась, уморилась,
Уморилася-а-а-а!!

Драндулет газанул, я покинул грешную Землю.

Глава 4. Тихочко, спокойночко

Мне доводилось раза два кататься на прогулочных космолетах. По-моему, главное желание их создателей заключалось в том, чтобы прижать туриста к ногтю. По их мнению (и мнение это обоснованно), идиоты-туристы только и дожидаются случая, чтобы залезть в самую начинку корабля и вывести из строя систему жизнеобеспечения на возможно более длительный срсж. Турист, считают создатели, попав на новенький с иголочки корабль, неприкаянно слоняется по помещениям, пробует наудачу подряд все кнопки, рукоятки и заглушки, пока не добирается до Главного компьютера, который после этого ремонту уже не поддается. Первым делом на корабле гаснет свет и отключаются вода и отопление. Еще через пару дней полностью потерявший ход и ориентацию корабль подбирают спасатели. Затем туристов отправляют в госпиталь, а звездолет — на переплавку. Деньги за путешествие не возвращаются.

Впрочем, на этом эпопея не заканчивается. Пройдя полугодовой курс лечения, турист выходит на волю со счастливым лицом первооткрывателя и пускается на поиски олуха, который доверил бы ему новый корабль. Турист полон сил. Его пересаженная кожа (ибо он тогда еще и обгорел) излучает сияние, по лицу блуждает улыбка. Именно на таких путешественниках спасатели наживают гроздья медалей «За спасение погибающих», благодарности в приказе по Космофлоту и ранние инфаркты.

Ничто не может спасти прогулочный корабль, если на него сел любознательный, упитанный и энергичный турист, жаждущий приключений в далеких просторах Вселенной…

Мой Драндулет спасать было уже не нужно. Такого заезженного, разболтанного, раскулаченного корабля мир еще не видал и, надеюсь, никогда не увидит. Началось с того, что не пожелал включиться генератор искусственной тяжести. Точнее сказать, он включился, но потом как-то подустал, решил передохнуть — уж не знаю, что и думать. К сожалению, свой скверный характер он обнаружил не сразу, а лишь тогда, когда я, насидевшись в рубке и вдоволь наглядевшись на грозную и величественную (это опять же из газет) панораму звездного неба, решил пару часиков вздремнуть в спальной каюте. В самом деле, день был несколько перенасыщен событиями. Тянуло повалиться на откидной койке и прийти в себя.

Спальные каюты на одноместных звездолетах почему-то всегда находятся в дальнем конце корабля. Толкнув дверь, я понял, что не все так просто. Дверь была заперта. «Может, есть там кто-нибудь?» — мелькнула дикая мысль.

…Прекрасная незнакомка, раскинув иссиня-черные локоны по белоснежной подушке, смотрит мерцающими глазами на дверь и ждет, когда я войду…

Такие случаи бывали. Но не со мной. Присмотревшись, я понял, что дверь в каюту просто заклинило. Я хорошенько потряс и подергал ручку. Дверь не шелохнулась.

Я отступил на шаг, затем долбанул по ней плечом, сначала левым, потом правым. Ноль эффекта. Спать, между тем, тянуло все сильней.

Тогда я повернулся к проклятой двери спиной (чуть не сказал — задом) и лягнул изо всех сил каблуком в область замка. И конечно, в этот самый момент наступила невесомость!

Вернее будет сказать, что отключилась система искусственного тяготения. Вырубилась она буквально на несколько секунд, но их вполне хватило, чтобы в очередной раз доказать справедливость утверждения великого Ньютона. «Действие встречает равное противодействие!» — сказал он. А так как великие физики (а равно химики, политики и т. д.) никогда и ни в чем не ошибаются — вплоть до появления новых великих физиков, химиков, политиков и др., — то в полном соответствии с классическим законом дверь долбанула по моему каблуку ровно с той же силою, каковую я смог вложить в удар. Разница между нами заключалась лишь в том, что сама дверь вполне индифферентно осталась стоять на месте, а я, напротив, улетел головой вперед туда, откуда пришел, с первой (а может и со второй, я не считал) космической скоростью.

Интересно, в какой житейской ситуации великий физик открыл свой великий закон? Если в аналогичной, я ему ни капли не завидую.

Пронесшись через коридор наподобие некоей сонной ракеты, я прибыл обратно в рубку и врезался лбом непосредственно в пульт управления, отчего звезды на экране вздрогнули и начали двигаться несколько быстрее.

Просто удивительно, как пребольно можно трахнуться лбом о тумблеры в условиях полной невесомости! То ли от удара, то ли по другой неизвестной причине генератор тяготения заурчал, застрекотал, возобновил работу, нормальная земная тяжесть пронизала мои члены, и я рухнул бесформенной кучей в щель между пилотским креслом и пультом управления, завлекательно мигавшим немногими оставшимися в целости разноцветными лампочками.

— Уважаемый товарищ! — раздался сверху очаровательный женский голос на фоне струнной музыки. — Мы рады приветствовать вас на нашем корабле. К вашим услугам прекрасная автоматизированная кухня, салон, спальное помещение. Любые справки можно получить у робота-информатора. Желаем счастливого путешествия среди звезд! — И вновь зазвучали струны.

Лежа в чрезвычайно замысловатой позе на полу, я прислушался и узнал балалайку. Очевидно, неутомимый Петр Евсеевич нанял для фонограммы соседей-заволокинцев, сэкономив таким образом казенные суммы. «Интересно, что он им дал взамен напрокат?»— думал я, остервенело выдирая ногу из-под кресла.

Звуки струн действовали умиротворяюще, и я принялся размышлять, не прикорнуть ли прямо здесь на полу рубки. Но врожденное чувство собственного достоинства не дало уснуть. Я поднялся, сел в кресло и окинул хозяйским взором обилие кнопок, переключателей, индикаторов — словом, все богатство пульта управления прогулочным звездолетом типа «Дредноут».

Надо заметить, что богатство это составляет один из главным аттракционов путешественников, особенно на семейных кораблях.

Отец семейства, облаченный в серебристо-белый скафандр, восседает в кресле пилота практически безотлучно. Сюда домашние приносят ему еду на подносе и с волнением следят, как он пощелкивает тумблерами, время от времени властно запрашивает у робота курс — тысячу раз проверенный и утвержденный в двадцати трех инстанциях.

Жена и дети кружком стоят вокруг и, затаив дыхание, смотрят на могучего папу-космонавта, чья тоненькая итээровская шея болтается в воротнике списанного скафандра, как ложечка в стакане. Кстати, такие скафандры носят обычно сотрудники санитарно-эпидемической службы — те самые, что перед полетами опрыскивают пассажирские каюты средством от тараканов.

Домочадцы этого не знают, а папа-космонавт, вглядываясь в экран, устало бросает через плечо:

— Шли бы вы, в самом деле, в каюту, что ли… У меня шаровое скопление на дороге. Мария, немедленно уведи детей из ходовой рубки! Займитесь делом в конце концов!..

Руки могучего папы возлежат на штурвале ручного управления, прикрепленного к шарниру с изнанки панели управления (и больше ни к чему). Картина эта по-своему значительна и величава, а посему незамедлительно фиксируется на пленку младшим сыночком, очкастым подобием папы, будущим итээровцем и туристом…

Итак, я обозрел пульт управления, ткнул пальцем в кнопку «робот-информатор» и строго поинтересовался:

— Почему не открывается дверь в спальную каюту?

Молчание было мне ответом. Мигали жульнические лампочки, попискивали и пощелкивали многочисленные приборы (спрашивается, зачем попискивать исправному прибору? Если он работает нормально, попискивать и пощелкивать совершенно незачем. Тоже одни фокусы и обман доверчивых туристов). Корабль летел сквозь просторы Галактики, и звезды медленно перемещались по экрану, равнодушно глядя на «Драндулет-14».

Я требовательно нажал кнопку еще раз.

— Повторяю вопрос. Почему спальня закрыта? Эй, чего вы там молчите? Робот-информатор, ответьте на вызов!

На прокатном прогулочном корабле все может быть. Поэтому я не удивился бы, если робот-информатор внезапно заговорил бы со мной голосом Петра Евсеевича и произнес что-то вроде: «Э, батюшка, где же закрыто, нигде и не закрыто, вы ключиком в скважине-то поворачайте, она и отойдет себе…» Но молчание продолжалось. Я уже собрался прибегнуть к древнему средству, помогшему профессору-историку в его путешествии за смыслом жизни, го есть к методу кулачной расправы над оборудованием. В это время в динамике что-то щелкнуло (все у них щелкает, ужас какой-то!), и голос информатора произнес как бы спросонья:

— Н-ну?..

Этот коротенький вопрос прозвучал сухо и, мне показалось, с оттенком неприязни. Я также не нашел оснований рассыпаться в любезностях перед железякой и столь же сухо предъявил свои претензии:

— Спать негде, вот вам и ну! Дверь откройте! Вообще, что за штучки? Головой трахнулся…

Робот отреагировал несколько неожиданно.

— «Здрасьте» надо сказать? — спросил он. — Поздороваться, говорю, надо-нет? Я осекся на полуслове.

— Простите, э-э-э… в самом деле. Добрый вечер!

— То-то, — сказал информатор. — Без гонора-то оно лучше.

— Мне, видите ли, необходимо выспаться, — неуверенно продолжал я. — А, видите ли, дверь…

— Во-во, — .безжалостно продолжал робот. — Сразу дрыхнуть. А ручное управление? А курс? Как бы это нам во время сна с курса не сбиться… — добавил он ядовито.

Я уже оправился от неожиданности и в корректной форме объявил, что на ручное управление переходить не желаю, ибо знаю, что это липа, и за курс опасения не испытываю. Единственная проблема — сон…

Последнее слово я произнес унизительно тоненьким голосом. Не знаю, какие были на то причины. Наверное, сработал рефлекс, выработанный у людей во многовековой борьбе со сферой обслуживания, — борьбе, в которой сначала покупатель, а затем человек как таковой потерпели полное поражение. Роботы удивительно быстро усвоили заносчивые манеры стародавних продавщиц, официанток, вахтеров и прочей надменной публики. По этому поводу в наших газетах часто появляются громовые статьи с душераздирающими примерами и призывами внедрить вежливость любыми способами, лучше всего насильственными («Я сорок лет отработал на производстве, имею шесть благодарностей, а это металлическое хамло на мой вопрос, почему булка надкусана, имело наглость ответить, что сам я… и т. д.»). На страницах журналов регулярно собираются «круглые столы», то есть приходят солидные люди числом не менее десятка и начинают рассказывать друг другу то, о чем и без них давным-давно всем известно. Тема та же: «Доколе?!» Выпустив пар, уважаемые люди расходятся по домам и продолжают терпеть, — но уже с чувством выполненного долга. Рядовой же читатель, наэлектризованный гневными выступлениями, терпеть долее не желает и ввязывается в борьбу путем перебранок и мелких пакостей. В результате он неизбежно попадает в общественный суд («С какой целью вы нанесли удар правой ногой по автомату-продавцу бутербродов?») и приговаривается к порицанию. Небезынтересно, что решение суд принимает с помощью робота-юрисконсульта, так как никто не знает, что именно за такой проступок положено давать. В конце концов поборенный клиент войну со сферой обслуживания прекращает, а заодно навсегда перестает подписываться на уважаемые журналы, которые, тем не менее, продолжают собирать «круглые столы», полные гневных монологов и раздирательных примеров из жизни.

Если я по натуре и борец, то не со сферой обслуживания. Поэтому слово «сон» я произнес голосом исключительно кротким, лишенным строптивости и даже как бы заранее благодарным.

Но робот, скотина, почувствовать этого не пожелал.

— Чего там сон, — небрежно заметил информатор. — А то давай поболтаем? Скукотища тут, очуметь. Он как-то сразу перешел на «ты».

— Послушайте, това… — я подавился словами «товарищ робот» и продолжал с прежней кротостью. — Дело в том, видите ли, что после напряженного дня вполне естественно хочется немного передохнуть, расслабиться. И потому моя просьба о…

— Стоп-машина! — скомандовал информатор.

— Это вы в каком смысле?

— В таком, что хватит уже. Нет, это просто мило! Не успеют войти, сразу, давай, давай! Хозяин прибыть изволили… А «добрый вечер» сказать — пет, это не в их манерах, как же…

— Позвольте, — осмелился подать я голос. — Но Петр Евсеич уверял, что будут созданы все…

Зря я подбирал слова. Не спасла униженная интонация. Разгневанный робот-информатор поступил так же, как поступали обиженные кассирши — в каком-нибудь задрипанном XX веке, — захлопнул окошко и более продолжать беседу не пожелал.

В динамике щелкнуло, поперек смотрового экрана появилась радужная надпись: «Счастливого пути!» и вновь полилась струнная музыка.

Ночевать, следовательно, было негде.

Глава 5. «Будь здоров, не кашляй!»

Человек, один на пустом космическом корабле. Жуткий запутанный клубок. Драма. Что написать о ней после многотонных (виноват, многотомных) психологических романов? Классики нашего века, плюс фантасты века предыдущего извели на описание этой драмы столько бумаги, что теперь оставаться в одиночку на звездолете просто неприлично. Что бы ни сделал несчастный одиночка, как бы ни изощрялся в своих поступках и думах — все уже описано и разработано! И как ни повернись, сразу раздаются голоса: ну, братец, это уже было! банально, голубчик! старо! неинтересно!

Что сказать на это? Нечего сказать. Остается только склонить голову перед величием классиков, в космос хоть и не летавших, но предусмотревших решительно все. На то они и классики, чтобы время от времени поражать своим величием обыкновенного серенького человека.

Но с другой стороны, в определенных ситуациях все мы становимся до ужаса банальными. Как, позволено будет спросить, вести себя оригинально и свежо, если очень хочется поспать? Или покушать? Нет, право слово, во всем этом есть что-то от лукавого. Приходится выбирать: или лишний раз проявить перед читателями свою недюжинную натуру, или проглотить яичницу. Я лично сторонник второго пути, и никто не убедит меня в обратном. Возможно, я обыватель, возможно, никогда не обернется мне вслед взволнованная девушка в легком платьице и не подбежит на улице подросток за автографом, — но все свои поступки я предпочитаю совершать, только плотно позавтракав. Или поужинав, смотря по обстоятельствам.

Теперь, надеюсь, понятно, почему прежде всего я отправился на поиски кухни. Вслед мне из рубки звучала струнная музыка. Аппетита она не портила.

Во избежание недомолвок сразу объясняю: разгуляться на корабле особенно негде. Нету и в помине узких таинственных переходов, по которым при тусклом свете аварийных ламп должен пробираться главный герой в поисках товарищей, погибших при катастрофе. Не раздается таинственных звуков. Ниоткуда не капает. Не попадаются на пути помещения, уставленные приборами, хранящими в своих недрах память об аварии, но при катастрофе почему-то не разбившимися.

Ничего такого на корабле нет, а таинственные звуки раздаются, только если забарахлит водопровод. А есть длинный кольцевой коридор, сплошь утыканный дверями и табличками, способными объяснить все даже идиоту. Первая же такая табличка предостерегала меня от выхода в открытый космос без скафандра. Я внял страстной мольбе и пообещал не выходить в открытый космос никогда. Признаться, я уже не раз пожелал, что попал в закрытый космос, то бишь на этот проклятый звездолет.

Далее надписи следовали в таком порядке:

ДУШ

работает с 8 до 15 час.

ТЕЛЕФОН

(размен монет не производится)

РЕАКТОРНАЯ

Последние слова были криво перечеркнуты углем, а сверху подписано: «Вход через бойлерную». Бойлерной поблизости не оказалось, зато я увидел уже знакомую спальную каюту и с удовольствием пнул дверь ногой. Затем шел сучковатый красный щит, увешанный баграми, ломами и ведрами еще один призыв не курить, и наконец, бросилась в глаза симпатичная табличка

БЛОК ПИТАНИЯ

Помоги, товарищ, нам —

Убери посуду сам!

Сбоку была нарисована тарелка с аппетитно дымящимися сосисками.

На этом наглядная агитация кончилась, и я вошел в царствие сосисок.

Иллюзии тешут человека! С мечтами рождаемся мы на свет, живем весь отпущенный срок, с ними же и умираем! Знал же, знал я очевидней очевидного, что раз написало что-то, значит ничего такого и близко быть не может! Знал, но поддался иллюзиям, и был наказан за это незамедлительно.

Конечно, никаких сосисок и в помине не было. То есть, в меню они значились, и даже в четырех различных видах. Но после набора соответствующего кода пищевой агрегат мгновенно выдал на-гора тарелку манной каши.

Поругав себя за невнимательность, я снова набрал код, нажимая на клавиши осмотрительно и как бы фиксируя их на мгновение. Результатом была еще одна тарелка манной каши, на сей раз суповая.

Я быстро набрал бифштекс с луком. Манная каша.

Компот из консервированных вишен. Она, проклятая.

Борщ по-украински, кабачки, фаршированные мясом, заливное. Она.

Часть тарелок пришлось составить на пол, так как на столе они не умещались. В тот момент, когда я нервно выстукивал на клавишах код «азу по-татарски с солеными огурцами», сзади послышалось хихиканье. Я живо оглянулся и осмотрел пространство камбуза, тесно уставленное тарелками. Никого не было.

Как и всякий нормальный человек, в привидения я не верю, но их боюсь. На этот раз, впрочем, я бы охотно познакомился с парочкой выходцев с того света, чтобы узнать, чем они питаются тут, на этом чертовом корабле и сколько раз в день.

Недоразумение разъяснилось тут же. В динамике булькнуло, и знакомый голос информатора язвительно посоветовал:

— Слышь, турист! Шашлык по-карски попробуй. И эту… как ее… индейку с яблоками. — И снова противно захихикал.

Я стоял посреди камбуза с тарелкой в руке и боролся с желанием залепить манной кашей весь динамик до самого нутра. Но тут какое-то новое, непонятное ощущение заставило меня насторожиться. Что-то менялось на корабле. Изменился ли ровный и глухой шум работающего двигателя, пронесся ли тихий странный сквознячок от приоткрытой двери по ногам — не знаю. Но мой настороженный вид сразу привлек внимание подглядывавшего робота-информатора.

— Эй, ты чего?

Интонации у него как-то сразу подызменились.

— Слышь, друг! Чего ты? Случилось что, а? Чего молчишь-то?

— Тихо ты, — сказал я. — Не шуми. По-моему, у нас курс меняется.

И тут же резкий толчок сбил меня с ног. Я упал на пол, обливаясь манной кашей. Робот орал в полный голос:

— Курс! Куда? Так нельзя!.. Стоп-машина!..

По-моему, он испугался куда больше пассажира.

Ни секунды не медля, я помчался обратно через коридор — в рубку. Пробегая мимо душа, задел рукавом табличку «Холодной воды нет». Табличка подпрыгнула, перевернулась, и на свет божий явилась надпись на обратной стороне:

И горячей нет!

На смотровом экране творилось что-то невообразимое. Звезды то раскачивались из угла в угол, то принимались быстро скользить куда-то в сторону. От перегрузок темнело в глазах. Двигательная установка глухо взревывала (как видно, автопилот изо всех сил пытался выйти на положенный курс). В конце концов двигатель взвизгнул и умолк. В рубке стало тихо. Звезды прекратили скачку, успокоились и плавно двинулись по смотровому экрану в одном направлении. Нас вела неизвестным курсом неведомая сила.

— Сдох, — сказал я безнадежно.

— Кто сдох? — испуганно переспросил робот-информатор. — Все живы!

— Двигатель сдох.

На мгновение в информаторе проснулась прежняя сварливость.

— Не может он сдохнуть. Он вечный!

— Э, милый, — возразил я. — Мне известны восемь безотказных конструкций таких двигателей. Все вечные. До первого ремонта.

Робот горестно вздохнул и не ответил.

— Ты бы хоть новый курс вычислил, — посоветовал я. — Куда нас несет-то? Может, на сверхновую? Или в дыру?

— Нет тут дырок, — помолчав, ответил он. — А несет нас во-он туда.

— Куда? Ты толком объясни!

— А вон пятнышко виднеется. Это корабль.

— Час от часу не легче! Чей тут корабль? Инопланетный?

— А черт его знает, — мрачно ответил робот. — Сейчас увидим…

До инопланетного корабля летели часа два. Робот-информатор грустил, временами заводил печальные песни из репертуара заволокиицев и даже рассказал, какая не в пример спокойная жизнь была на Земле, во дворе монастыря. Я плотно поужинал манной кашей и придавил пару часиков в кресле пилота под горестные воспоминания товарища по путешествию.

Проснулся я от удивленного возгласа робота.

— Слышь, друг, вставай! Ошибочка вышла. Это не корабль вовсе!

— Как не корабль? Мать честная, штуковина-то какая!..

Я вглядывался в экран, пытаясь разобраться в увиденном. Перед нами предстала неровная сфера, диаметром сотни метров, составленная из множества фрагментов. Это было невообразимое смешение кусков отслуживших металлических конструкций, обломков межпланетных кораблей и транспортных спутников, переходных модулей, искореженных труб, солнечных батарей… Словно кто-то громадный собрал в космосе все остатки и обломки и огромными ладонями слепил из них бугристый шар. Поверх шара, наподобие венка, возлежала исключительно мятая и продырявленная оранжерея, точнее, металлический остов стандартной кольцевой оранжереи, какими снабжены почти все крупные звездолеты.

Нас затягивало в самый центр этого бублика.

— Инопланетяне! — орал робот.

Я машинально потянул ручку экстренного торможения, но тут же плюнул с досады, вспомнив, что это бутафория. Драндулет начало разворачивать боком…

Еще секунда, и мы обрушились на поверхность сферы. Я успел пристегнуться и поэтому только прикусил язык. Паникеру-информатору пристегиваться было незачем, но он причитал и всхлипывал так громко, что закладывало уши. В момент удара из камбуза донесся грохот семейного скандала — в спешке я не успел последовать призыву «Помоги, товарищ, нам» и не убрал посуду сам.

Раздался оглушительный лязг металла о металл. Робот взревел белугой.

Все было кончено. Мы вляпались.

Время тянулось медленно, как в приемной дантиста. Из динамика доносилось негромкое хныкание робота. Как единственному на корабле человеку и мужчине, действовать надлежало мне.

Первым делом я призвал к порядку паникера.

— Слышь ты, нюня! Кончай скулить! Ничего страшного не произошло. Проверь, камбуз в порядке?

— Да-а-а, — плаксиво протянул «июня». — Сейчас они явятся и разрежут нас лазерами на куски…

— Кто они-то, господи?..

— Инопланетяне… — прошептал робот и заплакал тоненько, по-детски.

Не выношу детских слез. А уж роботовых и подавно. И я наигранно мужественным тоном произнес:

— Ну-ну, малыш, держи себя в руках. Очень им нужно резать нас на куски. Что им, делать больше нечего? У них, брат, своих дел по горло…

— Идут! — пискнул робот.

И точно. Откуда-то из глубин сферы донеслось громовое лязгание, тяжелые шаги — и вот на поверхности появились две неуклюжие фигуры с антеннами на головах. Вид у них был устрашающий. Особенно не понравились мне длинноствольные предметы, подозрительно похожие на плазменные резаки.

«В самом деле, как бы резать не начали», — мелькнула в голове паническая мысль.

Инопланетяне, тяжело переваливая через рваные и перекрученные куски металла, подошли ближе и остановились возле корабля. Так как наш «Драндулет» лежал на боку, то теперь я видел на экране в основном их ноги. Ноги мне тоже не понравились. Не знаю, какого они были размера, только такая обувь мне не по душе. От нее на сердце становится зябко.

Инопланетяне молча обозревали добычу, а мы с роботом, затаив дыхание, сидели внутри, ждали, чем все это кончится, и тоже молчали. (Впрочем, за робота я не ручаюсь. Возможно, он не сидел, а стоял. Или лежал. Собственно говоря, он представлял из себя всего лишь систему электрических сигналов, бегущих по цепи. Но от этого боялся он не меньше).

Стоявший впереди инопланетянин гулко постучал рукояткой резака по обшивке корабля и покачал головой. Его собрат пнул корпус ногой (от чего робот еле слышно заскулил) и тоже покачал головой. Так как головы обоих по виду и размерам напоминали телевизоры — из числа тех, что хранились у Петра Евсеича, — впечатление было страшноватое.

— Слышимость, слышимость получше сделай, — шепнул я роботу. — И переводчика включи…

На пульте управления вспыхнула лампочка «Автоперевод». В рубке стали слышны далекий скрежет, какое-то позвякивание, тяжелое дыхание инопланетян — звуки чужой и враждебной жизни…

Наконец один из инопланетян заговорил. По экрану немедленно побежали строчки автоматического перевода.

— Слышь, Михеич, — сказал инопланетянин. — Кажись, обратно нам какая-то хреновина попалась.

На экране тут же высветилось: «Слушай меня, сын Михея! По всей вероятности, в нашем распоряжении вновь оказалось… (тут автопереводчик на секунду запнулся, но бодро продолжал)… нечто, имеющее отношение к растению рода многолетних трав семейства крестоцветных…»

Мы с роботом ахнули.

— Угу, — пробурчал второй инопланетянин, поднимая плазменный резак, — облезть можно, до чего невезуха…

«Вы совершенно правы, — без колебаний отреагировал переводчик. — Есть вероятность лишиться волосяного покрова по причине полного отсутствия удачи…»

— Эй, ребята! — завопил я. — Свои! Резаки уберите! Свои тут! Земляне!

— Тьфу ты! — озлился первый «инопланетянин». — Слышь, Михеич, там внутри кто-то сидит.

— Сгорел план, — безнадежно отозвался Михеич. — Говорю тебе, невезуха… Надо в другой район перебираться, пока не поздно.

— Ау, на корабле! У вас чаю нет?

— Нету, — ответил я. — У нас одна манная каша.

— Ну и пусть сидят там, пока не посинеют, — резюмировал первый (переводчик сформулировал так: «Пока не приобретут синюю окраску»). — Аида домой.

Инопланетяне развернулись и побрели обратно.

— Эй, ребята! — закричал я с тревогой. — А мы-то как же? Инопланетяне равнодушно удалялись.

— Выпустите нас отсюда! — закричали мы с роботом хором. — Нам тоже домой хочется!

— Спроси, может у них кофе есть? — донесся тихий голос Михеича.

— На корабле! — загремел первый. — Давайте кофейку, и летите себе к чертям!

— Кофе, кофе, кофе у нас есть? — лихорадочно зашептал я роботу.

— Откуда? — уныло ответствовал товарищ по несчастью. — Манки можем дать центнера два…

— Мы вам с Земли пришлем! — завопил я. — Пять пачек! Только скажите, где мы и как отсюда выбраться!

— Слышь, Михеич, — засмеялся первый мощным басом. — Он не знает, куда попал. Отпустим, что ли?

— Сгорел план, сгорел, — совсем расстроенно заметил Михеич. (Переводчик пояснил: «плановое задание уничтожено огнем»). — А все ты: «Давай к Водолею, к Водолею!..» Вот и сиди теперь без премии.

С этими словами он нырнул в малозаметный люк между остатками старинного параболического зеркала и большим заржавленным телескопом и скрылся с глаз долой. На крыше люка значилось: «Заготконтора № 7».

Его спутник, к счастью, был более словоохотлив.

— Сами-то кто будете?

— Да туристы мы, туристы с Земли! А вы кто?

— А мы из Управления снабжением Космофлота, — горделиво приосанившись, сообщил первый инопланетянин. — Заготовители мы. Вторчермет, слыхал? С планом вот у нас туговато, — сокрушенно добавил он. — Всякая, прости господи, дрянь попадается. Не-ет, сезон теперь не тот для заготовок. Нету больших экспедиций! Кой-как это насобирали, — он топнул ногой, обутой в исполинский башмак скафандра высшей защиты, по металлолому, из которого состояла сфера (она при этом опасно вздрогнула и задрожала).

— Ловко вы нас к себе притянули, — решил подольститься я. — Мы и мигнуть не успели…

— А как же, — сказал заготовитель с важностью. — Аппаратура. Силовое, понимаешь ты, поле!

— Извините, а нельзя ли вашей аппаратурой тово… отправить нас обратно?

— Отчего нельзя, — равнодушно согласился заготовитель. — С нашим удовольствием. Айн момент!

Он скрылся в люке и через полминуты мы ощутили сильнейший толчок. «Драндулет» оторвался от поверхности, закружился, как перышко, и, подталкиваемый вторчерметовским силовым полем, понесся сквозь просторы Галактики.

Вслед нам, уже по радиосвязи, донеслось зычное:

— Будь здоров, не кашляй!

Что наш автоматический переводчик тотчас и перевел: «Остерегайтесь простудных заболеваний!»

Глава 6. Большие Глухари

Все хорошее быстро кончается.

Какое-то время наш корабль, подстегнутый силовым полем, летел, как камень из рогатки. Постепенно движение его начало ослабевать. Вторчерметовская планера давно скрылась из вида. Звезды на смотровом экране понемногу замедляли ход, пока не остановились вовсе. Начался дрейф.

Не скажу, чтобы я был особенно раздосадован. В конце концов именно к чему-то подобному я и стремился. Тишина, не прерываемая даже гулом двигателя, полное (если не считать робота) одиночество — что еще нужно человеку, решившему провести месяц в покое. И главное — далеко от начальства! Это фактор немаловажный, и каждый, кто когда-либо был подчиненным, поймет меня без слов.

Вообще удивительно, почему подчиненные до сих пор не догадались создать свою, глубоко законспирированную тайную организацию по борьбе с начальством? Идея просто носится в воздухе. Объединиться и совместными усилиями сражаться с начальниками-дураками, начальниками-тиранами, начальниками… да мало ли всяких разновидностей у этой немногочисленной, но грозной категории рода людского. Здесь можно было бы разрабатывать планы борьбы, делиться выстраданными идеями, находить приют и отдохновение в среде своих усталых измученных братьев…

Нет, решительно непонятно, какая причина может помешать созданию такого объединения. Пожалуй, лишь одна… В глубине души каждый подчиненный считает себя на голову умнее своего начальника и надеется в конце-то концов сесть на его место! Если я не прав, если я в корне заблуждаюсь на сей счет, — что ж, значит такое объединение скоро появится. Только я что-то сомневаюсь…

Итак, я наслаждался покоем, читал книжки, найденные в углу неработающей душевой, раздумывал над статьей — отдыхал, одним словом. Беспокоило, правда, однообразное питание, ну да от недостатков не свободно полностью ничто на белом свете. (В этом легко убедиться, если хотя бы раз внимательно посмотреть на себя в зеркало).

Информатор отвел мне небольшую уютную каюту, бывшую реакторную. После переоборудования корабля с ядерного на вечный двигатель местечко это пустовало. Вполне приличную раскладушку я обнаружил под бывшим реактором, приспособленным теперь под камеру для всякого хлама.

Длинными вечерами я смотрел на звезды, размышлял о жизни и развлекался тем, что допытывался у робота, отчего он такой трусишка. Робот страшно сердился и кричал, что характер в него вложили такие люди, как я, поэтому нечего валить с больной головы на здоровую!

Шел шестой или седьмой день путешествия. Как обычно, я лежал на раскладушке и дочитывал очередной том сочинений Панкреатидова (подбор книжек в душевой был весьма своеобразный). Василий Панкреатидов, по обыкновению, рвал страсти в клочья.

«— Ты спас меня, незнакомец! — вскричала она, прижимая руки к высокой груди под мохнатым свитером. — Как звать тебя? Ответь мне, как звать тебя, молю!..»

— А кстати, как звать тебя? — обратился я к роботу. — Ей-богу, странно. Неделю вместе живем, а все: «робот» да «робот». Невежливо как-то. Ответь, незнакомец, молю.

Робот не отвечал. Скорее всего, он раздумывал, не кроется ли здесь подвох.

— Обидчивые какие роботы пошли, — заметил я как бы вскользь. — Я желаю познакомиться, все честь по чести, а он увиливает. Где же обходительность, столь свойственная лучшим представителям стального племени?.. Так как же тебя зовут, мм? Не тушуйся, будь откровенен, дружок. Доверься мне, я никому не скажу.

Робот помалкивал.

— Ага, понимаю, — не унимался я. — Ты стесняешься своего слишком лирического имени — тонкого и благоуханного, как ванна, опрысканная дезодорантом «Свежесть»? А, догадываюсь, тебя нарекли при рождении Гиацинтом! Гиацинтом, да? Ну, не молчи, открой тайну. Отомкни уста, дружочек.

И робот отомкнул. Наверное, на него подействовало мое витийство, почерпнутое целиком из произведений дважды лауреата Панкреатидова. А может, повлияло мое незаурядное обаяние. Оно у меня действительно есть, только мало кто об этом догадывается.

— Меня зовут… — донеслось из динамика.

— Ну-ну-ну, смелее!

— ГР74/альфа-бис № 7000302!

На минуту в каюте воцарилось молчание. Я даже присел на раскладушке и внимательно посмотрел на динамик, пытаясь определить, шутит он или нет.

Похоже, робот не шутил.

— Да, брат, — потрясение сказал я. — Громкое имя. Звучит почти как титул. ГР/альфа… как ты сказал?

— ГР74/альфа-бис № 7000302! — отчеканил робот.

— Напоминает «графа»… Граф-бис… нет-нет. это не то. На графа ты еще явно не тянешь. Малость трусоват… Давай-ка ты будешь просто Гришей. Согласен?

— Согласен, — ответил Гриша.

— Ну и прекрасно. А вот ответь, Григорий, двигатель ты запускать не пробовал?

Григорий тут же предложил еще раз поужинать.

— Ясно… Значит, пробовал. Интересно, куда мы все-таки летим? Нет ли тут по дороге захудалой планетки с ремонтными мастерскими? Двигатель починим, а то Петр Евсеич, чего доброго, взыщет. Да и, признаться, каша уж больно надоела… Ты местоположение наше определил?

— А вон комета летит… — тоненьким голосом сказал Гриша, — редкая разновидность. Гляньте, какой у нее хвост…

— Так ты и местоположение не знаешь? Отвечай, Григорий!

— Не знаю…

— Ну где мы, хоть примерно? — заорал я. — Через три недели у меня отпуск кончается!

— Я не знаю, — жалобно сказал робот. — У меня память только по маршруту заложена. Где-то здесь должна быть система Малые Глухари, вот все, что известно…

— Не густо. Сколько же до них лететь, до Глухарей?

— В принципе не так долго, — сообщил Гриша. — Миллиона полтора-два.

— Лет?! — вскричал я наподобие панкреатидовской героини в мохнатом свитере.

— Световых, — сказал робот. Я вытер пот со лба.

— А как же отпуск? Отпуск мой как, спрашиваю! Двадцать четыре рабочих дня!

— Дадим справку, — твердо ответил Гриша. — Об уважительной причине опоздания.

— Опоздания? Это на полтора-два миллиона лет?..

Застонав, я уткнулся в подушку. Из динамика неслась негромкая струнная музыка — Григорий пытался исправить мне настроение.

— Да ладно, чего уж вы так убиваетесь… — после приключе-лия со Вторчерметом он стал заметно вежливее. — Обойдется. Каши у нас много…

Я застонал еще раз.

— И потом, — продолжал мой верный спутник. — Вам уже спать пора. Поспали бы, а? Утро вечера мудренее…

«А в самом деле, — подумал я. — Чего в панику ударяться? Космос не без добрых людей. Подберет кто-нибудь. Да и наверняка ищут нас уже… Прав Гриша, на свежую голову разберемся. Авось, кривая вывезет!»

И я уснул на казенной раскладушке, понадеявшись на ту самую кривую, которая не раз уже завозила людей в самые неожиданные и неприятные места. Кривая не подкачала и на этот раз. К сожалению, понял я это слишком поздно…

Пробудился я от радостного возгласа:

— Готово дело! Вот они, голубчики!: Я чуть не вывалился из раскладушки.

— Какие голубчики? Где?.. В чем дело?.. Кто кричал?

— Это я! — раздался ликующий голос Гриши. — Справа по курсу Большие Глухари!

Я стал быстро одеваться, бормоча:

— Слава тебе, господи, хоть поем по-человечески…

В рубке во весь экран красовалась неведомая планета Большие Глухари. С первого взгляда она производила вполне приличное впечатление, Горы, моря, материки — все было нормально, как у людей. Планета нежилась в лучах небольшого, но яркого солнышка и приятно переливалась всеми оттенками желтого цвета.

— Вот видишь, — упрекнул я робота, — а ты говорил, два миллиона лет…

— Ошибочка вышла! — легко парировал Гришка. И стал цитировать выдержку из энциклопедии. Память у него была дырявая, поэтому узнать удалось весьма немного

— «Б. Глухари, планета, открыта и заселена в 1990-х годах.» Диаметр, скорость обращения… ну, это неинтересно… Вот: «…сплошь покрыта лесами, представляющими обильное сырье для промышленности, особенно бумажной…»

— Лесами? — удивился я. — А почему она вся желтая? Гриша, как и его земной хозяин Петр Евсеич, не любил затрудняться с ответом:

— Так это… штука-то в чем?.. Хлорофилл у них желтый! Да. У нас зеленый, а у них желтый. Обычное дело.

— Ага. Н-ну, ладно. А дальше что?

— Состав атмосферы. Это не важно… Количество спутников!

— Постой! Как не важно? Тебе-то, может, и не важно, а мне все-таки хотелось бы знать. Дышать-то ею можно?

— Можно, можно, успокойтесь… Количество спутников — не установлено. Странно… Население: 150 миллионов человек. Все! Будем спускаться?

— Будем, — решительно сказал я. — А как без двигатели? Не врежемся?

— Ни под каким видом! — ответил робот. — Инструкция не позволяет. В крайнем случае сгорим в плотных слоях атмосферы.

— Ну, это, знаешь, тоже не сахар…

— У нас есть небольшой аварийный двигатель.

— Вечный?

— Естественно. У нас все вечное.

— Да я уж заметил…

— Плюс в нашем распоряжении парашют. Не бойтесь, все будет в ажуре!

Гриша с удивительной легкостью переходил от панического состояния в отважное и обратно. Это не могло не настораживать, но деваться было уже некуда. Большие Глухари надвигались на нас настойчиво и неотвратимо, как судьба.

— Так садимся или нет? Время дорого!

— А, — сказал я обреченно. — Один раз живем. Садимся! Я пристегнулся к креслу поплотнее и закрыл глаза.

Глава 7. В лапах

Не знаю, как для кого, а для меня посадка — самое мучительное дело. У меня закладывает уши. Остальные могут болтать, читать газеты, глядеть в иллюминатор, чихать, ссориться, играть в шахматы и делать тысячу разных дел. Я в это время лежу, откинувшись в кресле, разеваю рот, как рыба, выброшенная на берег, и тщетно пытаюсь натянуть на лицо выражение мужественного равнодушия к опасности.

Все говорят, что это предрассудок и при посадке уши закладывать не может. Охотно верю, что у остальных людей именно так и бывает. Может быть, у них вообще никогда не закладывает уши, даже если по ним (по ушам) хорошенько хлопнуть дверью. Я допускаю также, что им (не ушам, а остальным людям) нет нужды натягивать на лицо выражение мужественного и презрительного равнодушия, потому что с этим выражением они лежали уже в колыбельке. Все это, повторяю, я вполне готов допустить.

Но смеяться и подтрунивать над человеком только за то, что во время посадки он обильно потеет… Это в цивилизованном обществе просто недопустимо! И я каждый раз заявляю об этом твердо и решительно — после того, как посадка заканчивается и бортпроводницы окончательно приводят меня в чувство. Потому что для меня превыше всего справедливость, а не жалкие страдания двух-трех соседей-пассажиров, которым я, видите ли, испортил все удовольствие своими охами и стонами! Надо следить за собой, а не за чужими ушами, — такова моя платформа, и я с нее не сойду никогда.

На удивление, посадка на планету Большие Глухари прошла довольно гладко — если не считать того, что нас основательно тряхнуло, когда раскрылся парашют. В остальном все было в порядке.

Настораживало одно: мы очутились в полумраке, хотя садились, вроде бы, на освещенную сторону планеты.

— Похоже, у них уже ночь, — сказал я Григорию. — Быстро как-то…

— Скорее, сумерки, — озабоченно отозвался робот. — Скафандр будете надевать?

— Обойдусь. Проверь-ка лучше воздух.

— Воздух в норме. Вы бы там поосторожнее… Мало ли…

— Тебе, Гришутка, нянькой работать, цены бы не было, — заметил я, открывая входной люк. — Заочной, разумеется. Ну, пока, не скучай тут.

С этими словами я вышел из корабля. Вслед донеслись «Сибирские страдания» в исполнении народного хора им. братьев Заволокипых. Все-таки Гриша успел привязаться ко мне за эту неделю. Да и я, признаться, тоже.

Как любит повторять Григорий, вышла ошибочка. Это насчет темноты. Тайна рассеялась, едва я сделал пару шагов и уткнулся носом в плотную ткань парашюта. После посадки он упал на корабль и накрыл его, словно колоколом.

Какое-то время я блуждал среди складок, наподобие начинающего артиста, впервые попавшего за кулисы и пытающегося прорваться сквозь занавес к рампе (где, как он думает, его ждут слава, благодарные зрители и растроганные критики). Наконец я догадался опуститься на корточки и, пользуясь головой, как тараном, выполз на свободу.

Яркий дневной свет ударил по глазам, едва голова вышла наружу. Насколько хватало взгляда, расстилалась унылая степь, местами поросшая чахлыми кустиками.

«Вечно все переврет», — беззлобно подумал я о роботе, утверждавшем, будто «Б. Глухари сплошь покрыты лесами».

Я обошел вокруг корабля. Во все стороны простиралась та же скучная степь и только вдали, на самом горизонте виднелось какое-то темное пятнышко. Кругом не было ни души, а значит мои надежды на ремонт двигателя и нормальный обед из трех блюд откладывались на неопределенный срок.

— Куда, интересно бы знать, подевались все эти хваленые 150 миллионов жителей! — произнес я в сердцах и с размаху уселся на глинистый плешивый бугорок, предварительно согнав с него ящерицу.

На чужой планете можно ожидать всякого, и в принципе я был готов к неожиданностям. Но все же вздрогнул, когда из-под бугорка раздалось ворчливое:

— Места другого не нашли? Совсем обнаглели, на головы садятся!..

Я спрыгнул со своей кочки и сказал: «Пардон!»

— И главное, каждый говорит «пардон», — сварливо добавили снизу. — Сначала — на голову, потом — пардон!

— Виноват, я не умышленно… Так как-то… само получилось. Приношу тысячу извинений!

— С кем имею честь? — спросил мой невидимый собеседник.

— Колмагоров Вениамин, — отрапортовал я. — Прибыл с Земли. Физик. В настоящий момент в отпуске. Нуждаюсь в ремонте и питании.

— Вот и врете, — равнодушно ответил бугорок. — Во-первых, с Земли никого здесь не бывает, а во-вторых, физика отменена.

— Как, то есть, отменена?

— А так вот, отменена и все.

— И Ньютон отменен? — я мало-помалу начинал закипать.

— И Ньютон.

— А Эйнштейн?

— И Эйнштейн.

Я уже кипел вовсю.

— Извиняюсь, а химию у вас не отменили?

— Отменили, — еще равнодушнее ответил бугорок.

— Позвольте! Как-то странно все же…

Под кочкой зевнули. Я понял, что разговор не доставляет удовольствия тому, под бугорком, и поспешил переменить тему беседы.

Самым светским с древних времен считается разговор о погоде. Это справедливо. Весьма сложно вывести собеседника из себя невинными рассуждениями о переменной облачности или антициклонах, зачем-то перемещающихся к южной части страны. Гораздо проще нарваться на спор, заведя речь о хоккее, женщинах или, из дан бог, о политике. Каждый мнит себя специалистом в этих основополагающих, краеугольных областях и доказать ему что-либо невозможно — даже если вы сами хоккеист, женщина или, не дай бог, политик.

Сердить своего подземного собеседника я не хотел. Я хотел добраться до ближайшей столовой. Поэтому я изобразил на лице светскую улыбку (вдруг смотрит!) и промолвил:

— Сегодня довольно тепло, вы не находите? И тут же пожалел о сказанном. Даже под бугорком трудно не заметить, что наверху по крайней мере сорок градусов жары. С непередаваемым сарказмом невидимый собеседник ответил:

— Нахожу. Что еще вы имеете сообщить?

— Э-э-э… суховато у вас тут, — продолжал я, делая ошибку за ошибкой. — Пожалуй, небольшой дождик… э-э-э… освежил бы атмосферу… Не правда ли?

Мое замечание вызвало бурную реакцию. Под кочкой закряхтели, заворочались, залязгали чем-то металлическим — должно быть замком. Бугорок дернулся и поднялся вверх. Из люка последовательно появились: всклокоченная каштановая шевелюра, закрывающая лоб, два маленьких хитрых глаза, длинный нос, на котором вольготно устроились сползшие очки, завершала картину остренькая бородка из числа тех, что придают лицу несколько вольнодумное и задиристое выражение. В целом физиономия незнакомца выражала живейшее любопытство, перемешанное с иронией.

Я подумал о дымящемся бифштексе с яйцом и учтиво поклонился.

Незнакомец, не вылезая из люка, отвесил мне насмешливый поклон и спросил:

— Вы это всерьез насчет дождя? Или так сболтнули?

Мне очень не нравится, когда чужие люди говорят, будто я болтун. Но я еще раз подумал о бифштексе и корректно ответил:

— При такой жаре вполне естественно желание немного освежиться.

Незнакомец посверлил меня своими гляделками и торжественно произнес:

— Гарантирую вам исполнение вашего вполне естественного желания в течение… — он взглянул на часы. — В течение ближайших десяти минут. Вы постоите тут или пожелаете спуститься ко мне?..

В его вопросе явственно ощущался подвох. Я взглянул на небо. Наползали тучи. Легкий ветер мазнул по щекам. Повеяло чем-то едким.

Все мои друзья в один голос утверждают, что у меня острое чутье на всякого рода неприятности. Действительно, у меня есть все основания гордиться этим качеством, и я не скрываю своей гордости ни от кого. Правда, друзья обычно добавляют, что чутье неизменно приводит меня к неприятностям, которых обыкновенные люди (без чутья) успешно избегают. Но на то они и друзья, чтобы говорить гадости. Ведь хорошую полновесную гадость можно сказать только близкому человеку. Остальные просто не потерпят! Поэтому мы так любим своих друзей.

Чутье не подвело и на сей раз. Поколебавшись, я оглянулся на корабль, молчаливо торчащий шагах в двадцати, и решительно нырнул в люк. Незнакомец любезно посторонился.

— Только на замок не закрывайте. Душно, знаете ли…

— Здесь кондиционер, — сказал незнакомец. — Не желаете спуститься вниз, в конуру? Ах да, вы же хотели освежиться под дождичком…

Он прикрыл люк, оставив небольшую щель. Вскоре по крышке забарабанили первые капли. Незнакомец с откровенной усмешкой глядел на меня и помалкивал.

— «Странный тип, — подумал я. — Да не буду я сидеть в этой норе!»

Приподняв крышку плечом, я попытался выглянуть наружу. Незнакомец тут же с силой дернул меня за куртку. Мы не удержались на узенькой лесенке и скатились вниз, в небольшую комнатку с бетонным полом. По-моему, незнакомец при падении крепко стукнулся грудью, но не обращая внимания на боль, принялся лихорадочно осматривать меня, бормоча:

— Не задело? Не задело?..

— Если кто меня и задел… — с возмущением начал я, но тут же скривился от сильной боли. На тыльной стороне ладони в двух местах кожа была словно прожжена насквозь, до кости. Чуть выше, на рукаве, зияла здоровенная дыра. Моя старая куртка выручила остолопа-хозяина (вот и ругай после этого синтетику),

— Что это было? — простонал я.

Незнакомец, не говоря ни слова, деловито достал с полки аптечку, обильно намазал обожженные места пастой из тюбика (название я не разглядел) и хорошенько обмотал руку марлей. Затем усадил меня в единственное имевшееся в комнате кресло, а сам устроился напротив.

— Вы в самом деле с Земли? — спросил он тихо.

— Да откуда же еще! — я еле сдерживался, чтобы не завыть от боли. — Землян никогда не видели?

— Первый раз, — все так же тихо произнес незнакомец. — Обычно вас к нам не пускают. Вы-то как сели?

— Взял да и сел. Что тут за фокусы с дождями?

— Кислота, — коротко ответил он. — Это бывает.

— И часто?

— Как когда, — ему явно не хотелось распространяться на эту тему. — Расскажите лучше, зачем вас занесло сюда. А я пока приготовлю поесть. Правда, кроме дыма, у меня почти ничего нет…

Я начал было обстоятельное повествование о путешествии на «Драндулете-14», как вдруг неожиданная мысль заставила меня подскочить на месте.

— Там же корабль! Бежим!

Не помню, как мы взлетели по лесенке и выбрались наружу. Дождь прекратился. От земли удушающе пахло кислотой. Голые кустики покачивались под едким ветерком. Очевидно, местная флора сумела приспособиться к любым неприятностям.

Тщательно выбирая сухие места, мы приблизились к месту посадки.

Корабля не было.

Кусок парашюта, совершенно изъеденный кислотой, — вот все, что осталось от славного «Драндулета»…

Я уже говорил: чем тяжелее, трагичнее ситуация, тем банальнее становятся паши вопросы и замечания.

— А где же корабль? Корабль мой где?

Незнакомец тронул меня за локоть.

— Только не пугайтесь. Это случается у нас. Вашего корабля больше нет.

— Он уничтожен кислотой? Господи, там же был Гришка…

— Не думаю, — сказал незнакомец. — Скорее всего, кислота здесь ни при чем. Просто вы прилетели в плохое время…

— Да не тяните, чего тянете? Куда делся мой корабль?

Незнакомец твердо посмотрел мне в глаза.

— Повторяю: вашего корабля больше нет. Его… Его сэкономили.

— Что за бред! Идиотство какое-то — «сэкономили»… Вы-то, собственно, кто такой?

Незнакомец смотрел на меня внимательно и печально.

— Меня зовут Кун. Александр Кун, инженер. До последнего времени работал в Городе № 3. Сэкономлен семь дней назад.

Глава 8. «Все на свете семечки, друзья!»

Я шел по улице и глазел по сторонам.

Этим я грубо нарушал первый же пункт инструкции, полученной от Куна: «Не вступать ни с кем в разговоры и не глазеть по сторонам». Но право же, было очень интересно. Казалось, я попал на родимую матушку-Землю, только этак на столетие назад. Примерно конец 80-х, начало 90-х годов XX века — так определил я для себя.

И не скажу, чтобы мне здесь не понравилось абсолютно все.

Напротив, весьма любопытно было, например, прокатиться на трамвае — допотопном монстре, отчаянно колотящем по рельсам и на каждом углу издающем пронзительные звоночки.

Именно из окна трамвая удалось осмотреть большую часть Города № 3 — его длинные бетонированные улицы, закованные в глухие бетонные же заборы одинаковой высоты, из-за которых то там, то сям виднелись трубы. Помню, меня приятно поразило то обстоятельство, что из труб не валил дым. Поначалу я решил, что на Больших Глухарях нерабочий день, и предприятия отдыхают. Но в одном месте трамвай въехал на горку, удалось заглянуть за забор и я убедился: работа в разгаре. На фабричном дворе суетились электропогрузчики, растаскивая по складам мощные рулоны бумаги из железнодорожного вагона, стоявшего на путях.

В окнах кое-где уже загорался свет. На улицах стало больше людей. Приближался вечер. Первый мой вечер на чужой планете.

— Остановка «Площадь», — объявил вагоновожатый. — Следующая «Главное хранилище».

Я сошел с трамвая и не спеша направился к площади. Кун подробно нарисовал на бумажке план этого района, и я мог свободно ориентироваться. Человек, на встречу с которым я шел, возвращался с работы в половине седьмого. Следовательно, в запасе было еще полчасика.

Обстановка заметно изменилась. Глухие бетонные заборы уступили место сверкающим витринам. За стеклом было все и вся: щегольские костюмы сменялись изящными дамскими туфельками, медленно вращались на подставках строгие лимузины; величественно возлежали осетры; поросенок с петрушкой во рту приветливо улыбался, словно радуясь своему неизбежному предстоящему съедению…

Прохожие равнодушно скользили мимо — как видно, давно пресытившиеся буйством рекламных красок. Я пересчитал в кармане мелочь, выданную Куном на проезд, вздохнул и решил отложить приобретение сувениров на потом.

— Семечки, — прошептал мне на ухо вкрадчивый голос. — Семечек не желаете?..

Не отрывая взгляда от витрины, где были выставлены значки, вымпелы и прочая мелочевка, я рассеянно спросил:

— А почем стакан?

11 тем самым злостно нарушил все тот же первый пункт куновсксй инструкции! Возмездие последовало немедленно.

Меня крепко взяли за руку повыше локтя, и я услышал:

— Пройдемте со мной. Молчать, не вырываться — стреляю без предупреждения…

Голос был все такой же тихий и вкрадчивый, но от этого становилось еще страшнее.

Далее я действовал без раздумий.

Должно быть, давно-давно, десяток поколений назад, в нашем роду существовал какой-нибудь жулик. Не знаю, был ли он домушником, карманником или просто тихим провинциальным конокрадом — семейные предания на сей счет хранят гробовое молчание. Но свое сверхъестественное умение выворачиваться из цепких лап полиции мой далекий жуликоватый предок сумел передать по цепочке поколений. В критический момент гены сработали незамедлительно.

Я резко присел, крутанулся, вырвал руку из мощных пальцев продавца семечек и бросился наутек. Над площадью катилась оглушительная трель свистка. Любопытно, что ни один прохожий не обернулся. Все продолжали мирно двигаться вдоль сверкающих витрин по своим житейским делам и, по-моему, даже прибавили шагу. Кое-кто на ходу уткнулся в газету. Один гражданин с треском раскрыл зонтик и совершенно укрылся за ним, хотя дождем и не пахло.

Все это я подмечал автоматически, на бегу, лавируя в потоке людей, как слаломист. «Спасение в большом магазине! Затеряться среди покупателей!» — скомандовал из глубины генов далекий прапрадед-жулик, и, повинуясь зову предков, я кинулся к дверям громадного, ярко освещенного магазина. Под удивленными взглядами прохожих я отчаянно тряс и толкал зеркальные двойные двери.

— Вот он! — раздался совсем рядом голос продавца семечек, — конечно же, сыщика.

И тут только сумел я разглядеть, что за витринами ничего нет. Не толпились покупатели у заваленных снедью прилавков, не совали разгоряченному продавцу мятые чеки, не трещали кассовые аппараты, управляемые задерганными кассиршами. Не было ничего за сверкающими витринами, за изящными манекенами в щегольских костюмах и величественными осетрами — только стены, искусно драпированные яркими тканями. Ни кассирш, ни покупателей, ни снеди.

Я отчаянно оглянулся, оттолкнул протянутые руки подбежавшего сыщика в длиннополом пальто и опрометью метнулся в сторону.

Меня спас зонтик. Да, теперь я отчетливо понимаю, что это именно так. Если бы смиренный благонамеренный гражданин не укрылся от грубой действительности при помощи своего добротного зонтика, мне не сдобровать. В зонтике вся штука! Таким образом, мы вправе сделать вывод о том, что смиренные благонамеренные граждане тоже кое на что годятся и могут порой творить добро, — само собой разумеется, непреднамеренно.

Когда я, весь во власти генов, шарахнулся в сторону от полицейских лап, то в спешке налетел на гражданина с зонтиком и зацепился воротом за одну из спиц, выступавших за край полотна. Попавшись таким манером, как рыба на крючок, я решил не останавливаться для беседы, ибо крайне спешил. Со своей стороны, почтенный гражданина не пожелал расстаться с личной собственностью. Не знаю, какие у него были на то причины. Возможно, он считал наше знакомство слишком беглым, шапочным и не дающим оснований для увода зонтиков. Кроме того, нас не успели представить друг другу. Как бы то ни было, смиренный гражданин проявил несвойственную его летам прыть и столь удачно дернул за ручку, что не только освободил меня для дальнейшего следования, но эффектно залепил шишечкой зонтика прямо в глаз сыщику. Коварный продавец семечек сразу выбыл из строя, чем я и воспользовался, нырнув в ближайшую подворотню.

Пронесшись через двор и карабкаясь на ближайший забор, я успел услышать:

— Это пособник! Держите его!

Видимо, поверженный сыщик сумел вернуться в строй и продолжить героическую деятельность по розыску и поимке легковерных любителей жареных семечек.

Меня это уже не волновало. Десять минут спустя я сидел за гаражами в углу самого глухого двора, какой только смог отыскать, и пытался отдышаться.

Ситуация складывалась нехорошая.

Прежде всего, я начисто опоздал на встречу с человеком, к которому шел. Можно было разыскать его квартиру (на всякий случай Кун отметил на плане улицу и дом), но это означало нарушить второй пункт инструкции: «Приблизиться в густой толпе, не привлекать ничьего внимания, не ходить на дом!»

Поразмыслив, я решил махнуть рукой и на второй пункт. По всей вероятности, жуликоватый прапрадедушка был бесшабашным малым и любил играть ва-банк.

«Интересно, чем он кончил? Если, конечно, существовал?» — подумал я, тщательно отряхнулся, пригладил волосы и отправился на розыски нужного адреса. В конце концов прогресс человечества на девяносто процентов есть не что иное как нарушение всяческих инструкций.

Дом удалось отыскать довольно быстро. Улицы в жилой части Города № 3 пересекались строго под прямым углом. На каждом перекрестке торчал постовой, туго затянутый в такой авантажный мундир, что, проходя мимо, каждый раз мне мучительно хотелось отдать честь.

Искомого человека звали Рубенс. Когда громкие фамилии принадлежат обыкновенным маленьким людям, это всегда вызывает неуместные ассоциации. На ходу я прикидывал в уме, как соседки того, великого Рубенса, называли его супругу: Рубенсиха? (Из чего следует, что я к этому времени полностью оправился от пережитого потрясения и был готов к новым приключениям).

И они не замедлили произойти.

Старушка, дремавшая на лавочке у дома, на мой вопрос, в какой квартире живет Рубенс, отреагировала очень своеобразно. Она повела себя так, будто я не приблизился мирным шагом по тротуару, а выскочил из кустов с кинжалом в зубах, держа наготове два заряженных револьвера.

Я никогда не подозревал, что старушки умеют так быстро бегать. Если бы я мог передвигаться с такой скоростью, мне были бы не страшны все сыщики мира, вместе взятые. Смеяться над старостью некрасиво, поэтому подчеркну, что вслед старушке, убегавшей в подъезд, я посмотрел с большим уважением.

Надо мною с шумом захлопнулось окно. Потом еще одно. Подняв голову, я успел заметить, как молниеносно задернулись шторы. В одном из окон приглушили свет. Как видно, там проживал самый осторожный из всех.

Разумнее всего было бы уйти восвояси. Но мне не хотелось с пустыми руками возвращаться за город, в «нору» Александра Куна.

Я прошелся вдоль дома. Свет горел во всех квартирах, кроме одной, на первом этаже крайнего подъезда. Движимый скорее инстинктом (ох, этот прадедушка!), чем разумом, я вошел внутрь и поднялся на лестничную площадку. Надпись на дверях гласила: ««Рубенс, электротехник». Я немедленно нажал кнопку звонка, поеживаясь от неприятного ощущения, что кто-то за мной наблюдает.

На звонок никто не вышел. Я еще раз надавил на кнопку и для верности постучал. Тишина.

Сзади скрипнула дверь, и кто-то, не показываясь наружу, тихонько спросил:

— Вы к кому?..

— К Рубенсу.

За дверью зашептались. Слышно было отрывочное: «…больше всех надо?..» — «…если человеку нужно…» — «…или я уйду!» — «…ай, да прекрати ты…»

— Вы мне только скажите, как его найти. Он скоро вернется?

Шептание прекратилось.

— Вам бы лучше уйти отсюда, — по-прежнему не высовываясь, промолвили за дверью.

— Да в чем дело-то? — в полный голос спросил я. — Можете по-человечески объяснить?

— Его сэкономили сегодня утром, — единым духом выпалили за дверью, и замок защелкнулся.

Выходя из подъезда, я услыхал шум подъезжающей машины и, не мешкая, скользнул за угол. У дома с визгом затормозил полицейский автомобиль. Дверцы отворились все разом, из «бобика» выскочили люди. Должно быть, кто-то бдительный вызвал их по телефону.

«Скорее всего тот, притушивший свет от греха, — думал я на бегу. — Быстро сработали. Интересно, кончится когда-нибудь этот марафон или нет? Еще немного и я смогу сдавать на разряд…»

Погони за мной не было. Миновав несколько дворов, я огляделся, солидной походкой проследовал через перекресток и спустился в подвальчик, напоминавший нам земной «Сверчок», только без портретов Федора Достоевского и Василия Панкреатидова.

Здесь можно было отсидеться и обдумать положение. Я шмыгнул в уголок, пристроился за низеньким столиком в виде грибочка, обитого белой кожей, и осмотрелся по сторонам.

Едва слышно играла музыка, к счастью, не струнная. Пахло кофе, духами и свежими булочками. Из-под грибочков струился мягкий расслабляющий свет. Интимный полумрак царил в подвальчике. По-видимому, хозяин полагал, что в потемках клиент легче раскошелится. По крайней мере, во тьме не так пугает вид тощей наличности, оставшейся в бумажнике после выдачи чаевых. Хозяева подвальчиков знают, куда гнут, и на мякине их не проведешь.

Меня эти проблемы волновали мало, ибо на чай давать было нечего. Три-четыре куновских медяка перекатывались в пустом кармане с безнадежным нищенским звоном.

Из-за стекла громадного, во всю стену, аквариума таращили глаза золотые рыбки. За камнями, в гуще водорослей прятался небольшой худенький тритон. Он печально посматривал на меня, как видно, не ожидая ничего хорошего ни от хозяина, ни от посетителей, ни от жирных золотых соседок. Тритончик был немного похож на меня (или я на него — с какой стороны стекла посмотреть) своей затюканностью, неприкаянным видом и грустью во взоре. Во всяком случае, когда я внимательно смотрю на себя в зеркало, мне всегда почему-то становится немножко грустно. Это потому, что у меня тонкая, ранимая и лирическая душа — как у этого тритона.

Пусто было в подвальчике. Несколько парочек по углам решали впотьмах свои текущие задачи. Я не собирался им мешать. Хотелось сосредоточиться.

Слава богу, на планете Большие Глухари в сфере обслуживания до роботов дело не дошло. Я убедился в этом, когда всего через полчаса ко мне подошла официантка (робот заставил бы ждать не меньше часа с четвертью).

— Что будете брать?

— А что у вас есть?

И опять ошибка! Третий и последний пункт инструкции настойчиво требовал: «Никого, ни о чем и никогда не спрашивать:» Куп предусмотрел все.

Официантка затараторила с быстротой, какая и не снилась нашим сонным роботам. Пока я мучительно прикидывал, что дешевле обойдется — «круазеткп, запеченные в сахаре» или «гонзак, свежий, нежирный, с подливкой и сухариками», — за стойкой появился бармен, как две капли воды похожий на нашего Измаила, но без усов.

Тут необходимо объясниться. Дело в том, что наш, земной Измаил, директор бывшего «Сверчка», а ныне Литературного музея им. Положительного героя, очень похож на Черчилля. Был такой великий деятель в древности — то ли министр, то ли рок-певец. Представьте себе на минутку: Уинстон Черчилль, только жгучий брюнет и без сигары. Измаил очень стеснялся исторического сходства и отрастил себе грозные турецкие усы, закрученные на концах колечками. В итоге получился вылитый Черчилль, только черный и с турецкими усами. Мы тщательно скрывали от Измаила горькую истину и говорили, что теперь он дьявольски смахивает на Мефистофеля. Это грело романтическую душу директора, и он бесплатно наливал нам по чашечке кофе.

Так вот, хозяин подвальчика, куда забросила меня судьба отпускника-путешественника, жутко напоминал нашего Измаила, но без усов. Путем несложных умозаключений нетрудно догадаться, на кого он в конечном итоге был похож.

Итак, бармен (про себя я сразу окрестил его Уинстоном) встал за стойку и обвел полутемный зал хозяйским взглядом. Чувствовалось, что он здесь не последняя сошка.

— Так что же будем брать? — повторила официантка. Я поднял голову и жалобно посмотрел на нее.

— Извините, а стаканчика чаю у вас не найдется?..

Официантка фыркнула, очень по-роботовски, и через каких-нибудь двадцать минут я уже прихлебывал горячий душистый чаек из чашечки с вензелем «Б.-Глухаревский общепит».

Предстояло обдумать главное: где искать пропавший корабль. Кун объяснил, что его следы можно найти в одном-единственном месте — Городском управлении по экономии (сокращенно: Горэкономупре). Учреждение это представляло собой филиал Центрального отдела Главного эконома, могущественного ведомства, крайне усилившегося в последнее время на планете Большие Глухари.

Простому смертному попасть на прием в Горэкономупр было практически невозможно. Оставался обходной путь: через друзей Куна выйти на одного из сотрудников и попытаться что-то разузнать. Этот путь теперь был отрезан. Кроме злосчастного Рубенса, у Александра Куна не оставалось проверенных друзей, не сэкономленных за последние месяцы. Значит, мне предстояло действовать самостоятельно…

«Возвращаться за город не буду, — решил я. — Переночую где-нибудь в тихом дворике, а наутро прямо пойду в этот чертов Горэкономупр. Будь что будет!»

Музыка смолкла. Зажегся безжалостный верхний свет, и мигом рассеялось интимное очарование подвальчика. Я сидел один в пустом бедноватом зале. Сразу стало видно, что столики-грибки обиты дешевым кожзаменителем, протертым до серой основы локтями и коленями клиентов.

Подошла официантка. При ее приближении тритон в аквариуме испуганно юркнул подальше в гущу водорослей. Пучеглазые золотые рыбки раздували жабры — судорожно, словно страдали астмой от ожирения.

Официантка сверилась с блокнотиком.

— Сколько с меня, девушка?

— Двадцать восемь!

Чего именно «двадцать восемь» ока, естественно, уточнить не удосужилась. Проклиная про себя Куна, забывшего сообщить название местных денег, я полез в карман за медяками.

Официантка надменно смотрела поверх моих пылающих ушей. Бармен бросил перетирать стаканы и повернулся в нашу сторону…

Я протянул на ладони кучку меди. Губы официантки сделались еще тоньше.

— Здесь двадцать три. А вы должны двадцать восемь. Еще пятак!

— У меня больше нет… — пробормотал я сконфуженно.

— Меня не касается. Здесь не на паперти. Платите!

Уинстон неспешно приближался к столику. На лице у него светилась улыбка предвкушаемого удовольствия. Не хватало еще, чтобы напоследок меня побили в забегаловке…

— Ну нету у меня больше денег! Откуда я знал, что чашка чаю стоит целых двадцать восемь этих ваших… Я завтра занесу!

Последние слова я произнес, уже вися в воздухе. Бармен удивительно ловко сгреб меня за шиворот и приподнял над стулом. Другой рукой он сноровисто и со знанием дела обшарил мои карманы. Официантка смотрела вверх, словно не замечая происходящего. Я безропотно висел наподобие нашкодившего котенка.

Бармен, по-прежнему держа меня за шкирку, выдернул из внутреннего кармана бумажник и ткнул мне в лицо. Уверен, подлинный Черчилль так никогда не поступил бы.

— А это что?

— Там не то… Не такие деньги…

— Козел, — сказала официантка.

— Ах, не те-е-е… — Уинстон легонько встряхнул меня в воздухе. — Ах, у тебя там валюта…

— Говорю, он козел! Я сразу поняла.

— Ну-ка, глянь, что там у него…

Бармен с интересом изучал мое лицо, как бы размышляя, куда вдарить сперва, а куда опосля. Нет, точно, Черчилль, хоть и был рок-певцом, никогда бы так себя не повел.

— Чего копаешься? Что там?

— Ой, — сказала официантка.

Я почувствовал, как плавно опускаюсь обратно на стул. Терять все равно было нечего, и я допил свой чай.

Если верно, что у каждого человека в мозгу есть компьютер, то у бармена был арифмометр. Во-первых, он думал очень долго, а во-вторых, с большим шумом. Он сопел, причмокивал, хмыкал, потом затихал на секунду… И все это при виде обыкновенных семнадцати рублей — двумя трешками, десяткой и рублем.

Переживания бармена завершились сиплым возгласом:

— С-скатерть! С-скорее!

С того знаменательного момента память моя обогатилась еще одним фактом. Теперь я знаю, как шипят перед смертью большие королевские кобры, — именно так.

В течение последующих пяти секунд произошло много событий — и все приятные. На столе мигом развернулась кружевная скатерть, замерцал хрусталь, явились взору закуски, поросенок с петрушкой во рту улыбнулся из-за коньячных бутылок, хлопнула пробка, сверкающая пена обрушилась в бокал…

Физиологи утверждают, что человек не может по своей воле стать меньше ростом раза в три. Бармен смог. Рядом с собою я увидел невысокого человечка, лицо которого выражало одновременно: преданность, обожание, восторг, сознание своего ничтожества, самоотречение, готовность сию минуту пожертвовать своей жизнью и жизнью всех без исключения родственников и, наконец, умиление — такое умиление, какого я никогда в жизни не видел и не увижу, вероятно, до самой смерти.

Но я смотрел не на преданного Уинстона. Мое внимание было полностью поглощено официанткой. Боже мой, что с нею стало!

«Девушка, — думал я в ошеломлении, — куда девались ваши злющие губы-ниточки, беспощадный носик, буравчики-глаза? А хлебосольное «козел»?… Милая девушка, где прятали вы раньше эти мягонькие ямочки, эти стыдливые мохнатые ресницы, робкую грудь? Ах, оставьте, оставьте убогий притон, ступайте туда, где единственно место вам — царство грез и сновидений, являйтесь мечтателям, юношам-принцам, безусым поэтам, овевайте их томительные сны дыханием чистой, великой Любви…»

Сказать, что официантка преобразилась на глазах, значит не оказать ничего. Даже юбка сама собою укоротилась у нее на добрых три пальца.

Пиршество затянулось далеко за полночь. Я полностью отвел душеньку после драидулетовской каши да еще распихал по карманам гостинцев для Куна. Уинстон ворковал, официантка взмывала, я ел.

— Вот сюда извольте-с, — бармен бережно придерживал меня под локоток. — Осторожненько, тут порожек-с. Оп-паньки! Вот и славненько, вот и чудненько… Теперь потихохоньку — и домой, и баинькать…

К стыду признаться, я несколько отяжелел и не сопротивлялся.

— Пожалуйте в машинку… — пел Уинстон. — Номерок давно готов-с. Мы уж заждались, глаза проглядели, вас ожидаючи. А Милочка и постельку постелит…

Страшным усилием волн я разогнал розовый туман и гордо отказался от «машинки» и от Милочки. От машины потому, что надо было запомнить дорогу, а от Милочки… В общем, от Милочки отказался и все тут!

Черный хромированный лимузин наготове следовал сзади. До отеля оказалось буквально два шага. Бармен забежал вперед, чтобы отворить зеркальные двери, и в это время из-за угла вывернул давешний продавец семечек. Я сразу узнал его по длиннополому пальто, кургузой кепочке и роскошному синяку от зонтика.

Реакция у сыщика была отменная.

— Вот он! Стой, стрелять буду!

Бедный, бедный сыщик! Не в добрый час повстречал он меня у витрины на площади. У тех, кто сидел в агатовом лимузине, реакция была не хуже. Мотор взревел, машина сорвалась с места — удар! — и продавец семечек с кастрюльным лязгом откатился далеко в сторону. Характерно, что прохожие, дотоле во множестве сновавшие вокруг, разом растворились в воздухе.

— Загремел… — глупо сказал я. Что тут было сказать? Уинстон покосился на распростертое тело.

— Латы носил, — как бы извиняясь, проговорил он. — Не помогли латки-то… Не извольте беспокоиться, это так-с, издержки производства-с… Сюда пожалуйста! Отдохнете с дорожки, а утречком мы к вам, с докладиками…

Зеркальные двери раскрылись, и отель «Тихий уголок» принял меня в свои объятия.

Последнее, о чем я вспомнил, засыпая на роскошной кровати под балдахином, были слова Куна. Завершая инструктаж перед моим выходом из «норы» в город, Александр сказал:

— Вы, главное, не пугайтесь. В общем-то у нас вовсе не так страшно. Надо только привыкнуть, и все!..

Глава 9. Крестный папа и сыновья

Восстав поутру… Впрочем, нет. Какое уж там утро — два часа пополудни (как все-таки развращает эта роскошная жизнь!)

Итак, проснувшись в четырнадцать часов по местному времени, я первым делом осторожно приоткрыл глаза и посмотрел, нет ли кого-нибудь рядом… Не было. Ни Милочки, ни какой-либо другой дивы.

Приятно чувствовать себя непоколебимым и морально устойчивым. Я взбодрился, но вспомнил вчерашнего сыщика, сбитого машиной, и погрустнел. Предстояло распутать странный клубок людей и событий, в центр которого я попал, выпутаться невредимым и главное — отыскать пропавший корабль.

Прежде всего, надо было разобраться, за кого они меня приняли. И еще эти семечки…

За дверью зашептались. На чертовой планетке Большие Глухари, судя по всему, обожали перешептываться и говорить из укрытия.

— Тш-ш-ш, спит еще, куда претесь!

— А может, проснулся? Дел много…

— Надо будет — позовет. Успеете доложиться.

— Ох, беда, беда… — Говорят строг? От машины вчера отказался…

— А как вы думали? Новая метла!

— То-то и оно, брат…

Очевидным казалось одно: меня принимают за какую-то крупную птицу. Незабвенный Иван Александрович в подобной ситуации чувствовал себя великолепно. Мне же было не по себе.

На столике у дверей лежали свежие газеты. Стараясь ступать бесшумно, я босиком подкрался к столику. За дверью тут же испуганно зашуршали и смолкли.

«Разбежались, — злорадно подумал я. — Боитесь, гады? Это хорошо…»

«Городской вестник» открывался громадной передовой стагнс-ей под заголовком «За правильную линию, против неправильной линии». Рядом помещалась фотография, подпись под которой сообщала: «В борьбе за 100-процентную экономию. 20 лет проработал на заводе автопогрузчиков передовой слесарь-сборщик Н. И. Лой. Недавно заводской новатор добился нового выдающегося успеха. Он сумел собрать автопогрузчик без единого винта»

Я полюбовался на выразительное лицо умельца. Н. И. Лой был тверд и суров. В его взоре ясно читалась решимость в дальнейшем обойтись не только без винтов, но и без болтов, шурупов и гаек.

Вздохнув, я перешел к передовой статье.

«Нытики и маловеры пытаются внедрить в сознание честных людей гнилую идейку о том, что 100-процентная экономия в принципе невозможна. В последнее время заметно активизировалась немногочисленная группка отщепенцев, вычеркнутых за ненадобностью из списка членов общества. Кое-кто именует их ненашим словом «сэкономленные». Чем ответить на это? Мы знаем чем. Как один человек, в могучем порыве мы поднимемся и решительно дадим по рукам всем, кто пытается…»

Я перевернул страницу.

«…за светлые идеалы, верность которым нам завещали наши прадеды, прибывшие с Земли в начале 90-х годов прошлого столетия. Они привезли оттуда веру в порядок, стремление к стабильности и общественному покою, единодушие и…»

Господи, это все еще передовая! А нормальные статьи здесь есть?

Третья страница была полностью отдана под «круглый стол». Выступало человек двенадцать. Наудачу я заглянул в два-три места.

«Таким образом, можно считать доказанным, что регулярное употребление семечек снижает…»

Ага, семечки! Ну-ка, ну-ка…

«…снижает работоспособность в среднем на 35–40 процентов. Одновременно наблюдаются такие явления, как повышенная рассеянность, стремление посидеть, болтливость. Быстро развиваются заболевания зубов, гортани, пищевода и желудка».

Кандидат медицинских наук Ф. Сигал-Сигайло.

«Ключ к успеху — в совместных действиях. Школа, семья, общественность — вот три силы, способные отвратить подростка от пагубной страсти к лузганию. С язвой, разъедающей наш город, должно быть покончено раз и навсегда!»

Бехтеев, учитель.

«Порой раздаются голоса, требующие ужесточить наказание за употребление семян подсолнухов. Мы, юристы, поддерживаем эту точку зрения. Вместе с тем, мы против того, чтобы ввести смертную казнь за неоднократное, злостное щелкание семян в общественных местах. Преступники нужны общественному хозяйству. Кроме того, необходимо тщательно дифференцировать преступников по тяжести совершенного деяния. Думаю, сегодня все понимают, что употребление жареных, сушеных и, наконец, сырых семечек — далеко не адекватно».

А. А. Грок, председатель городской ассоциации юристов-практиков.

«Поэма «Погубленные годы» скоро появится в печати. На днях я заканчиваю цикл стихотворений под условным названием «Шелуха». Это будет мой творческий вклад в общую борьбу, начатую по инициативе нашего славного Горэкономуправления».

Л. Ольховянский, поэт.

Мне вдруг страшно захотелось семечек. Только что поджаренных на сковородке, аппетитно пахнущих, с крепкими светло-коричневыми зернышками, тающими на языке…

Я потряс головой и отогнал наваждение.

«Городской вестник» ничего полезного не дал. Все это были чисто внутренние дела, влезть в которые пришельцу просто неудобно. Я перелистал «Утреннее обозрение», еженедельник «Выше крыши» и в молодежной газете «Южный горожанин» обнаружил-таки искомое.

Репортаж назывался «Мафия заметает следы».

По памяти полностью привести весь этот волнующий материал невозможно: он велик, путан и наполнен деталями, понятными исключительно жителям Города № 3, да и то, вероятно, не всем. Суть заключалась в следующем.

Глубокой ночью на окраине города, под забором бумажной базы в бессознательном состоянии был найден опытнейший сыщик, фамилию которого автор по известным соображениям опустил.

Раненый (для удобства именуемый майором К.) был срочно доставлен в больницу, где пришел в себя и сообщил следствию массу важных фактов. Репортер лежал с микрофоном под койкой (посторонних безжалостно удалили) и записал беседу на пленку.

К великому сожалению, от удара (предположительно автокраном) в мозгу майора К. произошли качественные изменения. В частности, события трагической ночи начисто перемешались в его памяти с впечатлениями от другой, не столь трагической ночи, проведенной накануне в обществе очаровательной Люси, солистки городского варьете.

В итоге репортер молодежной газеты был вынужден вычеркнуть многое из того, о чем майор К. поведал следствию, и даже стереть пленку, потому что ее пытался похитить его старший сын-подросток.

Кончался репортаж комментарием начальника городской уголовной полиции, срочно вызванного в больницу:

— Мне совершенно очевидно, что нападение на майора совершила мафия…

«Вот оно! Мафия! — подумал я. — То-то я смотрю…»

— Эрнесто — кличка рецидивиста из банды некоего Старца, убитого в перестрелке с полицией месяц назад. По агентурным данным, в обезглавленную банду должен был приехать эмиссар из Центра, крупный мафиози. Таким эмиссаром мог бы стать крестный отец клана ведающего нашим краем. Фамилия его Кисселини…

«Меня приняли за Кисселини! — мелькнуло в моей голове. — Я — крестный отец мафии… О, боже!»

— Но Кисселини, как известно, отбывает 25-летний срок за торговлю живым товаром и тайное выращивание подсолнухов. Остается его старший сын Боб…

«Это я — Боб. Больше некому. Скоро меня схватят и посадят на 25 лет. Зачем я прилетел сюда, на эту сумасшедшую планету?!..»

— Но Бобу вырезали аппендицит и сейчас он нетранспортабелен, — невозмутимо продолжал начальник уголовной полиции. — Последний возможный вариант: младший сын Кисселини Авель. Известно, что крестный отец берег его, не допускал до своей «работы», заставил кончить университет и т. д. Но в критической ситуации, когда нельзя было оставлять банду без главаря, пришлось послать Авеля…

До меня постепенно стала доходить страшная истина. Я читал дальше:

— Заслуга майора К. в том, что он сумел первым опознать «крестного сыночка». Новичок Авель клюнул на удочку многоопытного майора и пожелал купить стакан семечек. Уже одно это свидетельствует о колоссальных возможностях молодого мафиози. Всем в городе известно, что «стакан» на преступном жаргоне означает 8,5 центнера отборных контрабандных жареных семечек. По ценам черного рынка — весьма внушительная сумма. Скажу прямее: это миллионы…

«Преследую Авеля», — такова была последняя телефонограмма отважного сыщика. И вот теперь, — закончил свой комментарий начальник полиции, — наша задача во что бы то ни стало найти и обезвредить преступника, который ознаменовал прибытие в наш родной Город № 3 покушением на жизнь одного из достойнейших жителей!

Далее начальник полиции призвал общественность немедля подключиться к поискам и перечислил приметы Кисселини-младшего, переданные по телефону все тем же чертовым майором сразу после столкновения у витрины.

Я сидел ни жив ни мертв. Приметы совпадали полностью. Исключение составляли уши. Майор, а вслед за ним и начальник полиции нахально назвали их узловатыми.

Узловатые уши! Час от часу не легче! Я специально сбегал в ванную к зеркалу и убедился, что майор врет. Уши были нормальные, розовые, без всяких узлов.

Это была последняя капля. Я с размаху плюхнулся в кресло и погрузился в горестные раздумья.

В дверь почтительно постучали.

— Кто там? — испуганно крикнул я.

— Эго я-с, — прошелестел из-за двери голос бармена. — Не прикажете завтрак? Или угодно сразу начать прием-с?

— А кто пришел? Да заходите вы сюда, не прячьтесь!

Уинстон скользнул в дверь и трепетно застыл поодаль.

— Советники прибыли, лейтенанты-с. В приемной дожидаются… Прикажете позвать, господин Авель?

— Погодите… Давайте сначала с вами поговорим. Только, пожалуйста, не величайте меня господином…

— Как желаете? Сеньор? Мистер? Сэр? — зачастил с готовностью бармен. — Месье? Герр? Дон? Папочка ваш, приезжая к нам, любил, чтобы к нему обращались «дон»… Эх, давненько это было-с!

— Н-нет, это все, пожалуй, не подходит… Уинстон ужасно напрягся.

— Э-э-э… Остаются еще местные обращения: «гражданин», «товарищ»…

«Тамбовский волк тебе товарищ!» — эта странная фраза всплыла откуда-то из самых глубин сознания, из времен прадедушки-жулика. Я спохватился, что далекий предок начинает брать надо мной слишком большую власть (в данной ситуации немудрено!), и предложил:

— Знаете что, зовите меня просто «сударь».

— Слушаю, сударь Авель. Какие будут указания? — бармен вытянулся в струнку и ел меня глазами.

Не верьте, не верьте, если будет сказано вам: неприятно, когда подчиненный стоит навытяжку и ловит каждое слово! Врут! Очень приятно. Даже если подчиненный ваш — всего лишь угодливый бармен Уинстон из мафиозного подвальчика. Тут не суть важна, а форма. На многих она подействовала, не устоял и я…

— Видите ли… — начал я, в задумчивости расхаживая по комнате. — Мне нужно…

— Будет сделано, сударь Авель! — гаркнул Упнстоп, выпучивая глаза.

— Вы не дослушали. Дело в том, что мне необходимо…

— Будет сделано!

— …узнать, где находится…

— Будет сделано!

— …мой ко…

— Будет сделано!

— Да заткнитесь вы! — неожиданно для самого себя прикрикнул я.

Бармен стоял навытяжку. От усердия он выпучил глаза так далеко, что если бы носил очки, они давно оказались бы на полу.

Я спохватился и заговорил мягче.

— Хм, так вот… Где находится мой корабль. Как бы это разузнать?

Уинстон преданно молчал.

— Можете говорить, — разрешил я.

— Виноват-с, кораблик космический?..

— Естественно. Конструкции «Дредноут-14». Бармен возвел глаза горе и задумался. Наконец его арифмометр выдал решение задач;!.

— Есть у нас человечек… В Горэкономуправлении. К завтрему он все и узнает-с…

— Завтра? А… забрать корабль оттуда можно будет?

— Так точно! Ноу проблемс-с!

— Н-ну, ладно тогда… — я прошелся по комнате. От военной лексики Уинстона на душе стало как-то спокойнее. Я вольно развалился в кресле и заложил ногу за ногу.

— Послушайте, Уинстон… Кстати, вы не против, если я буду так вас называть!

— Почту за счастье-с!

— Ну, хорошо, хорошо, молодец… Можешь сесть. Послушай, Уинстон… Да ты сиди, сиди! Послушай, Уинстон, тут у вас начальник полиции…

— Есть такой-с!

— Да, так вот он грозился меня поймать. Как ты думаешь, он сюда не придет?

— Так точно! Придет!

— Что такое? — я вскочил и отбежал к окну. — Как, то есть, придет? Когда?

— Когда прикажете, сударь, тогда и придет, — Уинстон тоже вскочил и сделал руки по швам. — Начальник полиции вместе с другими лейтенантами дожидается в приемной-с. Сейчас изволите принять?

Я не спеша опустился обратно в кресло.

— Нет, сегодня принимать никого не буду. Надо отдохнуть, прогуляться по городу…

— Слушаюсь. Как угодно-с… — бармен, кланяясь, попятился к двери.

— Да брось ты это сюсюканье! — раздраженно сказал я. — «Угодно-с», «в приемной-с»… надоело!

— Так точно, брошу! — вытянулся Уинстон. — Будет сделано!

Я внимательно посмотрел на него и понял: да будет. Такой сделает. Все что прикажут.

Глава 10. Сэкономленный

Черт меня дернул пойти погулять по городу!

Теперь, когда все позади, совершенно ясно: останься я тогда в номере отеля «Тихий уголок», ничего не изменилось бы — все было предусмотрено заранее, рассчитано, спланировано. Десятки раз задавал я себе этот вопрос, и десятки раз отвечал сам себе: нет, ты не мог повернуть ход событий. И все-таки… Может быть, все пошло бы по-другому, останься я тогда в номере с кроватью под балдахином? Может быть, может быть… Но я ушел.

И опять агатовый лимузин неотступно следовал неподалеку. Только вместо Эрнесто за рулем сидел бармен, а еще двое дюжих молодчика разместились на заднем сиденье.

Рука, задетая во время кислотного дождя, поджила. Старую куртку сменил строгий костюм. Мафиози обязались через пару дней доставить корабль, куда мне будет угодно. Надеюсь, понятно, почему я вновь ощутил себя беззаботным туристом, проводящие отпуск на чужой экзотической планете.

Собственно, особой экзотики вокруг не было. Сильное впечатление осталось, пожалуй, лишь от Главного хранилища, располагавшегося все на той же площади рядом со зданием Главэкономупра.

Колоссальный бетонный куб, каждая грань которого равнялась доброй сотне метров, подавлял все вокруг. Ни единого окна, украшения или плаката не нарушало глухую монотонность бетона. Это было олицетворение надежности, незыблемости, государственного порядка.

Я поманил машину пальцем и спросил у подскочившего Уинстона, где тут вход. Оказалось, что в хранилище ведет туннель, проложенный глубоко под землей и соединяющий здание с Горэкономупром — Городским управлением по осуществлению 100-процентной экономии, если говорить точнее.

— Экие строгости, — заметил я. — А что там хранится-то? Деньги? Драгоценности?

— Что вы, сударь, — ответил Уинстон (он значительно осмелел с того момента, как стал моим телохранителем). — Здесь денег нет. Здесь Отчет.

— Отчет? Это о чем же?

— Говорят, обо всем. Мы не лезем в эти дела. Вот если бы тут были деньги, драгоценности, — ух, мы бы их бы!..

И он показал руками, как они бы их бы.

Я не стал ломать голову над чужими загадками и поинтересовался, нет ли тут поблизости музеев.

— Я понимаю, — с восхищением сказал Уинстон. — О, я прекрасно понимаю вас, сударь. Картины сейчас в цене. Но все они увезены в Центр. Их судьбой занимается комиссия по экономии, так что… Скоро совсем нечем будет поживиться в этом проклятом городишке!

Мы двинулись дальше — я по тротуару, Уинстон с молодцами по дороге. Мимо тянулись здания, выдержанные в таком же спартанском духе, что и хранилище, только с окнами и подъездами, сквозь которые сновали редкие служащие (конечно, я имею в виду подъезды; через окна никто не сновал, это не в правилах даже такой своеобразной планеты, как Большие Глухари). Прохожих было немного, да и те при виде агатового лимузина спешили проскользнуть стороной. Этот автомобиль, видимо, помнили многие в Городе № 3…

Впечатление оживляли витрины. Но я уже знал их фальшивую изнанку, и немудрено, что через часик-полтора меня охватила невыразимая скука.

Я повернулся к машине, чтобы отбыть обратно в отель, как вдруг заметил на другой стороне улицы знакомую всклокоченную шевелюру. Это был Кун. Господи, я совсем про него забыл!

— Дружище! — закричал я. — Как здорово, что я вас встретил!

Александр оставался верен себе. Цепко оглядев мой новый костюм, черный лимузин, бармена и молодцов на заднем сиденье, он мгновенно оценил обстановку и спросил со знакомыми саркастическими нотками в голосе:

— А вы уверены, что не ошиблись? Меня, знаете ли, частенько путают…

— Александр, ну как вам не стыдно!..

— Мне? — сказал Александр, подняв бровь.

— Ну-ну, молчу, молчу… — мне стало неловко за свой цветущий вид, и я затащил друга в ближайший ресторанчик.

По настоянию Уинстона сели в отдельном кабинете. Бармен дежурил у дверей, одни из молодцов в коридоре, а другой на улице. Из соседнего зала доносились оживленные голоса. Но коридору то и дело пробегали официанты. Обстановка для дружеской беседы была явно неподходящей. Александр ел мало, отмалчивался и хмуро посматривал в сторону Уинстона. Улучив момент, когда бармен отвернулся, я шепнул:

— Знаете его?

— Приходилось, — неопределенно ответил Кун.

— Теперь он мой телохранитель! — не удержался я от хвастовства.

— Вот как? Поздравляю…

— Вы зря иронизируете, — обиделся я. — Получилась забавная штука. Дело в том, что меня пере…

— Стоп-стоп, не. надо ваших секретов! — предостерегающе поднял руку Александр. — Боюсь, с ними мне трудновато будет добраться до своей «норы». Кстати, вы не сообщили им, где я живу?

— Да вы что?!

— Ладно, не обижайтесь. Сейчас таким, как я, приходится держать ухо востро.

Обед закончился в молчании. И только на улице, шагая рядом впереди неотступного лимузина, мы сумели поговорить по душам.

— Я вам все расписал по пунктам, — горячился Кун. — Как вас занесло в подвальчик?

— А куда мне было деваться? Рубенса нет, город чужой… Да еще этот, с семечками привязался. Что за чертовщина у вас тут происходит?

— Что именно вас интересует? — осведомился Кун.

— Да все! В газеты заглянул — голова кругом! Борьба за экономию, почему-то 100-процентную, контрабандные подсолнухи, теперь вот Отчет какой-то… Объясните!

И Александр объяснил. В его устах это выглядело примерно так.

Переселенцы, прибывшие с Земли в конце прошлого века, хотели только одного: покоя. Не знаю, что уж так не понравилось им на родине, влияния каких идей они опасались, только планету Большие Глухари закрыли для посещений.

Переселенцам хватало своих проблем. Полузадушенные лесами поселки постепенно набирали силу. Рядом с месторождением железной руды возник первый город, названный гордо Центром. Леса выжигались, на освобожденных площадях появлялось земледелие. Промышленность постепенно окрепла настолько, что могла бы снабжать товарами соседние слаборазвитые планеты. Но принцип «мы к вам не лезем, и вы к нам не лезьте» продолжал действовать.

Примерно в это время в районе поселка № 3 (позднее переименованного в город) начались странные вещи. Об их сути Кун отозвался весьма туманно, заметив лишь, что весь фокус в локальном нарушении причинно-следственных связей. Но с той поры жизнь на планете начала заметно меняться.

Прежде всего это коснулось промышленности. Одно за другим предприятия переводились на выпуск бумаги. Спешно возводились громадные склады, заполнявшиеся миллионами рулонов. Они разрастались столь же быстро, как таяли леса. В конце концов на планете не осталось ни единого деревца. Тогда начали искать способы делать бумагу из угля, нефти, торфа…

Движение за 100-процентную экономию возникло как раз в этот период. Застрельщиком его стал Андрэ Новик, член Большого планетного совета, а позднее основатель и первый глава Центрального отдела Главного эконома. Основная его мысль заключается в том, что раз производство далее развиваться не может, надо неуклонно сокращать потребление. Это возможно только путем экономии. Идеальная, 100-процентная экономия будет достигнута при нулевом потреблении…

Тут я не выдержал и вмешался в плавный рассказ Куна.

— Позвольте, как это так — нулевое потребление? Абсурд! А людей куда?

— Экономия коснулась и людей. Кстати, вы обратили внимание? Я, один из сэкономленных, — и об этом знает весь город! — спокойно иду по улице и никакая полиция меня не трогает. А ведь они обязаны проследить за исполнением.

— А правда, почему так?

— Да потому, что меня нет, — Кун усмехнулся и помахал рукой постовому. Постовой не дрогнул ни единым мускулом. — Меня не существует на этом свете. У меня нет жилья, и я вынужден жить за городом. На меня не выделяется довольствие, нет работы, нет денег, документов — ничего, ничего нет! Кого он схватит, этот постовой, — человек, о котором стоит запись в Отчете как о сэкономленном? Но ведь Александра Куна не существует!

— Тьфу ты, — сказал я. — Ну и порядочки у вас. А ваш Главный эконом, по-моему, просто людоед.

— Между прочим, именно по его инициативе началась кампания по борьбе с семечками…

— Да-да, расскажите, пожалуйста! Нашли с чем бороться. Взялись бы за наркотики, за алкоголь, в конце концов…

— Наркотические растения у нас на планете не произрастают, — пожал плечами Кун. — Алкоголь традиционно почти не употребляется. Да и дело-то, собственно, не в этом. Главное, чтобы не застаивались люди. Крутились, как белка в колесе! Дисциплина, понимаете? Дисциплина и порядок. Вам, землянам, этого не постичь…

— Где уж нам, — съехидничал я. — Мы семечки лузгаем, работоспособность снижаем, стремимся посидеть…

Мы подошли ко входу в «Тихий уголок». Александр наотрез отказался зайти. Отмахнулся он и от денег. Украдкой мне удалось сунуть ему в карман несколько крупных купюр.

— Ступайте в Главэкономупр, — посоветовал Александр на прощанье. — Ваши новые друзья, — он с усмешкой покосился на Уинстона, стоявшего рядом, — помогут вам в этом. Желаю успеха. А мне пора в «нору».

Кун сворачивал за угол, когда я, осененный внезапной идеей, крикнул ему вдогонку:

— Послушайте, а сколько вас? Мне хочется помочь!

— Я один, — ответил Александр. — Техническая ошибка. Где-то что-то не сработало. Счастливая случайность, не более. Одновременно с записью в Отчете человек исчезает бесследно.

Он скрылся за поворотом, а я остался один на один со своими невеселыми мыслями.

Глава 11. Мышиная возня

Однако собраться с мыслями толком не удалось. Дела нахлынули разом и не оставили времени для рассуждений о горькой доле, несправедливости жизни и о прочих возвышенных и печальных вещах.

Я давно подметил: чуть только углубишься в какую-нибудь важную проблему, начинается суета. Особенно это заметно на работе. Стоит десять минут поразмышлять в уединении о философии или о футболе, тут же прибегает завлаб с вопросом, чем это я, черт подери, занимаюсь, когда весь коллектив второй час не может, черт подери, затащить на этаж новый полуторатонный сейф! Приходится срываться с места и до конца дня топтаться вокруг стальной громадины с криками: «Заводи краем! На себя принимай! Бойся, падает!..» Согласитесь, неприятно вместо полезных раздумий над философскими вопросами орать: «Бойся!». Не знаю как кого, а меня это угнетает.

Тяжелый осадок после разговора с Куном развеялся мигом. Мне просто стало не до того. Планета Большие Глухари, быть может, и не является идеальной в смысле порядка, но скучать тут не приходится, это уж точно.

Для начала из-за угла, за которым исчез мой бедный друг, появился неизвестный мне гражданин в кепке. Я понимаю, что ношение кепки, равно любого другого головного убора, — не повод для скандала. Но дело было совсем, совсем в другом…

Гражданин щелкал семечки.

Он шел по тротуару свободно и раскованно, независимо поглядывал по сторонам, временами притормаживая перед урнами, чтобы избавиться от шелухи. Короче, он держался так, словно не совершал безнравственный, уголовно наказуемый поступок, а занимался чем-то безобидным, ерундовским, не стоящим внимания. Прохожих вокруг стало заметно меньше.

— Совсем распустились, — процедил бармен. — Сейчас его захапает полиция, и мы останемся без выгодного клиента. Из-за таких вот и жизнь никак не наладятся…

Я высказал предположение, что он сумасшедший.

Нарушитель двигался нам навстречу.

— И семечки у него не наши, — окончательно озлился бармен. — Крупные. Ну, щас я его… Разрешите, сударь?

— Только без рук, Уинстон. Надо сначала побеседовать. Давайте его сюда.

Гражданин в кепке сопротивления не оказал. Схваченный под мышки дюжими молодцами-телохранителями, он спокойно висел передо мной и на вопросы отвечал толково, без паники.

Да, грыз. Да, не купленные, а свои. Оставались в заначке еще с тех времен, когда было можно. Нет, уголовной ответственности не опасается. Нет, в своем. Просто другие времена.

Здесь гражданин в кепке выплюнул скорлупку, отчего Уинстон дернулся и побледнел.

Беседа продолжалась.

Да, времена изменились. Потому что телевизор надо смотреть. Нет, второго пришествия не произошло, во всяком случае он об этом ничего не слыхал. А вот Главный эконом со своего поста смещен…

Руки молодцов опустились. Бармен затоптался на месте, как конь. Гражданин поправил пиджак и попросил разрешения быть свободным.

— Погодите, — с трудом произнес я. (В экстремальной ситуации я всегда стараюсь не торопиться с выводами. Друзья говорят, что в нормальной обстановке я соображаю еще медленнее. Но я уже рассказывал, какие они змеи).

— Погодите, что же теперь будет? А кто назначен?..

Но свободомыслящий гражданин в кепке продолжить беседу о политике не пожелал. Полез в карман, выудил полную горсть семечек, щелкнул и лихо сплюнул шелуху в урну.

— Семечек хотите?

Я машинально подставил ладошку.

— Ешьте. Я хранил их пять лет.

Меня потрепали по плечу, момент — и кепка скрылась из виду. Уинстон держался за сердце. Молодцы-охранники угрюмо поглядывали друг па друга. Семечки были жареные.

Не медля, мы помчались в номер, к телевизору.

Повторяли официальное сообщение. Из него явствовало, что бывший Главный эконом Андрэ Новик сколотил себе банду подручных (почему-то с собачьими головами — я не понял, почему, я был слишком взволнован). Банда проникла в святая святых государственного аппарата, к ведению Отчета, и сумела навязать трудящимся бессмысленную кампанию по борьбе с семечками. Борьба эта пожирала уйму средств и отвлекала народ от решения главной задачи — осуществления 100-процентной экономии. Однако здоровые силы в других Центральных отделах, планетный совет и общественность Больших Глухарей нашли в себе силы, чтобы разоблачить заговор против народа. Семечковая кампания кончилась.

В этом месте Уинстон заплакал. Я уложил его на кровать под балдахином и накапал валерьянки. Сквозь стоны и всхлипывания удалось разобрать, что несчастный бармен вложил все свои деньги в приобретение крупной партии кедровых орешков, которые надеялся выгодно продать. Теперь он остался без средств к существованию, а между тем приходилось кормить три семьи.

Новым Главным экономом назначался Серж Кучка, бывший начальник Центрального отдела по распределению искусств. Было объявлено об амнистии лиц, осужденных за употребление семян подсолнуха и прочих доселе запрещенных продуктов.

Симфонический оркестр грянул торжественный марш. С ликующей улыбкой на экране появился поэт Л. Ольхозянский, с выражением прочитавший свою новую поэму «Наконец-то!» Выступил также кандидат медицинских наук Ф. Сигал-Сигайло, который рассказал о целебных свойствах сушеных семечек и об их благотворном влиянии на производительность труда.

Снова грянул марш, а затем на экране появился новый начальник Центрального отдела Главного эконома Серж Кучка.

В чеканных выражениях он поздравил народ, свободный отныне от тирании семечковой банды. Тут опять пошло что-то о собачьих головах — что именно, я не разобрал. В конце выступления Серж Кучка сказал:

— Отныне и навеки каждый житель планеты вправе щелкать семечки, сколько ему заблагорассудится. Общественные закрома открываются для всех — за вполне умеренную плату. Пользуйтесь, мои дорогие сограждане!

Серж прослезился, но овладел собой. Лицо его стало суровым и решительным.

— Сограждане, не могу не предупредить о грозной опасности, нависшей над общественными запасами. Беда надвигается на наши светлые города!

Его глаза засверкали.

— О господи, — еле слышно простонал с кровати Уинстон. — Что они там еще придумали?..

— Мыши! — загремел над планетой голос Главного эконома, усиленный миллионами телевизоров. — Они грозят нам! Они расплодились при попустительстве банды Новика, ныне сэкономленной и занесенной в Отчет вместе с предводителем. Наша задача — остановить нашествие! Все на борьбу! Все на великую беспощадную борьбу с мышами! Долой грызунов!

На этой высокой ноте Серж Кучка завершил свою речь, и вновь заиграли марши.

Уинстон слабо попросил еще валерьянки.

— Держи ее! — раздирательно крикнули в коридоре.

Бармен поперхнулся и облился лекарством. Я на цыпочках подкрался к двери, выглянул.

По коридору, сопя, мчался человек с безумными глазами. Он был в пижаме и держал в руках ведро. За пижамным человеком бежали (в порядке следования): пожилая благообразная горничная, растрепанная до последней степени и со шваброй; швейцар; неизвестный в белом фраке с пистолетом в одной руке и дирижерской палочкой в другой; два юных лифтера, орущих на ходу хором: «Мы первые увидели! Мы первые увидели!». Замыкал погоню чей-то ребенок неясного пола, замурзанный и сопливый настолько, точно с рождения не сморкался.

Первым моим побуждением было подставить ножку тому, с ведром, и посмотреть на кучмалу. Но тут юные лифтеры завизжали пронзительно:

— Уйдет! Дяденька, там щель!

Пижамный с хрястом припечатал ведро к полу перед собой и упал сверху грудью.

— Моя! Не подходи! — ревел он, суча ногами.

Догонявшие сгрудились вокруг. Пожилая горничная бросила швабру и зарыдала. Неизвестный в белом фраке почесал палочкой за ухом, выругался с акцентом. Лифтеры хором канючили: «Отдайте, дяденька! Это мы увидели!». Ребенок неясного пола сосредоточенно ковырял в носу.

Из-под живота пижамного человека выскочила мышка. Хвостик ее был полуоторван и держался на ниточке. Мышь пискнула, шмыгнула между ног швейцара и дернула обратно по коридору. Погоня с ревом устремилась вслед. В авангарде бежал замурзанный ребенок. Пижама плелась следом, держась за поясницу и плача от горя.

Я тихонько прикрыл дверь и сел на постель к Уинстону.

— Судя по накалу страстей, награда не меньше тысячи…

— Тысяча пятьсот, сударь, за каждую голову, только что передали, — отозвался бармен. Он находился в позе распятого: руки раскинуты, ноги вместе, голова свесилась набок — все один к одному, только лежа.

— Держи! Вот она! — погоня протопала по коридору в третий раз.

С улицы доносились похожие крики. Новая кампания, судя по всему, взяла резвый старт.

Я задернул гардины и сделал телевизор потише.

— Уинстон, хотите, я вас спасу?..

— Меня уже ничто не спасет, сударь, — смиренно прошептал бармен. — Прошу вас, не мешайте, мне нужно подумать о душе…

На одре смерти он выглядел не совсем привычно. В полной мере настроиться па скорбный лад мне не давали рукоятки его револьверов, торчавшие по бокам из-под распахнутого пиджака.

— И все-таки выслушайте меня, Уинстон…

Через пять минут воскресший бармен ожесточенно названивал по телефону. Временами я ловил на себе его взгляды — не приторно-почтительные, как раньше, а полные настоящего, неподдельного уважения. Профессионал признал профессионала.

Как просто порой спасти утопающего в пучине житейских невзгод человека! Все, что для этого требуется, — посмотреть на дело непредвзятым, свежим взглядом.

— Дружище! — сказал я. — Пока эти ловцы жемчуга будут рыскать по подвалам и помойкам, мы пойдем принципиально иным путем. Мы не будем ловить мышей. Мы будем их разводить.

Уинстон открыл один глаз.

— Мы начнем разводить их немедля на тайных плантациях подсолнухов. Кормом послужат запасенные семечки. У нас все готово, и никто не опередит нас. Размножаются они молниеносно. Через неделю у нас будут миллионы.

Уинстон открыл второй глаз и слезы восторга медленно покатились по его впалым щекам. За последние полчаса он здорово исхудал от горя.

Крестный папа Кисселини умел подбирать людей. После третьего звонка бармен щелкнул пальцами, встал и доложил:

— Сударь Авель! Лейтенанты приступили к организации питомников. Через три дня государству будет сдана первая партия отборных мышей!

— Вольно, — скомандовал я.

Уинстон самодовольно ухмыльнулся и посмотрел на часы.

— Шестнадцать тридцать. Сейчас должен позвонить мой человек из Горэкономуправления…

Раздался звонок. Папа Кисселипи держал дисциплинку на высоте.

Бармен взял трубку. Самодовольная ухмылка медленно сползала с его лица и оборчивалась тусклой гримасой безнадежности. Закончив разговор, он подошел ко мне.

— Прикажите казнить меня, сударь, — глухо произнес Уинстон. — Я не выполнил приказания. Одновременно с записью в Отчете мой человек бесследно исчез. Это означает, что он одновременно работал на бывшего Главного эконома. Сегодня вечером в город прибывает новый начальник Горэкономупра. Проникнуть в управление теперь невозможно…

Бармен помолчал и добавил мертвым голосом:

— Но не это самое страшное. Перед исчезновением мой человек успел передать: «Дредноут-14» занесен в Отчет как сэкономленный в интересах государства и прекратил существование.

Глава 12. Дублер начинает действовать

В аналогичных ситуациях старинные романисты любили писать так: известие поразило его как громом. Они вообще обращались со своими героями сурово, без всяких сантиментов. Особенно в этом смысле свирепствовал Шекспир. Я как-то подсчитал, что примерно 90 процентов его героев кончали жизнь крайне нехорошо. В комедиях великий англичанин несколько умерял свою кровожадность, по касательно трагедий — тут равных ему не было. Если в первом акте герой (не главный даже, а так, из малозначащих) имел неосторожность показаться на сцене и произнести пару слов, можно было не сомневаться: в последнем действии его постигнет ужасная участь. В этом отношении с Шекспиром мог потягаться только другой, более поздний классик с похожим именем. Проживал он в. другой стране, много веков спустя, но уроки великого предшественника усвоил всей душой. Последователь Шекспира (а звали его, как легко догадаться, Юлиан Семенов, правильно) сумел поднять планку до 99 процентов. В живых начал оставаться один из героев (хотя уже примерно к третьему роману читатели ничего так не хотели, как его, героя, мучительной и скорой гибели). Все остальные сходили с круга самыми разнообразными способами. Как нетрудно заметить, после этого рекорда прогресс в литературе несколько замедлился. Причина ясна: писатели никак не могут решиться на полное, без вычетов, истребление действующих лиц, потому что тогда неизбежно придется выдумывать новых персонажей для следующего произведения. Это отнимет много времени и литературный процесс может снизить обороты.

Прошу простить меня за некоторое отступление от сути. Просто-напросто хотелось показать, что в критические моменты в голову порой лезут самые неожиданные мысли. Гром! какой там гром! если бы каждое дурное известие поражало нас как громом, максимум через неделю мы все поголовно бы оглохли. Спасибо природе-матушке, она позаботилась о своих суетливых творениях и наградила их способностью думать о пустяках в самые трагические минуты.

Первое, о чем я подумал, когда услыхал о гибели корабля, было: нашего завлаба хватит кондрашка. Как-то сами собой поплыли в уме строчки из приказа по лаборатории, где меня объявляли невозвращенцем из отпуска, морально деградировавшим элементом, а также поклонником буржуазных псевдо-теорий. Гут же вспомнился неоконченный спор о реакционном втором законе Ньютона (см. первую главу)…

Не знаю-не знаю, а только до сих пор мне кажется, что меня спасло легкомыслие. Все кончилось, стремиться было некуда, и я почувствовал неожиданный прилив уверенности и спокойствия.

Первым делом я выключил телевизор, где читал свою вторую новую поэму («Ура, мы. дождались, и светлый миг…») не теряющийся поэт Л. Ольховянский.

В коридоре продолжали с топотом и воем ловить мышей. Бармен стоял посреди номера и смотрел в одну точку. Я вольготно расположился в кресле у окна.

— Уинстон, скажите, кто имеет право делать записи в этот самый Отчет?

Уинстон продолжал смотреть в одну точку. Уверен, что ничего интересного он там не видел.

— Дружище, очнитесь…

Каменное молчание.

Я лениво поднялся, вытащил из-под мышки парализованного бармена короткоствольный револьвер и бабахнул над его ухом в потолок. Бармен упал на пол, как доска. Будто ждал.

«Рановато, голубчик, — подумал я. — Надо еще поработать…»

На выстрел никто не явился. Сотрудники и обитатели «Тихого уголка» с энтузиазмом включились в новую кампанию по борьбе.

— Только начальник Горэкономупра, — раздался с пола тихий, но внятный голос ожившего Уннстона.

Я поставил обратно на стол графин с водой, которой намеревался окатить бездыханного бармена, и задал новый вопрос:

— Вы уверены, что запись имеет необратимый характер?

— Уверен, — донеслось с пола. — Ходили слухи одно время, будто Серж Кучка, тогдашний начальник Отдела по распределению искусств, упросил бывшего Главного вернуть ему сэкономленную любовницу. Тот покапризничал, помучил Сержа, да и вернул. С той поры, якобы, между ними и начались контры. Они ведь там добра не помнят… Но все это слухи.

— И последний вопрос. Когда, вам сказали, прибывает новый начальник Горэкономуправлення?..

Тут Уинстон ожил окончательно. Он встал и прижал руки к груди.

— Сударь Авель! Я потрясен! Ваша комбинация гениальна! Я все понял, сударь Авель! Сегодня вечером мы подменим нового начальника и проникнем в управление. Чтобы искупить вину, я готов исполнить эту роль и внести изменения в Отчет. Ваш корабль будет спасен!

Это была прочувственная и, по-своему, трогательная тирада. Оказалось, правда, что Уинстон прижимал руки к груди не от чувств, а чтобы проверить, на месте ли пистолет, каковой он почтительно, но твердо попросил вернуть.

«Да-да, — подумал я, глядя в его искренние, преданные глаза. — Так я тебя и пустил к Отчету. Воображаю, кого ты туда повпишешь…»

— Уинстон, дружище, — надеюсь, в проникновенности и чистосердечии я ему не уступил. — Рисковать твоей жизнью я не хочу. Мой корабль, мне и ответ держать.

Бармен встал по стойке «смирно». (Все же крестный, папа Кисселини явно перебарщивал с семейными строгостями).

— Разрешите действовать, сударь?

— Действуйте, — кивнул я, — да побыстрее. На все про все у тебя час.

Бармен исчез за дверью.

Я не случайно дал драконовский срок на подготовку операции. Подходили к концу сутки моего пребывания в качестве главаря здешней мафии. С минуту на минуту мог прибыть настоящий Авель — и чем бы это обернулось для меня, представить нетрудно…

«В любом случае для меня нет места на этой планете, — размышлял я, расхаживая по номеру. — Не мафия, так управление по экономии, один черт…»

К землянам, как я успел заметить, на планете Большие Глухари, относились с явным предубеждением. Их почему-то считали погрязшими в роскоши, цитирую «Утренний вестник», «отклонившимися от правильной линии». Это было тем более непонятно, что контактов с Землей не допускалось ни малейших.

Ровно в назначенное время в номер влетел Уинстон. Следом один из угрюмых молодцов-телохранителей внес костюм на плечиках, шляпу и штиблеты — все, естественно, черное. Я посмотрел на вещи со вполне понятным подозрением.

— С него сняли?

— Никак нет, сударь, он еще едет. Но одет именно так.

— А когда прибывает?

— В двадцать два ноль-ноль.

— Послушайте, Уинстон, — заговорил я, делая знак телохранителю, чтобы тот удалился. — Мне бы очень не хотелось лишней крови… Нельзя ли это как-то уладить?..

Бармен заулыбался с готовностью. В этом человеке явно пропадал недурной актер.

— Что вы, сударь, мы же понимаем. Какая кровь, никакой крови! От стрельбы столько шума… И потом, кого винить, если вагон, в котором следует наш дорогой новый начальник, случайно отцепится от состава и ненароком сойдет с рельсов? Некого винить. А уж в том, что поезд в это время будет идти через мост над рекой… Тут надо просто извергом быть, чтобы обвинить кого-нибудь из наших. Все чисто, сударь, никакой крови…

«А тебя, братец, первым в Отчет запишу, — подумал я. — Дай только добраться. Всю вашу мафиозную семейку».

— А если машинист заметит?

— Не заметит, — коротко ответил Уинстон. — Темно, вечер. По правде сказать, за такие деньги он бы и днем не обратил внимания… Ну, а дальше будет подцеплен другой вагон (опять же во время случайной остановки). На предпоследней перед городом станции туда сядете вы…

— Мы, — поправил я. — Мне не хочется ни на минуту расставаться с вами, дружище.

— Виноват, сядем мы… На вокзале нас встретят представители Горэкономупра.

— Надеюсь, без излишней помпы?

— У них помпы пет, — пояснил бармен. — Тихая организация. А сейчас позвольте помочь вам одеться, сударь. Нам пора ехать.

Через пятнадцать минут агатовый лимузин выезжал на окраину Города № 3. Мелькнули за окнами последние трубы (они так и не дымили, непонятная планета!), кончился и унесся назад длиннющий бетонный забор склада бумаги, автомобиль вырвался на степной простор.

Быстро темнело. Степь была все такой же унылой, как и в день моего прилета сюда. Покачивались редкие кустики, устоявшие под действием кислоты. Небо хмурилось. В машину потянуло едким запахом — приближался дождь.

Не стану списывать, как, погасив огни, мы ждали у станции приближения поезда, как под покровом темноты пробирались в вагон, как молодцы-охранники несли свою угрюмую вахту — один в тамбуре, другой у дверей купе, где уже был накрыт стол и бармен подавал походный ужин… Я не буду всего этого описывать, нет ни желания, ни времени, ибо не прельщает меня сия детективная романтика, не прельстила тогда, а теперь и подавно.

А коли есть охота, пусть описывает уголовная полиция, — если, конечно, дозволит бравый ее начальник, по совместительству — лейтенант в семействе Кисселини.

Скажу одно: когда ровно в двадцать два ноль-ноль мы вышли из вагона, на перроне ждал автомобиль — точное подобие агатового лимузина, но с государственным номером. Не говоря ни слова, встречавший пожал мне руку и жестом пригласил в машину. А еще через десять минут мы с Уинстоном стояли перед дверями городского Управления по осуществлению 100-процентной экономии — здания, в котором должна была произойти развязка этой затянувшейся истории.

Глава 13. Святая святых

Двери отворились, и мы ступили на красную ковровую дорожку.

— Ого, — только и смог выговорить мой бедный бармен.

Больше сказать ему ничего не удалось. Оглушительное «Ур-р-ра!» прокатилось над колоссальным вестибюлем, по всему пространству которого шпалерами выстроились служащие Управления. Духовые ударили встречный марш, надсаживалась медь, барабаны неистовствовали.

— А-а-а! — ревел строй.

Под звуки фанфар по широкой центральной лестнице, украшенной плакатом «Борьба с мышами есть безусловное продолжение борьбы за 100-процентную экономию. Серж Кучка», нам навстречу сошла группа товарищей. Возглавлял процессию сухой, надменного вида старик с небольшой птичьей клеткой в руках.

Клетка была покрыта куском багрового шелка, и кто в ней находился, я не разглядел. Уинстон тоже. По-моему, он вообще ничего не различал, будучи совершенно подавлен церемонией встречи, и только все время придерживал на голове шляпу, точно боясь, что под напором музыки и оваций она улетит неведомо куда.

Надменный старик пожевал губами, и в одно мгновение все стихло. Пошла речь.

— Дорогой товарищ Кадряну!.. — «Это я Кадряну, — пронеслось в моих мозгах. — Авеля больше нет. Прощай, крестный сынок!» — От лица коллектива Управления позвольте приветствовать вас на новом ответственном посту и выразить надежду, что под вашим руководством…

Дальше полилась заурядная бюрократическая речь, из тех, что произносятся неизвестно для кого — ни для встречающих, ни для прибывших, ни для публики, которая будет, зевая, читать назавтра отчет в газетах. Для кого произносятся эти речи? Для Истории? Боюсь, на ее месте я давно бы умер со скуки. Единственная информация, какую удалось выловить, заключалась в следующем: оратор с клеткой являлся здешним экзекутором, то бишь правителем канцелярии.

Увлеченный своими мыслями, я не заметил, как речь кончилась.

— …наш скромный подарок! — провозгласил экзекутор и протянул мне клетку.

— А что там? — полюбопытствовал я, принимая подношение.

Экзекутор жестом фокусника совлек багровое покрывало.

Сотрудники ахнули и несанкционированно зааплодировали. Духовой оркестр исполнил туш. Мы с барменом уставились на клетку.

Внутри сидела маленькая мышь. Свет, музыка, овации ошеломляюще подействовали на серенькое существо. Мышка метнулась по клетке взад-вперед и застыла, мелко дрожа.

— Это вклад жителей Города № 3 в общепланетное движение по борьбе с серой опасностью! — объявил экзекутор. — Первая партия вредителей передана в карающие руки государства!

Он повесил на клетку табличку «Есть 1000!» и подключился к овациям. Я поднял подарок над головой и показал присутствующим, отчего аплодисменты усилились многократно. Уинстон оторвался от шляпы и тоже похлопал. При этом он не отрывал вдумчивого взгляда от клетки. Вообразить ход его мыслей было несложно. Вьюсь об заклад, он думал: «За полдня тыщу штук наловили. Это полтора миллиона… Сливки сняли, дальше пойдет медленней. Если выращивать в питомнике по две тысячи в сутки, это будет три миллиона. Если по пять тысяч…» Его прошибла испарина.

Экзекутор жестом указал на микрофоны. Не хватало мне еще толкать тут речи… Я отрицательно помотал головой и сделал строгое лицо, как бы говоря: «Повеселились, будет. Пора за работу!»

Надо отдать должное, экзекутор все понял без слов. По мановению его брови аплодисменты оборвались. Бармен по инерции сделал еще два-три жалких хлопка, но устыдился и снова взялся за шляпу.

Оркестр заиграл нечто мобилизующее, полное энтузиазма. Мы двинулись вверх по лестнице: впереди я с клеткой, прижатой к животу, на полшага позади экзекутор. Подавленный величием церемонии, Уинстон сдернул шляпу и заспешил следом. Его свежеобритая голова сверкнула под светом ламп, как начищенная медная сковорода.

Дело в том, что в поезде бармена мы обрили.

Эта идея пришла мне в голову неожиданно. В конце ужина, когда Уинстон убирал со стола посуду, я опять обратил внимание на его невероятное сходство с Измаилом из «Сверчка», а равно с Черчиллем (кем он, черт побери, все-таки работал?..). Такая закавыка могла сорвать всю операцию.

Я немедленно поставил Уинстона в известность относительно возникших у меня опасений и поинтересовался его мнением на сей счет. Бармен промычал что-то невразумительное. По его словам, за сорок два года жизни он успел привыкнуть к своей внешности и не хотел бы с ней расставаться. Кроме того, он не совеем понимал, каким, собственно, образом можно это провернуть. Уинстон явно выказывал признаки страха, чем определенно по-дорвал в моих глазах репутацию Большеглухаревских мафиози,

— Ну-ну, не трусьте, — сказал я наставительно. — Для дела стоит и пострадать.

Бармен повел на меня глазами мученика. Я вспомнил список своих примет, перечисленных в «Утреннем вестнике», и благожелательно посоветовал:

— Надо изменить форму ушей. Или носа. Всего-то и делов!

— Носа? — пролепетал бармен. На него было жалко смотреть.

— Лучше ушей, — продолжал я безжалостно. — У вас уши узловатые. Сейчас позовем охранника и все исправим.

Уинстон был близок к обмороку. Не будь субординации, он давно уже продырявил бы меня насквозь. Я понимал это и наслаждался спектаклем.

Сошлись на том, что ограничимся снятием волосяного покрова (тут я невольно вспомнил вторчерметовскую планету, инопланетян-заготовителей, автопереводчика… Эх, времячко были!..)

— Молодой человек, — высунулся я в коридор к охраннику. — Дайте, пожалуйста, ножик!

Мрачный верзила молча протянул мне финку.

— Нет! — вскричал трусливый бармен. — Здесь есть все, что надо!

Он слетал в умывальную комнату и принес оттуда бритвенные принадлежности (хорошая штука — вагон-люкс). Мы кликнули охранника и четверть часа спустя Уинстон предстал миру в новом обличье, хотя и весь в порезах.

— Теперь хорошо, — удовлетворенно сказал я, а сам подумал: «Надо было форму носа менять. Проклятье, ничем эту мафию не проймешь!»

Обритый бармен преобразился, но не в ту сторону. Теперь он еще более жутко смахивал на Черчилля, только без сигары и с голым черепом.

Сомневаюсь, чтобы во время торжественной встречи в Управлении кто-нибудь обратил внимание на моего спутника. Смена руководства — неподходящий момент для догадок и сопоставлений. Экзекутор, тертый калач, не проронил ни слова. Он завел нас на второй этаж, в приемную бывшего начальника Горэкономупра, ныне по воле Отчета пребывающего в небытии.

Уинстон, не теряя времени, устроился за секретарским столом и зашелестел бумагами. Он как будто родился для этой должности, и если бы я не знал, что под мышками у него обретаются два короткостовольных револьвера, то о лучшем секретаре не мог бы и помыслить. А впрочем, кто знает, какие предметы обретаются под мышками у секретарей других приемных? Кто лазил к ним под мышку? Никто. А значит, не о чем и толковать.

Мы с экзекутором прошли в кабинет.

Я сразу поставил клетку на стол и принялся рыться, в карманах в поисках завалявшихся крошек. Таковых не оказалось.

— Потом принесу, — шепнул я. — Потерпи пока.

Мышонок (а судя по размерам, до взрослой особи ему было еще далеко) ничуть не расстроился. Он окончательно пришел в себя и с любопытством осматривался вокруг.

Осмотрелся и я, но ничего мало-мальски примечательного не обнаружил. Да и что собирался увидеть я здесь, в кабинете бывшего начальника Главэкономупра, — логово кровавого зверя? Настольную игрушечную дыбу, горку черепов в углу? Таких излишеств экс-начальник и в заводе не держал, не сделал привычки, ибо аккуратист он был редкостный и всяких новаций на дух не переносил.

Это сквозило во всем. Порядок необыкновенный был в кабинете. Не говорю о мебели, о ковре, — даже пластмассовый стаканчик с карандашами находился в геометрическом центре отрезка, соединяющего правый передний угол стола и левый, а сами карандаши, па диво заточенные, торчали идеальной парикмахерской щеточкой.

Обыкновенный смертный ни за какие коврижки не решится сесть за такой стол. Не решился и я. Тем более, что времени у меня оставалось в обрез, да и вторая за последние сутки роль самозванца успела порядком надоесть.

Экзекутор, дотоле недвижно торчавший у дверей, поймал мой взгляд и выступил вперед. В руках у него невесть откуда появилась папка.

— Разрешите доложить обстановку?

«Ну, этот здесь явно ко двору», — подумал я, глядя на его безупречный пробор.

Заводить речь сразу о главном, то есть об Отчете, было неудобно. Пришлось терпеть.

Экзекутор сыпал цифрами, фамилиями и проведенными мероприятиями по экономии. Казалось, невозможно похвастаться успехами учреждения, начальник коего только что с грохотом снят и сэкономлен. Экзекутору это удалось вполне. Из доклада самоочевидно вытекало, что несмотря на враждебные происки экс-начальника, а порой и откровенный саботаж, здоровое ядро коллектива продолжало нести героическую вахту. Руководящие указания из Центра выполнялись с радостным визгом и потребление снижалось неуклонно, с опережением графика.

Экзекутор монотонно читал, уткнувшись в папку и шелестя бумагами. Вскоре я начисто потерял нить, два раза поймал себя на зевках и украдкой занялся мышкой. Маленький представитель «серой опасности» с живейшим любопытством обнюхал мои палец, просунутый сквозь прутья. Прикосновение было щекотным и трогательным. Я не выдержал, открыл дверцу и выпустил мыша наружу. Зверек тут же вскарабкался по рукаву пиджака, повертелся на плече; кубарем скатился вниз, в карман, где копотливо завозился, обнаружив, как видно, что-то съедобное.

— …по прессованию дыма перевыполнен на 14 процентов, — закончил предложение экзекутор и перевернул страницу. — Теперь кратенькая сводка о состоянии…

— Погодите, — перебил я. — По прессованию, вы сказали? По прессованию чего?..

— Дыма, — безмятежно ответил экзекутор.

— Ага, понятно… То есть, постойте, какого еще дыма?

— Обыкновенного, из труб.

— Ничего не понимаю, вы в состоянии толком объяснить?

Экзекутор поднял на меня недоумевающее лицо, и огонек нехорошего интереса явственно загорелся в его глазах.

Сообразив, что сам себя загнал в ловушку, я срочно провел отвлекающий маневр:

— Успокойтесь, мне все понятно. Просто хочется послушать, как вы излагаете. У вас чудесный стиль, чувствуется, знаете ли, старая школа…

Экзекутор порозовел от удовольствия и, щеголяя красами канцелярского стиля, поведал следующее. По просьбе жителей, сознательно борющихся за ограничение своего потребления, продукты в Город № 3 стали завозить во все меньших количествах. С другой стороны, люди занятые на изготовлении бумаги (а другие производств в городе почти нет), должны были изредка питаться. чтобы не сорвать план. Пришлось, опять же по многочисленным просьбам горожан, пойти на крайнюю меру: улавливать промышленные дымы и извлекать из них питательные вещества, которых там, по словам экзекутора, великое множество. Тем самым убивали сразу двух зайцев — достигалась 100-процентная экономия по завозу продуктов, плюс к тому жители были весьма довольны и ежедневно выражали свою признательность властям посредством периодической печати. Экзекутор жалел об одном: на дымовую диету никак не удавалось перевести посетителей коммерческих магазинов и ресторанов. Из-за низкой сознательности люди продолжали на последние гроши покупать там продукты, нанося тем самым страшный вред как себе лично, так и делу борьбы за 100-процентную экономию.

— С ума с вами сойдешь, — искренне сказал я, выслушав эту тираду. — Мне бы в жизни так не придумать.

Экзекутор горделиво улыбнулся. Начальственный комплимент согрел закостенелое канцелярское сердце. Можно было брать его тепленьким.

Настало время хватать быка за рога.

— Молчать! — гаркнул я так, что у самого заложило уши. — Прекратить базар! Не возражать! Не курить! Не сорить! К ногтю! Молчать, кому сказано!

Экзекутор окоченел. Бармен за дверью (конечно, подслушивал, подлец!) выронил диктофон и на цыпочках отбежал в сторону. Мышонок в кармане испуганно затих.

— Кто? — продолжал бушевать я. — Кто вносил изменения в Отчет? Отвечать!

Так как экзекутор продолжал пребывать в состоянии столбняка, то смог лишь распахнуть рот, а большего не осилил.

— Фамилия? В глаза смотреть! Я все знаю!

Нет, положительно, в моем роду, кроме прадедушки-жулика, имелся кто-то из противоположной команды. Противно было заниматься всем этим, но иного выхода я не видел.

— Бывший начальник вносил изменения в Отчет?

— Один раз… — простонал экзекутор.

— По просьбе Сержа Кучки? Любовница?

— Да…

— Она вернулась?

Экзекутор утвердительно кивнул. Я продолжил допрос. Нужно было узнать самое главное.

— Как внести изменение в Отчет? Отвечайте! Как это сделать?

Экзекутор начал сползать по стене. Я подхватил его за лацканы.

— Отвечайте, как это делается? Ну, я прошу вас! Ну, говорите же!.. Вычеркнуть? Вписать другой текст? Говорите, я вам премию повышу! — в отчаянии закричал я.

— И оклад, — внезапно произнес умирающий экзекутор, открывая глаза.

— И оклад, и оклад, говорите!..

— Орденок мне зажали… — пожаловался экзекутор слабым голосом. Надо отдать должное, он не терялся в трудную минуту.

— Фу ты, господи… Орден обещать не могу, но…

— Я согласен на медаль, — быстро сказал вымогатель. Я оглянулся в поисках тяжелого предмета. Экзекутор понял, что дальше давить не стоит, и сдался.

— Нужно уничтожить текст вместе с бумагой. Сжечь, например… Помните, вы мне обещали премию, оклад и медаль!

— Пошли, — скомандовал я, помогая экзекутору подняться. — Проведете меня в хранилище.

Экзекутор отрицательно покачал головой.

— Необходимо письменное разрешение из Центра, подписанное лично Сержем Кучкой.

— Разрешение? Сейчас будет вам разрешение… Уинстон! Будьте любезны!

Бармен возник посреди комнаты и вытянулся по стойке «смирно».

— Вот этому товарищу требуется особое разрешение. Организуйте, пожалуйста…

Бармен со скверной улыбкой вытащил револьвер. Экзекутор отнюдь не испугался, но ошибку признал живым манером.

— Не у всякого жена Марья — кому бог даст, — философски заметил он почему-то.

Я подумал, что более подходящей к случаю была бы поговорка: «Сами кобели, да еще собак завели», но промолчал. Что подумал бармен Уинстон, осталось тайной. Может статься, он произнес про себя пословицу, имеющую хождение исключительно в кругах мафии и не знакомую широкой общественности. Последнее легко объяснимо, ибо Владимир Иванович Даль совершенно не занимался мафиозным фольклором за неимением такового. Эта работа предстоит новым поколениям пытливых исследователей.

После аргумента, предъявленного моим секретарем, других разрешений не потребовалось.

Скорым шагом мы двигались по коридорам Управления. Пустынны были коридоры, никто не попадался нам навстречу — разбежались сотрудники по кабинетам, дело делали. Дубовые панели, бархат вишневый на окнах, на дверях номера. Паркет. Часовые встречались не часто, метров через тридцать. Короткий взмаах руки экзекутора, каблуки щелкают, и — дальше.

Кое-где по стенам висели портреты. Лица были спокойны, усталы и как бы одного возраста — времени принятия зрелых решений. На одном из портретов я с удивлением узнал Василия Панкреатидова. Дважды лауреат из ряда не торчал. Тот же галстук покойных тонов, зрелость персоны плюс умеренная интеллигентская грустинка.

— Трилогия «Орденоносец», — на ходу прокомментировал экзекутор. — Особо рекомендована отделом по распределению искусств. Любимый писатель народа и правительства. Прикажете снять?

— Пусть висит, — разрешил я. — Землянин, правда…

— Мы против разделения по планетному признаку. Хороший землянин делу не помеха.

Продемонстрировав таким образом новому начальству свою морально-политическую устойчивость, экзекутор окончательно успокоился. Мы миновали еще пару постов, спустились на лифте на нижний уровень и двинулись по узкому бетонному туннелю. Приближалось Хранилище.

Паркетом тут, как говорится, и не пахло. В принципе, я ничего не имею против бетона. Это надежный и в общем-то невинный стройматериал. Во всяком случае никаких специфических эмоций он у меня не вызывал. Раньше. Но не сейчас, во время нашего похода к сердцу Хранилища. Эти тускло-серые стены, ледяная геометрия углов и поворотов, вой вентиляции, безжизненный свет, подходящий более для морга, нежели для почтенного государственного учреждения… А железные решетчатые двери с электрозамками, с лязгом и жужжанием уходящие в глубь стен! Бетон, бетон… В тюрьме я не бывал (и надеюсь попасть туда нескоро), по уверен, что обстановка там похожая.

Туннель круто подымался, сворачивал, внезапно шел кругом, спускался ниже и вновь уходил вверх. Лязгали двери. Экзекутор ступал размеренно, с привычным равнодушием завсегдатая. Уинстон как-то сжался и впал в минер. Должно быть, в его закононепослушной душе роем вились воспоминания о кипучей исправительно-трудовой молодости. Обо мне и говорить нечего. Я был сыт по горло экзотикой планеты Большие Глухари и охотно бы воздержался от дальнейшего знакомства с ее достопримечательностями. Но ничего, оттерпимся, и мы люди будем, — как сказал бы экзекутор — любитель поговорок.

Туннель уперся в стальную дверь. Экзекутор набрал код, с натугой провернул массивное металлическое кольцо и отступил в сторону.

— Дальше только вам.

Многотонная стена беззвучно отъехала и, едва я вошел внутрь, плавно стала па место. Еще одно небольшое помещение наподобие тамбура, в углу вход. Дверь отворяется одним рывком — и вот она, цель моего прихода сюда.

Передо мной был Отчет.

Он находился в конторке, старомодном высоком столике, сработанном из цельного дерева, — добротно, по-старому, с затейливой резьбой, пущенной по боковинам. Откинув косую столешницу, я увидел пухлый скоросшиватель весьма непрезентабельного вида, на картонной обложке проставленный чернилами год, других надписей не имелось. Рядом стоял телефон.

Отчеты за прошлые годы помещались в нижних ящиках. Наудачу я раскрыл одну из папок трехлетней давности, ворохнул тонкие папиросные листочки. Первая же попавшаяся мне запись, сделанная плотным бисерным почерком, сообщала:

«В целях дальнейшего повышения качества целлюлозы, начиная с 1 августа т. г., иву, куст боярышника, ольху и лещицу (орешник) считать пихтой. Основание: приказ начальника ЦОГЭ № 907». Подпись. Дата.

Ниже другая запись. «За систематическое невыполнение заданий по снижению потребления подвергнуть экономии следующих товарищей:…» Далее шел список фамилий, аккуратно выведенный обладателем бисерного почерка.

Я швырнул папку на пол и схватил другую. Через полчаса возле конторки валялась целая груда скоросшивателей с чернильными датами на обложках. Я лихорадочно перебирал листки. Разрозненные приказы, распоряжения, директивы, графики, списки постепенно складывались в единую картину. Бюрократический аппарат, завезенный с Земли, рос, как на дрожжах, и требовал одного: бумаги, бумаги, еще бумаги! Маховик раскручивался, жизнь менялась, и все жестче, уверенней становился тон приказов и распоряжений.

Добрались и до науки. Лаконичная запись буднично извещала об отмене с начала третьего квартала… Я тряхнул головой и перечитал еще раз. Нет, ошибки не было. С начала очередного квартала отменялось действие второго закона Ньютона. Дался им всем этот злополучный закон! Перелистнув пару страниц, я понял, что волновался зря. Всемогущий Отчет дал осечку. Действие рождало противодействие, как ни изощрялись творцы этой странной бюрократической летописи. Людям пришлось куда тяжелее… «За злостный саботаж приказа о втором законе» физики поплатились незамедлительно.

Вернувшись к первой папке, я нашел распоряжение об очистке от лесов южных пригородов — места, куда я сел на своем Дредноуте. Где-то рядом должна была быть запись о ликвидации корабля… Но тут раздался резкий телефонный звонок.

Я автоматически снял трубку.

— Кадряну?

— Простите, вам кого?

— Я вот тебе голову отверну, будешь так шутить, — властно пообещали в трубке. — К работе приступил?

— Приступил, — сказал я честно.

— Тогда пиши. Готов? Давай записывай: «В связи с невыполнением графика отлова мышей считать бесполезными для государства и подлежащими…»

Я положил трубку.

Телефон немедленно затрезвонил снова. Серж Кучка (а это был, несомненно, он) рвался к исполнению своих новых служебных обязанностей. Пришлось его разочаровать. Я с наслаждением оборвал шпур, а трубку кинул в дальний угол комнаты.

Теперь предстояло сделать главное. Я достал из кармана коробок, припасенный еще в отеле, и чиркнул спичкой. Спичка зашипела и погасла, прежде чем я успел поднести ее к уголку скоросшивателя.

Стараясь не волноваться, я достал другую спичку, помедлил секунду, собираясь с мыслями, и…

— Вениамин! Бросьте эти фокусы! — раздался из-за спины спокойный голос. — Так и до пожара недалеко. А ну, кому говорят!

Я замер.

На планете Большие Глухари только один человек знал меня по имени.

Глава 14. Разговор по душам

— Спички бросьте, — посоветовал спокойный голос. — Чего вы в них вцепились-то?

Я помедлил и выронил коробок.

— Вот и чудесно. Терпеть не могу стрелять в закрытом помещении. Грохот, вонь… Вы не находите?

Я молчал. На душе было скверно.

«Техническая ошибка», слишком «случайные» встречи… А кондиционер в нищей «норе»! Ах, балбес, балбес… Как же я не догадался сразу!..»

— Да вы не казнитесь так-то уж… — зазвучали знакомые иронические потки. — Узнаю землян. Любимое занятие — угрызения совести.

— Зачем я был вам нужен, Александр? — не оборачиваясь, хмуро спросил я.

— Почему «был»? — весело удивился Кун. — Вы мне и сейчас нужны. Иначе шлепнул бы я вас на месте за попытку поджога казенного имущества, и взятки гладки… Кстати, разобрали бы дровишки-то. Все-таки государственные бумаги, а вы костерчик сложили… И поторопитесь, нам ехать нужно.

Я начал медленно раскладывать папки по ящикам. Кун стоял у двери с пистолетом в руке. Его глаза за стеклами очков улыбались откровенно издевательски.

— И трубочку на место положите. Эк вы ее в угол-то шваркнулп… Нервы надо лечить, дорогой.

Сжав зубы, я сходил за трубкой и водрузил ее на место. Рядом с телефоном лег скоросшиватель, раскрытый на записи о ликвидации лесов. Я установил телефонный аппарат ровнее и закрыл косую столешницу. Теперь вся надежда была на удачу.

Агатовый лимузин ждал нас внизу.

Кун уселся рядом с шофером, а я поместился сзади, между двумя молодцами. Охранники были незнакомые.

— А где Уинстон? — поинтересовался я, когда машина тронулась.

— Бармен-то? — рассеянно отозвался погруженный в свои мысли Кун. — Нету больше бармена, такая вот неприятность с ним приключилась, ай-яй-яй… Слишком усердный, знаете ли, был. А во всем важно не переборщить. Вы не согласны со мной?

— Трудно не согласиться с человеком, обладающим таким даром убеждения.

— Ну вот и ожили, — с удовлетворением констатировал Кун. — Признаться, мне надоело наблюдать за вашей перекошенной от внутренней борьбы физиономией.

— К себе везете?

— Ага, — незамедлительно откликнулся Кун. — В бандитское логово. В самый, значит, оплот преступного мира. Боитесь? Вы же везунчик. Вон как ловко сыграли — и у наших, и в Управлении…

— Вы же меня и направляли…

— Не скрою, было, — весело ответил Кун. — Приятно вспомнить красивую комбинацию. Наши олухи сразу клюнули.

— Зачем вам все это было нужно?

— Неужели не понимаете? А я думал, вы у нас поднатаскались… Проверка, милый! Да не жмите вы его так, — обратился Кун к охранникам. — Куда он денется!

Молодцы отодвинулись. Автомобиль покинул Город № 3 и стремительно двигался на юг. Вокруг пошла знакомая степь. «Только бы получилось», — думал я.

Кун закурил сигару. Ароматный дым разошелся по просторному салону. Шофер давил на газ.

— И кого же вы проверяли?

— Да всех! Пока они клубились вокруг вас (боже мой, какие были интриги, волнения, суета, вы и не догадываетесь!), я не спеша прозвонил всю цепочку — связи, контакты и все такое прочее. Согласитесь, организация нуждается в чистке. Сами видите, какие гаврики у нас работают. Как ни крути, отец весьма старомодный человек. А времена меняются!

— Так вы — Авель?

Кисселини-младший засмеялся и отвесил мне издевательский поклон. Машина гнала на юг.

— Вы знали о моем прилете?

— Откуда? — искренне удивился Кисселини. — Вы свалились мне как снег на голову. Свежий человек, никто вас в лицо не знает… Грешно было не воспользоваться случаем. Правда, не думал, что вы окажетесь таким шустрым. Быстро вы до Отчета добрались. Да еще и поджигателем заделались.

— Я шел за своим кораблем, — сказал я. Кисселини опять засмеялся.

— Ас чего, собственно, вы взяли, будто «Дредноут» сэкономлен? Экие люди эти земляне, одно умиление!

— Так он у вас?!

— Ну зачем так кричать, — поморщился Кисселини. — Вон он стоит. Мы туда и направляемся. Говорю вам, грех было не воспользоваться случаем.

Мы приближались к кораблю. Мой милый Дредноут, покосившись, стоял посреди степи. В иллюминаторах не горел свет, краска облезла под кислотными дождями — весь он был такой маленький и жалкий, что у меня защемило сердце.

Агатовый лимузин остановился.

— Светает, — заметил Кнсселиии, выбираясь из машины. — Времени у пас в обрез, поэтому поспешим.

Охранники вытащили меня из автомобиля и поставили перед кораблем. Дредноут-14 не подавал признаков жизни, по что-то подсказывало мне: Гриша видит, он заметил меня. Но отчего же он молчит?..

Кнсселини походил возле корабля, знаком приказал охранникам отойти. Потом приблизился ко мне.

— Послушайте, Вениамин, — негромко и раздумчиво произнес он. — Вы должны мне помочь. Не скрою, от этого зависит ваша жизнь…

— Что вам нужно от меля?

— Только не надо, не надо этой позы! — горячо зашептал Кисселини, наклоняясь ко мне вплотную. — Вы прекрасно знаете, о чем речь. Вы будете жить, ясно вам? — жить! Дышать, ходить по улицам, читать книги… Хотите, отдам подвальчик Уинстона, вместе с Милочкой? Мало — дам больше! Мне нужно только одно: корабль. У нас такой техники нет, у меня она будет! Ну? Отвечайте!

Время шло, и оно работало на меня. Но почему, почему ничего но происходит?..

— Не понимаю, чем я-то могу помочь…

— Ай, да отлично вы все понимаете, — с досадой произнес бывший Кун. — Этот ваш типчик внутри…

— Так это Грише я обязан тем, что меня доставили сюда? Приятно слышать. Эй, Григорий, привет!

В ответ коротко мигнул свет в иллюминаторе ходовой рубки. Гриша подавал сигнал.

— Он блокировал входной люк, а когда мы хотели вскрыть обшивку, объявил, что взорвет реактор, и потребовал показать вас. Прикажите ему не капризничать и отправляйтесь ко всем чертям! Жизнь я вам гарантирую.

Я молчал. Мне нечего был сказать Кисселини. Ответить «да» и отдать мафии корабль? Я вдруг представил себе монастырский двор, заволокинцев, Петра Евсеича, сидящего у входа в свой подвал… Ответить «нет»? Но я вовсе не киношный герой, под градом пуль бесстрашно бросающий в лицо врага слова презрения…

Я молчал.

— Так, — буднично сказал Кисселини. — Первый вариант будем считать отработанным. Собственно, ничего другого я не ожидал. Теперь вариант два. Боюсь, что он не столь приятен, ну да вы сами выбирали…

Он махнул рукой охранникам. Молодцы действовали на редкость сноровисто: мигом положили меня на землю, надели наручники, а щиколотки крепко-накрепко обмотали шнуром.

Кисселини озабоченно посмотрел на небо.

— Минут через десять пойдет дождь. Кажется, вы уже пробовали на себе его действие? Когда ударят капли и на вас начнет лопаться кожа, вы сами сделаете все, о чем просят. Если нет, вся надежда на Гришу. Полагаю, он не допустит, чтобы по его вине погиб хозяин корабля… Ну-с, а я пока посижу в машине.

Кисселини и охранники уселись в автомобиль, а я остался лежать напротив корабля. Потянул знакомый едкий ветерок. Уже совсем рассвело. Приближался дождь.

О чем думал я тогда, лежа на земле, в эти десять минут до конца? Вспоминал свою жизнь, раскаивался, жалел о несделанном? Сейчас трудно сказать об этом. Скорее всего, нет. Мелькали в голове обрывки каких-то мыслей, спину холодила остывшая за ночь глина, ныли перетянутые шнуром ноги. Время шло, и я начинал понимать, что последний мой шанс не сработал. Сдался бы я? Не знаю. Не стану врать. Мне совсем не хотелось умереть здесь, на холодной глине, рядом со своим кораблем…

— Вы еще не надумали? — высунулся из окна машины Кисселини. — Хотите заработать воспаление легких? Не самый короткий путь к самоубийству, уверяю вас. Бросьте, Вениамин, героя из вас не получится. Зря только пас задерживаете.

— Вам-то куда торопиться? — не поворачивая головы, спросил я.

— В Управление, куда еще. С мышами бороться. Они ведь, твари, прожорливые, кило бумаги за час способны изгрызть. Каждая! Да и подчиненные, поди, заждались…

Тут уж мне пришлось повернуться.

— Что вы так смотрите? — Кисселини опять развеселился. — Ну да, я назначен новым начальником Горэкономупра. Как писали когда-то в передовых статьях, сращивание бюрократического аппарата и организованной преступности. Эх, славное было времечко, простор, неторенная целина!.. Теперь ясно, почему я перехватил вас в Хранилище? Устроили бы вы мне со своими спичками анархию — мать порядка… Представляете, что бы произошло на планете? Некрасиво, между прочим. Со своим уставом в чужой монастырь, ай-яй-яй!.. Ну, не решились еще?

Я отвернулся. В иллюминаторах корабля зажегся свет. Кисселини немедленно отреагировал.

— Ага, Гриша не выдержал. Зря вы тут лежачую забастовку устраивали. Кстати, за вами еще один грешок имеется — вагончик. Нехорошо, дорогой. Взяли, да и сбросили в реку. Ладно, еще, он пустой был, без пассажира…

Входной люк корабля вздрогнул и начал медленно открываться. Гриша действительно не выдержал…

— Закрой! — закричал я. — Нельзя, Григорий!

Кисселини рывком отворил дверцу, высунул ногу из машины и тут же упал обратно на сиденье, отброшенный мощным ударом. Меня отшвырнуло в сторону и больно стукнуло о шершавый ствол дерева. Оно возникло из ничего, огромное, старое, с бугристыми корнями, цепко впившимися во вновь обретенную землю.

Я лежал между корней, нелепо задрав скованные руки. Вокруг возникали деревья. Не было больше глинистой равнины. Лес возвращался, и плотный ковер хвои лег на землю, как лежал тысячи лет до приезда колонистов. Я дождался! Стволы множились, вставали рядами; отброшенный и перевернутый вверх колесами автомобиль уткнулся радиатором в могучую сиену. Изнутри раздавались несвязные выкрики, стоны. Хлопнул выстрел.

И тогда я пополз. Обдираясь в кровь, я полз между деревьями, извивался, упирался локтями и коленями — вперед, к распахнутому люку корабля! Последнее, что я заметил, были капли дождя, покатившиеся по щекам, за воротник, проникавшие сквозь изорванную одежду…

Дождь был обыкновенный, по-утреннему холодный и свежий.

Глава 15. Домой, на Землю!

Очнулся я на полу возле входного люка.

Гриша захлебывался от радости, орал в динамик что-то восторженное, порывался петь, давал тысячу бестолковых советов…

Звезды медленно плыли по смотровому экрану. Негромко звучала знакомая струнная музыка. Хор имени братьев Заволокиных исполнял задорные частушки. Я сидел в пилотском кресле, методично тер цепь наручников о напильник, зажатый в щели пульта управления, и слушал рассказ Григория о пережитых злоключениях.

— …и чувствую: опускаюсь куда-то. Гляжу, вполне приличный подземный ангар, но техника — дрянь. Одни авиетки, и те прошлый век… Тут же являются какие-то и норовят залезть внутрь. Ну, я заблокировался, жду. Начали они люк вскрывать, я как гаркну по внешней связи: «Где мой хозяин?» Они и присели. Я дальше: «Сию минуту, мол, реактор подорву, если хозяина не представите!». Сунулся один уговаривать, кулаком по обшивке стучал — я его током, конечно…

Я перетер цепь и принялся рыскать по рубке в поисках электродрели.

— Там она, в ящике с инструментом посмотрите… Ну, вытащили меня наружу, на место доставили. Смотрю, вас везут. Сначала держался, а потом, когда на землю вас положили, не выдержал. Черт с ними, думаю, полечу куда велят, а по дороге соображу, что делать. А тут сразу треск, шум, деревья появляться начали…

Я сверлил дырки в стальных браслетах, с удовольствием слушая Гришины разглагольствования.

— Все же я не понимаю, — продолжал Григорий. — Ну, Отчет, ну, запись о лесах… Но каким способом вы ее уничтожили?

Я снял браслет и начал растирать затекшую руку.

— Да ладно вам, — обиженно заметил Григорий, — Секреты, главное, развели… Вычеркнуть успели, да?

— Гриша, я тебе уже объяснял, что вычеркивание не помогает, — я принялся за второй браслет. — Нужно было любым способом уничтожить бумагу вместе с записями. Сжечь не удалось, поэтому…

— Вырезали ножиком! — вмешался Гриша.

— Фу ты, господи, откуда там ножик! Ты вспомни, что у меня в карманах-то было!

— Н-ну, спички, — неуверенно сказал Григорий. — Потом это еще…

— Что? Думай, думай!

— Ничего больше не было, — решительно заявил Гриша. — Бросьте издеваться над роботом.

— Да мышонок там был, мышонок! Когда я папки по ящикам раскладывал, он из кармана вылез. Я его незаметно в конторку стряхнул да телефоном и прикрыл от Кисселини. А скоросшиватель открытым оставил. Думал, там где-то рядом запись о корабле должна быть, — я же не знал, что мафиози Драндулет себе прикарманили…

— Дредноут, — поправил Гриша.

— Об одном только и думал все это время: доберется до записи или не доберется? Добрался. Он ведь голодный был, мышонок № 1000…

— Стоп-стоп, — спохватился робот. — Мышонок-то наелся, а вы как же? Вы когда последний раз обедали?

— Сто лет назад!

— С питанием не шутят, — наставительно сказал Григорий. Когда речь заходила о серьезных вещах, он сразу терял чувство юмора. — Идите в пищеблок, я вам приготовлю что-то вкусненькое…

Я содрал наконец второй браслет наручников и отправился на кухню. По дороге я думал о том, что Петру Евсеичу придется вновь выдать мне напрокат Драндулет (нет-нет, Дредноут, именно Дредноут!). Только полечу я уже не один. И будет это не отпуск, а работа. Настоящая работа. В ящиках осталось еще много папок с чернильными датами на обложках, и я понимал: пока они целы, моя статья к 400-летию великого Ньютона так и останется не дописанной…

Едва я уселся за стол, ликующий Гришин голос возвестил из динамика:

— Готово! Ешьте на здоровье!

И передо мной появилась огромная тарелка, до краев наполненная аппетитной, горячей, ароматной манной кашей.

Рассказы

Ананасы в кадках

В деревне Бякино был совхоз. Много-много лет специализировался он на ананасах, которые тут не росли. Бякинцы очень гордились, что у них самая большая плантация в мире, но жили впроголодь.

Однажды в совхозе прошло собрание, и ананасы были признаны волюнтаризмом. Бякинцы единодушно поддержали и одобрили, но продолжали сеять ананасы, потому что сверху был спущен план.

Плана совхоз не давал, так как на самой большой плантации вырастали самые маленькие в мире ананасы. Представитель Гвинеи, приглашенный посмотреть на достижения, все время просил на память хотя бы один плод. Он говорил, что в Гвинее все будут просто счастливы. Но плод ему не дали, потому что не желали очернительства и клеветы зарубежных радиоголосов.

Держать кур сначала опять разрешили, а потом опять запретили. Поэтому бякинцы питались одними трудоднями, то есть чем бог пошлет.

Тогда провели собрание, на котором было предложено ввести новые формы труда. Бякинцы единодушно поддержали, одобрили и ввели.

Там, где трудилось сорок человек, стало работать двадцать. Культура производства ужасно возросла, но ананасов пока не было. Тогда ту же работу стали делать вдесятером. Дисциплина укрепилась до невозможности, но ананасы не росли.

Тогда провели собрание по вскрытию резервов. Бякинцы поддержали, заявили со всей ответственностью и стали работать вчетвером. Потом вдвоем. В конце концов в совхозе остался один человек. Однако осенью ему не заплатили денег, со всей ответственностью заявив, что один человек столько зарабатывать не в состоянии. Он обиделся, доел кур и уехал в город — к тем тридцати девяти, что уехали раньше.

Так как ананасов все еще не было, решили провести собрание по интенсивной технологии. Но тут заметили, что поддерживать и одобрять некому, и раздали плантацию горожанам дачникам. Те немедленно занялись выращиванием картофеля несовременными ручными методами.

Последний бякинец стал писателем-деревенщиком, живет, естественно, в городе и часто публикует в центральной печати горькие статьи с призывом возродить былую славу забытого Бякина. На подоконнике своей городской квартиры он выращивает ананасы в больших кадках. Там они тоже не растут.

Два сеанса

С первых же кадров Чичигин понял: фильм грустный.

Герои картины не спеша ходили из комнаты в комнату, беседовали, курили, думали… Текла размеренная, канительная жизнь, словно в замедленно снятом муравейнике.

Такой темп как нельзя лучше подходил настроению Чичигина. День на работе выдался нехороший — путаный, сумбурный, с разборками и беготней. Кто-то из технологов поднаврал в документации, Чичигина ловко «подставили», сунули под горячую руку, и он получил втык разом за всех и за все — что было, чего не было и авансом на будущее. Теперь ему хотелось выбросить все это из головы и рассеяться.

Он следил за неспешными перемещениями персонажей, разговорами ни о чем — успокаивался, отходил, смягчался.

Фильм понемногу стал увлекать. Самое интересное, главный герой оказался похож на самого Чичигина. Симпатичный неудачник, он бросил университет и теперь прозябал в глуши, женатый к тому же на доброй дуре с виноватым лицом…

Постепенно возникло сочувствие и к другим персонажам — сельскому доктору, задерганному нарывами и поносами, старичку с бакенбардами, безнадежно влюбленному в хозяйку дома, да и к самой хозяйке тоже.

Действие разворачивалось, подчиняясь завораживающей внутренней мелодии. Все пронзительнее и беззащитнее становились интонации, жесты, взгляды… Росло напряжение, и путался, путался клубок человеческих отношений. Приближалась кульминация. Она подступала все ближе, люди метались по экрану, ища, куда спрятаться, и Чичигин метался вместе с ними. Он уже не противился ощущению предстоящей грозы и слез, они подступали, и он торопил их приближение. И когда началось — грянул взрыв на экране — Чичигин, не стесняясь, заплакал.

Неудачник герой понял, что не успел сделать ничего, ни крохи, ни капли из того, к чему готовился всю жизнь. Ничего уже не будет. Остался только этот медленный дом-муравейник, виноватая жена и скука, и дождь… И Чичигин тоже понял все это с пугающей ясностью. Неудачник, словно пытаясь что-то спасти, побежал через дом, сквозь коридоры и комнаты — вперед, на свободу, к реке! Он упал в эту реку, и Чичигин упал вместе с ним. Когда жена гладила неудачника по мокрому лицу, твердя слова жалости и любви, Чичигин стоял рядом, и вода тоже стекала по его щекам вперемешку со слезами. Вся глупость и суета прошедшего дня растворились и пропали. Осталось счастье — видеть искусство, ощущать радость от прикосновения к нему…

Сзади опять захохотали. Этот наглый, бесцеремонный смех и раньше коробил Чичигина, но сейчас звучал особенно грубо и резко. Смеялась компания, начавшая веселиться буквально с первых сцеп картины.

Чичигин обернулся и крикнул:

— Прекратите! Что вы за люди такие? Перестаньте!

Но компания продолжала хохотать, глядя на экран, — взвизгивала, тыкала пальцем, гнула и кисла со смеху.

Чичигин сжал кулаки и отвернулся. По берегу реки бежали растревоженные жители муравейника. Фильм заканчивался. Зрители вставали, не дожидаясь последних кадров; зажегся свет, и вместе со всеми вышел на улицу потухший Чичигин. Дома, не говоря ни слова жене, он улегся в постель и сразу же уснул.

Утро выдалось солнечное и счастливое, как в детстве. Чичигин открыл глаза и засмеялся от забытого ощущения беспричинной радости и уверенности в том, что день будет долгим и безмятежным.

И день действительно оказался таким.

Прежде всего, на работе перед Чичигиным извинились. О вчерашнем инциденте очень сожалели. Было бы крайне жаль, сказали Чичигину, если бы этот досадный случай каким-либо образом нежелательно отразился на работе, породил ненужные кривотолки и т. д… Чичигин простил. Его похлопали по плечу и сказали, что он умница, на него вся надежда. Чичигин стерпел. Тогда сообщили, что квартальная премия, сверх ожиданий, будет куда солиднее. Чичигин выразил радость — всем лицом, руками и отчасти фигурой…

В отделе известие о большой квартальной встретили с энтузиазмом. К обеду удалось закончить задание, над которым Чичигин бился всю неделю. Даже пообедать сумели без обычной очереди и толкотни. День, словом, вышел на редкость. А когда в конце работы выдали долгожданную премию, коллектив решил отметить такое событие культпоходом в кино.

После неизбежных смешков, путаницы и комментариев, кто с кем сидит, распределились по местам. Зажегся экран, и Чичигин увидел знакомый дом-муравейник. Взад-вперед заходили персонажи — такие же неторопливые и скучающие, как вчера.

Чичигин смотрел на экран и понемногу стал замечать многое, что упустил накануне, увлеченный переживаниями. Во-первых, неприятно поразило толстое лицо главного героя. Для своей неудавшейся судьбы он выглядел явно слишком упитанным. Герой скучал, жаловался па жизнь, но при всем том не забывал плотно обедать, со вкусом курить, привлекать внимание женщин ироничными шуточками…

Кстати, ирония была разлита по всей картине. Чувствовалась рука режиссера — дерзкого, остроумного, зло-насмешливого человека.

Персонажи ничего не делали — и страдали. Они задыхались от скуки, портили и путали друг другу жизнь, страдали еще больше — и все равно ничегошеньки не делали. Режиссер издевался над ними, и Чичигин понимал режиссера.

Временами ирония переходила в открытую насмешку. Когда на экране появилась глупейшая физиономия генерала, самозабвенно изображавшего влюбленного изюбра. Чичигин прыснул. Покатились со смеху и все отдельские. А когда героя-страдальца застукали с чужой женой на берегу реки, оживление стало всеобщим. Посыпались замечания, шутливые намеки, подковырки. Чичигину со смешком напомнили об одной бывшей сотруднице, причем довольно чувствительно ткнули локотком в бок. Чичигин ответил па это улыбочкой типа: «знаю, да не скажу», отчего хихиканье усилилось…

Режиссер не жалел красок. Кому-то во время чтения подожгли газету. Болван слуга раз за разом ронял в пруд вытащенный было стул. Дело дошло до поездки верхом на свинье. Самое смешное, от всей этой кутерьмы атмосфера в доме-муравейнике ничуть не менялась. Персонажи по-прежнему слонялись из комнаты в комнату и страдали вовсю. Чичигин открывал для себя все новые детали и обращал на них внимание сослуживцев.

Мешал смотреть какой-то впередисидящий гражданин с оттопыренными ушами — все время ерзал, раскачивался, менял позу… Чичигин молча указал пальцем на торчащие уши гражданина, и коллектив затрясся в беззвучном хохоте.

Кульминация наступила, когда главный герой, совершенно ошалев от безделья, выскочил из дому и нелепо шлепнулся в речку. Глинистая речушка настолько обмелела, что на середине вода едва достигала колеи. Тем не менее, герой сумел вымазаться с головы до ног и теперь жалко ревел, стоя на мелководье. С его бороды текло и капало, как с мочалки.

Чичигин отчаянно хохотал, наслаждаясь талантливо сделанной потешной сценой, как вдруг ушастый гражданин подскочил на месте, обернулся и что-то тоненько прокричал.

— Не слышу! — крикнул Чичигин сквозь хохот. — Да сядьте, не мешайте!

И тут он с удивлением заметил на лице гражданина слезы.

— Вы можете замолчать? — прокричал гражданин. — Что вы за нелюди? Не смейте!..

В Чичигине разом будто что-то выключили. Он растерянно улыбнулся и развел руками. По берету реки побежали жители разбуженного муравейника. Зрители вставали, зажегся свет, все кончилось.

На выходе Чичигин запутался в толпе и отстал от своих. Он заворачивал за угол, когда его заметили и закричали вслед, что надо проводить дам.

Чичигин не оглянулся. Почему-то ему все время представлялось, как утром он выражал радость по поводу усиленной квартальной — всем лицом, руками и даже отчасти фигурой. Эта картинка вертелась и вертелась в уме, словно дубль за дублем неотступно снимали какую-то важную сиену, а она не получалась, выходила фальшивой и наигранной.

Чичигин шел домой и чувствовал себя так, будто обокрал кого-то.

Ночные разговорчики

Кромешная тьма. Колкий осенний дождь. Далекий шум, гул, частый ритмичный перестук. Это приближается поезд. Он все ближе, он уже рядом. Вот он мчится, колотя колесами, пассажирский поезд № 1003.

Черны окна. Спят, спят пассажиры, дрыхнут, мерно и согласно кивая головами, — смотрят беспокойные железнодорожные сны.

Темное тесное купе. Окно двойное, толстое, закупоренное наглухо. Стучат, стучат колеса! Глубокая ночь, покой. И происходит такой разговор…

— Послушайте! Есть тут кто-нибудь? Храпят… Товарищ! Товарищ! Да проснитесь вы! Ч-черт, головой стукнулся…

— А? Как? Вам кого? Кто тут?

— Извините великодушно, маленькое дельце… Я здесь, в ногах у вас. Чуть повыше, на третьей полке…

— На багажной, что ли?

— Да-да, на багажной…

— Чего не спится на багажной? Спать надо, полуночник!

— Еще раз простите, у меня к вам дельце есть. У меня, видите ли, часы остановились. Время не подскажете? Уж вы извините…

— По пустякам людей тревожите! Полтретьего время. Угомонились? Спите давайте.

— Полтретьего? Это сколько же нам еще ехать?

— Сколько надо, столько и есть. К рассвету доберемся. Еще часика четыре лету. Если грозы не будет. Спите.

Долгое молчание. Потом на багажной не выдерживают.

— Простите, еще раз потревожу вас… Кажется, вы сказали — лету? Я правильно понял?

— О господи, опять он за ногу… Ну, сказал, ну, лёту, чего всполошились? Давайте на боковую. И не дергайте меня за носок!

— Да уж, носки у вас, прямо скажем…

— Вот и не касайтесь. Какие положено, такие и носки. Вы, случайно, не текстильный институт кончали?

— Нет, не текстильный, почему это текстильный, с чего вы взяли, вовсе нет, ничего подобного… Значит, лёту?

— Лёту, лёту… Летим — вот и лёту. Ехали бы — стало быть, езды. Шли — ходу. Могли бы и потолковее быть. Вы не текстильный, случаем… А, да, спрашивал уже. Спим!

И опять долгая-предолгая пауза. На третьей полке что-то бормочут, переживают.

— Послушайте, я так не могу! Объяснитесь! Вы утверждаете, что мы летим на самолете. Так или нет?

— По-новой он меня за ногу… Не цепляйтесь, кому сказано! Разгулялся, артист… На самолете, на самолетике! Спокойной ночи, аха-ха-а-а-хрр-ххх-ссс…

— Мы летим??!

— Фу, вы потише там, на багажной! Совсем очумели? Не чувствуете разве? Летим, точно. Высоко-высоко.

— А отчего темно так? Почему света нет?

— Темь, действительно, глаз выколи. Высоко забрались — потому и темно.

— Какой самолет, отвечайте сию минуту! Я в командировке, по срочному служебному делу. Я должен знать всю правду!

— Взрослый человек по голосу, а как ребенок, ей-богу. Вы, часом, не текстильный…

— Не текстильный, не текстильный, хватит о текстильном! Какой это самолет, марка?

— ИЛ-62, сами не видите? Вы лучше скажите, вот взять, к примеру, ацетатный шелк…

— Как?

— Ну, ацетат, по-нашему. Это же ведь дрянь, а не ацетат, вы гляньте сами! Одни цветочки чего стоят. Ацетатный шелк, он, мил-человек, должен быть не таким, на то он и призван так…

— Ах, да отстаньте вы от меня со своим шелком! Расстроили вы меня, черт дернул к вам обратиться. Надо же, мы, оказывается, летим на ИЛ-62! Мне нельзя так сразу. У меня все рассчитано по часам — прием лекарств, питание…

— Вы там не шебуршитесь! Попутчик липовый. Правда глаза колет? А билет у вас имеется? Ась? Не слышу!

— Надо же, вот напасть, иевезуха, просто невезуха…

Стучат колеса. Слышно, как по коридору вагона, ворча, пробирается какой-то пассажир, тоже, как видно, полуночник, — покурить в тамбуре. На багажной полке начинают смеяться. Сначала тихо, потом все смелей, совершенно открыто и безбоязненно.

— Хе-хе-хе, вы однако… ах-хах-ха… хороши! Разыграли как, рассказать кому — не поверят! Хр-хр-хох… Купился, купился, как мальчик! Шуточки у вас, ых-хы-хых…

— Шуточки? Есть тут один шутник-шутничок, да не я… Насчет билетика как же будет, гражданин? Не ответили! Есть ай нет? Или стюардессу позвать? Так я мигом. Эй, багажная полка!

— Текстильный, говорит, не кончали… Алло, мы ищем таланты…

В разговор внезапно встревает третий голос, четкий и дисциплинированный:

— Вы, текстильщики! Хорошо наорались! Завязывайте, кому говорю! Еще два слова — утром жалуюсь лично капитану. Не теплоход — цирк! Голова от качки раскалывается, еще эти тут…

— От какой-такой качки, чего болтаешь?

— Да, объясните. Какую, собственно, качку вы имеет в виду?

— Боковую, какую еще! И носовую. Дифферент на корму! Болтанка душу вынимает.

— Слышь, мил-человек, ты на чем летишь-то? На пароме, что ли?

— Не лечу, а иду. Идем! На теплоходе. А вы что же, на дирижабле хотели?

— На самолете, голубок. Ты, часом, не рехнулся там?

— Пожалуйста, не путайте его, ради всего святого! Опять вы со своим самолетом. Товарищ, товарищ! Вы слышите? Мы едем на электричке. У меня сезонный билет, мне на службе дают. Бумаге, надеюсь, вы верите?

— Бумаге верю. Вам, жуликам, нет. Врете вы все. С какой целью, вот вопрос…

— Ах, да посветите мне спичкой, я билет покажу.

— В каютах запрещено спички зажигать! Инструкция. Есть курительный салон, там и жгите, сколько влезет. Правила для всех одинаковы, для экипажа и для пассажиров. Ох, качает как!.. Обратно только поездом, только поездом…