/ Language: Русский / Genre:prose_military, / Series: Война. Штрафбат. Они сражались за Родину

Штрафник танкист смертник

Владимир Першанин

Новая книга от автора бестселлеров «Командир штрафной роты», «Смертное поле» и «Штрафник из танковой роты». Пронзительный роман о судьбе советского танкиста в годы Великой Отечественной войны. Он прошел огонь, кровь и медные трубы. Он выжил в страшной мясорубке 1941 года и кромешном аду 42-го. Он был штрафником-смертником, шесть раз горел в танке, но всегда возвращался в строй. За плечами у него — оборона Москвы и победа под Сталинградом, а впереди — тяжелейшие бои за Харьков, Курская дуга и битва за Днепр… Не ждите от этой книги победных фанфар и дежурных славословий. Это не легкое чтиво и не досужие вымыслы полуграмотных «беллетристов». Это — жестокая правда о том, через что пришлось пройти нашим дедам и прадедам, сломавшим хребет фашистскому зверю. Правда о том, какая цена заплачена за Великую Победу.

Владимир Першанин.

Штрафник, танкист, смертник

Предисловие. Март, 1943 год

Лес был негустой, да еще крепко прореженный не раз и не два прокатившимися через него боями. В эти мартовские дни сорок третьего года танковый корпус СС, танковые дивизии «Лейбштандарт», «Райх», а также другие соединения под командованием фельдмаршала Манштейна затягивали кольцо вокруг Харькова, который совсем недавно был освобожден советскими войсками. Три немецкие дивизии кроме модернизированных танков Т-3 и Т-4 имели в своем составе по батальону невиданных громадин Т-6 («тигр»), Манштейн, ведя мощное наступление с 22 февраля, заглаживал свою неудачу под Сталинградом, и это ему пока удавалось. Под ударами немецких танковых и моторизованных дивизий, наши части отступали. А чаще, выполняя приказ «Ни шагу назад!», вели бои до последнего, погибали, попадали в котлы, а затем в плен, и лишь немногие прорывались к своим.

В лесу скопились остатки двух танковых батальонов, сотни четыре пехотинцев из разных частей, несколько орудий, обоз с ранеными. Толклись еще какие-то мелкие группы, державшиеся вроде вместе с нами, но несколько в стороне. Чудом вырвавшись из-под немецкого катка, они не знали, что делать. Командование взял на себя командир первого танкового батальона майор Колобов. Оставшиеся двенадцать танков он разделил на роты. Я был в своей прежней должности командира Т-34. Вскоре нас засекли с воздуха, а затем три немецких танка с расстояния полутора километров принялись методично обстреливать лес. Снаряды падали с интервалом в полминуты. Нас выкуривали. Чаще всего фугасные и осколочные снаряды рассеивались среди деревьев, не принося существенного вреда.

Но вскоре накрыло отделение пехотинцев, потом разбило одну из немногих оставшихся пушек, загорелась полуторка, из которой спешно вытаскивали раненых. Столб дыма послужил неплохим ориентиром, и немецкие Т-4, приблизившись, усилили огонь. Осколочный снаряд врезался в тополь и осыпал дождем осколков окопы, вырытые возле танков. Убило радиста со стационарной рацией, которая позволяла нам сквозь шум помех кое-как связываться со штабом корпуса. Адъютант Колобова, шустрый младший лейтенант, бегавший под огнем от одного подразделения к другому, упал в нескольких шагах от моего танка, убитый наповал крупным осколком. Когда загорелась вторая полуторка, Колобов приказал готовиться к отходу, а нашей роте «заткнуть пасть этим уродам».

Рота из четырех танков вырвалась на скорости и понеслась по полю, покрытому осевшим темным снегом. Мы открыли огонь по тяжелым Т-4, которые ответили нам из своих длинноствольных 75-миллиметровок. Вступать в бой немцы не стремились, перед панцерами стояла другая задача. Но бой все же состоялся. Мы крепко зацепили одного фрица, а взамен получили снаряд в ходовую часть «тридцатьчетверки». Истратив последние дымовые шашки, мы попытались взять ее на буксир, но снаряды падали слишком густо. Ударило в лоб машину ротного, потом еще раз угодило в подбитый танк. Он загорелся. Мы, подобрав уцелевшего механика, стрелка-радиста, кинулись догонять своих. А Т-4 все же добили. Я всадил в него три снаряда, и массивная коробка пыхнула ярким бензиновым пламенем. Потом мы присоединились к нашей колонне. Шли неизвестно куда, оставив в лесу горевшие полуторки и тела товарищей, которых успели наскоро похоронить в одной из глубоких воронок.

Глава 1

Я, Алексей Дмитриевич Волков, недоучившийся студент Сталинградского учительского института, закончив в два приема Саратовское танковое училище, принял свой первый бой под городом Трубчевск Воронежской области. Выходил из окружения осенью сорок первого года, участвовал в боях под Москвой, воевал летом в составе танковой бригады 13-й армии Брянского фронта, был дважды ранен. За оставление полуразбитого танка, на котором, по мнению трибунала, мог еще воевать, был разжалован в рядовые. В качестве штрафника попал в особую танковую роту — одно из подразделений, осуществлявших рейды в немецкий тыл, в период Сталинградской битвы.

Был реабилитирован, снова ранен в середине января сорок третьего года и эвакуирован в госпиталь в небольшой поселок Анна, в глубине Воронежской области, расположенный на речке с необычным названием Битюг. На этот раз я попал в разряд тяжелораненых. Хотя меня так не мучили, вытаскивая многочисленные осколки, как это было год назад в Новониколаевском госпитале, но неделю я пробыл между тем и этим светом.

Пуля пробила навылет грудь под правой лопаткой. Я получил еще какие-то осколки по мелочи, но самой тяжелой была пулевая рана. Пока меня тащил до санбата стрелок-радист Саша Черный, я потерял много крови. В госпитале началось воспаление. Особенно запомнились три ночи. Сильно поднялась температура. Я бредил, ненадолго погружался в сон и снова лежал, уставившись в потолок. Судя по тому, что вокруг меня часто появлялись врачи и дежурила пожилая санитарка — дело обстояло хреново.

— Помру? — спросил я у санитарки, лет сорока пяти, которую называл «бабушка».

— Да что ты, дедушка, — улыбалась женщина. — Тебя такие хорошие доктора лечат. И лекарства американские.

— Американские, — бессмысленно повторял я, мало вникая в смысл слов.

Очень хотелось спать, но «санитарка-бабушка» и соседи по палате без конца будили меня. Неподалеку на столе горела слабым накалом электрическая лампочка. Я ворочался, потом снова пытался заснуть. Голову теребила теплая рука.

— Леша… не спи.

Приносили кружку крепкого чая. Я выпивал, потом кое-как справлял малую нужду. Постепенно наступал поздний зимний рассвет, начинали просыпаться, переговариваться соседи. О чем-то спрашивали. Я отвечал или мне казалось, что отвечаю. Заснуть разрешали, когда становилось совсем светло. Потом объяснили, что у меня был кризис, а во сне организм ослабевает настолько, что сердце останавливается. Незаметно и совсем не больно. Так умирали многие. Ночью или на рассвете.

Кризис прошел, но еще с неделю оставался страх перед ночным сном. Третье ранение и второй госпиталь. Палата на пятнадцать человек. На этот раз командирская, хотя они мало чем отличаются от обычных солдатских. С января сорок третьего года, согласно новому Уставу, слово «командир» заменили на «офицер». Странное непривычное слово. Вспоминаются фильмы о Гражданской войне, о белогвардейских офицерах-белопогонниках. Лощеных, с усиками, в хромовых сапогах, безжалостно расстреливающих красногвардейцев. Нам тоже положены погоны и звездочки, но пока их нет ни у кого. Я видел в погонах лишь одного капитана, приезжавшего из санитарного управления. Блестящие погоны, китель, медаль «За боевые заслуги» — смотрится красиво.

Когда миновал кризис, я быстро пошел на поправку. Врачи говорили, что мне повезло, пуля не задела легкое. Но спать было очень неудобно. Болела вся правая сторона груди, и медленно зарастал вырванный второй пулей клок мяса под мышкой. Каждое утро, перед обходом врачей, к нам забегал комсорг. Приносил газеты. Веселый парень, тяжело раненный осколком в грудь еще в октябре. После врачей и комсорга «товарищей офицеров» посещал комиссар госпиталя. Правда, не каждый день — все же полковой комиссар! Скоро он тоже будет носить общевойсковое звание. Наверное, присвоят подполковника. Однажды комиссар побеседовал даже со мной. Спросил, как настроение. В принципе, он был неплохой дядька, но, имея за плечами бои и отступление сорок первого — сорок второго года, я раздражался, когда тыловики играли роль бодрячков. Я ответил, что настроение нормальное, жалоб нет.

— Нормальное! — хлопал себя по колену комиссар. — Оно должно быть отличным! Ты что, газет не читаешь? Армия Паулюса капитулировала. Сто пятьдесят тысяч фашистов уничтожено и девяносто тысяч в плен взято! Сломали хребет гитлеровской гадине. Поправляйся, танкист. Тебе работы много предстоит. Будем гнать врага.

Кстати, при всем моем недоверии к нашим официальным сводкам, цифры о потерях немецких войск в Сталинградской битве были близки к истине. Скорее всего, не дал соврать лично Сталин. Читая позже западных историков, я убедился, что их данные почти не отличаются от цифр, приведенных нашими средствами информации. Правда, о потерях Красной Армии приводились данные очень разноречивые. Даже спустя два десятка лет в шеститомнике «Истории Великой Отечественной войны» я не сумел найти этих сведений. Не сомневаюсь, что потери были огромные.

В госпитале царила праздничная атмосфера. В газетах и по радио звучало слово «Сталинград». На фотографиях в газетах виднелись бесконечные колонны военнопленных, целые поля торчавших из-под снега немецких трупов, разбитая военная техника. В коридоре на стене висела большая карта, на которой красными флажками отмечались взятые города. 16 февраля войсками Воронежского фронта был освобожден Харьков.

Эту победу мы крепко отпраздновали. Собрали денег, кое-какие трофейные вещицы, купили два литра самогона. Красная Армия продвинулась вперед, где на сто пятьдесят, где на триста километров. Горячие головы, как и после победы под Москвой, утверждали, что наступление нашей армии уже не остановить. Большинство офицеров, имевшие опыт боевых действий, говорили об успехах более сдержанно. Мои соседи по палате носили воинские звания от младшего лейтенанта до капитана. Командиры взводов, редко — рот или батарей. Танкистов было двое. Лейтенант Женя Рогозин и я.

Как и год назад в Новониколаевском госпитале, у нас сбилась небольшая компания. Запомнился мне капитан Михаил Филиппович Мякотин, командир стрелковой роты. Он был старшим в палате. Вместе с ним, командиром взвода Женей Рогозиным и еще двумя-тремя лейтенантами мы любили посидеть в дальнем углу коридора у окна. Обсуждали последние события, рассказывали, кто, где воевал, читали вместе письма из дома. Человеку требуется высказать, что скопилось на душе, и разговоры в нашей небольшой компании были откровенными.

Здесь, в отличие от госпиталя в Новониколаевском, собрались люди с немалым опытом, тем более командиры. К слову «офицер» мы привыкали с трудом. Женя Рогозин воевал с осени сорок второго, уже имел медаль «За боевые заслуги», а 22 февраля перед праздником ему прямо в госпитале вручили вторую медаль — «За отвагу». Он окончил Челябинское училище и очень удивлялся, что я участвую в боевых действиях с октября сорок первого и ни разу не награжден.

В какой-то степени это меня задевало. Танкистов награждали чаще других, не считая летчиков и, конечно, штабных работников. Впрочем, и Михаил Филиппович Мякотин, воевавший с ноября сорок первого года, дважды тяжело раненный, тоже не имел наград.

— За что мне медали вешать? — с невеселым смешком рассуждал капитан. — Я взводом с тридцать шестого командовал. Под Москвой доверили роту. К середине декабря нас всего восемь человек осталось, включая старшину и санинструктора. Дали передохнуть с месячишко, роту пополнили, а через неделю от роты снова отделение осталось. Политрука и взводных поубивало, меня шрапнелью уделало, едва выкарабкался. Четыре месяца в госпитале лежал.

— Во поганая штука, — сказал кто-то из лейтенантов. — Никуда от этой шрапнели не спрячешься.

— Это точно. В меня штук двенадцать шариков закатило. Окоп частично спас. Часть шрапнели в землю ушла, остальные я поймал. А под этот Новый год миной ранило. Опять больше десятка осколков попало. Два — с палец величиной. Руку почти напополам перебило.

Он шевелил тонкой левой рукой с клочьями сопревшей под гипсом кожи. Я тоже кое-что вспоминал. О том, как пережил три танка, попал в штрафники и мотался по немецким тылам, подстерегая автоколонны. В тот раз мы сидели втроем. Михаил Филиппович, Женя Рогозин и я. Меня словно прорвало. Я рассказывал об октябре сорок первого, о «гиблом овраге».

— Пытались прорваться. Целый батальон в овраге завяз. Ни вперед — ни назад. А нас минами сверху. В два слоя люди лежали. Мертвые, разорванные, раненые. Полтора года прошло — до сих пор снится. Но в сентябре сорок второго мы в тылу фрицам крепко врезали. Три колонны размолотили.

— Выходит, ты, Леха, десантник, — с уважением проговорил Женя Рогозин.

— Точнее, неудачником назови. Училище в два приема закончил, из подбитых танков едва успевал выскакивать. Из госпиталя выйду, кто я? Штрафник, окруженец, вечный командир танка.

— Немцев много побил?

— Точно не сосчитаешь. Мы ведь экипажами воюем. Дели на четверых. Но два панцера и бронетранспортер я размолотил. Пушек штук восемь раздавили. Пехоты побили много.

— Везучий ты, Лешка, — сказал Михаил Филиппович. — Три танка пережил. Значит, научился воевать. У меня в роте командиры взводов дольше двух недель не держались. А когда наступление — бывало сразу всех троих за день терял. Знаешь, в чем мы немцам уступаем?

— Знаю, — отозвался я. — Во многом. Но, прежде всего, в гибкости. Я за все время, может, раз или два видел, чтобы фрицы в лоб лезли. Зато целые поля нашей пехотой завалены. Пытались считать, бесполезно! Тысячи.

Я не сказал ничего нового. Все это прекрасно знал и видел любой мало-мальски повоевавший солдат или командир.

— Понимаешь, — горячился капитан. — Все по одной схеме. Артподготовка, полста снарядов, и вперед! За счастье считаем, если танки поддерживают. Ну и лупят нас почем зря. За какой хрен полковникам да генералам ордена вешают, если мы под каждой деревенькой то триста, то пятьсот молодых ребят в землю закапываем? А когда ворвемся в эту сгоревшую деревню, оказывается, против нашего полка какая-то сраная рота воевала. Зато минометов, пулеметов в достатке, и патронов не считано. Да еще гаубичная батарея из-за холма долбит то шрапнелью, то осколочными. Мы Ольховатку два дня брали. Потери страшные. Вечером пополнение приходит. А что с него толку? Завтра половина поляжет. Я пришел к комбату, предложил ночью по-тихому выбить фрицев из выселков, и оттуда, с фланга, брать эту чертову Ольховатку. Без всякой артподготовки. Ночной атакой. Тот мнется, а я ему золотые горы сулю. Мол, майора сразу получишь, орден! В дивизии тебя приметят. Сыграл на честолюбии.

— Ну и что, удалось?

— Наполовину. Пока комбат ордена взвешивал, фрицы к выселкам еще людей подбросили. Тихо не получилось. Но оседлали все же окраину. Во драка была. Драка, но не тупая атака в лоб! Мужики озверели, когда с фрицами сцепились. Не столько стреляли, сколько прикладами и штыками били. Я сам из автомата троих завалил. Саперными лопатками фрицев в капусту рубили. Утром смотреть страшно было. Первый раз потери один к одному получились. Трофеями разжились. По крайней мере, поле с нашими трупами позади не оставили. Дали немцу просраться. А Ольховатку тоже взяли. Правда, уже с танками. Через пару дней.

Письма. Вот чего мы больше всего ждали. Я получил сразу несколько штук. От мамы, сестры Тани, однокурсницы Лены Батуриной, и совершенно неожиданно — от Никона Бочарова. Моего десантника, с кем я воевал в штрафной роте. Мамино письмо, написанное аккуратным учительским почерком, опять болезненно ворохнуло в груди. Едва не через строчку звучала мольба: «Ради бога, выживи, сынок…» Я тут же написал ответ, где с чистым сердцем наврал, что уже полгода числюсь в ремонтной роте, пригодилась практика на Судоверфи. Ранен был случайным осколком и теперь выздоравливаю.

Сестра Таня вышла замуж за кого-то из поселковых ребят. Надеялась, что мужа оставят по броне как работника оборонного предприятия, однако его забрали на фронт через месяц. Письмо от Тани было более веселым, если может быть веселье среди войны в разрушенном Сталинграде. Правда, наш пригород пострадал меньше, но сколько ребят уже погибло или пропало без вести! Письмо от однокурсницы Лены Батуриной мне не понравилось.

Осень и зиму они прожили в Иловле, поселке на Дону, куда не добралась война. Недавно вернулись всей семьей в Сталинград. Она взяла у мамы мой адрес. Работает на почтамте, говорят, что осенью возобновятся занятия в институте. Лена писала, что гордится мной, желает отважно бить врага и вернуться домой с победой. От этих слов я, не выдержав, выругался матом. «Отважно бить врага!» Так и подмывало рассказать в ответном письме, как я сидел в землянке для арестованных и каждый день слышал выстрелы. Расстреливали дезертиров, самострелов. И просто не выдержавших, давших слабину людей! И как капитан отдал мне перед расстрелом свою шинель, желая не отважно бить врага, а просто выжить. Я ведь был штрафником и тоже каждый день ждал, когда меня поведут в овражек. Пронесло. Искупил кровью.

Лена прислала свою фотографию. За полтора года она изменилась. Исчезла подростковая угловатость. На меня смотрела довольно симпатичная девушка, а на обороте, красивым почерком, было написано короткое стихотворение о том, как верные подруги ждут отважных друзей. Я показал фотографию Михаилу Филипповичу и Жене Рогозину. Капитан, разминая покалеченную руку детским резиновым мячиком, сказал, что девушка приятная. Рогозин, внимательно изучив фото, деловито спросил:

— У тебя с ней было?

— Было. Конспекты списывал.

— И не щупал даже?

— Не успел.

— Худые они, городские. Если подкормить, будет за что подержаться.

Бесцеремонность Рогозина меня не оскорбила. Это в кино бьют в лицо за подобные фразы. Мы оба с Женькой были фронтовики и знали многому цену. Я написал Лене ответ, пообещал отважно сражаться, передал привет от своих друзей, которым она очень понравилась. Позже мне стало стыдно за письмо, где я едва не дразнил наивную девчонку потоком пустых «комсомольских» фраз. Правда, в конце написал, что жду ответа и буду рад переписке.

Письмо меня разбередило. Ночью снились женщины. Я попробовал подкатиться к красивой медсестре Симе, девице года на три постарше меня. Сима дала потрогать себя за колено, потом с подковыркой поинтересовалась, что за девушки мне пишут. Я ответил, что сестра и однокурсница.

— Ну и хватит с тебя.

— Симочка, ведь от твоих глаз с ума можно сойти, — пытался соблазнить я избалованную вниманием медсестру.

— Однокурснице лучше напиши. Она грамотная, поймет.

Я знал, что Сима девушка не слишком строгих нравов и порой принимает кавалеров в комнате отдыха медсестер. На мое предложение почитать ей вечером Есенина она отреагировала равнодушно:

— Вам выздоравливать надо, товарищ лейтенант.

Когда я приобнял ее за талию, Симочка вздохнула и ушла, пожелав мне спокойной ночи. Женька Рогозин посоветовал не тратить зря время, так как у Симы имеется ухажер из летчиков.

Письмо Никона Бочарова, собрата-штрафника, меня растрогало. Стали друзьями, а я ведь даже фамилии этого худощавого паренька из-под Архангельска тогда не знал. Он по-прежнему обращался ко мне на «вы» и называл по имени-отчеству. Писал, что мать, вся родня и он сам по гроб благодарны мне, что я помог ему устроиться в ремонтно-техническую роту. «Хоть в людей теперь стрелять не придется», — наивно сообщал глубоко верующий в бога десантник с моего танка. Впрочем, когда надо, в немцев он стрелял и даже попадал. Мне он желал скорого выздоровления и получше хранить крестик со святыми мощами. Он не знал, что крестик и мощи давно исчезли вместе с окровавленной гимнастеркой, когда меня перевязывали и мыли. Кроме всей родни Никона, за меня молится и священник их сельской церкви. «Бог вас сохранит, Алексей Дмитриевич, только вы сами на рожон не лезьте. Храбрый вы человек, но и о своих родных следует подумать», — заканчивал письмо Никон.

Я написал ему ответ на три страницы. Не знаю, уж что там оставила цензура. Желал Никону тоже дожить до победы и благодарил за смелость в том рейде по немецким тылам.

Вроде и неплохое было у меня настроение, а потом вдруг напала хандра. Причиной была даже не медсестра Сима, которая мне нравилась и которая равнодушно отнеслась к моим попыткам ухаживать за ней, хотя я и переживал. Просто, ворочаясь ночами, я понял, что жизни мне отпущено не много. Войне не видно конца, и длиться она будет не месяцы, а годы. Я вспоминал случаи, когда мне крепко везло. Их было много. Однажды, когда мы стояли километрах в трех от передовой, я курил вместе с ребятами. Потом пошел мелкий дождь. Экипажи полезли в танки, а я, задумавшись, продолжал стоять. Меня окликнул механик:

— Алексей, хватит мокнуть. Пойдем, перекусим.

Я выбросил окурок и полез в машину. Через минуту на том месте, где я стоял, взорвался снаряд. Шальной, один из тех, которые немцы запускают из гаубиц, чтобы нам жизнь медом не казалась. Я сумел выбраться живым из трех подбитых в бою танков. Половина экипажей погибла, а я уцелел. Немецкие снаряды, пробивая броню, убивали моих товарищей, но пока щадили меня. Везение не может быть вечным. От жалости к себе и непонятной обиды я даже заплакал. Почему именно моему поколению уготовлена такая участь, умирать в восемнадцать — двадцать лет?

Я погружался в оцепенение, делая вид, что сплю даже днем. На вопросы соседей по палате отвечал односложно и неохотно. Ко мне не привязывались, понимая по-своему мое состояние. Не знаю, сколько бы это продолжалось, если бы не конфликт с медсестрой Симой. Избалованная вниманием девушка, обращавшаяся с ранеными довольно бесцеремонно, уронила фразу, вроде того, что я притворяюсь.

— Чего кашу опять не ел? Думаешь, если голодать станешь, от фронта подольше откосишь?

Меня словно что-то взорвало изнутри. Я смахнул с тумбочки тарелку с кашей и кружку с чаем. Вскочив, заорал:

— Вызывай, сука, врача! Я сегодня выписываюсь. Пригрелась в тепле, думаешь, всем за счастье на ваших вонючих матрацах отлеживаться. Я три раза в танках горел и фронтом меня не испугаешь. Пошла на х…!

Сима попыталась съязвить, но я уже шагал к двери, босой, в рубашке и кальсонах. Оттолкнул ее, добрался до ординаторской, где, захлебываясь, потребовал немедленной выписки. Что я кричал, уже не помню. На мне повисли санитары, их отталкивали Михаил Филиппович и Женька Рогозин. Врач сделал укол в плечо, меня усадили на диванчик, где я понемногу успокоился. Хотелось спать. Как сквозь туман, слышался голос Михаила Филипповича.

— Парень — герой! Три раза ранен. Два танка подбил, взвод фашистов лично угробил… разве можно таких людей…

Я заснул. Не помню, как меня дотащили до палаты. Проспал часов пятнадцать. Проснувшись, долго лежал, накрывшись с головой одеялом, хотя нестерпимо хотелось по малой нужде. Меня растолкал капитан:

— Пошли обедать, Леха. Говорят, сегодня щи с бараниной. Даже со сметаной.

Мне было стыдно за вчерашнее. Но никто ничего не вспоминал. В тот день дежурила другая медсестра, а Сима, заступившая позже, тоже делала вид, что ничего не случилось.

В один из дней по палатам ходила старшая медсестра. Переписывала выздоравливающих танкистов, отмечала на листке бумаги, кто какую должность занимал. Потом нас вызвали в строевую часть. С каждым поговорил врач.

Нашего брата — танкистов набралось довольно много. Тех, кто пришел в себя, выздоравливал — человек двадцать. Только что поступивших, а также тяжелораненых, обгорелых в расчет пока не брали. А вообще моим коллегам раны доставались, как правило, тяжелые. Палаты для обожженных на три четверти были забиты танкистами. На них было страшно смотреть, лежавших в каркасах из проволоки, с обгорелыми руками и ногами, к которым невозможно было прикасаться. Из этих палат каждый день выносили умерших. В то время процентов сорок обгоревшей кожи означали заражение и смерть. Антибиотиков не было.

В общем, познакомились друг с другом, пока в строевой части своей очереди ждали. Стали чаще встречаться. Подобралась целая компания хороших, близких мне по духу ребят. Собирались каждый день, рассказывали свои истории. В тот период вспомнилось, что я все же будущий литератор, может, журналист. Любые записи на фронте вести категорически запрещалось. Но я схитрил. В записной книжке были от руки переписаны любимые стихотворения Сергея Есенина, Константина Симонова («Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…»), а также слова новых песен и всякие мужественные высказывания вроде: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях».

Сокращенно или в виде стихов я стал записывать то, что слышал. А судьба у братков-танкистов складывалась так, что не позавидуешь. У большинства — по одной схеме. Бой, госпиталь (реже санбат), запасной полк, иногда командировка на завод за новым танком, и снова передовая. После обработки записей, тщательно восстанавливая выцветшие страницы, я уже в девяностых годах заново переписал истории, услышанные в госпитале Воронежского городка Анна и после, в других местах.

…Костя из Таганрога, командир танка. Десять классов и восемь месяцев училища. Подбили в первом бою. Попал в немецкую пушку, решил ее добить. Экипаж неопытный. С одного места сделали три выстрела. В лобовую броню Т-34 попал снаряд (скорее всего, 75-миллиметровый). Уцелели Костя и механик-водитель. Второй раз его подбили через месяц из засады. Ни выстрела, ни удара Костя не помнил. Сумел отползти шагов на тридцать и смотрел, как горит танк со всем экипажем. Никто больше не сумел выбраться. После боя из семи танков в роте остался один.

…Старший лейтенант, командир взвода из Тамбова. Окончил училище в тридцать восьмом. За пару месяцев до войны был назначен инструктором в Челябинское училище. Преподавал до осени сорок второго. Попал под Сталинград. Бой был такой сильный, что заряжающий ронял из рук и подавал не те снаряды. Выпихнул заряжающего и поставил его на место стрелка-радиста. Подбили немецкий Т-4 с усиленной броней. Истратили восемь снарядов и сами получили два попадания. Отремонтировались, и под городом Калач ворвались взводом в хутор Голубинский. Раздавили двенадцать повозок. Потом атаковали батарею противотанковых пушек. Один танк сгорел от бронезажигающего (кумулятивного) снаряда вместе с экипажем. Командир танка, страшно обожженный, ослепший, три раза тянулся наганом к виску. Донес только до живота и выстрелил. Через несколько минут умер. Видел в хуторе Вертячем лагерь наших военнопленных. Пятьсот, а может, тысяча трупов. Засыпанные снегом скелеты в одних гимнастерках. Все умерли от истощения и холода. Живых — человек семьдесят, отличить от мертвых могли только медики. Сказали, что выживет в лучшем случае один человек из трех.

…Сержант Сергей, механик-водитель из села под Свердловском. Работал трактористом. Белокурый, красивый парень. Два старших брата и дядька пропали без вести в сорок первом. Мать писала, что в село пришло тридцать похоронок. Цензура цифры вычеркнула, но Сергей разглядел их на свет. Рассказывал, как пропахали танковой ротой с километр немецких траншей. Подавили много фрицев, артиллерийскую и минометную батарею. Артиллеристы разворачивали свои пушки, даже когда до танков оставалось полста шагов. Потом побежали. Воюют немцы обдуманно, без приказа не отступают. Наша пехота несла огромные потери. Танк Сергея взорвался на фугасе. Выбрались трое. У всех лопнули барабанные перепонки, один позже умер в медсанбате — были отбиты внутренности. Командира роты наградили орденом Красного Знамени, потому что в этом месте прорвали немецкую оборону.

…Николай, татарин из Чистополя. Башнер на БТ-5, потом заряжающий на Т-34. Экипаж «тридцатьчетверки» подбил два бронетранспортера, штурмовое орудие и раздавил три шестиствольных миномета. Толстые минометные трубы лопались под гусеницами со звуком «крак!». Минометчики частью убежали, некоторые подняли руки. Расстреляли в горячке всех подряд. Участвовал в трагическом Харьковском сражении в мае сорок второго. Когда кончилось горючее, танк сожгли. Пробирались вшестером из окружения. Однажды днем спрятались в фюзеляже подбитого бомбардировщика СБ. Лесов вокруг не было. Подъехали двое немцев на мотоцикле. Прострочили фюзеляж из пулемета. Потом полезли смотреть. Старший политрук застрелил немца из нагана, ткнув ствол в грудь. Второй не сразу сообразил, в чем дело, потому что звук был глухой. Николай заколол его штыком от трехлинейки, обернув насадку штыка тряпкой. Потом час, не останавливаясь, бежали через пшеничное поле. Двое в пути отстали, наверное, дезертировали. Вышли к своим вчетвером. Уже через неделю Николая посадили заряжающим на Т-34. В первом бою раздавили взводом противотанковую батарею и сожгли несколько грузовиков. Николаю обещали медаль «За отвагу», но во втором бою танк подбили и про медаль, наверное, забыли.

Я успокоился. Большое дело — коллектив. И Михаил Филиппович, хоть и не танкист, но с нами часто собирался. Наладились отношения с Симой. Я пришел однажды в ее комнатку и сразу обнял. По глазам понял, что возражать не будет. Целовались так, что у меня опухли губы. Пытался раздеть, оборвал застежки на лифчике, и все было бы нормально, но стало плохо кому-то из раненых. Симу срочно вызвали. И в другой раз так получилось, что, кроме поцелуев и тисканья, ничего не вышло. Не было удобного места в переполненном зимнем госпитале. Сима обещала что-нибудь придумать, а у меня настроение стало совсем хорошим. Я уже не думал о неизбежной смерти.

В блокноте появились новые записи. Я вспоминал, как и почему подбивали меня. Первый БТ-7, на котором я прикрывал группу, выходящую из окружения, подбили из-за того, что я остановился подобрать упавшего с брони раненого. Сгоряча тормознул. Надо было дальше проскочить, найти хоть какое-то укрытие. Хоть и подло раненых бросать, но я из-за одного человека целой группой рисковал, и танк накрылся.

Вторую «бэтэшку» из засады в наступлении сожгли. Я так и не увидел орудия, которое стреляло в нас. Погиб заряжающий, а механик и я были ранены. Засада хорошо замаскированная, но я слишком шустро рвался вперед после разгрома немецкой колонны. Надо было лучше вертеть головой. Свою вину в гибели второго БТ-7 я определил в пятьдесят процентов.

Третий танк, Т-34, подбили тоже из хорошо замаскированной засады. Я мог ее предвидеть, хотя бы потому, что мы промчались, не заметив пулеметы, находившиеся у дороги. Да и пушек было несколько. Тогда погибли два человека из экипажа, а мы, двое раненых, я и стрелок-радист, добрели до медсанбата. Я поставил семьдесят процентов на долю своей вины. Возможно, это напоминало игру-считалку, но я хотел, пока есть время, спокойно проанализировать, почему гибнет столько наших танков. Я сам знал об этих причинах, но хотел, чтобы их подтвердили опытные танкисты, особенно командиры.

Командир танковой роты, один из списка выздоравливающих, вначале не очень шел со мной на контакт. Потом разговорился. Ответил просто и довольно подробно:

— Сорок первый не беру. А насчет сорок второго — наши самые главные беды: бардак при отступлении и лобовые контратаки. Комбаты и командиры бригад своего начальства больше чем немцев боятся. Я раз восемь в лобовые ходил.

— Но ведь выжил?

— Потому что крутился, как волчок, и никогда борт под снаряды не подставлял. Но два раза горел. У немцев оптика сильная, нельзя про нее забывать. Молодняк за полтора километра люк откроет, так, мол, виднее. А тяжелые зенитки у фрицев на этом расстоянии сто миллиметров брони свободно прошивают.

Повторил он и фразы Михаила Филипповича, командира стрелковой роты, о том, что маневр наших машин очень скованный. Дали коридор триста или пятьсот метров — и дуй по нему, в сторону не отклоняясь.

— Куда-то свернул, уже трусостью считается, — рассуждал капитан с одиноким орденом Красной Звезды на больничном халате. Перехватив мой взгляд, усмехнулся: — Не думай, что хвастаюсь. Просто хранить орден негде. Ты, парень, толковый. И жизнь свою цени. Если бы я все время только бы в лоб шел, давно бы сгорел. Один раз со взводом в обход пошел, так в мою сторону из пулеметов трассерами свои же палили. Мол, струсил, из боя выхожу. А я полукруг пару километров сделал и с фланга четыре пушки с обслугой расстрелял да еще грузовиков штук пять разбил.

— За батарею и грузовики орден получил? — спросил я.

— Нет. Позже, перед госпиталем. За компанию с комбатом дали. Командиру полка — Красное Знамя, а мне Красную Звезду. И еще. Чуть самое главное не забыл. Тебя, наверное, взводным поставят. Так вот. Выбирай хорошего, спокойного механика-водителя. Найдешь такого — считай, наполовину жизнь себе и своим подчиненным продлишь.

Я невольно вспомнил механика-водителя Прокофия Шпеня. Сколько раз этот рассудительный и умелый механик нас спасал и много чему научил. Он выжил в тяжелых боях и погиб, выходя из окружения, в сотне метров от наших траншей. Перетрусивший пулеметчик, не разобравшись, обстрелял группу, и Прокофию Петровичу досталась своя же, русская пуля в грудь. Как мы тогда удержались, не прибили того стрелка! Начистили морду, а человека не вернешь. Другие механики послабее были. Не хватало опыта.

Петр Илларионович Жуков, механик-водитель «тридцатьчетверки», тоже был неплохим специалистом. Но после того, как получил известие о гибели сына, словно с катушек съехал. Стал выпивать и погиб в той январской засаде вместе с заряжающим. Спаслись только мы со стрелком-радистом Сашей Черным, оба раненые. Но я экипажи не выбирал. Воевал с теми, кого дают. Правда, выгнал механика Грошева, когда вернулся из штрафной роты. Трусоватый, надломленный был человек. Про таких говорят, «из дерьма пулю не слепишь».

Однажды моими записями заинтересовался замполит. Снисходительно пробежал строчки Есенина, одобрил Константина Симонова, который, по слухам, был любимцем Сталина. Глянул и мои стихи. Слава богу, не дошел до записей бесед с танкистами. Хоть и любил с офицерами «по душам» поговорить, улыбался, но я ему не верил. Со временем понял его натуру. Держался за теплое место руками и ногами. Обязательно бы меня заложил и шум поднял. Чтобы показать свою принципиальность и нужность. Замполит в Новониколаевском госпитале, где я год назад лежал, из фронтовиков был, с покалеченной рукой службу нес, а этот считал, что большое дело делает, каждый день политинформации с помощниками читает.

Продолжая откровенные разговоры с ребятами — танкистами, нередко слышал я слово «судьба». Кому как повезет. Один из лейтенантов рассказывал, как сидели у танка, километрах в трех от передовой. Шестидюймовый фугас ударил в борт.

— Сплющился, лопнул, в броне трещина с палец, нас комками взрывчатки забросало, а снаряд не взорвался. Взрыватель, наверное, был неисправный. Удача или нет? У фрицев неисправные снаряды редко попадаются.

Очень много танков с экипажами гибли при отступлении и в котлах сорок второго года. Здесь ребята не стеснялись, костерили начальство, которое порой оставляло на произвол судьбы целые полки и дивизии. Я не обвиняю в трусости наших командиров высокого ранга. Приведу только высказывание немецкого генерала бронетанковых войск Фридриха Мелентина из его книги «Бронированный кулак вермахта», которую я прочитал сразу после выхода в 1999 году. С чем-то я был не согласен, хотя генерал подхваливал нас — победителей, но старательно втолковывал, какие грамотные операции проводил вермахт.

«Тактика русских, — писал немецкий генерал, — представляла собой странную смесь: наряду с великолепным мастерством существовала ставшая почти нарицательной негибкость русских атак. Безрассудное повторение атак на одном и том же участке, неумение своевременно реагировать на изменения в обстановке. Только немногие командиры среднего звена проявляли самостоятельность в решениях…»

Меня неприятно задело такое высказывание немецкого генерала о методах нашего отступления. Он писал: «Как принято у русских, из окружения были выведены прежде всего штабы, офицерский состав и некоторые специальные подразделения, а основная масса солдат была оставлена на произвол судьбы. Во всем районе не было захвачено ни одного штаба, а среди убитых не оказалось ни одного старшего офицера. Таким образом, русские сохраняли кадры для новых соединений».

То, что во время отступлений творился жуткий бардак, я в этом убеждался не раз, но фраза насчет эвакуации офицерского состава является явной брехней. Не буду говорить о высоких чинах, но капитаны, майоры сражались и гибли вместе с нами. И хоронили всех (если успевали) в одной братской могиле. Сколько их разбросано по степным приволжским холмам, где под одним обелиском лежат и рядовые, и офицеры. Мои рассуждения могут вызвать неоднозначную реакцию у читателей, особенно старшего поколения. Но почти полтора года войны изменили многое во мне. Огромные потери и отступления порождали у многих бойцов неверие в командование и злость.

В июле сорок первого, когда ехал поступать в танковое училище, я был всего лишь восторженным мальчишкой, закончившим два курса института. Я очень хотел стать героем-танкистом, отмахнувшись от предложения учиться на политработника, где шансов выжить гораздо больше, чем в металлической коробке танка. Сейчас я насмотрелся смертей и хотел дожить до победы. Замполит госпиталя говорил много слов о долге, мужестве, верности партии. Но никогда не звучало в его речах пожелание каждому из нас выжить. Вернуться к матерям, отцам, детям. У капитана Мякотина — три дочери, три ранения и впереди снова окопы. Войне даже не видно конца, вряд ли половина из нас доживет до победы. Я старался об этом не думать. Замполит никогда не спрашивал, как я выпрыгивал, выползал из подбитых танков. Машины горели за моей спиной, ручейки талого снега, пополам с горящим бензином, догоняли меня, и порой не было сил отползти без посторонней помощи.

Все, хватит рассуждений! Я готовился к выписке, а на фронтах происходило следующее.

Продолжалось наступление наших войск. О его масштабах можно было судить по датам взятия крупных городов: с 12 по 15 февраля сорок третьего года были освобождены Шахты, Новочеркасск, Ворошиловград, Харьков. Линия фронта быстро отодвигалась на запад. Без преувеличения можно было сказать, что февраль проходил под знаком мощных ударов Красной Армии. Но, к сожалению, во второй половине месяца многое стало меняться. О большинстве событий благодаря невнятным сообщениям Информбюро мы узнавали с запозданием. Кое-что нам рассказывали раненые, которых сумели доставить в госпиталь непосредственно после боев.

Глава 2

22 февраля немецкие войска начали контрнаступление. Наши передовые части, оторвавшиеся от баз снабжения, понесшие большие потери в предыдущих боях, отступали. В начале марта шли ожесточенные бои на подступах к Харькову, который немецкое командование всеми силами старалось отбить. Именно в этот период в госпитале шла срочная выписка выздоравливающих. Я вместе с группой танкистов был выписан 24 февраля, на следующий день после Дня Советской армии. Глубокая рана под мышкой еще полностью не зажила, зато затянулись обе пулевые дырки под ключицей и лопаткой.

— Месяц в запасном полку покантуешься, — сказал хирург, — пока распределят, будешь как огурчик

Помню, что в ночь перед выпиской я разыскал Симочку. Разговор получился коротким и обидным.

— Леша, не надо ничего затевать. Ты уходишь на фронт. У меня есть друг, я не хочу его обманывать.

— Когда он появился? — недоверчиво спросил я, хотя недостатков в кавалерах у красивой медсестры не было.

— Не все ли равно? Иди к ребятам. Тебя там ждут.

Она поцеловала меня в щеку и выскользнула из рук. Мы крепко выпили, получили утром поношенное снаряжение без погон (их тогда не хватало), а через три дня в штабе 40-й армии Воронежского фронта нас распределяли по корпусам, танковым бригадам и полкам. Все повторялось. Вместе с Женей Рогозиным мы были направлены во вновь сформированную танковую бригаду.

Впрочем, бригадой это подразделение назвать было трудно. Даже по штатам сорок первого — сорок второго годов она должна была иметь 90 танков, 300 автомашин и три тысячи человек личного состава. В наличии имелось не более половины командиров, технических специалистов и бойцов. Не хватало автомашин, зениток, а танков насчитывалось не более шестидесяти. В том числе два десятка легких Т-70 со слабой броней и 45-миллиметровой пушкой. Правда, позже подбросили еще танков и машин, пришло пополнение.

Женю Рогозина назначили командиром танкового взвода, я остался командиром танка. Такая несправедливость неприятно задела. Я давно окончил училище, имел боевой опыт, а со мной обошлись, как с зеленым новичком. Как я понял, не забылось мое штрафное прошлое и, отчасти, статус «окруженца». Замполит батальона, спокойный капитан с орденом, уделил мне целых полчаса. Расспрашивал, как я попал в августе сорок второго года в штрафники.

— Значит, бросил боевую машину?

— Бросил, — подтвердил я. — Правда, будучи контуженным, а танк был с оторванной гусеницей, и башня не поворачивалась.

— Но орудие действовало?

— Так точно. Действовало.

— И снаряды имелись?

— Так точно. Но я их половину расстрелял, пока подбитый стоял.

— Ну вот. Ты свою вину кровью искупил, однако повоюешь пока на прежней должности. Посмотрим на тебя.

Мне достался танк нового образца, с граненой башней, утолщенной броней и двумя верхними люками. Отдельный люк для командира, вместе с командирской башенкой, и отдельный — для заряжающего. С прежним тяжеленным люком на полбашни, который и здоровый человек с усилием открывал, мы натерпелись неудобств. И раненые сгорали, не в силах открыть неподъемный да еще заклинившийся от удара люк. И при срочной эвакуации, когда загорался танк, в верхний люк лезли сразу двое — командир танка и заряжающий, а иногда и стрелок-радист.

Танк недавно сошел с конвейера Челябинского завода и сразу мне понравился. Сопровождал его механик-водитель Николай Ламков, старший сержант, мой ровесник. Участвовал в летних боях на Северском Донце, горел, лечился в госпитале и вот уже месяца два занимался перегоном танков.

— Кончилась лафа, — грустно сказал он. — Отдохнул, повеселился, теперь снова воевать.

Мне Николай пришелся по душе. Машину содержал в порядке, разговаривал просто, без всяких закидонов, которые нередко бросает экипаж своему командиру. Заряжающим был рядовой Леонид Кибалка, восемнадцатилетний парень из-под Куйбышева, недавно окончивший трехмесячные курсы. Леня был тщедушный на вид, худой, но с крепкими узловатыми плечами. Окончил он пять классов, работал лет с четырнадцати в колхозе и ни разу до войны не бывал дальше райцентра.

Стрелок-радист, Гаврин Борис, учился в техникуме, но был направлен на курсы радистов после первого курса. В боях он тоже не участвовал. Впрочем, роль стрелка-радиста весной сорок третьего была непонятной. Рация на нашем танке отсутствовала. Обязанности радиста сводились к стрельбе из курсового пулемета, крайне неудобного для точной стрельбы из-за небольшой амбразуры, из которой на ходу, при качке, трудно было целиться.

Как поведут себя мои подчиненные в бою, я пока не знал. Успокаивало то, что имеет опыт механик-водитель, ну а заряжающий… я поговорил с ним и убедился, что Леонид Кибалка неплохо разбирается в снарядах, быстро переставляет взрыватель на фугасное или осколочное действие и умеет наводить орудие. Но особенно мне понравилось его острое зрение. Он различал любые мелкие предметы на большом расстоянии.

— Леня, если жить хочешь, верти головой на сто восемьдесят градусов, — наставлял я его. — А когда бой начался, ни о чем не думай, только правильный снаряд подавай.

Я почему-то сразу понял, что Борис Гаврин побаивается танка. Броня давит без привычки на любого новичка, особенно если ты сидишь впереди, и, кажется, все снаряды полетят именно в лобовую броню, то есть в тебя. Я провел небольшую беседу о достоинствах Т-34. Признался, что в сорок первом мы на своих легких «бэтэшках» и Т-26 хвостом тащились за «тридцатьчетверками», надеясь на их мощную броню.

Наш экипаж числился во втором взводе первой роты первого батальона. В суматохе первых дней я толком комбата и не видел. Взводным был лейтенант Удалов, как я понял, воевавший недавно, но уже награжденный орденом Красной Звезды. Со мной и командиром второго танка он познакомился, в общем, доброжелательно, расспросил, кто, где воевал. Но сразу дал понять, что за бутылкой знакомиться не собирается, хочет глянуть на нас в деле. По крайней мере, на марше. Вслух это сказано не было, но я почувствовал в разговоре.

— Танки привести в полный порядок. Проверить знание своих обязанностей каждого члена экипажа, моральное состояние. Пока есть возможность, устранить все мелкие неполадки. Прогнать двигатели на холостом ходу, проверить трубки и соединения. Если на марше через час полетит трак или потечет масло, пеняйте на себя. Сегодня и завтра вполне достаточно, чтобы довести технику до ума. А у вас, Волков, вообще новая машина. Должна летать, как ласточка. Опыта у вас тоже хватает, так что скидок не ждите.

— Благодарю за доверие, товарищ лейтенант, — поднялся я, едва не касаясь головой низкого потолка землянки.

Ответ прозвучал двусмысленно. Удалов пожевал губами, наверное, у него была такая привычка, и продолжил инструктаж, оставив мою благодарность без всякой реакции. Когда выходили из землянки, остановились перекурить с младшим лейтенантом, командиром второго экипажа. Ему было лет двадцать пять. Курчавый, смуглый, он напоминал то ли грека, то ли хохла.

— Анастас Георгиевич Скариди, — представился младший лейтенант, когда закурили «Беломор», купленный в военторге. — Строгий у нас командир, все по уставу. Сколько немецких танков на счету?

— Два, — коротко ответил я.

— Молодец. Ты бы еще к этой паре двух медсестер в госпитале прибавил. Совсем орел был бы.

— Веселый ты парень. Вот только не знаю, наваляешь в штаны в первом бою или нет.

Я повернулся, чтобы уйти, но кучерявый лейтенант с греческой фамилией перехватил меня за плечо:

— Не обижайся, Леша. Я ж к тебе со всем уважением. С сорок первого воюешь, три ранения. А я в одном бою побывал, да и то танк подбили, месяц в запасном полку кантовался. Вечерком приходи, у меня механик шустрый, где-то фляжку спирта раздобыл. Картошка жареная будет.

Предложение я принял. Но мой экипаж оказался не менее ушлым. Тоже добыли спирта. Как я подозреваю, из той же бочки. Загадочно шушукаясь, позвали меня к накрытому столу. То бишь в окоп под танком, где висела походная печка, а на ящике из-под гранат лежала фляжка, дымились котелки с кашей и подогретая тушенка. Пришлось выпить вначале со своим экипажем. Потом прибежал раз и другой посыльный от лейтенанта Скариди. Пришлось идти на второй банкет.

Анастас оказался родом из Мариуполя, отец — грек, мать — хохлушка. Город с сентября сорок первого находился в оккупации, и Анастас не имел сведений о семье почти полтора года. Оказывается, он окончил химико-технологический техникум, работал в Богучаре на военном предприятии, имел броню, но летом сорок второго был направлен в Челябинское танковое училище, где во время учебы женился и уже ждал ребенка.

— Надрало меня в танкисты полезть, — сокрушался Анастас. — А ведь предлагали в училище химзащиты. Проверял бы противогазы да со связистками романы крутил. Героем хотел стать. Греки — великие воины. А когда увидел, как люди живыми в танках горят, понял, что не обязательно всем героями быть.

— Ехал грека через реку, видит грека — в реке рак, — продекламировал старший из экипажа, механик-водитель. — В общем, целый день искали, где у рака задница.

— Смеяться? — спросил младший лейтенант.

— Ну не шикать же. Теперь за гостя выпьем.

Выпив, Скариди рассказал, что у него на глазах, как костер, вспыхнул танк, и командир сгорел, придавленный люком.

— А экипаж?

— Тоже сгорел.

— Так и говори, — поучал механик-водитель в замасленном донельзя комбинезоне и полушубке. — Весь экипаж геройски погиб. Нечего командиров отделять. Мы все в одной коробке. Так, Алексей Дмитрич?

Я подтвердил и в свою очередь рассказал, что мне тоже предлагали идти в политическое училище, но я выбрал танковое.

— Кругом герои! — ржал, хлопая себя по колену, рыжий, широченный в плечах механик. — Ну, мы под Сталинградом дали фрицам просраться!

За Сталинград выпили еще. Потом пришел командир взвода Удалов. Отозвав меня и Анастаса в сторону, сказал, что пить сейчас не время. Тем более со своими подчиненными.

— Я связисток звал, — доложил грек, — а они не идут. Боятся задницы застудить, ведь у нас землянки нет. Да и звездочек маловато.

— Не дурите, Скариди, — поморщился Удалов, — и прекращайте пьянку. Завтра лично с утра машины проверю.

Спирт мы все же допили, а весь следующий день готовились к маршу. Залили горючее в запасные баки. Вместо положенных по штату 77 снарядов было приказано взять по сто двадцать, из них шестьдесят бронебойных. Старшина выдал мне новенький, черный, как грач, пистолет «ТТ». Для экипажа выделили автомат «ППШ» и гранаты-лимонки. Получили сухой паек.

К тому времени мы знали, что немцы уже ведут наступление, прорвали фронт, вышли к Северскому Донцу, овладели крупной станцией Лозовая, и несколько наших дивизий дерутся в окружении. Без труда можно было понять, что острие удара направлено на Харьков. В первых числах марта передовые части нашей бригады совершили марш, обходя Харьков с северо-запада, где нам предстояло в оборонительных боях схватиться с армейским корпусом «Раус». Хорошо запомнился первый весенний день, ясный, безоблачный. Как-то обошлось без серьезных авиационных налетов.

2 марта погода резко изменилась, стало пасмурно, задул северный ветер, а к ночи началась пурга. Двигаться было невозможно. Ночь и последующий день мы провели в лесистой балке, где сосредоточились танковые батальоны нашей бригады, механизированный полк, батареи 122-миллиметровых гаубиц и противотанковых пушек. Стоял туман. Типичная для юга погода ранней весны, когда ночью подмораживает до десяти-пятнадцати градусов, а днем снег на солнце становится влажным, хотя ветер совсем не теплый. Впрочем, солнце показывалось редко, исчезая в облаках и тумане. Голые тополя и клены служили плохим укрытием от авиации, и мы молились, чтобы туман продержался подольше.

Вдалеке шел бой. От взрывов тяжелой артиллерии вздрагивала земля. К полудню пашня раскисла. Я подумал, если «юнкерсы» нанесут удар, то нам некуда будет деваться. Танки еще прорвутся, а грузовики застрянут намертво. Да и лошади вряд ли потянут по липкому чернозему гаубицы и 76-миллиметровые пушки Ф-22 весом три тонны. Туман развеялся ближе к вечеру. Сразу налетели «Юнкерсы-87» в сопровождении «мессершмиттов». Успели частично отбомбиться, но появилась эскадрилья «Яков», завязалась свалка, и «юнкерсы» убрались, побросав бомбы куда попало. Однако налеты повторялись до темноты. Подбитый «юнкерс» сел на пашню. Даже не загорелся, увязнув в грязи. Его размолотили из «сорокапятки» вместе с экипажем. Горели и падали наши истребители. Вошел в штопор и с огромной скоростью, крутясь, как волчок, врезался в землю «мессершмитт». От немца осталась лишь воронка.

К вечеру подсчитали потери. От близкого взрыва бомбы скатился по склону Т-70, два человека из экипажа погибли. Две «тридцатьчетверки» получили повреждения. Их лихорадочно чинили. Разбило несколько пушек, и, как всегда, ощутимые потери понесла пехота. Немцы сбрасывали контейнеры с мелкими осколочными бомбами. Они взрывались в воздухе, и защититься от них было тяжело. Расширив крупную воронку, хоронили погибших. Раненых было решено вывезти ночью, когда подмерзнет земля, а на шесть утра назначили наступление.

Помню, был зачитан приказ командующего Воронежским фронтом Рыбалко Ф. И. о недопустимости сдачи Харькова немцам. Мы сами понимали, что драться будем до конца. Вопрос шел о престиже Красной Армии. Харьков, считай, вторая столица Украины, был освобожден после четырех месяцев оккупации 16 февраля сорок третьего года, и вот менее чем через месяц фрицы смыкают кольцо вокруг города. Кстати, в февральских боях участвовал сын Василия Ивановича Чапаева, командир полка 16-й истребительно-противотанковой артиллерийской бригады. Он получил тяжелое ранение и был эвакуирован. Здесь же, возле поселка Соколово, принял свой первый бой недавно сформированный чехословацкий батальон «Свобода», который стал костяком будущей освободительной Чехословацкой армии.

Мы двигались к станции Люботин, в двадцати километрах западнее Харькова. Окрестности были напичканы немецкими войсками.

Фрицы вели упорное наступление. Мне трудно было ориентироваться на местности. Да и много ли может знать командир танка? Думаю, что первый бой, не считая мелких стычек, мы приняли под одним из хуторов северо-западнее станции Люботин. Наш первый батальон поддерживал действия пехоты. Атаковали в холодный ветреный день часов в восемь утра, наскоро проведя разведку. От хутора остались торчавшие трубы печей, кучи развалин да обгорелая глина. Дома здесь строили в основном из глины, реже из кирпича.

Укрепиться немцы еще не успели, но траншей и окопов, вырытых зимой и в последние дни, хватало. Хорошими укрытиями для фрицев служили несколько подбитых танков. Артподготовка перед атакой была слабенькая, так как мы оторвались от тыловых частей, и артиллерия испытывала острую нехватку снарядов. Танки участия в обстреле пока не принимали. Как всегда, пехоту подняли, едва взорвался последний снаряд. Красная ракета и свистки командиров: «Вперед!» Основная масса наступала по открытому полю, и уже на расстоянии метров семисот бойцы залегли. Слишком сильный был минометный и пулеметный огонь.

Не знаю, почему нас не использовали в первой атаке, возможно, берегли танки. Старший лейтенант Антон Таранец, командир роты, обежал все девять танков и показал направление. Наш второй взвод должен был атаковать с левого фланга. Возле моей машины он на минуту остановился:

— Волков? Жаль, не успели познакомиться поближе. Ты мужик опытный, на тебя надеюсь.

— У вас командир взвода с орденом есть, — огрызнулся я, взвинченный долгим, с рассвета, ожиданием. — Воспитывайте его, а мы свое дело сделаем.

— Обиделся, что ли? — сплюнул Таранец. — Ну и хрен с тобой. Попробуй, струсь. Пристрелю.

— Стреляли уже, — дергал меня за язык нечистый, — да не добили. Теперь у тебя руки чешутся?

— Зря ты так с ним, — упрекнул меня механик Коля Ламков. — Обозлится, будет в каждую дырку совать. Ты не только о себе, но и об экипаже думай.

Остальные молча поддержали Николая, а я принялся изучать будущий путь к поселку. Примерно тысяча двести метров. Немецкие «семидесятипятки» сумеют взять нас в лоб, учитывая толстую пушечную подушку и наклон брони, метров с восьмисот. Значит, полкилометра у нас есть. Слева тянется редкая полоса вязов и смородиновые кусты. Я повторил еще раз свои наставления.

— Николай, по сигналу гони на полной скорости. Обязательно делай зигзаги. Если у них имеются зенитки, фрицы нас на старте могут расшибить. Идем между тополями.

Конечно, мы отклонялись слишком влево, да и там, где деревья с кустами, сильно не разгонишься. Налетишь на пень — гусеница к черту.

— Огонь открываем с восьмисот метров осколочными, — повернулся я к Лене Кибалке. — Стреляные гильзы сразу выбрасывай. Иначе от гари задохнемся.

Закурили, помолчали, и, как всегда, неожиданно снова взвились красные ракеты. Это уже сигнал для нас. Все! Пошли. Мы неслись следом за танком взводного. Немцы пока молчали. Справа по полю шли остальные пять «тридцатьчетверок» и два Т-70. Взводный открыл огонь, и сразу пальнули мы. Леня с матюками легко выбросил в люк воняющую тухлыми яйцами гильзу. Миновали залегшую пехоту. Бойцы махали нам руками и понемногу поднимались. Я заметил, что один из стрелковых взводов, опередив остальных, медленно наступает вдоль деревьев.

И сразу открыли огонь гаубицы и станковые пулеметы. Немецкие «стопятки» били беспорядочно, но тяжелые снаряды внесли сумятицу в несущийся строй танков. Осколки и пули высекали искры из брони, свалился один, второй десантник. Остальные стали прыгать без команды. Потом захлопали противотанковые пушки. Мы стреляли торопливо, не останавливаясь. Когда свернули под защиту деревьев, увидели, что там, уже уменьшая ход, прячется танк Скариди. Лесополоса оказалась сильно захламленной упавшими деревьями, валежником. Путь преграждали обледеневшие промоины.

Танк Скариди вдруг вспыхнул. Мы не имели права останавливаться, но я приказал замедлить скорость. Из машины Анастаса Скариди выпрыгивал экипаж. Впрочем, «тридцатьчетверка», кажется, не пострадала. Снарядом сорвало один запасной бак, а второй разбрызгивал струйки горящей солярки. Не смертельно, потушат! На пашне дымила еще одна «тридцатьчетверка», а огонь вели не меньше двух противотанковых батарей.

Удар пришелся по командирской башенке. Мне на спину посыпались ошметки краски, мелкие кусочки брони. Еще один снаряд вырвал из тополя кусок щепы. Я видел вспышки этого орудия. Еще лучше различал его своими кошачьими глазами заряжающий Леня Кибалка.

— Командир, всего пятьсот шагов. Левее той хаты.

«Та хата» представляла из себя россыпь кирпича. Я надавил ступнями на плечи Ламкова. Танк плавно остановился. Выстрел.

— Осколочный!

— Щас…

Мы сделали три выстрела подряд, и этот десяток секунд нас едва не погубил. Пушку мы подавили, но заработали снаряд рикошетом в башню. Ламков рванул танк с места, делая крюк.

— Опасные штучки…

На поле уже горели два танка, а третий крутился на порванной гусенице. Я снова стрелял на ходу, а когда повернул голову, увидел, что и этот танк дымит. Остальные машины круто уходили вправо, под бугор. Нельзя подставлять борт! Эту истину надо прочувствовать на себе. Еще одна «тридцатьчетверка» дернулась, пошла рывками. Мы вместе с машиной командира взвода нырнули в гущу тополей. Остановились борт в борт:

— Ты как, Алексей?

— Нормально. А ты, Гриша?

Ну, вот мы уже почти друзья. Лexa, Гриша… Атака, кажется, сорвалась. До хуторка осталось, пожалуй, всего триста метров.

— Леха, пошли кого-нибудь глянуть, что с греком случилось.

Послал Борю Гаврина, который, как пробка, выскочил из танка. Едва успели бросить сверху автомат.

— Куда без оружия? Тут фрицы могут быть.

Двумя экипажами разглядывали, как разгорается третья машина. Из глубины хутора ее прицельно добивала противотанковая пушка. Двое оставшихся в живых ребят уползали прочь от горящей машины. Пулеметные очереди срывали верхушки борозд на вспаханной земле. Потом в нашу сторону ударили гаубицы, и мы отъехали в сторону, найдя небольшую низину, скрытую тополями.

— Слышь, Григорий, — посоветовал я. — Пошли своего стрелка с автоматом метров на сто вперед. А я заряжающего дам. По крайней мере, врасплох не застанут. Автомата для Лени Кибалки не было. Кроме нагана, он захватил сумку с «лимонками».

— Смотри внимательнее, Леня.

— Не волнуйся, командир. Я, как кошка, все вижу. Не пропущу.

Через пяток минут вернулся Боря Гаврин. За ним рывками, малой скоростью выполз танк Скариди. Из открытых люков шел дым. Возле курсовой пулеметной установки темнела оплавленная дырка миллиметров тридцати в диаметре. Вытащили тело стрелка-радиста. Стрела подкалиберного снаряда насквозь пробила бедро и разорвала паховую артерию. Он был весь залит кровью. Скариди, его конопатый механик-водитель и наводчик были тоже сплошь в крови.

Механик снова полез в люк и стал выбрасывать тлеющие тряпки. Потом заливали их водой. Несколько фляг передали механику, он что-то заливал внутри. Вылез весь в копоти, держа в руке заостренную железку кумулятивного снаряда в фиолетовых разводах от сильного жара. Экипажу, можно сказать, повезло. Снаряд пробил броню, тело стрелка-радиста вместе с сиденьем, врезался в кучу старых шинелей, курток и прочего барахла. Теряя силу, снаряд разодрал, зажег тряпье и боком ударил в броневой лист, отделяющий боевое отделение от двигателя. Если бы снаряд шел острием вперед, то прошил бы лист и зажег двигатель.

Скариди трясло. На тело стрелка-радиста с вывернутой, почти напрочь оторванной ногой и страшной обожженной дырой в бедре было жутко смотреть. Парень лежал, разбросав руки, нижняя челюсть отвисла. Вместе с механиком мы сложили руки на груди, подвязали челюсть и завернули тело в плащпалатку. Удалов, переговорив с кем-то по рации, подозвал Скариди и меня:

— Немцы атакуют. Приказано быть наготове и открывать огонь с фланга. Все по местам. Скариди, ты что, контужен?

— Н-нет.

— Живее в машину. Собирайте экипажи, заряжать бронебойными.

Прибежал дозор. Леня сообщил, что немецкие танки идут из-за хутора. Штук семь, а может, больше. Их оказалось действительно больше. И повторять нашу ошибку — двигаться по открытому полю — они не торопились. Шли, прижимаясь к лесополосе. Впереди двигался громадный, незнакомый мне танк с длинноствольной пушкой. Я понял, что это знаменитый «тигр». Он напоминал глыбу, размером с наш тяжелый КВ-1, которых в войсках почти не осталось. Угловатая броня шла уступами, без наклонов. Судя по всему, она была настолько толстой и прочной, что не требовала скатов и закруглений.

Мы расползлись среди тополей. Я заметил, что Скариди держится позади. Прямое попадание раскаленной болванки, которая едва не угробила весь экипаж, страшная смерть стрелка-радиста, начавшийся в танке пожар крепко потрясли его. Понимая психологию новичков, я был уверен, что грек сейчас каждую минуту ожидает нового попадания снаряда. И боится… Ко мне подбежал заряжающий взводного и передал приказ взять под команду танк Скариди, осторожно двигаться вперед и быть готовым прийти на помощь. Сам товарищ Удалов ударит в борт «тигру».

— Ясно, — кивнул я. Коля Ламков недоверчиво покачал головой.

Но Удалов, командир взвода, с которым мы толком не успели познакомиться, знал свое дело и вполне оправдывал фамилию. Он дождался, когда «тигр» приблизится метров на сто пятьдесят, и ударил в борт. Снаряд пошел рикошетом. Второй снова ударил в борт, высек сноп искр. Третий снаряд все же пробил броню и попал в моторное отделение. Но башня с четырехметровым стволом уже поймала в прицел «тридцатьчетверку» взводного. Болванка ударила в маску пушки с такой силой, что пробила насквозь все слои брони и сорвала башню с креплений, отбросив ее на трансмиссию.

Все происходило на моих глазах. Я разглядел обрубок человеческого тела, вспышку, видел, как сиганул через открытый люк рыжий механик-водитель, а секунд через пять сдетонировавшие снаряды отбросили башню прочь и разворотили корпус танка. Груда железа, залитая горящей соляркой, превратилась в гигантский ревущий костер. С другой стороны поля в «тигр» летели снаряды из танка командира роты и оставшихся с ним машин. Экипаж «тигра» не заметил нас, выводя поврежденную машину с открытого места. Башня была развернута в сторону четырех танков старшего лейтенанта Таранца.

Я выстрелил, целясь в бортовую часть башни. Рикошет. Вторым снарядом я попал в колеса, идущие в два ряда, и, кажется, что-то пробил. Столбами взлетели взрывы гаубичных снарядов. Один рванул рядом с гусеницей, и «тигр» с неожиданной прытью пошел в сторону от нас. Но несколько попаданий сделали свое дело. «Тигр» наконец задымил, потом загорелся. У нас не было времени добивать его. Прямо через деревья шли другие немецкие танки, стреляя на ходу. Чудес не бывает. Вряд ли бы мы что-то сделали вдвоем против роты Т-3 и Т-4, но вместе с поднявшейся пехотой к нам спешили несколько «тридцатьчетверок» нашего батальона.

Понятие «собачья свалка» чаще употребляется в описании воздушных боев. Но сейчас такая свалка образовалась в неширокой лесополосе, сместившись с широкого поля, где продолжалось наступление. Стреляли, порой не видя друг друга. Попаданиям мешали стволы и ветви деревьев. Но уже в одном, другом месте дымили и горели машины. Все же меня спасал приобретенный опыт. Я до крови растер шею (почувствовал лишь позже), стремясь не пропустить нацеленные в машину орудия. Коля Ламков действовал, в общем, умело, хотя с некоторым запозданием.

Он не понимал, что после промаха, даже в сотне метров, надо срочно бросать машину в сторону, и ждал, когда я выстрелю второй раз. Со второго я бы наверняка попал, но поймал бы ответный снаряд. Пока я орал, толкая Ламкова в плечо, короткоствольный Т-4 врезал снаряд в правую часть корпуса над пулеметом. Болванка встряхнула машину и ушла рикошетом, задев башню. Ламков, опомнившись, рванул вперед, я выстрелил почти в упор, но танк подбросило на кочке, и снаряд прошел мимо.

— Гони! — кричал я, а Леня Кибалка загонял новый снаряд.

Я бы все равно не сумел опередить этот Т-4 с его толстой короткой пушкой, но из-за спины ударила догнавшая нас «тридцатьчетверка». Болванка, выпущенная с восьмидесяти метров, пробила лобовую часть немецкого танка между пулеметом и смотровой щелью механика-водителя. Этот снаряд спас нашу машину, не дав возможности немцам выстрелить. Зато выстрелили мы. Попали, хоть с запозданием, но удачно. Из боковой дверки вывалился танкист в черной куртке, а следом выплеснулся язык горящего бензина.

Нас было больше, и мы атаковали. В руках атакующих — инициатива. Я все же подбил в этом бою один Т-4, влепив снаряд в дверцу башни. Не удержавшись, закрепляя счет, ударил вторым снарядом в выломанный проем и понесся дальше, подгоняя Колю.

Мы прорвались почти до хутора, но сильный огонь противотанковых пушек заставил нас отступить, стреляя осколочными снарядами по вспышкам 75-миллиметровок. Наше командование понимало, что за ночь немцы укрепятся. На прямую наводку выкатили дивизион 122-миллиметровых гаубиц. С расстояния менее километра, под сильным минометным огнем, дивизион выпустил сотни три снарядов, заново перемешав кучи глины, кирпича, засыпая подвалы — доты. Только после этого мы взяли хутор.

Срочно окапывались, искали готовые убежища. Кидали в уцелевшие подвалы гранаты. Иногда вместе с взрывом раздавался крик обреченных немцев. Четверо фрицев, выставив палку с грязным полотенцем, сдались в плен. Их погнали в тыл. Ротные командиры, получив инструкции, расставляли танки. В нашей первой роте из десяти машин осталось пять. Шестой танк чинили ремонтники. Обещали к вечеру восстановить. Несмотря на потери, ротный Антон Таранец выглядел веселым.

— Алексей, принимай взвод. Вечером обмоем.

Так, через полтора года войны я принял свой первый взвод, состоявший из двух танков и уцелевшего механика-водителя погибшего взводного. В отношении его у меня уже были планы, и я сразу предложил ему:

— Пойдешь ко мне механиком?

— Пойду, — закурив и малость подумав, отозвался тот. — Меня, кстати, Иваном Федотовичем кличут. А фамилия тоже Иванов. А то литр вместе выпили и даже не познакомились.

Таранец дал согласие на перевод. Ламков обиделся едва не до слез. Но стрелок-радист и заряжающий доходчиво объяснили ему.

— Мы жить хотим, Колян. Тебе еще учиться надо. Учись с кем-нибудь другим. И не хнычь, дурак! Пока в резерве побудешь, подуркуешь. А нам опять в бой.

Иванов уже осматривал свое новое место, двигал рычагами, что-то бормотал под нос. Ротный Таранец, отозвав меня в сторону, спросил:

— Как Скариди себя в бою вел?

— Это мы у него сейчас спросим. Анастас, иди сюда.

Когда он подошел, я приказал:

— Доложи командиру роты, сколько выпустил в бою снарядов.

Младший лейтенант замялся. Выглядел он неважно. Растерянный, хоть и пытающийся казаться бодрым. Бушлат с оторванными пуговицами, в пятнах крови, на поясе зачем-то висел немецкий нож-кинжал в кожаных ножнах.

— Точно не помню. Надо сосчитать.

— Считай, — сказал я и обернулся к Лене Кибалке. — Сколько мы с тобой снарядов выпустили?

— Двадцать семь бронебойных и девятнадцать осколочных. Всего — сорок шесть штук. Может, на один ошибся.

Вернулся от своего танка Анастас Скариди. Догадался застегнуться на все пуговицы, туго подпоясать бушлат. Козырнул ротному:

— Докладываю, что экипажем танка выпущено по врагу шестнадцать снарядов.

— Экономил боеприпасы или отсиживался?

— Ну, вы же знаете, нам прямо в лоб снаряд закатили. Стрелка-радиста убили, пожар начался.

— Брось, Анастас, — перебил его Таранец. — Погиб товарищ. Что ж теперь, не воевать, весь бой оплакивать его? Приводи машину в порядок и больше не вздумай от боя уклоняться. Стрелка-радиста я тебе дам. Пробоину чем-нибудь заделайте и кровь обмойте. Пулемет-то цел?

— Целый.

— Ну, иди.

Когда подавленный и растерянный младший лейтенант пошел к своему танку, Таранец достал папиросы, протянул мне одну.

— Подломился парень. Я его понимаю. Рядом парнишку насквозь продырявило, кровища, одежда горит.

— Оба запасных бака сорвало, — добавил я. — Один сильно горел.

— За тобой, Алексей, наверное, прятался? — Не дождавшись ответа, выругался: — Мы тоже с полсотни снарядов выпустили. А этот — шестнадцать. Прятался! Поговори с ним еще. Мне балласт не нужен.

Съездили на мотоцикле глянуть на подбитый «тигр». Насчитали штук двадцать попаданий. Большинство снарядов не пробивали броню тяжелого танка с 88-миллиметровой пушкой. Нашел я след и своего снаряда. Болванка пробила два металлических колеса, сорвала их с оси. Обратили внимание на непривычно широкие гусеницы. О «тиграх» мы тогда знали лишь понаслышке, и вот теперь представилась возможность рассмотреть нового противника вблизи. О «тиграх» будут много говорить и после войны, но в те минуты, обходя шестидесятитонную громадину, я понял, что нам приготовили подарочек еще тот. Единственное, что отчасти успокаивало, этих тяжелых машин у фрицев было пока немного.

Подтянулась пехота. Полезли за трофеями. Танкисты и десантники их опередили. Некоторые уже ходили с немецкими автоматами. Так как кухня опаздывала, перекусили сухим пайком и трофейными консервами. Немного выпили. Напряжение боя постепенно уходило, хотя все мы знали, что передышка временная. Мелькнуло в голове, что, возможно, надо было, не останавливаясь, идти дальше, к станции. Глянул на многочисленные тела бойцов, разбросанные на пашне, несколько догорающих танков. Отозвал в сторону Анастаса Скариди и показал на поле:

— Видел? Там и наш взводный остался. Не побоялся с «тигром» схватиться.

Грек, видимо, выпил водки больше, чем положенные сто граммов. Вел себя агрессивно и оправдываться не собирался:

— Тебе легче бы стало, если б я там догорал? Чего спектакль устроил? Кто двадцать, а кто сорок снарядов выпустил? У меня два попадания в танк. Фрицевская болванка в десяти сантиметрах прошла. Чуть левее, и меня бы насквозь продырявило.

Я понял, что отчитывать на манер политруков взвинченного да еще выпившего командира танка бесполезно. Экипаж был явно на его стороне. Правильно сделал младшой, что на рожон не лез. Получили попадание, человек погиб, куда еще рваться.

— Черт с тобой, Анастас. Если решил и дальше в хвосте плестись — валяй! То, что трусом прослывешь, тебя, видать, не волнует. Зато живым останешься.

— Быстро ты, Алексей, изменился. Не успели взводным поставить, уже за воспитание принялся. Год или полтора этой должности ждал. А там глядишь, ротного заменишь.

— Пошел на х…! — выругался я.

— Пойду, а что же мне остается. Не всем такими героями быть, как ты.

В общем, поговорили. Как меду напились.

Получил для пополнения взвода легкий Т-70, который привели в порядок ремонтники. К своему удивлению, водителем-механиком на нем оказался Коля Ламков, а командовал легким танком старшина с густыми светлыми усами. Старшина доложился по форме, а я показал ему место, где оборудовать капонир.

— Распорядились бы в помощь пару-тройку пехотинцев дать, — попросил старшина. — У нас экипаж всего два человека, а у меня рука зашибленная.

Я выделил трех десантников, а ко мне, вроде за лопатой, подошел Ламков. Вот еще один обиженный. У Т-70 только лоб нормально бронирован, а борта всего 15-20 миллиметров. Любая пушка пробьет. Его приняли на вооружение с прошлой весны, но за год он безнадежно устарел. Конечно, Коля чувствовал себя почти обреченным и всерьез обижался на меня.

До позднего вечера мы зарывались в землю, оборудовали щели для укрытия от бомб. К ночи подошла еще пехота и штук девять танков. Меня поразил их вид. Все они вышли из ремонта. Отчетливо виднелись заваренные пробоины, колеса отличались по цвету и были сняты с других машин. Кроме «тридцатьчетверок», легких БТ-7 и Т-70 я увидел даже трофейный чешский танк с установленной нашей 45-миллиметровой пушкой. Не от хорошей жизни собирали и срочно вводили в строй все, что можно.

С утра дважды налетали «юнкерсы». Оба раза штук по шесть. Одну бомбежку сорвали наши истребители, вторая обрушилась на танковые позиции и гаубичный дивизион. Потом начались артобстрел и танковая атака. Атаку мы отбили и контратаковали. Хоть и без особого успеха, но с позиций немцы нас не сдвинули.

Восьмого марта снова потеплело, день был пасмурный. Он запомнился мне не потому, что был женский праздник. Нам было не до праздников. Мимо нас вдоль Полтавского шоссе двигалась на Харьков огромная масса немецких войск. Это была знаменитая дивизия СС «Райх» и приданные ей части. С нашими силами пытаться что-то сделать было бесполезно. Несколько раз на низкой высоте проносились группами по 6-9 машин, штурмовики «Ил-2». Раздавались взрывы бомб и ракетных снарядов. Не обращая внимания на огонь зенитных установок и крупнокалиберных пулеметов, штурмовики обстреливали колонны из своих 23-миллиметровых пушек. То в одном, то в другом месте горела немецкая техника. Среди висящих над землей облаков самолеты появлялись и исчезали очень быстро. Немцы в такую погоду не летали.

Но остановить огромную массу немецких войск самолетам-штурмовикам, да и нашей артиллерии, было не под силу. Позже, мне приходилось читать, что «под ударами советской авиации движение дивизии «Райх» было парализовано». К сожалению, это не так. Тягачи быстро оттаскивали в стороны подбитые машины, а колонны танков, бронетранспортеров, машин, конных повозок продолжали движение через пробитый коридор.

Последующие дни мы вели бои, нанося удары с флангов. На большое наступление сил не хватало. Порой случалось так, что, отстрелявшись и оказавшись без пехоты, мы возвращались на исходные позиции, а их уже заняли немцы. Помню, что однажды в такой ситуации нас спас Т-70, куда перевели Колю Ламкова. Немцы пропустили легкий танк, который шел впереди, надеясь, что следом влетит под огонь противотанковых орудий основная часть машин. Комбат Колобов, словно предчувствуя засаду, приказал сбавить ход.

Т-70 открыл огонь по ближайшей пушке и, крутнувшись, рванул назад. Из люка полетели красные ракеты — сигнал опасности. Смелым везет. Вначале фрицы не стреляли по танку усатого старшины, потом все же ударили, но юркая машина высотой немногим выше человеческого роста на полном ходу вылетела из-под огня. Снарядами лишь сорвало запасное колесо с брони и разбило глушитель одного из двигателей.

Комбат обещал представить экипаж к наградам, хвалил старшину и Колю Ламкова. Но какие там награды, если положение с каждым днем ухудшалось! Мы теряли людей, машины, все трудней становилось эвакуировать раненых. Почти прекратился подвоз боеприпасов. Харьков был обречен, все это понимали, несмотря на слухи о двигающихся на помощь свежих дивизиях. После напряженной Сталинградской битвы, последующего наступления широким фронтом вдоль Дона дополнительных дивизий и техники просто неоткуда было взять.

Глава 3

Позже Харьков назовут даже «проклятым местом» для Красной Армии. Судьба города, через который прокатывалась вторая волна немецкой оккупации, действительно трагична. Наши части, особенно сражающиеся восточнее города, попадали в окружение, погибли целые полки, снова тянулись колонны пленных. Приводились разноречивые данные о наших потерях, а в шеститомнике «История Великой Отечественной войны», изданном в начале шестидесятых годов, такую цифру я не нашел вообще.

В более поздних источниках, а также в зарубежных исторических материалах отмечалось, что войска Красной Армии сражались за Харьков самоотверженно. Погибли около 25 тысяч советских бойцов и офицеров, мы потеряли 700 танков, но в плен немцы сумели взять, несмотря на кольцо окружения, около 9 тысяч человек. Устроить нам Сталинград под Харьковом фрицам не удалось. Многие части вырвались из окружения, да и потери немецких войск были весьма немалые.

Характерно, что в сводках Информбюро сообщение о потере Харькова прозвучало лишь один раз — 17 марта 1943 года. А ведь в окрестностях города еще шли бои. Стыдиться нам было нечего. Однако о Харькове больше не вспоминали до августа, когда он был окончательно освобожден войсками Красной Армии в ходе Белгородско-Харьковской операции.

Но я снова вернусь к марту сорок третьего. Несмотря на все трудности, бои в условиях окружения с ограниченным количеством боеприпасов, немцы несли значительные потери. Это был уже далеко не сорок первый год. Подбитые и сожженные немецкие танки, бронетранспортеры, грузовики оставались на местах прорывов. Мне пришлось читать документальные книги, выпущенные в 70-80-х годах. Как танкист, я просто не мог понять логику людей, преподносящих такие лихие эпизоды.

«В этом тяжелом неравном бою отважные артиллеристы командира взвода Н. из двух 45-миллиметровых пушек подбили и сожгли 11 танков…

…В результате напряженного боя расчет 76-миллиметрового орудия подбил девять танков, два 75-миллиметровых орудия, уничтожил около 150 солдат противника».

Неужели взрослый человек, а тем более фронтовик, поверит в эти и множество подобных эпизодов? Мы что, сражались с оловянными солдатиками и картонными танками, уничтожая одним взмахом целую танковую роту? У нас в бригаде были экипажи, практически не успевшие ничего сделать, с точки зрения таких счетоводов. Они выполняли приказ, шли в атаку и погибали, порой лишь успев увидеть вспышку дальнобойного орудия, стрелявшего из засады.

Мне приходилось встречать возле Харькова в те мартовские дни на разных участках и десять, и двадцать подбитых немецких танков. Но платили мы за их уничтожение дорогой ценой. Не считая смешанных с землей противотанковых пушек, стояли остовы наших сгоревших машин. Нравится «книжным» патриотам или нет, но сожженные немецкие танки или раздавленные орудия обходились нам жизнями десятков и сотен бойцов. Мы везли на броне смертельно раненных, обгорелых до костей товарищей. Они умирали, или их страдания обрывали осколки и пули.

Манштейн бросил на взятие Харькова все, что имел под руками, умело перебрасывая войска с участка на участок. В небе хозяйничала немецкая авиация. Мы не выходили из боев по два-три дня подряд.

Однажды я заснул, лишь только машина остановилась. Мне дали поспать часа четыре, и я пришел в себя. Вылез из танка и увидел, как Леня Кибалка и Боря Гаврин тащат на плече по снаряду. Оказывается, неподалеку стояла разбитая «тридцатьчетверка». Но снарядов было мало, особенно бронебойных. Патронов тоже не хватало, и мы рылись в траншеях, распаханных снарядами, минами, гусеницами немецких танков. Мы ковырялись среди трупов, разыскивая смятые цинки с патронами, уцелевшие гранаты, еду, бинты, которых нам постоянно не хватало. Мы выгребали подсумки мертвых бойцов, стараясь не смотреть на их лица.

У меня во взводе остались две «тридцатьчетверки». Легкий Т-70 был разбит. Погиб усатый старшина, с которым мы едва успели познакомиться. Коля Ламков уцелел и стал пятым членом экипажа в машине Анастаса Скариди. Младший лейтенант пришел в себя после потрясения первого боя, когда продырявили его танк и убили стрелка-радиста. Дырку забили металлической пробкой, и грек воевал не хуже других.

Мы продолжали попытки прорвать с внешней стороны немецкое кольцо вокруг Харькова. Танков было мало, особенно бедствовали мы без горючего и боеприпасов. Антон Таранец пришел от начальства. Мрачный, осунувшийся, он не скрывал своего мнения, что если не дадут приказа на отход, то бригада не сегодня-завтра будет уничтожена.

— С чем наступать? Ветер броней разгонять. У меня всего шесть противотанковых снарядов. Алексей, бери Скариди и дуйте на разъезд Восьмой километр, — он расстелил карту и показал место. — Здесь боеприпасы и горючее сгружали. Может, что осталось.

Местность была напичкана наступающими немецкими войсками.

Повсюду, как островки, находились, не получая приказа на отход, артиллерийские батареи и пехотные части, тыловые подразделения. Пока ехали, дважды попали под обстрел. Возле траншеи, вырытой на обочине дороги, нас остановил капитан. Расспросил про обстановку. Узнав, что мы едем на Восьмой километр, попросил взять пяток бойцов.

— Может, и мы чем-нибудь разживемся. У меня к пулеметам всего по три сотни патронов. Глянь, чем воюем?

Мне показали самодельную противотанковую гранату. Обструганную палку с прикрученными проволокой двумя толовыми шашками и ручной гранатой «РГД-42», как взрыватель.

— Эта штука мне по сорок первому знакома, — засмеялся я. — Мы их «чуча-мама» называли. Гусеницу порвет, если удачно бросить.

Увидел я и «максим» с кожухом, плотно замотанным обледеневшим брезентом. Внутри продырявленного кожуха была вода со льдом. Мне объяснили, что при стрельбе лед быстро тает, и приходится держать мелко наколотый лед или воду, смотря по погоде. Капитан мне пришелся по душе. И то, что был побрит, с чистым подворотничком, туго затянутой телогрейкой, с кобурой и планшеткой на ремне. Неподалеку стояли два сгоревших немецких танка Т-3.

— Ваша работа? — спросил я.

— Нет, — покачал он головой. — Батарея «сорокапяток» подбила.

— А сейчас пушки где?

— Разбили фрицы. Но они эти два гроба раздолбали. Один и мы добивали. Бутылками с бензином.

К разъезду добрались благополучно. Обнаружили у насыпи «ЗИС-5» с поврежденным мотором и несколько тыловиков. Ждали, пока водитель и его добровольные помощники отремонтируют машину. На меня смотрели с опаской. Наверное, боялись, что я их погоню в окопы, как это часто случалось с отставшими от своих тыловиками. Полустанок был разбит авиабомбами и артиллерией. Множество воронок, торчавшие обломки рельсов, разбитые и сгоревшие вагоны, платформы. Месиво ломаных, как спички, шпал, остовы грузовиков, пушечные лафеты, множество закопченных снарядных гильз, невзорвавшиеся головки снарядов, клочья брезента… Оглядев несколько более-менее сохранившихся вагонов, я спросил у тыловиков:

— Тут комендант или кто-то ответственный есть?

— Никого нет. Если харчами поживиться решили, то поздно. Пшеницу горелую и ту растащили.

— Харчами и спиртом мы у вас разживемся, — резко ответил я. — Но сначала нам боеприпасы нужны.

— У нас ничего нет, — слишком поспешно ответил лейтенант, видимо, старший среди тыловиков. — А снаряды в ящиках вон на той платформе лежали.

У лейтенанта были добротные яловые сапоги, полушубок с погонами, да и остальная компания была одета по первому сроку. Я увидел, что лейтенант растерян, а в кузове лежат двое раненых. Интендантам тоже досталось, машину продырявили, поэтому и смыться не успели.

— Ладно, пойдем, покажешь, где снаряды и патроны. Захвати с собой своих бездельников. Нечего им тут рот разевать. Анастас, ты с Кибалкой дорогу под прицел возьми.

Провозившись с час, мы перенесли на танки сотни две снарядов для «тридцатьчетверок», десяток ящиков сорокапятимиллиметровых снарядов. Нашли патроны в цинках и старые гранаты «РГД-33», которые мы не любили из-за сложности в обращении. Но все же взяли ящиков пять гранат. Пехотинцы, посланные капитаном, набивали боеприпасами вещмешки, связывали цинки обрывками брезента. Радовались:

— Теперь жить можно. Жаль, пожрать и махорки нет.

Насчет «пожрать и махорки» я обратился к лейтенанту, показав на хорошо загруженный «ЗИС». Лейтенант замялся, а один из его помощников сообщил, что последние консервы раздали вчера вечером каким-то танкистам.

— Танкистов «каких-то» не бывает, — веско ответил я. — Найду харчи, отправишься со мной в качестве десантника. О, да у тебя даже автомат имеется! А у меня на восемь десантников всего три «ППШ». Ты, пожалуй, мне пригодишься. С начальством я вопрос решу.

Сержант с автоматом со страхом смотрел на меня и дергал за полушубок лейтенанта. Оказалось, что автомат тыловикам не очень нужен, и мне его отдали вместе с двумя запасными дисками. Порывшись в ящиках и мешках, отыскали еду. Выделили нам двадцать банок консервов, полмешка сухарей, брикеты с пшенной кашей и сколько-то махорки. Кроме этого, спасая помощника, лейтенант вспомнил, что на площадке за будкой обходчика стоят бочки с соляркой и бензином. Заправились под завязку и даже наполнили запасные баки. Из брикетов и тушенки сварили два ведра супа и, обжигаясь, выхлебали его вместе с десантниками и пехотинцами капитана. Оставшиеся харчи бросили в танк, подкормить ребят.

— Повезло тебе, сержант, — смеялся мой новый механик-водитель Федотыч. — У нас десантников нехватка. Ты бы как раз подошел.

Высоко в небе в сторону Харькова шли немецкие двухмоторные «хейнкели». Мы заторопились. Лейтенант и его подчиненные проводили нас с явным облегчением. Тем более что у них уже завелся мотор, и водитель торопливо скреплял проволокой трубки и шланги. Отъезжая, смеялись. Все же боеприпасами и горючим разжились. Сытые. Ну и сглазили свою удачу.

Обратный путь оказался несчастливым. Ехали вроде осторожно, но грохот «тридцатьчетверки» слышно издалека. Вынырнув из-за поворота, вдруг увидели два тупорылых грузовика. Немцы уже отцепили гаубицы. Одну спешно наводили на нас, вторую разворачивали за станины. До них было метров сто с небольшим. Танк Анастаса Скариди рванул вперед и, обгоняя меня, мчался на немецкие гаубицы. Наверное, самолюбивым парнем двигала обида, что его считают трусом. Желание загладить свое вялое поведение в предыдущем бою толкнуло младшего лейтенанта на отчаянный поступок. Он успел выстрелить на ходу. Конечно, промазал, а с трансмиссии уже спрыгивали десантники и пехотинцы с вещмешками, набитыми патронами.

Я слышал треск двух его пулеметов и знал, что сейчас произойдет. Но целиться мне мешала летящая по прямой «тридцатьчетверка» упрямого грека. Я выстрелил в тупой лоб грузовика, с крыши которого частыми вспышками бил пулемет, затем ахнула гаубица. Осколочно-фугасный снаряд, который в спешке загнали в ствол немецкие артиллеристы, весил 15 килограммов. Если бы ударили бронебойным, проткнули и зажгли танк в момент, не оставив в живых никого из экипажа. Но снаряд взорвался рядом со стволом «тридцатьчетверки». Толстая пушечная подушка и лобовая броня под ней выдержали взрыв, хотя пушку снесло начисто, а башню сорвало с погона и развернуло. Иван Федотович Иванов, наш механик, не дожидаясь команды, вылетел на обочину. Я, торопясь, выпустил снаряд, который взорвался метрах в пяти позади гаубицы, но оставшиеся в живых артиллеристы заряжали свою гаубицу. Без надежды, зная, что не успеют. Но заряжали. И позади уже наводила ствол вторая гаубица.

Я ударил бортом, перевернув первую гаубицу, и, влетев на вторую, завяз гусеницами в металле. Механик с руганью дал задний ход. Ствол с дульным тормозом тащился следом. Щит, колеса и станины запрокинулись.

— Из пулемета режь! — крикнул Федотыч.

Я и сам, видя, что цели находятся в мертвом пространстве пушки, высаживал диск, давя на спусковые педали. Двое артиллеристов упали, еще двоих мы догнали. Крики, хруст тел были слышны даже сквозь рев двигателя. Потом мы протаранили грузовик, пытавшийся развернуться. Еще несколько фрицев убегали к кустам. Я не сумел их достать, потому что Леня Кибалка вставлял новый диск. С запозданием выпустил его по кустам и добавил осколочный снаряд.

Самое странное, что грузовик, в который я всадил бронебойный снаряд, тоже удирал с оторванным бортом кузова. Я выстрелил вслед. Водитель вильнул за деревья и помчался прочь. Подоспевшие пехотинцы азартно садили вслед из винтовок, но умелый шофер нас перехитрил. Зато никуда не делись обе гаубицы, исковерканные, сплющенные. Вокруг ворочались несколько тяжелораненых из расчетов. Их постреляли пехотинцы капитана, а мы подлетели к танку Скариди. Сначала вытащили стрелка-радиста. Осколками брони у него была изрешечена голова и верхняя часть туловища. Он уже не дышал. Остальной экипаж был контужен, а младшего лейтенанта сильно ударило о броню и пробило осколками. Изо рта и ушей текла кровь. Скариди, сделав несколько шагов, свалился.

Механик-водитель бормотал что-то невнятное, вытирая кровь из носа. Больше всех был поражен и напуган Коля Ламков, пересевший на обратном пути на трансмиссию танка, так как боевое отделение было забито снарядами. Три дня назад он едва успел выскочить из легкого Т-70, сгоревшего от прямого попадания в лоб, и вот теперь только случайно не попал под гаубичный снаряд. Анастас Скариди умирал. У него была сломана грудная клетка и отбиты легкие. Агония длилась недолго, и веселый грек из Мариуполя, неестественно вытянувшись, умер у нас на глазах. Я, уже привыкший к смертям, с трудом сдерживал дрожь.

Младший лейтенант Скариди подставил свой танк под выстрел гаубицы, фактически прикрывая мой экипаж. Он поступил, с военной точки зрения, сгоряча. Не рассчитал, что немцы успеют выстрелить. Скариди надеялся опередить фрицев, раздавить орудие, но это обернулось смертью двоих человек. В любом случае, в смелости Анастасу было не отказать. Хотя экипаж считал по-другому. Надо было вести огонь с места. Танковые пушки гораздо скорострельнее гаубиц с раздельным заряжением. Но на войне всего не рассчитаешь.

Танк, хоть и без пушки, с поврежденной башней, мог двигаться. За рычаги посадили Колю Ламкова. Отвезли пехотинцев на их позицию и вернулись к себе. Командир роты, выслушав меня, скривился, как от зубной боли. Откинув брезент, глянул на трупы.

— Людей плохо обучаем. Сами на смерть нарываются… Хотя парень — герой. Ты, Алексей, грамотный, напиши представление на «Отвагу». А танк отгоните к ремонтникам, пока они еще здесь.

Поговорили с лейтенантом Женей Рогозиным, с кем вместе лежали в госпитале. У него во взводе остался единственный танк, которым он же и командовал. Рогозин пожаловался, что комбат ему достался шальной. Гонит танки, не разбираясь, что ждет впереди. Потери несут огромные. Покурили. Потом подвезли еще снаряды, приехала полевая кухня, и мы впервые за несколько дней наелись досыта. Вместе с пополнением откуда-то пригнали трофейный немецкий танк Т-4, с усиленной броней и щитами, закрывающими борта и верхнюю часть колес. Кресты замазали, нарисовав пятиконечные звезды. Механик испытывал его в низинке, потом сделали несколько выстрелов в сторону немецких укреплений.

— Подходящая машина, — сказал наш комбат Колобов. — Ну, что, Петренко, возьмешь?

— Ни, — упрямо качал головой танкист, видимо оставшийся «безлошадным». — Меня либо немцы прибьют, либо свои. И звезды не помогут. Я уж лучше тогда с пехотой пойду.

Таранец предложил комбату закопать танк поглубже и использовать как неподвижную огневую точку. Благо снарядов хватает. На том и сошлись. Я спросил у ротного, откуда взялся трофей.

— Заблудился. Здесь же хрен поймешь, где ваши, где наши.

— А экипаж?

— Чего экипаж? Нам что, есть куда их девать! Постреляли.

На следующий день, собрав имевшиеся силы, командование предприняло попытку прорвать на нашем участке кольцо вокруг осажденного города, чтобы помочь его защитникам. Это было безнадежное дело. Пехота наступала вяло, а поле и перелески кипели от многочисленных взрывов. Мы прорвались на горящую улицу пригородного поселка. Из обломков кирпичного двухэтажного здания и вырубленного зимой сада, били сразу три или четыре противотанковые пушки. Две «тридцатьчетверки» горели, третья, поврежденная, уползала за дом. Уйти ей не дали и тоже подожгли. За нашими танками жались в кучку с полсотни пехотинцев. Остальные отстали. Таранец приказал мне обойти здание слева, а он с двумя оставшимися в роте танками ударит с правого фланга. Я подозвал младшего лейтенанта, командующего пехотинцами.

— Не отставайте! Нам без вас — каюк. И вы без танков пропадете.

Младший лейтенант, белобрысый, в телогрейке, с автоматом «ППШ», согласно кивал.

— Ну, чего ты киваешь? Бегите за мной и не отставайте. Меня там в этой мешанине в упор гранатами закидают. Вышибай пехоту.

— Ты сначала пулеметы подави!

Наконец сговорившись, я двинулся по горящей улице и обошел здание с тыла. Сразу же наткнулся на пулеметное гнездо, разбил его снарядами. Вылетев на секунду из-за угла дома, всадил еще два снаряда в пушечную амбразуру. Со второго этажа захлопало противотанковое ружье. Пехотинцы сбили его огнем из автоматов и винтовок, ворвались в здание. С другой стороны двора стреляли оба наших танка. В доме гремели гранатные взрывы. Потом ахнуло так, что вылетел кусок стены. Наверное, взорвались снаряды. Человек семь немцев спрыгнули из окон прямо у нас за спиной. Мы лихорадочно развернули башню и ударили вслед. Фрицы отступать умели, в кучу не собирались. Осколками срезало двоих, третьего я догнал пулеметной очередью, а остальные исчезли. Из дома выходили пехотинцы, видимо, гарнизон был уничтожен. Сразу послал Бориса за трофеями.

— Бери в первую очередь харчи и спирт. Автоматы и гранаты, если попадутся.

Боря Гаврин за неимением рации считался порученцем по всем вопросам. С едой были перебои, последнюю неделю харчи доставляли через день-два. Надеялись только на себя. Два автомата «ППШ» мы имели, не считая пистолетов и «наганов». Но лишнее оружие и гранаты в условиях уличных боев не помешают. Гаврин принес несколько гранат, два плоских штыка от немецких винтовок и шерстяное одеяло. Пожаловался, что ни еды, ни спирта не нашел. Разве пехоту опередишь! В бою за нами прячутся, а за трофеями — первые.

— Этот дом пехота отбила, — сказал я. — Много там фрицев валяется?

— Штук пятнадцать есть. И наши лежат. Хоронить некому.

Двинулись было дальше. Вдруг танк крутнуло. Механик Федотыч, выскочив, с руганью пинал железо. Оказалось, в горячке нам перебило гусеницу. Она продержалась метров пять и сразу лопнула. В доме были установлены две 75-миллиметровки, третья — замаскирована в окопе среди сваленных деревьев. Все они были разбиты, успев сжечь три наших танка и еще один повредить. Небольшой гарнизон постреляли пехотинцы. На землю под дерево положили шесть трупов наших ребят, человек десять были ранены. Несколько трупов остались в сгоревших танках. Такую немалую цену мы заплатили за уничтоженный опорный пункт и противотанковую батарею.

Экипаж вместе с десантниками торопливо натягивал гусеницу. Глядя на разбитые пушки, невольно казалось, что если мы продвинулись здесь вперед, уничтожили опорный пункт, то и в других местах дела идут успешно. К сожалению, все обстояло не так. Стрельба шла повсюду, даже в тылу. Это был нехороший признак.

Меня подозвал механик-водитель и сообщил, что задето ведущее колесо. Надо его снимать, заново крепить. Работы не меньше чем на час или два. Но командира роты уже торопили по рации. Надо продолжать наступление. Два танка — все, что осталось от роты, — с десантом на броне двинулись дальше. Нам было приказано быстрее заканчивать ремонт и догонять роту. В воздухе висела сплошная пелена копоти. Дом уже горел вовсю. Ветер крутил над крышей языки пламени, в которых сгорали прошлогодние листья, наши и немецкие листовки. Изредка внутри дома взрывались ручные гранаты и трещали в огне патроны, выбрасывая снопы искр. Гремело по-прежнему со всех сторон, а особенно по периметру города. Когда мы закончили ремонт и Федотыч прогнал для пробы танк по двору, ко мне подошел молоденький сержант, раненный в шею.

— Нам что делать, товарищ лейтенант? Меня с санитаром оставили тяжелораненых охранять. Немцы прорвутся, всех побьют.

Я посмотрел на четверых тяжелораненых бойцов, лежавших на шинелях. Те из раненых, кто мог уйти, уже ушли. За этими обещали прислать подводы. Тяжелый снаряд поднял столб земли и камня метрах в сорока от нас. Все невольно присели. Вряд ли этот паренек дождется подводы.

— Может, добросите нас хоть до траншей, — умоляюще смотрел на меня сержант. — Всего пара километров. Десять минут туда и обратно.

— Нет, — покачал я головой. — Если увидят наш танк, идущий в тыл, меня без разговоров шлепнут. Несите раненых вон туда, за деревья. Я кого-нибудь пришлю. Обещаю.

Когда спрыгивал в люк, паренек сквозь шум мотора крикнул, чтобы я не забыл. Судьба! Она идет на войне рядом с каждым человеком. Этот час ремонта, возможно, спас меня и экипаж. Вскоре мы наткнулись на отступающих бойцов. Многие были ранены. Потом отступающих стало больше. По улице бежали десятки людей.

— Куда? — высунулся я из люка.

— В жадницу, — шепеляво отозвался пехотинец с перевязанной челюстью. — Немец со всех сторон прет.

Взорвались подряд три мины, потом еще и еще. Осколок звонко щелкнул о крышку люка. Бойцы бежали, спасаясь от мин, в боковые узкие переулки. Их перехлестывал огонь горящих домов и сараев. Красноармеец, не раздумывая, нырнул в горящий проход, надвинув на глаза шапку. Второй замешкался. Взрыв подбросил и швырнул его на закопченный тающий лед. Мы промчались мимо. «Тридцатьчетверка» стояла посреди улицы без башни и догорала маслянистым, чадным от солярки пламенем. Это был танк нашей роты. Людей вокруг него я не увидел, если не считать сапога, торчавшего из-под башни.

Возле бугра закапывались в землю десятка два бойцов с противотанковыми ружьями. На вопрос, далеко ли немцы, неопределенно махнули руками, показывая в разные стороны. «Тридцатьчетверка» командира роты Антона Таранца стояла у кирпичного амбара, стреляя вдоль улицы и откатываясь после каждого выстрела за амбар. Впереди стояли два наших и один немецкий танк. Все три машины догорали. Снаряд врезался в жестяную крышу амбара. В разные стороны полетели скрученные куски жести, разбитые стропила и мелкий шлак. Мусором засыпало наш танк. Я выскочил и побежал к ротному.

— Леха, кругом мандец! — громко крикнул, видимо оглушенный, старший лейтенант. — Немецкие самоходки из-за каждого угла бьют.

— Куда стрелять?

— Там впереди «артштурм» прижух. Лупит точно в лоб.

— Может, обойти?

Антон с минуту раздумывал, потом крикнул, как глухому:

— Попробуй справа! По параллельной улице. Отсчитай два переулка и на углу хорошо оглядись. Может, в боковину его уделаешь.

На параллельной улице было сравнительно тихо. Бой здесь закончился. Пока ехали, насчитали не меньше полусотни трупов наших бойцов. Возле плетня лежала перевернутая пушка с оторванным колесом. Федотыч шел на средней скорости и по возможности объезжал погибших бойцов. Иногда не получалось, и гусеница накрывала мертвое тело. Слышался ощутимый хруст.

— Чего обижаться? — бормотал механик. — Вам все равно, а нам быстрее надо.

В узкой траншее, прорытой поперек улицы, торчали каски пехотинцев. Здесь укрепились остатки роты. Взводный лейтенант рассказал, что с утра атаковали трижды, пока не убили комбата и комиссара, а в ротах осталось человек по двадцать. Дали приказ держаться на этом рубеже и ждать подкрепления.

— Хорошо, что вы прибыли! Разведка, да?

— Разведка, — ответил я, оглядывая перепачканных сажей и землей молодых солдат.

Два противотанковых ружья и два ручных пулемета. Долго они не продержатся.

— Здесь где-то стоит в засаде немецкий танк. Как бы глянуть? — спросил я.

— Стоит, сучара, — подтвердил лейтенант. — И бронетранспортер с пулеметами. Скапливаются для атаки. Сам хочешь их уделать?

— Сам.

— А может, своих дождешься?

Я не стал объяснять, что от роты осталось всего два танка, а где наш батальон, толком не знаю. Лейтенант вызвался проводить меня. Проходя мимо убитого бойца, наклонился и выгреб из подсумка несколько обойм. Не поленился передернуть затвор сломанной винтовки и вытряхнул на ладонь патроны. Все это лейтенант делал молча. Дурацких вопросов насчет боеприпасов я не задавал. И так было ясно. Влезли в полуразбитую, но почему-то не сгоревшую хату и с чердака разглядели «артштурм». Плоская буро-зеленая машина стояла в сотне метров от нас. В стороне торчал бронетранспортер и присели на корточках немецкие пехотинцы. Минометчики, приспособив свою трубу в воронке, выпускали по две-три мины.

— Там за поваленным плетнем — окоп, — шептал мне на ухо лейтенант. — Пулеметчики переулок караулят. Сволочи, наших подстерегли и человек двенадцать с ходу уложили. Может, заодно их на гусеницы намотаешь?

— Намотаю, — пообещал я. — Ты мне человек пять с собой дашь?

— Дам.

— Давно воюешь?

— С декабря, — ответил лейтенант. — В феврале освобождали Харьков, а спустя месяц опять отдаем. Черт-те что! В полку всю артиллерию повыбили. Хорошо, если пара батарей осталась. У нас в батальоне одни противотанковые ружья. Зато гранат хватает и бутылок с зажигательной смесью.

Мне нравился этот парень, который даже в такой тяжелой обстановке не терял присутствия духа и собирался драться с танками гранатами и дурацкими бутылками, от которых сгорало больше наших бойцов, чем немецких машин. Немцы, наступая, обстреливали все траншеи. Когда возвращались назад, встретили цепочку раненых. Они брели, прижимаясь к плетню. Санитар попросил табачку. Я высыпал две трети своей махорки. Пока раненые сворачивали самокрутки, а лейтенант собирал у них гранаты, я узнал, что немцы прут дуром. Форма обычная, а на петлицах значки «СС». Здоровые, мордастые и стреляют разрывными пулями. В знак доказательства один из раненых показал перевязанную ладонь с обрубками пальцев.

Вместе с экипажем обсудили ситуацию. Пришли к выводу, что можно попробовать подкрасться к немецкой самоходке на малом газу. Земля сырая, гребни траков вдавливаются глубоко и не гремят, как обычно, на километр. Свернули в переулок, впереди шли трое из взвода лейтенанта. Выглянув, дали знак, что «артштурм» находится на месте. Я попросил заряжающего Леню Кибалку посмотреть, в какую сторону развернута машина. Леня прибежал через пять минут и показал на пальцах, что машина и орудие стоят под углом сорок пять градусов. Я вздохнул. «Артштурмы» разворачиваются мгновенно. Механика и оптика у них отличные. И все же это лучше, чем пушка, направленная в лоб.

— Ну, ребята…

Ребята притихли. Нам предстояло пройти метров восемьдесят, развернуться и примерно с такого же расстояния успеть влепить болванку в морду «артштурму». За это время он вполне может крутануться и поджидать нас. А может, не успеет… Какая теперь разница.

— Федотыч, давай!

Я рассчитал почти все верно. И в «артштурме» сидели не новички, и развернуться они успели, но с быстрого разворота выстрел у них не получился таким точным. Снаряд прошел рикошетом вдоль борта. Кому-то должно было повезти. Бронебойная болванка, вылетевшая из ствола нашего орудия со скоростью 700 метров в секунду, мгновенно преодолела разделявшие нас метры, проломила броню самоходки рядом с пушкой. Заученным движением Леня Кибалка выкинул гильзу из люка, сунул второй снаряд в казенник. В этот момент замолотил из 20-миллиметровой пушки и бортового пулемета тяжелый вездеход «ганомаг».

По броне нашей «тридцатьчетверки» колотило огромное острое зубило, но я, не желая рисковать, послал еще один снаряд в «артштурм». Из отверстия пыхнуло пламя, а из люка вывалился танкист в черной куртке. Он скатился вниз, вскочил и побежал прочь. Единственный, кто сумел выжить из экипажа самоходного орудия. Вскрикнул Боря Гаврин, а я крутнул башню в сторону бронетранспортера. Снаряд попал в двигатель. Второй снес 20-миллиметровку вместе со станиной, щитом и наводчиком, до последнего момента остававшимся на своем месте.

Остальной экипаж «ганомага» уже выскочил через кормовой люк и, пригибаясь, бежал к выломанному забору. Я выпустил вслед весь диск, двое солдат остались лежать, остальные успели нырнуть в проем. До меня не сразу дошло в горячке, что убит Боря Гаврин. Пуля попала в смотровое отверстие и насквозь пробила голову нашему стрелку-радисту, так и не успевшему обзавестись рацией. Иван Федотович и Леня вытащили его через люк механика. Господи, сколько ему было? Кажется, двадцать. Сколько и мне. А доживу ли я до двадцати одного года — только бог знает. Сорок с лишним дней до 26 апреля — огромный срок на войне. Здесь на час вперед не загадаешь.

Я заглянул в бронированную коробку «ганомага». Зенитная двадцатимиллиметровка валялась в дальнем углу, рядом лежал стрелок с оторванной по плечо рукой. Он умирал. Я спрыгнул вниз. Механик сообщил, что один из малокалиберных снарядов порвал гусеницу. Не совсем, но трак держится на соплях. Я невольно выругался. Гусеницу нам перебивало за полдня второй раз.

— Ну, что, заменять трак? — спросил Федотыч.

— Двигаться совсем нельзя?

— Можно. Только неизвестно, сколько проедем.

Потом появилась «тридцатьчетверка» из второй роты. Машина вырвалась из-под обстрела чудом. В лобовой броне виднелись несколько глубоких вмятин. Люк механика-водителя вывернуло, один угол треснул. Двигатель сильно дымил. Заряжающий и стрелок-радист были тяжело ранены, а у орудия не действовал откатник.

Мы все были полуоглохшие и, свертывая самокрутки, кричали, чтобы услышать друг друга. Я спросил лейтенанта, командира танка, жив ли Женька Рогозин. Он ответил, что был жив. Но дальше на улицах творится такая мясорубка, и наши отступают. К нам присоединился Таранец, похвалил за подбитый «артштурм». Лейтенант сказал, что все ерунда. Этих «артштурмов» и Т-4 не меньше двух десятков прут.

— А «тигра», того вообще наши снаряды не берут.

— Мы одного подбили, — сказал я. — Комвзвода Удалов в упор расстрелял.

— И где он, ваш удалой?

— Погиб. Ты панику не наводи, — вмешался Антон Таранец. — Двадцать, тридцать… зассал и хнычешь, как баба.

— Ничего я не хнычу, — обиделся лейтенант. — Я сам Т-4 подбил и три пулемета раздавил.

И все же нас выдавливали из города. Слишком неравными были силы. Вернулись к двухэтажке, где ранее уничтожили противотанковую батарею. Здесь уже побывали немцы. Все четверо раненых были убиты выстрелами в голову. Один человек — один выстрел. Только на санитара и сержанта не пожалели пуль. Оба пытались обороняться. Мы определили это по стреляным гильзам. Автомат сержанта исчез, а его добили ударами штыка в живот. Наверное, действовали эсэсовцы. А что, остальные фрицы лучше? Тоже бы наших раненых прикончили. Разве что не так грамотно — по одной пуле в голову. Все они фашисты, и бить их надо без пощады.

До утра оборонялись возле двухэтажки. Отбили две атаки, починили танки. Погибших похоронили в воронке, насыпав небольшой холм. Ночью бой в городе продолжался. Мы снова собирали в окрестностях боеприпасы. Снарядов оставалось мало. Один за другим умирали тяжелораненые. Вокруг танков, как это часто бывает, скопилась пехота. Организовали что-то вроде линии обороны, а потом начался сильный обстрел. Стреляли уже со всех сторон, и мы ушли из предместья Харькова на северо-восток. Это было пятнадцатое или шестнадцатое марта.

Остатки бригады и другие подразделения с боями вырывались из окружения. В лесу за городом, где командование взял на себя какой-то подполковник, мы сцепились с немецкими танками и, теряя людей, уходили на восток. Наша группа была одна из десятков, может, сотен больших и малых подразделений, прорывавшихся из-под Харькова. Конечно, по своим масштабам взятие немцами Харькова нельзя было сравнить с окружением и ликвидацией 6-й армии Паулюса под Сталинградом. Но ответный удар, нанесенный фрицами через полтора месяца после капитуляции Паулюса, отбросил наши войска на южном участке на 100 и больше километров. Эти километры, чтобы не попасть в плен, нам предстояло преодолеть. И не по прямой, а обходя скопления войск противника, выискивая, пробивая слабые участки.

Глава 4

Это было второе окружение, из которого мне приходилось выходить. Хотя настроение людей было подавленное, но все мы отчетливо понимали, что это не массовое отступление осени сорок первого года, а последствия умело проведенной немцами тактической операции. Сталинград крепко изменил настроение в войсках. Иногда слышалось в разговорах такое: «Слишком резко рванули вперед наши командиры. А нам расплачиваться…»

Любое крупное окружение — большие жертвы. Мы покинули станцию Люботин, имея в составе бригады десяток танков, десант, несколько полуторок и повозок. Остальную часть отряда составляли бойцы и командиры из других подразделений, примерно человек четыреста-пятьсот. С обозом, несколькими пушками. При отходе погибло много раненых, мы оставили почти всю артиллерию. Часть орудий прикрывала отход, а часть — мы взорвали, чтобы пушки не достались врагу. Места под Харьковом в основном степные, с небольшими участками леса, и это усложняло наше движение. Уже на следующий день несколько раз налетали немецкие самолеты, и мы снова несли потери.

Нам пришлось полдня простоять в лесистой балке, а ночью снова возобновить путь. Колеса и гусеницы машин продавливали тонкую подмерзшую корку, и двигались мы медленно. Немцы не любители воевать по ночам, но дважды мы попадали под сильный пулеметный огонь, сыпались мины. Разворачиваясь, били в ответ по вспышкам. Убитых хоронить не успевали, забирали документы и патроны.

С утра опустился густой туман. Колобов вызвал Антона Таранца, Женю Рогозина и меня. Я второй раз видел вблизи нашего комбата. Молодой, лет тридцати, с орденами Красного Знамени и Красной Звезды. Кажется, он воевал на Финской, еще где-то. Разговаривал с нами доброжелательно, но за его непривычной мягкостью угадывалось, что судьба нам уготовлена не простая.

— Ребята, колонну рано или поздно догонят. Мелкие заслоны мы собьем, а от погони не оторвемся. Движемся десять верст в час. Одних раненых больше полусотни. Будете прикрывать.

Не только окружение, но и слово «прикрывать» было знакомо мне на собственной шкуре. В сорок первом осенью прикрывал на БТ-7 остатки батальона. Вырвались вдвоем со старшиной Шуваевым. И вот теперь опять такая же судьба. Колобов оглядел нас, понимая настроение каждого. Одно дело, когда все вместе, а когда оставляют четыре танка и два десятка десантников, то много ли шансов выбраться живыми?

— Останутся добровольцы. Те, кто способен прикрыть бригаду и раненых, дать бой, продержаться, отступить и снова ударить.

— Сколько держаться-то надо? — спросил я.

— Часа два-три.

— Боеприпасов подкиньте, — сказал командир роты Антон Таранец.

— Подкинем.

Спешно перегружали снаряды. Понемногу. Досталось штук по двадцать на танк. Бронебойных совсем мало. Кое-что оставалось из своих запасов. Сколько-то продержимся. Колонна исчезла в тумане, оставляя на проселке многочисленные колеи, заполненные ледяной крошкой. Выбрали позицию. Бугор с грядой редких вязов и кустов акации. Танки стояли на расстоянии метров семидесяти друг от друга. Перекусили салом с сухарями, запили водой из речушки.

— Если что, стрелять по моему сигналу, — напомнил Таранец.

Странное у нас было прикрытие. Командир роты, Рогозин и я — командиры несуществующих взводов, и старший сержант, видно, из опытных танкистов. Четыре отдельные боевые единицы и между ними редкая цепь пехотинцев с ручными пулеметами. Вместо погибшего Бори Гаврина мне дали Степана Пичугина, младшего сержанта с подбитого танка. Был башнером на Т-70, теперь попал к нам. Осмотрел сиденье покойного Бориса со следами кое-как смытой крови и принялся набивать запасные диски. Пока имелось время, познакомились. Родом из Пензенской области, уже потерял на войне несколько родственников, в том числе старшую сестру. Была санитаркой, попала под бомбежку.

— Писарь-дурак письмо прислал, — рассказывал Степан. — Мол, бойцы любили Валюшу. Собрали аккуратно останки и в чистой плащ-палатке похоронили. С холмиком и звездой. Мать как прочитала про эти останки, куски значит, с ней дурно сделалось. И так горе, а оказывается, ее дочку восемнадцатилетнюю на куски разорвало. Я думал, свихнется маманя. Самогоном отпаивали, а она ночами по селу бегала, дочь звала.

Бесхитростный рассказ парня задел весь экипаж. Иван Федотович сказал, что всех писарей надо посылать хоть раз в месяц в атаку. Те, кто выживет, сразу поумнеют. Невесело посмеялись, покурили. В тумане заметили кучку людей и подводы. Выбирались из окружения остатки артиллерийской батареи. Две измученные лошади везли в повозке человек шесть раненых, в том числе лейтенанта с перебитой рукой.

— Немцы далеко? — спросил ротный Таранец.

— Везде, — устало отозвался лейтенант. — Закурить есть?

Поделились махоркой. Бойцы, которые не раненые, смотрели на ротного настороженно. Боялись, что он оставит их в заслоне. Правильно в приказах пишут: «Ни шагу назад!» А я смотрел на этих бедолаг, прикидывал — в трехдюймовой батарее человек шестьдесят личного состава. А выбираются меньше двадцати. Значит, сорок погибли. Оставшиеся почти все ранены или контужены. Едва плетутся. Прошли мимо нас, а через час мы приняли бой.

Туман еще был густой. Два мотоцикла с немецкими разведчиками влетели на нашу позицию. Увидели танки и, развернувшись, без выстрела, рванули назад. Одного достали огнем из пулеметов и винтовок, а второй выскочил, крутясь, как юла, на льду. Пехота кинулась за трофеями. Что-то принесли, а из тумана ударили минометы. Выпустили десятка три мин. Мы огня не открывали. Ждали.

На мне были гимнастерка, комбинезон, меховая безрукавка. Подмораживало. Броня была холодной и от дыхания покрылась испариной. По телу от долгого ожидания текли струйки пота. Немецкие танки двигались тихо. Гусеницы на резине, да и двигатели не так шумели, как наши, которые в полтора раза мощнее, чем у Т-3 и Т-4. Часы отмеривали минуты. Сколько мы уже здесь сидим? Часа полтора-два? Немцы напролом редко ломились. Знали, сколько бы нас ни было, а первые выстрелы за нами. Значит, будут потери, и головные танки накроются. Я догадывался: не так много у фрицев машин. Чего ради им пускать под огонь свои танки, чтобы добить остатки русских? Развиднеется, появятся «юнкерсы» и закончат все без риска. А мы молились, чтобы подольше продержался туман. Но я приметы знал неплохо. Когда утро с тумана начинается, день будет солнечным.

Появилось солнце. Сначала тусклое пятно, туман рассеивался. Снова ударили минометы. Броню они не пробьют, но если мин в достатке, да еще пристреляются, бед натворят. Гусеницу могут близким взрывом перебить, не говоря уже о пехотинцах. Потом начали стрелять из орудий. Мы — в ответ. Протянули еще минут сорок времени. Таранец дал приказ отходить. Снарядов для дуэли с немецкими танками у нас не хватало. Пехота влезла на броню, погрузили несколько раненых, и мы двинулись догонять колонну.

Но догнать нам не дали. Три «Юнкерса-87» завертели колесо, с воем сирен пикируя на танки. Таранец взял курс на крошечную тополевую рощу, единственное место, где можно было укрыться. Это не сосновые леса Брянщины! Мы летели к деревьям, описывая немыслимые зигзаги. Сотка! Или иначе — сто килограммов. Такими бомбами любили глушить фрицы наши «тридцатьчетверки». Прямое попадание — конец, но и близкое — довольно опасно. От прямых попаданий мы увернулись, хотя десантников сразу словно ветром сдуло. Мы ворвались в рощу, которая служила защитой чисто символической, деревья стояли по-зимнему голые. Здесь нас прострочили из пулеметов, так как бомбы кончились. Вся троица «юнкерсов» облетела рощу на низкой высоте и исчезла. Можно было не сомневаться, что через часок, а может, и раньше прилетят эти или другие самолеты добивать нас.

Не повезло лейтенанту Рогозину, с которым я лежал в госпитале в воронежском поселке Анна. Осколок бомбы величиной с две ладони как топором разрубил кормовую часть башни и застрял в броне. Бомба взорвалась, едва не догнав танк. Продырявило моторное отделение, под гусеницами натекла лужа масла. Заряжающий погиб, Женю Рогозина сильно контузило, ударив головой и плечом о казенник пушки. Были сломаны нос и челюсть, а тело, когда мы его раздели, представляло сплошной синяк.

— Все поотбивало, — сказал наш механик Иван Федотович. — Не жилец парень…

Лейтенант Рогозин умер спустя четверть часа. Я вспомнил, как мы знакомились с ним в госпитале. Женя воевал с лета сорок второго года, имел две медали, считался бывалым танкистом. Когда я задыхался от воспаления и высокой температуры, он будил меня, так как ночью мне нельзя было долго спать. Я тогда выкарабкался, и мы попали в одну бригаду. Только кто мог знать, что Жене отпущено жизни меньше месяца? Погибли пять ребят из пехотного взвода. Старший сержант, заменивший убитого лейтенанта, наотрез отказался ехать с нами. Сказал, что они быстрее доберутся пешком. Слишком опасно ехать на броне.

— Ваши гробы как медом для «юнкерсов» намазаны, — заявил он. — Гоняются за танками, а достается нам. Пять человек наповал. Мы уж лучше сами по кустикам да оврагам полегоньку к своим выберемся. И раненых доведем.

— А если на немцев нарветесь? — спросил Таранец. — Тогда в плен? Сомневаюсь, что вы героически отбиваться будете.

Сержант помолчал, посопел.

— Что мы, дураки? Осторожно пойдем.

— Далеко не уйдете, — гнул свое командир роты. — Или в плен попадете, или постреляют вас немцы. Подумайте.

— Подумали уже. Пять человек, пока с вами ехали, в момент на тот свет отправились.

Таранец не стал настаивать. Времени на споры не оставалось. Без десанта придется труднее, но старший сержант прав. Здесь, в степи, с редкими островками перелесков, мелкими хуторами, оврагами, легче пройти на своих двоих, чем на громыхающих бронированных машинах. Перегрузили с танка погибшего лейтенанта Рогозина, боеприпасы, слили горючее, сняли оба пулемета. Кстати, у десантников, которые уже ушли, ни одного пулемета не было. Отдали бы им пулеметы, если б попросили. Но они не просили, и я подумал, что драться с немцами они вряд ли будут. Листовок-пропусков для сдачи в плен фрицы набросали в достатке. Поднимай бумажку, и вот он — твой шанс выжить. Антон Таранец выругался. Может, он думал о том же, что и я. А для Жени Рогозина и заряжающего наспех вырыли неглубокую, с полметра, могилу и похоронили ребят. Двоих оставшихся в живых танкистов из экипажа Рогозина распихали по другим танкам.

Гнали по слабо укатанному проселку. Разминулись с колонной немецких автомашин. Они шли по параллельной дороге, в километре от нас. Ротный приказал установить на люках каждого танка пулеметы. Подбить «юнкерс» вряд ли мы сумеем, а сбить прицел может удастся. Вскоре впереди показались строения. Это была довольно крупная станция Золочев, а буквально в десятке километров от нее райцентр Казачья Лопань.

И здесь мы столкнулись с проблемой куда опаснее, чем возможный налет «юнкерсов» Нам надо было обходить станцию и городок справа — это была кратчайшая дорога к линии фронта и к Белгороду. Но мы не знали, что, овладев Харьковом, танковый корпус СС 17 марта начал наступление на Белгород и восемнадцатого числа овладел городом. Мы просто издалека увидели танковую колонну, множество машин и повозок. Догадались, что на этом участке немцы тоже наступают. Успели вовремя свернуть на северо-запад, разминуться с фрицами. Теперь мы удалялись от линии фронта, делая большой крюк. О судьбе Белгорода мы ничего не знали. Не догадывались и о том, что три наших танка идут наперерез наступающему на Белгород с запада армейскому корпусу «Раус».

Как мы проскочили или разминулись с «Раусом», остается для меня загадкой до сих пор. Может, потому, что не делали остановок. Двигались со средней скоростью, подстраиваясь под немецкие танки, не привлекая к себе внимания вражеских колонн и отрядов. Под городом Грайворон натолкнулись на колонну автомашин с пушками на прицепе. Их сопровождали два бронетранспортера. Один двинулся в нашу сторону. Разглядел, что танки русские, и артиллеристы с завидной быстротой стали отцеплять орудия. Это был дивизион 75-миллиметровок, и связываться с ним мы не рискнули. Нас бы сожгли за пять минут.

Мы сделали по паре выстрелов, подбили бронетранспортер, который присел, как охромевшая курица, а сами рванули прочь. Вслед понеслись снаряды. Один уже на излете ударил в моторное отделение моего танка, но мы сумели уйти. Потом, едва не завязнув в болоте, уткнулись в реку Ворсклу, вернее, в один из ее притоков. Любая река не лучшее место для укрытия. Села по берегам, лодки, пойменный, жидкий лес. Разглядели темное пятно сосняка и загнали наши танки в сосновую рощу. Забросали машины лапником, сразу не разглядишь. Хоть какая-то маскировка.

Решили здесь переночевать. Сходили на разведку. Низины вокруг были покрыты льдом и проталинами. Если шагать осторожно, то человека ледяной покров свободно выдерживал. Танки с риском могли пройти, если ночь будет морозная. Разглядели остатки сгоревшей деревни. Это была уже Белгородская область — значит, свои, русские. Хотя тогда и в Восточной Украине нас нормально принимали. Очень хотелось есть. Немцев не разглядели, но идти за харчами в деревню не рискнули. Нам здесь ночевать. Если шум поднимется, то в темноте, по мокрой низине, далеко не уйдем, тем более мест не знаем.

Выставили посты, перевязали раны, ссадины. Сгребли остатки махорки пополам с мусором, свернули самокрутки. Старшего сержанта, командира третьего танка, звали Василий. Фамилии я не запомнил. Или Черных, или Чернышев. Все его называли Черныш. Смуглый, с черными волосами. Служил в танковом полку с сорокового года, потом назначили инструктором в учебный полк. До осени сорок второго года учил курсантов вождению и стрельбе.

— Ну а потом с очередным выпуском на фронт, — рассказывал он.

— Чего ж лейтенанта не присвоили? — спросил кто-то из нас.

— Я с начхимом из-за бабы цапнулся, — объяснил Василий. — Тот капитан химией в полку командовал, учения проводил. Как дураки, в противогазах бегали да прыгали. Вольнонаемная медичка у нас была. Мы с ней любовь закрутили, а капитана она отшила. Старый и лысый хрен, уже под сорок лет. Ну, он, когда дежурил по полку, раз и другой меня подловил. Я ночевать к медичке бегал. Рапорт накатал, как на дезертира. Мол, в период героических боев за Сталинград такой-сякой инструктор вместо воспитания курсантов убегает из части и неизвестно где пропадает. Комиссар посмеялся. Но когда химик еще два рапорта подал, дело всерьез раскрутили. Вот так и попал на передовую.

Поговорили еще о жизни. Ночь выдалась звездная, с морозом. Разводить костер не рискнули. Где-то гудели машины, изредка взлетали ракеты, раздавались пулеметные очереди, ухали орудийные выстрелы. Спали в танках, закутавшись в разное тряпье. Выручал брезент, которого хватило на всех. Утром проснулись голодные. Шарили во всех закутках, но еда уже сутки как кончилась. Я вспомнил свои хождения по селам, когда в сорок первом выбирались из окружения.

— Антон, может, схожу с кем-нибудь в село? — предложил я.

— Еду просить?

— Лучше обменять. На полотенца, байку для портянок. Часы можно пожертвовать.

Лишних часов не нашлось. Зато собрали рублей семьсот денег, чистое полотенце, мыло, еще кое-что по мелочи. Таранец пожертвовал запасную гимнастерку. Отправились вместе с новым стрелком-радистом Степой Пичугиным. С собой взяли автоматы, по две «лимонки».

— Осторожнее там, Алексей, — напутствовал ротный.

— Что, боишься, в плен попадем?

Прозвучало излишне резко. Сказались холодная ночь, голодуха, неопределенность.

— Идите, — махнул рукой Антон. — Это тебе надо опасаться. За себя и Степана.

До небольшого села, полностью сгоревшего, добрались через час. Идти было легко. Мороз хорошо схватил вчерашнюю грязь и протаявшие лужи. Обнаружили на окраине среди сосен три землянки. В них жили несколько старух и дед лет под сто. Долго рассматривали нас.

— Свои, свои, что, не видите? — засмеялся Степан.

Признать в нас бойцов Красной Армии было трудновато. В синих комбинезонах, телогрейках. Хорошо, что на свой танкошлем я прицепил звездочку. Появилась женщина помоложе и, оглядев, спросила:

— Танкисты?

— Они самые, — ответил я.

— За харчами небось пришли. А танки побросали.

— Танки не бросали, стоят, где положено. Насчет харчей вы правы. Хотим обменять или купить.

— Шумели вчера машины, — подтвердила одна из старух. — Где-то рядом остановились. Не врут.

— Ну, бабка, ты даешь! — удивился Степан. — Все слышишь.

— Мне теперь только слушать и остается. Дед помер, зятя убили.

Обстановка разрядилась. Нам рассказали невеселую судьбу русской деревни. Одной из тысяч, оставленных в оккупации. В феврале немцы отступали от Сталинграда злые как собаки. Переночевали. Сначала никого не трогали, а утром всех выгнали из домов и сожгли все строения. Часть мужиков и парней успели разбежаться, остальных похватали и повезли с собой. Далеко не увезли. Постреляли в леске километрах в трех от села.

— Многих убили? — спросил я.

Бабки стали загибать пальцы, считать, перечисляя по фамилиям. Сказали, что восемнадцать человек. А одному повезло, притворился мертвым и ночью приполз с простреленным плечом. Долго хворал, но оклемался. Как он рассказал, сельчан расстреляли, когда забарахлила и остановилась одна из машин. Немцы покопались в моторе, поломка была серьезная. Машину сожгли, а людей расстреляли.

Услышал я здесь жуткую историю о судьбе группы наших военнопленных. Когда советские войска наступали фрицам на пятки, немцы отобрали из колонны военнопленных человек тридцать ослабевших, больных и повели к речке. Там были полыньи, пробитые тяжелыми снарядами. Они затолкали штыками под лед всех этих людей. Тем, кто сильно сопротивлялся, выстрелами перебивали ноги. Фашисты думали, что тела унесет течением, но глубина в том месте была небольшая, и течение вынесло трупы наших военнопленных на галечную косу, прямо под лед. Лица погибших отчетливо виднелись сквозь лед, с которого сдуло снег. Местные жители ходили смотреть, начали было долбить лед, чтобы достать и похоронить красноармейцев. Но немцы вскоре пригнали специальную команду, взорвали лед и столкнули тела погибших на глубину.

— Страшно было, — рассказывали мне. — Молодые ребята, как живые, подо льдом лежали. Некоторые лицом вверх. Ты на них смотришь, а они — на тебя.

Рассказ жителей деревни остался в моей памяти навсегда. Это была наука ненависти, которой нас учили сами немцы. О какой пощаде к ним после этого могла идти речь! Мы продолжили разговор, и я спросил, где сейчас мужики и остальная часть жителей. Неужели в лесу живут?

— А где же еще! В сорок первом германцы за евреями охотились и скотину угоняли. Сталина костерили. Сейчас не до Сталина сделалось. За мужиков взялись. А вы когда нас насовсем освободите?

— Скоро. Потерпите.

— Когда скоро-то? Харьков и Белгород, говорят, опять у германцев.

— Отобьем. Недолго им там сидеть.

— А вы, значит, разведка? — допытывались старухи.

— Считайте, что так. Только голодная разведка. Еды у вас никакой нет? Мы заплатим.

Помочь нам старики ничем не могли. Рассказали, что сами едят только рыбу, но сети плохие, рыбешка попадается мелкая. Еще имеется коза и несколько кур. Полкружки молока и яйцо перепадает каждому через день. Женщина о чем-то пошепталась со стариками, и нас накормили. Принесли миску вареной картошки, глечик молока и по куску серого домашнего хлеба. Видя, как мы едим, добавили по паре сырых яиц, которые мы выпили вместе с молоком. В благодарность вытащили из вещмешков мыло, полотенце, кусок байки. Отдали женщине, которая была здесь старшей. Гимнастерку Антона я приберег, а от денег женщина отказалась:

— Материя и мыло пригодятся. А деньги брать со своих вроде как неудобно.

Дали с собой полковриги хлеба, картошки и налили во фляжки козьего молока. Дед отсыпал полный кисет домашнего табака, чему мы были рады больше всего.

— Другого ничего нет, — развела руками женщина. — Сами голодаем.

— Еще деревни поблизости есть? — спросил я.

— Есть. Километрах в четырех выше по течению.

— А немцы?

— Пока не появляются. Днем тает, проехать трудно. Вот и не суются. А как в других местах — не знаю.

Я решил дойти до следующей деревни. По крайней мере, будем знать обстановку. Да и харчей на три экипажа — только перекусить хватит. Может, еще чем разживемся. Шли вдоль замерзшей речки. Снега в лесу оставалось еще много, по берегам громоздились глыбы ноздреватого грязного льда. Здесь шли бои. Лед разбивало бомбами и снарядами. Кое-где валялись стреляные гильзы. В прибрежный откос вмерз труп с торчавшими босыми ногами. Ботинки или сапоги сняли. Перешли Воркслу туда и обратно. Прикинули, что для танков весенний лед уже слабоват.

Вскоре дошли до следующей деревни. То же самое, что и в первой. Разве что деревня покрупнее, жителей осталось побольше, и землянок было штук шесть. Здесь нас накормили щербой. Так назывался суп с кусочками разварившейся рыбы и заправленный яйцом. С жадностью выхлебали по миске. Хлеба не было. Поели, закурили самосад. Смотрели на нас два десятка жителей деревни. Что они думали? Наверное, жалели. А мне до боли было жалко видеть оборванных детей, одетых в обноски. Подозвал девчонку лет тринадцати, сунул ей гимнастерку старшего лейтенанта.

— Спасибо, дяденька.

Остальные стали щупать, мять крепкое сукно.

— Ты ее только под куфайку надевай, — посоветовал Степа Пичугин. — Не дай бог, фрицы увидят. Вопросы пойдут.

Дети есть дети. Особенно девки. Сбросила драную фуфайку, надела гимнастерку, которая ей как раз до колен пришлась, стала прихорашиваться. Нам дали в дорогу немного хлеба, картошки и квашеной капусты. Уходя, я отозвал в сторону одного из мужиков. Он работал на ферме, которую спалили вместе с деревней. Поговорили, нет ли поблизости немцев.

— Стреляют, моторы гудят. Но не слишком близко. По дорогам идут. Опять немец жмет? Все хвалились: «Сталинград да Сталинград»! А германец, оказывается, сильнее, чем мы.

Я ответил несколькими дежурными фразами, что немцев мы бьем. Но мужик лишь отмахнулся и рассказал, что почти все окрестные жители прячутся в лесу.

— У нас председателя колхоза застрелили и двоих красноармейцев-окруженцев. Пока землянки на морозе рыли, четверо детишек от скарлатины умерли. Простыли и заразились друг от друга.

Смотрели мы на наших людей, и душа сжималась. От жалости к своим и ненависти к фрицам. Какие, к черту, после этого пленные! Мы были настроены драться до конца.

Сейчас уже та война историей кажется. Через десять-пятнадцать лет никого из фронтовиков не останется. Пока мы были живы, не давали властям на полях под Сталинградом памятники убитым немцам ставить. А ведь как рвались наши чиновники. И не из-за большой любви к немцам, а все из-за денег, которые можно легко сорвать. Командировки в Германию, выгодные совместные предприятия, где валютой платят за поиски пропавших без вести солдат 6-й армии Паулюса. Я к этому сейчас спокойно отношусь. Вражды не осталось. Только дружбы между мной и немцами не будет. Сколько людей они погубили. Даже не в боях, а так, походя, как скотину.

В той деревеньке военнопленных живьем утопили, восемнадцать мужиков постреляли только из-за того, что грузовик сломался, а отпустить домой не захотели. Это же будущие солдаты Красной Армии. Целый взвод, который так просто не одолеешь. А безоружных из пулемета в минуту положили. В другой деревне троих застрелили, да еще четверо детей от холода и болезней померли. Морозы в феврале за двадцать стояли, землянки три дня копать и долбить надо. У догорающих домов на морозе люди ночевали. Кто-нибудь из немцев в своих мемуарах про такие «пустяки» вспомнил?

— Вы скажите своим, чтобы молчали, — попросил я. — Мы из окружения выбираемся. Каким путем лучше, посоветуйте?

— Много вас?

— С нами техника, пушки… и танки тоже, — добавил я после недолгого колебания.

— По левому берегу не пройдете. Если только вдоль леса, мелкими группами. Вам переправляться надо, пока лед держится. Скоро все таять начнет, особенно когда дни солнечные.

— А если не по лесу, а напрямик по левому берегу? Нам переправляться сложно. Лед технику не выдержит.

— Немцев много на дорогах. Танки, пушки. Побьют вас.

— Ну а мосты? — спросил я. — Все, наверное, сожжены?

— Да их и было в округе пара штук. Километрах в семи от нас остатки одного сохранились. Там речка мельче и поуже.

Вернулись к своим. Выложили харчи. Пока их делили, я рассказал ситуацию Антону Таранцу.

— Давайте есть, — нетерпеливо звали нас. — Кишки уже склеились.

Мы со Степаном от своей доли отказались, а остальным досталось по куску хлеба, пригоршне кислой, осклизлой от недостатка соли капусты и по нескольку картофелин. Запивали все горячим отваром иван-чая. Молоко и немного картошки оставили в запас. Вроде повеселели. Хотя ничего веселого в нашей ситуации не было. Как на известной картине Васнецова. Налево пойдешь — немцев полно, прямо по курсу — речка, а через речку не переправиться. Единственный выход — утопить танки и к своим пешим ходом пробираться. Только спросят с нас за утопленные танки. Бросили боевую технику, даже не попытавшись прорваться. Офицерам точно — трибунал, а остальным… Никого в стороне не оставят.

— Ладно, — решил Таранец. — Идем к этому мосту, а там видно будет.

Добрались до второго села тихим ходом. Приходилось идти осторожно, чтобы не увидели с дороги немцы. Уже знакомый мне мужичок довел танки до моста. Загнали машины сразу под деревья, замаскировали, а потом оглядели переправу повнимательнее. С нашей стороны от моста осталась часть «быков», взрывчатку закладывали на противоположном правом берегу. Темнела перед нами двадцатиметровая полоса темного мартовского льда. Ненадежного, весеннего. Таранец, механик Федотыч и мы с местным мужичком несколько раз перешли речку. Топали ногами, вслушиваясь в слабый треск.

Осмотрели остатки моста. Танки лед проломят — это было ясно. Прикинули, какой был мороз прошлой ночью. Градусов десять или чуть больше. Зато днем солнце вовсю грело. Лужи на дорогах. Решили, что единственный выход — настилать бревна, обливать их водой и делать ледяную переправу.

Я хорошо помнил, как вляпался со своей «тридцатьчетверкой», форсируя речку вдвое мельче. Да и сомневался, что сумеем соорудить переправу, которая выдержит машины весом тридцать тонн. Мнения разделились. Мой механик-водитель Федотыч, еще двое механиков и часть танкистов стали убеждать старшего лейтенанта, что с переправой ничего не получится. Теплеет с каждым днем — не выдержит лед.

— Другой выход есть? — усмехнулся Таранец. — Южнее все немецкими войсками забито. Надо прорываться на север. Или танки топить?

Танкисты отмалчивались. Вслух такое предложение никто не высказывал. Таранец отозвал меня в сторону, мы совещались с ним вдвоем, не взяв с собой даже старшего сержанта Федотыча, нашего постоянного советника и самого опытного механика. Свернули по самокрутке, закурили.

— Нас четырнадцать человек, — отрывисто заговорил командир роты. — Вооружены мы хорошо. Шесть пулеметов с танков поснимать, автоматы, гранаты имеются. Пешком, где через лес, где по оврагам, мы до линии фронта доберемся. Может, не все, но большинство. Только встреча будет хреновой. Не простят три утопленных танка. Нас с тобой наверняка за уничтожение исправных машин к стенке поставят. В лучшем случае — штрафная рота. Та же смерть, только другим концом. Да и ребята зря думают, что в стороне останутся. В такой обстановке с каждого спросят. Скорее всего, тоже в штрафную роту отправят. Как ни крути, а прорываться будем на танках. Извини за громкие слова, но лучше в бою умереть, чем пулю в затылок получить или штрафником стать.

— Они долго не живут, — сказал я. — Одна, две атаки, и привет с того света. На себе испытал.

— Значит, поддерживаешь меня, Леша?

— Конечно.

— Тогда нам обоим надо объяснить ребятам, что всех ждет. Я их понимаю. Надоело людям «смертью храбрых» умирать. Хотят выжить, семьи увидеть. Но другого выхода, как на танках пробиваться, — не вижу.

На этом закончили наше совещание. Выстроили личный состав, и Таранец рассказал ситуацию.

— Все. Обсуждения закончились. Теперь действуют только приказы. У кого голова на плечах есть, тот меня поймет. Сейчас — отдыхать, а в сумерках начинаем делать переправу.

Танкисты молча расходились по машинам. Видимо, до большинства дошло, что другого выхода действительно нет. Разговоры между собой, конечно, вели. Бурчали, что рискованно на танках прорываться. Таранца, наверное, ругали. Но вскоре все уладилось. Мой экипаж устраивался на отдых. Мне, как командиру, достался старый полушубок, вместе покурили. Часа три поспав, вышли на лед. Работали всю ночь. Бревен от моста и стволов деревьев хватило, чтобы выложить настил. Но вода, которую мы набирали из проруби, замерзала плохо. К рассвету мы были мокрые, валились с ног от усталости, а переправа получилась слабая. Требовалась как минимум еще одна морозная ночь, а может, и две. Сушить одежду сил не хватило. Переоделись во что смогли, а нашего помощника из деревни попросили отыскать харчей. Дали на обмен старые сапоги и телогрейку.

— Принеси хоть чего-нибудь. Ребята ноги протянут с голодухи.

До полудня спали, а потом Таранец отправил меня на правый берег. Сумеет мужичок достать еды или нет — неизвестно. Вдруг вообще не вернется.

— Давай, Алексей. Бери с собой Леньку Кибалку. У него глаза острые. Может, лошадь убитую найдете, отрубите, сколько сможете. И гляньте, что на правом берегу творится.

Пошли. Ледяные бугры, островки кустов с тающим снегом. Людей поблизости не было. Но шли осторожно, высматривая в бинокль, что впереди. На проселке обнаружили трупы наших бойцов. Десятка полтора, расстрелянных, судя по всему, немецкими самолетами. Овраги, заполненные снегом, взорванная дамба, покрытая, как панцирем, серым льдом. Снова тела убитых бойцов, сгоревшая полуторка, обглоданная туша лошади. Крошечный хуторок, рядом с прудом, разбит и сожжен дотла. Людей не видно и не слышно. Запустение, как в романе Уэллса «Война миров».

— Читал «Войну миров»? — спросил я Леню Кибалку.

— Не-е… О чем книжка?

— Как марсиане Землю пытались завоевать. Вот такие развалины да сгоревшие поселки оставались. А людей они для еды захватывали.

— Человечину, значит, жрали? Я про них ничего не слышал. Эта война давно, наверное, была? — оглядываясь по сторонам, спросил мой товарищ.

— Не было никаких марсиан. Писатель Герберт Уэллс написал фантастический роман.

— Фантазия, значит…

— А чем немцы лучше? Мертвая земля. Птиц и то не видно.

Мы прошли к северу от Ворсклы километров восемь. Вдалеке разглядели машины, двигающиеся по дороге, окраины какого-то поселка. Судя по карте, Дорогош. На окраине стояла зенитная батарея. Мы повернули назад, и возле еще одной сгоревшей деревни едва не нарвались на два противотанковых орудия, перекрывающих дорогу. Метров четыреста отползали, боясь поднять голову, а потом, пригнувшись, побежали по низине. На развилке изрытых гусеницами проселочных дорог нашли наконец павшую лошадь. Ее уже поклевали вороны, и туша лежала не меньше недели. Ночью замерзала, а днем немного оттаивала.

Нижняя половина туши, примерзшая к земле, сохранилась лучше, но сдвинуть лошадку мы не смогли. Отрубили топором несколько кусков, набили вещмешки и зашагали назад. Когда вернулись, оголодавшие ребята едва не накинулись на сырое мясо. Командир роты приказал развести из сухих веток несколько костерков, чтобы было поменьше дыма, и варить мясо небольшими порциями. Ох, и противное было варево! Из ведра и котелков выплескивалась бурая вонючая пена. Мясо было черным, жестким, как резина, а у нас выступала голодная слюна. Если бы не Таранец, мы бы грызли сырую конину.

— Терпите, а то отравитесь к чертовой матери! Лошадь твоя с тухлецой.

— Посвежее не нашлось.

Наконец Антон посчитал, что мясо сварилось. Кто не ел вонючей, начинающей пропадать конины, тому трудно объяснить эту сторону войны. Кроме обстрелов, холода, снарядов в лоб постоянно присутствует голод. Мы, обжигая губы, глотали горячие куски, почти не жуя. Да и разжевать конину было невозможно. Когда заканчивали трапезу и запивали мясо кипятком, пришел наш знакомый мужик с двумя помощниками. Принесли вареной картошки, прокисшей капусты, самогона и молока. Выпили и съели все. Как у нас желудки выдержали эту смесь, удивляюсь!

До темноты спали, а ночью закончили строить переправу. Курили принесенный табак, варили в дорогу остатки конины. Когда обошли настил, убедились, что лед замерз. По одному, осторожно, перегнали все три танка. Под тяжестью последней третьей машины лед крошился, а бревна расползались. Выдержала наша ледовая переправа на речке Ворскла. Трещал, ломался лед у берегов, но танки мы вывели. Попрощались со своими помощниками и двинулись вперед.

Мы находились в верховьях Ворсклы, пятисоткилометрового притока Днепра, где судоходная река сужалась до размеров деревенской речки, а до устья оставалось километров семьдесят. До линии фронта — и того меньше. Ночью мы слышали на севере и востоке отдаленный гул стрельбы. Но двигались почти наугад, благо местность мы немного разведали.

Думаю, по прямой, до линии фронта, было километров пятьдесят. Но по прямой на войне не ходят, а значит, предстояло пройти вдвое больше. Сначала шли вдоль речки. Потом Таранец дал команду сворачивать в степь. Впереди виднелись машины. Свернули, и здесь, почти на ровном месте, в низине, завяз мой танк. Поляна выглядела безобидной, но подземные ключи промыли лед. Хорошо, что Федотыч вел машину осторожно, а то бы вообще утонули. Но врюхались крепко. Погрузились передком до люка механика. Начали цеплять тросы. Старший сержант Черныш, опытный механик-водитель, сел за рычаги второй «тридцатьчетверки». Машина буксовала, трос дважды лопался. Скрутили все имевшиеся обрывки.

На помощь пришел Таранец, который наблюдал с пригорка за местностью. Начали тащить двумя машинами. В этом месте нам всем едва не настал конец. Шестерка «юнкерсов» шла на высоте полутора километров. Один даже поднырнул, чтобы лучше разглядеть, что за танки копошатся внизу. Если бы кинулись убегать, сработал бы у «лаптежников» охотничий инстинкт. Вшестером раздолбали бы все три танка. Но Таранец крикнул, чтобы мы не суетились и продолжали работу. Это и спасло. Летчик посчитал нас за своих.

Когда выбрались, из нашей машины валил дым и пахло горелой резиной. От перегрузки все раскалилось, горячее масло выбивало из соединений. Пришли немного в себя и дунули подальше от речки. На перекрестке дорог стоял немецкий мотоцикл. Мы сделали вид, что идем своей дорогой, и попытались его объехать. Мощный «зюндапп» вскоре стал нас нагонять. Близко не приближался, а потом и вовсе отстал. Наверное, передал по рации, что видел русские танки, и вернулся на свой пост. Направление мы, конечно, изменили, но радиосвязь — большое дело. Минут через сорок наткнулись на засаду. Механик-водитель Иван Федотович заматерился, вздохнул: «Так я и знал!»

Перегораживая путь, немцы установили метрах в ста друг от друга четыре противотанковые пушки. Таранец повернул вправо, стремясь обойти опасные для нас на расстоянии полутора километров 75-миллиметровые пушки. Лобовую броню они на таком расстоянии не пробьют, но идти напролом было бессмысленно. Подпустят поближе и перещелкают по одному. Мы неслись мимо акациевой рощи, избитой проселочной дороги. Бронебойные болванки поднимали фонтаны оттаявшей земли, с визгом рикошетили от мерзлой поверхности под влагой и кувыркались рядом с машинами.

Огонь был плотный. Один из снарядов угодил в кормовую часть башни танка нашего ротного. Брызнул сноп искр, но машина шла, не замедляя хода. Еще одна болванка врезалась в покрытую льдом лужу, пропахала лед и зарылась в землю. Увесистый кусок дерна ударил по крышке приоткрытого люка. Федотыч выругался, а Таранец дал сигнал: «Делай, как я!» — и сменил направление. Вот здесь, на холме, мы и нарвались на две стоявшие особняком пушки. У фрицев батареи были нередко шестиорудийные. А может, целый дивизион выдвинули, чтобы покончить с тремя русскими «тридцатьчетверками».

Фрицы, в общем, рассчитали точно. В этом месте уходить вправо было рискованно. Начиналась пашня. Глыбы подтаявшего чернозема, под ней мерзлая почва. Эта мешанина мгновенно снизила бы нашу скорость. Начнут машины по грязи елозить — мишень лучше не придумаешь. Бей на выбор! Поэтому Таранец повернул все три машины прямо на орудия. Шансы вырваться снизились до минимума. Расстояние метров семьсот, пушки приготовлены к стрельбе. Не с первого, так со второго-третьего выстрела нас все равно бы накрыли.

Таранец крепко рискнул, на что вряд ли рассчитывали немецкие артиллеристы. Он разглядел по ходу узкую промоину, и мы немного сменили направление. Когда все три пушки открыли огонь, нырнули в промоину. Помню, наша машина поползла по осыпи, накренилась, едва не перевернулась, а позади, где шел танк старшего сержанта Черныша, оглушительно треснуло. Я понял, что снаряд попал в его машину. Мы очутились в овражке, который укрывал танки на три четверти. Это были гонки со смертью, иначе не назовешь. Все три танка неслись на полной скорости, выбрасывая из-под гусениц комья земли. Выбрав момент, оглянулся. Увидел, что, хотя танк Черныша и не отстает, командирская башенка смята, а из-под нее идет дым. Что бы ни говорили про наши потери под Харьковом, но здесь дралось уже новое поколение танкистов, взять которое немцам было сложнее. Таранец шкурой чувствовал тактику танкового боя. Мы как приклеенные шли за ним.

Овражек кончился, и мы вылетели снова на открытое место. Стреляли на ходу, не жалея снарядов. Танк ротного задымил. Нам болванка ударила вскользь по борту, но мы все же успели разбить одну пушку. Расчет другого орудия занервничал. Я вырвался вперед. Видел, что фрицы загоняют в казенник очередной снаряд. Понял, что из пушки выстрелить не успею да и не попаду на скорости. Ударил длинными очередями из пулемета. Стрелял из курсового «ДТ» Степа Пичугин. Не знаю, много ли толку было от нашей стрельбы, но главную роль сыграл Иван Федотович Иванов.

По техническим данным, у «тридцатьчетверки» максимальная скорость 54 километра в час. Думаю, что по просохшей вершине холма, вдавив педали до упора, Федотыч разогнал машину до шестидесяти. Оставшиеся метров сто мы пролетели за шесть-семь секунд. Редкий артиллерист выдержит подобное напряжение, когда остаются считаные секунды, а на тебя несутся три бронированные машины с озлобленными, не щадящими себя азиатами.

— Бляди, мать вашу в гробину! — орал Федотыч, и орал весь экипаж, гася страх перед снарядом, который на таком расстоянии проломит броню насквозь и превратит нас в трупы.

С этим воем и уже замолкшими пулеметами мы смяли, сплющили пушку с ее трехметровым смертоносным стволом, двойным щитом и снарядами новой конструкции. Окоп вырыть фрицы не успели, расчет разбегался по ровному полю. Федотыч догнал одного, второго немца. Знакомые тяжелые удары, как по мешку с требухой. Еще двоих расстреляли из танка ротного. В стороне разворачивались два грузовика. В один попал то ли мой снаряд, то ли чей-то другой. Автомашина развалилась.

Таранец, высунувшись из люка, кричал, показывая знаками прекратить огонь. Второй грузовик он прострочил по шинам. Я с запозданием понял, что ротный рассчитывает на горючее, если грузовик, конечно, дизельный. Леня Кибалка сменил диск и стрелял по убегающим артиллеристам. Сумел достать только одного, а остальные, человек пять, ныряя среди кустов, исчезли за холмом. Остановились. Оказалось, что нам не слишком везло. Снаряд ударил в танк Черныша, видимо, когда он спускался в промоину. Удар получился мощный. Пробило насквозь основание командирской башенки и наискось продырявило заднюю стенку башни.

Убило командира танка и заряжающего. Хотя машина из строя не вышла. Заклинило лишь левый люк, но мы его поддели ломом, когда вытаскивали тела. В машину Таранца попало не менее трех снарядов, повредило двигатель, пробило колесо и маслопровод. Я поглядел на тела погибших. Все же есть на свете предчувствие смерти! Ребята ее предчувствовали и не хотели прорываться на танках. Смотреть на них было жутко. Немецкая болванка исковеркала тела, особенно головы и руки. Старший лейтенант пересел в танк Черныша. Спешно перекидывали снаряды, сливали горючее, собирали оружие, патроны. Из грузовика успели выкачать ведер семь солярки. Рядом уже взрывались снаряды, и мы спешно подожгли подбитый танк ротного, немецкий грузовик и погнали по степи.

Плутали до вечера. Куда ни свернем, натыкались на немцев. Успевали повернуть, прежде чем нас замечали. Выручало то, что погода испортилась, повисла мокрая пелена, пошел мелкий дождь. Вскоре машина покойного старшего сержанта Черныша стала барахлить. Видно, сильный удар по башне и рикошет по крышке трансмиссии даром не прошел. Перевалили через узкоколейку и груды щебня, въехали в разрушенный вдрызг кирпичный завод. При въезде лежали несколько трупов наших бойцов, смятая в лепешку полуторка, еще какие-то железяки.

Танки мы загнали в приземистое здание, вернее, его остатки. Крыша сползла и закрывала вход. Наши «тридцатьчетверки» едва протиснулись. Несмотря на усталость, Таранец приказал завалить вход разным хламом. Перетащили кусок крыши, набросали кучу битого кирпича. Таранец выставил двойной пост. Одного человека и ему, и мне показалось мало. Кругом немцы. Хотя бы с двух сторон охрана будет. Если не заснут.

— Мужики, вздумаете спать, без зубов проснетесь! — предупредил ротный, обходя вместе со мной посты.

— Что мы, не понимаем!

— Понимаете или нет, а смотреть в оба. Иначе всех погубите.

Вернулись в цех. Остальные танкисты, мокрые, испачканные глиной, пока маскировали наше убежище, сидели вокруг крошечного костерка. Жадно следили, как Федотыч и Леня Кибалка варят суп из консервов, найденных в машине, делят картошку, оставшуюся от моего похода в село, и немецкие галеты. Последнюю неделю мы сидели на голодном пайке. Все бы сразу смолотили. Когда на еду смотрели, в желудках пекло, как от изжоги.

Но часть консервов и холодную вонючую конину Таранец приказал оставить еще на три раза. Не помню, что мне досталось. Проглотил, не жуя. Отнесли харчи постовым. Они так же жадно проглотили свои порции. Мы с Антоном взобрались на крышу и долго всматривались в темноту. Шуршал мелкий дождь со снегом. Где-то далеко мерцали огоньки. Пустынно, темно и неизвестно, что вокруг…

Утро считается лучшим временем дня. Это мартовское утро совсем не показалось нам хорошим. Меняясь и отстаивая парами на посту по два часа, мы как следует не выспались. Трое контуженых не в счет. Мы их не тревожили. Всем, считая Таранца, который также исполнял обязанности разводящего, досталось по две двухчасовые смены. Хватило, чтобы вымокнуть, а ночью разводить костер не рискнули.

Умер один из «безлошадных» танкистов, механик-водитель из экипажа покойного командира взвода Жени Рогозина. Он и раньше жаловался на боль в голове и груди. Небольшой, худощавый, лет тридцати пяти, механик старался не доставлять лишних хлопот. Больше молчал, баюкал зашибленную опухшую руку. И вдруг умер. На войне так бывает. Распространено мнение, что мы не болели и холод переносили без осложнений. Это не совсем так. Конечно, начальству, обходя строй, хотелось видеть всех орлами. На построениях недовольно косили взглядом в сторону кашляющих, кое-как державшихся на ногах больных и контуженых.

— Веселее, ребята, — говорили нам. — Надо выдюжить.

— Выдюжим, — отвечали мы.

— Вот это нормально. Так держать!

А что может быть нормального, если человек при минусовой температуре ночует неделями в ледяном коробе танка? Прижмемся друг к другу, набросаем вечно сырого тряпья, а ночью без конца просыпаемся. Застуженные почки и мочевые пузыри гонят срочно помочиться. С чего мочиться? Мы в последние дни почти ничего не ели и воды мало пили. Но с застуженным мочевым пузырем жить и воевать можно. У механика, видать, не выдержало сердце. А может, лопнули какие-то сосуды в голове, которую не раз и не два прикладывало ударами о броню.

Похоронили товарища, перекусили, попили кипятку и принялись осматривать машины. И здесь радоваться было нечему. На нашей «тридцатьчетверке» правая гусеница уже два раза ремонтировалась. Федотыч доложил, что в этих местах она держится кое-как и несколько траков сработались окончательно. Нужно не просто штопать, а менять целый кусок гусеницы, не меньше полметра.

— Есть чем заменить? — спросил я.

— А ты сам не видишь? — огрызнулся Федотыч.

Он был злой на ротного и на меня. Вместо того чтобы идти пешком, полезли на танках. Трех человек и одну машину за день потеряли. И два оставшихся танка, после гонки и попаданий немецких снарядов, далеко не уйдут. Двигатель на второй машине после рикошета фрицевской болванки требовал ремонта. Лопнул маслопровод, ночью натекла лужа масла.

Посовещались, оглядели окрестности. Дождь перестал. Низко над землей тащило тяжелые облака. По крайней мере, авиации не будет! Земля была покрыта кашей из сырого снега, талой воды и грязи. Разглядели в километре от завода подбитую «тридцатьчетверку». Таранец приказал мне, Лене Кибалке и еще одному танкисту поздоровее сходить и отсоединить кусок гусеницы. Мы стали молча собираться, взяли автоматы, запасные диски, по две гранаты. Старлею это не понравилось.

— Вы чего, воевать собрались? Не хватало еще стрельбы. Нас, как в мышеловке, здесь прихлопнут. Отставить гранаты!

— Мы в мышеловку сами себя загнали, — ответил я. — А в плен попадать не собираемся, поэтому и оружие берем.

Таранец покраснел от злости, с полминуты раздумывал, потом брякнул, видимо, тоже от злости:

— Если на фрицев наткнетесь и будет стрельба, уходите от завода в сторону. Не вздумайте на нас немцев навести.

— Сидите спокойно, товарищ старший лейтенант. Никто на вас фрицев не наведет.

Антон Таранец. Хороший командир и неплохой парень. Цапнулись мы с ним от нервов и паршивого положения, в которое попали. Ротный посопел, буркнул что-то вроде: «Будьте осторожнее. На рожон не лезьте». Но я, уже не слушая, вел свою группу к воротам. С собой тащили кувалду, кое-какой мелкий инструмент, кусок трубы, на которой собирались нести траки. Чтобы добраться до танка, пришлось сделать изрядный крюк. Вдоль узкоколейки тянулась глубокая лужа длиной с полкилометра. Потом вляпались в пашню, размокшую от ночного дождя, и поняли, что здесь не пройти. Шли едва не по колено в грязи. Наконец добрались до «тридцатьчетверки», вернее, того, что от нее осталось.

Сгорела она давно, наверное, во время нашего февральского наступления. Снарядов и горючего тогда хватало. Все это взорвалось с такой силой, что башню отбросило метров на пять, а от корпуса остался поржавевший остов, фиолетовый от окалины. Кое-где металл даже расплавился. И гусеницы сильно пожгло огнем. В некоторых местах окалина была едва не с палец толщиной.

— Ребята, а вдруг металл не годится? — выразил я сомнение. — Здесь вон какой жар был.

Двое моих помощников пожимали плечами. Могло такое случиться, что перегрелись гусеницы и расползутся на ходу. Тут специалистом по металлу надо быть. Леня Кибалка взобрался на обломки и своими кошачьими глазами разглядел в километре еще один подбитый танк. Не хотелось тащиться к нему, но пришлось. Шли целый час. Эта «тридцатьчетверка» оказалась более-менее целой. Взялись было за гусеницу. Она с одного конца была порвана, нам оставалось только выколотить штыри и отсоединить метровый кусок. И здесь мы едва не вляпались.

По проселку шел легкий автомобиль-вездеход. Мы сунулись было в люк, но оттуда так несло мертвечиной, что мы, не сговариваясь, полезли под днище. Там воняло немногим меньше и образовалась неглубокая яма. Видимо, в последний момент танк, крутнувшись, нагреб спереди земляной гребень. Мы легли с таким расчетом, чтобы можно было вести огонь и вперед, и назад, и даже вбок, между колесами. Не знаю, как у других, а сердце у меня стучало вовсю, рот наполнился вязкой слюной.

— Только не стрелять, — прошептал я.

Я думаю, что аккуратные фрицы собирали по полям подбитую технику. Нас спасло то, что к танку идти было вязко, и подошел лишь один немец. Двое других остались у вездехода, метрах в пятидесяти от нас. Втроем бы они нас разглядели. Немец обошел танк, заглянул в люк. Оттуда пахнуло мертвечиной, и он, выругавшись, спрыгнул вниз. Потрогал пушку, помочился, а у меня сердце уже не стучало, а барабанило. Даже если мы постреляем немцев, далеко ли уйдем по непролазной грязи? Сколько все это тянулось, не могу сказать. Может, пять минут, может, полчаса. От напряжения я потерял всякое представление о времени. Наконец фрицы уехали, а мы выбрались, испачканные вонючей грязью. Сверху, из разложившихся тел танкистов, в оттепель сочилась вниз кровь и все прочее.

Молча отсоединили кусок гусеницы весом килограммов сто и потащили на трубе. Еще два часа добирались до своих, а когда наконец дотащились и ребята перехватили груз, мы едва не свалились. Снял телогрейку и увидел, что под гимнастеркой и бельем плечо стало синим. Брякнулись и сразу завалились спать.

В развалинах завода просидели двое суток. Обе машины, как могли, привели в порядок, денек выждали, пока холодный ветер и ударивший ночью мороз подсушат слякоть. Неуютно чувствовали мы себя здесь. Мышеловка — она и есть мышеловка. От голодухи Леня Кибалка и еще один паренек вызвались сходить на кукурузное поле, которое заметили, когда ехали сюда. Прошатались часов шесть и к полуночи притащили два вещмешка с кукурузными початками. Все проснулись, развели костерок и часть кукурузы сварили. Грызли и глотали почти сырьем. Выпили даже отвар от початков, слегка подсолив. Пока возились с кукурузой, я высказал ротному свою обиду:

— Ты меня в трусости обвинял, когда стрелять запрещал. Неужели думал, что при первом выстреле кинемся под вашу защиту и немцев за собой потащим? — горячо выговаривал я ротному. — Если я такой трус, какого хрена меня взводным поставил?

Ладно, все это были мелочи! Помирились. А вот утром к заводу подъехали два грузовика-самосвала и небольшой экскаватор на колесном ходу. Стали грузить щебень. Значит, где-то строили укрепления, а может, мостили дороги. Повторялась история с вездеходом у разбитого танка, только погрузка шла долго. Грузовики емкие, а ковш мелкий. Один из немцев пошел бродить, на свою голову, среди развалин завода. У нас уже было обговорено, как действовать в такой ситуации.

Фриц, в длинной шинели, с винтовкой за плечом, полез в наш ангар. Что он искал в разграбленных цехах, где даже провода срезали, — ума не приложу. Чертыхался, пока перебирался через кирпичи, но в ангар все же влез. Я, как имевший опыт в диверсионных делах, не давая немцу опомниться, ударил его ломиком по голове. Удар получился от души, не спасло и утепленное кепи. Это тебе, сволочь, за сгоревшие деревни! Никто ничего не слышал, так как работал экскаватор. Мы вшестером выбрались наружу. Грузовики стояли на открытом месте, и подойти незамеченными было невозможно. Открыли огонь метров с восьмидесяти. Было важно не выпустить никого. Двоих фрицев свалили сразу. Экскаваторщик выпрыгнул из своей металлической будки и тоже попал под пули.

Мы побежали к машинам. Старший группы, сидевший во втором грузовике, прямо с подножки ударил из автомата длинными очередями, а водитель разворачивал машину. Рядом со мной закричал и свалился на битые кирпичи механик, с которым мы ходили за гусеничными траками. Огромный самосвал с ревом уходил от нас, хлюпая пробитыми шинами. Я сменил диск «ППШ» и стрелял, целясь в бак. Рядом бил с колена из «Дегтярева» Леня Кибалка. Бак вспыхнул, машина упорно тянула вперед. Кто-то, быстрый на ноги, забежав, швырнул «лимонку». Она взорвалась с недолетом, но самосвал уже остановился. Унтер-офицер упал с подножки, хотел приподняться. В него выстрелили сразу двое, забрали винтовку с патронами, гранаты.

Грузовик горел, и это было плохо. Дым был нам совсем ни к чему. Но хуже всех было раненому в живот механику-водителю. Две разрывные пули разворотили кишки. Он умирал, согнувшись, лежа на боку, зажимая страшную рану ладонями. Это решило судьбу раненого шофера, которого добили его же штыком. Потом лихорадочно раскидывали кирпичи и освобождали дорогу для танков. Выбравшись, переливали из уцелевшего грузовика и экскаватора солярку в баки танков. Пошарив в немецких машинах, нашли несколько банок консервов, хлеб, сигареты. После стрельбы и гибели товарища есть никому не хотелось — торопились выбраться. Грузовик и экскаватор смяли и понеслись прочь. Уцелели восемь человек — два полных экипажа, имелось горючее, немного снарядов. Дело оставалось за удачей.

Никто не выходит из окружения без потерь. Нас дважды обстреляли. Один раз издалека, только пугнув, а второй раз — на линии фронта из 37-миллиметровых зениток и минометов. Досталось обоим танкам. В экипаже Таранца убили заряжающего. Снаряд пробил боковую броню башни. Но больше всего боялись своих. И не зря. По нам открыли сумасшедший огонь, мы получили еще по паре вмятин, Таранец, махая над люком красной тряпкой, остановил стрельбу, мы ввалились через траншею в пустой орудийный окоп. Ура, свои! Я этого не кричал, потому что знал — мурыжить будут от души. Неделю по немецким тылам болтались. Надо оправдываться и доказывать, что ты не верблюд. Впрочем, мне было все равно. Единственное, что я жалел, — надо было съесть трофейные консервы. Кормить окруженцев никогда не торопились.

Глава 5

Неправда, мне не двадцать лет, а, наверное, сорок. И двадцать шестого апреля стукнет не двадцать один, а все пятьдесят. За спиной полтора года войны. Конечно, не совсем полтора. Училище, госпитали, переформировка. Но три ранения и бесконечная игра со смертью сделали из меня совсем другого человека. Когда конвоир, открыв дверь подвала, толкнул в спину прикладом автомата, я мгновенно обернулся и пошел на него:

— Ты, тыловое дерьмо! Дотронься еще раз, и я тебя задушу на месте. Я это умею, не веришь?

Не знаю, что было бы дальше. Крепкий молодой сержант с автоматом соображал, что делать. Врезать задержанному прикладом в лоб или молча уйти. Меня согнул пополам приступ кашля. Выкрик сорвал что-то в гортани и легких. Изо рта текла слюна, кровь, а кашель не давал дышать. Я лег на кучу соломы и приходил в себя целый час. Заглянул фельдшер, я оттолкнул его. Голосовые связки не работали, я мог только хрипеть.

— У вас контузия? — спросил фельдшер.

— Пошел на х…!

Потом я почувствовал холод. Подвал был, конечно, нетопленый. Сидели, вернее, лежали в нем человек пять. Я зарылся в солому и затих. Нервное напряжение нашло выход. Я ненавидел весь мир, конвоира, свое начальство и даже товарищей по несчастью, которые накрыли меня старой шинелью и напоили водой. С расспросами никто не лез.

В подвале я провел трое суток. Особисты по очереди, допрашивая каждого человека из двух уцелевших экипажей, проверяли по дням, где мы находились и что делали последние полторы недели. Лейтенант-особист дал мне бумагу, карандаш и посоветовал писать только правду. Если события я изложил более-менее связно, то в их последовательности и в днях запутался окончательно. Полученная контузия, простуда и нервы мешали вспомнить все по порядку. Свое объяснение я переписывал трижды. Лейтенант сравнивал его с другими показаниями, качал головой, а однажды спросил:

— Ну, чего вы виляете?

— А что вы хотите от меня?

— Более четкого изложения событий. Вас никто не подозревает в предательстве, но то, что три танка неделю находились в немецком тылу, наводит на разные вопросы.

— Например? — сипел я простуженным голосом.

— Как вы отсиживались, не торопились прорываться. Фактически уклонялись от выполнения своего воинского долга.

Нас всех выручило то, что, имея опыт выхода из окружения, я приказывал экипажу собирать документы убитых немцев. Таранец на это обращал меньше внимания, он не попадал раньше в такие ситуации. Я же хорошо знал, что документы будут хорошим доказательством, что мы не отсиживались, а воевали. Может, поэтому лейтенант вел себя довольно вежливо и даже приказал принести мне кружку горячего сладкого чая. Потом приехал командир батальона Колобов и прямо в кабинете особиста обнял меня:

— Жив, Волчок?

— Живой, товарищ майор!

— Тухлятиной от тебя сильно воняет.

Я рассказал про танк с мертвым разложившимся экипажем, под которым мы прятались. Потом как смяли две пушки, два грузовика, а на кирпичном заводе проутюжили еще два самосвала и экскаватор. Все стало на свои места. Экипажи освободили и отвезли в бригаду, которая размещалась на переформировании километрах в семидесяти восточнее Белгорода. Перегнали два наших танка, которые добрались до места на последнем издыхании. Остаток пути их тащили на буксире, а затем сразу отправили в капитальный ремонт.

Три дня пролежал в санбате, но там было холодно, неуютно. Я сбежал в батальон. Бригада размещалась в лесу, в землянках и палатках. Мой экипаж уже вырыл и оборудовал землянку. Смастерили из бочки самодельную печку. Нары, пол, застеленный сосновыми ветками, дощатый стол на двух столбах. Чего еще надо? Я сразу написал письма матери, сестре и однокурснице Лене Батуриной, которая считалась как бы моей девушкой. Хотя за это время я ее основательно подзабыл, но что-то заставило написать. У других есть девушки, а я чем хуже?

Кормежка из-за весенней распутицы, а может, из-за каких-то других причин была скудной. Фронтовые сто граммов на переформировке не полагались. Душили ячневой кашей («ячкой») и квашеной капустой с запахом тушенки или рыбных консервов. До меня снизошел помощник командира бригады по разведке капитан Бутов. Предложил возглавить танковый разведвзвод в составе бригадной разведроты.

— Ты, парень грамотный, бои прошел. В разведке такие нужны.

Обращение «парень» мне не очень понравилось. Главному разведчику бригады было года двадцать четыре, он носил блестящие, ручной работы звездочки на погонах, имел два ордена Красной Звезды и две медали. Насколько я знал, он околачивался в штабе, и его награды меня трогали мало. В штабах их раздавали более щедро, чем в ротах и взводах. Скажу откровенно, командовать разведывательным взводом я не хотел. Парадная сторона разведки выглядела красиво: отважные ребята с орденами, добывающие в тылу врага ценных «языков», секретные документы… Но два выхода из окружения, рейд прошлой осенью в немецкий тыл, три сгоревших танка, которые я чудом пережил, заставляли более трезво смотреть на вещи. Достаточно с меня обычного танкового взвода. Да и личность Бутова не внушала доверия.

— Рискованное, конечно, дело, — с ехидцей поддел меня капитан. — Не каждый решится. Берем добровольцев. Кстати, долго ты «младшим» ходишь, да и орден не помешает.

— Не помешает, — согласился я. — Значит, не заслужил. Всего три танка подбил и три своих потерял. Давать вроде не за что. Правда, еще пушек штук шесть раздавил и взвод фрицев на тот свет отправил.

Я хвалился с ноткой ответной насмешки. Хвастун или придурок! Пусть лучше так про меня думает. Я для него пустое место.

— Все бы столько фашистов наколотили, — продолжал тот же тон капитан, — к Берлину бы подходили. Ну, что, идешь? Вторую звездочку через неделю получишь.

— Какой из меня разведчик? Правая рука до сих пор не отошла, легкие больные. Поищите среди других. В штабе столько боевых ребят ходит. Чем не разведка!

Со штабом я перехватил. Капитан покраснел и очень серьезно проговорил:

— Вас, младший лейтенант Волков, храбрым танкистом считали. Выходит, слухи преувеличены. Не уверен, потянете ли обычный взвод. Вы свободны.

Я, кряхтя, поднялся с табуретки и пошел к двери.

— Подумай, — сказал вслед капитан. — Не надо дураком прикидываться.

Проходя через помещение штаба, глянул на затянутых в узкие юбки телефонисток, сытых писарей с медалями, капитанов и майоров с новенькими погонами и орденами. Сплюнул с крыльца, посмотрел на здоровяка-часового, в хорошей шинели, с автоматом «ППШ». Его вид меня еще больше разозлил. Дело в том, что на мне была старая солдатская шинель «БУ», латаная, прожженная. Трофейные автоматы и личное оружие у нас забрали еще в особом отделе. Вместо «ТТ» мне выдали такой же вытертый, как шинель, «наган» двадцать пятого года выпуска.

— В немца хоть раз из своего автомата стрельнул? — спросил я у постового.

— Проходите, товарищ младший лейтенант, — строго ответил сержант. — С постовым не положено разговаривать.

— Конечно. Только мне поручили отобрать десант из лишних тыловиков. Комплекция у тебя подходящая. Думаю, подойдешь. Тем более автомат. Готовый десантник.

Наверное, у постового шевельнулась тревога. Что такое танковый десант, он понимал. Пехота очень неохотно шла к нам в десантники.

Потери в боях они несли, как правило, большие. Растерявшись, сержант повторил, что разговаривать с часовым не положено и вообще он недавно перенес воспаление легких.

— А выглядишь молодцом, — продолжал я вымещать свою неприязнь к штабникам. — Через пару дней загляну. Люди мне нужны. Командиром отделения поставлю.

— Не надо, товарищ лейтенант, — попросил сержант. — Я ведь воевал, ранен под Харьковом был. Еще не оклемался.

— А чего тебя здесь в штабе тормознули? На передовой сержантов не хватает.

— Я на баяне хорошо играю. Товарищ замполит меня за это ценят. Вроде как в политмассовой работе участие принимаю.

Неподдельный страх сержанта снова оказаться под пулями заставил меня невесело усмехнуться.

— Ладно, лечись и крепче штаб карауль.

Я шагал к себе, вспоминая встречу с начальником разведки. Кто из нас больше дурак: капитан или я? Конечно, я. Капитан отхватил неплохую должность, в чистоте, без вшей. И телефонистку какую-нибудь в ППЖ наверняка прибрал. А у меня танк, землянка да ячневая каша на ужин. По дороге встретил Антона Таранца. Он поинтересовался, почему я такой кислый. Все же в штабе побывал, с начальством пообщался.

— От капусты с ячкой, — закуривая его «беломорину», ответил я. — Да еще в разведку один умный капитан сватал.

— Ну а ты?

— Отказался. Их командир Бутов мне не слишком понравился. Хотя бойкий, орденами обвешанный. Лучше уж с тобой вместе будем воевать. Правда, он обещал подумать, достоин ли я высокой должности командира взвода.

— Во черт, — почесал затылок Антон. — Ты ведь приказом еще не проведен. Сегодня же рапорт отнесу на подпись. Надо побыстрее. От штабных героев любой гадости можно ждать.

— Утвердят?

— Не дури. Кого еще ставить? Этих, что ли?

Он кивнул в сторону нескольких «шестимесячных» младших лейтенантов, присланных на пополнение роты после окончания ускоренных курсов танковых училищ.

— Тебе два командира танков полагаются. Поговорю, пришлю. И вечером приходи на ужин. Жареная картошка с салом, грибочки. Эх, повеселимся.

Остаток дня занимался знакомством с экипажами. Младший лейтенант прибыл на новеньком танке прямиком из Нижнего Тагила.

— Михаил Худяков, — представился он. — Окончил Челябинское танковое.

Худяков в боях еще не участвовал, но держался уверенно и, судя по шуткам, был парнем веселым и неглупым. Второй командир танка — полная противоположность тщедушному улыбчивому Худякову. Старшина Фогель, крепко сбитый мужик, лет тридцати, смотрел на меня сосредоточенно и хмуро. Радости по поводу прибытия в мой боевой взвод, судя по выражению лица, он не испытывал. Да и вообще семейные мужчины в возрасте относились к войне совсем по-другому, чем молодежь.

Фогель — вроде немецкая фамилия. В переводе означает птица. Но поволжских немцев с детьми еще в сорок первом вывезли за Урал.

Даже тех, кто воевал, независимо от должности, увольняли из армии и тоже везли на север или в Казахстан на «трудовой фронт». Обстоятельный старшина Павел Никифорович Фогель объяснил, что родом из-под Саратова, а фамилию их семья получила лет сто назад.

Помещик у них был немец и фамилии своим крестьянам давал немецкие. Старшина успел повоевать в пехоте, был ранен, окончил курсы механиков-водителей, но, учитывая боевой опыт, был направлен на должность командира танка.

— В пехоте долго воевал?

— Долго. Четыре с половиной месяца.

Миша Худяков сделал удивленное лицо. Восемнадцатилетний младший лейтенант не понимал, что многие пехотинцы, прибыв в роту, не доживают даже до следующего вечера. Одна атака — и половина роты лежит мертвая на нейтралке, остальные ползут, кто раненый, кто контуженый. Значит, умел воевать Павел Никифорович Фогель, если целых четыре с половиной месяца продержался в пехотной роте. Затем ранение, госпиталь, учился на курсах механика-водителя, которые окончил на «отлично» и получил звание старшина. Старшины обычно командовали легкими танками, но у меня во взводе были «тридцатьчетверки». Ладно, глянем в бою, что ты за птица — Фогель.

В газетах, которые нам аккуратно доставляли в батальон, не упоминали о взятии немцами Харькова. Больше говорили о победе под Сталинградом. Много было репортажей из освобожденных городов, где рассказывалось о зверствах фашистов.

Писали и о том, что перед Сталинградским областным советом, в связи с приближающейся весной, остро встала проблема захоронения огромного количества уничтоженных немецких солдат. Позже, вспоминая события марта сорок третьего года, я с трудом находил в справочниках и документальных сборниках эту трагическую страницу — взятие немцами Харькова. Не знаю, как там в верхах, но нам, рядовым участникам сражения, стыдиться было нечего. Под Харьковом немцы понесли серьезные потери. И самое главное, дальнейшее запланированное наступление на восток захлебнулось. Хотя фрицы снова продвинулись, где на 80, где на 120 километров, но дальше их не пустили. С апреля по июнь почти на всех фронтах установилось относительное затишье. Немцы выдохлись.

Обидно, что во многих исторических справочниках март сорок третьего как бы выпадает. После главы о победе под Сталинградом сразу идет описание Курской битвы и наступления в сторону Днепра. А ведь двадцать с лишним тысяч наших солдат и офицеров, погибших под Харьковом, внесли свою долю в срыв немецких планов летом сорок третьего и в целом в нашу победу.

Уже вовсю шла весна. После недельного отдыха возобновились занятия по боевой подготовке. Сильно нас не гоняли. Апрель и май запомнились спокойными месяцами, когда я с удивлением убеждался, что на войне тоже можно отдыхать. Когда просохли дороги, лучше стало снабжение и питание. По вечерам нас тянуло прогуляться. Хотелось пообщаться с девушками. Возле бригадного клуба устраивали танцы. Мы с Антоном Таранцом и Мишей Худяковым сходили на них пару раз, но нам не понравилось.

Мы знали, что многие девушки — связистки, медсестры — имеют покровителей, как правило, среди офицеров, куда выше нас званием. Да и какое удовольствие мелькать на глазах у начальства! Миша Худяков однажды приударил за молоденькой связисткой. Та с ним кокетничала, смеялась над его шутками, а потом Мишу отчитал штабной майор. Войну еще не нюхал, вместо боевой учебы волочится за женщинами! Сказано было грубо, даже оскорбительно. Меня или Антона Таранца этот майор не рискнул бы так отчитывать. А остроумный и подтянутый младший лейтенант не мог прийти в себя от обиды. Он сразу ушел. Антон Таранец был выпивши (впрочем, как и большинство офицеров) и громко сказал мне, чтобы слышали другие, особенно майор:

— Пошли, Леша. Сюда штабным героям добро пожаловать. А нам, фронтовикам, видно, в землянках лучше сидеть.

Мы тоже ушли из солидарности с нашим командиром танка. Пусть он еще не воевал, но Миша наш товарищ, с которым вместе идти в бой. Конечно, веселье продолжалось и без нас. Через несколько дней мы купили в складчину баян. Оказалось, что в батальоне есть хороший баянист, а Миша Худяков отлично поет. По вечерам собиралась компания, а потом стали появляться девчата, и у нас получились свои танцы. На небольшой поляне, в стороне от танков. Там соорудили навес от дождя, вкопали скамейки, и вечера проходили весело. Правда, девушек было мало, и у меня перехватывали их более расторопные ребята. Здесь никто не отделял рядовых от офицеров. Кому положено, те стояли на постах или дежурили по кухне, а отдых есть отдых.

Бригаду оснащали новыми машинами. Правда, половина танков пришла из ремонта. Сквозь свежую краску просматривались заваренные пробоины от противотанковых снарядов. Я почти безошибочно угадывал, кто уцелел в этой машине, а кто погиб. Много пробоин было в борту, особенно в боковых частях башен. Я подводил танкистов своего взвода и объяснял, что ни в коем случае нельзя подставлять борт. Лобовая броня пробивалась гораздо реже. На заводах штамповали башни и корпуса с душой, по принципу «кашу маслом не испортишь». Броня на новых танках была на сантиметр-два потолще. Машины оснащались рациями, и мы подолгу тренировались работать на них.

Почти полностью сняли с вооружения немногие уцелевшие легкие танки БТ-7. Хотя несколько штук Т-70 в батальоне еще имелись. Трофейное оружие пришлось сдать, но кое-кто сохранил «парабеллумы» и «вальтеры». Зато на каждый экипаж выдали по одному автомату «ППШ», а командиры рот и взводов вместо «наганов» получили новенькие вороненые пистолеты «ТТ». В бригаде появилось много грузовых машин, в том числе, «студебеккеров». Часть «сорокапяток» заменили на 76-миллиметровые пушки «ЗИС-З», о которых отзывались неплохо.

Но если говорить объективно, не хватало много необходимого снаряжения. Например, я по-прежнему не видел зениток, а крупнокалиберные пулеметы стояли на нескольких американских бронетранспортерах, которые поделили между штабом, разведчиками и саперами. Нельзя забывать, что мы только полгода как оправились от крупного отступления, отбросившего нашу армию к Волге. Солдаты моторизованного батальона, входящего в состав бригады, были вооружены в основном винтовками. Автоматы составляли процентов 15-20. Но и двадцать автоматов на роту было совсем неплохо! Плюс станковые и ручные пулеметы.

Запомнились стрельбы новыми бронебойными и подкалиберными снарядами, а также демонстрация захваченного у немцев «тигра». Стрелял я, не буду хвалиться, нормально. Мишенями служили броневые листы, трофейные танки Т-3 и Т-4, хорошо знакомые мне штурмовые орудия «артштурм». К сожалению, и здесь не избежали показухи. Старались ставить к прицелам опытных наводчиков и командиров. Бронебойной болванкой я пробил насквозь лоб тяжелого Т-4 с семисот метров. Подкалиберные снаряды, которыми немцы пользовались давно, мне, конечно, понравились. С шестисот метров я просадил лоб Т-4 вместе со звеньями гусениц, подвешенными для дополнительной защиты. Хотя танк был полусгоревший, от попадания он вспыхнул снова. Его спешно принялись тушить, чтобы не оставить без мишени остальных стрелков. Мы специально сходили глянуть на действие подкалиберных снарядов. Это было сильное оружие. Прямое попадание, как правило, вызывало пожар внутри танка. Я осмотрел броню вокруг пробоины, ставшей от высокой температуры фиолетовой. С горечью вспомнил, как вспыхивали от подобных немецких снарядов наши «тридцатьчетверки». За удачу считалось, если успевали выскочить хотя бы два человека из экипажа.

Выделили горючее — и несколько раз проходили занятия по тактике. Обычно в составе взвода и роты, а однажды действовали все три батальона. К сожалению, стрельб боевыми снарядами проводилось мало. Фогель выполнял упражнения на «удовлетворительно» и «хорошо», а Миша Худяков едва дотягивал до «троечки». Значит, и весь взвод имел по общему зачету «тройку». Меня это задевало. Особенно когда часами занимались изучением уставов, слушали политбеседы, даже строевой подготовкой в лесу занимались.

Изменения произошли в мае. К нам приехала какая-то комиссия во главе с подполковником. Помню, собрали командиров рот и взводов нашего первого батальона и повели на огороженный колючей проволокой участок. Здесь стояли немецкие танки, орудия, многоствольные минометы, а также висели плакаты с изображением немецкой техники. С самого крупного экспоната сдернули брезент. Перед нами был новый тяжелый танк «тигр».

Подполковник подробно рассказал его технические данные. Лобовая броня 100-110 миллиметров производила впечатление, если учесть, что пушки наших «тридцатьчетверок» на дальности полкилометра пробивали 80 миллиметров брони, то есть могли взять «тигр» лишь в борт. Подполковник, видимо, занимал высокий пост и позволял себе высказываться свободно. Он отметил сильную оптику «тигров» и высокую пробиваемость 88-миллиметровой полуавтоматической пушки.

— Скоро вам придется столкнуться с этим зверем, — сказал подполковник — Как вы сами понимаете, в лоб лучше не соваться. «Тигр» — машина тяжелая, и наши Т-34 вполне способны делать маневр, заходить на скоростях с фланга и бить эту сволочь в боковину. Может, кому приходилось сталкиваться с ними? Говорите смело, без чинов, все, что думаете.

Таранец вытолкнул меня и козырнул:

— Товарищ подполковник, младший лейтенант Волков уже успел повоевать с «тиграми».

— Интересно… расскажите.

Я рассказал, как на окраине Харькова столкнулись с «тигром». Командир взвода Удалов врезал из засады бронебойным снарядом в борт, повредил машину, а мы добили ее.

— Правда, стреляли метров со ста пятидесяти, — добавил я.

— А ты сам куда попал?

— Два колеса пробил. Может, еще куда-то угодил. Стреляли и другие.

— Значит, можно «тигры» уничтожать! — подполковник хлопнул кулаком по броне. — Ну а ваши потери?

— Четыре машины, не меньше, этот гад расшлепал. Из экипажей мало кто уцелел.

Замполит не удержался и сделал замечание:

— Младший лейтенант Волков, не надо сеять панику. Четыре, пять расшлепал! Танкисты гибли геройски, и уж наверняка не четыре танка немец подбил. У страха глаза велики.

Подполковник никак не среагировал на выпад политработника, а Таранец высказал то, о чем думал я:

— «Тигр» — машина сильная, но чтобы в нее попасть, надо тренироваться. Мало снарядов отпускают. Волков, например, точно бьет, а ребята в его взводе в боях не участвовали. Даже на стрельбах кое-как «трояки» вышибают. В бою нервы играют, там автоматизм, набитая рука нужна.

Комбат Колобов недовольно пробурчал про лимит боевых снарядов. Но визит подполковника имел положительные последствия. Когда занятия подходили к концу, он снова обратился ко мне:

— Давно воюешь, Волков?

— С октября сорок первого. Нас, добровольцев, из Саратовского училища через три месяца учебы на фронт отправили, когда под Москвой туго стало. Повоевал, в госпитале отлежал, а затем доучивался. Потом снова воевал.

— И до сих пор младший лейтенант? Пьет, дисциплину нарушает? — спросил он у начальства.

— Да так… — замялся замполит.

Хорошо, что помощника комбрига по разведке не было, который меня в разведку сватал. Тот бы четко доложил, что отказался от чести стать разведчиком, а значит, танкист из меня хреновый.

— Какой у Волкова боевой счет? — спросил подполковник.

Разве замполит помнил, какой у кого из взводных командиров боевой счет? Как и в каждом подразделении, в бригаде имелись два-три «штатных» героя, которых не обходили наградами и званиями. А основная масса часто менялась, люди гибли, попадали в госпитали, да и по другим причинам не годились в число лучших бойцов. У меня за спиной имелись два выхода из окружения и штрафная рота, которая, правда, в личном деле не числилась. Но кому положено, об этом знали из других документов.

— Так какой у этого очень младшего лейтенанта боевой счет? — повторил подполковник.

Ответил Таранец:

— Три подбитых немецких танка, шесть орудий, штук восемь грузовиков и с полсотни фрицев. Три раза сам горел…

Первый раз за все время моей личности уделили столько внимания, и я подумал: «Ну, вот. Может, и орден дадут». Хоть мы и говорили, что не за награды воюем, но все мечтали об орденах и очень гордились, когда их получали.

Орденом меня не наградили. Но недели через полторы командир роты Таранец выстроил роту, зачитал приказ и вручил мне новенькие погоны с двумя звездочками. О медалях и орденах речи не шло. Не та была ситуация. Только что под Харьковом нам ряшку набили — какие тут награды!

А инспекторская поездка неизвестного мне подполковника (наверное, из штаба фронта) немного всколыхнула наше начальство. Нашлись снаряды, а может, прислали дополнительные лимиты, и раза два в неделю регулярно проводились учебные стрельбы. Не пожалели списанных танков, автомашин, просто кусков брони. Мы стреляли бронебойными и осколочно-фугасными снарядами. Выдавали порой не три, как обычно, а пять-шесть штук. Выделили даже подкалиберные снаряды. Эффективная штука, но на меньшем расстоянии, чем обычные бронебойные болванки весом шесть килограммов. Да и повреждения наши бронебойные болванки наносили более сильные, чем стреловидные легкие подкалиберные снаряды. Если грамотно влепишь, то немецкий танк уже не жилец. В общем, каждый тип снаряда хорош на своем расстоянии.

Так проходили недели, закончился май, шел июнь с дождями, грозами и жарой. Мы уже не сомневались, что три месяца относительной тишины скоро обернутся большой заварухой. Битвой, которую позже назовут Курской. С которой начнется уже необратимый путь нашей армии на Запад.

Пока же мы ничего не знали о будущем сражении, и жизнь на переформировании шла своим чередом. Довольно однообразная, но лучше так, чем со смертельными приключениями на войне. Усилили караульную службу. Из нарядов и патрулей мы не вылезали. Потом в связи с боевыми стрельбами и учениями количество нарядов уменьшили. Проходили ночное вождение. Не обходилось без ЧП.

На полигоне ночная езда шла обычно по кругу. Были оборудованы препятствия, мы проезжали бревенчатые настилы — мостики, канавы с водой, крутились между столбами, обозначающими бетонные надолбы. Вдоль трассы сидели в окопчиках несколько наблюдателей, отмечали правильность и время прохождения точек. Работа у наблюдателей была нудная. Проедет взвод или рота — жди следующего подразделения. Люди не выдерживали, засыпали. Кое-кто вылезал из сырых окопов. Во втором батальоне танк ушел в сторону и раздавил наблюдателя. Пошумели, кого-то посадили на гауптвахту.

Вместе с нужными, толковыми наставлениями мы порой получали брошюры, вызывающие смех. Залихватскими фразами нас учили, как действовать в бою: «Подбил фашиста, не спи — ищи другого», «Хорошему командиру никакой фашистский зверь не страшен. Ударил раз, ударил два — только шерсть полетела!» И так далее. Определенный смысл в этих прибаутках имелся, но молодым командирам они могли сильно навредить.

— Ребята, — учил я Худякова и Фогеля, — бить только с коротких остановок и одним выстрелом. Остановка дольше трех-четырех секунд — верная смерть. Тренируйтесь, чтобы уложиться в две секунды. Этого достаточно, чтобы прицелиться и выстрелить. Промахнулись — двигайтесь дальше и стреляйте с другой позиции. Если попали в цель, не задерживайтесь, чтобы ее добить. Пока добиваете, второй танк или орудие вас накроют.

Я сам знал за собой такой грех. Врезал в цель, радуешься и посылаешь еще один-другой снаряд. Хреновая привычка. Привык, и отучаться было сложно. Раза два из-за этого чуть башкой не расплатился.

С конца апреля я регулярно получал письма из дома. От мамы, отца, старшей сестры и брата, которому исполнилось шестнадцать лет. Отец, кроме ранения во время бомбежки, перенес воспаление легких и лишь недавно вышел на работу. Мама не писала о погибших товарищах и знакомых, видимо, не желая расстраивать. И мама, и сестра дружно убеждали меня не лезть на рожон. Брат Саша мечтал поступить в военно-морское училище и, как я понял, собирался приписать себе год-другой. Я тут же отправил письмо, чтобы не дурил и учился. Сейчас в армии и флоте такая мощная техника, что недоучкам с ней не справиться.

Лена Батурина тоже прислала письмо, как обычно, заполненное умными фразами, словно не двадцатилетняя девушка писала, а какой-нибудь политработник. Промелькнула фраза о том, что она не понимает девушек, которые забывают про своих боевых друзей, увлекаются танцульками и пустым флиртом. Фраза насчет боевых друзей меня озадачила. С Леной мы вместе учились, немного встречались, но боевыми друзьями никак быть не могли. Да и не нужно мне от нее боевой дружбы! Вот от ласки (да хоть «легкого флирта») я бы не отказался. С грустью подумал: Лена, пожалуй, морально выше меня. Я написал ей ответ в таком же духе. Перечитывая свое письмо, прежде чем заклеить, заметил, что в нем проглядывают тоска и какая-то неизбежность беды, чего я никогда не позволял в письмах родне. Переписывать не захотелось, и я добавил в конце дурацкую фразу: «Жду ответа, как соловей лета». А через час ко мне подошел Антон Таранец и заговорщически сообщил, что ездил в село и там договорился с двумя девушками. Свидание назначено на восемь вечера.

Простит меня бог, но природа настолько требовала своего, что я мгновенно забыл про Лену. Мы обсудили с Антоном детали предстоящего свидания. Отлучаться за пределы части разрешалось только по согласованию с высоким начальством. Насчет меня было проще. Антон, как командир роты, мог отпустить меня своими правами. Насчет себя… он почесал затылок и сказал, что комбат Колобов его тоже отпустит. На всякий случай надо будет взять кого-то из ребят, показать дом, чтобы сбегали за нами, если объявят тревогу. Самое сложное заключалось в подарках.

— У моей подружки двое детей, неудобно пустыми идти, — сказал Таранец.

— Им что, по тридцать лет, что ли? — забеспокоился я.

— Нормальные женщины. Не хочешь, я Фогеля возьму.

— Хочу, хочу, — заверил я боевого друга. — Давай насчет подарков думать.

Кое-что придумали. Сходили на склад, в столовую. Конечно, наши подарки выглядели довольно своеобразно, но для голодной весны сорок третьего года вполне годились. Кроме фляжки спирта, мы раздобыли две банки рыбных консервов, пачку сахара и две большие каспийские селедки, уже тронутые ржавчиной от долгого хранения. Из уважения к командирам, вещмешок нес мой заряжающий Леня Кибалка. Он же деликатно намекнул, что перед свиданием не худо и выпить. Мы с ним согласились и здесь же в кустах приняли граммов по семьдесят спирта (я — поменьше), запивая его прозрачной ключевой водой. Мы показали ему дом, где намечалось свидание. Леня вздохнул, сказал, что завидует нам, и отправился в часть.

К моему удивлению, в деревенской избе нас ждали сразу три женщины. Хозяйка, лет тридцати, полноватая, но довольно приятная на лицо. Вторая женщина немного моложе, худощавая, со светлыми косами, уложенными венцом на голове. Мне она не слишком глянулась, потому что рядом сидела броская девка, лет двадцати трех, которая отличалась от своих подруг не только красотой, но и модным дорогим платьем, ухоженным, умело подкрашенным лицом. Мелькнуло, что надо было взять с собой командира взвода Мишу Худякова.

Познакомились, оглядели друг друга. Женщины засуетились, стали накрывать на стол. Достали и мы свои припасы. Глянув еще раз на местную красавицу, я чуть было не оставил в вещмешке обе ржавые селедки. Неудобно стало. Но хозяйка (имени не запомнил) обрадовалась и сказала, что рыбы сто лет не видели. Молодую звали Ирина, а светловолосую женщину с косами — Аня. Я сразу почувствовал какую-то напряженность в компании. Красивая и самая молодая из всех Ира казалась здесь лишней. Но ее почему-то терпели.

Я невольно поглядывал на нее. Таких красивых подруг у меня никогда не было. Но в ее уверенном поведении знающей себе цену женщины многое настораживало. Я уже не был тем сопляком, обмиравшим от прикосновения коленок медсестры Симы, и чувствовал, что общение с Ириной ничего хорошего не принесет. Выпили за героев (то бишь за нас), за победу, за женщин. Я слегка осоловел. Когда завели патефон, оказалось, что я танцую с Ириной. От нее пахло хорошими духами, а сочные полные губы едва не касались моей щеки.

— Духи у вас приятно пахнут, — сказал я, потому что не знал, что говорить еще. — Подарок?

— Подарок, — загадочно усмехнулась Ирина. — От женщин должно ведь не только селедкой пахнуть, но и духами. Можно, конечно, свежим огурцом натереться, но они еще не созрели.

Намек насчет селедки мне не понравился. Ирина засмеялась и так прижалась ко мне грудью, что меня бросило в пот от нахлынувшего желания. Она наверняка имела немалый опыт в отношениях с мужчинами и читала меня, как открытую книжку. Это мне тоже не нравилось. Хотелось простого общения, а не заумных игр с красавицей, которая делает тебе одолжение. Я тоже показал характер и, отодвинувшись, молчал до конца танца.

Допили спирт. Появился самогон. Аня, явно расстроенная, уже раза два уходила с хозяйкой в закуток рядом с печкой и о чем-то шептались. Не знаю, чем бы все кончилась, но посреди явно неудавшегося веселья заявился парень, немного постарше нас. Был он рослый, такой же видный, как Ирина, но без правой кисти руки. Как мы поняли, жених или ухажер нашей красотки. Компанию он оглядел не слишком дружелюбно, но от самогона не отказался. После двухсот граммов оживился, сообщил, что он свое отвоевал, а нам желает победы. Ира явно не хотела уходить, даже пыталась выпроводить парня, но тот как приклеился к столу. Пил за двоих, нес что-то бессвязное, а выгонять инвалида войны, нашего боевого товарища, мы постеснялись. Наконец жених Ирины добрал свою меру, замолк и сунулся щекой в тарелку. Я сразу же скомандовал:

— Ирина, бери жениха. Спекся! Мы тут сами как-нибудь обойдемся. Селедку доедим, ну и все прочее.

Она глянула на меня с нескрываемой злостью, но я плевать хотел на ее взгляды и красивые глазки. На прощание, вытаскивая парня из-за стола, Ирина все же не удержалась от ядовитой подковырки:

— Повезло тебе, Нюра. Мальчонка теперь твой. Не теряйся.

Мы промолчали. Антон вместе с хозяйкой помогли Ирине довести парня до калитки и вернулись с еще одной бутылкой самогона.

— Гулять так гулять! — выкрикнул Антон и так обнял хозяйку за бедра, что та едва не уронила бутылку.

— Ты молодец, Алексей, наладил обоих, — сказала она. — Петро, с войны покалеченный, выпивает крепко, но человек хороший. Ирка его держит, потому как других мужиков нет. А че ты насчет селедки говорил?

— Да ваша красотка духами селедочный запах отбивала. Зачем вы ее пригласили?

— Сама пришла, — сказала хозяйка, — все же племянницей мне приходится.

Аня, которая оживилась после ухода красивой соперницы, заявила, что никакая она не Нюра и работает учительницей в начальной школе. Посидели, выпили, потанцевали. Антон уже «созрел», и хозяйка намекнула, что время позднее. Я охотно пошел провожать Аню, уверенный, что останусь у нее ночевать, но ошибся. Возле калитки поцеловались, и Аня стала объяснять, как быстрее добраться до части. Я подумал, она шутит, и сказал, что в темноте переломаю ноги.

— У вас в доме места, что ли, нет? — напрямую спросил я. — Мне ведь больших трудов отпроситься стоило.

— Давай я тебя к соседке, бабе Фросе, отведу, — предложила женщина. — У нее, правда, трое постояльцев живут. Ничего, потеснятся. А утречком вместе с другом в часть вернетесь.

— Аня, я что, на клоуна похож? — разозлился я. — Мне с тобой хочется побыть, а ты меня к какой-то бабке отправляешь.

— А меня за кого принимаешь? Завтра вся деревня будет знать, что я едва мужика увидела, тут же в постель потащила. Сплетни пойдут. Ну, нельзя же так, — почти жалобно закончила она. — Надо хоть немного узнать друг друга. Как я своим ученикам в глаза смотреть буду?

Все это напоминало письма однокурсницы Лены Батуриной о «боевой дружбе». От нахлынувшей злости я едва не наговорил учительнице Ане всяких резких слов. Какого черта звали вечером в гости за четыре километра? Но, сдержавшись, сказал почти спокойно:

— Ты, Анна, еще не поняла, что война два года идет. Люди не знают, доживут ли до завтра. Нет времени прогуливаться да стишки читать. Ладно, учи детишек. Только не морочь мне больше голову.

Добрался до своих лишь под утро, изрядно поплутав, вывозив сапоги в грязи и ободрав ветками лицо. Экипаж, от которого трудно что-нибудь скрыть, посмеивался надо мной. Правда, за спиной. А Таранец, узнав мою историю, возмутился:

— Во дура! Выгнать человека ночью. Надо ж додуматься!

Через пару дней я получил от Ани записку с предложением встретиться. Я согласился. К этому времени злость поостыла. Я понимал, что Аня, как и большинство одиноких женщин, ждала от знакомства нечто более серьезного. Может, и про замужество думала. Только какой из меня муж в двадцать один год? Да и про любовь речи не было, хотя я ей нравился. Словом, стали мы встречаться. Я оставался ночевать у Ани, но все быстро оборвалось.

В один из дней мы узнали, что нашу бригаду и еще некоторые части перебрасывают в распоряжение Брянского фронта. У меня даже времени не оставалось попрощаться. Сворачивались быстро, и уже в ночь начали движение на юго-восток. Двигались своим ходом и за двое суток преодолели расстояние километров 250. Шли, в основном, ночами, с заката и до рассвета. Регулировка на дорогах была организована четко. Мы не плутали, ремонтники быстро устраняли неполадки, да и пригодились ночные тренировки.

Это была середина июня. Стояли мы в лесу, недалеко от города Новосиль. Едва отоспались после марша, дали команду срочно «закапываться». Недели две мы рыли капониры для техники, щели для укрытий, землянки. Все это тщательно маскировалось, потому что до линии фронта было километров тридцать. Я хорошо помню, что в тот период нас едва не каждый день инструктировали и предупреждали об ответственности за личный состав. Комбат Колобов прямо заявил, что если фрицы захватят «языка», то командир танка и командир взвода пойдут прямиком под трибунал. Про командиров рот промолчал, но я понял, что им придется тоже не сладко.

За это время я близко познакомился со многими ребятами из батальона, поближе узнал начальство, от которого во многом зависели в бою наши жизни. Командир бригады, полковник, был для меня величиной недосягаемой. Ноль-десятый или Товарищ десятый — так звучали его позывные. Он был где-то наверху, над всей массой людей и техники, и призван был отдавать безоговорочные приказы.

Когда однажды случайно раздался в наушниках его голос, я был удивлен. Быстро представился и, услышав вопрос об обстановке, стал докладывать. Как я считал, четко и быстро. Оказалось, комбриг перепутал меня с командиром роты. Ниже он не опускался, да и с ротными общался не слишком часто. Не дослушав, перебил:

— Как там тебя… передай Таранцу, чтобы связался с Десятым.

Командиром второй роты нашего первого батальона был капитан Марченко. В боях он участвовал немного, но ему везло. После ранения он с полгода околачивался в штабе. Получил медаль за предыдущие бои, а когда в феврале сорок третьего нашими войсками были взяты Азов, Новочеркасск, Ростов, получил орден Красной Звезды и звание капитан. Потом у Марченко что-то не сладилось с начальством, и его назначили ротным в батальон Колобова. Наверное, он рассчитывал на большее и какое-то время держался отчужденно. Со временем стал вести себя проще, и мы с ним иногда беседовали, встречаясь у Таранца. Капитан Марченко хорошо знал технику, ладил с подчиненными, но его портили два существенных недостатка. Он крепко выпивал, порой не зная меры, и был излишне самоуверен. Решительность — вещь хорошая, но с высоты своей бывшей штабной должности Марченко действовал иногда непродуманно. А на войне даже «иногда» оборачивается большими жертвами.

Кроме комбата Колобова, двух других командиров танковых батальонов я видел редко. Занятия и различные совещания проводились, как правило, раздельно. Но мы хорошо знали и слабые, и сильные стороны наших старших командиров. Если майор Колобов держался на своем месте крепко, считался кандидатом на выдвижение, то комбат-2, майор Дядин, ходил на поводу у начальства. С одной стороны, рассудительный и осторожный, он неплохо действовал, когда им не помыкали. Но окрики и угрозы: «Вперед, чего застрял? Труса празднуешь, под трибунал захотел!» — заставляли его бездумно направлять танки напролом, не думая о жизни подчиненных. Лет двенадцать Дядин командовал взводом и недолгое время ротой. Лишь в сорок втором его поставили на батальон. Дядин получил наконец майора и возможность не участвовать самому в боях и атаках. За эти штуки он мгновенно потерял авторитет среди танкистов, но с начальством ладил и крепко держался за выстраданную должность.

Командир третьего батальона, капитан Малышев, часто общался с нашим комбатом, пользовался уважением в бригаде. Считался энергичным и решительным командиром, правда, по опыту сильно уступал Колобову. Как и многих на войне, его слишком быстро двигали вверх. Малышеву было лет двадцать пять-двадцать шесть. Должности командира взвода и роты он «проскакивал» за полтора-два года, имел несколько наград.

Остальное начальство я толком не знал. Не тот масштаб. Подчинялся я Антону Таранцу, с которым мы давно стали друзьями. Комбат Колобов относился ко мне хорошо и нередко, при встрече, уделял пяток минут обменяться мнениями по тому или иному вопросу.

Мы гордились своей бригадой, считая ее одной из лучших. На это были основания. В отличие от ряда подразделений мы имели боевой опыт, за который дорого заплатили, участвовали в жестоких боях и прорывах немецкой обороны под Харьковом. До самого моего последнего дня я всегда буду относиться с глубоким уважением к своим товарищам по бригаде. Сколько их похоронено на пути к победе, а сейчас оставшихся в живых можно пересчитать по пальцам.

Глава 6

Готовилось большое сражение. Мы могли строить планы, гадать, но до начала июля имели смутное представление о том, что произойдет. Большинство склонялось к мысли, что наступление начнут немцы. Не зря же нами строится столько оборонительных сооружений. Однажды меня послали в штаб армии отвезти какие-то документы. Я был буквально поражен, увидев в тридцати с лишним километрах от линии фронта мощные бетонные сооружения, откуда выглядывали стволы пушек. Множество дзотов, траншей с отсечными ходами. Днем все это замирало, большинство работ проводилось ночью.

О Курской битве написано много. Почему именно это место стало ареной одного из самых крупных сражений Отечественной войны? Общий замысел немецкого командования, как пишется и в нашей, и в зарубежной исторической литературе, был следующий. Вначале срезать так называемый Курский выступ. Основная линия советско-германского фронта летом сорок третьего года, почти на всем протяжении, от севера к югу, шла относительно по прямой линии. В районе Курска, между Харьковом и Орлом, образовался обширный выступ, так называемая Курская дуга, шириной до 150 и глубиной 120 километров, который вклинивался в немецкую оборону. Район Курского выступа перерезал важные немецкие коммуникации и являлся хорошим плацдармом для наступления советских войск.

Учитывая, что немецкие армии охватывали Курскую дугу с севера и юга, наши войска могли оказаться при удачном наступлении германской армии в гигантском котле. Конечно, Гитлер, планируя операцию «Цитадель», рассчитывал на успех. Предполагалось не только окружить и уничтожить наши войска на Курской дуге (это должно быть началом!), но и продолжить мощное наступление, чтобы снова достичь Волги и свести на нет успехи Красной Армии зимой 1942/43 года. Это лишь небольшое историческое наступление.

Война много лет оставалась для меня очень близким, почти вчерашним днем. Но в какие-то годы все чаще стали употреблять слово «история». Я согласен с этим словом. Шестьдесят с лишним лет — действительно история. Но не для меня и очень немногих оставшихся в живых фронтовиков. Лица погибших товарищей до сих пор стоят перед глазами. Все молодые, веселые, улыбающиеся. Правда, память уже не та. Забываются имена, названия населенных пунктов, куда-то выпадают целые месяцы. Поэтому я коротко, не претендуя на полную историческую точность, рассказал о той обстановке, которая предшествовала Курской битве. В этих боях довелось участвовать и мне, командиру танкового взвода.

Что запомнилось больше всего? Тишина первых июльских дней. Все рощи, перелески, степные овраги были заполнены войсками.

Солдаты вместе с саперами проявляли чудеса изобретательности. Я видел, а точнее, наткнулся на дивизион «сорокапяток», стоявших прямо в голой степи, но настолько хорошо замаскированный, что меня остановили (я ехал на мотоцикле) буквально за полста шагов до орудий. У меня проверили документы и отправили в обход по едва заметной колее. Напутствовали словами:

— Меньше разъезжай. И не вздумай с колеи свернуть. У нас времени нет собирать, что от тебя останется.

Я понял, что вокруг все заминировано. Холм в степи с каменной, грубо отесанной глыбой на вершине (чье-то древнее захоронение) превратился в огромный подземный дот, залитый бетоном. В одной из рощиц дивизион старых длинноствольных 107-миллиметровых пушек времен Гражданской войны стоял едва не колесом к колесу, тоже хорошо укрытый.

Наша бригада находилась несколько в стороне от Курского выступа, примерно километрах в 60 от северного фланга. Как известно, основные удары немцы нанесли с юга и севера. Пятого июля в два часа ночи мы были разбужены отдаленным гулом. Небо на юго-западе осветилось зарницами, а колебания земли хорошо ощущались даже на таком расстоянии. Со стенок капониров струйками сползала земля. Отдельные особо сильные взрывы заглушались раскатами сотен орудий. Вначале мы ничего не понимали, спешно готовясь к отражению наступления. Кто бьет, наши или немцы? Нам ничего не объяснили (по крайней мере, командирам взводов), и мы в напряжении ждали. Потом гул взрывов переместился восточнее. Мы поняли, что вначале нанесли контрудар наши войска, а теперь рвутся немецкие бомбы и снаряды уже на позициях наших частей.

Основные бои начального периода Курской битвы шли южнее нас с 5 по 12 июля. Немецкие бронетанковые части пытались прорваться к Курску с севера и юга. 12 июля произошло гигантское танковое сражение под Прохоровкой. Я не буду повторять рассказы очевидцев. Говорили, что это было страшное побоище с обеих сторон, а на поле боя остались подбитыми или догорали сотни танков. Прохоровка была от нас сравнительно далеко.

Неделю мы стояли в выматывающем ожидании, пока внутри Курского выступа шли бои. Двенадцатого июля, в день Прохоровского побоища, части Брянского фронта, а вмести с ними и наша бригада перешли в наступление. Основным направлением был город Орел, но бои шли буквально за каждую высотку или деревню, превращенные немцами в опорные пункты.

Как часто было, танковые батальоны бригады действовали каждый на своем участке. Мы поддерживали пехоту на переправе через реку Зуша. Рота капитана Таранца стояла, дожидаясь, пока саперы наведут понтоны. Пехота частично переправилась, частично застряла в перелеске. Река была не широкая, но обстрел велся мощный. Снаряды и мины превратили воду в мутную густую взвесь бурого и грязно-зеленого цвета. Белыми брюшками вверх колыхалась глушеная рыба. Плыли обломки деревьев и кустов, человеческие тела. Некоторые, притонув под тяжестью сапог, стояли в воде, как живые, и жутко шевелились руки. Другие, с вещмешками за спиной, словно искали что-то в глубине. Виднелись лишь ботинки, а следом тянулись длинные обмотки. Господи, речка была всего ничего, а сколько тел плыло по течению! Пехота, переправлявшаяся на плотиках, охапках хвороста, выкашивалась сильнейшим огнем в воде и на обоих берегах.

Тяжело приходилось саперам, работавшим на узком пятачке. Несмотря на поддержку нашей артиллерии, снаряды и мины сыпались градом. Фрицы били с закрытых позиций. Тяжелый фугас вскрыл, как консервную банку, понтон, подбросив вверх метров на семь тело сапера. Огромный фонтан воды поднялся в том месте, где саперы заново оборудовали причал. Осталась огромная воронка, сразу заполнившаяся водой. Мы сделали несколько выстрелов в немецкую сторону. Таранец приказал огонь прекратить.

— Рассчитаемся, когда будем на том берегу.

Понтонный мост все же навели, и нас, в числе первых, переправили на правый берег Зуши. Рота была пока полного состава: восемь «тридцатьчетверок» и два легких Т-70. Все танки — с десантом на броне. Кроме того, с нами шли два «студебеккера» с пехотой и мотоциклы разведки. Миновали передовые траншеи и орудийные окопы. Здесь крепко поработала наша авиация и артиллерия. Сплошное перепаханное поле с торчащими обломками орудий, разбитые блиндажи, полузасыпанные землей трупы немцев.

Дорога раздваивалась, и Таранец разделил роту. Усилил мой взвод двумя танками, во главе с командиром третьего взвода, и приказал двигаться по левой дороге. Впереди шел мотоцикл с разведчиками, за танками двигался один из «студебеккеров». Пронеслись три «юнкерса» в сопровождении истребителей. Они шли к переправе и на нас внимания не обратили. Дорога, петляя, поднималась к холмам. Опасность подсознательно чувствуют многие повоевавшие солдаты. Где-то здесь должны были находиться орудийные и минометные позиции, обстреливающие переправу. Я остановил танки. Мотоцикл с двумя разведчиками прижимался к нам. Коротко посовещались с командиром третьего взвода. Запищала рация. Ротный Таранец передал приказ комбата двигаться, не останавливаясь. Я ответил, что без разведки идти бесполезно — сожгут к чертовой матери.

— Так быстрее организуй разведку!

Вмешался начальник штаба бригады и обложил меня матом:

— Неделю отдыхали, пока другие дрались. Вперед!

Я сделал вид, что рация барахлит, покрутил ручки и отключил. Приказал мотоциклистам осторожно двигаться по дороге. Если что-то увидят, дать сигнал красной ракетой. Ребята понуро кивнули. Незавидная задача двигаться по открытой дороге к черту в пасть. А я повел танки и «студебеккер» в обход холмов, ломая мелкий кустарник. Справа раздались несколько орудийных выстрелов. Видимо, вступила в бой первая половина роты. И сразу взвилась красная ракета со стороны дороги. Что-то увидели мотоциклисты.

Я все еще медлил, не видя цель. Встал на сиденье, внимательно осмотрел местность. Рядом поднялся заряжающий Леня Кибалка. То, что мы высунулись по грудь, было явной дурью. Окажись поблизости пулеметчик или расторопный снайпер, он бы за несколько секунд обезглавил танк. Я это понимал, но не видел другого выхода. Цыкнул на младшего сержанта:

— А ну, пошел вниз!

Леня что-то разглядел своими кошачьими глазами и показал мне направление. Метрах в пятистах находился орудийный дот. Когда машины поднимутся, откроет огонь противотанковая пушка, укрытая в амбразуре. Мы торопливо описывали полукруг, заходя с фланга, но на войне всего не предусмотришь. Мы сумели обойти легкие пушки, защищавшие укрепрайон с тыла, и нарвались на батарею старых знакомых, 105-миллиметровых гаубиц, долбивших переправу. Они слышали звук моторов и приготовились к встрече.

Часть орудий была развернута в другую сторону, там, где наступал Таранец. Но две гаубицы уже смотрели стволами на нас. Снаряд прошел рядом с башней. Экипаж спас Иван Федотович, положив танк на полном газу в крутой вираж, не хуже гоночного автомобиля. Не повезло экипажу командира третьего взвода. Его назначили недавно, и я его не запомнил. Наверное, он был хорошим парнем. Наверное… На месте его машины взвился столб огня. Я торопливо выстрелил осколочным. Конечно, промазал. Три танка, шедшие позади, били из орудий и пулеметов. Когда я выстрелил второй раз, уже с остановки, на месте двух гаубиц кипело облако разрывов, простегнутое пулеметными трассами.

Расстояние было небольшое, и все наши четыре танка неслись на две оставшиеся гаубицы. Одну сбили снарядом, вторая развернулась только наполовину, когда ее накрыла вырвавшаяся вперед «тридцатьчетверка» старшины Фогеля. Из узкого окопа выстрелил гранатомет. Пулеметные очереди смахнули гранатометчика, но танк Миши Худякова остановился, дернулся и встал как вкопанный. У него была разорвана гусеница. По траншее убегали оставшиеся в живых артиллеристы. Это была хорошая глубокая траншея, накрытая маскировочной сеткой. Я видел, как мелькают каски. Миша Худяков, высунувшись из люка, стрелял им вслед из автомата и ругался так, что перекрывал шум двигателей.

Один из наших танков рванул было вслед. Из дота открыла огонь противотанковая пушка. Она стреляла под большим углом, но сумела врезать по верхушке башни, и танк сразу отполз вниз, к стоянке немецких тягачей. Впрочем, их там уже не было. Или удрали (что маловероятно), или их перегнали в другое место. Я вышел на связь с командиром роты и сообщил, что мы раздавили гаубичную батарею, но один танк сгорел вместе с экипажем и командиром третьего взвода, а вторая машина повреждена. Таранец выругался и приказал уничтожить дот.

— С моей стороны к нему не подойдешь, — втолковывал он по рации. — Проследи лично. Там минометы еще имеются. Добей их.

— Ясно.

Кого посылать? Фогеля? Ротный сказал «лично».

— Лично проследить, — пробурчал Иван Федотович. — Не суй ты наш экипаж, Алексей, в каждую дырку. Что у тебя, подчиненных нет?

Спор с механиком-водителем, вторым человеком в команде танка, мне не понравился. Мы все были возбуждены боем, мгновенной гибелью целого экипажа. Мы раскатали гаубичную батарею, но все это значило мало. Надо было взорвать дот, который равномерно бил в сторону дороги тяжелыми 88-миллиметровыми снарядами. Зенитка, укрытая в бетонной норе, или новая противотанковая пушка, пробивающая броню наших «тридцатьчетверок» за два километра. Мы все опасались этой пушки. Имелось бы время, я взял бы десяток десантников, гранаты и рискнул добраться туда пешком. Но там наверняка имеются пулеметы. Выход оставался один. Не глядя на Федотыча, я приказал ему «в связи с контузией» остаться на месте.

— Какая контузия? — взвился старший сержант. — Ты, что ли, за рычаги сядешь?

— Останешься здесь… отдохнешь. Нервишки успокоишь. Стрелка-радиста посади за орудие. Ты в танке — за старшего. Я поеду с Фогелем.

— Брось ты, Алексей Дмитрия, — забеспокоился Федотыч.

Он хорошо понимал, что, высказывая недоверие своему механику и пересаживаясь на другой танк, командир взвода принижает его авторитет. А свой авторитет в экипаже слегка заевшийся Федотыч считал незыблемым. Я хотел поставить его на место. Бывают ситуации в бою, когда приходится думать не только об уничтожении противника, но и о подобных вещах. И во взводе, и в экипаже нашего танка должен быть один командир. Поэтому я довольно резко повторил свой приказ.

Механик-водитель Федотыч, отвыкший за последние четыре месяца от боев, явно нервничал. Это была также причина того, почему я не хотел его сейчас брать с собой. Возможно, я поступал неправильно, рискуя испортить отношения не только с механиком, но и со всем экипажем. Однако другого выхода я не видел. По-русски говоря, я закусил удила. Фогель уже разворачивал свой танк. Мы наметили самый безопасный, по нашему мнению, путь. Погрузили трофейный гранатомет, длиной немногим больше метра, ящик гранат к нему. Стреляла эта штука недалеко, зато с ней можно было подлезть к амбразуре вплотную. С собой я взял Леню Кибалку. Миша Худяков, натягивающий с помощью пехотинцев гусеницу, на которой пришлось сменить трак, сказал, чтобы я не лез на рожон. Я пообещал, и мы покатили, обходя дот стороной.

«Тридцатьчетверка» из третьего взвода горела поперек дороги, башня валялась рядом. Обугленный труп механика лежал возле переднего раскрытого люка. На обочине — тела двух десантников. Из кустов нам махали пилоткой. Я заглушил мотор. Несколько десантников кричали, что дорога обстреливается. Это я сообразил и без них. Заметив движение, немцы высыпали с десяток мин. Мои десантники спрыгнули с брони, выискивая укрытие.

К доту мы подобрались почти вплотную. Нас разделяла поросшая кустарником грива. Лезть на дорогу было бесполезно. Возможно, мы успеем выстрелить, но наведенное на дорогу орудие наверняка ударит первым. Шансов уцелеть после попадания подкалиберного, да хоть и обычного снаряда «88», у нас не было. Я приказал отключить рацию. Лишний бубнеж сейчас только мешал. Оставив старшим Фогеля, собрал группу десантников, человек шесть-семь, взял с собой Леню Кибалку, трофейный гранатомет, и мы, пригибаясь, пошли к доту.

Я затеял авантюру, рискуя положить всю группу. Но вечная спешка нашего командования гнала меня вперед. Оставалось надеяться на удачу и то, что мы сумеем обойти дот. Двое разведчиков впереди попали под пулеметный огонь. Грохот трассирующей очереди оказался неожиданным, хотя было ясно, что пулеметчики прикрывают дот. Один из разведчиков так и остался лежать, второй прополз несколько метров. У него началась агония. Я послал Леню за Фогелем. Старшина прибежал через пять минут и сообщил, что включил рацию. В штабе ругаются, ищут меня, обзывают трусом.

— Да х… с ними! Павел, влезай на гребень, я покажу, где пулемет. Накрой его.

— Перевернуться можно, — оглядывая крутой бугор, сообщил командир танка.

Я ничего не ответил. Исполнительный Фогель, посовещавшись с механиком, пошел на полном ходу вверх. Из-под бешено вращающихся гусениц летела земля, мелкие камни, отваливались целые пласты почвы. Но, скрепленная корнями кустов, земляная подушка не дала танку сползти вниз. Я карабкался следом. Показал на едва заметный окоп:

— Вон там пулемет. Два выстрела.

Пулеметное гнездо командир танка разнес со второго снаряда. Я приказал ему оставаться на вершине и через пару минут открыть огонь по доту. Со своей позиции Фогель не смог бы попасть в амбразуру. В лучшем случае положить несколько снарядов на склоне и отвлечь внимание артиллеристов. Кроме того, взобравшись на этот пуп, танк неизбежно окажется в прицеле одной из немецких пушек, которую специально притащат, чтобы сбить обнаглевшего азиата. Мы оба хорошо понимали это.

— Паша, когда откроют огонь, катись вниз. Ты нам уже ничем не поможешь.

Бежали вшестером. Фогель добросовестно всаживал фугасные и осколочные снаряды в склон перед амбразурой. Один из фугасов развалил кучу земли. Открылся кусок бетонной коробки, которую нашими трехдюймовками не возьмешь. Десантник, бежавший с краю, упал лицом вниз. Откуда стреляли, непонятно. Новая автоматная очередь. Но мы уже были у основания холма, где фрицы оборудовали мощный пушечный дот.

— Леня, давай сюда гранатомет. Я с десантниками — наверх. А вы, трое, бросайте ручные гранаты в амбразуру. С подбежки.

В эти секунды я боялся, что немцы нас опередят и забросают гранатами сверху. Мы взбежали на крышу дота. Вентиляционная труба с решетками. Бросили в нее несколько гранат. Внизу гулко ухало. Но я не был уверен, что гранаты достигли цели. В трубе, скорее всего, имелось несколько рядов решеток.

Сверху виднелась извилистая траншея, которая прикрывала дот с тыла. Пулемет на треноге, несколько касок. Десантники расстреляли их сверху длинными автоматными очередями. Я тоже выстрелил из гранатомета и вставил в ствол новый заряд. Мы подбежали к металлическим воротам, через которые вкатывали пушки в тот момент, когда распахнулась небольшая дверца. Из нее, по одному, выскакивали фрицы и падали под нашими пулями, успев сделать несколько шагов или дать очередь наугад.

Мощный дот, стены которого пробьет лишь тяжелая бомба, когда его брали в кольцо, превращался в ловушку. Немецкие артиллеристы хорошо обстреляли подступы. Там догорали или неподвижно застыли не меньше пяти танков. И нашей, и второй роты. Немцам нельзя было отказать в смелости. Из дверцы летели вперемешку ручные гранаты — колотушки и продолговатые, большой силы, рубчатые бомбы кайзеровского образца.

Десантник неосторожно попал под сноп осколков, изрешетивших его. Большой дот предназначен для круговой обороны. Мы остались возле открытой дверцы вдвоем с оставшимся в живых десантником. Он стрелял в дверь из автомата, я успел выпустить еще три заряда из гранатомета, потом затвор заклинило. Я швырнул в дымящуюся нору две последние «лимонки». Думаю, что, несмотря на потери, немцев в огромном доте оставалось достаточно, чтобы перебить нас. Но вовремя появилась группа десантников во главе с младшим лейтенантом, командиром взвода.

Мы его все же взяли, этот чертов дот, и, ворвавшись внутрь, перемолотили из автоматов все живое. Открыли ворота. Длинноствольная пушка стояла на тумбе, защищенная щитом и заслонкой на амбразуре толщиной сантиметров десять. Рядом стояла запасная противотанковая пушка, калибра 50 миллиметров, приготовленная занять свое место, если разобьют основное орудие. Груда стреляных гильз, шум вентиляторов высасывающих пороховой дым, трупы артиллеристов, в зеленых безрукавках, с орлом на груди. Все это позже взорвали саперы, а я вернулся к своему взводу.

В захваченном доте мы нашли отличный цейссовский бинокль. Он чудом уцелел, придавленный телом немецкого капитана. Бинокль оказался вещью гораздо более ценной, чем трофейный пулемет, автоматы, часы и запас диковинных консервов: сосисок, гусиного паштета, клубничного джема, которого я отродясь не пробовал. Расторопный Леня Кибалка успел переобуться в добротные немецкие сапоги, загрузил мешок не только харчами, но и бутылками с ромом и вином.

За разбитую батарею и взорванный дот никто нас не хвалил. Ожесточенная Курская битва была в самом разгаре, вели наступление несколько фронтов. Каждый день гибли тысячи людей. Уничтоженная немецкая батарея и дот в масштабах такого сражения были пустяком. Никто не обращал внимания и на наши потери. До вечера, пробивая оборону, рота потеряла пять танков — ровно половину техники. Правда, два из них ремонтники обещали к утру восстановить. Другие роты тоже понесли большие потери. На окраине полусожженного хутора замаскировали машины, копали могилы для десантников и танкистов. Погибших, как всегда, было много. Может, сто человек, а может, двести. Помню, что могилу рыли глубокую. Некоторые ребята, которых мы вытащили из сгоревших машин, превратились в головешки. Некоторые вплавились друг в друга и разваливались на куски. Лучше не вспоминать, как их вытаскивали и заворачивали в плащ-палатки. Ужинали трофейными консервами. Ребята принесли свежих огурцов. Хорошо выпили. Комбат Колобов тоже посидел полчаса с нами. Выглядел он подавленным. Наступление буксовало. За день мы продвинулись километра на четыре. Сколько нам полагалось пройти, точно не знаю, но приказ мы не выполнили. Командование решило продолжить наступление вечером, однако кончились боеприпасы, отстала батарея сопровождения, тяжелые самоходки СУ-122, вооруженные 122-миллиметровыми гаубицами. Мы на них сильно рассчитывали, но говорили, что их перебросили на другой участок. Зато не обошел нас замполит бригады вместе с капитаном Бутовым, начальником разведки, который в свое время звал меня к себе, а когда я отказался, обвинил в трусости. Прикатил он на новеньком американском бронетранспортере с крупнокалиберным пулеметом.

Кроме замполита, комсорга там было человек шесть охраны и молодой старший лейтенант из породы тех, кто трется возле начальства. Единственным человеком, которому я обрадовался, был комсорг. Он привез газеты, расспрашивал о прошедшем дне. Капитан Бутов переговорил с Таранцом, оглядел меня:

— Ну, как твой лейтенант?

— Что как? — удивился Таранец. — Я вместе с Волковым полгода воюю. Пушечный дот сегодня взорвал, гаубичную батарею под его командой уничтожили.

— И немцев батальон перебил, — ехидно подсказал Бутов. — Герой!

Антона Таранца, бывалого танкиста, трудно было вывести из себя. Не замечая подковырки, сказал, что первая рота поработала неплохо. Когда вышибали фрицев, может, сотню и положили. А по взводам не делили.

— Не принято у нас кроиться.

— У кого у вас? — в наступившей тишине спросил капитан.

— У танкистов, — вызывающе ответил Таранец.

Старлею нечего было терять. Командир танковой роты тот же танкист. Всегда вместе с ротой, которая только перед наступлением насчитывает десять машин. Пять машин мы потеряли. Если пригонят два отремонтированных танка, то их станет семь штук. Во втором батальоне, по слухам, и половины машин не осталось.

— А я уже не танкист, по твоему высокому разумению? — вскипел выпивший начальник разведки.

Мы все, снимая напряжение после боя, хорошо выпили. Конечно, Бутов, как штабной начальник, мог подсыпать говна любому из нас. Но опасно заводить человека, вышедшего из боя. А Таранец, кажется, уже завелся.

— Конечно, танкист, — подтвердил Антон, разливая спирт по кружкам. — Ты же на броне к нам подкатил, а не на велосипеде.

— Какой еще велосипед? Очумел совсем.

— Может, и очумел немного, — согласился Антон. — Когда обгорелые куски ребят в могилу опускали.

Напряжение снял замполит. Предложил выпить за погибших. Все встали. Старлей, адъютант или ординарец Бутова, начал было искать свою кружку, но Таранец погнал его:

— Иди… иди… здесь танкистов и десантников поминают. Жополизы в другом месте пьют. — Бутову это, конечно, не понравилось, но он промолчал. Вот так и пообщались. Хорошо принявший на грудь Антон обнимал меня:

— Эх, Леха. Жизнь собачья, и командиры некоторые хуже собак. Воевали нормально. Ты пригляди ночью за постами… и чтоб утром похмелиться чем было.

Поспать нам не дали. А насчет похмелиться? Мало кто из танкистов рисковал выпивать перед боем. На войне жизнь у нашего брата не слишком длинная, а пьяный — сгоришь, в буквальном смысле, как свечка. Реакция у пьяного замедленная. Хлебнешь и становишься живой мишенью. Только дураки или совсем безразличные к своей жизни люди этого не понимали.

Двинулись вперед, едва рассвело. С утра налетели «Юнкерсы-87» и безнаказанно высыпали груз сто- и двухсотпятидесятикилограммовых бомб. Вой сирен, мощные взрывы. Потом, как обычно, прострочили все из пулеметов. Два танка разбили вдребезги, а легкий БТ-70 перевернуло взрывной волной вверх гусеницами. Сгорели несколько грузовиков. Не успели перевязать раненых, как налетела вторая волна «юнкерсов».

Если первая группа пикировщиков вернулась на свой аэродром невредимая, то следующую девятку встретили наши истребители. Тупоносые «Ла-5» носились с огромной скоростью, сбили «юнкерс», отогнали других и ввязались в бой с восьмеркой «мессершмиттов». Мы, задрав головы, следили за истребителями. Один из «лавочкиных», дымя, шел в крутое пике. Мы кричали, махали руками, подбадривая его. Истребитель сумел выровнять полет метрах в ста от земли и пошел на восток. Другой «Ла-5», пробитый пушечными трассами, развалился в воздухе и горящими кусками рухнул на землю. Ни летчика, ни парашюта. Погиб пилот! Оставшиеся самолеты, расстреляв боезапас, пошли на свои аэродромы.

Нас догнала батарея СУ-122. Я их видел впервые. Ходовая часть — наша, от «тридцатьчетверок», массивная башня-рубка и короткоствольная гаубица, наполовину спрятанная в металлический кожух.

— Эй, самоходы. Где шатались? — спросил Колобов.

Командир батареи, рыжий старший лейтенант, ответил, что выполняли приказ в другом месте. Потом, рассыпавшись, по полю вместе наступали на поселок, который немцы приспособили под укрепленный пункт. Атака не получилась. С противоположной стороны поселка открыли огонь хорошо замаскированные 88-миллиметровки, из блиндажей и бронеколпаков били пулеметы. Уже на расстоянии полутора километров немцы подбили два танка. Пехота залегла, немного продвинувшись вперед. СУ-122 помогли мало. Во-первых, шли, отставая от нас метров на 300, стреляли издалека. Боезапас у них был небольшой, всего сорок снарядов. Летели увесистые чушки непонятно куда, с большим рассеиванием. Одна польза, что взрывались громко.

«Сушки» за нашими спинами отстрелялись без потерь, а бригада потеряла еще штук шесть машин. Некоторые танки горели. Тех, у кого была повреждена ходовая часть, добивали немецкие пушки. Тягач (молодцы ремонтники!) вытащил одну из подбитых «тридцатьчетверок». Заглянув внутрь, мы ахнули. Болванка, калибра 88 миллиметров, врезалась в основание танкового орудия, там, где башня дополнительно защищена бронированной подушкой и кожухом. Сто миллиметров брони не удержали десятикилограммовую болванку, выпущенную со скоростью более тысячи метров в секунду. Командира танка убило наповал, оторвав напрочь голову и руку. Сержант — заряжающий погиб от динамического удара. Когда мы его вытаскивали, переломанное тело было на ощупь как мешок, набитый обломками костей. Уцелели механик-водитель и стрелок-радист. Танк не загорелся лишь потому, что стреляли с большого расстояния, и болванка, пробив броню и тело младшего лейтенанта, истратила силу.

Остальные поврежденные танки немцы добили. Они сгорали и взрывались один за другим. Тяжкое зрелище! Из-за пяти сгоревших танков атаку бы не отменили. Но большое расстояние, с которого их уничтожали, заставило начальство (что случается крайне редко) приостановить наступление. Кроме того, еще две «тридцатьчетверки» попали на минное поле и получили повреждения. Мы стояли в леске, ожидая дальнейших команд. На дороге показалась полевая кухня. Повар считал себя в безопасности и гнал лошадь вовсю. Ему махали. Кто-то даже выскочил на дорогу. Кашевар, решив, что знаки подают самые голодные и нетерпеливые, продолжал настегивать лошадь.

— Урод! — сплюнул Федотыч. — Лошадь жалко.

Но лошади повезло. Повезло и кашевару. Этих, пристроившихся в тылу «воинов», мы не любили за сытые морды и воровство. Не секрет, что многие неплохо жили за счет постоянной убыли личного состава. Начальство хорошо подкармливали и сами не бедствовали. Немецкое орудие ударило по кухне не осколочным или фугасным снарядом, а тем, что было заряжено в расчете на танки. Котлы вместе с тлеющей печкой просадило насквозь бронебойной болванкой, оторвало колесо. Кинувшаяся в сторону перепутанная лошадь сбросила кашевара и подлетела прямо к нам. Федотыч поймал ее с ловкостью крестьянина, протянул кусочек сухаря. Но ей было не до еды. Серая в яблоках, немолодая лошадь вздрагивала всей шкурой. Механик не спеша обрезал постромки. Прибежал кашевар, в порванных, прожженных шароварах.

— Куда перся? — спросил его Федотыч. — Собирай свою кухню и вари обед. Жрать-то нам надо?

Оглушенный повар, возрастом не моложе Федотыча, быстро пришел в себя. Свертывая трясущимися пальцами самокрутку, сказал, что на войне всякое бывает. Заглянув в измятые, исковерканные котлы, сообщил, что ведра три каши наскребет.

— Хлеб вот, — отвязал он мешок с треснувшего сиденья. — Покрошило только мал-мала. Есть можно.

Невозмутимость бывалого повара вызвала невольное уважение. На ругань, что он головой не соображает, кашевар ответил, что и мы не молодцы. Потеряли кучу танков и засели в кустах. А ему, повару, и подавно неизвестно, что у германцев такие меткие пушки. Невесело посмеялись. Перекусили остатками каши, раскрошенным хлебом, консервами. Потом на поселок налетели наши «илы», отбомбились, выпустили ракеты и принялись долбить видимые сверху огневые точки из пушек и пулеметов. Я поймал себя на мысли, что впервые за неполных два года войны вижу настоящую бомбежку. Девять «илов» под прикрытием истребителей хорошо поработали над немецкими позициями. Там что-то горело, взрывалось. Леня Кибалка доложил, что в бинокль видно, как из деревни выскакивают автомашины, а их преследуют штурмовики.

— Во… еще одну зажгли. Еще… Так их, блядей!

Потом открыл огонь подошедший гаубичный дивизион. Шестидюймовые пушки были посерьезнее, чем сопровождающие нас самоходки СУ-122. Тяжелые снаряды долбили вражеские позиции, поднимая огромные столбы дыма и земли. Кстати, когда снаряд взрывается на пустыре или мимо цели, пламени обычно не бывает.

Вспышка огня означает, что попали куда-то в горючее место. Разбили тягач или ящики со снарядами, размолотили дзот или танк. Но большинство снарядов падали, поджигая дома и сараи. Хорошей наводки по целям не было. Спасибо и за это! По крайней мере, пока оглушенные трехпудовыми снарядами фрицы придут в себя, у нас будут лишние минуты.

Младший лейтенант из пехоты, по-юношески серьезный и сосредоточенный, рассаживал взвод на три моих танка. Сам прыгнул на площадку трансмиссии и, открывая портсигар, угостил меня папиросой. Он был помоложе, лет девятнадцати. Я знал, что для него это второй бой, и понимал состояние. Тем более ему было неудобно за своих бойцов, которые торопились спрыгивать с брони, едва начинался обстрел. Сегодня ему придется особенно не сладко, потому что рота атаковала практически в лоб. Зеленые поля Орловщины, наливающаяся желтизной пшеница. Единственным прикрытием в лобовой атаке могли служить редкие тополя. Одна надежда, что бомбежка и артобстрел сделали свое дело хоть наполовину. Поэтому мы спешили. Очень спешили. Ракеты взлетели с левого и правого флангов. Вперед! Осколочный снаряд уже в стволе. Иван Федотович с открытым на четверть люком плавно тронул машину с места.

Я уже наметил маршрут. Вначале по прямой, до кучки тополей на обочине. Мы пролетели это расстояние на одном дыхании. Леня Кибалка не успел докурить самокрутку. Едва миновали тополя, растущие кружком, как первый снаряд пролетел в метре над башней. Точный прицел! Федотыч бросал танк из стороны в сторону. Я ловил взглядом вспышки. Для нашего орудия цели пока слишком далеки.

— Леша? Ты его видишь? — спросил меня заряжающий.

— Примерно…

Улучив момент, оглядел свой взвод, дорогу. Два танка не отставали, но одна машина дымила. Лотерея! Нашему танку везло вчера, сегодня с утра, но долго это продолжаться не может. Удар в литую грань башни. Накаркал! Невольно съеживаюсь. Что чувствует человек, сидящий в тесной железной коробке, по которой с маху бьет огромная кувалда! Закладывает уши. Леню сшибает с сиденья, он летит вниз на боевую укладку.

— Ленька, жив?

Кибалка сплевывает на ладонь кровь, рассматривает ее. Танк делает очередной зигзаг. Мы уходим еще левее, самовольно меняя направление, и поднимаемся к горящему селу по узкой ложбине. Нас почти не видно. Метров четыреста пройдем в относительной безопасности, если на прямую наводку не выкатится немецкий танк или самоходка. И если не налетим на мину. Разведанные минные поля и сделанные в них проходы на моей карте отмечены. Но это весьма относительно. Сколько раз я был свидетелем, как под огнем наши саперы (и немецкие тоже) быстро устанавливали противотанковые и противопехотные мины, почти не маскируя их, а лишь слегка забрасывая землей. В горячке боя, на скорости под пятьдесят, трудно разглядеть эти небольшие бугорки. Я дал команду уменьшить скорость. Танки Фогеля и Худякова шли, не отставая. Десант тоже пока держался на броне, хотя из села вели огонь Не только орудия, но и пулеметы.

Самый трудный момент будет, когда мы выскочим из ложбины и очутимся всем взводом под прицелом. Немецкие артиллеристы этого ждали. Если попробовать раньше? Я понял, что, уходя от опасности, загнал все три свои машины в ловушку. Конечно, немцы видели верхушки мелькавших в низине башен, но стрелять не торопились. Зачем? Ложбина кончится, мы очутимся как на ладони. Экипаж молчал. Леня Кибалка двинулся ближе ко мне. Теперь его прикрывал массивный казенник пушки. Это было инстинктивное движение. Неизвестно, с какой стороны прилетит снаряд. Может, он врежется в нижний угол корпуса, когда мы будем переваливать бугор.

— Стой, Федотыч!

Танк мгновенно остановился. Шедшая позади машина Фогеля едва не уткнулась стволом в башню. До конца ложбины оставалось сотни две метров.

— Федотыч, глянь на тот гребешок. Будем выскакивать там.

Гребешок — это метров семьдесят укрытия, где три машины смогут расползтись, набрать скорость и не оказаться всей кучей в рамке немецких прицелов.

— Алексей, — в наушниках трещало и щелкало. Вызывал Таранец. — Я потерял твой взвод. Ты где?

Замполит батальона наверняка добавил бы слово «прячешься».

— Антон, мы атакуем. Идем слева.

Все. Времени у меня не оставалось. Высунувшись из люка, дал знак остальным: «Делай, как я!» Федотыч рванул вверх, вылезая с опасным уклоном, зато мало теряя в скорости. Но у Миши Худякова не слишком опытный водитель. Перевернется к черту!

— Иван Федотович, бери левее.

Левее — это подъем около тридцати градусов. Предел для «тридцатьчетверки». Двигатель ревел на полных оборотах. Я понял, что механик не хочет снижать скорость и рвет на запредельном газу. Фогель выскочил тоже, а Худяков оставался внизу. Мы неслись по направлению яблоневого сада и баньки возле ручья. Снаряд прошел мимо. Еще один шлепнул в мягкое. Страшный звук! Его скорее чувствуешь, чем слышишь. Болванка разорвала тело одного из десантников. Я выстрелил наугад, потом еще раз. Высунувшись, увидел забрызганную кровью броню. Уцепившись за скобы, позади башни прятались младший лейтенант и ефрейтор. Танк Фогеля не отставал, стреляя на ходу.

Наконец показалась «тридцатьчетверка» Михаила Худякова. Догоняя нас, он жал по прямой, забыв все наставления о зигзагах во время атаки. Танк Худякова умудрился не только пролететь открытое место, но и выстрелить из пушки, а потом пулеметными очередями прижал к земле расчет 50-миллиметровой пушки. Эта «гадюка» с трехметровым стволом понаделала бы нам достаточно гадостей. Фогель, развернувшись, влетел через проем в яблоневый сад и раздавил орудие. Догнал и подмял корпусом одного, второго артиллериста.

Теперь нам оставалось спешить, как никогда. Мало того, что мы потеряли столько времени, заходя с фланга и выбираясь из оврага — нас уже хорошо слышали в поселке. Внизу горели еще два танка. Мы шли клином: я — впереди, Фогель и Худяков — метрах в сорока по сторонам. Выбрались из сада. Посреди улицы стоял без башни легкий Т-70 и мотоцикл. Рядом лежали несколько тел. Разведка нарвалась на засаду. Мы открыли огонь по окнам полуподвалов и подозрительным местам.

Нам ответили точным выстрелом. «Тридцатьчетверка» Павла Никифоровича Фогеля, опытного пехотинца и лучшего командира танка, застыла на месте. Неужели убит! Стрелял танк Т-4, который, уходя от ответных снарядов, исчез за стеной каменного амбара. Я нарушил сегодня столько инструкций боевого устава, что терять оставалось нечего. Главным было выяснить, жив ли экипаж Фогеля. Выпрыгивая, крикнул Лене:

— Прикрывай! Бей вдоль улицы!

— Щас я им, — отозвался Кибалка.

Подкалиберный снаряд прошел между шаровой пулеметной установкой и люком механика. Откинулись оба верхних люка. Сначала вылез Паша Фогель, потом потянул за собой заряжающего. Я перехватил руку, и мы вдвоем выдернули раненого парня. Он открывал рот, как рыба, онемев от шока и боли. Ступня и кусок голени болтались в облепленной кровью штанине. Когда мы опустили парня на траву, боль вырвалась наружу, и он завыл, как тяжелораненое, обреченное животное. Подбежал младший лейтенант из десанта, умело перехватил ногу ремешком повыше раны. Из люка вывалился механик-водитель. Половина лица была залита кровью, танкошлем изодран в клочья.

Танк уже горел, когда мы вытащили стрелка-радиста. Раскаленное жало подкалиберного снаряда — стрелы пробило ему грудь. Даже крови было немного. Она спеклась от страшного жара, а комбинезон на спине тлел. Мы успели отнести тела метров за двадцать, когда в танке Фогеля сдетонировали снаряды. Башню сбросило вниз. Пламя извилистым хищным языком лизнуло грушу, возле которой стоял танк. Вспыхнули ветки. Скрученные листья плясали в потоке пламени, недозревшие, мелкие груши падали вниз.

— Паша, я умру? — кричал заряжающий, вырываясь из рук.

Его прижимали к земле. При каждом рывке державшийся на сухожилиях кусок ноги подпрыгивал и мотался. Сквозь порванную штанину начинала сильнее течь кровь и торчал острый кусок кости. Механику-водителю перевязали голову, сплошь избитую мелкими крошками брони. Его спас танкошлем и то, что большинство осколков вошли в щеку, оставили от правого уха лохмотья. Хотя один человек из экипажа был убит, а двое тяжело ранены, это был еще не самый худший вариант. Раскаленный подкалиберный снаряд, прошивая броню, баки с горючим, моторное отделение, зачастую очень быстро вызывает пожар и не оставляет раненым времени покинуть машину. Я на себе испытал: достаточно раз-другой глотнуть дыма — и начинаешь терять сознание.

Пока занимались ранеными, батальон снова начал атаку. Нас догоняли две «тридцатьчетверки» третьей роты и цепочка перебегающих вдоль плетня пехотинцев. Я оставил Фогеля возле раненых, а сам вместе с Мишей Худяковым пошел на скорости к амбару, где прятался Т-4. Может, он уже ушел? Впрочем, вряд ли. Немцы не собирались отступать — это показывал и вчерашний и сегодняшний день. В перепаханной бомбами и тяжелыми снарядами деревне продолжали вести огонь уцелевшие танки и орудия.

— Миша, — передал я по рации, — бей фугасными по амбару, а я попробую подловить гада.

Рация Худякова что-то протрещала в ответ. Команду он понял. Фугасные снаряды принялись крошить амбар. Сползла жестяная, покрашенная охрой крыша. Самодельные крупные кирпичи из глины и соломы вылетали кусками по несколько штук. Внутри амбара что-то горело. Стены оказались довольно прочными. Худяков выпустил пару бронебойных снарядов, пробивших амбар насквозь. Улицу заволокло дымом и кирпичной пылью. Я тоже два раза выстрелил в клубящийся комок. Дальше все произошло неожиданно. Сбоку вывернулся небольшой бронетранспортер с решетчатым кузовом и 37-миллиметровой зениткой. Увлеченный охотой за Т-4 я прозевал его появление. Десантники открыли суматошную стрельбу из автоматов. Я успел развернуть башню и получил сразу пять или шесть небольших снарядов в лоб и гусеницы. Снаряд нашей пушки, выпущенный наспех, ударил в край борта, уложил кого-то из артиллеристов. Пока Леня перезаряжал орудие, я выпустил половину пулеметного диска, сбил прицел зенитной установки, а затем врезал в лоб машины фугасным снарядом.

Было обидно; если бы этот недомерок на колесах вывел из строя «тридцатьчетверку». Так оно и произошло. Снаряды не пробили лобовую броню, но вмяли шаровую установку курсового пулемета, надорвали гусеницу и исковеркали ведущее колесо. Повезло стрелку-радисту Степе Пичугину. Будь снаряд бронебойным, он бы вбил пулемет внутрь вместе с шаровой установкой, и тогда Степе бы крепко не поздоровилось. На войне — как в карты. Восьмизарядные обоймы зенитных автоматов набивались, как правило, снарядами разных типов. Степе достался осколочный, и броня его спасла, хотя ударило крепко.

Федотыч осмотрел гусеницу, колесо и весело сообщил, что надо вызывать ремонтников. Я понимал его хорошее настроение. В деревне творится черт знает что, кругом засады, противотанковые пушки. Ремонтники вряд ли поторопятся в эту кашу, а значит, минимум до вечера экипажу придется загорать. В бой не идти. Оставаться в горящем селе возле подбитого танка тоже не мед, но все же лучше, чем атака прямиком на снаряды.

Я связался с Таранцом. Командир роты приказал мне пересесть в оставшийся танк и двигаться к центру села. Я, командир взвода, был обязан воевать до последней машины. Мишу Худякова оставил вместе со своим экипажем и ранеными, которых набралось человек восемь. Помню, что двое — заряжающий и один из десантников, умирали на глазах. Десантнику вряд ли бы кто помог — ему пробило осколками в нескольких местах живот. Наверняка крупные осколки порвали внутренности. Заряжающего, из экипажа Фогеля, можно было попытаться вытащить.

Когда завел об этом разговор, младший лейтенант-пехотинец отрицательно покачал головой. Если эвакуировать, то обоих. Чтобы у десантников не сложилось мнение, будто мы заботимся в первую очередь о своих танкистах. Да и для эвакуации требовалось как минимум десять человек. По четверо на каждого тяжело раненого и двое бойцов для охраны. На войне часто приходилось совершать поступки, за которые потом переживаешь. Миша Худяков рвался со мной. Я занял место командира в его танке. Худяков решил, что я не доверяю ему.

— Там же пятеро свободно поместятся, — убеждал он меня. — Как же экипаж без командира? Людям в глаза смотреть?

— Хватит, Михаил, — оборвал я его. — Вместе с Федотычем позаботься о раненых. Свяжись с кем-нибудь. Лошадей поищи, телегу, что ли. И ройте окопы. Я вас не в тылу оставляю.

Проезжая мимо амбара, увидел горевший немецкий танк. Видимо, один из бронебойных снарядов, выпущенных Мишей Худяковым, достал Т-4. Заряжающий с гордостью заявил, что это их работа. На перекрестке улиц лежали десятка два трупов наших бойцов. Механик приостановился, осторожно объезжая тела. Это нам едва не обошлось попаданием. Гаубичный снаряд взорвался метрах в десяти. Десант как ветром сдуло. Немцы выпустили еще пару снарядов. Мы промчались напрямик и прижались к забору.

Здесь встретились с Антоном Таранцом и командиром второй роты Марченко. От двадцати машин остались восемь или девять, в том числе один легкий Т-70. Два танка перекрывали соседнюю улицу, остальные дожидались, пока подойдет рота самоходок и подтянется пехота. Старший лейтенант, командир роты, полоскал рот спиртом, заодно прихлебывая. Небольшой осколок пробил щеку и выкрошил зуб.

— Во, гад, куда угодил!

Санинструктор, молодая девчонка, видимо, достаточно близкая старлею, уговаривала его наложить повязку:

— Вадим, кровь сильно течет. Надо перевязать.

— Рот, что ли, завязывать? Засохнет и так.

Девушка осторожно промокала рану. Я глядел на них. Кажется, любовь. Большинству из нас отпущена очень короткая жизнь на войне.

Уже вторую неделю идут ожесточенные бои на Курской дуге, а мы наступаем всего второй день. За это время у нас выбили половину танков. В пехотных подразделениях потери еще больше. Мы хорошо знали, что и людей и танки будут бросать в бой до последнего, пока от батальонов и рот ничего не останется.

После короткой передышки снова пошли в атаку. Западный край безымянной деревни возвышался пологим холмом, и оттуда, кроме пушек и минометов, били закопанные по башню два «фердинанда». Их пытались взять самоходки, СУ-122, выскакивая из-за домов и посылая фугасные снаряды. Броню «фердинандов» они все равно бы не пробили. Скорее, надеялись повредить орудия и оглушить экипажи. Поединок закончился не в нашу пользу. Одна самоходка загорелась от прямого попадания, а вторая получила снаряд в массивный кожух, прикрывающий ствол. Ствол вывернуло, а кожух смяло и разорвало пополам. Механик самоходки успел вывести машину из-под обстрела. Экипаж СУ-122 составлял пять человек. Командир погиб, двое или трое были контужены.

На поврежденную самоходку уложили тело погибшего лейтенанта, погрузили контуженых и раненых. Я напомнил механику, чтобы он забрал раненых, находившихся рядом с моим танком и сгоревшей машиной Фогеля. Механик кивнул и уже захлопывал люк, торопясь выбраться. Я поймал его за воротник и повторил маршрут, по которому надо двигаться, чтобы не проехать мимо. Рядом рвались снаряды немецких гаубиц.

— Да понял я, — вырвался механик. — Заберу.

Я уловил чутьем, что механик не станет делать крюк. Его батарея уже потеряла две машины, снаряд врезался в метре от него, чудом оставив в живых. Ошеломленный, не пришедший в себя от шока, водитель торопился убраться как можно быстрее. Забегая вперед, скажу, что чутье меня не подвело. Самоходчик гнал прямиком в тыл, но, как говорится, от судьбы не уйдешь. Немцы вели сильный обстрел дороги из гаубиц. Один из снарядов взорвался рядом с самоходкой, смахнул раненых, часть из которых погибла, вывернул колеса и повредил двигатель.

Механик кое-как отогнал машину в придорожные кусты. Сам, контуженый, принялся оттаскивать тела в безопасное место. Его убило осколками. Спустя несколько минут загорелась от прямого попадания самоходка. Вот и давай оценку человеку — смелый он или нет! Механик сломя голову гнал машину из горящего села, торопясь уйти из-под обстрела. А потом под снарядами вытаскивал раненых и контуженых, пока не погиб.

«Моим» раненым, кроме умершего от осколков в живот десантника, повезло больше. Федотыч обшарил дворы, нашел телегу, спрятанного в хлеву молодого бычка. Сумели соорудить упряжь, погрузить всех раненых и вывезти их на этом транспорте. Кому было суждено выжить, кому — нет, я не знаю. Но санбат был расположен недалеко, и операции делали быстро. Дай бог, чтобы ребята остались в живых!

Глава 7

К середине дня бой немного утих. Мы заняли примерно половину села, вторая половина на правом берегу крошечной речки оставалась в руках немцев. Наш батальон усилили танковой ротой из другого батальона. Мы повторили атаку, пытаясь прорвать оборону, но встречный огонь был слишком сильный. Два танка догорали по берегам речушки. Машину командира второй роты, капитана Марченко, подбили, когда он пытался перемахнуть речку. Капитан оказался почти в таком же положении, как я летом сорок второго, когда перебило гусеницу и мой танк завяз в илистом дне речки.

Разница была в том, что дно этой речушки было каменистым, а значит, имелся шанс вытянуть танк. Кроме того, мы не давали фрицам вести огонь прямой наводкой, отогнав немецкий танк, пытавшийся добить «тридцатьчетверку» капитана. Немцы дали пару залпов из шестиствольных минометов, но разброс мин был слишком велик. «Тридцатьчетверку» взялись долбить из гаубиц. Выручили «илы», которые дважды налетали и хорошо обработали западный край села бомбами и ракетами. Но все видели, что танк командира роты долго не продержится. Гаубичные снаряды взрывались, обнажая дно речушки, поднимали вверх фонтаны песка, камней. Подогнали бронированный тягач на базе танка Т-34 без башни. Ремонтники сумели зацепить двойным тросом машину и потащили «тридцатьчетверку» к берегу.

Капитан Марченко носил прозвище Штабной — память о его пребывании в штабе бригады. Но за последние дни он стал среди танкистов своим. В наступлении неплохо воевал и вот вляпался в положение, которому не позавидуешь. Гаубичный снаряд оборвал оба троса, еще два взорвались рядом с тягачом. Тягач задымил, крутнулся, пытаясь уйти из-под огня, но загорелась солярка. Трое ремонтников гуськом уползали прочь. Двое доползли до нас, третий остался лежать, подсеченный пулеметной очередью.

Крошечный, ничего не значащий эпизод в огромной битве. Горящий тягач, труп рядом с ним и обреченный танк на нейтральной, простреливаемой насквозь полосе. Марченко не мог бросить танк с исправным вооружением, одновременно понимая, что жизни ему отпущено немного. Он стрелял, выпуская снаряды наугад, зная, что они летят в сторону врага. Потом из переднего люка выскочил стрелок-радист, под пулями добежал до наших позиций. Худощавый паренек, оглохший от близких взрывов, рассказал, что экипаж живой и просит лебедку.

— Товарищ капитан говорит, мотор сильный, мы сами себя вытащим.

Появился, как нарочно, начальник разведки бригады Бутов. Сначала стал разбираться, почему радист покинул танк. Тот, заикаясь и дергая головой, повторял про лебедку. Бутов пригрозил парню трибуналом, но у того от напряжения потекла кровь из носа. Фельдшер, оттеснив капитана, положил паренька на дно траншеи и запрокинул голову, промокал кровь комком ваты.

— Нос ему заткни, — проявил медицинские познания Бутов. — Кровь сразу остановится.

— Он захлебнется кровью, — огрызнулся фельдшер. — Если помочь хотите, эвакуируйте раненых.

Начальник разведки, которого прислали, как толкача, стал допытываться у комбата Колобова, почему прекратили наступление.

— Где комбат-два, Дядин?

— Сейчас вызовем.

Пока ждали Дядина, у которого осталось всего штук восемь танков, Колобов позвал Таранца. Не обращая внимания на начальника разведки, попросил:

— Антон, капитана Марченко сейчас угробят! Я сосредоточу огонь, а ты организуй тросы и два танка.

— Их «фердинанд» побьет, — подумав, ответил ротный. — Но если прикажете… надо наступать. Марченко все равно не спасти. Гляньте, огонь какой!

Бутов приготовился отдать руководящую команду, самую грамотную и умную, но гаубичный снаряд рванул прямо под гусеницами подбитой «тридцатьчетверки». Когда опал столб воды, все увидели, что ствол пушки искривлен.

— Марча! — кричал с берега Таранец. — Уходи!

Но ротный, видимо, поджигал изнутри танк. Он выскочил вместе с механиком и заряжающим. Из люков тянулись струйки дыма. Десятки людей, наблюдающие за тем, что происходит, орали, торопя экипаж. Три человека из подбитого танка бежали вместе, поддерживая раненого механика. Всю группу накрыл гаубичный снаряд. Мы увидели глубокую воронку на берегу речки, наполовину заполненную водой, и чье-то тело с оторванными ногами. Еще три снаряда, положенные кучно, вспахали берег, раскидали останки. «Тридцатьчетверка» разгоралась, как поленница дров, облитая соляркой.

— Вот так… и хоронить нечего, — проговорил Колобов.

А вскоре прибежал командир роты из батальона Дядина и, приложив руку к козырьку, доложил Бутову, что товарища комбата убил в голову снайпер.

— Торопился к вам, товарищ капитан. Пуля прямо в шлем попала. Навылет.

Впервые за время общения с высокомерным командиром разведки я увидел не только растерянность, но и плохо прикрытый страх. За те полчаса, что он пробыл на переднем крае, у него на глазах убило, разорвало на части командира роты и двоих человек из экипажа. Сгорел и взорвался их танк, а снайпер убил командира второго батальона. Бутов приумерил пыл. Командира третьего батальона Малышева, находившегося далеко на правом фланге, вызывать не стал. Что-то обсуждали вдвоем с Колобовым и замполитом батальона. Атаку временно отложили из-за нехватки боеприпасов и ремонта поврежденных танков. Комбриг, видимо, согласился со своим помощником. Во второй половине ночи наметили наступление пехоты, а танковую атаку с десантом планировалось провести на рассвете. Бутова оставили на позициях руководить атакой. Он обошел позиции. Мы попрятали танки за сгоревшими домами (в сгоревшие стрелять вряд ли будут), в глубоких воронках, подкопав въезды, среди деревьев. Начальника разведки сопровождал все тот же старший лейтенант, которому мы не налили на поминках спирта, и двое автоматчиков.

Мы ели гречку с тушенкой, приняли граммов по двести и ждали, когда ремонтники закончат починку моего танка. Пока же весь взвод состоял из одного экипажа, полутора десятков десантников во главе с младшим лейтенантом, хорошим парнем из Калуги. Каким бы тяжелым и кровавым ни был день, человек не может жить в постоянном напряжении. Мы отвлеклись от настоящего, забыли про погибших и обсуждали такую важную тему, как жены и невесты. В общем, плели языками про женщин.

Именно в этот момент подошел капитан Бутов и поинтересовался, нормально ли кормят. Танкистов всегда кормили хорошо, и я, вытянувшись, доложил, что нормально. По уставу во время «приема пищи» (так именовались наши обеды-ужины) можно было и не вставать при появлении начальства. Сработала привычка. Встали и все остальные, без шлемов, расстегнутые, кое-кто с ложкой и ломтем хлеба в руке. Бутов оглядывал нас, раздумывая, сделать замечание или сказать что-то доброе. Каша остывала, и я прервал молчание.

— Разрешите продолжить ужин, товарищ капитан.

— Продолжайте. Боеприпасы получили?

Доедать гречку и одновременно отвечать на вопросы я не мог. Приказал всем ужинать, а сам, стоя, доложил, что боеприпасы обещали привезти, как стемнеет.

— Это и есть весь твой взвод? Одна машина?

Я не стал уточнять, что второй танк ремонтируют. Неизвестно, как с ним еще будет. Подтвердил, что в строю остался один танк.

— Снарядов много?

— Штук пятнадцать осталось.

— Подкалиберные есть?

— Нет. Все израсходовали. Да и бронебойных всего четыре штуки.

Капитан обрадовал меня, что привезут усиленные подкалиберные снаряды нового образца.

— Разные там «тигры» насквозь прошивают.

Выражение «разные там «тигры» мне не понравилось. Прямо скажем, что летом сорок третьего все наши танки сильно уступали «тиграм». Но предпочитали об этом помалкивать, во избежание неприятностей. Да и к чему пустая болтовня? «Тигры» — мощные машины, но мы уже знали их слабые места, малую подвижность и били их. За счет маневренности «тридцатьчетверок», высокой скорости. Правда, каждая победа давалась, как правило, не дешево. Ценой двух-трех, а то и больше танков. Бутов еще раз расхвалил новые снаряды и сказал, что драться с «тиграми» будет легче. Вот тут уж я не выдержал.

— И так легко, — ляпнул я, раздраженный да еще выпивший. — Они нас за полтора километра достают, а мы их за пятьсот метров. — Тут же понял, что лишнее болтать ни к чему, и поправился: — Мы их с флангов обходим и в борт бьем. Только брызги летят.

Экипаж и десантники невольно хихикнули. Потом сделали постные лица и уткнулись в котелки. Однако есть не торопились. Нетерпеливо ждали, когда закончится затянувшаяся беседа. Оставался еще спирт, доедать кашу насухую не хотелось.

— Так и надо, — снова подбодрил нас начальник разведки. — С флангов, в борт, и никакой «тигр» не страшен.

— Так точно, товарищ капитан. Чего нам их бояться, — несло меня. — Пусть они наших пушек боятся.

Ни «тигры», ни «фердинанды», с их длинноствольными 88-миллиметровыми орудиями, хорошими прицелами и дальномерами, наших пушек как раз не слишком боялись. Как бы то ни было, а потери фрицы несли. Бутов понимал, что я ерничаю, но не нашелся, что ответить. Не опровергать же мои слова, что немцы нас боятся! Он наконец ушел. Старшина-десантник, протягивая мне кружку, облегченно вздохнул:

— Я думал, вы никогда эту стратегию не кончите.

Я выпил свою порцию и сказал, что с таким знатоком, как Бутов, приятно и полезно поговорить. Кто-то засмеялся, на него шикнули. Второй день наступления шел наперекосяк, даже начальство на передний край пожаловало. Лично проследить за действиями бригады. В такой нервозной обстановке лучше помалкивать. Мои шуточки могли дорого обойтись. Лейтенант Красной Армии вместо того, чтобы боевой дух подчиненных поднимать, про толстую броню «тигров» рассуждает. «Не рассуждать, а бить!» — таков был лозунг. В принципе, правильный, но оборачивался он чаще всего другой стороной — не рассуждая, идти напролом!

Пригнали мой отремонтированный танк. Загрузились боеприпасами, опять по 100 снарядов вместо положенных семидесяти семи. Получили по десять подкалиберных снарядов. Вроде немного другие на вид, чем раньше. Может, и правда, усиленные. Штука эффективная, но, к сожалению, метров до 600-700. На дальнее расстояние лучше обычными тяжелыми болванками бить.

Возник небольшой, но характерный для войны эпизод. Меня отозвал в сторону Таранец. Дело в том, что на один танк приходилось два командира. Младший лейтенант Миша Худяков и старшина Павел Фогель. Машина Фогеля сгорела, его полагалось направить в резерв штаба бригады для получения нового танка. Но завтра снова предстояло наступление. Во взводе оставалось всего две машины, и мне нужен был более опытный командир. Я знал, что для Миши Худякова возможная отправка в тыл будет болезненным ударом по самолюбию. Воевал он неплохо, сжег немецкий Т-4 с усиленной броней, который непросто взять.

Так и не придя ни к какому выводу, Таранец позвал Фогеля. На предложение взять под команду танк, а Худякова отправить в резерв, он без всякого выражения козырнул и спросил, когда принимать машину. Ротный и я поняли его состояние. У Павла Фогеля, воевавшего с сорок первого года, не было желания идти вместо кого-то в бой. Он вдоволь наслужился еще с довоенных времен, чудом выжил в пехоте, судьба пощадила его сегодня, но вряд ли такое возможно несколько раз подряд. У Павла остались жена, ребенок, которых он не видел с весны сорок первого. Он был дисциплинированным и опытным командиром, но даже день-два передышки значили сейчас много.

— Ладно, Паша, — сказал Таранец. — Не будем обижать Мишку. Обкатку он прошел, пусть повоюет. А ты отправляйся в распоряжение штаба.

И снова Фогель козырнул почти равнодушно. Но мы оба почувствовали — его настроение изменилось. Он изо всех сил пытался скрыть радость, что война дала ему короткую передышку, а если повезет, оставят на недельку-другую связным или пошлют получать новые танки на завод. Кто воевал, те знают, что такое даже один день вдали от переднего края. Это еще один гарантированный день жизни. Фогель ушел, а Михаил снова принял свою машину.

В бой ввели новые подразделения. День мы безуспешно атаковали западный край деревни. Большие потери несла пехота. На моих глазах пошел в атаку батальон. Бойцов поддерживали легкие полковые пушки и «максимы». Немцы вели сильный минометный огонь. Из укреплений и траншей били не меньше полутора десятков пулеметов, в том числе крупнокалиберные.

Мины и пули калибра 13 миллиметров выбивали расчеты пушек и «максимов», не давая поддерживать наступление. Бойцы падали один за другим, многие ложились и пытались ползти назад. Их поднимали снова. Кончилось тем, что на улицах, пустырях, среди дымящихся обломков строений остались сотни две погибших. Несколько взводов, вернее, остатки, зацепились за линию обороны. Там не меньше часа длилась стрельба, и доносились взрывы гранат. Почти все бойцы погибли. Фрицы понесли тоже немалые потери. Опасаясь ночной атаки, из немецких траншей всю ночь взлетали осветительные ракеты, а уцелевшие пулеметы били на любой шорох, добивая раненых на нейтралке.

На рассвете с двух сторон пошли в наступление танки и самоходки с десантом. Мне дали во взвод легкий Т-60. «Фердинанд», закопанный в землю, подбил два танка, идущие впереди. Таранцу приказали зайти с тыла, уничтожить «фердинанд» и остальную артиллерию. Мы сделали порядочный крюк. Шли на скорости, но Мишу Худякова это не спасло. Второй «фердинанд» ударил машину младшего лейтенанта в лоб.

Говорят, многие люди предчувствуют свою гибель. Девятнадцатилетний младший лейтенант Миша Худяков был с утра весел, шутил. Он, наверное, даже не почувствовал, что с ним произошло. Снаряд калибра 88 миллиметров врезался в башню. Танк сразу взорвался. Башню отбросило прочь, а из круглого отверстия, плескаясь, бил в небо столб огня и дыма.

«Фердинанд» разбили самоходные установки СУ-122. Выползая поочередно, они посылали тяжелые фугасные снаряды и снова скатывались в укрытие перезарядиться. Взрывом свернуло пушку «фердинанда». Когда из укрытия появилась шестидесятитонная туша самоходки, пытаясь уползти, ее засыпали градом снарядов. Машина запылала. Первосортный бензин, сделанный из румынской нефти, горел хорошо. А через несколько минут туша, гордо именуемая немцами «танк-истребитель», взорвалась. Фрицы начали отступать. Второй «истребитель» подожгли ребята из батальона капитана Малышева.

Мы наконец взяли этот поселок и вышли к западной окраине. Оставленные для прикрытия штук шесть 75-миллиметровок не могли остановить катящийся вал. Подчиняясь дисциплине, немцы вели огонь едва не в упор, сумели подбить два наших танка и были расстреляны, раздавлены. Из пулеметов добивали убегавших артиллеристов. За селом, медленно пятясь, огрызались редкими выстрелами два Т-4. Прямо на нас вылетели десяток грузовиков и несколько тягачей. Впервые мы могли расплатиться за трехдневные ожесточенные бои, в которых погибли сотни пехотинцев и половина танков бригады. Били по грузовикам, по гусеничным тягачам, облепленным людьми в серо-голубых куртках. Неплохо сработал Т-60 с 20-миллиметровой автоматической пушкой. Трассирующие снаряды разбивали моторы грузовиков, простегивали насквозь деревянные кузова, набитые артиллеристами и пехотой. Те, кто убегал, надеясь укрыться в прибрежном леске, почти все были убиты.

Десятка два немцев, подняв руки, быстро сбились в кучу. Они понимали, что в горячке боя одиночек перебьют и раздавят. А сдавшуюся в плен группу, может, и не тронут. Я впервые видел, чтобы двадцать с лишним немцев стояли с поднятыми руками. И дело даже не в их храбрости. Фрицы редко сдавались в плен, будучи уверены, что их все равно ждет смерть. Играла свою роль пропаганда Геббельса, да и немцы оставили слишком много смертей, упоенные удачами сорок первого и сорок второго годов. Они понимали, что после всего, что натворили, рассчитывать на пощаду трудно.

Этих мы не тронули, но трех-четырех солдат, торопившихся издалека присоединиться к сдавшейся кучке, постреляли десантники. Антон Таранец выскочил из люка, спрыгнул вниз и позвал меня. Несколько минут молча разглядывал пленных. Старший из них, капитан, спросил, можно ли опустить руки.

— Оружие есть? У кого имеется, бросайте.

Я перевел. На траву полетели штыки, запасные магазины, патроны россыпью. Крепкий рослый ефрейтор бросил кинжал. Другой немец осторожно положил две гранаты и, оправдываясь, сказал, что совсем про них забыл. Антон Таранец зло и неприязненно рассматривал здоровяка ефрейтора, потом приказал принести кинжал и обыскать пленного. Бегло проглядел солдатскую книжку, еще какие-то бумажки, несколько фотографий. Лицо моего друга багровело. Я подумал, что это снимки казни наших людей (раньше я видел подобные фотографии только в газетах), и невольно заглянул через плечо. Антон сунул мне стопку довольно качественных снимков.

Кучка обнявшихся солдат возле памятника «Тысячелетие России» в Новгороде. Еще фотографии возле Софийского храма. Группой, во главе с офицером, по двое, поодиночке. Улыбающееся лицо ефрейтора. Были и другие снимки. Два разбитых, сгоревших танка Т-26. Возле одного лежал убитый танкист, ноги второго виднелись из-под корпуса. Таранец выдернул фотографии у меня из руки и спросил у ефрейтора:

— Артиллерист? Эти танки ты подбил?

Немец, побледнев, быстро заговорил, что он пехотинец. Инфантерия. Он не стрелял по танкам. У него была лишь винтовка.

— А танкистов добивал? Вот этим ножом! — Таранец вертел в руке кинжал с длинным обоюдоострым лезвием и орлом на рукоятке. — Это ведь не штык, а эсэсовский стилет. К винтовке его не примкнешь, хлеб тоже не порежешь. Пленных добивал?

— Выдали. Для боя.

— Чего ты брешешь, рожа фашистская! А чего возле убитых танкистов стоял?

— Случайно. Так получилось, — ефрейтор добавил еще какие-то слова, которые я не понял.

— И в Россию случайно забрел. Наших людей вешать и мордовать. Танкистов раненых резать.

Я понял, что Таранец завелся не на шутку. Я подозвал Федотыча, но опоздал. Старший лейтенант, не целясь, с пояса, выстрелил три раза подряд из трофейного «парабеллума» в здоровяка ефрейтора. Остальные немцы отшатнулись. Федотыч и я схватили ротного за руки, но он, отпихнув нас, сунул пистолет в карман комбинезона.

— Уберите лапы. Я вам девка, что ли? Леха, спроси у гауптмана, эсэсовцы среди пленных есть?

Я спросил, и капитан, кривя дрожащие от напряжения губы, стараясь не показать страха, ответил, что все они из войск вермахта. Эсэсовцев среди них нет. За свои слова он отвечает. И вообще, эсэсовцы в плен не сдаются. Гауптман был молод, лет двадцати пяти. Наверное, только этим можно было объяснить необдуманную фразу насчет смелых эсэсовцев, не сдающихся в плен. Если бы я перевел дословно, Антон, еще не остывший, мог пристрелить и гауптмана. Но я сгладил ответ, сказав, что часть не эсэсовская, и напомнил ротному, что среди фрицев есть раненые. Пусть перевязываются, а нам пора.

Я рассказываю подробно об этом эпизоде, желая показать сложность отношений к врагам. Глупо изображать вышедших из боя командиров и бойцов добряками или великодушно улыбающимися победителями. Мы много насмотрелись, и скажу, что этим двум десяткам немцев повезло. Они успели вовремя сбиться в кучу и поднять руки. Такой садистской жестокости, как у фашистов, в наших ребятах не было. Часто бывала безжалостность, вызванная ненавистью и чувством мести. Но мы никогда бы не додумались утопить пленных живьем в проруби, как это сделали фашисты в феврале при отступлении на реке Ворскла. В общем, на войне слово «жестокость» имеет много смыслов. Она присутствует всегда. Но скатиться до садизма — уже другое. Тут надо чувствовать себя сверхчеловеком, а нас принимать за быдло. Кстати, это слово возродится в языке «новых русских» в девяностых годах, спустя полвека после войны, и широко используется сейчас. По их классификации, я тоже быдло. Правда, старое, не годное для работы на них. А ордена и медали, которые мы получали вместе с ранениями в той войне, они коллекционируют, скупая у нищих стариков или вдов. Модно сейчас советские ордена коллекционировать.

Наступление на нашем участке фронта протекало тяжело. За пять дней мы прошли километров двадцать. Брали и оставляли высоты, поселки. Кроме мощных укреплений, приходилось вступать в бой с новыми немецкими частями, которые срочно перебрасывали против нас с других направлений. Семнадцатого июля мы были вынуждены остановиться, не сумев прорвать особенно сильный участок обороны. Огонь орудий был настолько сильный, что, казалось, рев не смолкает ни на минуту.

Кроме противотанковых пушек вели огонь тяжелые дальнобойные орудия, калибра двести с лишним миллиметров. Огромные снаряды весом более ста килограммов прилетали с большого расстояния и падали сверху, словно авиабомбы. Разброс их был велик, они оказывали скорее моральное воздействие. Тишина, отдаленный треск пулеметов, и вдруг с неба валится «чемодан». Грохот, воронка шириной метров семь. Люди всматриваются в небо, но немецкой авиации не видно. Однажды эти пушки, наведенные самолетом-разведчиком «рамой», раздолбили дорогу, переправу через болотистую низину, уничтожили несколько грузовиков.

Воронки были настолько глубокие, да еще заполненные водой, что саперы трудились день и ночь, восстанавливая дорогу, строили дамбы. Колонны были вынуждены делать крюк километров пятнадцать. Во время обстрела прямым попаданием был разнесен на куски джип с тремя офицерами оперативного отдела корпуса. При них были карты, секретные документы. Некоторые видели, как джип словно растворился в воздухе в столбе мощного взрыва. Но особисты и комендантская рота более суток искали останки людей и железяки от машины. Поиски прекратили лишь после того, как обнаружили оторванную руку одного из офицеров и скрученные куски машины, по которым определили, что джип никуда не пропал, а был, действительно, разорван снарядом.

Это — мелкие эпизоды. Больше хлопот доставляли встречные контратаки, мощные укрепления, немецкая авиация. Я видел обстановку глазами командира танкового взвода. А в целом, уже опираясь на исторические документы, хочу в нескольких словах описать то, что происходило в те дни на участке наступления нашей шестьдесят третьей армии.

В книге «Курская битва», подготовленной Институтом военной истории Министерства обороны СССР, хоть и с оговорками, была дана реальная картина событий середины и второй половины июля сорок третьего года. Там говорилось: «Все усилия немецко-фашистского командования остановить наступление 3-й и 63-й армий Брянского фронта на Орел не увенчались успехом. Однако темп продвижения наступающих соединений был медленный. Противник продолжал перебрасывать на это направление крупные подразделения».

Девятнадцатого июля, через неделю после начала наступления Брянского фронта, в бой была брошена 3-я гвардейская танковая армия, что позволило прорвать оборону и продвинуться за сутки на 20 километров. Двадцатого июля был освобожден город Мценск.

Я видел своими глазами, что оставляли после себя немцы. Практически все деревни, даже мелкие хутора, были сожжены. Мы наступали севернее Мценска, но, по сообщениям, от города остались одни развалины, население было угнано. Мы сами не раз сталкивались с такой картиной. Берем поселок, вернее, его сожженные остатки. Ни души вокруг. Если останавливаемся, поджидая пехоту или подвоза боеприпасов, то из ближайшего леска, оврагов, кустов начинают появляться люди. В основном старики, женщины, дети. В обносках, многие босые. Плачут, что-то рассказывают, перебивая друг друга. Протягивают нам яблоки, вареную картошку. Мы делимся хлебом, консервами. Отдаем запасное белье, куски портяночного материала, мыло.

Двадцать пятого июля начались сильные бои на подступах к Орлу. Они и до этого были не менее ожесточенные, но сейчас планировался прямой бросок с целью освободить Орел. Наступление шло уже две недели. Не знаю, как мне удалось выжить. Судьба. Танк дважды ремонтировали. Снаряды щадили экипаж. То ударит рикошетом по корпусу, то порвет гусеницу, выбьет колесо. Однажды застряли на нейтралке. Федотыч кое-как загнал танк в старый орудийный капонир. Целиком танк в нем не поместился. Осталась торчать верхняя часть башни. Немцы вволю поупражнялись по ней. Гаубиц поблизости не было — это нас и спасло. Били из минометов и противотанковых 75-миллиметровок из укрытий. Командирскую башенку смяли и почти снесли. Пока имелись дымовые шашки, мы бросали их, имитируя, что танк горит. Все четверо были контужены. Из носа и ушей текла кровь. На наше счастье, начался налет штурмовиков на немецкие позиции. Пока там гремело и горело, я послал стрелка-радиста Степу Пичугина принести еще шашек и доложить, что мы живы и ждем подмоги. Степа в экипаже — самый молодой. Вздохнул, посопел, попрощался с каждым за руку. Я не выдержал:

— Степан, ты чего себя хоронишь? Немцу сейчас не до тебя. Ползи быстрее, только не поднимайся.

Степа прополз метров сто, потом не выдержал. Вскочил. Шагов семь успел сделать. Хорошо заметная трассирующая очередь прошла поперек спины. Как и не было Степы Пичугина из-под города Пензы, простого, хорошего парня. И нас бы добили. Но началась атака. Немцев оттеснили, а до вечера танк отремонтировали. Уже в сумерках сидели, ужинали. Подошел комбат Колобов. Начальника штаба батальона убили, он планировал на его место поставить Таранца, а меня — командиром роты. Антон был доволен. Досыта в атаку находился. Мне тоже приятно было, что на роту выдвигают. Хотя разницы между ротным и командиром взвода почти нет. Оба из боев не вылезают. Но все же приятно. Старшего лейтенанта, наверное, присвоят. Да и орденами ротных не обходят, когда батальон или бригаду награждают.

Помянули Степу Пичугина, которого сами похоронили. Не хотели, чтобы похоронщики его, как других бойцов, до белья раздевали. Закопали в комбинезоне, завернув в плащ-палатку. Без мучений парень умер, четыре пули насквозь пробили спину и грудь. Нового стрелка-радиста искать было некогда. Знали, что завтра наступление. Уговорили бойца из десантников. Парня посмышленее, чем-то на Степу похожего. Тот согласился, а с командиром взвода мы договорились, хорошо выпив вместе. Спали усталые. А утром вступили в бой на прежних должностях. Антон Таранец — ротным, а я командиром взвода. Долго нам еще придется в этом качестве воевать. Свою судьбу никто не знает.

На рассвете двадцать пятого июля форсировали речку Оптуху. Я тогда еще не знал, что танковая армия Рыбалко передана в связи с осложнением обстановки на другой участок. Наступали своими силами. С десантом на броне, в сопровождении самоходок СУ-122 и грузовиков с пехотой. С маху пробили брешь в обороне, оставив несколько танков, взорвавшихся на минах и подбитых артиллерией. Мой взвод состоял из двух «тридцатьчетверок». Старшина Фогель оставался при штабе бригады, а я вместе с новой машиной получил нового командира, младшего лейтенанта, которого не успел запомнить даже по имени. Такая жизнь на войне, особенно в наступлении. Люди быстро уходят. Многие — навсегда.

Мы влетели в бой между станциями Становой Колодезь и Стишь. С пологого холма и рощи у подножия стреляли противотанковые пушки и минометы. Сразу подбили «тридцатьчетверку» и легкий Т-70. Грузовики остались позади, а подкрепленный отремонтированными танками батальон пошел с двух флангов в атаку. У нас было тринадцать танков, из них три — легкие Т-70. Таранец шел метрах в семидесяти впереди меня.

Нас не надо было учить, как двигаться под огнем. Неслись на хорошей скорости, делая зигзаги и непрерывно стреляя на ходу. Снаряд попал в моторную часть «тридцатьчетверки» моего взвода. Она сразу остановилась и задымила. Начал выскакивать экипаж. Я еще успел подумать, хорошо, что в моторную часть. Люди уцелеют. Но немцы думали иначе. Крупнокалиберный пулемет свалил одного, второго танкиста. У меня не было возможности оглядываться назад.

— Федотыч, дорожка!

Ударил дважды с короткой остановки по ближнему орудию, 75-миллиметровой гадюке, скрытой в орудийном окопе. Попал, нет — непонятно. Завеса пыли и дыма. Взорвался Т-34 командира третьего взвода. Сдетонировал боезапас. Сорвало башню, выкинуло через круглое отверстие кучу обломков, мятых гильз, горящего тряпья и что-то похожее на останки человеческих тел.

— Федотыч, газу!

Старый механик-водитель летел и так на полной скорости, успевая делать зигзаги. Снова «дорожка», то бишь короткая остановка. До пушки оставалось метров сто семьдесят. Попал точно. На этот раз летели чужие обломки и чужие останки тел. Аккуратно обложенное мешками с песком гнездо крупнокалиберного пулемета раздавили с маху. Зашли с тыла к следующему орудию. Тягач, ломая деревья, ушел из-под выстрела в низину. Таранец, опережая нас, раздавил пушку и расстрелял из пулеметов грузовик-тягач. Четвертую пушку тоже добили и остановились.

У заряжающего Лени Кибалки круглые, ошалелые от напряжения глаза. Федотыч заглушил мотор. Объяснил, что все кипит, и, запрокинув голову, глотал воду из пятилитрового бачка. Вчетвером выпили весь бачок. Потом закурили. В роте осталось четыре танка. В который уже раз? Обычно воюем до одного-двух танков, потом переформировка. А сейчас за неполных три недели уже несколько раз присылали отремонтированные танки, но бригаду из боя не выводили. Вот он, Орел, совсем рядом. Как тот локоть, который близок, но не укусишь. Немцы держат позиции крепко. Знают, что потеряют Орел и Белгород — посыплется фронт.

В одном-другом месте наши добивали очаги обороны. Антон Таранец и я, единственный уцелевший командир взвода, ждали команды от Колобова. Ротный уже намекнул, что после переправы и боя осталось мало снарядов. Но комбат знал, сколько снарядов мы выпустили. Прикинул, что полуторный запас еще далеко не иссяк. Воевать есть чем, хотя обещал, что привезут дополнительные боеприпасы и горючее.

Из-под перевернутой пушки выполз, волоча ноги, немецкий артиллерист в майке-безрукавке и пропитанных кровью штанах. Кто-то из бойцов сходил, глянул и, вернувшись, сообщил:

— Готов фриц. Ниже пояса все переломано. Добить?

— Не надо, пусть сам умирает, — отозвался Антон.

Торопливо перекусили консервами и сухарями. Понемногу скапливалась пехота. Подошли остальные танки батальона. Пехоты было много. По привычке она старалась держаться ближе к танкам. Но если десяток танков можно было укрыть среди деревьев, то пятьсот-шестьсот пехотинцев явно демаскировали нас. Командир стрелкового полка, молодой майор, приказал отвести роты в сторону и замаскироваться. Ждали приказа. Высоко прошли девять штук тяжелых бомбардировщиков «дорнье» в сопровождении истребителей. Нас они не заметили или имели другую цель. Покуривая, подсчитывали, сколько километров от станции Стишь до Орла. Кто-то рассудительно заметил, что станция в руках у немцев, да и в районе Станового Колодезя идет стрельба. О штурме Орла еще рано говорить.

Пришел приказ выбить немцев из разъезда перед станцией Стишь. Нас обругали за медлительность, хотя всего час назад имелся другой приказ — стоять на месте. Сообщили, что на полустанке скопилось несколько отступающих эшелонов. Задача стрелкового полка и нашего батальона — захватить по возможности больше исправной техники и вагонов с военным имуществом. На вопрос, какая защита полустанка, ответили уклончиво и снова поторопили. Я понимал эту спешку. Восемьдесят километров до Орла мы пробивали две недели, а тут всего ничего осталось. Один хороший удар — и мы в городе.

Колобов послал в разведку легкий танк Т-70 и мотоцикл. Не дожидаясь результатов, двинулись вперед. Нас раздраженно понукали из штаба корпуса. Чего топчетесь? Через полчаса встретили возвращавшийся Т-70. Командир танка, обозленный на все старшина, сказал, что на полустанке понатыкано зенитных орудий. Мотоцикл разбили, экипаж погиб, а танк повредили осколками. Он тыкал пальцами во вмятины на борту. Колобову надоело слушать выкрики старшины.

— Хватит трещать! Обстреляли его — вот невидаль! Давай рассказывай, как там дорога.

Старшина козырнул и, успокаиваясь, толково и быстро доложил результаты разведки. Мы немедленно двинулись в сторону полустанка. На переезде успели разглядеть замаскированную пушку, расстреляли ее, но один из танков влетел на мину. Разбило ходовую часть. Наступления по-тихому уже не получалось, и мы, разделившись на две группы, рванули с десантом на броне вперед. Наша рота шла прямо по полю, опасаясь мин. За деревьями разглядели замаскированную батарею полевых орудий старого образца. Помогла пехота. Выгрузили из «студебеккера» несколько минометов и открыли огонь. Мин не жалели. Мы проскочили под прикрытием железнодорожной насыпи, раздавили две легкие зенитки, которые все же успели вывести из строя Т-70 старшины-разведчика.

Обещанных эшелонов на полустанке не оказалось, но десятка четыре вагонов и открытых платформ ждали эвакуации. На нескольких платформах стояли поврежденные танки и самоходные орудия, которые везли на ремонт. Стреляли по ним почти в упор, особенно в два «тигра». Бензин из машин немцы, в основном, слили, но танки горели хорошо. Кое-где ухали оставленные в спешке снаряды.

Из-за насыпи по нам ударили из гранатомета. Как я разглядел, из знакомого мне Р-39, которым мы пытались взорвать дот. Невзрачное короткое ружье, на треноге, могло пробить кумулятивной гранатой нашу броню на расстоянии ста метров. Мы не стали рисковать и всадили в гранатометчиков целый диск, а затем осколочный снаряд. Вторая и третья рота били по вагонам с другой стороны. Пехота охватывала полустанок широким полукольцом. Между вагонами бежали, пригнувшись, несколько немцев. Кругом стреляли, и они не знали, в какой стороне искать спасения. «Тридцатьчетверка» встретила их пулеметным огнем, кого-то успели свалить, остальные нырнули под платформы.

Забыв о приказе сохранять трофеи, ударили в цивильный европейский вагон, блестевший зеленым лаком. Выбило товарную дверь. На шпалы посыпались тюки. Это были связки меха и кожи. Дальше! На открытой платформе маялись возле счетверенной зенитной установки несколько солдат. Ну, держитесь, сволочи! Снаряд, выпущенный сгоряча, прошел мимо. Расчет смахнули из пулеметов. Вторым снарядом разнесли установку, раскидав стволы и коробки с патронными лентами в стороны.

Потом нас едва не угробили братья-славяне из второй роты. Врезали снарядом по цистерне с бензином. Она оказалась полупустая и рванула не хуже бомбы. На нас обрушился огненный дождь. Федотыч пошел напролом, раздавил двух горевших убегающих немцев, свернул разводную стрелку и выскочил на широкий пятачок. Пламя, шипя, сжирало краску, боевое отделение наполнилось дымом. Сбили огонь трофейными огнетушителями, которые возили с прошлого боя.

Пехотинцы взламывали запоры вагонов, тащили ящики с бутылками и харчами. Леня Кибалка и новый стрелок-радист тоже принесли несколько ящиков. Не найдя среди трофеев курева, Федотыч сам нырнул в вагон. Принес две большие картонные коробки сигарет и корзину с бутылками. Я обругал механика, так как ему строжайше запрещалось покидать машину, и отправил стрелка-радиста еще за трофеями. Во время наступления нас снабжали плохо. Машины привозили боеприпасы, горючее, спирт, но для харчей места порой не оставалось. Сейчас мы торопились затариться едой. Когда еще представится такой случай! Тем более возле вагонов уже ставили охрану. Не успевшие поживиться бойцы из пехоты переругивались с часовыми, выпрашивая бутылки и курево.

Полустанок мы взяли сравнительно с небольшими потерями. Торопливо жевали все подряд, запивая водой. Десантники тайком пили водку и вино. Экипажам танков давно внушили, что хлебать спиртное перед боем — верная смерть. Подошли самоходчики, гаубичный дивизион. Мы с гордостью сидели на броне, покуривая сигареты с золотым ободком из блестящих красивых пачек. Делились с теми, кто просил. В первую очередь с десантниками и самоходчиками.

Приехал командир бригады, похвалил комбата Колобова, на ходу кивнул Таранцу и сказал, чтобы мы не рассиживались. И так плетемся еле-еле. Насчет «плетемся» сказано было не совсем справедливо. Мы почти две недели не вылезали из боев, и наши потери комбриг хорошо знал. Наверное, манера такая у большого начальства. Кроме того, мы хорошо знали, что командир бригады «засиделся» в подполковниках. На третью звезду он мог рассчитывать лишь после взятия Орла. Скажу сразу, что нам не пригодились трофеи, которыми мы набили танк и разместили в деревянных ящиках на корме. Как говорится: человек предполагает, а бог располагает.

Примерно через сорок минут мы двинулись к станции Стишь. Бой завязался буквально через пару километров. Стреляли противотанковые пушки и закопанные в землю «фердинанды». Особенно опасными были эти слоны с толстой броней, мощными пушками и отличной оптикой. Мы несли потери. Под минометным огнем залегла пехота. Били шестиствольные минометы, оставляя в небе темные полосы от трехпудовых реактивных мин.

Снова пошли зигзагами, стараясь обойти самоходки с фланга. Почти удалось, хотя на поле горели несколько танков и самоходок СУ-122. Мы удачно влепили осколочным снарядом в капонир с противотанковой пушкой. Прошли полосу низкорослого кустарника, который нас немного защищал. Когда на скорости двигались через открытую поляну, по танку ударило с такой силой, что нас с Леней Кибалкой сбросило вниз. Словно врезались в бетонную стену. Самое удивительное, что мотор продолжал реветь, потом вдруг заглох.

Леня Кибалка выскочил первым, я полез тоже. Заряжающий подхватил меня и вытащил на броню. Мы скатились на траву. Снаряд попал наискось во второе колесо сбоку, выбил его, смял и расколол следующее. Приподнялся люк механика-водителя. Федотыч мгновенно выпрыгнул, отбежал прочь. Он тоже успел спастись, а через пару секунд второй снаряд пробил броню рядом с открытым люком — и наша «тридцатьчетверка» задымила. Стрелок-радист, имени которого я так и не запомнил, остался внутри.

Третий снаряд, как молотом, сорвал с погона башню и сдвинул ее назад. Мы торопливо расползались. Когда ахнул боезапас, башня, кувыркнувшись, упала на землю. Вверх взлетели обломки, ящики с трофеями, загорелась солярка. Отбежав подальше, сумели собраться втроем. Федотыч с лицом, залитым кровью, Леня Кибалка в разорванном комбинезоне, и я, несостоявшийся командир роты. Мы добрели, поддерживая друг друга, до рощицы неподалеку, но смерть не хотела нас отпускать. Немцы шли в контратаку.

Т-4, пятнистый, массивный и почему-то необычайно больших размеров, шел стороной. Увидев нас, повернул башню. Три русских танкиста — тоже цель. Немцы нас не щадили и в бою не брали в плен. Впрочем, как и мы их. Панцер не пожалел даже бронебойного снаряда, припасенного для танков. Болванка жутко провыла совсем рядом, врезалась в землю и закувыркалась, снося мелкие деревца. Экономя снаряды, по нам открыли огонь из пулемета. Лупили с азартом, наверное, твердо намереваясь загнать нас в землю. Отвлекаться на посторонние цели, да еще с таким азартом, в танковом бою опасно. Немцы на короткое время об этом забыли. «Тридцатьчетверка» всадила им в борт снаряд, танк задымил, а четверо немцев выскочили из люков. Пятый, видимо, был убит.

До них было метров семьдесят, они бежали к нашей рощице, единственному укрытию поблизости. У фрицев имелись пистолеты и автомат. Они держали оружие в руках. Менее пострадавшие, чем мы, они бы нас перебили. Если бы не «тридцатьчетверка» Таранца. Пулеметы его танка свалили двоих немецких танкистов, и мы видели, как пули пробивают тела насквозь, вырывая клочья из курток. Один пополз прочь, а четвертый бежал прямо на нас. В черном комбинезоне, светловолосый, коротко стриженный, он дал по нам очередь из автомата. Меня ударило по правой руке. Немец свернул в сторону, продолжая стрелять, почти не целясь.

Я вытащил из кармана «ТТ», с трудом передернул ствол. Федотыч выпускал пулю за пулей из своего старого «нагана». Открыл огонь и я.

Мы попадали в цель, но немецкий танкист, словно заговоренный, продолжал бежать, огибая нас. Свалился шагах в десяти. Затвор моего «ТТ», лязгнув, встал в заднее положение. Я расстрелял всю обойму. Четвертый немец, скользя ужом в густой траве, исчез в кустарнике. Федотыч запоздало выпустил две последние пули из «нагана», а я почувствовал, что правая рука немеет.

Нам досталось всем. В основном осколков. Но получили и несколько пуль из автомата. Мне пробило в двух местах мякоть правой руки. Лене Кибалке угодило в бок. Раны не были слишком опасные, но крови вытекло много. Нас кое-как перевязали, по приказу комбата выделили мотоцикл и отправили в медсанбат.

В медсанбате мы узнали, что через три дня нашу обескровленную бригаду отвели в тыл. Позже, сразу в один день, пятого августа 1943 года, были освобождены Орел и Белгород. Вечером в медсанбате мы услышали по радио, что в Москве был произведен первый в истории Отечественной войны артиллерийский салют в честь освобождения Орла и Белгорода. Юрий Левитан перечислял названия фронтов: Брянский, Западный, Центральный, Степной, Воронежский. В честь праздника нас накормили хорошим ужином и налили по сто граммов водки. Конечно, ста граммов не хватило, нашли где-то еще и выпили как следует.

Те, кто помоложе и воевавшие недавно, жалели, что не дошли до Орла. Ходили слухи, что всем, кто принимал участие в штурме, обещаны награды, повышение в звании. Я был не против медали или ордена, но никакого сожаления, что не дошел до Орла, не испытывал. На войне у каждого своя судьба. Мне повезло в очередной раз. Я отделался ранениями, успев выпрыгнуть из подбитого, четвертого по счету, танка. Остался бы я жив, отвоевав еще день или два, неизвестно. Так что пусть лучше будет, как есть.

Нам приносили газеты с торжественными статьями, приказами о награждениях. В здании школы, где лежали, были расклеены листовки. Большими буквами извещалось: ОРЕЛ, БЕЛГОРОД — НАШИ! Я дословно запомнил слова: «Наши подразделения после короткого и решительного штурма вошли в город Орел». Наверное, в то время так и надо было писать. Не говорить же, что восемьдесят километров мы прошли за 24 дня, а штурм города хоть и был решительный, но отнюдь не такой короткий. Жертвы при штурме были большие. Фактически освобождение Орла и Белгорода означало провал немецкой операции «Цитадель», на которую немецкое командование возлагало большие надежды. Поэтому и бои в период Курской битвы были одними из самых ожесточенных.

Ни в одном сражении войны немцы не задействовали раньше столько новой техники. Танки «тигр» и «пантера», мощная самоходка «фердинанд», новые противотанковые пушки калибра 88 миллиметров. Кроме подкалиберных снарядов в Курской битве активно использовались кумулятивные (бронепрожигающие) снаряды, а также бронебойные снаряды с так называемым донным взрывателем. Болванки, проламывая броню наших танков, взрывались внутри машин. Поначалу мы не могли понять, почему порой после попадания наши танки сразу взрывались от детонации. Небольшое количество взрывчатки в этих снарядах вызывало взрыв боезапаса. И все же мы выиграли эту битву, и наступление после взятия Орла, Белгорода и ряда других городов продолжалось непрерывно.

Федотыча выписали уже через неделю. Мы с Леней Кибалкой получили более серьезные ранения, хотя их отнесли к разряду «легких». Кости не перебиты, внутренности целые — значит, по медицинским понятиям, рана легкая. Остатки нашей бригады стояли неподалеку. За те три недели, что мы с Леней пробыли в санбате, к нам дважды приезжал Антон Таранец, ребята из роты.

Во второй приезд Таранец был уже в капитанских погонах. Кроме ордена Красной Звезды на гимнастерке сверкал позолотой новенький орден Отечественной войны. Награда за Орел. Антон временно исполнял обязанности командира второго батальона. Обещал забрать мой экипаж к себе. Сказал, что представил к ордену меня и Федотыча. На Леню Кибалку вроде есть приказ о награждении медалью «За боевые заслуги». Насчет меня и механика-водителя Ивана Федотовича Иванова пока не слышно.

Выздоравливающих переселили в палатки. Мы лежали вместе с Леней. В один из дней приехал замполит бригады, еще кто-то из начальства. Вручали награды прямо в санбате. Леня свою медаль сразу повесил на больничный халат. Замполит, получивший полковника и второй орден Красного Знамени, пожал мне руку и сказал, что я тоже представлен к ордену, с чем он меня поздравляет.

— Спасибо, товарищ полковник, — не совсем по уставу ответил я. — Уже слышал.

— Заслужил!

— Кто заслужил, те получили. Ладно, чего там.

Замполит был неплохой мужик, из сельского райкома партии. Война вознесла его до звания полковника, он руководил работой с личным составом большого подразделения и, говорят, планировался на выдвижение в корпус. При этом, в отличие от многих, он оставался по-деревенски непосредственным, когда разговаривал с людьми. Полковник отозвал меня покурить и с досадой объяснил, что со мной дали маху. После освобождения Орла наградные листы посыпались пачками. Ордена, которые утверждались в штабе армии или фронта, сильно подсократили. Давали в первую очередь тем, кто участвовал в освобождении Орла.

— Я ведь не участвовал…

Полковник не был таким уж простым и с досадой оборвал меня:

— Не ерепенься. Обидели его! Всех не наградишь. Просто надо было тебя на медаль представить. Решили бы на месте, а с орденом попозже. Кроме того, у тебя дружок хороший имеется. Начальник разведки Бутов. Ты к нему отказался в свое время перейти, вот он и вспоминает тебя каждый раз.

В общем, с замполитом мы попрощались тепло. В тот вечер я обмывал чужие медали и ордена, а через пару дней встретил Бутова. Он получил майорскую звезду на погоны и легкое ранение, но в санбате не лечился. Приезжал иногда на осмотр к врачу. Герой! Ранен, однако из строя не выбыл. Это я уже со злости говорю. Так и другие легкораненые командиры поступали, чтобы остаться в своей части. Я бы тоже вернулся пораньше. Но рука воспалилась, недели полторы не спадала опухоль. Резали, чистили, выдавливали всякую гадость. По крайней мере, повезло, что не прицепилась гангрена, а еще того хуже — столбняк. Прививки от столбняка всем делали сразу по прибытии. Лето, жара, белье и одежда потная, грязная. Особенно портянки. При мне двое ребят с ранениями в ноги подхватили столбняк. Когда их гнуть и корежить стало, врачи унесли зараженных в изолятор, чтобы мы их агонию не видели. Там бедолаги к ночи и померли.

С Бутовым нас как будто черт сводил. Один раз сумел в сторону отойти, второй раз лоб в лоб столкнулись. Он из джипа вылезал. С ним, кроме шофера, была симпатичная девка с эмблемами медработника. Видно, подругу прихватил прокатиться. Я опять в сторону пошел, даже сделал вид, что не услышал окрика:

— Лейтенант Волков, постойте!

Но все же остановился. Почти по уставу. Только перевязанная рука поперек груди висела. А у Бутова на отглаженной добротной гимнастерке ордена и медали. Штук пять. Молодой, перспективный майор явно гордился: орденами, персональным джипом, красивой подругой и «парабеллумом» в кожаной кобуре. Не «наган» же начальнику разведки таскать! А «парабеллум» в поиске добыл, в тылу врага. Герой! Я стоял перед ним в затертом халате (хорошо хоть не в нательном белье, как некоторые). Еще раз спросил меня про самочувствие. Можно подумать, сильно его это интересовало.

— Нормально. У вас-то как? — тянул меня бес за язык. — Видать, крепко вас, товарищ майор, зацепило. Не бережете себя. Всегда впереди.

Бутов смешался, даже покраснел. Вперед-то он как раз и не лез. С полминуты раздумывал, что ответить. А тут, как назло, люди вокруг и девка, которых не обманешь. Которые знали, кто, за какие заслуги ордена получает.

— Нормально, значит, — наконец нашел что ответить растерявшийся майор. — Если нормально, чего в санбате застрял? В разведку идти отказался, на передовую тоже не торопишься. Пока тут отлеживался, наши Орел взяли.

Ну, вот, и этот понес про то, как Орел брали! Я уже не мог сдержаться.

— Чего вы мне Орлом тычете! В геройском штурме участвовали? Пулю в грудь вместе с орденом словили?

— Может, и участвовал, — запальчиво ответил Бутов. — Зато ты, Волков, совсем не орел, а другая птица. Видать по всему, так и будешь до победы лейтенантом ходить без единой награды.

У меня перехватило глотку от злости и несправедливости. Я бы врезал высокомерному майору, если бы правая рука не висела на повязке. С левой хорошего удара не получится.

— Как дожить до победы, тебе можно смело загадывать, товарищ майор. Доживешь в штабе наверняка. А насчет меня вопрос посложнее. Глянь на обратном пути, что от моей «тридцатьчетверки» осталось. Она возле дороги стоит, мимо не проедешь. Стрелка-радиста от брони, наверное, еще не отскребли. А остальной экипаж по нескольку осколков и пуль словили.

До Бутова наконец дошло, что он, майор, начальник разведки бригады, скатывается в ненужную перепалку с «ванькой-взводным». Бутов зыркнул на меня, а подруга его засмеялась. Опять стычка с начальством да еще в присутствии красивой подружки или ППЖ. Хрен знает, кем она ему приходится. А девица настроение мне подняла. Спросила у майора:

— Это и есть тот самый Волков?

Значит, и в штабе бригады меня знают. И кажется, не с плохой стороны.

— Так точно, — почти по-свойски улыбнулся я девушке и вытянулся по стойке «смирно». — Лейтенант Волков Алексей Дмитриевич.

— Ладно, не облизывайся на чужих женщин, — отмахнулся Бутов, понимая, что для него лучше перевести все в шутку. — Иди, дави хоря. А то, наверное, не все бока еще отлежал.

Я повоевал достаточно, чтобы оставить без ответа подковырку штабного офицера, хоть и майора, получившего наравне с Таранцом орден Отечественной войны. Хотя Бутов в боевых действиях практически не участвовал.

— Я и шел спать. Вы меня сами окликнули. С новым орденом вас! Крепко повоевали. К семье вернетесь — весь в наградах.

Переборщил я. Не надо было при девушке про семью Бутова упоминать, хотя она наверняка знала. Просто с досады я повел себя не лучше майора. Ехидно… и паршиво. Стало противно. Я зашагал к своей палатке. А через день-два узнал, что имела в виду подруга Бутова, когда упоминала мою фамилию: Майор Шевченко из штаба корпуса, мой старый знакомый по рейду в немецкий тыл в сентябре сорок второго, имел разговор с командиром бригады. Удивился, что меня держат до сих пор командиром взвода. Комбриг, только что получивший полковника, благодушно ответил, что если парень достойный, можно найти должность повыше. Бутов не преминул напомнить, что я отказался от должности командира взвода разведки.

— Тогда был взвод, а по новым штатам — рота, — разозлился командир бригады. — Как выйдет из санбата, вызвать ко мне.

Так что, долеживая последние дни в санбате и разрабатывая раненую руку, я долго не спал ночами. Рассуждал, что не мед будет в разведроте. И воюй, и начальству угождай. Где промах случается — разведчики виноваты.

Потом перечитал письма из дома. От матери, сестры, братишки. Хранил завернутые в провощенную бумагу. От Лены Батуриной, своей однокурсницы и «боевой подруги», получил путаное, полное извинений послание. Лена собралась выйти замуж, извинялась и говорила, что нашла свою судьбу. Я прочитал письмо Лене Кибалке. Тот рассудительно заметил, что дело житейское. Нехорошо, конечно, любовь предавать…

— Не было у нас никакой любви, — возразил я. — Одна болтовня да письма. Черт с ней, пусть женится. То бишь замуж выходит.

— Вот-вот, — закивал мой верный заряжающий. — И вообще. Пусть сначала замуж выйдет, а потом хвалится. У меня сеструха два раза замуж мылилась. В письмах женихов расхваливала. Одного на фронт забрали, другого подружка отбила.

Про разведку я Лене пока ничего не говорил. Должность в масштабах бригады заметная. Майорская. Старлея наверняка сразу получу. Правда, общаться каждый день с начальником разведки Бутовым очень не хотелось. Знал, нормальных отношений не будет. Не из-за моего самолюбия или давнишних обид. Просто слишком разные мы люди. Майор Бутов практически только одну сторону войны видел. Для него вылазка на передний край — уже событие. Почти подвиг. Хотя не все его коллеги такие. Некоторые из передовых частей не вылезают. Толковых разведданных, сидя в штабе, не добудешь. Пусть Леня пока ничего не знает. Нахвалюсь, как его сестренка, а меня снова командиром танкового взвода кинут.

Записная книжка при мне. Она опять попалась на глаза кому-то из политработников медсанбата. Открутился, но записи стал вести короче, маскируя их под байки или стихи. Листаю почти выцветшие страницы августа сорок третьего.

…Жестокость на войне. Кому-то не понравилось, как ротный Таранец расстрелял на глазах десятков людей пленного ефрейтора за фотографии на фоне убитых советских танкистов. Я разговаривал с одним из пленных. Он признался, что немецкие солдаты боятся сдаваться в плен. Особенно после приказа о полном уничтожении оставляемых советских городов и деревень, расстрелах заключенных и заложников, массовом угоне жителей на Запад. Когда немцы отступали из Мценска (ведь это Россия, незабвенный Лесков — «Леди Макбет Мценского уезда»!), специальная рота факельщиков обходила уже практически уничтоженный город, сжигала уцелевшие сараи, недогоревшие дома, подвалы, даже курятники. Людей на улицах отстреливали, как животных, не спрашивая документов, не задавая вопросов,

…Снова самострелы. Их много. Некоторые признавались, что стреляли в себя, теряя голову от страха. Другие — хладнокровно, с такими ухищрениями, что я бы никогда не додумался. Через тряпки с завернутым куском мыла, через каски, набитые травой. Такие опасались стрелять в руки, пускали пули в бок, бедро. Выездное заседание трибунала. Обвиняемые ведут себя по-разному. Чаще каются, просят дать возможность искупить вину. Изредка полнейшее равнодушие или истеричные выкрики: «Стреляйте, все равно на бойню погонят!» К расстрелу приговорили двоих-троих, остальных, с десяток, — к штрафной роте.

…Старший лейтенант не смог выбраться из окружения. Подженился. Весной сорок второго начальник полиции поставил условие: или в полицию, или в лагерь. Ушел в лес к партизанам. Рассказывал, как безжалостно и умело их преследовали специальные отряды полиции, свои же, русские. Друг друга не щадили. Пленных партизан вешали за челюсть на крюках или вниз головой на телеграфных столбах. Люди, мучаясь, умирали сутки-двое. К лету сорок третьего некоторые полицаи переходили на сторону партизан. Чтобы оправдаться, освобождали и приводили с собой арестованных заложников, членов партии, приносили оружие, медикаменты. Полицаев вроде принимали, но вскоре по-тихому стреляли или топили. Мстили за погибшую родню и друзей. Мало кого щадили. Самых молодых. Мальчишек лет по семнадцать. Да и то не всех. Когда пришли наши, старшего лейтенанта проверяли две недели в особом отделе. Помогла справка за подписью секретаря райкома. В начале войны командовал стрелковой ротой, в июле сорок третьего доверили только взвод. Был ранен во втором бою. Не скрывает радости, что все так складывается. Поверили, простили (за что?), и он снова командир.

…Немецкий «фердинанд» из засады расстреливал за два с половиной километра наши танки, идущие по рокаде (дорога, параллельная передовой). Вначале никто ничего не мог понять. Выстрелов из-за дальнего расстояния и гула моторов слышно не было. Сильная оптика, высокая точность наведения. Пробивал борта «тридцатьчетверок». Маскируясь, стрелял очень редко, и только по танкам. Долго не могли понять, откуда прилетают снаряды. Когда вычислили, привезли две дальнобойные пушки-шестидюймовки. Командир батареи рассчитал расстояние и, выпустив пять снарядов, поджег самоходку.

…Наши летчики — молодцы. Идут в атаку, невзирая на численное преимущество. Дерутся отчаянно, но гибнет их много. Немцы — опытные асы. О господстве нашей авиации в воздухе летом сорок третьего говорить не приходится.

…Разговаривал с сержантом, награжденным тремя медалями «За отвагу». Наводчик «сорокапятки». Четыре ленточки за ранения. Под Орлом мина уничтожила почти весь расчет и разбила пушку. Осколками срезало три пальца. Сержант считает, что его переведут в ездовые. Про свои пушки говорил так: «Мелкие, но злые». Перечислял подбитую технику. Запомнилось, что в последнем бою с пятисот метров успел расстрелять четыре пулеметных гнезда. Приезжал командир батареи, привез спирта, махорки, спрашивал, когда выпишется. Обещал орден и сразу забрать, как только подживут культяшки.

— Пойдешь?

— Пойду, — ответил сержант.

— А как же в ездовые?

— Не знаю. В батарее и дивизионе меня уважают. Не хочется бросать своих.

Его выписали через два дня. Что-то в сержанте после четырех ранений сломалось. На медкомиссии не притворялся, но и не старался показать, что здоров. Признали «годным к нестроевой». С первой же командой ушел в хозвзвод стрелкового полка. На прощание говорил так: «В истребительном полку меня без пальцев сразу к пушке поставят. Там глазомер нужен, не пальцы. А вот в пехоте с винтовкой не справлюсь. Буду возле лошадей».

…Делая записи — рискую. Политработники, особисты. Ну, особисты не такие дуболомы, как их позже изобразят в фильмах девяностых годов. Когда под видом правды-матки будут гнать несусветную чернуху, вплоть до страшилок о детях-диверсантах, завербованных немецкой разведкой. Возможно, подобное было. Но за все время войны мне ни разу не приходилось встречаться с такими фактами или слышать что-то достоверное о детях-шпионах. А насчет особистов? Будь они такими мордастыми дуболомами без мозгов, шпионы пешком бы в тылу ходили. Особист — натура сложная. Натасканные в спецшколах, прошедшие свою особую подготовку. С нашим особистом у меня были неплохие отношения. Но расшифруй он мои записи, мне пришлось бы туго. Может быть, пожалел? Не знаю. От них требуют результатов. Жестокость объясняется нежеланием многих попасть на передовую. Расстреливая людей, они тоже боялись смерти. Ее все боялись, кроме психов. И пехота, и танкисты, и особисты. Умирать не хотел никто.

Глава 8

Сразу несколько новостей. Первая — бригаду снова возвращают в распоряжение сороковой армии Воронежского фронта, где я воевал с марта сорок третьего года. Это — неплохая новость. Бригада, корпус и другие части считались прикомандированными. Отношение было не всегда как к своим. Может, потому, от бригады после штурма Орла остались только штаб да тыловые подразделения.

Вторая новость — тоже неплохая. Капитана Антона Таранца, утвержденного на должность командира второго батальона, направляют в командировку в Челябинск за новыми танками. Группа — человек двадцать пять. Механики-водители, командиры танков, сопровождение. Выезжать надо срочно, а я числюсь раненым. С начальником санбата вопрос решается быстро. Меня и Леню Кибалку выписывают в один день. В бригаде получаем новую форму, сапоги, комбинезоны. Все же едем на крупный оборонный завод как представители Красной Армии.

Мне в спешке вручили медаль «За боевые заслуги». Наградной лист заполняли буквально на ходу. По инициативе замполита бригады. За новой техникой едут лучшие офицеры и бойцы — как же без наград? Так я получил свою первую награду за два неполных года войны и четыре ранения. До Тулы нас довезли на попутных машинах. Вокзал и дома вокруг него были сильно разрушены. Начальник комендантского патруля, проверяя наши документы, предупредил:

— Поедете через Москву. По столице не шататься. Там свои законы. Патрули на каждом шагу. К любой мелочи прицепятся. Личные документы и командировочные предписания держать всегда наготове. Обращение — строго по уставу. Зевнете, не отдадите честь майору или полковнику, пеняйте на себя. Вместо Челябинска — на губу, а следом с маршевым батальоном на передовую.

— Не пугай, капитан, — добродушно проговорил Таранец. — Мы и так пуганые.

— Как хотите. Но в Москве порядок держат железно.

— Учтем…

Впрочем, в Москву мы прибыли вечером, а утром нас впихнули в пассажирский вагон. Утром двинулись в путь, успев глянуть на столицу только через окно. Если Москву проскочили мигом, то остальной путь до Челябинска, через Сызрань, Куйбышев, длился дней пять. Останавливались на каждом полустанке, пропуская мимо тяжелые составы, идущие один за другим на запад. Устроились неплохо, заняв три купе и пару боковых ниш плацкартного вагона. Почти каждому досталась индивидуальная полка. Те, кто помоложе и поменьше ростом, приспособились спать по двое. Ехали весело, хотя случались неувязки с питанием. На станциях меняли трофеи на самогон, овощи, молоко. Леня Кибалка имел небольшой немецкий «вальтер». Вороненый, изящно отделанный. К нему привязались два молодых железнодорожника.

— Продай!

— Ребята, в тюрьму влетите! — предупредил я.

Оба засмеялись. Объяснили, что тюрьма им не грозит. Разве что броню снимут да на фронт отправят. Цену за «вальтер» подняли до литра самогона, буханки настоящего домашнего хлеба и в придачу обещали здоровенного, как полено, сушеного судака. Даже у меня слюни потекли. Сушеная рыба со свежим хлебом и чаем. Мечта! Обмен состоялся. Выпили самогон, а потом с сушеным судаком ведро чая. Вернее, кипятка, куда бросали крошечные порции грузинского, мелкого, как пыль, чая.

Что запомнилось из дороги, которая длилась пять-шесть дней? Инвалиды на перронах. Их было много. Почти все выпившие или пьяные. Цеплялись за ноги, спрашивали, на каком фронте воевал. Один, получив несколько папирос, угостил нас с Антоном спиртом и соленым салом. Разговорились. Инвалид на тележке, с обрезанными по самое никуда ногами, расспрашивал про бои на Курской дуге. Потом сказал, когда речь зашла о погибших:

— Такие, как я, тоже из списка уже вычеркнуты.

— Брось, браток, — начал было Антон. — Все будет нормально. Не век же по перронам на подшипниках будешь ездить.

— Вот именно, что не век! С такими ампутациями долго не живут. Каждый вечер тряпки с засохшей кровью отдираю и в теплой воде культи полоскаю. А они не заживают. Лекарство одно — самогон или спирт. Дай бог год-другой протянуть, да и то вряд ли.

— Где живешь? — спросил я.

— Приютила одна бабенка. Спит со мной, хоть и брезгует. Не выгоняет, потому что каждый вечер харчи и бутылку приношу. Втроем пьем: она, бабка и я. А ребенку — пряников или сахару.

Инвалид заметно пьянел, речь стала несвязной, и мы, попрощавшись, пошли к своему вагону. Однажды остановились на полустанке. Рядом была деревня. Мы смотрели на почерневшие крыши, покосившиеся плетни. Чувствовалось, люди живут бедно. К вагонам принесли молодой картошки, огурцов. Но просили за все дорого. Мы уже истратили все деньги и растрясли свои закрома. Леня Кибалка громко возмущался:

— Не стыдно вам с фронтовиков три шкуры драть?

Одна из баб ответила:

— Ты, сынок, лепешки с лебедой не пробовал? Или хлеб с толченой корой? Мы ведь без хлеба сидим, вот только картошка да огурцы. На тряпье меняем. Пообносились, а уже зима на носу.

— Ничего, скоро победим, тогда заживем! — бодро выкрикнул кто-то.

— Пока солнце взойдет, роса очи выест. Знаешь такую поговорку? Или ты к осени немца побить собрался?

Кое-кто в вагонах нашел вещи на обмен. С хрустом грызли огурцы и заедали картошкой в мундире. Некоторые женщины, постояв, сунули харчей ребятам помоложе. Остальное унесли с собой. Леня Кибалка ругался, пока его не осадил Таранец:

— Цыц, сопляк, глаза раскрой пошире, посмотри, как люди живут.

Челябинск встретил нас холодом и дождем. Хорошо, что захватили плащ-палатки, шинели. Нательные рубашки многие сменяли на еду. В одних гимнастерках продрогли бы до костей. Шинели и плащ-палатки Таранец категорически запретил менять. Они нас сейчас спасали от дождя. На вокзале дважды проверяли документы. Сначала милицейский патруль, потом — комендантский. Если милиционеры глянули документы бегло и сразу же возвратили, то патруль из трех человек, во главе с лейтенантом, действовал более жестко. Нас оттеснили к ограде, сержант и боец держали наготове автоматы, а лейтенант проверял документы, офицерские удостоверения. Кто-то из офицеров засмеялся:

— Опасная у вас работа. До фронта полторы тысячи верст, а вы автоматы на взводе держите.

Лейтенант, возвращая очередное удостоверение, ответил довольно резко:

— Вы, товарищи танкисты, не отдыхать сюда приехали. А наверняка ценный товар получать. Так его и охранять надо как следует.

— Все нормально, — примирительно проговорил Таранец. — Как нам быстрее добраться до нужного завода?

— Про слово «завод» забудьте. У вас в командировочном указан почтовый ящик, номер такой-то. Он вам и нужен.

Лейтенант подробно объяснил, как добраться до «почтового ящика» и посоветовал у гражданского населения ничего не спрашивать. Мы построились и двинулись к трамваю. Пока ехали, потом снова шли, я с любопытством рассматривал незнакомый мне город. Война действительно осталась где-то далеко позади. Прохожие торопились по своим делам, домохозяйки стояли в очередях возле магазинов и ларьков. Молодые девушки, наверное, студентки, в ярких платьях и кофточках, смеялись, не обращая внимания на ветер и дождь. Шагали, сбившись по двое-трое под один зонт. Глянули на нас, опять засмеялись, кто-то состроил глазки. Мы невольно подтянулись.

Военпред, с которым разговаривал в его кабинете Таранец, сообщил, что вообще-то на танки большая очередь. Люди ждут по месяцу и больше. Но для нас, по приказу Верховного, машины готовят отдельно. Курская битва еще продолжалась, шло наступление на Харьков и в направлении Донбасса, а там прямая дорога на Днепр. Конечно, о планах командования мы могли только догадываться. Но сам факт, что мы пробыли в Челябинске всего шесть дней, говорил о многом.

Ребята-танкисты, прибывшие с других фронтов, жившие в общежитии по две-три недели, рассказывали, что их привлекают к сборке танков, а на заводе работает много подростков и женщин. Разместили нас неплохо. Нам с Антоном Таранцом и еще одному лейтенанту дали отдельную комнату. С кормежкой было похуже. Даже в офицерской столовой порции давали очень скромные. По просьбе парткома завода Таранец и я выступили на собрании.

Мы оказались в щекотливом положении. Когда рассказывали о боях, как уничтожали и гнали немцев, все было ничего. Но многих интересовало, как «тридцатьчетверки» противостоят новым немецким танкам «тигр» и самоходкам «фердинанд». Пришлось уклончиво ответить, что драться с ними тяжело, но Т-34 хорошие, маневренные танки, мы берем фашистов скоростью и огнем с флангов. На нас смотрели мальчишки лет четырнадцати-пятнадцати. У одного я заметил орден Трудового Красного Знамени. Такие награды получали большие начальники, директора. А здесь белобрысый подросток с орденом, совсем не похожий на опытного специалиста.

В первый же вечер нас пригласили на ужин девушки из общежития. Собралась компания человек десять. Чтобы не ударить в грязь лицом, предварительно послали Федотыча и Леню Кибалку на рынок продать две шинели и купить харчей. Был грибной сезон, ребята взяли к самогону соленых грибов, конфет для девушек, чего-то еще. Это была отдушина и для нас, и для девушек. Мы танцевали до полуночи, каждый нашел себе пару, целовались по укромным уголкам. Большинство осталось ночевать в женской половине общежития.

Нашел себе девушку и я. Но не хочется долго говорить об этом. Мы сумели встретиться раза три. Однажды погуляли по городу, посидели в парке. Короткий и всегда немного грустный военный роман без всяких надежд на продолжение и без претензий со стороны девушки. Поэтому я до сих пор не выношу хвальбу некоторых мужиков о своих «победах». Нам тогда и в голову не приходило хвалиться. Пригрели, приласкали — огромное спасибо. Для некоторых из нас эти встречи с женщинами были последними в жизни. Все знали, что если так быстро формируют батальон (мы получали двадцать танков), то засиживаться нам не дадут.

Скажу еще, что условия труда на заводе были не то что тяжелые, а практически неподъемные. Парни и мужчины бежали на фронт при любой возможности, хотя знали, что жизнь на передовой короткая. Рабочий день официально длился двенадцать часов. Но я слышал, что практически каждый день людей задерживали на час-два, а в конце месяца или перед праздниками могли оставить и на пять-шесть часов. Аврал! Невыполненный план грозил суровыми разборками. Людей не щадили. Многие ночевали в подсобках, чтобы сэкономить лишнее время на сон. Я не рассказываю ничего нового. Люди не выдерживали, ломались, убегали. Их судили. Но таково было военное время, когда решалась судьба страны.

Челябинск был одним из важных промышленных центров страны, не пострадавший от бомбежек и дающий военную продукцию бесперебойно. В городе поддерживался жесткий порядок. Мне рассказывали, что зимой поймали четырех уголовников, пытавшихся ограбить магазин недалеко от завода. Их расстреляли на пустыре, и замерзшие трупы суток трое лежали в снегу. Это видели многие рабочие и считали, что так и надо поступать с ворами. Рассказывали и о том, как расстреляли группу мошенников, орудовавших на продовольственных складах. В числе приговоренных были две женщины. Одна во время следствия пыталась забеременеть, чтобы избежать расстрела. Удалось ей или нет, неизвестно. Но от высшей меры она не спаслась. С уголовниками не церемонились.

Обратный путь оказался куда быстрее. Эшелон с танками шел практически без остановок. Два паровоза тянули состав с ветерком. Две зенитки и несколько пулеметов защищали нас с воздуха. Бомбежки эшелон миновал. Сидели в теплушках, вспоминали Челябинск. Больше всех переживал Леня Кибалка. За эти дни он так крепко привязался к своей девушке, что готов был жениться. Вез с собой ее фотографию и без конца заводил со мной разговор о своих чувствах. Я его не перебивал, а ребята посмеивались.

Бригада срочно формировалась техникой не только из Челябинска, но и из других мест. Приходили отремонтированные танки. Некоторые не успели покрасить. Сквозь обгоревшую краску проступали швы сварки, старые колеса чередовались с новыми.

Вопрос о моем назначении командиром разведывательной роты отпал. Меня дважды вызывали в особый отдел. Старший особист, с погонами майора, уже в возрасте, задал мне несколько вопросов, потом объяснил причины отказа. Два выхода из окружения и штрафная рота.

— А взвод в бой вести доверяете?

— Есть разная мера доверия, — закуривая вместе со мной, говорил майор-особист. — Ты, Волков, хороший парень и командир неплохой. Но одно дело — танковый взвод, а другое — разведрота бригады. И задачи другие, информация секретная. Напрямую подчиняешься командиру бригады. Порой о заданиях только он и начштаба знают. Так что выбираем людей без сучка и задоринки.

— Может, вам майор Бутов про меня всякого наговорил?

— Брось, Алексей. Ты нас за дураков не держи. Что мы Бутова не знаем? Просто к каждой должности свои требования. Ты человек военный, должен понимать. Уверен, ты и выше пойдешь. Ротным командиром станешь, а там до комбата недалеко. Кстати, твой командир батальона Таранец тебя очень отпускать не хочет. Ладно, шагай! И громче молчи.

Он пожал мне на прощание руку, и я отправился в свой батальон.

Формирование шло быстро. Таранец, согласовав вопрос с командиром бригады, назначил меня командиром первой роты. Я перетянул к себе взводным Павла Фогеля, которому за Орел, кроме Красной Звезды, присвоили младшего лейтенанта. Второй взводный, Гриша Весняк, прибыл из госпиталя, он тоже участвовал в боях. Третьим взводом командовал лейтенант Маркин, недавно окончивший училище. Я бы предпочел более опытного командира, но людей не хватало.

Бригада вступила в бой в первых числах сентября под городом Сумы. Здесь я хочу, опираясь на исторические документы, коротко описать обстановку, которая сложилась на фронте к тому времени.

Успешно, хотя и с большими потерями, закончилась Курская битва. Немецкие войска отступали. Наиболее ослабленными были группы немецких армий «Центр» и «Юг», прикрывающие юго-западное направление. Бывший начальник Оперативного управления Генштаба генерал С.М. Штеменко вспоминал: «В Генеральном штабе… отдавали себе ясный отчет в необходимости как можно быстрее и полнее реализовать результаты победы под Курском. Уже не являлось секретом, что гитлеровцы создают мощный оборонительный рубеж по рекам Молочной, Днепру и Сожу. Нельзя было позволить врагу отвести туда свои войска и встретить нас во всеоружии. Фактор времени и на сей раз приобретал решающее значение».

Эту мощную преграду, получившую название «Восточный вал», где главное место занимал Днепр, Гитлер считал неприступной для Красной Армии. Строительство укреплений на западном берегу Днепра полностью еще не закончили. Наши войска вели широкое наступление на семисоткилометровом участке фронта. Не зря наступление на Днепр назвали «Битвой за Днепр». Прорывая многочисленные заслоны и взламывая участки обороны, наши войска упорно продвигались к Днепру. Какое-то свое место занимала в этой битве наша танковая бригада.

Под городом Сумы немцы предприняли несколько сильных контратак. Войска Воронежского фронта с трех сторон подошли к Сумам и одновременным ударом освободили город. Наш второй батальон потерял два танка. Потери, можно сказать, мизерные, но это объяснялось тем, что город мы обошли стороной. У нас была задача отсекать и уничтожать отступающие немецкие войска, не снижая темп наступления. В моей роте неожиданно вышел из строя один из танков — заклинило двигатель. Это считалось не боевой потерей техники, да еще в начале наступления. За такие вещи спрашивали строго.

Я отчитал взводного Маркина. Худощавый, спортивного вида парень был расстроен. Он закончил училище на «отлично», был в равном со мной звании лейтенант, но я чувствовал в нем недостаток, свойственный молодым командирам. Он старался держать дисциплину, однако невольно тушевался перед авторитетом бывалых танкистов. Это мгновенно почувствовали подчиненные. Дисциплина в таких случаях падает в считанные дни. Механик-водитель небрежно следил за уровнем масла. Произошла утечка, и двигатель, перегревшись, вышел из строя.

Чтобы не вызывать лишнего шума, доложили в штаб бригады — перебило осколками маслопровод. Танк вместе с экипажем оставили для ремонта. Маркина я предупредил, что следующий подобный случай закончится для него трибуналом. Не сдержавшись, наорал на механиков-водителей взвода. Даже при беглом осмотре обнаружил кучу мелких недостатков. У одного из танков опасно провисла гусеница, у другого — в поддон натекла лужа масла, расшатались крепления. Меня поддержал Федотыч, недавно получивший звание старшина.

— Быстро наш лейтенант растет, — негромко сказал мне в спину командир танка с двумя медалями. — Не успел роту принять, а уже трибуналом стращает. Кричит…

Насчет «кричит» он был прав. Но спускать явное разгильдяйство и падение дисциплины во взводе я не собирался. Подозвал командира и предупредил:

— Через час проверю натяжку гусеницы и все остальное. Насчет трибунала — еще неизвестно, чем этот случай кончится. Исполнять!

— Есть исполнять!

Уже позже, в наступлении, я узнал, что особисты заинтересовались вышедшим из строя танком. Искали меня, но мы были на марше. Пойди, отыщи! Бригада двигалась к городу Лебедин, который находился в шестидесяти километрах от Сум. Все три танковых батальона бригады двигались вместе. Два — немного впереди, один — в арьергарде. На броне сидели десантники, следом шли «студебеккеры» и полуторки с пехотой. Разведка: мотоциклы, легкие броневики, даже конники. За нами двигались не менее двух пехотных полков, которым мы были должны пробить путь. Наступала целая дивизия. Впервые за долгое время я принимал участие в такой масштабной операции. Немецкие самолеты сильно не беспокоили, в небе кружились наши истребители. Шло знаменитое наступление на Днепр, до которого было километров триста. На войне трудно определять расстояние километрами. Слишком много препятствий на пути.

У станции Штеповка разведка попала под пулеметный огонь. Атаковал третий батальон. Батальоны Колобова и Таранца временно оставались в резерве. Комбат-3, майор Каретников, прибывший из запасного полка, видимо, решил отличиться. Командир он был опытный, по слухам, занимал в соседнем корпусе достаточно высокую должность, но за что-то был снят и направлен в нашу бригаду.

Каретников повел атаку достаточно грамотно. Сумел ворваться на окраину станции, оттеснив немцев, подавил часть противотанковой артиллерии. Однако среди многочисленных станционных построек, пакгаузов, железнодорожных платформ, в узких улочках поселка, батальон стал нести большие потери. Немцы выдвигали на прямую наводку хоть и устаревшие, но маневренные и легкие 50-миллиметровые пушки. Малый калибр компенсировался эффективными кумулятивными снарядами, которые прожигали броню насквозь. Хватало и более мощных пушек, хорошо замаскированных.

Пехоту отсекали многочисленные пулеметные точки. В помощь третьему батальону бросили и наш батальон. Бой за станцию Штеповка оказался затяжным и тяжелым. Немцы не хуже нас понимали, что, сломив их войска на Курской дуге, мы идем к Днепру. Перед обороняющимися немецкими подразделениями стояла задача как можно дольше задержать и обескровить наши наступающие части. Если кто думал, что после Курской битвы немцы побегут и ослабят оборону, они глубоко заблуждались.

Бой за станцию Штеповка, которая обозначена далеко не на всех картах, длился до ночи. К нашему приходу от двадцати одного танка третьего батальона осталось меньше половины. Нас ждала бы такая же судьба, но командование решило поберечь танки (и наши жизни). Подошла сначала одна батарея 122-миллиметровых гаубиц, потом еще две, и мы в течение часа перемалывали укрепления тяжелыми снарядами. В перерывах били минометы. Станцию заволокло красной кирпичной пылью, дымом горящей солярки. Пропитанный смолой огромный штабель шпал пылал стометровым костром.

Пожар был таким сильным, что в воздух поднимало горящие ветки, доски, куски плетней. Раскаленным вихрем с платформ срывало тяжелый брезент. Сгорая, он опадал сверху черным пеплом. Мы стояли на окраине станции, за жидкой лесополосой. Порывы горячего ветра сушили лица. Стояла почти летняя жара, и еще этот ветер, пахнущий смолой, а временами доносивший запахи горелого мяса. В моем экипаже по-прежнему были Федотыч и Леня Кибалка, которому присвоили звание сержант. За эти месяцы он превратился из мальчишки в опытного танкиста, раздался в плечах и даже заимел невесту в Челябинске, которой успел отправить несколько писем.

Стрелкам-радистам в моем экипаже не везло. Гибли чаще других. Новичкам мы об этом не говорили. На этот раз у нас был квалифицированный радист, прибывший после учебных курсов. Крепкий, как боровичок, парень окончил перед войной техникум, работал телефонистом, а затем мастером на узле связи. Время стерло из памяти его фамилию. Помню, что звали его Костя, а прозвище он получил Студент. Это прозвище больше бы подошло мне, но о моей учебе в институте вспоминало лишь начальство, когда приходилось допрашивать пленных.

Студента быстро зауважали. Костя отлично знал рацию, азбуку Морзе, обучался под Москвой на курсах стрелков-радистов, помог Федотычу отрегулировать кое-какие приборы. Мог за считаные минуты, без сапог, взобраться на телеграфный столб. На досуге Костя Студент читал толстый том Жюля Верна «Таинственный остров». Книгу он начал читать еще в учебке, стащил ее из библиотеки на фронт и уже одолел две трети. Федотыч и Леня Кибалка, на правах старых друзей, называли меня без посторонних по имени, а Костя по имени-отчеству. Он был на год старше меня и оставил в городе Борисоглебске молодую беременную жену.

— Может, перекусим, пока то да се, — предложил Кибалка.

Он намекал на НЗ, рассчитывая, что на станции мы разживемся трофеями. Федотыч возразил, что с полными кишками в бой идти нельзя. Рассказал, как однажды несли раненного в живот, а у него текла из кишок каша. Этот рассказ мы уже слышали и никак не реагировали. Возможно, старшина был прав. Но причина отложить обед заключалась в другом. Механик-водитель не представлял хорошего обеда без ста пятидесяти граммов. Когда имелась уверенность, что предстоит отдых, Федотыч мог выпить и бутылку. С ним никто не соревновался. Леня Кибалка пил мало, а я в то время к водке тоже был не слишком привычен.

Спор насчет еды прервали «Юнкерсы-87». К осени сорок третьего года эти сволочи тащили в брюхе и на внешней подвеске полторы тонны бомб. «Юнкерсов» было девять, а сопровождала их шестерка «Фокке-Вульфов-190», которые, кроме четырех пушек и пулеметов, тоже имели по несколько бомб. Мы прикрыли люки, а я связался с Антоном Таранцом: «Будут ли наши истребители?»

— Будут, — коротко ответил он.

Однако вся компания безнаказанно обрушилась на артиллерию и частично на танки. К бомбежкам привыкнуть невозможно. Я чувствовал себя каждый раз до тошноты отвратительно. Но держался, даже пытался веселить остальных. В основном Леню Кибалку и Костю Студента. Оба сидели бледные и слушали вой сирен. Раза два танк хорошо встряхнуло, а я обругал наших летчиков. Что, нас так и будут до конца войны безнаказанно бомбить? Четыре «Ла-5» появились к концу бомбежки. Тупоносые, скоростные, они врезались в крутящееся колесо «юнкерсов», сбили один. На них накинулись «фокке-вульфы». Бой переместился на высоту, откуда вскоре, кувыркаясь, вывалился «лавочкин». Пилот, видимо, был убит, и самолет взорвался, врезавшись в землю.

Немцы, навалившись, успели сбить еще одного «лавочкина», но на выручку прилетели не менее десятка наших истребителей, и бой на высоте вступил в новую фазу. Наседали наши самолеты, кажется, кого-то сбили, один из самолетов (неясно, чей) летел вниз, разваливаясь на куски. Вдалеке колыхался купол парашюта, а мы подсчитывали потери. Основной удар пришелся по гаубичному дивизиону. Среди перепаханной земли, огромных воронок валялись обломки и лежали перевернутые штук восемь гаубиц — две трети дивизиона. Мы отделались легче. Одну «тридцатьчетверку» из второй роты крепко покорежило близким взрывом. Остальные танки уцелели. Лишь некоторые получили небольшие повреждения.

Мы торопливо пообедали тушенкой с сухарями. Комбат Антон Таранец вызвал меня и командира второй роты Успенского. Стал объяснять обстановку и поставленную задачу. Капитан Успенский, затянутый в портупею поверх комбинезона, невольно бросал взгляды на разбитые гаубицы. До них было метров сто пятьдесят, и мы видели, как складывают убитых. На носилках или куски тел, собранные в шинели.

— Ясно или нет? — спросил Таранец. — Чего вы туда уставились? Успенский, снимите портупею к чертовой матери! Подобьют — зацепитесь вашей сбруей — живьем поджаритесь.

После больших потерь танковые батальоны пополняли людьми, собранными отовсюду. Капитан Николай Фатеевич Успенский служил в Приамурье, успел повоевать на Халхин-Голе. Все остальное время находился на границе с Маньчжурией. Он был кадровиком, хорошо знал технику, имел орден Красной Звезды. За несколько дней знакомства он надоел мне бесконечными историями о том, как беспощадно били японцев под Халхин-Голом и как напряженно проходила служба на границе. Ротой он командовал с тридцать девятого года, получив повышение после Халхин-Гола вместе с орденом.

— Если что со мной случится, командование батальоном принимает лейтенант Волков.

— Есть, — козырнул я.

— Николай Фатеевич, не обижайся, что лейтенанта назначаю, — добавил Таранец. — Но ты пока не освоился. У немцев техника помощнее, чем у японцев, и дерутся они грамотно. Волков с сорок первого воюет, кое-чему научился. И боевой счет у него немалый.

— Японцы тоже в окопах не отсиживались, — обидчиво заметил Успенский. — Дрались до последнего. Я сам лично два японских орудия и танк уничтожил.

— Ребята, на рожон не лезьте, — еще раз предупредил Таранец. — У фрицев на станции зениток понатыкано плюс противотанковые пушки. Остерегайтесь 50-миллиметровок. Мелкота — по кустам прячется, но снаряды к ним кумулятивные, прожигают броню в любом месте. И требуйте от пехотных командиров постоянного взаимодействия. Командир дивизии уже дал соответствующее указание.

Вторая атака началась за полдень. Хороший, солнечный был денек. Умирать в такой день не хочется. Рота двигалась мимо сгоревших, еще дымившихся танков третьего батальона. Один, второй, третий… Сколько их тут пожгли? Может, сама станция не стоила таких жертв, но немцы успели создать здесь сильный оборонительный узел. Место было удобное: река Псел, илистая и глубокая, железнодорожные насыпи, лесные участки и сама станция, где среди лабиринта построек застрял батальон майора Каретникова.

Неохотно вел я свою роту в эту западню. Горящие шпалы продолжали заволакивать все вокруг дымом. Первый танк подбили неизвестно откуда. Ударили в борт, убив наповал механика, оторвали ногу командиру машины. Пока вытаскивали экипаж, остальные машины вели беглый огонь наугад. Потом подожгли второй танк. Пехота залегла, хотя мы подавили основную часть пулеметных точек. Я понял, что при таких темпах скоро останусь без машин.

Приказал Фогелю оставаться с ротой на месте и вести редкий беспокоящий огонь. Надо было определиться, кто нас держит. Пошел на станцию вместе со старшим лейтенантом, командиром роты десанта, и его четырьмя бойцами. Здесь война в очередной раз напомнила мне, как мало стоит жизнь на передовой. Двигались вроде осторожно, перебежками, от укрытия к укрытию, но неожиданно нарвались на пулемет. Из узкого окна полуразрушенного кирпичного дома ударили прицельной очередью. Пули не отбрасывают людей, как показывают в боевиках. Убитые, тяжелораненые падают, словно надломленные куклы. Двое десантников свалились возле ограды, остальная группа кинулась к стоявшей неподалеку сгоревшей «тридцатьчетверке». Пока бежали, пули срезали еще одного десантника и ранили старшего лейтенанта.

Пулеметчик хлестнул по танку очередью. Убедился, что нас не достать, и добил третьего десантника, который пытался ползти. Пули насквозь пробили тело, вокруг быстро расплывалось огромное пятно крови. Парень не успел доползти до танка десяти шагов. Командир роты, матерясь, зажимал простреленную ладонь и обещал закопать долбаного фрица. Возле «тридцатьчетверки» мы обнаружили стрелка-радиста из экипажа сгоревшего танка. Сгоряча, он едва не запустил в нас «лимонку», из которой успел выдернуть кольцо. Кольцо с чекой я вставил на место, с трудом разжимая одеревеневшие пальцы танкиста.

— Ты из батальона Каретникова? — спросил я.

— Так точно. Только батальона, наверное, уже нет.

— Сколько времени здесь прячешься?

— Часа два.

— Наших поблизости нет?

— Нет.

— Один, что ли, остался?

— Один, — кивнул молодой парень с обожженным, покрытым волдырями лицом. — Еще башнер был жив. Полез через нижний люк, но его все равно достали. Так и сгорел вниз головой.

— Откуда вас подбили?

— А вон две пушки на бугорке, возле пакгауза. Окопы глубокие, и деревья вокруг.

Я разглядел в бинокль стволы двух 50-миллиметровок и спросил, есть ли поблизости другая артиллерия.

— Еще танк прячется между платформами. Но его отсюда не видно.

Стрелок-радист объяснил, где находится танк, а на вопрос, почему не выбрался, ответил, что пулемет из окна сечет все живое, головы не поднять. Неподалеку стрелковый взвод наступал. Бежали по брусчатке. Почти все там остались. Сам радист отлеживался в канаве, а потом перебрался под защиту сгоревшей «тридцатьчетверки».

— Так мы что, тоже в ловушке?

— Не знаю. Пулемет в ста шагах отсюда.

— Ближе, — уточнил командир роты с перевязанной ладонью. — Подтвердишь, лейтенант, если в самостреле обвинят. Вот, сучара, прямо в ладонь угодил.

— Лучше в лоб? — усмехнулся я. — Вот то, что мы с тобой роты бросили и под танком застряли, совсем хреново. Надо выбираться.

Немецкий пулеметчик уловил движение и запустил в танк одну и другую очереди. Пули из «МГ-42» шли густо. Большинство плющились о броню или шли рикошетом. Некоторые пролетали насквозь между колесами, высекая искры из брусчатки. Глыба обгоревшего железа не казалась надежной защитой. А если мины начнут пускать?

— Семьдесят метров, — определил ротный. — Ну, что делать будем? Тебя, кстати, как зовут?

— Алексей.

— А меня — Никита.

— Глянь туда, Леха. Повыше приподнимись.

Я посмотрел, куда показывал командир роты. На брусчатой дорожке лежали трупы. Как бежали, так и остались лежать. Кто на спине, разбросав руки, кто — лицом вниз, кто — скрючился, зажимая живот. Из канавы, где тоже лежали несколько тел, торчали ноги в ботинках и обмотках. Значит, здесь накрылся стрелковый взвод.

— Умеют сволочи воевать, — выругался старлей. — Подпустили поближе и смахнули из МГ. Двенадцать пуль в секунду. На этих бедолаг минуты хватило.

Я кивнул, все больше осознавая, какую глупость сделал, оставив роту и исчезнув неизвестно куда. Да еще вляпался в ловушку. Злился на себя, на начальство, которое могло дать приказ обойти станцию, а не гробить здесь танки. Ну, что же, по крайней мере, пойдем не вслепую. Где две немецкие пушки и танк — я уже знаю. Теперь без паники выбираться отсюда, найти место повыше, оглядеться и уходить назад. Нас было четверо. У всех имелись автоматы. Но уйти из-под пулемета — задача очень непростая. Посоветовались. Старлей Никита сказал, что пулемет можно взять. Двоим остаться у танка и вести отвлекающий огонь, а двое поползут по канаве и обойдут пулемет с тыла. Двое — это мы с Никитой.

— Больше людей не надо, — уверенно рассуждал ротный. — Там у МГ расчет от силы трое-четверо фрицев. Пара гранат, и все кончено. Я этих пулеметов…

Старший лейтенант говорил уверенно. Он не был похож на хвастуна. Часто человека можно определить по виду. Выцветшая, почти белая гимнастерка, две ленточки за тяжелые ранения и новенький орден Красной Звезды, сверкающий красной эмалью. Автомат у старлея немецкий, «МП-40», пистолет в кобуре и две «лимонки». В сапогах — запасные магазины.

— Немецкие, они в разведке удобнее, — проверяя магазин, сказал старший лейтенант. — У наших, когда ползешь, диски вылетают, если за что-то зацепишься. Хочешь, оставайся здесь, я своего бойца возьму.

— Нет, пойдем вместе. Для меня не пулемет главное. Там угол дома торчит, высотой метров пять. Оглядеться перед атакой надо.

Никита прихватил еще две гранаты, и мы поползли по дну водосточной канавы. Мне эта станция Штеповка надолго запомнилась. И канава тоже. Добротный, укрепленный камнями железнодорожный водоотлив. Почти метр глубиной. Ползли среди куч нечистот, немецкой обосранной бумаги «пипи-факс», натыкались на трупы. Один был без ног. Фрицев накрыло здесь огнем гаубиц. Вперемешку с немцами лежали наши бойцы, расстрелянные из пулемета. Видать по всему, они падали сюда, смертельно раненные, и умирали, истекая кровью. Загустевшей крови было на палец. Мы перемазались в ней, как вурдалаки.

В одном месте брусчатку вскрыло взрывом тяжелого фугасного снаряда. Воронка и куча земли, перемешанная с камнями, помогли нам переползти на другую сторону неширокой дороги. Железнодорожные постройки возводили при советской власти на совесть. Стены в красных кирпичных домах были толстенные, основания заборов — тоже из кирпича. Но деревянные планки были начисто снесены, и мы нырнули в заросший огород. Наткнулись на сочные, уже начавшиеся лопаться помидоры. Хотелось пить. Забыв про все, с жадностью накинулись на них. Будь поблизости немцы, нам бы пришел конец с помидорами во рту.

Сплошной линии обороны на станции не было. Фрицы торопились отводить основную часть войск к Днепру, оставляя укрепленные огневые точки. Старлей определил, где находится пулемет. Через два разрушенных дома от нас. Тот дом был тоже разрушен, но уцелели два окна и кусок стены с обрушившейся крышей. Никита сказал, чтобы я полз шагах в пяти за ним и не вмешивался.

— В случае чего огнем поддержишь.

Поползли. Нас укрывали кусты смородины, густая трава. Ротный обернулся, зашипел:

— Задницу не поднимай, — и взял в обе руки по «лимонке».

Действовал он умело и очень быстро. Выпрямившись, сделал несколько шагов и забросил «лимонку» в первое окно. Не дожидаясь взрыва, шагнул к окну пулеметчика. Простучала очередь, и одна за другой взорвались еще три гранаты, которые бросил Никита. Не маяча перед окном, старший лейтенант выпустил длинную очередь из автомата и перекатился через низкий подоконник. Я тоже дал очередь в первое окно и, заглянув внутрь, убедился, что там никого нет. Среди развалин лежала сплющенная безоткатная пушка, валялись смятые гильзы. Трупы немецких артиллеристов привалило обрушившимся перекрытием и кирпичами. Пахло мертвечиной, громко зудели крупные мухи. В углу, между кирпичей, торчала рука. Я снял часы, послушал. Вроде ходят. У нас в экипаже часов не было только у Кости Студента. Ну, вот, принесу подарок, если выберусь.

— Леха, дуй сюда, — позвал меня старший лейтенант. Он ковырялся возле пулемета. Рядом лежало тело молодого немецкого солдата в расстегнутом мундире. Лицо, руки были иссечены осколками. Сквозь расползшийся френч вылезли внутренности. Пульсирующие, живущие отдельно от умирающего тела.

— Он один тут управлялся, — сказал командир роты. — А я три гранаты засадил. И одну в соседнее окно, на всякий случай. Пулемет, жаль, испортил. У меня в роте ни одного «максима» не осталось. А этот на треноге, с оптикой.

Я рассмотрел на петлицах убитого пулеметчика маленькие серебряные молнии. Эсэсовец. Без прикрытия, сучонок, воевал. Пол был засыпан золотистыми, пахнущими порохом гильзами. Все это перебивал парной запах крови. Возле пулеметной треноги стояли полные коробки с лентами. У стены валялось не меньше десятка пустых коробок и сложены расстрелянные ленты. Два цинковых ящика с патронами, ящик ручных гранат, консервные банки, автомат, матрац на полу. Удобно устроился.

Я вылез с биноклем на обрушившийся чердак и минут десять разглядывал станцию. Разглядел танк, вернее, самоходку «мардер», приземистую, окрашенную в камуфляж. Немного подальше стояла в капонире 88-миллиметровая зенитка. Вторая, неподалеку, была разбита. Ничего другого сквозь дым горящих шпал и солярки я не разглядел. На путях горел паровоз, над ним висело облако пара. На охваченной огнем платформе торчали два зенитных автомата. Пачками взрывались двадцатимиллиметровые снаряды, и гильзы взлетали вверх, как маленькие ракеты. Я спустился вниз. Вовремя! По моему наблюдательному пункту с запозданием ударила пушка. Мы выскочили из окна, прихватив автомат, гранаты и консервы. Минут пять посидели возле танка, отдышались.

— Ну, ты молодец, Никита, — сказал я. — Лихо с пулеметчиком расправился.

— А ты как думал! Это тебе не на танке раскатывать.

Немного позубоскалили и осторожно двинулись в обратный путь. Мое отсутствие незамеченным не прошло. Радист Костя Студент сказал «спасибо» за часы и доложил, что меня дважды вызывал товарищ комбат. Я связался с Таранцом и получил порцию матюков.

— Ты понимаешь, что теперь ротой командуешь? Бросил все и исчез неизвестно куда.

В такой ситуации, хоть я был не прав, лучше нападать, чем обороняться.

— Разведку проводил. Или напролом лезть, как Каретников. Видел, сколько его танков сгорело?

— Видел, не видел! Разведчик хренов. Дуй ко мне.

Я рассказал Таранцу, что происходит на станции. Он сверился со своей картой, заляпанной масляными пятнами. Нанес огневые точки и приказал дополнительно отметить на карте еще одну зенитную батарею на юго-западной окраине станции. Я добросовестно поставил крестик. Антон снова посмотрел на меня и сплюнул:

— Нельзя так себя вести! Послал бы ребят, а сам оставался с ротой. И вообще… ты знаешь, что наверх доложено — станцию уже взяли. Первый батальон перенацелили на Лебедин. Они уже на марше. Со Штеповкой все дела расхлебывать нашему батальону.

— Каретников, что ли, доложил?

— Может, и он. А может, кто-то повыше. Станция горит, немцы уходят. Ура, победили!

— Чего ж Каретникова не оставили нам помогать? И вообще где он сейчас?

— У него на ходу всего с пяток машин осталось. Считается, что он мелочовку добивает. На самом деле вся ремрота его выбравшиеся танки ремонтирует. Не станешь же в корпус докладывать, что за один день батальон потеряли!

— Наверное, и Лебедин таким макаром уже взяли. Когда брехать отучимся! — не выдержал я. — Нельзя нам в эту мышеловку лезть. Потеряем машины в закоулках и среди платформ. Там не то что пушками, гранатами танк побьют.

— Пехота уже готова к штурму, — отозвался Таранец. — Ждут нас. Комбриг считает, что мы уже за станцию деремся. Давно в бою. А мы языками чешем.

И все же мне везло на хороших командиров. Антон вызвал Успенского, комроты-2, который тоже было взялся с высоты своих капитанских погон отчитывать меня.

— Ладно, помолчи, — оборвал его Таранец. — Спасибо скажи, что теперь не вслепую пойдем. Волков кое-какие огневые точки засек.

— Ну, если Волков… — не унимался капитан Успенский, разобиженный, что заместителем комбата является не он, ветеран Халхин-Гола, а недоучившийся лейтенант.

— Слушай, Николай Фатеич, — разозлился Таранец. — Брось ты эту херню. Нам всем в одном сжатом кулаке быть, а не считать, у кого заслуг больше.

— Ладно, молчу.

Мы быстро обсудили план предстоящих действий. Для атаки Таранец выделил по одному взводу из обеих рот и назначил старшим Павла Фогеля.

— Он мужик обстоятельный. На рожон не полезет. Пусть потихоньку продвигается и ведет огонь. Ты, Алексей, берешь на себя две пушки возле вокзала и этот долбаный «мардер». Капитан Успенский обходит станцию и уничтожает зенитную батарею 88-миллиметровок. Труднее всего придется Волкову. Тебе, Леха, все же придется лезть в эту мышеловку. Ты хорошо рассмотрел, где пушки и самоходка находятся. Выбьем фрицев из станции, считай, что орден Красной Звезды заработал.

— Зато мне легко будет наступать! — едко заметил Успенский. — Зенитная батарея 88-миллиметровок. Шесть пушек. У фрицев эти батареи почти все по шесть стволов. Так ведь?

— Так или иначе, не знаю. Может, и восемь. Но, скорее всего, меньше. Снимают они зенитки. — Таранец догадывался, что Успенского заело обещание представить меня к ордену, и добавил: — Уничтожишь батарею, тебе тоже орден причитается.

Глава 9

Надолго запомнилась мне станция Штеповка. Как горели танки комбата Каретникова, которые он пустил вперед в надежде выбить немцев одним ударом, но не получилось. Трупы наших бойцов на раскаленной солнцем брусчатой дорожке и в сточной канаве среди дерьма и бинтов. И едкий запах горелого мяса возле подбитого танка, где мы прятались от бьющего в упор пулемета. И весь последующий бой в мешанине взрывов, пулеметных очередей, дыма горящих шпал и вагонов, среди развалин толстенных железнодорожных построек, неожиданных выстрелов из-за укрытий.

Мы обошли здание станции с тыла. Запомнилось название на серой жестянке, выведенное по-немецки. Из взводных я взял с собой более опытного Гришу Весняка. Он расстрелял обе пушки с ходу, а мы били из пулеметов по бегущим к огромным тополям артиллеристам и пулеметчикам. Пулеметчик свалился среди деревьев, выронив «МГ-42», который не бросил и тащил на плече вместе с болтающейся патронной лентой. Весняк двинул свои танки вперед, десант подобрал пулемет, а сам лейтенант помахал мне рукой: бьем сволочей!

Через несколько секунд мы потеряли сразу трех-четырех десантников и танк из взвода Весняка. Струя огнемета ударила из развалин дома. Танк вспыхнул мгновенно. Механик-водитель и командир машины успели выскочить. Механика срезали очередями, а командир, смертельно обожженный, заметался живым факелом. Я выстрелил фугасным в то место, где был огнемет. Потом выпустил длинными очередями весь диск и еще один снаряд. Командир танка, молоденький младший лейтенант, все кричал, катаясь по земле. Мне кажется, сволочи фрицы специально не стреляли по нему, чтобы продлить мучения. Потом ударил из засады «мардер». У меня в роте был единственный Т-70, и он сгорел, получив снаряд в моторную часть. Экипаж, два человека, сумели выбраться. Мы загнали немецкую самоходку в тупик, рядом с горящим паровозом, и расстреляли сквозь перевернутые платформы. Броня у «мардера» слабая. Наши снаряды пробили ее в нескольких местах и зажгли машину.

Мы двигались цепью вдоль путей, непрерывно стреляя. Зенитку, которую я рассмотрел, окружили и забросали гранатами десантники. Мы вышли к жилым домам станции. Украинские побеленные хаты горели. Отовсюду шла отчаянная стрельба, и хлопали несколько противотанковых орудий. Мы не полезли в лоб и обошли станцию по окраине, уходящей в степь. Немцы сумели подбить еще один наш танк — снаряд вышиб колесо у «тридцатьчетверки». Мы отплатили, открыв огонь по уходящим из станции грузовикам и бронетранспортерам. Три машины остались гореть вдоль дороги. Мы, не жалея снарядов, стреляли даже по одиночным немцам.

Штеповку взяли дорогой ценой. Кроме больших потерь, понесенных батальоном Каретникова, подбили штук шесть танков из нашего батальона. У меня в роте сгорели два танка и одну машину спешно ремонтировали. Роте Успенского тоже досталось. Немцы эвакуировали зенитную батарею, но его машины встретили из засады две «пантеры», оставленные для прикрытия. Новые танки с сильной броней и пятиметровыми пушками, сожгли одну «тридцатьчетверку» и две подбили. Потом на скорости, прикрывая друг друга, стали уходить. Одну из «пантер» догнали снарядом в корму и добили.

«Пантеры» мне не попадались, и я не поленился глянуть на знаменитую машину, которую позже назовут лучшим танком немецкой армии. Наши штабы представляли информацию о новой немецкой технике своевременно. Считаю, это было большим плюсом. В обновленных справочниках коротко, но довольно точно указывались основные технические данные танков, их уязвимые места. Разглядывая сгоревшую «пантеру», я убедился, что это враг, который по ряду параметров превосходит наши «тридцатьчетверки». Прежде всего по бронированию (лобовая броня составляла 100 миллиметров) и вооружению. Длинноствольная пушка «пантеры» пробивала броню наших танков за 900 метров. Оптика хоть и сгорела, но я не сомневался, что она качественная, а электропривод позволял разворачивать башню в нужную сторону за считанные секунды. Мы разворачивали свои башни вручную. По скорости танки были почти равные, но я сразу отметил, что «пантера» на полметра выше «тридцатьчетверки». Это делало машину более заметной, а, значит, уязвимой.

К сожалению, политработники, отрабатывая свой хлеб, нередко забалтывали серьезные деловые обсуждения вражеской техники. Не зря про них говорили: «Рот закрыл — рабочий день закончен». Бесцеремонно вмешивались в проведение боевой учебы под предлогом поднятия боевого духа личного состава. Отмахивались от реальных преимуществ, которые имела та или иная немецкая техника. Деловые обсуждения, как лучше бить новые танки, зачастую превращались в поток лозунгов и призывов. В то же время многие политработники, особенно молодые, находились в боевых порядках. Порой заменяли убитых или раненых командиров. На передовой они вели себя по-другому. Те, кто воевал, получали свои награды не зря. Вот такие противоречия. Например, замполит нашего второго батальона, невзрачный, маленький капитан, все время оставался в тени. Я не запомнил его имени и фамилии. Замполит бригады, полковник, занимавший гораздо более высокую должность, появлялся на переднем крае часто, я его хорошо знал. Мы несколько раз беседовали с ним, хотя в откровенные разговоры я старался не лезть. Все же политработникам я до конца не доверял. Знаю, что они отсылали наверх политдонесения о моральном духе бойцов и командиров. Мне это не нравилось. Слово «донесение» напоминало донос. Возможно, я был не прав.

Позже, обсуждая с комбатом Таранцом новые немецкие танки, мы пришли к выводу, что наша знаменитая «тридцатьчетверка» к осени 1943 года потеряла большинство преимуществ перед немецкими танками. Самоходные установки СУ-122 себя не оправдывали. Короткоствольные гаубицы не пробивали лобовую броню, обладали низкой скорострельностью. Появились самоходки с мощной 85-миллиметровой пушкой, но их в войсках было еще очень мало. Во всяком случае, в нашей бригаде не было ни одной машины.

Нам не дали засиживаться долго. Привезли боеприпасы, горючее, и мы часа полтора всем экипажем загружали снаряды, переливали ведрами солярку. Приказано было захватить по два 90-литровых запасных бака, а количество снарядов составляло двойную норму. В специальных ящиках нам выдали по десять подкалиберных снарядов и сухой паек на трое суток. Танки были уже загружены до отказа, когда приказали взять дополнительно по два цинка с патронами для пулеметов и запас ручных гранат.

— Рейд, что ли, какой? — удивлялись танкисты.

Таранец лишь улыбался. Выехали в сумерках, обошли город Лебедин, где еще шли бои, а утром остановились поспать. На привале нас догнали отремонтированные танки. В роте у меня теперь насчитывалось восемь машин.

Середина сентября запомнилась быстрым продвижением механизированных частей. Впервые за войну мы наступали, убежденные, что обратного хода не будет. Бригады, полки, дивизии двигались каждый своим маршрутом, но цель была одна — Днепр! Дойти до Днепра означало достичь рубежа, который станет нашей очередной победой. «Сбросим гадов фашистов в Днепр!», «Бей врага без остановки!» — таковы были лозунги победного сентября сорок третьего.

Наш батальон усилили четырьмя самоходками СУ-122. Кроме нескольких «студебеккеров» с пехотой и десантом, с нами двигались саперы со своей техникой, а впереди шли мотоциклы разведки. Задача была одна — не давать немцам закрепиться. Мы должны были с ходу выбивать немцев из укрепленных пунктов, захватывать по возможности мосты или наводить переправы. Если укрепления окажутся не по зубам, сообщать по рации и двигаться дальше в обход, разбивая отстающие тыловые колонны.

В один из первых дней мы сумели обойти с флангов наспех вырытые укрепления и разгромить заслон. Видимо, у немцев не было возможности эвакуировать всю тяжелую артиллерию. Кроме противотанковых пушек в капонирах стояли 150-миллиметровые гаубицы. Бой был короткий, ожесточенный. В моей роте сожгли танк, еще два танка потеряла вторая рота. Привели двоих пленных: унтер-офицера и рядового. Я допрашивал их. Комбата Таранца интересовало, какие силы нас ждут впереди и заминирована ли дорога. На вопросы пленные отвечали, но я чувствовал, что они частично недоговаривают. Насчет минных полей унтер-офицер пожал плечами и сказал, что он не сапер и о минах ничего не знает.

— Как же вы отступать собирались, если не знаете?

— Минирование позиций держится в секрете. Планы минных полей имеются даже не у всех офицеров.

— На хрен нам такой унтер нужен, который ничего не знает, — выслушав перевод, сказал Таранец. — Бесполезный груз. Алексей, переведи ему, если будет молчать — шлепнем. Поговорим с другим пленным. Возможно, он больше ценит свою жизнь.

Ответ унтер-офицера был неожиданным.

— Я ценю свою жизнь не меньше и хочу вернуться к семье. Но лучше умереть честным солдатом, чем предателем. Наши об этом все равно узнают. Под Сталинградом вы взяли в плен сто с лишним тысяч человек. До весны не дожила и половина. Вы все равно нас убьете.

Для меня это была новость. Может, фриц врал? Я сам видел в кинохронике колонны немецких пленных, которых вели в тыл, в лагеря. То, что их не расстреливали, я был уверен. Мы не щадили фрицев в бою, редко обращая внимание на поднятые руки. Но уничтожать пленных в лагерях? Мы же не фашисты! Позже я узнал, что значительная часть солдат армии Паулюса попали в плен обмороженные, страдающие от дистрофии, больные тифом. Многие из них к весне умерли. Умирали от тифа, работая в лагерях, и наши военврачи. Но Геббельс повернул все по-своему: «Жиды-большевики планомерно убивают всех военнопленных». Мне не хотелось спорить с унтер-офицером. Стало противно. Ты приперся с оружием в мою страну, стрелял в моих товарищей, а сейчас строишь из себя героя. Таранец приказал, чтобы унтера увели и расстреляли. Я перевел, отчетливо выговорив слово «шиссен». Расстрел. Унтер побледнел и стал давать показания.

Дорога в основном не заминирована. Далеко ли отступающие войска, он не знает. Если мы не расстреляем его и товарища, то он может сообщить сведения, которые спасут жизнь многим русским солдатам.

— Говори, — заинтересованно кивнул комбат.

— Не трогайте брошенные мотоциклы, машины, повозки с продуктами. Там могут быть мины. И еще. Спирт и шнапс в канистрах иногда разбавляют метанолом. Он ничем не пахнет, а через три-четыре часа люди умирают или слепнут.

Когда я перевел, раздался возмущенный гул. Придвинувшиеся ближе офицеры и солдаты слышали последние слова. Мины — полбеды!

Но лишать победителей выпивки — преступление. Унтер-офицеру сунули кружку спирта из найденной в машине канистры. Он выпил, закашлялся и попросил воды.

— У нас здесь ничего не отравлено, — отмахивался унтер-офицер, но его заставили выпить еще.

Пьяного унтера и второго пленного отправили на трофейном грузовике вместе с ранеными в тыл. Мы оставили подбитые танки с экипажами ждать ремонтников или чинить технику самим. Хоронить погибших времени не было. А их оказалось десятка три. Путь победного наступления обходился немалыми потерями.

Через пару часов мы увидели следы отступающей колонны. Грузовик без переднего колеса и с вырванным мотором. Сброшенная на обочину повозка и убитая лошадь. Куча догорающих катушек с телефонным проводом. Эти удобные, легкие катушки и разноцветный провод, который легко было соединять в местах разрыва, ценились нашими связистами. Немцы, несмотря на спешку, не поленились их сжечь. Мы увеличили скорость. Мой танк шел первым, не считая мотоциклов разведки, которые умчались вперед. Вскоре один из мотоциклов вернулся. Сержант, сидевший за пулеметом, доложил:

— Хвост колонны километрах в трех. Повозки, грузовики.

Я связался с Таранцом. Он шел между первой и второй ротами. Догнал меня и передал по рации, что огонь открывать по его команде. Лошадей, по возможности, не гробить. Мы не собирались щадить немцев, но лошадей убивать не собирались. Даже в городах, до войны, это был основной транспорт. И у нас в поселке все перевозки осуществлялись на лошадях. Мы любили и подкармливали этих умных животных, которых тоже не щадила война.

Мы разнесли колонну. Десятка три повозок, примерно столько же грузовиков, несколько бронетранспортеров и две самоходки «артштурм».

Немцы успели подбить один из танков, но остальные наши танки и самоходки неслись, догоняя снарядами и пулеметными трассами грузовики. На дороге образовался затор. Вспыхивали бензобаки, взрывы снарядов разламывали машины, вверх взлетали доски разбитых кузовов и клочья брезента. Тяжелый снаряд СУ-122 попал в итальянский «Фиат», набитый солдатами. Вместе с досками разлетались разорванные тела, руки, ноги, каски. Все напоминало «гиблый овраг», когда при прорыве из окружения осенью сорок первого года мы оставили в безымянном овраге сотни две убитых и тяжелораненых, накрытых минометным огнем. Там покалеченные и мертвые красноармейцы лежали друг на друге, а немногие уцелевшие убегали и падали, исчезая в столбах минометных взрывов.

Через два года нечто подобное повторилось, но умирали уже немцы. Отставшие от основных сил и не способные противостоять несущимся на них танкам. Справа была голая степь с оврагом вдалеке. Слева — редкие кусты акации, среди которых можно было спрятаться от пуль. Но две «тридцатьчетверки» неслись, подламывая сухие кусты, заставляя немцев вставать, метаться и попадать под пулеметные очереди. Поднятые вверх руки ничего не значили. Когда у фрицев были пушки, они сожгли в Штеповке едва ли не целый танковый батальон. Расстреливали из бойниц в толстостенных домах нашу пехоту и добивали раненых.

Сейчас все обстояло по-другому. Если в вас арийская кровь и вы такие герои, зачем бросали укрепленную станцию и город? Ваше начальство решило вывести вас из-под удара, чтобы вы могли убивать нас в другом укрепрайоне? Не получится! Поднятые руки и крики на немецком, русском: «Нихт шиссен! Не стреляйте!» — не имели никакого значения.

Тем, кто кинулся вправо, надеясь спрятаться в овраге, тоже не повезло. Их догоняли танк и «студебеккер». Стреляли из всех стволов. Тряска на ухабах хотя и мешала целиться, но часть немцев остались лежать в степи. Тех, кто успел скатиться в овраг, пехотинцы добивали из винтовок и автоматов, встав цепочкой на краю оврага. Потом по чьей-то команде цепочка отступила, и вниз полетели гранаты.

Разгромленная колонна осталась в моей памяти как противостояние «гиблому оврагу». Там лежали погибшие и умирающие красноармейцы. Здесь, недалеко от города Лебедин, история повторилась, только другой стороной. Когда я начинал свои записки, то не раз ловил себя на мысли, что перехватываю с жестокостью. Так не принято было писать в восьмидесятых, когда Германская Демократическая Республика считалась нашим другом. Читая о той войне, я поневоле проникался стереотипами. Смелый и решительный в бою советский солдат, одержав победу, разгромив немцев, мгновенно преображается в добряка-победителя и тянет свой кисет пленному фрицу. Крепок наш табачок? То-то! А вы воевать с нами вздумали.

Не было принято говорить, как мы, наступая, не имели возможности не только похоронить, но и достать из раскаленных дымящихся танков останки своих товарищей. Чтобы убедиться: может, кто-то выжил, а эти погибли. О судьбе некоторых мы узнавали спустя недели и месяцы. Бой нельзя мгновенно прекратить поднятием рук или приказом сверху. Он заканчивается по своим законам. Позже мы будем брать в плен сдавшихся немцев. На той дороге пленных не было.

Догорали грузовики, тела убитых лежали повсюду. Молодые и в возрасте, в серых френчах, с нашивками, медалями, какими-то значками. Изредка попадались железные кресты. Документы убитых, награды, жетоны собирали в вещмешок. Одного вещмешка не хватило, и мы торопливо кидали солдатские и записные книжки, бумажники с деньгами и кольцами во второй мешок. Таранец приказал адъютанту сосчитать убитых.

— Только без брехни, — непонятно на кого злясь, пробурчал комбат. — Брешем по поводу и без повода.

— Их достаточно лежит и без вранья, — весело отозвался адъютант.

Танкисты и десантники, пользуясь короткой передышкой, собирали трофеи, снимали часы. Некоторые стаскивали с убитых добротные кожаные сапоги. У многих висели через плечо немецкие автоматы. Пехота, не таясь от командиров, хлебала из фляжек трофейный ром или шнапс. Насчет отравы, о которой нас предупреждали, никто не задумывался. Да и не станут фрицы в собственных фляжках носить метиловый спирт. Танкисты не пили. Насчет этого запрет действовал строго. Неизвестно, что нас ждало через час-два. Ребята из моего экипажа набрали ящик консервов, несколько фляжек со спиртным, а мне принесли в плетеной соломенной упаковке большую черную бутылку.

— Это лично вам, товарищ лейтенант, — улыбался до ушей Леня Кибалка. — Вино крепкое. Тридцать два градуса, почти как водка.

Я прочитал наклейку. Это было крепленое итальянское вино, вроде кагора. Градусов в нем было всего четырнадцать, а сахара содержалось тридцать два процента. Женская наливка. Я сказал «спасибо» и пообещал, что трофеи выпьем вечером.

— Только не пейте сами, ребята, — напомнил я.

— Нет, что вы. Разве мы не понимаем, — дружно заверили меня Леня Кибалка и радист Костя Студент, хотя от обоих попахивало спиртным. Но совсем немного, и я промолчал.

Зато меня удивил Николай Фатеевич Успенский. Он хлебнул хорошо. Багровый от жары и выпитой водки, оживленно рассказывал, что его орлы сожгли двенадцать грузовиков, захватили три пулемета и перебили сотни полторы фрицев. Успенский хоть и был со мной в равных должностях, но считал себя выше. Все же он был кадровый военный, участвовал в разгроме японцев под Халхин-Голом. Что представляют из себя немецкие войска, он представлял слабо. Прямо говоря, ему пока везло. В тяжелом бою за станцию Штеповка Успенский не нарвался на дальнобойную зенитную батарею 88-миллиметровых пушек. Ее эвакуировали. Бой с зенитными орудиями, с их быстрой и точной наводкой, всегда заканчивался для танкистов серьезными потерями.

Мы брали эти длинноствольные пушки с круговым радиусом обстрела, используя всевозможные хитрости. Знали, что они поражают танк в пределах видимости с первого-второго снаряда. Шли на всякие уловки. Оставляли танки в укрытиях, искали минометы, чтобы накрыть осколками артиллеристов и атаковать под прикрытием минометов. Порой выделяли людей из экипажей и вместе с десантниками нападали на зенитные расчеты с тыла, уничтожая их пулеметным огнем и гранатами. Успенскому не пришлось столкнуться с 88-миллиметровками. Он, даже первый в батальоне, уничтожил знаменитую «пантеру». А тут еще сожженные грузовики и перебитая рота фашистов. Ему хотелось поделиться успехами. Таранца он побаивался, решил похвалиться мне.

— Фатеич, иди в свою машину, — перебил я его. — Ребятам скажи, что тебя слегка контузило. Часа два-три на глаза комбату не попадайся.

— А ты, Волков, заелся, — с усилием ворочая языком, ставил меня на место капитан. — Думаешь, самая героическая личность в батальоне? Достопримечательность…

Длинное, непонятное для некоторых ребят слово он выговорил в три приема. Но механик-водитель Федотыч понял его правильно.

— Шагал бы ты, Фатеич, к е… матери! Или тебя отвести? Тебе Алексей Дмитриевич правильно советует.

Обычно спокойный и невозмутимый, Фогель легко встряхнул капитана за шиворот. Может, хотел что-то сказать или проводить до танка, но появился комбат Антон Таранец. С минуту рассматривал крепко выпившего капитана. Когда тот попытался доложить о боевых успехах своей роты, коротко скомандовал:

— Фогель, посадите его на пару часов в свою машину. Будет буянить, связать. Обязанности командира роты временно возложить на командира первого взвода. Алексей, пойдем, глянем, как его личный состав выглядит.

Пьянство среди командиров и бойцов, мягко скажем, было очень распространено. Не буду лицемером. Пили практически все, снимая спиртом стресс. Но существовали негласные законы, которые мало кто рисковал нарушать. В танковых подразделениях (по крайней мере, в нашей бригаде) выпить перед боем мог только совершенно бесшабашный новичок. Кстати, слово «алкоголик» мы тогда не знали. Опытный комбат Антон Таранец понял, что отчитывать Успенского бесполезно. Но, как мы и думали, глядя на своего командира, хорошо приложились к фляжкам еще несколько танкистов из его роты. И что хуже всего, один из механиков-водителей. Таранец сжал губы и, с трудом сдерживая злость, выдернул из строя пьяного механика.

— Павел Никифорович, — дал он команду Фогелю. — Займите место механика и одновременно исполняйте до вечера обязанности командира роты. Я гляжу, что командиры взводов не могут держать людей в руках.

Комбат отозвал в сторону меня и Павла Фогеля. Закурили трофейные сигареты. Я видел, что Таранец не на шутку взведен. Он уже насмотрелся, как горят в бою бесшабашные пьяные экипажи. Да и мне эта картина была хорошо знакома.

— Дурак! — не стеснялся в выражениях командир батальона. — Пострелял на Халхин-Голе, пушку или танк подбил и сразу командиром роты назначили. Он ведь взводом почти не командовал. Затем четыре года на сопках в тылу проторчал и считает, что задницей уже майора высидел. Вместо Каретникова себя предлагал.

— Брось, Антон Васильевич, — рассудительно проговорил Павел Фогель. — Напился, с кем не бывает. А Каретникова в эту мясорубку под Штеповкой приказом сунули. Не слишком он туда и рвался, как я считаю. Новый человек в бригаде. Не выполнил бы приказ, церемониться не стали.

Таранец понемногу успокоился. Адъютант доложил, что уничтожено триста с чем-то немцев, сколько-то грузовиков. Первый раз за всю войну я видел, чтобы немцы понесли в коротком бою такие потери.

— Шестнадцать штук офицеров, — продолжал подробно перечислять адъютант. — Двое раненые были, хотели притащить, но они уже доходили. К тому же эсэсовцы. Ребята их пристрелили. Девять пулеметов захватили. Пять десантники забрали, четыре — у нас остались.

— У вас, у нас! Не отделяй десантников. Вместе воюем.

— Автоматов штук тридцать по экипажам расхватали. Вам не нужно, товарищ капитан?

— Нет. Впрочем, брось один в мой танк. И магазинов с пяток.

— Есть.

Наскоро перекусили. Пока ели, я с куском хлеба и ветчины спустился вниз, где горели грузовики. Немцы лежали, почти все перевернутые на спину. Карманы у большинства были вывернуты, некоторые разуты. Потом едва не вывернуло меня, я отбросил остатки бутерброда. Знакомый запах горелого мяса, парной крови. Возле перевернутого грузовика с разбитым кузовом мертвые тела лежали грудой. Видимо, грузовик разбили снарядом, а потом прошлись пулеметными очередями. Чего я здесь искал? Трофеи уже порасхватали, да мне и не нужно было ничего. Часы у меня имелись, ребята подарили набор цветных карандашей. В том числе один удобный для записей — химический, с алюминиевым покрытием.

Я просто глядел на убитых врагов с любопытством солдата. Большинство были молодые, лежали и тридцати- и сорокалетние. Пожилой майор с залысиной валялся в кювете, запрокинув голову, нижняя челюсть отвисла. Наверное, из тыловиков. Клочья выходных отверстий от пуль на сером кителе. Его расстреляли в спину, когда он убегал. Майору было за пятьдесят. У тебя, наверное, все было: семья, дети, внуки. Но ты поперся за богатством в чужую страну. Гитлер обещал каждому кусок плодородной земли. Здесь, на Украине, вы ее и нашли. Только вряд ли каждому достанется хотя бы пара метров. Трупы немцев пролежат недели две, а может, и больше. Воинским частям хоронить некогда. Мобилизуют местное население, выроют ров и уложат туда все три сотни убитых, предварительно их раздев. Сентябрь, скоро наступят холода. Людям пригодятся немецкие френчи и сапоги. Меня позвали, и я пошел к своей роте.

— Наваляли фрицев? — усмехнулся Федотыч.

— Наваляли…

— На таких полях урожаи хорошие бывают. Удобрили землю за два года.

Я не помню в деталях дальнейшие события того дня, но ничего существенного не произошло. Вечером Таранец поговорил с Успенским с глазу на глаз. Ротный каялся, инцидент был исчерпан. Мы настроились на отдых, но получили команду двигаться дальше. Первому и второму батальону даже не дали возможности дождаться полевой кухни. Ели консервы, запивая их водой.

Период до 20 сентября запомнился мне бросками вперед. Мы шли к Днепру. Настрой был таков, что ничто нас не остановит. Немцы использовали любые препятствия, откуда можно было нанести удар. И удары наносили порой болезненные. Однажды получилось так, что по одной из дорог вырвался вперед наш второй батальон, усиленный самоходкой СУ-122 и минометным взводом. Кроме десанта на броне вместе с нами двигался пехотный батальон на грузовиках и саперная рота. Пехотный батальон состоял наполовину из новобранцев. Большая убыль в личном составе пополнялась за счет ближайших военкоматов. Часто бойцы только успевали получить форму, принять присягу и, почти необученные, направлялись в бой. Вид трупов, гибель даже двух-трех человек приводили пополнение (многие были в возрасте тридцати и более лет) в панику.

Обходя огромную воронку, танк из моей роты налетел на фугас. Фугас — это не противотанковая мина. Штука пострашнее. Немцы использовали авиабомбы килограммов по двадцать пять, гаубичные головки, закладывали дополнительно взрывчатку, ручные гранаты, канистры с бензином. Танк буквально разорвало пополам. Башню отбросило метров на десять. Экипаж и десант погибли. Среди горящих обломков лежали трупы, куски человеческих тел, исковерканное оружие. Один из смертельно раненных, с переломанными ногами, весь в огне, бежал, крича от боли. Человек не способен идти или бежать, когда сломаны кости ног. Но этот боец бежал на страшно подвернутых, болтающихся ногах. Когда упал, я увидел, что концы костей прорвали кожу, штанины и торчат бело-розовыми остриями.

И сразу с холма, на расстоянии метров восьмисот, ударили пушки и пулеметы. Место было открытое, в атаку мы не пошли. Танки быстро расползлись по обочинам, низинам и открыли ответный огонь. Два грузовика промедлили какие-то секунды. Один получил снаряд в двигатель, другой загорелся от крупнокалиберных пуль. Впервые за долгое время я опять увидел, что такое паника. Если опытные бойцы сразу залегли, используя любые прикрытия, то новобранцы побежали назад. Срабатывал инстинкт, чем дальше ты убежишь, тем больше вероятность выжить. Но для немецких пулеметов эти выигранные десятки метров не имели значения. Люди падали один за другим.

Мы заставили замолчать пушки, одну или две уничтожили, а командиры рот и взводов собрали разбежавшихся бойцов. Продолжали вести огонь из капонира закопанный по башню танк и два крупнокалиберных пулемета, упрятанные в бронеколпаки. Люди продолжали гибнуть. Снаряды и очереди пулеметов находили все новые жертвы. Двигаться в обход не рискнули. Я отчетливо различал пожелтевшую траву и осевшую почву там, где наспех закладывали мины. Двигаться по узкому проселку, вверх по склону было невозможно. Пока саперы разминировали дорогу для обхода высоты с фланга, наши минометчики вели беглый огонь. Уцелевшие пушки пока молчали, зато оба бронеколпака с их пулеметами и вкопанный в землю Т-4 не давали поднять головы. Толстую броню колпаков и торчавший верх танковой башни снаряды «тридцатьчетверок» не брали. Таранец приказал выдвинуть самоходку СУ-122. Лейтенант, командир «сушки», побледнев, мотал головой:

— У меня броня сорок пять миллиметров. Сожгут через минуту.

— Это приказ, сынок, — спокойно сказал комбат. — А приказы надо выполнять.

Вид горящего танка, разбросанные вокруг исковерканные трупы крепко подействовали на лейтенанта. Из «тридцатьчетверки» вытекло много солярки, она догорала коптящим озерком, в котором корчило и шевелило жаром мертвые тела. Даже бывалым танкистам было жутко смотреть на это. Лейтенант бубнил о том, что по уставу его самоходка должна идти в четырехстах метрах за танками.

— Я в штаб полка доложу. Вы свои танки бережете, а нас подставляете. Чужих не жалко.

— Дурак ты! — сплюнул комбат. — Наши орудия не берут цель. Ладно, чего объяснять. Открывай огонь прямо отсюда. А сам корректируй, если башку высунуть не побоишься.

Лейтенант молча вылез на бугор, долго высчитывал координаты для стрельбы с закрытой позиции. Мы знали, что навесной огонь по бронированным точечным целям эффекта не даст. Гаубица выстрелила раз, другой. Лейтенант бегал взад-вперед, корректируя наводку. Командир роты десантников, старший лейтенант Никита (фамилия в памяти не отложилась), с кем мы попали в заварушку на станции Штеповка, встал над лейтенантом во весь рост:

— У тебя же руки трясутся! Смотри, не обоссысь. До немцев почти километр.

Лейтенант ничего не ответил, продолжая корректировать бесполезный огонь. Явился старшина-сапер и доложил, что проход разминирован.

— Они полосой вдоль дороги понатыканы. В степи наверняка мин нет. Мы отметили флажками. Можно двигать фрицам во фланг.

Таранец направил в обход меня и Фогеля. Сказал, чтобы мы не рисковали. Это были ненужные слова. На войне, если боишься рисковать, — ничего не добьешься. Мы посадили на броню два десятка десантников во главе с Никитой. Когда отъехали, десантники дружно отстегнули фляжки и, несмотря на тряску, выпили. Приложился раз-другой и Никита.

— Для азарта, — объяснил он и подмигнул мне. За спиной у него висел знакомый немецкий автомат.

Когда мы зашли с фланга, я хотел атаковать с ходу. Бронеколпаки с крупнокалиберными пулеметами были нам не страшны, а единственный Т-4… возьмем мы его взводом! Меня трясло от возбуждения. В те минуты я потерял контроль над собой и рвался вперед. Это заметил всегда невозмутимый Паша Фогель и механик-водитель моего экипажа Иван Федотович.

— Покури, Алексей, — сказал механик, а Фогель, взяв у меня бинокль, долго всматривался в даль.

— Там еще одно орудие, — наконец сказал он. — Фрицы его в бой пока не вводили.

— Все равно атакуем, — настаивал я.

Лицо моего товарища скривилось в непонятной усмешке. Он минуты две молча обдумывал ситуацию. Я курил заботливо свернутую Леней Кибалкой самокрутку и постепенно приходил в себя. Сейчас я понимаю, что у меня был нервный стресс. Таких умных слов мы тогда не знали. Но если бы я настоял на бездумной лихой атаке, вряд ли бы наши танки уцелели.

— Стреляем мы примерно одинаково, — наконец сказал Фогель. — Кому-то надо зайти глубже и бить с тыла. А второй танк откроет отвлекающий огонь.

Младший лейтенант был не совсем прав. Лучше из нас двоих стрелял я. Больше практики плюс опытный заряжающий, Леня Кибалка. Просто Фогель считал, что вступать в дуэль с танком и 75-миллиметровкой опаснее, чем нападать с тыла. Он собирался взять на себя более рискованную часть плана.

— Паша, двигай дальше и атакуй с тыла. А я тут с ними в кошки-мышки поиграю, — решил я.

Выждав несколько минут, я высадил десант, приказав двигаться следом. Танк на малом газу пошел к немецким позициям. Батальон внизу усилил активность. Взрывы танковых снарядов поднимались частыми столбами. Кажется, разбили одно из орудий, там что-то горело, и нас прикрывал дым.

— Федотыч, ходу!

Мы мчались по степи. Ближнее к нам орудие было опрокинуто. Из капонира стрелял вдоль дороги Т-4. Затем башня развернулась в нашу сторону. Для меня цель была трудной. Лобовая часть башни с массивной броневой подушкой, все остальное защищено землей. Наша «тридцатьчетверка» была полностью на виду и представляла хорошую мишень. Я выстрелил, и болванка вспахала бруствер. Снаряд немецкого Т-4 с воем отрикошетил от округлости башни. Мы оба слишком торопились.

Федотыч, не надеясь на меня, бросал танк из стороны в сторону. Мы увернулись еще от одного снаряда, а потом появился Фогель и с короткой остановки пробил башню немецкого танка. На расстоянии двухсот метров не помогли дополнительные броневые листы. Т-4 замер. Мы всадили в него еще по два-три снаряда. Танк взорвался, разворотив капонир. Мы расстреливали бронеколпаки, кое-как пробили один. Броня у них была толстой.

Ко второму бронеколпаку наша «тридцатьчетверка» подъехала метров на тридцать. Я выстрелил в дверцу, пробил ее, а в нашу сторону вылетела из траншеи противотанковая кумулятивная граната. Я знал эти штуки. Сравнительно легкая, с деревянной рукояткой и лентой-стабилизатором, она летела массивной головкой вперед. При точном попадании прожигала броню не хуже снаряда. Граната не долетела до нас пяти шагов и взорвалась ярким огненным шаром. Рука со второй гранатой поднялась над краем траншеи и подломилась. Оба наших пулемета лупили в одну точку, выбив в бруствере целую канаву. Федотыч дал задний ход, и мы выпустили в траншею два фугасных снаряда, перемешав в груду все, что там находилось. Из бронеколпака выбивался дым, потом стали взрываться ручные гранаты и патроны.

Мы догоняли бежавших немцев пулеметными очередями, двоих раздавили. Человек шесть прыгнули в небольшой грузовик и на скорости исчезли в низине. Подъехали остальные машины батальона. Высоту обороняли не более полусотни немцев. Четыре пушки, танк, пулеметы. Они сумели сжечь две наши «тридцатьчетверки» и три подбить. В том числе разорвать гусеницу на танке Фогеля. Погибли человек тридцать из стрелкового батальона, экипажи двух танков и двенадцать десантников. Много было тяжелораненых. Пули крупнокалиберных пулеметов перемалывали кости, а ранение в грудь или живот означало верную смерть. Перевязки помогали плохо. Люди исходили кровью и умирали у нас на глазах. Чертова высотка далась нам дорого.

Мы отправили в медсанбат «студебеккер» с ранеными. Среди них был лихой командир роты десантников Никита, спасший меня в Штеповке. Его ранили очередью из автомата уже в конце боя. С незажившей ладонью и перебитой голенью, он жадно, как воду, пил ром из трофейной фляжки. Время от времени передавал ее мне.

— Все, Леха, бог троицу любит, — возбужденно говорил он. — Теперь меня надолго в госпиталь запакуют. Две пули в кость попали. Или ногу отхватят, или хромым останусь.

Я не утешал его. Неизвестно, что было хуже. Остаться без ноги или идти навстречу своей судьбе, которая в сорок третьем году оставляла людям слишком мало шансов выжить.

— Живи, Леха. Помощники у тебя молодцы. Этот немец, Фогель…

— Он не немец. Просто фамилия такая, — сказал я.

— Какая разница. Думающий мужик, ты к нему прислушивайся. Механик на танке опытный. И заряжающий Ленька, как собачонка преданный. С такими воевать можно.

Алкоголь пока заглушал боль, но лицо старшего лейтенанта покрывалось горячечным румянцем. Мы перенесли и посадили его в кабину. Прощай, Никита!

Комбат доложил о взятии высотки. Сказал, что кончаются боеприпасы и горючее. Нам приказали ждать и держать оборону. Рыть окопы не стали. Загнали танки в орудийные капониры, под деревья, сели перекусить и выпить. Выделили взвод похоронить погибших. Сидели группой, вместе с пехотным комбатом, его ротными и взводными командирами. Самолетов мы тоже не очень боялись. На запад прошли две группы наших бомбардировщиков в сопровождении истребителей. Немцам сейчас не до нас. Лейтенант, командир самоходки, держался в стороне. Его позвал капитан Успенский. Ветеран Халхин-Гола снова хорошо хлебнул, но уже на законных основаниях — обед и отдых. Наркомовские положены. А сто или триста граммов, кто считать будет? Налил в кружку лейтенанту, двинул ближе банку с паштетом.

— Выпил? Закусывай. То, что ты сегодня трусом себя показал, — очень плохо.

Успенский назидательно поднял палец, а лейтенант поперхнулся. Офицеры дружно засмеялись. Капитан стал объяснять всем, что первый бой всегда нагоняет страх. Выяснилось, что у лейтенанта бой не первый, и Успенский снова вспомнил Халхин-Гол.

— Японские офицеры, когда их в трусости обвиняли, харакири себе делали. Знаешь, как?

Лейтенант-самоходчик попытался встать и уйти, но капитан, крепко держа его за рукав, стал объяснять, как делается харакири.

— Нож себе в брюхо загоняли, чтобы позор смыть. Сначала поперек живота, а потом вверх. А дружок его за спиной стоит и мечом в нужный момент голову сносит. Чтобы самурай лишка не мучился, когда кишки вылезают.

— Хватит, Николай Фатеевич, — перебил его замполит. — Мало ли что самураи выдумают. Аппетит только портишь.

— Чтобы аппетит не пропал, надо еще по одной выпить. А ты, лейтенант, не бойся. Япошки брюхо себе режут, надеясь, что сразу в рай к голым гейшам попадут. А ты под трибунал в следующий раз ухнешь, если приказ не выполнишь. Насчет харакири не бери в голову. В Красной Армии такого не бывает. Тех, которые в бою мелко писают, товарищи перевоспитывают.

В хмельных глазах капитана Успенского играла отнюдь не пьяная усмешка. Лейтенанта он крепко отчитал и сам в бою действовал неплохо. В атаку шел впереди. Так закончился тот бой за безымянную высоту, где мы похоронили шестьдесят наших товарищей.

Глава 10

Наступление продолжалось. Мы вступали в бои, форсировали речки. В основном мелкие. Нас сопровождали саперы и в случае необходимости наводили переправы. По мере приближения к Днепру усилились налеты немецкой авиации. В тот период наши истребители прикрывали наступающие войска не так плотно. Думаю, что это было связано с широким масштабом наступления. Авиация прикрывает обычно наступающие дивизии, корпуса, а что для них один-два неполных танковых батальона да полдесятка грузовиков с пехотой!

Зато немцы не брезговали и такой «мелочью». Часто налетали новые истребители «Фокке-Вульф-190». Группами по четыре-пять самолетов. Они сбрасывали по нескольку стокилограммовых бомб и били довольно точно. Однако прямых попаданий случалось мало. Я запомнил, что бомбой разнесло одну из «тридцатьчетверок». Осталась воронка и искореженный корпус. Но бомбы зачастую ложились совсем рядом. Крупные осколки перебивали гусеницы, тяги, дырявили запасные баки. Тяжело приходилось «студебеккерам» с пехотой. «Фоккеры», зная, что мы идем без зенитного прикрытия, возникали внезапно, на высоте метров трехсот. Когда они вели обстрел из своих четырех пушек и нескольких пулеметов, землю вспахивало, словно мелким плугом. Сверкающая трассерами полоса, шириной метров пять, разламывала и поджигала грузовики. Если десантники не успевали среагировать, в горящем кузове оставалось несколько погибших.

Как правило, после такого налета мы останавливались на час-два. Всегда остро стояла проблема с ранеными. В основном это были бойцы, тяжело раненные осколками бомб, 20-миллиметровыми снарядами или пробитые несколькими пулями из скорострельных авиационных пулеметов. С ними находились фельдшер, санитары. Но пострадавшим людям требовалась хирургическая помощь. Что мог сделать фельдшер или медсестра, когда снаряд пробивал плечо или две-три пули прошивали насквозь тело?

Делали, что могли. Грузили раненых на уцелевшую машину и срочно высылали мотоцикл за медицинской помощью. Большинство хуторов и сел были сожжены. Но благодаря быстрому продвижению наших войск немцы не успевали сжечь все. Мы реквизировали лошадей и на деревенских телегах, устланных сеном, отправляли раненых в тыл. Обычно эти повозки сопровождали колхозники. Там, где мы вышибали немцев и не давали сжечь деревню или хутор, нас встречали со слезами радости. Обнимали, несли молоко, груши, яблоки.

— А хде ж сало з горилкой? — жмурился Федотыч, подделываясь под украинский говор.

— Немцы сожрали, — со смехом отвечали женщины, но выносили и сало, и самогон. Правда, немного. Фрицы при отступлении гребли все подчистую.

Приказ о полном уничтожении оставляемых деревень был настолько жестким, что «файер-команды» (проще — поджигатели) до последней минуты жгли дома и убегали, лишь когда мы приближались. Иногда им это не удавалось. Одна из таких машин, груженная бочками с керосином, пыталась вырваться у нас из-под носа. Немцы экономили бензин, использовали смесь керосина со спиртом, какими-то растворителями. Заплечные баллоны со шлангами и металлическими раструбами напоминали садовые опрыскиватели. Чтобы сберечь трофеи, машину расстреляли, целясь в шины.

Мы нуждались в пленных, но немцы из «файер-команды» убегали с таким проворством, что мы вынуждены были открыть по ним огонь. Тем, кто попал под пули, повезло. Сельчане были настолько обозлены на эсэсовцев из «файер-команд», что просто убить их казалось мало. У нас на глазах одного эсэсовца сожгли из его же огнемета, другого изрубили серпами.

Батальоны были крепко прорежены встречными боями. Время от времени нам подбрасывали отремонтированные или даже новые машины, но потери были слишком велики. В тот день у меня в роте насчитывалось шесть танков. Не зря нас преследовала немецкая авиация и старались уничтожить из засад артиллерией. Танковые батальоны с десантом, двигающиеся налегке, впереди основной массы войск, разбивали узлы обороны, не давая закрепиться немецким войскам. Однажды разведчики доложили, что впереди немцы спешно роют укрепления. Дорога перегорожена батареей пушек, и работает какая-то непонятная землеройная машина. Первый батальон пошел с правого фланга, второй — с левого. Нас заметили, открыли огонь из 75-миллиметровок, подбили два танка. Но мы раздавили батарею, несколько пулеметных гнезд, перебили большинство артиллеристов и саперов. Машина оказалась инженерным танком для рытья траншей.

Сентябрьская дорога после жаркого лета и тысяч прошедших машин была твердой, как камень. Тем не менее вездеход успел вырыть, начиная с обочины, глубокую противотанковую траншею, шириной два метра, перекрыв почти всю дорогу. Этой же штукой собирались рыть окопы, но не успели. Наши саперы разглядывали диковинную машину, даже хотели прихватить ее с собой. Но братья-славяне, атакуя, вели такой сильный огонь, что танк-землекопатель был поврежден. Пришлось его оставить.

Судя по всему, немцы собирались оборудовать здесь сильный узел обороны. Место было подходящее. Холмы, небольшая илистая речка, деревья. В глубоких ямах обнаружили склад снарядов для пушек и гаубиц, штабеля ящиков с минами и патронами. Колючей проволокой немцы почти не пользовались. Зато в специальных коробах лежали мотки спирали Бруно, уже на заводах приготовленные к установке. Немецким саперам оставалось только погрузить ящик на тележку и за считанные минуты оплести подходы. Три-четыре короба, и позиция защищена тонкой сталистой проволокой, в которой атакующая пехота запутывалась с разбегу, как зайцы в силках. Кстати, если спираль укладывалась в несколько рядов, то заграждение становилось непроходимым и для танкистов. Проволока наматывалась на все валы, колеса, и танк буксовал. Однажды мы испытали это на себе. Пока оплетенная спиралью Бруно «тридцатьчетверка» выползала из ловушки, немцы успели ее подбить и сжечь.

Снова собирали раненых. Уцелел один из трофейных грузовиков. Фельдшер и санитары торопливо бинтовали ребят. Мы оставили два подбитых танка, один из которых мог вести огонь из орудия. Сами рванули вперед, догадываясь, что к будущему укрепрайону могут подтягивать танки и артиллерию. Здесь, на дороге, мы действительно столкнулись с танками. Их было пять или шесть, в том числе две «пантеры». Попытались ударить с флангов, чтобы избежать попаданий из длинноствольных пушек «пантер». Расстояние оказалось слишком близким — пришлось принять встречный бой.

Мы потеряли два танка буквально за минуту. Они загорелись после первых же выстрелов. Гриша Весняк, командир моего второго взвода, всадил болванку и повредил поворотное устройство башни. «Пантера» успела выстрелить еще раза два, но ее добил с фланга Павел Фогель. Смело и хладнокровно, как действовал всегда. В этом бою Павел отличился. Сжег еще один танк и самоходку «артштурм». Такие результаты достигались очень редко. Помню, что Колобов сразу объявил, что младший лейтенант Фогель представлен к ордену Красного Знамени, а экипаж — к медалям.

Считаю, что срыв попытки организовать немцами укрепленный район был одним из успешных эпизодов в прорыве нашей бригады к Днепру. Мы висели на хвосте у фрицев. Опоздай на пару-тройку часов, и нас бы встретил плотный огонь из укрытий не только пушек, но и закопанных в землю «пантер». А они пробивали наши танки с километрового расстояния. Этот бой прошел как-то незаметно. Зато спустя день или два о нас заговорили даже в штабе корпуса.

Обходя участок дороги и не желая подставлять танки под прямой огонь, мы неожиданно вышли в небольшом леске на дальнобойную батарею. Я никогда не видел таких огромных орудий. Толстые стволы торчали из глубоких, хорошо замаскированных окопов. Как оказалось, это были сверхтяжелые мортиры, калибра 211 миллиметров, швыряющие снаряды весом сто с лишним килограммов на шестнадцать километров. Кроме четырех зенитных орудий обе мортиры защищала счетверенная зенитная установка на гусеничном ходу, несколько 20-миллиметровок и пехотная рота с гранатометами. Нас встретили огнем зенитки. Две «тридцатьчетверки» сгорели, одна была повреждена. Нам крепко помогли ребята из батареи самоходок СУ-122. Мы отошли, и «сушки» из укрытий высыпали навесным огнем на зенитные орудия и позиции пехоты сотни полторы осколочно-фугасных снарядов.

Тяжелые мортиры, которые на близком расстоянии не представляли опасности, мы старались сохранить. Но о них позаботились сами немецкие артиллеристы. Следуя инструкциям, они даже под сильным обстрелом аккуратно взорвали стволы и казенники огромных орудий. Позиции были сплошь изрыты воронками, зенитки разбиты. Мы захватили в плен человек пятнадцать немцев. Знали, что о дальнобойной батарее доложено лично командиру бригады, и он направляется к нам. Подъехал командир третьего батальона Каретников, который шел замыкающим, и доложил Колобову, командующему штурмовой группы, что дорога чистая.

— А с чего ей грязной быть? — усмехнулся Колобов, которого, по слухам, собирались забрать начальником штаба бригады. — Укрепрайон мы подмели. Танки там ремонтируются. Или немцы опять появились?

Каретников смутился и сказал, что немцев не видел.

— Ну а ремонтники подъехали?

— Есть там летучка. Сварка работает.

Пока ждали полковника и его свиту, собрали и перевязали раненых, осмотрели громадные пушки на массивных лафетах с множеством приборов и рукояток. Кроме оружия и консервов нам достался почти неповрежденный колесный бронетранспортер с крупнокалиберным пулеметом. Для нас это был ценный трофей, так как зенитного прикрытия у нас по-прежнему не было. Притащили коробку вина, шесть бутылок. Но пить никто из танкистов не рискнул. Даже пехота отхлебывала из фляжек понемногу. Все же сам комбриг едет!

Командир бригады приехал на двух джипах в сопровождении бронетранспортера с автоматчиками. С ним был замполит, начальник артиллерии бригады и начальник разведки майор Бутов. Комбрига я до этого толком вблизи не видел. Было ему лет тридцать пять. Могучего телосложения, гладко выбритый, с модными тогда усами-щеточкой, как у маршала Ворошилова. Два или три ордена Красного Знамени, еще какие-то награды.

Он поздоровался за руку с комбатами. Кивнул остальным командирам и полез осматривать мортиры. Начальник артиллерии начал рассказывать ему тактико-технические данные орудий, но полковник отмахнулся, трогал замки, заглядывал в стволы. Один ствол сохранился более-менее, а второй развернуло сильным зарядом взрывчатки, как лепесток

— Говнюки, такое добро испоганили, — проговорил комбриг. — Кто из пленных старший?

Старшим оказался капитан. Какую должность он занимал, не помню. Переводчик, старший лейтенант в отутюженной гимнастерке, с орденом Красной Звезды, переводил вопросы-ответы быстро и точно.

— Поблизости есть еще такие мортиры? — спросил комбриг.

— Нет. Почти все тяжелые орудия эвакуируются за Днепр.

— Надеетесь, что Днепр нас остановит?

Капитан пожал плечами, а комбриг оглядел еще раз тяжелые снаряды в ящиках, приподнял один из них. Адъютант, суетившийся возле полковника, изобразил испуг за жизнь начальства.

— Товарищ комбриг, осторожнее!

— Отучился в штабе взрыватели различать? — повернулся к нему полковник. — Не видишь, что снаряды без взрывателей? Заботливый…

Капитан-немец, видимо, понял смысл и усмехнулся. Это едва не стоило ему жизни.

— Чего лыбишься, недоносок? — не слишком повышая голос, спросил комбриг. — Сдался в плен, а ценное вооружение вывел из строя. На черта ты мне нужен со своим сбродом! За вредительство все офицеры будут расстреляны. Днепром мне грозит, сучонок! Да я в нем купался, когда ты в горшок своим немецким горохом срал. Есть еще среди пленных офицеры?

Вышел офицер с перевязанными ладонями. Капитана, видимо, не на шутку испугало слово «вредитель». Стараясь сохранить достоинство, он стал оправдываться, что мортиры были взорваны по приказу майора, командира батареи. Сам капитан и его люди — военнослужащие вермахта. В расстрелах мирных людей участия не принимали.

Комбриг спросил через переводчика, сколько километров до следующего заслона и есть ли еще на дороге мины. Капитан, понимая, что его жизнь висит на волоске, четко ответил, что следующий заслон расположен в десяти километрах западнее. Дорога, насколько он знает, не минировалась, так как продолжают выходить из окружения немецкие части.

— Майор Бутов, — сказал комбриг, — бери переводчика и поспрашивай еще пленных. А я с хлопцами поговорю.

Командир бригады нравился мне все больше. Похвалил нас, спросил про потери. Таранец начал перечислять, но полковник лишь уточнил, сколько осталось танков. Сказал, что скоро приедет корреспондент, фотографировать мортиры и пленных.

— Молодцы, что смяли недостроенный укрепрайон! Большое дело. Ну и за мортиры спасибо. Кто отличился?

Колобов, а затем Таранец перечислили фамилии. Мою в том числе. Комбриг сказал, чтобы готовили представление на ордена и медали. Оглядел крепкую фигуру Фогеля, задал несколько вопросов. Узнав, что младший лейтенант служит с сорокового года, командует взводом, повернулся к Колобову:

— Чего для ветеранов звездочек жалеете? Командиру тридцать лет, а он младший лейтенант.

— Был старшиной. Недавно офицерские погоны получил.

— Цепляйте вторую звездочку, если хорошо воюет.

Остановил внимание на Лене Кибалке:

— Сколько тебе годков, сынок?

— Девятнадцать, товарищ полковник

— Худой ты что-то. Кормят слабо?

— Нормально кормят, — вытянулся заряжающий. — Это у меня вид худой, а руки крепкие. Вон, товарищ лейтенант подтвердит.

Он кивнул на меня. Командир бригады тоже задал мне несколько вопросов. Узнав, что воюю с сорок первого, был четырежды ранен, напомнил Колобову:

— Для хороших командиров и бойцов наград не жалейте. Волков — командир роты, а ходит в лейтенантах. Должность ведь капитанская.

На прощание комбриг приказал Колобову не рассиживаться и гнать врага дальше.

— Десять верст до следующей укрепленной точки. Сбить этот прыщ с ходу. Смешать с землей, как тот укрепрайон.

Он сел в джип и уехал. Остался замполит и несколько сопровождающих, а мы принялись торопливо перегружать оставшиеся снаряды и переливать горючее из поврежденных танков. В последний момент прикатили два грузовика, привезли снаряды, патроны, сухой паек, махорку, спирт. Что ни говори, а снабжали нас на уровне штурмовых частей. Времени было мало, и снаряды складывали как попало. По дороге разберемся. Когда собирались двигаться, комбат-3 Каретников с обидой высказал Колобову, что тот не упомянул его фамилию в числе отличившихся. Колобов удивился:

— Ты такой же комбат, как я. Чего ради я тебя расхваливать буду?

— Такой, да не такой. Тебя в начштаба метят. И комбриг к тебе прислушивается.

— Брось! — оборвал его Колобов. — Будь я начштаба, ты бы мне за Штеповку ответил. Две трети батальона в ловушку загнал. Не терпелось выслужиться.

Каретников что-то ответил, но я уже не слышал. Федотыч гонял двигатель, готовясь к маршу. Я вскочил в танк. Мы мчались давить «прыщ», довольные двумя последними удачными боями, хорошим разговором с командиром бригады и обещанием наград. Леня толкал меня в бок и подмигивал:

— Готовь дырку для звездочки на погонах!

Чему-то смеялся Костя Студент. Хорошо, когда люди чувствуют вкус победы. Десантники на броне наверняка приняли граммов по сто пятьдесят. Им — можно, а нам только после боя. Мы мчались выполнять приказ комбрига. Впереди Днепр. Наступают десятки дивизий и корпусов. Разве нас остановит какой-то «прыщ»?

Чувство победы придает решительности и пьянит не хуже вина. Последнее — очень опасно. Высоко в небе шли тройками штук пятнадцать бомбардировщиков «Ту-2» в окружении истребителей. Каждый на четыре тонны бомб. Наверняка идут к Днепру. Держитесь, фрицы! Мы тоже не подкачаем!

Теплый сентябрьский день. Чудное украинское бабье лето. Хорошо, что люди не знают своей судьбы. Этот день на пути к Днепру будет для нас очень тяжким.

Разведка была уже далеко впереди. По дороге двигался на скорости первый батальон Колобова, следом — мы. Самый немногочисленный батальон Каретникова шел по параллельной дороге, километрах в двух справа. В воздухе висела пыль, приходилось постоянно протирать оптику. Я услышал треск, а через несколько секунд звуки двух отдаленных выстрелов. Вперед взлетела красная ракета. Вместе с пылью поднимался столб дыма. Машины спешно выстраивались в цепь и, не снижая скорости, неслись вперед.

Снова треск и отдаленные выстрелы. В течение нескольких минут на дороге и обочинах застыли четыре танка. Два горели, один из них взорвался. Неподалеку от меня споткнулся танк командира второго взвода Гриши Весняка. Поднялся верхний люк, но буквально через пару секунд мощный взрыв превратил набитую боеприпасами машину в груду железа. Поодаль валялась перевернутая башня. В огне продолжали трещать патроны. Горящая солярка текла по дороге. Говорят, что дизельное топливо плохо горит. Холодное — да. Но в наших перегретых от быстрого хода танках солярка пылала, как бензин. По рации торопливо подавал команды майор Колобов:

— Рассредоточиться! Всем срочно уходить в любые укрытия.

От дымившейся на поле «тридцатьчетверки» бежали двое танкистов. Один наступил на мину. Тело подбросило взрывом и ударило о землю. Второй застыл на месте. По нему не стреляли, но у танкиста, видимо, не выдержали нервы. Большими прыжками он одолел оставшиеся два десятка метров и свалился в кювет рядом с моим танком.

На дороге и вокруг нее творилось что-то невообразимое. Я уже не мог сосчитать горевшие и просто застывшие машины. Догадался, что бьют издалека хорошо замаскированные 88-миллиметровки. Возможно, закопанные в землю «фердинанды» или «тигры». Одна из «тридцатьчетверок», словно ошалев, неслась вперед, стреляя на ходу. Бронебойный снаряд ударил в бак с соляркой. Исковерканный бак взлетел в воздух, загорелся, но на танк попала лишь небольшая часть горящей жидкости. Приходя в себя, командир машины круто повернул его под защиту мелового откоса. Там было надежное укрытие, но прорвался к откосу только один танк.

Оба батальона попали под огонь практически на открытом месте. Разведка двигалась впереди. Значит, стреляли минимум с расстояния полутора километров, а может, двух. Танки уходили под прикрытие островков акаций на обочине, прятались в кювет, часть сбилась подковой у подножия небольшого холма. На дороге и на обочинах застыли или горели шесть «тридцатьчетверок». Возле Колобова стояли Антон Таранец и Успенский. Я подошел к ним. Очередной снаряд, прилетевший издалека, ударил в неподвижный танк и зажег его. Антон выругался:

— Прошляпила разведка засаду!

Притащили под руки обгоревшего до колен танкиста из роты Успенского. Видимо, он застрял в люке, и, пока выбирался, пламя сожгло ему ноги. Сапоги, брюки вплавились в кожу. Широко раскрытыми глазами он смотрел прямо на меня. Фельдшер ввел ему морфий. Младший лейтенант из десанта сидел вместе с кучкой своих ребят. Им повезло больше, осколками брони легко ранило двоих.

— Вляпались, — невесело усмехнулся он, свертывая самокрутку.

— Вляпались, — машинально подтвердил я.

Я долго всматривался в бинокль, пока не разглядел на дальнем холме два «фердинанда». Массивные рубки, шестиметровые стволы, высовывающиеся над бруствером. Виднелись еще орудийные окопы. «Фердинанды» больше не стреляли, зато поднялась пулеметная пальба. По дороге неслись два мотоцикла с нашими разведчиками. Всего в разведку ушли три мотоцикла, возвращались — два. Один из мотоциклов, сбросив скорость, виляя, полз к обочине. Они нырнули под защиту откоса, где прятался танк моего взводного, Васи Маркина. Видимо, о чем-то переговорили.

Маркин выполз на край дороги и несколько раз подряд выстрелил в сторону немецких позиций. Ему ответили снарядом, который отрикошетил от укатанной дороги и закувыркался вниз по склону. Разведчики мчались прямиком по обочине, воспользовавшись неожиданным прикрытием. Танк взводного нырнул под откос, опередив на секунду взрыв гаубичного снаряда. Открыли огонь наши танки. Немецкие орудия больше не стреляли. Тяжелый М-72, нещадно дымя, влетел к нам. Коляску облепили трое разведчиков. Один, на заднем сиденье, намертво вцепился в спину водителя.

Он и был почти мертв, пробитый в спину несколькими пулями. Остальные — тоже ранены. Пока возле них возился фельдшер, командир взвода, лейтенант с окровавленной щекой, торопливо докладывал Колобову обстановку.

— Мы засекли два закопанных в землю «фердинанда». Штук пять-шесть 75-миллиметровок в окопах. Огонь пока не открывают. Гаубицы мы не разглядели, они за холмами, видели много траншей, два дзота и пушечный дот в подвале дома. Там хутор небольшой, фрицы в нем крепко засели. Наверняка есть минометы, но они пока пустили в ход только «фердинанды».

Я заметил, что из рукава гимнастерки лейтенанта капает кровь и превращается на земле в бурые комочки грязи. Сидевшего позади него разведчика уже отнесли в сторону и накрыли лицо пилоткой.

— Слишком поздно вы сигнал дали, — резко проговорил Колобов. — Шесть потерянных танков, это нормально? Два экипажа сгорели полностью. На хрен нужна такая разведка! Обвешались ножами, пистолетами, ходят, красуются… Да перевяжите вы его!

Пока девушка-санинструктор перевязывала пробитое пулей предплечье, командир штурмового отряда спросил, глядя на Таранца:

— Почему они нас ближе не подпустили? Ударили бы из всех стволов, спасибо, что разведка никудышняя, и оба батальона бы накрылись.

— А зачем им два батальона? — отозвался Антон Таранец. — Судя по всему, там целый укрепрайон. Пока держат нас на расстоянии, а когда людей и техники побольше соберется, шарахнут из всех стволов. Наверняка у них и 150-миллиметровки имеются.

— Тяжелую технику они за Днепр не потащат, — согласился Колобов. — Для них люди ценнее. А стволов и снарядов хватает.

— Товарищ майор, — тихо проговорил лейтенант разведки. — Мы вначале только противотанковые пушки засекли. Но я был уверен, там что-то еще есть. «Фердинанды» хорошо замаскировали. Мы их увидели, когда они стволы разворачивать стали. Дали красные ракеты…

— Тише! — перебил его Колобов.

Мы отчетливо услышали километрах в трех впереди и справа орудийные выстрелы. Наверняка наступал батальон Каретникова. Впрочем, какой там батальон! У него оставалось всего шесть танков, а в усиление ему дали четыре легкие самоходки СУ-76. Из-за открытого верха их иногда называли «брезентовый фердинанд». Со слабым карбюраторным двигателем и тонкой броней эти самоходки легко становились добычей артиллерии. Но, имея в неподвижных рубках сравнительно сильные противотанковые пушки, СУ-76 неплохо уничтожали цели.

Если Каретников повторит лихую атаку, как под станцией Штеповка, остатки его батальона раздолбают за несколько минут. Радист, с трудом поймавший сигналы радиостанции Каретникова, позвал Колобова:

— Товарищ майор, идите быстрее, волна неустойчивая. Комбат Каретников вас срочно вызывает.

— Сначала разведка, теперь связь хреновая, — бурчал Колобов, принимая из люка телефонную трубку.

— Холмы, высота, — оправдывался радист.

— Цыц, ты! Каретников? Слушаю…

Мы курили, пытаясь понять из коротких вопросов Колобова, что происходит на фланге. Кажется, майор Каретников на рожон не полез. Колобов приказал ему:

— Оставайся на месте. Танки рассредоточить. Быть готовым к атаке. — Сунул трубку радисту, весело попросил закурить и объявил: — Каретников с высоты уже Днепр видит. Километры остались. Вот фрицы за них и цепляются.

Пока курили, сообщил нам, что третий батальон наткнулся на сильный огонь, потерял один танк и отступил. Ведет огонь по немецким саперам, которые пытаются минировать подходы.

— Минируют на ходу, гады. А к переправе сплошные колонны и толпы идут. Переправу наши бомбят, если прорвемся, загоним не меньше дивизии в Днепр. — Прозвучало легковесно, с оттенком самодовольства, и опытный командир Колобов сменил тон: — Таранец, выдели машину, поставь в километре пост из числа десантников. Грузовики с пехотой пусть останавливаются, где низина и кусты. Будут подходить тяжелые гаубицы — разворачивать и готовить к стрельбе.

Он отыскал глазами замполита нашего батальона и приказал:

— Возглавишь пост. Маскировка и прочее. Двигай. Где командир батареи СУ-122?

— Здесь, — вытянулся старший лейтенант.

— Опять прятаться будешь или повоюете?

— Мы не прячемся. Воюем, как положено.

— Тогда слушай. Фрицы нас пока не тревожат. Для них большое дело лишний час выгадать. За час они полк на тот берег переправят. А за три — целую дивизию. Только нам это невыгодно. Те, кто прорвутся, будут с крутого берега наши переправы топить. Двигай на соединение с батальоном Каретникова и бей своими осколочными снарядами по колоннам. Калибр у тебя подходящий, чтобы шорох нанести. Пойдешь в обход. Разведчиков я тебе дам. Лейтенант, объяснишь дорогу?

— Так точно, — козырнул командир разведвзвода с перевязанной рукой и засохшей кровью на щеке.

— Давайте, самоходы. Не теряйте времени. — Потом повернулся к Таранцу: — Сколько в батальоне танков?

— Одиннадцать, считая три из пополнения.

— Чем тебе пополнение не нравится?

— Экипажи необученные.

— Сейчас это не важно. Еще три танка я тебе из своего батальона выделю. Обходи хутор, как его там на карте кличут?

— Мариновский, — подсказал начальник штаба.

— Вот, Мариновский. Хорошее название. Десант у тебя есть. Возьмешь дополнительно пехотную роту на грузовиках и минометы. Позже подошлю еще людей. Ударишь с левого фланга, когда «сушки» по отступающим к Днепру огонь вести будут. Немцы все возможное сделают, чтобы им глотки заткнуть. Поэтому времени у тебя много не будет. Волков!

— Здесь! — Я сделал шаг вперед и козырнул.

— Прикалывай на погоны третью звезду. Комбриг еще вчера приказ отдал. Штабных бумаг ждать не будем. Фогель, тебя поздравляю с лейтенантом!

— Служу трудовому народу! — по уставу ответил мой взводный.

— Живее цепляйте звезды, и вперед! Передай по рации своему взводному, который вперед вырвался, пусть начинает вести беспокоящий огонь по траншеям. Я подошлю к нему еще пару машин.

С запасных гимнастерок ребята сняли звезды и торопливо нацепили нам с Фогелем на погоны. Все на бегу. И медаль я получал так же, второпях, когда собирались в Челябинск. Пустяк, а приятно.

Танковые бои во время наступления на Днепр часто напоминали друг друга. Если не удавалось с ходу прорвать оборону, начинали обход и вступали в бой с флангов. Впрочем, к тому времени, когда наши гремящие машины выходили во фланг, немцы уже были, как правило, готовы к отражению атаки. Разве что укрепления оказывались послабее и орудия били из неглубоких капониров, давая возможность драться на равных.

Нам не зря прикололи звездочки на погоны. Была бы возможность, Колобов привинтил бы и ордена на грудь. Он не скрывал, что посылает на верное уничтожение батарею СУ-122. Правда, самоходчики уже ушли и не слышали правды, о которой, может, и сами догадывались. Требовались пушки помощнее, чтобы рассеять отступающие немецкие колонны тяжелыми снарядами и заставить зашевелиться укрепленный муравейник вокруг хутора Мариновский. Мы не знали, сколько там техники, орудий и войск, но понимали хорошо одну вещь. Фрицы прижаты к Днепру, заслон получил приказ сдерживать наши войска, сколько возможно. Тех, кто прикрывает отступающие колонны, не ждут на переправе. Их задача — драться до последнего. Дать возможность перебраться на правый берег как можно большему количеству своих солдат и офицеров.

Это будет драка насмерть. Наверняка с одной из эсэсовских частей. Если немцы пожалеют проливать слишком много арийской крови, нас встретят также венгры с их модернизированными танками «туран» и шестидюймовыми мортирами на деревянных колесах, с огромными квадратными щитами. Заградительный огонь таких мортир, посылающих трехпудовые снаряды почти отвесно, поднимает целую стену взрывов, перемалывающих все живое. Но, скорее всего, ударят 88-миллиметровки с их убойной точностью. Не зря нам сразу повесили по звездочке. Мы бы воевали и со старыми званиями, но Колобов наградил нас заранее, чем мог. Возможно, после этого боя награждать будет некого.

В голову лезли дурацкие мысли. О том, что вчера надел чистую рубашку, побрился. И что Федотыч ушел в себя, не реагируя на шутки. Лене Кибалке сегодня рано утром перед маршем помахал рукой земляк и крикнул: «До встречи!» Земляк сгорел спустя два часа вместе с танком. Леня, морща лоб, сопел, а потом привязался к Федотычу, не является ли это дурной приметой.

— Может, земеля меня на тот свет за собой звал? — допытывался заряжающий.

Старшина выругался и мрачно заметил, что мы все уже одной ногой на том свете. Когда влезли в эти железные гробы. У нас имелся спирт и трофейное вино. Костя Студент оторвался от своей рации и простодушно предложил выпить винца. Для настроения. Это же не спирт. Федотыч и Леня, словно ждали, куда деть накопившуюся злость. Оба принялись дружно материть стрелка-радиста:

— Ты хоть понимаешь, куда мы идем, пиндюк недоделанный? Там трезвыми, дай бог, выжить, а ты глаза залить перед боем предлагаешь!

Кричали они громко и визгливо, даже затронули с какого-то конца мои звездочки, которые нацепили мне вроде как смертнику. Я приказал обоим заткнуться. Танк шел по степной дороге, мимо спиленных телеграфных столбов. Фрицы пустили их на блиндажи. В открытый люк сунул голову младший лейтенант, командир десантного взвода, и попросил угостить спиртом.

— Тебе одному или всем? — уточнил я.

— Всем. На девять душ. Пол-литра, если можно.

— Леня, подай флягу.

— Там полтора литра. Выхлебают. Знаю я их. Нам не достанется.

— Да вы себя уже похоронили, — засмеялся я. — Давай, не жмись. Десант в бою не подкачает. Особенно если выпьют.

— Надо бы им отлить, — озабоченно вмешался Федотыч, самый большой любитель выпить в экипаже. — Точно, все выхлебают, а нам на донышке оставят.

Но переливать на тряской дороге не получилось. Спирт выплескивался, распространяя едкий медицинский запах. Я сунул младшему лейтенанту трехлитровую флягу.

— Хлебайте. Только по семьдесят граммов. Остальное — после боя.

— Может, и жевнуть что найдется? — попросил взводный, принимая флягу на ремешке.

— В бой с чистыми кишками надо идти, — снова подал голос старшина Федотыч. — Водой запейте — и будя.

Я сунул взводному пачку трофейных галет в красивой упаковке. Галеты были совершенно безвкусные, но солоноватые. Как раз на закуску. Бряцанье фляги, смех десантников на какое-то время отвлек напряженный экипаж. Младший лейтенант вскоре вернул ополовиненную посудину и сообщил, что отделение к бою готово. Я связался с экипажем трофейного бронетранспортера, шедшего впереди в качестве разведки.

— Пока спокойно, — заверили меня.

На дороге час назад тоже было тихо и спокойно, а затем в течение считаных минут сгорели шесть танков. Заработала рация комбата. Таранец приказал остановить машины. Взяв меня, пересел на бронетранспортер. Мы проехали еще с километр. Остановились в пологой низине и, выбравшись наружу, осмотрели в бинокль подходы к хутору. Мы могли только догадываться, где находится большинство орудий. Ближе всего к нам стояли четыре 88-миллиметровые противотанковые пушки. Эти орудия появились у немцев недавно. Как и «фердинанды», они пробивали броню наших танков за два километра. Орудия прикрывал сравнительно ровный, танкоопасный участок. Слева от низины меловые откосы и холмы были изрезаны узкими промоинами. Если танки там и пройдут, переваливая через высотки и промоины, то на малой скорости.

— На дальнем холме тоже артиллерия, — сказал я, отрываясь от бинокля. — Три или четыре пушки, только калибром поменьше. Наверное, «семидесятипятки».

— Рвануть бы по этой балке, — отозвался Таранец. — Но место слишком заманчивое. Тихое, скрытное. Наверняка впереди мины и орудийные стволы. Мышеловка для героев-смертников.

— Похоже на то. Балка к хутору выходит. Даже дорожка накатана. То ли в рай, то ли в ад, смотря по заслугам.

Опять слово «смертник». Вот он, хутор, под носом. А не укусишь. Можно пойти на скорости по степи, но 88-миллиметровки расстреляют танки на полпути. Прямо — мины или десяток орудий в конце балки. Ползать, как клопы, по холмам? Перебьют, когда мы потеряем скорость. Мишени — лучше не придумать. Вернулись в бронетранспортер и связались с Колобовым. Вешать на него наши проблемы Антон не стал. Доложил, что выбираем позицию для атаки, и спросил, когда двинется Каретников. Разговор вели открытым текстом, лишь слегка маскируя его условными обозначениями. Выяснили, что через двадцать минут начнут вести огонь гаубицы, а еще через четверть часа должны двинуться вперед все три батальона.

— Понял, готовимся. — Таранец передал трубку радисту, и мы вернулись к ожидавшему нас батальону.

На другой стороне хутора бухала батарея самоходок СУ-122 и стреляли немецкие пушки. Каждый из нас считает себя умелым командиром. Но правильное решение в этой сложной ситуации принять было трудно. Любое из них наверняка обернется большими потерями. Хутор вдоль дороги к Днепру немцы укрепили со всех сторон. Любая атака могла просто захлебнуться. Антон Таранец возглавлял батальон с июля. До этого почти два года воевал командиром роты. Опыт у него имелся, решение он принял быстро. Времени на долгие раздумья не оставалось. Выслушав наши соображения, комбат минуты три молчал, глубоко затягиваясь папиросой. Отбросил окурок в сторону и отрывисто приказал мне:

— Алексей, забирай минометный взвод, пехоту. Двигай на то место, где проводили рекогносцировку. Когда откроют огонь наши гаубицы, минометный взвод уже должен быть наготове. Рассчитать без пристрелки расстояние до 88-миллиметровок и открыть огонь вслед за гаубицами. Лейтенант, ты понял?

Командир минометного взвода, небольшой, округлый, как медвежонок, кивнул головой.

— Чего киваешь? Накроешь батарею?

— Постараюсь.

— Ты уж постарайся. В атаку тебе не идти. Орудия ты своим калибром не разобьешь, но хоть расчеты заставь от осколков шарахаться. Попадешь удачно раза три — считай, орден заработал.

— Сделаю, товарищ капитан.

— Ну и договорились. Только слишком не высовывайся, чтобы танки раньше времени не обнаружили. До атаки осталось меньше сорока минут. Я буду с Волковым. Мы двинем из низины во фланг.

Командир второй роты, Успенский, уже догадался, какую задачу поставят ему, и вытирал пот со лба.

— Правильно понял, Николай Фатеевич, — усмехнулся комбат, — пойдешь прямо на батарею. Только раньше времени не умирай. Основной удар наносит Волков. Твое дело — вести огонь и отвлекать батарею на себя. Маневрируй, меняй позиции. Когда мы выйдем напрямую, гони вперед без остановки. И попробуй только остановиться!

План был рискованный. Но я понимал, что другого выхода у нас нет. То, что Таранец отказался от ползания по холмам, я считал правильным. Сильной немецкой артиллерии мы могли противопоставить только скорость и маневр. В роте Успенского было пять танков, у меня — восемь. Спасибо, Колобов три машины подкинул. Плюс «тридцатьчетверка» комбата, который пойдет в атаку вместе со мной.

Успенский остался на исходном рубеже. Девять танков, бронетранспортер и два «студебеккера» с пехотой и минометным взводом спустились в низину. Когда остановились, минометчиков перебросили метров на триста ближе к противотанковой батарее. Маленький лейтенант разворачивался шустро. Через десяток минут все четыре трубы стояли наготове, а сам он вместе с телефонистом залег на краю балки, в мелком кустарнике, высчитывая координаты до цели. Потянулись минуты долгого ожидания. Лишь бы за оставшиеся полчаса фрицы не двинули на нас танки или не налетели «юнкерсы». Тогда ни о какой внезапности речи не будет. Впрочем, немцы и так находятся в постоянной готовности. Мы убедились в этом, когда пытались наступать по основной дороге.

Антон Таранец стоял возле своего танка, сбивая прутиком пыль с сапог. Я высунулся из люка и протянул ему сигарету. Закурили. Говорить ни о чем не хотелось. Комбат глянул на часы. Я — тоже. С минуты на минуту должна была начаться артподготовка. Интересно, сколько Колобов набрал гаубиц? Хорошо, если пару дивизионов. Сначала мы услышали шелест, потом глухие взрывы тяжелых снарядов. Открыли огонь четыре наших миномета. По одному стволу и тридцать мин на каждую дальнобойную немецкую пушку. Ерунда… Чтобы подавить эту батарею, надо не три, а десяток минометов с двойным боекомплектом. В танке Таранца запищала рация. Я понял, что это сигнал к атаке.

— Пошли!

Мы выезжали из низины, когда на наш минометный взвод полетели реактивные мины шестиствольных немецких «ванюш», каждая весом сорок килограммов. Они падали с большим разбросом. Ахнул взрыв на позиции взвода, но оглядываться времени не было. Танки выскакивали один за другим и, набирая скорость, шли на батарею. Пушки стреляли по танкам Успенского. Вокруг орудийных окопов поднимались столбы разрывов. Мины хлопали, едва касаясь твердой земли. Какого-то результата минометчики добились. Одно из четырех орудий молчало. В нашу сторону разворачивались сразу две пушки. Мы были ближе, и девять танков представляли реальную опасность. Рота Успенского пока оставалась далеко.

У новых немецких орудий лафет обеспечивал угол поворота ствола на 56 градусов по горизонтали. Мы находились вне зоны огня, немцам требовалось переставить лафеты. При всех своих сильных качествах новые 88-миллиметровки весили четыре с половиной тонны. Чтобы их развернуть, установить новый прицел, требовалось время. Пусть очень небольшое, но оно играло в нашу пользу.

— Дорожка! Дорожка всем!

Таранец подавал по рации команду открыть огонь с коротких остановок. Это была возможность поразить разворачивающиеся орудия осколочными снарядами. К сожалению, команду выполнили 4-5 танков, в том числе мой и Павла Фогеля. Остальные машины неслись на полной скорости, торопливо стреляя на ходу. От такого огня не было пользы. Просто командиры машин хорошо знали пробивную силу 88-миллиметровок и боялись потерять даже секунду на остановку и более точный выстрел. В первую очередь это были новые экипажи. Страх гнал их вперед, а беспорядочная пальба глушила мысли о смерти.

Мы подбили еще одно орудие. Зато дальше началось что-то страшное. Орудие, которое развернулось в нашу сторону, выстрелило дважды. Две «тридцатьчетверки», идущие едва не бок о бок, остановились, одна из них загорелась. Теперь и мой танк несся без остановки. Начиналась страшная лотерея — кому достанется следующий снаряд. Он достался Паше Фогелю, лучшему командиру взвода. Я не мог поверить, что именно его машина с цифрами «пятьдесят два» на башне задымила и, резко теряя ход, остановилась. Паша, вылезай! Федотыч гнал машину вперед, Леня Кибалка стрелял сам, а я, застыв в люке, смотрел на танк своего друга. «Тридцатьчетверка» с номером «пятьдесят два» горела. Из переднего люка кто-то вылезал, Паша остался в башне. Справа от нас крутнулся от удара в ходовую часть еще один танк, четвертый по счету. Меня дергал за ногу Федотыч:

— Командир, Леха! Стреляй, пропадем!

Я сел за орудие. Целиться, когда танк встряхивает и бросает на ходу, — бесполезно. Я инстинктивно ловил нужную точку и посылал снаряд за снарядом. Машина резко тормознула, я ударился о казенник. Подбили? Выплюнул изо рта кровь вместе с зубом. Федотыч снова рванул вперед, делая немыслимые зигзаги. Костя Студент вел непрерывный огонь из пулемета.

Опережая нас, промчался один из танков и взорвался от выстрела в упор. Федотыч ударил бортом тяжелое орудие. Гусеницы бешено вращались, перемалывая массивные станины. Перед глазами мелькнула спина убегающего артиллериста, но диск пулемета был пуст. Костя стрелял куда-то в сторону. Еще два танка ворвались на позицию батареи, опрокидывая пушки и расстреливая артиллеристов. Леня вставил новый диск. Я выпустил очередь в немца, уже ныряющего в воронку. Попал, нет? Сейчас это было не важно.

Мы раздавили, смяли батарею. На поле застыли восемь танков. Некоторые горели, у двоих сорвало башни. Один превратился от сильного взрыва в чадящую груду разбросанного железа. Мы выскакивали из люков, собирались вокруг комбата. Кто-то бормотал: «Мясорубка… Что дальше?» Успенский, задрав голову, жадно пил воду из большой фляги. Потом пил я. Таранец говорил, что нельзя медлить и надо двигаться дальше.

— Куда? — спросил я, кивая на хутор, в котором повсюду поднимались фонтаны взрывов.

Продолжали вести огонь наши гаубицы. Судя по интенсивности, не меньше двух-трех дивизионов. Если бы часть этих снарядов перенацелили на батарею! Кому было перенацеливать? Паша Фогель, хороший верный товарищ, сгорел в танке. Так мне рассказали ребята. Выбрались механик и стрелок-радист. Механик вскоре умер. Стрелок-радист, обожженный и наглотавшийся дыма, сообщил, что снаряд попал вначале под брюхо, а через несколько секунд, когда машина замедлила ход, — в лобовую часть башни. Потом танк взорвался и сгорел. Успенский, командир второй роты, тряс головой, пытаясь восстановить слух. Его контузило, судороги кривили лицо. Успенский потерял три танка из пяти, моя первая рота — пять машин.

— Пашку убили, — сказал я, обращаясь к Антону. — Фогеля Пашу…

— Слышал я. Чего повторять? Не хватало, чтобы ты свихнулся. Гляди сюда!

Он потянул меня на крыло танка, и мы принялись рассматривать горящий хутор, ползущие куда-то грузовики. С холмов в нашу сторону открыла огонь батарея 75-миллиметровок. Расстояние было большое, снаряды рассеивались. Показалась шестерка штурмовиков «Ил-2». Сейчас они заткнут им пасть! Но штурмовики прошли мимо, у них был свой объект атаки. Таранец выругался и приказал одному из командиров взводов открыть огонь по холмам.

— Надо бы снаряды поберечь, — сказал лейтенант. — Там пехота подходит, у них батарея ЗИС-З на прицепе. Пусть постреляют.

— Пусть… — Таранец поднялся во весь рост на башню. — Глянь, Днепр впереди!

Я тоже встал рядом с комбатом и глядел на кусочек голубой ленты, видневшийся между холмами. Днепр! Кто-то закричал «ура», захлопали выстрелы из пистолетов. Успенский, прочистив уши, предлагал выпить за выход к Днепру. Его поддержали. По рукам пошли фляжки с водкой и трофейным ромом. Отхлебнули и мы с Таранцом. Посчитали оставшиеся танки. Уцелело шесть из четырнадцати.

— Пойдем наперерез к юго-западной окраине. Пехота, не отставать!

По холмам с азартом била батарея новеньких пушек ЗИС-3. Командир батареи, очень молодой старший лейтенант, старался изо всех сил. Пушки стреляли быстро и довольно точно. По крайней мере, немецкие «семидесятипятки» нам не мешали. Раненых свозили в одно место. Я сходил и глянул на танк Паши Фогеля. Он еще догорал. К пышущей жаром машине было невозможно приблизиться. Спешно перевязывали раненых и грузили на «студебеккер». Меня позвал посыльный от комбата. Сказал, что двигаемся вперед через пять минут. Десант рассаживался на танки. Младший лейтенант, командир десантного взвода, разжился трофейным биноклем и автоматическим «вальтером». Хлопал меня по плечу, хвалил экипаж и своих бойцов. Я через силу выдавил улыбку и полез в люк.

Набирая скорость, мы шли к окраине хутора.

Эпилог

Это был тяжелый и одновременно праздничный день для нашего батальона и всей бригады. Мы вышли к Днепру. Кусок разбитой понтонной переправы прибило течением к берегу. Танки, орудия всех калибров, пулеметы добивали тех, кто не успел перебраться на правый берег. На отмелях, среди трупов, бежали, бросаясь в воду, немецкие солдаты и офицеры. Кто-то отходил вдоль берега. Отстреливались прижатые к реке немецкие танки. Их поджигали один за другим. Мы тоже стреляли. Врезавшись в колонну, опрокинули, раздавили с десяток грузовиков. Антон Таранец, как в тире, разбил выстрелами два бронетранспортера. Я поджег уходящий к реке Т-4, а Леня Кибалка и Костя Студент всаживали пулеметные очереди в разбегающихся танкистов и пехоту. В разных местах поднимали руки маленькие и большие кучки фрицев, сдающихся в плен. Тяжелые пушки посылали снаряды через Днепр, пробуя на прочность Восточный вал. По реке несло течением обломки переправы, трупы, разбитые лодки.

На войне не бывает счастливых концов. Бой продолжался всю ночь и закончился лишь к утру. Подбили мой танк. Его потушили. Погибли механик-водитель Иван Федотович Иванов и стрелок-радист Костя Студент. Я временно пересел на другой танк, оставив Леню Кибалку ждать ремонтников. Я был обязан командовать ротой до конца, даже если в ней осталась одна «тридцатьчетверка».

Утром заморосил мелкий сентябрьский дождь. Впятером в танке было тесно. Я вылез на броню. Мы шли по дороге, которую наскоро расчистили от трупов, спихнули в кювет разбитые немецкие пушки и машины. Батальоны собирались возле штаба бригады. Туда же притащили на буксире мой танк. Антон Таранец о чем-то разговаривал с Колобовым. Погиб командир третьего батальона Каретников. Его привезли на грузовике. От батареи СУ-122, которая вела отвлекающий огонь, осталась одна машина. Вася Маркин, мой самый молодой командир взвода, пробившийся вперед всех во вчерашнем бою, повел в атаку несколько танков и первым ворвался в хутор. Его танк подожгли. Вася Маркин был ранен. Говорили, что комбриг представил Маркина к Герою.

От наших танковых батальонов осталось всего ничего. Стояли ребята, успевшие выбраться из горящих машин. Короткий строй людей и танков обошел командир бригады, поздравил с выходом к Днепру и сказал, что бригада пока остается в резерве, а скорее всего, нас отправят на переформировку. Все хорошо выпили, опять стреляли в воздух. Замполит бригады жал руки и говорил, что все представлены к наградам. Командиры рот — к ордену Отечественной войны.

Бригада расположилась в прибрежном лесу. Хоронили погибших. Выше по течению шла сильная стрельба, там уже наводили переправу свежие, только что брошенные в бой части. Нам пока воевать было нечем. Командир ремонтной роты, подмигнув, поздравил меня с третьей звездочкой и будущим орденом. Пообещал, что мой танк к вечеру будет на ходу. Осталось поменять аккумулятор, кое-что подварить и долить масла.

— Там ваши вещи остались. Федотыча, Кости Студента, — сказал он. — Мы ничего не трогали, только кровь слегка смыли. Разберешь их сам, Алексей.

— Разберу, — пообещал я. Хотя какое это имело значение?

Потом с Леней Кибалкой мы вышли на край леса и стояли под мелким дождем, глядя на серый Днепр. Вчера он был голубым.