/ / Language: Русский / Genre:sf_history, / Series: Русская фантастика

Вечное Пламя

Виктор Бурцев

Первые, самые страшные недели Великой Отечественной войны. Немцы стремительно движутся на восток, отрезая от основных сил отдельные соединения Красной Армии и оставляя в тылу деморализованных солдат противника. Здесь, в партизанских белорусских лесах, оставшихся за линией фронта, происходят загадочные и страшные события, противоречащие историческому материализму. Похоже, фашистская Германия испытывает на оккупированных территориях новое чудовищное оружие, поднимающее мертвых и наделяющее их невероятной силой и кровожадностью… Правду предстоит выяснить попавшему в окружение и присоединившемуся к партизанскому отряду военному корреспонденту Ивану Лопухину, обладателю загадочного талисмана, который достался ему от старого колдуна в болотах Финляндии.

Вечное пламя Эксмо Москва 2009 978-5-699-35160-2

Виктор Бурцев

Вечное пламя

1

Из Петрозаводска пассажирских не было. В глушь Карельского перешейка шли только товарняки, пустые огромные стальные «рогатки» для перевозки леса, теплушки и цистерны. Иван договорился с машинистом, и тот махнул рукой: «Залезай, не жалко…»

В вагоне было навалено сено и терпко пахло лошадьми. Этот запах, такой теплый, живой, делал теплушку уютной. Иван кинул вещмешок, сгреб большую охапку сухой травы и устроился на ней, как на диване.

Хорошо!

Он повозился, устраиваясь поудобней. На всякий случай пощупал карманы пиджака, не потерялось ли чего…

Но командировочное удостоверение и пропуск, подписанный военкомом Карело-Финской ССР, для допуска в закрытую зону, никуда не делись. Важные документы. Собственно, в приграничную полосу его все равно никто не пустил, но описать новый быт народа Карелии можно, не забираясь в дальние дали. Главное – встретиться с реальными людьми, посмотреть, чем живут граждане Советской России. Чего хотят, чем интересуются…

Иван пребывал в самом радужном настроении. Впереди была целая жизнь! Работа, перспективы, любовь самой лучшей девушки, свадьба, наконец! Может быть, трудности, испытания, куда ж без этого?..

Вагон с лязгом дернулся. Пошел. Застучали колеса.

Иван закрыл глаза и почувствовал, что засыпает.

В полудреме, под перестук колес и лязг металла, он видел лето. Москву, шумную, зеленую, умытую большими поливальными машинами. Девушек, которые ходят по улицам в легких красивых летних платьях. И едят мороженое.

Поезд трясло, покачивало на перегонах. Под досками пола оглушительно грохотало на стыках. Но молодому журналисту было хорошо и уютно. Запах сена напоминал ему о деревне Клюквинке, под Рязанью, где жила его бабка Прасковья. Там всегда был сеновал, где можно было лежать и смотреть в небо. Высокое, глубокое и голубое. Огромное! Глядя на которое хочется петь от счастья и смеяться. Небо…

Когда Иван проснулся, он был уже не один.

У противоположенной стены сидели трое красноармейцев с винтовками и один старший лейтенант. Солнечный луч, проходя через щели в крыше, освещал три кубика на петлице.

– Проснулись, – констатировал солдатик, сворачивая «козью ногу». У него были густые рыжие усы, лицо в веснушках и картошкой нос. – С утречком!

Иван тряхнул головой.

– Здравствуйте, товарищи!

– И тебе не хворать… – устало отозвался красноармеец, а лейтенант подсел поближе и протянул руку.

– Старший лейтенант Кутузов Леонид Федорович.

– Лопухин Иван Николаевич, корреспондент газеты «Правда». Еду под Вирасвара, по командировочной надобности.

– Попутчиками, значит, будем. Я знаю, где вам сходить. Подскажу.

Иван заметил в дальнем углу пяток армейских ящиков, сложенных друг на друга.

– Спасибо… – Лопухин развязал вещмешок, вытащил бутылку коньяка и сигареты. – А пока угощайтесь!

– Вот дело! – Усатый красноармеец отправил «козью ногу» в кисет и потянулся к сигаретам.

– Ехать еще далеко, – рассудил лейтенант и выудил неведомо откуда бутылку водки.

Было видно, что мотаются эти четверо по вагонам не первый раз, видели в жизни достаточно. И если старлей пьет с солдатами, значит, так оно и надо.

После неспешной первой и скорой второй конопатый красноармеец выгрузил из мешка закуску. Хлеб, черный, крупного помола, и сало.

– Моя делала, – гордо пробасил он. – С чесночком.

На разложенной тряпице появились огурчики, лучок. Иван выложил колбасу.

Выпили еще. Иван закурил, щурясь от дыма.

– А что, товарищ журналист, про что писать будете? – поинтересовался красноармеец.

– Про жизнь, – Иван пожал плечами. – Как местные жители после войны тут… Налаживают быт.

– А… – чуть-чуть разочарованно протянул красноармеец. – Я думал, про Красную Армию.

– Это больше другие… – Иван почему-то смутился. – Я про деревни пишу. Как люди живут. Какие у них проблемы возникают, чему они радуются… Как колхозы строят.

– А нашу деревню всю под пулеметы пустили в восемнадцатом… – невпопад ляпнул другой красноармеец, молчавший до этого.

Лейтенант прокашлялся. Чтобы замять неловкость, Иван поинтересовался:

– А вы куда? На границу едете?

И сразу же пожалел. А ну как везут они что-нибудь секретное, получится, что он интересуется… Нехорошо.

Но лейтенант только покачал головой.

– Нет… В часть возвращаемся. А что вы про местных жителей знаете?

– Про карелов?

– Да тут намешано всего – карелы, финны, угры… В каждом хуторе свои порядки. Не разберешься. Интересный люд, темный только.

– Ну, ничего! Просветим! – Лопухин улыбнулся. Выпитая водка отдавалась шумом в голове.

– Это да, – Кутузов важно кивнул. – Электричество вот уж провели везде, где только можно. Дороги налаживаем. Не все, конечно, гладко…

– А я считаю, и хорошо, что не все гладко! – Иван махнул рукой. – Трудности, они для того и есть, чтобы их преодолевать.

Лейтенант улыбнулся, чуть грустно, и спросил:

– Комсомолец?

– А как же!

– Хороший у тебя настрой, – Кутузов вздохнул. – Правильный.

Он откинулся на охапку сена. Заложил руки за голову.

– Что, солдатики, приуныли? Наливайте!

За разговором время летело быстро. И когда где-то далеко надсадно загудел паровоз, лейтенант удивленно посмотрел на часы.

– Ну вот, – сказал Кутузов. – Вам через час сходить. На Вирасвара остановка короткая. Отметится только и дальше пошел. Так что не зевайте. Вам дальше куда?

– Колхоз «Карьяла»…

Лейтенант покачал головой.

– Такого не знаю. Но там подскажут… В общем-то народ тут общительный.

2

Действительно, как и сказал лейтенант, станция Вирасвара была просто железнодорожным узлом, хотя и довольно крупным. Сетка пересекающихся во всех направлениях рельсов. Стрелки, семафоры. Бревенчатое с острой крышей здание, где располагалась контора. Да и все.

Вдалеке, около старого и почему-то покосившегося вагона, стояла группа рабочих. Доносилась унылая ругань. Подойдя ближе, Иван увидел, что одной парой колес вагон глубоко ушел в гравий.

– Как вообще устоял? – удивлялся дед в замасленных рукавицах. – Что ж ты, песья кочерыжка, стрелочник, в бога-душу-мать, не видел, куда состав направляешь? Давеча ж раскидали пути!

– Да я, – разводил руками какой-то молодой шкет, в перешитом матросском бушлате, весь перемазанный мазутом, – вроде ж спрашивал, дядь Толь… У вас же спрашивал…

– А я чего сказал, лисья норка?!

– На пятый гнать, – шкет повесил нос.

– А это какой? Это какой, я спрашиваю, лысого тебе в бок?!

– Седьмой…

Иван кашлянул.

– Здравствуйте, товарищи!

Рабочие обернулись. Хмурые усталые лица.

– Здравствуй, бухгалтера ищешь?

– Я? – удивился Иван.

– А кто ж?

– Нет, я дорогу спросить. Я из Москвы. Мне бы в колхоз «Карьяла» попасть.

– А-а… – протянул дядя Толя и улыбнулся. – Ну, это просто. Я-то думал, что опять бухгалтера будут искать… Ты в контору сходи. Там спроси товарища Либермана. А он уже свяжется.

– Спасибо! – Иван махнул рукой и под унылое «Ну, дядь Толь, я ж не специально…» направился к зданию конторы.

Внутри царили сырость и запустение. Пол под ногами скрипел, стены длинного коридора были заклеены газетами. Свет проникал через закопченные окна. Где-то в конце коридора была открыта дверь, слышался прерывистый стук печатной машинки.

Иван двинулся вперед. Каждый шаг сопровождался скрежетом.

– По правой стороне, – крикнул кто-то из открытой двери. – По правой стороне идите!

Иван сдвинулся правее, и действительно, скрип сразу же прекратился.

В кабинете, за огромным столом, сидел тощий мужчина в круглых очках. Черная бородка и сухое лицо делали его похожим на Мефистофеля.

– По шагам сразу можно определить человека, – сказал он, поглядывая на Ивана поверх очков. – Вот вы человек новый, иначе бы ни за что не пошли посередине коридора. Там можно упасть.

– Да, – кивнул Лопухин, улыбаясь. Он вообще всегда старался улыбаться людям. Особенно незнакомым.

Мужчина привстал, протянул руку.

– Иосиф Либерман. Начальник ж/д узла.

– Иван Лопухин.

Рука у Либермана была неожиданно крепкой.

– Прекрасно, прекрасно! – мужчина встал из-за стола и, опираясь на палочку, отошел к небольшой тумбочке, на которой стоял поднос со стаканами. – Чай будете? Вам непременно надо выпить чаю. Иначе невозможно.

– Да я, собственно, не хотел вас отрывать… – Ивану почему-то сделалось жарко, он вытер пот со лба.

– А вы и не отрываете, а наоборот, даете мне возможность отдохнуть. Сделать, так сказать, перерыв. Я, как видите, не курю, а значит, не могу делать перекуры, но нельзя же все время работать. Вот, пью чай.

Он протянул Ивану стакан, на блюдце рядом с которым лежало два кусочка сахара.

– Прошу вас! И снимите немедленно пиджак, тут очень жарко.

– Да, – ответил Лопухин, принимая угощение. – Я уже заметил…

– Это печка. – Либерман, осторожно неся блюдце со стаканом в одной руке, а второй опираясь на трость, вернулся к столу. – Печку я топлю даже летом! Иначе этот дом развалится на части. Уж поверьте! Обратили внимание на сырость в коридоре?

– Да, запах…

– Премерзкий! – согласился мужчина. – Дом очень старый. Сырость немыслимая. Даже летом. И никто не может сказать почему.

Он осторожно помешал сахар ложечкой и поинтересовался, искоса поглядывая на Ивана:

– А вы по какому вопросу к нам?

– Я из Москвы, – начал Лопухин. Либерман кивал на каждое его слово, словно ему было заранее известно о том, кто такой Иван и зачем он пожаловал. – Командирован от газеты «Правда». Мне в колхоз «Карьяла» попасть было бы хорошо…

Лопухин протянул Либерману командировочное удостоверение.

– Ага… – Начальник ж/д узла, быстро стрельнул глазами на Ивана, потом в удостоверение и забубнил: – Все понятно, все понятно… Сейчас организуем.

Он выудил из-под стола большой черный телефонный аппарат, снял трубку. Потом долго стучал по рычажкам и кричал: «Алло!» Через некоторое время в трубке ответили.

– Мне колхоз «Карьяла»! Срочно. Что? Черт знает что. – Либерман с сожалением убрал аппарат под стол. – Обрыв. Опять обрыв. У нас, к сожалению, это часто бывает.

– Ну… – Лопухин развел руками. – В конце концов, это не трагедия. Я могу и сам добраться. Не в первый раз.

– Что вы?! – Либерман затряс бородой. – Не думайте даже. В здешних лесах не то что приезжий, а и местный житель заблудиться может.

– Но ведет же туда дорога!

– Конечно, ведет! Но отпускать вас одного я… не имею права. Представляете, что будет, если вы тут где-нибудь в болото провалитесь?! Корреспондент центральной газеты! Вы представляете?

– Не очень.

– Зато я представляю. – Иосиф махнул рукой. – Пейте чай.

Либерман выбрался из-за стола и ушел в соседнюю комнату. Было слышно, как со скрипом распахивается окно.

– Бора! Бора! Где он?!

Ему что-то неразборчиво ответили.

– Так позовите его ко мне! Пусть идет сразу же. Бора! Черт… – Либерман вернулся. – Сейчас все будет.

Вскоре в коридоре скрипнули полы и в кабинет вошел высокий, под два метра ростом, парень лет двадцати, в штопаной спецовке.

– Ну…

– Что «ну»? Оболтус! – Начальник ж/д узла всплеснул руками. – Где ты шастаешь?

– Я генератор чинил.

Либерман только вздохнул и обратился к Ивану:

– Это мой племянник. Бора. Работает под моим чутким руководством нашим электриком. И, знаете, если бы не я, он давно бы…

– Ну, Иосиф Карлович, – пробасил племянник.

– Давно бы неизвестно чем занимался, – завершил фразу Либерман и поверх очков посмотрел на Лопухина. – Понимаете? Но не могу же я бросить племянника в беде. Сына родной сестры. Единственного. Конечно, я вытащил его сюда. Слава богу, что у нас всегда нужны люди, чтобы работать. – Он повернулся к единственному сыну родной сестры: – Поедешь на линию. Опять обрыв.

– Почему я?!

– Потому что магазин дяди Фимы стоит больше, чем твоя дурная башка! Собирайся, возьмешь у Семена телегу, передашь, что я сказал. И мигом в «Карьяла». С тобой поедет наш гость. Корреспондент, между прочим, центральной газеты. Тебе понятно?

– Мне понятно.

– Иди.

– Иду, – ответил Бора, не трогаясь с места.

– Иди, Бора! – с нажимом повторил Либерман.

Тот вздохнул и вышел.

– Вот и все! – Иосиф Карлович обрадованно хлопнул в ладоши. – Конечно, телега Семена это не ваше московское метро… Но зато точно будете на месте, а у меня камень с души спадет. Вы пейте чай! Пейте! Это очень полезный напиток. К тому же этот олух наверняка будет возиться еще час, не меньше.

Через полтора часа совершенно обалдевший от разговоров Лопухин погрузился в старую, скрипучую телегу. И провожаемый радостным Либерманом, двинулся в путь.

– Боже, боже! Как приятно поговорить! – вздохнул Иосиф Карлович, глядя вслед Ивану. – Как приятно… И как все-таки хорошо, как все-таки замечательно, что этот милый человек не про нашего бухгалтера приехал.

Либерман закатил глаза и заковылял обратно к себе в контору.

3

Дорога в колхоз была, прямо скажем, не из самых наезженных. Несмотря на жаркое лето, телега несколько раз вязла в грязи. То и дело приходилось соскакивать, чтобы старой равнодушной ко всему лошаденке было полегче.

Бора был человеком молчаливым, хмуро покрикивал на лошадь, когда та норовила остановиться, и косил одним глазом на провода, идущие от столба к столбу.

– В прошлом году, – вдруг сказал он невпопад, – у нас мужика так волки задрали. Вместе с лошадью.

– Прям средь бела дня? – ужаснулся Иван.

– Почему средь бела дня? Ночью. Ехал, а выпивши был. И заснул. А лошадка возьми да и остановись. А как очнулся, так поздно было.

Лопухин не нашелся, что ответить.

Действительно, в лесах, что окружали дорогу, могло произойти что угодно. Деревья, огромные, изогнутые, впившиеся в землю корнями, переплетением ветвей укрывшие землю от солнца. В этих местах и жизнь была такой… дикой, сильной, вцепившейся в существование всеми когтями и клыками.

На очередном повороте дорогу им перебежала лиса. Крупная, рыжая. Она остановилась на обочине и долгим страшным взглядом проводила ехавших. Эти глаза, полные настоящей звериной жажды крови, заставили Ивана вздрогнуть. Он почувствовал, как звериное его начало отзывается, поднимая волоски на спине дыбом.

Что-то похожее, видимо, ощутил и племянник Иосифа Карловича. Бора стегнул уныло плетущуюся лошаденку. Что-то крикнул ей, и телега покатилась быстрее. Вскоре лиса ушла в чащу.

– Местные говорят, что лиса – это дурная примета, – сбавив ход пробормотал Бора. – Вроде как черная кошка.

– А вы знаете, откуда эта примета взялась? – обрадовался возможности завязать разговор Иван. – Я про черную кошку.

– Ну, – Бора недоверчиво покосился на Лопухина. – Черная потому что.

– Совсем нет. У нас в университете был интересный преподаватель, так он рассказывал, что все приметы и суеверия не имеют под собой какой-то мистической основы, а всего лишь являются отголоском старинных жизненных наблюдений. Ну, как наши правила дорожного движения. Переходя дорогу, надо посмотреть сначала налево, а потом направо не потому, что так принято или в этом есть какой-то таинственный смысл, а потому, что у нас правостороннее движение. Так и с черной кошкой. В старину, когда люди путешествовали по дорогам, то на них часто нападали разбойники. Разбойники нападали обычно ночью. А ночью всякая кошка – черная. Если зверь откуда-то убежал, то значит, что-то его спугнуло. Может быть, готовящиеся лиходеи. Потому, если кошка перебегает тебе дорогу, считалось, лучше свернуть на другую дорогу и пойти другим путем. Вот так…

Бора помолчал, осмысливая услышанное, а потом сказал:

– А саамы говорят, что лиса ходит за медведем. И подъедает за ним, что останется… – Он почесал в затылке и стеганул лошадь вожжами. – Пошла! Пошла!

«Вот и поговорили», – подумал Иван, трясясь в телеге.

Обрыв провода нашли сразу. Через дорогу лежало здоровенное дерево, начисто порвавшее провода, натянутые между столбами. Около огромного ствола суетились мужчины с пилами.

Вместо того чтобы подъехать, Бора резко остановился. Сунул руку в сено, которым была завалена телега, что-то нащупал.

– Эй! Кто такие?! – крикнул он. – Вы откуда?

– От верблюда, раздолбай с Покровки! – весело ответили ему.

– Ф-фух… Слава богу… – Телега подкатила поближе. – Я со станции, электрик… С проводами-то чего? – поинтересовался Бора.

– Поди да глянь! – отозвался молодой парень с русыми, почти белыми волосами. Он безуспешно пытался завести бензопилу, вспотел и был зол.

Бора попытался продраться через мешанину веток, но не смог.

– Да… Придется обождать…

– Простите, – обратился Иван к пожилому человеку, который курил в сторонке, – вы из «Карьяла»?

– Да, – голос у мужчины был глухой, хриплый. – А вы, собственно, кто?

– Я журналист, меня к вам командировали. Чтобы составить…

– А-а-а… – Мужчина кинул окурок на дорогу и старательно затоптал. – Это про вас мне председатель все уши прожужжал. Ну и прекрасно! На ловца и зверь бежит. Меня Борисом Александровичем зовут, я, собственно, за вами и ехал. Пойдемте, пойдемте…

Лопухин махнул Боре рукой, тот вяло кивнул. А Борис Александрович был уже далеко впереди, широко шагая по дороге. Иван бросился его догонять. От этого человека веяло уверенностью, жизнью. Казалось, что ему все равно, плавить сталь на Магнитке или валить деревья в карельских лесах. Все ему было по плечу, все по силам.

– А у нас вот вышла такая история, – говорил Борис Александрович запыхавшемуся Лопухину. – Дерево на дороге. Ну, бывает, соответственно. И как раз перед вашим приездом. Ну надо же. И машину послали за вами… А вот такая незадача.

– Да ничего, я бы и сам добрался. – Ивану было трудно говорить.

– Куда там, через наши леса к нам добраться пока никак. Лесовозы другими маршрутами ходят, от Вирасвара хорошей дороги и нету совсем.

– Как же? А мне сказали, что тут самый короткий путь.

– Где сказали? – удивился Борис Александрович.

– В редакции…

– Попутали! Точнее, все верно сказали, но… короткий, да не самый удобный. Почва тут плохая. Болотистая. И леса дремучие. Тяжелая техника не пройдет. Но по карте, соответственно, – да, самая короткая дорога. – Они подошли к автомобилю. – Садитесь!

Уже трясясь на ухабах, Борис Александрович пояснил:

– Вообще тут спокойно. Но всякое бывает. Потому, когда связь прервалась, мы людей выдвинули. Проверить. Леса совершенно глухие, но люди в них живут. Иногда кажется, что дичают они там, среди деревьев да зверья. Ведь, соответственно, даже словом перемолвиться и то не с кем. Всякое случается.

Вскоре потянулись просеки. Огромные, едва ли не уходящие за горизонт, рукотворные поляны. То и дело вдалеке виднелись огромные машины, волочившие сваленные деревья.

– Тут наши лесозаготовки. А еще дальше наше рыбное хозяйство. Озера тут… М-м-м… Сказка! – Борис Александрович покачал головой. – В общем, я вам все покажу. Везде проведу.

– Меня очень интересуют люди. Как живут, чего хотят, что их беспокоит…

– Хорошо. Будут, соответственно, и люди!

4

Спал Иван хорошо. Снилось что-то легкое, баюкающее, удивительное. В доме председателя, улыбчивого финна, было уютно и тихо.

По приезде Лопухин сразу с порога собрался было пробежаться по всему хозяйству, посмотреть, как выращивают рыбу, как валят лес, где пасется скотина, какая техника работает, а главное – людей.

Но его не пустили, мягко и ненавязчиво. Сначала гостя надо было накормить. Потом ему надо было отдохнуть с дороги, потом его следовало расспросить о столичных новостях. А когда гость отдохнул, подоспела баня. Настоящая, финская, горячая, наполненная острым еловым духом.

После нее, после густого, бьющего в нос домашнего кваса, идти уже никуда не хотелось. Да и ночь к тому времени опустила свои молочные сумерки на деревья, на холмы, на реку. Иван долго сидел, вытянув ноги, на скамье перед баней и смотрел в светлое небо, где едва-едва виднелись редкие звезды. Рядом сидел председатель, Маркко.

Оба молчали, серьезно так, с понимаем красоты момента.

А потом Иван еще долго пил чай. А председатель рассказывал всякие байки из местной жизни. О том, как в прошлом году у Кеемярви, у хуторянина, корова в болото забрела, а как мужик ее вытаскивать начал, так к берегу медведь пришел. Пришел да сел, смотреть. Так мужик с коровой на островке и торчали всю ночь, пока косолапого охотники-промысловики не спугнули. О том, как в соседней деревне бабы домового едва не поймали.

Лопухин даже не заметил, как заснул.

Проснулся он легко. Открыл глаза и все. Будто и не спал вовсе, но отдохнул как никогда. В теле поселилась живая бодрость, даже какой-то кураж. Хотелось выкинуть что-нибудь эдакое! Забраться на самую высокую ель да крикнуть лихо…

Иван быстро оделся. Выскочил из дома, умылся холодной, почти ледяной водой, прополоскал рот и, жмурясь от ломоты в зубах, вернулся в избу. На столе, прикрытая ажурной салфеткой, стояла тарелка с блинами. Рядом записка.

Иван развернул.

«Ешь. Молоко в погребе. Приходи на лесопилку. Тебе будет интересно».

– О как! – обрадовался Лопухин и, махнув рукой на блины, выбежал из дома, захватив с собой только блокнот да новенький «ФЭД».

Сразу же перед Лопухиным встал вопрос: а, собственно, куда идти?

Повинуясь чутью и едва слышному гудению какой-то техники, Иван свернул по улице направо. Пройдя несколько домов, повстречал девушку.

– Простите, – сразу же кинулся к ней Иван, – а лесопилка в какой стороне?

Она окинула его взглядом и чуть посторонилась, словно стесняясь.

– Да вы не бойтесь… – Иван улыбнулся. – Мне на лесопилку. Я из Москвы…

Но девушка осторожно, не глядя в его сторону, обошла корреспондента и, заметно ускорив шаги, двинулась дальше по улице.

– Не понял… – пробормотал Иван.

Оставалось надеяться на свою интуицию.

Вскоре ему попались две женщины, которые оживленно болтали о чем-то у калитки.

– Извините, – начал Иван, стараясь не подходить близко, чтобы не получилось как в прошлый раз. – Я из Москвы, корреспондент. Мне на лесопилку надо. Не подскажете, где она?

– Что? – отозвалась та, что стояла за оградой. Голос у нее был высокий, со звоном, такой слышен издалека. – Ты чего ж так далеко встал? Еще б с другого конца деревни кричал!

И она засмеялась, задорно глядя на Ивана.

– Да я тут девушку уже напугал, – сказал Лопухин, подходя ближе к забору. Женщины разглядывали его с явным интересом. – Вроде как спросил нормально, а она убежала…

– Ой, это Катьку?

– Не знаю, может, и Катьку…

– Ну, вниз по улице шла, с ведрами? – Женщина махнула рукой. – Так она блаженная.

– Да? Я не знал… Мне на лесопилку надо. Там меня председатель ждет.

Женщины почему-то рассмеялись.

– Тогда тебе вон туда… Только ты уж поспеши! А то без тебя уедут. Маркко уж очень торопился…

– Даже так! – Иван заторопился. – Спасибо!

– Да не за что…

Лесопилка показалась вскоре. Лопухин увидел ее, как только взобрался на высокий холм. Солнце уже изрядно припекало, когда Иван вышел к засыпанным опилками воротам.

Маркко он увидел сразу. Подошел. Поздоровался.

– Я торопился как мог.

– А это ничего. Мы бы подождали.

К ним подошел Борис Александрович.

– Ну что? Поедем?

– Да, пожалуй, – нехотя согласился Маркко.

Неподалеку Иван заприметил пару человек в форме.

– Что-то случилось?

– Да, – председатель сморщился. – Кража…

– Кража? – Иван округлил глаза.

Маркко только вздохнул, а Борис Александрович пояснил:

– Да, история вышла. Колхозное имущество пропало. Ночью кто-то забрался в сарай, замок сорвали и две бензопилы утащили. А это штука ценная… Особенно когда в лесу живешь.

– И на кого думаете?

– Да есть один дед. – Борис Александрович кинул короткий взгляд на председателя. – Куркуль. Живет тут, неподалеку. В лесу. Когда колхоз ставили, он первый противник был. Да и приключалось всякое… И понимаешь, как какая неприятность, так обязательно деда рядом видели. Это, между прочим, лесопилка новая. Старая сгорела. Так он вокруг крутился. Лодки кто-то продырявил, три года назад. Все потонули… Опять его видели… Чертовщина. И не доказать ничего.

Маркко вздохнул.

– Но в этот раз не отвертится, – Борис Александрович погрозил кому-то пальцем. – В этот раз не отвертится! Пилы, они… не иголка. Найдутся. Я потому и пригласил вас, чтобы вы видели, что у нас есть всякие… элементы. Но мы их давили и давить будем!

А председатель все вздыхал. Тяжело…

5

Однако пошло все совсем не по сценарию Бориса Александровича.

Хутор старика Йусси был вполне солидным хозяйством. Солидный дом, старый, но крепкий. Сделан в те времена, когда строили не только для себя, но и в расчете на детей, внуков и правнуков… Ограда вокруг дома недавно подновлялась, была крепка и стояла ровно. Неподалеку располагалась банька. Тоже крепкая, будто бы вросшая в землю и закопченная. Две равнодушные козы бродили по травке, да надрывалась маленькая собачонка на обтрепанной веревке около будки.

Сам старик, невысокий, с длинной седой бородой, сложив руки на коленях, сидел на лавочке, под низеньким окошком и безучастно смотрел на пришедших людей.

Милиционеры и приданные им в помощь пятеро молодых финских красноармейцев осматривали сарай, тыкали штыками в сено, чем-то гремели на чердаке. Один попытался заглянуть в будку, но собачонка оказала настолько ожесточенное сопротивление, что солдатик отступился, раздумывая, то ли прикладом шавку приложить, то ли плюнуть на это дело…

– Бензопила большая, ее в будку не спрячешь, – громко сказал Маркко, и солдат махнул рукой. Тем более что осматривать еще было что.

Старик тем временем повернул голову и пристально посмотрел на председателя колхоза. Тот, в свою очередь, старательно избегал встречаться взглядом с Йусси. Борис Александрович прохаживался вокруг дома, постукивал кулаком по бревнам, словно примеряясь, где бы половчее вдарить, чтобы обнаружить тайник.

– Слышь, дед! – подсел он к старику. – Это ведь наверняка ты пилы припрятал. Ты скажи где, все равно ведь найдем!

– Вот и найди, – равнодушно пожал плечами Йусси.

Борис хлопнул себя по колену и направился к бане.

– Вы походите, посмотрите, – вдруг сказал Маркко, обращаясь к Ивану, – вам интересно будет. – Голос его был тусклым, будто бы мертвым. – В нашем районе последний кулак. Будет о чем написать…

– А вы думаете, у него пилы?

Председатель кивнул.

– Не похож он… Хоть и кулак, а не похож на вора.

Маркко только руками развел. Что, мол, поделаешь…

Иван прошелся вдоль забора. Дотронулся ладонью до огромного дуба, что рос внутри ограды. Где-то Лопухин слышал, что сажать такие деревья рядом с домом нельзя. Якобы они своими могучими корнями, расходящимися далеко в стороны, могут фундамент дома свернуть.

Огромный, точно столетний великан возвышался над домом Йусси, как отец над маленьким ребенком. Словно бы прикрывал его от чужих взглядов, от палящего летнего солнца. Будто бы держал избу в своих зеленых, крепких ладонях.

– Это старое дерево… – вдруг произнес рядом чей-то голос.

Иван вздрогнул и обернулся.

Рядом стоял старик. Последний кулак смотрел благожелательно, как смотрит человек взрослый и уже подуставший от жизни на маленького ребенка, только-только в эту жизнь пришедшего.

Лопухин прокашлялся. Как разговаривать с человеком, у которого проводится обыск, он не знал. Тем более неблагонадежный элемент…

Но старик улыбнулся. И Иван подумал: «А какого черта? В конце концов, пил у него еще не нашли, да и…»

Что «и», Лопухин не знал, но почему-то твердо решил, что поговорить с дедом надо. Просто потому, что в другой раз такой возможности может и не представиться.

– А я слышал, что сажать дубы рядом с домом нельзя. У них корни расходятся широко… Вроде как больше чем на пятьдесят метров.

– Я и не сажал, – улыбнулся старик. Он говорил с удивительным, мягким акцентом, но очень правильно выговаривал слова. – Сам вырос. А я с ним договорился…

– Что? – Иван подумал, что ослышался.

– Договорился. Сел вот так, – финн подошел к дубу и уселся прямо на землю, опершись спиной о дерево, – и говорю: не трогай мой дом, а я не буду трогать тебя. И все.

Лопухин неопределенно хмыкнул, не зная, как реагировать. То ли пошутил дед, то ли просто двинулся от одиночества.

– Так и живем уже… много-много лет живем, – продолжал старик. – Пойдем, покажу… – Он легко поднялся на ноги и повел Лопухина к избе. – Смотри…

Там, возле самого дома, огромный, толстый, как туловище человека, корень волной выходил из-под земли, заворачивался у самой стены и снова скрывался под землей.

– Видишь? Так он соблюдает договор. Этот корень вон туда идет, – Йусси махнул рукой вдоль избы. – А потом поворачивает и снова прямо. Как ладонь. – Он нагнулся, подобрал желудь, сложил ладони лодочкой, спрятав его. – Вот так. И дуб тоже держит мой дом вот так. – Йусси улыбался. – А когда умру, договор кончится. И он сломает мой дом. Деревья часто умнее людей. Пойдем, покажу тебе еще…

Старик повел Ивана дальше, на задний двор, где в панике бегали от солдат куры, а усатый пожилой следователь чесал в затылке. Йусси перекинулся с ним парой слов на финском. Следователь отвечал хмуро, неприязненно поглядывая на Ивана. Потом сказал по-русски, тяжело коверкая слова:

– Вы не ходить тут много. Топтать след.

– Извините, – простодушно ответил Иван, от чего финн скорчил еще более кислую физиономию.

Старик махнул рукой:

– Пекко меня не любит. Когда он приехал в наши края, у него была жена. Он ко мне пришел как-то раз и говорит: у меня есть жена, а у тебя нет. Ты никому не нужен. Он пьяный был. Я тогда ответил, что его счастье не долгим будет. Так и вышло. Это давняя история. Он потом ко мне приходил еще раз. С топором. Рубил дверь. Сломал топорище. Но я на него не обижаюсь, – словно подтверждая свои слова, дед улыбнулся усачу. – Нет, не обижаюсь. Прощаю ему все. Пойдем…

Йусси повел Лопухина дальше.

Уже за границей забора, под бдительным оком финна-следователя, Йусси показал Ивану два больших камня. Громадные гранитные валуны имели ровную поверхность и располагались друг возле друга, как две колоссальные ступени. По окружности камни были украшены каким-то сложным перепутанным рисунком. Бороздки, выбитые на глыбах в незапамятные времена, едва виднелись. И вблизи их было совершенно не разглядеть, но если отойти на пару шагов, знаки проступали на камне явственно.

– Вот это да… – прошептал Иван, начисто позабыв про то, что дед неблагонадежен и вообще слегка тронутый, про солдат и злого следователя Пекко. – Это ж… Сколько ему лет?

– О! – Йусси засмеялся. – Никто не считал. Никто. Это очень старые камни.

– Настоящие памятники старины. – Иван в восторге начал расчехлять фотоаппарат. – Можно я сфотографирую?..

– Нельзя! – крикнул Пекко. – Спрятать камера!

И добавил что-то по-фински. Красноармеец, стоявший неподалеку, сделал несколько нерешительных шагов к Ивану.

– Тут идет следствие! – важно подняв палец, пояснил усатый финн.

Йусси махнул рукой.

– Не надо с ним спорить. Я вам лучше расскажу. Эти камни, они могильные. Сюда всегда приходили умирать. Вот эти резы, – дед старательно выговаривал это слово, будто вкладывая в него особый смысл, – говорят, что мертвый отсюда отправляется на тот свет. Как по лестнице. Помоги-ка мне…

Он протянул Ивану руку. Тот взял ее, ощутив, какая тяжелая у старика ладонь. Йусси сжал пальцы, и Лопухин ощутил, как что-то твердое оказалось у него в руке. Сам не понимая, что делает, Иван стиснул предмет.

Дед, опираясь на руку Лопухина, встал на первый камень.

– Отсюда человек начинал свой путь в мертвый мир, где его ждет большая дорога. Длиннее, чем его жизнь на земле, – сказал, улыбаясь, старик. – Становясь на эту ступень, человек должен был подарить что-то тому, кто провожает его в последний путь.

Иван смотрел на деда во все глаза.

– Потом, – Йусси с явным усилием взобрался на второй камень, – человек видит всю свою жизнь. Отсюда, с высоты второй ступени, ему видно все-все, что он совершил, что сделал хорошо, а что не очень…

Старик посмотрел в сторону ворот, где стояли председатель Маркко и Борис Александрович.

– Отсюда он прощает всех, – продолжал Йусси. – И идет на тот свет уже легко. Будто летит.

– Нашел! Нашел! – закричал кто-то у реки.

Иван дернулся и не увидел, как дед сделал свой шаг в небо. Только тело с глухим стуком ударилось об землю.

От забора бежали финны, следователь. Лопухин бросился к старику, присел, поднял ему голову.

Тот был мертв.

6

Назад возвращались молча. Грузовик потряхивало на колдобинах. В ногах перекатывались, громыхая, бензопилы. Солдаты молча курили. Следователь недовольно крутил усы.

– Около бани спрятал, соответственно, – наклонился к Ивану Борис Александрович. – В крапиве.

Но прозвучало неубедительно, как оправдание.

– А кем он был? – вдруг спросил Иван.

– То есть? – Борис не понял.

– Ну, вообще… Занимался чем?

Борис Александрович пожал плечами и покосился на председателя.

– Да так… Мелкобуржуазный элемент.

– Он вам что-нибудь дал? – вдруг спросил Маркко.

Лопухин помедлил с ответом. А потом разжал кулак. На ладони лежал круглый металлический диск. Тяжелый, как из свинца.

Маркко заметно побледнел и вздрогнул, а усатый следователь заинтересовался:

– Что это? – Он взял диск и принялся рассматривать его, подслеповато щурясь. Потом хмыкнул и вернул железку Лопухину. – Бабушкины сказки.

– Ну, – демонстративно протер кругляк платочком Иван, – кому сказки, а кому народные сказания. Сейчас этому большое значение придают. В Москве.

Иван с удовлетворением заметил злой огонек в глазах следователя. Злой и испуганный. Борис Александрович, напротив, почему-то даже обрадовался.

– А вы к нашему председателю обратитесь! Он, соответственно, много разных сказок знает. К нему детишки наши бегают, табуном!

– Правда? – Лопухин обернулся к Маркко.

Тот кивнул и протянул руку:

– Можно?

Иван протянул странный диск председателю. Тот долго гладил угловатые значки, выбитые в металле. Крутил в пальцах, рассматривал окантовку, пущенную по краешку диска.

– Тонкая работа, – прокомментировал Борис Александрович. – Старая.

Маркко вдруг сжал кулак. Резко повернул. Что-то громко щелкнуло. Когда председатель раскрыл ладони, диск распался на две половинки.

– Ух ты! – Борис Александрович даже приподнялся. – Это ж, соответственно, шкатулка!

Иван подсел поближе.

Председатель опустил ладонь вниз, показывая всем содержимое. Диск действительно представлял собой шкатулку. Там, на гладкой внутренней поверхности, лежал другой кусочек металла. А может, это был камень?.. Грубый, в отличие от футляра, с неровными краями и одним большим знаком, вырубленным посередине.

Следователь на всякий случай отсел подальше, с опаской поглядывая на футляр в руках Маркко. Председатель, видя такую реакцию, протянул ему ладонь с находкой.

– Возьмешь?

Следователь потряс головой.

– Так ведь сказки же, – глухо произнес председатель. И добавил зло: – Бери!

– Не возьму. – Пекко отсел еще дальше.

– Это же искал!

– Ничего я не искал! – вдруг взвизгнул следователь. Куда только делся его акцент? – Я искал пилы! А этот ваш Йусси – вор! Всегда вором был и подох вором!

Иван понял, что присутствует на кульминационном моменте какой-то старой ссоры.

На лице Маркко заиграли желваки, и он прошипел что-то по-фински. Злое, страшное. Пекко смолчал. Совладав с собой, председатель повернулся к Лопухину и спокойно курившему Борису Александровичу.

– Это старая легенда. Камень называется рунным. Его хранят в специальной шкатулке, чтобы случайные руки его не касались. Считается, что тот, кто возьмет камень, примет его как собственность или подарок, тот примет и свою судьбу. А уж какой она будет, не знает никто. Только ведьмы, которые этот камень сделали. И случилось это давным-давно, еще когда на земле жили два могучих народа, враждовавшие друг с другом. С той поры и находят люди в болотах да в озерах такие камни. Но и судьбу вместе с ними. Кое-кто говорит, что судьба эта зависит от того, какой человек возьмет в руки камень… У плохого и судьба будет страшная. А у доброго… Главное, что не изменишь уже ничего. Судьба. – Маркко протянул рунный камень Ивану. – Это ваш подарок. Возьмете?

Лопухин тряхнул волосами и ответил весело:

– Я материалист. В судьбу не верю. – И протянул руку, чтобы взять камень.

– Судьбе все равно, кто ее принимает… – тихо ответил председатель.

Иван не ощутил ничего, вынув камень из шкатулки. Совсем.

Тяжелый каменюга. Непонятные резы на нем сделаны глубоко, и складывалось ощущение, что их не выбили, а выплавили. Хотя Иван совершенно не разбирался в подобных вопросах, могли и вырезать, а потом долго-долго скоблить. Лопухину доводилось видеть в краеведческих музеях и не такие поделки.

– Спрячьте в карман, – председатель протянул Ивану шкатулку. – Вечером вам расскажу еще одну историю.

Они снова замолчали. Только злополучные пилы катались по доскам кузова.

По приезде следователь начал упираться, что бензопилы – это вещественное доказательство и он должен забрать их с собой. После длительного и безрезультатного препирательства с председателем на первый план вышел Борис Александрович. Он отвел Пекко в сторону и долго что-то ему втолковывал, рубя воздух ладонью. Следователь пытался отвечать, но тщетно. Вскоре он вместе с солдатиками и своим помощником уехал, а Борис Александрович вернулся к Ивану, утирая лоб.

– Ох и тяжелый человек! Ох и каменюка! Сколько раз уже… А всегда с ним тяжко. Голова, соответственно, трещит, будто раскалывается!

– Я хотел, чтобы вы мне хозяйство показали, да, видимо, вам трудно сейчас, – Иван развел руками. – Может быть, мне к Маркко обратиться тогда?

– Нет, не надо, – Борис Александрович сморщился. – Ему сейчас… не до того будет. Бумаги писать, отчеты… Эх… Так что давайте со мной походим. Готовы? Перекусить не желаете?

Иван вдруг вспомнил, что у него маковой росинки во рту не было с утра.

– Знаете, очень хочу!

– Тогда пойдемте…

7

После обеда Иван с Борисом Александровичем снова отправились на лесопилку, хотя планировали двинуть к озеру. Но что-то там опять приключилось в лесном хозяйстве. На лошади прискакал какой-то малец и, пригнувшись, крикнул в окошко:

– Борис Саныч, опять тягачи встали! Юри приехать просит!

Борис хлопнул себя по бедрам и сплюнул.

– Буду, скажи! – крикнул он вслед парнишке.

– Случилось что-то? – поинтересовался Лопухин, когда Борис Александрович вернулся за стол.

Тот в ответ только рукой махнул.

– Это так, наши местные сложности. Колхоз, соответственно, молодой. Очень много людей с самых разных мест. Поднимаем хозяйство, сами видите, как приходится иногда… С местными сложно бывает. Тут после войны всякого люда осталось… Маркко очень тяжело. Он хоть и авторитетом пользуется, но все-таки, сами понимаете. Разные бывают моменты. Сейчас вот поеду разбираться… Может, вы без меня на озерцо?

– Нет-нет! – Лопухин встал. – Я с вами!

– Да не будет вам интересно… Рабочие моменты, соответственно… – Чувствовалось, что Борис пытается увильнуть.

Однако Иван оставался тверд:

– Я мешать не буду. Похожу, посмотрю, пару снимков сделаю. Покажете мне ваших ударников. Я интервью возьму. Есть ударники?

– Найдем, – Борис Александрович вздохнул. – Ну что ж, поехали…

В машине, подпрыгивая и трясясь, Борис вводил Лопухина в суть проблемы:

– Тягачи деревья возят. Техника могучая, подцепил стволы и поволок. Ну и работа тяжелая. По жаре в кабине духота, двигатель ревет… Наши-то, приезжие, еще ничего, справляются, а местные все норовят схитрить. Оплата идет по сделанному, так они норовят за раз стволов сверх нормы схватить. За полдня сволокут дневную норму и все. На обочину и под машину.

– Зачем?

– Ну, ремонт якобы. Водителю ведь все равно, сколько он стволов за раз волочет. Не на горбу же. А получается, полдня поработал – и на боковую. А у меня потом тягачи из мастерских не вылезают. Два двигателя перебрали, на один запчастей нет, так и стоит! Еще у одной машины ходовую выбило, соответственно! И что теперь делать?

– А наказать? Рублем ударить?

– Да какое там… – Борис махнул рукой. – Пробовали уже все. И общественное порицание выносили, и рублем… Я им: «Вредительство!», а они мне: «Передовой метод!» И что делать? Местных и так в колхоз затащить проблема была. Чего только не делали… Уклад у них другой. Все больше хуторами, за тридевять земель друг от друга… Если бы не Маркко, так и не знаю, чем бы все кончилось.

– Инициативный человек?

– Ну, – Борис пожал плечами, – не то чтобы, просто авторитетный. Для местной молодежи вроде как. А в колхоз кто идет? Только молодые! Старики… ну, сам видел.

Они проехали кучу опилок, свернули в лес и двинулись по ухабистой дороге, что шла вдоль обширной просеки. Через некоторое время Борис Александрович резко свернул налево и встал на небольшой полянке.

– Дальше ногами пойдем, – пояснил он. – Там только тягачи ходят. И то не в сырую погоду. Болота тут. Капитальные болота. Кто-то рассказывал, что лосей утягивает. А уж лось, он, соответственно, по любой топи пройдет.

Воздух был заполнен одурманивающим запахом леса. Трав. Еловой смолы, разогретой на солнце. Шумел ветер и неумолчно щебетали птицы.

– Хорошо-то как! – Иван задрал голову и прищурился на солнце. – Хорошо!

Борис хмыкнул, как показалось Лопухину, чуть самодовольно.

– Ну, что ж, пойдемте… Теперь вы этих красот насмотритесь.

Идти по лесной дороге было легко. Впечатление портили только комары, здоровенные, голодные и злые, они налетели, казалось, на одного только Ивана. По крайней мере, Борис Александрович отмахивался от них как-то легко, словно даже не замечая. Лопухину же досталось в полной мере.

– Что, зажрали? – поинтересовался Борис. – Тут комары злющие. Особенно на приезжих. Мы-то уже пообвыклись. А кто приедет, да еще в первый раз… Тучами налетают. – Он сошел с тропы. Сорвал пучок каких-то травок. Протянул Ивану: – Вот, обмахивайтесь.

– Что это?

– Да травка какая-то местная, я названий не помню. Но вроде как помогает. Комарье ее боится даже.

Иван последовал его совету, и действительно гудящая эскадрилья вроде бы отстала.

– Надо же! А я и не знал, что такое средство есть…

– И я не знал, – бодро ответил Борис. – Наш председатель показал. Вроде и растет она не везде, а только тут. Давайте-ка отойдем…

Навстречу им с рычанием и лязгом полз здоровенный железный монстр. Тягач.

Борис Александрович замахал рукой. Машина рыкнула и остановилась. Грохот от двигателя снизился до приемлемого уровня.

Из кабины высунулась конопатая физиономия водителя.

– Саныч! Опять стоим! Я не знаю, что делать уже. Как сговорились!

– Что значит – не знаю?! – с места в карьер заорал Борис, да так, что перекрыл своим голосом рык мотора. – Что значит – не знаю? Ты бригадир или кто?!

– Ну, бригадир…

– А может, мне найти бригадира без «ну»?! Что за бардак на работе? Ты что, с водителями справиться не можешь?!

– Да могу я! Только без толку это все! С ними же каши не сваришь!

– А где я тебе других возьму? Где?! Вот что, Степан, или ты находишь способ в своей бригаде порядок навести, или тобой займусь я! Понятно?!

– Понятно, – протянул Степан и нырнул в кабину. Тягач взревел и двинулся дальше.

– Еще немного осталось, сейчас на месте будем. Уже слышно, как валят…

Иван кивнул. Он сам ничего не слышал. В ушах до сих пор стоял грохот двигателя тяжелой машины.

Однако Борис оказался прав. Через несколько десятков метров дорога делала плавный поворот. Отсюда была видна вырубка. Огромная рукотворная поляна. На ней около нескольких бревен тяжело ворочался еще один тягач. Еще четыре стояли тут же. По краю поляны работали люди с пилами. То один, то другой здоровенный ствол рушился на землю.

– Эх… – выдохнул Борис Александрович. – Теперь я пойду, мне тут переговорить надо…

– Да-да, конечно. – Иван расчехлил фотоаппарат. – Я тут сам…

– Только смотрите мне, – Борис погрозил пальцем. – Чтобы без приключений. Очень внимательно по сторонам смотрите. Все-таки вырубка, не прогулочный парк.

И он убежал, ловко прыгая среди пней.

Лопухин осторожно, глядя под ноги, двинулся вдоль еще не тронутого лесного массива. Больше всего Иван боялся, что наступит на гадюку, и потому шел с опаской.

Борис Александрович уже размахивал руками около ближайшего тягача. К нему подтягивался народ. Однако о чем идет разговор, слышно не было.

Иван тем временем вышел поближе к лесоповалу и сделал несколько снимков. Должно было получиться хорошо. Пильщики, крепкие ребята в мокрых от пота гимнастерках, валили высоченные ели так, будто траву косили. Только и слышалось отовсюду: «Поберегись!!!» И лесной гигант с хрустом и треском ломаемых ветвей рушился на землю. Завораживающее зрелище.

Единственное, чего Иван никак не мог сделать, это обратить на себя внимание хотя бы одного лесоруба, чтобы взять у него интервью. Казалось, что эти ребята не ведают, что такое перекур или перерыв в работе.

В результате, засмотревшись на падение очередной мачтовой ели, Лопухин пропустил громкое «Поберегись!!!», слишком поздно сообразив, что крик этот обращался к нему.

Иван успел только повернуться и увидеть, как что-то темное, страшное, с множеством растопыренных лап, когтистых и жадных, прыгнуло на него сверху! Скрутило! Сжало! Ударило об землю! Да так, что дух вышибло начисто!

И все погрузилось во тьму.

8

В себя Лопухин пришел от того, что ему на лицо лилась холодная вода. Она неприятно затекала в уши и нос. Иван закашлялся, в груди остро отозвалось болью.

В темноте кто-то говорил по-фински. Тягучие фразы на непонятном, совершенно чужом языке. Наконец темнота начала таять, сделалась прозрачной…

Первое, что увидел Лопухин, – это женские руки. Узкая, белая ладонь скользнула по его лицу. Снова холодная вода полилась по лбу, по шее…

Красивые руки. С тонкой, удивительно нежной кожей. К таким рукам хочется прижаться лицом, уронить в них лоб, тяжелый после трудного дня, и чувствовать, как уходит усталость, как мысли становятся легкими, невесомыми…

Потом Иван увидел лицо.

Высокие скулы, глаза светлые, голубые, как небо, и очень бледная кожа. Из-под платка выбивается на высокий лоб прядка соломенных волос.

«Катька? Так она ж блаженная!» – всплыли в памяти чужие слова.

Лопухин смотрел в ее глаза, как смотрят в небо. Высокое, далекое голубое небо, чистое, как в первый день творения. Казалось, что это продолжалось вечность. И уже не ясно было, то ли он смотрит в небо, то ли это небо вглядывается в него этими удивительными глазами…

Иван попытался поднять руку, но в груди снова кольнуло.

– Лежи… Не шевелись… – Ее голос звучал странно. Каждое слово она будто подбирала в каком-то словаре и старательно проговаривала по транскрипции.

В поле зрения появился Маркко.

– Как чувствуешь себя?

– Ничего, – прошептал Иван. – Что случилось?

Маркко пожал плечами. Вид у него был изнуренный, бледный.

– Если считать, что чудес не бывает, то случилось то, что бывает один раз на миллион. А если по-другому, то чудо.

– Не понял, – Лопухин поднял руку, потрогал грудь, где болело.

Девушка осторожно отвела его пальцы. Ее ладошка была на удивление горячей и сухой. От этого прикосновения по телу разливалась звенящая легкость, хотелось прижаться к ее рукам и заснуть.

– Тебя деревом завалило, – сказал председатель.

– И что?

– Не понимаешь? Для лесоруба упавшее дерево – верная смерть. Мало того что весом все кости раздробит, так еще и сучьями проткнет. Страшная смерть.

– Но я же жив?

– Жив, – Маркко кивнул. – Это и есть один на миллион. Чудо.

– А болит… – Иван снова попытался коснуться груди.

– Еще бы. И долго болеть будет. Сук точно в сердце шел. Да вот… Повезло.

– Как это? – Лопухин похолодел, представив себе, как огромное бревно вбивает ему обломанную ветку в грудь.

Председатель поднял на цепочке что-то металлическое, смятое.

– Я цепочку сам приладил. Она у тебя в кармане ловко оказалась. К месту.

Лопухин сощурился, приглядываясь.

– Это ж дед мне подарил. Йусси…

– Он самый, – Маркко присел рядом с Иваном на кровать, протянул подарок. – Футлярчик расколотило. А рунный камень внутри цел. Он весь удар на себя и принял. Наши как увидели – не поверили. Сук в щепу. А тебя самого в мох вдавило. Тоже везение. Почва мягкая попалась, болотистая. На том месте сейчас хоть статую отливай, форма такая в земле. У нас это называется – второй раз родился.

Лопухин не нашелся что ответить, а Маркко вложил в его руку амулет.

– Носи при себе. – Он встал и направился к выходу. – Полежи еще, в себя приди. Кости целы, а все остальное ерунда. Катти последит. Если что надо, спроси у нее.

– Катти… – одними губами прошептал Иван и, встретив чуть встревоженный взгляд голубых глаз, улыбнулся.

Она положила ему ладонь на лоб. От этого боль в груди чудесным образом отодвинулась, стала тише, незаметней. Иван улыбнулся, да так и заснул.

Проснулся он вечером.

В углу на небольшом столике горела маленькая лампа с зеленым бахромчатым абажуром. Света она давала немного, но достаточно, чтобы осмотреться. Рядом с кроватью стоял стул, на котором сидела, подперев голову ладонью, Катти. Кажется, она спала.

Осторожно, чтобы не разбудить девушку, Лопухин откинул одеяло и сел. Грудь уже не болела так остро. Иван поискал брюки, но не нашел. Вставать же в одних трусах было как-то неудобно. Лопухин растерянно озирался, не зная, что делать.

Катти вздрогнула и проснулась.

– Я не хотел вас будить, – почему-то прошептал Иван. – Мне надо… Ну, выйти…

Девушка попыталась его уложить, осторожно коснувшись плеча. Но Лопухин отвел ее ладони.

– Мне надо выйти, – снова повторил он, чувствуя, что начинает краснеть. – Где моя одежда?

Она на мгновение задумалась. Затем кивнула, встала и вышла.

– А?.. – начал было Иван, но затем увидел, что вся его одежда аккуратно висит на спинке стула. – Понял…

Одеваясь, Лопухин чувствовал, как ноет от любого движения отбитая грудь и болят мышцы, словно он без разогрева толкнул тяжеленную штангу.

– Ничего, – шептал Иван, постанывая. – Ничего…

Так он чувствовал себя, когда впервые пришел на свою первую тренировку по боксу. Тренер, скептически посмотрев на щуплого «клиента», поставил его в пару с плотным здоровяком, который устроил новенькому примерно-показательное выступление, раз за разом вышибая из Ивана дух. Однако Лопухин, каждый раз поднимаясь с пола, неизменно вставал в боксерскую стойку, как он ее тогда себе представлял.

– Упрямый, – вздохнул тренер. – Приходи через неделю, если не передумаешь.

Иван не передумал. Но к вечеру слег в кровать. Болело все.

Так что теперь Лопухин мог с уверенностью сказать, что бывало и хуже. Первые острые боли прошли, дырок в теле не было, а остальное не страшно.

Он вышел из комнаты. В избе было темно. Никого из хозяев Иван не увидел, а потому осторожно, вдруг спят, выскользнул на улицу. Светлое небо, парочка самых ярких звезд едва-едва виднеется на небосклоне. Тихо и спокойно.

Перед тем как двинуть в сторону сколоченного из неструганых досок нужника, Иван постоял на пороге, разглядывая небо.

– Завтра обязательно надо будет к озерам сходить. Обязательно… – бормотал он, возвращаясь. – В лес больше не полезу…

В доме горел свет.

Лопухин приоткрыл дверь. Вошел.

За столом сидел Маркко. Нехитрая закусь, бутылка водки и два стакана говорили сами за себя. Председатель кивнул на стул напротив.

Лопухин присел, чувствуя некое смятение. Словно тут должно было произойти что-то особенное. Важное.

Маркко ни слова не говоря, разлил водку по стаканам. Выпили не чокаясь. Словно на поминках.

Водка ухнула в желудок, сжигая все на своем пути. Сразу захотелось есть, остро, по-звериному.

Иван схватил кусок черного домашнего хлеба, вдохнул полными легкими его душистый, глубокий запах и некоторое время сидел так, погрузившись в благоухание и ощущая, как расходится по телу расслабляющая волна.

Маркко пододвинул к нему тарелку с домашними, сочными колбасами.

– Закусывай. – И тут же налил по еще одному стакану. – Давай…

Снова не чокаясь. Однако теперь водка легла уже по-другому, мягко разлилась, словно первый стакан был подготовительным, и только сейчас алкоголь проявил все свои свойства.

«Верно говорят, между первой и второй перерывчик небольшой, – подумал Лопухин, переводя дыхание. – Не зря!»

– Тебе завтра уезжать, – глухо сказал Маркко, потом неожиданно спохватился: – Извини, что я на «ты» перешел…

– Ничего… – начал было Иван, но Маркко не обратил внимания.

– …просто так уж вышло, что ты как бы… Как бы… – Председатель замолчал, будто бы запутавшись в словах.

– А почему завтра уезжать? Я думал еще…

– Завтра уезжать, – махнул рукой Маркко. – Сам все поймешь утром.

Лопухин решил не спорить. Тем более что даже председатель ему не указ, когда и куда ехать. Не милиционер, поди.

– Жалко, что так вышло… – пробормотал Маркко.

– Ты про что?

– Про деда.

– Йусси?

– Да. – Маркко заулыбался как-то странно, по-детски. – Когда все начиналось только, он не против был. Колхозы. Чтобы работа была. Единственно, не любил, что лес валят. Потому и к лесопилке плохо относился.

– А бензопилы потому взял? – Сказать «украл» не повернулся язык.

– Не брал он, – Маркко пьяно усмехнулся. – Не брал. Он вообще никогда чужого не брал.

– А как же?..

Председатель снова усмехнулся и налил еще водки.

– Я тебе лучше расскажу одну легенду. В наших лесах куда ни ткни, а в какую-нибудь историю попадешь. Только никогда не знаешь в какую. Вдруг страшная… – Он выпил. Закусил каким-то легкомысленным листочком. – Жил да был в наших краях один колдун. Самый настоящий. С ветром разговаривал да с брусникой на болоте дружил. Все люди вокруг к нему советоваться ходили. Если заболел кто или там вопрос какой-нибудь сложный. Так этот колдун всегда помогал. Никому от него отказа не было. Разве только какие злые люди к нему приходили, но таких мало совсем на белом свете живет, чтобы ни капли добра в сердце не имели. И был у колдуна сын.

– Это как-то нетипично, – прокомментировал Иван. В голове шумело от водки.

Маркко улыбнулся.

– Я ж говорю, сказки местные, они очень странные бывают. Так что у колдуна нашего был сын. И вышло так, что сын этот полюбил одну девушку с дальнего-дальнего хутора. Красивую. Очень красивую девушку. И женился на ней. Хотя отец и был против.

– Почему?

– Потому что колдун. Сказал, что не будет счастья, не будет. А только разорение. Не потому что девушка плохая, просто… Так вот вышло. Про судьбу говорил… Но вот ведь как получилось, что все советов колдуна слушали, а сын не послушал. И ушел из дома. Поругался и ушел. Крепко поругался. Женился. И детей родил. И жил долго и счастливо! А колдун умер! – Последние слова Маркко буквально выкрикнул. – Вот такая сказка, со счастливым концом.

– Что же, – Иван, видимо от выпитого, никак не мог сообразить, к чему вел председатель. – Получается, колдун неправ был?

– В том-то и дело, что прав, – ответил Маркко, снова наливая стаканы. – Ты пей-пей и ешь. Теперь не скоро получится так хорошо покушать. Не скоро…

– Погоди… – Лопухин опрокинул стакан. Зажмурился. Охнул. – А как же прав он был, если все хорошо у сына сложилось? Что-то напутал ты. Или колдун ошибся, или у сына не все так хорошо…

– А эту историю кто как рассказывает. У нас от одного конца деревни до другого пройдешь, везде по-разному. Кто-то говорит, что жена сына, та самая красивая-красивая девушка, умерла при родах. И дети с ней. А кто-то, что дети живы, да мать их в лесу сгинула. А еще слышал, что у нее двойня была и умерла она, когда второго ребенка рожала. Вот так-то. А значит, правду колдун сказал. И пришло в тот край разорение и беда.

– Почему ж разорение?

– Потому… Война приключилась. Как колдун помер, так и приключилась. Все по его…

– Ну, войны, они от колдунов не зависят.

– И я так думаю! – Маркко грохнул кулаком по столу. – Не зависят от колдунов войны! И беды! И судьба людская! Все в руках… людских.

Он посмотрел на свои ладони. Потом на Ивана.

– А мне так, знаешь, нравится первая история. Что жили они счастливо! И все тут! – Он улыбнулся, жалко, с болью. – Хотя, наверное, правы все. Это уж как поглядеть. Жили, может, они хорошо да радостно. Пока смерть не пришла. А вслед за ней и война… А колдун ушел в другой мир. Как это у них, у волшебников, заведено. – Председатель выпил еще водки и пробормотал: – Счастливо, да не долго… – Он встряхнулся. – Ты вот что, – вдруг его тон сделался деловым. – Завтра особенно за Катти не беспокойся. У нее родня живет. Хоть и далеко, но все-таки… Впрочем, завтра тебе не до того будет. – Он поболтал бутылкой. – Давай еще. Допьем.

– Голова болеть не будет?

– У меня? – Маркко засмеялся. – У меня точно не будет.

9

Поутру Маркко повесился.

Оделся в чистое.

Натянул прочную веревку в сенях, подставил табуретку, толкнул ее ногами.

И все.

Ивана разбудил Борис Александрович. Голова раскалывалась с похмелья. Лопухина мутило. Хотелось пить. В голове бродил дурной хмельной угар.

Молчаливый и хмурый заместитель председателя протянул Ивану одежду.

– Случилось что? – Лопухин глянул в окошко. На востоке едва-едва поднялось солнце. Во дворе суетились какие-то люди. Рычал грузовичок.

– Случилось. Одевайтесь. Надо проехать тут… В общем…

– Мне плохо…

– И мне плохо. И всем сейчас нехорошо… – Борис Александрович тяжело вздохнул. – Одевайтесь… К сожалению, очень надо.

Выйдя в сени и увидев, как сноровистые мужички распутывают узел на вздувшемся лице Маркко, Иван рванулся к ближайшему ведру.

Прочистив желудок, он отдышался.

– Что это?

– Повешенный, – лаконично ответил Борис. – Вот, читали?

И он протянул Ивану листок бумаги.

Лопухин пробежал глазами убористые, не без ошибок, строчки.

– Про какого отца он говорит? Я не понимаю…

– Про старика Йусси, – ответил Борис.

Тело Маркко вынесли на улицу. В дом заглянул усатый Пекко, хмуро посмотрел на Ивана и вышел.

– Погодите… Так… Так это был его отец?! – Иван вскочил, но его снова замутило. – Как же… А эта девушка?

– Катти? Его дочь. Все, что осталось от жены, которая умерла при родах.

Иван сел на лавку, обхватил голову руками.

– Боже мой… Зачем же… Он мне рассказывал…

– Что рассказывал?

– Сказку. Значит, он про себя рассказывал. Черт побери! И колдун этот… И…

– Колдун?

– Ну да, колдун… Я так понимаю, что отец его. Йусси…

Борис Александрович пожал плечами.

– Да, разное говорили про него… Всякие побасенки… – Борис осторожно выглянул в дверь. Затем вернулся к Ивану и заговорил шепотом: – Прежде чем мы отсюда поедем в управление, быстро, быстро скажите мне, что он вам вчера говорил! Давайте, давайте, это важно! Ну же!

– Говорил, – Иван почему-то ощутил беспокойство. – Говорил, что… Ну, сказку рассказывал, про колдуна и про всякое… Ну, я так понял, что про свою жизнь. Просто форма такая. Потом… Еще наливал…

– Кто-то с вами был еще? Кто-то был?

– Н-нет. Не было. Точно не было. Вы у Катти спросите. Хотя я и ее не видел.

– Да ее еще найти надо…

– Знаете, мне кажется, он давно все решил. Вчера говорил так, будто прощался. Я ему, мол, голова болеть будет. Он же подливает и подливает, а Маркко в ответ, мол, у меня ничего не будет…

– Вот! – Борис Александрович поднял палец. – Так и говорите всем. Понятно? Спрашивать будут, а вы, соответственно, отвечайте, мол, из разговора было ясно, что запланировал все заранее. Про дочку говорил?

– Про дочку?

– Ну, про Катти эту, чтоб ее черти сожрали, говорил?

– Ну да, что-то вроде: не беспокойся за нее, дескать, не пропадет. Родня какая-то.

– Вот, про родню не надо.

– Почему?

Борис Александрович снова посмотрел на дверь. И понизил шепот до еле слышного:

– Потому что родня у нее по ту сторону границы, соответственно. Понятно?

– А… А как же он председателем стал?

– Как-как! Вот и Пекко этот, идиот, тоже будет этим вопросом задаваться. Как, да что, да кто рекомендовал?.. Я рекомендовал, понятно? Я. Потому что колхоз поднимать надо было, потому что люди в него пошли только после того, как я Маркко председателем поставил. Кого мне еще пихать? Себя? Так я русский, нельзя… Могу только замом или еще как… Чтоб присмотр был. А у него авторитет! Черт…

Во дворе раздались шаги.

– В общем, – затараторил Борис, – в общем, запомни, запомни, что я сказал! – Он разогнулся и громко произнес: – Ну что, полегчало? Водички еще налить?

– Нет, – тускло ответил Иван. До него медленно, сквозь перегар и муть, стал доходить шекспировский масштаб трагедии, которая разыгрывалась в карельской глуши.

Вошел Пекко.

– Можете ехать?

Иван кивнул.

Они долго тряслись по лесной дороге. У Ивана дико болела голова, его мутило. Высокие деревья и бесчисленные лесные озера уже не казались Лопухину чем-то таинственным и волшебным.

В управлении следователь нудно заполнял бумаги. Тянул время, поглядывая на сидящего напротив Ивана. Тот особенно не торопился и даже не удивился, обнаружив у себя в ногах собственный вещмешок, а в нем все свои вещи. Видимо, Борис Александрович предусмотрительно подсуетился, вложив для верности армейскую фляжку. На опохмел.

В кабинете что-то бормотала радиоточка.

– Ну что ж, давайте поговорим, – с чуть шепелявым финским акцентом начал следователь. – Что вам говорил председатель Маркко Поолуксе про своего отца?

– Он не говорил о своем отце как об отце. До сегодняшнего дня я даже не знал, что старик Йусси его отец, – Иван старался не смотреть на Пекко.

– Что конкретно говорил убитый…

– Как, простите?

Следователь непонимающе посмотрел на Ивана.

– Вы сказали, убитый?

– Да. И что?

– Это же было самоубийство…

– Возможно, – Пекко недовольно заглянул в бумаги. – Но…

Иван перестал его слушать. Что-то тревожное царапнуло его слух. Опасное. По-настоящему опасное.

«Что я тут делаю? Беседую с этим идиотом… Ведь видно же, что идиот…»

И тут, удивительным образом, за болтовней финского выскочки, Лопухин услышал…

Он вскочил, двумя длинными шагами пересек кабинет и повернул рычажок радиоточки.

«…в пять часов тридцать минут утра, после того как военные действия уже были начаты, посол Германии в Москве фон дер Шуленбург от имени его правительства передал мне как Народному Комиссару Иностранных дел ноту, в которой говорится, что немецкое правительство начинает войну против СССР. В ответ на это я заявил, что…»

Внутри все оборвалось. Будто бы сердце ухнуло в пустоту, да так и не достигло дна.

«Все! – металась лихорадочная мысль. – Все! Началось!»

– Это было самоубийство, – решительно сказал Лопухин замершему Пекко. – Самоубийство.

И вышел за дверь. А у финского следователя появились более серьезные заботы, нежели смерть председателя какого-то колхоза….

10

– Иван! – Главред был бледен. В кабинете накурено. – Иван, как хорошо, что вы наконец вернулись! Почему так долго?!

– Так я ж в командировке был, Георгий Васильевич, – Иван развел руками.

– Лопухин, у нас людей не хватает! Не хватает людей! Во как! – Шукшин резанул себя ладонью по горлу. – Во как не хватает!

– Георгий Васильевич… – попытался перебить начальство Лопухин, однако это было не так просто.

– Каждый час на счету, каждый день! Все бросай, все потом, все успеешь, сейчас другое важно…

– Георгий Васильевич! – Иван поднял руку и помахал бумажкой. – Я попрощаться пришел.

– Что?! – Шукшин одновременно схватился за лоб и за сердце. – Что?!

– Попрощаться. На фронт я…

– Какой фронт? Какой такой фронт?! Иван! Опомнитесь! Вы ж меня без ножа режете!

– Ну… – Лопухин развел руки в стороны. – Война же, Георгий Васильевич…

В кабинете громко затрезвонил телефон.

– Стой, Лопухин! Стой, никуда не уходи! – Главред ткнул пальцем в Ивана и поднял трубку. – Да! Нет! Ну, откуда у меня люди?! Откуда? Чтоб я их еще посылал… Куда? – Шукшин искоса посмотрел на Ивана. – Ну, не знаю. Раз вы говорите… Я сформирую. Да. Хорошо. Выделю. Из наших резервов. Конечно. Добровольцы. Да. Спасибо… – Он положил трубку на рычажки. – В общем так, Лопухин. – Георгий Васильевич сел в кресло, пригладил остатки волос на обширной лысине. – Поедешь на фронт.

Иван положил перед начальством листок из военкомата. Тот брезгливо взглянул на бумагу.

– Военкором поедешь!

11

– Ваня! Ваня! Погнали, срочно! – Колобков, молодой парнишка, которому очень подходила его фамилия, кругленький, румяный и весь какой-то озорной, влетел в палатку, где Лопухин, сжав зубы, старательно драил щеки тупой бритвой. Густой слой мыльной пены помогал не сильно. Щетина у Ивана росла жесткая, колючая, сбривалась с трудом и только при хорошей распарке. В полевых условиях бритье превращалось в натуральную пытку.

– Погоди, – пробормотал Иван. – Погоди, Дима…

Он с трудом обработал только одну щеку, теперь предстояло заняться второй.

– Да потом добреешься, тоже мне нашелся щеголь! – возмутился Колобков. – Я тебе дело нашел! Можно сказать, золотое дело!

Иван тяжело вздохнул.

– Лучше бы ты нашел мне того, кто бритву может выправить. Ну что там?

– Танк! – Колобков развел руками и сделал страшные круглые глаза. – Немецкий танк!

Лопухин хмуро покосился на товарища.

– Ну и?..

– Ну и тупица ты, Лопух! – Колобков хлопнул себя по бедрам. – Наши танк приволокли! Взяли! Трофей! Понимаешь?! Сечешь? Товарищ старший политрук!

– Секу… – Иван зажмурился и одним движением закончил бритье. Щеки обожгло как огнем, и он тут же погрузил лицо в таз с холодной водой.

Из палатки Лопухин выскочил отфыркиваясь и тряся головой. Колобков был уже за рулем редакционного грузовичка и дернул с места, как только Иван запрыгнул на сиденье.

– Э! – Лопухин ухватился за борта. – Ты думай, что делаешь! Колобок! От бабушки ушел…

– Ладно, ладно! – На «колобка» Дима не обижался, привыкнув к этому прозвищу еще в детстве. – Зато будем на месте самыми первыми! Представляешь?! Танк!

– А где это? – Иван, поправил ремень, гимнастерку и сдвинул в сторону, чтобы не мешала, кобуру с «наганом».

– Да недалеко вообще, в районе Слонима уже…

– Погоди! – Иван вздрогнул. – Как около Слонима? Это ж рядом совсем, еще вчера под Гродно бои шли! Ты не путаешь?

– Может, и путаю чего, – легко согласился Дима. – Ты ж понимаешь, слухи. Фронт рядом. Все меняется постоянно. Наши наступают. План товарища Павлова подразумевает быстрый, – Колобков выбросил руку вперед, словно демонстрируя стремительность контрнаступления, – переход от войны оборонительной к войне наступательной и перенос боев на чужую территорию. Так что все меняется постоянно. Потому надо спешить, чтобы успеть.

– Так ведь… – Иван вытащил портупею, разложил на коленях карту. – Все равно Слоним рядом… А фронт дальше… Я чего-то не понимаю, Дима.

– Ну, Сафронов говорил, что вроде на тягаче притащили. Может, захватили и приволокли. Да не важно это, Ваня. Ты пойми, танк сейчас в Слониме. Я вот слышал, наша «двадцатьшестерка» приволокла с собой наш подбитый танк и еще немца.

– Не приволокла, а подбила… – пробормотал Лопухин.

– Ну, не знаю. Может, и подбила, но Сафронов говорил, что приволокла.

– Враль твой Сафронов, – скривился Иван.

– Это тоже, – легко согласился Колобков. – Но почему-то новости у него всегда свежие.

Иван ничего не ответил.

Он прибыл на фронт совсем недавно. Успел сделать несколько очерков, расспросить бойцов, но на передовой пока не был. Любое начальство, к которому обращался Иван, футболило его с глаз долой из сердца вон. Поняв, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих, и с некоторым смущением чувствуя мальчишеское «так и повоевать не удастся», Лопухин со своим коллегой и другом принялись колесить из части в часть, стараясь все больше и больше сдвигаться в сторону передовой.

Они даже не предполагали, с какой стремительностью война двигалась в их сторону.

12

– Повернули мы туда? – хмуро поинтересовался Колобок, рассматривая пар, валящий из радиатора.

– А черт его знает… – Иван тупо пялился в карту. – Тут же ничего нет… Никаких указателей. Как специально сняли.

– Следопыт… – пробормотал Колобков. – Делать теперь чего?

– Ну, – Иван выбрался из машины, – воду бы найти надо. Зальем холодненькой. И до поворота…

– До какого поворота?!

– Ну, если смотреть по карте, то впереди поворот…

Колобков только головой покачал.

– Странно, что ни одной встречной нет. Ерунда какая-то. – Он вздохнул. – Ладно, пошли воду искать.

Они вытащили из-под заднего сиденья канистру и двинулись в лес.

Отходить далеко от дороги друзья опасались. Леса в этих краях были густые, непролазные. Однако воду нашли. Иван споткнулся о какую-то коряжину и с треском провалился в кусты. Вместо звучного удара раздался плеск.

– О! Водичка! – обрадовался Колобков и полез в кусты. – Ты как там, живой?

Водичкой оказалась маленькая, неглубокая речушка. Практически ручей, впадающий в Щару, которая, в свою очередь, питала Неман. Лопухин, мокрый насквозь, ругался под нос, а настроение Колобкова заметно поднялось. Он даже шутил и на обратном пути рассказывал анекдоты.

Иван взял у Димы канистру, открыл.

– Ты чего? – удивился Колобков.

– Думаю вот, что мокрый сухого не разумеет…

– Э… – Дима сделал шаг назад. – Ты не дури… Вода для радиатора нужна!

Иван догнал его только у машины.

Немного остывший, но все еще горячий радиатор довольно заворчал, когда в него полилась холодная вода.

– Ладно, как-нибудь доедем, – Колобков махнул рукой. – Давай, Сусанин, веди!

Иван тем временем выжал гимнастерку и кое-как оттер штаны от грязи.

– Прыгай уже! – поторопил его Дима. – Не на свидание. Вполне боевой вид. Лишь бы никто не подумал, что ты обмочился…

Лопухин сжал зубы и забрался на сиденье. Холодная ткань неприятно касалась тела.

А буквально за следующим поворотом была война…

Участники тех событий, кто выжил, называли дорогу на Слоним Дорогой смерти. С небольшой возвышенности, на которую выскочили из леса Лопухин с Колобковым, была отлично видна почти вся трасса. Брошенная техника. Дымящиеся машины. Несколько танков, глядящих пушками в землю. Большой санитарный грузовик с ослепительно-белым, а потому нереальным тентом, развевающимся на ветру. Страшный парус…

– Не понял, – пробормотал Колобков. Осторожно они подъехали ближе. – Бомбежка, что ли?

Действительно, вокруг уничтоженной колонны дымились воронки.

– А почему убитых нет?.. – Лопухин крутил головой. – Что за ерунда?

– Есть… – тихо отозвался Дима. – Есть…

Убитые действительно были.

Они лежали по другую сторону от медицинского грузовика. Жуткая, немыслимая куча мала, из которой высовываются окровавленные руки, ноги… Многие были перевязаны, в бинтах.

– Их убили! – с какой-то детской обидой воскликнул Колобков. – Раненых убили! Всех…

Лопухин метался между уничтоженными машинами.

Мертвых, таких незаметных поначалу, было много. Очень много. Водители, конвой, танкисты. Застреленные, сгоревшие, разорванные… Кровь. Гарь. Пепел.

На какой-то момент Лопухин потерял счет времени. Он носился от одного танка к другому, тормошил неподвижные тела, пытался кого-то поднять. Заглядывал в кузова грузовиков. Кричал. Звал. Зачем-то собирал оружие. Пытался копать могилу для какого-то лейтенанта, почему-то показавшегося таким знакомым.

Это была его первая, но далеко не последняя встреча со смертью. И ему можно было простить эту истерику…

Иван пришел в себя, только когда на него навалился всем весом Колобков. Лопухин забился, заверещал, как заяц, попавший в лапы к лисе.

– Ванька! Ванька! – орал чумазый Колобков в лицо Ивану. – Ванька!!! Там живой! Живой там!!! Спрятался…

И как выключилось.

Как оборвалось.

Истерика ушла, словно бы и не было. И только сосредоточенность, спокойная и отчетливая. Будто бы и дышать стало легче.

– Живой там… – Дима тянул Лопухина за собой. – Там…

Это был танкист. Капитан.

Диму спасло только то, что раненый боец расстрелял весь боезапас. Сначала из «ППШ», а потом и из «ТТ»… Капитан, контуженный, со страшной, рваной раной на спине, щелкал и щелкал курком, целясь в Колобкова.

– Капитан! – Иван осторожно вынул из рук раненого пистолет. – Капитан! Свои…

Вместе, осторожно, они выволокли бойца из-под подбитого танка.

Капитан скрежетал зубами и стонал. С губ его текла слюна, перемешанная с кровью.

– Слышишь меня? Слышишь?

Иван попытался вытащить из кармашка гимнастерки документы танкиста. Однако тот, будто повинуясь рефлексу, ухватил его за руку. Лопухин встретился глазами с раненым. Страшные, расширенные зрачки.

– Звери, – прохрипел капитан. – Звери! Слышь меня? Звери! Это были звери! Понимаешь?! Звери! Я троих, троих убил, троих! В упор! Вот так! – Он поднял руку и принялся яростно сжимать пальцы, словно снова и снова всаживая пули кому-то в грудь. – Не падают, не падают… Встают! Троих!

– Тихо, тихо… – Колобков нашел перевязочные пакеты и пытался закрыть рану на спине капитана. – Сейчас все будет хорошо. Все будет в порядке.

– Ничего не будет, – вдруг ясно и без надрыва сказал танкист. – С воздуха… Вы передайте. На Слоним не надо идти. Там ничего уже нет. Вы передайте… – Он говорил все тише и тише, сжимая в пальцах, покрытых коркой засохшей крови, документы. Как в Священное Писание, вцепившись в партбилет. – Мосты…

Капитан вдруг заулыбался, сразу став моложе. Будто встанет сейчас, отряхнется…

Только глаза сделались стеклянными и неживыми.

Лопухин осторожно закрыл глаза мертвому. Колобков сидел, зажмурясь.

– Что он говорил? – спросил Иван. Голос оказался вдруг хриплым и грубым. – Про зверей?

– Бредил. – Колобков поднялся. – Бредил, наверное. Контузило ведь… Да и крови потерял… У него спина располосована вся. С воздуха, говорит…

– Десант?

– Может, и десант…

Они отошли от разбитой колонны. Вернулись к машине.

– А делать-то чего?

– Назад надо возвращаться. Сообщить… – Колобков с тоской посмотрел в небо. – И вечер скоро… Вот дурная ситуация.

– Еще бы знать, куда мы заехали. Не могли мы Слоним так просто проскочить.

– Чего бы это не могли? Легко. Леса тут сам видишь какие… Не туда свернул и привет! Колонна на Слоним шла. А мы с тобой черт знает как, но обошли его стороной. Той же дорогой назад возвращаться? – Он посмотрел на приборную панель. – Топлива не хватит.

– А по этой нельзя. Если десант был, и капитан говорил…

– Да что капитан? Бредил он, поди. Откуда ему знать?..

Дима швырнул пилотку на землю. Сел рядом с машиной.

– Вот влипли…

– Возвращаться надо. Как хочешь, но возвращаться. Сообщить надо. Если десант, они тут могут таких дел наделать! Страшно подумать.

Колобков встал:

– Пошли. Посмотрим, может, в баках горючка осталась.

Они обошли все машины. Однако даже беглого осмотра оказалось достаточно, чтобы понять: топлива нет. Изрешеченные топливные баки не оставляли никакой надежды.

– Ладно, – махнул рукой Лопухин. – Есть два варианта. Повернуть назад и не доехать или рвануть вперед. Найти там помощь, горючку, сориентироваться, и тогда уже назад. Риск есть, но передовая дальше. Точно дальше! И мы успеем.

Колобков задумался, потер ладонями лицо.

– Черт…

– Давай решайся. В конце концов, мы же военкоры!

Дима вздохнул.

– Ну, давай…

Это решение, несмотря на откровенную авантюрность, спасло им жизнь. Городок Слоним был взят немцами. Все коммунисты расстреляны. А часть, в которой находились военкоры, спешно отходила на север, чтобы через два дня влететь в котел вместе со всем Западным фронтом.

13

Они успели отъехать лишь несколько километров от расстрелянной колонны. Через разбитую бомбами дорогу, через брошенную технику. Через странную, пугающую тишину, которой не может быть на войне. Будто бы несколько часов назад прямо тут люди не убивали друг друга, не рвались снаряды, не визжало небо, падая на стриженые затылки солдат, не вздрагивала земля от страшных ударов. Будто не было ничего. Только стоят грузовики. Только дымятся остовы того, что когда-то называлось танками. Только лежат… лежат люди. И тишина. Мертвая, невозможная тишина. Какая бывает только на войне. В изуродованном пространстве, где может быть все – и самое страшное, и самое великое…

Они успели отъехать всего несколько километров. Может быть, десяток – жутких, кошмарных километров. И через много-много лет Колобкову будет сниться эта дорога. Молчащая дорога, где не слышно даже птиц и цикад… мертвая дорога. И Дима будет просыпаться в крике, в поту. В ужасе от того, что все это не вымысел, от того, что все это ему довелось пережить. Увидеть. Почувствовать.

Но это позже… Позже…

А сейчас они просто ехали, с черепашьей скоростью объезжая препятствия. И позади них один из черных крестиков, облетающих небосвод где-то там, далеко-далеко у горизонта, вдруг вздрогнул. Ушел в сторону. И начал приближаться. Увеличиваясь в размерах. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее… Стремительно вырастая из мелкой чернильной помарки на бумаге неба в страшный черный крест, заставляющий дрожать землю своим надсадным гулом, переходящим в пикирующий визг.

Первым услышал приближающийся самолет Иван. Он завертел головой. И когда увидел, откуда приближается звук, все, чему его учили, вывалилось из головы. Потому что с небес на них падала хищная черная смерть.

– Димка! – гаркнул Иван.

И было в его голосе что-то такое, от чего младший политрук Колобков ударил по тормозам. Толкнул дверцу и вывалился к черту из грузовичка. Следом за ним прыгнул и Лопухин.

Что было сил они побежали от обреченной машины. А с небес уже слышалось: «Та-та-та-та…» – и на дороге уже взлетали пыльные фонтанчики. Грузовичок задрожал, словно живой, когда тринадцатимиллиметровые пули прошили его корпус. «Мессершмитт» пронесся над дорогой, вдавливая все живое в землю ревом и грохотом и оставив за собой развалину, некогда бывшую редакционным грузовиком.

Летчик посчитал, что этого будет вполне достаточно, и не стал делать дополнительный заход, вылавливая двух маленьких человечков. Достаточно уже и того, что ему удалось уничтожить технику.

Черный крест снова начал удаляться. Делаться маленьким. Нестрашным.

– Сука! – орал ему вслед Лопухин, потрясая неведомо как оказавшимся в руке «наганом». – Сука!

Неподалеку из воронки выбрался Колобков.

– Вот тебе и съездили… – проворчал он, отряхиваясь. – Ни черта не понимаю. Откуда они тут вылезли? Что вообще делается?

Лопухин плюнул. Спрятал револьвер. Отряхнулся.

– Да бес его знает, что делается! Может быть, прорыв. Или еще что-то.

Вместе они исследовали грузовичок. Дима даже не стал открывать искореженную крышку капота – все и без того было ясно. Закинув вещмешки за спины, военкоры молча потопали по дороге дальше.

Через пяток километров сделали привал. Солнце цеплялось краешком за далекий лес. Тени удлинились, но жара по-прежнему стояла невыносимая.

– Слушай, Дим… – Иван разминал натруженные ноги. – А если на немцев нарвемся? Дураки мы с тобой. Надо было хотя бы винтовку взять. Там, где колонна разбитая…

– Или гранату, – устало прошептал Колобков. – Или танк лучше. Прям на танке и поехать…

Лопухин усмехнулся.

– Идти надо. До темноты еще время есть… А там заночуем в какой-нибудь канаве.

– Давай…

Они поднялись на ноги. И пока солнце не спряталось окончательно за горизонтом, брели по дороге, видя вокруг только смерть и разрушение.

– Не может быть, чтобы вокруг одни мертвые, – шептал Иван. – Не может быть. Чтобы вокруг.

Они несколько раз проверяли сгоревшие машины. Но ничего, кроме трех фляг со спиртом, бидона с водой и ящика с консервами, не обнаружили. Колобков подобрал полупустой «ППШ». Спирт взяли с собой, пустые фляжки наполнили водой. Консервы распихали, сколько смогли, по вещмешкам.

То тут, то там встречались могилы. Свежие земляные холмики. В основном безымянные, иногда с положенными сверху пилотками.

Когда же солнце окончательно спряталось за горизонтом, Лопухин махнул рукой:

– Все. В темноте не пойдем. Черт его знает, что впереди…

Колобков кивнул.

– Костерок бы…

Иван вздохнул.

– Не уверен я, Дим… Я уже ни в чем не уверен. Костерок, конечно, хорошо, но… А если десант тут где-нибудь бродит? Или… Еще кто. До границы – рукой подать.

– Тоже верно. Хотя без огня как-то… – Дима поежился. – С детства темноту не люблю.

– Давай в воронке сложим. Если будет надо, подожжем. А если нет…

– Годится! – обрадовался Дима.

Они облазили окрестные кусты, собрали сушняк, сложили его в одну из широких воронок. Потом, повинуясь неясному беспокойству, обустроили себе огневые точки, превратив воронку в некое подобие дота.

Ночь мягко опустилась на землю.

Зажглись звезды.

И только тут, словно дожидаясь этого мига, за горизонтом надсадно и тяжело ухнуло! Зарокотало! Полыхнуло на полнеба!

Нет. Не война.

С запада ползла на восток грозовая туча.

14

От дождя укрылись дырявым брезентом, снятым со стоящей неподалеку машины. Ни о каком костре речи уже не шло. Мутные грязные потоки наполняли дно воронки водой. Дрова уже плавали в этой луже, которая медленно, но верно подбиралась к ногам Лопухина и Колобкова.

Стараясь не сильно промокнуть, Иван выглядывал из-под импровизированного навеса. С краев брезента сильно лило. Разобрать что-либо было просто невозможно. И только во вспышках молний, в рваном изломанном свете, удавалось увидеть дорогу, уходящую за холм. Все остальное сливалось с небом – грязь, вода.

– Дураки мы с тобой, Дима! – переждав удар грома, крикнул Иван. Чтобы перекрыть дробь капель по брезенту, приходилось орать.

– Чего это?

– Зачем мы в воронку забрались? Надо было на холм идти. Оттуда обзор лучше.

– И вода вниз стекает, – Колобков кивнул.

– Ага! Прямо к нам! – Иван засмеялся.

Колобкову эта мысль тоже показалась смешной, и некоторое время они дружно хохотали. Вместе со смехом выходил страх. Напряжение. И даже ночь показалась не такой темной.

– Ладно! – крикнул Дима. – Пересидим. Глядишь, не утонем!

Однако Лопухин не ответил. Он напряженно всматривался в темноту.

– Чего там?

Иван пожал плечами.

– Не пойму. Но вроде двигался кто-то.

Колобков осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрой грязи, подобрался ближе. Приподнял край тента стволом автомата.

– Где?

Иван молча ткнул пальцем в темноту.

Оба напряженно замерли.

– Сейчас, молния…

Дима не договорил. Над головой зашипело, мир вокруг вспыхнул, а вслед за этим все потонуло в оглушительном раскате грома. Казалось, что молния ударила не где-то далеко в небе, а прямо тут, над воронкой.

Лопухин с Колобковым скатились вниз, зажимая уши ладонями. Дима провалился на самое дно, в обжигающе холодную воду. Тент просел, вниз полились струи дождя.

Иван ухватил Колобкова за руку и вытянул наверх. Тот, ни слова не говоря, кинулся к краю воронки. Выставил ствол «ППШ».

– Там точно кто-то есть! Есть кто-то! – Его била крупная дрожь. – У куста там!

– Ты форму разглядел?

– Ни черта я не разглядел. Он стоял там… Я вообще, черт, не понял. Будто бы голый он!

– Ждем еще молнию?

– А есть вариант?

Лопухин показал Диме ракетницу.

– Прихватил. Красная.

– Погоди, может, пригодится еще.

Они уставились в темноту.

Снова полыхнуло. Но теперь уже дальше, где-то за спиной. В дрожащем свете молнии Иван явственно увидел человеческую фигуру. Грязную, с длинными волосами, спадающими на плечи. Вспышка искажала перспективу, и от этого казалось, что руки у человека неестественно длинные, тянутся едва ли не до земли.

Последнее, что увидел Иван, – как фигура пошатнулась и вытянула руки вперед.

Дождь утратил свою силу. Начал сдавать. Колобков и Лопухин сидели на дне воронки, по пояс в воде.

– Видел?

Колобков только быстро и часто закивал.

– Голый. И космы как у бабы.

– Может, баба?

Колобков замотал головой:

– Не баба!

С просевшего тента звонкой журчащей струйкой лилась в лужу вода.

Иван осторожно пополз наверх.

Гроза уходила. Вспышки молний виднелись все реже и реже. Рокот грома доносился издалека, словно бы нехотя.

– Не видно ни черта, – прошептал Дима.

– Может, раненый?

– А чего голый?

– Тихо!

Иван прислушался. В темноте чавкало.

– Ходит… – прошептал Дима. – Ходит…

Лопухин вытащил «наган» и с замиранием сердца услышал, как странный человек бормочет что-то… Или нет. Рычит! Хрипит по-звериному, будто и речь родную позабыл! Несмотря на холодный дождь, Ивану стало жарко.

И когда чавканье послышалось совсем рядом, он зажмурился и сжал револьвер обеими руками.

– Ванька! – прошептал Колобков.

И тут тент над их головой обрушился вниз. В воду. Ивана хлестнуло по лицу.

По ушам ударил не то крик, не то рычание. И что-то большое плюхнулось в воду.

Иван, сам не осознавая, что делает, выстрелил несколько раз в темноту. Почувствовал, что чьи-то холодные руки хватают его за шиворот. И тянут! Тянут!

– Ванька! Бежим!

Это Колобков вытягивал Ивана из ямы. Где ворочался запутавшийся в мокром брезенте голый человек.

Как Лопухин выбрался из воронки, он помнил с трудом. Застряла в памяти только бешеная гонка, неведомо куда, в темноте. Какие-то ямы, куда то и дело проваливался Иван. Какие-то кусты. Больше всего Лопухин боялся потерять Колобкова, а потому вцепился ему в локоть и бежал, бежал!

Так они и неслись сломя голову, пока не рухнули, тяжело дыша. Колобков перекатился на живот и выставил автомат перед собой.

– Чего ж не стрелял? – переводя дыхание, спросил Иван.

– С предохранителя не снял. Представляешь?

Так они и лежали, до утра.

15

Солнце встало из-за далекого леса, свежее, умытое, радостное. Будто и не было ночной грозы, будто и не было войны. Вместе с солнцем проснулись птицы, и каждая громко радовалась тому, что пережила ночь, что встречает новый восход. Каждая маленькая птаха, каждая маленькая божья тварь пела от восторга, и только два человека, едва живые, лежали на холме и покрасневшими глазами всматривались в место, где вчера заночевали.

– Тихо вроде, – пробормотал Колобков. Он выглядел плохо. Лицо осунулось. Под глазами наметились темные круги. Диме казалось, что каждая жилка в теле дрожит, колотится. Во рту было сухо, шершавый и распухший язык едва ворочался.

– Подождем еще и проверим, – ответил Лопухин.

– Ага.

– Воронку вроде до краев залило…

– Нет. Кажется, это брезент так лег… Не вижу, – Колобков потер глаза. – Глаза болят.

– У меня тоже… Ну что, пойдем?

Дима только кивнул.

Они поднялись и осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрой траве, двинулись вниз.

После ночной грозы все вокруг заиграло новыми красками. Трава казалась особенно зеленой, сочной, влажная земля набухла.

– Смотри… – Колобков кивнул в сторону.

Иван повернулся и увидел большую, с оплывшими краями яму, наполовину залитую водой.

– Могила, что ли?

– Какая к черту могила, вокруг посмотри!

Лопухин огляделся и только сейчас увидел… Травы вокруг не было. Только мокрая земля, превратившаяся в грязь. Эту землю будто бы месили. Как пекарь месит тесто. Но только… ногами. Грязь вокруг была испещрена сотнями следов.

– Без ботинок… – прошептал Колобков. – Без ботинок.

И действительно, вокруг них были следы босых ног.

– Ерунда какая-то. Чего ж он тут натоптал?

– Хреновый из тебя следопыт, Ваня. Ты присмотрись… Ноги разные. Размер…

– Бред, – Лопухин растерянно озирался.

Колобков кивнул.

Иван осторожно подошел к краю огромной ямы. Ему показалось, что следы идут именно оттуда. Вытянув шею, он заглянул через край. Там, в мутной белесой воде, что-то плавало. Словно там варился огромный суп, который еще не закипел…

Лопухин пригляделся. И обмер!

– Мертвые…

Голыми белыми телами было завалено все дно ямы.

Иван осторожно отступил назад.

– Что там? – Колобков оказался сзади так неожиданно, что Лопухин вздрогнул.

– Фух! Черт тебя подери… Трупы там.

– А я в воронку заглянул.

– И?

– Пусто. Воды действительно чуть ли не до краев. Брезент плавает. Никого. Следы опять же. Натоптано, – Дима вздохнул. – Спирт пропал. Одна фляга осталась. Хочешь? – Он протянул Лопухину помятую флягу.

Иван хлебнул. Зажмурился. Пить спирт он еще не научился.

– Бред какой-то, – откашлявшись, сказал Лопухин. – Дурное место.

– Я несколько фотографий сделал, – пробормотал Колобков. – Черт его знает… Может, покажем кому, там разберутся. Давай, может, двинем отсюда?

Лопухин кивнул.

Они вышли на дорогу и, часто оборачиваясь, пошли на юг.

Миновав холм, они услышали войну. Будто бы она ждала, когда они покинут это страшное место, где стояла на обочинах брошенная техника, где в ямах с вонючей водой плавали голые тела, где даже смерть не была гарантией покоя. Война ждала, когда они выйдут на холм, двинутся по склону вниз, чтобы заявить о себе. Где-то вдалеке загрохотало. Забухало вразнобой. И горизонт подернулся дымкой.

– Вот оно… – прошептал Иван.

С каждым шагом страх уходил все дальше. Походка делалась тверже. Оружие перестало бесцельно болтаться в кобуре. Мужчина на войне – это совсем другое существо, нежели в мирное время.

К полудню Иван с Димой вышли на танки.

Три БТ-7 стояли на пригорке, чуть отойдя от склона. В этом районе это была господствующая высота. В тени своей техники задумчиво курили танкисты. Увидев военкоров, они подняли оружие. Навстречу двинулись два солдатика.

– Кто такие? Документы!

– Старший политрук Лопухин, – ответил Иван, протягивая удостоверение.

– Младший политрук Колобков… – Дима закашлялся.

– Пойдемте.

У танков молоденький лейтенант некоторое время рассматривал их бумаги. Потом кивнул.

– Присаживайтесь, военкоры. Перекурим.

– Случилось что? – поинтересовался Лопухин, присаживаясь у танкового трака. – Стоите?

– Случилось, – лейтенант пожал плечами. – Горючка кончилась. Осталось только на минимальный маневр. Боекомплект полный. А без толку все. Сидим, ждем. Чего ждем… Связи нет. Обидно.

Лейтенант говорил как телеграф, короткими рублеными фразами, с четко выраженными паузами между предложениями. Почти без эмоций поинтересовался:

– А вы откуда тут?

– Шли на Слоним. Там вроде наши немецкий танк притащили. Мы хотели сделать репортаж. Только, я уж и сам не знаю как, промахнулись мы. Я срезать хотел. В общем, вышли южнее. Наткнулись на колонну разбитую. Там вся дорога в воронках…

Лейтенант вздохнул.

– Это я знаю. – Кивнул на ямы, окружающие дорогу. – Бомбардировщики. За леском зенитки стояли. Так что нам еще повезло. Только сломалось что-то. Или снаряды кончились. Сидим теперь. Ждем. – Он вздохнул. – Вон ветками маскируемся. Если самолет… Зенитчики ведь вместе с колонной пошли. С ними танки. «Двадцатьчетверка».

– Во! Точно! – воскликнул Иван. – Танки были там. Капитан еще.

– Ага, – оживился лейтенант. – Капитан. Видели его?

– Убит…

– Не дошли, значит. – Лейтенант затушил сигаретку.

– А нашу машину «мессер» подрезал, – ответил Иван. – Мы заночевали там, на поле… Пешком шли, думали помощь найти. Все-таки колонна. А там такое… Танки стоят. Грузовики. Много грузовиков. Капитан тот сказал, что на Слоним идти не надо. Вроде как взяли его. Я думаю, десант…

– Да какой там… десант! – Лейтенант махнул рукой. – Связи вот нет. Плохо.

Дозорный, торчащий на башне танка, вдруг крикнул:

– Люди, товарищ лейтенант!

– К бою!

Танкисты сорвались с мест, попрыгали в открытые люки. Лейтенант, натягивая шлем, крикнул Лопухину:

– В окопы давайте!

И махнул рукой куда-то назад.

Иван с Колобковым быстро нашли неглубокие ямы, которые, видимо, танкисты именовали окопами. Лежать в них было страшно. Казалось, что весь на виду.

Дима выставил перед собой автомат.

– Чего-то плохо мне, Ваня. Если сознание потеряю, ты автомат возьми… – прошептал Колобков.

– Чего ты?

– Черт его знает. Перед глазами плывет. Застудился ночью. Надо же…

Тем временем из танков закричали:

– Кто идет?!

Откуда-то снизу ответили, Иван не разобрал что, но танкисты успокоились. Выбрался лейтенант. Поднес к глазам бинокль.

– Етить… – только и расслышал Лопухин.

Лейтенант уже выскочил из люка и, спешно поправив одежду, побежал вперед.

Лопухин встал и последовал за ним. Что-то важное было впереди, иначе не стал бы флегматичный командир так дергаться.

16

– Нам бы горючки, товарищ генерал! Все бы снаряды в цель пустили! – Куда только делся телеграфный стиль лейтенанта. – У всех танков полный боекомплект. И сидим тут как прикованные, ждем, когда кто-нибудь из немцев на нас выйдет. Машина не вернулась, связи нет, положение неопределенное, что делать, товарищ генерал?

– Это кто? – шепотом спросил Лопухин у стоявшего рядом навытяжку танкиста.

– Ты что, Болдина не знаешь? – тихонько ответил тот.

– Так это он?

– Нет! Архиерей!

– Хорошо, – сказал Болдин. – Вольно.

Он обернулся. Вместе с ним шло человек пятьдесят. Вещмешки, винтовки. Были раненые.

– Мы долго шли, вся техника встала, вот как у тебя… Где горючего нет, где бомбардировщики постарались. Так что принимай гостей, лейтенант. Отдохнем, заодно и подумаем, как дальше жить. Кто это с тобой?

Болдин кивнул в сторону Лопухина, который поправил ремень и шагнул вперед.

– Товарищ генерал-лейтенант…

Генерал махнул рукой, и слова застряли у Ивана в горле.

– Военкор?

– Так точно… А разве так видно?

«Господи, что я несу?» – пронеслось в голове у Лопухина.

– Видно, видно. Штатского в форме за версту видать, – ответил Болдин, утирая лоб. У генерала был очень внимательный взгляд, крупный прямой нос и суровые морщины на лбу. Даже после длинного и тяжелого пути Болдин был подтянут, китель сидел безукоризненно. Автомат на плече не болтался, а висел словно влитой. Перед таким человеком Иван чувствовал себя конченым разгильдяем. В целом генерал располагал к себе. Такому человеку хотелось верить. Просто, безо всяких оснований. От Болдина веяло надежностью. – Что видели, товарищи военкоры?

– По дороге на Слоним масса брошенной и уничтоженной техники. Много убитых. Разгромлена колонна техники и несколько машин с ранеными. Все убиты. Предположительно, десант. Один раненый сообщил, что на Слоним идти нельзя. Предположительно, город захвачен. Возможно, десантом…

Генерал страдальчески поднял брови и пробормотал:

– Десант, десант… Предположительно… Что за болезнь такая? Повсюду я только и слышу о десанте.

– Но… Откуда у нас в тылу немцы?

– А обхода с флангов вы не допускаете? – вопросом на вопрос ответил Болдин.

– Но как же?.. – Лопухин совершенно растерялся.

– Мы в кольце. И совершенно невозможно питать иллюзии на этот счет. В кольце. И нам придется из него вырываться. Понимаете?

– Так точно.

– И поскольку вы все-таки в звании политрука, то на вас я возложу обязанность донести до бойцов эту нехитрую истину. Мы в окружении. И вести себя будем соответственно нашему непростому положению. Все поняли?

– Так точно.

– Хорошо. – Болдин обратился к майору, стоявшему за его спиной: – Устроим привал, Владимир Филиппович. У танков. Какое-никакое, а прикрытие…

Бойцы расположились позади танков. Кто-то просто упал в траву. Кто-то принялся рыть окопы. Майор, тот самый, к которому обратился Болдин, их остановил.

– Не нужно. Мы тут долго не задержимся…

Генерал подозвал Лопухина.

– Вот посмотрите, товарищ военкор. – Болдин разложил карту. – Ваша часть была тут?

– Так точно! – Лопухин старался держать плечи развернутыми, лицо каменным.

– Да вы не волнуйтесь так, политрук… Мы с вами не на параде. Мы с вами в сложной тактической ситуации. А потому излишняя приверженность формальностям нам сейчас ни к чему. Только мешает. Меня зовут Иван Васильевич. Я вам разрешаю так ко мне обращаться. Вот Владимир Филиппович Верховцев, мой заместитель сейчас. А вас как по имени-отчеству?

– Иван Николаевич, – Лопухин чуть сдулся.

– Ну вот, видите, мы даже тезки. Так что давайте без излишнего официоза.

– Так точно, понял.

– Ладно… – Болдин снова показал на карту: – Ваша часть тут была?

– Да.

– То есть к северо-востоку от Слонима. А вышли вы где-то в этом районе? – Он очертил на карте круг.

– Думаю, да, – Иван сморщился. – Дело в том, что, стыдно признаться, с картой я напортачил. Колобок… Гхм… То есть младший политрук Колобков, товарищ мой, он за рулем был, а я вроде проводника… Ну и загнал нас к черту на кулички. Точно могу сказать, что колонна уничтоженная была на самом краю лесного массива. Крупного, насколько я могу судить.

– Ваше счастье, что вы на Слоним не вышли, – Болдин усмехнулся. – Ухитрились же выкрутиться. Проскочили. Значит, можно… Вот посмотрите, а мы отсюда идем. И уже давно.

– Там, под танком, капитан прятался. Контуженный. Он сказал, что на Слоним идти не надо. И вообще… – Иван вспомнил странные разговоры умирающего капитана.

– Что вообще? – Болдин посмотрел в глаза Лопухину. – Договаривайте.

– Да бредил, наверное, капитан, контузия, и крови потерял достаточно. Говорил, что одного из немцев он в упор бил. И вроде как тот не умер. И еще повторял, мол, звери, звери. Но это, наверное, по жестокости. Они же раненых добивали. Так только звери могли бы…

– Вот уж нет. Зверей вы, Иван Николаевич, зря не ругайте. Зверь почем зря кровь лить не станет. Так, значит, ваш капитан бредил?

– Ну, мне так показалось. Иначе чем же еще объяснить?

– А больше вы ничего странного не видели по дороге?

– Видели… – Иван глянул на карту. – Я думаю, что…

– Немцы!!! – закричал кто-то.

– Позже договорим, Иван Николаевич, – Болдин подхватился, одним движением свернул карту и дернул автомат. – К оружию, бойцы!

Красноармейцы залегли. Кто-то занял выкопанные танкистами окопы, кто-то вжался в траву. Повсюду, словно прочищая горло, защелкали затворы. Миг, и высотка ощетинилась, ощерилась оружием.

Внизу из-за леса медленно выползала колонна. Впереди, бодро стрекоча, подпрыгивали мотоциклы с пулеметами, а позади, тяжело ворочаясь, выдвигалась техника потяжелее. Танки.

– А еще дальше бронемашины с пехотой… – прошептал лежащий слева красноармеец. На нем была обтрепанная, будто бы обгоревшая гимнастерка. Иван заметил зеленые петлицы. Пограничник, неведомо как прибившийся к группе Болдина.

– Дима, – Лопухин, глядя на резвых мотоциклистов, на танки, почувствовал, как внутри, в кишках, все переворачивается. – Колобок… Прихватило меня… Ой, елки…

– Под себя! – прошептал Колобков. – Под себя!

Он изо всех сил цеплялся за рукоять автомата вспотевшими ладонями и чувствовал приблизительно то же самое.

– Не дрейфь, – оскалился пограничник. – Все под себя делают, когда порохом запахнет. Давай, с пустыми кишками и драться сподручнее…

Но Лопухин сцепил зубы, напрягся, стараясь всеми силами не допустить позора, и пропустил начало. Все три танка ахнули оглушительно. Земля вздрогнула. И почти сразу же снизу глухо отозвались три взрыва.

Тотчас выстрелил пограничник. Мигом перезарядил. Снова выстрелил. И еще! Остро запахло пороховой гарью. Ивана скрутило так, что он сжался в комок, на зубах заскрипел песок. И тут загрохотал весь холм. Стреляли уже все.

На немецкую колонну обрушилась волна свинца. Горело два танка. Третий неуклюже ворочался между заглохшим грузовиком и подбитым собратом.

– Стреляй! Стреляй, сукин сын! – заорал Болдин, его голос начисто перекрыл грохот винтовочных выстрелов. – Стреляй, не жди!

И снова три выстрела слились воедино. А на дорогу уже выползали новые и новые гусеничные чудовища. Фигурки немецких солдат метались среди уничтоженной техники, кто-то пытался спрятаться в небольшом лесу, кто-то нырнул в канаву. Но большинство падало и падало под огнем.

Лопухин увидел, как поднялся майор Верховцев, кинулся к одному из танков. Что-то крикнул в люк и снова прыгнул в траву. Махина БТ вздрогнула, зарычала мотором. Сдала назад и двинула куда-то по пригорку влево, ломая мелкие кусты. Танк отошел метров на двадцать, остановился. Выстрелил. Снова продвинулся. Выстрелил.

– Обходят! – крикнул пограничник и кинулся вслед за танком.

Иван попытался встать, но над головой пронзительно свистнуло. Лопухин вжался в землю, а потом, не в силах больше терпеть, выставил вперед свой «наган» и, не целясь, выпустил все патроны туда, где метался в агонии враг.

Над тем, что он обделался, никто впоследствии не смеялся. Так бывает с большей частью солдат, впервые попавших на передовую. Над этим нельзя смеяться. Грешно.

Когда у танкистов кончились боеприпасы, они покинули машины.

– Все. Амба! Отходим! – гаркнул Болдин. – Отходим к чертовой матери!

Когда они были уже у леса, позади загремели взрывы. Подошедшие на помощь немецкие танки расстреливали неподвижные советские машины. На холме осталось десять человек и три непобежденных БТ-7.

А под горой дымилось двенадцать остовов, бывших некогда грозной вражеской техникой.

17

По лесу двигались цепочкой. Смертельно усталые люди уходили за деревья, чтобы оказаться как можно дальше от поля боя. Те, кто мог, волокли раненых. Лопухин, как и остальные, нес на плечах носилки, стараясь ступать осторожно, на носок, чтобы не трясти человека с забинтованной головой. Не получалось. Тот непрерывно стонал, мучился.

– Держись, держись… – шептал Иван, смаргивая пот, который заливал ему глаза. – Держись…

Даже Колобков, которого самого отчаянно лихорадило, подставил плечо совсем молодому парню, у которого была прострелена лодыжка.

– Не бросай меня, не бросай… – бормотал паренек. – Не бросай. Я живой. Я стрелять могу. Не бросай.

Как молитву, как заклинание, как последнюю надежду… «Не бросай. Я стрелять могу…»

И Колобков не бросал. Может быть, еще и потому, что нутряным чутьем понимал: этот раненый – и его последнее спасение. До тех пор, пока он, младший политрук, волочит на себе этого совсем зеленого сопляка, болезнь будет держаться стороной. Не набросится. Не начнет выедать его, Диму Колобкова, изнутри.

А значит, надо переставлять ноги. Надо идти вперед.

Краткий привал сделали только один раз, в самом начале пути, когда Лопухин, не в силах терпеть, попросил Болдина:

– Мне б… Товарищ генерал… Я в первый раз на передовой оказался. И так… – Он чувствовал, что жутко краснеет. – Отойти б мне… Сменить… Вот.

– В штаны наделал? – спокойно поинтересовался генерал.

Иван кивнул.

– Вон там ручей, – Болдин махнул рукой. – Пять минут тебе на застираться. И не тушуйся. Я и не такое видал.

Через пять минут они двинулись дальше.

И шли, шли…

Раненых держали в центре. Первыми двигалась небольшая группа пограничников, людей, привыкших к лесу. Замыкали колонну хмурые танкисты, которые без своих железных машин чувствовали себя чуть ли не голыми.

Лес в Белоруссии – это не обычная роща или дубрава. Лес в Белоруссии – это чаща. Настоящая, глухая. С толстыми, невероятно высокими деревьями, которые корнями впиваются в землю так, что начинает казаться – не земля держит этих гигантов, а наоборот, огромные могучие стволы сами удерживают землю. А не будет их, сорвется она с катушек, обрушится небо на землю, и не станет ничего. Лес в Белоруссии – это не просто лес. Это нечто особое. Мистическое. Таких мест на Земле уже и не осталось почти. Только Белоруссия и Сибирь. Да Амазонка еще…

Перебираясь через буреломы, обходя глубокие овраги, поросшие молодняком, небольшой отряд уходил все глубже и глубже. Туда, где обычные законы уже не действуют. Где все по-особому. И время течет не так, как в степи или в поле.

Иногда людям начинало казаться, что нет уже никакой войны, что вообще на свете нет ничего. Только лес. Только неумолкаемый разговор деревьев с ветром, земли с небом. Шелест листьев.

Болдин махнул рукой.

– Сто-о-ой! – разнеслось вокруг.

Носилки осторожно опустили на землю. Кто-то сел. Кто-то рухнул как подкошенный.

– Готовимся к ночевке, – сказал генерал. – Солнце вот-вот сядет. Дальше идти нельзя.

Тяжело дыша, Лопухин подсел к своему раненому.

– Слышь, браток, сейчас отдохнем. – И только сейчас понял, что тот давно уже не стонет. – Эй… Браток…

Стоявший рядом боец снял пилотку.

– Отмучился, бедолага.

Рыть могилу в лесу не просто. Земля легкая как пух, не утоптанная, но густо переплетенная корнями, большими и маленькими. Их приходится перерубать, выдергивать, чтобы отвоевать у живого место для мертвого. Когда работа была окончена, Лопухин устало опустился около могилы и только сейчас заметил, что рядом выросли еще три таких холмика. Солдатик, помогавший Ивану нести носилки, оперся щекой на рукоять лопатки и, кажется, сразу заснул. Люди засыпали там, где смогли присесть или лечь.

– Офицеры, – позвал Болдин. – Ко мне…

Несколько человек поднялись и, шатаясь, побрели на его голос. Лес медленно погружался во тьму.

– Политруков прошу тоже подойти…

Лопухин с усилием поднялся.

Когда он доковылял на непослушных ногах до генерала, совещание уже шло.

– Мои могут еще идти. Но с остальными дела плохие, – голос у капитана-пограничника был тяжелый, низкий, наполненный порохом и сталью. – У многих ноги стерты в кровь. Портянки мотать не умеют. Ремни подогнаны плохо. Плечи стерты. Идти еще туда-сюда, но воевать… – Он покачал головой.

– Согласен, – кивнул Болдин. – Майор, что скажете?

– Все верно подмечено. У танков задор был. Потом отпустило. Сил совсем мало осталось. Люди засыпают кто где, еще б чуть-чуть, на ходу бы засыпали. Раненых много. Погода жаркая, а перевязаны кто как. Часто бинтовали сгоряча, лишь бы кровь остановить. Точно будут заражения. А человека в лихорадке носить… уж проще сразу в землю закапывать. Разве что… – Он исподлобья посмотрел на генерала. – Оставить их…

– Никого бросать не будем. Это не обсуждается, – ответил Болдин.

– Тогда нам нужен врач. И медикаменты. И еда. И идти никуда нельзя, как минимум, несколько дней.

Генерал прочистил горло, как зарычал.

– Сибиряки есть?

– Что? – не понял пограничник.

– Сибиряки. Кто из лесов….

– У меня есть, – поднял голову старший лейтенант с рукой на перевязи. – Из эвенков, что ли. В общем… такой… – Он на мгновение замолчал, а потом отчеканил: – Коренной народ Сибири.

– Очень хорошо. Поставьте ему задачу, пусть охотится. Несколько дней останемся на этом месте. Может быть, сместимся куда-нибудь, но не сильно. Сибиряк ваш пусть берет винтовку и шурует в лес. Патронов ему дайте. Все, что понадобится. Пограничников попрошу приготовиться. И очень хорошо отдохнуть сегодня ночью. Завтра будет вам дело. Остальным офицерам собрать людей. Развести костры. Не много. В ямах. Только из сухого дерева. Организовать дежурства. И отдыхать. Не позволяйте солдатам спать где попало. Только около костров, не вповалку, а строго. Чтобы проходы имелись, чтобы оружие и обмундирование были сложены как полагается. Сапоги снять, портянки сушить. Дисциплина чтоб была на уровне. Солдат без дисциплины – не боец. Приступайте! А вы, Иван Николаевич, останьтесь.

18

– Ну что, Иван Николаевич, – Болдин отошел в сторону, – полагаете, долго мы будем немца морочить?

– Ну, наверное, пока фронт не выровняется, – как ему показалось, логично ответил Лопухин. – Я думаю, что это временно…

– Думаете?

Вокруг них раздавались приглушенные голоса. Офицеры будили успевших заснуть. Кто-то собирал сушняк, кто-то рыл ямы для костров.

– Уверен.

– Ну и хорошо. Эту уверенность донесите до остальных бойцов. Только не давайте людям лишних иллюзий. Чтобы наша армия могла противостоять агрессору, ей важен каждый солдат. Усилия всех до единого должны слиться в кулак, чтобы бить и бить по врагу. Иначе гибель наших людей – бессмысленна. Поняли?

– Да.

– И знаете, не нужно официальных собраний. Просто беседуйте с людьми. Разговаривайте. Спорьте. Так оно надежней. Сейчас такой этап, понимаете, трудный. Мы в самом начале, и такая неудача… Это может сломать любого.

– Понимаю.

– Расскажите им о том, что планирует штаб. О том, что мы будем идти на прорыв, соединяться с основными частями. Чтобы как можно скорее освободить нашу землю от оккупантов.

Лопухин кивнул.

– А еще меня интересует, – Болдин сел под высокой елью, прислонился спиной к стволу, – как вы оцениваете увиденное вами?

– Где?

– Там, по дороге на Слоним. Кроме разбитых машин было ведь что-то еще? Убитые. Вы сказали, что живых практически не осталось?

– Так точно. Очень много убитых. Даже раненых не пощадили, просто выкинули из грузовика и убили.

– Расстреляли? Или штыковые удары?

– Я… – Лопухин помедлил с ответом. – Я не разглядел.

– Понимаю. Но тем не менее жаль, что не разглядели. Характер ранения может многое рассказать… Да. Вы говорили, что было что-то необычное?

– Да ночью дело было. Дождь. Гроза.

– Гроза?

– Да.

– Странно. Не припомню…

– Да, и очень сильная гроза. Дождь лил как из ведра. Холодный такой! Мы в воронке прятались, так нас залило… Вымокли…

– А почему не в машине? Стояли же разбитые грузовики?

– Даже не знаю, – Лопухин задумался. – Мы собирались костерок запалить. А потом гроза, ночь… Не видно ни черта…

– Хорошо. Что было дальше?

– Ночью нам показалось, что рядом кто-то ходит. Вообще вся эта история дурная и ерундой какой-то отдает.

– А вы рассказывайте как есть, мы потом обсудим и решим, привиделось или…

– В общем, я видел голого человека. Грязного. Будто в земле вывалялся. Испугались. Кончилось тем, что он к нам в воронку рухнул. Мы убежали. Стыдно сказать, стреляли незнамо куда. В общем, остаток ночи на горке провели. Потом, как светло стало, спустились вниз. Следов множество. Будто полк топтался. Да, и босые все!

– Что еще?

– Могила большая. Наполовину водой залитая. И трупы. Вроде как голые… В общем, сбежали мы оттуда, товарищ генерал. Страшно стало. Дурость?

Болдин покачал головой.

– Вполне понятная реакция. На войне многое невозможно объяснить здравым смыслом. И иногда начинает казаться, что все, что вы знаете о мире, рушится…

– Да, – неожиданно вскинулся Иван. – Мне рассказывали…

Болдин снова кивнул.

– Всякое бывает. Есть место на войне и чудесам, и мистификациям. Надо просто уметь отличать одно от другого. Иногда бывает не грех и сбежать… Вдруг вы столкнулись с новым оружием врага. Погибнете, и никто не узнает.

– Ну, это не наш случай, – Лопухин нашел в себе силы засмеяться.

– Откуда вам знать?

Этот вопрос поставил Ивана в тупик.

– Вы хотите сказать?..

– Нет-нет… – Болдин замахал руками. – Что вы? Ни в коем случае… Вы же не уверены в том, что видели.

– Не уверен, – Лопухин развел руками.

– Вот видите. Давайте пока будем считать, что увиденное вами не доказано. А потому рассказывать об этом кому-либо не желательно. Вы ведь материалист?

– Да. Конечно.

– И прекрасно. Отдыхайте сейчас, Иван Николаевич. А завтра будет видно.

Иван встал.

– Разрешите обратиться, товарищ генерал?

Болдин тоже поднялся.

– Разрешаю.

– Хочу пойти завтра в разведку.

– А вы имеете определенные навыки?

– Нет. Но зато, если мы выйдем на деревню, я хорошо нахожу контакт с людьми. Я журналист. Мне положено.

– Я подумаю…

19

Они лежали в кустах уже третий час. Укрывшись ветками и вжавшись в землю.

Внешне деревня ничем не отличалась от других. Все те же дома, заборы, колодцы. Сухая, пыльная дорога с поросшей репейниками обочиной. Только нет вездесущих кур да собаки молчат. И ни одного человека.

– Эх, тертая морковка. – Коля Парховщиков, один из тех пограничников, которые ушли в разведку, получил жесткий втык от начальства на предмет матерщины. – Мамкина норка. Не по-людски, все не по-людски. Что-то эта свистобратия по избам попряталась.

Рядом вздохнул капитан.

– Коля… Была б на то моя воля, я бы тебе рот совсем зашил. Суровыми нитками…

– А я чего? Я ничего, обещал не выражаться. Слово держу. Как же иначе чувства выражать?

– Чувства… Твою дивизию…

– Вот видите, товарищ капитан.

Они замолчали.

Наконец не выдержал Лопухин:

– Я пойду?

– Куда? – Капитан недовольно покосился в его сторону. Мало того, что ему навязали в разведку политработника, да еще военкора, личность сугубо штатскую и к суровой службе не приученную, так теперь эта личность еще и проявляет инициативу.

Иван всю дорогу ловил на себе косые взгляды, хотя и старался идти тихо. Но сучки, как назло, попадали под ногу, хрустели звонко, листья шуршали, а земля так и норовила вывернуться из-под ноги. Демаскировка.

– В деревню.

– А если немцы?

– А я одежду скину… И так… Пройдусь, будто бы совсем местный.

Коля Парховщиков хмыкнул и приготовился уже ляпнуть что-то особо заковыристое, но побоялся грозного командира.

– Попробуй, – хмуро ответил капитан. – Скидай все. И сапоги. Портки оставь… Скажешь, если что, купался.

– Где?

– На речке, где… Есть тут какая-нибудь речка. Вона, ручей переходили. Там и купался. Жарко. Под дурачка коси. Кланяйся, если чего. Понял?

– Да. Понял. Дурачка ломать и купался…

– Ничего ты не понял, – капитан сморщился. – Ну да черт с ним. Главное, запомни: как свистнет, сразу падай. Где услышишь, там и падай. Усек?

– Так точно… Ну что, иду? А то комары зажрут совсем…

– Давай… – Капитан махнул Парховщикову: – Пойдешь следом, кустами. Как уж поползешь! Понял?

– Да понял, я, понял, лисья шкурка…

Как матершинник Коля растворился в зелени, Иван уже не видел. Потому что шагнул в пыль деревенской дороги…

И тишина укутала его с головой. Если в лесу были слышны птицы, шум ветра, то, как только Лопухин оказался в деревне, все звуки словно отрезало. Даже собственных шагов не слыхать. На всякий случай Иван потер уши, кашлянул. Нет, со слухом все в порядке. Просто… тишина.

Лопухин заставил себя распрямить плечи и сделать несколько шагов вперед. Ему казалось, что он двигается легко, как человек, ни о чем не подозревающий. Однако капитан, наблюдавший за этой сценой, только зло шикнул сквозь зубы: «Городской раздолбай!»

Идти по деревне было страшно.

Дико, до одури, до дрожи страшно. Но иначе, чем тогда, когда на высотку перли немецкие танки. Сейчас дрожала каждая жилка, каждый мускул, казалось, был напряжен, улыбка приклеилась к лицу уродливой гримасой. Это чувство не было страхом смерти, но чем-то другим, особенным, более всего похожим на азарт.

Все цело. Окна не разбиты. Заборы не повалены. Только в одном месте разбит горшок… Черепки раскиданы вокруг.

Но будки пусты. Окна закрыты. Тишина. И неотступное, давящее ощущение, что в спину смотрят внимательные злые глаза.

Несколько раз Иван даже оборачивался.

Наконец, не пройдя и середины пути, он понял, что больше не может вот так топать, делая вид, что ничего не происходит. Иван остановился. Дома, окружавшие его, были ничем не лучше и не хуже других.

Осторожно, словно боясь нарушить эту невероятную тишину, боясь разбудить кого-то, Лопухин толкнул ближайшую калитку. Вошел во двор… Черные окна без занавесок пялились на него, словно заглядывая в душу. Иван осторожно обошел пустую собачью конуру, будто опасаясь, что там, внутри, все еще сидит огромный страшный зверь.

Почему-то сейчас каждая деталь казалось значимой. Таинственной. Топор-колун, вбитый в огромное бревно. Веревка, болтающаяся на заборе. Ржавый гвоздь, торчащий из стены. Все было наполнено злобой, жестокостью. Неодушевленные предметы будто ожили.

Иван долго не решался взяться за ручку, чтобы открыть дверь.

– Что за наваждение… – Лопухин потряс головой.

Петли пронзительно взвизгнули. Дом раззявил черную пасть…

Пусто.

Никого. И только опрокинутое ведро лежит поперек прохода.

Иван, превозмогая себя, шагнул внутрь. Прошел в комнату. Печка. Остановившиеся часы на стене.

Образцовый порядок. Такого не бывает в домах, где живут люди.

Иван прошелся по комнате. Толкнул дверь в спальню и замер.

Посреди комнаты стояла кровать. Вид разорванных, залитых кровью простыней резко ударил по глазам. Посреди порядка и тишины эта жуткая кровать кричала, орала на все голоса.

Лопухина будто отшвырнуло назад, он запнулся о скамью, упал, не чувствуя боли, ударился о дверь и вывалился на улицу.

Он выскочил на дорогу, завертелся, не понимая, куда нужно идти и откуда он пришел. Наконец, как ему показалось, сориентировавшись, он кинулся к лесу.

Иван вломился в кусты, как медведь в чащу, и в тот же миг что-то твердое и жесткое врезалось ему под дых.

– Кха… – Лопухин согнулся, ловя ртом остатки воздуха. Крепкая ладонь зажала ему рот. Над Иваном нависла злая физиономия капитана.

– Ты что?! Одурел?!

Но Лопухин только дергался, пытаясь освободиться из цепкой хватки пограничника.

Капитан в сердцах плюнул.

– Я только… – прохрипел Иван. – Только… в один дом… А там… Там все чисто.

– Ну и чего?

– А кровать… кровать вся… вся в крови… И разодрана вся… И никого. Ни собак, ни кошек. Ничего… – Он перевернулся на четвереньки и принялся тяжело кашлять.

– Тише ты… – Капитан утер лоб. – Чертова канитель. Ладно! Выходим. Мартынов и Лобачевский по центру, остальные огородами. В темпе. Понятно? Вопросы?

Вопросов не было.

– Парховщиков, по домам, вихрем! А ты, военкор, с ним пойдешь. Одевайся… боец.

20

В деревню вошли осторожно. По центру улицы двигались капитан и еще два красноармейца. По сторонам, перемахивая через заборы и топча огороды, шустрили остальные бойцы. Зазвенели стекла. Где-то загрохотала отодвигаемая мебель.

Парховщиков с красным лицом выскочил из дома.

– Что там? – спросил капитан.

– Пусто! Вообще никого-ничего, только по полу яйца раскиданы.

– Какие такие яйца?

– Дык куриные, товарищ капитан. – Парховщиков только руками развел. – Едрена Катерина. И все целые. Ни одного битого.

– Дальше, дальше… Куда они все делись, черти?!

Везде что-то было не так. Где-то разорванная кровать, залитая кровью. Где-то целые яйца, раскиданные по полу, где-то в печку засунута вся утварь, кастрюли, чугунки и даже кружки. На фоне порядка это выглядело жутко, пугающе. Будто резвился какой-то псих…

– Нашел!

От этого крика вздрогнул не только Лопухин. Даже капитан остановился посреди дороги, нервно поправив фуражку.

– Где?

– Там… – Солдатик, прибежавший с дальнего конца деревни, был бледен как мел. По лицу катились крупные капли пота. – Там… все. Всех… Сарай… У реки.

Капитан вздохнул.

В сарай Иван не зашел. Сил не хватило. Он слышал только, как гудят мухи. И как блюет за дверью Парховщиков, залетевший внутрь первым.

И запах. Жуткий, ни с чем не сравнимый запах крови. Большой крови, разлитой по полу, впитавшейся в бревна стен, вытекающей наружу тягучей, густой рекой…

Когда в дверях сарая показался капитан, его лицо больше всего напоминало восковую маску. Неживое. Тусклое. Белое.

– Возвращаемся… Продуктов наберите… – Голос его прозвучал хрипло.

Но почему-то сразу запели птицы. Ветер зашумел в кронах деревьев.

– И запалите сарай к чертовой матери.

Когда они уходили в лес, в небо медленно поднимался густой, черный, будто бы жирный дым.

21

Разведка, вернувшись в лагерь, обнаружила пополнение.

Еще человек пятнадцать красноармейцев вышли к лагерю утром. Из разговора выяснилось, что это часть гарнизона многострадального Слонима, которая удерживала мосты через Щару. По их словам, на переправу был сброшен десант. При этих словах Болдин брезгливо сморщился, но сержант, который вел группу, клятвенно уверял, что сам видел парашюты.

– Так чего ждали-то? Стрелять надо было, пока немец в воздухе.

– Мы стреляли… – уныло пожал плечами сержант.

– И чего? Плохо стреляли?

– Плохо… Нас с воздуха так придавили… Пулеметами…

– А укрытия на что?

– Врасплох застали…

– На войне?! – Болдин выпрямился, портупейные ремни противно заскрипели. – В другой ситуации, товарищ сержант, вы были бы уже арестованы. Вместе с вашим командиром. Где он, кстати?

– В плену…

– Где?! – По лицу генерала пробежала судорога.

– Контузило его. – Сержант вытянулся в струнку, но командира не сдавал. – Контузило!

Болдин помолчал, а потом буркнул под нос:

– На себе надо было выносить, если контузило… Ладно! Обустраивайтесь покамест. Кострище, место для ночлега. Шалаши. Все как положено. Раненые есть?

– Никак нет!

– И то ладно. Выделишь пару человек, за ранеными смотреть. Медикаменты?

– Нет.

– Патроны хоть имеются?

– То, что в обоймах и по сумкам… – Сержант опустил голову.

Болдин кашлянул и как рыкнул:

– Можете идти!

Сержант развернулся на каблуках и поспешил к своим, сбившимся в кучу, грязным и перепуганным… бойцам.

– Хорошо немец работает. – Генерал посмотрел на пограничников остановившимся взглядом. – Мосты берет в первую очередь. Колонны бомбит. По отдельным группам не разменивается. Конечно, чего они ему без припасов, горючки и патронов сделают? – Он постоянно крутил в пальцах пуговицу кителя, словно это незамысловатое действие помогало ему думать. – А ведь нас тут много таких… По лесам да по болотам. Просто так нас не оставят. Тоже понятно. Но пока примутся эти дебри вычесывать, время пройдет. Как вы полагаете, товарищ политрук?

Лопухин вздрогнул. Все это время у него в ушах гудели сытые зеленые мухи и запах… Этот тошнотворный запах…

Иван потряс головой.

– Простите, товарищ генерал, в голове каша.

– Каша – это плохо. – Болдин покачал головой. – Каша – это плохо. Ну, давайте, докладывайте, капитан.

Пограничник вышел вперед.

– Население ближайшей к нам деревни полностью уничтожено. Женщины, старики, дети. Даже собаки и кошки. Скотина и птица исчезли. Следов тяжелой техники на дорогах нет. Работала относительно небольшая, мобильная группа пехоты.

– Почему небольшая? – Лицо Болдина напряглось.

– Не натоптано. Это раз. А еще… нет значительных разрушений. Вообще разрушений нет. Все прибрано. Чистенько. Ни окон выбитых, ни дверей… Будто в гости пришли. Но везде какая-нибудь дурость.

– Не понял.

– Ну, странность какая-то. Вроде как все белье в доме сложено в подпол. Или вся утварь в печке. Или все чисто, а простыни в крови. И больше следов крови нет нигде, хотя кровать выглядит так… будто на ней свинью прирезали.

– Что с жителями?

– Все согнаны в один сарай… – Капитан запнулся. – И уничтожены. Разорваны.

– Как?.. – Болдин не понял.

– Ну, в клочья. Руки-ноги, кишки… И собаки там же. И кошки. И дети…

Лопухин почувствовал, как у него обильно пошла слюна и как тугой мерзкий комок подкатил к горлу. Иван задышал чаще и глубже, стараясь унять тошноту.

– Какие-нибудь надписи?

– Виноват, не понял, – теперь растерялся капитан.

– Ну, надписи на сарае? Или бумаги приколотые? Листовки? Просто… кровью, например?

– Не заметил… Не было.

– Не заметил или не было?

– Снаружи ничего, – подал голос Лопухин. – Я долго смотрел.

– А внутри не разобрать. Все залито, – добавил капитан. И успевшая отпустить Ивана тошнота снова поднялась к горлу.

– Понятно. Какие были ваши действия?

– Сожгли сарай. Хоронить там… нечего было. Какую смогли еду найти, ту собрали. Принесли вот…

– Хорошо. Сдайте дежурному по кухне. И отдыхайте. Завтра поутру снимаемся с лагеря. Пойдете впереди.

– Есть…

Вернувшись к Колобкову, Иван обнаружил, что тому стало еще хуже. Коля лежал, свернувшись калачиком у потухшего костра, мокрый от пота. Младшего политрука била крупная дрожь.

Иван сел рядом, не зная, как помочь другу. Смутно припоминалось, что когда-то, давным-давно, еще в детстве, мама отпаивала заболевшего Ивана не то малиновым чаем, не то отваром из каких-то трав. Да где та малина? А в травах Лопухин не разбирался. Впрочем, на дне вещмешка лежала в непромокаемом пакетике пачка грузинского чая.

– Хоть просто чайку сделать… – Иван укрыл Колобкова своей гимнастеркой, больше ничего под рукой не было. – Бабка одна говорила, что чаем все лечится… Лишь бы покрепче.

Лопухин собрал сушняк, сложил небольшой костерок и на двух камнях разместил котелок с водой.

– Сейчас все будет. Сейчас… – успокаивал Иван Колобкова. – Попьем чайку, и полегчает.

– Горячка, – сказал кто-то за спиной.

Иван вздрогнул. Обернулся.

Позади сидел на корточках тунгус. Смуглый, чуть раскосый, с внимательным взглядом черных глаз.

– Надо лечить. Помрет.

– Ты ведь из отряда… – Иван попытался вспомнить имя раненого лейтенанта, но не смог. – Ну… На охоту ходил. Эвенк?

– Тунгус. Юра. – Он протянул руку. – Только я не настоящий тунгус. Все спрашивают, из тайги? А я не из тайги. Я из Москвы. Приехал учиться.

– Куда?

– На артиста. Не поступил. После войны поступлю.

Он говорил с акцентом, короткими репликами – будто складывая незнакомые слова во фразы, взвешивал каждое, правильно ли встало. И только тогда выговаривал, с осторожностью, внимательно.

– Травы нужны. Помрет.

– Да где ж их взять?

– Там. – Тунгус Юра махнул рукой в сторону густого бурелома.

– Ты знаешь, какие?

– Знаю.

– Так помоги, скажи какие, я соберу! – Иван вскочил.

– Сиди. Я принесу. Так сказать не смогу.

Он встал и исчез за деревьями. Бесшумно, точно так же, как и появился.

Через некоторое время он приволок охапку каких-то травок, веточек и, кажется, коры. Молча подсел к костру. Дождался, когда вода закипела, и начал подкладывать травки в котелок, по одной, в какой-то особой, одному ему ведомой последовательности. Что-то шептал, бормотал на неизвестном языке, а Лопухин сидел, не зная, куда себя деть, чувствуя свою полную бесполезность.

Наконец тунгус снял котелок с огня и поставил его в специально вырытую ямку.

– Остынет. Давай пить. Но следи… Одного нельзя оставлять. Помрет.

– Спасибо! Чаю хочешь? У меня есть…

Но Юра только головой покачал.

– Не оставляй его сейчас. Следи. Его забирать будет. Шибко. Смотри в оба.

22

«Забирать» Колобкова начало через час. Дыхание сделалось частым, гимнастерка пропиталась потом, хоть отжимай. В сознание Дима не приходил. Только метался из стороны в сторону.

Лопухин удерживал друга, чтобы тот не скатился в костер. Шептал что-то успокаивающее, скорее для себя, нежели для Колобкова. И поил, поил его отваром. Сколько надо влить в больного, Юра не сообщил, а оставить Димку и пойти искать тунгуса-москвича Иван не решился. Колобкова била крупная дрожь, изредка из-под закрытых век жутко показывались белки закатившихся глаз. Температура скакала, Дима становился то горячим, как печь, то холодным, будто мертвец. Иван уже успел пожалеть, что согласился на это народное лечение. Черт его знает, что там этот неполучившийся артист накидал в котелок. Может, в травах ошибся, а может, он вообще в этом деле не смыслит… Поди спроси. Где его искать, того тунгуса? Может, по лесу рыщет, зверей каких ловит, а может, уже дернул к чертовой матери да в плен сдался. Кто ж их разберет? Народ необразованный, хоть и в институт поступал…

Колобков свернулся в комок и заскрипел зубами.

– Тихо, тихо… – Иван подложил ему под голову свернутую гимнастерку. Укрывать Димку было бессмысленно, тот крутился так, что сбрасывал с себя все. – Все будет хорошо… А если не будет, я этого травника найду и заставлю мухоморы жрать, пока не подохнет. Все будет хорошо… Ты потерпи…

Димка словно услышал, застонал жалобно, перевернулся на спину и внятно произнес:

– Уберите когти.

– Чего?

Но Колобков только дрожал и дрыгал ногами.

– Мается, – сочувственно сказал боец, подошедший к костерку. – Мается…

– Ничего. – Иван придержал руки Колобкова. – Пройдет…

Красноармеец подсел рядом.

– Что известно? Начальство-то что думает? Долго тут будем, по лесам-то, прятаться?

– Наша задача остается неизменной, – Иван собрал перепутанные мысли вместе и попытался вспомнить, что там говорил генерал. – Мы должны гнать фашистских оккупантов, уничтожать их, чтобы освободить нашу Родину. Линия фронта выровняется! Я уверен в этом. И генерал мне вчера то же самое говорил. И тогда наша армия перейдет в наступление.

– Да это все понятно… – протянул красноармеец, как показалось Ивану, слегка разочарованно. – Вот только нам-то чего делать?

– Будем прорываться. Сейчас противник впереди нас. Мы ударим ему в спину…

– А чем ударим? – поинтересовался боец с легкой ехидцей. – Тут у каждого патронов раз-два и обчелся…

– Нет патронов, в штыковую пойдем… Прорвемся к нашим! – ответил Иван с неведомо откуда взявшейся уверенностью.

– В штыковую… – протянул красноармеец и вздохнул. – Можно, конечно, и так. Ты как к нам попал-то?

– Да так… Вот заплутали, с товарищем, – Лопухин кивнул на Колобкова. – Шли на Слоним, а вышли…

– К черту в зубы, – засмеялся боец. – А мы вот от Гродно пехом топаем. Мы в лоб, а они по нам с воздуха. Мы в лоб, а по нам с воздуха. И ни вправо, ни влево. Так и бросались, пока патроны были. А потом ясно стало, что делать нечего. Мы и дернули. Пограничники слыхал чего рассказывали?

– Нет.

– О! Это ты ничего не знаешь… Немцы по ним из орудий ка-а-ак дадут! И минометами! И с воздуха! Ты под бомбежку попадал?

– Ну, так… Было чуток…

– А они не чуток, они по полной получили. Запрашивают, мол, что делать?! Нас обстреливают! А им в ответ знаешь чего?

– Нет…

– Не поддавайтесь на провокации. Немцы их из пушек ломают. А им все одно, не поддавайтесь, мол, на провокации. У вас ложные сведения. Ну, когда немец попер в лоб, стало не до разговоров. Так застава и полегла, считай, вся… Вот ты, политрук, скажи… А как оно так вышло?

Нехороший это был разговор. И слова как слова, но за ними… будто ядовитая гадина притаилась.

– А еще, – продолжал боец, – немцы-то все с автоматами, с автоматами, а у нашего брата и винтовок-то… На трех человек одна! Как это так вышло, а? И где самолеты наши? Вроде как готовились с немцами воевать… Готовились-готовились, а в лужу сели! Пожрут нас теперь немцы-то, как есть пожрут! Ты танки их видел? А я вот видел… Как дали по нам, так только щепки полетели. А еще я слышал, что у них в плену тушенку дают. Вон, видал?..

И он показал Ивану скомканную бумажку. Черно-белый рисунок и надпись: «Штык в землю…»

– Откуда у тебя?.. – осторожно спросил Иван.

– С самолета бросили. Вместо бомбы. Так ко мне и залетела… А могли бы и гранатой швырнуть. Так-то.

– А ты в каких частях воевал?

– Да вот… – Ивану показалось, что боец слегка смутился. – Кухня там…

– А про винтовки откуда знаешь?

– Что про винтовки?

– Ну, что на трех человек одна?

Красноармеец кашлянул. Поправил пилотку.

– Говорят…

– Кто говорит? – Лопухин почувствовал, как напряглись скулы.

– Пойду я, – улыбнулся боец. – Ты товарища береги…

– Стой!

Но мужичок уже ушел.

Иван вскочил было, удержать, остановить… Но у Колобкова начались конвульсии.

– Сука, – цедил сквозь зубы Иван. – Гнида тыловая… Листовку он сохранил… Паскуда…

Димка, вроде бы затихший, принялся метаться около костра с новой силой, и Лопухин, чтобы удержать друга, наваливался на него едва ли не всем телом.

– Ну, ничего, ничего… Я тебя запомнил, зараза… Запомнил…

Колобкову стало легче к вечеру. Он открыл глаза и даже смог сесть.

Все тот же Юра-тунгус принес убитого олененка. Организованная на скорую руку кухня спешно варила суп и жарила мясо.

А к ночи вернулась разведка и доложила, что в окрестностях была замечена группа немцев, прочесывающая лес.

23

– Товарищи бойцы! – Голос у Болдина был с хрипотцой, простуженный. Говорил генерал негромко, но в притихшем лесу каждое его слово разносилось далеко. – Мы с вами находимся в непростой ситуации, когда от каждого человека требуется вся сила, все мужество, чтобы жить и сражаться.

Раненых было решено оставить под присмотром нескольких, немного знакомых с медициной красноармейцев. Остальной отряд уходил на боевую операцию.

– Мы должны вырваться из окружения! Этого требует от нас долг перед Родиной, перед Отечеством! Там, по ту сторону фронта, наши братья по оружию…

Прятаться в белорусских лесах было можно. Но долго ли? Без боеприпасов, без еды… Совершать набеги на окрестные деревни, по которым уже прокатились немцы? Появление в этих лесах карательных отрядов – вопрос времени…

– У нас есть только один путь. Одна цель. Бить фашистскую гадину на каждом шагу. Бить без пощады! Как это делали…

Главной проблемой было отсутствие патронов и оружия. Часть винтовок бойцы таскали с собой только из-за привычки к установленному порядку. Стрелять из них было невозможно. Один красноармеец держал при себе искореженную осколком «боевую подругу». Не выпускал ее из рук ни на минуту, даже спал с ней. Всем и каждому он рассказывал, как винтовка спасла ему жизнь…

– Каждый должен понимать, что советский народ вступил в тяжелую и кровопролитную войну, где нет места слабостям. Нет места панике, страху. Но каждый шаг советского солдата – это шаг истории. О нас будут помнить так, как помнят героев войны 1812 года, как помнят…

Вторая проблема заключалась в отсутствии медикаментов. Каждое ранение несло в себе реальную опасность. Не было медиков, и только Юра-тунгус своими отварами и какими-то травами вытаскивал людей. Однако он все чаще разводил руками: «Нужны лекарства».

И главное, чего боялся генерал Болдин, было моральное состояние отряда.

Усталые, измотанные и испуганные люди сейчас были очень близки к тому, чтобы поддаться панике, бежать, сдаваться в плен, что угодно, лишь бы не воевать, лишь бы вырваться из этого страшного ожидания, уйти как можно дальше… Хорошо быть смелым, когда враг впереди, когда за спиной тыл, обозы, когда все ясно и понятно… Но в окружении, когда враг может оказаться где угодно, когда нет никакой связи, когда твои товарищи умирают, а ты ничем не можешь им помочь… А что делается дома, в родных городах?.. То тут, то там, всплывали разговорчики о плене. О листовках, сбрасываемых с воздуха. О том, что воевать надо было не так…

Болдин понимал: еще немного, и он утратит контроль над солдатами. Еще чуть-чуть, и они из бойцов Красной Армии превратятся в банду мародеров или трусливо сдадутся ближайшему немецкому разъезду…

– Солдат должен воевать, – сказал Болдин Лопухину, когда тот пришел к нему с рассказом о красноармейце, который показывал ему фашистскую листовку. – Что отличает солдата от бандита? Устав? Я, знаете ли, видал таких ýрок, у которых все по полочкам разложено, все расписано и вся жизнь в банде идет по графику. Дисциплина? Так ведь тоже от главаря зависит. Солдат отличается от бандита тем, что солдат сражается за Родину, а бандит грабит для себя. Но если воин перестанет сражаться… Он очень быстро начнет превращаться в грабителя. В довольно дурного грабителя, потому что воровать не обучен, так же, как вор не обучен воевать.

Поутру Болдин собрал всех и, взобравшись на толстую корягу, чтобы его слова были слышны, говорил. Странная это была речь. Полная обыкновенных штампованных фраз и вместе с тем близкая и понятная каждому…

– Запомните! Мы не бросим никого! Ни единого солдата! В лагере остаются только тяжело раненные, за которыми мы вернемся, когда сможем найти медикаменты или врачей! Сейчас наша задача проста. Мы должны жить и сражаться! Нести урон врагу, но не в самоубийственных атаках. Нет! Мы должны воевать, как делали это наши предки. Как воевали они с французами в тысяча восемьсот двенадцатом году…

Иван, стоя чуть в стороне, рассматривал лица солдат. Что слышит каждый в этих, на первый взгляд одинаковых для всех, словах?

«Дерьмовый из меня политрук, – неожиданно подумал Лопухин. – Хотя и журналист… А все-таки…»

24

Немцы расположились на краю большой поляны, вдоль дороги. Пяток мотоциклов, одна бронемашина и грузовик.

– А на кой черт им грузовик? – прошептал Колобков. Он был еще бледен и слаб, но утром сам поднялся в строй.

Иван кивнул в сторону. Там, чуть поодаль, сидели на корточках какие-то люди. Без сапог, в одних обмотках, в рваной одежде.

– Кто там? Не вижу… – Колобков прищурился.

– Пленные, – ответил Лопухин.

Дымился костерок. Какой-то фриц ковырялся около закопченного котелка, остальные отдыхали. Часовые откровенно скучали. Только те, что держали под прицелом пленных, были настороже.

– И кой черт они ждут? – снова поинтересовался Колобков.

– Не знаю. Верного момента. Может, не все еще на местах…

Дима посмотрел на него непонимающе. А потом пояснил:

– Да я не про наших. Я про немцев! Явно же ждут чего-то…

Иван пригляделся.

И верно. Пара человек торчала на дороге, то и дело всматриваясь куда-то вдаль. У остальных вещи были сложены, немцы готовились выступить в любой момент. Но котелок, костер… С одной стороны, привал. С другой – максимальная собранность.

– Ерунда какая-то…

Наверное, надо было предупредить Болдина. Но он не успел…

Выстрел звонко хлестнул по ушам, и обмякший пулеметчик соскользнул с брони. Ивану показалось, что весь лес закричал! Вскинулся!

По спине Ивана будто прокатилась волна, кожа покрылась мурашками! Так перед дракой у обезьян встает шерсть дыбом. А человек? Чем он хуже?

И Лопухин тоже завопил! Бессвязное! Изнутри! Настоящее!

И кинулся туда, вперед, целясь из «нагана» в того немца, который уже повел черным дулом «шмайсера» в сторону пленных… И сейчас нажмет! Уже нажимает!!!

Иван утопил курок, понимая, что стрелять на бегу – занятие глупейшее, нелепое!

«Наган» гавкнул коротко, еще раз, еще.

Пули бездарно ушли в сторону. А немец дал короткую очередь по пленным и опрокинулся на спину. Мотнулся в воздухе ремень автомата. Это Юра, тот самый тунгус-охотник, лежа на границе леса, спокойно и беспощадно укладывал пулю за пулей по людям, как по картонным мишеням.

Мотоцикл взревел и тут же захлебнулся. Перелетела через руль горбатая фигура водителя.

И тут, как взбесившиеся часы, как механизм, отмеряющий каждым движением чью-то смерть, загрохотал пулемет!

Коротко свистнуло мимо уха. Ивану показалось, что он ощутил даже ветер от пронесшейся пули. Упал бежавший рядом боец.

Не зная, что делать, Лопухин продолжал нестись вперед, пока пули не начали вспарывать землю у самых его ног.

Иван рухнул на землю, обхватил голову ладонями. Потом перекатился на спину, прицелился в бронемашину, в едва видимую голову стрелка. Выстрел!

Мимо.

Выстрел!

И пуля, взвизгнув, ушла в небо.

Воспользовавшийся моментом мотоциклист исчез в пыли дороги.

И кто-то в белой рубахе бежит к броневику! Прыгает внутрь… Пулемет замолкает…

Девять убитых, восемь раненых. Пятеро освобожденных пленных. Двести с чем-то слов и девять жизней, которых уже никогда не вернуть…

Когда Иван забрался внутрь броневика, он увидел залитую кровью белую рубаху пленного и перекошенное лицо пулеметчика. И еще бледные руки, мертвой хваткой вцепившиеся в горло немцу. Наверное, это страшно, когда тебя душит уже мертвый человек.

С мертвецом невозможно договориться, его нельзя остановить. Его нельзя даже убить.

– Приготовиться!

Иван выпрыгнул из броневика и увидел, как двое бойцов переодеваются в немецкую форму. Остальные спешно растаскивали оружие и бежали к дороге.

– Что там?

– Танки… – выдохнул какой-то боец. – Танки…

Из грузовика выволокли два ящика с гранатами.

– В укрытие! – орал майор Верховцев. – Живее! Живее, ребята!

Поняв, что добежать до придорожной рощицы уже не успеет, Иван снова нырнул в броневик. Заметался в узком пространстве. Увидел только, как переодетые немцами красноармейцы волокут трупы фашистов на дорогу.

Сам даже не зная зачем, Иван стащил с убитого пулеметчика каску и китель, нацепил все это и выбрался к пулемету. Чужая, с мертвого тела, одежда неприятно касалась шеи.

Пулемет был большой, но вполне понятный. Каждая деталь на своем месте. Тут потянуть, тут придержать – и готово…

Иван развернулся в сторону приближающейся техники и поразился ощущению власти, которое испытывает, наверное, каждый взявший в руки тяжелую крупнокалиберную смерть.

По дороге шли два танка, четыре грузовика и легковушка.

Увидев солдат в немецкой форме, машущих руками, танки остановились. Легковая машина встала у обочины. Из первого грузовика выскочили трое и бодрой рысью побежали к «голосующим».

– Вот и все… – прошептал Иван, вылавливая в прицельную рамку легковой автомобиль. – Вот и все… Все…

Он слышал, как бьется сердце. Как кровь в висках отсчитывает секунды. Колени гадко завибрировали, слюна во рту сделалась тягучей… Еще шаг, еще!

С невероятной ясностью, будто в медленном кино, Иван увидел, как отделилась от кустов маленькая черная точка. Как блеснула на солнце металлическим брюшком, приближаясь по широкой дуге к броне танка.

Лопухин зажмурился, набрал в грудь побольше воздуха и заорал:

– А-а-а-а-а-а!!!

Указательный палец утопил спусковой крючок!

Пулемет подпрыгнул и затрясся, как больной, выплевывая и выплевывая свинец!

В сторону полетели раскаленные гильзы!

Иван уже не видел, как летят гранаты, как в упор расстреливаются грузовики, как горят танки. Лопухин слышал только себя, свое надсадное:

– А-а-а-а-а-а!!!

И давил на курок до тех пор, пока пулемет не заклинило к чертовой матери…

Когда механизм замолк, Иван кинулся наружу, на ходу стаскивая с себя шлем и китель. Подхватив лежавший на земле автомат, он дернул затвор и кинулся к дороге. Там, где катались в пыли сцепившиеся люди. Но не успел. Рукопашная схватка была короткой. На дороге остались лишь трупы в немецкой форме и горящая техника.

Уходили спешно. Буквально бегом, на плечах волоча трофейное оружие. Впереди тяжело топали бойцы с ящиками гранат. Следом за ними несли два целых пулемета. Сам Болдин обвешался «шмайсерами» и едва двигался. На Лопухина навесили несколько неподъемных полевых аптечек.

Тяжело было всем.

Но что-то изменилось в людях. Что-то особое проявилось в лицах, чувствовалось в каждом движении, в шагах.

Будто бы свободней стало дышать…

25

Весь день Болдин сидел над документами, взятыми в расстрелянной Лопухиным легковушке. Там были карты, какие-то предписания и даже дневник немца, погибшего в этом бою. Карты генерал расстелил на траве, собрав всех офицеров.

– Диспозиция такова… – Он очертил карандашом кружок. – Мы находимся тут и, как видите, уже в тылу немецкой армии.

– Не могли они так далеко пройти! – Старший лейтенант вскинулся было, но притих. – Виноват, товарищ генерал.

– Не могли, – Болдин кивнул. – Но прошли, как видите. Не доверять этой карте у меня оснований нет. Заподозрить немцев в такой масштабной дезинформации мы, конечно, должны. Но надеяться на то, что по дорогам разъезжают офицеры с фальшивыми картами, мы не можем никак. Так что давайте примем за данность то, что немцам понадобится совсем немного времени, чтобы дойти до Минска. И если я правильно все понимаю, это будет одно из основных направлений, по которым будет развиваться наступление. Отсюда открывается Смоленск… И далее Москва.

Он посмотрел на собравшихся, словно ожидая, что те скажут что-то. Но все молчали.

– Все это означает, что германская армия сильна. Гораздо сильнее, чем мы ожидали. Однако это совсем не означает, что она непобедима. Хочу вам напомнить, что французы в Москву даже вошли. И им это не помогло. – Он улыбнулся, внимательно вглядываясь в лица офицеров. – Так что наша с вами задача остается неизменной. Бить врага всеми доступными нам способами.

Окружавшие его люди заметно расправили плечи, будто пелена, окутавшая их в момент, когда они увидели карты вермахта, спала.

– А теперь, товарищи, – вздохнул Болдин, – о делах не таких веселых… Судя по документам, мы зашибли не такую уж и малую птичку. Это, безусловно, радует, но мы должны понимать, что реакция со стороны немцев последует однозначная. Эти леса будут прочесаны вдоль и поперек. Нас будут искать. Оставаться в лагере невозможно. Если бы не раненые, мы бы сюда даже не вернулись. Таким образом, встает вопрос: каково положение с ранеными?

– У троих легких удалось сбить горячку. Тяжелые… – Капитан Егоров покачал головой. – Тяжелые очень плохи. Даже трогать боюсь. Один так вообще в сознание не приходит. Да… Умрет он. Ясно уже.

Капитан Егоров был одним из тех, кто едва-едва разбирался в медицине, и заведовал отрядным лазаретом. Знания свои он получил давным-давно, в финскую, будучи ходячим раненым, в госпитале помогал санитаркам.

– И тем не менее придется нести. Сколько тяжелых?

– Семеро. Легкие сами пойдут, медленно, конечно, но все-таки… А для тяжелых надо носилки делать.

– Делайте. Отряжайте солдат на эти работы. Очень важно, чтобы каждый понимал, что если он будет ранен, то не будет брошен и забыт. – Болдин тыльной стороной ладони потер щеки, покрытые многодневной щетиной. – В каждом лагере надо четко организовать санитарную службу. Только холеры с тифом нам не хватает. Обязательно – мыться, бриться. Воду кипятить! Корешки всякие не жрать! А то были случаи. Следить за этим будет товарищ Лопухин. И подчиняться ему, товарищи, в этой области будут все, даже я. А то зарос, как обезьяна в зоосаде. Справитесь, Иван Николаевич?

– Д-да… – неуверенно протянул Иван. – Только…

– Что только?

– Никогда не…

– Это не сложно. Разработаете порядок. В вашу обязанность входит нахождение источников воды. Распределение гигиенических средств – если, конечно, такие будут. Станете определять места для отправления естественных, так сказать, нужд. А то гадят где попало, ступить некуда… Разработаете график и станете следить за внешним видом. Политрук вы или нет?

– Политрук… Конечно…

– Вот и займетесь как внешним видом наших бойцов, так и их моральным состоянием. А то солдат не солдат, если его блохи жрут! Мысли от этого ненужные появляются.

– Так точно.

– Еще один пункт: всем офицерам, особенно младшему составу, хотя в наших условиях разницы нет, внимательно следить за духом красноармейцев. Любые пораженческие разговоры пресекать на корню. Действовать убеждением. Приводить примеры из истории. Из гражданской войны, революции! Цитировать товарища Сталина! Постоянно напоминать солдатам о том, что они не убегают от врага, а совершают рейд внутри его позиций, в его тылу. Что там, впереди, их ждут товарищи, которым важна наша помощь. Что каждый меткий выстрел, каждая точно брошенная граната приближают нашу победу. Об этом говорить все время! На привалах, перед боями, все время. Это важно. Не бойтесь лишний раз повторить уже заученное. В этом заключается ваша отдельная война с противником. Потому что враг будет сеять панику среди наших солдат. Как помните, на передовую сбрасывались листовки. Сначала листовки, потом бомбы. И знайте: дезертиров буду расстреливать лично. Мы на фронте! Что не ясно?

– Все ясно, товарищ генерал!

– Вот и прекрасно. А сейчас готовьтесь, товарищи, собираемся и уходим. Двигаться будем на Смоленск. Спасибо картам господина, – Болдин прищурился и прочитал надпись на планшетке, – фон Лилленштайна. Так-то!

Собирались в спешке. Костры залили и засыпали землей. Где смогли, прикрыли дерном и мхом. Шалаши разобрали и раскидали по окрестным буреломам. Тяжелых раненых погрузили на носилки, вперед привычно выдвинулись пограничники и Юра-тунгус, пользовавшийся у зеленых петличек особым авторитетом за умение бесшумно ходить по лесу.

Иван и Колобков пристроились к раненым, помогали тащить носилки.

– Рота-а! Ша-а-гом марш!

«Вот оно что, – подумал Лопухин, подлаживая шаг под соседа, чтобы парня с забинтованной головой не так мотало. – Вот оно что изменилось… Ведь сначала мы не пойми что были. Отряд. А что такое отряд? Банда? Группа людей? Пионерский отряд, строительный отряд… Так, сообщество с определенной структурой. А теперь мы – рота. Сводная. С бору по сосенке, но уже рота. Мы на войне. Теперь».

«А до этого где же были? – поинтересовался кто-то в голове у Ивана. – Разве не на войне?»

«Нет. До этого мы бежали, спасались. А уж мы с Колобком так вообще приключений искали, стыдно сказать. Повоевать хотелось… А теперь все. Кончились игры. Теперь мы воюем. Вот оно что главное, оказывается. Этот перелом, когда необстрелянный солдатик становится настоящей боевой единицей. Каждое действие которой несет страх неприятелю… Надо обязательно об этом написать. Надо обязательно написать… Когда вернусь, опубликуют точно!»

Он завертел головой, стараясь найти Колобкова, и увидел, как тот стоит в стороне и щелкает «ФЭДом», стараясь заснять всех и каждого.

Иван заулыбался в объектив что было сил. И этот снимок потом долго еще висел, постепенно желтея, на стене его спальни. Сначала там, потом около часов, затем около плаката с Брюсом Ли, о котором Иван Лопухин, прадед, не имел ни малейшего понятия тогда, в сорок первом. И когда плакат с «Маленьким Тигром» сменился здоровенным флагом России, эта фотокарточка все еще висела на стене. Как основа, как некая ось, вокруг которой вертелась жизнь всей семьи…

26

– А ведь я его видел. – Юра-тунгус сидел у костра и щурился на дым самокрутки.

– Кого? – спросил Иван.

Он только что умылся, постирался и теперь подошел к костру греться.

Рота встала на ночлег у небольшой речки, одного из многочисленных притоков Щары. Лопухин воспользовался этим, чтобы прогнать всех солдат через помывку. Особенно стараться не пришлось, потому что красноармейцы, утомившиеся от тяжелого запаха, небритой щетины и грязной одежды, сами полезли в воду. Немногочисленные куски мыла передавались друг другу с осторожностью, не дай бог, в воду упадет! Особенной популярностью пользовался боец со странной фамилией Лыпытайло, который умел править бритвы о сапожное голенище, да так лихо, что, казалось, щетина сама сходит с лица. Солдаты мылись с удовольствием, ухали, обливаясь водой, фыркали. Постиранное белье было развешено между деревьев и мешало ходить.

Болдин мылся вместе со всеми, а когда попросил Лыпытайло подправить и его, генеральскую, бритву, авторитет последнего взлетел до верхушек деревьев.

– Офицера, – ответил Юра.

– Какого? – Лопухин протянул к огню руки. Вода, несмотря на жаркое лето, была удивительно холодной. – Ключи, что ли, бьют?

– За поворотом, – непонятно сказал тунгус.

– Что?

– За поворотом ручьи.

– Откуда знаешь?

– Знаю, – Юра пожал плечами. – Ходил туда.

Лопухин улыбнулся. Большая часть Юриных умений, которыми он так удивлял окружающих, сводилась к банальному: «Сходил. Видел. Умею». Он даже учил бойцов, как ставить ногу, чтобы сучки и веточки под стопой не хрустели. «Умею…»

– А офицера видел.

– Да какого офицера-то?!

– Немецкого, – тунгус вздохнул. – Что в машине.

– Ах, этого? – Иван постарался вспомнить фамилию убитого. – Лилен… Штейн… Черт лысый. Не помню.

– Может, и черт. Но видел. Странно.

– Что ж странного? Хотя… Где видел-то?

Юра поднял руки, будто держал винтовку. Прищурился и поглядел в несуществующий прицел.

– Вот так видел.

– Да ладно…

– И странно.

– Что?

– Что промазал. Я в голову стрелял.

– Да ладно! Перепутал, поди. С такого-то расстояния разглядеть… Не, точно перепутал.

Тунгус промолчал. Только затянулся посильнее самокруткой и нахохлился, как птица на ветке.

– А что же, это у тебя память такая хорошая? – вдруг спросил молчавший до того Колобков.

– Хорошая, – кивнул Юра. – Хорошая.

– А давай проверим?

– Давай.

– Вот, – Колобков покрутил головой. – Вот! Смотри! Вон у Ваньки карандаши и блокнот лежат, видишь?

– Вижу.

– Теперь отвернись.

Тунгус молча отвернулся, спокойный и невозмутимый.

Дима быстро поменял пару карандашей местами, спрятал ластик и чуть выдвинул листок бумаги из папки.

– Поворачивайся. Смотри. Что изменилось?

Тунгус подсел ближе. Показал пальцем на карандаши.

– Эти поменял.

– Так… – согласился Колобков.

– И еще бумажку вытянул…

Димка только крякнул от досады. Клочок бумаги он полагал самым сложным маневром.

– Шишку сдвинул.

– Какую шишку?! – Дима от удивления даже привстал. – Не было шишки! Вот тут-то и ошибся!

Он заулыбался, поймав тунгуса на промахе.

– Не ошибся. Вот тут лежала, – Юра наклонился к земле. – Даже впадинка есть. Давно лежала.

Колобков проверил. След от шишки был явственно виден.

– Н-ну… Может быть… Не нарочно.

– Мне все равно, нарочно или нет. Сдвинул.

– Ну, хорошо-хорошо. Сдвинул! Пусть сдвинул! Все?

Юра искоса глянул на Колобкова.

– Резинку верни.

Дима только сплюнул в сердцах и положил ластик обратно.

– Память хорошая. – Тунгус вернулся на свое место у костра. – Все что вижу, помню.

В приближающихся сумерках самого Юру видно уже не было. Только красный огонек от его «козьей ноги».

– А я вот однажды на вырубках с медведем встретился, – неожиданно сказал Колобков. – Так бежал, что только пятки сверкали.

– Летом? – спросил Юра.

– Ага. В августе. А как ты догадался?

– Если бы не летом, то не убежал бы.

– Почему?

– Еды много. За едой бегать не надо. Лето. А так бы догнал.

– Да ладно… Он здоровый же, неповоротливый!

Тунгус усмехнулся.

– Медведь лошадь догоняет.

– Ну, это ты заливаешь! Чтобы такая туша и так бегала, не поверю.

– Догоняет лошадь, – Юра закивал. – Сильный зверь. Большой. Охотники, когда идут его стрелять, долго ходят. Лагерь делают. Шкуру солят. Голову варят.

– Чтобы есть? – спросил Иван.

– Нет. Медведя есть… Не стоит. Но шкура хорошая. А череп на стену красиво повесить. А если для еды, то очень уметь надо готовить. Очень хорошо надо уметь.

– А ты на медведя ходил?

Тунгус разочарованно прищелкнул языком.

– Нет. Не было.

– Чего же?

– Уехал. В Москву жить. На медведя не ходил. Да и нельзя просто так на медведя.

– Почему? Примета дурная, что ли? – усмехнулся Колобков.

Костер на мгновение осветил лицо тунгуса, и Лопухин увидел, что тот улыбается.

– Дурная, дурная. Охота на медведя запрещена. – Он сделал паузу. – Однако, закон не позволяет.

Иван захохотал, поняв, что хитрый тунгус намеренно запутал Колобкова.

– А я вот тоже на вырубках был. В Карелии. Так меня деревом шибануло! – отсмеявшись, сказал Иван.

– Вот ладно заливать! – Колобков махнул рукой. – То-то я не знаю, чего может быть, если деревом шарахнет. Всмятку! – И он звонко хлопнул ладонями. – Ну, или сучками так нашпигует, что потом только куски и снимешь…

– А вот повезло мне! В землю вбило. Там болото, так в мох и ушел! А сучком в медальон вдарило. Местные сказали, что, дескать, судьба. Удача, один на миллион.

– Какой такой медальон?

Иван подкинул хвороста в гаснущий костер и вытащил железную пластину из нагрудного кармана.

– Вот. К ней еще шкатулка была, так ее размолотило в осколки. А этому ничего не сталось. Подарок…

От кого и при каких обстоятельствах достался Ивану этот подарок, распространяться он не стал. И верно, ни к чему.

Юра подался вперед, чтобы разглядеть предмет. Протянул даже руки, но потом убрал.

– Слышал про такие. Но не видел. Старики говорили. Крепкая сталь.

– Может, в институт металлургии отдать? – предложил Колобков. – Пусть разберутся. Может, польза какая будет стране. Хитрый секрет какой-нибудь.

– Вот еще… – Иван спрятал руну обратно в карман. – Подарок.

– Да ладно! Я ж для практической пользы предлагаю. Будет эта штука у тебя болтаться, потеряешь еще…

– Нет уж. Такие вещи не теряются. Она мне, может быть, жизнь спасла!

Колобков хмыкнул, но ничего не сказал. Спасла так спасла, чего тут спорить. Тем более что людей, придавленных деревьями, он видел сам. Довелось.

– Иван Николаевич, можно вас на минутку… – Болдин возник из темноты неожиданно.

27

– Я случайно услышал ваш разговор… – Болдин и Лопухин шли между костров. – Я правильно понял, что вы получили медальон в Карелии? Уже после Финской кампании?

– Да, именно так.

– А, простите за нескромный вопрос, как это произошло?

– Ну…

– Если не хотите, можете не рассказывать. Это не имеет отношения к боевым действиям. Так что мы с вами беседуем как два человека. Так сказать, гражданских. В ответ на вашу историю обещаю рассказать другую, может быть, она покажется вам интересной.

– Мне этот предмет подарил один человек. Старик.

– Старик?

– Да. Так получилось, что…

– Извините, что перебиваю, а при каких обстоятельствах вы познакомились?

– Дело в том… – Иван замялся. Рассказывать о раскулачке направо и налево было не с руки. Да еще кончилось все так… страшно. – Дело в том, что… я ездил по заданию редакции. В колхоз. Один из новых на территории Карельской Республики… И там был… Хуторянин. Старик. Вышла какая-то незадача с кражей… У него делали обыск. Я присутствовал на хуторе. И он… Я не знаю, почему, но пригласил меня пройтись.

– И вы пошли?

– Да… Мне показалось, что он не виноват. Слишком такой… добродушный дед.

– И он оказался не виноват?

– Трудно сказать, – Лопухин решил чуть-чуть слукавить. – Следствия не было. Старик умер.

Болдин прокашлялся.

– Понимаю. А медальон?

– Он подарил мне его. Буквально перед смертью.

– А почему вам?

Иван пожал плечами.

– Не имею понятия. Может быть, новый человек… Не знаю. А потом мне эта штука жизнь спасла.

– Это я слышал. А еще какие-то странности, необычное состояние… можете припомнить?

– Н-нет. Ничего такого.

– Вы атеист?

– Да, конечно.

– Ну да… Конечно… – Болдин словно бы ушел куда-то, погрузился в себя. – И никогда ничего такого, странного в вашей жизни не случалось?

– Никогда.

– Удивительно. А вы знаете, что ничего случайного в жизни не бывает?

– Вы серьезно? – Иван улыбнулся.

– Совершенно. Все эти детали, эпизоды жизни, которые кажутся нам случайными, на самом деле только часть большого, значительного замысла. И события эти обязательно, рано или поздно, будут иметь последствия, которые иногда трудно предугадать.

– Вы… – Иван помедлил. – Верите в бога?

Болдин хмыкнул и не ответил.

Некоторое время они шли молча, потом генерал сказал:

– Знаете, а я слышал о таких штуках. Увлекался, знаете, мифологией народов Севера. И еще я слышал, что была целая экспедиция, еще в финскую, которая искала эти предметы.

– И нашли?

– Не знаю… – Болдин развел руками. – Не знаю. И никто не знает. Вернулся из той экспедиции один только человек. Полумертвый, изголодавшийся. Но живой. А экспедиций было несколько. Но война… вы понимаете.

– Это были научные сотрудники?

– Вроде того. Время для экспедиции было выбрано не самое удачное.

– Так, может быть, мне стоит послушаться Димку и, как вернемся, отдать медальон? Куда-нибудь… В Академию наук, например. Или там…

– Не надо. – Болдин всматривался куда-то в темноту. – Я, собственно, потому и хотел поговорить с вами. Постарайтесь понять меня правильно. Не стоит показывать этот предмет никому. Ни Академии наук, ни даже своим однополчанам. Как вы уже заметили, среди красноармейцев много разных людей. Есть люди образованные. А есть не очень. Именно такие бойцы склонны прислушиваться ко всякого рода сказкам, легендам, байкам. А на войне так и подавно. Под угрозой смерти в самого черта поверишь! Дело такое – война. Когда артобстрел, знаете, самый яростный атеист молиться начинает. Сам не знает кому, а… Так что не нужно лишний раз…

– Я понимаю. – Лопухин почувствовал, как к лицу прилила жаркая волна стыда. Мог бы и сам сообразить. Решил похвастаться побрякушкой. – Конечно.

– Про такие штуки, амулеты там, намоленные крестики, чего только не говорят. Я всякого наслушался. Окопный фольклор, знаете ли… Но излишние надежды тут ни к чему. Так же как и лишние разочарования. Солдат должен надеяться на себя да на своего товарища. А не на какие-то внешние силы… которые ему до конца не понятны. А вот нести этот предмет в Академию наук… Не уверен. Но лучше подумать об этом после войны. Поверьте мне.

– Да. Я понял, – Иван соврал. Ему были непонятны мотивы генерала, однако спорить было как-то не с руки.

– Завтра у нас на пути еще один населенный пункт. Так что отдыхайте.

28

Деревня была пуста. Брошенные в спешке вещи, распахнутые окна. Двери. И снова никакой живности.

Красноармейцы рассредоточились по деревне, благо она была небольшой. Осмотрели все дома.

Пусто.

– Как в прошлый раз? – поинтересовался Болдин у Ивана.

Тот покачал головой.

– Нет. В прошлый раз…

– Что?

– Другое ощущение, товарищ генерал. Вот никак иначе не выскажешь. Чувство другое. Да и признаки есть…

– Какие?

– Ну, там будто бы кто-то старательно порядок наводил. Но глупо как-то, по-идиотски. Будто дурачился. А здесь брошено все. И людей нет. Ни мертвых, ни живых. Вообще никого нет. Крови, опять же… Там кровь была.

– А ощущения?

– Да ерунда…

– Спрашиваю, значит, надо.

Лопухин вытянулся.

– В прошлый раз чувство было, как будто вокруг все неживое. Тишина. Уродливое все такое… Тут все по-другому.

– Понятно, – Болдин отвернулся, а Иван почувствовал себя несколько глупо.

«Какие, к черту, ощущения?.. Дались же ему мои ощущения…»

29

К ночи умерло еще четверо раненых. У других начались обострения.

– Иван Николаевич, собирайтесь, – около костра, где сидел Лопухин, появился Верховцев. – Генерал посылает вас с разведкой, населенный пункт проверить. Там больница, врач должен быть. Дольше терпеть невозможно уже.

Лопухин стащил с палки сушившиеся портянки, быстро намотал их, влез в сапоги и побежал за майором.

– Винтовку, Ваня! – крикнул Колобков.

Иван, чертыхаясь, вернулся, подхватил трехлинейку и бодрой рысью исчез в темноте.

– Ванька! Стой! Пленок мне бы… И бумагу!

– Я ж не в магазин! – на ходу крикнул Лопухин.

Колобков вздохнул. Его в разведку не приглашали, но он, впрочем, и не рвался. Дима Колобков работал по специальности. Он писал. Фотографировал, пока была пленка. Рисовал. Он набил руку так, что умудрялся делать зарисовки прямо на ходу, во время марша. Вокруг него творилась история. Жуткая, кровавая, но невозможно великая.

Пограничники собирались деловито. Со знанием дела.

– Ну, привет, корреспондент! – махнул рукой капитан. – Снова с нами. Немецкий знаешь?

– Ну, – Иван пожал плечами. – Ну так…

– Так? Schnell zu gehen! Hände nach oben! Schwein![1]

– Почти, – Лопухин напрягся, припоминая, и выдал: – Da hat den Gedanken, die aller ich, das Ergebnis aller verraten bin, das…[2] или der… В общем, говорю понемногу.

– Да? – в голосе капитана прозвучало недоверие. – Ну, хорошо, конечно. А что-нибудь более прозаичное?

– Например?

– Например, звание, сколько людей в деревне… Спросить сможете?

– Смогу, – Иван кивнул.

– Это уже лучше. Скажу честно, я вас брать не хотел. Но сказали, что вы язык знаете, а это всегда может пригодиться.

– Кто сказал?

Капитан вскинул на плечо автомат и махнул рукой.

– Двинулись!

Идти по лесу в сумерках было сложно. То и дело под ногу лезли корни, какие-то ямы. Каждый звук, казалось, разносится далеко-далеко. Треск сломанной ветки уподобляется выстрелу. Капитан сердился. Что-то шипел, но поделать ничего не мог.

– Слышь, газета, – прошептал шедший рядом Парховщиков. – А вот ты знаешь какие ругательства по-немецки?

– А тебе зачем? – Иван тяжело дышал. Взятый капитаном темп сбивал дыхание.

– Ну, – Коля смутился. – Ну, там, надо будет немца пугнуть… или, знаешь, выдать ему, чтоб…

– Да нету у них ничего такого.

– Как это? Как это нету? – Парховщиков был поражен. – Врешь!

– Ну… Ничего такого… Заковыристого.

– Ну хоть что-то! – Парховщиков взмолился: – Не поверишь, ругнуться хочу, мочи нет! Ну изводит меня изнутри! Жрет поедом! Я ж из беспризорных, там слово без мата как суп без соли!

– Так и ругайся… Тихонечко…

– Да как же тихонечко?! – Коля посмотрел на Ивана, как на сумасшедшего.

– Ладно… В общем, запоминай, но ежели чего, я ничего тебе не говорил…

– Само собой, само собой! Я – кремень!

Учеником Парховщиков оказался смышленым. Выражения схватывал прямо на лету. Пытался делать более сложные конструкции. Ивану пришлось объяснять некоторые принципы построения фраз на немецком. Кончилось тем, что Коле засветили в физиономию, а Лопухину показали здоровенный кулачище.

– В общем, так, корреспондент! – Над Иваном навис играющий желваками капитан. – В следующий раз я тебя тихо прирежу, к чертовой матери! Понимаешь меня? За разговоры и демаскировку! И мне плевать, что ты у генерала в любимчиках ходишь, промокашка хренова!

Парховщиков что-то промычал про ругательства, но капитан пригрозил ему расстрелом. За былые заслуги.

Потом шли молча. Через некоторое время показались огни…

Деревня была большая. Скорее городок, растянувшийся вдоль реки и лежащий на перекрестке нескольких дорог. В центральной части даже виднелись трехэтажные здания.

– Это больница и есть, – прошептал капитан.

– А в городе кто? – спросил Лопухин.

– Знамо дело кто… Уж точно не наши. Так что есть два варианта: действовать тихо или действовать нагло…

– Лучше тихо.

– Лучше. Да не всегда. – Капитан почесал в затылке. – Ладно! Двигаемся к больнице. Двое тут. Тройка пойдет справа, остальные со мной. Остаются Иванов и Лещенко. В обход Парховщиков, Лукин и Жмых. А вы, товарищ политрук, пойдете вперед, с видом праздношатающегося штатского.

– А что, в это время праздношатающиеся штатские бывают?

– Не имею понятия. Вот и проверим… Со встречными здоровайтесь, по возможности, но не навязывайтесь. Ведите себя естественно… Все понятно?

Лопухин кивнул. У него было полное ощущение, что его выпускают как живца.

Капитан щелкнул затвором и весело спросил:

– Что скис, газета?! Ты ж у нас умелец с людьми общаться! Вот и пообщайся!

Иван скинул гимнастерку. Отложил винтовку в сторону.

– Ладно… Пойдем уже…

В этот раз страшно не было.

То ли потому, что сзади двигалась группа вооруженных людей, то ли просто… кончился страх. Иван шел спокойно. Не пригибаясь. Но все-таки каждый нерв дрожал от напряжения. Это не было страхом, нет. Просто все чувства собрались в кулак, сжались, напряглись. Вот впереди кто-то перешел улицу, далеко, ничего не видно, просто шаги. Откуда-то слышится музыка. Странно. Война, смерть… И музыка. Не разобрать что, какой-то мурлыкающий вальс. И патефон чуть тянет, видать, давно служит своим хозяевам.

На улице только одно освещенное окно, городок погружен в темноту. И только в центре, как раз около больницы, горит фонарь. Доносится какой-то шум. Вроде бы рык машин.

Иван поравнялся с освещенным окошком.

– Стой… – шепот сзади. – К околице отойди…

И едва слышный топот множества ног. Бойцы быстро окружили дом.

Лопухин осторожно, стараясь не попасть в освещенную зону, подошел ближе. Заглянул в окно.

Закатанные рукава. Крепкие мускулистые руки с широкими ладонями, какие бывают у крестьян, привыкших больше к лопате, чем к автомату. Лицо раскрасневшееся, пьяноватое. На столе ополовиненная бутыль с мутной жидкостью, картошка. Кажется, сало. Яркий зеленый лучок. Простой крестьянский парень. Выпил. Закусил. И доволен жизнью. Светлые волосы, голубые глаза. И белый орел раскинул угловатые крылья на небрежно расстегнутом кителе.

Скрипнула дверь.

Иван присел, потом шлепнулся на живот, вжимаясь в хранящую дневное тепло землю.

На крыльцо вышел человек.

В тусклом свете, льющемся из дверного проема, было видно, как он тянется, зевает и начинает мочиться с крыльца.

– Hans! Kann wird packen, zu sitzen? Gehen! Herr wird der Offizier schimpfen. Man muss den Umweg machen. Schnell der Schicht.[3]

– Ja wenn auch schimpft. So ist es gut. Was wir zu fürchten?[4]

Солдат хмыкнул. Заправился и собрался уже вернуться в избу, но что-то темное мелькнуло за его спиной… Загрохотали по доскам пола сапоги. Лопухин поднялся и кинулся внутрь.

На столе, с заломленными за спину руками, лежал простой крестьянский парень из крепкой немецкой семьи. С простым именем Ганс. И ранее безмятежные глаза его были наполнены ужасом.

Пограничники быстро обежали дом.

– Хозяева где? – рыкнул капитан.

Иван, не дожидаясь приказа, перевел.

Ганс что-то проблеял, получил по морде и ответил более толково:

– Их нет. Нет.

– Идиот… Когда смена постов? Время! Быстро!

Лопухин перевел, постаравшись как можно точнее передать интонации. Для пущего эффекта пленного ткнули прикладом. После чего немец назвал и время смены, и даже пароль. От Ганса пахло луком и самогоном.

– Успеем, – кивнул капитан. – Спроси его про местных. Почему тишина в деревне? Кто еще остался?

Лопухин спросил. Ответ немца не принес ясности.

– Говорит, ушли. Многие. Кого-то расстреляли. Не понятно. У него от страха язык заплетается…

– А доктор есть?

– Говорит, есть. Ихний. Немец.

– А местный?

– Вот его они, кажется, и расстреляли…

Капитан прочистил горло.

Ганс, прижатый к столу, начал плакать. Из небесно-голубых глаз текли крупные детские слезы…

– Хорошо. Успеем. Сейчас рысью жмем к больнице. Берем ихнего эскулапа и все, что сможем. И галопом, слышите, ребята, галопом сваливаем! Баранов и Тихонов, вы прикрываете как можете. Гранаты… Ну, сами понимаете.

Он двинулся на выход.

– А с этими?.. – спросил Тихонов, державший немца.

Капитан обернулся в дверях, и… от этого взгляда Ивану стало страшно.

Тихонов достал нож. Ганс забился, заверещал что-то…

Лопухин поспешно выбежал на улицу.

– Что, газета, не по себе? – поинтересовался капитан.

Иван только кивнул.

– Держи…

Капитан сунул Лопухину какие-то тряпки и «шмайсер».

– Это ж… ихняя форма.

– Точно так. Оденешься и пойдешь. Мы за тобой. А там видно будет.

Иван, преодолевая неясное отвращение к чужой, хранящей еще человеческое тепло одежде, переоделся. Почти впору. Затянул ремень. Чисто автоматически пошарил по карманам. Обнаружилась зажигалка, какие-то тряпки и папиросы, которые он сразу отдал кому-то из пограничников. Кому? В темноте не разглядеть… Зажигалку же, маленькую и удобную вещицу, оставил, все пригодится.

«А хозяин одежки-то мертвец уже», – мелькнуло в голове, и Лопухин вздрогнул.

Войти внутрь больницы оказалось невозможно. Вокруг туда-сюда сновали солдаты. Кто-то помогал санитарам. Было много раненых. На белых повязках ярко выделялись пятна крови. Немцы то ли собирались куда-то спешно эвакуироваться, то ли, наоборот, прибыли новые пациенты. Понять в общей суете было невозможно.

Рычал на парах грузовик. И охрана здесь уже не дремала.

– Ну вот. Тихо не получится, – пробормотал наблюдавший за всем этим капитан. – Придется нагло. Вон трое пошли, видишь?

– Да…

– Это наших субчиков сменять. Если все хорошо будет, то и эти трое вернутся не скоро. Значит, у нас есть время. Надо только подождать, чтобы они отошли подальше и в ласковые руки Тихонова попали. – Он повернул голову влево. – Ребята, по цепочке передайте. Машина должна быть целая! Понятно?!

Через некоторое время капитан насторожился. В дверях больницы показался человек в белом халате. От суетящихся санитаров его отличали очки, застегнутый халат и то особое выражение человека, занятого работой, в которой он разбирается.

– Доктор! На ловца и зверь бежит! Ну, газета, твой выход!

Иван коротко выдохнул:

– Пошел, пошел, пошел!!!

И побежал!

Лопухин несся вперед, вопя что-то бессвязное, повторяя по-немецки одно только слово: «Arste! Arste!» Врача! Врача!

Иван сбил с ног рыпнувшегося было часового и, расставив руки в стороны, бросился на доктора, валя его на землю, в пыль.

В тот же миг сзади оглушительно грохнуло. Взметнулась земля, брызнули в разные стороны осколки. А после зло рявкнули винтовки и раздалась бойкая автоматная стрекотня.

Где-то в стороне, почти на другом конце деревни, отозвались взрывы. Парховщиков, словно танк, двигался к месту событий.

Иван не видел ничего. Под ним сопел и возился врач. Лопухин удерживал худые, но сильные руки доктора, с трудом прижимая его к земле.

– Да лежи ты! Лежи, сука!

В какой-то момент Ивана ухватили за шиворот и дернули назад так, что в глазах потемнело. Все завертелось перед глазами. Лопухин увидел налитые кровью глаза… Потом с мерзким «шваксс…» под подбородок немцу вошел длинный винтовочный штык, и Иван снова остался один на один с хирургом.

– Scheiss auf dich! – заорал кто-то, и грохот боя перекрыла пулеметная очередь.

Лопухина схватили чьи-то крепкие руки.

– Ну как! Живой, Strolch?!

– Парховщиков!!! – взвыл Иван. – Родной!

– Я этим Wichser сейчас…

Одной рукой Парховщиков поднимал Ивана, в другой легко и непринужденно, словно пистолет, держал здоровенный пулемет.

На доктора вид русского с пулеметом, изрыгающего отборную немецкую брань, оказал настолько деморализующее воздействие, что хирург сник и повис у Ивана на руках.

Из дыма вынырнул капитан.

– В машину! В машину давай!

Парховщиков пнул доктора:

– Ну! Zicke! Шевелись! Давай, газета, волоки этого ушлепка… А я тут….

Он поудобнее перехватил пулемет и принялся поливать верхние этажи, откуда велась беспорядочная стрельба.

Иван закинул ослабевшего врача в кузов. Прижал к полу и нацелил на него автомат. С улицы доносилась стрельба. Иногда взрывы гранат.

– Пошли, пошли!

Машина рыкнула. Дернулась вперед.

В кузов прыгали красноармейцы…

Последним забрался хромающий Парховщиков.

30

Машину дергало и кидало во все стороны.

Иван несколько раз ощутимо приложился головой о какую-то железяку. Доктор несколько раз оказывался в опасной близости от борта, и грубый Парховщиков пинком отшвыривал его обратно, в глубину кузова.

– Куда едем-то? – крикнул Лопухин.

– Черт его знает! – Парховщиков отмахнулся. – Куда командир скажет, туда и поедем. Работа у нас такая!

Он едва не упал, но удержался.

Через пятнадцать минут бешеной тряски боец, что сидел у самого края, замахал Парховщикову.

– Гонят за нами, Коля! – крикнул он. – Вона фары скочут!

– Елкина матрена! – Парховщиков попытался пристроить к борту пулемет, но не сумел. – Дороги, мать-размать!

Красноармеец, находившийся ближе всех к кабине, забарабанил в узенькое окошко и крикнул:

– Держи ровнее, у нас на хвосте мотоциклисты!

Из кабины что-то ответили, Иван не разобрал.

– Сейчас ровная пойдет! – заорал боец, едва держась на ногах. – Готовься, Коля! Готовься!

Доктор опять оказался близко к борту, но теперь Иван сумел ухватить его за ворот, и они вместе упали на доски пола.

Парховщиков кричал что-то злое, размахивал кулаками, но сумел-таки приладить пулемет как раз в тот момент, когда тряска вдруг прекратилась и рычание мотора сменилось равномерным гулом.

Прицелился.

За секунду до грохочущих выстрелов Иван услышал, или ему показалось, приближающийся мотоциклетный треск.

Парховщиков утопил курок. Брызнуло огнем.

И только когда кончились патроны, Коля поднялся и вышвырнул оружие за борт.

– Кончилися танцы!

– Что там докторишка-то? Живой? – спросил Тихонов.

Иван поднялся на колени, за шиворот поднял немца.

На него уставились ошалелые круглые глаза. Врач щурился – видимо, без очков видел плохо.

– Ничего, сгодится!

– Тогда готовьтесь к эвакуации. Ноги в руки.

Грузовик замедлил ход, последний раз вздрогнул и остановился. Пограничники выскочили на дорогу.

– Что дальше, командир?..

Капитан оглядел своих бойцов.

– Жмых где?

– Убило, – глухо ответил Лукин. – Сам видел. Полголовы осколком…

– Ясно. Доброволец нужен. Кто?

– Я. – Парховщиков оттолкнул дернувшегося было Лукина. – Я!

Капитан вздохнул, но согласился.

– Отведешь машину так далеко, как только сумеешь. Много не прошу, но километров пять-десять сделай. Если сможешь, конечно. В драку не лезь, если что, бросай грузовик – и в лес. Дело дурное, конечно… Но если за нами пойдут, то точно поймают. А так они сначала за грузовиком погонятся. А уж потом все остальное. Все понял?

– Так точно. Все сделаю в лучшем виде, к вечеру ждите. – Парховщиков заулыбался так, будто ему приказали не жизнью рискнуть, а в отпуск сходить.

– Тогда пошли, – капитан махнул рукой в сторону леса. – Немец в центре, остальные как раньше. Товарищ Лопухин вместе с доктором.

Когда они скрылись в густой зелени, за их спинами коротко рявкнул и зафырчал, удаляясь, грузовик.

Иван не обернулся.

Острое чувство потери сжало грудь. Жутко захотелось спросить кого-то, попросить подтверждения, что матершинник-детдомовец Коля Парховщиков обязательно вернется, к вечеру, а то и раньше. И в этом ему, журналисту, газете, ручается сам храбрый командир пограничников!

Детское, наивное, а потому почти непреодолимое желание.

Иван с трудом выровнял дыхание. Надо было идти. Двигаться. Обязательно доставить в лагерь этого дурацкого, спотыкающегося на каждом шагу близорукого докторишку. Потому что иначе все это было зря.

– Что зря? – прошептал Иван. – Что? Он же вернется. Мы все вернемся!

Доктор покосился на Лопухина испуганно, как на сумасшедшего.

– Двигай! – Иван зло толкнул немца в спину.

Где-то вдалеке застрекотали мотоциклы. Их чихающее «фр-р-р-р» было хорошо слышно в тишине ночного леса.

Никто не проронил ни звука, только ускорил шаг капитан.

Километров через пять устроили небольшой привал. Капитан в свете зажигалки внимательно изучал планшет.

– Мы здорово уклонились к югу. Теперь наших догонять придется.

– Догонять? – удивился Иван. – Как это?

– Видно, товарищ политрук, что человек вы штатский.

– Ну и что же? – Лопухин почувствовал себя оскорбленным. – Я в походы ходил. И карту и компас знаю.

– Да? – Капитан посмотрел на него сочувственно. – Это, конечно, хорошо. Надеюсь, что ваши умения нам не пригодятся.

В кустах треснула веточка.

Пограничники вскочили. Кто-то передернул затвор.

Воцарилась напряженная тишина.

– Может, зверушка? – прошептал Тихонов. – Тут их много… Сам вчера зайца видел. Днем. Жирный такой.

– Может, и заяц… – Капитан прокашлялся. – Кто в охранении? Лукин?

– Я…

– Что «я»?! Куда смотришь?!

– В лес смотрю, товарищ капитан. Только темень кругом.

– Темень… Ладно. Встали, пошли.

В темноте мелькнул тусклыми зеленоватыми точками компас в руках капитана.

Чтобы доктор не спотыкался о каждый встречный пень, Иван ухватил его за тощую шею и толкал перед собой. Лучше немцу от этого не стало, но он хотя бы перестал натыкаться на деревья.

Откуда-то издалека донесся тяжелый, рокочущий гул. И еще раз… И еще…

– Пушки? – спросил кто-то рядом.

– Гроза… – последовал ответ из темноты, и Иван посмотрел на небо.

Звезд не было. Только там, где была луна, теперь клубилось косматое, едва заметное на фоне общей черноты, пятно. Идти стало еще труднее. Доктор перестал ориентироваться совершенно, одну руку вытянул вперед, другой прикрыл лицо, чтобы ветки не вышибли ненароком глаза.

– Плохо дело. – Капитан остановился. – Мы так в какое-нибудь болото забредем. Или еще куда похуже. – Он чиркнул зажигалкой и снова достал планшетку. – Раньше хоть луна помогала…

Небо заворчало, перекатывая тяжелые валуны грома.

– А что, славяне, не размокнем? – неожиданно веселым голосом поинтересовался капитан.

– Не сахарные, чай… – Кажется, голос принадлежал Лукину.

– Это хорошо, что не сахарные. Под дождиком пойдем. Как молнии будут, так и мы двинемся. Все лучше, чем впотьмах…

На горизонте полыхнуло. На какой-то миг Иван увидел призрачные силуэты окружавших его красноармейцев. Однако в следующее мгновение темнота сделалась еще более непроглядной. Грохнуло, на этот раз ближе. Чувствовалось, что грозовой фронт двигается на них. Вот уже и воздух сделался холодным, влажным. Запахи обострились. Пот, тяжелое дыхание, спирт и какая-то медицина. Карболка? Или йод? А еще какой-то кислый, особенный запах. Странный и вместе с тем знакомый.

Лопухин понял. Запах страха.

Это боялся доктор. Очень боялся.

Немец не просто дрожал. Его тело буквально сотрясалось от конвульсий.

– Эй, – негромко сказал Иван. – Fürchte nicht.

Доктор дернулся, но промолчал.

– Что, дрожит клизма? – поинтересовались из темноты, и Лопухин услышал веселье в голосе, словно бойца радовала перспектива бежать по ночному лесу при свете молний.

– Дрожит. Колотится прям.

– Это правильно. Тут ему не Бавария.

Кто-то тихо рассмеялся.

А Иван почувствовал облегчение. Будто бы и не было вокруг войны. А лес и гроза – всего лишь интересное приключение, из тех, которые еще долго вспоминаются потом, у костра или дома, в тепле и светле.

Снова сверкнула молния.

Еще ближе. Еще ярче. Злее.

И гром уже не ворчал, не погромыхивал. Он полноценно грохотал, прокатываясь от одного края неба до другого.

Во время короткой вспышки Лопухин успел заметить лежащий впереди небольшой, поросший низеньким леском овражек и темную стену леса за ним.

Капитан снова запалил огонек и уставился на карту.

– Ясно все, ребята… Двигаем понемногу. Осталось не так уж много.

Вокруг зашевелились. Лопухин дернул за ремень успевшего усесться немца.

– Stehe auf.

Врач послушно встал. Иван снял ремень, вытянул его на всю длину и зацепил за пояс доктора. Щелкнула застежка. Свободный конец Лопухин намотал себе на руку.

– Так надежней будет.

Они начали спуск.

Дышалось тяжело. Воздух стал плотным, тяжелым, густым. Под ногами осыпалась земля и мелкие веточки. Немец что-то тихо бормотал. То ли ругался, то ли молился, не разобрать.

Справа кто-то охнул, тяжело упало тело.

И тут небеса вспыхнули синим, диким светом. Да так, что стало светло как днем! От одного до другого края небосвода протянулась ветвистая, огромная молния. Будто бы огромный светящийся великан протянул к миру свою уродливую ладонь.

– Бегом! – гаркнул капитан. И все побежали.

Удар грома был страшен. Такого Иван не слышал ни разу. Ревом и грохотом его прижало к земле, ноги ослабли в коленях и подогнулись. Он упал, покатился по земле, увлекая за собой немца.

В тот же миг крепкие руки подхватили его, дернули вверх, ставя на ноги. Кто-то помог спотыкающемуся немцу. Обоих толкнули вперед. Беги! Беги!

И мир погрузился во тьму.

И тишину.

Невероятную тишину, какая бывает только после удара грома. Будто вся земля укуталась плотным слоем ваты, который забился во все щелочки, заполнил все пространство.

«Ничего не слышу! – мелькнула паническая мыслишка. – Я оглох!»

Вынырнувшая из темноты ветка больно, до жгучих слез хлестнула по лицу. Иван запнулся, но тут же получил пинок под зад и понесся вперед.

Мир снова утонул в голубом небесном сиянии.

Иван увидел сразу всех. Ломаные, кривые тени. Искаженные в неверном свете лица, странные пропорции, и не понять уже, где тень, а где человек. Съежившийся немец. Застывшие в движении красноармейцы. Люди. Позы. Все в один миг, как на фотопленке, отпечаталось на сетчатке глаза Лопухина. Четкость была невероятной. Казалось, можно разглядеть все. Каждую травинку. Каждый волосок. Жилку на коже. Все ярко. И все неверно. Искажено. Перекручено.

Это длилось одну секунду. Но Ивану на какой-то момент показалось, что пауза держалась неизмеримо долго. Минуту, еще минуту и еще…

Лопухин озирался. Разглядывая людей, застывших в неестественных позах, деревья, кусты…

Но нет. Только показалось.

Так не бывает.

И вот уже мир погружается в грохочущую тьму, где звук сбивает с ног, где воздухом невозможно дышать. И все запахи выжжены дотла, съедены озоном. Однако в тот удивительный, коротенький миг Лопухин разглядел все и всех. И еще кое-что!

Там, за редкими кустами, в сумасшедшем переплетении теней и ветвей…

Трое в черных, будто бы блестящих мундирах.

И эти глаза! Иван запомнил эти глаза, которые смотрели ему прямо туда, где у каждого атеиста таится дрожащая пустота того, чего нет и быть не может. Тень, застывшая в прыжке, смотрела в душу Лопухина холодными, голубыми иголочками глаз.

Таких глаз, какие бывают только у исключительно чистых в расовом отношении существ. Людей ли?..

Иван хотел было крикнуть, но зацепился о корягу, почувствовал, что летит куда-то вперед и вниз.

Что-то свистнуло за спиной. Как раз там, где он был только секунду назад. И вот уже Лопухин катится по земле, вламываясь в кусты, натыкаясь на острые сучки. Руку дернуло невыносимой болью, завернуло за спину, на какой-то момент Ивану показалось, что он слышит, как хрустят суставы. Он вскрикнул. Но в грохочущей круговерти его никто не услышал. По небу все еще катились огромные валуны, сталкиваясь и раскалываясь на части.

От боли в руке Иван засучил ногами, стараясь извернуться таким образом, чтобы вывернутый локоть хоть немного изменил свое положение. Что-то мешало, давило к земле и тянуло руку в сторону. Лопухин оттолкнулся свободной рукой и с воплем перекатился на спину. Тут же стало легче, и наступила тишина.

За больную руку кто-то все время тянул, дергал.

«Это ж немец!» – вдруг сообразил Иван.

Доктор рвался куда-то, обезумев от страха, ломился, как лось, через кусты, и только тщедушность телосложения не позволяла ему утащить за собой Лопухина.

– Да осади ж ты! – рявкнул Иван, здоровой рукой дергая врача на себя.

Тот упал, накрыл голову руками и застыл.

И только тут военкор понял, что происходит что-то странное. Его никто не поднимал, не материл и не гнал вперед. Только вокруг, в темноте, неистово трещали ветки да падало что-то тяжелое. Слышались мокрые, тяжкие удары, и кто-то надсадно хрипел.

– Что происходит?.. – Иван попытался встать. Но немец снова рванул вперед и дернул за вывихнутую руку. Лопухин вскрикнул и повалился.

В тот же миг рядом с ним что-то тяжело упало. Глухо хряснуло, и в лицо Ивану брызнуло горячим. На какой-то миг в неверном свете дальних молний он увидел искаженное, с широко раскрытыми глазами лицо, все в черных разводах и полосах. Потом все пропало, а при следующей вспышке рядом уже никого не было. Только вдавленный след на земле, глубокий и ясно видимый даже в таком слабом свете.

То, что это было лицо одного из красноармейцев, Иван сообразил не сразу, настолько тот был изуродован.

– Что происходит? – прошептал Иван.

И тут, будто бы в ответ на его слова, грохнула автоматная очередь. В темноте полыхнул огненный фонтан. Огонь метнулся из стороны в сторону. Автомат стрелял до тех пор, пока не кончились патроны.

– Ко мне! – закричал капитан. – Ко мне!

В темноте зазвучали резкие хлопки «ТТ».

Кто-то заверещал, как подраненный заяц. Затем крик оборвался, перешел в бульканье. Затих.

Снова затрещали кусты.

Иван засучил ногами, стараясь убраться подальше. Наткнулся на затихшего доктора. Тот от ужаса попытался было вскочить, но Лопухин ударил его под ребра и навалился сверху.

– Лежи, сука. Лежи, убью! Убью!

«Господи, чем я его убью?! Голыми руками, что ли?»

И тут Иван вспомнил, что у него на поясе висит «наган». Дрожащей рукой он расстегнул кобуру и вытащил револьвер. Кисть вдруг ослабла, оружие неуверенно болталось из стороны в сторону.

«Я ж ни черта не вижу! Куда стрелять?»

Снова кто-то крикнул в темноте. Потом еще раз. А потом…

А потом чья-то глотка завыла! Низкий, с рычащими переливами звук впился в уши, наполняя Ивана ужасом.

Снова грохнул выстрел. На этот раз винтовочный. Потом кто-то заорал и, кажется, куда-то побежал.

Небо лопнуло молнией, и Иван увидел в этом дурном лживом свете, как один человек накалывает другого на винтовочный штык. Прямо в брюхо. Как большую черную бабочку! Ш-шварк!

И еще один человек бьет того, что с винтовкой, в спину. Кажется, голыми руками. Но кровь, черная на этом молниеносном негативе, выплескивается густой волной.

Потом наступила темнота, но рисунок отпечатался на сетчатке глаза, будто выжженный. И Лопухин, зажмурившись, дважды выстрелил в эту страшную тень.

Небесные великаны снова ударили в свои чудовищные ладони. От этого хлопка облака вспыхнули синим, а ушам стало больно от грохота.

Молния держалась в небе неестественно долго.

Иван увидел, как в нескольких метрах от него встает в полный рост человек – он узнал капитана. И тут же на него из кустов бросается черная тень. Огромными, невероятными шагами…

Капитан, как в тире, целится с вытянутой руки.

Стреляет. Еще раз. Еще.

Черная тень вздрагивает при каждом выстреле, но все же бежит вперед. Прыгает!

Еще один выстрел звучит уже глухо.

И небо гаснет.

Остается только гром. Темнота.

И наконец, словно дождавшись этого жуткого момента, с неба обрушивается поток холодной воды.

Иван, захлебываясь, оттащил немца в сторону. Гроза ушла дальше, гром теперь звучал тише, словно через вату. Света молний едва хватало, чтобы разглядеть большую поляну, на которой все и произошло.

«Наган» плясал в руке Лопухина, будто живой.

Никого. Только струи дождя. Только шелест капель по листьям.

Пятясь, Иван вместе с доктором забрались под низкие ветви огромной ели. Тут было сухо. Лопухин приставил револьвер к голове немца:

– Du willst laufen?[5]

Немец отрицательно потряс головой.

– Ich werde töten.[6]

С этим доктор тоже согласился. Иван как мог стянул ему руки ремнем и выглянул наружу.

Тихо. Дождь.

Лопухин, дрожа, забрался обратно под еловые лапы. Так они сидели до утра.

31

Сначала загалдели птицы. Вдруг. Все разом. Казалось, что на краткий момент весь лес ожил, стряхнул ночные страхи и запел. Вокруг свистело и чирикало на разные голоса. На каждом дереве, в каждом кусте.

Иван вдруг понял, что ночная темнота рассеивается, через туман и сырость пробивается серенький, слабый, но все-таки свет.

К утру сырость пробрала до костей. Лопухин с доктором сидели прижавшись друг к другу, чтобы сохранить остатки тепла. Обоих бил озноб. Чтобы согреться, надо было двигаться. Однако что происходило за очень условной стеной из веток, они не знали. Всю ночь лил дождь, и за шорохом капель ничего не было слышно. Есть кто-то на поляне? Нет?..

Всю ночь Иван мучился страхом и желанием вылезти наружу. Там, за зеленой преградой из ветвей, могли быть его товарищи, которым нужна помощь. Может быть, кто-то ранен… Может быть, умирает…

Но там же могли быть и другие.

А еще в отряде ждали доктора.

И всю ночь Лопухин вслушивался в шелест дождя, готовый прийти на помощь… Лишь бы нашелся кто-нибудь, кому она была бы нужна.

Но нет. Только капли. И далекая-далекая гроза ворчала где-то за горизонтом. Уже не страшная.

Иван выбрался из-под ветвей, когда туман начал рассеиваться. Выволок за собой связанного доктора. Тот дрожал, ежился и щурился.

«Он же не видит ничего… – вспомнил Иван. – Без очков как без рук. Такой не убежит. По крайней мере, далеко».

– Stehe hier.[7]

Немец закивал часто-часто.

Иван достал «наган» и двинулся дальше.

Буквально через пару шагов он наткнулся на тело. Впившиеся в землю скрюченные пальцы. Черный мундир, намокший и потерявший форму. Светлые, почти белые волосы.

Лопухин вздрогнул. Попятился, выставив револьвер перед собой. Но человек был мертв. На его шее виднелась широкая резаная рана. Он полз до последнего, пока еще была кровь. Подтягивался на руках, цепляясь за траву длинными пальцами. Или…

Лопухин пригляделся. У мертвеца были длинные острые ногти, почти когти. На земле были видны борозды. Глубокие и страшные.

Иван не решился перевернуть мертвого на спину и осторожно обошел его стороной. Затем остановился, пораженный неожиданной мыслью.

Лопухин обернулся. Прикинул направление, в котором мог ползти мертвец. И похолодел.

До последней капли крови, пока жизнь не покинула его, фашист полз, впиваясь ногтями в землю, туда, где прятались Иван с доктором. В сторону ели…

Лопухин прошел несколько шагов и наткнулся на еще одно тело. Красноармеец. Иван подбежал, перевернул его и отшатнулся.

На него широко раскрытыми глазами смотрел Лукин. В руке боец сжимал нож.

– Спасибо… – прошептал Иван. – Спасибо тебе…

Он осторожно, вздрогнув от прикосновения к холодному телу, закрыл мертвому глаза.

Солнце поднималось выше и выше, разгоняя туман.

Лопухин сделал еще несколько шагов и замер. Впереди в редеющем тумане виднелась темная фигура. Человек стоял странно согнувшись, длинные руки свешивались почти до земли.

Иван прицелился и начал приближаться маленькими, осторожными шажками.

Подойдя ближе, Лопухин опустил оружие. Перед ним стоял немец. Винтовочный штык глубоко вошел ему в грудь, и труп стоял теперь, опираясь на убившее его оружие. Прикладом винтовка упиралась в землю. Там, откуда должен был выйти штык, мундир фашиста приподнялся, вздулся.

Немного поодаль лежал еще один красноармеец. С разорванной грудью. Перед тем как зажмуриться, Иван заметил торчащие осколки ребер и легкие… Ночной дождь смыл кровь. Но от этого смерть не сделалась чище…

Лопухин собрался с силами и вернулся к Лукину. Осторожно достал из кармашка его документы. То же самое сделал он и с другими пограничниками… Они все были мертвы.

Последним Иван нашел капитана. Тот лежал, придавленный к земле телом немца. Третьего по счету. Разжать руки «черного мундира», вцепившиеся капитану в горло, оказалось нелегко. Иван перевернул фашиста на спину и увидел лицо…

Спазм скрутил желудок, и Лопухин согнулся пополам, давясь рвотой.

Ногами он оттолкнул немца подальше, и только после этого достал из кармашка капитана документы.

– Прости, что так вышло, – прошептал Иван. – Я сделаю. Я все сделаю. Ты только прости, что так… Не по-людски. Уходить надо. Прости, что без похорон…

Капитан лежал с закрытыми глазами, спокойный, будто спящий, если бы не страшно смятое горло.

Лопухин, собравшись с силами, вернулся к убитому немцу. Не глядя в лицо, пошарил по карманам. Пусто. Потом расстегнул ворот. Никаких цепочек… Ничего. Только на шее обнаружился вытатуированный непонятный значок. Такой же был нашит на рукав черного мундира.

Иван достал нож и спорол нашивку.

– Вот и все.

Он вернулся к доктору. Тот стоял, согнувшись, и вроде бы спал стоя. Бежать он и не думал.

– Пошел! – рыкнул Лопухин, дернув немца за ремень. – Пошел! Убью, гнида!

32

Планшет, взятый у капитана, помогал мало. То, чем хвалился Лопухин, – умение читать карты и пользоваться компасом – оказалось на практике пустой болтовней. Вокруг был лес. Страшный, густой. С высоченными, до самого неба, деревьями, непролазными буреломами. Это было очень не похоже на все виденное Иваном.

Он волок за собой несчастного доктора через завалы и овраги. Несколько раз проваливался в непонятные ямы, заполненные гнилой водой. Всякий раз он цепко держал в кулаке ремень, связывающий его с немцем. И тот, как бурлак, вытягивал Ивана из ловушки.

К полудню, изорванные и грязные, они выбрели на поляну. И Лопухин долго пытался понять, что же он видит перед собой.

Какие-то крупные, бурые пятна.

Зубры. Небольшое стадо. Могучие животные смотрели на невесть откуда взявшихся людей спокойно, без злобы и страха.

«Они не узнали нас… Не поняли даже, что мы люди… – подумал Иван. – Как же быстро можно потерять человеческий облик, что даже животное не видит в тебе врага».

Эта мысль вдруг показалась ему смешной. Выходило, что человек только тем и отличается от животного, что враждой ко всему живому. И к себе самому в том числе.

Иван сел на землю, рывком посадил немца рядом. Достал планшетку. Компас.

Поляна была достаточно большой, чтобы быть отмеченной на подробной карте района.

– Где мы… Где? Самое важное знать, где мы. А все остальное будет ясно и так. Понял меня? Немчура…

Он толкнул доктора в бок. Тот сжался, прикрылся грязными руками.

– Ничего… – ободрил его Иван. – Ничего! Бить не буду. Ты мне живой нужен, живой. Мертвый он кому хочешь без надобности. Сейчас вот посидим чуток и дальше двинем. – Лопухин потер лицо ладонями и с удивлением уставился на кровавые следы. – Вот те раз…

Он смутно вспомнил острую боль… Кажется, сучки или веткой хлестнуло.

Сколько ж пройдено? Он посмотрел на часы. И снова удивился. Выходило, что прохлаждаются они уже часа три…

Что-то ненормальное, чудное происходило со временем. Иван вдруг, будто свет включили в темной комнате, вспомнил, как они вдвоем с немцем пробирались через болото. Как топли в вонючей жиже и выбрались только чудом… Как, оставляя на кустах клочья одежды, бежали, когда вдалеке заслышались лай собак и автоматные очереди. Откуда-то из глубин памяти всплыло плачущее лицо немца, в разводах грязи. И лепет:

– Nicht schießen!

И «наган», пляшущий в руке.

Когда все это было?

Иван посмотрел на себя. Разодранная одежда. Сапог подвязан куском тряпки.

Лопухин снова посмотрел на часы.

– Был же полдень…

Но стрелки упрямо показывали половину четвертого.

– Сколько ж мы тут плутаем? – поинтересовался Иван у доктора.

Тот замотал головой и закрылся руками.

– Бил я его, что ли?

Иван чувствовал себя словно бы проснувшимся после долгого затяжного кошмара, содержания которого и не упомнить уже. И хочется верить, что не было ничего. Но всплывают в памяти жуткие картины. И страх, и холодный пот снова и снова накатывают беспощадной волной. Что это было? Когда? Было ли на самом деле? Или сон, только сон?

– Мы подохнем тут… – тихо пробормотал Иван. – И никто не узнает…

Немец тихо кивал, словно бы понял, о чем речь.

Лопухин снова взглянул на карту.

– Я даже не знаю, сколько времени прошло. Может, они уже ушли. Со стоянки снялись и ушли. А может… все может быть.

Иван потянул немца за ремень, распустил стягивающие петли. Доктор принялся яростно растирать затекшие запястья. Он дул на руки, плакал, и слезы чертили бороздки по его грязному лицу.

А Лопухин привалился спиной к дереву и безразлично смотрел на пасущихся перед ним животных.

Что-то мешало. Сидеть было неудобно, Иван порылся в кармане и выудил небольшую железку.

– А… Старый знакомый…

На ладони лежал медальон.

– Что ж ты?.. – Иван покачал головой. – Не справился?

С чем должен был справиться маленький кусочек металла? Почему? Лопухин не задумывался. Он готовился умереть. На него опустилось ватное облако равнодушия. Воля к жизни оставила Лопухина. Казалось, что ничто уже не имеет значения.

Он сжал медальон в ладонях, прижал к груди и закрыл глаза.

Долго ли продолжалось это беспамятство или нет, сказать было трудно. Очнулся Лопухин, когда кто-то взял его за руку и принялся дергать. Иван открыл глаза и долго пытался понять, что происходит. Наконец сознание полностью вернулось к нему.

– Чего надо-то, немчура? Чего не ушел?

Доктор дергал его за руку и испуганно оборачивался на поляну. Было темно.

«Весь день проспал», – сообразил Иван.

– Wolf! Wolf! – испуганным шепотом бормотал доктор. – Wolf!

Лопухин с трудом поднялся и увидел… На поляне, ярко освещенной лунным светом, стояли волки. Четверо. Трое взрослых и один молодой, уже не волчонок, но подросток, недавно вставший на охотничью тропу.

«Наган» сам прыгнул Ивану в руку.

Волки стояли полукругом. Светящиеся глаза сверлили двух измученных людей пристально. Зло.

– Вон пошли! – неожиданно для самого себя громко крикнул Лопухин. – Вон пошли!

Волки глухо зарычали.

Иван поднял «наган», но удержался. Стрелять в воздух?.. Или?.. Он прицелился в ближайшего волка. Тот, будто поняв угрозу, легкой тенью ушел в сторону. За кусты. Оттуда только глядели лютой злобой глаза…

Иван перевел прицел на другого. Но…

Поляна была пуста. Волки исчезли так же незаметно, как и появились.

Лопухин усмехнулся, потом захохотал, заливисто, от души. И, повинуясь неведомо откуда взявшемуся желанию, выстрелил вслед убежавшим хищникам.

– Рано пришли! Рано! Живой! Я еще живой! – Он толкнул доктора. – Пошли! Сожрут к черту… Пошли! Идем, значит, живы…

И снова потянулся лес.

33

Хутор не был заброшенным. Просто старым. Молодые деревья уже вплотную подобрались к забору, небольшое поле заросло травой. Только за огородом явно кто-то присматривал, регулярно пропалывал, окучивал картошку. Неподалеку от дома стоял покосившийся сарай с просевшей крышей. Еще дальше, почти в лесу, стояла небольшая избушка, может быть, баня.

Иван с доктором лежали на границе леса.

– Никого не видно. Давно уж. Спят, что ли?..

Лопухин посмотрел на немца. Тот, отмывшийся в ручье, выглядел почти по-человечески. Даже взгляд подслеповатых глаз не был таким затравленным, как вчера.

Утром Ивана отпустило. Неожиданно стало легче. Невидимый обруч перестал давить на лоб. Лопухин по-прежнему не мог точно припомнить события последних дней, не знал точно, сколько прошло времени, но, по крайней мере, ему хотелось жить. Апатия, равнодушие и усталость куда-то ушли. Остались там, на поляне с волками.

Вместе с желанием жить появился голод.

Утром они сделали остановку у ручья. Там они вымылись, и Иван долго изучал карту, стараясь разобраться в пометках, которые делал покойный капитан. Потом, определившись с направлением, военкор вел немца по лесу, и через несколько часов они вышли к хутору.

Которого на карте почему-то не было.

Иван с досадой покосился на планшет. Что за ерунда, в самом деле?

– Делать нечего. Пойдем. – Лопухин поднялся.

Немец ухватил его за рукав.

– Stehe auf. Gehe. Dort das Essen.

Доктор выглядел неуверенно. И Иван уже подумал, как бы не пришлось снова хвататься за «наган». Но нет. Немец поднялся и, сложив руки за спиной, пошел вперед.

Пока шли к ограде, Лопухину все время казалось, что вот-вот, прямо сейчас, в них кто-то целит, приложившись щекой к теплому прикладу винтовки. Вот оттуда, из темного чердачного окошка с выбитым стеклом. Чувство было настолько реальным, что Иван начал пригибаться, прячась за доктором.

Однако никто не выстрелил. И даже собака не встретила их злым лаем. Будка стояла пустой.

Приблизившись к калитке, немец обернулся.

– Вперед… – Иван мотнул головой. – Вперед…

Калитка жалобно скрипнула и упала на землю.

– Да… Дверь, оказывается, прилагательна… – пробормотал Лопухин.

Они осторожно подошли к дверям. Иван отодвинул немца и постучал.

– Хозяева! Есть кто дома?

Он снова грохнул кулаком. Дом отозвался глухим эхом. Словно ударили по огромному роялю.

– Чертовщина… – пробормотал Лопухин и потянул за ручку.

Дверь отворилась легко, без скрипа.

Внутри было сухо, стоял густой, терпкий запах трав. Чистенько, прибрано. Посреди дома огромная русская печь. Стол. Какие-то горшки. И фотографии на стенах.

Протиснувшись в дверь, немец остановился и замер. Иван глянул непонимающе. Доктор настороженно смотрел на противоположенную стену.

Лопухин посмотрел туда и вздрогнул.

Как он не заметил его сразу?.. То ли потому, что этот образ уже стал привычным, естественным, частью повседневной жизни? Как воздух, как возможность жить…

Со стены, с огромного портрета, такого Иван и не видел никогда, на них с внимательным прищуром и едва заметной улыбкой в пышные усы смотрел Сталин.

Лопухин выпрямился, развернул плечи. Все получилось словно само собой. Он поправил ремень, заправил рубаху и вдруг ощутил, какой он грязный и изодранный. Даже стыдно стало.

Немец кашлянул. Иван вздрогнул и оглянулся. Доктор смотрел в сторону. На стол.

Картошка в мундире. И соль.

В животе заурчало, будто стая котов, учуявших валерьянку.

Никогда в жизни Лоухин не ел ничего более вкусного, чем та картошка, которую они чистили дрожащими руками.

Когда первый голод прошел, Иван осмотрелся более внимательно. Кроме портрета Сталина, на стенах висели фотографии. Вот большая семья. Потом бравый казак: фуражка заломлена набок, кудрявый чуб, шашка, все как положено. Рядом молодая женщина, платок, руки аккуратно сложены на коленях. Не улыбается, смотрит серьезно, даже торжественно. Вот полуголые люди работают лопатами. Улыбки. Какой-то канал… История.

На уголке портрета Иосифа Виссарионовича висел на простенькой бечевке православный крестик. Лопухин вздохнул и покачал головой.

Вдруг пришла в голову мысль, что дом он так и не осмотрел.

Лопухин забрался на печь. Пошевелил цветастые одеяла, старый армяк.

Пусто.

За печью обнаружилась лестница на чердак.

Лопухин посмотрел на немца. Тот жадно пил воду из большой кружки.

«Не убежит… куда ему. Слепой как крот. Хотя… Слепой-слепой, а Сталина увидел, аж замер. Впрочем, такой портрет не увидеть…»

Иван взобрался по скрипучей шаткой лесенке. С некоторым усилием откинул люк. Сначала выглянул из-за края, потом забрался наверх. Какие-то сундуки. Под потолком пучки трав. Полка с толстыми книгами, покрытыми пылью. И пулемет «максим», глядящий стволом в окошко. В то самое, с выбитым стеклом.

– Вот те раз! – вымолвил Иван.

Позади бухнула крышка люка.

Лопухин обернулся. И в тот же миг завопил внизу немец.

Иван кинулся к люку, срывая ногти, вытащил из грязи железное кольцо. Потянул… Как влитая.

Грохнул кулаком. Рванул снова.

– Что за черт?!

Немец затих. Иван кинулся к окну, во дворе никого.

Лопухин вытащил «наган» и примерился уже окончательно вышибить раму, чтобы, в крайнем случае, спрыгнуть вниз.

– Эй! Кто там есть?! А ну, выходите, мать вашу! У меня граната тут!

В доме было тихо.

Иван напряженно смотрел на улицу и не увидел, как от стены позади него отделилась черная лохматая тень. Осторожно приблизилась, покачиваясь и дрожа…

Скрипнула доска.

Иван обернулся, и в тот же миг ему на лицо обрушилось что-то вонючее, мягкое, гадкое. Навалилось, обхватило и толкнуло на пол.

Лопухин рухнул на спину. Замолотил кулаками. Но вонючая мерзкая масса давила на лицо, мешая дышать. Тошнотворно воняло тухлятиной и еще чем-то, кажется, рыбой, водой, тиной. Будто лежалый утопленник всплыл перед грозой и страшной распухшей колодой прибился к берегу…

От этого пугающего омерзительного образа Иван забился, заверещал и наконец сумел выпростать из складок одежды «наган». Несколько раз ударил рукоятью туда, где среди тины угадывалось что-то твердое, может, голова…

Тяжесть сразу пропала. Лопухин напрягся, выпростал руки, освободил лицо и с наслаждением вдохнул свежий воздух. Отталкиваясь ногами, отполз подальше от воющего непонятного клубка. Щелкнул «наган». Иван прицелился и, всхлипывая от омерзения, крикнул:

– Лежи, где лежишь! Пришибу! Сука!

– Дяденька, не стреляйте! Дяденька!

Из-под старой, почерневшей от времени, рыболовной сети, которой на деле оказался «утопленник», высунулось чумазое детское личико. Испуганные голубые глаза.

– Ты что же, засранец?.. – Лопухин уронил руку с револьвером. – Сволочь… Он облегченно выдохнул. – Напугал как… Я чуть не помер.

– А если б и помер, так и черт с тобой, – вдруг огрызнулся мальчишка.

– Но-но! Разговорился. А ну, вылезай, вниз пошли, – Лопухин дернул «наганом», но с боевого взвода оружие снял.

Странно, но люк открылся сразу. Иван ухватил мальчишку за ворот и спустился вместе с ним. Очутившись на полу, парень попытался убежать, но военкор держал его крепко.

На полу, прижатый вилами, лежал немец.

– А ну, отпусти мальчонку! – Вилы в руках держала старушка. Крепкая, из тех, что до последнего вздоха сами носят воду из колодца и помирают не в постели, а в поле. – Отпусти! А не то… – Она посильнее прижала немца к полу.

– Ну-ну, – пробормотал Иван. – Ты не очень. Чего взбеленилась? Он меня, между прочим, чуть не убил.

Паренек снова попытался дернуться, Лопухин перехватил его за шею и легонько прижал.

– Ай…

– А ну, отпусти! – Старуха дернулась вперед.

– Ага. Я его отпущу, а он вон за топор схватится. И чего мне тогда делать? Вас обоих убивать, что ли? Ты всех так встречаешь? В вилы?

Старушка молчала.

– Ты мне немца не попорть. Он нужен еще. Извини, мать, за картошку… По лесу плутаем, уж черт знает сколько…

И только тут Лопухин вспомнил, что он до сих пор одет в остатки немецкой формы.

Иван разжал пальцы. Парнишка ужом выскользнул из-под его рук и исчез в сенях.

Старуха отодвинула вилы. Немец обмяк и вроде как сознание потерял. Сомлел.

– Картошки не жалко… – проворчала бабка. – Сам-то кто?

– Иван Лопухин. Журналист я. – Иван улыбнулся, стараясь понравиться. – Русский! – Он хлопнул себя по штанам. – Трофейное это.

– Трофейное… А с этим чего? – Старуха пнула немца. Тот даже не пошевелился.

– Врач. Немецкий. Военнопленный, так сказать. Так что обращаться с ним надо как полагается по… – Лопухин прикинул, слыхала ли бабка умное слово «конвенция». – В общем, аккуратно.

– С чего бы?

– Ну, военнопленный. Закон есть такой, про военнопленных. – Иван спрятал оружие. – И доктор к тому же. Нужный человек.

Старушка посмотрела на немца. Все еще зло, но уже как-то иначе. Доктор.

Лопухин присел к столу. Осторожно, поглядывая на вилы в руках у бабки.

– Как звать-то тебя, мать? – Он с отвращением понюхал руки. – Черт. Гадость какая… Чуть не удушил меня твой внучок…

– Не внучок он мне. Пришлый. С… – Она кинула быстрый взгляд на Ивана. – С деревни. Родственник.

Она вздохнула тяжело. Потом унесла вилы к дверям и выудила откуда-то из-под тряпок мутную бутыль самогона.

Иван тем временем поднял доктора на ноги и посадил на табуретку. Тот вяло хлопал глазами и испуганно косился на старушку.

Немцу не налили, он, впрочем, и не настаивал.

После первой последовала вторая…

– …а до нас не добрались. Старик мой как ушел в лес, так и не вернулся. Уж и не знаю… Ведь всю деревню под ножи пустили! Всю! – Бабка Пелагея стукала себя в грудь сухим кулаком. – И никого ж не осталось… Никого! Только племяш убег. Ничего мне не рассказывает…

Старуха говорила долго. И не Ивану уже, а так… сама себе, чтобы не забыть. Всю свою жизнь. Тяжелую, непростую. И гражданскую. И коллективизацию. И как комиссара в болоте утопили. И как потом дед пулеметом следователей шуганул. И как с обрезом в леса ушел, когда немцы деревню кровью залили…

– Вроде, говорят, и не собирались. Они быстро пришли. Сначала законы какие-то свои установили. Землю обещали. Сельсовет только сожгли. Вместе с председателем и машинисткой его… Мужики возмутились. Но как-то… сошло все. А потом ночью какая-то особая часть пришла вроде бы. Племяш не спал. Видел грузовики… убег, когда закричали… – Пелагея посмотрела на немца. – Не убежит?

– Да куда ему… Слепой он, без очков не видит ничего.

– Колька! – крикнула старушка.

Мальчишка возник в дверях, как из воздуха.

– Присмотри, – бабка кивнула на немца. – Я пройдусь… Только не шалить! – Она взяла Ивана за руку. – Пойдем, покажу чего…

Они вышли на улицу. Уже темнело.

Старушка шла уверенно. Лопухин обратил внимание на неприметную тропинку, по которой шла Пелагея.

Вскоре они свернули в лес. Бабка все шла и шла, и Иван уже стал тревожиться, заведет старая… Но та вскоре остановилась.

– Вона, смотри.

Перед ними был небольшой овражек, наполовину заполненный водой. Мутная, темная водичка. В неподвижном воздухе стоял густой, жесткий запах гнили.

– Смотри, смотри… – Пелагея подтолкнула Ивана.

Тот сделал пару шагов к воде и отшатнулся.

Из-под воды на него смотрело белое искаженное лицо. Волосы белыми пиявками развевались вокруг головы. И только тогда Лопухин увидел… всех.

Руки, лица, ремни, каски, автоматы, вздувшиеся мундиры…

Пруд был заполнен трупами.

Иван поспешно отошел в сторону, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

– Сколько?..

– Не знаю, – Пелагея пожала плечами. – Это еще старик мой. Когда они сельсовет пожгли. Так и начал, по одному. Потом, когда дед пропал, и я руку приложила. – Она усмехнулась и передразнила: – Млеко-яйки… Вот вам, жрите.

– А почему? – тихо спросил Лопухин.

Старуха непонимающе поглядела на него.

– Я хочу сказать… что… – Иван с трудом подбирал слова. Одно дело писать про мелкобуржуазный элемент в газете, а совсем другое вот так, напрямую. – Чего ему был тот сельсовет? Вы же… ну…

– Под раскулачкой ходили?

– Ну да. Вроде бы…

– Э, милок, ты не поймешь, видать. Городской. Земля она для мужика – своя. Не потому что кулак, а потому что хозяин он на этой земле. Мужик, русский мужик хозяин, а не немец какой. У них там своя земля, у нас своя. И нечего…

– Уходить тебе надо, – прошептал Иван, стараясь не глядеть в сторону оврага. – Как тебя еще не спалили, не знаю.

– Жду вот, – старуха усмехнулась. – Мне не страшно. Я свое уж отжила. Вот попросить тебя хочу…

Они двинулись в обратный путь.

– Ты моего племяша забери с собой. Ему-то помирать зачем? А мне легче будет, если буду знать, что одна… Он местные леса знает.

34

Ушли засветло. Хмурый мальчишка шагал впереди, по только ему известной тропке. За ним неуклюже двигался немец. Иван был замыкающим. Ствол «нагана» теперь почти все время смотрел доктору между лопаток. Как-то естественно между ними расписались роли: пленный и конвоир. Больше не было даже намека на незримо возникшее панибратство, словно появление угрюмого парнишки разом перечеркнуло все человеческое, что Иван начал видеть в немце.

Изорванную форму пришлось выкинуть. И Лопухин, и доктор были одеты в гражданское, что от деда осталось. На предмет случайной встречи с немецким патрулем Иван доходчиво объяснил врачу, что сам он политрук и милости от оккупационных властей ему ждать нечего. Так что в первую очередь Лопухину придется пристрелить самого доктора…

Логику немец уловил и теперь послушно топал в середке.

Со стороны они выглядели обыкновенными местными, идущими куда-то по своим делам. Таких на оккупированных территориях тысячи. По крайней мере, Иван на это надеялся.

– Куда идем-то, дядя Ваня? – поинтересовался Колька на привале.

Дядей он называл Ивана с подачи бабушки. Сказано слушать дядю Ваню, значит, так и надо. Про досадную накладку при встрече никто не вспоминал. Хотя немец, может быть, и помнил, но молчал. Он вообще не говорил без надобности, за что Иван был ему благодарен.

– Да… – Иван прокашлялся. – Кабы знать. Партизанский отряд ищем, понимаешь? Уж сколько дней прошло… Они с лагеря снялись уже, наверное. Попали мы в переплет с этим фрицем.

– Его Фриц звать?

Иван пожал плечами.

– Шут его знает. Не было возможности спросить… Эй… Wie deinen Namen?

– Hans.

– И то хлеб. Ганс, значит. В общем, куда двигаемся, точно не знаю. На всякий случай на старую стоянку. Хотя я уверен, что нет их там.

– А стоянка-то где?

Иван вздохнул.

– Поначалу я знал, где мы, но потом, когда на ваш хутор вышли, окончательно запутался. Может быть, ты просветишь… – Лопухин достал карту. – Смотри.

Они остановились, Колька покосился на бумагу.

– Не понимаю я в этом…

– А аэродром тут неподалеку имеется?

– Аэродром далеко.

Иван развернул карту.

– Давай посмотрим вместе… – Он ткнул пальцем в точку на карте. – Вот это аэродром. Тут Слоним. А вы где?

– Ну, про теткин хутор я не знаю… А вот… А вот Верхняя Сипуровка где?

Иван хмыкнул. Развернул бумажные складки карты. Разложил их на траве, сам присел на корточки. Через некоторое время Колька радостно вскрикнул:

– Вот она! Смотрите!

И Лопухин обнаружил, что прижимает пальцем совершенно иную точку на карте.

– Да… – Иван почувствовал досаду. – Ну, Миклухо-Маклай, а аэродром здесь… Фух! От сердца отлегло. Правильно шел. Вот сюда нам надо!

Колька пожал плечами. Иван решил растолковать пареньку направление:

– Ну, смотри, тут аэродром, тут твоя деревня… Верхние эти… Сипуны…

– Сипуровка.

– Хорошо, пусть она. В общем, мы сейчас тут, а вот сюда, – Лопухин провел прямую линию веточкой, – нам надо прийти. – Он махнул рукой в выбранном направлении.

– Нельзя сюда.

– Почему?

– Болото тут. Большая топь.

– А обойти?

– Можно, только надо будет через поселок двигать.

Лопухин почесал в затылке.

– Уж лучше через болото. Никак?

– Дурное там место. Гиблое. – Колька отвернулся.

– Совсем-совсем никак? – Иван чувствовал, что парень что-то недоговаривает. – Ну, болото… А то через поселок с нашим немцем риск большой.

– Дурное место там, гиблое. – Парнишка глянул на Ивана и добавил поспешно: – Говорят так.

– Ну да, бабушкины сказки, – Лопухин усмехнулся, но внутри екнуло. – По краю пройдем?

– Ну, по краю… – Колька легко поднялся на ноги. – Пошли тогда. Чего расселись?

35

Болото. Наверное, невозможно передать щемящее ощущение трясины тому, кто никогда не видел плоской, неподвижной и вместе с тем отвратительно живой массы мха, воды, ила и еще черт знает чего. Болото похоже на время, оно бережно и коварно сохраняет все, что однажды попало в его цепкие объятья. Каждому хочется, чтобы вещи, ставшие прошлым, так там и оставались, не тревожили сон, не выплывали жутким мороком из темноты. Но болото времени имеет свое мнение на этот счет. И молчит до поры, пряча поглубже страшные находки. Делая их все страшнее и гаже. И только тени воспоминаний болотными газами дурманят голову тем, кто решается идти через эту огромную лохань грязи и воды, не живую и не мертвую.

Когда они вышли из леса, Иван понял, что имел в виду парнишка.

Местечко действительно гадкое. Страшненькое. Кривые уродцы деревьев. Предательская зелень мха. Горбы огромных кочек. И если редкая птица долетит до середины Днепра, то редкий лось пройдет через белорусское болото. Топь. Страшное и емкое слово.

Вода пристально смотрела в небо черными зрачками окон.

– Ну как? Пойдем? – Колька явно наслаждался произведенным эффектом.

Иван прочистил горло.

– Делать нечего. Давай. Краем только…

Паренек хмыкнул.

– А иначе и не получится. Дед мой и тот до середины не доходил. – Он двинулся вперед.

Иван подтолкнул немца и пошел следом. Под ногами чавкала грязь.

– А еще я историю знаю. Старую, – вдруг сообщил Колька. – Хочешь расскажу?

– Дыхание побереги, – грубовато оборвал его Иван. И добавил, желая смягчить грубость: – На привале расскажешь…

– Ладно, – неожиданно легко согласился парнишка.

Идти краем болота было не так уж сложно. Почва под ногами еще не налилась водой, легко пружинила, словно подталкивая сапог. Мальчонка топал впереди, как заведенный, выдерживая бодрый ритм. И если к кому и относился совет поберечь дыхание, так это к самому Лопухину, а немец так и вовсе уже дышал тяжело, то и дело утирая пот со лба.

Иван на ходу оглянулся. Далекая линия леса. Бескрайняя топь, по краю которой они шли, только на первый взгляд казалась плоской. То тут, то там из болота вылезали какие-то бугры, не то холмы, не то кочки-переростки, чахлые деревца сбивались в рощицы.

– Что это там? – спросил Иван.

Колька обернулся, окинул взглядом болото.

– Холмы, что ль?

– Да.

Парнишка передернул плечами, но не ответил.

– Откуда холмы на болоте? – снова, из упрямства, спросил Иван.

– Дыхание побереги, – ответил Колька. В его голосе слышалось скрытое торжество.

«Вот стервец!» – подумал Лопухин, но вслух ничего не сказал.

За спиной надрывно закричала птица. Иван резко обернулся. Встал как вкопанный.

Но ничего. Только лес. Темная громада.

– У меня дурное чувство…

– Я ж говорил, поганое место, гиблое. – Казалось, Колька был доволен.

– Поговори мне. Место поганое… Сейчас везде такое место.

Невдалеке по верхушкам деревьев перескакивала любопытная сорока. И вроде бы тишина… Но что-то было не так, будто неясное предчувствие большой беды вдруг навалилось на плечи, притиснуло к земле, сдавило в тисках. Захотелось бежать, метаться загнанной в угол крысой.

Ивану внезапно пришло в голову, что они зажаты между лесом и болотом.

– Слушай, Коля… А вообще, если в болото уйти, то сумеешь?

– Ну… Сумею. Мне дед много показывал всякого. Тут еще старые гати есть. Древние. Самые верные, кстати. Болото – оно ходит. Как дышит. То есть тропка, то нет. А старые всегда есть. Только знать надо, куда идти, а куда нет.

– Ты знаешь?

– Знаю, – ответил Колька с гордостью.

– Это хорошо, это молодец. – Иван напряженно всматривался в темноту леса. – Проведешь? Если что…

– Ну, если что… то конечно. – Голос у парнишки был неуверенный. – Хотя не хочется.

– Может, и не придется. Пошли пока в обход, – Иван махнул рукой.

Страх отступил. Чье-то пристальное внимание, которое так напугало Лопухина, ослабло. Будто кто-то огромный, могущественный посмотрел на них сверху, в титаническое увеличительное стекло… а потом отвернулся.

36

Собаки залаяли неожиданно и, как показалось Лопухину, прямо за спиной. Он вздрогнул, испуганно обернулся. Темная полоса деревьев, до того казавшаяся далекой, вдруг приблизилась, нависла над головой мохнатыми ветвями.

– Облава… – прошептал Колька и вынул из сапога нож.

– Собираешься против автоматов с финкой? – поинтересовался Иван.

– Я просто так им не дамся.

Лопухин хмыкнул, но внутри все перевернулось, колени ослабли. Словно ища поддержки, он обернулся в сторону болота. Краем глаза поймал взгляд немца. В этом взгляде читалось… читалось такое, от чего страх прошел мигом, а вместо него накатила злость.

– Что зыркаешь? – рыкнул Иван. – Даже не надейся, я тебя первым положу! Или вот он порежет…

Доктор молча отвернулся.

Псы брехали все ближе. Облава двигалась широкой цепью, нечего было и думать попытаться обойти ее. Маловероятно, чтобы охота шла конкретно на Лопухина, слишком мелкая цель, скорее всего, фашисты прочесывали лесной массив в поисках уцелевших красноармейцев. Брезговать старшим политруком тоже никто не станет. Заодно в расход пустят и парнишку.

– Коля, в болото давай! – Иван ткнул немца стволом в спину, мотнул головой в сторону трясины. Доктор испуганно вздрогнул. – Не дрейфь! Двигай.

Мальчишка уже пробирался между зарослями осоки. Остановился около худенькой, но высокой березки, наклонил, махнул ножом по сгибу. Бойко срезал тонкие веточки с верхушки.

– Я на вешки пойду. Я знаю где. Только до них дойти еще надо. Так что вы за мной идите, но не близко. Если провалюсь, за палку цепляйтесь.

– Знаю, знаю… – Иван нервно оглядывался. Ему казалось, что вот-вот он услышит немецкую речь, а за ней и резвый стрекот «вальтеров». Под ногами пока было твердое дно, хотя двигаться приходилось по колено в ледяной воде. – Ключи тут, что ли?!

Через десяток метров Колька резко остановился, потыкал палкой перед собой и по сторонам. Свернул влево. Твердое дно исчезло. Странное ощущение: под ногами будто бы… ничего. Все та же вода, которая теперь доходила до щиколоток и была значительно теплее. Но там, ниже, ничего. Лишь упругая зеленая масса, медленно продавливающаяся под подошвой.

Когда Иван ступил на болото, сердце испуганно екнуло, в желудке образовалась тянущая пустота. Как-то вдруг стало ясно, что под ним яма. Здоровенная, забитая грязью, торфом и сплетенными корнями мха…

– На кочки не наступай, – через плечо буркнул Колька.

– Нам бы спрятаться… – Идти было трудно. Лопухин тяжело дышал. – До того холмика дойдем?

Колька остановился, посмотрел в указанном направлении. Там, метрах в шестидесяти, над водой возвышался не то холм, не то чрезмерно разросшаяся кочка с какими-то кустами на верхушке.

Собачий лай приближался.

– Дойдем, – Колька сплюнул и снова пошел вперед.

– Эй, – Иван последовал за ним, толкая перед собой немца. – Ты куда? Нам же левее…

– Бочаг там, буча. Обойдем.

– Как скажешь, – Лопухин нервно оборачивался. От взбаламученной воды поднимался тяжелый, неприятный запах. На взгляд Ивана, болото везде было одинаковое. Только там, где скрывалась таинственная буча, ряска была более зеленая, веселенькая.

Они прошли метров двадцать прямо, потом резко свернули налево и, погружаясь по пояс в ставшую внезапно невыносимо вонючей воду, с трудом передвигая ноги, проползли еще метров тридцать. Потом Колька раскинул руки и лег на зелень мха. Упираясь руками, пополз вперед. До бугра оставалось совсем немного.

Иван толкнул немца, шевелись, мол, и сам повторил маневр мальчишки. Ноги удалось вытащить из болотины далеко не сразу. Лопухин наглотался воды и грязи. Что-то омерзительно скользнуло под штаниной. Иван подумал про пиявку, прикинул размер и постарался эту мысль забыть…

Ползти было трудно. Руки продавливали мох, наружу лезла черная вонючая жижа. Но что-то там, внизу, было. Ладонь нащупывала какой-то омерзительный холодец, который играл тут роль дна. Расставленные пальцы – сейчас Иван даже пожалел, что у него нет между ними перепонок, – щекотали поднимающиеся из глубины пузырьки. Пару раз из-под руки вывернулось что-то живое.

Казалось, что они ползут вечность, оставаясь на одном месте. Будто в болоте образовалось неведомое течение, стоит только остановиться на минуту, и их снесет, отодвинет от спасительного горба…

Взгорок был мал. На нем едва-едва помещался один человек. Иван, ни слова не говоря, подтолкнул к нему Кольку. Сунул ему в руки «наган» и подтащил немца к самым ногам паренька.

– Если хоть слово от него услышишь, стреляй.

Колька молча упер ствол в голову доктора. Иван накидал на немца каких-то веток, травы, мха. Тот молчал, только щурясь и не мигая, смотрел в глаза пареньку. Тот взгляда не отводил.

Вроде бы у холмика имелось какое-то основание, но Ивану на нем места уже не было. И он что было сил ухватился руками за чахлый кустик, кинул рядом Колькину палку и по самую грудь погрузился в болото таким образом, чтобы бугор оставался между ним и лесом.

Облава была совсем рядом.

Иван, уходя все глубже в болото, видел, как из леса появились сначала овчарки, а затем солдаты. Псы дергали поводки, рвались вперед, но остановились на границе воды.

Офицер спрятал пистолет в кобуру и поднял бинокль.

Иван втянул голову в плечи и ушел в топь по плечи. С ужасом он понял, что под ним нет дна. Что тот зыбкий холодец, по которому они ползли все это время, тут кончается, и ноги, не встречая сопротивления, уходят вниз все глубже и глубже. Сведенные судорогой пальцы намертво вцепились в кустик, в траву, в воздух! Сейчас он схватился бы за что угодно, хоть за гадюку, лишь бы удержаться на поверхности.

Тем временем офицер пристально разглядывал болото. И уперся взглядом в бугор, за которым спрятался Лопухин.

Иван не знал, видит ли фашист их следы, оставленные на поверхности болота, но ему казалось, что он чувствует этот взгляд… Физически.

Лопухин зажмурился и ушел в грязь по ноздри.

Трясина тянула и тянула. К себе.

В себя.

И теперь приходилось напрягать все силы, чтобы не провалиться глубже. Кустики, которые ухватил Иван, едва держались своими тонкими корешками.

Лопухин закрыл глаза.

Офицер на берегу внимательно осмотрел березовый пенек, оставленный Колькой. И снова уставился в бинокль. Собаки потихоньку успокаивались. Солдаты, пользуясь паузой, закурили.

Доктор шевельнулся, у него затекли ноги. Но Колька сильнее прижал ствол к его покрытому мелкими каплями пота лбу. На перемазанном лице парнишки играли желваки.

Офицер коротко прогавкал команду, и несколько коротких очередей прокатились грязевыми фонтанчиками по болоту. Одна прошла совсем близко от Ивана. Тот не шелохнулся. И не потому, что не чувствовал страха. Нет. Он просто не мог. Все силы уходили на то, чтобы не уйти в трясину совсем.

Снова затявкал «шмайсер». Доктор вздрогнул и зажмурился.

Но нет… Немцы стреляли, что называется, наудачу.

Вскоре цепь развернулась и ушла в лес. Но беглецы не шевелились до тех пор, пока не стих собачий лай.

37

Весь день они перли через болото. Колька каким-то образом находил дорогу. Несколько раз он резко менял направление, возвращался. Но всегда они шли по твердому, если так можно назвать пружинящие и медленно уходящие из-под ног корни, торф, упругий холодец грязи. Провалился один раз только немец, который сослепу сделал пару шагов в сторону. Жижа мигом разошлась, и он ухнул по самую грудь, еле вытянули.

Каждый шаг отзывался болью в мышцах. От болотной вони слезились глаза и шла кругом голова. Иван уже не обращал внимания на гадюк, отдыхающих на сухих кочках, на пиявок, впившихся в ноги, весь мир сузился до грязной спины доктора, что маячила впереди.

Иногда они слышали далекий лай и выстрелы. Тогда все трое останавливались, пригибаясь, искали, где спрятаться, чтобы переждать.

Несколько раз немец спотыкался, падал, говорил, что больше не может, но Лопухин молча поднимал его за ворот и пинками гнал вперед. Говорить сил не было. Надо было идти вперед. Только идти. В болоте нельзя стоять.

Когда Колька остановился, Иван ударился в спину вставшего следом доктора.

– В чем дело?! – прохрипел Лопухин. – Чего встали?

Колька молча кивнул вперед.

Там прямо посреди черной воды торчали длинные жерди и был проложен настил.

– Гать. Старая.

Иван молча осмысливал услышанное. Гать. Дошли.

– А немцы на нее выйти могут?

– Не знаю. – Колька пожал плечами. – Могут. Если найдут.

– А стоим чего? – спросил Иван, хотя меньше всего на свете ему хотелось куда-то идти.

Парнишка засмеялся. Странный это был смех, сухой.

– Иди, если знаешь как.

Иван присмотрелся. Гать стояла посреди воды, опираясь неведомо на что. Вокруг были натыканы жерди, на первый взгляд безо всякой системы. Зеленый ковер мха кончался прямиком у ног Кольки. Дальше…

Иван подошел ближе.

Вода была черная, но прозрачная. Было видно, как уходит вниз переплетение корешков, грязи и еще черт знает чего. А дальше… Ничего. Только черная вода. Глубокая. Там, в глубине, будто бы перемешивалась слоями тьма. Завораживающий, тянущий, зовущий к себе водоворот.

– Долго не смотри. – От Колькиного голоса Иван вздрогнул. – Дуреть станешь. Тут многие дуреют. А потом прыгают.

Лопухин потряс головой. В голове действительно будто туманом затянуло.

– А переплыть?

Парнишка косо усмехнулся, огляделся, палкой подтянул к себе неведомо откуда взявшийся тут обломок дерева.

– Смотри, – и кинул его в черную воду.

Деревяшка как ни в чем не бывало закачалась на поверхности.

– Тут дыры в земле. Наши рассказывают, это черт когда-то вилами сюда тыкал, из злости, что его архангел Гавриил обхитрил. С тех пор тут дыры бездонные и вся вода туда уходит. В это болото три реки впадают. И ручьев не счесть. А совсем ничего не вытекает. И не переполняется. Все уходит вниз, в чертовые дыры.

– Да ерунда это все! – Лопухин посмотрел на мальчишку. Тот стоял, опустив руки. Под глазами круги. Переход по болоту дался ему не легко. – Ты что же, веришь в эту бесовщину?

Колька промолчал, а немец схватил Ивана за рукав.

– Ну, что еще?! – Лопухин посмотрел на доктора.

Тот завороженно смотрел куда-то вперед.

Иван обернулся и успел заметить, как исчезает деревяшка в черной глубине. Сказать, что это было страшно, значит, не сказать ничего.

– Черт… Как же это?.. – Иван посмотрел вниз и обнаружил, что ушел в воду по колено. Завозился, переставляя ноги, жижа с чавканьем отпустила, но сразу затянула ногу снова, еще глубже. – Стоять нельзя! Потонем к черту! Как туда попасть?!

– Старики говорили, – Колька отошел немного назад от провала, – что вешки тут поставлены не просто так, а с умыслом. Только знать надо… В совсем древние времена по этим гатям окрестные деревни уходили в болото, чтобы прятаться. Если война.

– А вешки где?

Колька махнул рукой на жерди.

– Вона. Только некоторые – фальшивые.

– А как же узнать?!

– Не знаю. Пробовать надо. Веревку бы…

– Ремни можно. Ну и рубашки свяжем рукавами, пойдет?

– Попробуем… Только устал я очень… – И Колька посмотрел на Ивана так… так, как смотрят дети. От этого взгляда в Лопухине все перевернулось, и он отвернулся.

«Стоять нельзя, нельзя стоять! – напомнил он себе. – Только не стоять!»

На создание импровизированной веревки ушли не только рубашки, но и штаны. Голый Колька сидел на какой-то кочке и смотрел, как немец с Иваном вяжут вместе рубашки, штаны, проверяют на разрыв, перевязывают.

– Ну что? – кивнул ему Лопухин, когда работа была закончена. – Отдохнул? А то вечер уже…

Парнишка молча встал, поднял конец веревки, придирчиво подергал узлы. Потом, не сказав ни слова, обвязался и, промеряя дорогу перед собой шестом, полез в воду. Иван с доктором встали на краю провала, страхуя парня.

До первой вешки мальчишка дошел легко, погрузившись в черноту только по пояс. Но дальше шест ушел вниз, и Колька повернул назад.

Одна из вешек сама собой ушла в воду при приближении Кольки, и тот вздрогнул и резко отступил. Через некоторое время жердь медленно показалась над поверхностью воды. Будто кто-то вытолкнул ее из глубины…

К следующей парнишка не пошел. На вопрос Ивана он ответил коротко:

– Поплавок.

Лопухин присмотрелся и понял, что вешка просто плавает на поверхности воды, медленно дрейфует.

– Как же она не потонула?

Колька пожал плечами и двинулся дальше.

Ему удалось успешно пройти пару вешек, которые, смыкаясь верхушками, образовывали своеобразные ворота. Впереди была еще пара таких же. И еще одна, с рогаткой на конце, приметная. Иван уж было поверил, что это и есть та самая дорога. Поверил и Колька. Шаги его сделались уверенными, на какой-то момент показалось, что уровень воды понижается. Он прошел еще пару метров. Вошел во вторые «ворота».

И… провалился!

Парнишка ухнул в черную воду с головой, будто из-под ног ушла опора. Закачались предательские жерди.

Иван вцепился в веревку и, толкаясь ногами в зыбкий кисель болота, потянул. Немец пыхтел сзади. Они тянули, тянули. Один шаг, второй…

На поверхности показалась Колькина голова. Он шлепал по воде руками, вздымая тучи брызг. Снова ушел вниз. Наконец вынырнул, будто оттолкнулся от чего-то, и поплыл к товарищам. Ивану оставалось только травить веревку, подтаскивая парня ближе к себе.

«Обошлось…»

И тут что-то произошло. Колька вскрикнул. Забился. Его ноги ушли вниз. Бестолково колотя руками, парень снова погрузился с головой. Лопухин потянул…

Снова показалась голова мальчишки.

– Ой, тяните! – звонко закричал он. – Ой, тащит!..

Лопухин с доктором дернули что было сил. Иван с ужасом ощутил сопротивление, какое бывает, когда на удочку попалась крупная рыба, всеми силами уходящая на глубину. Черная бездна не хотела отпускать добычу, бреднями были местные истории про чертей или не бреднями…

Они все-таки вытащили обессилевшего парня на сухой участок. Колька едва дышал, но был жив.

– Чертовы ворота. Чертовы ворота… – шептал парнишка, хватая воздух ртом.

– Что за ворота? – Ивана била крупная дрожь.

Но Колька не ответил, а только мотал головой и повторял:

– Чертовы ворота…

Наконец, немного успокоившись, парень поднялся на ноги. Перебрался к своей кочке. Сел на нее, как курица на насест. Прошептал:

– Знаю дорогу…

– Какую, к черту, дорогу? – Иван почувствовал раздражение. – Все вешки проверили. Все! Надо другой какой-то путь искать. В обход, что ли. Не одна же тут гать…

– Гать, может, и не одна. Да только где ее найдешь?

Лопухин пожал плечами.

Колька махнул рукой на вешку, которую проверил первой:

– Там идти надо.

Лопухин промолчал. Сил говорить уже не было.

Парнишка поднялся, скинул страховочную веревку, подхватил шест, который ухитрился не потерять, и двинул к вешке.

– Эй! Куда?! Веревку! – Иван кинулся следом, но Колька только отмахнулся и ступил в черную воду.

До первой вешки он дошел легко. Потом промерил глубину, окунув руку по самый локоть. Удовлетворенно кивнул и нырнул. У Лопухина только сердце екнуло.

Однако меньше чем через минуту голова парня показалась на поверхности метрах в пяти от первой вешки. Он поднимался все выше и наконец встал. Вода едва доходила ему до колен.

– Поднырнуть надо! – крикнул он, помахав рукой.

Позади жалобно заплакал голый немец.

38

Стоять на твердом, хоть и колышущемся настиле было непривычно и очень приятно. После болотного холодца, после уходящей из-под ног вязкой бездны кругляк, обвязанный толстой веревкой, был чем-то вроде асфальтового шоссе в сравнении с пыльной, ухабистой и грязной грунтовкой.

Гать была узка. Бревенчатая тропка шириной в метр, не больше, проложенная от островка до островка, которые неведомо как образовались в бездонной черной яме.

При каждом шаге через щели поднималась вода, но гать держала.

Взобравшись на спасительную дорогу, Иван, немец и Колька долго лежали на бревнах, разглядывая синее небо. На торчащие жерди они развесили мокрую одежду. Солнце хоть и близилось к закату, но припекало основательно.

Развязав вещмешок, полученный от бабки Пелагеи, Лопухин обнаружил, что краюха хлеба промокла начисто, пропиталась гнилой водой и грязью. Однако аккуратно завернутые в тряпицу куски сала вполне можно было есть. А уж трем банкам тушенки точно совсем ничего не сделалось. Иван отложил сало на потом, ножом вскрыл банку. Протянул Кольке…

– Давай, проводник, жуй. Нам еще тут куковать, пока одежонка высохнет. А то еще заболеть не хватает…

Парнишка принял банку. Покосился в сторону своих штанов.

– Ложку утопил…

Иван протянул ему нож.

– Пиявку отцепи… – буркнул парнишка.

Иван провел рукой по бедру и с отвращением натолкнулся на скользкий бугорок. Да не один.

– Дрянь…

Пиявки отваливались легко. Насосавшиеся, сытые, лоснящиеся, они, мерзко извиваясь, исчезали в черной воде.

– А ты-то как?

– Ко мне не липнут, – пробурчал Колька с набитым ртом. – Ты лучше этого проверь…

Он указал ножом на доктора.

– Эй, геноссе! – Иван махнул рукой, вставай, мол.

Немец послушно поднялся.

– Ох, елки… Дрянь какая…

К тому времени как Иван помог Гансу счистить кровососов, Колька уговорил треть банки и протянул ее Ивану. Тот подвинул еду немцу. Доктор посмотрел испуганно, но принялся жадно есть с ножа.

«Надо бы «наган» вытащить… – мелькнула у Лопухина мыслишка. – Черт его знает, что он с ножиком удумает…»

Но немец вел себя примерно, точно так же, как и Колька, отъел третью часть и вернул банку Ивану.

Тушенка показалась Лопухину невероятно вкусной. Будто бы и не ел ничего подобного…

Доев, Иван швырнул банку в воду и осторожно, чтобы не сверзиться в черную воду, пошел посмотреть на карту, что сушилась, разложенная по бревнышкам, в наиболее сухом и устойчивом месте.

– Ничего, вроде бы что-то разглядеть можно. И компас не утоп. Не так все плохо, слышь, Колька?

– Неизвестно еще, куда эта гать нас выведет.

– В смысле?

– Ну, дорожка же не напрямки идет. Где можно было поставить, поставили. А дальше уж… – Парнишка развел худыми руками.

– Да… Положеньице… – побормотал Лопухин. – Ну, от фрицев ушли, и то ладно.

– А еще гать бывает разная.

– В смысле?

– Ну, не одни ж мы такие умные. Мало ли кто может на нее взобраться. Да и входы на гать не все такие сложные, есть и простые. А где-то, мне дед говорил, так она вообще из леса начинается. Только никто не знает где. Даже дед не знал. Говорили просто. – После еды мальчишка блаженно растянулся на бревнах. Было видно, что чувствует он себя героем и нисколько этого не стесняется.

– Ну и?

– Так вот, некоторые гати ведут в самую топь. Хуже этой. А некоторые по кругу водят. Иногда проваливаются. Иногда место меняют, плавают.

– Прям минное поле, а не болото, – зло буркнул Иван. – А мы на какой?

Колька легкомысленно пожал плечами:

– Кто его знает? Это, может, и неправда все. Может, просто байка такая, чтоб пацанва в болото не лазила. Мы, правда, все равно ходили. Особенно по осени.

– Так, погоди, а определить как?

– А никак.

– Ну, а дед тебе ничего такого не говорил? Это ж лабиринт какой-то…

– Говорил что-то… – Паренек неуверенно вздохнул. – Да я не помню, так чтобы все целиком. Он все обещал показать, мол, говорить – это одно, показывать надо. Не успел.

– Положеньице…

Лопухин задумался. Получалось, что гать была не спасением, а лишь очередным витком жуткого пути.

Бревнышки дороги в болоте теперь не казались надежными, ограждающими от бездны. Они были ее частью, готовой в любой момент уйти из-под ног.

Откуда-то издалека донеслись раскатистые «тах-тах-тах». Немец встревоженно приподнялся.

– Лежи… Не надейся… – буркнул Иван. – Болото, звуки далеко разносит. Sumpf. Die Laute weit.[8]

Доктор часто закивал, но озираться не прекратил.

– Черт… – Лопухин вдруг почувствовал, что ему становится холодно. – Идти надо.

– Куда? – поинтересовался Колька.

– Ну, ты ж у нас тут абориген! – озлился Иван, но потом взял себя в руки. – Да шут его знает… Попробуем эту гать чертову. Другого варианта все равно нет. Ведь нет?

– Ну, – парнишка сморщился. – Разве только через болото, но это до ближайшего бочага. Ухнем, только ряска закачается. Гать хоть и мудрена, но все ж надежней, чем наобум переть. Все-таки люди делали.

Именно этот последний довод и настораживал Лопухина. Потому как никакая природа не наворотит столько, сколько может наломать человек.

Он потрогал одежду.

– Не высохла. Но хоть чистая… На себе досушим. Пошли.

39

Идти по бревенчатой гати оказалось не так уж и удобно, как показалось на первый взгляд. Необходима была определенная сноровка, чтобы не свалиться с дорожки. Гать явно неоднократно ремонтировали, подбирая иногда бревна разного размера. Несколько раз Иван спотыкался, едва не падая в черную воду, но все же удерживал равновесие.

Поначалу гать вела их в нужном направлении. Однако через некоторое время тропа стала плавно загибать в сторону. А потом и совсем завернула.

– Плохо дело, следопыт. – Иван остановился. – Не туда нам.

– Тут бочаг огромный. – Колька почесал живот. – Гать краем его обходит.

– Бочаг?

– Ну да. Ямина такая. Здоровенная. И дна нет.

– Как это – дна нет? Байки опять?..

– Нет, камень упал. С неба. Я слышал, что сюда даже научная экспедиция была. Только, я думаю, сказки это…

– Во как? – усмехнулся Иван. – Что ж, по-твоему, метеоритов не бывает?

– Бывают. – Следопыт Колька пожал плечами. – Только сюда они не падали.

– С чего ты взял?

– Да Василь это все придумал. Мол, видел сам, как с неба здоровенная каменюка в болото ухнула. Потому и гать это место обходит. И про ученых он набрехал.

– Ну…

– Вот тебе и ну, гать когда ставили? А Василю лет семьдесят всего… Было.

Последнее слово прозвучало так, что у Лопухина отпало всякое желание вызнавать, что там еще с этим дедом связано. Ничего хорошего, видать.

– Ладно, бочаг так бочаг. Пойдем дальше…

– Пойдем, – легко согласился мальчишка и себе под нос добавил: – А может, яма в другом месте…

Иван предпочел эту реплику не услышать. Вариантов, впрочем, все равно не было. Однако вскоре гать начала снова возвращаться к прежнему направлению, и Лопухин повеселел. Двигаясь напрямки, даже такими странными зигзагами, они экономили кучу времени.

Дважды гать обрывалась, выходя на относительно сухую поверхность. Пока Колька искал продолжение дороги в болоте, Иван с немцем лежали не в силах сдвинуться с места.

– Парень, ты когда-нибудь устаешь? – поинтересовался Лопухин.

– Бывает. Если голодный… А если поем, то могу долго еще…

– Лихо.

Уже в сумерках они вышли к перекрестку, куриной лапой раскинувшемуся на зеленом просторе, казавшемся бесконечным.

– Приехали. Что говорят на этот счет старики?

Колька скривился:

– Ничего не говорят…

Гать привела их на небольшой островок, как раз достаточный для того, чтобы на нем можно было устроиться втроем. Однако дальше в болото уходило сразу три дороги, две из которых вели в нужном направлении.

Колька явно растерялся.

Иван покосился на немца, бессильно опустившегося на жесткую траву.

– Ладно. Ночуем тут. Вон и сушняк какой-то имеется. Костерок запалим, на всю ночь не хватит, но тушенку разогреем.

– Ага, – фыркнул мальчишка. – А спички у тебя непромокаемые?

– Обижаешь… – Иван чиркнул колесиком бензиновой зажигалки. Заплясал маленький огонек.

– Ух ты!

– Немецкая. – Иван вспомнил, при каких обстоятельствах попала к нему эта вещь. Вспомнил капитана. Как он лежал, накрытый телом врага… – Трофей, можно сказать.

Вскоре на островке весело потрескивал небольшой костерок. Лопухин вскрыл банку тушенки и пододвинул ее к огню.

– Кстати, спросить хотел, а чего это там за рисунок на бревнах был? – поинтересовался Иван у Кольки.

– Какой рисунок? – Парнишка озабоченно рассматривал подошву своего сапога. – Развалится скоро… Эх… Обидно. Совсем ведь новые.

Иван оттянул подошву на своем, показав «крокодила».

– Подвязать надо. – Он махнул рукой в сторону гати, по которой они пришли на островок: – Вот там рисунок был. Прямо посредине. Ну, будто вырезанный. Ступню напоминает. Грубо так, но вообще похоже. Может, знак какой, для верной дороги?..

– Ступня?! – Колька вскочил. Немец испуганно вздрогнул и отодвинулся.

«Как бы не сбрендил геноссе… – Лопухин покосился на доктора. – Спокойный что-то слишком».

– Ну да, ступня. Будто след на песке. Только резаный.

– Где? – Колька подхватился, метнулся в сторону гати.

– Куда, дурак! Темнотища, утопнешь к черту!

Парнишка вернулся, заметался, срывая траву, какие-то мелкие ветки. Потом сунул все это хозяйство в огонь и с этим импровизированным факелом пошел к болотной дороге. Иван обеспокоенно двинулся следом.

– Где? Где ты его видел?

– Да тут, неподалеку… Да буквально… Погоди! – Но Колька уже топал по гати, глядя под ноги. – Где-то там, черт, да подожди ты!

Но парнишка уже остановился. Присел.

Подойдя к нему, Иван заглянул через плечо.

– Ну да. Он самый!

– Черт… – Колька провел рукой по грубым вырезам.

– Действительно же след напоминает. Да?

– Да… И не один. Вона, смотри, тут… Там… Только слабее.

Паренек поднялся, попятился. Поднял догорающий факел выше. В его контрастном, мечущемся свете было видно, что почти вся гать изрезана следами. Большими, маленькими. Где-то просто полустертыми царапинами.

– Что это? Вроде днем я только одну ногу видел…

Факел догорел. Колька вздрогнул и кинул его в воду. Зашипело. Стало темно.

Очень осторожно они развернулись и отошли к островку.

– Так что это? – тише спросил Лопухин. Волнение мальчика передалось и ему. По спине побежали мурашки. – Что это?

– Знаки, – прошептал паренек. – Вот занесло так занесло!

– Эй… – Иван помолчал, а потом спросил: – Ты чего? Куда занесло?

Колька ответить не успел. Истошный, полный ужаса вопль донесся от костра. Метнулась тень. Еще одна!

Иван хлопнул себя по боку, но «нагана» не обнаружил.

– Кретин!

Он выхватил нож и кинулся к костру.

Немца около огня не обнаружилось.

– Ганс… – почему-то шепотом позвал Иван. Сзади осторожно подошел Колька. – Ганс… Не дури…

Внезапно он сообразил, что стоит в круге света. Трудно представить себе лучшую мишень. Лопухин сдвинулся в темноту, на самый край островка.

– Лишь бы дальше не пошел… Утопнет.

– И черт с ним… – прошептал Колька.

– Нет, брат. Нет… Мне его живым довести нужно. Живым…

– Да на кой черт он сдался?

– Потому что он врач. – Иван, стараясь не шуршать, двигался в темноте, осторожно проверяя почву ногой перед тем, как наступить. – Врач, понимаешь…

Парнишка промолчал.

Где-то впереди послышалось шуршание. Потом кто-то всхлипнул.

Иван почувствовал, как волоски на спине становятся дыбом. Ноги предательски ослабли. Одно дело стрелять в человека из пистолета, а совсем другое напасть на него с ножом. Да и резать немца особо было не за что. Вел он себя примерно, даже помогал. Возможностями для побега не пользовался, хотя были, были…

«Лишь бы он палить не начал… Если не будет стрелять, вдвоем справимся. – Иван продвинулся еще на пару метров, замер, прислушиваясь. – Интересно, а чего он орал?»

Где-то далеко на болоте заухала птица. Лопухин вздрогнул.

– Сова… – прошептал сзади Колька. – Сова…

– Сам знаю, – зло отозвался Иван. Ему показалось, что парнишка хочет успокоить его. Нашел время!

Впереди вырисовывалась темная масса. Лопухин напрягся.

В темноте послышался странный звук…

Всхлипывание!

Что за ерунда?!

Иван приготовил нож и крикнул:

– Ганс!

Сразу присел, напрягся для прыжка. Но выстрела не было. Только вскрикнул кто-то испуганно впереди.

Сделав еще пару шагов, Лопухин споткнулся о плачущего немца. Тот бормотал что-то неразборчивое. Нес какую-то околесицу, путал слова и, пока Иван обыскивал его, стоял с поднятыми руками.

«Нагана» у доктора не обнаружилось.

– Где «наган»?!

Ганс только мотал головой и плакал.

– Что случилось?

Вместе они вернулись к гаснущему костру. Колька подкинул веток. И в свете огня Лопухин с облегчением обнаружил свое оружие, аккуратно завернутое в ткань вещмешка.

«Сам же его туда и положил, идиот!» Он с облегчением засунул револьвер в кобуру и веточкой вытянул из костра банку с тушенкой.

– Ужин! А то мерещится с голодухи черт знает что. – Иван воткнул нож в мясо и кивнул Кольке: – Давай, следопыт. Дави.

40

Парнишка ел без аппетита. В свете костерка Иван видел, что Колька постоянно озирается, таращится в темноту, словно перепуганный совенок, подолгу застывает с ножом в руке. Вроде как прислушивается.

Немца колотила крупная дрожь. Он что-то бормотал, но Иван никак не мог понять, на каком языке. Да и к кому обращался доктор, тоже было не ясно. От своей преподавательницы немецкого Лопухин узнал, что в Германии существует масса диалектов, настолько различных, что говорящие на них люди могут друг друга не понять. Иван припомнил, как тогда удивился и не поверил учительнице. Как же такое государство может существовать? Оказалось, может. И не только существовать, но даже завоевывать другие страны. Представитель этой разноговорящей нации сидел сейчас у костра и, начисто позабыв берлинский диалект, кутался в пиджак Лопухина.

– Ну, ребята, вы даете, – пробормотал Иван.

Он почувствовал, что нервное настроение передается и ему, словно простуда. Перепуганный парнишка, немец на грани истерики… Чтобы как-то разогнать идиотский, упрямый страх, Лопухин встал, с хрустом потянулся, несколько раз взмахнул руками.

В ладонь что-то ударилось и мгновенно исчезло. Иван вздрогнул, обернулся, однако после света костра разглядеть что-либо в темноте было невозможно.

– Поди ж ты… Летучую мышь чуть не сбил. – Он прокашлялся. – А говорят, они в темноте видят, как мы днем.

Колька еще больше напрягся, завертел головой.

– Да не жмись ты! – Иван говорил нарочито громко, с большими паузами. – Чего суетишься? Болото как болото. Ночью в лесу, что ль, не ночевал ни разу?

– Ночевал, – буркнул парнишка, поскреб по банке ножом и повторил уже более уверенно: – Ночевал! Только в лесу одно, а на болоте, оно совсем все по-другому.

– Да чем же по-другому? – Лопухин заставил себя рассмеяться. – Ночь – она везде одинаковая.

– Ночь, может, и одинаковая. А на болоте все по-другому. Плохое место болото, очень плохое. Дурное.

– Ну, конечно, если выбирать, – Иван снова сел, – то я бы предпочел у себя дома, в теплой кровати спать, а не тут, на кочке комаров кормить. Но это все лучше, чем под немецкий патруль попасть. Нас там по головке гладить не станут, не надейся.

– Я и не надеюсь, – огрызнулся Колька.

– Ладно, не злись. – Лопухин улыбнулся. – Ты там какую-то историю хотел рассказать?

– Когда это?

– А когда мы только-только по болоту пошли.

– А… Это…

– Ну да. Самое время. Костер, ночь… или страшно?

Парнишка только хмыкнул. Некоторое время он молчал, а потом, вздохнув, начал:

– Жил давно в наших краях кузнец. Лучше него никто железо не знал. Если меч делал, так тот сам рубил и никаких доспехов не жалел. А если стрелу, так не было такой преграды, которую бы она не пробивала. Ну а если косу, например, делал, то ей можно было не одно поле обойти, не тупилась, а косарь не уставал совсем. А все потому, что кузнец давно на свете жил и знал заклятья разные. Чем дольше жил, тем больше знал. И вот однажды к нему приехал известный кузнец и колдун из чужих земель… – Колька оглянулся на Ганса и добавил: – Немец, наверное. И вызвал нашего кузнеца на соревнование, кто больше знает. Сначала они соревновались в знании железа. Немец сковал железную птицу, да такую, что каждое перышко отдельно и кричит она громко, будто живая. Тогда наш кузнец взял большой молот и сделал им три удара по наковальне, получился у него стальной волк, который набросился на железную птицу и сожрал ее. Немец схватил молоток и три ночи не спал, все работал. А под конец сделал металлическую свечу, которая горела и не сгорала. Но и тепла не давала. В ответ наш кузнец сотворил железное зерно, которое через три дня проросло в земле медным цветком. Долго соревновались они, пока наконец не устали и не кончилось железо. Тогда начали они сравнивать заклинания, и все время у немца оказывалось их меньше. И когда ему надо было уже признать поражение, немец схватил свой меч…

История была явно заученная с чужих слов. И в другое время Иван позвонил бы своему коллеге-фольклористу…

– Погоди, погоди… А меч у него откуда?

– Ну, во-первых, – с видом знатока пояснил Колька, – в то время без меча никто не ходил. А во-вторых, он, когда ковал что-нибудь, чуть-чуть металла утаивал. И из него, потом, ночью, когда все спали, мастерил себе меч.

– Коварный, – Иван с трудом сдержался, чтобы не засмеяться.

Парнишка только хмыкнул и продолжил:

– И прибежали из леса его помощнички…

– Так, а эти откуда? Он что, с дружиной пришел?

– Он заранее знал, что проиграет, потому притащил с собой еще всяких гадов.

– Понятно.

– И осадили они нашего кузнеца. Заперли его в кузне. И думали уже поджечь его, но тут он…

– Кто?

– Не перебивай. Кузнец, наш!

– Все понял. Больше не буду.

– Так вот, и тут он взял все диковинки, которые сделал немец, и кинул их в горн. Переплавил там и с тайными заклинаниями изготовил себе меч. Заковал в него молнию, радугу и солнце. И с его помощью разрубил ворота и всю ватагу немецкую порубил. А самого немца загнал в это самое болото. Да так далеко, что тот не смог выбраться. И до сих пор тут плутает. Потому в этом болоте нет железа. Все сковал тот немец, пытается смастерить себе железные гати, чтобы выбраться на твердую почву.

– А наш кузнец?

– Жил долго и счастливо. И помер. Но это потом, а до этого хорошо жил. А немец так до сих пор и плутает…

– Не позавидуешь, – пробормотал Лопухин.

История на Ивана воздействия не оказала. Прежде всего его волновали не мифические неуспокоенные немцы, а совершенно реальные их потомки. Которые с автоматами наперевес снова пришли в эти земли, на этот раз не мериться знаниями, а убивать и жечь. Ради процветания и торжества арийской расы.

Но Колька заметно успокоился, достал из мешка кусочек сала и принялся его жевать.

– Сказки, конечно, – вздохнул он. – Только…

– Что только?

Парнишка покосился на немца. Тот смотрел строго перед собой, в костер. Казалось, даже не моргал. И если бы не озноб, его можно было бы принять за мертвого.

– Только зря мы тут остановились, – понизив голос, произнес Колька. – Островок, конечно, удобный. Сухой. Только зря…

– Да прекрати ты! – Иван почувствовал раздражение. – Сначала немец, теперь ты… Как дети малые! Ну, с доктором понятно. Он сослепу какого-нибудь нетопыря испугался… А ты-то что?!

И он топнул ногой.

Странный звук разнесся окрест. Словно не в хлипкий островок Лопухин ударил, а в гулкий, огромный барабан, который затопили в незапамятные времена колдуны-великаны… Тонкая дрожь пронеслась по болоту, по грязи и ряске. Во все стороны от островка пошли круги, как от брошенного в воду камня.

– Вот чертовщина, – прошептал Иван и снова попинал землю под ногами.

Ничего. Островок молчал.

Лопухин покосился на Кольку, но парнишка, кажется, ничего не заметил.

– Странная ерунда. – Иван поежился.

– Ерунда не ерунда, а место тут плохое. – Паренек нахмурился и протянул Ивану банку с остатками тушенки. – Ты извини, я больше слопал. Мне когда страшно, я голодный становлюсь очень.

– Ничего, тебе полезно. А то худой как щепка. – Лопухин принял банку, покосился на доктора. – Эй… Медицина!

От протянутой банки немец шарахнулся и замотал головой.

– Ну, насильно кормить не буду. – Иван подцепил ножом ароматный ломтик. – Колька, ты веточек подбрось… Пусть подымят, все комаров меньше будет.

– На всю ночь не хватит, – пробормотал парнишка.

– Ничего. Я, когда мы с тобой немца искали, кусточки приглядел. Сгодятся.

– Так за ними идти надо.

– Ну, – Иван усмехнулся, – это только в сказках дрова сами к печи ходят. А у нас, брат, ситуация другая. Придется сходить.

Колька забеспокоился.

– Ты слышал? – Паренек приподнялся и уставился куда-то в темноту.

– Чего? – Иван вытащил «наган».

– Будто… идет кто-то.

Некоторое время Лопухин прислушивался, но кроме комариного писка ничего не услыхал.

– Да ну тебя к черту! – ругнулся Иван. – Совсем уже… Кто ночью по болоту ходить станет? Таких идитов, брат, еще поискать. Ногу не туда поставил, и пиши пропало.

– Ну да… Ну да…

– Ты давай поспи лучше. Завтра целый день топать еще. Я подежурю.

– Не хочется что-то.

– Давай-давай, не дури. За немцем присмотри, а я схожу веток наломаю.

– Дядь Вань! Не уходи! – неожиданно вскинулся паренек.

Лопухин прокашлялся.

– Ладно хныкать. Не девка. – Он встал. – За немца головой отвечаешь, боец.

Щелкнул «наган», и Лопухин ушел в темноту.

Поначалу идти пришлось на ощупь. Однако потом глаза привыкли, Иван начал различать дорогу.

Островок был маленький, и Лопухин быстро отыскал место с тонкими и ломкими кустами. Как раз неподалеку от гати, по которой они и пришли на этот остров.

Однако Колькино волнение все же передалось Ивану. Все эти россказни про дурное место, хочешь не хочешь, заставляли оборачиваться. Иногда Лопухину казалось, что сверлит спину злой чей-то взгляд и трава шуршит за спиной…

Он оборачивался. Но нет. Никого…

Набрав целую охапку веток, чтобы можно было жечь не задумываясь, Иван уже совсем было собрался двинуть обратно, как за спиной явственно зашлепали бревна гати.

«Оп-па! – подумал Лопухин, медленно опуская охапку на землю. – А парню не показалось…»

Он резко развернулся. «Наган» уперся стволом в темноту.

«Ну! Где ж ты?..»

Никого.

Где-то у костра Колька подкинул свежих веточек. И… Иван увидел.

Человек не лежал на гати. Нет. Скорее он пригнулся на неестественно вывернутых ногах, раскорячился уродливой лягушкой, прильнул к мокрым бревнам. Длинные волосы черными сосульками свешивались вниз, к самой воде. Слышалось тяжелое дыхание. Хриплое, шипящее. Только от одного этого звука волосы на голове становились дыбом.

Иван увидел черные провалы на месте глаз. И длинный, длинный язык, которым урод вылизывал гать. Помимо хрипов Лопухин расслышал омерзительный шуршащий звук, с которым язык страшного мужика ходил по бревнам.

Не в силах вымолвить ни слова, Иван стоял и смотрел.

А уродец осторожно, вздрагивая при каждом движении, будто шел по битым стеклам, продвинулся вперед, принюхиваясь. И, видимо найдя какое-то особое место, снова высунул язык… Лопухин глубоко вдохнул, давя рвотные позывы, и только сейчас учуял омерзительный запах, разлившийся в воздухе. Тошнотворно воняло мертвечиной.

– Стой… – просипел Иван, судорожно сглатывая. – Стой, тварь! Кто идет?! Стрелять…

Больше ничего сказать было невозможно. Гадкий запах начисто перекрыл дыхание. Легкие жгло будто огнем.

Но уродец услышал. Он вздрогнул. Замер. И, будто огромная черная капля, стек с гати в воду. Без звука. Только едва-едва закачалась вода…

Перед тем как вернуться к костру, Лопухин еще долго стоял, дрожа и пытаясь выровнять дыхание.

41

Колька не спал. То ли повинуясь приказу, то ли из страха, он сидел напротив немца, механическими движениями подбрасывал в костер ветки и смотрел доктору в глаза. Тот, в свою очередь, таращился на паренька. Подойдя к костру, Иван понял, что к гляделкам это не имеет никакого отношения. Ганс и Колька смотрели за спины друг другу. Одно из основных и немногочисленных правил человеческого общежития: пока я смотрю за твоей спиной, ты смотришь за моей.

Лопухин знал, что у этого закона есть один недостаток. Он работает, пока есть общий внешний враг.

Когда подошел Иван, Колька опустил глаза, а немец потуже завернулся в пиджак и съежился. Оба будто стеснялись негласного договора, достигнутого во время отсутствия Лопухина.

Иван прокашлялся, скинул кучу хвороста и сел, с трудом перебарывая желание повернуться к костру спиной. Где-то он слышал, что именно так и сидят охотники в тайге. И спине тепло, и огонь глаза не слепит. Но Лопухин никак не мог решить, что же для него страшнее – смотреть туда, в черноту болота, или повернуться к этой черноте спиной.

– А вот слышал я… – начал было Иван, но смущенно замолк, настолько жалким показался ему собственный голос. Дребезжащим, испуганным. Лопухин снова прочистил горло. – Вот слышал я, что на болотах газ выделяется. Метан там какой-то. Не помню. Галлюцинации вызывает.

– Чего вызывает? – спросил Колька испуганно.

– Ну, видения. – Иван пошевелил в воздухе пальцами, словно подчеркивая эфемерность этих самых видений. – Отсюда и всякие истории про призраков. Пойдет человек, надышится, а потом начинает ему казаться всякая чертовщина. Потом, конечно, действие газа кончается, а истории остаются. Вот так.

Он даже обрадовался этой своей выдумке, слышанной, впрочем, некогда от кого-то геолога. Все это звучало логично и по-научному. К тому же укладывалось в рамки материалистической теории.

– Так вот сказки и получаются, – улыбнулся Иван.

– Сказки? – Колька недоверчиво покачал головой. – Что за газ такой?

– Ну, может, метан, может, еще что-то… Это надо у какого-нибудь химика спросить или у геолога. Где ж его сейчас возьмешь? Ты вот в школе учишься?

– Учился. Сейчас там немцы живут.

– Ну вот… – Иван замялся, но потом нашелся и заявил радостно: – Ну вот! Выкинем этих немцев к чертовой матери, и снова станешь в школу ходить. Там и узнаешь и про газ, и про болота, и откуда что берется.

– Не хочу, – буркнул парнишка.

– Почему это?

– Я в армию пойду. Немцев бить. По всему миру. Чтобы их не осталось совсем.

– Не немцев, а фашистов, – с ноткой назидания поправил его Иван. – Немецкий народ нам не враг, он, наоборот, порабощен и угнетаем бесчеловечной фашистской идеологией. Ну, приблизительно как мы во время царского режима.

– А чего ж они революцию не устроят?

– Была у них революция. Но не получилось.

– Почему?

Иван пожал плечами.

– Трудно это, революции делать. Не у всех выходит.

Парнишка нахохлился.

– Все равно немцев не люблю. У них же фашизма не было раньше?

– Не было.

– А чего ж они все к нам лезли?

Попавшись в ловушку наивной детской логики, Иван не нашелся что ответить.

– Ну… То ж совсем другое дело было. Там… Гхм. Простые немцы-то к нам не лезли. А всякая там знать, бароны разные… Рыцари. Вот им все мало! И земли, и рабов.

– Но рыцари же немецкие? – Парнишка упорно гнул свою линию.

– Не только. А вот война с Наполеоном! Что ж, Наполеон – немец?

– Нет, – Колька покачал головой.

– Или, скажем, под Полтавой мы шведу дали. Что ж, по-твоему, тоже немцы виноваты?

– Нет…

– Знать, бароны да графья – это штука интернациональная. А простому человеку – ему чужого не надо. У него земля, работа. До войны ли ему?

– Все равно в армию хочу, – буркнул паренек, – буржуазию бить.

– Так ведь в армию без образования не берут. – Иван пожал плечами. – Все равно школу надо закончить. А когда ты вырастешь, может, и армий уже не будет. С буржуазией покончат, прогремит мировая революция. И будешь ты мирный строитель коммунизма. И ни солдат не будет, ни армии… И воевать никто не станет, потому что все будет общее.

– Не бывает так, чтобы без армии.

– Ну, может быть, будет что-то… Чисто для порядка… – Иван хотел было завернуть что-нибудь про жизнь на других планетах, но побоялся новых вопросов и тему свернул. – Но все равно сначала надо образование получить.

Колька хмыкнул.

– А ты школу закончил?

– Да.

– Ну и что же? Все равно про газ не знаешь?

– Про какой газ? – Лопухин умудрился забыть начало беседы и потому очень удивился.

– Ну, который из болота, видения от него…

– Ах, этот! Ну… Не помню просто. – Иван поймал на себе подозрительный взгляд парнишки и решил добавить чего-то научного. Чего угодно, лишь бы не думать про непонятную тварь, что утонула в болоте. Может, и вправду надышался какой гадости и привиделось. Воняло-то мерзко! – Ну, я так тебе скажу, что газ начинает выделяться и подниматься к поверхности.

– С чего он там выделяется?

– Гниет там… что-то. Массы всякие…

– Что гниет?.. – спросил Колька громко.

Иван открыл было рот, чтобы ответить, но словно захлебнулся воздухом. Так был задан этот вопрос…

Не получилось уйти. Спрятаться. Загородиться от происходящего словами, броней материализма и научностей. Не вышло! Броня дала трещину от простого, казалось бы, вопроса. Потому что каждый, наверное, знает, ЧТО гниет на дне болота…

– Тьфу на тебя. – Иван нервно оглянулся. – Все ты норовишь на мракобесие скатиться…

– А я тебе не рассказал, что там за следы были, на гати.

– Какие следы? – Иван вздрогнул. – Ах, следы! Ну да, ну да. Следы там. Были какие-то… Что за следы? Ты бы спал лучше. Время идет… А вставать завтра…

Лопухин понял, что несет какую-то чушь, и замолчал.

– Это старый обычай такой. Болот тут много, в наших краях. Но только одно такое вот, где бочаг бездонный.

– Чертовы вилы, что ли?

– Ага. Так вот, знаешь, был такой обычай, что всяких недобрых людей, которые грабили или девок обижали, убийц, их в болоте топили. И тех, кто на себя руки наложил, тоже. Потому что их в освященной земле хоронить нельзя. Не по-божески. Всяких гадов сначала связывали, а потом в бочаг. Иногда камень к ногам вязали, а иногда так просто… Только пузыри и плыли. А чтобы место это приметить, на гати следы резали. Их так и называют: мертвые следы. Вроде как чтобы если кто-то тут идет, то чтобы помолился или еще чего…

– И много таких мест? – Лопухин почувствовал, как по спине бежит холодок.

– Нет. Всегда в одном месте топили. Ну, не точно, но вообще… И всегда знак резали. Чтоб, значит, все знали.

Иван припомнил количество полустертых следов и вздрогнул.

– Так что мы тут, считай, на мертвецах сидим. Дурное место. С разных деревень свозили. Тут знаешь сколько людей пропало? Тьма. Пойдет на болото да не вернется. Все знали, что забрел на следы. Дурное это место.

– Ну и что?

– Сгинем… – прошептал Колька. – Как есть сгинем.

Иван осторожно обернулся.

Позади, на грани света и тьмы, теперь таилось что-то. Большое. С сотней голодных черных глаз. Жадное и холодное, как брюхо мерзкой жабы.

Лопухину показалось, что костерок гаснет, едва-едва светит. И холодная тьма придвинулась ближе. Всего на шаг, но ближе. Вот уже стоит за спиной, готовая наброситься.

Преодолевая панику, непослушными руками Иван кинул в костер несколько веток, с трудом сдерживаясь, чтобы не столкнуть туда всю принесенную охапку.

– Бабушкины сказки… – хрипло прошептал Лопухин и повторил громче: – Бабушкины сказки! Наслушался ты всякой глупости! И меня морочишь теперь. Басни, видите ли, народное творчество!

42

– Мало ли с чего люди пропадают, – Иван говорил громко, словно пытаясь заглушить чей-то голос, звучащий в голове. – Мало ли! Знаешь, сколько всего бывает? Гадюки там… Мы вон сколько раз едва не утопли. Или какие-нибудь гады по лесам прячутся. Я вот слышал, под Минском выловили целую банду! С гражданской еще окопались. А ты сразу в мракобесие… Мертвецы у него… И чего это, спрашивается? Ну, мертвецы! Что ли, не видел никогда? Я вон целый караван разбомбленный видел. Так там трупов было больше, чем у вас в деревне на погосте лежит. Что ж мне теперь?..

Но Колька не слушал. Он сжался в комочек около костра, подтянул колени к подбородку, обхватил худые ноги руками и молчал.

Лопухин почувствовал раздражение.

– Ну и черт с тобой! Спать будешь?

Парнишка помотал головой.

– Была бы честь предложена. Смотри тогда в оба!

И Иван демонстративно растянулся около костра. Закрыл глаза.

Внутри, однако, все дрожало. Тело колотила мелкая дрожь. Казалось, вот-вот он услышит тяжелое свистящее дыхание, учует трупную вонь…

Лопухин с трудом сдерживался, чтобы не вскочить. Мальчишка был прав. Дурное место. Газы там или не газы, но…

Но не нестись же сломя голову впотьмах через чертову эту трясину! А ведь именно этого и хочется. До судорог в напряженных ногах хочется вскочить, подорваться и бежать, бежать!

Верный путь, чтобы угодить в какую-нибудь ловушку. Ухнешь, только круги по воде.

«Так, поди, и пропадали, – подумал Иван, – люди-то, так и тонули. Понаслушаются историй вечером у костерка. И начинает мерещиться… А там уж и до беды недалеко! Все можно объяснить с рациональной точки зрения. Все. И даже этого урода… Воняло же? Воняло. Вот и галлюцинации. Сероводород! Точно. Тухлыми яйцами воняет, вот и мерещится».

На какой-то момент ему показалось, что он нашел хорошее, добротное объяснение. Если бы не ужасающая реальность происшедшего.

«Но что я знаю о галлюцинациях? Ничего. Может, все так и происходит. Откуда мне знать? Я ж не касался его. – Лопухин с отвращением подумал о том, что мерзкого урода надо было потрогать. – Надо было пальнуть в него! И делу конец! Мертвец не мертвец, галлюцинация или еще чего, пуля разбираться не станет. Сразу все будет ясно. В следующий раз так и сделаю».

Он почувствовал, как расслабляется тело. Как становится будто бы теплее.

«Хотя по привидениям стрелять… – уже лениво подумал Иван. – Все одно что в воздух. Только патроны зря тратить. Нечего… Глупость какая-то. Патроны на немца надо оставить. Чтобы гады… знали…»

Тяжелый день, переход по болоту, постоянное бегство дали себя знать. Иван провалился в сон, как в прорубь. И испугавшись этого неожиданно нахлынувшего чувства защищенности, покоя, вздрогнул, проснулся и открыл глаза.

Костер горел по-прежнему. Только взошла желтая луна и по небу теперь неслись рваные, черные облака. В этом неясном, призрачном свете Иван увидел Кольку, который, не меняя позы, сидел на своем прежнем месте. Немца, скорчившегося в позе зародыша. И… Темную, здоровенную тень, стоящую за Колькиной спиной и растущую будто бы из земли!

«Проспал!» – мелькнула испуганная мысль.

Немец или тоже заснул, или был уже мертв, а Колька… Иван увидел в слабых отсветах костра, что парнишка изо всех сил зажмурил глаза, вцепился пальцами в худые колени и дрожит, дрожит…

Странно, но в этот момент из головы Ивана начисто вылетели все мысли о том, что пули надо беречь для немца, все рассуждения о сероводороде и галлюцинациях, все вылетело, начисто! Остались только судорожно зажмуренные в ужасе глаза ребенка и черная тень.

– На меня! – гаркнул Лопухин, выдергивая «наган». – На меня!!!

Он дважды нажал на спуск. Револьвер рявкнул и коротко ударил в ладонь.

Полыхнуло огнем. Пули свистнули в воздухе. Тень вздрогнула и откатилась назад – словно не было у нее ног, а только болотная тина да грязь.

Немец с воплем шарахнулся куда-то в сторону. Заверещал подраненным зайцем.

Иван перепрыгнул костер, заслоняя собой паренька, выставил вперед оружие. Но тень уже пропала. Ушла в черную неспокойную воду.

– Сука! – Лопухин прицелился в то место, где утонул ночной пришелец. – Сука!

Он обернулся, рыская стволом по сторонам, схватил Кольку за локоть. Тот забился, взвизгнул по-девчоночьи, начал вырываться.

– Да я это! – закричал Иван. – Я! Глаза открой, парень!

Парнишка обмяк, а потом кинулся Лопухину на грудь.

– Спокойно… Спокойно… – Иван чувствовал, как тяжело бухает его сердце. – Спокойно…

И ничего не рождалось в его голове, кроме этого заклинания: «Спокойно… Спокойно…» Куда только подевались рациональные рассуждения?

Снова завопил немец, и что-то тяжелое ухнуло в воду.

Иван бросился в темноту, увлекая за собой сопротивляющегося паренька. Потом остановился, подхватил несколько горящих веток и с этим импровизированным факелом побежал на крик.

Ганса они ухватили в последний момент. Немец ушел в воду с головой и только руками еще цеплялся за жалкие кустики. Лопухин упал на живот, схватился за бледные и холодные руки. Немец неожиданно сильно потянул вниз, в воду.

– Колька! Ноги держи! Ноги!

Парнишка навалился на Ивана. Вдвоем они с грехом пополам начали вытаскивать доктора на сухое место. Показалась голова, облепленная тиной и грязью. Потом трясина чавкнула и выпустила тело. Кошмарная вонь забивалась в ноздри, мешала дышать.

Лопухин оттащил Ганса подальше. Умудрился подхватить чуть не погасшие ветки и, размахивая «наганом», огляделся. Справа мелькнула на фоне костра быстрая тень.

Иван дернулся в ту сторону, но никого не увидел.

Немец тяжело булькал, хрипел. Видимо, наглотался воды.

– Ну, суки… Суки… – Лопухин слышал, как чавкает вода на гати. Как ходуном ходят бревна болотной дороги. Мертвая топь вокруг неожиданно ожила, наполнилась звуками. Изредка через разрывы в облаках выглядывала луна, освещала многочисленные круги на воде и пряталась обратно. – Что же это за хрень?

Немец завозился, засучил ногами. Иван обратил внимание на то, что ботинки доктор, видимо, оставил в болоте. Белые, облепленные грязью ступни с неожиданно длинными ногтями скребли почву.

Лопухин нахмурился. Но тут в болоте позади них оглушительно бухнуло, Иван дернулся, обернулся и увидел опадающий столб воды. И дорожку юрких бурунчиков, двигающихся в направлении островка.

– Твари!

За спиной истошно завизжал Колька.

Лопухин мигом позабыл про все, прыжком развернулся и увидел, как немец, ухватив мальчишку за ноги, тянет его в болото. Хрипло рычит. Булькает. А изо рта доктора льет какая-то гадкая вонючая жижа.

– Что ж ты делаешь, паскуда! – Иван мигом скатился вниз, ухватил парнишку и уже примерился врезать фашисту ногой в лицо, но вдруг неожиданно ясно увидел, что это никакой не Ганс. Не доктор. Да и вообще, наверное, не человек! Мелькнули в лунном свете провалившиеся белесые глаза, отгнивший нос и черный провал рта, извергающий болотную грязь пополам с пиявками.

Иван обхватил верещащего мальчишку под мышки и вдарил что было сил по мерзкой харе сапогом. Отвратительно чавкнуло. Болотная тварь ослабила хватку, но не отпустила парня, продолжая тянуть его к воде.

Лопухин уперся в скользкую траву, умудрился вытащить «наган», прицелился в жуткую голову, но выстрелить не успел. Существо разжало руки и в один миг растворилось в трясине.

– К костру! Быстрей к костру! – выдохнул Иван и, подхватив обмякшего паренька, рванулся туда, где едва-едва мерцал гаснущий огонек.

43

Лопухин сунул в костер все запасенные ветки. Пламя радостно затрещало, вскинулось. Выбрав толстую ветку с обгоревшей, все еще покрытой суетливыми лепестками огня рогулькой на конце, Иван сунул эту дубину в руки Кольке.

– Держи! Крепко держи! Они огня боятся! – рявкнул Лопухин.

Парнишка послушался. Выставил перед собой пылающую рогатину, из насмерть перепуганного ребенка разом превратившись в злого, ощетинившегося волчонка, готового драться. Палка, оружие, сделавшее когда-то очень давно опасного хищника из простой обезьяны.

Сам Иван трясущейся рукой целился в то место, откуда, по его мнению, должна была выползти тварь, бултыхнувшаяся в воду пару минут назад. На самом деле он не знал, боятся ли неизвестные уродцы огня или нет. И вообще есть ли им дело до револьверной пули? Если это действительно мертвые… то можно ли их убить еще раз?

Бурунчики на поверхности воды исчезли. Наступила тишина. Только шмыгал носом Колька да потрескивал костер.

– Ну… – прошептал Иван. – Давай… Вылезай…

Но тварь не спешила.

Это затишье было еще хуже, чем драка. Возникшая пауза давала возможность осмыслить творящийся кошмар, всю жуть происходящего. И от этого становилось особенно страшно.

– Ну, где же они? – Иван дергался, постоянно оборачивался, стараясь не поворачиваться спиной ко всему миру сразу. Но никого, только треск костра да подвывающий мальчишка. – Кончай скулить! Пока живой, нечего жаловаться…

– Это не я, – зло буркнул Колька.

– А кто? – теперь и Лопухин заметил, что скулеж доносится откуда-то справа. – Ганс?..

Иван покосился на Кольку. Тот сунул потухшую уже рогатину в огонь и утер нос рукавом. Только грязь размазал.

– Сейчас рогатку накалю да пойдем, поищем… – проворчал мальчишка.

– А если это не он?

– Тогда ткнем ему кол в брюхо…

– Решительный ты малый. – Пользуясь передышкой, Иван присел к костру и отщелкнул барабан у «нагана». Выкинул пустые гильзы. Результат был неутешительным. Два заряда. Лопухин пошарил по карманам и вытащил еще два патрона. Все что есть – четыре выстрела и нож. Иван пошарил ладонью по поясу, ножны оказались пустыми. Совсем хорошо. Он растерянно оглянулся и с облегчением обнаружил нож в пустой банке из-под тушенки.

Пока Лопухин подбирал финку, Колька вытащил из костра полыхающую рогатину.

– Готов? – поинтересовался Иван.

– Да. – Паренек был настроен решительно.

Он тряхнул палкой, и сотни маленьких искорок посыпались в траву.

Иван пошел первым, осторожно нащупывая ногой дорогу. «Наган» трясся в руке, как живой. Колька водил рогатиной из стороны в сторону, отчего пламя разгоралось сильнее, гудело, но светлее не становилось. Под ногой Лопухина треснул сучок, и скулеж прекратился.

– Черт! – Иван прислушался. – Ганс! Ганс!

Впереди что-то зашевелилось. Лопухин присел на одно колено, ухватил рукоять револьвера обеими руками и прицелился.

– Ганс!

То, что до этого выглядело как большая кочка, вдруг приподнялось и с жалостными стонами поползло в сторону Ивана. Колька опустил рогатину, и в свете углей Лопухин с облегчением узнал немца. Грязный, перепачканный какой-то мерзостью, но живой. Настоящий.

Иван помог доктору подняться, тот охал, прихрамывал, что-то бормотал, но шел.

Однако до костра они не дошли.

Потому что возле костра стояли три фигуры, протягивая к огню бледные руки. В прореху между облаками выглянула луна, и стало хорошо видно, что за твари вышли из болота. Немец громко икнул и согнулся пополам. Его вырвало. Колька попятился, пригнулся и выставил перед собой уже потухшую рогатину. А Иван… просто стоял, глядя на источенные временем и болотом лица, гниль и плесень… Три мертвеца, двое взрослых и один ребенок, мальчик, грелись у гаснущего костра. На лице одного из них что-то блеснуло, Лопухин понял: очки. Впрочем, и без этой детали он уже понял намек…

– А вот вам шиш! – крикнул он. – Не возьмете!

Он оглянулся. В слабом лунном свете было видно, как то тут, то там поднимаются из воды темные, покрытые водорослями фигуры. Некоторые стояли неподвижно. Некоторые, медленно раскачиваясь, приближались к островку. Трое у костра развернулись в сторону Ивана и теперь пялились выпученными, побелевшими глазами.

– Нет, ребята, так не годится… – прошептал Лопухин, набрал в грудь воздуха и заорал: – Я вам так просто не дамся! Слышите?!

Он прицелился в ближайшую темную фигуру и выстрелил. Из ствола «нагана» вырвалось пламя, будто он стрелял не пулями, а горящим керосином.

Тварь сложилась пополам, словно сломалась в поясе, и стала расползаться, разваливаться на части, превращаясь в клейкую массу густой грязи, стекающей в топь. Эхо выстрела покатилось по болоту, вернулось… Снова и снова…

«Где-то стреляют», – сообразил Иван.

Но хорошо это или плохо, понять он уже не мог. К островку приблизилась еще одна фигура, и Лопухин всадил ей еще одну пулю, точно в голову. Только ошметки грязи полетели.

– Убирайтесь, уроды! – Иван размахивал револьвером, не зная, в кого еще всадить пулю. Твари медленно и молча приближались к островку. Все ближе и ближе…

Завопил Колька. Кто-то из мертвецов подполз сзади.

Парнишка умело, где только набрался, перехватил рогатину ближе к себе и коротким концом принялся бить тварь по голове, раз за разом пробивая тонкий покров кожи, из-под которого сочилась гнилая вонючая жижа. Мертвец цеплялся за ноги паренька, стараясь оттащить его в сторону, подмять под себя. Но немец, до того скрючившийся у ног, вдруг вскочил и начал бить уродца ногами.

Лопухин отправил в полет еще одну пулю, но промахнулся. Раздосадованно взревел, подпустил тварь поближе и выпустил последний патрон. Фонтан пламени отшвырнул мертвеца обратно в болото, но следом двигался еще один, и еще… Иван бросил в них бесполезный «наган» и вытащил нож.

Где-то неподалеку прозвучали новые выстрелы. Запрыгала, задергалась гать. За приближающимися фигурами Лопухин едва-едва разглядел, как бревна гати, по которой они пришли, отрываются и плывут, плывут куда-то в сторону, увлекаемые неведомо откуда взявшимся течением.

«Нам конец! – подумал Иван. – Отрезали!»

Почему-то он знал, что и по другим гатям уже не пройти. Остров отрезан начисто, напрочь. Конец!

Лопухин размахивал ножом, пытаясь достать до ближайшей твари и не попасть под расставленные лапы. Что-то вопил Колька, даже немец горланил что-то бессвязное, стоя в классической боксерской стойке и размахивая кулаками.

До неизбежного финала оставалось совсем немного, когда с болота, со стороны, откуда они пришли, раздались выстрелы. Автоматная очередь!

– Лежать, сволочи! – гаркнул до боли знакомый голос. – Лежать! Scheiss auf dich! Strolch!

– Парховщиков… – не то выдохнул, не то всхлипнул Иван.

44

– Сюда, сюда пошли! – Парховщиков тянул Ивана за собой. – Сюда!

– Да куда же? Коля! Там топь, топь! – Лопухин пытался оттолкнуть руки красноармейца, но сзади наседали вылезшие из болота твари. И выхода другого не было.

– Я дорожку знаю! – рыкнул Парховщиков и рывком швырнул Ивана в воду. – Пошел! Только не останавливайся!

Он толкнул следом Кольку и немца, дал очередь по приближающимся темным фигурам и прыгнул следом.

Вода не доходила и до пояса. Под ногами ощущалась на удивление твердая поверхность – будто бы не по болоту идешь, а реку вброд переходишь.

– Не останавливаться! – орал позади Парховщиков. – Только не останавливаться!

– Куда идти-то?! – крикнул Иван, больше всего боясь свалиться с неожиданной подводной тропы.

– Прямо!

Лопухин, сильно толкаясь ногами, вспарывал воду, как военный катер. Он умудрился обернуться и увидел, как твари пытаются следовать за ними, но медленно погружаются в черную воду. Тонут.

– Двигай, двигай! – гаркнул Парховщиков. – Не стой!

И они двигали. По пояс в холодной воде, мимо островков и кочек. Строго по прямой, словно кто-то огромный и могущественный насыпал тут в незапамятные времена подводную дорогу. Может быть, в те времена, когда сам Сатана орудовал тут своими вилами. Но если черт выбил тут бездонные ямы, то кто же насыпал спасительную тропу?

Когда дно начало повышаться, Парховщиков сбавил темп, и Иван почувствовал наконец, как же он устал. Однако он продолжал идти, толкая воду перед собой.

– Не останавливаться… Только не останавливаться… – шептал Лопухин как заклинание.

Через некоторое время они выбрались на большой остров, на котором росло несколько берез. Иван, тяжело дыша, упал лицом вниз. Рядом рухнул немец. Колька прошел дальше и уселся под березой. Рядом, как ни в чем не бывало, уселся Парховщиков, положив автомат на колени.

– Как звать? – Красноармеец ткнул парнишку локтем.

– Колька… – хмуро ответил тот.

– Ух ты! Тезки, стало быть, – обрадовался Парховщиков и добавил тихо: – Это хорошо.

Лопухин перевернулся на спину. Попробовал сесть, но тело не слушалось.

– Ты… Ты как нас… нашел? Коля… – Дышать было тяжело. Грудь словно стиснуло невидимым обручем.

– По выстрелам, – легко откликнулся красноармеец. – Стрелял ты на болоте. И шумел много.

– Шумел?.. – Почему-то Иван вспомнил, как топнул по островку и как гулко отозвалась земля. – Разве ж шумел?..

– Костер еще жег. В общем… демаскировался ты, газета, по-полному. Дальше некуда. Капитан бы тебе за такое дело по шее надавал.

– Погиб капитан…

– Знаю, – прошептал Парховщиков. – Знаю.

– А наши там как? Наши. Где наши сейчас? Ушли?

– Да… – Голос Парховщикова прозвучал неуверенно. – Да… Я… Я из болота вас выведу. Ну, а дальше… вы сами пойдете. Там городок. Ты его лучше обойди стороной. – Он замолчал.

– Не понял. – Иван приподнялся на локтях. – А ты как же?

– У меня еще делишки имеются. – Парховщиков потер шею, голос от этого получился с хрипотцой. – Делишки. – Он замолчал на некоторое время, а потом сказал обрадованно: – Приказ командования! – И кивнул в сторону немца: – А ты молодец, этого не потерял. Schvule.

Доктор вздрогнул и поднял голову.

– Живой, – сказал красноармеец со странной интонацией и снова потер горло.

Иван понял эту фразу по-своему и пояснил на всякий случай:

– Довести живым надо. Иначе все напрасно было… Сам понимаешь, все-таки врач, личность ценная. Хоть и немец.

– Да я и не спорю…

– А откуда ты тропу эту знаешь? Ты ж не местный…

Но Парховщиков ничего не ответил. Вроде как заснул.

Они провалялись на островке до рассвета. Рядом с непотопляемым пограничником Иван чувствовал себя в полной безопасности, потому откинулся и заснул. Спал и Колька, свернувшись калачиком и положив голову на колени к Парховщикову. За немца, что сбежит, никто не беспокоился. Куда ему, в болоте-то?

А твари… Почему-то Лопухин знал, что их не будет больше. Остались они где-то позади. На страшном островке, посреди чертовых бездонных бочагов.

Ивану снились луга. И неистово пахло травами. Он бежал, бежал… Куда-то к недосягаемому горизонту. Не убегал, а просто… От восторга. И бабка, уже покойница, махала ему вслед рукой.

– Что ты, бабушка, стоишь? Пойдем! – Иван тянул ее за собой, как когда-то в детстве. – Пойдем!

– Не могу я, миленький, ножки не идут… – улыбалась бабка.

И Лопухин, опустив глаза вниз, увидел, что она растет из земли, как дерево, как трава вокруг.

– Землица не пускает, – смеялась она и махала рукой. – А ты беги, беги!

И Иван бегал, бегал по траве. До тех пор, пока не споткнулся и не упал прямо перед большой ямой, полной водой до краев. А из воды смотрели на него с лютой ненавистью мертвые немцы. Тянули скрюченные бледные руки, скалились, жутко выкатывая бельма глаз.

– Ты не бойся, – сказала вдруг появившаяся рядом старушка. И Иван узнал ее.

– Пелагея!

– Ты не бойся, – повторила она, уперев вилы в землю. – Бегай. А я тут посторожу супостатов… Чтоб не лезли. Не мешали. А ты бегай…

И снова снились Лопухину травы, пахучие, свежие, удивительные, какие бывают только в детстве. И во сне.

Когда Иван открыл глаза, солнце уже взошло. Рядом, сжавшись, спал немец. Еще дальше сопел Колька. Парховщиков сидел с закрытыми глазами, все в той же позе. На бледном, осунувшемся лице резко выделялась многодневная щетина и круги под глазами. Побелевшие руки сжимали автомат. Казалось, красноармеец даже не дышал.

– Коля… – позвал Лопухин. – Коля!

Парховщиков открыл глаза, будто и не спал.

– Проснулся? Идти пора. Времени мало совсем. А из болота выйти надо. Стреляли мы сильно… Немцы искать начнут. И так леса чешут, как гребешком, а после такого салюта и подавно начнут. – Он осторожно потряс мальчишку за плечо. – Вставай, тезка.

Паренек вскинулся, вскочил на ноги, охнул.

– Болит все…

– Ничего. – Иван толкнул ногой немца. – Это мышцы. Да, мензурка?

Доктор удивленно хлопал глазами и тер лицо. Дышал он с хрипами, тяжело.

– Ты еще простудись мне тут… – проворчал Лопухин. – Куда пойдем?

Парховщиков молча махнул рукой. Иван посмотрел в указанном направлении и увидел бревна гати.

– Опять…

– Я пришел, увидел гать, ах ты ж, бедренная мать!

На сухое они выбрались сравнительно легко. Гать, судя по бревнам, была недавняя. Плотно сбитая и достаточно широкая, чтобы по ней можно было идти по двое. Впереди маячила полоса леса. И вот уже под ногами не пружинящий ненадежный кисель из грязи, торфа и травы, а мох, корни и настоящая земля.

Иван остановился. Присел. Потрогал…

– Никогда бы не подумал, что буду так рад обычной земле. Твердо и ничего не шатается! Хорошо-то как…

– Двигаться надо, – прохрипел Парховщиков.

Он дергал ворот гимнастерки, будто тот давил ему горло.

– Ты приболел, что ли? Хрипишь…

Красноармеец ничего не ответил. Только махнул рукой и двинулся в лес.

Они двигались как и прежде: немец посередине, Иван замыкает, а Парховщиков с Колькой впереди. Мальчишка что-то рассказывал красноармейцу, размахивал руками, но Иван слышал только обрывки разговора.

«Как он нас нашел? – задумался Лопухин, глядя в спину Парховщикову. – Не может быть, чтобы костер… Там огонек был как свечка. Да и выстрелы… слышно, конечно, но… Мало ли кто палит в лесу».

Но рациональное мышление, то, чем гордился в свое время Иван, после кошмарной ночи на болоте дало сбой. И ничего, кроме как принять на веру слова Парховщикова, не оставалось.

Костер. Выстрелы. Слышал. Нашел.

Чего еще?

Погрузившись в размышления, он едва не влетел в спину шедшему впереди немцу.

– Приехали.

Они остановились перед небольшой лесной тропой.

– Тут, ребята, наши дорожки расходятся, – прошептал Парховщиков. – Сами вы дальше. Сами. Без меня.

– Погоди, Николай… – Лопухин попытался найти какие-то слова. – Погоди! Может… Может, мы с тобой пойдем? Или ты с нами? Ерунда же какая-то получается! Куда ты один? Да больной еще…

Парховщиков вдруг улыбнулся.

– Нет, Ваня. Ты иди. У нас с тобой сейчас приказы разные. И нарушать их нам с тобой никак нельзя. Сам понимаешь.

Он сделал несколько шагов назад. Поднял руку.

– Постой… – Иван увидел тоску в глазах пограничника. Такую, что защемило в груди, да так, что ни охнуть, ни вздохнуть, слова все в горле комом стали.

– Спасибо, ребята…

Парховщиков развернулся и пошел прочь, шагая твердо, как на плацу. Автомат на плече…

Вскоре он скрылся за деревьями.

45

– Что делать будем? – тихо спросил Колька. – Карту утопили…

– Как утопили? – вскинулся Лопухин.

– А так. Нету карты. В болоте осталась.

– Твою мать! – Иван сел на теплую хвою. – А места эти знаешь?

– Плохо. Тут город рядом…

– Еще лучше. Кто там? Поди, немцы…

Колька пожал плечами.

– Парховщиков говорил, что лучше обойти его стороной. Знать бы еще, где эта сторона… А то забредем из огня да в полымя. И пистолета нет. И… – Иван покосился на немца. Случись что – доктор выдаст их с потрохами. Нож не револьвер, да и навыка требует.

Лопухин пошарил по карманам. Документы – слипшиеся от влаги бумажки. Компас.

– И то хлеб, – пробормотал Иван, устраивая кругляш компаса на ладони. – Пойдем на восток. – Он махнул рукой в сторону.

– По дороге, что ли? – спросил Колька.

– Получается, что так. Только… – Иван огляделся. Присмотрел заметную сосну, изуродованную какой-то неведомой силой, а потому кривую и с наполовину иссушенным, но еще живым стволом. – Надо одну штуку сделать. – Он вырыл ножом ямку, отрезал от рубахи кусок ткани и, завернув документы в тряпицу, аккуратно закопал их под сосной. – Мало ли что… Да и чую я, что городок этот нам никак не обойти.

– Как это?

– А так, – Иван развел руками. – Карты нет. Где находится отряд, мы не знаем. Плутать по лесу? Без еды и оружия?

– Так что ж, сдаваться?!

– Почему сразу сдаваться? Войдем в город. С людьми поговорим… Может, кто-то что-то слышал.

– Так они тебе и скажут. Вот, мол, там-то и там-то ищи партизанский отряд! – Колька презрительно скривился.

– Так, конечно, не скажут. Но мало ли… Где и что взорвалось. Стрельбу слышали. А мы уж сопоставим. На немцев посмотрим, что они делают, куда собираются.

– А с этим что? – Колька кивнул в сторону доктора, безучастно сидевшего под деревом.

– Свяжем… – без особой уверенности ответил Иван. – Свяжем, кляп в рот сунем… Ты с ним посидишь, а я в город схожу. – Лопухин припомнил слова покойного капитана: – Штатским прикинусь. Я уже так делал.

Иван отлично осознавал всю глупость этого плана, но ничего другого выдумать не мог. Небольшой отряд генерала Болдина был единственным родным для него местом в этих лесах. Удивительно, но в этом партизанском отряде, среди людей постоянно рискующих своими жизнями, он чувствовал себя в безопасности. Как дома. Поэтому и рвался туда всеми силами, через леса, болота, опасности.

На самом деле внутренний голос подсказывал ему, что самый лучший план – прирезать немца, бросить неподалеку от какой-нибудь деревни пацана и двигать строго на восток, к линии фронта, а там правдами и неправдами пробираться на свою сторону. Как пересекать передовую, Иван понятия не имел, но полагал, что как-нибудь справится. Однако если судьба немца была вполне ясна, то что делать с Колькой, Лопухин не знал. Бросать его на оккупированной территории, пусть даже ее и освободят в самое ближайшее время, казалось исключительной подлостью. Был еще вариант забиться в лесную глухомань и ждать, когда победоносная Красная Армия погонит врага к чертовой матери, товарищ Павлов выровняет фронт и перенесет бои на территорию противника… Но это тоже было как-то… низко, что ли? Ждать, пока твои товарищи прольют свою кровь. Прятаться? Нет. Да и к лесной робинзонаде Иван был совершенно не готов. А после ночи на болоте, после мертвяков…

Лопухин вздрогнул и зажмурился. Вспоминать об этом не хотелось, но и забыть было невозможно. Иван даже пытался договориться со своей памятью, чтобы та оставила пугающие воспоминания на потом, когда можно будет спокойно сесть, проанализировать случившееся, разложить по полочкам материалистической теории… Хотя какая, к черту, теория?.. Рациональный подход проигрывал по всем фронтам, сыпался и, как говорили на комсомольских собраниях, показал свою полную недееспособность.

В общем, Лопухин понимал, что более безопасного места, чем отряд Болдина, для него не было. И иных вариантов для себя он не видел.

Хотя… если быть до конца честным, проскочила одна мыслишка. Гнусная. И словно бы вонючая…

Так пахли болотные твари. Гнилью, тухлым мясом.

Так пахнет и предательство. «Красноармеец, штык в землю!»

Гниль… мертвецы из болота… нежить… предатели…

Иван сжал виски ладонями. Голова гудела, ток крови болью отдавался в висках.

– Ну, чего стоим-то? – прервал его размышления Колька.

– Да… Да. Пошли.

То ли от усталости, то ли оттого, что в голове было слишком много тяжелых мыслей, Иван сделал то, чего делать не стоило. Он повел свой маленький отряд по дороге.

Впрочем, действовать иначе его никто никогда не учил.

Миновав поворот, Иван уперся в деревянный шлагбаум и пулеметное гнездо около него.

– Halt!

Клацнула затвором винтовка.

Лопухин сделал полшага назад, растерянно оглянулся и уткнулся взглядом в черный зрачок дула, выглядывавший из придорожных кустов.

Приехали!

«Последнюю пулю себе», – мелькнуло в голове.

Но «наган» сейчас медленно опускался в придонный ил белорусского болота, чтобы через шестьдесят четыре года быть поднятым из осушаемого торфяника заезжими черными археологами, послужить причиной одного самоубийства, изнасилования и длительного тюремного срока. Через шестьдесят четыре года. Но не сейчас…

Позади тихо заплакал, опускаясь в дорожную пыль, доктор.

А Лопухин отчетливо понял, что вот сейчас его пристрелят.

46

В сарае, куда их швырнули, было тепло и сухо. Свет проникал через многочисленные щели в стенах, а единственное окошко располагалось где-то под самой крышей, круглое и забитое досками крест-накрест. Колька сразу же взобрался на стропила и выглянул наружу. Осторожно подергал доски. Разочарованно покачал головой.

– Вбиты крепко. А в щелку только голова и помещается.

– Чего там, снаружи? – поинтересовался Иван.

– Ничего. Улица. Пусто… – Паренек повис на руках и спрыгнул. – Чего с нами будет, дядь Вань?

Лопухин не ответил.

О будущем парнишки он не мог сказать ничего, однако на свой счет сомнений у Ивана не было. На подходе к городку они прошли мимо широкой, как футбольные ворота, виселицы. Ветер раскачивал обрывки веревок. Казненных снимали и хоронили, когда те начинали гнить. Но один остался висеть в назидание желающим встать на пути нового Ordnung. Босой, в линялой, рваной гимнастерке и с фанерной табличкой на груди: «Русский партизан».

На виселице болтался Парховщиков.

И пребывал он там уже давно. Несколько дней. Хотя всего два часа назад…

Иван закрыл глаза. Сжал виски ладонями, словно стараясь унять свистопляску, царящую в голове.

Мир вокруг сделался зыбким, каким-то идиотски нелепым, хрупким, как стеклянная головоломка, которую невозможно сложить. Вроде бы все стало понятным, ясным, но вот игрушка чуть-чуть поворачивается и… все рассыпается у тебя в руках. Мертвые встают из могил, солдаты не умирают от выстрела в упор, время скачет как умалишенное… Что еще?

На свой счет Иван иллюзий не питал. Его расстреляют или скорее повесят рядом с Парховщиковым, чтобы пуль не тратить. Но он не оживет и не станет спасать друзей на болоте, повинуясь долгу солдата. Лопухин просто умрет. И будет висеть с вывалившимся языком…

Где-то он слышал, что если петля завязана правильно, то шея ломается от рывка, когда из-под ног вышибают стул, и человек умирает сразу. Интересно, немцы умеют вязать правильные петли? Умирать от удушья, дрыгать ногами…

Лопухину стало очень-очень страшно.

– Что с нами будет, дядя Ваня? – повторил свой вопрос Колька.

– Отпустят, – ответил Иван уверенно.

– Да?

– Да. Ты ж ничего не делал, просто шел по лесу и все. Только про Пелагею ничего не говори. Документов у тебя нет, скажешь, мол, за грибами ходил, заблудился.

– Да какие сейчас грибы?

– Ну… – Иван пожал плечами. – Еще куда-то там… Рыбу ловил. Костер жег, хотел зажарить. Потом заблудился.

– А вы?

– Я… А меня встретил случайно, скажешь, я тебя обещал к городу вывести… – Иван прислушался. Снаружи послышался какой-то шум. – Вот и вывел. Погляди, чего там.

Колька, словно только этим всю жизнь и занимался, взобрался наверх. Высунулся в окошко.

– Мужика какого-то ведут.

Иван отошел подальше в глубину сарая. Двери заскрипели, двое молодцов впихнули внутрь нового пленника.

– Давай дед, не задерживай! – Один из КАПО вошел внутрь. – Так. А хлопец где? – Он держал винтовку на сгибе локтя, как охотничье ружье. – Ну?!

Лопухин молчал.

– Тут я… – отозвался Колька сверху.

– А ну, слазь! – гаркнул полицай, тыча стволом в парнишку. – Слазь, кому говорю! Только сунься у меня к окошку, башку враз прострелю! Понял?!

Колька молча спрыгнул и отошел к Ивану.

– Смотрите… У меня строго! Чуть что, так сразу… – КАПО показал Ивану кулак и закрыл дверь. Глухо лязгнул засов.

– Сволочь… – буркнул Колька.

Лопухин рассматривал приведенного полицаями мужчину. Тот действительно был в возрасте. Седая бородка, обширная лысина. Одет дед был в пиджак, на который, видимо, каповцы не позарились, рубаху и потертые брюки. На ногах были только портянки.

– Сапоги сняли? – поинтересовался Иван.

– Да, – дед всплеснул руками. – Я говорил им, что у меня размер не типичный… Но они не послушали. Все, говорят, в хозяйстве сгодится. – Он подошел ближе, чуть хромая и протягивая руку. – Семен Федорович Городецкий. Краевед.

– Иван Лопухин… Журналист.

Старик уловил паузу и понимающе кивнул.

– Я не буду вас ни о чем расспрашивать. Чтобы вы не подумали, что я провокатор. – Он сел в кипу сена. И пояснил, будто извиняясь: – Очень болят ноги…

– За что вас? – поинтересовался Иван.

– Да вот… – Старик пожал плечами. – Тут, видите ли, такая заминка вышла… Этот Василь, ну, что вам тут угрожал, он, видите ли, из таких… Как же это?..

– Кулак, что ли?

– Нет-нет, – Семен Федорович замахал руками. – Совсем даже наоборот. Ему советская власть все дала. Просто человек такой…

– А вас-то как?..

– А дочку я свою за него не пустил. Года два тому назад. – Старик растерянно улыбнулся. – Вот как вышло-то? Сейчас был бы, что называется, при власти.

Иван покачал головой.

– Уж лучше в сарае, чем…

– Вы полагаете?

– А чего тут полагать?

Старик вздохнул.

– Наверное, вы правы, молодой человек. А, простите, вас за что тут держат? Если не хотите, не отвечайте.

– Не знаю. – Иван плюхнулся в сено. – Я журналист. Собирал материалы… Документы потерял. На болото забрался. Едва вылез… – Лопухин вздохнул. Эта байка могла обмануть разве что старика-краеведа. – Жду вот допроса…

– А в поселке сейчас только местные власти. И небольшой немецкий гарнизон, – охотно поделился своими знаниями Семен Федорович. – Все ждут коменданта из Гродно. Допрашивать вас будет, скорее всего, именно он.

Иван пожал плечами.

– Большая шишка.

– Ну, именно он допрашивал того несчастного. Которого вы, несомненно, видели… – Старичок покосился на Кольку. – Ну… Там, на въезде. Вы понимаете?

– Понимаю.

– Вообще у немцев все по бумажкам. Все как положено. Всем выдали аусвайс. И знаете, это хорошо, что у нас тут именно немцы.

– Чем же?

– Я слышал, – старик понизил голос, – что кое-какие районы… Были… ну… власть там была передана…

– Вы хотите сказать, что они были оккупированы? – громко спросил Иван.

Семен Федорович вздрогнул.

– Ну, да… Можно и так сказать. В общем, там стояли румыны.

– И что же?..

– Я слышал… что там творилось… Это… Это ужас, молодой человек. Лучше уж немцы.

– Лучше? Чем лучше?

Старик вздохнул.

– Лучше, чем румыны, молодой человек. Давайте не будем…

– Давайте, – Иван вытянулся. – Вам, как я вижу, аусвайс не помог.

– Не помог. – Семен Федорович грустно кивнул. – Но, если честно, я жду коменданта. Все-таки именно он является сейчас настоящей властью. А не этот… бывший голодранец с повязкой.

– С чем?

– Ну, с повязкой… – Дед дотронулся до рукава. – Вот тут…

Иван кивнул.

– Понимаю.

– А простите, молодой человек, какая тематика была у вашей статьи? – вдруг спросил краевед.

– Какой статьи?

– Ну, вы же журналист. Я так понимаю, что из столичной газеты?

– Э-э-э… Ну да. Я собирал разные легенды и… сказки!

– О! – Семен Федорович заметно оживился. – Так вы почти коллега. Для журнала?

– Да. В целях… популяризации народного творчества.

– Очень хорошо! Очень хорошо! – Старичок приподнялся и заговорил быстро и сбивчиво: – Я же в этом очень хорошо разбираюсь. Вы понимаете, тут же огромные пласты. Большие наслоения различных мифов, культур. К тому же леса. Это как котел… Понимаете? Котел, где варится все самое удивительное, тайное. Полно загадок, которые человеческое сознание трансформирует соответствующим образом. Удивительные истории рождаются в этих краях! Удивительные! Вы вот знаете, например, что местные жители полагали, до революции, конечно, что души евреев уходят не в рай или ад, а в специальную бездонную яму? И падают туда вечно. Удивительно, правда? Какие интересные параллели напрашиваются. А знаете почему поляков дразнят «лях-девятиденник»?

– Нет.

– Считается, что поляки рождаются слепыми и прозревают только на девятый день. Как животные. Потому что произошли они от побитой богом собаки, которая съела первого Ляха, слепленного господом из теста. Бог застал ее за этим делом и тряс, пока не получилось множество ляхов. А мазуры шепелявят потому, что им черт в драке зубы выбил. А знаете, что когда святой Петр разнимал дерущихся хохла и черта, то оторвал обоим головы, а когда приставлял обратно, то перепутал?! От этого все украинцы – чертоголовые! Каково? – Старик говорил и говорил, повторялся, сбивался, начинал заново. Иван понял, что, несмотря на внешнюю покорность судьбе и надежду на то, что барин, то есть комендант из Гродно, всех рассудит, дед боялся. И пытался заглушить свой страх болтовней, словно доказывая самому себе: «Я не лишний, не лишний, я много знаю. Я не лишний». – В этих краях страшно не любят чужаков. Да и не только в этих. Если брать шире, их не любят все восточные народы. От этого и фольклор такой. Поляки не любят русских, русские не любят евреев, белорусы терпеть не могут украинцев, те, в свою очередь, не любят поляков. И так далее, весь Восток поражен этой заразой нелюбви к какому-либо народу. Все сказки про это. Да что там сказки? Даже великие… Тот же Пушкин, например. Или Лермонтов. И это касается, так сказать, цивилизованных, а если идти на Восток дальше…

– А я вот слышал, что если татарин не помог человеку в степи, это как убийство… – вдруг сказал молчавший до этого Колька.

Старик запнулся. Потом потряс головой и ответил:

– Нет, молодой человек, все может быть, но это, так сказать, надстройка, налет цивилизации. А если смотреть на сказки, поговорки…

– А у грузин есть поговорка: «Гость в доме – бог в доме», – вздохнул Иван. – И вообще, я был там, очень гостеприимные люди.

– Э-э-э… Где, простите? – поинтересовался Семен Федорович и поправил на носу несуществующие очки.

– В Грузии. И на Украине был. И в Карелии. – Лопухин внимательно посмотрел на старика. – Врете вы, товарищ краевед. Зря. Выводы какие-то… неверные. Скороспелые. А ведь уж седой человек. Несолидно как-то получается. Украинцы, белорусы, русские, поляки… Все народы – братья. Большая семья. Я где только не был и нигде ничего такого не видел. А вы говорите…

Краевед тяжело вздохнул.

– Это не я говорю, это народ говорит. В сказках своих.

– Сказки всякие бывают. Их разные люди придумывают. А гады везде имеются. Что ж, только их и слушать теперь?

– Нет, конечно, нет. – Старичок увел глаза в сторону. Завозился, устраиваясь поудобнее. – Просто из песни слов не выкинешь. Раз уж так сложилось, то и не сделаешь уже ничего.

– Тоже зря вы так, – опять не согласился Иван. Он чувствовал в себе страстное желание противоречить краеведу. Даже если бы тот заявил что-нибудь совсем само собой разумеющееся, Лопухин нашел бы что возразить. Так уж получалось, что выводы Семена Федоровича сильно расходились с тем, во что верил и чем жил Иван. – Что значит «сложилось»? В этой жизни все от нас зависит. Человек потому и не животное, что все может по своему разумению изменить.

– Да? – Краевед ехидно сморщился. – А вот выбраться вы отсюда по своему желанию можете?

– Не надо передергивать… Я про другое говорю.

Они замолчали. Старик ежился, будто от холода, Иван жевал травинку, а Колька снова забрался на свой наблюдательный пункт.

Так прошел час. Снаружи тоже все было тихо. Только однажды в пределах видимости проехала телега, груженная каким-то барахлом.

– Василь, подлец, – прошипел Семен Федорович. – Конфискует! Гнида голозадая…

Иван не ответил.

Старик прошелся по сараю. Стукнул в двери.

– Эй! Кто там сторожит? Жорка?

– Чего тебе? – лениво отозвались снаружи.

– Когда там комендант приедет?

– Так он тебе и помчался, пятки смазал… – Невидимый охранник фыркнул. – Нужен ты ему, старый пень.

– Но-но! У меня, между прочим, все документы имеются.

– И чего? – В сонном голосе часового послышался интерес.

– И того, что порядок должен быть! Суд, разбирательство. Я вам, паразитам, покажу еще! Развели самоуправство! Комендант приедет, все попляшете у меня. Все ему расскажу. И как девок насиловали, и про грабеж ваш бесстыжий…

– Ага, испужал… Сиди там, не вякай. А не то в нужнике утоплю.

Что-то твердое ударилось в дверь.

Невидимый Жорка зашевелился, устраиваясь поудобнее на сене. Иван представил себе, как КАПОвец натягивает на глаза кепку, ворочается и погружается в дрему, обняв выданную новой властью винтовку, символ и опору этой самой власти. Лопухин подошел к воротам ближе, провел рукой по стене и вдруг понял: часовой лежит прямо тут. Вот голова, плечи… Отлично видимая через щели тень.

Иван легонько толкнул доски. Те качнулись с легким скрипом. Если хорошо ударить ногой – вылетят. Только вот КАПО…

– У вас ножа нет? – поинтересовался Лопухин у краеведа.

– Вы что?! – Тот взмахнул руками, как всполошившаяся большая птица. – Вы что?! Даже если бы и был, я бы вам не дал! С ума сошли?! Это же… Это же… Убийство! Побег! Да из-за вас нас тут… как курей! Порежут и пожгут к черту! Как Жуковку! Или румын каких пришлют, не приведи господи!

– А вы в леса уходите, – подал сверху голос Колька. – В Жуковке мужики так и сделали…

– Какие леса?.. – Старик хотел закричать, но в последний момент сдержался. – Какие леса? Только-только порядок установился! – Он погрозил Лопухину пальцем. – Не думайте даже!

– Да ладно, – Иван отошел от двери. – Ножа-то один черт нету. Да и не достану через щели. Если только штыком. Или вилами… Колька! Вил нету там, наверху?

– Ничего нету, – ответил паренек. – Я уж все облазил. Веревка только…

– Вы точно с ума сошли! – Краевед выпучил глаза. – Что за выдумки? Что за героика?! Это же не шутки! Приедет комендант, он цивилизованный человек, вы ему все расскажете, и все образуется.

Скорее из желания позлить старикашку Лопухин обратился к Кольке:

– Вот сейчас бы твоего черта с вилами… Чтоб он тут потыкал.

– Какого такого черта? – Семен Федорович только руками всплеснул. – Какими вилами?!

– Да такими, которыми он в местные болота тыкал. Что же вы, товарищ краевед, не знаете?

– Это про чертовы бочаги, что ли? – Краевед вмиг успокоился. Казалось, он мог адекватно существовать только в своей работе. – Тут, кстати, они не одни такие, да. Вообще места странные, чертово болото, бочаги, вилы, лес, горка…

– Ворота, – добавил Иван.

– О! И про них слышали! – Старик обрадовался. – Очень интересная история. Тут очень широкий фольклор связан с чертом и болотами. На самом-то деле никакого черта нету, а есть сложное явление природы. Но темные народные массы все склонны приписывать врагу рода человеческого.

– И как же вы объясните эти… бочаги бездонные?

– Ну, молодой человек. – Старик прошелся по сараю, как по кафедре. – Бочаги совсем не бездонные, это просто такая метафора. Есть у них и дно, и научное объяснение…

– Какое же?

– Это карст. Карстовые болота, не такой уж редкий феномен, кстати. Сложная система подземных пещер, каналов. Такой, видите ли, природный фильтр, через который вода проходит и снова возвращается в реки… Как по кругу. А уж людишки наворотили вокруг хиромантии различной. И черт у них вилами в болото бил, и черти там яму рыли, чтобы всю землю белорусскую вычерпать, и сам сатана в эти леса упал, когда его господь бог с неба сбросил… Чего только не понарассказывали. Был я на тех болотах, был. Самые обыкновенные болота.

– Ночью были?

– Зачем же, – удивился краевед. – Днем.

– А гать видели?

– Гать? Какую гать? Сказки это, молодой человек, сказки! Незачем на этом болоте гати ставить. Нехожее болото. Всякая клюква-брусника по краю растет. Там и собирать безопасней. А вглубь только сумасшедший сунется. Для чего?

– Ну, – Иван пожал плечами, – из деревни в деревню ходить, например.

– Ох, тоже мне гости… Зачем, скажите мне? Люди-то ленивые тут. Лес есть, охота там, грибы-ягоды… И ладно. Уж если кому захотелось в другую деревню сходить, так проще болото обойти, чем целую гать городить. Это тоже сказка – Чертова гать. Хотя вот каждый второй ее тут видел. А попроси показать, так тут же у всех память отбивает… Такая вот метаморфоза! – Старичок засмеялся.

– А вот я слышал, что на гатях следы вырезают. Ну, вроде в старые времена такой был обычай….

– Был, был… – Краевед снова уселся в сено, отмахнулся. – Это как кресты на кладбище. Знак.

– Получается, обычай был, а гать – нет?

– Почему же? Была гать, конечно, давно… Но сейчас нету ее.

– А почему след, а не тот же крест или там… какие-нибудь черточки?

– Ну, это очень старый обычай. Даже древний. Уходит корнями в века, когда христианство еще только-только зарождалось. А когда оформились кладбища в нашем нынешнем понимании этого слова, то хоронили в болотах людей… как бы так сказать, не самых достойных. Тех, над кем кресты ставить вроде как и грешно. Но чтобы обозначить это место и закрыть, так сказать, покойному путь в мир живых, к месту его приковать, рисовали знаки. След. Или резали. Это в разных местах по-разному. Вот так, молодой человек.

– А почему именно след? Почему не какой-нибудь другой символ? Я хочу сказать, что есть символы и попроще… Колесо какое-нибудь.

– Смерть, молодой человек, это ведь переход. – Старичок хитро поглядел на Ивана. – Даже материалистическая теория этого не отрицает. Переход от активного существования к, так сказать, пассивному… А если это переход, то и символ должен быть такой. Соответственный. Понимаете? След. Именно след, а не колесо какое-нибудь. Колесо – оно куда толкни, туда и покатится, а у следа направление есть. Так и рисуют, в одну сторону. Чтобы, значит, покойный не вернулся.

– А если в обе стороны? – с замиранием сердца спросил Лопухин.

– Не бывает так. – Семен Федорович засмеялся. – Иначе, получается, что переход в обе стороны. Ну, это, конечно, в теории. Мы-то знаем, что после смерти никаких переходов не бывает. Но древним людям казалось, что обязательно должно быть что-то…

– Значит, вы не встречались с переходами… тьфу ты, с такими местами, где в обе стороны следы ведут?

– Вот знаете, молодой человек, вы бы лучше не по лесам бродили, а зашли к краеведам нашим! И получили бы понятный, систематизированный материал. А то наслушались черт знает чего… Вы поймите, народ тут темный! Леса, болота, медведи… Темный народ! Такого понарасскажут… а вы потом опубликуете. Получится неудобно.

– Но разве легенды и сказки не народ придумывает и рассказывает?

– Нет… – Старичок замахал руками. – То есть да. Но надо же понимать, молодой человек, что это не просто так, наслушались по хуторам, и готово! Тут важна система. Что-то в нее укладывается, что-то нет… Иначе получаются всякие чертовы гати, чертовы ворота… А вы их видели? Сказка сказке рознь! Одно дело – Баба Яга, в которую при всем желании верить нельзя. А другое дело – Чертова гать, которая, по слухам, умершего может вернуть! И человек слаб! Да! И темен! Особенно здесь. И ходят потом по болотам, топнут! Вы понимаете, какая ответственность ложится на наши плечи?!

– Я как-то об этом не подумал… – Лопухин неожиданно смутился. Хотя вроде бы и статьи у него в планах никакой не было, а как-то неудобно стало.

– И никто не думает. – Семен Федорович скорчил кислую физиономию. – Вообще странно, что вы интересуетесь, молодой человек.

– Отчего же странно?

– Для статьи как-то очень уж глубоко…

Иван не нашелся что ответить, и старик откинулся на сено, закрыл глаза и вроде бы задремал.

47

Ближе к вечеру в сарай принесли баланду. В трех мисках с теплой водой плавали обрезки капусты и пара картофельных кубиков. Ложек заключенным не полагалось, зато полагался кусок хлеба.

Иван выхлебал баланду в два глотка, не морщась. А хлеб потом долго и с удовольствием щипал по кусочку. Наслаждался чуть солоноватым вкусом, таким обычным и таким удивительным.

Колька, как проголодавшийся птенец, проглотил все еще быстрее Лопухина. Разве что миску не вылизал. Иван разломил кусок хлеба пополам и кинул парнишке на его насест.

– Тебе самому мало, – буркнул Колька, но подарок принял. – Спасибо…

Краевед с сомнением оглядел ужин и отошел в дальний конец сарая.

– Не люблю, когда смотрят.

– Да пожалуйста. – Иван повернулся к старику спиной.

Тот поел. Промокнул миску хлебной мякотью, которую тоже отправил в рот.

– Не густо. Если так будут кормить, долго мы тут не протянем, – резюмировал Лопухин.

– Нам долго и не надо, – отмахнулся Семен Федорович. – Завтра все решится.

– Почему завтра?

– Комендант приедет завтра. Сейчас уже вечер. Значит, приедет только завтра.

– Почему?

– Боятся они по ночам тут кататься, молодой человек. Боятся. И совершенно справедливо. В лесах разного сброда полно. Кто-то просто ушел, отсидеться, кто-то на чужое добро позарился. Солдаты еще разные… Да и местным ночью лучше особенно не шастать. Комендантский час опять же.

«А ведь дед чистая контра, – устало подумал Иван, разглядывая силуэт старика. В сарае было совсем уже темно. – Скрытый враг народа. Его бы сдать куда следует, сказочника чертового. Да только до этого «куда следует» как до неба».

Ночь была тихой. Даже цикадного стрекота слышно не было.

Колька, зарывшись в сено, спал, как может спать только ребенок – тихо, безмятежно, с верой в будущее. Старый краевед привалился к дверям и уронил голову на грудь, однако все время просыпался, вздрагивал. И только Лопухин бродил по сараю от одной стены до другой, стараясь, впрочем, не шуметь слишком. В голове рождались планы побега, один безумней другого. Ему казалось, что как раз сейчас самое время, чтобы выбить доски, выскочить на улицу, придушить часового и бежать… Однако частью сознания он понимал: невозможно. Старик – не подмога, а парнишка только зря подставится. Да и часовой, судя по всему, недавно сменился и тоже не спит, ходит туда-сюда. Такой и спать не станет из желания выслужиться, зарекомендовать себя перед новыми хозяевами. А значит, на внезапность рассчитывать нечего. Может быть, позже, часам к четырем ночи, стража устанет… Но сейчас – нет.

Да и куда бежать?

Иван припомнил, как строил планы, собираясь выяснить у местных жителей местонахождение партизанского отряда. Усмехнулся.

Немцы на занятой территории действовали основательно. Железные таблички с названиями городков, местная администрация. Посты на дорогах. Аусвайсы. Закон и порядок.

Человек, появившийся из леса, без документов, не имел никаких шансов.

А значит, бежать надо снова в лес. Жить там на правах затравливаемого животного. Бегать от поисковых команд. И искать, искать своих… Которых, может быть, и нет уже вовсе.

Хотя был еще вариант обмануть приезжего коменданта байкой про журналиста, заблудившегося в местных лесах. Попытаться устроиться в этой жизни. Искать верных людей, собирать из них ячейки. Начинать бороться. Подполье.

«Кому ты врешь? Господи! Кому?! – Лопухин схватился за голову. – Совсем сдурел! Поверил в свои же байки! Какой журналист? Тебя доктор сдаст с потрохами. Сейчас его уже, поди, откармливает местный гарнизон, а сам он строчит отчет этому, черт бы его побрал, коменданту. Тебя повесят! Повесят рядом с Парховщиковым! И мальца тоже!»

Иван бессильно метался по сараю. В голове крутились варианты побега, один другого дурнее. Надо было что-то делать. Что-то делать! Но что?!

Он снова и снова обшаривал сарай. Трогал доски. Но шатались они только в одном месте, неподалеку от двери, там, где спал сейчас старикашка-краевед. И там же красноречиво бряцал винтовкой охранник. Лопухин даже, рискуя свернуть шею, взобрался наверх. Попробовал на крепость крышу.

Нет. Прибитые внахлест доски держались крепко, не давая даже зацепиться за краешек. Выбивать такие умаешься, да и грохот будет стоять окрест…

Казалось, что выхода нет, что уже завтра утром мордатый Василь выбьет из-под ног табуретку, а шею захлестнет грубой петлей…

Ночью особенно остро хотелось жить. Совсем не так, как днем, когда можно было спорить со стариком, выслушивать его россказни, говорить о каких-то посторонних вещах, сказках. И ничего не бояться.

Но не ночью.

Иван снова взобрался на потолочные балки. Раскорячился там, стараясь хоть что-нибудь разглядеть в уличной темноте через узенькое окошко. Прислушивался…

«Парховщиков ведь недалеко ушел, недалеко! Может, он?..»

Но под окном только брякал винтовкой часовой. Вздыхал о чем-то бывший голодранец Василь, успевший отожрать морду при советской власти, а теперь прислуживающий власти другой. Прислуживающий с удовольствием и старанием. Потому что эта власть дала ему винтовку и право карать и миловать. Оттого и нравилась она Василю. От всей души нравилась.

Только было отчего-то тоскливо у него на душе.

Непонятная грусть не давала Василю спать. Он жался, вздыхал. О чем? Может, о бабе, хотя было теперь их у него в избытке… А может, извечное иудино проклятье уже давило на плечи, царапало…

48

Странно, но утром комендант не приехал. Несмотря на уверения краеведа, оккупационное начальство не особенно стремилось разбираться с какими-то пленными. Однако и в расход их пускать явно не собирались, потому что часам к десяти невыспавшийся, а оттого злой Василь приволок две миски гречневой каши и по куску хлеба. Судя по всему, заключенных взял на довольство местный гарнизон – каша была рассыпчатая, с маленькими, но все-таки мясными кусочками.

– А почему две? – поинтересовался краевед.

В дверь просунулся второй КАПО.

– Нечего на тебя, крысу, продукт немецкий тратить! Помалкивай!

– На меня?! – Старик аж захлебнулся от негодования. – Да как вы…

– Когда нас будут допрашивать? – вышел вперед Лопухин. – Долго тут еще мариноваться?

– Не терпится? – оскалился Василь. – Комендант задерживается. – И добавил, как о барине: – Они звонили вчерась.

Это объясняло и солдатскую кашу, и что-то неуловимое, появившееся в манерах КАПО. Пленники получили особый статус. Статус хозяйских.

А вот несчастный краевед ничего такого не получил.

И Иван даже подумал, что о Семене Федоровиче комендант и слыхом не слыхивал.

– Вот приедет, я вам задам! – тряс кулаками старик. – Я всех вас на чистую воду!.. Окопались тут!.. Помню я, помню, все помню!..

Что там помнил старик, было непонятно, но охрана переглянулась. И было нечто в этих взглядах…

– Семен Федорович… – прошептал Иван. – Не надо…

– Надо! – Краевед раскраснелся, принялся размахивать руками, отчего сразу стал похож на разгневанную курицу. – Надо! Этим голопузым давно пора показать их настоящее место! Дорвались! Жируют! Кто они такие, скажите мне? Кто?! Рванина! Разбойники! Всех на чистую воду, всех! И тебя, Василь! И тебя, Жора! И Гришку вашего! Всех подведу под монастырь!.. – Он ткнул худым пальцем в хищно ощерившееся лицо Василя и выкрикнул: – Враги Рейха!

В сарае повисла тишина.

Молчал, тяжело отдуваясь, старичок-интеллигент, молчали КАПО, молчали Иван с Колькой. Удивительная это была тишина, в которой каждый услышал что-то свое.

– А ну, выходь, – хриплым, сдавленным голосом произнес Василь. Дуло добротной, образца 1898 года, немецкой винтовки смотрело точно старику в живот. От этого у краеведа в желудке сделалось пусто и остро сжалось в паху. – Выходь!

– Не имеете права, – испуганно, но твердо ответил Семен Федорович. Он выпрямился, заложил руки за спину и демонстративно отвернулся. – Не имеете права!

– Выходь! – зарычал Василь и двинулся к нему.

Лопухин напрягся, но седоусый Жора передернул затвор и сделал несколько шагов вперед, целясь Ивану точно между глаз. Было видно: этот не промахнется. И рука не дрогнет… Видать, знал краевед что-то про этих ловких мужичков, знал. И разбойничками величал не зря.

– Не имеете права! – испуганно взвизгнул старик, из яростного обличителя мигом превратившись в жалкое существо. – Не имеете права…

Однако на взбесившегося Василя это блеяние не оказало никакого воздействия. Мужик швырнул краеведа к двери, в два шага догнал, пинком вышиб на улицу.

Жора, двигаясь спиной вперед и не спуская с мушки Лопухина, вышел следом.

Двери захлопнулись. В тот же миг Колька вихрем взлетел наверх и высунулся в окошко.

– Повели куда-то!

– Слезай, – устало сказал Иван. – Нечего там смотреть…

Но парнишка не слушал.

– Он отбивается! В морду одному дал! – Колька замолчал, потом добавил, чуть тише: – Бьют. Прикладами…

– Встань! Встань, говорю! – неслось с улицы.

«Хоть бы подальше отвели, – подумал Иван. – Не станут же на виду у всех…»

Он знал, что происходит там, за стеной. Будто сам видел.

Краевед валяется в пыли, смятый, как куль с тряпьем. Его топчут сапогами и бьют прикладами. Кровь. Грязь. Красные слюни. Выбитые зубы.

Потом его поднимают пинками. Он снова падает. Его опять бьют. Заставляют встать.

Гонят вдоль по улице.

Старик шатается. Но идет, превратившись в послушное, готовое ко всему животное.

– Уходят куда-то… К лесу вроде…

Но до леса они не дойдут. Иван знал, и знал наверняка, что будет дальше.

Там, через улицу, вдоль городка идет широкая отводная канава, куда по весне, в разлив, из местной речушки заходят глупые караси, и их, как сойдет паводок, можно брать руками.

До этой канавы и доведут возомнившего о себе невесть что краеведа.

– Стой!

Толстомордый Василь, зло стиснув зубы, прошипит:

– Сука…

И выстрелит старику в затылок. В той канаве тело и пролежит до осени, пока не зарядят дожди, вода не поднимется и не смоет то, что осталось от Семена Федоровича, к чертям собачьим. Вместе с аусвайсом и надеждой на новый порядок.

Иван знал, как это будет. И отлично понимал, что пока еще краевед жив, у него есть немного времени. Как только разъяренные КАПО вместе со стариком скрылись из виду, Иван подскочил к дверям, нашел слабое место в стене и что было сил принялся лупить по доскам ногой. Выбив изрядный кусок, он ухватился руками за изломанные края и начал раскачивать, тянуть и толкать дерево, стараясь расширить проем насколько возможно. Несмотря на то что доски шатались и скрипели, выломать их получилось не сразу. Треск совпал с близким выстрелом. Иван не рассчитал сил, упал на спину. Дыра в стене зияла острыми зубьями щепок. Несколько раз вдарив по ним ногой, Лопухин схватил Кольку за ворот и швырнул к пролому.

– Пошел!

– Дядь Вань! Я… А вы?! – В голосе парнишки послышались близкие слезы.

– Пошел, щенок! – зарычал Иван, выталкивая Кольку наружу. – Я с тобой пойду, пойду! Давай! – Он высунулся за выскочившим в дыру парнишкой и крикнул: – Беги! К лесу беги! Где документы я зарыл, помнишь?!

– Помню!

– Возьмешь их и дуй к чертовой матери! Найдешь наших, расскажешь про меня и что полегли пограничники как один! Все. И доктора я упустил! Все понял?! Пошел!

– Дядь Вань!

– Убью, сопляк! – заревел Лопухин и рванулся вперед, чувствуя, как впиваются в спину острые деревяшки.

Порыв его был так страшен, что Колька взвизгнул и кинулся наутек.

Иван ворочался, как медведь в берлоге, изо всех сил толкаясь ногами. Пытался развернуться так, чтобы проползти в образовавшуюся нору боком. Но чувствовал и понимал – не выбраться.

– Ах ты, гнида, – скорее удивленно, нежели зло прозвучал чей-то голос над головой. – Далёко собрался?

Лопухин вывернул голову и, жмурясь от яркого солнца, разглядел седые усы Жоры.

– Парня упустили! – крикнул, появляясь из-за сарая Василь.

– Гаденыш… – со смаком произнес Жора и от души пнул пленного в лицо тяжелым ботинком.

Иван обмяк.

Василь присел рядом, приподнял голову Лопухина за волосы. Отпустил.

– Дурак ты, Жорка.

– Я?

– А кто ж?

– Тю… С чего бы?

Василь поправил сползшую нарукавную повязку и пояснил:

– Как мы его вытаскивать будем теперь? Он же защемился теперь намертво. Нельзя было подождать, пока сам выберется?

Жора хмыкнул.

– Ну, погорячился… Пацана-то догнал?

– Куда там! Дернул как заяц. Я стрельнул вслед…

– Попал?

– Да вроде…

– Ну и черт с ним. Скажем, что убит. Пытался сбежать. А тело по жаре прикопали уже, от греха подальше. На кой ляд он господин коменданту нужен? Вот с этим еще разговор будет, а с мальчонки чего взять?..

– Вот дурак ты, Жора, как есть дурак. – Василь облокотился о стену. – Это получается, что мы плохо их стерегли, что ли?

– Ну… – Жора почесал в затылке.

– Баранки гну… Пошли с фрицами разбираться, вона пылят.