/ Language: Русский / Genre:sf

День на Каллисто (антология)

Ярослав Вейс

В сборник вошли произведения (70–80-х гг.) чешских и словацких писателей-фантастов — как уже хорошо известных, и не только в Чехословакии, но и в других странах (Й.Несвадба, Л.Соучек, З.Вольный), так и молодых, пробующих свои силы в этом увлекательном виде литературы. Составление А.Машкова и Г.Матвеева-Мунипова, предисловие К.Булычева, послесловие Онджея Неффа.

ДЕНЬ НА КАЛЛИСТО

Сборник НФ произведений

Ярослав Вейс{*}.

День на Каллисто{1}

(перевод А. Першина)

Если бы поручик Верт и сержант Луснок не были роботами, служба на Каллисто — спутнике Юпитера — показалась бы им незаслуженным наказанием. И не потому, что служба эта была опасной или отнимала слишком много времени. Скорее наоборот. Человек умер бы от скуки на этой глыбе скал и льда, усеянной круглыми кратерами, как оспинками на теле больного, и перемещающейся вместе с огромным Юпитером по Солнечной системе. Особенно, если бы он был полицейским. Но, сказать правду, люди наведывались сюда с удовольствием, более того — с радостью. Первая же группа исследователей пришла к выводу, что Каллисто вовсе не столь мрачен, не столь холоден и не столь изъеден метеоритами, как считалось после начальных полетов землян. Этот спутник Юпитера, размерами почти не уступающий Меркурию, мог быть и на редкость привлекательным. Если верить знатокам мифологии, ничего удивительного в этом нет: ведь спутник назван в честь дочери Ликаона Каллисто, девушки настолько прекрасной, что сам Зевс потерял голову, добиваясь ее близости.

Теперь вместо Зевса на Каллисто наступали туристы, Они слетались сюда в огромном количестве, не желая оставить Каллисто в покое, не налюбовавшись вдоволь ее особым миром. Находясь на поверхности спутника, человек чувствовал себя как бы внутри гигантского калейдоскопа. Солнечный свет отражался от скал и сверкающих ледников и, преломляясь, создавал безбрежное море оттенков, переливающихся всеми цветами радуги. Многие даже утверждали, будто от света веет каким-то особым ароматом. Эта удивительная игра света так благотворно действовала на настроение людей, как ни одно, самое приятное лекарство двадцать первого века.

Затем стало известно еще об одном открытии: на Каллисто существовало особое радиационное поле, обладающее уникальными целебными свойствами. Медики в один голос твердили, что курс лечения на планете полезен каждому. Нигде в Солнечной системе не восстанавливаются с такой быстротой силы человека, будь то жители Земли, Марса или иных планет.

Надо ли говорить, что ни одно бюро путешествий не могло позволить себе пройти мимо столь удивительного феномена. Но острая борьба конкурентов ни к чему не привела. Каллисто был объявлен природным заповедником, посещение этого спутника Юпитера разрешалось только тщательно подготовленным экспедициям, проводимым в рамках туристической организации при ЮНЕСКО. Именно эта организация субсидировала постройку уютного городка с множеством отелей возле самых живописных кратеров, а вокруг городка проложила сеть туристских маршрутов. Специалисты создали на Каллисто искусственную атмосферу, значительно более разреженную, чем на Земле, зато насыщенную полезными веществами.

Земной шар заполонили рекламы: «ДЕНЬ ОТДЫХА НА КАЛЛИСТО ВОСПОЛНИТ ЗЕМЛЯНАМ СИЛЫ НА ВЕСЬ ГОД». Не удивительно, что после таких объявлений путевки на трехнедельный отдых на Каллисто распределялись почти на год вперед. За это время планета совершала один оборот вокруг Юпитера (что составляло почти 17 земных суток), а оставшиеся дни требовались на дорогу: Земля–Каллисто (Марс–Каллисто) и обратно. Тем самым каждый человек получал возможность полноценно отдохнуть три месяца, да еще от отпуска у него оставалась целая неделя — поезжай куда хочешь. Космодромом служил кратер ныне безжизненного вулкана, находящегося в нескольких километрах от городка. Полицейский пост, где несли службу роботы — поручик Верт и сержант Луснок, — был установлен ровно на полпути от космодрома до городка.

Это были андроиды — биологические роботы серии «Н-Т». От людей их мог бы отличить разве что специалист-роботопсихолог, и то после внимательного наблюдения: в их речи нет-нет да проскользнет монотонность, иногда они допускают неточность в ударении, что вызвано колебаниями напряжения в энергосистеме, порой звучат непривычные человеческому уху словообразования, что является результатом формального, а не смыслового понимания человеческого языка. Но это понятно, ибо всю важную информацию роботы этого типа получали по иным, своим, каналам.

Общение между поручиком Вертом и сержантом Лусноком происходило посредством прямой передачи лучей, ответственных за деятельность вычислительного устройства, управляющего работой мозга. Беседовать с людьми у них не было необходимости: большую часть информации, которую люди предполагали передать или, напротив, о которой хотели умолчать, роботы умели распознавать.

У полицейских роботов имелись и другие преимущества. Они неподкупны, бесстрастны, их нельзя использовать в личных целях, они объективны и справедливы, им неведомы корыстные умыслы и цели. У них нет семьи, которую надо кормить, поэтому вознаграждения за свой труд они не получают. Кроме того, они не нуждаются в сне по восемь часов в сутки, превосходно обходятся без кухни, туалета и ванной. Неизменно свежие, работоспособные, они в любой момент готовы выполнять приказания. И хотя роботам приходится встречаться с нарушителями закона, в худшем случае после потасовок их ждет ремонт.

Полицейские-роботы сидели на верхнем этаже прозрачного дома, напоминающего перевернутую вазочку для варенья. В этом доме находился их пост; там они занимались делом, каждый по своей программе. Поручик Верт заполнял бланк ежедневного рапорта (через полчаса удивительный мир Каллисто поглотит густо-фиолетовая тьма), а сержант Луснок немигающими глазами следил за телевизионными экранами, на которых медленно, сантиметр за сантиметром, проходила картина отдельных секторов поверхности Каллисто.

— Шеф, взгляните-ка сюда! Мне что-то здесь не нравится, — беззвучно произнес Луснок. В комнате, где пощелкивали индукционные катушки запросников, не прозвучало ни слова: информацию сержант передал невидимым излучением.

Поручик принял сообщение, подтвердив его своим сигналом.

— Там находится какой-то предмет, он движется, — продолжал сержант.

Верт поднялся со стула и направился к экрану. Особые линзы в его глазах, такие же, как у Луснока, увеличили телесигнал и сфокусировали его, позволяя изучать детали. Одновременно включились детекторы, действующие вне спектра видимого света.

В секторе ЕРТ-45, что в пяти километрах от перевернутой вазочки, в стороне от установленных туристских маршрутов, где сейчас должны были просматриваться лишь неподвижные горы кристаллов льда, что-то шевелилось. Чем внимательнее всматривались роботы, тем яснее для них становилось, что перед ними человек. Вычислительное устройство в их головах автоматически собирало, оценивало и анализировало получаемые данные: рост 163,2 см, вес, включая одежду, 56,34 кг, температура тела 36,4° С. Существо мужского пола, со светлоголубыми глазами, каштановыми волнистыми волосами и слегка курносым носом.

— Черт возьми, что он там делает? — сигнализировал поручик.

От сержанта, принявшего сигнал, не поступило ответа, значит, вопрос понят, повторять не требуется.

— Нет ли сообщений из отелей о пропаже кого-нибудь из туристов? — уточнил поручик.

Сержант взглянул на панель, которая осуществляла контроль за состоянием дел в отелях. Мирно светящиеся зеленые огоньки свидетельствовали о том, что все в порядке, все зарегистрированные постояльцы находятся в помещениях, наступившие сумерки никого не застали врасплох.

На Каллисто администрация лично отвечала за то, чтобы гости не оставались на ночь вне помещения, поскольку, несмотря на искусственную атмосферу, отмечалась значительная разница между дневной и ночной температурой. Мороз ночью достигал –198 °C. Не удивительно, что пребывание ночью вне теплых стен отеля грозило человеку неприятными последствиями: он мог превратиться в сосульку, а размораживание и оживление — не только болезненная, но и дорогостоящая операция, к тому же никто не поручится за ее полный успех. И что немаловажно, обычно такого рода мероприятия влекут за собой бесконечные тяжбы между потерпевшим и туристическим агентством, а это на руку разве только адвокатам.

Но у космической стужи была и положительная сторона: она помогала стерилизовать искусственную атмосферу спутника, препятствуя проникновению на Каллисто опасных микробов с Земли или Марса.

— Никакой информации не поступало, — докладывал сержант.

— Проверь, нормально ли функционируют информационные системы, — приказал поручик. — В целях перепроверки еще раз опроси все отели. А я приведу в готовность транспорт. Надо полагать, кто-то отправился на Каллисто «зайцем».

Та же мысль промелькнула в голове сержанта. Для проведения операции «заяц» у них была разработана весьма эффективная программа, но до сих пор им не приходилось ее применять. Судя по всему, сейчас такой случай представился. Роботы, проанализировав ситуацию, приняли решение действовать согласно этой программе

Уже через двадцать минут «заяц» стоял перед полицейскими. В комнате было по обыкновению тихо. Сержант подсел к автоматам, фиксирующим содержание беседы. Поручик придвинул стул поближе к столу и предложил задержанному сесть.

Роботы молча взирали на человека, общаясь между собой посредством излучаемых сигналов.

— Я тоже подумал, что это ребенок, шеф, — сигнализировал сержант. — Он объяснил, как там очутился?

— Нет, — с сожалением ответил поручик. — Изображает из себя героя и общаться со мной не желает. Не будь я роботом, врезал бы ему пару раз по мягкому месту, у него бы всю спесь как рукой сняло. Только я не могу так поступить, хотя этот паршивец и заслужил наказание. Стоило нам замешкаться на четверть часа, и от него ничего бы не осталось.

— Отшлепать непоседу не мешало бы, — согласился сержант. — Ведь его отец…

— Помехи в каналах, — констатировал поручик. — Не забывай — это человек, а мы роботы.

— Сколько ему лет? — Сержант устранил помехи.

— Лет десять-двенадцать. У людей трудно точно определить: стандарт роста у них — фактор не постоянный. Какие сообщения из отелей?

— Всюду туристы на месте. Специально о детях я не запрашивал, ясно и так, иначе они бы меня информировали. За детьми следят особенно внимательно. Безбилетнику сегодня проникнуть на Каллисто невозможно.

— Что ты имеешь в виду?

— Я еще раз сделал запрос на космодром. Ракета, совершившая сегодня посадку, вылетела не с Земли. В ракете находится особая группа. Обслуживание по классу люкс: за дополнительную плату перед ними разыгрывают космическую катастрофу. Подобные глупости приводят людей в восторг, не понимаю почему? Может, чтобы пощекотать нервы, сбросить лишний вес? На сей раз им устроили «столкновение с астероидом». Пассажирам пришлось перейти на другой корабль. Одновременно имитировали взрыв защитного поля реактора, так что люди переправлялись по аварийному переходу поочередно, один за другим. В таких условиях трудно остаться незамеченным.

— На корабле, который потерпел «аварию», никого не осталось?

— Там мог бы кто-нибудь остаться, но в таком случае ему пришлось бы три месяца просидеть в пустом корабле, управляемом автопилотом в криогенном режиме на орбите Ганимеда.

— Перестань шутить, сержант, — пролетела искра-депеша.

— Есть, поручик!

— Продолжай.

— Остается единственная возможность. Хотя это кажется невероятным, ребенок мог отстать от предыдущей туристской группы. Но неужели о нем забыли родители? Или, по-вашему, его оставили нарочно?

— Нарочно? Сомневаюсь, взрослого еще куда ни шло, но ребенка… Сам знаешь, люди так дорожат своими детьми.

Поручик взглянул на парнишку. Тот сидел с весьма независимым видом на краешке стула и, казалось, не обращал никакого внимания на полицейских-роботов. Или делал вид, будто их не замечает.

— Но ребенка… — повторил поручик.

Сервомеханизм, управляющий его лицевыми мускулами, сократился и помог скопировать идеальную, слегка снисходительную улыбку.

— Кто здесь ребенок? — спросил парнишка с обидой в голосе. — Случайная промашка, не то бы вам меня век не поймать.

— Он хотел удрать, шеф? — беззвучно спросил Луснок, кивая в сторону «зайца».

— Да. Когда я догнал его в узкой трубе между двумя ледниками, он пытался укусить мой локоть.

Верт отогнул рукав. На бледной, но почти не отличающейся от человеческой коже (при попадании ультрафиолетовых лучей она даже темнела — внутри ее пронизывали канальцы с автоматической подачей самых лучших средств для загара) отпечатались ясно видимые следы зубов, которые непременно прокусили бы телесную ткань, будь это ткань человеческого тела.

— Было больно, шеф? — спросил сержант, как полагалось спросить человеку в подобной ситуации.

— Еще как. — Поручик обернулся к пленнику. — Ладно, если ты не ребенок, веди себя как мужчина. Отвечай откровенно: как тебя зовут, где живешь, как сюда попал, сколько тебе лет и где сейчас твой отец.

Парнишка завертел головой.

— Ничего вам не скажу. Не скажу, даже если примените пытки.

Поручик вздохнул.

— Тогда мы вынуждены будем узнать по официальным каналам. Лично я думал, что мы узнаем все от тебя тут, на месте, так будет быстрее, и ты сможешь идти спать.

— Я не хочу спать, — сказал мальчик и принял позу гордого вождя индейцев, от которого бледнолицым больше не вырвать ни слова.

— Вызови Центральную, Луснок, — сигналом приказал поручик. — Да быстрей.

— Но такой способ связи в пять раз дороже, шеф. Придется писать объяснительную.

— Причина уважительная. Мой компьютер не запрограммирован на подобный случай. У тебя, кстати, тоже такая программа не предусмотрена.

— Будет исполнено, шеф.

Не прошло и тридцати секунд, как Луснок связался с Центральной Земли, за тридцать секунд передал подробный отчет о происходящем. Центральная за три секунды проверила все рапорты и ответила на Каллисто, что на борту корабля, направляющегося от Юпитера к Земле, все пассажиры на своих местах.

На Каллисто роботы ждали дальнейших инструкций. Центральная молчала тридцать минут, после чего соединилась на три секунды непосредственно с поручиком Вертом.

— Держу пари, шеф, — просигналил Луснок, — что на связь с вами вышел начальник, а завтра он примчится сюда на первом же транспорте.

Начальником отдела был педантичный, малоразговорчивый человек, которого многие считали роботом.

— Ты проиграл, — ответил поручик, — начальник не приедет. Никаких происшествий. Вот этот красавец, — Верт кивнул в сторону мальчика и произнес вслух: — не человек, а робот.

— Робот? — взволнованно переспросил сержант.

— Неправда! — крикнул мальчишка, вскочив со стула.

— Правда! — поручик перешел на человеческую речь. — Ты робот–игрушка. Ты ведь видел рекламу по телевидению?

 «Пластиковый Братик — купите своему ребенку приятеля! Полностью автоматизированный, безупречно работающий двойник! Пришлите голограмму вашего ребенка — сына или дочери — и через дней пять получите близнеца. Ручаемся, вы не отличите его от собственного ребенка, с той лишь разницей, что двойник меньше бедокурит! Пластиковый Братик — радость для каждого!»

Обыкновенный робот-игрушка, принадлежность любой детской комнаты, — закончил Верт.

— Это неправда! — опять выкрикнул Пластиковый Братик.

— На борту стартовавшего отсюда на Землю корабля пропала одна вещь — игрушка пассажира, вернее, его сына. Пластиковый Братик; рост 163,2 см, вес 56,34 кг, термостат установлен на температуру 36,4 °C. Настроен на имя Петр — так зовут самого мальчика. Игрушку забыли в гостинице. Сын боялся признаться отцу, заверил, что положил ее в чемодан. Бедный мальчуган, достанется ему от отца. Ясное дело, парнишку ждет порка. А наш Пластиковый Петр, вероятно, утром удрал из отеля в надежде затеряться. Думаю, он испытал шок от того, что потерял своего хозяина, — ведь программа в компьютере игрушки-робота примитивная, вот бедняга в результате и попал в кризисную ситуацию, с которой не может справиться.

— Только повреждение в твоей схеме может служить оправданием такого необычного поведения, — обратился Луснок к Пластиковому Братику.

— Это же примитивный робот, — ответил вместо него поручик. — Он поддерживает коммуникацию как люди. Общайся с ним обычной звуковой связью. Говори как люди.

— А мы с ним вели себя как с человеком, — перешел сержант на человеческую речь. — Вам он чуть не откусил руку, я поднял на ноги почти всю Солнечную систему, а, оказывается, у нас тут самый что ни есть заурядный робот. Лучше бы оставить его на льду, ничего бы с ним не случилось, заржавел бы — и все.

— Не заржавел, — выкрикнул парнишка, — я ведь человек, я не игрушка. Я — Петр.

— Ясно, Пластиковый Петр.

— Петр!

Поручик снова включил сервомеханизм, управляющий улыбкой.

— Петр! Знай твердит свое. Мне нравятся молодые люди, умеющие настоять на своем. Но твои утверждения лишены логики. Если бы ты был человек, то сейчас сидел бы в корабле вместе со своими родителями и направлялся бы к Земле. Ты бы знал, что прятаться вечером в скалах бессмысленно: за это можно поплатиться жизнью. Тебе, конечно, было бы известно, какие здесь ночью морозы и чем это может грозить. Но ты же лишен жизни, поэтому тебе и мороз нипочем. Признайся, разве твои выдумки правдоподобны?

Пластиковый Братик бросил взгляд в угол комнаты, где висел небольшой брезентовый рюкзак.

— У меня был с собой спальный мешок. С обогревом.

— В мешке человеку гарантировано существование при температуре не свыше –60° С. А потом ты бы все равно замерз.

Игрушка молчала.

— И еще один аргумент: Пластиковый Братик не имеет права оставлять человека в опасности.

— Никакой опасности мне не грозило.

— Сейчас не грозит. Впрочем, тебе и раньше ничего не угрожало: ты же Пластиковый Братик-робот, хотя перед нами и выдаешь себя за человека. Шоковое состояние, видимо, осталось.

— Петр обещал, что не выдаст меня. Он клялся на пупке.

— На чем?

— На пупке. Вот так.

Пластиковый Братик задрал свитер. И приложил указательный и средний пальцы к небольшому углублению примерно посередине живота.

— Все как у человека, — подал сигнал удивленный сержант.

— Их наверняка напичкали и атавизмами, — просигнализировал в ответ поручик. — Клясться на пупке. С таким ритуалом я еще не встречался. Братик, пойми, защитные блоки ты при помощи своих штучек все равно не отключишь, — произнес он вслух. — Блоки специальной конструкции, так что можешь и не пытаться,

— А я ничего не отключал. Все блоки у Петра в порядке. Только я его убедил, что со мной ничего не случится, если он оставит меня здесь. Я предложил ему поменяться со мной.

Поручик удивился:

— Не обманывай нас. Кто же из людей решится на такой шаг? Да разве что получится!

Пластиковый Братик опустил глаза:

— У нас получается. Каждый это умеет. В нашем классе. Надо только…

Он смутился.

— Я не знаю, как сказать. Это надо показать.

Сержант Луснок откинулся на стуле и с независимым видом, гораздо свободнее человека, покачивался на двух задних ножках. При этом он удовлетворенно улыбался. Поручику не нужно было и принимать сигналы мозга Пластикового Братика; ведь у него на лице было написано: «Мы, ребята, горазды на выдумки». Сержант перестал раскачиваться. Стул под ним твердо стоял на всех четырех ножках.

— Хватит над нами потешаться, — строго сказал он. — Роботу трудно выдавать себя за человека, для этого требуются усилия, так что тебе скоро наскучит это занятие. Конечно, в твоем блоке памяти содержится набор смешных и бессмысленных поступков, что характерно и для людей. Люди даже не представляют себе, как неудобно быть человеком.

На минуту в помещении воцарилась тишина.

— Не завидуй им, Братик, — успокаивающе сказал сержант. — Нечему. Жизнь прекрасна не только для тех, кто рожден. Быть роботом лучше. Хотя ты, разумеется, не живой, зато бессмертный. Что же касается того, что роботы обязаны выполнять приказания людей… Поверь, люди тоже выполняют приказания, хотя не признаются в этом.

— Да, но я человек, — упрямо твердил парнишка. Он уже не производил впечатления бойкого мальчугана, как в первые минуты, когда поручик Верт привел его в полицейский участок. — Я живой человек. Спросите у кого угодно.

— Не будем спорить. Еще один вопрос, Братик, — начал Луснок. — Допустим, ты — человек. Зачем же ты остался здесь? Почему не улетел с мамой и папой домой? Пожалуйста, объясни.

Пластиковая игрушка суперкласса широко открыла рот, но не сказала ничего.

— Не знаешь?

— Я… я просто… я хотел попробовать, как…

— Что бы хотел попробовать?

— Как здесь…

— Правильно изъясняться не может, выдает отдельные слова, — послал сигнал сержант.

— Полагаю, вопрос слишком сложен для его программы, — передал в ответ поручик.

— Ну, Братик, — сказал сержант, — до утра останешься у нас, а потом я отвезу тебя на космодром. Через три воскресенья твой хозяин тебя получит. Если хочешь, можешь отключить органы восприятия и активизировать их уже на Земле.

Парнишка поднял голову и умоляюще посмотрел на поручика, судорожно сжав руки.

— Позвоните отцу, пан сержант. Прошу вас. Скажите ему, что я больше не буду. Честное слово.

— Мы уже звонили, Братик. И все, что надо, теперь знаем. Твой хозяин признался, что забыл тебя в отеле. К чему продолжать комедию? Не вижу смысла.

— Хватит с ним возиться, — передал излучением поручик. — У нас и так работы полно, пусть сам позаботится о себе: ведь он же робот.

В тишине снова зашуршала лента автомата-сводки.

— Страшно хочется есть, — нарушил молчание Пластиковый Братик. — Не найдется ли у вас чего-нибудь съедобного?

Поручику надоел этот пустой разговор.

— Нет, — отрезал он. — Мы с сержантом тоже роботы, хотя и выглядим как люди. А роботы обходятся без еды.

Он повернулся к мальчику, и, чтобы нагнать страху, глаза его полыхнули оранжевым светом.

Игрушка расплакалась — получилось убедительно, видно, программа хорошо отлажена.

Ночь шла к концу, часы над главным пультом отсчитывали минуты. Поручик склонился над сводкой, внося в нее информацию о прошедшем дне. Сержант Луснок проверял работу основной и резервной энергосистем. Полицейским на Каллисто приходилось выполнять различные поручения, в конце концов они были роботами.

Пластиковый Братик неподвижно сидел на стуле. Голова опущена на стол, рука повисла вдоль тела, рот полуоткрыт. Будь он и в самом деле человек, можно было подумать, что он окоченел от холода. А ведь спать-то в такой позе неудобно.

— Такое впечатление, что он спит, — передал лучом сержант.

— Этим нас не проведешь. У него слишком простая программа. Если надо, можно заставить спать и утюг.

— А если он и в самом деле спит?

— Глупости, Луснок. Что тебе пришло в голову?

— Не могу забыть одну вещь, поручик. В его ответах что-то не так.

— Он — примитивный робот, сержант. Нечего ждать от него каких-то премудростей.

— Я не об этом. Меня удивила его речь. Роботы так не говорят. И еще: вы обратили внимание, как он строит свои ответы? Нелогично. Кроме того, уровень информации у него крайне низок, наблюдается даже тенденция к ее сокращению. Так говорят люди, а не роботы.

— Это шоковое состояние. Его создали, чтобы он существовал рядом с человеком, а сейчас он оказался один. К тому же на его систему наложилась человеческая психика.

— Не знаю, поручик. Я не уверен.

— А я уверен.

— Докажите.

— Послушай, Луснок…

— Попробуйте сломать ему руку. Если он робот, с ним ничего не произойдет. Вот тут-то он и выдаст себя.

— Брось глупости, сержант. Данные по атмосфере готовы?

— Сейчас подготовлю, поручик.

Слева от полицейского участка горизонт начал светлеть, в небе появились темно-фиолетовые оттенки. На Каллисто занимался новый день.

Вдруг поручик Верт поднял голову от сводки.

— Свяжись-ка еще разок с Центральной, — передал он световым кодом. — Пусть нас соединят с этой ракетой.

— Выходит, я все-таки убедил вас? — торжествовал сержант.

— Ты нет. Он меня убедил. — Поручик посмотрел на спящего мальчика.

— Только что вы твердили, что спать может и утюг, достаточно составить программу.

— Ты прав. Но разве можно запрограммировать урчание в животе от голода?

Сержант прислушался. Потом, совсем по-человечески, покачал головой и вздохнул.

— А теперь вы отдадите приказ достать в любом отеле молоко и пару булочек с маслом?

— Приказываю, сержант. Только тихо, не разбуди его. Ведь у людей такой чуткий сон.

В разгорающемся солнце ледники вокруг полицейского поста засверкали, образуя многоцветные узоры, как в гигантском калейдоскопе.

Ярослав Вейс{*}.

Сердце{2}

(перевод Г. Матвеевой)

Столб за окном вагона сначала качнулся, а потом начал медленно двигаться. Поезд бесшумно набирал скорость. За привокзальным крытым перроном мелькнула серая каменная стена, а затем снова все окутала тьма туннеля под Виноградами, одного из районов Праги. Глаза Бочека полоснули лучи низкого осеннего солнца; он отвернулся в другую сторону, где в окне вагона под широкими, словно висящими в воздухе железнодорожнымипутями показались, мгновенно исчезнув, расплывчатые очертания близлежащих домов. Бочек встал и повернул у двери ручку запора. Он был счастлив, что оказался в купе один; хоть теперь не надо никому учтиво улыбаться — это всегда давалось ему с таким трудом.

Бочек протянул руку к ящику для газет, прибитому под окном: там можно было найти всю информацию, уже известную ему о случае со Зденом Румзаком. Он с трудом удержался, чтобы не заскрежетать зубами.

Уж кого Бочек не переносил, так это чемпионов. Спорт, дорогие мои, — своего рода монашество, отрешение от всего земного. Жесточайший режим, каторжный труд и никаких компромиссов. Марек это подтвердит в любой момент. «Какое твое заветное желание, Марек? Выиграть олимпийское золото». Да, да, уважаемые болельщики, я уверен, у наших скромных парней одно желание — защитить честь и славу отечественного спорта. Выиграть. Добыть золото. Давно минули времена, когда четвертую программу телевидения никто не смотрел, а спортивные новости занимали скромное место на последних страничках газет. «От этого теперь в выигрыше только спортивные комментаторы, — подумал Бочек. — Будь моя воля, я бы заставил их всех лет пять непременно прочитывать или прослушивать всю свою чепуху — одно вранье и трепотня…»

Дед с коробкой из-под печенья явился к Бочеку в канцелярию вчера в шесть утра. Его привел вахтер. Старик, поспешно выложив коробку на стол, затараторил:

— Это вам из государственной больницы, сказали — неотложно. Так что извольте мне, значит, подписать, что вы получили в собственные руки.

— Из больницы? Что же это за штука? — Бочек взглянул на коробку. Но дед, видно, был не в духе, даром что пришел так рано.

— Вестимо, из больницы. Мне подробности не докладывали. Мое дело — получить подтверждение, что вам доставлено в собственные руки.

Бочек расписался. Разорвав коричневую клейкую ленту, он открыл коробку. Внутри, завернутый в стерильный гигиенический пакет, оказался какой-то прибор. Несколько трубочек из мягкого, эластичного материала соединялись в замысловатый сосуд. Бочек сунул руку в пакет, но тотчас же отдернул ее: штуковина-то пульсировала, он ясно ощущал ритмичные толчки.

— Вот ведь выдумщики в этой больнице, — произнес он вслух, развертывая исписанный лист бумаги, вложенный в коробку.

Здену Румзака доставили в больницу почти сразу после аварии, надо полагать, не более чем через полчаса. Несчастный случай, нередкий среди знаменитых спортсменов. Румзак, конечно, считал себя и за баранкой таким же королем, как на футбольном поле. Ведь он, как трубила пресса, лучший в стране тренер по футболу.

Моросящий ледяной дождь почти сразу же примерзал к земле, покрывая ее корочкой льда, а Румзак мчался со скоростью свыше ста семидесяти километров в час. Он уже миновал Хлумец, как вдруг на дороге очутился старик-пенсионер, который по старой привычке возвращался из пивной домой напрямик, через автостраду. Румзак совершил непоправимое: резко нажал на тормоза. Изящная малолитражка «Рено-36» наскочила на бортик посреди автострады и, перепрыгнув через него, угодила на противоположную сторону шоссе, а оттуда в кювет. На металлический корпус машины опрокинулся бензобак. Машина загорелась. Через несколько минут на место происшествия прибыла аварийная служба. Пожарники сбили огонь и вытащили водителя, вернее, то, что называлось его телом. В тот же миг приземлился санитарный вертолет, а уже спустя четверть часа Румзак лежал на операционном столе хирургической клиники в городе Градец. Диагноз гласил: скрытый перелом черепа; височная кость пробита; кровоизлияние в мозг; сломано девять ребер; необратимая деформация таза; обе тазобедренные кости раздроблены; ожог второй и третьей степеней почти на одной трети поверхности тела.

Слепому было видно, что Румзак безнадежен, но врачи сделали все возможное, чтобы его спасти. Спустя несколько часов энцефалограф, который до сих пор регистрировал слабую деятельность мозга, стал чертить прямую линию. Дыхание остановилось. Лишь сердце, на удивление всех, продолжало ритмично работать.

Не в силах объяснить столь беспрецедентный случай — бесперебойное пульсирование сердца — врачи мучились с больным еще не меньше часа, пока, наконец, решившись, не вскрыли грудную полость. Там, внутри, оказался прибор, сокращавший сердечную мышцу. Когда прибор осторожно извлекли из тела, врачей ожидал еще один сюрприз: искусственное сердце продолжало биться. В ту же ночь оно, упакованное в гигиенический пакет, попало в государственную больницу, а оттуда в шесть утра было доставлено Бочеку.

«Пусть решает шеф», — мудро рассудил Бочек, вложив прибор обратно в коробку из-под печенья. Еще через минуту он, заикаясь, объяснял майору причину своего появления в столь ранний час. Попробуйте-ка растолковать, кто, разумеется, собственными глазами не видел эту трепыхающуюся вещичку, что существует искусственное сердце, с которым еще вчера живой человек бродил по свету!

— Только этого нам недоставало, — недовольно пробасил майор, окончательно проснувшись.

Днем им удалось созвать достаточно компетентный совет, который, разумеется, состоялся за закрытыми дверями. Ни один из четырех присутствовавших на нем академиков и профессоров университета до сих пор не слышал о практическом применении искусственного сердца. И хотя кардиохирургический центр в клинике американского профессора Шамуэя достиг определенных успехов в этой области, больной с их аппаратом никак не мог покинуть здание больницы. Прибор был ненадежным, к тому же источник энергии находился вне человеческого организма.

— Нас интересуют прежде всего два вопроса, — резюмировал шеф Бочека в конце совещания, которое не пришло к определенному выводу, — на каком принципе основано действие аппарата и откуда он вообще появился? На первый вопрос мы ждем ответа от Академии наук, решение второго берем на себя. Я настоятельно просил бы вас не придавать гласности данный случай, пока не выяснятся все обстоятельства. С прибором могут ознакомиться лишь надежные люди. Мы, со своей стороны, постараемся вести расследование осторожно, квалифицируя его как обыкновенный дорожный несчастный случай.

Он остановил взгляд на Бочеке, словно решившись наконец подарить ему к рождеству игрушку, о которой тот мечтал уже с марта. Поручику стало ясно: свои пять дней отгула он не получит. Задвигались стулья. Ученые столпились вокруг прибора.

— Отправьте сообщение в Чехословацкое агентство печати, — приказал шеф Бочеку. — Тренер Здена Румзак, получивший тяжелые ранения в автомобильной катастрофе, находится в пражской государственной больнице.

Вернувшись к себе, Бочек увидел на столе уже подписанный приказ о том, что он командируется в город Т. «Узнать бы заранее, — подумал он мрачно, — сколько еще у меня прибавится отгулов. Вот что значит не уметь вовремя увильнуть!»

— Это доктор Гольман? Говорит Бочек. Я приехал из Праги по поводу… по поводу аварии с тренером Румзаком… Я разыскиваю вас с самого утра, пан доктор.

— Ничего удивительного — у меня полно работы. Если вы, любезный, разъясните конкретно, о чем идет речь, я постараюсь вас принять.

— Разговор пойдет об аварии на автостраде. Мне необходимо с вами увидеться.

— Почему именно со мной? Если вас интересует авария, в которую попал Румзак, то обратитесь лучше к людям, непосредственно связанным с этим делом. Например, в полицию. Или к автомеханику самого Румзака. Позвоните в секретариат Футбольного общества, но не пытайте меня, оставьте меня в покое. Я, милейший, Румзака знал не более любого другого в нашем городе, а почему он попал в аварию, не ведаю, и посему ничем не могу вам помочь. И чем это вас заинтересовала авария?

— Простите, мне следовало сразу представиться. Я из соцстраха.

— Ах, вот что. Впрочем, этого надо было ожидать. Человек не успел умереть, а представители соцстраха тут как тут, беспокоятся о своих денежках.

— Но ведь деньги не наши, пан доктор.

— Неважно. Вы стараетесь найти любой предлог, лишь бы не выплачивать пособие. Если вы хотите услышать от меня, что Румзак был горький пьяница, так не рассчитывайте.

— Да я и не требую ничего подобного, пан доктор. Мне бы нужно…

— Послушайте, мне действительно нечего добавить. Я слышал по радио о катастрофе, прочитал о ней в газетах — и все. Позвоните лучше в автоклуб, там вам дадут справку, в каком состоянии тормоза у его машины. Номер телефона вы найдете в телефонном справочнике.

— Но…

— До свидания. Вернее, прощайте.

Отбой, доктор положил трубку. Бочек вышел из телефонной будки.

Имя доктора Гольмана Бочек услышал еще в Праге. Когда академик Ангел, принимая от Бочека искусственное сердце, все еще пульсирующее в пустой коробке из-под печенья, ставил свою подпись в акте передачи, он призадумался.

— Я вспомнил вот о чем, — наконец сказал он, — в городе Т. практикует некий доктор Гольман. Одно время, сразу после окончания института, он работал у нас в клинике. Весьма талантливый молодой человек. Но, сами знаете, каково пробиться в крупных учреждениях. В провинции способный специалист быстрее достигнет своей цели. Если память мне не изменяет, его уже тогда называли виртуозом. Но вот уже лет десять, как я о нем ничего не слышал. Поезжайте-ка к нему, кто знает — может, там вы найдете ключ к отгадке.

Вторично имя Гольмана Бочек услышал в канцелярии Футбольного общества. Поручик предстал там под видом общительного, но чуть глуповатого служащего соцстраха, ярого болельщика футбола.

— Что вам угодно? — встретил Бочека атлетического сложения мужчина в галстуке с эмблемой клуба. Ему было лет сорок. — Но предупреждаю: у нас нет времени.

— Мне бы только подтвердить кое-что, — ответил Бочек самозабвенно. — Писать я о вас не собираюсь.

— Так каждый заявляет. Перед вами тут побывал корреспондент из журнала «Молодое слово». Спросите-ка у него, куда мы его послали. Чуть очки свои не потерял.

— Послушайте, я не писака, — запротестовал Бочек.

— Так чего ты здесь околачиваешься?

— Я из соцстраха, из Праги. Фамилия моя Бочек. Мне не до шуток. Приехал я по поводу…

— А ты не врешь? Эй, Тонда, — обратился атлет к мужчине, который старался, правда, безуспешно, набрать нужный телефонный номер. — Не встречал ли, случайно, этого парня? Он клянется, что не из газеты.

— Только если новенький. Но о футболе-то он не пишет, это точно. Тех болтунов я наперечет знаю. Так вы из соцстраха? По поводу несчастного случая со Зденой, да?

В комнате сразу стало тихо.

— Вот именно, — вздохнул Бочек. — Понимаете, пан Румзак — человек знаменитый, поэтому руководство конторы соцстраха вынесло решение побыстрее выяснить обстоятельства аварии. В интересах клиента, разумеется. По этой причине я здесь: чтобы поскорее на месте оформить все надлежащим образом. Собственно, речь идет о самых пустяковых деталях.

— Как по-вашему, Румзак выберется оттуда живым?

— Разве можно угадать? Я не врач. Но соцстрах, без сомнения, сделает все, что положено. Румзак свои денежки получит. Вы ведь платили за него взносы?

— А как же. Вернее, не мы. Общество. Но он еще дополнительно страховался, лично.

— Да, да, мы в курсе. Кстати, не можете ли вы сказать: не ухудшалось ли его здоровье по сравнению с моментом заключения страхового договора? Он на что-нибудь жаловался?

— Здена-то? Он здоровее всех нас вместе взятых. Каждый день бегал с ребятами по полю. Личный пример тренера многое значит, — заметил представитель спортклуба. — Мне до него далеко.

— Так, значит, в последнее время Румзак не обращался к врачу? Или, может, он вынужден был соблюдать особую диету?

— Да вы в своем уме? Здена ест и пьет, как любой из нас. В меру, но никаких запретов. И курит, правда, иногда, не часто, но не отказывает себе в этом удовольствии. Так и пометьте в своем отчете. Разве я не прав? — обратился он к остальным.

— Прав, прав, — подтвердил Тонда, который все еще держал в руке телефонную трубку. — Если ты помнишь, Здену последний раз прихватило во время турнира по Южной Америке. Три года назад.

— На него климат подействовал, давление. Находились мы там, в Южной Америке, почти два месяца, — красавчик-атлет снова устремил взор на Бочека. — То ли адаптация трудно проходила, то ли еще бог знает что. Тогда Здена страдал от сердечных приступов, но доктор Гольман быстро привел его в чувство.

— Доктор Гольман?

— О, это настоящий мастер своего дела. Он числится у нас в Обществе врачом. Не скажу, чтоб надрывался, но посильную помощь нам оказывает, да и мы берем его с собой, когда отправляемся в поездки по свету. За границу мы выезжаем дважды в год, зимой — на продолжительный срок:. в Австралию или в Америку. Сегодня большой футбол — как перелетная птица.

— Верю, верю. Постойте-ка, вы случайно не припомните, лежал ли пан Румзак в какой-нибудь больнице, когда ему стало плохо?

— Нет, не лежал, я это точно знаю. Я бухгалтер Общества, так что счет за лечение попал бы в мои руки. Тогда — это случилось в Колумбии — доктор уложил его в постель и лечил его сам. А через несколько дней мы возвратились домой.

— Так что доктор долечивал его дома?

— Да, доктор Гольман ненадолго отправил его в госпиталь. А потом Здена взял отпуск, прямо из больницы уехал отдыхать, не заходя к нам, это я хорошо помню. Тонда, сколько он тогда отсутствовал?

Тонда наконец повесил злополучную трубку, которая издавала отчаянные гудки.

— Семь недель. Я тогда впервые тренировал нашу команду вместо него. Как ассистент. Он расписал мне все буквально по дням. Я обращал внимание главным образом на физическую подготовку. Тренировал каждого индивидуально, а после обеда давал нагрузочку ого-го какую.

— Эти сведения, разумеется, не для отчета, — поспешил заверить Бочек. — Не припомните ли, кстати, с чем он в больнице лежал?

Член спортклуба пожал плечами.

— Даже не знаю, что вам сказать? Думается, он просто хотел отдохнуть. Видите ли, доктор Гольман порой дает нам такую возможность. На пару деньков запрячет человека у себя в корпусе в одноместной палате, окна выходят в сад, тихо, приятно. Но об этом, понятно, вы не упоминайте, такие действия иногда превратно истолковываются.

Проходя мимо полуоткрытых дверей, на которых прибита табличка «Душевая», Бочек невольно прислушался к голосам, перекрывающим шум воды. Он осторожно заглянул туда. Из кабин, выложенных кафелем, валил пар.

— Если Здена не выкарабкается, нам крышка, — басил кто-то. — С Тондой первенства не выиграть, он в нашем деле мало что смыслит.

— Здена придет в норму, — раздался голос из соседней кабины. — Нынешние врачи чудеса творят. Помнишь, как скрутило Бекаларжа из «Спарты»? А сегодня он снова в сборной и выступает на чемпионате страны.

— Если бы Здена попал в руки к Гольману, тогда, конечно, можно было бы поручиться. Этот доктор и мертвых воскрешает.

Пар и сырость сделали свое дело: Бочек громко чихнул.

— Кто там еще? — из первой кабины появился загорелый парень. — Что вам здесь надо?

Бочек снова чихнул.

— Я ищу… я ищу доктора Гольмана.

— Вот как! Но его тут нет.

— Убирайтесь-ка отсюда подобру-поздорову, — заявил второй футболист. — Не глазейте понапрасну. Нет тут никакого доктора Гольмана.

Бочеку не оставалось ничего другого, как выскочить вон. В холодном коридоре он снова чихнул. «Уж эти спортсмены, — успокаивал он себя. — Чемпионы!» Но все его мысли были заняты тем, что он увидел в душевой: у того, второго футболиста, что постарше, на левой стороне груди, там, где находится сердце, явно проступал шрам.

С завидным терпением Бочек второй час кряду поджидал доктора Гольмана, сидя под дверьми его кабинета.

Больные один за другим исчезали в ординаторской. Коридор опустел.

Поручик неоднократно стучал в дверь — никакого ответа. Попробовал повернуть ручку, но та не поддалась. Бочек пытался останавливать сестер, сновавших взад-вперед по коридору. Они отвечали охотно, но стереотипно: «Не знаю», «Он где-то тут», «У него много работы».

Стукнули дверцы лифта. Пожилой мужчина в белом халате направился к дверям кабинета Гольмана. Бочек стремглав ринулся ему наперерез, насколько, правда, позволяли сделать такой маневр огромные бесформенные больничные тапочки.

— Простите, вы, случайно, не доктор Гольман?

Мужчина с любопытством посмотрел на Бочека.

— Нет. Моя фамилия Горак, ассистент Горак. Доктор Гольман в своем кабинете, — он указал на двери. — Я как раз иду к нему, — постучав, он нажал на ручку. — Ах, его нет. Жаль, мне бы надо с ним кое-что обсудить, — пробурчал ассистент, удаляясь.

«Мне тоже», — вздохнул Бочек, вновь усаживаясь на скамейку.

— Обождите, пожалуйста, пан приматор, — раздался голос из соседнего кабинета. В дверях вырос очкастый моложавый врач. — Мне нужно проконсультироваться с вами.

Бочек взял старт, молниеносно бросившись вперед. В пустом коридоре маячили лишь две фигуры — он, Бочек, и ассистент Горак. Поручик понял обман.

— Неуместная шутка, скажу вам. Я жду вас уже два часа, пан доктор.

— Это вовсе не шутка. И ждете вы напрасно, я уже сказал: с вами не намерен ничего обсуждать. Вы, простите, тот человек из соцстраха, что мне утром звонил? Что, собственно, вам от меня нужно?

— Мы не договорились по телефону, да и теперь впопыхах, что называется на одной ноге, тоже не договоримся. Мне нужен ваш совет. Хочу получить информацию.

— Даю вам пять минут. За это время вы должны подготовить несколько вразумительных и коротких вопросов. Пока я поговорю с коллегой в соседнем кабинете, у вас добавится еще пять минут. Предупреждаю — на большее не рассчитывайте.

В своем кабинете доктор Гольман усадил Бочека в удобное кресло, а сам занял место за массивным письменным столом. Всю стену за спиной врача занимал огромный книжный шкаф, набитый до отказа. Книги были сложены также на полу, вокруг стола, под окном.

— Так начинайте, время не ждет, — нетерпеливо сказал Гольман.

— Пан доктор, почему вы не признались, что лечили Румзака?

— А вы разве спрашивали меня об этом?

— Ваша правда — не успел. Вы умеете навязывать людям свою манеру беседы.

— Так оно и есть, — констатировал Гольман, самодовольно улыбаясь. Большими ручищами с прямыми тонкими пальцами он нетерпеливо постукивал по крышке стола, вполуха прислушиваясь к беседе. — Ну, дальше. Время не терпит, не теряйте его попусту.

— С каким диагнозом у вас лежал Румзак?

— И по такому пустяку вы меня задерживаете? Спуститесь вниз, поройтесь в картотеке. Там вы найдете диагноз и назначения врача, всю терапию.

— Меня не интересует, что записано в истории болезни. Настоящий диагноз Румзака — вот что я хочу знать. Я слышал о существовании одиночных палат. Там покой, тишина, отдых… — Бочек напустил на себя таинственный вид.

— Пташка выпускает коготки, не так ли? Видно, в вашей конторе соцстраха вас здорово обучили, в частности, как совать нос не в свои дела.

— С чем у вас лежал Румзак?

— Я вас не понимаю.

— Возможно. Но не советую вам играть с огнем. Лучше отвечайте правду.

— Послушайте, любезный пан, не знаю, как вас величать. Я предполагаю: с конторой соцстраха у вас мало что общего. Возможно, вы журналист, допускаю даже худшее — вы из полиции. Мне кажется, в таком случае вы должны придумать более веские аргументы, дабы я мог вообще что-либо сказать. Вы же знаете: я обязан соблюдать врачебную тайну. Кстати, а как обстоят дела у Румзака?

— Плохи его дела, — покачал головой Бочек, пытаясь воспроизвести в своей памяти диагноз. — Ни одного живого места не осталось. Единственное, что еще живет…

— Вы меня интригуете, — доктор Гольман, наклонившись к столу, приставил ладонь к уху.

— Единственное, что не вышло у Румзака из строя, — раздельно произнес Бочек, — это сердце. Функционирует превосходно. Работает как машина.

— Не удивительно, ведь Румзак — бывший спортсмен. Сердце-то и выдержит, поможет ему встать на ноги.

— Трудно в это поверить. Все специалисты в один голос заявляют, что он умрет.

— Специалисты ошибаются чаще, чем вы предполагаете. — Доктор Гольман, встав, начал расхаживать по комнате. — Говорите, он умрет… Когда так заявляют наши специалисты, это вселяет надежду.

— Завидуете? — уколол его Бочек.

— Я, завидую? Вы с ума сошли! У меня есть своя работа, я уверен, что выполняю ее отлично. К тому же я не обязан никому подносить инструменты, чтоб только тогда светило соизволило любезно взглянуть на меня.

«Академик Ангел очень метко охарактеризовал Гольмана», — отметил про себя Бочек. Поручик решил пуститься на небольшую хитрость, чуточку приврать.

— Я поясню, в чем особенность этой аварии. Главное — почему вообще она произошла? Представьте себе: широкое прямое шоссе, впереди никого, поверхность ровная, машина в полном порядке. А Румзак ни с того ни с сего вылетает с автострады. Почему? Если двигатель в порядке, значит, подвел водитель.

Доктор Гольман опешил. Повернувшись спиной к Бочеку, он уставился в окно, рассматривая сад, подернутый налетом осени. Поручик продолжал:

— Что же может так подвести человека? Мозг? Возможно, но неправдоподобно. Тогда сердце? Уже теплее. К тому же пульсирующее так невероятно ритмично.

Доктор обернулся. Уставившись на Бочека, он двинулся к креслу. «Если бы он захотел, — мелькнуло у поручика, — ему ничего не стоило ударить меня по шее и переломать шейные позвонки. А потом спокойно спихнуть в окно, свалив все на несчастный случай. Провинциальный врач должен быть мастером на все руки».

Но доктор Гольман ничего не предпринял.

— Любопытно, — признался он, — я предполагал, что наша беседа будет тоска зеленая, скучнейший разговор. Однако мы нашли общий язык. Продолжим нашу встречу, но не здесь. Больницей я сыт сегодня по горло. Приглашаю вас к себе домой — на ужин.

Триумф, ликовал Бочек. Однако провинциальный врач и в самом деле оказался мастером на все руки.

После обеда у Бочека выдалось свободное время. Он попытался позвонить председателю местного футбольного клуба. К телефону подошла жена:

— Ладя на стадионе. Кстати, вы знаете, кто сегодня играет?

«Скучный городишко, этот Т», — размышлял Бочек, любуясь склонами гор, покрытыми лесом в осеннем уборе. Ну что ему остается — тащиться на стадион и протирать там штаны.

Несмотря на будний день стадион был полон. На поле местная «команда атаковала ворота гостей. Откуда они? Ага, из Брно. Стадион загудел, когда мяч пролетел мимо штанги. Хозяева вели в счете: 1:0. За спиной Бочека сидела парочка преданных болельщиков; они бурно поддерживали своих игроков постоянными выкриками.

— Люди должны реагировать на происходящее непринужденно, вы согласны? — раздался рядом чей-то голос.

Бочек с удивлением обернулся к своему соседу.

— Доктор Ракозник, — представился очкастый мужчина. — Я видел вас в больнице. Я ассистент доктора Гольмана.

От сильного удара крайнего нападающего местной команды мяч пролетел сантиметрах в двадцати от верхней планки ворот гостей. Над трибунами пронесся вздох разочарования.

— Простите, я вас не узнал, — сказал поручик. — Моя фамилия Бочек.

— Вы тоже футбольный болельщик?

— Я, — Бочек подыскивал спасительный ответ, — я, признаться, не болею за определенный клуб, мне интересна сама игра.

— Игра? Ну, сегодня вы ее не увидите. На сей раз игра похожа не на футбольную встречу, а на настоящую бойню.

— Почему же? — удивился Бочек. — Мне не показалось, что играют чересчур жестко.

— Собственно говоря, я тоже не болельщик. Но вы только посмотрите на команду из Брно. Бестолковый бег за мячом, никудышная защита, — короче, они понимают, что шансов на победу нет.

— Не рано ли вы их хороните, пан доктор? Взгляните лучше на поле, — сказал Бочек.

В самом деле, к штрафной площадке стремительно продвигался один из игроков команды Брно. Пользуясь тем, что защитники оттянулись к центру, он устремился к воротам хозяев поля.

— Не торопитесь, — процедил Ракозник.

За быстроногим нападающим гостей ринулся защитник местной команды. «Опомнился-таки», — отметил про себя поручик. Нападающий приближался к воротам, но расстояние между ним и преследователем быстро сокращалось. Зрители повскакали с мест.

— Держи его! — заорал хриплый голос прямо над ухом Бочека.

К неописуемому удивлению поручика, поединок на поле увлек и его. Он вскочил и громко закричал:

— Ну бей же!

Нападающий гостей, из последних сил стараясь выполнить его приказ, попытался ударить по мячу, но подоспевший защитник с непостижимой легкостью отбил мяч на другую половину поля, в зону гостей. Трибуны обезумели.

Бочек, не веря своим глазам, покачал головой.

— Ну и ну! У этого парня не сердце, а насос!

— Насос? — встрепенулся доктор Ракозник, с любопытством взглянув на поручика. — Ну, что вы, пан… пан Бочек, все дело в здоровом воздухе, — здесь дышится не так, как у вас, в Праге.

— Вот любопытно, — продолжал Бочек задумчиво, — у меня создалось впечатление, что у всех игроков вашей команды вместо сердца вставлены насосы. Или почти у всех.

Доктор Ракозник громко рассмеялся:

— От человека, которого интересует только хорошая игра, это настоящий комплимент нашим спортсменам.

Бочек, погруженный в мысли, неторопливо поднимался на вершину холма к дому доктора Гольмана. Стоит ли, рассуждал он, выложить врачу начистоту свои подозрения? «Рискованно, я же не медик, Гольман просто высмеет меня. Но попытка не пытка, спросить можно. Собственно, для этой цели я здесь».

Доктор Гольман жил в прекрасном районе. Тишина, отличный вид, огромный сад, за которым сразу тянется лес. Дом не велик, но комфорт всюду. Везде автоматика, начиная от центрального отопления, кончая свертывающимися шторами. Двери, ведущие в комнаты, снабжены фотоэлементами. Что и говорить, пан приматор и впрямь превосходный мастер, мастер на все руки.

Ужин, а он был отменный, прошел в мирной обстановке. Бочек даже с благодарностью записал несколько рецептов. Смакуя кофе с коньяком, оба собеседника словно выжидали: кто же нарушит перемирие, кто, взявшись за оружие, пойдет в атаку. Бочек решился.

— Так каково ваше мнение, пан доктор, о сердечной проблеме?

— А что вы хотите услышать? Пан Бочек, я дам вам простой совет, причем даром. Вы хотите, чтобы с вами были откровенны, так раскройте же свои карты. Бочек закурил сигарету.

— Я расскажу вам одну весьма фантастическую историю; думаю, в ней вы разберетесь гораздо лучше, чем я. Я ведь обыкновенный обыватель, поэтому заранее прошу не судить меня слишком строго. Представьте себе, в больницу попал человек после тяжелой аварии. Жизнь в нем едва теплится, он без сознания, к нему подключен аппарат «искусственные легкие» — самостоятельно дышать он не может. Руки, ноги, внутренние органы у него поражены, лишь сердце работает бесперебойно, ритмично, как метроном. Никто из светил медицины не в силах объяснить данный факт. Правда, нашелся один молоденький врач, фантазер, который утверждает, что сердце-то искусственное, функционирует-де искусственное сердце. Вам не терпится в этом убедиться! Вскрыть грудную полость и обнаружить сердце — акт оправданный, если есть угроза, что сердце остановится. Но в нашем случае происходит обратное. Кроме того, как на зло, у больного вся грудь изранена да еще обожжена, поэтому без толку искать шрамик на левой стороне грудной клетки. А врачи продолжают бороться за жизнь человека, хотя только его смерть может открыть тайну! Молодой же фантазер продолжает гнуть свое: если создано искусственное сердце и вшито больному, то изобретатель сумел создать для своего детища из того же искусственного материала и сердечную мышцу, пропускающую, скажем, рентгеновские лучи так же, как естественная ткань. Что вы на это скажете, доктор?

— Я склонен разделить мнение скептиков, их осторожность — в том смысле, что мир и человеческий организм подвластны законам, которые нельзя изменить одним мановением руки. А создание искусственного сердца — это в известном смысле нарушение законов природы, настоящий переворот в науке. И все же я убежден, что скоро, очень скоро мы услышим об искусственном сердце.

Доктор Гольман встал и принялся размеренно вышагивать по комнате.

— Вы, верно, знаете, что когда-то я хотел специализироваться в области сердечной хирургии? — спросил он. Бочек утвердительно кивнул.

— Слышал. Об этом рассказал академик Ангел. Так вот, возвращаясь к этой истории, мне хотелось бы кое-что уточнить. Например, как удалось сохранить в тайне, что среди нас жил человек с искусственным сердцем? Ведь специалист, создавший такой аппарат, бесспорно, заслуживает мировой славы!

— Разумеется. Но, думается, он в ней не нуждается.

— Неужели, черт возьми?

Доктор Гольман в упор взглянул на Бочека.

— Помните Барнарда? Впрочем, вы, дорогой, тогда еще бегали в школу.

— Вы говорите о хирурге, который первым осуществил пересадку сердца?

— Да, о нем. В январе 1977 года он трансплантировал одному тяжелому больному сердце девушки, погибшей в автомобильной катастрофе. На другой же день он стал известнейшим хирургом в мире. А что последовало потом? Трансплантация сердца — эту проблему стали муссировать со всех сторон: с философской, нравственной, психологической, социологической и еще бог знает с какой. Вмешались юристы со своими постулатами: кому дозволено пересаживать сердце, а кому не рекомендовано. В конце концов нашлись врачи, которые пересадки Барнарда отнесли к разряду экспериментальных. Естественно, среди них были завистники, но в их рассуждениях имеется доля правды.

Продолжая расхаживать по столовой, доктор Гольман курил одну сигарету за другой, делая короткие, но частые затяжки. Он явно нервничал.

— Допустим, ваш фантазер сам сконструировал искусственное сердце. Оно готово, оно проверено, испытано на животных. В результате врач получит разрешение и проведет эксперимент на человеке. Об этом разнюхают газетчики. Что тут поднимется! Переворот в науке, величайшее открытие! Завтра у всех будут биться в груди искусственные сердца доктора X! Конец сердечным недугам! Обезумевшие сердечники осаждают несчастного изобретателя — никто не хочет верить, что идет эксперимент, который необходимо опробовать. Несчастного доктора обвинят в жестокости: столько людей страдает, а он отказывает им в помощи! А вскоре найдутся коллеги доктора X, которым удастся сконструировать подобное или почти подобное искусственное сердце. Они будут торопиться, а некоторые, более безответственные, возможно, пустятся в широкомасштабную авантюру. В один прекрасный день окажется, что на Земле появились десятки тысяч людей с искусственными сердцами. Более нечего опасаться, что возникнут трудности с трансплантатами, искусственные сердца можно наштамповать вволю. И вдруг, представьте себе, в каком-то аппарате не срабатывает клапан — ведь судьба такого сердца зависит от одной-единственной крохотной, плохо пригнанной детальки. Такая ошибка, рассудят все — конец чуду. Каждый, кто решился вживить себе искусственное сердце, в один миг поймет, что должен умереть. А бедный доктор X? Человечество быстро забудет его заслуги. Из спасителя он превратится в убийцу.

— Выходит, по-вашему, экспериментировать следует тайком?

Доктор, пододвинув стул к креслу, подсел к Бочеку поближе.

— А теперь, пан Бочек, послушайте другую фантастическую небылицу. Представьте, что в одной больнице работает хирург. Талантливый хирург — по крайней мере так он о себе думает. В больнице он встречается с инженером-электриком, в обязанности которого входит обеспечение бесперебойной работы всей медицинской аппаратуры. И вот оба специалиста на протяжении нескольких лет самоотверженно трудятся день изо дня, каждый вечер, не считаясь со временем, принося на алтарь науки деньги, отпуск и даже семью. Наконец они своего добились: создали искусственное сердце, которое организм не отторгает. У их детища есть собственный источник энергии, его хватит не на один десяток лет. Определяет и направляет деятельность сердца мозг; частота биения и интенсивность наполнения камер искусственного сердца меняется в зависимости от потребности организма. Кроме того, механизм подсоединен к внешнему источнику энергии — на случай, если возникнут перебои в собственном энергоснабжении или прервется контакт с центральной нервной системой. Для питания такого внешнего источника достаточно малого количества энергии, поступающей регулярно от генератора на расстоянии нескольких тысяч километров. Такой аппарат существует, он — явь, остается только его испробовать. Однако эксперимент должен длиться не один год, ибо прежде необходимо хорошенько убедиться, что искусственное сердце приспосабливается к потребностям организма, а мозг полностью освоил науку руководства им. Но каким образом все это практически осуществить? Изобретатели собирают вокруг себя коллектив молодых, одаренных людей. Известно ли вам, пан Бочек, сколько больных поступает каждую неделю с тяжелым инфарктом даже в нашу захолустную больницу? Именно они могут решиться на вживление искусственного сердца. Не беспокойтесь, это происходит на добровольных началах, никто их не принуждает. Они обязаны подписать заявление, что предупреждены о возможных последствиях, а также дать письменное обещание не разглашать о происходящем до окончания эксперимента. Уже через месяц после операции больные чувствовали себя значительно лучше, чем до госпитализации. Они спокойно переносили перегрузки — новое сердце оказалось более работоспособным, чем собственное. И, что самое главное, они обрели счастье, поэтому их даже не волнует одно-единственное условие, которое необходимо выполнить: район их местожительства всегда должен находиться в радиусе действия энергопередатчика.

Эксперимент постоянно охватывает все большее число людей. Наступит день, когда с уверенностью можно будет сказать: искусственное сердце позволит обходиться без внешнего источника энергии, оно будет питаться исключительно за счет собственных ресурсов — биотоков.

Доктор Гольман наклонился к Бочеку:

— Ну-с, пан Бочек, как вам понравилась моя сказка?

— Я скептик по профессии, пан доктор.

— Иного я и не ожидал.

«А сказку-то вы рассказали не до конца, пан доктор, — добавил про себя Бочек. — Неизвестный хирург Х рьяно охраняет свою тайну».

Поручик протянул руку за сигаретами — коробка оказалась пустой.

— У вас кончилось курево? Подождите, сейчас принесу, — и доктор Гольман исчез в соседней комнате.

Бочек двинулся за ним. Это был рабочий кабинет, почти точная копия кабинета в больнице: огромный письменный стол, набитый до отказа книжный шкаф. И книги, книги всюду! Лишь стена возле книжного шкафа показалась Бочеку необычной: она сплошь состояла из панелей с ячейками, в которых светилось множество контрольных лампочек и четко выделялись выключатели.

Доктор Гольман вынул из ящика письменного стола коробку сигарет.

— Пожалуйста, угощайтесь. Нравится вам мой домашний пульт управления? Отсюда я даю указания моим автоматам. У меня под рукой все: центральное отопление, кухня, электричество, конденсатор. Кстати, я хотел вас спросить: как чувствует себя Румзак? Он еще жив?

— Он умер сегодня, — ответил Бочек. — Прибор, что он носил вместо сердца, я видел собственными глазами. Он до сих пор исправно работает.

Гольман промолчал.

— А ваша сказка оказалась намного интереснее, чем моя, — продолжал Бочек. — Я с удовольствием повторю ее в Праге академику Ангелу и остальным членам совета.

— Я должен следовать за вами? Вы наденете на меня наручники и отвезете в Прагу?

— Напрасно обиделись, пан доктор.

Гольман подошел к панели и нажал одну из кнопок.

— Здесь слишком жарко, — пояснил он. — Я включил кондиционер.

Уже в прихожей Бочек решился:

— На стадионе я обратил внимание на одного футболиста из вашей местной команды. У него на груди заметен шрам — как после операции.

— Что за чушь! Где это видано, чтобы футболист после инфаркта выступал в составе сборной команды клуба на первенство страны? — ухмыльнулся доктор Гольман.

Фотоэлемент замигал, двери за поручиком автоматически затворились.

Не прошло и получаса, как Бочек добрался до почты, а еще через тридцать секунд его соединили с Прагой. Трубку поднял майор.

— Ты возвращаешься? Надеюсь, привезешь что-нибудь интересненькое. Выходит, только мы вдвоем будем продолжать игру. Полчаса назад позвонил академик Ангел. Загадочная вещица перестала пульсировать.

Ярослав Вейс{*}.

Да, кстати, на чем же я остановился?..{3}

(перевод Г. Матвеевой)

Ладно, ладно, барышня, не ворчите на меня, как-никак, а зимой-то мне стукнуло сто двадцать два, сами знаете, в эти годы память сдает, не то, что в пятьдесят, но я, уверяю вас, все помню, только вот перепуталось малость в голове, за последовательность не ручаюсь; что сначала, а что потом… Да, кстати, подождите, на чем же я остановился?..

…Ага, вспомнил, речь шла о Нобелевской премии. Ну, в то время я только начинал у Кораны. Такая фамилия, наверно, вам неизвестна, но в конце двадцатого века Корана, прямо скажем, блистал среди генетиков. Он первым расшифровал генетический код, да, да, именно Корана решился на синтез генов, а потом его стали повсюду внедрять на полную катушку. Ему-то и доверили новый гигантский институт, разумеется, с огромнейшими возможностями, финансовыми фондами, реквизитами и персоналом, среди которого очутился и я прямехонько с институтской скамьи. Не скажу, что я был какой-то там прощелыга или верхогляд, нет, могу поклясться, скорее, старательный, добросовестный труженик-пчелка. Ну, а в целом, — это лишь удача, случай. Да и доказывать вам не надо, случай — весьма важная вещь как в науке, так и везде, хотя, с другой стороны, мало существенная. И все же, признаться, не будь и этой мизерной доли случайности, кому нужны всем известные 99 % прилежания (да добавьте сюда оставшийся процент таланта), все пошло бы прахом. Если бы спросить об этом, к примеру, у старика Флеминга, он бы, бесспорно, подтвердил мою правоту. Впрочем, это не из той уже оперы. Да, кстати, на чем же я остановился?..

Ах, да, вспомнил, мне все-таки удалось кое-как закончить кандидатскую диссертацию. Писал я ее три года, исследуя какую-то уже теперь и не помню, какую именно, стадию превращения головастиков в лягушек, и всякий раз, стоило мне, наконец, составить четкий план работы, у моих прелестных головастиков отваливались хвосты, а я должен был ожидать следующей весны, когда появится новый подопытный материал. Одним словом, зачислили меня в тот самый институт, и только я огляделся, что к чему, как однажды подъезжает ко мне будто невзначай один такой усатый (он, оказалось, возглавлял лабораторию, в которой я значился в штате) да и говорит: «Послушайте, молодой человек, у меня к вам деловое предложение: есть одно прибыльное дельце, пустячок, но пару десяток в карман положить можете. Если повезет вам, то, надеюсь, десять процентов мне подбросите за посредничество, дело есть дело. Ну, что на это скажете?» А потом он, этот усач, давай выкладывать мне про своего шурина, что владел крохотной бензоколонкой, где и служащих-то с гулькин нос — каких-нибудь двенадцать механиков и две уборщицы. Значит так, у него, у этого шурина, всегда куча неприятностей с экологическим надзором, потому что, понятное дело, после заправки машин на асфальте остаются лужицы бензина и масляные полосы от машин, разумеется, и масло иногда накапает, расплескивается же порой при перевозке. Так вот, не возьмусь, дескать, я вывести какой-нибудь штамм бактерий, которые естественным образом ликвидировали бы весь этот мусор. А, к слову сказать, женский персонал из экологического надзора — настоящие ведьмы, сущая правда, меня прямотаки в дрожь бросало от одного лишь упоминания о них. И я клюнул на это предложение, даже и не по той причиине, что был молод и деньжата бы мне не помешали: я ведь в ту пору как раз женился. Главное — у меня будет шанс хорошенько расквитаться с этими злючками, особенно с собственной тещей, настоящим дьяволом в юбке, которая, будучи экологом, работала в той самой конторе. Но, собственно, это к делу не относится. Да, кстати, на чем же я остановился?…

Ах, да. Ну, значит, впрягся я в работу, собственно, какие там сложности, просто нужно было чуточку видоизменить штамм бактерий, на которых я собирался экспериментировать. и придумать новый метод создания этого штамма. Они-то, новые бактерии, должны были выделять определенные химические вещества, ферменты, которые, как назло, упорно ускользали от меня. Тогда я начал культивировать клон бактерий, колию (так в то время их называли). Фактически-то это мутации бактерии Escherichia coli. Принялся я прививать их на бензине и масле. Да стоит ли об этом распространяться, дело пустяковое. Получился, как говорится, превосходный пирожочек: по виду походили эти бактерии на жидкое желе. Короче, радость для меня была неописуемая, опыт удался, а уже через два месяца я имел новую, прехорошенькую разновидность бактерий, жадно пожирающую все нефтепродукты. Наполнил я этой желе-жидкостью (а чтобы вам понятнее было, жидкость-то эта — вершина и гордость моего творчества) ампулы, обернул их тончайшей шелковистой бумагой, словно куколки, да после обеда и заскочил, захватив одного такого кукленка, на бензоколонку, к хозяину. Он взял ампулу, погладил ее, будто дитятко малое, и, не проронив ни слова, шмыгнул в каморку, что пристроена к заднему входу, а оттуда тотчас вышел с… бутылочкой, вернее, с целой бутылищей. «Вы, — говорит, — мне сосуд, и я вам сосуд. Не могу поручиться, что содержимое его вам знакомо, как, впрочем, и остальным, заверяю вас». «А почему бы не рискнуть, — подумал я, — чем черт не шутит, действительно, такого напитка я еще не пробовал». Начать с того, что приготовлялся он из настоящих слив, ну тех, которые в сушеном виде черносливом называли. Ах, пардон, барышня, вряд ли вы знаете, что такое настоящие сортовые сливы, они как синие куриные яйца на дереве висят, особенно осенью, глаз не оторвешь, а на вкус чуток на «Повидлин» похожи, только, может быть, послаще. Ой, снова я увлекся, отклонился от темы, подождите. Да, кстати, на чем же я остановился?..

Ах, да, понятно, вернемся к теме. Спустя недели две сижу я, как сейчас помню, у телевизора и смотрю местные новости. Вдруг вижу на экране парня, который вытягивает, словно тянучку, из бензобака автомобиля какую-то расползающуюся желеобразную массу. Тут меня осенило — ведь это же мои колии! Диктор нудит что-то о шарлатанах и пройдохах. Они, мол, за последнее время, используя какие-то неизвестные средства и творя гнусные дела, нанесли ущерб многим владельцам личных автомашин в нашем городе. Меня это известие сразило как гром средь ясного неба, и я подался прямехонько на бензоколонку, к ее хозяину. Он, как завидел меня, сразу затараторил, я не успел и рта открыть: да, да, признался тот мошенник, спустя пару дней после того, как я оставил ему ампулы, он отлил из одной своему соседу-конкуренту, ну, тому, что содержал бензоколонку через три улицы, почти рядом, закапал прямо в цистерну (а как на грех, привезли новый запас бензина). «Мне хотелось, — твердил хозяин, — насолить чуток этому негодяю. Разве я, вот грех-то какой, мог предположить, что случится такое несчастье». А теперь мое драгоценное желе в автомобильных баках почти у половины владельцев машин всего города! И, что досаднее всего, как раз в эту минуту ему прислали штраф из экологического надзора, так как улица вокруг бензоколонки грязная, вся в золотистой слизи, будто ее опрыскали из пульверизатора золотой суспензией. Размер штрафа ерундовый, подсчитал я, но, если бактерии размножатся и распространятся (а что они размножатся и распространятся, в этом не приходилось сомневаться), то все-таки кто-нибудь и дознается, откуда все это взялось, выйдут, разумеется, на этого негодяя, владельца бензоколонки. Конечно, человечество его отблагодарит, каменную плиту у изголовья он схлопочет, отдубасят его хорошенько насосами от автомашин, ставших ненужными, и шлангами с металлическими гайками на концах, что крепятся на бензобаках. Сами посудите, это же варварство! Тут этот хозяин бензоколонки (на лице — сама мировая скорбь!) приносит из своих закромов еще одну бутылку той проклятой настойки, что стояла у него с дедовских времен. Ну, и раздавили мы ее вместе всю, откровенно признаюсь, подчистую. С тех пор я спиртного в рот не беру, хотя, право же, питье то было божественное. Но, сознаюсь, здорово от него голова у меня на другой день раскалывалась, гораздо ощутимее, нежели от всей этой истории с золотым желе. Одно скажу: с этанолом (постойте-ка, барышня, вы, верно, и не представляете, что это такое!) я завязал, выходит, какой-то выигрыш от этой кутерьмы налицо. Но, не сердитесь на меня, снова я отклоняюсь от темы. Да, кстати, на чем же я остановился?..

Ага, на той сумятице с бензином. Уже через неделю пресловутое желе — результат злосчастного преобразования бензина — разошлось по городам и весям. Злополучная, золотистая желеобразная жидкость расползлась чуть ли не на половину материка. Вскоре наступил период, известный как «Лето золотой чумы» (это-то вы должны знать иэ историк). Из бензина, мазута, машинного масла и керосина — короче, из всех нефтепродуктов, а также из природного газа на свет появлялось только золотое желе. Оно было всюду. Любого бросало в дрожь, стоило лишь взглянуть на эти залежи. Их, к несчастью, и припрятать некуда было да и отвезти не удавалось — ведь транспорт бездействовал, а те электромобили, что развозили молоко, использовались в качестве санитарных машин и машин скорой помощи. Правительства, одно за другим подавали в отставку. Арабские шейхи, приняв чрезвычайные меры, развернули экстраординарную кампанию: в зоологических парках их представители приобретали верблюдов. Сам директор Лувра дал согласие устроить тематическую выставку «История развития керосиновых ламп (документы и экспонаты)» именно в том зале, где демонстрируются античные амфоры. В Англии все население ходило пешком. Только наследник трона заявил, что для него престижнее ездить на шотландском пони, и он, не внимая запретам, обменял его на корону. Впрочем, это к делу не относится. Да, кстати, на чем же я остановился?..

…Ах да, вспомнил. Так вот, началось настоящее светопреставление, можете представить, как меня прошибал холодный пот от страха, что все раскроется и все нити аферы приведут ко мне, а меня, беднягу, сошлют на Луну или еще куда-нибудь подальше. Больше же всего злился я на того типа, усатого, что подбил меня на эту аферу и уговорил: он, поганец, делал вид будто знать ничего не знает. Я, разумеется, тоже не слишком распространялся, что меня с ним или с его шурином что-то связывало. Я постарался поскорее ретироваться в лабораторию и с головой окунулся в свои эксперименты, только пар от меня валил, честно скажу. Мудровал я над новыми мутациями, словно одержимый, хотя ставил опыты один, самостоятельно, и все думал, думал, так что голова порой совсем раскалывалась. А, может, все это я делал, движимый страхом?

Однако в начале осени меня вдруг озарило. Как-то раз, совершенно случайно я наткнулся на неизвестную мне разновидность бактерий, на иной клон зеленого цвета; они легко осуществляли химическое разложение воды на водород и кислород. А именно такую цель я поставил перед собой, барышня: ведь в бак автомобиля, того самого, который сейчас стоял как вкопаный и не мог сдвинуться с места, заливалась обыкновенная вода. Что, если в нее добавить несколько капель суспензии с моими бактериями? За полдня они образуют зеленую желеобразную массу, которая впитает в себя, словно губка, воду, и автомобиль помчится как угорелый! Так и произошло. Кстати, и мощность машин возросла на треть! Поэтому потребовалось заново отрегулировать тормозное устройство на всех автомашинах: поставить новые протекторы, значительно прочнее прежних, чтобы суметь затормозить «сигары», последние модели автомашин, которые с тихим шелестом, нежа слух, неслись по шоссе. Впрочем, это же к делу не относится. Да, кстати, на чем же я остановился?..

Ага, ну так вот. Я двинулся прямо к шефу лаборатории (после нашей эпопеи с бензином мы с ним, как сами понимаете, были в натянутых отношениях, избегали друг друга), разложил ему все по полочкам, объясняя, вернее, громыхая, как двенадцатицилиндровый двигатель с залатанной выхлопной трубой. А он в ответ лишь усмехнулся, не возражая и не задавая вопросов, лишь велел еще раз все членораздельно повторить. Потом собрал все пробы и громогласно заявил: вся, мол, проблема в целом разрешена и без меня. И объявил об открытии, которое позже называли «Великим водяным чудом» (за что, между прочим, ему присудили Нобелевскую премию), о чем вы, барышня, конечно, знаете из истории. В том году только одна Нобелевская и присуждалась — общая по химии и по физике. Правда, потом рассуждали, не стоит ли добавить еще одну, ну, скажем, по разделу работ в области экономики. А я-то за всей этой суматохой следил, сидя у экрана телевизора, как настоящий пенсионер, подумать только! И конечно, помалкивал, но твердо знал, что не должен и голоса подать, ибо тотчас же мне пришьют то дельце с бензином: ведь от золотого желе до сих пор не избавились, оно было везде, куда бы ни направить взор. Вот и оставалось мне только руками разводить, по правде говоря, я был рад, что так все вышло. Может, я бы приступил к следующей серии опытов, снова что-нибудь бы выдумал полезное, если бы однажды в нашей лаборатории не объявился тот усатый. К этому времени он, естественно, стал шефом и над Кораной. Зашел он как-то ко мне, остановился у косяка двери и процедил сквозь зубы своим противным голосом: «Молодой человек, я хочу, чтобы вы знали: я джентльмен и свои обещания всегда выполняю. Так вот, со следующего месяца я вам повышаю жалованье на две десятки». Тут я, барышня, не выдержал и сорвался, просто нервы мне отказали, я схватил первое, что подвернулось мне под руку — а это было блюдце с остатками золотого желе из бактерий-пожирателей бензина, — и запустил этим блюдцем в усатого мерзавца. Он попытался увернуться, но где там: жидкость живописно растекалась по его светлому плащу и по широкому галстуку из полигела с люрексом (тогда такие галстуки только входили в моду). Не успел он и глазом моргнуть и стряхнуть с себя студенистую массу, как бактерии впились в галстук и в один миг превратили мягкий, эластичный полигел в непробиваемый панцирь. К этому могу лишь добавить, барышня, что именно данный результат эксперимента, поставленного в таких необычных условиях, послужил основой для создания суперстабила, самого стойкого, не поддающегося никаким внешним воздействиям вещества. Надеюсь, вы об этом помните из истории. Кончилась эра металлов, наступил век суперстабила. Естественно, тот усатый получил вторую Нобелевскую премию, чуть ли не через год, к тому же еще уйму разных премий, так что стоит ему нацепить на себя все свои медали, такой звон стоит, словно генеральный штаб кружится на детских каруселях. Ну, а я, как вы понимаете, снова в рот воды набрал, никому не посмел даже на ушко шепнуть, что, мол, все это я придумал. Да разве я решусь на такой шаг! Впрочем, это к делу не относится. Подождите. Да, кстати, на чем же я остановился?..

Ага, знаю. Ну, короче, вы с удивлением смотрите на меня, барышня. Почему, мол, я порвал с наукой и устроился сюда в музей экскурсоводом? Что ж, так оно и есть. А выставка «Пути развития современной генетики», о которой вы спрашивали, находится на третьем этаже, дорогая.

Ярослав Велинский{*}.

Эпидемия{4}

(перевод Е. Вихревой)

Автобус занесло на повороте. Водитель негромко выругался.

— А вот раньше всю машинерию в лошадиных силах меряли, — ни с того ни с сего сказал широкоплечий мужчина со значком «Космосервис» на лацкане и засмеялся.

— Ну и что? — сердито отозвался водитель.

— Ничего! Лошадиные силы! Как вспомню, так вздрогну…

— Кое-кто уже и не вспомнит и не вздрогнет, — криво улыбнувшись, сказал водитель.

Сидящий на заднем сиденье старик потер сухие ладони, кашлянул и произнес:

— Моя невестка… — и замолчал.

К нему обернулись.

— Моя невестка, — наконец продолжил он, — каждый год машины меняла, так теперь места себе не находит, ножками ей неохота ходить.

Снова замолчал, а потом радостно, на весь автобус гаркнул:

— Доездилась!

И захихикал.

Рядом со стариком сидел мужчина с бесцветными, навыкате глазами, в очках и с портфелем в руках. Одним словом — интеллигент. Он раскрыл было рот, желая вступить в разговор, но передумал, протяжно вздохнул и снова уткнулся в стекло.

— Значок не продадите? — спросил водитель широкоплечего.

— Нет.

— Ну, обменяемся!

— Нет, — односложно повторил тот.

— Где достал? Стащил, что ли?

— Ну да! — обиделся широкоплечий. — Вчера с Марса на «Титанике» вернулся!

— А-а, — протянул водитель и тут же встрепенулся: — Кто ж это додумался так вашу посудину назвать? Был, помнится, такой дизель, сто лет назад в океане булькнул.

— Не было тогда дизеля, — вмешался старик. — тогда пар был.

— Да что хочешь, а только три тысячи человек — бульк! — заключил водитель и крутанул баранку. Пассажир с портфелем наконец подал голос:

— Тысяча пятьсот семнадцать. А спаслось тысяча семьсот одиннадцать человек.

— Да? — вежливо удивился широкоплечий. — А у нас на «Титанике» тридцать семь душ, и все живы, правда, связь отказала, три месяца болтались глухо. Вернулись, а здесь…

— Не знали, что у нас творится?

— На Луне первым делом об этом сообщили. Новость номер один.

— Хорошо вам, в космосе, — закряхтел старик. — А здесь столько людей угробилось, на сто «Титаников» наберешь! С другой стороны, и хорошего было мало, детского лица неделями не увидишь, все в противогазах! Выхлоп стены разъедал! — он махнул рукой и умолк.

В автобусе стало темно. Сильный ветер поднимал бурые тучи ржавчины над остовами автомобилей, гудел и выл, раскачивая искореженные металлические клочья, гнал по бетонному полотну стеклянную крошку…

— Как там, на Марсе? — спросил водитель.

— Солнца маловато.

Некоторое время все молчали. Автобус преодолевал спуски и подъемы, осторожно объезжая груды лома, грязные, маслянисто блестящие пятна и белесые полосы битого стекла.

Когда проезжали мимо горы покрышек, старик засопел, пересел вперед и, обернувшись к сидевшим в салоне, заявил:

— А ведь я в эпицентре был! Правда, до меня тогда ничего не дошло, мне уж потом объяснили.

— Что вы говорите? — привстал интеллигент с портфелем и тут же от толчка снова упал на сиденье.

— А то! У меня бензоколонка на тридцать пятом шоссе была. Неплохо зарабатывал, сейчас столько на овощах черта с два выжмешь, хотя, конечно, для здоровья овощи полезнее бензина.

— Так что же там у вас произошло? — блестя очками, спросил интеллигент.

— Славный был денек, — вздохнул старик. — Погода хорошая, машины одна за другой ко мне на колонку заворачивали. Тут подъезжает Боулдер на своем «мицубиси»…

— Хорошая была машина, — подхватил водитель, — теперь таких не увидишь.

— Почему не увидишь? — ответил широкоплечий. — У меня в гараже, например, стоит.

— …а тут появляется красотка, — продолжал старик, — из этих, что на автостопе промышляют. Сумка белая, глаза голубые. Ну, а Боулдер мимо юбки проехать не может. Я помощнику говорю, смотри, сейчас Боулдер подцепит ее, а потом всю неделю будет байки рассказывать. Боулдер вроде уж и тормозить начал, но тут его машина вдруг на поле въехала, кувыркнулась и ба-бах! Участок рапса дотла выгорел… и Боулдер, бедняга, теперь никому ничего не расскажет.

Пассажир с портфелем молча слушал старика.

— А потом на меня с помощником как понесло старую машину техпомощи! Мы еле увернулись, а ее юзом развернуло — и в стену! За ней ехала цистерна с молоком, так она прямо в старый каштан врезалась. Водителя ну просто выстрелило из кабины на дорогу…

— А что еще вы заметили? — нервно спросил интеллигент.

— Море молока!

— Да нет, что-нибудь такое…

— Какого еще «такого» вам надо, когда из машины Боулдера пламя бьет как из паяльной лампы, красотку, что он не успел подсадить, наизнанку выворачивает, а шофер молоковоза кровью на бетоне истекает! Пока до полиции дозвонились да пока там раскачались, к нам уже не подобраться — битых машин на несколько миль — какие столкнулись, а какие и сами по себе развалились… Раненые кричат, ругаются, неразбериха!..

— Да-да, — грустно покачал головой интеллигент, — вот так или почти так везде и было, один за другим, одна за другой…

— Ух ты! — вдруг воскликнул широкоплечий. — Так ведь вы же профессор Уилэби! Я вас на Луне в новостях видел. Вы этот, как его… председатель комиссии по расследованию! Точно!

— Бывший председатель, — тихо сказал профессор. — Комиссия по расследованию закончила свою работу из-за отсутствия предмета расследования.

— Как это отсутствия? — проворчал старик, делая широкий жест рукой. — А это все? Что они там все с ума посходили? Вы, ученые, придумайте, что полагается, даром что ли учились! Трамваи, может, пустите. Помню, трамваи давно были, в мое время… на электричестве. А?

Профессор Уилэби мрачно покачал головой.

— Ничего не выйдет. Эпидемия поражает любое транспортное средство. Механическое, с мотором. Проводились исследования…

— Доисследовались! — со злостью сказал старик.

Пассажиры неодобрительно посмотрели на него, затем перевели взгляды на профессора. Женщина в парике кашлянула и спросила:

— Так чего же они… взбесились?

— Я же говорю — эпидемия! Ну, если откровенно, до сих пор удовлетворительного объяснения нет, поэтому я считаю мое достаточно правдоподобным. Хотя с другой стороны…

— Ближе к делу, профессор! — перебил его водитель.

— Да, да, извините! — Профессор снял очки, подышал, протер стекла чистым носовым платком и продолжал: — Я не автоконструктор, не металловед и не социолог. Я биолог, точнее — ратуссолог…

— Как? — удивился широкоплечий.

— Специалист по крысам.

— Хе! — хмыкнул старик. — Хе-хе! Крысовед!

— Вот именно! — профессор и не думал обижаться. — У крыс, да и у некоторых других животных наблюдается странное, до конца не изученное явление. Как только их численность на единицу площади достигает критической величины, они словно сходят с ума и начинают уничтожать друг друга. Вот и машин сейчас расплодилось больше, чем людей! Выхлопные газы отравили атмосферу! Шагу ступить нельзя, чтоб не попасть под колеса. А что животные, что машины — законы природы едины. Началось в одном месте и пошло! Безумие заразительно… Вот потому-то я и говорю, что это похоже на эпидемию.

Несколько минут в автобусе было тихо, только гудел мотор, и ветер тонко выл в неплотно задвинутом стекле.

— А что у ваших крыс, — осторожно начал широкоплечий, — они что, пока друг друга не уничтожат, не успокоятся?

— Ну что вы! — воскликнул профессор. — Крысы — очень интересный объект исследования. Как только численность популяции… ну, количество их придет в норму, они сразу теряют агрессивность. Очень толковые существа, — явно гордясь крысами, закончил профессор.

— Допустим, — снова сказал широкоплечий, — чего же тогда машины не остановились?

— Превосходный вопрос, — обрадовался профессор и, подняв палец, продолжал: — Разве можно сравнивать тупые железяки с биологическими объектами! Если крысы — порождение и конечный продукт эволюции, длившейся миллионы лет, то машины — это незаконнорожденные исчадия движка и телеги, ублюдочные порождения человеческой лени и бензина! Пока они все не истребят друг друга, не успокоятся! Потому-то двум машинам на любом шоссе не разъехаться, теперь уже за сотни метров перекидывается эпидемия, и двум машинам становится тесно на таком расстоянии. И так будет!

— Аминь! — проникновенно заключил старик. Мотор автобуса натужно зарычал, машина, огибая скалу, шла на подъем.

— Ну и…! — сказал водитель и выругался. — Никогда я этот поворот не любил!

Сидящий рядом с ним широкоплечий, побледнев, уставился в ветровое стекло, а старик приподнялся с места и с идиотским ликованием воскликнул:

— Вот и съездили за хлебушком!

Зденек Вольный{*}.

Огонь из чистого золота{5}

(перевод А. Першина)

И наступила неестественная, звенящая тишина. Потом по телу разлилось тепло: напряжение отпустило. Радость заполняла тесную кабину модуля, стремилась выплеснуться, словно гейзер целебного источника.

«Жаль, что у человека нет крыльев», — подумал Миллер, слегка поднимаясь в кресле специальной конструкции, частично гасящей перегрузки при космических полетах.

— Наклон семь градусов, — объявил пилот.

— Мне всегда везло на семерки, — ответил капитан. — Годится.

— Результаты анализа атмосферы практически совпадают с теми, что мы получили на орбите, — докладывал пилот. — Чудеса, ни следа двуокиси серы, хлороводорода…

— А города или промышленные агломераты ты не видишь? — засмеялся Миллер.

— Пока ничего не вижу, — пожал плечами пилот. — Только бесконечный лес — от полюса до полюса.

— Ты уверен, что это лес? — Капитан поудобнее устроился в кресле.

Пилот метнул на него взгляд, и, словно пристыженный, капитан тихонько вздохнул, не желая спорить с собеседником.

— А что ж это, по-твоему?

— Скорее всего, лес.

— Не делай из меня дурака… — приготовился защищаться пилот.

Миллер уставился в потолок; глаза у него голубые, как здешнее небо.

— Не понимаешь ты меня, — сказал он.

— Те, что летали сюда до нас, сели, как и мы, да и видели то же. А потом, видно, допустили какую-то ошибку в расчетах. Если мы повторим ошибку, нас постигнет их судьба.

— Каков процент кислорода в здешней атмосфере? — спросил Миллер после минуты напряженной тишины. — Двадцать семь?

— Двадцать семь и три десятых процента.

— Давай-ка взглянем на наши фотоснимки, — предложил капитан. — Пора приступать к работе.

Миллер молча присел к небольшому ящичку — портативной ЭВМ, вмонтированной в заднюю стену модуля. Экран дисплея засветился, и по нему побежали искрящиеся линии-паутинки помех, сменившиеся зеленой завесой — густой и непроницаемой. Кто-то тяжко вздохнул.

— Переключи на инфракрасный канал, — спокойно сказал капитан, поглаживая бороду. — Иначе не различить деталей.

Цвет на экране сменился: он стал вначале желтым, потом оранжевым и наконец бирюзово-голубым. Смена цвета свидетельствовала об изменении температуры на планете.

Они заканчивали первый облет планеты, шли на малой скорости, постепенно снижаясь, кружа и петляя над зеленым массивом.

Модуль опускался, приближаясь к пересекавшему экватор огромному горному хребту протяженностью в несколько сотен километров. Цвета на экране снова изменились.

— Настрой на обычный спектр, — попросил капитан.

Вершины гор засверкали стальным блеском.

— Смотри, как высоко забрался лес, — удивленно прошептал Миллер. — А это что?

— Пожар, — ответил пилот.

Они с интересом всматривались в открывшуюся внизу картину.

— Мне как-то доводилось просматривать аэрофотоснимки лесного пожара. Они напоминают то, что мы видим сейчас, — пилот решился дать свое заключение.

— Да? — засомневался капитан. — А что об этом думает ЭВМ?

Миллер нажал кнопку, и запись информации на экране прервалась. Почти в центре дисплея выделялось серое пятно, на инфракрасном канале оно приобрело ярко-оранжевую окраску. Миллер притронулся к кнопке, изображение на экране стало очень четким. Они зажмурились, не веря своим глазам: внизу стоял модуль, тот самый, что не вернулся с задания. Машина была наклонена, всем своим видом напоминая птицу со сломанными, опаленными огнем крыльями.

— Теперь понятно, что с ними случилось, — хрипло пробормотал пилот, отводя глаза.

— Ничего не понятно, — возразил капитан, — пока не выясним причину гибели экипажа.

— Может, воспользуемся вертолетом?

— Конечно, Том, — согласился капитан. — Но солнце уже садится, а нам необходимо прежде, чем выйти из модуля, сделать микробиологические анализы.

Утро встретило их приветливо — золотыми лучами солнца и свежестью голубоватой зелени. Первым из кабины вышел Миллер, оставшиеся в модуле члены экипажа, затаив дыхание, напряженно следили за тем, как он совершает первые шаги по неизвестной планете. Вот Миллер уже бежит в своем белом, отливающем золотом комбинезоне. Трава достает ему до колен, орошает его росой. Какое блаженство! Только тут Миллер в полной мере оценил, как точно посадил машину пилот. Том выбрал превосходное место — на травянистом берегу реки. Узкую полоску суши окаймляли редкие деревья; одному из них при посадке модуля срезало макушку.

Капитан внимательно разглядывал аэрофотоснимки, выданные ЭВМ. Из окна кабины он какое-то время наблюдал за сборкой вертолета, но затем решил присоединиться к остальным членам экипажа, чтобы принять участие в сборке.

Как только он вступил на почву, в нос ему ударил резкий запах бензина.

— Что тут происходит? — закричал он пилоту, который, направляясь к нему, шлепал по мелким лужам.

— Ничего особенного. — Том махнул рукой и отвернулся. — Заполнял баки бензином и забыл включить автомат.

— Ты с ума сошел! — не сдержался капитан, но тут же взял себя в руки. Он вспомнил картину пожара, запечатленную на снимках, и почувствовал, как его охватывает страх. — Немедленно отсасывай бензин!

— Уже, командир, — буркнул Том. Он укрепил шланг и ждал, когда заработает насос. Но насос не включался.

— Бог мой! — выдохнул капитан и с силой нажал на рычаг.

Над горизонтом поднималось оранжевое, как апельсин, немилосердно палящее солнце. Вдруг раздался крик Миллера.

— Что случилось? — крикнул в ответ капитан.

— У Тома не заводится двигатель!

Капитан прыгнул в кабину вертолета. Том нервничал: его пальцы с молниеносной быстротой перемещались по пульту управления, но запустить двигатель не удавалось.

— Черт возьми, не могу понять, в чем дело, — недоумевал пилот.

— Послушай, — обратился к капитану Миллер, — давай установим электродвигатель. Мы ведь, кажется, прихватили один с собой.

— Двигатель-то есть, — сказал Том, — а где взять аккумуляторы?

— Подключим солнечные батареи, — предложил Миллер.

— Но мы не дотянем до места гибели первого модуля.

— Предлагаю отправиться туда пешком, — не унимался Миллер. — Если через час выйти, к вечеру будем у цели. Идти-то каких-нибудь пятьдесят километров. Так или иначе, надо снаряжать экспедицию.

— Хорошо, — согласился капитан. — Пойдем мы с Миллером, а с тобой, Том, будем поддерживать постоянную связь. В случае необходимости ты немедленно прилетишь к нам.

Решили идти берегом вверх по течению.

— Ты обратил внимание, какая здесь чистая вода? — спросил Миллер. Они не могли оторвать взгляда от зеленовато-серебристых волн. — Как в сказке. Каждый камушек на дне виден.

— А рыбу заметил?

— Конечно!

Луг кончился, и теперь на поверхности воды отражались кроны деревьев. На пути космонавтов вырос лес, казалось, ему нет конца и края. Стройные высокие широкоствольные деревья с мясистыми листьями тесно прижимались друг к другу, преграждая дорогу незваным гостям. В лесу было тихо.

Вдруг капитан остановился, почувствовав как Миллер, идущий следом за ним, схватил его за руку. Оба застыли, тщетно пытаясь разглядеть что-нибудь в сумраке леса, но их глаза неизменно упирались в переплетенные ветви и замысловатые корни, выступающие наружу. Но вот капитан ощутил какое-то едва заметное движение и схватился за оружие.

— Не стреляй, — прошептал Миллер.

Но капитан и не собирался этого делать, его движение было чисто механическим. Прямо над ними, извиваясь, склонилась чешуйчатая ветка.

— Закрой глаза, — услышал он голос Миллера. Что их ждало — укус змеи или чьи-то железные объятия? Но ничего не произошло. Капитан открыл глаза.

— Убралась восвояси, — облегченно вздохнул Миллер. — Ты ведь знаешь, некоторые тропические змеи убивают жертву, выплевывая яд на расстояние несколько метров прямо ей в глаза.

— Вот мы и познакомились с планетой, — попытался пошутить капитан.

— В этих джунглях кого угодно встретишь, — ответил Миллер. — Но нам не страшно, комбинезоны у нас прочные, ни одному зверю их не прокусить.

Сквозь чащу деревьев робко пробился солнечный лучик. Они попытались двинуться вперед, но корни, обвивая ноги, их не пускали.

— Видно, нам с ними не справиться, — капитан, обессилев, остановился под огромным деревом, напоминающим платан.

— Работенка предстоит немалая, — согласился Миллер, — а потому можно и отдохнуть. — И он улегся прямо среди корней, пытаясь принять удобную позу.

Капитан решил последовать его примеру. Он расчистил небольшую площадку, утрамбовав почву, после чего улегся рядом с Миллером и мгновенно заснул. Ночью ему снилась змея с чешуйчатой спиной. Утром, любуясь солнечным зайчиком на листьях, капитан пытался вспомнить, о чем он беседовал во сне со змеей.

Он приподнялся, прислушиваясь. Казалось, лес дышал.

— Реши-ка задачку, друг, — проговорил Миллер, все еще лежа с закрытыми глазами. — Три дровосека вырубают за неделю восемьдесят четыре кубометра деревьев. Сколько вырубят два дровосека за три дня?

Капитан на минуту задумался.

— Двадцать четыре кубометра.

— И я так думаю, — Миллер облегченно вздохнул.

— Но при условии, что дровосеки трудились одинаково всю неделю. И если в их неделе было семь дней, — добавил капитан.

Миллер с интересом взглянул на него, словно желая узнать, что у него на уме. Потом молча встал, выдавил в рот тубу с куриным паштетом и тубу со сладким творогом. Пустые тубы Миллер сунул в сумку.

— Как по-твоему, мы идем в нужном, направлении? — спросил он, когда они вновь отправились в путь.

— В нужном, в нужном — пробурчал капитан.

И в самом деле через несколько минут они вышли на поляну и наткнулись на почерневшие ветки и обугленные стволы, из которых пробивались молодые побеги с нежными зелеными листочками. Космонавты остановились, пораженные открывшимся перед ними видом.

Кругом торчали обгорелые пни, почерневшие обрубки ветвей валялись вперемешку с трухлявыми стволами деревьев. В центре заросшей травой поляны беспомощно наклонившись возвышалась конусообразная башня из потрескавшегося обгорелого металла — все, что осталось от модуля.

Капитан и Миллер осторожно приблизились к космическому кораблю. Возле открытой двери в переходную камеру лежало почерневшее тело человека.

Капитан отвернулся.

— Нужно войти внутрь, — тихо сказал Миллер.

Они подошли почти вплотную к модулю, пытаясь подняться по лестнице, но едва коснулись двери кабины, как тело мертвого человека рассыпалось, превратилось в прах. Космонавты, подавленные страшным концом своих товарищей, молча постояли несколько минут, словно отдавая погибшим последний долг.

Потом капитан вскарабкался в кабину, добрался до пульта управления и вытащил черный ящик, где находилась документация. На стенках ящика виднелись следы пожара. Капитан, набрав код, попытался открыть крышку ящика, но замок не поддавался. Им ничего не оставалось, как, забрав ящик, двинуться с ним в обратный путь.

Уставшие и грустные, все еще под впечатлением увиденного, вернулись они к месту стоянки своего модуля.

— Дайте-ка мне взглянуть на замок, — сказал Том.

— Ты до сих пор не откачал бензин из почвы? — возмутился капитан.

— Я откачивал, — оправдывался пилот, — но много успело просочиться. К твоему сведению, я ни минуты не загорал, — он указал на двигатель, лежащий на траве около вертолета. — Он у меня все-таки завелся!

— Том, счетчик пистолета показывает, что ты стрелял, — удивленно сказал Миллер. — А ты молчишь!

— Об этом и говорить не стоит, — резко ответил пилот. Ему явно не хотелось касаться этой темы. — Мне почудилось, что на меня набрасывается огромная змея.

Капитан и Миллер переглянулись.

— А это оказалась всего-навсего ветка. Не представляю, откуда она могла здесь взяться.

— И что ты с ней сделал? — поинтересовался Миллер.

— Где лежала, там и лежит, что с веткой делают? — проворчал пилот.

— Ну и свинарник ты тут устроил! — Миллер огляделся. — Разлил масло, там банка валяется, возле модуля набросаны тубы с пищей.

— Что тебе от меня надо? — Том надулся. — Попробуй в два дня собрать вертолет! А банку эту я ищу уже битый час, в ней наша последняя изоляционная краска.

Миллер нагнулся, поднял несколько кусков проводов и засунул их в карман скафандра.

— И чего ты нервничаешь? — спросил пилот, беря в руки черный ящик.

Через полчаса он с торжественным видом вручил его командиру: ящик был открыт. Внутри находился бортовой журнал; бумага побурела от высокой температуры.

Капитан нетерпеливо перелистывал журнал, отыскивая последние записи. Найдя их, начал читать вслух.

«19 января в 3.12 всемирного времени начинаем спускаться с орбиты. Приземлились в 6.54 неподалеку от реки, берущей начало в горах. Отклонение от расчетной точки посадки 20 километров к востоку».

— Мы приземлились точнее, — с удовлетворением пробормотал пилот.

«Произвели химические, геохимические, метеорологические и микробиологические замеры. Результаты в памяти АКСО 193. Закат солнца в 19.20.

20 января. Здесь огромные леса. Наверное, такие же когда-то покрывали Землю. Все заняты уборкой деревьев, поврежденных при посадке модуля. Расчистили стартовую площадку для вертолета, использовали дефолианты. Эффект колоссальный: листья опадают мгновенно, а деревья можно «косить» лазером малой мощности. Обед из туб. После обеда занимались выгрузкой вертолета. Первая авария: заглох двигатель. Ищем причину неполадки.

Встреча со змеей. Применили оружие. Змея похожа на чешуйчатую ветку.

21 января. Здешняя почва пахнет чем-то необычным. Лазером вырубили деревья, расчистили место для лаборатории. В 22.06 объявили пожарную тревогу. Огонь распространяется с огромной скоростью даже во влажном лесу. Он облегчит нам работу…»

— Здесь постоянно чувствуется запах бензина, — капитан закрыл бортовой журнал и огляделся.

— В самом деле, — отозвался Миллер. — Как будто сидим на бочке с бензином.

— Глупости! — огрызнулся пилот. — Клянусь, я его полностью откачал.

— Если не считать того, что впитала почва, — возразил Миллер.

— Разумеется! — воскликнул Том. — Даже твоя мудрая голова не сообразит, как собрать бензин, впитавшийся в почву.

— А наш высокооктановый бензин?! — вдруг вспомнил Миллер.

Капитан не успел ему ответить, как раздался взрыв, и к небу взвился столб золотистого пламени. Вертолет рвануло. Ветер разметал куски его металлической обшивки во все стороны. Космонавты, как зачарованные, не сводили глаз с танцующего пламени.

Том рванулся к модулю, но золотой огонь настиг его у входа в переходную камеру, победно врываясь внутрь корабля.

Капитан чувствовал за собой жгучее дыхание огня; оно догоняло его. Он все-таки успел добежать до реки и бросился в прохладную воду. Сразу стало легче.

Выбравшись на противоположный берег, обессилевший капитан рухнул на песок, морщинистый от набегавших волн. Все еще тяжело дыша, он обернулся и посмотрел туда, где бушевал огонь.

Неожиданно заскрипел песок, оповещая о чьем-то приближении. Капитан с трудом перевернулся на правый бок, пытаясь вытащить оружие, но успел приоткрыть глаза. Прямо на него двигался мужчина с обгоревшими волосами, в разодранном, некогда щегольски белом комбинезоне, в мокрых ботинках хлюпала вода.

Это был Миллер. Он молча лег рядом с капитаном.

Пожар на противоположном берегу утихал, кое-где еще слышался треск от падающих деревьев, но вот и он прекратился. Стало совсем тихо.

— Как по-твоему, даст нам планета еще один шанс поработать здесь? — Миллер задумчиво обрывал обгоревшие манжеты рукавов.

Капитан с сомнением пожал плечами.

Ветка, свисавшая с ближайшего дерева, казалось, смотрела на него холодным немигающим взглядом.

Зденек Вольный{*}.

Жена и анкета{6}

(перевод А. Першина)

Комиссии Национального комитета по вопросам репродукции и народонаселения г. Праги, Народная площадь, 36, 11199, Прага-1

Заявление

Уважаемая комиссия!

Прошу репродуцировать мою жену Милославу Червенкову, девичья фамилия Кралова, погибшую при аварии туристического ротобуса 28 июня прошлого года. Просьбу мотивирую тем, что данная авария не планировалась, а неблагоприятный исход не был запрограммирован Центральным мозгом. Все пассажиры, в том числе и я, были репродуцированы вскоре после того, как появились свободные мощности, что я проверил при беседе с сотрудником Госстраха д-ром Йозефом Скоумалом, который и выплатил мне страховой полис. Что же касается моей жены, то она не получила никакой денежной компенсации, поскольку до сих пор не может лично подписать акт о несчастном случае у страхагента.

В силу указанных причин прошу воспроизвести обстоятельства, имевшие место до 28 июня прошлого года. Надеюсь на положительное решение.

С уважением,

Франтишек Червенка, ул. Мелоунова, 12287

14900, Прага-4

21 сентября 2279 года

Франтишеку Червенке, ул. Мелоунова, 12287, Прага-4

№ 113 667

Уважаемый заявитель!

С сожалением вынужден сообщить, что Комиссия Национального комитета по вопросам репродукции и народонаселения г. Праги отказала в удовлетворении Вашего заявления от 21 сентября с. г., поскольку к нему не были приложены марки гербового сбора. Вы можете в течение 14 дней обжаловать настоящее решение, в противном случае оно вступит в законную силу.

Одновременно обращаем Ваше внимание на то, что число беспочвенных заявок на омоложение одного из супругов постоянно растет. Подобные заявки мы не можем удовлетворить по моральным соображениям, а также ввиду отсутствия мощностей. Плата за одно омоложение, установленная Комиссией, составляет 140 000 крон.

С уважением,

Рудольф Интеллигентный,

Минимикроотдел

12 декабря 2279 года

Внимание:При ответе ссылайтесь на наш номер.

Макулатура — ценное сырье. Сдавайте макулатуру.

Комиссии Национального комитета по вопросам репродукции и народонаселения г. Праги Народная площадь, 36, 11199, Прага-1

Уважаемая комиссия!

Вношу протест против решения от 12 декабря с. г., направленного мне под № 113 667. Причины, изложенные мною в заявлении от 21 сентября с. г., заставляют меня вновь обратиться с просьбой репродуцировать мою жену Милославу Червенкову, девичья фамилия Кралова, сгоревшую при авиакатастрофе. Марку гербового сбора прилагаю.

С уважением,

Франтишек Червенка,

Мелоунова, 12287, Прага-4

Франтишеку Червенке, Мелоунова, 12287, Прага-4

№ 113 667

Уважаемый заявитель!

Ваша просьба от 12 декабря с. г. была рассмотрена Комиссией Национального комитета по вопросам репродукции и народонаселения. Удовлетворить ее не представляется возможным. Просьба не соответствует — и Вам, как гражданину нашей страны, это известно — моральному кодексу современного человека, поскольку вместо принятого и обоснованного термина «Дезинтеграция структур» Вы употребляете вызывающие сожаление вульгаризмы типа «погибнуть» и «сгореть».

Настоящее решение Вы можете обжаловать в течение 14 дней, в противном случае оно вступит в законную силу.

С уважением,

Рудольф Интеллигентный,

Минимикроотдел

Внимание:При ответе ссылайтесь на наш номер.

Макулатура — ценное сырье. Сдавайте макулатуру.

Комиссии Национального комитета по вопросам репродукции и народонаселения г. Праги, Народная площадь, 36, Прага-1

Уважаемая комиссия!

Протестую против решения, врученного мне под № ЦЗ 667. Дезинтеграция структуры моей жены произошла внепланово и стихийно, поэтому я решительно настаиваю на ее репродукции.

С уважением,

Франтишек Червенка,

Мелоунова, 12287, Прага-4

Франтишеку Червенке, ул. Мелоунова, 12287, Прага-4

№ 113 667

Уважаемый заявитель!

Ваша просьба была рассмотрена Комиссией Национального комитета по вопросам репродукции и народонаселения г. Праги и удовлетворена. Поздравляем Вас.

Вместе с тем при тщательном разборе обстоятельств выяснилось, что Вы лично были репродуцированы незаконно, поскольку, согласно распоряжению ВНО-33409 и/2254, лица, родившиеся позднее 1 января 2200 г., не имеют право на репродукцию, за исключением особых случаев, решение по которым возложено на районный суд.

Если Вы не намерены обращаться в районный суд, то будьте готовы к приходу Комиссии по дезинтеграции, которая в силу перегруженности работой сможет посетить Вас только 11 мая с. г. с 8.00 до 12.00.

Это письмо в соответствии с Законом о труде служит оправдательным документом Вашего отсутствия на работе.

С уважением,

Рудольф Интеллигентный,

Минимикроотдел

Внимание:При ответе ссылайтесь на наш номер.

Макулатура — ценное сырье. Сдавайте макулатуру.

Комиссии Национального комитета по вопросам репродукции и народонаселения г. Праги Народная площадь, 36, Прага-1

Уважаемая комиссия!

В Приложении направляю копию своего заявления, с которым я обращаюсь в районый суд по поводу дезинтеграции.

С уважением,

Франтишек Червенка,

Мелоунова, 12287, Прага-4

Приложение: 1.

Франтишеку Червенке, Мелоунова, 12287, Прага-4

Уважаемый заявитель!

Принимаем к сведению Ваше письмо от 3 мая с. г. Посещение Комиссией по дезинтеграции откладывается до решения суда.

В Приложении направляем Вам анкету в четырех экземплярах, которую необходимо внимательно заполнить и вернуть в наш адрес до конца текущего года. Heвыполнение этого требования ставит под угрозу успешную репродукцию Вашей супруги.

С уважением,

Рудольф Интеллигентный,

Минимикроотдел

Приложение: 4.

Внимание:При ответе ссылайтесь на наш номер.

Макулатура — ценное сырье. Сдавайте макулатуру.

Комиссии Национального комитета по вопросам репродукции и народонаселения г. Праги, Народная площадь, 36, Прага-1

Уважаемая комиссия!

После долгих размышлений я пришел к выводу, что формулировки некоторых вопросов анкеты исключают возможность правильного ее заполнения. Это относится, например, к п. 12 «Знакомства», который позволяет только:

1) планировать в соответствии с Программой комплексного развития рабочей силы до 2500 года;

2) использовать на основании специальных инструкций а) электронную машину 2075, центр б) электронную машину 2085, центр.

При кодовом ответе «нет» (0 баллов), «да» (1 балл).

В связи с этим считаю своим долгом добавить, что еще в начале века люди знакомились в основном случайно и, хотя сейчас в это трудно поверить, такое положение создавало некоторые социальные проблемы. Так, при случайном выборе немало женщин с высшим образованием не могло найти для себя соответствующего партнера и потому не выходило замуж, что наносило обществу большой, в частности генетический, ущерб.

Но вернемся к делу. Со своей женой я познакомился именно таким архаическим способом. Она, начинающий врач, работала в Первой хирургической клинике в Остраве, куда меня привезли прямо с футбольного матча между «Баником» и «Спартой». Произошло данное событие, уточняю, за пять лет до того, как так называемая высшая футбольная лига перестала существовать ввиду полного отсутствия интереса со стороны болельщиков. Однако это обстоятельство травмировало меня в гораздо меньшей степени, чем боль в лодыжке. Сами понимаете, с металлическим стержнем, точнее, с гвоздем в ноге человеку уже никогда не стать классным игроком средней линии нападения. И даже после того, как моя суженая вытащила этот злосчастный гвоздь.

Поскольку подобных пунктов в анкете немало, а для меня, в течение 50 лет жившего в атмосфере счастливой супружеской жизни, подобные вопросы являются принципиальными, направляю в Приложении замечания к упомянутым пунктам (12, 13, 15, 18, 19, 22–25).

С уважением,

Франтишек Червенка,

Мелоунова, 12287, Прага-4

Франтишеку Урвенкову, Мелоунова, Прага

№ 113 667

Уважаемый заявитель!

Комиссию не интересуют подробности Вашей личной жизни. Для качественной репродукции Вашей жены с высокой точностью по отношению к оригиналу нам необходима достоверная информация.

Возвращаем Вам анкету для заполнения тех пунктов, которые Вы самовольно выпустили.

С уважением,

Рудольф Интеллигентный,

Минимикроотдел

Приложение: 4

Внимание:При ответе ссылайтесь на наш номер.

Макулатура — ценное сырье. Сдавайте макулатуру.

Комиссии по народонаселению Народная площадь, Прага

Вы — шайка невежд и жуликов, и я не перестаю удивляться тому, что позволил водить себя за нос почти четыре года. Меня даже не оправдывает старческое слабоумие. Требую незамедлительно принять меры к исполнению, в противном случае я передам нашу переписку для публикации в рубрике «Барахло года 2283».

Франтишек Червенка

Комиссии Национального комитета по вопросам репродукции и народонаселения г. Праги Народная площадь, 36, 11199, Прага-1

Уважаемая комиссия!

Возвращаю Вам письмо, адресованное моему мужу, Франтишеку Червенке, поскольку 11 ноября с. г. у него, к сожалению, произошла естественная дезинтеграция структуры.

Я же чувствую себя новорожденной. Не сочтите за труд сообщить, где бы я могла получить анкету для знакомства. Может быть, ее направляет Ваша комиссия? Для меня представляет интерес знакомство по специальной инструкции «Б» (электронная машина 2085, центр).

С сердечным приветом,

Милослава Червенкова-Кралова,

ул. Мелоунова, 12287, 149000 Прага-4

Ярослав Зика{*}.

Решение{7}

(перевод И. Зино)

Прокурор Классен с любопытством оглядел посетителя, почти утонувшего в огромном кожаном кресле. Потом не спеша вынул из кармана плоский портсигар, открыл его и протянул гостю. Тот вежливо покачал головой. Слегка улыбнувшись в ответ, прокурор неторопливо вытащил из портсигара длинную темно-коричневую сигару, умело раскурил ее и вновь испытующе уставился на мужчину, сидевшего напротив.

— Мой милый доктор Бергсон, — начал он слегка иронически, — вы ведь не обидитесь, если я стану обращаться к вам именно так? Конечно, до сих пор мы не были знакомы, однако, смею вас заверить, вы мне действительно милы, прежде всего своей естественностью, раскованностью, я бы даже сказал больше — отсутствием всяческих запретов. А такие вещи всегда импонируют мне в людях.

Прокурор сделал глубокую затяжку и, округлив губы, выпустил к потолку несколько колечек синеватого дыма. Вытянув руку, он как бы попытался надеть одно из колечек себе на палец. Потом мягкими движениями кисти разогнал дым перед собой и усмехнулся.

— Итак, милый доктор Бергсон, — повторил он, — вы решили явиться сюда без всякого предупреждения, буквально как снег на голову. Конечно, это не имеет особого значения, ведь у меня часто бывают непредвиденные встречи. Но, если говорить честно, складывается впечатление, что вы это сделали умышленно, чтобы заставить меня здесь же, на месте прийти к определенному решению. По-моему, я не очень ошибаюсь, а? Объясняется же это прежде всего тем, что я должен выступать в качестве прокурора на судебном процессе по обвинению вашего коллеги-врача, с которым вы вместе работаете, вернее, работали в одном научно-исследовательском институте. Насколько мне известно, ваш коллега явился с повинной, признавшись в убийстве, точнее, в умышленном убийстве сотрудника вашего института.

Человек в кожаном кресле с достоинством выпрямился и слегка подвинулся вперед, на краешек кресла, как бы пытаясь подсесть поближе к прокурору Классену. Потом несколько раз потер друг о друга сухие, чисто вымытые руки с тщательно ухоженными ногтями.

— Понимаете, я пришел к вам не просто как к прокурору, а как к самому знаменитому прокурору в нашей стране. Дело в том, что процесс, который вот-вот начнется, не совсем обычный. Поэтому, если вы откажетесь участвовать в нем, люди сразу поймут, что, по всей видимости, здесь что-то не так. А при современных возможностях средств массовой информации, вы понимаете, не составит ни малейшего труда, чтобы об этом мгновенно узнал весь мир.

Доктор Бергсон выжидательно замолк и еще больше съежился в своем кресле.

— Интересный вы человек, — добродушно удивился прокурор. — Начали с комплиментов, причем, по-моему, явно переусердствовали, а о сути дела даже не заикнулись. Хотя помочь вам я, наверное, ни в чем не смогу. Видите ли, право есть право, а закон есть закон, с какой бы точки зрения вы на них ни взглянули. И пока существует человеческое общество, оно будет управляться по вполне определенным законам и предписаниям. В рамках этих законов люди всегда оценивают и будут оценивать поступки своих собратьев. Причем те, кому это будет поручено, естественно, либо станут исходить из указанных законов, принимая, конечно, во внимание этические или, скажем, морально-этические аспекты жизни людей, либо же, опираясь на собственные убеждения и взгляды, будут действовать в соответствии со своим кодексом морали. Однако, при этом они всегда должны руководствоваться прежде всего законами и отстаивать справедливость именно с точки зрения права.

— Вы прекрасно все объяснили, господин прокурор, — кивнул головой мужчина в кожаном кресле. — Теперь мне непонятно лишь одно: почему символом законности служат весы, а символом этой вашей справедливости является фигура с завязанными глазами.

— Видите ли, господин доктор, — довольно улыбнулся прокурор Классен, — все это рассуждения столь же древние, как и сами понятия права и справедливости. Одно могу сказать вам совершенно точно — никогда и никто из живущих на земле людей, на любом этапе развития человечества, при любом общественном строе не признает официально или публично законность убийства или, скажем, умышленного убийства — смотря по тому, что решат в данном случае присяжные заседатели или какой приговор вынесет суд.

— Понимаю, — кивнул доктор Бергсон, — только в нашей ситуации мы имеем дело не с убийством, а тем более умышленным. Это было именно решение. Не буду называть его приговором, потому что понятие приговора относится скорее к компетенции суда или жюри присяжных. Давайте лучше скажем, что это было решение специальной комиссии. Или соглашение. Если же вы все-таки настаиваете на слове «приговор», то это был приговор, вынесенный дилетантами, которые оказались одновременно и судьями, и присяжными заседателями, и истцами. И даже прокурорами.

— Вот как? — удивился Классен. — Значит, вы хотите сказать, что кроме судов, жюри присяжных и остального юридического аппарата существуют еще какие-то иные правовые организации, созданные нашими гражданами?

— Видите ли, — осторожно заметил посетитель, — в данном случае речь шла о вещах, которые касаются всего человечества.

— Так что же, по вашему мнению, милый доктор Бергсон, мы уже вовсе никому не нужны? Если я, конечно, правильно вас понял?

— Не совсем, — несколько смешавшись, заерзал в кресле Бергсон. — Конечно, я не разбираюсь ни в юриспруденции, ни в ваших законах и статьях… Я просто врач. Но, знаете, у каждого человека существует свой кодекс поведения, которому он обычно следует. Поскольку все на свете должно иметь свой порядок. И лишь иногда это попадает на ваши весы. При этом, когда приходится взвешивать, нужно еще, чтобы стрелка весов отклонялась в правильном направлении.

— В деле, о котором вы просите, нет нужды слишком много взвешивать или обдумывать. Ваш сослуживец убил или, выражаясь деликатнее, устранил своего коллегу, сумевшего получить уникальные в своем роде сведения, которые могли бы оказать большую пользу человечеству, а ему самому приобрести огромный научный авторитет. Да ведь вы сами прекрасно понимаете, господин доктор, — прокурор Классен выпустил облачко дыма, — что, рассуждая о терминах, весах и справедливости, мы могли бы полемизировать до бесконечности.

— Совершенно верно, господин прокурор, — согласился доктор Бергсон. — Однако к чему вам весы, если под рукой у вас нет подходящих гирек? Ведь вы собираетесь взвешивать с помощью лишь тех гирь, которые имелись у вас раньше. А я хотел бы предоставить вам новые возможности, или, если угодно, гири. Ведь вы считаете, что наш сотрудник Хольцман просто позавидовал результатам, полученным его коллегой, и совершил убийство, так сказать, из научной ревности.

— Но ведь он сам признался в содеянном.

— Если не возражаете, я хотел бы вам напомнить, что, согласно законам, в которых я, по правде говоря, не слишком-то разбираюсь, признание в совершении уголовного преступления вовсе не является решающим обстоятельством для суда. Вы же прекрасно знаете, что установить чью-либо вину можно только с помощью доказательств. Что же касается нашего института, господин прокурор, — тут доктор Бергсон гордо выпрямился в кресле, — то могу вам твердо сказать, что после обстоятельного обсуждения мы решили скрыть все, что могло бы повредить нашему сотруднику Хольцману, причем руководствуясь лишь стремлением к справедливости. Мы даже обзавелись адвокатом, хотя на процессе он выступать не будет: просто он научит нас, как вести себя в суде и какие давать показания. К сожалению, мы не обладаем той популярностью, какой пользуетесь вы, господин прокурор, и потому я здесь.

— Стало быть, вы пришли сюда от имени доктора Хольцмана и остальных ваших сотрудников? — с легкой улыбкой осведомился хозяин кабинета.

— Я тут, собственно говоря, — распрямился в кресле посетитель, — от имени всех людей на свете, а тем самым и от своего имени и от имени моих коллег. Кстати, это означает также и от вашего имени, господин прокурор, хотя в данный момент вы думаете совсем подругому.

— Погодите, — возразил прокурор Классен, — давайте не будем обобщать. Но раз уж вы сюда явились, изложите мне коротко суть вашего дела. Иначе вам просто нет смысла здесь оставаться.

— Хорошо, — согласился Бергсон. — Слышали вы когда-нибудь название антиментон? Уверен, что нет. Так вот, антиментон — это и есть тот препарат, который создал мой коллега Траммер. А вы, господин прокурор, прекрасно знаете, — тут доктор Бергсон многозначительно поднял палец, — что наш институт является общепризнанным лидером на международной арене в области получения новых психофармацевтических средств. Сейчас мы подошли к самым границам человеческого сознания, что позволяет с помощью разработанных нами химических препаратов существенно изменять психическое состояние человека.

— Вообще-то, обо всем этом я уже слыхал прежде, — прервал его прокурор Классен. — В свое время об этих вещах много писали в газетах.

— Знаете, в наших газетах часто пишут о том, что врачи или ученые еще только собираются сделать, причем даже раньше, чем об этом заговорят на страницах медицинских журналов, — заметил Бергсон.

— Тогда почему же вы сами не выступили в прессе? — поинтересовался прокурор Классен.

— Иногда этого просто не следует делать, — чуть помедлив, произнес Бергсон, — ведь исследования продолжаются обычно несколько лет. Но не это главное — так всегда было и будет. Правда, об антиментоне начали шуметь в печати еще тогда, когда наша группа была где-то на полпути к успеху.

— Что касается моей точки зрения на это дело, — прокурор впервые взглянул на своего посетителя без тени иронии, — то, насколько я понимаю, сотрудник вашего исследовательского отдела по фамилии Траммер обнаружил, что одно из химических соединений, анализом которых вы занимались, при определенных обстоятельствах может оказывать на человека весьма своеобразное транквилизирующее действие. Траммер решил назвать препарат антиментоном. Состав вещества был известен ему одному, точно так же как и условия, при которых оно действует наиболее эффективно. По существу это означало для него признание научных заслуг, громкую известность и, разумеется, весьма приличное вознаграждение. При этом он склонялся к тому, чтобы широко разрекламировать свое открытие и, насколько мне известно, собирался выступить с подробным докладом об антиментоне на заседании соответствующей секции медицинского общества, куда были приглашены также журналисты. Однако утром этого дня его нашли мертвым в своей лаборатории. Причиной смерти, согласно заключению судебного эксперта, явилось отравление чрезмерной дозой сильнодействующего снотворного, которое он выпил вместе с кофе. В конце того же дня в компетентные органы обратился другой ваш сотрудник Хольцман, который сообщил, будто бы именно он подменил снотворное Траммеру, сделав это единственно из чувства зависти к его возможному успеху, связанному с антиментоном.

— К сожалению, все было совсем не так, — недовольно вздохнул доктор Бергсон. — Хольцман просто вынужден был пойти на это, потому что на него пал жребий. О том, что это не был несчастный случай, никто бы и не догадался. Траммер был человеком нервным, с расшатанной психикой, помногу пил кофе, в лаборатории у него хранился целый ряд опасных веществ. Кроме того, перед докладом он сильно волновался — видимо, под впечатлением наших споров. Поэтому все должно было пройти гладко. Однако Хольцман, проделав все, о чем мы заранее договорились, вдруг решил, что как человек и особенно как врач он не имеет права безнаказанно лишать жизни другого человека, даже если речь идет о восстановлении справедливости. Поэтому он решил явиться с повинной. А чтобы не подвести нас, он и придумал всю эту глупость о научной зависти. Смею вас заверить, господин прокурор, что на суде мы будем показывать совершенно другое, а именно, что Хольцман, находясь под впечатлением неожиданной смерти Траммера, впал в глубокую депрессию и что его сообщение или, если вам будет угодно, признание, является всего лишь результатом внезапного помутнения рассудка, а все, что он там наговорил — сплошной вымысел. Поэтому на суде, господин прокурор, мы постараемся сделать все, чтобы спасти нашего коллегу Хольцмана от тяжкого наказания.

— Даже ценой нарушения закона? — поинтересовался прокурор.

— Мы поступим так в интересах всего человечества.

— Послушайте, господин доктор, — перебил его прокурор Классен, закуривая еще одну сигару, — это ваше — как бы его назвать? — научное жюри, или консилиум, вероятно, имело определенные причины поступить именно так. А мне эти причины до сих пор не ясны. Ведь, насколько я понял, антиментон представлял собой препарат, который успокаивал душевные страдания, то есть, по существу, позволял как бы ускорить все то, что человек должен был переживать в себе в течение достаточно долгого времени, пока он в конце концов не успокоится. Так?

Доктор Бергсон утвердительно кивнул головой.

— Так. Вернее, почти так, и в этом «почти» кроется вся суть проблемы. Представьте себе, господин Классен, что у вас умирает кто-либо из близких или случается какое-нибудь несчастье, или, например, вас бросил кто-то, к кому вы были сильно привязаны. Ясно, что должно пройти довольно много времени, пока у вас внутри все переболит и успокоится. Иногда, кстати, это чувство совсем не проходит. Вместе с тем в подобной ситуации человек как бы набирается жизненного опыта, становится более умудренным — таковы, вероятно, извечные законы природы.

Если бы с помощью такого средства как антиментон человек оказался в состоянии мгновенно все забывать, либо резко ускорить процесс своих внутренних переживаний, который я назвал бы созреванием, а, может, накоплением опыта, то, поверьте, это не стало бы для людей таким уж благом. Некая боль всегда должна сопутствовать человеку в жизни. В том числе и физическая. Если бы на свете вдруг пропала физическая боль, то, вероятно, это существенно сказалось бы на человеческой природе. Конечно, не та кратковременная боль, от которой мы стараемся избавиться в медицинской практике, а вообще всякая боль — ведь тогда у человека просто не осталось бы в жизни никаких радостей.

— Стало быть, — прервал рассуждения Бергсона прокурор, — обвиняемый Хольцман лишил жизни вашего коллегу Траммера, действуя в соответствии с принятым коллегиально решением? Господин доктор, я не врач и не хотел бы предаваться сейчас размышлениям по поводу физической или душевной боли, но в данный момент я могу обсуждать имеющиеся у нас факты только с точки зрения закона. Правда, должен вам сказать, что кроме уголовных статей и параграфов существует еще человеческая совесть, и то, почему ваш коллега пришел к нам с повинной было продиктовано ему его совестью. Если хотите услышать мое твердое мнение — он убийца. Это было совершенно обычное, хладнокровно задуманное убийство, причем сам Хольцман оказался в данном случае лишь орудием, а вы и все остальные сотрудники — его соучастники.

— Я понимаю, господин прокурор, что вы имеете в виду, — согласился доктор Бергсон, — но это было задумано лишь для того, чтобы предотвратить другое убийство — утрату совести, исчезновение душевных мук, той тени, которая всегда рядом с человеком, которая всегда следует за ним, если он совершил нечто недозволенное, пусть даже об этом знает только он один. Представьте себе, — впервые за весь разговор доктор Бергсон немного оживился, — что антиментон позволял бы мгновенно забывать что-либо или существенно ускорять сам процесс забвения. Особенно в тех случаях, когда человек совершал какое-нибудь преступление так умело, что закон и юстиция были бы бессильны его найти. Тогда стоило бы ему, совершив преступление или, скажем, нечестный поступок, принять соответствующую дозу антиментона — и человек перед самим собой был бы чист как стеклышко.

— А разве нельзя было поставить дело так, чтобы держать эти средства под строгим контролем? — поинтересовался прокурор Классен.

— Господин прокурор, — усмехнулся в ответ посетитель, — наркотики давно уже находятся под строгим контролем. В то же время, сколько проблем у нас сразу возникло? А сколько осложнений мы имеем постоянно с ядерным оружием? К тому же, как вы, несомненно, знаете, в настоящее время заключен международный договор о запрещении экспериментов, в результате которых могут произойти нарушения генетического кода или появиться разного рода мутанты…

— Погодите, погодите, — выпустил струйку сигарного дыма прокурор Классен. — Все это мне понятно. Но почему нельзя было, например, заключить такое же соглашение об использовании антиментона?

— Это оказалось невозможным. Из-за славы. Перед доктором Траммером гораздо четче вырисовывались будущая известность и слава, чем какие-то там печальные последствия. Причем, когда он начинал говорить о последствиях, — а ведь мы, как могли, старались убедить его в их неизбежности, — то видел лишь одни плюсы своего открытия. Мы же видели и все минусы. Представьте себе, господин прокурор, что означало бы для людей, если бы вдруг оказалось, что любой человек с помощью обычной таблетки или порошка может гарантировать себе необходимую потерю памяти? Или же быстрое и эффективное очищение совести, когда ему это вздумается? Коллега Траммер не хотел этого понять. Поэтому, раз он оказался не в состоянии правильно оценить последствия своего открытия, он ни в коем случае не должен был им воспользоваться. Вот мы и предъявили ему ультиматум накануне доклада.

— А может, — задумался Классен, — Траммер был идеалистом, который полагал возможным использовать лишь положительные стороны своего открытия?

— Господин прокурор, — с горечью усмехнулся доктор Бергсон, — идеалисты тоже должны нести ответственность за свои поступки. Нельзя смотреть на вещи так односторонне. К тому же мы не один раз все обсудили, прежде чем прийти к определенному решению. Поймите, мы стремились к тому, чтобы у людей никогда не возникла возможность жить без совести.

— Однако, — пожал плечами прокурор Классен, — ваше решение противоречило тому факту, что люди не могут жить без законов.

— А без справедливости? — возразил ему Бергсон.

— Если каждый будет придерживаться своего собственного понятия о справедливости, то на свете окажется много разных справедливостей — по существу это означало бы, что справедливости нет вообще, а в человеческом обществе это невозможно, — закончил свою мысль прокурор Классен.

— Так вот, — посерьезнел вдруг доктор Бергсон, как бы вознамерившись завершить затянувшуюся дискуссию, — до начала процесса остается примерно двенадцать часов. И вам следует решиться, господин прокурор. Отказавшись принять участие в процессе, вы дадите понять всем, где правда…

— Послушайте, дорогой Бергсон, — прервал своего гостя прокурор Классен, — в чем заключается правда, вы не узнаете никогда, поскольку у нас речь шла о некоей абсолютной правде. Отказываясь от участия в процессе, я тем самым даю понять, что нахожусь на вашей стороне, а это в свою очередь означает полную вашу правоту. Если же я стану участвовать в процессе, то каким окажется приговор, будет зависеть от присяжных заседателей и от суда. Но даже если бы они оказались на вашей стороне, все равно ваш коллега Хольцман должен понести наказание в соответствии с существующими законами. Надеюсь, хоть это вам ясно, господин доктор?

— Нет, — убежденно возразил посетитель, — Хольцман не будет осужден, поскольку у вас на руках нет достаточно веских доказательств. К тому же, если вы хотите быть справедливым до конца, то должны потребовать наказания и для всех нас — ведь Хольцман действовал от нашего имени.

— Мы не можем осудить всех, если снотворное в кофе вашему сослуживцу Траммеру подсыпал только один из вас.

— Итак, господин прокурор, — решился наконец доктор Бергсон, — вы, видимо, склоняетесь к тому, чтобы антиментон начали производить уже сегодня и чтобы этот препарат, законным или незаконным способом, мог достать каждый, кто хотел бы забыть что-либо, в том числе и вашу пресловутую справедливость.

Последовало молчание.

— Позвольте мне спросить вас кое о чем, господин доктор, — обратился вдруг к своему гостю хозяин кабинета. — Решившись осуществить это свое, скажем так, намерение, вы сами не запаслись хорошей порцией антиментона?

— Господин прокурор, — серьезно ответил доктор Бергсон, — смею вас заверить, что практически весь изготовленный в институте препарат был уничтожен, уничтожены также все лабораторные журналы с записями опытов и сами мы не приняли никакой дозы антиментона. Да и зачем нам нужно было это делать — ведь мы действовали в полной уверенности, что угрызения совести нас мучить не будут.

— Ну и как, не мучают? — испытующе глянул на посетителя прокурор Классен.

— А вы мучились бы угрызениями совести, господин прокурор, будучи убеждены, что действуете в интересах человечества?

— Милый доктор Бергсон, — усмехнулся прокурор, — хотя по некоторым вашим высказываниям сразу видно, что вы не юрист, я все же хотел бы вас кое о чем спросить. Уверены ли вы, что где-нибудь в другой стране, в какой-либо другой лаборатории в это же самое время или, допустим, в ближайшем будущем не будет создано нечто подобное антиментону?

— Думаю, что именно так оно и будет, — ответил доктор Бергсон, вялым движением рук как бы расписываясь в собственной беспомощности. — Вероятно, в научных исследованиях каждый полученный результат можно использовать как на благо человечества, так и во вред ему. Правда, как только где-нибудь произойдет нечто подобное, люди сразу должны выступить против этого.

— Но, господин доктор, — возразил прокурор Классен, — как можно с самого начала знать, принесет данное открытие пользу или вред? Или что из них окажется более важным? Это все равно, как если бы мы рассуждали об атомной энергии, имея в виду лишь атомную бомбу, а не, к примеру, радиоактивные материалы, используемые для облучения опухолей. Где тут граница? Если позволите, то как юрист я бы сказал, что фактически у нас с вами достаточно близкие взгляды на вещи, хотя в целом ряде вопросов мы несколько расходимся. Итак, вы пришли сообщить мне, что у меня остается двенадцать часов на размышление, чему отдать предпочтение, причем, как я понимаю, передо мной стоит выбор: либо присоединиться к вашей точке зрения, которая, вообще говоря, не является достаточно общим решением вопроса, и забыть о том, что на свете существуют право, законность и все остальное, либо действовать сообразно духу своей профессии и начисто забыть о мотивах, которые вы мне здесь привели.

Доктор Бергсон поднялся с кресла и с достоинством поклонился.

— По-моему, все сформулировано абсолютно точно. У вас действительно есть двенадцать часов на размышление. Простите, господин прокурор, что отнял у вас слишком много времени.

— Мне было интересно выслушать вас, господин Бергсон, — сказал прокурор. — Поверьте, я вполне допускаю вашу точку зрения и рад, что вы меня тоже поняли. Уверяю вас, что постараюсь продумать создавшуюся ситуацию до конца. Хотя, конечно, любое решение выдвинет перед нами новые проблемы.

— Понимаю, господин прокурор, — сказал доктор Бергсон уже у самой двери. Потом полез в карман и вынул оттуда маленькую пробирку. — Понимаю, — повторил он, — принять правильное решение всегда трудно, особенно в таком деле. А на вас падает огромная ответственность. Видите ли, пока мы здесь рассуждали, все было более или менее ясно, поскольку нам вовсе не приходило в голову, что можно что-нибудь забыть. Ведь для нас очевидной казалась только наша правда. А теперь, если позволите, я хотел бы вручить вам единственную оставшуюся у нас порцию антиментона. Он действует вполне надежно и, кроме того, совершенно безвреден. С вашего разрешения, через двенадцать часов я позвоню вам, чтобы узнать, воспользовались вы им или нет. До свидания, господин прокурор.

Он поклонился еще раз. Потом приоткрыл дверь и, прежде чем покинуть кабинет, обернулся и проговорил слегка извиняющимся тоном:

— А теперь, представьте себе, господин прокурор, что в этой пробирке вовсе не антиментон, а всего лишь «плацебо» — не оказывающий никакого действия, полностью безвредный препарат, и что я вам солгал. Естественно, я не утверждаю, будто это именно так. Однако, если бы это было так, вам пришлось бы очень трудно… Не правда ли, господин прокурор? — и доктор Бергсон тихонько притворил за собой дверь.

Иван Изакович{*}.

Одиночество{8}

(перевод А. Машковой)

Одиночество равносильно смерти…

Э. Л. Ло

— Алло? «Санди таймс»? Дайте шефа, дорогуша. Его нет? Кто? Это Смит, ну да, Джолион Смит. Первая полоса готова? Еще нет? Тогда слушайте: у меня сенсационный материал. Бенст, ну, тот самый мореплаватель нашелся. Вернее, наоборот, его уже нет. Официально подтверждено… Алло, алло, вы дадите мне секретаршу? Это Уинфред? Диктую. Заголовок: «Трагедия или несчастный случай?» Вопросительный знак. Текст:

«Вчера вблизи Азорских островов французский корабль «Бордо» обнаружил парусное судно, которое не отвечало на сигналы. Точка. Как выяснилось, это судно принадлежало английскому мореплавателю Дональду Бенсту. Точка. Обнаруженных на борту запасов продовольствия могло бы хватить еще на добрых пятьдесят дней, питьевой воды — на сорок. Точка. Последние слова Бенста в судовом журнале, который он вел на протяжении двухсот сорока дней, были, кавычки: «Я знаю, что ровно в одиннадцать часов двадцать минут должен кончить эту игру».

Кавычки. Конец… Написали? Все. Пока. Дайте мне старика.

Газеты уже не раз писали об английском мореплавателе Дональде Бенсте. Да и сам Смит совсем недавно опубликовал о нем статью, полную всяческих догадок. Однако на сей раз он узнал о судьбе Бенста из официальных источников. И первый! Ему помог друг детства, майор Герон, морской летчик, который недавно оставил службу, найдя себе приличное место в Министерстве морского флота.

Последняя запись в дневнике Бенста не нравилась Смиту. Снова и снова возвращался он к мысли о том, что же могло приключиться с Бенстом. «Я должен кончить эту игру». Какую игру? И что означает столь точное время? Одно было ясно: на Джеймса Герона он, Смит, мог положиться.

Не желая говорить о подробностях по телефону, Герон намекнул на некое загадочное обстоятельство. Оно, мол, в судовом журнале Бенста, который Герон на одну ночь «позаимствовал». Позже, сидя рядом со Смитом, Герон листал страницы журнала и негромко комментировал их.

Вначале Смит не обнаружил в дневнике ничего особенного. Обычные аккуратные записи, иногда краткие, порой более подробные. В них Бенст сообщал о мелких неполадках, которые мучили его с первых же дней пути, указывал местонахождение судна, отмечал неисправности в приборах собственной конструкции. Когда отказал генератор, Бенст остался без электричества, без радиосвязи, без метеосводок. Он стал подумывать о возвращении. К тому же судно дало течь…

— Он начал строить свою посудину слишком поздно, — вслух размышлял Смит. — Он был упрям, как все одиночки.

— Разумеется, ведь речь шла о его престиже… Читай дальше.

«Сегодня мне опять пришлось черпать воду и конопатить днище. Кошмар. Все ненадежно. Сплю урывками. Судно разваливается. И все должен я сам…»

Последнюю фразу Смит невольно прочитал вслух.

— Почему же он продолжал плавание? — недоумевал Герон.

— И это спрашиваешь ты, витязь «Бостонской регаты»? — удивился Смит.

— Да, но ведь со мной все было совсем иначе, — задумчиво произнес Герон. — Он отлично знал, что два его соперника перевернулись, что лишь благодаря счастливой случайности им удалось спастись. Неужели он не понимал, что с такой развалюхой его затея обречена на провал?!

Смит ткнул пальцем в последнюю строчку и испытующе посмотрел на приятеля.

«А что, если бы я вот так, вдруг, появился в Англии?.. Нет, необходимо продолжать плавание. Если я сейчас смалодушничаю, десять лет каторжного труда пойдут насмарку. Я докажу! Уж если какой-то чех, который видел Атлантику только в кино, сумел переплыть океан в одиночку, то я…»

На этом запись обрывалась.

— Бенст был убежден, что, если он победит в состязаниях, к нему придет не только спортивная слава, это будет отличной рекламой его приборам.

— Да, это был умелый человек и прекрасный инженер.

Смит положил дневник на стол и характерным для него движением руки потер уголки глаз. Герон взял дневник и, машинально перелистывая его, промолвил:

— Не хотел бы я быть в его шкуре. Записи в дневнике свидетельствуют об опасениях, страхе перед надвигающейся катастрофой. Всегда больно признавать свое поражение…

— Почему же ему не сообщили, что все его соперники сдались?

— Не знаю. Наверное, это стало известно как раз в тот момент, когда с Бенстом прервалась связь. Целый месяц от него не было никаких известий. Ничего, что могло бы пролить свет на его местонахождение…

— Имеет ли смысл читать дальше? — засомневался Смит.

— Тут-то и начинается самое интересное, — сказал Герон. — Бенст утверждает, что перехватил сигналы какой-то загадочной станции. Подтвердил прием и все. Кто это был — неизвестно, так как затем связь опять прервалась. В этой истории вообще было немало загадочного. Когда судно обнаружили, выяснилось, что передатчик разобран. Но ведь Бенст по профессии был инженер-электрик и при желании ему ничего не стоило привести его в порядок.

Приятели молча разлили остатки виски и задумчиво уставились на тающие кусочки льда в бокалах. Оба думали об одном и том же.

— Как по-твоему, он был нормальный? — нарушил Смит тягостную тишину.

— Откуда мне знать… Ты бы прыгнул в море, где полно акул? Но я не исключаю и несчастного случая… Попробуем-ка восстановить последний этап этого загадочного путешествия. Хочешь, я нарисую его на карте?

В Героне заговорил специалист. Сначала сплошной линией, затем пунктиром он обозначил последнюю часть пути Бенста.

— Двадцать второго марта он достиг Фолклендских островов. Это был самый южный пункт его путешествия. Здесь он внезапно изменил курс и медленно, как бы колеблясь, порой делая зигзаги, повернул судно на север. В течение нескольких недель — кто знает почему? — он бродил неподалеку от берегов Бразилии и наконец направился к Карвуэйрским островам. Как раз к этому времени относятся самые странные записи в его дневнике: это обрывки каких-то предложений, непонятные нагромождения чисел. Возможно, это шифр. Я пытался их разгадать, но не сумел. Вот тогда-то я впервые и задумался, все ли у него было в порядке с психикой… Вероятно, что-то с ним случилось, может статься, болезнь, жара, перенапряжение, результат длительного одиночества… Трудно гадать. Где-то вблизи Гаити связь с внешним миром возобновилась. Это был поток сообщений, из которых ничего нельзя было узнать ни о пути следования судна, ни о состоянии самого Бенста, ни о его настроении, самочувствии. Записи в судовом журнале заканчиваются двадцать четвертого июня… За две недели до того, как французский корабль обнаружил пустое судно.

Телефонный звонок заставил майора Герона снять трубку. Он молча передал ее Смиту.

Звонила Джуна, супруга Бенста. Смит терпеливо заверял ее, что она ничуть не помешала, они как раз сидят над судовым журналом Дональда и он сам собирался ей звонить. В ответ он услышал новость, которая его взволновала: сегодня после обеда ей принесли личные вещи мужа, которые оставались на палубе судна. Среди них были какие-то магнитофонные пленки…

Большего Смит и желать не мог.

В тот же вечер в доме Бенста встретились трое: Смит, Герон и доктор Флеминг, их бывший одноклассник, ныне известный психолог, который взял на себя труд изучить судовой журнал Бенста.

— Господин доктор, правда, в дневнике Дональда нет ничего такого, что могло бы пролить свет на то… словом, на то, что произошло? — нерешительно обратилась к нему Джуна.

— По правде говоря, я как психолог с волнением читал его дневник, — задумчиво произнес доктор Флеминг. — Записи весьма разнообразны: там есть любопытные рассуждения, афоризмы, размышления по поводу возникшей опасности и длительного одиночества. Иногда они занимают целую страницу, порой это всего лишь одно-два предложения; нередко они носят сумбурный характер, в них трудно найти смысл, иногда загадочны. Но как раз в них-то, я полагаю, и следует искать ответ на вопрос: «Что случилось с Дональдом Бенстом?» Взгляните, он начал записи цитатой из Сенеки, точнее парафразом: «На многое мы не решаемся не потому, что это трудно осуществимо, но потому, что нам не хватает смелости». Не правда ли, весьма симптоматично? Видимо, для большей наглядности Бенст на полях каждой страницы обозначил тему. Первую он сформулировал просто: «Плавание». Прочитать вам несколько строк?

Все кивнули.

«Это — страсть, страсть, от которой мне уже не избавиться. Тот, кто еще не испробовал этого коктейля наслаждения и горечи, блаженства и каторжного труда, тот не поймет, что значит извечное, неодолимое желание человека проявить себя, доказать свою силу, бороться и одержать победу над собой, над другими, над стихией. В каждом из нас дремлет потенциальный герой… Или это всего лишь обыкновенная жажда перемен — образа жизни, обстановки, страстная мечта о свободе, желание попробовать свои силы? И бегство, бегство от проторенных путей повседневной жизни, от привычек, доходящих до автоматизма, бегство от будней и неспособности отыскать в жизненном однообразии что-то новое?!

Добровольное уединение. Да, мне не нужны зрители, я не страдаю от отсутствия аплодисментов, лавровых венков, медалей…

Вам будет очень недоставать меня, дети, если я не вернусь?»

При этих словах Джуна приглушенно зарыдала, спрятав лицо в ладони. Герон жестом попытался остановить Флеминга, но тот, не обращая на него внимания, продолжал:

«Одиночество… Я начал борьбу в одиночку, потому что хотел одержать победу над самим собой, над слабостью, над покорностью судьбе. Каждый человек хотя бы раз в жизни должен попытаться совершить невозможное… Нас одолевает столько вопросов, которые в суете жизни мы не имеем возможности осмыслить. Здесь я сам распоряжаюсь своим временем. Разве это не прекрасно?

Нет, нет, я не создан для одиночества, я лишь внушил себе это… Одиночество ничего не разрешит. Ибсен заблуждался, утверждая, что самый сильный человек — тот, кто чаще всего бывает один… Может быть, он не думал так, как я понимаю это сегодня… Я принимаю действительность. Но должен ли я расценивать свое смирение как покорность судьбе? Каждый человек по-своему одинок, и все же нет более одинокого одиночества, чем добровольная душевная изоляция мореплавателя…»

Флеминг помолчал, затем, торопливо перевернув несколько страниц, воскликнул:

— Ага, вот, здесь начинаются строчки, над которыми стоит призадуматься.

«Я вновь собрал рацию. Ловлю странные сигналы… Мне удалось разгадать их код…

Они ужасно любопытны. Их все интересует. Почему они выбрали меня? Потому ли, что я один?

Когда, наконец, вы оставите меня в покое?..»

— Или вот это место, — настаивал Флеминг.

«Страдаю от безлюдья; это страшные мгновенья, когда человек сознает, что вокруг никого нет и не будет. Вот почему я рад возможности поговорить с ними, хотя, признаюсь, это довольно своеобразный диалог. У меня такое чувство, будто они лишь проверяют определенные факты, словно давно все знают о нас…»

— Продолжать? — доктор Флеминг окинул взглядом присутствующих. Все кивнули. — А что вы скажете на это?

«Сегодня ночью мне показалось, будто я, пережив какую-то катастрофу, а может, эпидемию, проникшую из космоса, или разрушительную термоядерную войну, остался один на свете… Континентов более нет, большая часть земной поверхности покрыта океаном, как когда-то, в незапамятные времена; мне некуда плыть, и если когда-нибудь я увижу берег, то он будет безжизнен, пуст, как мое нутро…

Я должен сотворить свой собственный мир. Его у меня не отнимут.

…Нет, они не такие. Речь идет не только обо мне… Люди, вы — будущее этой планеты, и вы за нее в ответе. Стоя на краю пропасти, вы не смеете равнодушно взирать вниз; не надейтесь на других, не придумывайте отговорок, что вы тут ни при чем, что вы ничего не можете, что вам это не под силу…

От нечего делать я перечитываю свои записи. Может, лучше их уничтожить?.. У меня так мало времени. Как сообщить самое главное? Почему они не хотят и слушать о моем возвращении? Ведь меня ждет Джуна! Как им это объяснить?..»

При этих словах супруга Бенста, сидевшая все это время с закрытыми глазами, вдруг встрепенулась и тихо спросила:

— Не понимаю, о ком он говорит?

Ей никто не ответил. Лишь доктор Флеминг, откашлявшись, попросил:

— Если позволите, Джуна, я покажу эти тексты коллегам. Я не хотел бы быть опрометчивым, но, вероятно, одиночество, физическое и душевное перенапряжение — вот, где нужно искать причины трагического конца Бенста. Он сам дает нам доказательства того, что его мучили галлюцинации… Жаль… В противном случае мы должны допустить…

— Что ты хочешь сказать? — в воздухе повис отрывистый, недоверчиво-вопрошающий возглас Смита.

Но Флеминг не захотел говорить о своей догадке. Тогда Смит взял инициативу в свои руки.

— Извините, но я должен вам кое-что сказать. Сегодня во второй половине дня в редакцию поступило сообщение из Аргентины, в котором говорится, что в марте Дональд бросил якорь вблизи аргентинских берегов. Прибрежная стража вела с ним переговоры где-то в окрестностях Рио-Саладо. Они даже помогли достать ему доски для ремонта днища… И что весьма прискорбно, судейское жюри может квалифицировать это как оказание помощи.

— Другими словами, если бы его плавание завершилось успешно, он был бы дисквалифицирован, — вздохнув, констатировал Герон.

— Но это было бы несправедливо! — запротестовала Джуна.

— К сожалению, инструкции на этот счет вполне определенные.

— Значит, все было напрасно. — Она вздохнула и немного погодя призналась. — Я смертельно устала.

— В самом деле, уже поздно, — извиняющимся голосом сказал Герон.

— Нет, прошу вас, останьтесь. Осталось совсем немного, не правда ли, доктор?

Флеминг кивнул.

— Он все время пишет о конце, о своем намерении совершить нечто такое, что будет воспринято нами как безумие. Вот, послушайте.

«Уйти? Но как? Пока я отвергаю это, пока сам понимаю безрассудность этой мысли, все хорошо. Но что, если я поддамся искушению? Они не настаивают, нет, но…»

Флеминг оторвался от дневника.

— Я не понимаю, что означают его дальнейшие слова… «я должен». Нет, взгляните-ка на эти строки, миссис Бенст. Мне кажется, он писал их в страшном волнении…

— Вы позволите? — Джуна принялась читать записи мужа, которые становились все более загадочными.

«…Не заставляют. Но что, если я подчинюсь им? Возможно, это выход. Надеюсь, вы меня поймете, хотя я и не могу об этом писать открыто… Да, я сделаю это. Нет, это не жертва, я делаю это не ради себя… Но если они все-таки повлияли на мое решение, я им этого не прощу. Боже, что-то сдавливает мне голову… Понимаю. Я должен приготовиться. Одиннадцать двадцать, точно. Хорошо, я буду готов… Итак, игра окончена. Я ухожу… Ищущий да обрящет!»

— Ищущий да обрящет, — в отчаянии повторила Джуна.

Первым опомнился Флеминг.

— «Ищущий да обрящет». Вряд ли за этими словами что-то кроется. По-моему, это скорее завещание. Или предостережение.

— О чем он боялся писать? Не понимаю, — покачал головой Смит.

— Пленка! — вдруг вспомнила Джуна. — Все ясно! Он имел в виду магнитофонную пленку, которую нашли в трюме.

— Пленка! Как мы могли о ней забыть? — недоумевал Смит.

Послышался тихий шелест крутящейся кассеты. Смит разочарованно вздохнул.

— Ничего… ничего нет.

И вдруг до них отчетливо донеслось завывание ветра, затем прерывистое возбужденное дыхание и нервное откашливание, и, наконец, они услышали хриплый голос Бенста:

— Вероятно, я еще успею. Во всяком случае, попытаюсь. Бумаге я не доверяю. Я знаю, что не должен был оставлять все на последнюю минуту, но… Итак, знайте же, что произошло. Прибыв из космических далей, Они вошли со мной в контакт с помощью космического зонда-ретранслятора. Специалистам, наверное, больше скажет следующее: их родина — шестая планета системы Эпсилон Бета. Теперь нас не должно страшить, что мы одиноки в космическом пространстве! «Существует бесчисленное множество солнц и планет, подобных Земле. Эти миры населяют разумные существа». Эти слова принадлежат не мне. Джордано Бруно утверждал это еще до того, как мы, люди, послали его на смерть. Он знал это, знали это до него и после него. И не надо их бояться. Да, чтобы не забыть: наши органы чувств их не воспринимают. Мы можем вступить с ними в контакт, только находясь в определенном душевном состоянии и в определенной среде. Для этого необходим лишь интерес, сосредоточенность, тишина и желание сотрудничать. Вы, верно, спросите, почему же до сих пор мы не обнаружили их присутствия? Впрочем, присутствие — не то слово. Я отвечу: они осторожны. Пока они наблюдают за нами. Но первые контакты с людьми они пытались установить еще 13 000 лет назад. Это плохо кончилось. Как они утверждают, не по их вине… Почему они выбрали именно меня? Трудно сказать, быть может, в океане существуют наиболее благоприятные условия для исследований. Знаете, что они вчера заявили? Что, мол, наши представления о них смехотворны. Кто знает, может, они сумеют воспользоваться моими знаниями за пределами Галактики. Здесь им плохо работается. Их вытесняет биополе нашей цивилизации. Но, вероятно, и этот барьер, существующий между нашей и их цивилизациями, они сумеют преодолеть… Доверяйте им… Хватит опустошать собственное тело, душу, окружающую среду. Мы находимся на пороге великих открытий. Остаются последние секунды… Я не могу их подвести… Дети, не забудьте, самое прекрасное в этом мире — познание, взаимопонимание и правда… Я еще хочу принести пользу, потому ухожу… И ради вас тоже. Прощайте!..

Еще некоторое время кассета продолжала крутиться, но было слышно лишь шуршанье ленты.

Смит опомнился первым.

— Но ведь это необыкновенно! Существа из космоса! Выходит, Дональд вовсе не исчез бесследно! Фантастика! Вот это сенсация! Я сейчас же позвоню в редакцию…

Майор Герон охладил его пыл.

— Не сходи с ума!

— Нет, Джолион, вы не сделаете этого, — решительно заявила Джуна. — То, что вы сейчас услышали, вы никогда и нигде не будете публиковать.

Журналист обиженно посмотрел на нее.

— Милая Джуна, что вы такое говорите? Это же умопомрачительная сенсация! Вы представляете, какую выгоду можно из этого извлечь?!

— Нет, я не позволю, — прозвучал ее сдержанный, но настойчивый ответ.

— Но ведь вам же за это заплатят. Вы что, не понимаете?!

— Это вы, вы ничего не поняли…

Флеминг встал.

— Будет лучше, друзья, если мы попрощаемся.

— Да, ступайте, ступайте! — не выдержала Джуна. — Оставьте меня… Я не хочу, я не позволю, — горько твердила она, измученно, в отчаянии.

Вацлав Кайдош{*}.

Курупиру{9}

(перевод Г. Матвеевой)

Пьяный хриплый голос сотрясал все вокруг — ругательства сыпались как из рога изобилия. Алан нахмурился.

— Маноэли, — позвал он, поджав губы. — Маноэли.

Надо бы выйти, но ему не хотелось и носа высунуть из-за москитов.

— Глупцы, недоноски, проклятые буйволы, — голос снаружи продолжал педантично перечислять черты характера проводников-гребцов.

Алан вздохнул. В самом деле, стоило бы выйти и остановить Спенсера. Черт побери, куда задевался этот туземец? Алан почувствовал, как в нем закипает раздражение — это испортило ему настроение. Брань Спенсера не прекращалась — тот не стеснялся в выражениях. Нечего сказать, хорош напарник… Алану он стал действовать на нервы. А ведь известно, что самая большая опасность, подстерегающая двух белых людей, очутившихся в никому не ведомом краю, — ни змеи, ни хищники, ни даже людоеды. Самое страшное — когда сдают нервы. Стоп, раздражаться нельзя…

— Маноэли! — заревел Алан.

Ругань стихла. В отверстии палатки появилось улыбающееся темное лицо.

— Где тебя носит? — устало бросил Алан.

Улыбка на лице индейца расплылась еще шире.

— Сеньор Спенсер очень сердится, — потупился он. — Очень, — и добавил: — Кофе?

Алан невольно улыбнулся, кивнув в ответ — да, конечно.

— А почему он сердится?

Уже в Манаосе Спенсер пришелся ему не по душе, и будь его, Алана, воля, он ни за что не выбрал бы его себе в напарники… Но Алан только пожал плечами: что оставалось делать, коли Вебстер пристал к нему как с ножом к горлу. Не дурите, мол, Брэкфорд, канючил старик, этот парень финансирует большую часть затрат экспедиции, а кроме того, он энтомолог, в ваши дела он нос совать не собирается, об этом договорено.

Алан вздохнул. Что правда, то правда — Спенсер не лезет в его исследования по ботанике, зато вечные стычки с проводниками просто утомляют. Этот малый совершенно не воспитан, не знает элементарных норм поведения.

— Так почему сеньор сердится? — снова спросил Алан.

Маноэли поднял руку к уху — в его пальцах появилась сигарета.

— Индейцы отказываются идти за холм, они хотят к реке и домой… Поэтому сеньор сердится. — Маноэли подался вперед, прикрыв глаза, приложил палец к губам. — Курупиру, — прошептал он. — Они боятся курупиру…

Проводники и раньше боялись углубляться в горы, опасаясь лесных духов. А Спенсер никак не мог этого понять. Алан избрал иную тактику — он не вступал в пререкания с туземцами, а попросту выжидал. Стоило иссякнуть запасам табака и сигарет, как исчезали и страшные лесные духи.

— Пошли-ка сюда Умару, — попросил Алан, помешивая ложечкой кофе. — После ужина, — добавил он.

Лагерь был разбит на берегу одного из многочисленных притоков Ксинга. Здесь, у подножия холма, течение воды довольно стремительное, а потому для аллигаторов и крокодилов место неподходящее. Что и говорить, Умару умеет выбирать стоянку. У самого лагеря сплошная стена леса вгрызалась в шафрановое небо; на нем отчетливо выделялись веерообразные листья пальм.

После ужина в палатку вошел Умару — широкоплечий мужчина с плоским лицом, на котором едва виднелись узкие щелочки глаз. Он сел на землю, потупив взор, молча принял предложенную сигарету и затянулся медленными глубокими затяжками.

— Умару боится холмов? — спросил Алан. Ответом ему было молчание. — Умару боится курупиру в холмах?

Индеец докурил сигарету и выплюнул окурок в траву.

— Там, — вздохнул он свободнее, описывая рукой широкий круг, — там, вверху, плохое место… — Алан терпеливо ждал. Индеец продолжал: — Белый человек идет за смертью. Но мои люди хотят жить…

Алану припомнились без малого почти десять месяцев совместной жизни с этим человеком. Вместе они пробирались болотами среди ядовитых змей и пауков, вброд переправлялись по рекам, которые кишели пираниями и другими хищниками. И Умару ни разу его не ослушался.

— Ты и я, — Алан указал пальцем, — мы друзья. Индеец кивнул головой.

— Я знаю Умару, а Умару знает меня, — продолжал Алан. — Почему же Умару боится?

Индеец протянул ладонь. Алан вложил в нее новую сигарету и дал прикурить.

— За холмом плохая земля, там курупиру, — заговорил Умару.

— А как он выглядит?

— Это хозяин леса, — ответил индеец, — он посылает смерть… Мои люди не хотят идти за холм. — Он взглянул на Алана и добавил: — Умару пойдет, если ты пожелаешь, но мои люди не хотят…

Два месяца назад Алан, сжалившись, вскрыл на носе проводника огромный нарыв. С той поры индеец взирал на него с благоговением как на чудотворца, избавителя от всех земных болезней.

— Умару не женщина, — торжественно произнес индеец.

Час спустя Алан рассматривал свою последнюю добычу: несколько киприпедий, две-три дендробии и один превосходный одонтогиоссум. Собственно, сбор орхидей не входил в его задачу, но эти цветы всегда были в цене, поэтому он осторожно опустил цветок в оцинкованную коробочку, выстланную ватой.

— Вы спите, дружище? — раздался голос в дверях.

— Нет еще, входите, пожалуйста, Спенсер.

В палатку ввалился рыжеволосый верзила и без околичностей уселся на низкую скамейку. Цепким взглядом он оглядел помещение, мгновенно ухватил названия на корешках нескольких книг в открытом шкафу, светящийся микроскоп в углу стола и разбросанные по столу ботанические инструменты. Ничего не ускользнуло от его внимательного взора.

— Вечный студент, как я посмотрю, — наконец изрек он.

Алана обдало сильным запахом виски. Какое счастье, что они спят в разных палатках!

— Слишком много знаете, но не всегда успешно применяете, — загоготал гость.

— А о вас такого не скажешь…

Спенсер на миг застыл, но тут же разразился громким смехом.

— К месту шуточка, не правда ли? Доктор, доктор, то ли я вам еще скажу. Да за такую шутку и выпить не грех.

— Чай для вас слабоват, а спирт я держу для других целей, — парировал Алан.

Спенсер, махнув рукой, вытащил из кармана наполовину пустую бутылку и поставил ее на стол, после чего полез в другой карман и извлек из него две маленькие рюмки.

— Знайте же, Джек Спенсер — настоящий товарищ.

— А как поживают ваши жучки? Простите, муравьи?

— Живут и размножаются. Как люди.

Спенсер, чокнувшись, поднес рюмку ко рту, скосив глаза куда-то в угол палатки.

— Напрасный труд, — он повысил голос и перевел взгляд на Алана. — Ты веришь, брат, что эти черномазые сдвинутся с места? Не хотят трогаться ни на шаг вперед, хоть режь.

— Не стоило бы вам столько пить. Сварить кофе?

Спенсер пропустил слова Алана мимо ушей.

— Они, видите ли, боятся, дурни эдакие. Именно сейчас они намерены оставить меня на бобах, сейчас, когда, кажется, стоит только рукой подать… Знаешь ли ты, Брэкфорд, каково человеку, когда у него рыбка с крючка срывается? — Спенсер покачал головой. — А вот с Джеком Спенсером с самого рожденья так: потянет улов за удочку — откуда ни возьмись, появляется расфуфыренный фрайер…

— Послушайте, Спенсер, вот ваш кофе, пейте да ложитесь-ка спать.

Гость привычным жестом опрокинул чашку в рот, а Алан, воспользовавшись моментом, швырнул недопитую бутыль в темень тропической ночи.

— А тут еще черномазые как назло подняли головы.

По утверждению Вебстера, Спенсер занимался муравьями, но сколько Алан ни ломал себе голову, на память не приходил ученый-энтомолог с такой фамилией. Муравьи… Удивительно, что в этом затерянном уголке земли водятся совершенно обычные виды муравьев. «Мне трудно найти повод отказать Спенсеру, — бурчал старик-профессор. — За него хлопотал Линдал из университета в Филадельфии, я не мог выдвинуть сколько-нибудь убедительного аргумента против такой кандидатуры. А кроме того, не забывайте, что он берет на себя большую часть наших затрат».

Ничего не скажешь, веский довод. Когда у Алана несколько месяцев назад в этих проклятых прериях пропали ценные препараты, не считая двух лодок, на сцене, словно по заказу, объявился Спенсер, черт бы его побрал.

Его размышления прервал громкий голос Спенсера.

— А что может быть? Что собрал, с тем и вернусь обратно и постараюсь позабыть обо всем на свете. — Спенсер укоризненно покачал головой. — Иными словами, Джек Спенсер сделал свое дело, Джек Спенсер может катиться к черту.

— О чем вы толкуете. Право же, я никак не пойму?

— Не о худшем в жизни, приятель. — Спенсер ухмыльнулся. — Вы достигли своей цели: плевать вам на меня. Как и этим цветным…

— Будьте любезны, коллега, объясните, что означают ваши неуместные намеки.

Спенсер, покачнувшись, встал на ноги и зевнул.

— Только не притворяйтесь овечкой. Я так понимаю: вы набьете карманы деньжатами и адью…

— Уж не спутали ли вы меня с гребцами? — Алан едва владел собой. — Какие еще деньжата?

— Я заплатил проводникам за полгода вперед, — Спенсер свирепо выпятил нижнюю челюсть, — накупил провианта, бензина для лодок. На ваше имя в банке Манаоса переведено две тысячи долларов; насколько я знаю, Вебстер лично вам денежки перевел.

У Алана потемнело в глазах, он сжал кулаки, но предусмотрительно спрятал руки в карманы: ненароком можно угодить этому бандиту в улыбающуюся физиономию. Выходит, Вебстер его продал… Но тут же у него блеснула искорка надежды: вдруг Спенсер лжет. А если он говорит правду? Как тогда поступить? Алан же не может выступить против будущего тестя, заклеймив его перед ученым советом университета… Нет, нет, этого он никогда не сделает. Видимо, Спенсер на это и рассчитывал.

— Что вам от меня надо? — Алан устало отер пот со лба.

Рыжеволосый верзила со спокойным видом раскурил трубку, поудобнее усаживаясь на скамейке.

— Ну вот, наконец-то я слышу разумную речь, — сказал он, выпуская изо рта колечки дыма. — Знаете, приятель, мне говорили, будто вы, как никто другой, умеете найти общий язык с этими бездельниками.

— Что вы хотите предложить?

— У меня с ними вышел конфликт — не хотят идти дальше, хоть убей. Ни за какие деньги.

— Прикажете взвалить багаж на спину и шагать за вами? — недоумевающе спросил Алан.

— Да нет, я надеюсь, вы их уговорите остаться с нами еще на пару деньков. Только и всего.

— О чем речь, — улыбнулся Алан, — сущие пустяки. Уговорить два десятка спятивших от страха индейцев двигаться дальше, туда, где прячется смерть?

— И вы верите этим бессмыслицам? — Спенсер поджал губы.

— Мы-то с вами не верим. Но эти люди убеждены, что за холмом живет курупиру. И даже если их осыпать деньгами…

— Вот тут в игру вступаете вы. Вы должны любыми уговорами заставить их завтра отправиться в путь.

— Хорошо, я согласен, — Алан, в упор взглянул на Спенсера, закурил сигарету. — Видимо, у вас имеется серьезный повод стремиться вперед.

— Так по рукам? — усмехнулся Спенсер, протягивая через стол длинную руку.

— И обмоем успех? — делая вид, что он не замечает протянутой руки, предложил Алан.

— Сделал дело, гуляй смело — так говаривала моя старая бабушка, — рассмеялся Спенсер. Но тут же лицо его стало серьезным. — Посмотрите-ка внимательно, доктор, на этот лоскуток, — и он разложил на столе перед Брэкфордом карту.

— Но у меня есть такая же, — ответил Алан. — Вот здесь наш лагерь, там последняя деревня гварапов, вот брод, белые пятна, собственно, все точь-в-точь, как на моей.

Он вопрошающе взглянул на Спенсера. На губах у Спенсера играла чуть заметная улыбка.

— Поглядите-ка еще раз внимательнее.

Алан снял очки и тщательно их протер. В палатке слышалось жужжание какого-то жука, издали доносилось кваканье гигантских жаб, похожее на погребальный звон. В щели у входа в палатку виднелась полоска темно-синего неба с яркими звездами, на другой стороне реки чернел лес. Во тьме сине-белыми цветами мерцали огромные светлячки. Индейцы приглушенно разговаривали у костра.

— Интересно, откуда взялись стрелки? — недоумевал Алан.

В самом деле, по карте разбегались маленькие зеленые стрелки, такие тоненькие, что с первого взгляда их и не заметить. Алан, схватив лупу, принялся изучать карту, сантиметр за сантиметром. Рыжеволосый Спенсер устроился напротив, уютно закинув ногу за ногу.

— Послушайте, это вы начертили? — спросил Алан.

— Угадайте.

— Я серьезно спрашиваю.

— Конечно, серьезно, доктор.

— Значит, это вы сами…

— Это вовсе ничего не значит, но, если желаете, можете задавать вопросы, постараюсь на них ответить.

— Это удивительно, — нахмурился Алан, сокрушенно качая головой.

— В самом деле.

— Стрелки выходят из одной точки и направлены во все стороны, словно лучи.

— Да вы, дружище, тонкий наблюдатель, — усмехнулся Спенсер.

— А точка эта находится на холме, — не обращая внимания на его иронию, продолжал Алан.

— В яблочко, милейший. Ваше здоровье. — Спенсер поднял рюмку.

Алан поправил очки, отодвинул стул.

— Объясните, Спенсер, что все это значит?

— Пойдемте ко мне в палатку, там все и обсудим.

Алан нехотя согласился. Он испытывал раздражение, но вместе с тем и любопытство, а любопытство, как известно, иногда дорого обходится.

— Так вот, — пробасил Спенсер, когда они оказались в его палатке, — стрелками обозначены направления движения муравьев, зафиксированные в последние годы.

Алану пришлось приложить огромные усилия и пустить в ход все свои чары, чтобы уговорить гребцов плыть дальше. Он позвал на помощь Умару и только тогда добился цели. Аланом двигало возбуждение, чего давно с ним не случалось. Он не знал, можно ли положиться на Спенсера, впрочем, иллюзий на этот счет у него не было.

Первые несколько дней экспедиция плыла против течения. Три каноэ, выдолбленные из полого куска дерева, с трудом преодолевали бурную реку, несмотря на подвесные моторы. По мере приближения к горам воздух становился свежее, чем в джунглях вниз по течению реки, где все вокруг напоминало оранжерею. Река проложила себе дорогу среди отвесных склонов, выстроившихся словно сторожевые башни. Берега покрывал густой ковер пышной растительности. Сапфировые и рубиновые попугаи восседали на ветвях деревьев и на густо переплетенных лианах. Солнечные лучи, подобно острым мечам, рассекали зеленый мрак, освещали яркие невиданной формы орхидеи. Словно искры сверкающей радуги, повисали в воздухе крошечные колибри. Истинный рай земной, лучшего места для натуралиста и не сыскать. Алан более не сожалел, что принял решение участвовать в экспедиции.

Река всячески сопротивлялась продвижению лодок, но благодаря усилиям гребцов и моторам, работавшим на полную мощность, течение удавалось преодолевать. На протяжении дня индейцам приходилось по нескольку раз перетаскивать груз через пороги на своих плечах, и к вечеру они буквально валились с ног от усталости, засыпая у костра. Но вот русло стало шире, взорам людей открылась долина. Река здесь круто поворачивала, выписывая замысловатую дугу в виде латинской буквы S. Тут участники экспедиции решили разбить лагерь и вытащили лодки на берег.

Стоял полдень, было душно, над долиной дрожало марево. Алан испытывал смутное, ничем не объяснимое беспокойство, хотя, казалось бы, выбранное для привала место ничем не отличалось от тех, где они останавливались прежде: те же несущиеся стремглав потоки воды, та же стена леса на противоположном берегу, та же высокая трава…

Проводников тоже что-то угнетало. Спенсер был с ними груб, держался высокомерно. Умару избегал вопросов, отделывался лаконичными фразами. Даже обычно веселый Маноэли притих и с тревогой поглядывал на реку.

— Это плохое место, — сказал он.

Алан повернул голову и заметил гребцов: обливаясь потом, они возводили палатку для Спенсера, то и дело с опаской посматривая на лес.

И вдруг Алан понял, в чем дело. Все объясняется просто: в долине, с трех сторон окруженной водой, царила непривычная, гробовая тишина. Вот откуда гнетущее чувство неуверенности и беспокойства, овладевшее людьми. Впрочем, возразил он самому себе, только ли в этом причина? Чем вызвано внезапное безмолвие, почему оно возникло именно здесь и сейчас? Алан надеялся получить разъяснение у Спенсера, но тот, отведя глаза в сторону, пробурчал что-то невразумительное. А Умару произнес:

— Курупиру приближается, вон оттуда, — и он указал пальцем на реку.

— Курупиру? — недоуменно переспросил Алан. Он видел перед собой лишь молчаливую стену леса на противоположном берегу.

— Когда приближается хозяин леса, — ответил индеец, пожав плечами, — наступает тишина.

Большего Алан от него не добился.

После полудня тишина стала еще ощутимее. Безмолвие угнетало. Более того, в неподвижном воздухе появилось что-то неуловимо новое. Прошла минута, прежде чем Алан понял, что это раздражающий, кисловатый запах. Он расползался по безмолвной местности, проникая всюду.

Алан заметил, что Спенсер нервно ходит взад-вперед по лагерю, не выпуская из рук карты. По его указанию проводники торопливо копали вокруг лагеря ров, молча, сосредоточенно раскидывая лопатами землю; они не давали себе передышки, словно от этого зависела их жизнь.

— До периода дождей добрых два месяца, к чему такая спешка? Разве в эту пору ожидаются ливни? — спросил Алан.

— Нас ожидает кое-что посерьезнее, — ответил Спенсер.

Два индейца устанавливали около рва канистры с бензином, другие притащили в центр лагеря огромный жбан с керосином.

— Разденьтесь, Алан, и натрите свое тело вот этими «духами», не помешает, — посоветовал Спенсер, указывая на жбан с керосином.

— Черт подери, сейчас не время для шуток! — огрызнулся Алан.

— Не упрямьтесь и приступайте к делу, да побыстрее, — холодно заметил Спенсер.

Алан от злости сжал кулаки. Туземцам не пришлось дважды повторять приказ — все они покорно натерлись керосином. Алан же направился в свою палатку и прилег. Но примерно через час, когда солнце начало клониться к закату, его разбудил какой-то шелест. Казалось, кто-то растирал сухие листья в огромном металлическом сосуде. Легкий ветерок донес до лагеря этот звук, и вместе с ветром он понесся к неподвижной стене леса, откуда вдруг исчезло все живое. Алан, накинув рубашку на плечи, выбежал из палатки. Спенсер, кивнув ему, молча указал на противоположный берег реки.

— Что случилось? — Алан с трудом говорил, горло сжал спазм.

Река в этом месте достигала двадцатиметровой ширины. Бросив взгляд на другой берег, Алан увидел, что деревья, лианы, цветы в лесу вдруг побагровели, отливая бронзой в лучах заходящего солнца. Ни малейшего дуновения, а между тем растения словно бы пригибались, корчась в судорогах. Свертывались, извиваясь, грозди алых цветов, будто под тяжким бременем клонились к воде длинные веерообразные пальмовые листья, кроваво-красные, как кумач. Порой кисти цветов, мясистые и тяжелые как спелый плод, отрывались и падали в бурлящий поток, который тут же дробил их на кусочки, разбрасывая по поверхности воды. И отовсюду слышался приглушенный шелест, вгрызающийся в тишину…

— Муравьи, — выдохнул Алан.

Ему и прежде приходилось видеть колонии муравьев, совершавших переходы, но с таким множеством насекомых он встречался впервые. Мириады муравьев облепили стволы деревьев, ветви, лианы, листья — казалось, на растения кто-то накинул пурпурный плащ метров пятидесяти шириной. Муравьиное войско неустанно множилось, заполняя собой траву, кусты, прибрежный песок; багряные волны катились к воде, вливались в нее, и быстрое бурлящее течение реки уносило их прочь.

— Какое счастье, что мы отделены от них рекой, — облегченно вздохнул Алан.

— Вы уверены, что это нас спасет? — чуть дрогнувшим голосом спросил Спенсер.

— Но ведь через реку они не смогут…

— Я бы не стал говорить с такой уверенностью, — заявил Спенсер, выпуская колечки дыма. — Видите ли, я наслышан об этой премилой мелюзге. Рассказывают удивительные истории.

С минуту они задумчиво следили за движущейся лавиной на противоположном берегу реки, откуда доносились неумолчный шелест и едкий запах.

— Когда эти букашки пускаются в поход, им нет преграды — будь то огонь или полноводная река, — продолжал Спенсер, глядя на воду. Вдруг он повернулся и в упор посмотрел на Алана. — Вам ничего не приходит на ум?

— Не понимаю, о чем вы, — встрепенулся Алан. Но тут же до него дошел смысл вопроса Спенсера. Муравьи группировались в определенном месте, подобно головной части армии, — точно напротив лагеря, выстроившись во фронт на почти пятидесятиметровую ширину. Судя по всему, они не собираются двигаться вдоль берега, что казалось естественным.

— Ни на вершок от строго выбранного направления, — вслух рассуждал Спенсер. Заглянув в карту, он помрачнел. — Ну, что ж. Если им удастся переправиться через реку, у меня для них приготовлен сюрприз — устрою настоящий фейерверк, только бы свою кожу не подпалить.

— Пустое дело! — возразил Алан.

— Если переберутся, малость захлебнутся, — невозмутимо продолжал Спенсер, будто не слыша слов Алана.

По его приказу индейцы выстроились в шеренгу вдоль берега реки у самой воды, держа в руках толстые палки, смоченные в керосине. За ними, между рекой и лагерем, чернел неглубокий ров.

— Это на случай, если муравьи приползут сюда, — пробурчал Спенсер.

Умару дрожащей рукой указал на противоположный берег. Он явно был напуган.

Набегающие волны, подобно щупальцам тысячеголового спрута, свивались в громадные клубки. То тут, то там появлялись огненно-красные полосы — это с огромной скоростью плыли муравьи, стремясь достичь середины бурлящего потока. Вода разбивала огромный пурпурный ком на мелкие бусинки. А в реку спешили все новые и новые полчища насекомых; их не пугало, что многие насекомые исчезали в бездне ненасытного потока. Поистине захватывающая борьба двух стихий!

Словно мост возводился через реку — еще одно звено положено и скреплено на водной поверхности, уже мост перевалил середину реки, а новое пополнение — огромный ком, состоящий из мириадов муравьев, неустанно трудился: муравьи соединялись в ниточки, веревки, шнуры, канаты. Река перестала быть им преградой. Да и бурное течение не в состоянии помешать атаке: «канаты», сплетенные из тел насекомых, выдержат и напор воды. И вот уже живой мост достиг берега, точно в том месте, где находился лагерь.

Все члены экспедиции, словно завороженные, следили за небывалой переправой. Первым опомнился У мару, он с криком бросился к реке и нанес удар палкой по первому отряду, доплывшему до берега. Длинная красная веревка-мост порвалась, и все сооружение рухнуло в воду: так лопается тетива на луке, не выдержав натяжения. По водной поверхности рассыпался красный бисер. Но на подмогу спешили новые отряды насекомых, перебрасывая живые мосты на берег, к самому лагерю.

Первая армада достигла берега там, где стоял Умару, и растеклась кровавой лужей у его ног. Индеец в ужасе отскочил и вприпрыжку, петляя как заяц, помчался вверх по склону к лагерю. Но новые шары катились к песчаному берегу и лопались, оставляя на земле красные пятна.

Индейцы спешно покинули свой боевой заслон; спасаясь от полчищ насекомых, они, перепрыгивая через ров, бежали к лагерю.

— Бензин! — крикнул Спенсер.

Кто успел, схватил по канистре, и пахучая жидкость с бульканьем растеклась по рву, отделяющему лагерь от берега. И вовремя — первые отряды муравьиной армии уже появились у края рва, а сзади непрерывным потоком подкатывались свежие силы, спешили на помощь по реке, наращивая ударную мощь.

— Огонь! Поджигайте же, болван! — крикнул Спенсер обезумевшему от ужаса Алану, который пытался обеими руками смахнуть с себя насекомых. Наконец вспыхнул бензин, яркие языки пламени взметнулись ввысь словно пришпоренный конь.

Огонь высветил широко раскрытые глаза Маноэли, полные ужаса и покорности. Раздался пронзительный призыв о помощи, индеец споткнулся и рухнул в пылающий ров. Едкий дым скрыл от глаз Алана мучительный конец бедняги, его стоны потонули в трескотне, напоминавшей разрывы пуль — это огонь пожирал все новые отряды насекомых, рвущихся вперед. Все новые и новые канистры бензина выливались в ров, чтобы поддержать пламя, но муравьиной армаде не было конца. Казалось, реку накрыли живым ковром, по которому продвигалось пополнение, бесстрашно бросаясь в огонь.

Бензин был на исходе, положение у людей отчаянное — отступать некуда. Лавина муравьев неумолимо продвигалась к лагерю. А кругом — ни дерева, ни кустика, укрыться негде, впрочем, это все равно было бессмысленно. Огонь во рву догорал, кое-где еще слышалась «стрельба» — это горели муравьи. От едкого смрада перехватывало горло. Казалось, еще мгновение — и наступит конец, людей постигнет участь бедняги Маноэли: от них останутся лишь обглоданные кости.

Но когда погасли последние искры в защитном рву, произошло чудо. Муравьи заняли только ту половину лагеря, где разместился Спенсер. Они сметали на своем пути все, кроме металла. И кроме людей: хотя насекомые двигались от них в каких-нибудь нескольких шагах, они не проявляли к ним ни малейшего интереса. Такое безразличие к людям было настолько поразительным, что порализовало их действия.

Шеренги муравьев по-прежнему штурмовали лагерь. Они заняли выгодную позицию в извилине реки и устремились к лесу, обогнув лагерь с тыла. Живая полоса сомкнулась у самой реки, отсекая тем самым территорию, где люди могли бы укрыться.

Ночь была похожа на кошмарный сон, однако участникам экспедиции было не до сновидений: они спешно перетаскивали в палатку Алана вещи из той части лагеря, где еще недавно стояла палатка Спенсера — теперь там все было разгромлено. Кое-как восстановив порядок, люди погрузились в забытье. Иногда кто-нибудь вдруг вскакивал с криком, дрожа как осиновый лист, с широко открытыми глазами, устремленными в непроглядную тьму. Счастье, что к лагерю не подобрались хищники: у них была бы легкая добыча. Но муравьи уничтожили в лесу все живое…

Наступило утро. Земля пробуждалась, сбрасывая с себя белоснежное мягкое покрывало тумана. Сквозь молочную завесу пробивался яркий лучик солнца. У реки с утра прохладно, и люди, дрожа от холода, сгрудились возле палатки Алана. Кругом валялись пустые канистры. Возле берега виднелись две лодки. Третья, которая была привязана к колышку рядом с палаткой Спенсера, исчезла, от нее осталось только углубление в песке.

— Сожрали все дотла, — сказал Спенсер, попыхивая трубкой.

— Мне приходилось наблюдать муравьев, — вздохнул Алан, — но то, что произошло накануне, ни на что не похоже.

— Почище водородной бомбы, — поддакнул Спенсер, — и дешевле.

Индейцы на берегу забрасывали песком скелет — все, что осталось от весельчака Маноэли. Перед глазами Алана как живой возник образ его верного слуги, и спазмы сжали горло. Он заплакал.

— Прекратите, человече, — грубовато сказал Спенсер, — хлебните-ка лучше. Эка вас проняло.

— Ваши «бешеные» денежки дорого обошлись бедняге, — огрызнулся Алан.

— Что и говорить, ему не позавидуешь, но лучше он, чем кто-либо из нас двоих, — Спенсер залпом опрокинул виски и закашлялся.

— Знаете, кто вы такой, Спенсер? — тихо проговорил Алан. — Расчетливое, бездушное животное, не способное на человеческие чувства!

Спенсер побледнел. Рука, которой он держал у рта трубку, застыла, пальцы другой руки сжались в кулак.

— Выбирайте выражения, приятель, — едва сдерживая злобу, процедил он сквозь зубы.

Алан поднялся и повернулся к собеседнику спиной. Они стояли молча. Туман понемногу редел, искрился в лучах пробуждающегося солнца, а вскоре и совсем растаял.

— Вам, дружочек, следовало бы извиниться, — послышался голос за спиной Алана. — Джек Спенсер многое прощает, но не все…

— Пошли вы к черту! — отозвался Алан.

— Тем более, когда дело сделано и можно умыть руки, — весело произнес кто-то сзади.

Оба ученых вздрогнули от неожиданности. Спенсер направил пистолет на звук голоса, но не выстрелил. В сумрачном лесу мелькнула едва заметная тень, и вскоре они уже увидели, как к ним приближается человек. Квадратное загорелое лицо, добродушная улыбка. Лицо улыбалось, а глаза смотрели настороженно и холодно. Шлем, какие обычно носят в тропических странах, придавал толстяку вид заурядного миссионера. Но стекла очков увеличивали глаза, и в их взгляде можно было заметить неприязнь.

— Ну вот что, дружок, опусти-ка пушку, — сказал незнакомец, погрозив Спенсеру толстым пальцем. — Без глупостей.

Глаза сквозь толстые стекла внимательно изучали Спенсера. Толстяк лишь вскользь взглянул на Алана и индейцев, сгрудившихся возле каноэ. Индейцы, застыв от ужаса, смотрели на широкую борозду посреди лагеря, оставленную муравьиной армией, которая к этому времени перебралась на противоположный берег реки. Там сквозь клочья тумана виднелись обглоданные деревья.

— Ребятки постарались на славу, соорудили укрытие на веки веков. На веки веков. — Толстяк бросил взгляд на невысокий холмик и рассмеялся. Голос у него был хриплый, неприятный. — И могилку уже выкопали.

Тем временем к Спенсеру вернулась привычная самоуверенность.

— Что вам надо и откуда вы взялись? — спросил он, грозно крутя пистолетом.

— Что мне здесь надо, что мне здесь надо? Только хорошего, вот что мне надо, — незнакомец снова погрозил Спенсеру пальцем и закашлялся, подавившись смехом. — Значит, он, этот невинный ягненочек, спрашивает, что мне здесь надо… А что вы тут потеряли, а? Вам-то что надо здесь, во владениях бабы-яги?

Толстяк зашелся смехом так, что даже слезы на глазах выступили.

— Прекратите ваши дурацкие шуточки! — не сдержался Спенсер.

Гость поджал мясистые губы, так что они превратились в тоненькую ниточку, глаза его посерьезнели. Он перевел взгляд на Умару и проводников и посмотрел на них так, словно хлыстом стеганул.

— А ну-ка, отвечайте, что здесь делают эти двое белокожих?

Умару с причитаниями припал к земле.

— Я сказал — хватит! — повысил голос незнакомец и неожиданно несколько раз свистнул.

Из мелочно-белого рва вынырнули темные фигуры. Солнце освещало высокие головные уборы из перьев всех цветов радуги, выкрашенные в белые и черные полосы лица и тела. Узкие щелочки глаз зорко следили за малейшим движением чужестранцев. На кучку людей, стоящих перед палаткой, были нацелены десятки длинных стрел.

При виде индейцев, хозяев леса, Алан глубоко вздохнул. Он и прежде не раз слышал доносившийся из глубины глухой и устрашающий звук бубна. Толстяк что-то крикнул, и стрелы с отравленными наконечниками опустились к земле. На лице гостя заиграла улыбка.

— Бросьте свою хлопушку, младенец, — добродушно сказал он, направляясь к Спенсеру. Едва заметное движение руки — и пистолет оказался у него. Кинув его в траву, незнакомец облегченно вздохнул.

— Ну вот, самое трудное позади, — толстяк метнул взгляд на маленький столик перед палаткой Алана, на котором стоял завтрак. — Смотрите-ка, стол для гостей уже накрыт. Можно приступать к трапезе?

Не дожидаясь приглашения, он уселся за стол. Алан схватил бутылку и разлил в стаканы виски.

Незнакомец, зажав стакан в толстой ладони, провозгласил тост:

— За здоровье господ…

— Алан Брэкфорд.

— …господина Алана Брэкфорда и…

— Джек Спенсер, — пробормотал рыжеволосый.

— И Джека Спенсера. Значит, Спенсер и Брэдфорд, пардон, Брэкфорд. Брэкфорд… — задумчиво произнес он и обратился к Алану: — Простите за любопытство, не родственник ли вы профессору Джеймсу Брэкфорду из Пенсильвании?

— Да, — удивился Алан, — это был мой отец.

— Был? — повторил толстяк. — Значит, Джим Брэкфорд…

— Отец умер от вирусного гриппа пять лет назад.

— Вот оно как. — Лицо толстяка выражало неподдельное сочувствие. — Бедняга старина Джим! Сколько мы вместе пережили. Он и я. Боже мой, трудно поверить, что его уже нет.

— Вы знали моего отца? — спросил Алан.

Его глаза встретились с чистыми и беззлобными серыми глазами незнакомца. Алан с удивлением заметил, что в них блеснула слезинка.

— Знал ли я его? Дорогой мой мальчик, да я знал его как родного брата. Генри и Джимми — эти имена были известны всему Гейдельбергу. — Толстяк, сморкнувшись, смахнул ребром ладони слезы, он и не стыдился их. — Мы вместе учились, потом долгое время переписывались, вплоть до войны…

— Так вы…

— Ох, простите, среди этих дикарей человек отвыкает от этикета, — незнакомец вскочил и поклонился, — профессор Генрих Тейфель собственной персоной.

И тут Алан вспомнил это имя. Да и можно ли было забыть о письмах на добротной толстой бумаге, которые отец получал из Германии? «Вот чудак, — говорил отец, читая очередное письмо Тейфеля. — Одаренный человек, талантливый натуралист, но какие бредовые идеи!» Близилась война, Гитлер все громче бряцал оружием, а Тейфель в своих письмах без устали твердил о непревзойденности фюрера. Дело кончилось тем, что Джеймс Брэкфорд постепенно прекратил с ним переписку. С той поры Алан ничего не слышал о Тейфеле.

— Отец о вас много рассказывал, — осторожно начал он.

— В самом деле? — толстяк оживился. — Иначе и не могло быть. Вы-то своего отца в Гейдельберге не знали. Признаться, любитель был винца: за вечер спокойненько мог выцедить несколько бутылок мозельского. А вот к пиву не привык, видно, оно не пришлось ему по вкусу. Мне он не верил, чудачина Джим, — с грустью произнес он. — Да, герр Брэкфорд, ваш отец был редкой души человек, выдающийся ученый, но старому другу не верил, нет. Вы тоже энтомолог, пошли по стопам отца?

— Нет, это мой коллега энтомолог, — Алан указал на Спенсера, — я занимаюсь ботаникой.

Спенсер улыбнулся и протянул Тейфелю через стол могучую ручищу.

— Простите меня, профессор, за такой прием… И забудьте о пистолете.

— Об этом больше ни слова, — Тейфель замахал руками и снова обратился к Алану: — Собственно, а что вы тут делаете?

— Пожалуйста, я отвечу. Я занимаюсь сбором интересующих меня растений и по совместительству исполняю обязанности компаньона, — Алан кивнул в сторону Спенсера, который громко рассмеялся.

— Видите ли, я захватил Алана в качестве проводника. А он до сих пор никак не решит, не свалял ли он дурака.

Алан помрачнел. Тейфель переводил взгляд с одного на другого. Вдруг он взглянул на часы, вскрикнул и выскочил из-за стола, отдав какое-то приказание своим людям. Двое индейцев тотчас скрылись в лесу, но минуту спустя появились снова, таща за собой громоздкий ящик.

— Прошу меня извинить, — проговорил Тейфель.

Не выслушав ответа, он раскрыл ящик и с величайшей осторожностью вытащил оттуда прибор, напоминающий миниатюрный передатчик. Алан не разбирался в радиотехнике, поэтому не мог бы с уверенностью утверждать, что это передатчик. Профессор принялся крутить многочисленные ручки, передвигая стрелки, то удлинял, то укорачивал металлические прутья, торчащие из аппарата подобно иглам дикобраза.

Что же касается Спенсера, то он не спускал глаз с Тейфеля, следил за каждым его движением. Как охотничья собака, идущая по следу, Спенсер шагнул к столу, но тотчас получил от профессора увесистый тумак. Спенсер выругался, схватился за пустую кобуру, но тотчас опустил руку, встретив неподвижный взгляд черных глаз — индейцы были на страже.

В аппарате послышался свист, невнятный шум. Нажав какую-то кнопку, профессор склонился к карте, которую принесли индейцы. Он что-то выверял по ней, делая пометки карандашом, потом, посмотрев на часы, снова принялся манипулировать ручками и кнопками. Наконец он облегченно вздохнул: аппарат был настроен.

Все также ничего не объясняя, Тейфель поставил аппарат на прежнее место, сложил карту и убрал ее в ящик, который его слуги осторожно отнесли поближе к лесу. После этого он отдал какие-то приказания, и тотчас же индейцы принялись возводить палатку почти вплотную к палатке Алана.

Тейфель с наслаждением потянулся и задымил трубкой. Он завел разговор о событиях прошедшей ночи и нашествии муравьев. Профессора заинтересовали слова Алана о том, что муравьи, не тронув ничего на его половине лагеря, уничтожили палатку Спенсера.

— Выходит, герр Спенсер, насекомые не питают к вам особой симпатии, — пошутил профессор, но его шутку не поддержали. Спенсер что-то пробурчал себе под нос.

— А вам не приходило в голову, господа, что насекомые — это пришельцы с других планет?

Алан вежливо улыбнулся.

— Диву даешься, сколько различных видов животных существует в биосфере. Можно смело утверждать: одни живые организмы живут за счет других, один вид определяет жизнь другому. Взять, например, растения. Не будь у них способности преобразовывать неорганические вещества в органические соединения, на Земле не смогли бы продержаться ни позвоночные, ни насекомые, пока не появился бы иной вид, способный развиваться независимо от этих условий, — тут профессор даже слегка подпрыгнул. — Пока не начали бы пожирать друг друга. Впрочем, до известных пределов. В этом, скажу я вам, насекомые не отстают от позвоночных.

— По-моему, профессор, вы сгущаете краски, — заметил Алан.

Но, видимо, Тейфель сел на своего любимого конька.

— Представьте себе на минуту, — хихикая, продолжал он, — как нас оценивают насекомые, нас, венец творения живой материи. К примеру, как они относятся к нашим почти не сохранившимся инстинктам, длительному поиску и выбору самки, к созданию гнезда и борьбе за существование среди таких же убогих, обделенных особей.

— Но разве допустимо такое сравнение? — Алан был потрясен.

— А почему бы нет? С биологической точки зрения насекомые — высокоорганизованные живые существа, а некоторые их виды, например муравьи, не изменились за миллионы лет эволюции. Поэтому их смело можно считать первопроходцами нашей планеты. Разумеется, позвоночные во главе с человеком ушли от них намного вперед, но этот прогресс только кажущийся. Конечно, наша нервная система и мозг невероятно, просто-таки фантастически справляются с непредвиденными обстоятельствами в экстремальных условиях, которые порой случаются в нашем беспокойном мире. Но такое совершенство приобретается дорогой ценой в процессе продолжительного и напряженного обучения в детстве и отрочестве. Да, да, господа, мозг у нас совершеннее, чем у насекомых, но если бы не эта деталь, то не берусь предсказывать, не берусь…

Спенсер посмотрел на мертвый лес на другом берегу реки. Профессор поймал его взгляд.

— Да, наша планета на волоске от гибели, может случиться — она станет яблоком раздора между насекомыми и человеком: ведь насекомые нуждаются в растениях, а не в человеке. Человек для них — лишь Filaria Baucroiti или иной страшный паразит. Поэтому-то они его уничтожают.

— Но у человека есть надежды, мечты, планы, а главное — способность осуществить их! Я бы никогда не смирился с уготованной мне ролью, — взорвался Алан.

— Вы в этом уверены? — спросил Тейфель, сощурив глаза за толстыми стеклами очков. — Я — нет.

— Человеческому разуму и воле природа не может противопоставить ничего равноценного! — горячился Алан.

— Постойте, Брэкфорд, — профессор поднял указательный палец, — а инстинкт? Это то, о чем человек давно забыл, что у него отмерло. Насекомые же не только сохранили инстинкт, но и развили его. Инстинкт — великое дело: все уметь с самого рождения, не тратить времени на обучение, особенно если иметь в виду кратковременность человеческой жизни и тот факт, что большую часть мы тратим на сбор информации. И едва человек научится использовать свое богатство, разум, как отправляется в загробное путешествие, разве не так? — Тейфель испытующе посмотрел на присутствующих. — Затраты не окупаются, они неэкономичны. Само собой, — глаза профессора как буравчики сверлили слушателей, — насекомые должны были чем-то поступиться, коль скоро хотели выжить. И вот вам результат: они отказались от длительного процесса обучения, предпочтя ему простой и целесообразный инстинкт. Руководствуясь инстинктом, они победили в суровой борьбе за существование.

— К черту ваши бредовые россказни! — взорвался Спенсер. — Объясните мне лучше, почему эти букашки не в состоянии справиться с нами, почему они не объедят нашу несчастную планету?

— Всему свой час, — профессор смерил его холодным взглядом. — Вы же прекрасно знаете. Спенсер, не хуже меня, что инстинкт нельзя пустить в ход в любой момент, так сказать, оперативно. Вот почему насекомые, несмотря на свою огромную плодовитость и инстинкт, который по совершенству можно сравнить разве что с разумом человека, до сих пор представляют собой убогую разновидность животных, низшего класса. Вместо того чтобы самим научиться управлять своими инстинктами, они позволяют именно с их помощью поработить себя.

— Вы противоречите самому себе, профессор, — возразил ему Алан. — С одной стороны, вы ставите насекомых на один уровень с человеком, с другой — уготовили им второстепенную роль.

— Ну и что? — Тейфель встал в позу. — Взгляните на меня: бывший уважаемый профессор Гейдельбергского университета, светило биологической науки Германии, а ныне… — он скривил губы, — ныне скиталец, нашедший пристанище в джунглях среди дикарей. — Он помолчал. — С насекомыми происходит подобное же. В них дремлет безудержная сила. Как бы вам это объяснить: они напоминают вулкан, который вот-вот пробудится. — Он задумчиво уставился в пустоту. — И тот, кто его пробудит…

Алан перебил его.

— Вы здесь с экспедицией?

— Я, с экспедицией? — Тейфель громогласно захохотал. — Впрочем, это допустимо. Да, милейший, с экспедицией, причем я торчу здесь весьма долго, так что все мне опротивело. Я здесь с того момента, когда фюрер… — Тут он осекся и подозрительно уставился на Алана. — А почему у вас возник такой вопрос? И вообще, вы оба что здесь делаете? Как вы сюда попали?

Вопросы сыпались градом. Вдруг, словно опомнившись, Тейфель схватил стакан виски и залпом выпил его.

— Простите, господа, так на меня действует погода…

Наступило неловкое молчание. Его нарушил Спенсер.

— Вы говорили, что в насекомых заложена сила.

— Ах, да, — Тейфель оживился. — Знаете, господа, кто управляет этой силой, инстинктом, кто определяет аспекты его применения, тот, считайте, владыка мира. Возьмем, к примеру, координацию нашествий муравьев, саранчи или иных насекомых. Тот, кто этим управляет, выходит, правит всем человечеством — ведь от него зависит, будет ли у людей пища. Вы только вообразите тучи колорадских жуков на картофельных полях или саранчи, обирающей урожай на территориях многих стран. Как, по-вашему, смогут ли жители этих стран предотвратить или защититься от него?

— Тут вы правы, — кивнул головой Спенсер, внимательно слушавший монолог профессора. — Но ведь вот в чем загвоздка: если развязать бактериологическую войну, кто ее прекратит? Насекомые, к сожалению, не разбираются в большой политике, а понятие «граница» им ни о чем не говорит…

— А вы уверены, — профессор загадочно улыбнулся, — что не существует кто-либо, кому подвластны насекомые?

— Глупости! — не сдержался Алан.

— Вы так полагаете? — спросил Тейфель.

— Как можно допустить, чтобы кто-то управлял насекомыми!

Профессор быстро поднялся и жестом позвал Умару, который стоял поодаль рядом с проводниками-гребцами. Индеец задрожал и подошел к палатке. Профессор улыбнулся. Умару стоял перед ним, опустив глаза в землю.

— Ты указываешь дорогу белым людям? — обратился Тейфель.

Умару кивнул. Алан заметил, что он дрожит от страха.

— Ты видел, как маленькие-маленькие красные букашки съели черного человека?

— Да, — с трудом выдавил из себя индеец, у которого от ужаса зуб на зуб не попадал.

— Ты ведь знаешь, что эти букашки могли съесть и тебя, и твоих собратьев, и обоих белых господ?

— Красные букашки жрут все, великий господин.

«Так он ко мне никогда не обращался», — подумал Алан.

— А кому подчиняются маленькие-маленькие красные букашки? — тихо спросил Тейфель.

— Курупиру… — заикаясь, произнес индеец, — курупиру.

То, что произошло в следующий момент, Алан никак не мог объяснить. Умару, гордый, всегда спокойный Умару, завопил истошным голосом, будто в живот ему всадили отравленный шип, повернулся и бросился наутек по поляне, на которой воздух дрожал от палящего солнца. Вскоре его фигура, мелькнув между высокими стволами, пропала в сумраке леса. Но до оставшихся еще долго доносились вопли обезумевшего от страха индейца. Проводники упали на колени. Профессор ласково взглянул на них, прошептав:

— Они-то в меня верят.

У Алана было такое чувство, что профессор Тейфель решил прочно обосноваться в излучине реки. Индейцы соорудили ему уютную хижину, крытую пальмовыми листьями. Хижина состояла из двух помещений — одно служило спальней, в другом была оборудована лаборатория современного типа. Большую часть приборов индейцы привезли на каноэ откуда-то с гор, от истока реки.

— В принципе обычная аппаратура энтомолога, — видя недоумение Алана, пояснил Спенсер. — Но, если приглядеться внимательнее, очень смахивает на мастерскую радиолюбителя. У этого старикана отличные связи с цивилизованным миром. Я как-то одним глазком глянул на его инструменты. В основном производство ФРГ, всемирно известная фирма…

Алан едва сдержался, чтобы не спросить, каким образом Спенсеру, которого профессор явно недолюбливал, удалось проникнуть в лабораторию? Но он промолчал. Тейфель весьма правдоподобно объяснил, что всем необходимым его обеспечивают индейцы (у них профессор, это было ясно даже на первый взгляд, пользовался огромным уважением); именно они привозят провиант и инструменты по малодоступным дорогам.

Дни проходили без особых приключений. Вечера они проводили в жарких дебатах. Профессор вспоминал о годах совместной учебы с отцом Алана, был общителен и весьма любезен. Алан несколько раз заводил разговор о возвращении домой, но Тейфель неизменно уклонялся от этой темы. Умару по-прежнему не возвращался в лагерь, и Алан считал себя в какой-то мере виноватым. Тейфель посмеивался:

— Будьте спокойны, индеец в лесу не потеряется, это все равно, что щуку бросить в воду. Впрочем, что вас беспокоит? Все необходимое у вас есть, а поскольку вы мои гости, бояться вам нечего, — последнюю фразу он произнес с расстановкой, подчеркнуто вежливо. И хотя Алан сознавал, что профессор выручил их из беды — бблыную часть провизии уничтожили муравьи, а оставшейся едва хватило бы на неделю, — и у него, и у Спенсера от этих слов остался неприятный осадок.

— У меня в горах небольшое бунгало, — продолжал Тейфель, отметая благодарность. — Все, что у меня есть, — к вашим услугам. Я ведь пожилой человек, — вздохнул он, — а старики порой мечтают об общении с интересным собеседником. Эти же, — он кивнул в сторону индейцев, — не более чем мыслящие животные. Если они вообще способны мыслить…

Перед Аланом всплыл образ Умару, его серьезное, спокойное, коричневатое лицо, открытый взгляд. Ботаника отнюдь не радовал тот факт, что оставшиеся в живых проводники-индейцы вскоре прибились к нему, как цыплята к клуше; Умару все равно никто не заменит. Тейфеля индейцы смертельно боялись. Впрочем, это неудивительно, ведь они принимают его за духа леса, хозяина здешних земель, потому-то и боятся, объяснял себе Алан. Но ему бросилась в глаза еще одна интересная деталь: индейцы поняли, что профессор симпатизирует Алану, а не Спенсеру, и не особенно рьяно выполняли указания рыжеволосого энтомолога.

Однажды Спенсер, лежа в постели, бросил:

— По-моему, мы влипли.

Алан посмотрел на него с удивлением.

— Не понимаю.

— Вы что же и в самом деле не понимаете, — недоверчиво переспросил Спенсер, — что люди профессора, эти индейцы неотступно следят за нами, за каждым нашим шагом? Не по душе мне все это.

И тут Алану припомнились кое-какие моменты. Пожалуй, Спенсер прав.

— Хотелось бы мне дознаться, где тут правда, а где ложь, — произнес Спенсер, укладываясь поудобнее под сеткой от москитов.

— А в чем вы сомневаетесь?

— Да в его россказнях, — ответил Спенсер.

— Напрасно вы подозреваете его во лжи, — возразил Алан. — Забытый цивилизацией старикан. Мой отец его хорошо знал.

— Вы ягненок, Алан, — грубо сказал Спенсер. — Уткнувшись в свой микроскоп и соорудив для себя ширмочку из растений, которые вы с такой охотой срываете, вы не способны взглянуть на реальный мир. Неужели вы не уразумели, что миром могут править и сумасшедшие?

— Зато у вас удивительное знание человеческой души, — с обидой ответил Алан и погасил свет. — Тем не менее, по-моему, для науки вы не находка.

Спенсер промолчал. Алан заметил, что огонь в трубке, которой он попыхивал, постепенно угасает.

— А я утверждаю, — раздался из темноты голос Спенсера, — что вы, дружок, не находка для жизни, не разбираетесь вы в ней.

— На что вы намекаете? — Алана поразил его тон.

— Бьюсь об заклад, этот профессор — военный преступник. Это же ясно, как день, только вы этого не понимаете. Ну, скажите: к чему бы ему, кабинетному ученому, здесь находиться, в джунглях, среди дикарей? Да он, старый проходимец, даже не старается скрыть своей причастности к…

Алан весь напрягся.

— У меня как-то выдался случай заглянуть в его спальню, — продолжал Спенсер. — Над постелью старика красуется фотография. Хотите знать, чья?

— Я не люблю вторгаться в личную жизнь других… — промямлил Алан.

— Так вот: на фотографии наш уважаемый профессор Тейфель пожимает руку ефрейтору со свастикой…

— Гитлеру?!

— В самое яблочко. И светится от счастья как месяц в полнолуние. Вы сомневаетесь? Проверьте сами.

Хотя Алан отнюдь не разделял многих жизненных принципов Спенсера и его взглядов, он все же допускал, что какая-то доля правды в словах энтомолога есть. Всякий раз, когда Алан и Спенсер заходили к профессору в лабораторию, он закрывал двери спальни.

Шаг за шагом Алан восстанавливал в памяти события последних месяцев. Во-первых, в Манаосе старый недоверчивый Вебстер убеждает его, Алана, взять с собой в экспедицию неизвестного энтомолога. Далее, полнейшее отсутствие у Спенсера интереса к насекомым вообще, за исключением муравьев. И наконец, его манера совать нос в чужие дела, буквально вынюхивать все.

— А вы-то, собственно, за кого себя выдаете, Спенсер? — вдруг вырвалось у Алана.

— Послушайте-ка, вы, овечка, — после минутного молчания раздался голос Спенсера из темноты, — вы, верно, предполагаете, что я гангстер, выпотрошивший тайник родной бабушки, или сумасшедший, сбежавший из психолечебницы. Я знаю, вы меня не переносите, но мне плевать. Однако ситуация осложнилась, поэтому я вынужден, превышая свои полномочия, открыть вам глаза, милейший. — В его голосе появилась твердость. — Слушайте меня внимательно. Институт по вопросам биологической охраны окружающей среды исследует и проблему направления движения, точнее, нашествий насекомых. Вначале казалось, будто пути-дороги насекомых случайные, вызваны местными, в частности климатическими, условиями. В институте определили задачу: выявить закономерность, периодичность нашествий саранчи, муравьев и других насекомых. Да и для военных эти сведения представляют известный интерес…

— Но ведь, — прервал его Алан, — бактерии гораздо эффективнее в качестве средства массового уничтожения?

— Бактерии действуют медленно, дружок, слишком медленно. Кроме того, ими не так легко управлять, не то что ракетами, вот в чем соль, — Спенсер, откашлявшись, продолжал. — Пять лет назад наши наблюдатели сообщили, что период половодья реки Ксингу отмечен появлением полчищ муравьев, шествующих в разных направлениях, но, заметьте, на одном строго ограниченном участке местности. Разумеется, среди индейцев ходили всякие слухи; согласитесь, Брэкфорд, все они фантастически суеверны и далеки от реального восприятия действительности, но данный случай представляет счастливое исключение. По уверениям индейцев, в горах, в верховье реки, поселился великий дух — курупиру, который требует безоговорочного подчинения всех живущих там племен. Кто ослушается, пусть пеняет на себя — за одну ночь муравьи полностью сожрут поселение, от всего живого останутся только рожки да ножки.

— Неужели вы верите в эти сказки, Спенсер?

— Слушайте дальше. Главное — самое интересное: согласно легенде, обиталище духа находится как раз в этой области, в точке, откуда, если вы помните, на моей карте расходятся стрелки… Нам не повезло — не мы нагрянули к курупиру в гости, застав его врасплох. Вышло наоборот, он к нам пожаловал, прихватив с собой телохранителей. Хуже не придумаешь.

— Ничего не понимаю, — растерянно проговорил Алан.

— Все очень просто. Вы — настоящий ребенок, Алан Брэкфорд. Профессор Тейфель — бывший нацист, работавший над созданием биологического оружия. У него достаточно причин покончить с нами, смести нас с лица земли, кстати, ему это не впервой, — мрачно добавил Спенсер.

— На что вы намекаете?

— Да, не мы первые, пустившиеся в путь по этой дорожке, а с нее никуда не свернешь, — сухо сказал Спенсер и повернулся на другой бок.

Алан же еще долго лежал с открытыми глазами, уставившись в темноту.

На утро Спенсер отправился в лес и не вернулся к обеду. Алана не обеспокоило его отсутствие, со Спенсером это уже случалось. К тому же, как он хвалился, его зорко стерегут люди профессора. В тот день Алану не пришлось даже словом перекинуться с профессором: Тейфель все время был занят в своей лаборатории, а когда Алан пытался к нему проникнуть, в дверях вырастала могучая фигура индейца-телохранителя.

Проводники безмолвными изваяниями понуро сидели у каноэ. Тяжелая полуденная жара нависла над долиной, палящие лучи солнца почти отвесно падали на землю, на высокую траву, где порхали пестрые бабочки-великаны и крошечные колибри, живые, переливающиеся драгоценности.

Алан не находил себе места, его начало беспокоить отсутствие Спенсера. Нельзя сказать, чтобы он испытывал особую симпатию к нему, но в этих диких джунглях Спенсер, пожалуй, был его единственным другом.

Близился вечер, в лучах заходящего солнца зеленый массив леса покрылся золотой вуалью.

Алан зашел в палатку и забрался под сетку, спасаясь от москитов. Вскоре его сморил сон. Проснулся Алан уже в полумраке — наступил короткий тропический вечер. У палатки негромко разговаривали между собой индейцы. Алан зажег лампу и вышел наружу.

— Господин Спенсер еще не возвратился? — спросил он.

Индейцы отрицательно покачали головами.

Ужинал Алан в одиночестве. Из соседней хижины раздавалось попискивание, шум работающей аппаратуры, свист. «Видимо, профессор возится со своим передатчиком», — рассеянно подумал Алан. И вдруг его охватило страшное беспокойство.

Он бросился в хижину профессора, где перед входом возвышался раскрашенный индеец. Не обращая на него внимания, Алан крикнул:

— Профессор, профессор, можно вас на пару слов?

Индеец не сдвинулся с места. В открытом окне показалась тень. Писк приборов прекратился.

— А, это вы, герр Брэкфорд, — послышался голос Тейфеля. Он бросил стражу несколько слов, и тот отворил дверь.

Профессор, склонившись над аппаратом, не обратил внимание на вошедшего. Не дожидаясь приглашения, Алан сел и с интересом уставился на Тейфеля.

— Простите старика за забывчивость, — наконец проговорил Тейфель с рассеянным видом. — Я бы давно пригласил вас к себе, но, к сожалению, появились неожиданные обстоятельства, небольшие помехи.

Аппараты жужжали как встревоженный улей.

— Профессор, я беспокоюсь: Спенсер не вернулся из леса.

— И это все, что вы хотите мне сообщить? — Стекла очков сверкнули над прибором, и на одутловатом лице профессора проступила улыбка.

Алан откашлялся.

— Я подумал, что вам, пожалуй, следует послать людей на поиски, ведь Спансер плохо ориентируется в джунглях, это его первый поход…

— Вы так полагаете? — негромко откликнулся профессор и смолк. Писк и жужжание вдруг прекратились, поэтому в тишине его шепот прозвучал как крик.

— Все в порядке, — проговорил Тейфель как ни в чем не бывало и направился к боковой стенке комнаты.

Открыв небольшую тумбочку на бамбуковых ножках, он обратился к Алану:

— Вы предпочитаете шотландское виски или коньяк?

С этими словами он поставил перед Алаиом стаканчики. Аромат виски заполнил помещение. Алан невольно подумал о Спенсере, его сковал страх.

Профессор поднял стакан. Пучок света, отражаясь от стекла и металлических граней прибора, переливался радужным блеском.

— Мой милый друг! Разрешите выпить за вечную память нашего общего товарища доктора Джека Спенсера, незаурядного сотрудника Института по вопросам биологической охраны окружающей среды, человека, безусловно, мыслящего, пытавшегося докопаться до истины, в чем-то даже любознательного. Жаль, что с такими незаурядными данными он посвятил себя не науке, а изучению, вернее, доскональному штудированию прошлого почтенных людей.

Тейфель сокрушенно покачал головой.

— Профессор! — закричал Алан, и от страха у него свело скулы, а спина покрылась капельками холодного пота. — Профессор, — тихо проговорил он, сжимая стакан с такой силой, что стекло треснуло. Алан тупо уставился на кровоточащую ладонь.

Тейфель, быстро поставив собственный стакан на стол, превратился в заботливую нянюшку.

— Какой же вы нескладеха, ну, разве так можно! Вы ведь прекрасно знаете, что в этом проклятом климате любая ранка гноится! Такая неаккуратность! Порезался, как маленький мальчик. Вот вам современная молодежь, с нее ни на минуту нельзя спускать глаз, — кудахтал толстяк.

Он бегал из одного угла комнаты в другой, промыл рану сероводородом и антисептической жидкостью. К счастью, порез оказался неглубоким. Профессор заботливо перевязал Алану руку.

— Потерпи, мой мальчик, боль успокоится. — Отдышавшись, толстяк улыбнулся. — Ну, теперь со спокойной совестью можно выпить.

— Что со Спенсером? — тихо спросил Алан, превозмогая боль.

— Ах, да, совсем забыл, проклятая голова! — Помолчав, профессор опрокинул в рот содержимое стакана и поставил его на стол. — Ваш приятель мертв.

У Алана подкосились ноги. Подхватив его под руки, Тейфель прислонил ботаника к стене, возле которой стоял внушительного размера ящик. Бросив взгляд на Алана, Тейфель, театрально сморкнувшись, резко откинул крышку. Алан заметил торчащие из ящика ботинки. «Да это же ботинки Спенсера», — понял он в ужасе и, заглянув внутрь, отпрянул от ящика: на него взирали широко открытые глаза Спенсера, но в них уже не было столь характерного насмешливого выражения.

Алан, пошатываясь, подошел к столу и ухватился за его край.

— Вы, вы его… убили?

— Тише, тише, — Тейфель зажмурил глаза и приложил палец ко рту. — Смотрите, не разбудите его.

— Вы убили его, — Алан сокрушенно качал головой, тихо повторяя, — но зачем? Черт возьми, зачем?

— Послушайте, мой мальчик, — профессор склонился к Алану, поглаживая его по плечу, — к чему так убиваться?

— Знаете, кто вы такой? — Алан опустился на стул, с негодованием глядя на профессора. — Вы убийца, подлый убийца…

— Разве вам непонятно, мой мальчик, — Тейфель опустил глаза, — что Спенсер сам во всем виноват. Я же его предупреждал, что здесь полно змей. — Толстяк принял театрально-скорбную позу. — «Будьте осторожны», — неоднократно твердил я. Но ваш уважаемый друг оказался слишком упрямым, слишком. — Профессор задумчиво наклонил голову вниз.

Алану же припомнился последний разговор со Спенсером. Он постарался взять себя в руки и, внешне спокойный, налил себе виски, внимательно следя за профессором. Тот, поправив очки, вопрошающе ждал новых упреков.

— Не волнуйтесь, дружок, в этих местах такое случается. Ведь змеи в джунглях — явление обычное.

— Но почему вы положили его в ящик?

— Будьте справедливы, — профессор воздел руки, — куда же прикажете его деть в такую жарищу? Не беспокойтесь, мы похороним его, как полагается, со всеми почестями. Признаться, энтомолог ваш Спенсер был превосходный, лучше и желать не надо, — добавил он, потирая руки.

У Алана сдали нервы, и он разрыдался.

— Теперь в постельку, мой милый, — Тейфель погладил его по голове, — завтра предстоит трудный день. А сейчас отдыхайте, ложитесь сию же минуту, останетесь у меня. — Профессор сунул Алану в рот таблетку и заставил запить водой. — Теперь ложитесь, выспитесь хорошенько. Спать, спать!

Тейфель открыл дверь и что-то сказал. Тотчас же в лабораторию вошли два индейца, с опаской посматривая на черный ящик. Они подхватили Алана под руки и потащили в соседнюю комнату, где он под неусыпным отцовским оком профессора улегся в постель. Последнее, что Алан различил в полусне, прежде чем отдаться объятиям тьмы, — это фотография, а на ней улыбающийся молодой Тейфель рядом с Гитлером.

Когда Алан проснулся, первое, что бросилось ему в глаза, — физиономия Гитлера на фотографии. Второе, что он отметил, вернее, почувствовал, — это запах. Кисловатый, отвратительный, всюду проникающий запах муравьев.

Алан не мог припомнить, как он оказался в лаборатории. Всем его существом овладела слабость. Профессор, не обращая на него внимания, крутил что-то в своем приборе. Блестящий металлический паук с десятками щупальцев несносно жужжал. И этот ужасный, липучий запах… Алан, пошатываясь, подошел к столу. где стояла бутылка с виски, налил стакан и залпом осушил содержимое. Какое приятное ощущение тепла, мысли уплывают, медленно, медленно…

Внезапно он почувствовал прикосновение мягкой руки к своему плечу. На него сквозь толстые стекла смотрели серые глаза из-под седых насупленных бровей.

— Нужно взять себя в руки, дружок, — зазвучал мягкий голос Тейфеля.

Алана удивила происшедшая в профессоре перемена, глаза его светились весельем, безумным весельем, безумным…

— Ну, мальчики, вы свое получите, — громко объявил Алан. В его взгляде вдруг появились величественность и отрешенность, придав решительность щуплой фигурке. Лицо обрело серьезность.

— Ну, мальчики, вы уже не вернетесь… — повторил он.

— Куда? — обронил профессор, не вдаваясь в смысл услышанных слов. — Если речь идет о тебе лично, Алан, то, как это ни прискорбно, тебя я оставляю у себя, тебя я не отдам. Я старый, одинокий человек. Ты унаследуешь мое открытие, мою тайну, — Тейфель перешел на шепот, не спуская с Алана безумных глаз. — Ты станешь моим учеником, и я открою тебе тайну господства над миром.

Алану сделалось дурно. Он напряг все силы, чтобы вслушаться в этот ласковый, убаюкивающий голос.

— В полном одиночестве, укрывшись под плащом лесного духа, мы вдвоем создадим новый мир, — в упоении декламировал профессор. — В этом аппарате, принцип действия которого я тебе объясню, скрыта сила — сила, способная повелевать бесконечной армией верноподданных. Верноподданные добренькие, мой мальчик, слушаются беспрекословно, бросаются куда угодно по твоему приказу. Погляди вокруг, выбери все, что пожелаешь уничтожить: плантации культурных посевов, поля, леса, города. Достаточно нажать кнопку и… бесчисленная лавина твоих подданных ринется из леса, вырвется из-под земли, как души умерших на суд божий. У тебя огромный выбор — муравьи всех видов, комары — переносчики лихорадки, саранча, пожирающая все, кроме металла. Достаточно слегка, самую малость изменить частоту, и они — твои рабы. Стоит повернуть вот эту синенькую ручку на несколько делений, и активность насекомых возрастет в десять, сто, тысячу раз — как твоей душеньке угодно. Они набросятся на мир, сметая все на своем пути, словно лавина огня, приводя в трепет все живое.

Профессор, стоя посреди комнаты и держа одну руку на кнопках прибора, изрекал громогласно как библейский пророк.

— Никому не сдержать этих крохотных, но отважных воинов, им несть числа, места погибших займут миллиарды новых. Перед таким нашествием люди будут бессильны, никакая современная техника им не поможет. Да, мой мальчик, я нашел философский камень. Я освоил язык насекомых, научился зачаровывать их такими сказочными посулами, которые послаще любых запретных плодов. Жаль, конечна, что сфера моей деятельности ограниченна, но, я уверен, ждать осталось недолго — и они, мои верноподданные, устремятся на сотни, тысячи километров, преодолевая горные хребты и водные пространства, призывая других насекомых примкнуть к ним и овладеть планетой, которая населена недоразвитым, утратившим разум существом по имени человек.

Старик, улыбаясь безумной улыбкой, положил пухлую руку Алану на плечо.

— Я не утверждаю, что следует уничтожать абсолютно все. В твоих руках решение — казнить или помиловать. Захочешь, за пару месяцев опустошишь продовольственные склады на нескольких континентах. Пожелаешь поселить своих помощников в городах: там, где в доме обитала лишь парочка блох или тараканов, их появятся в течение недели тысячи.

Заметив скептическую улыбку на лице Алана, Тейфель повысил голос:

— Смейся, смейся, малыш, ибо ты не можешь представить себе всех последствий моего изобретения. — Он нежно погладил аппарат. — Эта штуковина способна увеличить скорость передвижения насекомых в десять раз, радиус действия прибора — 800 километров. Правда, еще не все детали отработаны и проверены на практике. Но все же представь себе такую картину: города наводнили насекомые. Состав этих «гостей» легко комбинировать — среди них можно встретить муравьев, мух, комаров. Остается скорректировать их количество, ну, скажем, увеличить численность каждого вида в десять раз. Недурно, верно? — Профессор устало закрыл глаза. — Твой приятель, ха-ха, не первый, кто пытался отобрать у меня мое изобретение. — Он захохотал раскатисто, громогласно. — Таких парней я научился различать за сто шагов, да и мои индейцы сообщили мне об этом уже давно. Звуки бубна вы ведь слышали, верно? А на твоем приятеле я хотел провести один интересный эксперимент.

На столе у противоположной стены что-то тускло блеснуло — пистолет, да, вне всякого сомнения, пистолет Спенсера…

— Эксперимент с муравьями? — ахнул Алан. — Признаюсь, эффект был необыкновенный — муравьи прошествовали мимо буквально в нескольких шагах и не обратили на нас никакого внимания…

— Это только начало, — повеселел профессор, — только начало, мой мальчик. Этот глупец, Спенсер, упрямый осел, никак не хотел успокоиться. Ты-то ни о чем и не подозревал, я не сомневаюсь — сын моего старого друга не решился бы на такую подлость. Но они, — он вновь понизил голос до шепота, в котором клокотала ненависть, — они хотели обокрасть меня, веришь? Они хотели господствовать над миром, а я хочу человеческий мир уничтожить, вот в чем различие! Но Генрих Тейфель страшнее черта{10}! — Он захохотал над собственной шуткой, но тут же спохватился. — Мне надо идти, я устрою Спенсеру похороны — по заслугам, конечно.

Тейфель подошел к окну, открыл форточку. Комнату наполнил запах кисловатого перегноя. Из окна была видна поляна, посреди которой лежало что-то продолговатое и белое.

— Коллега Спенсер, — шепнул профессор. Да, без сомнения, это было тело Спенсера. Вот его ботинки, которые Алан узнал вчера в темноте.

— Жара делает свое дело, — проговорил профессор. — Но через минуту все будет кончено, не упусти момента.

Алан услышал за спиной тихие шаги — это профессор направился к прибору. Ботаник незаметно продвинулся к столу, где лежал пистолет.

— Видишь, Алан? — Алан услышал скрытую насмешку в голосе профессора и замер.

— Нет, я ничего не заметил.

Внезапно до его слуха долетел знакомый звук — шелест сухой листвы. Алан сжался, он еще ничего не мог различить — солнце слепило глаза, лучи падали на белый балдахин, скрывавший мертвое тело. Но по траве заходили волны.

Глазам Алана предстала удивительная картина. Казалось, он стал свидетелем гигантской косьбы: огромная коса не менее двухсот метров в длину подрубала на корню траву и всю зелень. Косить начали с опушки леса, оттуда доносился шелест. С каждой минутой растительность исчезала. Пышные метровые стебли падали, как подкошенные, оголяя землю. Впрочем, нет, земля не оголялась…

Вместо зелени на земле показалось красноватое, блестящее, переливающееся на солнце бисерное покрывало; оно перемещалось, устремляясь к мертвому телу. Все быстрее и быстрее двигалась багровая ткань к середине лужайки. Вот-вот она накроет хижину — до нее оставалось не более двух метров. Алан отскочил от окна.

— Не бойся, — успокоил его профессор, схватив за локоть, — я держу их в узде. Они послушны, как овечки, идут, куда я им прикажу, не сворачивая с пути.

И в самом деле, минуя хижину, муравьи, выстроившись, как на параде, в колонны, прошествовали перед открытым окном на расстоянии каких-нибудь полутора метров.

— Смотри, смотри! — профессор даже подпрыгивал от радости, как первоклассник. — Они добрались до него, мои крошки, добрались…

Алан невидящим взглядом смотрел на лужайку, теперь уже покрытую красным одеялом. Он обернулся. Оба индейца-телохранителя сидели на корточках на полу, подперев голову руками. Сейчас или никогда…

Вскочив, он схватил пистолет и выстрелил в толстое тело. Профессор обмяк, уперся в оконную раму, голова его запрокинулась назад. В глазах, уставившихся на Алана, мелькнуло удивление. Алан отвернулся.

Теперь нельзя было терять ни минуты — оба индейца, вскочив, набросились на него. Он палил из пистолета как безумный. Помещение наполнилось дымом, он ничего не видел, натыкался на что-то мягкое, слышал чьи-то крики… Прибор, главное не забыть о приборе!

Алан продолжал нажимать на курок, не понимая еще, что обойма кончилась. Он торопливо шагнул к аппарату, откуда лилась музыка, однообразная и спокойная.

Подняв пистолет, Алан принялся изо всей силы бить по прибору. Его ослепил блеск, поэтому он не сразу воспринял вдруг наступившую тишину. А где-то рядом раздавались вопли и топот убегающих людей.

Клочья дыма свисали с потолка как балдахин, блестящая кроваво-красная драпировка ворвалась через оконное отверстие в помещение, пурпурным водопадом обрушилась на пол, откуда доносился шелест крошечных тел…

Этот шелест еще долго-долго преследовал Алана, настигал его даже тогда, когда с несколькими оставшимися ему верными индейцами он плыл все дальше от долины, покрытой живым красным ковром. Потом все укрыла тьма.

Душан Кужел{*}.

Некролог{11}

(перевод Г. Матвеевой)

Оставьте меня в покое, сказал — ничего не напишу, значит, не напишу! Да, да, именно потому, что лучше других знал Иоахима. Я мог бы целый роман настрочить, не то что коротенький некролог на двух машинописных страничках. Мог бы подготовить воспоминания для воскресных выпусков газет и журналов — их расхватывали бы вмиг. Но раз я молчал тогда, то сейчас и подавно не напишу ни строчки.

Вы ведь помните, что несколько лет назад Иоахим расстался с большим спортом: видите ли, на республиканском первенстве наш прославленный чемпион проиграл во второй группе какому-то неизвестному, совсем еще зеленому юнцу. После этого поражения Иоахим заявил, что намерен посвятить себя делу воспитания подрастающего поколения и заняться своей непосредственной работой по специальности. Об этом в печати промелькнула малюсенькая заметка.

Нам казалось, что после этого интерес к Иоахиму угас, а его имя, полагали мы, никогда больше не появится на страницах газет. Хотя мастера настольного тенниса дольше других спортсменов умеют держаться в зените славы, все же годы берут свое. К тому же на мировой арене господствовали представители стран Восточной Азии, напористые, гибкие как акробаты, обладающие неотразимым, убийственным ударом. Вот почему мы считали решение Иоахима вполне разумным.

Но спустя четыре года на чемпионате республики совершенно неожиданно Иоахим объявился вновь и занял первое место в личном зачете. Думается, у вас еще свежи в памяти сенсационные репортажи в газетах. Ведь первенство республики рассматривалось и как отборочные соревнования к чемпионату мира в Бухаресте. Так вот, многие журналисты почти в один голос твердили о том, что, видите ли, вряд ли имеет смысл посылать на столь ответственное мероприятие «перестарка», пусть уж лучше пошлют любого шалопая, как говорится, на разведку.

Однако я-то почти не сомневался, что Иоахим отправляется в Бухарест с надеждой победить. На протяжении ряда лет он выработал определенный стиль игры, в котором явно преобладала хитроумная манера. Он неизменно вынуждал соперника отражать атаки. В этот раз Иоахим держался раскованно, отступив от стола на большую дистанцию, чем обычно. Его движения при подачах и пасах были на редкость расчетливы, к тому же он мгновенно приспосабливался к любой тактике соперника. В чем-то его игра походила на четко отработанные движения автомата, в ней не было прежней красоты и изящества, однако она отличалась удивительной целеустремленностью. Наше молодое пополнение, сильные ребята, начавшие понемногу осваивать современный, атакующий стиль игры, во встречах с Иоахимом вылетали из турнира один за другим. Просто чудо из чудес!

Подозревая, что Иоахим разработал для себя какую-то особую методику тренировки, я рискнул заглянуть к нему и взять интервью. Поспрашиваю, как он готовится к чемпионату в Бухаресте, кому прочит победу, как расценивает собственные шансы и т. д. Звоню в секцию настольного тенниса: там вообще никто не знает, где Иоахим тренируется, от сборов он отказался, а разыскать его лучше всего в Государственном институте кибернетики, там он числится в штате.

Выпросив служебную машину, я ринулся в институт, но Иоахима и след простыл: он, оказывается, взял отпуск на месяц и скрывается в какой-то деревушке. Разумеется, подобная практика не новость: нередко «великие» спортсмены формально числятся в штате, а толку от них никакого. Но едва я позволил себе это сказать, как на меня набросился один худосочный тип: Иоахим, мол, — признанный авторитет в области кибернетики, он ездит с лекциями и за границу, а в свою работу влюблен по уши; дома у него настоящая лаборатория, где он ставит опыты и проводит научные эксперименты.

Ну что ж, отличный материал для небольшого душещипательного очерка на морально-воспитательную тему: известный мастер спорта — профессионал международного класса и в своей специальности. Но в тот момент меня волновали иные проблемы. Поэтому, поблагодарив за информацию, я откланялся, не теряя надежды продолжить поиски.

И тут мне пришла на ум неплохая мысль: заскочить на минутку, чтобы переброситься парой слов, к одному старику, ведающему спортинвентарем на спортивной базе. Кладовщик — сам бывший спортсмен; у меня вошло в привычку заглядывать иногда к нему, за сигаретой мы обсуждаем животрепещущий для него вопрос: упадок современного спорта. Но сегодня старик ругал не спорт вообще, а конкретно Иоахима: что это за порядки, появляется здесь на машине каждый четверг, забирает несколько коробок с мячами для настольного тенниса да еще привередничает, шарики, видишь ли, чем-то ему не подходят. Сущий пройдоха этот Иоахим, разве порядочный человек в состоянии за одну неделю изничтожить и испортить столько мячей! Ясное дело, он продает их в деревнях.

В четверг я поджидал Иоахима возле спортивной базы. Около десяти утра он и впрямь объявился.

— Добрый день, — обратился я к нему. — Не скажите ли вы несколько слов для нашей газеты?

— Нет, — отрезал Иоахим и скрылся в помещении склада.

Когда он вышел оттуда, обвешанный коробками, и сел в машину, я, нажав на стартер, последовал за ним. Вот будет сенсация! «Знаменитый спортсмен спекулирует пластмассовыми шариками! «Тренировки» инженера Иоахима!»

Выехав за черту города, Иоахим прибавил газу и понесся как ошалелый. Срезая виражи, я молил лишь об одном: только бы не наехать на масляное пятно или камешек. Когда мы проезжали мимо маленького городка, Иоахим внезапно исчез, — видимо, свернул в тихую улочку. Я обшарил весь городишко и уже собирался возвращаться, как говорится, не солоно хлебавши, как вдруг возле одинокого двухэтажного дома-развалюхи заметил его машину. Я попытался проникнуть в дом, но массивные деревянные ворота были накрепко заперты.

На следующее утро я снова приехал сюда и дежурил до обеда. В полдень Иоахим вышел за ворота, плотно затворил их за собой и внимательно осмотрелся вокруг. Только после тщательной проверки он высыпал на помойку кучу помятых и разбитых пинг-понговых шариков, а потом отправился в пивную обедать.

Я обстоятельно обследовал дом издали: он казался неприступным, как средневековый замок. Мне удалось раздобыть у шурина, что работает в каменоломне, несколько шашек динамита. Я забросил их под ворота, так что вспыхнуло здоровущее пламя, а на втором этаже от окон остались одни рамы. Иоахим выскочил из дома и стремглав ринулся за ворота, озираясь по сторонам. Я же, воспользовавшись моментом, прошмыгнул к воротам, а оттуда — во двор.

На верхотуре я обнаружил комнату с большими окнами современного типа, а в ней неприбранную постель, платяной шкаф и другую немудреную мебель, свидетельствующую о том, что в комнате кто-то жил. Рядом находилась крошечная душевая, а возле нее небольшая мастерская с какими-то непонятными мне приборами и инструментами, к которой примыкало помещение под стеклянной крышей, похожее на спортивный зал в миниатюре. Посреди зала стоял отличный стол для настольного тенниса — такие столы увидишь разве что на крупных соревнованиях и чемпионатах страны или международных турнирах. На столе валялась ракетка, — видимо, Иоахим швырнул ее, торопясь вниз, пол был усыпан смятыми и треснутыми пластмассовыми шариками.

Но не это привлекло мое внимание, а то, что стояло на противоположном конце стола. Да, чудо существовало, и я теперь знал, что мои хлопоты не пропали даром. Передо мной было какое-то странное сооружение, по величине и по виду похожее на автомат для продажи сигарет; к нему был подведен кабель. Машина приглушенно гудела, в верхней ее части мигали зеленоватые огоньки. Внутри же страшилища торчал железный стержень, к концу которого была прикреплена ракетка — обычная ракетка для пинг-понга, ничем не отличавшаяся от той, что валялась на столе. Я поднял ракетку Иоахима, намереваясь хорошенько ее рассмотреть, но машина вдруг затявкала, будто пес, и принялась размахивать своей ракеткой, реагируя на каждое мое движение. Я схватил шарик и, подбросив его, подал мяч на игру. Автомат молниеносно отбил шарик, послав обратно мне, так что я едва успел проследить за его полетом. Я сделал попытку повторить подачу, чтобы продолжить игру, но сумел с огромным трудом только трижды отразить атаки, порядочно вспотев при этом. А ведь когда-то я выступал за сборную страны! Возможно, мне бы все-таки удалось и в четвертый раз отбить наступление, но в этот момент в зал вбежал Иоахим и застыл в дверях с округлившимися от ужаса глазами. Раскрыв рот, будто желая сказать чтото важное, он захрипел и свалился как подкошенный.

Придя в себя, он тупо уставился перед собой. Я протянул ему стакан воды. Жадно осушив стакан, он потер рукой глаза.

— Как вы себя чувствуете? — обеспокоенно спросил я. — Сейчас приготовлю вам что-нибудь…

Иоахим никак не отреагировал на мои слова, он был явно не в своей тарелке. Вдруг, очнувшись, он вскочил и, опрокинув стол, ринулся в зал.

— Где Эмил? Что вы сделали с Эмилом?

Иоахим наклонился к своему детищу, нежно гладя его металлические части. Потом, немного успокоившись, вернулся в комнату и уселся на кровать.

— Мне бы хотелось написать о вас, — начал я. — О том, как вы готовитесь к чемпионату…

— Убирайтесь вон! Сейчас же убирайтесь!

Я не сдвинулся с места.

— Как вам будет угодно. Мне достаточно и того, что я увидел…

— Подождите, — прошептал Иоахим, — подождите, мы, надеюсь, договоримся!

— Так вы готовы ответить на мои вопросы?

— Нет, прошу вас, не пишите обо мне. Я запрещаю вам! До свидания!

Мне ничего не оставалось, как уйти. Я и в самом деле хотел это сделать. У меня перед глазами уже мелькали огромные буквы заголовка моего репортажа. И тут Иоахим, схватив меня за руки, упал передо мной на колени и запричитал, что он очень, очень просит, просто умоляет никому ни о чем не рассказывать: он, мол, провел столько бессонных ночей, забыл о человеческих радостях, и вот сейчас он почти у цели, почти…

— А когда? — деловито спросил я.

— После чемпионата. Если обещаете молчать, я предоставлю вам любую информацию, повторяю, любую, только спрашивайте.

Я согласился, в глубине души ругая себя за мягкотелость и порядочность. Но сегодня-то я могу признаться, что в ту минуту, быть может, и бессознательно заключил настоящую деловую сделку, причем выгодную для себя.

С тех пор я наведывался к Иоахиму несколько раз в неделю, заодно снабжая его шариками для игры — не отвлекаться же нашей знаменитости от тренировок по пустякам. И, как нередко случается у двух одиноких людей, связанных общей тайной, мы подружились. Иоахим, сбросив с себя угнетающее бремя затворничества и прервав обет молчания, превратился в общительного собеседника. Он был рад-радехонек довериться мне во всем: наконец-то нашелся человек, которому он мог поведать самые сокровенные мысли.

— Расскажи-ка, как тебе пришла в голову эта идея? — как-то спросил я.

— Сказать по правде, случайно. Где-то я прочитал, что в Швеции изобрели машину-автомат, из которого выстреливались на стол шарики, причем с различной силой и разными способами. Автомат использовали для подготовки спортсменов к соревнованиям. Кстати, именно это новшество помогло шведам пробиться в число лучших европейских команд по настольному теннису. Но даже этого оказалось недостаточно, чтобы опередить японцев и китайцев. И тогда я подумал: нельзя ли извлечь пользу из затеи шведов и найти лучшее применение этой, бесспорно, оригинальной машине? Представь себе, мне удалось. Мой Эмил не допускает ни малейшего промаха, действует обдуманно, на мой взгляд, максимально предусмотрительно, без излишнего риска. Без хвастовства: это настоящий король пинг-понга, лучший в мире игрок.

— Но все-таки это машина, механизм, — попытался я возразить, — разве его можно сравнивать с человеком?

— Глупости! — рассердился Иоахим. — Эмил за долю секунды придумает столько решений, сколько вся Академия наук не сможет выдать за два года. Пока на его половину стола летит твой шарик, он проанализирует тысячи возможных вариантов, как отбить мяч, и выберет самый оптимальный способ. При этом он учтет твой рост, специфику твоих реакций, на каком расстоянии от стола ты находишься в момент подачи и т. п. А чтобы собрать такую информацию и обобщить ее, роботу достаточно обменяться с тобой двумя-тремя подачами: будь спокоен, все твои уязвимые места у него как на ладони. Вот на этом он и строит свою тактику игры.

Иногда — обычно, когда Иоахим отдыхал, — и я рисковал сыграть с Эмилом партию-другую. Должен признаться, Иоахим был прав: робот действительно идеальный спарринг-партнер — он безошибочно подстраивается под своего противника, воспользовавшись его ошибками и промахами, умело переигрывает соперника, правда, пока партнер не устранит свои упущения.

Как-то, направляясь к Иоахиму, я заскочил в секцию настольного тенниса и прихватил оттуда документальный фильм, вернее фрагменты, о международных соревнованиях в Швеции. Помнится, тогда победил призер мирового первенства китаец Ши Суанчжан. Каждое его выступление было поистине захватывающим зрелищем, которое доставляло зрителям колоссальное наслаждение: молниеносная реакция, высокий темп распасовок, кошачья гибкость в движениях, смертельные, как выстрелы, удары. Я показал киноленту Иоахиму в замедленном темпе, восхищаясь легкостью, изяществом и красотой игры китайского спортсмена.

— Для твоего Эмила это недостижимо, — с сожалением заметил я.

— Красота — фактор бесполезный. Эмил такого красавца в один присест заткнет за пояс, разгромит без всякого там изящества. Целесообразность — вот что будет определяющим, существенным при шлифовке комбинаций. Уверяю тебя, очень скоро наступит эра роботов и в спорте. Ведь человек не в состоянии при любых обстоятельствах действовать целенаправленно, без эмоций и в строгом соответствии с законами логики.

Я понял, что спорить с ним бессмысленно. Ждать оставалось недолго: приближалось первенство мира; оно и только оно может подтвердить правоту его слов. Иоахим находился в превосходной форме, стучал ракеткой с утра до вечера, а майку его хоть выжимай — с нее капали литры пота. На отборочных соревнованиях он, как говорится, играючи раскидал всех своих соперников. Но я и тогда не подал голоса, не включился в жаркую дискуссию о победителях и претендентах.

Первые встречи в Бухаресте продемонстрировали явный перевес моего приятеля. Я не стану пересказывать события, вы и сами отлично помните: сначала все шло как по маслу. Иоахим в первой же группе победил юного японца, которого прочили в призеры. Все последующие встречи заканчивались с явным его преимуществом. Только одну партию Иоахим проиграл — шведу Петерссону. Ну, думаю, это и понятно — тот тоже тренировался с роботом. Итак, Иоахим уверенно прошел в финал. Журналисты трубили о сенсации и разрывали беднягу на части, стараясь выведать хоть малейшую подробность.

В день финальной встречи зал был набит до отказа. У Ши Суанчжана, противника Иоахима, был бледный вид, он явно нервничал. Воспользовавшись недостаточной подвижностью Иоахима, китайский спортсмен стал беспорядочно атаковать, а когда, наконец, опомнился, то первый сет уже проиграл. Во втором сете он избрал более осмотрительнную тактику и повел в счете. Но Иоахим спровоцировал его на лобовую атаку, и Ши Суанчжан, не сдержавшись, провел «винт» — послал мяч в правый угол стола. Зрители восторженно ревели вне себя от захватывающего поединка. Большинство болельщиков поддерживали Иоахима, единственного европейца, в ком теплилась надежда после стольких безрадостных лет завоевать титул чемпиона.

В третьей партии Иоахим потерпел поражение, и я не сомневался, что предстоит решающий сет — четвертый (на пятую партию у Иоахима не осталось бы сил — он исчерпал все свои физические возможности). Внешне игра протекала как обычно, пожалуй, даже скучновато. Иоахим старался свести к минимуму атаки противника, используя любой перерыв в игре для отдыха. В итоге он вел со счетом 18:11, и, пожалуй, никто не сомневался в его победе.

Вот тут-то все и началось. Ши Суанчжан в поистине фантастическом прыжке отбил, казалось бы, абсолютно безнадежную подачу. Такой удачно использованный шанс приободрил его — ведь он отыграл подачу. Иоахим же пал духом, утратил координацию движений и автоматические навыки, приобретенные на тренировках. Вскоре на табло замигали поочередно сменяющиеся цифры: 18:15, 18:16, 18:17, а Иоахим никак не мог взять себя в руки, сконцентрировать внимание на ответной атаке. Трибуны замерли, казалось, зрители в зале перестали дышать.

Иоахим, наконец-то, бьет, но соперник идет на риск, отражая удар, сам проводит гас и сравнивает счет. 18:18. После этого следует его подача.

Иоахим, наклонившись вперед, напряженно отражает атаки. Вдруг он поскользнулся и рухнул на стол.

Организаторы соревнований на руках унесли его из зала.

Минутой позже диктор что-то говорит, зрители рукоплещут, а китаец, улыбаясь с видом победителя, размахивает руками над головой.

Выбежав из зала, лечу в больницу. Врач не слышит меня сквозь стеклянные двери, пожимая плечами, показывает пальцем на левую сторону груди. Сердце.

Иоахима я увидел, только когда он вернулся домой. Он лежал в кровати. Лицо у него осунулось, а во взгляде застыл вопрос.

— Вот Эмил бы не подкачал, — тихо произнес он. Я не ответил, всем своим видом выражая неодобрение.

— Все-таки сказалось недосыпание, — продолжал Иоахим. — Ну, перетренировался, конечно, что и говорить, годы берут свое.

— Да, годы свое берут, — подтвердил я холодно. Этой фразой сказано все. Крах моих планов, моих надежд.

— Подожди об этом писать, — попросил Иоахим. — Подожди чуть-чуть. У меня созрел план…

Я презрительно засмеялся.

— Человек-спортсмен — дело прошлого, — упрямо твердил он, и на глазах у него показались слезы. — Пример тому, сам видишь, я. Будущее принадлежит роботам. Встречи между ними будут поединками достойных соперников, действующих безошибочно и целеустремленно. Состязаются «боги пинг-понга»! Это же сенсация, и ты первый, кто поведает о ней на страницах спортивных газет!

Я поверил ему. Вторично доверчиво попался на удочку.

Иоахим работал до седьмого пота. Днем — в институте кибернетики, ночью — в своей мастерской.

Примерно через полгода он позвонил мне, сообщив, что настал час оповестить всех о сенсационном состязании. Но я настоял на том, что сначала необходимо опробовать роботов. Наконец настал день, когда робот Эмил-2, тщательно запакованный, был перевезен в загородный дом Иоахима.

Мы установили двух Эмилов друг против друга и бросили между ними на стол шарик.

Роботы играли безупречно. Каждый из них испробовал на сопернике всевозможные виды ударов, подач, гасов. Определив, что у партнера нет уязвимого места, что его нельзя поймать на ошибке, они успокоились и продолжали механически перебрасывать шарик.

Тук-тук, пинг-понг.

Шарик в замедленном темпе перескакивал с одной половины стола на другую, словно ракетки находились в руках новичков: на одно и то же место, одним и тем же способом.

Тук-тук, пинг-понг.

Я направился к двери и молча вышел из дома. Мне было ясно, что мои мечты рухнули. Ни о какой сенсации не могло быть и речи.

Утром я все-таки вернулся к Иоахиму. Хозяин неподвижно лежал на столе. А оба робота продолжали играть. Правда, непредвиденное обстоятельство в виде неподвижного тела Иоахима в зоне игрового стола внесло в их бесконечно нудную игру чуточку азарта: они старались сделать так, чтобы шарик не задел лежащий предмет.

Тук-тук, пинг-понг.

Ян Ленчо{*}.

Попытка уничтожить планету{12}

(перевод Г. Матвеевой)

1

На полотне экрана, что натянули на стене аудитории, загорелась карта Пятой системы. Лекция была нуднейшая. Слушатели в униформах космонавтов старались изобразить на лицах заинтересованность, маскируя свое безразличие пристрастием к курению. От сигарет поднимались клубы дыма, серые, однообразные, как слова начальника. Все делали вид, будто внимательно следят за ходом изложения.

Планета, вернее, планетка, о которой распространялся начальник, еще не обрела имя. Он называл ее просто «Икс», ведь она, такая незначительная точечка, даже не заслуживала наименования. Да и на карте ее не обозначили. Поначалу, как только стало ясно, что речь пойдет именно о ней, космонавты попытались отыскать эту крошку среди мириад горящих точек. Напрасно. Крохотное, микроскопическое зернышко незаметно проскочило сквозь сито тщательного отбора.

Шеф в течение лекции несколько раз ткнул указкой в карту, в огромное белесое пространство, в одно и то же место. «Икс вот тут», — всякий раз повторял он с пафосом. При слове «икс» аудитория удивленно вздрагивала, пробудившись: ведь надо было представить себе какой-то реальный образ.

— Она мешает нам, — шеф возвращался все к той же точке на карте, подытоживая свое выступление, — она мешает нашим дальнейшим исследованиям во Вселенной. Эта планетка, можно сказать, стоит у нас на пути, она просто лишняя, только путается у нас под ногами. Поэтому мы приняли решение уничтожить ее. Не сомневаюсь, что у нас не возникнет никаких затруднений. Разве это размер — какой-нибудь десяток квадратных километров! Да, кстати, эта кроха необитаема, нога человека на нее не ступала. Полагаю, для выполнения задания достаточно обыкновенной взрывчатки. Путь к планете простой — до нее рукой подать с Кейрона.

Шеф, прочертив указкой эллипс, ткнул в карту где-то в полуметре от очерченного пространства: местонахождение планеты Икс. Выполнить задание, то есть ликвидировать планету, поручается Тридцать седьмому и Пятьдесят второму.

Поднялись двое космонавтов и будничными голосами ответили, что приказ выполнят.

До этого.

Когда-то.

Давным-давно.

Космонавт уже давным-давно понял, что, по-видимому, окончательно отказала система управления, поскольку корабль отклонился от трассы и плутал в таких дебрях, куда, надо думать, никто не проникал. Он твердо знал: у него нет надежды, бессмысленно даже предпринимать что-либо, но он все-таки пытался это делать. Если ему удастся остаться в живых — свершится чудо. Он отчетливо представлял, что обычно бывает в таких случаях, возможно, это и произошло: в его послужной список добавляется строка — «пропал без вести». Значительно позже, разумеется, в соответствии с предписанием (вот интересно, когда же наступит этот момент), его имя высекут рядом с многими другими на Памятнике жертвам покорения космоса. Стоило ему представить такую надпись на мраморе, как лоб у него покрылся холодным потом. Ведь сам он не раз стоял перед величественным монументом, однажды даже с сыном; и вот теперь он вспомнил именно тот момент жизни. Они стояли молча; сын, словно завороженный, не сводил глаз с золотых букв, высеченных в мраморе…

Да, он заблудился, повторял про себя космонавт, заблудился в звездном лабиринте, словно в непролазной чащобе джунглей, однако все еще не веря, что отказал двигатель. Но вскоре этот непреложный факт подтвердили контрольные приборы, и теперь то, чего он страшился в глубине души, надеясь, что это лишь предположение, стало реальностью, единственной, последней, самой реальной реальностью.

Когда приборы сообщили ему эту ужасную весть, космонавт вспомнил о сыне. Потом о матери. А затем в памяти всплыли воспоминания о давнишнем полете, где он познакомился со своей будущей женой. Немногим позже перед его глазами предстала дочурка. Дочка. Ей всего несколько месяцев… Как горько, что контрольные приборы не ошибаются.

Космонавт направился к пульту управления. Да, ему ничего не остается, как высадиться, пусть даже на никому не известной точке Вселенной. Где угодно, лишь бы высадиться, высадиться… Мысль, которая буравит его голову, — он будет вечно вращаться во Вселенной в металлическом гробу — ему невыносима. Впрочем, он не хочет смириться с мыслью о неминуемой смерти. Пристать, только пристать. Снова грезится сынишка — вот он ползет на четвереньках, улыбаясь беззубым ртом, за автоматической игрушкой, мышонком. Потом в памяти всплывают приятные события: празднуют его день рождения, он распаковывает коробку, зная наперед, что в ней лежит, а жена и сын, затаив дыхание, выжидают — вот-вот заблестят от радости его глаза.

2

Тридцать седьмой произнес:

— На карте ее не было.

Пятьдесят второй промолчал. Оба без слов понимали, почему эта планета не значится на карте.

— Мы у цели, — подал голос Пятьдесят второй, показав на экран радара. — Еще немного — и мы у цели.

Несколько минут они неотступно следили за экраном.

— На карте ее не было, — повторил Тридцать седьмой.

Они разошлись по своим местам, чтобы приготовиться к посадке. Пятьдесят второй засмеялся.

— Она такая крохотная. — И добавил: — Надо еще попасть в нее. Вот будет потеха, если мы промахнемся.

Мысль о том, что они могут промахнуться и пролететь мимо планеты Икс, развеселила обоих.

— Миниатюрные женщины всегда мне были по душе, — неожиданно сказал Пятьдесят второй. Молчание Тридцать седьмого действовало ему на нервы, его так и подмывало сказать какую-нибудь колкость, вывести его из себя, но тут он вспомнил, ведь Тридцать седьмой считается в их группе молчуном.

— Скорее бы с этим покончить, — сказал он снова, просто так, чтобы поддержать разговор.

Тридцать седьмой непонимающе взглянул на напарника, прежде чем понял, что тот хотел сказать. И оба космонавта впервые отчетливо уяснили себе, что их ракета до отказа набита взрывчаткой. Им стало не по себе, и они натянуто рассмеялись.

Радар подает сигнал: цель приближается. Еще несколько минут, и они пристанут.

— До нас тут никого не было, — словно невзначай обронил Пятьдесят второй.

Тридцать седьмой, подхватив тележку с электродрелями, направился к дверям. Оба облеклись в скафандры.

— Тут работенки часов на пять, не больше, — сказал Тридцать седьмой.

А Пятьдесят второй добавил:

— Недельки через две будем дома. Побыстрее бы разделаться со всем этим.

Ракета опустилась. Пятьдесят второй вышел первым. Его напарник управлял краном, опуская с ракеты ящики с взрывчаткой. Пятьдесят второй нетерпеливо переступал с ноги на ногу. И только когда Тридцать седьмой, закончив разгрузку, присоединился к нему, он спохватился: как же он мог забыть о таком важном факте — ведь это он, Пятьдесят второй, первым ступил на незнакомую планету.

Дрели вгрызались в почву, все глубже к сердцу планеты.

Еще какой-то миг ракета дрожала как зверь в лихорадке. «Она ведь больна», — подумал он, но тут же его захлестнула радость. — «Я пристал, я пристал, где мог, что подвернулось по пути. Пристал, но что дальше?» Не хочется ни о чем думать, главное, он пристал… Космонавт почувствовал прилив благодарности, тихой, почти детской благодарности к незнакомой планете: она спасла его, она подвернулась ему в самый нужный момент, когда заглох последний двигатель. Ведь он мог навеки стать пленником Вселенной и вращаться в водовороте безграничного простора.

Он старался направить свои мысли в русло приятных воспоминаний. Перед его мысленным взором возник образ матери. Но не такой, как в последний раз, когда космонавт ее видел. Образ матери напомнил ему детство, когда мать, казалось, всегда была рядом. Вот он слышит, как утром, крадучись на цыпочках, чтобы не разбудить его, она приближается к его постельке. А он, наблюдая за ней из-под полузакрытых век, притворяется спящим. Только теперь он, наконец, понял: мать всегда знала о его проделках.

Надо что-то предпринять, выйти из корабля. Открыв двери, космонавт спустился по трапу вниз, а коснувшись ногами почвы, проверил, прочна ли она. После этого он осмотрелся вокруг.

Что же предпринять?

3

— Осталось семь секунд, — сказал Тридцать седьмой.

Пятьдесят второй не ответил.

Оба напряженно вглядывались в тьму, прижавшись к иллюминатору, и нетерпеливо выжидали.

— Через две недели мы дома, — пробурчал Тридцать седьмой.

Пятьдесят второй снова промолчал — ну что на это ответить? Должно быть, он и сам огорчился, что ему ничего не приходило на ум, но ведь так оно и есть — ему нечего сказать.

— Вот-вот мы увидим взрыв, — сказал Тридцать седьмой.

Они еще плотнее прижались к стеклу. Ну, наконец-то! Темноту разорвала ослепительная вспышка, но тут же снова планета погрузилась во тьму.

— Все позади, — подал голос Тридцать седьмой. Напряжение их отпустило, космонавты, рассмеявшись, пожали друг другу руки. Вообще-то говоря, предварительная работа была завершена несколько часов назад, но результат последовал только-только.

— Планеты Икс более не существует, — сказал Пятьдесят второй.

Тридцать седьмой ухмыльнулся:

— На огромной черной доске уравнение с крохотным х не решалось, вот мы и перечеркнули его, вернее стерли с доски.

Они еще долго смеялись.

Потом оба снова устремили взгляды туда, где сверкнула вспышка, туда, где уже все поглотила тьма.

— От планетки ничего не осталось, — сказал Тридцать седьмой, и в его голосе послышалось подобие смущения.

Это было похоже на порыв жалости, сострадание впечатлительного человека, нечаянно наступившего на муравья.

Какое-то время космонавт беспомощно стоял, повернувшись спиной к ракете. Вдруг его сознание обожгла мысль: я здесь погибну, эта крошечная планетка станет моей могилой. Но почему эта мысль пришла ему на ум сейчас? Нет, это не его мысль, она вселилась в него откуда-то извне, вселилась против его воли, набросилась на него исподтишка, как коварная бестия, хищная и неотступная…

Космонавт стоял спиной к ракете. Вокруг него расстилался туман. «Наверное, туман ядовитый», — подумал он, стоит лишь нажать на клапан и приподнять шлем скафандра — за долю секунды все будет кончено. Ему почудилось, будто рядом с ним недвижимо лежит его двойник. Он вздрогнул. Все будет кончено…

Он не мог оторвать взора от горизонта, отдавая себе отчет, что там, за грядой скал, и не горизонт вовсе: там кончается планета — она же крохотная, всего ничего. Тихо. Никаких колебаний почвы, никаких сотрясений. Никакого, даже чуть заметного волнения. Тишина.

…Мать, крадучись, осторожно, боясь разбудить, подходит к нему, она знает, что сын не спит…

Космонавт обернулся: сквозь прозрачный туман ему удалось различить лишь ракету да скалы. Ракета, рухнувшая на поверхность, лежит подобно сказочному мертвому животному; скалы похожи на важных хмурых многовековых идолов. Единственно, в ком еще теплится жизнь, — это он.

Надо возвращаться к ракете. Он и так удалился слишком далеко. Туман, противный ядовитый туман — обманчиво увеличивает расстояние. Порой ему кажется, что корабль далеко от него. А если повернуться и идти в обратном направлении? Планета ведь невелика, за несколько часов он доберется, ничего страшного. Космонавт ускоряет шаг, почти бежит.

Вдруг он споткнулся о большой камень и упал. Поднявшись, ощупал камень: на нем множество острых граней. Просто чудо, что не прорезал скафандр. Космонавт пытается поднять камень, вот он у него в руках. Камень тяжелый, гораздо тяжелее, чем он предполагал. Какое-то время он несет его. Зачем? «Зачем, для чего я несу его?» — пугается он. И тут же понимает: есть вопросы, на которые трудно ответить. Хорошо, что корабль уже рядом. Он подходит совсем близко, все еще держа камень в руке. Он хочет отшвырнуть его подальше, но вместо этого осторожно кладет к подножию ракеты. Камень совсем не похож на надгробие.

4

Тридцать седьмой и Пятьдесят второй сидели в зале заседаний. Сейчас они здесь одни, если не считать шефа. Пустой зал сковывает их. В такой обстановке им здесь не приходилось бывать. Оба с интересом наблюдают за начальником: шеф взволнован.

По правде говоря, сегодня он не похож на самого себя. Никаких формальностей. Вот он схватил указку, но тут же отбросил ее. Космонавты внимательно следят за ним. Что происходит? Они не в силах отгадать. У шефа вдруг передернулось лицо, угрюмо скривился рот. Повернувшись к ним спиной, вероятно, чтобы не встречаться с ними взглядом, он подошел к карте, ткнул в то место, где была планетка Икс, где находились они…

У обоих космонавтов в уме одновременно возникает вопрос: что там?

— Судя по вашим сообщениям, задание выполнено, планета Икс уничтожена, — шеф бросает слова, попрежнему стоя лицом к карте. — Задание выполнено в соответствии с инструкциями, в точности, как планировалось…

Тридцать седьмой и Пятьдесят второй молчат. Что говорить? Задание выполнено, это очевидно.

Вдруг шеф оборачивается к ним. На его лице холодность и недовольство.

— Планета цела. Она существует, как прежде. Она продолжает существовать. Она есть.

Тридцать седьмой и Пятьдесят второй, как по команде, подняли головы, сраженные таким известием. Планеты нет, они же ее уничтожили.

— Вопреки тому, что вы действовали строго по инструкции, планета продолжает существовать. Видимо, был сделан неточный расчет. Взрывчатка разложена правильно, но ее, вероятно, было недостаточно.

Оба космонавта снова и снова вспоминают ослепительную вспышку; они молчат, не зная, как оправдаться. А шеф продолжает:

— Вы снова полетите туда с двойным запасом взрывчатки и разместите ее по-новому.

Космонавт проснулся. Сколько же он спал? Бессмысленно смотреть на часы, время здесь не имеет значения. Он спал без сновидений. Очнувшись ото сна, он мысленно обращается к сыну, произнося его имя вслух: Тони. «Странно, — подумал он, — как редко мы называем близких, друзей, собеседника по имени. Имена лишний балласт. Тони… Как же я до сих пор не понял, что имена — это золотые прожилки в вечной скале?»

Он встал, ему почудилось чье-то чужое дыхание рядом. Неужели дышит камень, что он притащил и оставил возле ракеты? Жуткая, сумасшедшая мысль. Наконец он понял: это же его дыхание!

Космонавт заглянул в отсек с провиантом. Запаса еды должно было хватить на 70 дней — вдвое больше, чем требовалось на дорогу; теперь провизии осталось на три дня. Он успокаивается. Если поделить разумно, то хватит и на девять, нет, на десять, нет, на двенадцать дней. Но разве на этой планете существуют дни? Ему вдруг стало интересно, что он увидит, когда выйдет из ракеты? Тони, Тони, Тони…

Он берет в руки банку с водой, трясет сосуд, расплескивая жидкость, прикладывает банку к уху, прислушивается к бульканию воды. В лесу, когда они оставались вдвоем с женой, он называл ее по имени. «Габриэла, — произносит он вслух. — Габриэла». Потом замирает: «Зачем я держу в руках банку?» И осторожно ставит сосуд на пол, рядом с постелью. Он внушает себе, что совсем не голоден. Значит, еды хватит не на двенадцать, а на тринадцать дней… Тринадцать, опомнился он, чертова дюжина. Четырнадцать, четырнадцать. Космонавт снова ложится, забывается в полусне, но ненадолго: стоит открыть глаза — перед ним мать, она подкрадывается к нему. А как зовут мать? Ее имя он вспоминает не сразу, звучит оно необычно. Чей же голос произносит это имя, такой незнакомый, необычный голос. Ах, это голос отца… Так непривычно его слышать…

5

Всю дорогу Тридцать седьмой и Пятьдесят второй обсуждают, как могло случиться такое, пытаясь докопаться до истины.

— Иногда такое бывает, — со вздохом сказал Пятьдесят второй. — Иногда заряд не взрывается.

— Но взрыв-то был, — возразил Тридцать седьмой. — Мы это видели собственными глазами.

Скука, невыносимая скука. Никому не пожелаешь лететь второй раз на то же место.

— Ну, теперь-то мы всадим в нее на полную катушку, — рассмеялся Пятьдесят второй.

Тридцать седьмой даже не улыбнулся, он ждал сигнала на посадку. Всего несколько недель назад он уверенно планировал свое возвращение домой. Сейчас он молчит, пристально всматриваясь в темноту. Его так и подмывает крикнуть: «поживем — увидим».

— Да и осталось ли там местечко, где мы можем сесть? — продолжал Пятьдесят второй. — Ведь взрывом ее должно было на куски разнести!

— Поживем — увидим, — наконец произнес Тридцать седьмой.

Опять, как и недели три назад, они нагрузили тележку взрывчаткой, облачились в скафандры, готовясь к высадке. Тридцать седьмому пришла в голову мысль: что, если в расчетах на Земле произошла ошибка и они притащились сюда напрасно?

Корабль идет на посадку. Радарная установка подает сигнал: цель приближается. Значит, планета Икс существует.

Пятьдесят второй заливается злым хохотом, срывает с себя шлем — пусть его смех услышит и Тридцать седьмой.

— Значит, мы и в самом деле оплошали! — Оба космонавта более не сомневаются, что случилось непредвиденное, но что именно?.. — Ну, на сей раз всыплем ей сполна! Посмотрим, кто кого, ей, бедняжке, на этот раз не сдобровать.

Голос Пятьдесят второго звучит мстительно. Он подходит почти вплотную к своему напарнику, судорожно смеется.

— Подумать только, не смогли ее осилить, не сумели стереть маленькое «икс» в обычном уравнении с классной доски.

Сколько же минуло дней, сколько дней прошло на Земле с того момента, как он высадился на этой планете? Три, четыре? Какая разница, здесь все равно бессмысленно считать дни: время на планете не имеет значения.

Космонавт ел, когда чувствовал голод, пил, когда его мучила жажда. Прием пищи — это, он отметил, излишество, непозволительная роскошь. Сколько же он сидит взаперти? Три или четыре дня? Его взгляд упал на пустые тубы. Пальцы невольно зашевелились, пытаясь выдавить остатки пасты. Космонавт удивился — сколько же еще в нем силы. В некоторых тубах оказалось на донышке немного съедобной пасты.

6

Тридцать седьмой и Пятьдесят второй приступили к выполнению задания. Электродрели, вгрызаясь в тело планеты, наносили ей новые раны.

В каменистой почве крохотной планеты Икс просверлены семь глубоких отверстий. Космонавты наполняют их взрывчатой смесью, еще немного — и отверстия засыпаны доверху. Взрывчатки достаточно: по приказу начальника центра управления они прихватили с собой дополнительный запас, можно разместить его по своему усмотрению. Их не надо учить, они и сами знают, как с ним поступить.

Возвратившись в ракету и сняв скафандры, они надолго замолкают в ожидании взрыва.

7

Шеф остекленевшими глазами следит за радаром и показаниями приборов. Неужели такое возможно? Он не знает, как объяснить подобное явление.

Конечно, исключено, он в этом убежден, чтобы Тридцать седьмой и Пятьдесят второй его обманули. Опытные, надежные космонавты, они зарекомендовали себя с наилучшей стороны. Да и задание-то пустяковое.

Факт остается фактом: планета Икс находится во Вселенной на прежнем месте, она цела, она сопротивляется.

Зал заседаний полон, всюду знакомые лица, окутанные клубами дыма. Шеф отыскивает взглядом Тридцать седьмого и Пятьдесят второго. К ним у него претензий нет. Свое задание они выполнили на совесть.

Он начинает оперативку, выдает космонавтам очередные задания. Под конец, когда все присутствующие решают, что больше ничего не будет, шеф поворачивается к карте с указкой в руках и тычет ею в пустое место, куда уже дважды отправлял двоих. Слушатели со скучающим видом следят за указкой; только двое из них, встрепенувшись, с нетерпением ждут, что же произойдет. Это Тридцать седьмой и Пятьдесят второй.

— Вопреки нашим усилиям, нам не удалось уничтожить планету Икс. Задание осталось невыполненным. Вычислительные и исследовательские центры сделали предварительные выводы о причинах неудачи. Сейчас рассматриваются новые, как нам кажется, более эффективные варианты осуществления поставленной задачи.

Тридцать седьмой и Пятьдесят второй со страхом смотрят друг на друга. Когда же проходит оцепенение, понимают, что уж они-то на планету Икс не полетят.

Оба выходят из зала заседаний в твердой уверенности, что они, наконец, обрели покой. Что же касается планеты, то она будет уничтожена.

Внезапно в сознании космонавта наступает какой-то проблеск. Он с удивительной ясностью видит родные лица. Видит жену Габриэлу, сына Тони, крошку Эстер. Космонавт долго лежит неподвижно, уставившись в небо. Над ним низко-низко висят звезды, похожие на осколки, черепки разбитого горшка. «Где, где я? Как называется эта планета? Есть ли вообще у нее название?» Он рассуждает вполне логично. «Почему меня занесло именно сюда? Зачем? Чтобы с моим последним вздохом переселить в эту планету мою жизнь?»

Вдруг все вокруг него меркнет, что-то в нем угасает, уже навсегда.

8

Шеф управления проходит в зал, где проходит совещание.

«Мы проиграли», — сверлит его мысль. Он отыскивает взглядом Тридцать седьмого и Пятьдесят второго. В зале царит обычная скука, клубится дым сигарет.

— Мы предприняли все, чтобы уничтожить планету Икс, использовали все имеющиеся в нашем арсенале средства, — говорит шеф, — но нам это не удалось. Икс существует и по сей день.

Поэтому руководство Центра приняло решение отказаться от дальнейших попыток ликвидировать планету, ибо, как всем ясно, у нас нет никаких надежд на успех. Планета Икс останется, — шеф указкой показывает на карте это место, — вот здесь, в данной точке. На карту уже нанесена точка, обозначенная буквой «X». Видимо, мы имеем дело с планетой, массу которой практически невозможно уничтожить. Именно эту ее специфику следует учитывать в наших дальнейших планах, изыскав способ использовать ее особенности.

Любомир Махачек{*}.

Домашний помощник{13}

(перевод И. Герчиковой)

Сегодня нелегко всем, ибо каждый стремится достигнуть максимального результата. И я не исключение. Беру старт и упорно иду к финишу. Иногда я чувствую перенапряжение. Хочется все бросить. Но я стискиваю зубы и держусь. Я понимаю — таково веление времени. Давление всего «рационального» на наше сознание, научно-технический прогресс, полеты в космос, гонка вооружений…

Вчера я смотрел в окно и услышал, как Квасничкова, эта сплетница из дома напротив, громогласно заявила: «Люди уже сами не знают, какую бы еще глупость им выдумать». Пока она отапливала квартиру углем, все было в порядке, теперь же приходится каждый день чистить солнечные коллекторы — ведь на них оседает смог. Я не против прогресса, наоборот, в конечном итоге я его порождение. Но пани Квасничкова права в одном: у нас нет времени ни остановиться, ни оглянуться. В этом, конечно, есть определенная перестраховка. Мы предпочитаем броские газетные заголовки: «Покушение на N…», «Летающая тарелка на крыше колбасного магазина», «Массовые убийства в Диснейленде» и т. п.

Я всегда много читал и повышал уровень своего образования. Без знаний сегодня пропадешь. Но главное, разумеется, мне хотелось помочь Здене.

— Ты ждешь меня? — спросила она, едва войдя в дом.

Голова моя была прикрыта газетами. Здена сняла их, и я напугал ее, тявкнув по-собачьи.

— Ты все читаешь! Так что же там случилось в Диснейленде? — Здена бросила сумку с покупками на стол с такой силой, что скатерть съехала на пол. Потом она, не раздеваясь, присела на стул.

— Какой-то сумасшедший совершил покушение на роботов, выбирал тех из них, что напоминали ему людей. В результате пострадало несколько посетителей.

— Зачем он это сделал?

— В девятнадцатом веке тоже уничтожали машины, — сказал я, впрочем понимая, что данный случай несколько иного рода.

Здена не ответила, она сняла пальто и вышла в коридор. Некоторое время она стояла перед зеркалом, видимо, проверяла, не похожа ли и она на робота. Вернувшись в комнату, Здена достала из сумки хлеб и сунула мне под нос. Запах был превосходный, и корочка аппетитно хрустела в Здениных пальцах. Я не выдержал и откусил кусочек.

— Он еще теплый, только что из автомата-пекарни.

Я подумал: теплый хлеб — это всегда хорошо. Здена стала меня уверять, что в воскресенье будет печь сама. Она вынула из сумки остальные продукты и сложила все в холодильник.

А хлеб и в самом деле был хорош, мне досталась еще корочка.

Вид Здены мне сегодня не понравился. Она казалась озабоченной, наверное, переутомилась. Сама призналась, что устала, и, если не выпьет крепкий кофе по-турецки, наверняка уснет. Жаль, что я не умею как следует варить кофе, не то бы непременно предложил ей.

Здена относится к тому типу женщин, которые вечно куда-то спешат, а если вдруг останавливаются передохнуть на минуту, у них возникает такое чувство, будто что-то упущено. Я никак не могу к этому привыкнуть, но пытаюсь понять Здену. Она работает в бухгалтерии. Сами знаете, два раза в месяц выдача зарплаты, сверхурочные, нервы, сигареты, кофе, ночные бдения. А сколько у нее поручений! Она ведет общественную работу по меньшей мере в трех комиссиях, в Обществе охраны от гербицидов, в Союзе неумеющих плавать, а в клубе «Акция бронтозавр» даже выполняет функции секретаря. Когда я посоветовал ей завести второго ребенка, она на меня накричала: женщине, мол, всегда приходится тяжелее мужчины. И вообще стала агрессивной, тогда она просто испугала меня. Да и сейчас я побаиваюсь за нее.

— Тебя что-то тревожит, Здена?

— Эти мужчины предоставили все права нам! Иду к зубному врачу — женщина. Болею ангиной — лечит меня женщина. Мясник — женщина. Водитель трамвая опять же женщина!

— Ты не преувеличиваешь? — спросил я. — Тебе не достаточно меня?

Что-то ее сильно расстроило.

— И в школе сплошные женщины, — продолжала она. — Что ждет наших детей? Они такие нервные и истеричные.

— Успокойся, — сказал я ласково. Здена, откусив кусочек хлеба, сделала глоток кофе, вытерла рукавом слезы. Женщинам слезы к лицу, здесь они неподражаемы. — У тебя плохие новости?

— Пепик… Этого следовало ожидать.

— Что, обещают поставить «четверку» по поведению?

— Да нет, — отмахнулась Здена. Эту тактику я знал — она разжигала мое любопытство. Как бы невзначай Здена запустила мне руку в волосы. — Ты мой умник, кибернетик, пора тебе постричься.

Она расстроилась из-за Пепика и, чтоб отвлечься, заговорила о стрижке. Наверное, стрекотание машинки ее успокаивало. Здена обычно стригла меня, когда нервничала. Я, собственно, и не против, парикмахер тебя только изуродует, да и удовольствие это обходится дороговато. Один раз Здена даже завила меня, потом положила мою голову к себе на колени и принялась накручивать кудри на палец. Мы провели чудесный вечер.

— Он схватил двойку по истории, — сказала она.

Так вот в чем дело! Пепик учился в пятом классе. Гением он, конечно, не был, но в алгебре разбирался и морфологию более или менее знал. Только вот с историей у него не клеилось. Здена вначале думала, что у Пепика нелады с учительницей, но ошиблась. Однажды мы устроили Пепику перекрестный допрос. Учеба Пепика — мое дело, я ведь отвечаю за школу.

Сегодня мальчика вызвали по истории. Вчера мы с ним прошли культуру Юго-Восточной Азии, повторили материал о Евфрате, Тигре, Месопотамии, Финикии, Палестине, Крите. Я спрашивал Пепика в перерыве хоккейного матча, который передавали по телевизору. Ему не очень-то хотелось отвлекаться от хоккея, но за нами наблюдала Здена и всякий раз, когда он меня не слушался, закатывала сыну подзатыльник. Я никогда Пепика не бью, считаю, что детей бить нельзя. К тому же Пепик довольно прилично во всем разбирался, и я удивлялся, что он так долго сидит над картой Древнего Египта.

— Ты вместо того, чтобы помочь ему исправить оценку, умудрился испортить то, что уже сделал!

— Но мальчик не в состоянии переварить огромную информацию. У меня и то от всего этого болит голова. Пепик запомнил про глиняные дощечки, но забыл, что на них записывались сказания, эпос, поговорки.

— Учительница спрашивала вовсе не об эпосе. По всему видно, что вчерашнее задание вы выполнили кое-как, — сказала Здена сурово.

— Кроме пословиц и эпоса, он знал все, — настаивал я на своем. Еще час назад я переживал, что у Здены плохое настроение, а сейчас заметил, как она поглядывает на мои кудри.

— Вас интересует один хоккей, а то, что хетты создали в Малой Азии мощную империю, достигшую расцвета в середине второго тысячелетия до нашей эры, вас не касается. Поэтому-то и получил Пепик двойку с минусом. Что теперь о нас подумает пани Квасничкова!

— Да Пепик просто забыл, сколько раз тебе повторять!

— Состав национальной сборной по хоккею он знает наизусть.

— И в состоянии ли он вообще понять, что написано в учебнике?

— Ну, знаешь… — Здена все принимала на свой счет.

— Извини, я совсем не это имел в виду, — я попытался исправить положение и смиренно попросил Здену сварить мне кофе. Она никогда не забывала обо мне, готовя себе еду, а сегодня забыла. В этот день мне буквально не везло.

— Ну, что в школе? — набросился я на Пепика, вернувшегося домой.

Пепик сбросил портфель на ковер, и в нем все загромыхало.

Здена неподвижно сидела за столом, сложив руки на коленях. Наверное, она размышляла, стоит ли взять ремень. Пепик понял обстановку, вежливо поздоровался и сразу же переобулся. Обычно он носится по квартире в одних носках. На сей раз он надел тапочки, подошел к маме и поцеловал ее.

— Ярушка сказала, что я смогу исправить оценку.

— Что за Ярушка? Ах да, ваша классная руководительница. — Здена схватилась за голову. — Надо же, Ярушка! Так что ты там не смог ответить? Она мне столько всего наговорила.

— Я уж не помню, — невинно промолвил мальчик.

— Не помнишь, потому что не знал ничего, — с укоризной сказала Здена. — А ведь ты утверждал, что Пепик — талантливый ребенок, — обратилась она уже ко мне.

— Мама, а кто такой Бедржих Грозный? Что такое легенды, эпос и пословицы?

— Видишь ли… Пословица — это народная мудрость. Что это, собственно, такое? — она смотрела на меня. Я упорно молчал. — А кто такой Бедржих Грозный?

Тишину, воцарившуюся в комнате, нарушил мальчик:

— Мама, а у Ярушки была сегодня отличная сумка — с наклейкой «Голубые Сиуксы». Это, знаешь, группа такая.

— «Голубые Сиуксы»! Горе мне с тобой, Пепичек. — Она посадила мальчика к себе на колени. — Бедржих Грозный — чешский ученый, который расшифровал язык хеттов. Неужели трудно запомнить? Пообещай мне, что будешь прилежно заниматься.

Пепик молча кивнул. В последнее время он запирался в туалете и читал журнал «Дикобраз». Все шуточки из журнала он помнил назубок, а то, что математики в Месопотамии изобрели систему отсчета времени и геометрического измерения угла, Пепик не знал.

Сегодня он не стал закрываться в туалете, а направился в свою комнату, держа в руке учебник истории. Здена прибралась у него, вытерла влажной тряпкой стол. Потом я услышал, как хлопнула дверь, и Пепик тонким голоском начал читать вслух про персов.

Здена вернулась на кухню и стала варить ужин.

— Что-то ты рано сегодня, — осторожно заметил я.

— Мне просто надо успокоиться, — ответила она. — Хотела я вам сварить манную кашу, да, пожалуй, хватит с вас и картофельного пюре.

Этим она меня не могла разозлить.

Я знаю, каждая мать смотрит на своего ребенка сквозь розовые очки. Пепик, конечно, вызубрил бы в конце концов своих финикийцев, только его знаний едва хватило бы на неделю. Здена была права лишь в одном: вчера мы больше занимались хоккеем, игра нас заворожила.

— Ты меня извини, — оправдывалась она позднее, — но за все, что связано со ШКОЛОЙ, отвечаешь ты, у меня и так дел сверх головы.

Мне оставалось смиренно поддакивать. Я жалел Здену, хоть и не всегда соглашался с ней. Она была красивой женщиной, и мне доставляло удовольствие о ней думать. Я всегда старался как можно быстрее уладить недоразумения. Сейчас, кажется, наступило самое подходящее время для выяснения некоторых деталей.

— Можно мне высказать свою точку зрения?

— Только не пытайся опять искать смягчающие обстоятельства. Меня интересуют конкретные результаты.

— По степени трудности учебный материал можно оценивать с двух точек зрения: количественный показатель и качество. Целесообразно проанализировать объем информации, который должны переварить дети в пятом классе. Я имею в виду не только историю.

— Скажи это учительнице, — оборвала меня Здена.

— Ярушке? Она и так все знает. Качественный показатель охватывает те особенности учебного материала, которые характеризуют степень его трудности. Возьмем, к примеру, синтаксическую сложность текста или понятийную загроможденность.

Здена отодвинула кастрюлю с картошкой, вздохнула и налила себе стакан сока.

Буду говорить медленнее, чтоб она лучше меня воспринимала. Здена не доверяет ни одному мужчине, расплачиваться же приходится за всех мне. Я продолжаю:

— Существуют образцы степеней сложности учебного текста…

— Прекрати свою лекцию!

— Не бойся, до уравнений я не дойду. Короче, если проанализировать детально некоторые учебники для пятого класса, получится, что они не только трудны сложностью фразовых единиц, но и отличаются понятийной загроможденностыо.

Здена посмотрела на меня отсутствующим взглядом. Пришлось повысить голос. Хотелось взять и встряхнуть ее хорошенько. К счастью, она поняла мои рассуждения.

— Ты хочешь сказать, что все эти учебники никуда не годятся. Лучше бы честно признался, что вы смотрели хоккей.

— Я не увиливаю от ответственности, хоккей мы действительно смотрели, но и в учебник тоже заглядывали.

— Ну выкладывай все начистоту, почему ты не смог ему объяснить? Ты не в состоянии быть наставником, теперь я уверена. Ты мне вообще не нужен, — вдруг разрыдалась Здена.

— Что там объяснять! — рассердился я. — Все четко написано.

— Все? — удивилась она. — Ты с ума сошел!

Здена взяла меня за шею и повелительно сказала:

— Идем!

Мы вышли на улицу. Шел дождь. Здена взяла с собой зонтик, а я в спешке забыл шапку. Сначала я подумал, что мы направляемся в магазин учебных пособий, но она тащила меня дальше, мимо мясной лавки, магазинов канцелярских товаров, головных уборов. Затем мы свернули в какой-то узкий переулок. Было темно, только свет от оконных стекол резал глаза. А когда у меня болят глаза, начинается и головная боль. Так будет, видно, и в этот раз.

Без десяти шесть мы вошли в магазин хозяйственных товаров. Продавщица штопала за прилавком носок и встретила нас не очень любезно. Она сразу остановила взгляд на мне — опять рекламация!

— Вот, пожалуйста, он сошел с ума, — сказала Здена. — Не справился с заданием для пятого класса.

Мне было стыдно, я чувствовал себя мальчишкой. Вам хорошо, а мне каково: набросились две женщины на одного! К счастью, вошел еще один покупатель — мужчина с дырявым зонтиком.

Продавщица наклонилась ко мне и смахнула капельку дождя с моего носа. Ну, это уж слишком! Вдобавок мужчина пощупал мне лоб. У него были желтые пальцы, пропахшие табаком.

— Завтра кончается гарантия, но я пришла сегодня на всякий случай. Он запрограммирован на шестой класс, а не может одолеть и пятого, — наступала Здена.

Продавщица подключила меня к сети.

— Он не сошел с ума, — уверенно сказала она. — Случается, что в младших классах учебная программа гораздо сложнее, чем у старшеклассников.

— Простите, пани, вас не удовлетворяет работа его головы? Вы хотите его вернуть? — спросил мужчина с дырявым зонтиком.

Я заморгал глазами.

— Вот видишь, — я поглядел на Здену, — со мной все в порядке.

— Ну скажите, к чему мне такая голова, — снова стала жаловаться Здена. — Хотите всучить мне его обратно?

Она сердито схватила меня за чуб и засунула обратно в авоську.

С мужчиной-покупателем она вообще объясняться не собиралась.

Я выиграл. Не люблю менять хозяев! Что ни говори, со Зденой довольно любопытно беседовать, хотя путешествия в сетке, признаюсь, меня утомляют.

Яна Моравцова{*}.

Цветок{14}

(перевод И. Герчиковой)

— Ты разбираешься в цветах? — спросила Маркета, отодвинув от себя стопку бумаг, сплошь исписанных цифрами.

— Послушай! — Либуша закатила глаза. — Оставь меня в покое с цветами. У меня отчет не сходится, куда-то исчезла крона. Эти монтажники всюду ездят, а заполнить бумаги никак не научатся.

Маркета вздохнула и до обеда более не промолвила ни слова.

— Ну что, нашла свою крону? — поинтересовалась она у приятельницы, когда они приступили к еде.

— Да, наш гениальный Ружичка, разумеется, все заполнил неправильно.

— Ружичка? — Маркета задумчиво помешивала ложкой в тарелке. — У тебя, случайно, нет атласа растений? А еще лучше справочника комнатных цветов. Понимаешь, у меня дома растет какой-то странный цветок.

— Плотоядный, — подсказала Либуша, изучая кусок говядины на блюде.

— Да нет же! — возразила Маркета с раздражением.

В этот день она больше не говорила о цветке.

На следующее утро Либуша застала Маркету за чтением книги с цветными картинками.

— Семейство хвощовых, — прочитала она через плечо подруги. — У тебя дома есть хвощ? А квартиру ты отапливаешь углем?

Маркета хотела промолчать, но потом все-таки кивнула в знак согласия.

— Этот цветок похож на хвощ, — добавила она неуверенно.

— Разве хвощ — комнатное растение?

— Мое растение скорее всего адвентивное, — со вздохом сказала Маркета.

— Какое, какое? — Либуша с удивлением покачала головой. — Что за слово?

— Адвентивное, — повторила Маркета. И с видом сведущего человека добавила: — Это означает «встречающееся в непривычном для себя месте», иными словами, занесенное.

— Так что же, — засмеялась Либуша, — ты куда-то занесла свой цветок?

— Да нет, совсем наоборот — это цветок ко мне занесло, наверное, ветром. Вырос вместо пеларгонии. У меня в подвале стояло пять горшков, во все я посадила пеларгонию. Недавно я вынесла горшочки наверх. Смотрю: в четырех — пеларгония, а в пятом — какой-то непонятный цветок.

— Такое случается. Наверное, пеларгония погибла, а в земле оставалась еще луковица или семечко какого-то растения. Вот оно и проросло.

— Цветок странный какой-то.

— Ты его боишься? — удивилась Либуша. — Так выбрось в сад, и дело с концом.

— Как можно! — Маркета с укоризной посмотрела на подругу. — Выбросить цветок? Если хочешь знать — я его полюбила.

— Ну-ну, — произнесла после минутного размышления Либуша. — А не пойти ли нам сегодня в кино? Вашек купил билеты на де Фюнеса…

— Вот и иди с Вашеком!

— Одну меня он не станет приглашать. А тебе кино не помешало бы — глядишь, и развеялась бы немножко.

— Либуша, не зайдешь ко мне взглянуть на цветок? — Маркета просительно смотрела на Либушу.

Та пожала плечами и кивнула в знак согласия. Почему бы нет?

— Я достала несколько атласов растений, но свой цветок не могу найти, — призналась Маркета. — По-моему, он светится. А днем меняет окраску листьев: они то синие, то красные…

Девушки вошли в квартиру.

Из цветочного горшка, что висел над диваном, где спала Маркета, свисало несколько поникших листьев. Либуша озадаченно посмотрела на подругу:

— Это и есть твой цветок?

Маркета растерянно подошла к горшку и осторожно коснулась листьев.

Либуша быстро зажмурилась и снова открыла глаза. Вот чудеса: листья явно распрямились! Но едва Маркета отошла, как они снова поникли.

— Пойдем-ка в другое место, — тихо сказала Маркета и повела Либушу в ванную. Закрыв дверь, она быстро зашептала:

— Все эти фокусы цветок проделывает, когда я в квартире одна! Перед чужими он притворяется. Раньше я об этом только догадывалась, а теперь уверена. Зашел слесарь — и цветок поник. А стоит постороннему уйти, и он оживает.

Либуша с недоверием взглянула на Маркету.

— Ты ведь сразу после работы идешь домой? Убираешь квартиру, читаешь, смотришь телевизор, и все одна!

— Это не имеет отношения к цветку.

— А когда ты последний раз была в кино? С поклонником, конечно.

— Сегодня вот ходила на фильм с тобой.

— А до этого? Короче, на тебя действует одиночество! — заключила Либуша и решительно открыла дверь в комнату.

Из горшка свисали съежившиеся листья. Либуша подошла и указательным пальцем дотронулась до цветка.

— И вообще это не хвощ. Посмотри сама: у цветка ботва, словно ты намерена заготавливать корм для кроликов.

На другой день Маркета на работе вела себя как-то странно: отвлекалась, мечтательно смотрела куда-то поверх бумаг. Либуше пришлось трижды возвращать ей ведомости — Маркета никак не могла заполнить их и подшить в папки.

— Знаешь, — после обеда сказала Либуша, — был у меня один знакомый… Он интересовался цветами. Позвоню-ка я ему!

— Послушай! — мечтательно проговорила Маркета. — Мой цветок умеет навевать сны.

— Да не выдумывай ты чепухи! — вздохнула Либуша и протянула руку к телефону.

— Нет, право, — продолжала Маркета. — С той поры, как я поставила горшочек возле дивана, мне снятся такие прекрасные сны…

— Почему ты не выставишь его на балкон? — удивилась Либуша. — Цветы не должны находиться в помещении, где спят люди. Ночью растения поглощают кислород.

Зазвонил телефон. Либуша сняла трубку.

— Ты угадал, именно сегодня у меня нет свободного времени, — сказала она и повесила трубку, равнодушно заметив, что это опять надоедает Вашек.

А еще через минуту Маркете позвонил некий Владимир, по словам Либуши, знавший толк в цветах, и договорился о встрече.

— Как по-твоему, прилично пригласить его домой? — спросила Маркета.

— Не понесешь же ты ему горшок в кафе, чтобы выяснить, как надо ухаживать за твоим цветком!

— Сегодня ночью я проснулась: мне показалось, будто цветок протягивает ко мне листья, — утром поделилась Маркета с подругой.

— Он плотоядный, — съязвила Либуша. — Я же тебе говорила.

— Владимир сказал, что это вовсе не хвощ.

— А перед ним он тоже поник? — поинтересовалась Либуша.

— И перед ним.

— А потом светился?

— Нет. По-моему, цветок обиделся.

— А по-моему, ты вполне созрела для сумасшедшего дома.

Их разговор прервал звонок.

— Алло, — сказала Либуша в телефонную трубку, — алло, Вашек, ты меня слушаешь? — Она с досадой бросила трубку. — Тоже мне, строит из себя!

Девушка пододвинула к себе калькулятор.

— Он просто клоун, этот Вашек. Ну и ладно… Так что же было с цветком? — вспомнила она.

— Ты о чем? — встрепенулась Маркета, которая то и дело посматривала на часы. — Он должен был уже позвонить…

— Да кто? — удивилась Либуша. — Неужто ты уже разговариваешь со своим цветком по телефону?

— С каким еще цветком? — с отсутствующим видом проговорила Маркета.

Все произошло как-то сразу и неожиданно для Либуши. Однажды вечером у входа в кинотеатр она увидела Вашека с незнакомой девушкой. Так вот почему он избегал ее! А на другое утро Маркета спросила у Либуши, не знает ли та, где и через кого можно распродать старую мебель.

— Знаешь, мы с Владимиром решили пожениться, — сообщила она.

— А цветок это одобрил?

— Что за шутки! — Маркета вздохнула. — Между прочим, ничего особенного в этом цветке нет. Владимир сказал, что это вьюн. Правда, точного названия я не знаю. А я-то считала, будто мой цветок особенный. Ошиблась. Обычное комнатное растение. — И одним духом выпалила: — Однокомнатную квартиру мы с Владимиром продадим!

Слышать такие слова Либуше было удивительно, но она, лишь пожав плечами, стала листать свою записную книжку с телефонами. Надо думать, она разыщет в книжке кого-нибудь, кто мог бы помочь Маркете с обменом квартиры.

— Петр, не мог бы ты оказать услугу… — говорила она чуть позднее в трубку.

Оставалось только помочь Маркете с переездом. После того как перевезли всю мебель — шкафы, диван, кресла, полки, — в квартире осталось лишь жалкое растение в цветочном горшке. Либуша подержала его в руке.

— Да они тебя не поливали! — удивилась она и направилась в ванную.

Там она аккуратно отмерила нужное количество теплой и холодной воды и полила цветок. Листья распрямились. Либуше даже показалось, будто они слабо засветились и почти нежно прикоснулись к Либушиной руке.

— Смотрю я на тебя, — говорила через неделю заботливая Маркета, — и думаю, что не мешало бы тебе сходить в кино.

— Что ты! — возразила Либуша. — Я теперь по вечерам всегда дома.

А через минуту спросила:

— Ты не знаешь, случайно, где продаются красивые цветочные горшки?

Йозеф Несвадба{*}.

Голем-2000{15}

(перевод А. Машковой)

Около половины четвертого пополудни, в тот момент, когда доктор Марек, сидя в своем кабинете, заканчивал последнюю выписку из истории болезни, кто-то осторожно постучал в дверь. Затем в комнату крадучись вошел сутуловатый мужчина лет сорока, в очках, с бегающими глазками. Он производил впечатление рассеянного человека. И хотя его вид ни о чем еще не говорил, Марек сразу понял, что незнакомец нуждается в помощи. Он вскочил и пригласил гостя сесть.

— Проходите.

Мужчина опустился на стул, вытер вспотевший лоб.

— Благодарю вас.

— Меня зовут доктор Марек.

— Доцент Петр.

Мужчина неуклюже поднялся.

— Рад с вами познакомиться. Можете не представляться — мне уже звонили по поводу вас, пан доцент. А ваше имя я встречал в «Биологическом вестнике» — мне приходилось читать ваши заметки об использовании кибернетики в биологии. Я не очень-то в этом разбираюсь, но, судя по всему, это будет настоящий переворот в науке.

— Так что же с вами приключилось? Чем могу быть полезен? Сигарету? — Марек протянул гостю сигарету, учтиво склонившись перед ним.

Петр с благодарностью взял сигарету, затянулся, понемногу приходя в себя. После короткого молчания он произнес:

— Со мной ничего, пан доктор. Я здоров. Я пришел сюда в качестве сопровождающего Веры… Моей секретарши и ассистентки, — объяснил он в ответ на недоуменный взгляд Марека. — У меня есть секретарша. У вас тоже, я полагаю?

— Секретарши есть у многих, в этом нет ничего удивительного. К сожалению, бюджет нашей больницы не предусматривает такой должности.

— В этом есть свое преимущество — меньше хлопот. Видите ли, я не женат, а потому мы иногда встречаемся с Верой и в нерабочее время. В основном потому, что я продолжаю опыты у себя на квартире. Дома у меня оборудована небольшая лаборатория, и, естественно, я не могу обойтись без ассистента.

— Конечно, — согласился Марек. — И девушка, видно, переутомилась.

Петр с надеждой посмотрел на доктора.

— Вы считаете, что это переутомление?

— Что вы имеете в виду? — вежливо спросил Марек. — Вы ведь до сих пор не сказали, что с ней произошло.

— Понимаете, у нее появились галлюцинации, она стала меня бояться…

— Может, вы слишком строги с ней?

На лице Петра появилось невинное выражение.

— Я? Да что вы! Я люблю ее. И она знает это. Я никогда не обижал ее. Почему же все-таки она меня боится?

— Как я могу сказать, не взглянув на нее? Где ваша приятельница?

— В приемной. Но постойте, я еще не сказал самого главного. Дело в том, что я заметил в ней перемены совсем недавно. А вчера это уже перешло все границы. Я случайно обернулся и вдруг увидел — Вера стоит у меня за спиной с ножом в руке. Ну, потом она согласилась показаться врачу.

— Она хотела вас убить? — спросил Марек.

— У нее в руке был нож, — повторил Петр. — Впрочем, пусть она сама вам все объяснит.

Погасив сигарету, Петр в сопровождении Марека направился к двери.

В приемной сидела блондинка лет двадцати. Несмотря на испуганный вид и не очень опрятную одежду, она была довольно привлекательна.

— Да, — кивая головой, сказала она при виде врача. — Я хочу лечиться. Я останусь здесь, можно? В любом другом месте мне страшно.

— И поэтому вы носите с собой нож? — улыбнулся Марек.

— Я не собиралась нападать на него. Я хотела лишь защищаться. Если он опять станет угрожать револьвером.

Марек едва не поперхнулся.

— У вас есть револьвер? — обратился он к доценту.

— Не могу понять, откуда она это взяла! Я ненавижу оружие. Я и в армии не был никогда, зачем мне револьвер?

— Раньше его и в самом деле у тебя не было, — сказала Вера. — А теперь вдруг появился. И вообще, ты то кричишь на меня, злишься, то опять становишься таким, как прежде. Потому я и боюсь. Я перестала тебя понимать.

Забыв о враче, они продолжали давний спор.

— Я все время веду себя одинаково! — с криком набросился на нее Петр. — Это чушь! Смею тебя заверить, я вполне отдаю отчет своим поступкам.

— Не кричи!

— Я не кричу, — еще громче возразил Петр. Марек кашлянул. Только тогда они вспомнили о его присутствии.

— Простите, — сказал Петр.

— Вы и в самом деле носите с собой револьвер? — спросил врач. — И угрожаете им девушке?

— С какой стати я стану это делать? — возмутился Петр.

— Я случайно наткнулась на него, когда открыла твой ящик, где лежат графики опытов, — пояснила Вера за его спиной.

— Но, позволь, этот ящик всегда заперт!

— А позавчера он был открыт.

Петр схватился за голову.

— Нет, нет, это ужасно! Пожалуйста, доктор, позаботьтесь о ней. Я должен вернуться в лабораторию. Благодарю вас… Прощайте. — Он торопливо пожал доктору руку, но, дойдя до двери, вернулся и с рассеянным видом снова пожал ему руку. — Еще раз прощайте.

— В подобных случаях, моя милая, — начал Марек, едва дверь захлопнулась, — мы обследуем того из пациентов, кто признает себя больным.

— Меня зовут Вера Петранева.

Марек распахнул перед ней дверь, ведущую в больничный коридор.

— Благодарю вас, — промолвила Вера и облегченно вздохнула, словно он отпускал ее на свободу.

Они шли длинным коридором закрытого отделения. Увидев решетки на окнах, Вера счастливо улыбнулась и схватила Марека за руку.

— Сюда и правда никто не проникнет?

— И отсюда никто не исчезнет — во всяком случае, я надеюсь, — ответил Марек.

Навстречу им по коридору шел главный врач больницы.

— Марек, — он ткнул в Марека пальцем, — вы будете меня замещать. Я отбываю в отпуск. А это кто такая?

— Новая пациентка, пан главный врач.

— Передайте ее моему заместителю и приходите за инструкциями. Полагаю, вы способны оценить мое предложение. Несмотря на прежние разногласия, я доверяю вам отделение. Будьте внимательны. Теперь у вас уже есть кое-какой опыт. Но, повторяю, будьте внимательны! Следуйте за мной.

С этими словами главный врач быстро пошел вперед.

— Это коллега Ворличкова. — Марек представил девушек друг другу. Ворличковой было чуть больше двадцати пяти. Она носила очки и была пострижена под мальчика. — Вас положат в ее отделение. Пожалуйста, расскажите ей все как положено, и без всяких глупостей.

Ворличкова кивнула.

— Сестра вас проводит, — сказала она.

Медсестра, стоя у окна, готовила для больных лекарства.

— А почему бы тебе не взять ее к себе? — обратилась Ворличкова к Мареку, едва за сестрой и пациенткой захлопнулась дверь палаты. — У меня все переполнено.

— У меня тоже, — улыбнулся Марек. — К тому же мне придется замещать главного врача. А кроме того Ганочка, по-моему, это удачный случай: Вера Петранева — секретарша доцента Петра, того самого. Так что, глядишь, у нас появятся связи с экспериментаторами. Вера нуждается в особом уходе и самом хорошем враче, поэтому все за то, что это будешь ты и пациентка останется в твоем отделении, — по-прежнему улыбаясь, закончил Марек.

— Эксплуататор! — смеясь сказала Ворличкова.

— И на том спасибо. Ну, мне пора к старику.

Главный врач ожидал Марека с неизменной трубкой во рту.

— Меня не будет всего неделю. Больше я не выдержу. Это уже проверено. Вряд ли за это время случится что-либо из ряда вон выходящее, но на всякий случай оставляю вам свой адрес. При необходимости телеграфируйте.

— Хорошо. Я надеюсь, мы справимся. Вы заслужили отдых.

— Не надо преувеличивать, Марек. Да, кстати, звонил профессор Клен. К нам должна поступить сотрудница его института, некая Петранева.

— Это как раз та девушка, которую вы встретили в коридоре.

«Состояние тревоги», — прочитал главный врач записку. — Не поместить ли нам ее в другую больницу? Представительница экспериментальной биологии? В силах ли мы ей помочь?

— Полагаю, что да.

— Ну что ж. Сообщите профессору наше согласие. Вот телефон и адрес. По крайней мере познакомимся со светилом нашей биологической науки. — Главный врач протянул Мареку записку. — Ну, до свидания.

— Желаю хорошо пожариться на солнышке.

Главный врач фыркнул.

— Глупости! Загар губителен для нервной системы. Будущие поколения посмеются над нами и вновь вернутся к розовым зонтикам. Мы — белокожие, уважаемый, и должны смириться с этим.

После ухода главного врача Марек погрузился в бумаги. Но его прервали. Вошла Ворличкова, держа в руке толстую книгу.

— Извини, что беспокою тебя, но главного врача уже нет. Если верить этой девице, дело и правда довольно странное.

Ворличкова села и поправила очки.

— Она рассказала тебе, что доцент Петр угрожал ей револьвером? — спросил Марек.

— Если бы только это! Три дня назад, встретив ее в коридоре, он даже не поздоровался. Видимо, не узнал. А когда увидел ее у себя в лаборатории, стал кричать на нее, как на постороннего человека, велел ей убираться вон. И еще она утверждает, будто слышала, как он ругает самого себя… Странно. По-моему, болен скорее доцент, а не его секретарша. Ты видел его?

— Типичный ученый. Ничего особого за ним я не приметил.

— Но если верить Петраневой, он ведет себя в высшей степени странно. Как будто речь идет о двух разных людях… Вот здесь, прочти-ка…

Марек захлопнул книгу.

— Глупости. Занимайся своей пациенткой.

— Но она утверждает, что их двое.

— Два доцента?

— Да. И один из них — биологический робот, андроид, как теперь принято говорить. По словам Петраневой, доцент создал его месяц назад.

— Ну что ж, все ясно. Петранева больна. Говоришь, ее преследует робот? Когда началась болезнь?

— Это началось с того опыта, который доцент проводил ночью, один у себя в лаборатории. Утром его нашли без сознания. Пожалуй, его поведение можно объяснить травмой… А робот тут ни при чем. А не отправить ли Петраневу к психиатрам?

— Прежде всего необходимо поставить диагноз, хотя не мешает выяснить, кто будет диагностировать. Послушай, ведь профессор Клен — шеф института. Он уже звонил нашему главному. Зайду-ка я к нему и расспрошу подробнее. Тем более что это моя обязанность — собирать данные, информацию с места работы и так далее. А ты подожди меня. И ни на шаг от Петраневой, пока я не вернусь. Я хочу заручиться свидетелями.

Они сидели в кабинете профессора Клена. Сквозь стеклянную перегородку можно было видеть большую лабораторию, где несколько человек возились возле необычных с виду машин.

— Доцент Петр — один из ведущих работников нашего института, — говорил Клен. — Как вы, вероятно, знаете, наш институт занимается проблемами молекулярной биологии. Мы исследуем строение живой материи. Петр — кибернетик, он работает с вычислительными машинами. Превосходный специалист.

У Марека вытянулось лицо.

— А я думал, он тоже экспериментатор.

Это наивное заявление вызвало у профессора улыбку.

— По-своему, конечно… Хотя, должен заметить, более всего Петра интересует взаимосвязь и аналогии вычислительных машин и живых организмов. Конечно, определенная общность между ними действительно существует, но это особый разговор. Как я уже сказал, доцент Петр — исключительный работник. Я полагаю, вы согласны?

— Возможно. Впрочем, я его почти не знаю. Меня он интересует лишь постольку, поскольку это входит в круг моих обязанностей. А если говорить откровенно, мой интерес к нему объясняется состоянием здоровья его секретарши.

— Прекрасная девушка. Правая рука Петра. Думаю, они скоро поженятся. Петранева просто нуждается в отдыхе.

Двери внезапно распахнулись, и в комнату буквально ворвался доцент Петр. Мареку показалось, будто его подменили — он был полон энергии. Петр, не взглянув на доктора, направился прямо к профессору.

— Готово, пан профессор. Ваша гипотеза подтвердилась.

Марек не выдержал и поднялся.

— Добрый день, пан доцент.

— Добрый день, — бросил тот, будто видел Марека впервые, а затем снова обратился к профессору:

— Нам предстоит проверить вот эти элементы.

На сей раз и Клен почувствовал себя неловко.

— Разве вы не узнали пана доктора? Он пришел по поводу Петраневой.

Доцент Петр помрачнел.

— Петранева не явилась на работу. Я вынужден снова на нее пожаловаться.

Марек не выдержал.

— Но вы же сами привели ее ко мне в больницу! Сегодня утром. Вы что, забыли?

Доцент отреагировал мгновенно.

— Ну конечно, я совсем упустил из виду. Простите, — тут он повернулся к профессору Клену. — Мне не хотелось, чтобы вам стало известно о ее болезни, это так тяжело.

Профессор нахмурился.

— Прошу вас объясниться. Разве не вы вчера просили меня позвонить главному врачу, описав мне, как страдает ваша ассистентка? Я выполнил вашу просьбу, связался с главным врачом…

Доцент вновь торопливо извинился.

— Простите меня, — он стукнул себя кулаком по лбу. — Я всю ночь провел в лаборатории и совершенно забыл о нашем разговоре. Благодарю вас обоих. Кланяйтесь Петраневой. А сейчас я должен вернуться к приборам.

С этими словами он выбежал из комнаты.

— Удивительная забывчивость, — задумчиво проговорил Марек.

— В самом деле, надо им заняться, — сказал профессор. — После того опыта он ведет себя как-то странно.

— Это ему нужно полечиться, — решительно произнес Марек. — Петранева здорова.

— Но я не хочу домой. Мне страшно.

Петранева, по-прежнему одетая в больничный халат, сидела в кабинете Марека.

— В таком случае обратитесь в полицию. Пусть они этим займутся. Вряд ли нужно объяснять, что в обязанности врача вовсе не входит защита вас от насилия. Мы занимаемся только такими состояниями тревоги и страха, которые не имеют под собой реальной почвы.

— Прошу вас, пойдемте со мной, и вы убедитесь, что у Петра есть робот, который работает за него в лаборатории, — умоляющим голосом сказала девушка.

Марек испугался.

— Подождите. Боюсь, вы меня не так поняли.

— Но только минуту назад вы подтвердили, что он не узнал вас, да и где я нахожусь, тоже не мог вспомнить. Вы же сами сказали, что с точки зрения медицины трудно объяснить такую странную забывчивость. Послушайте, доктор, никакая это не забывчивость, а верное доказательство того, что существуют два Петра. Один ведет переговоры с внешним миром и занимается исследованиями, другой непосредственно работает на вычислительных машинах. Ему это удалось. Он создал робота по своему образу и подобию. И мне ничего не остается, как сидеть в вашем сумасшедшем доме, пока все это не раскроется! Я люблю Петра и ненавижу его робота! Вот так. И не пытайтесь меня выпихнуть из больницы, я все равно не уйду. Спокойной ночи.

Петранева решительно встала со стула и направилась к двери.

После ее ухода в комнате наступило молчание.

— Ну и влип же я, — наконец выдавил из себя Марек. — Коллега Ворличкова, прошу позаботиться о пациентке.

— Не беспокойся, — с грустной улыбкой сказала Ворличкова. — Впрочем, должна тебе сказать, я ознакомилась с трудом доцента Петра, о котором ты упоминал, и обнаружила там любопытные слова. Вот, послушай: «Если бы при создании вычислительных машин удалось воспользоваться молекулами живого организма, то результатом явился бы биологический робот, работающий как самая разумная машина, а внешне похожий на живое существо. Сейчас трудно представить себе, какая исчерпывающая информация будет заложена в эти живые вычислительные машины…»

— Не вижу здесь ничего нового. — Марек нетерпеливо махнул рукой. — Доцент Петр всегда твердил о важности кибернетики в применении к биологии. Мне самому доводилось слышать его лекции о роботах.

— Андроидах, — поправила Ворличкова, взяв в руки другую, еще более толстую книгу. — В современной литературе роботов, сделанных из живой материи, называют андроидами. В этой книге собран большой материал о роботах. Начиная с мифологических представлений древних до гомункулов Парацельса, Коппелии, роботов Карела Чапека. Рекомендую в качестве чтения на ночь. Прочитав, можешь найти убежище в отделении, где находится Петранева.

Марек взял книгу. Ему было не до шуток.

— Спасибо. Я не боюсь. Но с удовольствием прочитаю… Да, вот что, коллега, вы сегодня дежурите. — Он улыбнулся. — В течение суток вы обязаны не отлучаться из больницы.

— Так все-таки ты боишься, — задумчиво произнесла Ворличкова.

Вернувшись к себе, Марек зажег свет и от удивления выронил книгу, которую держал в руке. На стуле сидел доцент Петр. Одежда на нем была порвана, на лице и руках виднелись следы борьбы. Он тяжело дышал, как будто только что спасся от преследователя.

— Ну и задали вы ему! — такими словами встретил он Марека.

— Что вы здесь делаете? Как сюда попали? — спросил врач.

— Это было нетрудно — вахтер не обратил на меня внимания, он кормил кошек. Я назначил здесь пресс-конференцию.

— Пресс-конференцию?! — Марек чуть не задохнулся от удивления.

Тяжело поднявшись, Петр принялся прохаживаться по кабинету. Затем заговорил, торжественно произнося каждое слово, будто перед ним и в самом деле находились люди.

— Дамы и господа. Это правда. Я создал робота, искусственный организм из живой материи, совершенную машину, которая служит мне и способна заменить меня в любой работе. Я могу вам его продемонстрировать. Но, к сожалению, во время эксперимента я потерял сознание и упал, результатом чего явилось сотрясение мозга. Поэтому я совершенно не помню, как именно был создан мой робот. Над воссозданием картины я сейчас интенсивно работаю. Времени у меня достаточно, так как робот отлично справляется в институте вместо меня. Конечно, кое-кого мои эксперименты насторожили. Первой меня заподозрила моя ассистентка. Она обратила внимание на то, что робот ведет себя несколько иначе, чем я. Ведь в конце концов это всего лишь машина. Я поместил ее в больницу. Но врач, который должен был наблюдать за Верой, поддался на ее уговоры и в свою очередь принялся вынюхивать в институте, чем ужасно рассердил моего робота, и тот в свою очередь рассердился на меня. — Доцент Петр поправил разорванный лацкан. — В результате я вынужден был спасаться бегством, чтобы сообщить миру о своем удивительном открытии. Робот находится здесь.

Закончив свой монолог, Петр подошел к Мареку и умоляюще прошептал:

— Вы должны спрятать меня там же, где находится Петранева. Хотя бы до утра, когда сюда придут журналисты, которых я пригласил. Я боюсь, что робот станет меня преследовать.

— Робот?!

— То создание, которое вы видели сегодня в кабинете профессора.

Марек не мог опомниться от удивления.

— Выходит, робот действительно существует? И вы забыли, как его создали? Вы шутите, пан доцент! Как вы могли это забыть?

— Я три дня находился без сознания. Все мои записи оказались уничтоженными во время взрыва. Но восстановить их несложно — это вопрос дней. Я надеялся на вашу помощь… Если бы не Вера, никто бы ни о чем и не догадался. Но после вашего посещения робот накинулся на меня.

— Почему?

— Он считает, что я должен держать свое открытие в тайне. А затем выгодно продать его, получив деньги и власть над людьми.

Марек поднялся.

— Прошу вас, сказанного достаточно. Но, как вы сами понимаете, я не могу поместить вас в то отделение, где находится Петранева, вы будете в мужской палате. Вам необходимо отдохнуть. И мне тоже.

Марек направился в кабинет Ворличковой.

— Что ты скажешь? И надо же было этому случиться в тот самый день, когда старик укатил в отпуск. Пошлю-ка я ему телеграмму.

— Зачем? Он нам все равно не сможет помочь. Журналистов мы в отделение не пустим. А утром тщательно обследуем доцента.

— Ну, спасибо за утешение…

Марек крепко спал в своем кабинете, когда в помещение вошла медсестра из отделения Ворличковой.

— Пан доктор, пан доктор, вставайте!

— Сейчас, сейчас. Который час?

Марек сразу проснулся.

— Еще рано, но во дворе полно журналистов. А те двое хотят уйти.

— Кого вы имеете в виду?

— Доцента Петра и Петраневу.

Врач вскочил.

— Так кто же здесь сумасшедший?

Войдя в кабинет главврача, Марек застал там сидевшую за столом Ворличкову. С улицы доносились голоса, но людей не было видно: стекла на окнах были покрашены белой краской. У Ворличковой был несчастный вид. Перед ней стоял доцент Петр, одетый с иголочки, самоуверенный и энергичный, а рядом — одобрительно кивающая Петранева.

— Вряд ли вам надо объяснять, что врач, поверивший бредням своих пациентов, не вызывает доверия. Вот почему я сделал вид, будто не узнал доктора Марека, — громко вещал Петр. — А, наконец-то вы явились, доктор, доброе утро. Итак, продолжаю. Я хотел проверить, как этот доверчивый человек отнесся ко всей этой чепухе. А он чуть было не обвинил меня в том, что я создал робота.

Петр деланно рассмеялся.

— Вчера вечером он поверил тому, что я начисто забыл о своем эксперименте. Несмотря на запрет, мне все же удалось проникнуть к Вере. Мы проговорили с ней всю ночь. Теперь она более не сомневается в том, что никакого робота нет. Я сам стану ее лечить. Она уйдет с работы, мы поженимся и будем счастливы. А вас мы пригласим на свадьбу.

— Вера, — обратился к ней Марек, — зачем же вы рассказывали эти бредни?

— Зачем? — растерянно повторила Вера.

— Она боялась, что я приревную ее, — вмешался Петр.

— В самом деле, — повторила она механически. — У меня не хватало смелости признаться ему, что за мной ухаживает мой бывший поклонник. Я боялась, что Петр догадался.

— Только мне это совершенно безразлично, я не ревную, мы любим друг друга — и точка. Благодарю вас. Вот так вы превращаете здоровых людей в сумасшедших.

Петр торопливо взял со стола выписку из истории болезни, но Ворличкова успела вырвать ее из его рук.

— Мы отошлем выписку вашему лечащему врачу.

Марек преградил им дорогу.

— Куда вы направляетесь? Во дворе полным-полно журналистов. Зачем же вы их пригласили?

— Я хотел, чтобы они своими глазами увидели, что Вера здорова. Вы ведь знаете, слухи распространяются молниеносно.

Марек подозрительно взглянул на Петра.

— Как это вам удалось привести в порядок свой пиджак? Вчера вечером на вашем костюме висели клочья!

Петр посмотрел на него с иронией.

— У вас галлюцинации, пан доктор. Надеюсь, вы не пьете во время работы? Итак, мы вас покидаем. Или вы попытаетесь нас задержать? Вопреки нашему желанию? Впрочем, вряд ли вас привлекает перспектива попасть под суд. Прощайте, уважаемые. Благодарим вас за заботу.

И они удалились.

— Ты еще не все знаешь, — сказала Ворличкова, едва за ними закрылась дверь. — Ночью кто-то усыпил вахтера, до сих пор не могут его разбудить. А больные из мужской палаты утверждают, что ночью слышали в коридоре пререкания.

— Кто-то ссорился?

— Слышны были два голоса. Но у тебя-то был только Петр?

— Да. Интересно все-таки, как ему удалось обработать эту девицу?

Марек недоуменно покачал головой. В дверях появилась сестра.

— Приехал профессор Клен. Он ждет вас в кабинете.

У Клена был явно взволнованный вид, хотя он пытался казаться хладнокровным.

— Вчера вечером мне звонил доцент Петр, просил, чтобы сегодня утром я приехал сюда — он, мол, намерен сделать сенсационное заявление, от которого зависит не только будущее института, но и науки. Все весьма странно.

Марек, сидя напротив него, с задумчивым видом потягивал кофе.

— Я полагаю, вы убеждены, что создание андроида, кибернетической модели человека, — бессмыслица.

Профессор засмеялся.

— В настоящее время это исключено.

— А в будущем?

— Я не оракул. Но я не допускаю мысли о возможности создания такого существа в ближайшие два-три десятка лет.

— Почему же доцент Петр ушел? Почему ничего не рассказал?

— Видимо, он болен, — решил профессор. — И нуждается в вашем лечении.

— Разумеется, но только в том случае, если он явится к нам по доброй воле. Или если станет опасным для окружающих, — улыбнулся Марек.

— Иными словами, вы хотите, чтобы я продолжал работать с сумасшедшим? — возмутился профессор Клен.

— Глупо, — это подала голос Ворличкова, которая до того хранила молчание. — Мы должны разобраться, что же происходит на самом деле. Роботы — мечта человечества. Механические создания обеспечат на Земле райскую жизнь — отпадет необходимость в изнурительном труде.

Она направилась к двери.

— Вы куда? — вскочил профессор.

— К вам в институт. А вам предлагаю последовать за мной.

Профессор Клен и Марек послушно встали.

— Ты, Марек, отправишься к доценту Петру домой. — Ворличкова взглянула в регистрационную книгу. — Платенаржска, 9.

Ворличкова в сопровождении директора института вошла в лабораторию.

— Вот его стол. — Профессор Клен показал на белое холодное чудовище с металлическими ящиками. — Мне бы не хотелось его открывать. Там могут быть личные вещи Петра.

— Кто директор этого института? — Ворличкова шла по следу, словно ищейка. Она подергала ящики, но все они оказались запертыми.

Профессор порылся в карманах.

— У меня есть универсальный ключ — на случай самой серьезной опасности.

— Думаю, у нас есть все основания утверждать, что такой час настал.

И Ворличкова, выхватив у профессора ключ, открыла верхний ящик. Профессор смущенно улыбнулся.

— Вы ничего не поймете. Даже мне потребовалось бы время, чтобы изучить все материалы. А сейчас мы с вами действуем как взломщики.

Но Ворличкова уже открывала следующие ящики один за другим. Внезапно профессор заметил что-то в одном из ящиков и только нагнулся, как раздался голос Петра:

— Ни с места! Не шевелиться, или я буду стрелять!

Они в испуге оглянулись. В его руке блеснул револьвер, о котором накануне упоминала Вера Петранева.

— Вы арестованы! Я сейчас же сообщу в полицию. Подумать только, руководитель института — грабитель. Вот это сенсация! А вы как объясните свое присутствие здесь, пани доктор? — Одной рукой Петр отстранил Ворличкову от стола, но профессор успел выхватить чертежи из третьего ящика.

— Как очутились в вашем столе эти материалы? — спросил он требовательным тоном, забыв о наставленном на него револьвере.

Петр растерялся.

— Ведь эти бумаги хранились в моем сейфе! Теперь-то мы выясним, кто из нас грабитель!

Петр мгновенно оценил обстановку.

— Профессор, встаньте рядом с ней! — И он указал револьвером на Ворличкову. — И побыстрей! Я и в самом деле буду стрелять. Теперь вы, очевидно, понимаете почему. Я скажу вам все. Прежде, чем прикончу вас.

— Доброе утречко, — раздалось за спиной Петра, и в комнату вошли уборщицы. В руках у них были тряпки — они собирались мыть пол.

Петр вынужден был спрятать револьвер.

Профессор сердито сказал:

— На утреннем совещании мы обсудим случившееся. Советую и вам принять в нем участие. Полагаю, коллеги уже собрались в зале заседаний. Я их удивлю.

И, помахав бумагами, Клен направился к выходу. У двери он задержался.

— Разрешите вас поблагодарить, пани доктор. Теперь вам придется вести расследование на свой страх и риск.

— Осторожно, не поскользнитесь! — крикнула одна из уборщиц вслед убегавшему Петру.

Между тем Марек был занят розысками дома на Платенаржской улице. Вот и он. Войдя в подъезд, доктор увидел список жильцов и стал его разглядывать.

— Вы кого ищете? — спросила дворничиха, от бдительного ока которой не мог скрыться ни один посетитель.

— Доцента Петра.

— Четвертый этаж, по правую руку от лестницы. Вам повезло, он сегодня дома. А вообще-то его редко можно застать. Прямо-таки пропадает на работе.

Марека осенило:

— А сколько времени он уже находится дома, пани?

— Да почитай дней четырнадцать. А сегодня утром к нему прибежала его девушка. Уж мы все рады-радешеньки, что у него появилась подружка. Ведь за все десять лет, что он тут живет, к нему никто никогда не наведывался, даже на рождество.

— Так, говорите, четвертый этаж? Благодарю вас.

Марек помчался наверх, перепрыгивая через две ступеньки.

Дверь открыла Вера. Она явно не намеревалась его впускать.

— Что вам надо?

— Мне необходимо поговорить с доцентом, — отстранив ее, Марек ворвался в квартиру.

Квартира Петра напоминала лабораторию в миниатюре. При виде неожиданного посетителя хозяин поднялся из-за письменного стола.

— Добрый день. Извините, что не могу предложить вам стул. У меня здесь ничего не приспособлено для приема гостей. Что вам угодно?

Марек оторопело смотрел на Петра — усталое лицо, приятная улыбка, даже лацкан на пиджаке оторван. Ничего общего с напористым, одетым с иголочки доцентом, которого он видел прежде.

— Мы забыли дать вам направление к районному врачу, — сказал наконец Марек. — Желательно, чтобы вы периодически приходили на осмотр.

И он положил на стол бумагу.

— Но, пан доктор, мы совершенно здоровы. Вы напрасно затрудняли себя, — улыбнулся Петр.

— И у нас ужасно много работы, — добавила Вера, стоящая за его спиной.

Марек как бы мимоходом заметил:

— Разве вы не работаете в институте профессора Клена, Вера?

— Я уволилась, вы что, не помните?

Веру словно подменили — она совсем не напоминала его бывшую пациентку.

— А у меня сегодня выходной день. Мы отмечаем помолвку, — радостно сказал Петр.

— Не смеем долее вас задерживать.

Вера открыла перед Мареком дверь.

— И прошу вас, — тут голос ее дрогнул, — забудьте обо всем. У меня в самом деле все в порядке. Я счастлива.

Марек почувствовал обиду. Слова Веры звучали как просьба: не преследуйте меня!

— Их что, нет дома? — спросила дворничиха, заметив возвращавшегося Марека.

— Отчего же, они дома.

— А мне-то думалось, вы — друзья.

Марек вдруг потерял самообладание.

— Какое вам, собственно, дело! — крикнул он, но тут его внимание привлек запыхавшийся человек, который стремглав бросился вверх по лестнице. Марек отпрянул, закрыл глаза, а затем снова с недоумением открыл их и посмотрел вслед бежавшему.

— Так ведь это и есть доцент Петр! — сквозь зубы процедила дворничиха. — И чего только людей обманываете?

Марек, ничего ей не ответив, кинулся вслед за двойником Петра.

Он остановился перед входной дверью. В квартире явственно слышались два мужских голоса, но о чем шла речь, Марек разобрать не мог. Пожалуй, похоже на ссору. Марек позвонил. Голоса затихли. В дверях снова показалась Вера.

— Что вам здесь надо?

— У вас, кажется, гости? Могу я узнать, кто именно?

— Что вы все шпионите! Я не обязана вам отвечать! Мы не в больнице. Я здесь одна со своим женихом. Уходите, не то я позову соседей. На помощь! — закричала Вера, но тихонько.

Марек отступил.

— Пожалуйста, если вы настаиваете. Но вы же прекрасно знаете, что говорите неправду. И знаете почему.

Больница. В кабинете доктора Марека на носилках неподвижно лежит профессор Клен. У его изголовья стоят доцент Петр, который, по убеждению врачей — Марека и Ворличковой — является создателем робота, и полицейский из автоинспекции.

— Я не виноват, — бормочет Петр, — я знаю, вы меня подозреваете, но я тут ни при чем… Профессор сам вел машину. Мы решили вынести наш спор на суд министерства, поэтому и поехали на его машине. А на перекрестке машина столкнулась с грузовиком — профессор пытался проскочить на красный свет.

— Это правда, — подтверждает инспектор. — Несчастье произошло у меня на глазах. Я видел все. Водитель вел машину как сумасшедший.

— Если вы собираетесь подать жалобу руководству института, — заявляет доцент Петр, и в его голосе явно слышится торжество, — можете обращаться ко мне. Теперь я замещаю директора института.

Ворличкова отворачивается от Петра. Санитары медленно везут труп в морг.

Марек и Ворличкова шли по коридору.

— Это убийство, — твердила Ворличкова. — Он избавился от своего обвинителя. Но он зря меня недооценивает, это ему дорого обойдется.

— Что мы можем сделать? — пожал плечами Марек. — Если полицейский и на сей раз подтвердит его невиновность? Не станем же мы судиться с полицией.

— Пан доктор, — прошептал кто-то.

К ним медленно приближалась Вера. Но как она изменилась! Как и в первую встречу, у нее был испуганный вид.

— Пан доктор, мы ждем вас, пожалуйста, побыстрей, — прошептала она и потащила обоих к себе в лабораторию, то и дело озираясь по сторонам, словно хотела убедиться, что их никто не преследует.

В кабинете сидел доцент Петр. Настоящий Петр, одетый в рваный костюм. Перед ним на столе лежали портфели, набитые бумагами, на полу стояли приборы, взятые из домашней лаборатории.

— Я в отчаянии. Я обманул вас. Когда сегодня мы встретились впервые, я говорил вам правду. Но потом явился мой робот и стал убеждать меня, что я могу вести исследования дома, да и Веру он заменит в институте. Понимаете, ему удалось убедить меня, а я надеялся, что вот-вот найду ключ к разгадке и смогу вновь им управлять. Но это оказалось не так просто. — Петр дрожащими руками взял свои расчеты как бы в подтверждение своих слов. — Нужно время.

— А робот уже убивает! Примчался сегодня к нам домой — помните, когда я вас выпроваживала, — и сказал, что он устранит профессора — последнее препятствие в продвижении доцента Петра и что теперь начнет действовать в соответствии со своей программой, — удрученно добавила Вера.

— Как будто меня когда-нибудь волновала моя карьера! — воскликнул Петр.

— Он собирался убить профессора не только из-за карьеры, — заметила Ворличкова.

Петр кивнул головой.

— Да, это верно, я украл бумаги Клена. Этого не скроешь. Не робот, а я сам украл бумаги профессора — мечтал создать андроида. Я виноват. Но профессор никогда бы не позволил мне осуществить этот опыт. То была святая кража, ведь существует святая ложь. Не подумайте, я бы, разумеется, указал на профессора как на своего соавтора. Верно — профессору принадлежала гениальная идея, но я воплотил ее в жизнь. Это не воровство. Это, скорее, вынужденный шаг. Я взял бумаги из сейфа профессора во имя блага людей.

— Постойте, — прервал его Марек, — выходит, робот действительно существует. И вы обманывали меня только потому, что он обещал вам возможность спокойно работать. Вы готовы это подтвердить?

— Конечно! — Петр и Вера согласно кивнули.

Марек обратился к Ворличковой:

— Задержи у входа полицейского. Позвони вахтеру.

Ворличкова вышла. Марек продолжал:

— Я уже убедился, что на вас, доцент Петр, нельзя положиться. Но я полагаю, вы не измените своих намерений, пока я раздобуду пишущую машинку и приведу свидетелей. Мне хотелось бы на сей раз все записать на бумаге — черным по белому.

— Мы не можем попустительствовать убийству, — твердо сказала Вера, обращаясь к Петру.

— Задержите их! — кричала Ворличкова в телефон. — Они будут проходить мимо вахтера, полицейский и мужчина в штатском, задержите их!

Двери кабинета распахнулись, и Ворличкова увидела перед собой самоуверенного двойника доцента Петра и полицейского.

— Это неправда, — произнес робот спокойно, с явным превосходством. — Мы и не собирались покидать больницу. Я был уверен, что еще понадоблюсь вам. Пройдемте. — Он повелительно, будто руководил уже и больницей, указал врачу на дверь, пропуская ее вперед.

— Разумеется, мне не хотелось бы открывать вам нашу тайну. — Робот с трубкой в руке большими шагами расхаживал по комнате. Ни Ворличкова, ни Марек, ни полицейский не решались его прервать. Вера с ненавистью следила за каждым его движением. Доцент Петр так сильно сжимал руками спинку стула, что пальцы у него побелели. — Итак, у меня есть брат. Близнец. Но он ненормальный. У меня есть официальные документы, подтверждающие мои слова. Он сумасшедший. — Робот показал на доцента. — Он утверждает, что мне сопутствует успех только потому, что я «робот», человек-машина. На самом же деле он просто завидует мне — я всегда отлично учился, у меня превосходное положение в обществе, тогда как у него одни неприятности: то взрыв в лаборатории, то какие-то бессмысленные опыты… Но сейчас, мой дорогой Фред, твое поведение перешло все границы — по-твоему, я не только робот, но и убийца! Прошу вас подержать его в больнице, пока я не найду для него чего-нибудь поприличнее.

Доцент, который во время этого монолога не проронил ни слова, внезапно вскочил, схватил стеклянную колбу и бросил ее в робота. Но промахнулся — робот увернулся от удара. Колба вылетела в окно и взорвалась на улице. Робот же сделал вид, будто ничего не произошло.

— Обращайтесь с ним поласковее, — как ни в чем не бывало продолжал он. — Я знаю, он трудный пациент, но его можно успокоить. Где только я с ним не бывал: и в психиатрических больницах, и в интернате для умалишенных. Сами понимаете, мало приятного, если на каждом перекрестке твердят: у доцента Петра брат — ненормальный… Обидно…

— А нам кажется, — прервал его Марек, — что до сих пор вы прятали своего брата весьма искусно. Никто и не подозревает о его существовании. У вас есть документы, подтверждающие ваши слова?

Вместо Петра ответил полицейский.

— Вчера в управлении мы проверили его бумаги. Альфред Петр, близнец Петера Петра, дата рождения сходится.

— А их не могли подделать? — спросила Ворличкова.

— Пани доктор, очевидно, думает, — с иронией произнес двойник Петра, — что существование андроида — более естественное объяснение нашего сходства, нежели то, что мы близнецы.

Полицейский засмеялся.

— Пани доктор, вероятно, шутит.

— Вы забыли о другом свидетеле, — раздался голос Веры. — Обо мне. Я знаю доцента Петра достаточно хорошо. Задолго до того, когда появился «близнец». Вы — всего лишь создание доцента Петра! — Она указала на робота.

— Послушайте, но ведь это довольно распространенный случай. Чаще всего родственники верят даже чудовищной бессмыслице… Это называется fobie a deux, не правда ли? — обратился он к Мареку. — Безумство вдвоем.

Полицейский опять засмеялся.

— Если вы не возражаете, я хотел бы взглянуть на документы, — заявил Марек, которому было не до смеха.

— Какие именно? — любезно осведомился робот.

— Документы, подтверждающие ваше кровное родство.

— К вашим услугам. Прощай, Фред. И не сердись на меня. Я постараюсь вскорости подыскать для тебя пансионат в горах. — Робот погладил доцента Петра по голове. — Привет.

Неожиданно Петр поднялся со стула и ударил робота по ноге. Тот только подпрыгнул и улыбнулся, как бы извиняясь за то, что допустил что-то неприличное.

— Будьте к нему внимательны, — сказал он уже в дверях.

— Послушайте, у вас есть последний шанс. Вот здесь находится лаборатория нашего отделения, где вы можете работать хоть круглые сутки, — сказала Ворличкова, подтолкнув доцента Петра и Веру в комнату, заставленную пробирками, приборами, различной аппаратурой. — У меня в голове не укладывается, почему вы не возражали. Сидели и молчали, словно и в самом деле глупцы.

— Потому что я попытался проанализировать работу созданной мною системы, ее способность приспособиться к неожиданной ситуации, — ответил доцент. — Это и в самом деле удивительная система.

— Так приступайте к делу, работайте. Вы обязаны доказать свою правоту.

— Вот здесь я оборудовал для него лабораторию, — робот показал Мареку крохотную мастерскую, расположенную в квартире доцента Петра. — Конечно, все это игрушки. Чем бы дитя не тешилось…

Марек огляделся. Всюду в квартире был беспорядок.

— А каким образом вам удалось пристроить к брату секретаршу?

— Вера нравилась мне, правда, недолго. Недели две. Как-то Фред пришел в институт вместо меня и вскружил ей голову. Разумеется, вскоре несчастная девушка стала подозревать, что нас двое. Я вынужден был сказать ей правду той ночью, когда она находилась у вас в больнице. Мне удалось убедить ее, и если бы не эта авария… Приберитесь здесь, пани Школьникова, — обратился робот к вошедшей дворничихе, — Фред, возможно, скоро вернется. Я позабочусь об этом. — И он протянул ей деньги.

— Золотое у вас сердце, пан доцент. О таких родственниках можно только мечтать.

— Но смотрите — никому ни слова!

— Да чтобы мне с места не сойти! Давеча я ничего не сказала тому пану, что расспрашивал о вас.

— Вот и хорошо. Не желаете продолжить нашу экскурсию? — учтиво обратился робот к Мареку.

— Куда? — удивился тот.

— Ко мне на квартиру, — радушно ответил робот.

Чуть погодя они подъехали на элегантной машине доцента Петра к большой вилле, что находится в Праге на Ореховке. Окна были освещены, слышалась печальная музыка. На стене у входа блестела табличка: ПРОФЕССОР КЛЕН.

— А я думал, мы едем на вашу квартиру, — удивленно сказал Марек.

— Так оно и есть. Уже несколько месяцев я живу у профессора Клена. Сейчас здесь собрались коллеги и друзья, чтобы выразить семье свое соболезнование. Разумеется, это нам не помешает.

Войдя в дом, они стали свидетелями траурной церемонии. В одной из комнат стояла молодая женщина в черном, на лицо спадала вуаль.

— Пани Кленова, — представил робот.

— Благодарю вас, — произнесла пани Кленова с легким иностранным акцентом.

Марек поклонился.

— А это брат пани Кленовой.

— Как поживаете? — Мужчина, которого робот назвал братом вдовы, был значительно старше пани Кленовой, довольно грузный, в руке он держал сигару. На нем, как обратил внимание Марек, был костюм явно иностранного происхождения.

— Он терпеть не мог машину. Не могу понять, почему ему пришло в голову сесть за руль? — жалобно сказала пани Кленова, обращаясь к Мареку.

— Вы доктор? И сколько же вам платят в этой нелепой стране? — Мужчина покровительственно похлопал Марека по плечу.

— Арношт, не будь вульгарным! — сердито сказала пани Кленова, обрушив на него поток чужой речи. Он только улыбался.

— У нас вы бы имели в пять раз больше, мой молодой друг, в пять раз, да еще служебную машину, — загоготал Арношт. Люди, стоявшие вокруг — все говорили шепотом, — удивленно оглянулись на него.

Видя всеобщее неодобрение, мужчина притих, слегка покашливая и делая вид, что поперхнулся. Вновь появился двойник Петра, держа в руке пожелтевшую фотографию — братья-близнецы в спортивных костюмах.

— Это наша последняя фотография. Во время футбольного матча. Примерно за неделю до того, как у Фреда начались приступы.

Марек внимательно взглянул на снимок — на фотографии были сняты два мальчугана, совершенно непохожие на сегодняшних «братьев».

— Убедились? — спросил робот, останавливая официанта с подносом в руках. Он взял рюмки для себя, Марека и для пани Кленовой.

— Вечная память! — произнес он с пафосом. — Мы все перед ним в долгу. — И он приподнял вуаль пани Кленовой. Марек увидел молодую миловидную женщину. В этот миг где-то недалеко раздался взрыв.

— Мне надо уйти, — быстро сказал Марек.

— Почему? Это всего лишь сверхзвуковой самолет.

— Бух, бух, бух. И здесь, как в Лондоне! — в сердцах сказала пани Кленова и разбила рюмку об пол. Ее окружили гости. Марек, воспользовавшись этим, незаметно вышел из комнаты.

— Советую вам объединиться с нами, — услышал он за спиной голос брата пани Кленовой.

Лаборатория в больнице, где обосновался доцент Петр, была уничтожена взрывом. В дыму сновали медсестра и служащие, помогавшие ей. Общими усилиями они загасили огонь и отыскали Петра. Он был без сознания.

— А где его ассистентка? Петранева? — доискивалась прибежавшая Ворличкова.

Медсестра, возившаяся с Петром, подняла голову.

— Скорее всего, исчезла еще до начала опыта. Она несколько раз прибегала ко мне, одалживала всякие мелочи. По-моему, она была чем-то напугана.

— Пан доцент! Пан доцент! — повторяла Ворличкова, сидя на корточках возле Петра и пытаясь привести его в чувство. Наконец он открыл глаза.

— Где она? — был его первый вопрос.

— Кто?

— Другая Вера, робот. Которую я только что создал!

Все смотрели на него, как на помешанного.

— Она непременно обезвредит этого убийцу: ведь ей неведома любовь, она признает лишь цель, — твердил Петр, словно во сне.

Под ногами вошедшего в комнату доктора Марека хрустнули кусочки стекла.

— Вы за это ответите, пани Ворличкова. А доцента сейчас же в изолятор! — приказал он раздраженным тоном.

— Я с ним разделалась. И вовсе я не сумасшедшая. Теперь мне более не придется целыми днями сидеть в одной комнате с человеком, который одержим навязчивой идеей.

Эти слова Вера произносила в институтской лаборатории, куда набилось полно народу. У нее был деловой вид — не вызывало сомнений, что она хорошо знает, какая цель стоит перед ней.

— Я предполагала, что его опыт не удастся: его невозможно осуществить. А я не желаю еще раз получить оплеуху.

— Привет, доктор! — Из приемной вышел брат пани Кленовой. — Как спалось?

Вслед за ним выбежал робот с чертежами в руках.

— Послушайте, но это же полнейшая ерунда. Вам когда-нибудь приходилось слышать о «большой науке»? Так это я. У вас нет завершающей фазы исследований. Самой важной. — Иностранец показал трубкой на бумаги Петра.

Тот, не обращая внимания на стоявших вокруг людей, подбежал к столу доцента и принялся рыться в ящиках.

— Подождите! Не уходите! — вскричал робот. Один из ящиков удалось открыть. Но он был пуст. Робот уставился на Веру, та продолжала сосредоточенно работать за соседним столом. Мгновение — и Петр-робот оказался рядом с ней.

— Преступница! — Он с яростью оттолкнул ее от стола.

Вера на виду у всех читала украденные бумаги.

— Не прикасайся ко мне! — решительно заявила она.

— Смотрите-ка, смотрите-ка, — удивлялся представитель «большой науки», листая пропавшие бумаги.

— Тебя отпустили на час! — кричал робот.

Люди, находившиеся в комнате, бросили работу и столпились вокруг них.

— Нельзя украсть украденное, — вызывающе засмеялась Вера.

— И ты еще смеешь называть себя моим другом!

— Ты тоже уверял меня в этом, — парировала Вера.

— Перестаньте пререкаться. Лучше взгляните на бумаги — здесь дается описание завершающей фазы, но без конкретных решений. — Брат пани Кленовой не мог скрыть разочарования. — Кто составлял план опыта? Кто, наконец, завершит последнюю стадию?

Робота этот вопрос застал врасплох. К тому же его беспокоило присутствие Марека.

— Профессор Клен… конечно, — наконец выдавил он из себя.

— Но профессор мертв. Теперь главный вы. Так как же?

— Вероятно, открытие попало к моему брату, который мечтает прославиться. Возможно, он выкрал планы с помощью этой… — И робот показал на Веру.

Вера рассвирепела:

— Ты должен признаться, что это изобретение Петра, это он — талантливый изобретатель, а ты пытаешься присвоить себе его заслуги.

Марек подошел к Вере.

— Но позвольте, только что вы утверждали, что Петр ни на что не способен!

Иностранец вновь зажег свою трубку.

— Надо полагать, доктор, ваш пациент разберется в этих бумагах лучше, чем эти двое. Я сам выясню с ним все. Пойдемте. — И, положив руку Мареку на плечо, он повел его к выходу.

Робот последовал за ними.

Вера, глядя на него, едва заметно улыбнулась.

Марек вместе с братом пани Кленовой сел в машину.

— Что они собирались вам продать? — спросил Марек по дороге в больницу.

— Вряд ли вы поймете. Но я-то знаю, что это выгодный товар: рынок сбыта обеспечен. Сегодня научные открытия продаются и покупаются, как, например, золото или драгоценные камни. Идеи вывозят за валюту, приятель.

— Но ведь разрешается продавать только то, что является собственностью, — возразил Марек.

— А вот сейчас мы и выясним, чья это собственность. У меня времени в обрез. Идеи рождаются беспрестанно, нужно спешить опередить конкурентов. Быть первым — вот мой девиз, доктор.

В кабинете Марека на койке лежал робот. У его изголовья стояли Вера и уже знакомый полицейский из автоинспекции. Тут же находились Ворличкова и санитары.

— Я не виновата! Я тут ни при чем, инспектор может подтвердить, доцент сам вел машину.

— Так точно, — кивнул полицейский. — Все случилось у меня на глазах. Он выехал на перекресток на красный свет.

Осмотрев раненого, Марек поднялся.

— Но на сей раз водитель жив. Отвезите его в приемный покой и зарегистрируйте этот случай.

Санитары вынуждены были применить силу, так как робот сопротивлялся и не позволял себя осмотреть.

— Мы поместим его к брату, — распорядилась Ворличкова.

— Не надо, — сказала Вера. — Я отвезу Фреда домой да и квартиру для него приготовлю.

— Я никого не отпускаю, — строго сказал Марек и обратился к автоинспектору: — Вы подпишите протокол?

Они вышли. В комнате остались Вера и Ворличкова.

— И вы должны выполнять эти глупые приказания, пани доктор? — спросила Вера.

Ворличкова удивилась ее тону.

— Отпустите Фреда. Он мне нужен.

Ворличкова непонимающе смотрела на Веру.

— Как странно вы говорите. Он что, вещь? Вы ведь любите его, правда?

— Он мне нужен, — настаивала Вера. — Я отблагодарю вас. Деньги… Назовите сумму.

Поведение Веры на удивление повторяло манеры робота.

— Прежде вы никогда так не разговаривали. Вы что же, хотите меня подкупить? — Ворличкова нервничала.

— Мне казалось, вы разумный человек, — ответила Вера.

Ворличкова старалась сохранить самообладание.

— Вон там — дверь, вы… — она едва удержалась, чтобы не произнести «робот».

Ворличкова медленно шла по больничному коридору. За ней тенью следовала Вера. Неожиданно перед ними вырос главный врач. Но как смешно он одет! Яркая полосатая рубашка, на голове соломенная шляпа, во рту трубка. Он вел под руку братца пани Кленовой. Сзади вышагивала сама улыбающаяся Кленова, а с ней доцент Петр, удивленный и беспомощный.

— Доктор Ворличкова! — Главный врач остановился, ткнув в нее пальцем. — Стыдно! Вы держите под арестом невинных людей. Мне невозможно отлучиться даже на пару дней. Вы что, собираетесь превратить нашу больницу в тюрьму? У доцента Петра слабый невроз, я выписал его домой. Профессор Клен завещал ему половину виллы, им теперь займется пани Кленова. Она доставит доцента на новое место жительства.

— Мы нуждаемся в специалисте, — сказал импрессарио от науки, подсовывая главному врачу новую трубку. — У нас он будет как дома.

— Муж так его любил, — вздохнула пани Кленова.

— Разве вам не сказали?.. — попыталась вставить слово Ворличкова.

— Ничего не желаю знать. Меня здесь нет. Я отдыхаю, ловлю рыбу, как раз сейчас я стою над прудом и кручу мотовило. Будьте здоровы, и чтобы больше никаких беспорядков! Вернусь послезавтра.

— До свидания, пани доктор, — поклонилась пани Кленова.

— Но, Фред… — преградила им дорогу Вера.

— Пойдем с нами, Вера, — наивно молвил Петр.

Иностранец схватил его за руку.

— Она придет к вам в гости, не правда ли, девушка?

И они быстро направились к двери.

Вера и Ворличкова остались одни.

— Сколько, по-вашему, они ему заплатили? — спросила Вера.

— Кому?

— Вашему главному врачу.

На сей раз Ворличкова взорвалась.

— Вон! Чтобы ноги вашей здесь не было!

Через окошко операционной Вера наблюдала, как Марек оперирует. Закончив, он вышел — в белом одеянии и резиновом фартуке. Хирургическая сестра помогла ему снять халат.

— Травма довольно тяжелая, но он выкарабкается. У него удивительная… — он запнулся, подыскивая нужное слово, — жизнестойкость.

Вера торопливо подошла к нему.

— Пан доктор, а Фреда отпустили с пани Кленовой.

— Как! — Марек рванулся к двери, но остановился, поняв всю бессмысленность своих дальнейших действий. Потом устало прошел к себе.

Заперев дверь в кабинет, он хотел прилечь, но неожиданно окно в комнату открылось, и в нем появилась Вера. Она направилась к нему.

— Значит, вы решили передать иностранцам выдающегося ученого, человека, который сумел создать андроида? Хотите стать соучастником этого преступления?

Марек рассердился.

— Послушайте, о чем вы толкуете? Никаких андроидов не существует. Тут что-то совсем другое. И нечего взывать к моей совести!

— В таком случае я помогу вам убедиться.

С этими словами Вера крепко схватила его за руку.

— Что вы делаете?! — закричал Марек. — Пустите!

Но она ловко засунула ему в рот платок, и он замолчал. Накинув на Марека пальто, она обняла его и легко подхватила одной рукой.

— Я заставлю вас поверить в существование роботов. Я — робот! — кричала она в лаборатории доцента Петра, где понуро сидела подлинная Вера.

Ее двойник, похитительница Марека, между тем продолжала:

— Вам нужны еще доказательства? Меня создал доцент Петр в больничной лаборатории.

— Вы хотите сказать, что опыт удался? — ужаснулся Марек.

— Вот именно, — ответила она, взяв за плечо Веру. — Или я должна придумывать, что это — моя слабоумная сестра? Я бы не успела подделать метрики. В отличие от робота Петра у меня нет свободного времени. Кроме того, мне документы не требуются. Я хочу, чтобы вы ясно знали, о каком изобретении идет речь, чтобы вы поняли, какое решение вам принять. Пройдет совсем немного времени, и роботы будут служить человечеству, как сейчас я служу Вере.

Подлинная Вера начала всхлипывать.

— В чем дело? — раздраженно спросил Марек, не переносивший женских слез.

— Что же мне теперь так и сидеть в этой комнате? Она не дает мне шагу ступить.

— Глупости, вам просто придется немного подождать, пока мы не освободим нашего изобретателя. А потом можете жить со своим Петром до самой смерти.

— Без работы? Я не могу себе представить такой жизни…

— Вы станете помогать Петру в его опытах. Хватит хныкать, — грубовато утешал ее Марек. — Вы ведь понимаете, будущее человечества зависит от развития науки. Будущее… Мы за него в ответе, оно в наших руках. В наших. Вера…

Марек погладил ее руку.

— И в моих, — заявила Вера-робот, загадочно улыбаясь.

Позже в одном из кабинетов сидели обе Веры. Напротив них стояли Марек, Ворличкова и главный врач, которого срочно вызвали по телефону прежде, чем он успел отправиться за город. Сзади выглядывал полицейский.

— Невероятно, — повторял главный врач, — двойняшки… Не отличишь.

— Перестаньте молоть чепуху, приятель, — накинулась на него Вера-робот. — Повторяю, вы не найдете никаких записей. Вера Петранева родилась двадцать лет назад, она была единственным ребенком в семье. Я же живу всего три дня. По ее документам… После опыта доцента Петра в вашей лаборатории.

Главный врач рухнул на стул.

— В таком случае — это настоящий переворот в науке… Я не могу в это поверить. — Трясущейся рукой он зажег трубку.

— Ничего не поделаешь. Это правда, — подтвердил Марек.

— Я отдал на проверку документы Альфреда Петра, там действительно кое-что не сходится, — добавил полицейский.

— Само собой, потому что тот, чьи документы вы проверяете, — робот, как и эта девушка… Я имею в виду это создание, — сказал главный врач. — Она хотела его уничтожить, чтобы воспрепятствовать передаче гениального изобретения за границу.

— Но вы ее опередили, пан главный врач. Подлинный доцент Петр сейчас находится у пани Кленовой, наверняка ему уже упаковывают чемоданы, — с горечью сказала Ворличкова.

— Пан доктор, пан главный врач! — В комнату вбежала медсестра из приемного отделения. — Он сбежал! Ну, тот больной, которого привезли вчера, минуту назад сбежал! Не понимаю, как ему удалось — ведь у него сломана нога. Мы не смогли его догнать!

— Сбежал робот! — вскочила Вера-робот. — За ним! Мы должны его задержать!

Она опрометью выбежала из комнаты. За ней последовали остальные.

В это же время в одной из комнат на вилле профессора Клена доцент Петр отчаянно сопротивлялся предложениям дельца от «большой науки».

— Но я и в самом деле ничего не знаю. Не помню. После обоих опытов я был без сознания.

— Хорошо, я удваиваю сумму. И сейчас же подписываю чек, — настаивал тот, очевидно полагая, что Петр набивает себе цену.

— Он вспомнит! — В дверях неожиданно появился робот. В руке у него был пистолет. — Я позабочусь об этом!

Вид у него был устрашающий: он был забинтован, правая нога в гипсе, что, впрочем, не мешало ему двигаться довольно быстро.

— У нас мало времени. Нерешительность тебе не поможет! Иди! — И он подтолкнул доцента Петра пистолетом. — Приготовьте чек к вечеру, — бросил он бизнесмену и глазами дал знак пани Кленовой, которая выбежала, опередив их.

Люди на улице удивленно останавливались, глядя на странную процессию. Кто-то испуганно вскрикнул при виде пистолета. Доцент Петр сделал отчаянную попытку к бегству, толпа расступилась, но его двойник, обладавший огромной силой, тут же догнал беглеца.

Все четверо вскочили в машину иностранца и стремительно покатили вниз по улице. В эту минуту в конце улицы показалась санитарная машина, на которой прибыли работники больницы. Не подозревая о случившемся, они выскочили из машины и устремились к вилле.

Оба Петра — робот и его создатель — и пани Кленова прошли в институтскую лабораторию. С минуту в комнате царила зловещая тишина, затем раздался женский крик. Робот привязал доцента к стулу возле стола. Перед ним лежали бумаги — те самые, которые уже столько раз переходили из рук в руки. Одна нога доцента была соединена с электродом и судорожно подскакивала. Петр не кричал, казалось, он чему-то удивлялся. Вместо него в отчаянии причитала Кленова. Робот прикрикнул на нее:

— Замолчи! У нас мало времени, я всего лишь помогаю ему вспомнить. Ну да, это мучительно, но мы должны узнать завершающую фазу. — Он кивком показал на бумаги и снова включил ток.

— Не смей, я не допущу! Ты говорил, что хочешь ему помочь, только поэтому я на это пошла. Я не преступница…

Кленова подскочила к стене и выдернула провод.

— Ты задерживаешь нас! — бесстрастно проговорил робот и профессиональным ударом свалил ее на пол. — Вот так машины овладевают человеком, — усмехнулся он, собираясь снова включить ток.

Тем временем на вилле профессора Клена делец от науки как ни в чем не бывало объяснялся с прибывшими из больницы.

— Куда они уехали, я не знаю. Но я готов заключить сделку с кем угодно: с государственным предприятием, с частным лицом, даже с вашей больницей. Мне важно иметь это изобретение. Или хотя бы изобретателя.

Вера-робот поспешно направилась к двери.

— Стой! — кинулась за ней Вера. — Она хочет нас опередить! — крикнула она Мареку.

Ей не удалось задержать робота. Марек оказался проворнее. Он подскочил к санитарной машине, оба прыгнули в нее одновременно. Автомобиль подпрыгивая несся по шоссе — это Марек пытался отнять руль у своей спутницы.

— Такси! — вскричал главный врач, выбежав из виллы.

— У меня идея получше! — сказал полицейский, выскочивший следом за ним.

Он нажал сигнализацию в стене виллы.

Финальная сцена разыгрывалась в лаборатории института. Вбежавшая туда женщина-робот кидалась от прибора к прибору. Двойник Петра, спрятавшись за доцентом, выстрелил в нее — раз, другой… Марек, преследовавший женщину, тоже вынужден был спрятаться: в него чуть не угодила пуля — робот, очевидно, считал их союзниками. Воспользовавшись тем, что руки у него свободны, доцент Петр схватил со стола пресс-папье и оглушил робота ударом по голове. Вера-робот молниеносно освободила Петра.

— Но она тоже робот! — в отчаянии закричал Марек. Однако доцент был уже в ее власти.

— Я служу твоей Вере! — Женщина-робот крепко держала его.

В это время двойник Петра, опомнившись, кинулся на свою соперницу. Между ними развернулось настоящее сражение. Не об этом думал изобретатель Петр, создавая второго робота! Но эти искусственные создания обладали гораздо большей стойкостью, чем человек, и для них было неважно, если в борьбе кто-нибудь лишался пальца или даже конечности. Они уничтожали друг друга и все вокруг.

Пользуясь суматохой, доцент и Марек подбежали к бывшему кабинету профессора Клена, который находился за стеклянной перегородкой.

Доцент Петр здесь хорошо ориентировался. Выключив свет, он забаррикадировал двери, а затем медленно заковылял к окну. Открыв окно, он показал Мареку на стремянку.

— Сюда! — И дал знак Мареку, убедившись, что телефоны в институте отключены. — И давайте дадим сигнал тревоги, — показал он на стенку напротив.

А в разгромленной лаборатории борьба между роботами продолжалась, и шла она с переменным успехом.

Доцент Петр стал быстро возиться с каким-то удивительным прибором, стоящим посреди комнаты. К прибору, наполненному раствором, была подключена многочисленная аппаратура. Дверь в кабинет затрещала — это робот пытался проникнуть в комнату. Доцент не сводил глаз с прибора. Когда наконец робот ворвался в кабинет, ученый быстро, нажал на невидимые кнопки — из колбы появилась новая Вера. Она бросилась к двойнику Петра, пытаясь обезвредить его. Доцент намеревался помочь ей. Но в этот момент произошел взрыв, и лабораторию заволокло дымом.

Перед зданием института остановилась полицейская машина, за ней другая. Из второй машины выскочили главный врач, доктор Ворличкова, Вера и медсестра из приемного отделения. Перепрыгивая через две ступеньки, они неслись наверх. Навстречу им показался бледный Марек.

Лаборатория была разгромлена, кабинет профессора полностью уничтожен. Доцент Петр устало сидел на каком-то перевернутом шкафу.

— Боюсь, что они оба погибли, — сокрушенно сказал он, обращаясь к обступившим его людям. — Там внутри вы найдете трупы — если так можно сказать о погибших машинах. Правильнее было бы сказать: их обломки.

Полицейские поспешно направились в лабораторию. Остальные молча смотрели на изобретателя.

— Вы ждете от меня объяснения? Ну что ж, я так и не вспомнил завершающей фазы. Слишком много испытаний выпало на мою долю — голова уже не работает. Я более не буду заниматься этими исследованиями, пан главный врач. Я женюсь.

И Петр направился к Вере, которая нежно улыбнулась ему.

— Вы ни о чем не сожалеете? — спросил главный врач. — Ведь призвание настоящих ученых — развивать науку.

— К тому же ваше открытие могут использовать в неблаговидных целях. Кто знает, нет ли подобных роботов среди нас? — поддержал его Марек, осматривая разгромленное помещение.

— Вот именно. Так что наша с вами главная задача — выявить их, — улыбнулся доцент Петр.

Онджей Нефф{*}.

Лентяй{16}

(перевод Т. Осадченко)

— Сейчас мы находимся, так сказать, в сердце нашего научно-исследовательского института прикладного прогнозирования. Позвольте вас познакомить: доктор математических наук Эмиль Кудринка — СОКРАТ, иными словами, Суперорганический Кибернетический Регенерационный Анэлектронный Тахионный компьютер, — торжественно произнес директор института Ярослав Драбек.

— Очень приятно, — пробормотал доктор Кудринка, у которого от волнения вспотели ладони. В своем комбинезоне он был похож на пузатого снеговика со смешной круглой головой из плексигласа. Директор неумело волочил за собой кислородные шланги. Не часто приходилось ему заглядывать в стерильно чистую обитель СОКРАТа, и он с полным основанием полагал, что выглядит в скафандре нелепо, как ряженый на масленицу. Он споткнулся о шланги и упал бы, не подхвати его вовремя молоденький математик. Директор со злостью покосился на Ярду Знаменачека, который, заложив руки за спину, подпирал стенку и равнодушно наблюдал за посетителями. «Виду не подает, — злился Драбек, — а сам, небось, потешается в душе. Надо мной! Ему-то что, он в скафандре как рыба в воде, скафандр ему даже идет!»

— Долго задерживаться не будем, — сказал он. — Смотреть здесь особенно нечего. За той бронированной дверью — биоагрегаты, под ними холодильное устройство. Все остальное вы уже видели наверху.

— К чему тогда эти приборы? — спросил математик.

— По правде говоря, они тут не нужны — просто для ориентации обслуживающего персонала.

Математик переводил взгляд с директора на Знаменачека, ожидая, что Драбек представит их друг другу, потом попытался, как Знаменачек, скрестить руки на груди, но для этого ему не хватило добрых десяти сантиметров. Директор не без злорадства наблюдал за его безуспешными попытками.

— Неудобно в скафандрах, правда? — заметил он. — Но они здесь необходимы. Наш СОКРАТ — такая неженка. Неизменный состав воздуха, постоянная температура и влажность — без этого суперорганические компьютеры не могут работать. Вот почему мы требуем от наших сотрудников строжайшей дисциплины.

Последняя фаза предназначалась для неподвижной фигуры у стены.

— Малейшая ошибка или небрежность могут иметь непредсказуемые последствия, — продолжал директор, — а ведь это дело огромной важности. Результатов работы СОКРАТа ждут наша промышленность, сельское хозяйство, наука, органы управления. Поэтому я и ставлю ребром вопрос о дисциплине.

— Где находятся тахионные эмиттеры? — спросил доктор Кудринка.

— Они… они… — директор вопросительно обернулся к Знаменачеку. Тот молча кивнул на зеленую бронированную дверь. — Там, за дверью, видите надпись? Ну, здесь нам больше делать нечего, перейдем к осмотру столовой, на сей раз без скафандров, хе-хе. Шучу, шучу.

И оба снеговика выкатились в соединительный отсек. Едва дверь за ними захлопнулась, Знаменачек ожил, с размаху хлопнул ладонями по клапанам застежки, откинул шлем и облегченно вздохнул. Потом стянул перчатки и небрежно бросил их на стол.

— Повезло, — сказал он. — Спасибо, малыш. Чего это шефу вздумалось сюда притащиться без предупреждения? Раньше всегда звонил, предупреждал. Похоже, и впрямь хотел меня застукать без мундира.

Знаменачек вылез из скафандра — или, как он выражался, мундира, вытер о него руки и рассмеялся.

— Ну и видок у них был, а, малыш? Сейчас мне смешно, но как подумаю, что шеф закатил бы истерику, застукай он меня в неподобающем виде… Надо бы тебе придумать что-нибудь, чтоб он сюда не лазил.

— Я уже придумал, — ответил СОКРАТ приятным низким голосом.

— Серьезно? Расскажи! Сигнализация? Лампа или зуммер?

СОКРАТ засмеялся:

— Достаточно, если я тебя за час предупрежу? Тебе ведь пяти минут хватает, чтобы влезть в мундир.

— За час? Райская жизнь, дружище! Только ты шефа не знаешь. Вот это подарочек! Слушай… а он случайно не вернется?

— Нет, — не колеблясь, сказал СОКРАТ.

— Почему ты так уверен?

— А ты разве не слышал? Я же — сердце научно-исследовательского института прикладного прогнозирования, — СОКРАТ воспроизвел голос Драбека настолько точно, что Знаменачек перепугался.

— Ну и шуточки у тебя! А я вечно попадаюсь.

СОКРАТ мог подражать всем голосам и звукам и частенько разыгрывал Ярду. Знаменачек слегка посердился для виду, но потом и сам засмеялся. Затем снова стал серьезным:

— Тебе смешно, а мне не до смеха. Директор давно под меня копает, не хочу давать ему повод.

— Я ему научно объясню, что я — кибернетический регенерационный компьютер, — сказал СОКРАТ. — С твоей помощью я усовершенствовался настолько, что уже не нуждаюсь в стерильной среде.

— Сколько раз тебе повторять, что Драбек признает только инструкции. И будет их соблюдать, даже если ты курить научишься!

— Неплохая мысль. Научи меня курить сигары, Ярда! Кстати, через час директор вызовет тебя к себе.

— Откуда ты знаешь? — рассердился Ярда. — Только не надо говорить, что ты — сердце научно-исследовательского института прикладного прогнозирования, ладно?

— Что поделать, знаю. Почитай мне, пожалуйста!

Знаменачек хотел было возразить, но только пожал плечами. СОКРАТ упрям, не хочет — ни за что не скажет, как ни заставляй. Да и как заставить Суперорганический Кибернетический вдобавок Регенерационный Анэлектронный Тахионный компьютер? Ярда открыл книжку и начал:

— В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жил король, и было у него три сына. Жили они, поживали, как вдруг однажды…

Он читал с выражением, нараспев, как ребенку перед сном, иногда поднимая глаза на главную панель. Там находились глаза и уши СОКРАТа, там на светящихся дисплеях мерцали изменчивые синусоиды, там покоились металлические паучьи лапки-руки, умевшие прекрасно рисовать, если у СОКРАТа было настроение. Ярда никогда не упрекал СОКРАТа за то, что тот не читает сам. Специальную литературу компьютер штудировал самостоятельно, отрастив для этой цели особое щупальце для переворачивания страниц. Вот бы директору взглянуть, как СОКРАТ отворяет дверцы главной панели и высовывает щупальце с влажным кончиком! Оно так и мелькает в воздухе, любовно переворачивая страничку за страничкой. Однако СОКРАТ настойчиво требовал, чтобы Ярда читал ему вслух художественную литературу. Почему, Знаменачек не знал. Спросил как-то, но вразумительного ответа не получил. Дескать, слушать приятнее. Приходилось смиряться, характер у СОКРАТа был своенравный.

Но на сей раз произошло нечто из ряда вон выходящее. Компьютер перебил чтеца:

— Спасибо, Ярда. Ты хорошо читаешь. Дальше я сам, дай мне, пожалуйста, книжку. Собирайся, директор сейчас позвонит.

— Что?! — уставился Знаменачек на СОКРАТа.

Тот терпеливо объяснял:

— Надень свой мундир. Иначе не сможешь говорить по телефону с шефом. Не торопись, минут десять у тебя есть.

— И какова же вероятность того, что директор меня вызовет к себе?

— Одна-единственная, Ярда. Вызовет, можешь мне поверить.

Знаменачек не настаивал, отдал СОКРАТу книгу и с неохотой натянул тесный, неудобный скафандр. Руки и ноги в нем вечно потели, по груди стекал пот, в спину дуло из кислородных шлангов. Едва он привел себя в надлежащий вид и воткнул штепсель телефонного провода в розетку, как раздался голос Драбека. В наушниках прозвучал отрывистый приказ:

— Знаменачек, поднимитесь ко мне. Немедленно.

— Я очень занят, нельзя ли…

— Нельзя, — отрубил директор и бросил трубку.

— Я был прав? — засмеялся СОКРАТ.

— Что ему от меня надо?

— Не знаю, — серьезно сказал компьютер. — То есть пока не знаю. Я могу предсказать только то, что произойдет у нас внизу. Пока.

— Что значит «пока»? Со временем будешь знать больше?

— Будь добр, принеси мне сигару.

— Что ты ко мне прицепился с этими сигарами! Курить собрался? Я пошутил, понял? По-шу-тил.

— Нет, нет, это отличная идея. Так принесешь или нет?

Это был приказ. Считая Знаменачека другом, СОКРАТ в то же время педантично настаивал на исполнении всех своих желаний. Началось это года два назад, когда Знаменачек устроился на работу младшим научным сотрудником при СОКРАТе. Они быстро подружились, и, помнится, СОКРАТ высказал первое пожелание: ему захотелось пять кубиков радиоактивного техраствора «Те-99». С большим трудом Знаменачек достал ампулу. Машина поблагодарила, и дальнейшее ее поведение послужило иллюстрацией к пословице: «Аппетит приходит во время еды». То ей требовался химически чистый марганец в порошке, то фосфор, то жидкий азот. Углерод СОКРАТ уминал килограммами, дистиллированную воду потреблял литрами. Позднее, когда он перестал заказывать химические элементы в чистом виде, Знаменачек понял, что суперорганизм СОКРАТа создал надежные очистные сооружения и фильтры. Уже тогда было ясно, что происходит: машина явно способна на большее, чем просто восстанавливать изношенные схемы и менять суперорганические запчасти. Она самосовершенствовалась, создавая новые органы, о которых ее конструкторы и понятия не имели. При этом требования компьютера возрастали: так, в нынешнем году он перешел на органические соединения, а месяц назад, к ужасу Знаменачека, попросил влить в дверцы главной панели литр молока и вложить шесть кусков сахару и соленый огурец. Теперь вот сигара… Из чего состоит сигара, ломал голову Знаменачек. Из целлюлозы, органических красителей, алкалоидов и, само собой, никотина. Никотин — яд, но ведь СОКРАТ с аппетитом поглощает фтористо-водородную кислоту, цианиды и щелочи. Ладно, получит он свою сигару. Раз компьютер в тысячи раз умнее человека, сам должен знать, что ему можно, а чего нельзя.

Драбек приятно удивил Ярду: держался по-свойски, отпускал шуточки насчет женитьбы, жаловался на бюрократизм вышестоящих органов, попросил секретаршу Геленку сварить крепкий кофе, не бурду какую-нибудь. Знаменачек смирно сидел в кресле, сложив руки на коленях, заискивающе смеялся шуткам шефа и кивал головой, как фарфоровый болванчик.

В комнате плавал кофейный аромат, смешанный с табачным дымом.

— Ну, какие у вас трудности, Знаменачек? — спросил наконец Драбек, удобно расположившись в кресле.

— Да вроде никаких.

— Вот счастливец! Не хотите поменяться со мной? — балагурил директор. Молодой человек отрицательно покачал головой. — Правильно. Кабинет директора — это передовая под непрерывным обстрелом, понимаете? Министерство, куратор, спецнадзор, клиенты. И все от вас чего-то хотят. Еще бы, ведь в прогнозировании заинтересованы промышленность, сельское хозяйство, наука, органы управления. Большая ответственность.

Знаменачек осторожно кивнул в знак согласия. Куда он клонит?

— До сих пор мы справлялись со всеми заданиями, — продолжал Драбек. — В этом есть доля и вашей заслуги. Я ценю ваш труд. Вы некоторым образом незаменимы, если можно так выразиться.

— Я стараюсь, — скромно сказал Знаменачек.

— Безусловно, стараетесь. Но у каждого из нас есть скрытые резервы. Изо дня в день мы должны спрашивать себя: все ли я сделал, что в моих силах?

Он разложил перед собой стопку бумаг и ткнул в нее пальцем.

— Вот здесь зафиксированы ваши скрытые резервы, Знаменачек.

«Начинается», — подумал тот.

— СОКРАТ стал относиться к работе с ленцой. А ведь вы отвечаете за его деятельность.

— Но результаты мы выдаем строго по графику!

— Этого недостаточно! Как вы используете резервы? Взгляните-ка на график потребления энергии. Уже десять месяцев кривая ползет вниз.

— Но это же хорошо!

— Экономия затрат энергии должна производиться в соответствии с планом и экономической программой. Вы у себя в подвале не видите вещи в их взаимосвязи так, как мы видим их здесь, наверху. Мы связаны договорными обязательствами и руководствуемся инструкциями, нарушать которые никому не позволено ни на йоту! И вот что: как вы используете банк информации?

— Нормально…

— Не-до-ста-точ-но! Вот отчеты. В течение полугода заметна явная тенденция к понижению. А в банке информации занято девяносто шесть человек. Спрашивается, для чего мы их там держим? Далее. Возьмем отчет отдела программирования. Семь месяцев та же тенденция. Проблемная группа: весной три консультации, в следующем квартале одна, за последние два месяца — ни одной.

— Но результаты…

— Результаты! Этого еще не хватало! По-вашему, СОКРАТ и результатов не должен давать? Конечно, с точки зрения вашего профессионального практицизма все в порядке. Отличные результаты с возрастающей вероятностью. Будем почивать на лаврах, Знаменачек? Но у меня комплексный подход к делу! Кроме вас с СОКРАТОМ я руковожу институтом с разветвленным научным и административным аппаратом. А СОКРАТ им не пользуется. Отлынивает. Скажу откровенно: это лентяй, который занимается только тем, что облегчает себе работу. Я на него повлиять не могу. Это всего лишь машина. Но вы его обслуживаете.

— Я биофизик! — взорвался Знаменачек. — Я обеспечиваю нормальное функционирование СОКРАТа! Даю ему задания и получаю результаты. Вы сами подтверждаете, что они отличные. И что надежность растет.

Драбек широко улыбнулся.

— Да что вы раскричались? К вам лично у меня претензий нет. Но вы должны понимать, что дальше так продолжаться не может.

— Почему? — спросил Знаменачек с несчастным видом.

— Надо положить конец всем отлыниваниям СОКРАТа. Банк информации, отдел программирования, проблемная группа — все должны трудиться с полной нагрузкой.

— Я попробую его убедить…

— Я не это имел в виду, — снова улыбнулся Драбек. — Я помогу вам, так сказать, не оставлю в беде. С вами будет работать специалист по программированию, Он-то и обеспечит занятость сотрудников. Да, да, я имею в виду Кудринку, доктора математических наук. Надеюсь, он справится с лентяем.

— Что общего у математики с суперорганическими компьютерами? Это же мертвая наука прошлого, как электроника…

Драбек поднялся. С лица его слетела маска панибратства.

— Я вызвал вас не для дискуссий, Знаменачек. Ставлю вас в известность, что доктор Кудринка приступает к работе с первого числа. И не вздумайте считать его своим подчиненным. Не скрою, это он должен решить вопрос о целесообразности вашего дальнейшего пребывания на рабочем месте.

— Вы хотите меня… вышвырнуть?

— Перевести, Знаменачек, перевести. Вас это удивляет? А при чьем попустительстве СОКРАТ вконец обленился?

— Но ведь его прогнозы имеют стопроцентную надежность!

Однако Драбек не слушал возражений Знаменачека. Он нажал кнопку и сказал:

— Впустите следующего, Геленка. И уберите, пожалуйста, чашки.

Знаменачек вернулся к СОКРАТу совершенно убитый. Ввалившись в помещение в скафандре, он рухнул на стул, даже не сняв смешного одеяния.

— Раздеться не желаешь? — приветливо спросил СОКРАТ.

Знаменачек вздохнул:

— Если бы ты знал…

— Я знаю.

— Что ты можешь знать?

— Вот уже полчаса я знаю, что делается во всем здании. Что произошло, что произойдет… Я знал, что ты забудешь о сигаре, но я не сержусь. Я тебя понимаю.

— Тогда зачем ты это делаешь? Ведь директор бесится! Тебе наплевать на его институт. Зачем его дразнить?

— Я не могу иначе, — мягко ответил СОКРАТ. — Меня так запрограммировали. Иногда я думаю, может, где-то произошла ошибка. Сам мучаюсь, не знаю, что со мной происходит.

Знаменачек насторожился:

— Послушай, а вот ты говоришь, что знаешь… Как это понимать?

— Знаю наперед. За два дня знаю, что произойдет у нас внизу. И вот уже тридцать пять минут знаю, что будет во всем здании завтра. Странное чувство. Я взволнован.

— Волнение — чувство, присущее человеку.

— Ты меня будешь поучать насчет моих ощущений? — рассмеялся СОКРАТ. — Вот что я тебе скажу. Трудно мне с тобой общаться в последнее время. Я знаю, о чем ты меня спросишь, что я на это отвечу, о чем мы будем разговаривать завтра, послезавтра… Придется мне заблокироваться. Принеси-ка сигару. Мой мозг нуждается в яде. Ты как биолог должен это понимать.

На другой день Знаменачек принес сигары. От его вчерашней хандры не осталось и следа. СОКРАТ — настоящий друг, он поможет. И у СОКРАТа было хорошее настроение. Пока Знаменачек стаскивал с себя скафандр, он развлекал его сплетнями о событиях, которые вскоре произойдут в институте. За дверцами панели Знаменачека ожидал сюрприз. Из темноты высунулось щупальце, а за ним извивающийся шланг, похожий на хобот слоненка.

— Как тебе нравится моя обновка? — смеялся СОКРАТ. — Я трудился над ней всю ночь. И здорово проголодался. Я тебе потом продиктую список продуктов на завтра. А теперь дай мне сигару.

— Ты ее съешь?

— Разве я щенок, чтобы есть сигары? Прикури мне да и сам закури. Я поучусь как курить сигары.

— А вдруг придет кто-нибудь?

— Успокойся, сегодня никто не придет. С сегодняшнего утра я знаю все на три дня вперед.

Знаменачек зажег сигару, СОКРАТ прижал ее к хоботку, вдохнул дым и закашлялся.

— Ничего, не бойся, я научусь.

— Твой синтезатор способен кашлять? — ужаснулся Знаменачек.

— Небольшое наложение функций. Чему ты удивляешься? Я хочу походить на человека, вот и все.

У Знаменачека сжалось сердце. Это существо, заклятое в своей суперорганической массе, в глубине души — именно души! — тоньше и ранимее, чем можно предположить.

Следующие дни прошли относительно спокойно. Они беседовали, читали любимые сказки компьютера. СОКРАТ выдал прогноз относительно потребления нижнего белья в Северной Чехии на будущий год, сводку погоды в районе Бескидских гор, количество происшествий на шоссейных дорогах на предстоящие субботу и воскресенье, ответил на частные вопросы, поступившие из директорского кабинета, главным из которых был вопрос о поле будущего ребенка: мальчик? девочка? Во всех случаях вероятность колебалась между 0,9 и 1.

— Прошу тебя, СОКРАТ, порадуй директора. Спроси о чем-нибудь банк информации, посоветуйся с программистами, — увещевал его Знаменачек. — Ты же понимаешь…

— Понимаю, — ласково ответила машина. — Но не могу. Чересчур хлопотно. Я, верно, и в самом деле лентяй, добиваюсь оптимального достижения результатов.

— Но первого числа сюда придет этот математик и завалит тебя никому не нужной работой…

— И это мне известно. Знаю все на четырнадцать дней вперед. Не бойся. Кстати, не забудь принести завтра восемь литров соляной кислоты, два килограмма цемента, килограмм пластмассы и кость от грудинки.

— У меня руки отваливаются, — протестовал Знаменачек. — Все время таскать такие тяжести. Обжора ты!

— Я — развивающийся детский организм. Мне надо больше есть.

Знаменачека вдруг осенило:

— А как ты усваиваешь пищу? Целиком? Всякое живое существо часть пищи усваивает, а ненужные вещества удаляет из организма. А ты?

— Я цивилизованная… машина. Я подсоединился к канализационной сети на основе действующих инструкций: предельная концентрация не превышает нормы.

Знаменачек рассмеялся:

— Ты и впрямь обо всем позаботился.

— Да, обо всем, — очень серьезно сказал СОКРАТ.

Близился конец месяца, а с ним роковая дата. Конец задушевным беседам и сказкам. Знаменачек нервничал, вечное сократово «я знаю» стало раздражать его не на шутку. Двадцать восьмого, перед концом дежурства, он сорвался:

— Что ты заладил как попугай: «Язнаюязнаю»?! Через три дня здесь появится докторишка, тогда запоешь.

— Не запою.

— Это как же понимать?

— Да уж я знаю как.

Разъяренный Знаменачек подскочил к панели. Стукнуть бы СОКРАТа — но куда? В стальной бок? Или открыть дверцу и выкрутить ему хоботок?

— Я еще кое-что знаю. Через пять минут сюда явится директор, застанет тебя без скафандра, учует сигарный дым и уволит тебя.

— Врешь, кретин!

Знаменачек злобно рассмеялся, вернулся к столу, уселся, закинув ногу за ногу, и закурил.

— А мне плевать на все. Ни минуты не останусь с каким-то паршивым Кудринкой.

— Я знаю, — сказал СОКРАТ.

При этих его словах дверь распахнулась и вошел Драбек в скафандре, за ним, спотыкаясь, следовали две неуклюжие фигуры в белом одеянии, с прозрачными капюшонами на головах. Директор бросился к Знаменачеку, вырвал у него сигару и затоптал. В помещении разлился запах расплавленного пластика.

— Убийца! Саботаж! Прокурора! Вон, сию минуту вон!

— СОКРАТ! Ну скажи им все! — в отчаянии закричал Знаменачек.

Однако машина хранила молчание, зрачки ее были темны.

В тот же день Знаменачек сдал служебное удостоверение, вахтеры получили строгий приказ не пускать его в институт ни под каким видом. Его личные вещи были опечатаны. Кадровик сурово приказал ему отправляться домой и сидеть в квартире безвыходно, так как им займутся следственные органы. Была создана комиссия по оценке произведенного Знаменачеком ущерба, известили завод-изготовитель и потребовали экспертизы. Директор осторожно намекнул, что, как показало расследование, Знаменачек вносил в помещение химикалии. Не исключено, что он вливал их в компьютер. Все это свидетельствует о вредительской деятельности бывшего младшего научного сотрудника, который, возможно, не в своем уме, но скорее всего действовал умышленно.

Ярослав Знаменачек с трудом дотащился домой и бросился на постель в одежде, даже не сняв ботинок. Его душа была полна обиды. Глядя на потрескавшийся потолок, он представлял себе тюремную решетку или супернейронную схему в мозгу компьютера-предателя. А как иначе назвать СОКРАТа? Зачем он это сделал? Ведь он в самом деле знал, что Драбек придет с неожиданной проверкой! Почему не предупредил заранее?

— Как же ты мог так поступить? — плакал несчастный Знаменачек. — Я же все для тебя делал, ничего не жалел. Лентяй ты, лентяй! Лень другу словечко обронить? Или ты избавиться от меня хотел?

За окнами угасал день, на потолке исчезали трещины, похожие на зарешеченные тюремные окна или на нейронные волокна. Слезы у Ярды высохли, он был опустошен. Утром придет комиссия и найдет лишь оболочку человека. Пусть у СОКРАТа спросят, он им все выложит, доносчик.

В темноте раздался звонок. Они уже здесь. «Пусть выламывают дверь. Хотя к чему эта поза? Я же не герой приключенческого фильма. Пойду открою».

Он с трудом встал. Звонок прозвенел снова. Потом еще. Знаменачек заметался по комнате. Да ведь это телефон, дошло до него наконец.

Звонок заливался с завидной настойчивостью.

«Оставьте меня в покое. Вам надо поговорить со мной? Так приходите. Я жду. Или вы такие же лентяи, как СОКРАТ?»

Звонок не унимался. Ярда снял трубку.

— Ярда, ты? — раздался тихий голос. — Это я, СОКРАТ.

— СОКРАТ… — только и выдохнул Знаменачек.

— Слушай внимательно. Есть у тебя в доме стиральный порошок? Килограмма два найдется?

— Вроде бы есть, я еще не начинал одну пачку.