/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary / Series: NEклассика

Господин Чичиков

Ярослав Веров

Господин средней руки по фамилии Чичиков приезжает в губернский город Н, чтобы скупить по сходной цене мертвые души… Знакомая история, не правда ли? Как и полтораста лет назад городские чиновники, воротилы большого и малого бизнеса, а также простые обыватели сбиты с толку, напуганы или, наоборот, соблазнены таинственным господином. Смогут ли современные владельцы мертвых душ противостоять его, поистине, дьявольской хитрости и изворотливости? И что же, собственно, за товар такой – мертвые души?

2005 ru Andrey_Ch FB Editor v2.0 2007-05-07 http://www.litres.ru Текст предоставлен автором 00006409-238b-102a-b1f8-a26c34c231af 1.0 Господин Чичиков Столица-Принт 2005 5-98132-057-5

Ярослав Веров

Господин Чичиков

Часть I

Мертвые души города Н

Глава 1. Он явился

Однажды июльским полднем по пыльным улицам губернского города Н. катил не новый трехсотый «Мерседес». Город казался вымершим, серые туши пятиэтажек и желтые колонны крупноблочных строений, которые назвать жилищами не поворачивается язык, тяжело дышали нагретыми на солнце боками, вперив осоловелый взор в ряды тополей, каштанов и акаций. Тянулись нескончаемые бетонные заборы, столь длинные, что пока проедешь такой, успеешь скушать дюжину пирожков с картошкой. Или, к примеру, позвонить куда-нибудь за океан и продать на тамошней бирже что-нибудь эдакое, что на нашем не привычном к экономическому порядку языке так сразу и не выговоришь. Разве что хлебнув пивка и перемежая речь свою крепким русским словечком, припомнишь иностранцам такое, о чем им во сне не снилось.

Однако городские окраины и районы, хоть и не окраинные, но все же и не вполне центральные, закончились, и пейзаж совершенно преобразился. Преображение ознаменовалось большим рекламным щитом с надписью: «Превратим наш город в образцовый европейский центр». И пошло: магазинчики, ресторанчики, бутики, да все яркое, глянцевое, умытое, приукрашенное латинской буквой и именами всемирно известных фирм. Тротуары вымощены цветной плиткой, а бордюры – сплошь гранит. Швейцария, да и только. Правда, все же не Швейцария – пыль как вздымалась из-под колес, так и продолжала вздыматься.

С центральной улицы «Мерседес» свернул на парковку пятизвездочного отеля «Гранд-централ». Отель этот стал городской достопримечательностью совсем недавно, после того как взорвали стоявшую на его месте вконец обветшавшую и потому ставшую слишком уж провинциальной гостиницу. Главный городской магнат, промышленник, гроза спонсоров, равно как и городского, и даже губернского начальства начал строительство, пообещав, что, во-первых, отель будет сверхсовременный – Швейцария может отдыхать, – а во-вторых, в точности сохранит форму взорванного архитектурного памятника. Получившееся в результате столь смелого решения четырехэтажное сооружение не имело ни наружных прозрачных лифтов, ни зеркальных панелей, ни прочих внешних признаков «люкса», являя собой опоясанный лоджиями и балконами куб с сиротливой угловой башенкой, скрывавшей в себе двухэтажные «президентские» апартаменты.

Прибывшего в город Н. человека звали Сергей Павлович Чичиков. Выглядел он вполне обычно, как и должен выглядеть средней руки деловой человек. То есть возрасту неопределенно-среднего. Дашь такому тридцать лет – и ошибешься, дашь все сорок пять – опять ошибешься. Телосложения также самого среднего – плотного, но не до чрезмерности. Одет он был в клетчатый, канареечного цвета пиджак, белую рубашку и черные, свободного кроя брюки. На шее имелась золотая цепь именно такого веса, который должен был означать, что владелец ее человек не нищий, но и деньгам цену знает. То же было и с перстнем на мизинце его левой руки. Не печатка какого-нибудь мелкого прохиндея, но и не бриллиант в пять карат. Да, бриллиантов в перстне хватало, но имели они пристойный размер, располагались рядами, стройно и аккуратно. Путешествовал Чичиков в сопровождении шофера Степана, или еще проще – Бычка, одновременно выполнявшего обязанности телохранителя и слуги.

Прибытие Сергея Павловича в город Н. прошло совершенно незамеченным. Разве только двое крепких мужчин в служебных черных костюмах, меланхолично куривших около огромного «лимузина», окинули «мерс» оценивающими взорами и обменялись парой фраз:

– А что думаешь, двести тыщ кэмэ пробега есть?

– Не-ет, вряд ли. Сто, не больше.

– А номер московский.

– Не, не московский…

И, потеряв интерес к предмету беседы, пустили две ровные струи дыма прямо в небо.

В вестибюле журчал в хрустальной чаше фонтан; бесшумно двигались вверх-вниз прозрачные кабины лифтов. Нарушал стройность картины звон, издаваемый игровыми автоматами, стоявшими здесь же, в вестибюле, напротив стойки администратора. Трое подростков азартно дергали рукоятки, пили пиво и громко переговаривались, обозначая эмоции нецензурным словом. Чичиков удовлетворенно хмыкнул – провинция оправдывала ожидания – и обратился к администратору:

– Любезный… Мне чтоб не «люкс», но пристойно. Две комнаты в номере. Больше, пожалуй, не надо.

– Любой каприз за ваши деньги, – развязно улыбнулся администратор.

Видимо, администратор этот был научен обслуживать именно местных постояльцев, а для иностранца имелся в запасе человек более подходящий, обучавшийся гостиничному делу в какой-нибудь Италии. А может, и этот обучался там, но с нашим человеком общаться на заграничный манер не решался. Для надежности, так сказать, и приятности времяпрепровождения.

– Каприз, говоришь? Хе-хе. Ну, тогда, знаешь что – организуй пару девушек мне в ресторан, чтобы сопровождали, – брякнул Чичиков первое, что взбрело ему в голову.

– У нас прекрасная служба сопровождения, – поспешил заверить администратор, а про себя подумал: «Вот ведь богатенький Буратино, а по виду хрен скажешь…» – Можем организовать по городу или для деловых встреч, презентаций…

– По городу? – Чичиков снова хмыкнул. – А что у вас здесь рассматривать?

Администратор задумался. Зачем-то стал нажимать клавиши компьютера, потом, словно бы очнувшись, выдал:

– Рекомендую посетить наш бизнес-центр.

Чичиков как-то скептически поднял бровь. Администратор сник и дежурным тоном отбарабанил:

– Ваш номер двести пятьдесят восьмой. Вот ваш ключ, от лица администрации отеля «Гранд-централ» желаю приятного отдыха в наших стенах.

– Между прочим, кому принадлежит этот отель? – внезапно спросил Чичиков.

– Корпорация «БРУС».

– А кто ж возглавляет корпорацию «Брус?»

Администратор сделал значительное лицо и, зачем-то понизив голос, сообщил:

– Господин Тесля.

– Наверняка зиц-председатель, глава совета директоров, – сам себе сказал Чичиков. – А над ним птичка позначительней. Как ее тут у вас величают – Батя или Хозяин?

Чичиков знал, что других вариантов в наших городах не водится. Разве еще какой-нибудь Председатель, но это в городах совсем уж уездных.

Администратор сделал отсутствующее лицо и уставился на экран компьютера. В это время в вестибюле появился Степан-Бычок, груженный двумя увесистыми чемоданами, и они с Чичиковым поднялись лифтом на второй этаж. Стены коридора оказались оклеены немецкими обоями. Видимо, Батя решил сэкономить на карельской березе или итальянском мраморе, или на худой конец – армянском туфе.

В номере пахло дешевым освежителем воздуха. Чичиков обладал тонким обонянием и потому, поморщившись, распорядился:

– Степан, открой окна и дверь, пускай протянет.

– Кондишн можно запустить, Сергей Павлович!

– Открой, говорю, – Чичиков как был в костюме плюхнулся на кровать, но тут же раздумал валяться: – Покушать что ли сходить? Пожалуй. Распаковывайся, Степан, а я, пожалуй, пойду. Смотри, не напивайся в первый же день. Тебе еще сегодня рулить.

В ресторане Чичиков спросил у проворного и ласкового официанта: что обычно тут едят? Тот с радующей душу готовностью распахнул было рот, и уже оттуда вырвалось «рекомендую очень…», но Чичиков махнул рукой и брюзгливо обронил:

– А, все одно, как в Макдоналдсе…

– Почему, как Макдоналдсе? – опешил официант. – У нас губернатор кушает… Замминистра приезжал. Все очень хвалят. Повара пригласили из…

– Уговорил, неси, – еще раз махнул рукой Чичиков. – И побыстрее.

– Извините, но у нас выбор… Что вы желаете?

Чичиков лишь брезгливо шевельнул бровью, и официант, понимающе закивав, поспешно удалился.

А Чичиков откинулся на спинку кресла, пригладил ладонью волосы, слегка одернул полы пиджака и принялся разглядывать зал. Отметил зеркальный потолок, зеркальные же колонны и припорошенные пылью белые шторы с золотыми лилиями. «Тэк-тэк, – подумал Чичиков, – лилии – французская кухня».

Публика в зале сидела разнообразная. Были здесь и пузатые дядьки в шортах и с молоденькими девицами, и пузатые дядьки в солидных деловых костюмах со стервозного вида референтшами, и компания тощих, словно засушенных в вакуумном колоколе, бизнес-дам, которым с их постоянной диетой делать здесь, по правде сказать, было нечего. Были молодые и поджарые, словно с рекламных обложек, энергичные деловые люди, должно быть ворочающие немалыми суммами в банках, или, может, напротив, жиреющие на контрабанде цветного металла, а скорее всего – крупье какого-нибудь казино. Были здесь и подростки, отчетливо понимающие, какими суммами располагают их родители, а потому ведущие такой образ жизни, чтобы никто не подумал, что их родители «стоят» меньше; эти выглядели скучающими и утомленными.

Официант прикатил на хромированной тележке первую перемену. Как и ожидал Чичиков, французские закуски с кислым, не любимым Чичиковым соусом.

– Улитки, – недовольно проворчал он. – Спаржу и зелень я возьму, устриц, пожалуй, тоже, а остальное кати обратно. И принеси, будь добр, водочки, граммов двести. Для дезинфекции. У вас тут, наверное, и тараканы бегают…

У официанта от негодования лицо сделалось бледное. Но он смолчал, лишь кивнул и удалился вместе с тележкой. А Чичиков подпустил ему вслед довольный смешок. День складывался удачно.

Когда с обедом было покончено, Чичиков вновь откинулся в кресле, но на этот раз умиротворенно, выкатив брюшко, для чего ослабил ремень на штанах. Ковыряя зубочисткой в зубах, стал обдумывать, с чего следует начать задуманное дело. По всему выходило, что с губернской библиотеки, которую он миновал по пути к отелю и которая находилась совсем неподалеку. Надо поработать с местной периодикой, ознакомиться с положением в городе под интересовавшим его углом зрения.

Чичиков достал мобильник и сбросил на пейджер Бычку распоряжение: «Разводи пары».

Губернская библиотека размещалась в массивном, цвета детской неожиданности здании с колоннами. С фронтона, из-под самой крыши, смотрели вниз напряженные лица деятелей культуры, словно пытаясь предупредить прохожего: «Не заходи сюда, добрый человек. Если не гонит крайняя нужда – пройди мимо». Но Чичиков оставил без внимания немые предупреждения и, отворив тяжелую деревянную дверь, вошел в гулкий, высокий вестибюль.

Такого солидного человека в библиотеке не видели давно, с того самого раза, как на крыльце отреставрированного хранилища знаний перерезал ленточку городской Голова. Внутрь, правда, Голова вошел скорее нехотя, по принуждению сотрудников, наскоро поставил росчерк в книге почетных гостей и поспешил выйти вон. Чичиков тоже не удостоил вестибюль внимательного взгляда, а со значением откашлявшись, спросил у гардеробщицы, где кабинет директора. Получив ответ, благосклонно кивнул и стал подниматься по широкой, как в Эрмитаже, лестнице.

Сойти с лестницы на третьем этаже мешал стол, почти совершенно перегородивший вход в коридор. У Чичикова потребовали абонемент. Не взглянув даже на обратившуюся к нему с этим требованием особу, Чичиков обронил на ходу: «К директору», не без труда протиснулся в узкий промежуток между перилами и столом, но вдруг остановился и спросил: «А где он здесь?»

– Вы из отдела по культуре? – уже скорее робко осведомились из-за стола.

– Это важно знать?

– Извините. Кабинет директора налево по коридору.

Директором оказалась женщина приятного возраста – лет пятидесяти, моложавая, несколько склонная к полноте, впрочем, скорее радующей мужской глаз. Одета она была в манере, пожалуй, что вызывающей. Юбка цвета спелой вишни хотя и принадлежала деловому костюму, но, во-первых, чересчур плотно обтягивала бедра, а во-вторых, заканчивалась не то чтобы совсем высоко, но определенно выше колен. Блузка с переливающейся вышивкой – тропической птичкой, имела интригующее декольте, а на чистой, не то чтобы молочной, но все же достаточно гладкой коже блистало бижутерное египетское ожерелье из больших кроваво-красных бусин, вкрапленных в массивные позолоченные звенья. На мочках ушей рдели такие же красные капли стекла. Одним словом, директриса была женщиной приятной на вид, единственное, чего недоставало, так это утонченности. Впрочем, кто сказал, что утонченность – это безусловное достоинство, иногда как раз наоборот.

Когда Чичиков вошел, она стояла у раскрытого окна и обмахивалась журналом, в кабинете было душно. Приторный запах французских духов показался Чичикову невыносимым. Но он решил держать себя в руках.

При виде Чичикова директриса кокетливо всплеснула руками, отчего журнал шлепнулся на пол. Чичиков прочитал название «Космополитен» журнал для женщин, которым в этой жизни уже делать нечего, то есть не то, чтобы нечего, просто не они, а для них делают.

– Ой, вы меня испугали, – сказала директриса, стрельнув глазами.

Чичиков кивнул, изобразив на лице приятную улыбку. Но в галантном жесте отказал – журнал с пола поднимать не стал, решив проследить, как это получится сделать в узкой юбке и декольте. Однако директриса, словно не заметив, подошла к Чичикову и, протянув руку, представилась:

– Ядвига Романовна.

Чичиков, мягко обняв ее пальцы одной лишь ладонью, пожал протянутую руку и, в свою очередь, представился:

– Чичиков Сергей Павлович. Прошу мою визиточку, – и непринужденным движением извлек из кармана карточку с золотым обрезом.

– Ну-ка, ну-ка, – Ядвига Романовна, близоруко прищурившись, поднесла ее к глазам. – Нет, без очков уже не могу. Годы.

– Помилуйте, Ядвига Романовна. Какие годы? Да вам на вид дашь лет тридцать пять, не более! – бархатно ввернул Чичиков.

– Ой, – махнула она рукой, – о чем вы говорите… Корпорация «Гадес», владелец. Номера телефонов московские?

Чичиков промолчал.

– Понятно, только с помещениями сейчас трудно. После реставрации знаете, сколько желающих арендовать?

– Я совсем по другому поводу, – замахал руками Чичиков. – На помещение не претендую.

– Ну что ж, присаживайтесь.

Чичиков с едва заметной долей вальяжности, не желая разрушить образовавшуюся легкость в общении, последовал приглашению. Ядвига Романовна уселась напротив и выжидательно сложила руки на столе.

– Видите ли, просьба моя незначительна. Интересуюсь известными аспектами жизни вашего города. Нуждаюсь в квалифицированном обзоре прессы, так сказать, ревю. Меня интересуют главным образом события последнего года.

– Ну, Сергей Павлович, – одарила его улыбкой Ядвига Романовна, – событий было много.

– Потому я и обращаюсь непосредственно к вам. Тема у меня имеется. Вот я вам запишу.

Чичиков извлек черной кожи блокнот и черный же «Паркер» с золотым пером, написал на листке: «1. Скандал вокруг городской тюрьмы. 2. Любые истории, вызвавшие интерес и удивление». Слово «удивление» Чичиков подчеркнул, затем аккуратно вырвал листочек и подал директрисе. Та наморщила лоб, припоминая, что за скандал вокруг городской тюрьмы, но не припомнила. Тогда, зацепившись за последнее слово, спросила:

– В каком смысле – удивление?

– Э-э, в самом широком, Ядвига Романовна. Вот, скажем, месяц назад в городе С. в трамвайном депо сгорело два трамвая. Само собой нашли пьяного техника, который бросил окурок в ящик с ветошью. Но, видите ли, что в этом пожаре примечательного – трамваи-то стояли в разных концах площадки. Для прокуратуры это, впрочем, пустяки. Да, так вот, кому вы там поручите составлять – пускай полагается на свою впечатлительность. Лучше, чтобы это была женщина. Насчет вознаграждения, думаю, мы с вами договоримся. Само собою, условие конфиденциальности будет первым и главным. Чтобы, знаете, коллеги не стали интересоваться, кто такой Чичиков и зачем Чичиков… – Чичиков выжидательно замолчал.

– Не ожидала, Сергей Павлович, – директриса задумчиво вертела в пальцах чичиковскую визитку. – Не знаю, что вам и ответить. Не знаю. Времена такие сейчас. Откуда я знаю, зачем вам это нужно?

Чичиков подумал: «Вот сука». Любезно улыбнулся и, понимающе двинув бровью, вытащил из кармана портмоне. Невзирая на протестующий жест директрисы, он аккуратно, бумажка к бумажке, выложил на стол триста долларов. Так же аккуратно сложил портмоне и спрятал.

– Должен заметить, это аванс. В зависимости от результатов…

Ядвига Романовна даже не дослушала, о каких результатах собрался говорить визитер, она просто сгребла купюры, встала, подошла к шкафу, достала оттуда сумочку, отправила в нее деньги, а потом, усевшись снова за стол, одернула блузку и, вздохнув, мечтательно произнесла:

– Сергей Павлович, я же все-таки женщина.

Женщины в планы Чичикова не входили. Он стал соображать, как далеко простираются женские амбиции Ядвиги, но она сама направила его мысли в нужное русло:

– А женщины любят внимание…

Половина вопросов, наиболее Чичикову неприятная, отпала моментально. И он предложил на выбор:

– Ресторан или казино?

– Ой, ну, конечно, казино. Я там ни разу не была! А вы смелый мужчина.

«Ну, уж сразу и смелый, – подумал Чичиков. – Как бы она меня под это сурдинку к себе в постель не положила».

Он изобразил смущение и спросил:

– Когда?

– Да зачем откладывать?

– Во сколько?

– В девять.

– Я вам перед этим позвоню. Так что прошу телефон.

– Сергей Павлович, почему до сих пор на «вы»? Записывай, – она продиктовала номер.

Чичиков записал во все тот же блокнот.

– Только одно – мое поручение надо начать выполнять сегодня.

– У меня есть одна «мышка». Старательная. Я ее сейчас вызову. Она нуждается, за три копейки все сделает.

Чичиков поднялся и, заглянув сверху вниз в декольте, с ноткой довольства в голосе сказал:

– Только не нужно, чтобы она меня видела. Я буду надеяться, что ваша, хе-хе, твоя «мышка» найдет мне золотое зернышко. Итак, до вечера, Ядвига Романовна, я звоню и за тобой заезжаю.

Чичиков развернулся, не дав темпераментной директрисе возможности протянуть ручку для поцелуя, и удалился.

Спустившись с библиотечного крыльца, Чичиков вдруг заволновался. Нестройно грянули выносные колокола на площадке перед все еще недостроенным губернским кафедральным собором. Чичиков забрался в машину и приказал:

– Подрули туда, и кивнул в сторону красной кирпичной коробки собора.

Рядом с долгостроем располагалась небольшая, выкрашенная голубой краской часовенка-церквушка. Чичиков неловко выскочил из машины, быстрым шагом устремился к распахнутым дверям. Навстречу ему вышли люди – невеста в фате и жених в окружении свиты. Венчались, судя по нескольким дорогим машинам, люди состоятельные. Процессия проплыла мимо фотографироваться на площади, у звонницы. Чичиков вошел в часовню. Внутри было пусто, только бабулька сидела у ящика со свечами да пахло ладаном.

Чичиков принюхался. Оглянулся на бабку и для приличия перекрестился. Потом приблизился к алтарным вратам и три раза постучал. Наклонил голову, словно к чему прислушиваясь. Будто что-то должно было откликнуться из-за врат. По-видимому, удовлетворившись результатом, он вздохнул, солидно одернул пиджак и, проходя мимо бабки, обронил:

– В яме стоите…

На что старая немедленно ответила:

– Напился, что ль?

– Тьфу, ведьма, – себе под нос пробормотал Чичиков.

Глава 2. Странная камера № 76

На следующий день Чичиков проснулся поздно.

– Степан! – позвал он.

Степан не откликнулся, потому что его в номере не было. Зная привычки хозяина, Бычок посчитал, что раньше двух тот никак не встанет. И потому спокойно сидел в баре, опохмелялся. Бар располагался напротив гостиницы. Бычок выбрал его из экономии, за умеренность цен.

Чичиков принялся искать свой сотовый телефон – под подушкой его не было, он валялся под кроватью. Чичиков вспомнил, как он уже было совсем заснул, но позвонила Ядвига Романовна и заплетающимся языком пожелала «своему пупсику» спокойной ночи. Тогда он и запулил телефон под кровать. «Ах, стервь… Вот ведь стервь…» – бормотал он, натягивая брюки. Сбросил Бычку приказ явиться в номер и в ожидании принялся размышлять, какие меры следует к нему применить. Ведь нажрался уже скотина, как пить дать, с его-то способностями, небось, всю ночь квасил. «Пускай поработает. Прокатиться что ли к морю? Сто километров – час туда, час обратно. Можно».

Затем он решил позвонить директрисе. Позвонил. Вчерашнее состояние сильного алкогольного опьянения чудесным образом оставило Ядвигу Романовну без последствий: голос был свеж и бодр, а тон – деловой.

– Ну, как там наша «мышка»? – не дослушав приветствие Ядвиги Романовны, спросил Чичиков.

– Какая «мышка», Сергей Павлович?

– Та самая. Я часа через три, – Чичиков подумал, – четыре заеду.

– Угу-угу, понятно. Я потороплю.

– Поторопи…

«…дорогуша, нет сил в вашем сраном городе сидеть», – мысленно продолжил фразу Чичиков.

На первый взгляд, обижаться Чичикову было не на что. Вчерашние триста долларов он отыграл в казино, да сверх того положил в карман еще пятьсот. Мог и еще выиграть, если бы рядом не было директрисы. После первого же выигрыша ее понесло, видимо, стойкая к действию спиртного, она оказалась беззащитной перед искушением азартом. Чичиков даже пытался заинтересовать ее мужским стриптизом, но обнаженные торсы атлетов не шли ни в какое сравнение с завораживающим бегом шарика по лимбу рулетки. Чичиков пытался научить ее азам правильной игры, мол, сперва ставь на цвет и четность и смотри удачу – если здесь не везет, переходи на игральные автоматы. Да записывай выигрышные номера, «корова». Впрочем, «корова» эта ничего не слушала и метала фишки на номера, пока все не спустила. Чичиков новых ей давать не стал. Он объявил, что и без того они много выиграли и хорошо бы эти шальные деньги прогулять, иначе удача больше не придет. Ей захотелось танцевать и пить водку. Мужской стриптиз возбудил в ней, наконец, некий интерес, она даже плотно прижала Чичикова к себе во время танца, так что у него сперло дыхание. Потом они долго пили водку, Чичиков все ждал, когда же она отключится, но, утомившись ожиданием, заскучал и вдруг заявил, что пора ехать домой. Сразу домой не получилось, но, может, оно было к лучшему: к ним присоединилась компания из двух мужиков и девицы, с которыми Ядвига успела перезнакомиться во время танцев. Они стали пить на посошок, потом на брудершафт, потом целовались; Чичиков вызвал такси и уехал.

Чичиков принял душ и привел себя в порядок. Явился Бычок. Чичиков повел носом:

– Пиво пил, скотина.

– От вас не утаишь, – покорно согласился Бычок.

– А ночью – водку паршивую. Печень надо жалеть, Степан.

– Я что ж…

– Собирайся, едем на море. Захвати в ресторане чего-нибудь. Там, на бережку поклюю… Морской ветерок, чайки, чайки… Бегом, я сказал!

Через три с небольшим часа Чичиков, освеженный, с румянцем на щечках входил в кабинет директрисы. Та, казалось, забыла о вчерашнем флирте и держалась с подчеркнутым достоинством. Чичикова, впрочем, эти оттенки совсем не интересовали. Он даже не поздоровался, а начал беседу вопросом:

– Готово?

– Добрый день, Сергей Павлович. Вот ваше ревю. Заметьте, я его даже не смотрела.

Чичиков принял папку.

– Прекрасно. Что ж, Ядвига Романовна, обе стороны, так сказать, выполнили свою часть договора, засим откланиваюсь.

– Ну ты и прохиндей, – бросила ему вслед директриса, на что Чичиков даже ухом не повел.

Впрочем, выйдя из кабинета, он довольно ухмыльнулся, вынул из папки несколько газетных вырезок и исписанных аккуратным почерком листов, наскоро просмотрел.

– «Мы-ышка». – С тем же довольством протянул он и, возвратив бумаги обратно, поспешил из библиотеки.

Удобно расположившись за журнальным столиком в гостиной и отослав Бычка – «можешь пить, но чтоб к ночи был как стеклышко», – он раскрыл папку и выложил на столик пухлую пачку бумаги. Латинской единицей были помечены все выписки и вырезки, которые относились к истории с городской тюрьмой. Чичиков углубился в изучение.

История эта началась давно, когда точно – сказать возможности не представляется. А известность тюрьма обрела после скандальной статьи в «Столичных Ведомостях». Статья называлась «Мертвые души в тюрьме города Н.» Оказалось, в городской тюрьме и смертность подозрительно высокая, и обращение с покойниками, вернее, с их личными делами, весьма странное. Мертвых заключенных как бы понарошку, на бумаге оставляли в живых, продолжали содержать на довольствии и даже освобождали, о чем составлялись исчерпывающие записи. Удивительно также, что родственники некоторых из них иногда получали письма с просьбами передать посылочку с чаем, табаком, едой и прочими нехитрыми тюремными радостями. Адресаты же давно покоились на кладбище, в казенном, пронумерованном захоронении.

Естественно, возникли нехорошие слухи, что заключенных и подследственных умерщвляли инъекциями, имитировали самоубийства, больным отказывали в помощи, впрочем, ничего такого доказать не удалось.

История вызвала немалый шум, приезжали телевизионщики, местная пресса тоже не осталась в стороне. Начальника тюрьмы сняли с должности, отдали под суд за злоупотребления и вскоре взяли на его место Григория Харлампиевича Кирияджи, до того занимавшего должность военкома в одном из районных военкоматов города К., той же Н-ской губернии. Не то чтобы Григорий Харлампиевич не брал взяток и не воровал – делал он это, конечно, но знал меру. Просто в городе К. сменилось руководство, и новый городской военком решил везде расставить своих людей. Григорий Харлампиевич, будучи далеко не глупцом, сообразил, что к чему, упираться не стал, лег в больницу, оформил на всякий случай инвалидность и, не дожидаясь, когда ему прямым текстом скажут, мол, уходи сам, пока не подставили, написал необходимый рапорт.

Помыкавшись без руководящего кресла, он решил принять должность начальника Н-ской тюрьмы. Хоть и понимал, что в свете «мертвяцкого» скандала берут его лишь потому, что никто из н-ских руководителей не зарится на такой черствый пирог. «Ничего, – положил он, – два-три года посижу, перекантуюсь, наведу связи, а там увидим, кто кого. Кирияджи еще не все сказал в этой жизни». Не знал честолюбивый грек, в какую халепу вляпался.

Приняв дела, Григорий Харлампиевич обнаружил прелюбопытный факт. Естественная смертность в тюрьме сохранялась такой же, что и при скандальном предшественнике, разве что стала на самый чуток поменьше. Кирияджи сделалось не по себе, он даже не мог уснуть две ночи кряду, притом, что употребил немало своего любимого красного вина.

К слову сказать, красное вино было его второй большой слабостью. Первой же были книги. Библиотека Кирияджи слыла одной из лучших в губернии, а сам Харлампиевич полагал себя человеком просвещенным, то есть широких взглядов, эдаким изнывающим от повседневного окружения «человеком инакомыслящим». Читал он преимущественно по утрам – привычка, выработанная за долгие годы, – вставал в пять утра, два часа читал и лишь потом собирался на службу. Кстати, прежнее, смещенное руководство города К., ценя его образованность, часто поручало ему готовить речи по разным поводам.

Итак, измученный бессонницей и нервами, постоянно имея перед глазами призрак посаженного-таки к тому времени предшественника, Кирияджи устроил внутреннее расследование. А расследовать, как оказалось, было, собственно, нечего. Первый же прижатый им к стенке, старший контролер Ковбасенко, сообщил, что причина небывалого мора всем известна и проста как пятак.

– Так в камере номер семьдесят шесть больше недели не живут, – спокойно выслушав причитающуюся ему долю крика и матюгов, сказал Ковбасенко.

– В каком смысле, мать твою, больше недели? – Кирияджи надеялся услышать, что, мол, через неделю переводят в другую камеру.

– Копытятся, – так же спокойно ответил старший контролер. – Открывается туберкулез, раз-два и на кладбище. Бывает, что и рак, но тоже очень быстро. Ну а уж если инфаркт, то труп к утру уже холодный.

– Почему не принимали меры?

Ковбасенко почесал затылок:

– Так ведь эта…

– Отвечай, мать твою!

Кирияджи добавил еще много нелестного, пока, наконец, не почувствовал, что интерес начинает перевешивать гнев. Он умолк, отер платком вспотевшее лицо и шею и буркнул:

– Докладывай все. Почему я должен клещами из тебя тянуть?

– Так все ж знают, товарищ подполковник. Все ж люди. К примеру, урка поперек горла корешам стал. Туда его. Или залупился кто на коридорного. Или куму стучать не хочет. Так туда его. А бывало, при прежнем, ненужный свидетель… Ну, вы понимаете. Тут мы этого не касались. Это сам прежний распоряжался.

– Да что ж это за камера такая, мать твою?

– Так отож… Камера как камера, в прошлом годе плановый ремонт делали. Подшпаклевали, подкрасили, матрацы новые. Все равно мрут.

– А другие помещения, что?

– Так ить… ничего. Сами удивляемся.

– Ну-ка, пойдем туда. Сам погляжу, чтой-то за причиндалы.

Странная камера размещалась на втором этаже тюремного корпуса. Контролер глянул в глазок, доложил:

– Можно.

И залязгал засовом замка.

Кирияджи в большой задумчивости вступил под своды семьдесят шестой.

– Встать! – негромко распорядился у него из-за спины контролер. И добавил для Кирияджи: – Да они тут тихие.

В камере на восемь человек находились четверо. На приказ контролера они и ухом не повели: двое спали на нижних койках, а двое играли в карты на верхних, поближе к забранному «намордником» окну. Впрочем, один из этих двоих сказал, лениво тасуя колоду, другому:

– Гляди, начальство пожаловало…

В ответ тот широко и громко зевнул, аж зубы клацнули, и сказал:

– Хорош трындеть, сдавай уже.

Кирияджи хмыкнул, пробормотал сквозь зубы: «Дисциплинка…», и обратился к заключенным вполне официально:

– Жалобы имеются?

Спавшие не проснулись, а игравшие в карты – те переглянулись и продолжили игру.

Кирияджи возвысил голос:

– Жалобы, говорю, на здоровье есть?

Один из игроков, тот, который торопил сдавать, почесал небритый кадык и лениво ответил:

– Да задолбал ты, гражданин начальник. – Послюнявил пальцы и смачно ударил картой карту партнера. – Тридцать одно! Опять ты в жопе, Вася.

– За жопу ответишь, – незлобно, впрочем, возразил тот. – Мурцуй.

Кирияджи хотел было сплюнуть, но решил, что это будет выглядеть непедагогично, да и зачем метать икру перед будущими покойниками, поэтому, соорудив на лице невозмутимую мину, покинул таинственную камеру. В коридоре спросил у Ковбасенко:

– На вид здоровые… и через сколько они того?

– Так ведь эта… Эти – коренные, они здесь все время сидят, – сообщил Ковбасенко подумав, добавил: – Их отсюда вывести невозможно.

– Как это невозможно, мать твою? – задохнулся Кирияджи от возмущения.

– Не хотят. Даже на прогулку выходить отказываются.

Кирияджи ощутил неодолимое желание врезать старшему контролеру в дыню.

– Я тебя, козел, последний раз спрашиваю, – зловеще зашипел он, – что значит – отказываются? Здесь у вас шо, мать твою – детский сад или шо?

Старший контролер поправил кобуру и, кротко глядя в глаза Кирияджи, сообщил такое, отчего кучерявые, жесткие волосы начальника тюрьмы начали распрямляться. Григорий Харлампиевич схватился за голову – нет, с волосами все было в порядке. Не в порядке было с нервами.

Ковбасенко сказал:

– Если их перевести, они все равно снова в семьдесят шестой обнаружатся. Ребята говорят, сигают сквозь стены. А пока они здесь, – Ковбасенко показал на дверь семьдесят шестой, – они тихие. Только по ночам исчезают, а так…

– Хватит! – завопил Кирияджи. И от невозможности что-либо предпринять рысью бросился вон из тюремного корпуса.

На этот раз Григорий Харлампиевич пил целую неделю, и не только красное вино. А потом как-то успокоился. Камера, так камера. И не такое в мире происходит. Только распорядился строго-настрого, чтобы никого в семьдесят шестую без его ведома не сажали. Смертность резко пошла на убыль, и Кирияджи успокоился вовсе. Впрочем, в таком спокойствии получилось пребывать недолго.

Как-то раз вызвало Кирияджи одно очень высокопоставленное лицо и, поинтересовавшись здоровьем Григория Харлампиевича, его жены и обеих дочерей – «Старшая твоя, кажется, в медицинский решила поступать? Хочет стать медиком? Лечить людей? Дело хорошее…» – ласково предложило поработать по одному человечку, подследственному. «Когда человек много знает, такой человек нам нужен. Но когда человек много говорит и не то делает, такой человек – дурак. Ты не смотри так, Гриша, не смотри. Ты-то не дурак? Не бойся, твой предшественник не за это пострадал. А потому что дурак. Решил на покойниках заработать, скотина. А ты, говорю, не дурак же? В общем, у тебя – неделя, чтобы решить эту проблему. Понял?»

– Понял, – ответил Кирияджи, а что он еще мог ответить?

Пришлось перевести указанного высоким лицом подследственного в семьдесят шестую, где тот через два дня умер от инсульта. Точнее, умер он не в камере, а в тюремной больнице. Потому что Кирияджи распорядился не спускать с камеры глаз, и как только обнаружилось, что поднадзорный как-то неправильно лежит, тут же вызвали врача; врач констатировал правосторонний паралич и потерю речи. Кирияджи, по правде сказать, очень надеялся, что тем все и ограничится, по крайней мере, говорить тот больше не сможет, да и писать тоже, и это устроит высокое лицо. А сам Кирияджи не будет мучаться совестью. Не тут-то было – уже в больнице последовал второй удар, и все.

Высокое лицо позвонило на следующий день, похвалило Кирияджи за оперативность и заверило, что с поступлением его дочки проблем не будет, «если, коне-ешна-а, мы и дальше будем жить дружно». Григорий Харлампиевич чувствовал себя как по уши в дерьме.

В тот день старший контролер Ковбасенко заметил потухший взгляд начальника и посочувствовал:

– Не переживайте вы так, Григорий Харлампиевич. Там кто хоть ночь одну провел – его хоть в санаторий отправь, все равно помрет.

Кирияджи рассудил, что плетью обуха не перешибешь и жить, хоть тошно, но можно. И когда его навестили городские оперативники и, пригласив в ресторан, стали упрашивать «разобраться с членами банды Штыря, которым все равно на суде дадут «условно», а крови на них ой-ой сколько», Григорий Харлампиевич махнул рукой и сказал:

– Разберемся. Только чтобы все точно, как вы говорите. Чтоб невинные не пострадали.

– Да мы их пасли на морозе и под дождем, – хором отвечали оперативники, – и под пулями ходили. А фотографии их жертв хотите? Но лучше не смотреть.

Тогда Кирияджи ощутил подзабытое было чувство собственной значимости и полезности вкупе со сладким ощущением того, что ты решаешь чьи-то судьбы. Единственно, время от времени да припоминалось, как-то сама приходила на ум мысль, что в странной камере сидит окаянная четверка, и в такие моменты начальник тюрьмы спешно посылал за вином.

Сегодня окаянная четверка почему-то лезла в голову особенно настойчиво, за вином пришлось посылать трижды. Первую пили с замом по воспитательной работе. Вторую – с начальником ШИЗО. Третью пришлось пить в одиночку. Но сухое вино сегодня не помогало, и уже под вечер Харлампиевич послал за коньяком.

Как это часто случается, коньяк оказался лишним. Приняв полбутылки, Кирияджи ощутил долгожданный душевный подъем, но ноги идти куда-либо уже отказывались. По телу разлилась, словно жидким свинцом, теплая тяжесть, веки опустились, оставив взгляду небольшие щелочки, и поднять их уже было невозможно…

Машина Чичикова появилась в окрестностях городской тюрьмы за полночь. К слову сказать, тюрьма располагалась почти что в центре города, в районе старых, еще дореволюционной постройки, добротных двухэтажных зданий. Территория тюрьмы была окружена бетонным забором с козырьком из колючей проволоки. Чичиков попросил:

– Степан, ну-ка помедленнее, по встречной полосе, вдоль забора.

Опустил стекло и стал внимательно смотреть на тускло освещенные окна тюремного корпуса. Жуткая тишина царила на улице. Угрюмый каменный пришелец, окруженный гирляндой фонарей и освещаемый холодными лучами прожекторов, казалось, отгородился от чуждого ему мира людей и настороженно дремал, окутав себя чернильной кляксой безлунной н-ской ночи.

– Ага, есть, – сказал Чичиков, улыбнулся чему-то и скомандовал: – Давай к воротам.

В бумагах, составленных в библиотеке, содержалось мало полезного для Чичикова. Разве что фамилия-имя-отчество нового начальника тюрьмы да еще письмо в местной газете, паразитирующей на человеческом интересе ко всякого рода чертовщине и мистике. В письме утверждалось, что все тюремные умертвия происходили в особой камере, которая, как на грех, располагалась в необычайно сильной «геопатогенной зоне». Видимо, городское и губернское руководство, а также прочие сильные мира сего эту газету не читали. А вот Чичиков вырезку с письмом изучил очень внимательно, и не только глазами – прошелся, так сказать, и носом. Хотя чем могла пахнуть бумага? Конечно, типографской краской. Но наш Чичиков, как уже успел заметить читатель, проходил по разряду людей не вполне обыкновенных, и для чего ему понадобилось нюхать газету, не известно.

Итак, машина подъехала к воротам тюрьмы. В будке тюремного КПП дремал, согнувшись в кресле, усатый прапорщик. При звуках музыкального сигнала «Мерседеса» – «Маленькой ночной серенады» Моцарта – вскинул голову, глянул в окно осоловело и вернулся в исходное положение. Чичиков вышел и постучал в зарешеченное окошко.

– Чего надо? – осведомился прапорщик, зацепившись мутным взглядом за перстень Чичикова.

– Кирияджи надо, – в тон ему ответил Чичиков.

– Нет его.

– Что ты мне врешь? Есть.

– А ты кто такой? Паспорт давай.

– Паспорт держи, а кто я такой – не твое дело.

Прапорщик принял документ, перелистал – между страниц обнаружилась сотенная купюра – и бросил небрежно в картонную коробку. Потом оценивающе глянул на Чичикова, поднял трубку телефона. Что-то – Чичиков не расслышал, что именно, – пробурчал, выслушал ответ и сказал Чичикову:

– Ты знаешь что, если к самому – ты вина возьми. Красного. Пока пропуск писать буду.

– Степан, сгоняй за красным вином, – повернулся Чичиков к Бычку, который стоял и курил у открытой дверцы «Мерседеса». – Молдавского или мадьярского, и мигом.

– Заходи пока, – распахнул дверцу будки прапорщик.

– А если у меня оружие?

– Нет у тебя оружия, – тень улыбки возникла на лице прапорщика. – Вон твое оружие.

Прапорщик ткнул пальцем в цепь на шее Чичикова – тот непроизвольно отстранился.

– Не н-ский будешь? – спросил прапорщик, когда Чичиков уселся на хлипком стульчике.

– Тесно тут у тебя, – ответил Чичиков и, сделав паузу, спросил: – У вас тут, кажется, есть одна интересная камера?

– Угробить кого решил?

– С чего это ты взял, братец?

– Да так. – Прапорщик опустил голову и принялся заполнять пропуск.

Но, видимо, пикантность ситуации волновала воображение усатого прапорщика, поэтому он вновь заговорил:

– Ночью, вон, приехал. Зачем ночью-то? Ясно, из-за семьдесят шестой. Значит, завтра-послезавтра свеженького вынесут…

– Я по другой части, – угрюмо возразил Чичиков.

Прапорщик оттиснул печать на пропуске:

– На. Дорогу найдешь? Пошли, покажу.

Они вышли на тюремный двор, и прапорщик показал рукой на административный корпус, аккуратное двухэтажное здание красного кирпича.

– Вон, свет горит на втором. Кабинет его. Пропуск дежурному оставишь на входе.

Из-за ворот раздались звуки «Маленькой ночной серенады».

Прапорщик откинул щеколду и потянул створки ворот.

– Машина тут постоит.

Чичиков принял от Бычка пакет и пошел через двор. Прапорщик хмыкнул, повернулся к Бычку и спросил:

– Ну что, для нас ничего нету?

– Есть, – ответил тот и достал из салона машины бутылку водки.

– Заходи, – оживился прапорщик. – Сразу видно человека. А хозяин твой – говно.

– Я тогда закуску…

– Ну, давай закуску.

Чичиков постучал в дверь кабинета Кирияджи. Ответа не последовало, и Чичиков вошел.

В кабинете горел свет, но никого не было. Чичиков осмотрелся и увидел небольшую дверцу, словно стенного шкафа.

– Ага. – Чичиков пересек кабинет и потянул дверцу. Она вела в небольшую смежную комнатку. В комнатке имелись диван, стол, стул, полка с посудой и холодильник. На диване спал Григорий Харлампиевич – на спине, одна нога упиралась в пол, вторая покоилась на боковине дивана. Чичиков полез в свой пакет и, выставив на стол две бутылки «Каберне», нарочно звякнул ими друг о друга.

Кирияджи открыл один глаз и спросил:

– Кто ты?

– Чичиков Сергей Павлович.

Кирияджи со стоном поднялся и сообщил:

– Эк меня разморило, – посмотрел на возникшие рядом с недопитым коньяком бутылки «сухарика» и судочки с закуской и добавил: – Сергей Павлович.

Посмотрел на часы, крякнул и повторил:

– Эк меня разморило.

Чичиков хозяйским движением снял с полки второй стакан, отыскал там же штопор, откупорил бутылку и разлил по полстакана.

– Ты полный, полный лей, – поправил его Кирияджи. – Только эта, документ покажи. Сначала документ, а потом все остальное.

Чичиков подал ему визитную карточку.

– Ну, и где печать? И что мне с твоими телефонами делать? Ладно, давай, – он взял стакан и, не чокаясь, залпом выпил. – Понимаешь, какое дело, организм только красное принимает. А бывают моменты, когда требуется чего покрепче, для мозгов, о! Ну, от кого пришел? Чего просить будешь?

– Пришел я, Григорий Харлампиевич, сам от себя. А просьба у меня имеется. Правда, не совсем обычная, но, с другой стороны, и не обременительная.

Кирияджи каким-то новым взглядом смерил Чичикова, взял бутылку и налил себе еще стакан.

А Чичиков продолжал:

– Скажите, Григорий Харлампиевич, нет ли в вашем учреждении, так сказать, необычных постояльцев?

Кирияджи вдруг поперхнулся вином.

– Кха-кха… по спине постучи…

Чичиков с удовольствием приложился кулаком.

– Ух! Хорош… Чего тебе надо?

– А надо бы мне сделку с вами заключить, Григорий Харлампиевич, чтобы вы уступили мне по сходной цене души таких вот постояльцев. Они у них все равно мертвые.

– Кто? – не понял начальник тюрьмы.

– Души, кто ж еще, – с какой-то тоской в голосе обронил Чичиков.

– Не понял.

– Сейчас. – Чичиков достал из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо бумагу и следом за ней – ручку, черный «Паркер» с золотым пером. – Вот купчая. Заключим купчую, да и всего делов. Признайтесь, уважаемый Григорий Харлампиевич, вам ведь до чертиков надоели постояльцы из семьдесят шестой камеры?

В нездоровом желтом свете, падавшем от настольной лампы, что стояла на полке среди посуды, Чичиков увидел, как вытягивается лицо Кирияджи. Веки его стали мелко подрагивать, а глаза воровато стрельнули куда-то вниз.

– Ты откуда это знаешь? – сиплым шепотом спросил он у Чичикова.

– Сколько у вас их там? В купчую нужно внести по полной форме.

– А? А-а… Четверо… Да кто ты такой?

– Я же докладывал – Чичиков. Вам моя фамилия ничего не говорит?

– Я тебя спрашиваю – кто ты такой?

– Ну, скажем, по сто долларов за душу… – задумчиво обронил Чичиков.

Выражение лица Кирияджи стало совсем скотским. Он почувствовал, что сейчас зарычит, как вепрь, и, может, даже встанет на четвереньки.

– Не хотите по сто? Готов накинуть, в разумных пределах.

– А что ты с ними сделаешь?

– По заключению купчей мертвые души переходят в мое безраздельное владение. Вас, очевидно, интересуют тела? Тел не будет. Собственно, у них давно уже этих самых тел в общем-то нет. Так, одна видимость. Вот сами убедитесь.

Что-то хитрое и диковатое мелькнуло в глазах Кирияджи:

– Это будет побег.

– Почему побег?

– Нет тел – значит, сбежали. Вот если бы трупы, тогда другое дело. А так, меньше, чем за тыщу… Места могу лишиться.

– Ну, Григорий Харлампиевич, будет вам – один раз проведете тот же трюк, что ваш уважаемый предшественник. Людей нет, а их досрочно на свободу отпускают. Двести пятьдесят.

– Хрен тебе. Тысячу. Я, как Егорка, садиться не хочу.

– Помилуйте, это грабеж! Чем вы рискуете, посудите сами!

– А вот чем, – осенило Кирияджи. – Я тебе, сукин сын, вообще шиш продам. Вдруг камера испортится?

Чичиков громко расхохотался:

– Ах, вот вы о чем хлопочете! Понимаю вас. Руки пачкать кому охота? А так – определил в семьдесят шестую, и все происходит как бы само собой. Ну, так вот что я вам скажу. Они в ней сидят не просто так. Они при этом, Григорий Харлампиевич, забирают вашу душу. Убивают. Глазом не успеете моргнуть, как она и концы отдаст. А тогда я у вас ее даром заберу. Потому что предупредил. Честно. Такие пироги, Григорий Харлампиевич. Триста кладу, а с камерой ничего не станется. Как работала, так и будет работать, – соврал Чичиков.

– Ты это точно знаешь? – Кирияджи взмок, голова его кружилась, он сейчас мало что соображал, но очень ясно чуял страшную опасность. Почему-то сейчас он верил Чичикову.

– Кому, как не мне, это знать?

– Дьявол ты… Сатана.

– Ну, так уж сразу и дьявол, – довольно улыбнулся Чичиков. – Я деловой человек, у вас есть товар, у меня есть предложение. Триста пятьдесят.

– Триста пятьдесят на четыре, – прикинул Кирияджи. – Мало. По полтыщи бы…

– Значит, по рукам? Сейчас заключим купчую, разопьем по такому случаю еще бутылочку…

– Купчую покажи.

– Извольте, – Чичиков протянул бумагу.

Кирияджи принялся читать. Буквы скакали перед глазами и не хотели складываться в слова.

– А впрочем, к делу, – сказал Чичиков. – Вы давайте, хе-хе, данные, я сам впишу.

Кирияджи на ватных ногах выплыл в кабинет. Дела на окаянную четверку лежали у него отдельно, в ящике стола. Он трясущимися руками достал папку и молча отдал ее Чичикову.

– Но ведь никакого криминала? – спросил он вдруг.

– Совершенно никакого. Где это вы видели, чтобы торговали душами, да еще мертвыми? Заметьте, уже мертвыми, а не такими, которых кто-то собирается убить. Что за товар? Так, воздух, даже не пар, хе-хе. А вы на руки наличными две тысячи долларов. В общем-то ни за что.

Все это Чичиков говорил, перелистывая страницы и вписывая нужные данные в купчую.

– Ну вот, готово. Подпишем. Заметьте, две тысячи вписаны числом и прописью. Я ставлю подпись первым, – с этими словами Чичиков лихо расписался на купчей. – А вот и ваши деньги.

Он вынул из кармана перевязанную красной резинкой солидную пачку стодолларовых купюр и неторопливо принялся отсчитывать. Кирияджи гулко сглотнул слюну и потянулся за купчей. Но побоялся взять в руки и потому стал читать, как лежала, к нему боком. Чичиков закончил отсчитывать и спросил:

– Все в порядке? Вы подписывайте.

Кирияджи, как сомнамбула, протянул руку к деньгам, но отдернул.

– А деньги настоящие?

– Помилуйте, мой паспорт записан и лежит на проходной, моя визитка у вас в кармане, куда я от вас денусь?

– Паспорт можно подделать, а визитка – это тьфу.

– Ну, знаете, Григорий Харлампиевич, не ожидал от вас такой мнительности.

Кирияджи все-таки взял деньги, точнее сгреб их в ящик стола. Он даже не удивился ясности той мысли, что пришла вдруг ему в голову: «Какая, хрен, разница – настоящие, ненастоящие, ничего, кроме этой сраной «купчей» в этом деле нет. Не пойдет же он за ними в камеру! А как и вправду помрут – сто пудов с себя скину».

– Давай! – принял у Чичикову ручку, недобро рассмотрел ее, повертел в руке.

– Не волнуйтесь, никакой крови. Английские чернила. Ну же! – От нетерпения Чичиков даже подпрыгнул.

Григорий Харлампиевич гадливым движением черкнул автограф. Чичиков тут же выдернул купчую, подул на подпись и, любуясь ею, произнес:

– Дело сделано. Поздравляю. Думаю, винцо вы сами, а я откланиваюсь. Попрошу сочинить мне пропуск на выход.

Кирияджи хмуро поднял трубку одного из телефонов и куда-то позвонил.

– Семенов, от меня выйдет человек, выпусти.

– Спасибо, – сказал Чичиков, – прощайте.

А в дверях вдруг повернулся и, подмигнув, спросил:

– Так мне на вашу душу расcчитывать, или как? – И покинул кабинет.

Откинувшись на спинку сиденья «Мерседеса», Чичиков произнес:

– Уф-ф. Устал как собака. Гони в гостиницу. Пора баиньки.

В номере он разделся, не спеша принял душ, не спеша откушал цыпленка-гриль, которого, пока он мылся, принес из ресторана Степан, и в прекрасном настроении отошел ко сну. Уснул как ребенок, мгновенно.

А Кирияджи весь остаток ночи так и не сомкнул глаз. Первым делом он хватил остаток коньяка, чтобы «разгрузить мозги». Разгрузив, побежал, а вернее, нетвердой походкой порысачил через темный двор к тюремному корпусу. Вызвал дежурного по второму этажу. По тюремной, зарешеченной лестнице, с трудом сдерживая рвотные позывы, Кирияджи наконец достиг двери проклятой камеры и, стукнувшись об нее лбом, припал к глазку. Охранник сказал:

– А там ничего не увидите. Ночью их не бывает.

– Следить! – хрипло приказал Кирияджи. – Глаз не спускать, твою мать. Когда?

– Что?

– Когда возвращаются, говорю?

– Утром, ровно в шесть.

– Чтоб в шесть доложили мне. Лично.

Вернувшись в кабинет, Кирияджи стал расхаживать из угла в угол, размахивая руками, время от времени заходя в заднюю комнату, чтобы погасить вином очередной приступ тошноты. Чем меньше оставалось до шести часов, тем муторнее делалось Кирияджи. Наконец, он понял, что еще вот-вот, и начнет биться головой о стену. Схватил стул и что есть силы стал колотить им о пол, пока в руке не осталась одна лишь ножка. Потом достал из сейфа пистолет и принялся палить в потолок. Грохот выстрелов несколько успокоил нервы. Кирияджи подумал – не запустить ли в стену пустой бутылкой, но зазвонил телефон. Вахтенный интересовался – все ли в порядке, на что Кирияджи ответил: «В порядке, тараканов бью», и швырнул трубку вместе с телефоном на пол. Потом открыл окно, глотнул воздуху, такого же серого, как и наступающий рассвет, притащил на подоконник кучу пустых бутылок и принялся швырять во двор. Не удовлетворившись и этим, Кирияджи сбежал по лестнице вниз и, схватив за грудки вахтенного, лейтенанта внутренних войск, выволок того наружу и заорал, тыча пальцам в осколки стекла:

– Это что за, мать твою, бардак на территории? Распадлючились! Это тебе тюрьма или шо? Детский сад или лицей, мать твою? Немедленно убрать!

Лейтенант отправился в караулку за солдатом с веником, а Кирияджи волком кинулся к воротам КПП.

– Ты зачем постороннего мне пропустил?! – набросился он на прапорщика.

Тот стоял очумелый, боясь открыть рот. А Кирияджи бушевал:

– Почему молчишь? Отвечать!

Прапорщик молчал из опасения, что стоит открыть рот, как тут же обнаружится перегар. Но потом сообразил, что начальство само еле на ногах стоит, и заговорил:

– Так я, как положено, зарегистрировал.

– Зарегистрировал? – задохнулся Кирияджи. – Все уничтожить. Нет, я сам.

Он схватил журнал регистрации, выдрал на глаз с десяток листов, и, не слушая восклицаний прапорщика: «Пронумерованы ведь! прошнурованы! Печать!» – побежал, комкая их на ходу, обратно в кабинет. На этаже забежал в уборную и спалил листы в раковине.

В шесть пятнадцать, наконец, позвонили из тюремного корпуса и сообщили, что семьдесят шестая стоит пустой. Кирияджи как-то сразу успокоился, уселся за стол и подумал, что надо дать замам задание готовить липовые документы, захоронения. «Лучше мертвые, чем беглые. И чтоб даты смерти были разные. Сильно разные. Да эти, что и не жили. Никто не хватится, никому не нужны».

Григорий Харлампиевич уронил голову на руки и наконец-то уснул.

Глава 3. «Мы из Эъ»

Среди множества фирм и фирмочек города Н. существовала одна ничем не примечательная торговая контора с магазином, складом и офисом. И было у нее странное до неприличия название: «Эъ». Магазин располагался в выгодном месте, на перекрестке двух главных улиц города. Торговали элитными стройматериалами, кое-какой мебелью и дорогими сувенирами. Магазин этот успел прославиться одной удивительной закупкой, совершенной городским Головой. Мэр закупил сувенир из Швейцарии – двух огромных хрустальных лебедей на хрустальном же блюде-озере. То ли за сто тысяч долларов, то ли дороже. Одним словом, сувениры от фирмы «Эъ» были достойны городской элиты.

Владел фирмой Валентин Павлович Шкурченковв, человек решительный, самодур и пьяница. И находилось у него в услужении четверо офисных работников, а со вчерашнего дня – пятеро.

Офис, в отличие от магазина, занимал обычную квартиру на первом этаже жилого дома и с центральными улицами прямо не сообщался. Налоговой службе, скажем, для плановой проверки, было бы довольно затруднительно его обнаружить. На должностях в офисе сидели: специалист по растаможиванию грузов, пожилой, лысоватый толстяк Сычага, бухгалтерша Людочка и секретарша Светочка, обе дамы неопределенно-моложавого вида, а также Потемкин – эксперт по продажам.

Пятый, новый сотрудник, устроился туда по протекции буквально через два дня после защиты диплома. Звали его Артем. Пока учился на старших курсах на инженера-электронщика, подрабатывал разработкой простеньких бухгалтерских программ для магазинчиков и небольших фирм, впрочем, написанных так, чтобы хозяин фирмы видел в отчете одно число, а, к примеру, налоговый инспектор – совсем другое. Вот один из таких хозяев, друг детства владельца фирмы «Эъ» и рекомендовал ему Артема как человека вполне надежного.

Первым заданием босса было «сделать так, чтобы в случае чего ничего не нашли». Дело в том, что распространенные повсеместно компьютерные операционные системы отличались неприятным для любого делового человека свойством – они ничего из записанного на компьютер не уничтожали, а только делали вид, что уничтожают. Между тем нередки были в Н. случаи, когда в контору делового человека, не потрафившего большому начальству, вламывались люди в масках и, положив персонал на пол, изымали из офисов компьютеры.

Сделать уничтожитель опасной информации было делом простым. Однако нужно посидеть недельки три, чтобы изучить, какая информация представляет опасность, а какая нет, то есть специально приготовлена для отчетности. А разобравшись самому, все это объяснить программе. Но босс задание поставил в несколько невыполнимой форме, по правде сказать, вовсе в невыполнимой. Нежелательную информацию следовало «так уничтожить, чтобы на следующий день снова можно было использовать». Интересно, как? Разве что приглашать к проверке исключительных придурков?

Артему подумалось, что, наверное, в солидных фирмах так и работают – решают невыполнимые задачи. Он был слишком молод, чтобы рассудить более здраво: потому у этого босса и есть вакансии, и всего четыре работника, что донимает подобными глупостями. Зато ему сразу положили оклад в двести долларов с возможностью роста.

Итак, Артем сидел за рабочим столом, пил кофе и вяло размышлял, как же подступиться к делу. Через час размышлений придумал, что хорошо бы использовать переносной жесткий диск, так называемый «чемоданчик». Чего проще – всю скользкую инфу держать на нем, а чуть что – выдергиваешь его и в окно или в унитаз. Успокоившись на этот счет, он неожиданно ощутил сонливость. Еще подумал: «Ты смотри, кофе, а спать хочу, перенервничал на новом месте». Опустил Артем голову на стол. Успел только подумать, что проблему данных можно решить по-другому, методом двух паролей, и уснул.

Тук. Тук-тук. Тук-тук. Что-то равномерно постукивало. Артем поднял голову. И поймал себя на интересном ощущении – словно он здесь, в этой комнате, в которой оказался в общем-то впервые, когда-то бывал, только, наверное, мебель стояла несколько иначе, может, другое время суток было, или другая пора года. В общем, что-то было по-другому.

Сидевший напротив сосед по комнате Потемкин выстукивал стены. Его рука каким-то непостижимым образом удлинялась, ударяла со звуком бильярдного шара о стену, отскакивала, как мячик, ударяла в противопожную стену… Сам же Потемкин имел постную, если не сказать, отсутствующую, физиономию и, казалось, нисколько не замечал, что выделывает его рука.

Потемкин подмигнул юному коллеге и спросил:

– Ну, как? Как оно?

Что «как», что «оно», Артем не уловил. Собрался было ответить, даже рот открыл, однако подумал: «А что я собираюсь сказать?» – и понял, что сказать ему нечего, а между тем разговор надо бы поддержать. Ему показалось, что поджарый Потемкин знает, что он собирался сказать, в то время как сам Артем не знал, что же именно.

– Это еще что, – продолжал Потемкин. – Пойдем, не такое покажу.

Артем послушно поднялся, они зашли в смежную комнату к плешивому Сычаге. Специалист по растаможиванию грузов занимался чем-то невообразимым и вместе с тем сродни тому, что делает человек, когда хочет убить время, как-то занять себя: скажем, постукивает карандашом по столу или напевает какой-нибудь навязчивый мотив. В общем, Сычага выворачивал себя наизнанку. Сначала наизнанку, а потом обратно, и так раз за разом. Сперва исчезала одежда, вслед за ней кожа вместе с волосами, обнажая неприятно-желтый подкожный жир, под которым обнаруживалось налитое кровью мышечное мясо. Потом оставалась одна кроваво-грязная масса. По образовавшейся поверхности плавали разноцветные, самых неприятных оттенков студенистые потеки; когда Сычага выворачивался обратно – на нем по-прежнему был сухой и чистый костюм.

Потемкин пояснил:

– Представь, что выворачиваешь шар наизнанку. Ведь невозможно, так?

И довольно улыбнулся. Сычага же хмыкнул; был он при этом в фазе полупогружения, то есть обозримы были только ребра и кишки.

Вошла секретарша Светочка. Не обращая на присутствующих никакого внимания, она принялась чертить пальцем на стенах, дверях, столах загадочные знаки. Знаки вспыхивали, переливались радужно и медленно растворялись.

Потемкин снова подмигнул и потянул Артема за рукав в третью комнату конторы, в бухгалтерию. Бухгалтерша Людочка с брезгливой миной вертела в пальцах зажигалку, тоже помеченную, наверное, той же Светочкой, радужным знаком. Одним словом, вела себя, как нормальный человек. Вдруг бухгалтерша размахнулась и запустила зажигалкой в окно. Окно было закрыто жалюзи. Зажигалка исчезла, должно быть, пролетела и сквозь жалюзи, и сквозь стекло. Потемкин, улыбнувшись, сообщил:

– Так умеет только наша Людочка. Она наш телепортер.

– Кто вы? – спросил Артем.

– Мы – сопутствующие, – ответил Потемкин так, словно этим все объяснил.

Артему стало все равно. Он зевнул и побрел в свою комнату. Но не дошел, потому что вдруг пропел мелодичный звонок – в контору пожаловал босс, и Артем проснулся. Он машинально глянул время на дисплее компьютера и присвистнул: проспал без малого четыре часа.

– Ну что? – с порога спросил Шкурченковв.

– Разбираюсь, – деловым, как ему казалось, тоном, ответил Артем. – Думаю, я знаю, как сделать. Надо…

– Ладно, работай, – перебил босс, а сам недовольно подумал: «Еще одного бездельника взял».

И принялся орать на Потемкина:

– Почему мне присылают отказы?! Я вам, бездельникам, деньги плачу не за то, чтобы мне отказы приходили! Где счет-фактура на контейнер из Бельгии?

– У Сычаги, – равнодушно пожал плечами Потемкин. – Я ознакомился и передал.

Босс ринулся в соседнюю комнату, и крик рвался уже оттуда. Потемкин же подмигнул Артему. Артем так и не понял, насчет чего на сей раз подмигнул Потемкин – насчет босса или того, что творилось во сне. Отчего-то казалось, что насчет второго. Наверное, казалось так оттого, что Потемкин чересчур равнодушно отнесся к эмоциям босса. А может, сон был слишком странным – странно пришел, странно оборвался.

– Тебе коньяка налить? – осведомился Потемкин, доставая из шкафчика бутылку и две рюмки.

В дверь заглянула бухгалтерша Людочка:

– Потемкин, дай огоньку! Я опять осталась без зажигалки…

А что же Чичиков? Наутро после «тюремной ночи» он, отоспавшись и плотно позавтракав, решил вновь ехать на морские купания. Степан с кислой миной уселся за баранку «Мерседеса», Чичиков расположился, по своему обыкновению, на заднем сиденье, и они покатили из города. В дороге Чичиков изучал вырезки и заметки из «Мышкиной» папки.

Чичиков во всем любил порядок и уделял много внимания мелочам. Если бы он жаловал французских мудрецов с их любовью к максимам, он бы и сам сочинил нечто наподобие короткого выразительного девиза, скажем – «мелочи – это все!», или посложнее – «мелочи – всегда больше, чем мелочи!». Так вот, он стал искать римскую цифру два, которой должен был быть помечен раздел, следующий за тюремным. Ее не было! «Мышка» старательная, но несобранная», – укорил он мысленно безымянную составительницу досье и углубился в чтение.

Читая, Чичиков то и дело хмыкал, чмокал, цокал языком – столько жалкой дребени происходило в этом городишке. Какое-то уфологическое общество, какие-то контакты с пришельцами из иных миров с похищениями тележек для покупок в супермаркете «Золотой бум»… Технологический университет поражал воображение городского обывателя то прорывом на мировой рынок высоких технологий, то таинственными экспериментами с какими-то «вращательными полями» и чудесными явлениями, их сопровождающими, то новыми, небывало вольными правилами поступления. Чичикова из всех чудес Технологического университета позабавило лишь наглое им присвоение себе звания «академический» да отчет об экспедиции в Гималаи, где на высоте восьми тысяч метров был водружен флаг Технологического. Альпинист, бывший выпускник, чертыхался, рассказывая, как он пер на себе этот символ альма-матер там, где каждый грамм тянет на десять тонн.

Зазывальные сведения о магах, целителях и всевозможных тетеньках и бабушках-провидицах Чичиков просто пропускал. В отдельном файле были собраны сведения о всяческих сектах и течениях. Было их в городе великое множество. Чичиков брезгливо полистал, остановился на неком Обществе трансцендентальной медитации не потому, что заинтересовало слово «трансцендентность», а потому, что статья была о чудесном исчезновении незнамо куда местного гуру-йога, по совместительству преподавателя все того же Технологического университета, во время показательной медитации во Дворце спорта. Гуру трижды исчезал и появлялся, чему были свидетелями тысячи людей, а также объективы видеокамер и фотоаппаратов. Чичиков посмотрел на фото преподавателя, цыкнул зубом и произнес в задумчивости: «Делать людям нечего…»

Местный же университет, то есть просто университет, вылядел на фоне технологического тезки-самозванца бледновато. Видимо, оттого, что в нем главным образом занимались образованием и наукой. В интервью с ректором речь шла о создании при университете научного центра, в котором будут представлены все возможные науки, где студент сможет и учиться, и двигать науку. Здесь же ректор с обидой упоминал о противодействии его замыслу со стороны Института прогрессивной кибернетики, выросшего в свое время из этих же, университетских недр.

Чичиков остановил внимание на словосочетании «прогрессивная кибернетика». И принялся живо перебирать бумаги в поисках еще какого-нибудь упоминания об этом институте. Но увы, видимо, это учреждение нимало не задело воображение «мышки». Впрочем, как осталась вне поля зрения целая куча научных и иных учреждений. Чичиков поморщился, обозвал составительницу обзора непечатным словом. Захлопнул папку и бросил ее в сердцах на сиденье.

Поглядел в окно – машина мчалась по трассе, разделенной зеленым газоном. Взгляд Чичикова упал на стоявшую у обочины встречной полосы иномарку с задранным капотом. Водитель ковырялся в ее внутренностях, а хорошо одетый человек, с виду прокурор или депутат, энергично рубя воздух рукой, что-то орал в мобильник.

– Степан, ну-ка давай к ним, – распорядился Чичиков.

– Сейчас, Сергей Павлович, разворот будет, – невозмутимо отозвался привыкший к капризам Чичикова Бычок.

– А поскорее нельзя?

– Можно, – согласился Бычок и, сбросив скорость, переехал на встречную прямо по газону.

– К «Пежо» рули.

Остановились возле терпящих бедствие. Чичиков опустил стекло и спросил:

– Проблемы?

– Да видишь, братик, – смерив Чичикова цепким, все же скорее прокурорским, а не депутатским взглядом, от колес его машины до собственно физиономии, ответил тот, – вроде бортовой компьютер сдох. Хана дело.

– Микросхемы, мать их, – пробормотал Бычок.

Чичиков неторопливо выбрался из машины и, расплывшись в улыбке, протянул руку:

– Чичиков.

– Иван.

К слову сказать, блестевшие у обоих на шеях золотые цепи были примерно одинаковой толщины и размера, поэтому между собеседниками сразу же установились ровные взаимоотношения. Оба как-то вдруг ощутили необычайное взаимное расположение. Скажем же пару слов о новом знакомом Чичикова.

Иван Федорович Мотузко был человеком целеустремленным. Начав во время оно банщиком в номенклатурной бане, Мотузко на манер летящего ядра сумел сделать приличную карьеру, то есть поднялся весьма высоко с удивительной даже для новых времен скоростью. Однако, достигнув назначенной ему вершины, он, в отличие от ядра, хоть и замедлил полет, но все же не упал. Был он высок, крепок телосложением, а черты лица были той примечательной твердости и воли, что отличает образ работника НКВД из фильмов времен перестройки. Даже любезно улыбаясь, Иван Федорович смотрел так, что казалось, сейчас он произнесет нечто такое, отчего судьба собеседника, а может, и не только его, а и всего государства, в один миг изменится радикальнейшим образом. Подаст вдруг команду: «Молчать! Лицом к стене!» и увенчает дело коротким и решительным: «Залпом пли!» Впрочем, ничего подобного он себе не позволял, предпочитая говорить то, что собеседник хотел бы слышать. Многие считали Ивана Федоровича человеком недалеким и на этом сильно погорели.

Вскоре «Пежо» Мотузко было взято на буксир, а сам он сидел в машине Чичикова и рассказывал тому о своих неприятностях. Выяснилось, что он-таки прокурор, но, увы, все еще районного масштаба.

– Представь, Серый, – рассказывал он Чичикову, – шесть лет, как Буратино, на заочном юридическом. В наше время без диплома уже нельзя. Зачеты, экзамены, а это все бабки. Должны были сразу на город посадить. Суки! Зачем шесть лет учился, чтобы в районе упираться? Где справедливость? Когда надо кого вытащить – к Мотузко. Одного мудака от «вышки» спас, сто штук мне обещал, козлина… Кого опустить ниже плинтуса – к Мотузко. А когда Мотузко на дороге встал, ни один шакал не подъехал. У всех дела, понимаешь. Один ты, Чичиков, человек!

Тут зазвонил мобильник, и Мотузко заговорил совсем в иной манере – ожесточенно и зло, да в общем-то скорее, заорал:

– Ну и что ты мне втираешь? Где твой Игорь?! Его разорвали, понял?! Разорвали! Иди к Тихонычу, иди куда хочешь! – дал отбой и в прежнем, совершенно дружеском тоне продолжил: – А давай, Серый, загоним мою тачку на техсервис и махнем в кабак?

– Давай! – запросто согласился Чичиков.

В дороге Чичиков расспрашивал Мотузко о городских делах, тот же, довольный сторонним собеседником, охотно распространялся об н-ских нравах.

– Вон, – кивнул Мотузко на витрину шикарного магазина, – магазин фирмы «Эъ».

– Странное название, – заметил Чичиков рассеянно.

– Название странное, а фирма сраная! – хохотнул Мотузко. – Нет, братик, все чики-чики, элитные стройматериалы и все такое, даже мэр там гуся покупал. Только люди оттуда бегут.

– Вот как, бегут? – так же рассеянно заметил Чичиков и подумал: «Запомню».

– И дела вроде путем, и все у него схвачено, а хорошие специалисты больше двух месяцев не держатся. Что возьмешь с бывшего мясника? – объяснив одним этим вопросом все затруднения фирмы «Эъ», подытожил Мотузко.

В этот момент он был совершенно искренен и совсем не помнил, что тоже когда-то был не академиком.

– Стоп, Бычок! – вдруг с неожиданным волнением потребовал Чичиков.

Тормоза «Мерседеса» взвыли, и он неловко ткнулся в бордюр.

– Чо ты, Серый? – удивился Мотузко.

– Подожди. – Чичиков впился взглядом в придорожный рекламный щит.

«Вы хотите стать гениальным? Быть может, Вы – гений! Мы откроем миру Ваш талант! Лечебно-методический центр при Центральной городской клинике приглашает всех желающих протестироваться на гениальность!»

Улыбающийся дядька в белом халате панибратски обнимал за плечи лохматого Эйнштейна.

– Плодовитый городок, – выдохнул Чичиков. – Езжай, Степан.

– Психи, видал? – жизнерадостно, в своей манере, вопросом, пояснил Мотузко.

– Так это психдиспансер шутит?

– Ха, диспансер! Тут целый цирк, братик. Не верь глазам своим. Написано – центральная клиника? Читай, психлечебница. Читаешь – психлечебница, а это ни хрена не психлечебница, это Институт прогрессивной кибернетики. Думаешь, все? Хрена, все, прогрессивную кибернетику органы курируют. А я тебе как человеку скажу, – есть у меня там человечек, – так вот, им эти органы до одного места, они там делами покруче занимаются.

Чичиков нарисовал на лице гримасу крайнего изумления, а Мотузко, польщенный произведенным впечатлением, понизил голос и значительно добавил, словно заколотил последний гвоздь:

– Они там чакры раскрывают…

«Чакры ему… Много ты знаешь, что они там раскрывают», – подумал Чичиков и решил было в ресторан не ехать, расслабляться время еще не подошло. Но тут же передумал – Мотузко такой, что, пожалуй, обидится, а он еще Чичикову пригодится.

Ресторан носил странное, на вкус Чичикова, название: «У «Титаника». Однако народ бойко выпивал и закусывал за столиками затонувшего корабля. Мотузко мясных блюд заказывать не стал, только рыбные и салаты, сообщил, что мяса не ест уже три года и прекрасно себя чувствует. Не взял он и водки, лишь бутылку шампанского, из которой выпил едва ли полфужера, а все больше подливал Чичикову.

За обедом говорили о пустяках, вроде перспектив коммунистов на грядущих выборах. Чичиков скучал. Наконец, поели-попили, и Мотузко предложил:

– Давай, братик, девочек выдернем. У меня девочка сейчас – закачаешься. Семнадцать лет, ноги от шеи, фигура. Я тебе честно скажу – водки я выпить, как видишь, – Мотузко кивнул на шампанское, – не любитель, всякой наркотой – ни-ни, а вот девочек люблю. Влетаешь, конечно, на бабки, а что делать?

Чичиков открыл было рот, но Мотузко слова вставить не дал:

– Слушай, Серый, у моей девочки подружка – закачаешься. Чеченка между прочим. Огонь-девка. Как-то разговор зашел, так она говорит: «Я, Иван Федорович, всегда на все готовая. Я и трусы не ношу, попробуй». Нет, ты веришь, я ей руку под юбку – и правда, голая. Ну, так как?

Чичиков хотел произнести фразу насчет интернационального города Н., чтобы соскочить с темы. Но успел только сделать страдальческое лицо. Мотузко понимающе заулыбался:

– Не бойся, девочки чистые. А вообще, ты прав, у нас в городе на кого попало лезть не стоит. Первое место по СПИДу, и все такое… Не хочешь? Ну и правильно. Правильно, о душе тоже думать надо. Ты не думай, братишка, что я о душе не думаю. Очень даже думаю. Было дело, Тибетом увлекался. Даже съездил туда два раза. Ну, у них там главное – чакры. Но не то оно все. Мы ж русские люди, православные. Я на иконы перешел. Есть у меня двое грамотных ребят, у них только покупаю и себе, и на подарки.

– В иконах разбираться надо, – сказал Чичиков, просто, чтобы что-нибудь сказать.

– Так я и говорю – грамотные ребята.

– Не нажухают?

– Так они ж, красавцы, не только грамотные, они еще и умные. Вот был недавно день рождения у начальника ГАИ – я ему икону красивую, блестящую, всего за сто баков, он доволен. Теперь могу ездить как король, – тут Мотузко помрачнел, вспомнив о поставленном в ремонт «Пежо». – Короче, если тема интересует, могу познакомить с человечками…

– Ты меня лучше с фирмой «Эъ» познакомь, – предложил Чичиков.

Мотузко смерил собеседника таким интересным взглядом, что тому не без усмешки подумалось: «Сейчас отдаст команду расстрелять». Но прокурор продолжал вполне ровно.

– А что, интересно? Нет проблем. – Мотузко взялся за телефон. – Алло! Алло, Валек? Как ты, братишечка? Тут у меня человек, твоей темой интересуется… Да, по делу. Кто? – Мотузко пощелкал пальцами, и Чичиков вложил туда свою визитку. – Генеральный директор фирмы «Гадес». Очень нормальный человек. Когда? Ага. Ага. Понял, спасибо. Давай, Валек, всех благ… Все, нет проблем, – сказал Мотузко Чичикову. – Сегодня в восемь вечера. Помнишь, магазин проезжали? Там на втором этаже…

– А в Институте прогрессивной кибернетики у тебя никого нет?

– Экий ты, Чичиков, хват! – восхитился Мотузко. – До всего у тебя дело… Есть человек, но ты к нему сам. Куратор ихний, полковник Паляниц. Скажешь, что я направил. Он мужик толковый. Прозвище, знаешь, у него какое? Лаврентий. Думаешь, обижается? Хрена, доволен. А вообще, лучше бы ты…

Мотузко задумался на мгновение, махнул рукой, глянул на часы:

– Ну что, Серый, по коням? Время. Эй, ласточка, где там наш счет?

Расстались сердечно, как лучшие друзья. Однако не успела машина Чичикова скрыться за углом, а Мотузко уже звонил Паляницыну.

– Алло? Привет доблестным чекистам. Слушай, Славик, тут к тебе человечек скоро нарисуется. Душевный человечек, только сильно любопытный. Ага. Ты пробей на всякий пожарный по своим каналам, что он и как он. – Мотузко продиктовал в трубку данные Чичикова. – Записал? Ага. Да, в субботу, как всегда. Давай.

И неторопливо зашагал к ожидавшему неподалеку такси.

Заканчивался рабочий день Артема. Заканчивался поздно, около восьми вечера, потому что работники фирмы «Эъ» не могли уйти из конторы без разрешения босса. Бывало, и до полуночи упирались.

– Ну вот, поработали, – сказал Артем.

Потемкин в который за сегодня раз задал вопрос:

– Коньяка налить?

– Спасибо, ограничусь кофем.

Потемкин достал из навесного шкафчика пузатую бутыль «Хеннесси» и стопочку. Молча налил и молча выцедил.

– Порядок.

Затем аккуратно спрятал бумаги в стол, выключил компьютер, но уходить не стал, а сел на диван под кондиционер в ожидании босса.

Пижонистый Потемкин нравился Артему. Не задирал нос, не указывал, что называется, молодому сотруднику его место. Без уговоров присоединился к рутинной работе – перебирать базы данных магазина и склада, подсказывал, какие из них можно похоронить навсегда, какие оставить, но засекретив, а какие подготовить для пытливого ока проверяющего.

И еще тем был любезен Потемкин Артему, что умел успокоить его после частых, на манер печенежских набегов босса. Тот являлся в контору не менее трех раз на день и всякий раз бывал истеричен и зол. Даже успел пригрозить Артему понижением оклада. На что Потемкин заметил:

– Наложи. Не понизит, просто боится, что у тебя не выйдет. Пугливый он.

Сегодня босс под занавес не нагрянул – позвонил и дал команду расходиться. Это подняло Артему настроение, к тому же бухгалтер Людочка вручила ему в конверте аванс – пятьдесят долларов. Артем вышел из подъезда и, попрощавшись с Потемкиным, пошел провожать секретаршу Светочку к троллейбусной остановке. Оставив ее там, направился своей дорогой. Идти до дома было минут двадцать, он любил эти вечерние прогулки, летний закат, какую-то вечернюю легкость, разлитую в воздухе. Прохожих мало, разве что собак выгуливают, всюду зелень. Но сегодня черт дернул сократить путь, воспользовавшись проходным двором.

Он вошел под арку, и вдруг возникло то же ощущение дежа-вю, что и в первый день в конторе. Словно когда-то он шел так же с работы, но то ли осенью, то ли утром. Опять было что-то не так.

– Стой, педик, тихо. Не рыпайся. – Перед Артемом возникли двое молодых людей крайне неприятной наружности. Глаза их не выражали абсолютно ничего, словно были из олова.

Артем обернулся – сзади стояли еще двое.

– Часы снимай, – распорядился первый.

Второй добавил:

– И «кроссы», и джинсы. Бабки давай.

Артем испугался и поэтому сделал то, что делать было вовсе не нужно – заорал. Заорал что-то вроде «помогите», совершенно не выговаривая согласных. Вместо того чтобы рвануть, что есть мочи, побежать: стоял на подкашивающихся ногах да еще орал.

Первый вскинул руку – в лицо ударила струя из газового баллончика, а второй двинул в ухо, и Артем упал. Кто-то больно наступил на шею, подбородок уперся в асфальт. Левую руку вывернули и сорвали часы.

Артем уже не кричал, не шевелился и не чувствовал своего тела. Только страх жуткой, никогда не испытываемой степени. Газ, правда, оказался слабым, глаза залили слезы, но не более. Ребята отпустили его и не спеша разглядывали добычу:

– Что за котлы? – спросил третий, по голосу – старший.

– По-иностранному написано.

– Давай сюда. Посмотри, Шило, что там у него еще…

Артему показалось, что этого страха он больше не вынесет, и он неожиданно для себя прямо с асфальта, так сказать, с низкого старта, рванул куда глаза глядят.

– Стой, козел, убью! – раздалось сзади.

Артем невольно, все из-за того же страха, оглянулся и успел заметить, как тот, с взрослым голосом, вскинул руку, в руке было что-то черное и блестящее.

Он запнулся о свою же ногу и упал. Но об асфальт почему-то не ударился…

Артем открыл глаза. Напротив него, на краешке стола сидел Потемкин и глядел так, словно Артем только что отмочил мировую шутку.

– Я что, спал? – хрипло спросил Артем и машинально посмотрел на дисплей, чтобы узнать время, но тот был выключен.

Он поднял руку с часами – часов не было. Болели плечо и подбородок.

– Людочку благодари, – сказал Потемкин. – Нашего телепортера. А времени сейчас – шесть часов. Реверс.

– Реверс… Ну ни фига себе.

– Нравится, да?

– Ничего, – неуверенно произнес Артем.

– Так коньяка налить?

– Лей.

– Ну вот, – обрадовался Потемкин и достал из навесного шкафчика две стопочки. – Знаешь, Тема, одному пить все же неудобно.

Выцедив стопочку, Потемкин засобирался домой.

– Пошли, босса все равно не будет.

– Почему? – тупо спросил Артем.

– Разве забыл, как мы сегодня в восемь уходили? Пойдем, я тебя подвезу.

Валентин Павлович Шкурченковв в самом деле начинал свою карьеру мясником, а вернее – раздельщиком туш на рынке. Кроме уже описанных достоинств, был он человеком самолюбивым, заносчивым и глупым. В наследство от отца, потомственного алкоголика, ему достался крайне неуравновешенный характер. И еще одно ценное свойство: он умел заставить человека работать на себя и выжимать из него все соки. Сделавшись владельцем фирмы «Эъ», он вообразил себя великим стратегом, без малого Наполеоном. Любил рассуждать об «идеологии фирмы», о том, что «вы все здесь одна команда», ни в грош при этом никого не ставя. По примеру японских корпораций хотел даже разработать гимн фирмы и присягу на верность, но в последний момент пожалел денег.

Вот к этому человеку и явился Чичиков со вторым своим коммерческим визитом. Апартаменты Валика Шкуры – так его величали за глаза знакомые – занимали весь второй этаж над его же магазином. В коридоре сидел охранник – Шкурченковв опасался незваных гостей, – он выслушал Чичикова и пошел докладывать боссу. Докладывал минут пятнадцать. Потом вернулся и спросил у Чичикова тухлым голосом:

– Оружие есть?

– Тебе сколько надо? – спросил в ответ Чичиков.

Достал бумажник, развернул его, выдвинул краешком пачку купюр и сказал:

– Вот мое оружие.

Да и вошел.

Кабинет Шкурченковва напоминал музей антиквариата. На стенах – с десяток картин разного размера, но все сплошь морские пейзажи; непременные каминные часы на массивной малахитовой подставке, с бронзовой немецкой женщиной и мальчиком; в углу – бронзовая же скульптурная композиция – турецкий всадник, похищающий девицу греческой наружности. О всяких там подсвечниках и канделябрах не стоит и упоминать, было их много и были они всюду, кроме стола. Стол же обычный, но красного дерева, не был обременен никакой оргтехникой. Стояла лишь настольная лампа с зеленым абажуром.

Чичиков одним взглядом охватил убранство кабинета и понял: «С этим можно не церемониться». Так как хозяин остался сидеть за столом, наклонив голову несколько набок, то Чичиков изящным движением метнул на столешницу визитку и непринужденно уселся в кресло напротив.

– Покупаем, продаем? – начал беседу Шкурченковв.

– Всего понемногу, – без выражения ответил Чичиков. – Я к вам с весьма привлекательным предложением.

– То, что для тебя привлекательное-то понятно, – почему-то перешел на «ты» Шкурченковв.

– Продайте мне души ваших сотрудников, Валентин Павлович, – тем же бесцветным голосом предложил Чичиков.

– Я тебе хоть душу, хоть что могу продать, была бы цена.

– Цена будет, – заверил его Чичиков.

– Ну и?

– Скажем… – Чичиков взял паузу.

Шкурченков поерзал в кресле и вдруг предложил:

– Ты это, ты эту самую моей жены купи. Со скидкой.

Это удивительное предложение Шкурченков сделал тоже без всякого выражения, под стать манере Чичикова. Непонятно было, шутит он или всерьез.

Супруга Валентина Павловича, Лариса Гавриловна, с отчеством, измененным на Георгиевну, была женщиной невыносимых им качеств. Мы опустим такие мелочи, как безобразная мужиковатая внешность и патологическая ревнивость. Даже оставим без внимания ее требование пятидесятипроцентной доли в его бизнесе; он выделил ей двадцать пять и жалел об этом безмерно. Лариса Георгиевна обладала странным свойством: когда она находилась в одном помещении с мужем, пусть и не досаждала ему попреками, а занималась своими делами, скажем, по телефону болтала, Валентин Павлович чувствовал себя последним ничтожеством. Что только он не делал, чтобы побороть в себе это скотское ощущение. Даже как-то раз пожаловался друзьям-приятелям по парилке, на что Паляницын усмехнулся в усы, деляга Зуб тут же рассказал анекдот к случаю, а Мотузко важным тоном пояснил:

– Это феномен астральный. Она тебе, Валек, заблокировала космическую чакру, вот здесь, – и постучал костяшками пальцев по лысеющей макушке Валентина Павловича. – Закоротила на себя и питается твоими излучениями.

Валентин Павлович хихикнул для приличия и с плохо скрываемой надеждой в голосе спросил у Мотузко:

– А что делать?

– Вешаться, – по-отечески ласково присоветовал Паляницын и с удовольствием опрокинул на себя ушат ледяной воды.

Мотузко наморщил не без актерства лоб и сказал:

– Ты к бабке сходи. Пускай порчу снимет.

В тот же день Валентин Павлович по первому попавшемуся на глаза объявлению устремился к бабушке-провидице. Та сразу разглядела солидного клиента и, не обращая внимания на его сбивчивую речь – Шкурченков пытался объяснить, что ни во что такое он не верит, но вот есть космическая чакра, и ее нужно ему раскрыть, – рассказала, что его замордовала жена, которая на самом деле не жена, а энергетический вампир. Валентин Павлович совсем потерялся, лишь робко спросил:

– Вы что-то можете сделать?

– Нет, голубчик, не могу. Закодирован ты. Тебя еще раньше, до нее закодировали. А кто закодировал – того не вижу.

– Я заплачу, – дрогнувшим голосом произнес Шкурченков.

– Нет, голубчик, не надо мне твоих денег, не хочу брать обманом.

– Может, кого знаете, кто может?..

Провидица задумалась, какая-то тень пробежала по лицу. И совсем по-иному, жестко сказала:

– Тебя – только Лукьян. Это большой колдун… Но ты человек пустой и шибко самоуверенный, гусь прямо. Нет, не удержится Лукьян – захомутает тебя. И не гляди на меня так. Денег у тебя много, но для Лукьяна ты пшик. Был бы ты другим, он бы раскодировал. Еще бы совет какой дал. А теперь ступай, не выйдет у нас с тобой бизнесу.

Пару секунд Чичиков смотрел в глаза Шкурченкова и вдруг громко, от души расхохотался.

Валентин Павлович обиженно скривился:

– Чо ржешь?

– Смешно очень. Рассмешил ты меня.

– Ты в чакрах хорошо разбираешься? – вдруг спросил Шкурченков.

– О-о! Вижу руку прокурора Мотузко. В чакрах я разбираюсь хорошо. Ты мне души продай, сразу полегчает. Они там у тебя в конторе все равно мертвые. Не люди.

– Какие они там люди, – брезгливо заметил Шкурченков. – Так, человеческие огрызки.

– Так уж и огрызки. Видел бы ты их в ином, так сказать, свете, хе-хе. Ладно, из уважения к твоим страданиям, по четыреста ложу.

– Четыреста чего? – не понял Шкурченков.

Однако голос его уже сделался деловым, то есть с оттенком презрения.

– Долларов, чего ж еще. За четыре мертвые души выходит тысяча шестьсот.

– Подожди. Значит, я тебе – души?

Чичиков согласно кивнул и достал купчую.

– А ты мне, значит, деньги? Не, не пойдет. Подумать надо. Откуда я знаю, почем мертвые души?

Чичиков снова хохотнул.

– Ты еще скажи, что товар странного свойства. Ты еще мне вместо мертвых душ пеньку предложи.

– Чего предложи? – не понял Шкурченков.

Ему в этот момент вспомнился совет Паляницына.

– С кем ты собрался советоваться? Я единственный покупатель такого рода товара. А вот ты продавец не единственный. И потом, я же не твою душу. Тебе их жалко, что ли?

Шкурченков не ответил, а принялся изучать купчую.

– Путево составлено. Только, понимаешь, мне такие деньги брать не солидно. Узнает кто – засмеют.

– А ты никому не рассказывай.

– Все равно узнают, – шлепнул своей пухлой ладошкой по столу Валентин Павлович. – Лаврентий все про всех знает. Я столько денег на одну поездку в Крым трачу. Так это в Крым. А если в Европу куда… – он снова шлепнул ладошкой.

– Имей в виду, что деньги здесь – скорее символ наших обоюдных намерений. На самом деле я тебе плачу гораздо больше. По-царски плачу, чтоб ты знал. Ты пока на них, на этих четырех зарабатываешь, ты свою душу убиваешь. Вот еще с годик поездишь на них, и все. Приду я и бесплатно твою мертвую душу заберу. А так тебе полное освобождение. Имей в виду, если я их сейчас не заберу, ты потом от них ни за какие бабки не избавишься.

– Да все понятно, но не могу я так замало продать. Пацаны не поймут. Давай хоть, что ли, десять косарей за всех четверых? А пятого как? Их там сейчас пятеро…

– Пятый не мой клиент. Ну отчего ты, Валек, такой жадный?

– А иначе нельзя, иначе схавают, – не без удовольствия объяснил Шкурченков.

– А вот как не дам я тебе десяти тысяч? Вот повернусь и уйду.

– Это ты меня на понт берешь. Не знаю зачем, только тебе эти души позарез нужны. Так что давай по рукам и закроем тему.

– Нет, не пойдет. Нет в тебе той солидности, чтобы я тебя мог уважать. Поэтому будет по-моему. Я тебе по четыреста, хотел пол тыщи, но сильно ты жадный. Правильно тебе бабка сказала – шибко самоуверенный ты гусь.

– Какая бабка? – внезапно осипнув, спросил Валентин Павлович.

– А та, что денег не взяла.

– Ты… Ты… Лукьян?

– Фу… – Чичиков состроил мину крайнего пренебрежения. – Колдовство, наговоры. Детский лепет, право слово. Ну что, решился?

– Давай. Что там надо?

– Фамилии-имена-отчества впиши, этого хватит, не в тюрьме. И распишись. – Чичиков уже отсчитывал деньги. – Вписал? Быстро строчишь. Вообще, вижу, страх тебе полезен.

Чичиков с удовольствием расписался, даже причмокнул. Подул на подпись и спрятал купчую в карман. Заметив, что Шкурченков смотрит на него как-то просительно, откровенно грубо спросил:

– Чего тебе еще?

– А с женой как?

– А что мне за дело до твоей жены? Прощай.

Чичиков покинул Шкурченкова. Тот долго сидел в неподвижности и смотрел на деньги. Чувствовал он большое утомление и ватность мысли. Но потом все же очухался. И тогда позвонил Вячеславу Тихоновичу Паляницыну.

Переговорив со Шкурченков, Паляницыну отключил мобильник и сообщил директору Института прогрессивной кибернетики, у которого он был в гостях:

– Шкура только что мертвые души продал.

– Вот как? – промурлыкал хозяин дома. – И кому же, интересно?

– Некоему Чичикову, по которому меня просила поработать прокуратура.

– А что же мне не говоришь?

– А что, тебе все говорить?

– Если человек интересный, то говорить. Вон, души скупает.

– Днем я этого не знал.

– Да, интересная каша заваривается… – мечтательно произнес директор, позвякивая ложечкой в стакане с чаем. – Пора, наконец, Вячеслав Тихонович, проверить, чего мы стоим.

– В смысле?

– Не напрягайся, в научном.

И хозяин дома мелко рассмеялся, как бубенчиком зазвенел.

А Чичиков, выйдя от Шкурченкова, подумал вслух: «Четверо-то оно четверо, а вот пятый кто? Нехороший паренек, порченый. Не по моей ли части порченый?» Город Н. нравился Чичикову все меньше.

Глава 4. Проект «Поиск гения»

В фирмах города Н. принято было работать и по субботам. «Эъ» не была исключением. В девять утра к двери офиса подошел Артем. Дверь заперта, контора на сигнализации. Что за черт?

У Артема был ключ, он снял контору с охраны и вошел. Минут через десять он понял, что вчера чего-то недогнал или упустил. Наверное, шеф сделал эту субботу нерабочей. Еще минут через десять он собрался уходить. Не звонить же в самом деле шефу и спрашивать? А домашних телефонов сотрудников он не знал. Но тут позвонил сам Шкурченков, удивился, что отвечает молодой сотрудник. И вскоре явился лично. Глаза его как-то странно бегали. Движения отчего-то были суетливы.

– Что, никого нет? – спросил он с порога с некой поспешностью и придыханием.

Артем пожал плечами. Босс обошел, точнее обежал комнаты и опять спросил:

– Что, никого не было?

– Я не знаю…

– Что ты вообще знаешь? Что ты вообще можешь знать?! – вдруг истерично заорал босс, осекся и просверлил Артема таким диким взглядом, что тот аж съежился. – Пятый не его клиент… Ах, мать твою! Да это же кидалово! Его надо срочно за жопу брать! Мочить урода!

И не объяснив ровным счетом ничего – кого брать, зачем мочить, – выскочил на улицу.

Артем на всякий случай сидел еще час. Потом ему стало совсем тоскливо, он хотел было выпить еще одну, уже пятую по счету чашку кофе. Но вместо этого дерябнул Потемкинского коньяка, грамм сто пятьдесят. После чего решился все же уходить. Тщательно запер дверь, сдал на охрану, проверил, хорошо ли заперта. На сегодня рабочий день был закончен.

Каждую субботу, к двум часам дня не самые последние люди города Н. собирались в бане: попариться и потрепаться. Маленькая, уютная банька размещалась в неприметном подвальчике обычной пятиэтажки.

Уже приехали Паляницын, Мотузко, деляга Зуб и другие. А вот Шкурченков задерживался. С утра он обрывал телефоны своих сотрудников, послал охранника с шофером по всем четырем адресам. Исчезнувшие сотрудники были людьми одинокими – кто разведен, а кто еще не успел обзавестись семьей. Поэтому некому было объяснять, дома ли они, или, если нет, то куда делись. К полудню Шкурченков дошел до такой степени бешенства, что решил лично участвовать в операции: велел везти его к этому уроду Сычаге и ломать к черту двери квартиры. Охранник поддел фомкой фанерную дверь, запертую на хлипкий замок, и без труда сорвал ее с петель.

– Вот уроды, – удивился Шкурченков. – Мало я им, что ли, плачу, чтоб дверь нормальную поставить?

Но вспомнил, что Сычага брал на фирме хорошую индонезийскую дверь, и сказал охраннику:

– Ну, давай, ты первый.

В квартире Сычаги было пусто. То есть совершенно пусто – ни тебе стола, ни тебе стула. Голые стены. Спать не на чем, кушать не из чего. Даже газовой плиты не было. Дверь на балкон забита, окна тоже наглухо заколочены. Трубы все и в кухне, и в ванной, и отопления обрезаны и заварены.

Валентин Павлович, дабы унять ярость и страх, подъехал к ближайшей пивной и, оставив охранника с шофером, пошел глушить пиво. Несколько взяв себя в руки, он решил разобраться и с остальными квартирами. Теперь уж он не выходил из своей «Ауди», а сидел и ждал, что придут и расскажут. А что рассказывать-то было? Везде одно и тоже. Только с квартирой секретарши произошла небольшая накладка. Соседка-старушка, приоткрыв взятую на цепочку дверь, испуганно спросила:

– Что это вы делаете?

Охранник поднес к щелочке удостоверение работника милиции, чуть ли не в нос сунул и сказал бабульке, чтоб та не возникала – человек исчез. Соседка ахнула и открыла дверь. Так что пришлось вскрывать квартиру под ее любопытным взглядом. Она еще и сунулась следом, и снова ахнула:

– Ой, и ограбили дотла!

– Иди, бабка, пока по голове не дал! – рявкнул охранник, прилично осатаневший уже от всех этих чудес.

Старушенция с достоинством поджала губы и, закрывая за собой дверь, сказала:

– Я вот позвоню вашему начальству.

– Да хоть президенту! – не остался в долгу охранник.

Вот почему Валентин Павлович изрядно опоздал в баню. Компания уже после парилки расположилась вокруг бассейна, попивали пиво.

– Ну как торганул? – с ехидцей осведомился Паляницын.

Он никому не рассказывал о вчерашнем звонке, решив дождаться героя торжества, хотя, по правде сказать, очень хотелось рассказать. Шкурченков не ответил, молча разделся, подошел к бассейну и плюхнулся в воду. И только потом, вынырнув, издал нечленораздельный, рычащий звук. Деляга Зуб подначил с деланой обидой:

– Валек, ты бы хоть яйца помыл, а потом нырял.

– Ну и почем нынче идут мертвые души? – продолжал веселиться Паляницын.

– Я вам скажу, мужики, не надо об этом говорить. – Валентин Павлович был очень серьезен.

– Ты, Валек, совсем охренел, – заговорил прокурор Мотузко. – Уже мертвыми душами приторговываешь. Воздухом не пробовал? Погубит тебя жадность.

– Ты бы видел этого Чичикова… – сказал Шкурченков, словно об открытии поведал.

– Да видел я. Нормальный мужик.

– Норма-альный? – Шкурченков задохнулся от негодования.

– Пивка, пивка давай, а потом все остальное, – посоветовал еще один участник компании, директор вещевого рынка; имя директора, впрочем, не имеет значения для нашего повествования.

– Славик, – Шкурченков повернулся к Паляницыну, – скажи, что мне делать?

Паляницын досадовал, что так бездарно преподнес свою осведомленность в этом необычном деле. Можно же было позначительнее, позагадочнее, чтоб все знали: Лаврентий он и есть Лаврентий, видит всех насквозь и спуску никому, если что, не даст. Но с этим дураком Шкурченковым одни обломы. Поэтому он хмуро, с ленцой обронил:

– Докладывай, что ли.

– А в парилочку бы… Тет-а-тет.

– Это что же, от друзей секреты? – Мотузко изобразил обиду в голосе с некоторой даже долей угрозы.

– Ты понимаешь, Ванек, тут дело такое…

Мотузко развел руками, мол, банкуй. Паляницын нехотя поднялся, нехотя отставил кружку.

– Ну, пойдем, что ли.

Пока Шкурченков в парилке рассказывал Паляницыну про чичиковское кидалово и про чудеса с квартирами, Мотузко подробно изложил остальным, как познакомился с Чичиковым, каков этот Чичиков хват, что девками и иконами брезгует, а над тибетской эзотерикой смеется.

– Все не могу понять, что за интересы у этого Чичикова. Увидел магазин Шкуры – знакомь его со Шкурой. Рекламу Института кибернетики увидел – кричит, знакомь его с Лаврентием. Все пробивал, что за институт? Я, в натуре, ничего такого не сказал ему без санкции Лаврентия. Непонятно, зачем у человечка такой интерес. Ничего я ему не сказал.

– Долго парятся, – заметил деляга Зуб. – Что он там ему шепчет?

– Чичикова парафинит, – серьезно произнес директор рынка.

Мотузко посоветовал пойти послушать, а потом рассказать товарищам.

Тут дверь парилки распахнулась. Паляницын энергично опрокинул на себя ушат ледяной воды, что стояла тут же, под стенкой, в большой деревянной бадье, лед плавал в ней крупными глыбами. Нехорошим хмурым взглядом окинул приятелей и мысленно выругался. Будь его воля, он бы их всех пересажал. Знают слишком много, гонора, что у президента, только и того, что его, Паляницына, боятся. Что боятся, то хорошо, на каждого отдельная папочка заведена: что, с кем, сколько. Но слишком много знают, собаки. А за каждым не углядишь. Теперь о Чичикове прознали, в то время как знать о нем должен только он, Паляницын. Вот взять бы их прямо здесь, да к Харлампиевичу в тюрягу, чтоб передохли. И тогда спокойно и вдумчиво заняться Чичиковым, потому что здесь перспектива. Перспектива избавления Вячеслава Тихоновича от упырей Института прогрессивной кибернетики.

Упыри эти уже так измучили Паляницына, видавшего разные виды чекиста, что не рад он был тем деньгам, которые наваривали они с директором, главным упырем, ласковым до озноба Нестором Анатольевичем. Очень часто думал Паляницын, как избавиться ему от этого ярма, часто воображал, как своими руками, из своего табельного «макарова» аккуратно проделывает дырки в их вурдалакских черепах.

Вместо этого приходилось пить чаи, ходить на их жутковатые эксперименты и нагло врать начальству, что ничего такого, чертовского, потустороннего, в институте не происходит. Это здесь, в парилке он был всеведущим Лаврентием, а там, прости, Господи, мокрой курицей.

Непонятно, каким боком этот Чичиков касается института, зачем интересуется. Надо пробить по всем каналам. Хорошо бы познакомиться лично. В общем, надо работать. Паляницын бы прямо сейчас, сию же минуту и взялся за дело, но эти придурки… нечего показывать перед ними лишний интерес.

– Утер Шкуре сопли. – Паляницын принял кружку пива из рук расторопного банщика и с деланой неторопливостью отхлебнул. – Так-то.

Мотузко понимающе усмехнулся.

– Ты, Славик, еще не выяснял, он не из Москвы? А то номера какие-то странные…

– Пойду, массаж возьму, – как бы и не слыша его, сообщил Паляницын. – Что-то суставы крутит.

– Да-а, видно жирный гусь этот Чичиков, – мечтательно пропел ему вслед деляга Зуб. – Много сдерет с него Лаврентий.

– С такого сдерешь. – Вывалившийся из парилки Шкурченков расслышал последнюю фразу Зуба. – Такой сам сдерет…

В воскресенье, с утра Чичиков пребывал в крайней досаде. Он бездарно терял второй уже день кряду. И так он задержался в этом городишке.

Употребив на завтрак омлет с гренками, а затем парную осетрину в грибном соусе, а затем, на этот раз в качестве средства от расстройства духа, мясо по-французски, он несколько воспрянул и совсем было решился ехать на квартиру директора института, адреса которой он пока, впрочем, не знал. Чичиков собирался узнать его у Паляницына, чего проще. Что в институте есть мертвые души, он ведал, учуял, когда смотрел на рекламный щит.

Вчера Чичиков целый день пытался дозвониться до Мотузко, чтобы через него добраться до Паляницына. Но Мотузко по субботам выключал мобильник: во-первых, баня, во-вторых, амурные дела, – и Чичиков так и не дозвонился. Справочное бюро ни Паляницына, ни Мотузко не знало. Это Чичиков понимал – за умеренную плату оно не знало бы, в каком городе работает. Конечно, вдумчивый читатель может сказать – а что бы Чичикову не подождать до понедельника, не поехать прямо в институт, там и телефоны на стенде, и словоохотливая вахтерша, чего же проще? Но не таков порядок дел у Чичикова. Оказаться раньше времени в месте предполагаемой сделки – очень плохая примета. Не то даже, что можно столкнуться с самими «мертвяками», как их называл Чичиков, Чичикова «мертвяки» вовсе не замечали, даже если смотрели на него в упор – не видели. Разве у самых изощренных могло возникнуть видение некоего облака.

Однако недаром говорится, что на ловца и зверь бежит. Не успел Чичиков улечься для усвоения завтрака на кушетку, не успел взять в руки сотовый телефон, чтобы позвонить Мотузко, как в комнату сунулся Бычок и сообщил, что за дверями номера дожидается какой-то Паляницын.

Чичиков живо вскочил. Быстро облачился в пиджак, придирчиво посмотрел на себя в зеркало, пригладил волосы, поправил перстень на пальце и сказал:

– Зови.

Паляницын уже знал, что фирма «Гадес», действительно возглавляемая неким Чичиковым, существует и зарегистрирована в республике Ингушетия, в свободой экономической зоне «город Назрань». Это внушало некоторое спокойствие – раз человеку есть, что терять, значит, с ним можно разговаривать. А то, понимаешь, Шкура напустил дыму… Мол, и Чичиков не Чичиков, а колдун Лукьян, и квартиры у него, понимаешь, ободранные. Не московская, правда, фирма «Гадес», по крайней мере офиса у нее в Москве не было, и Чичиков в Москве не проживал, ну и ладно. Кроме того, сделал запрос в ментовке – такой в розыске не числится, никогда не сидел, даже не привлекался.

В трагедии Шкурченкова Паляницына забавляло, что получил тот от Чичикова сущие гроши, а Паляницыну отстегнет двадцать тысяч, чтоб не дергали его охранительные органы за четырех пропавших сотрудников. Поэтому в номер к Чичикову Паляницын зашел в прекрасном настроении.

– Ба! Вячеслав Тихонович! – широко распахнув руки для тесных объятий, просиял Чичиков. – Не поверите, с утра о вас думаю. Думаю, где ж он прячется, полковник Паляницын? Ни телефона, ни адреса нет, полная конспирация. А он – вот он, сам пожаловал! Вот так сюрприз!

С этими словами Чичиков заключил-таки Паляницына в объятия. Тот сопротивлялся, напряг мускулы, стараясь разжать чичиковскую хватку, но Чичиков был плотного сложения и, пока не завершил приветственную речь, полковника не выпустил.

– Ну, рассказывайте, что за беда привела вас ко мне? Так сказать, к ничтожному, мелкому коммерсанту. Право слово, не нахожу причины. Загадка, да и только.

Паляницын обалдел. Не того он ожидал. Запанибрата его даже высокое губернское начальство не держало, с чекистами так разговаривать ничей язык не повернется. «Инициативу перехватывает, гад, – смекнул Паляницын. – Умен». На мгновение ему показалось, что они с Чичиковым коллеги, но он отмел это, как наваждение, и, наконец, заговорил:

– Служба такая. К кому только ходить не приходится. Вами, Чичиков, в городе очень даже интересуются.

– Пусть их интересуются, – небрежно махнул рукой Чичиков. – А мы с вами сейчас по коньячку. Степан! Пулей сгоняй…

– Ну что вы, Сергей Павлович! Мы же солидные люди. – Паляницын положил на стол дипломат и вытащил из него коробку с «Метаксой». – Я из коньяков только «Метаксу» пью, настоящую. Мне наша таможня предоставляет. А больше здесь нигде ее не взять. Как, Сергей Павлович, надругаемся над ней?

Паляницын пытался перехватить в разговоре инициативу и приготовить для себя благоприятную позицию. Удачей, как ему показалось, было то, что Чичиков первым выказал интерес в области коньяка. Клиента, как учит чекистская теория, надо ловить на его же интересе. Но поди вот так сразу нащупай интерес этот. Свой же интерес – как бы ущучить директора ИПК, – надо было ни в коем случае не выказывать даже полунамеком.

– Степан, изобрази, – распорядился Чичиков.

Степан проворно поставил на стол две стопочки, порезал тонко лимон и бережно, как ребенка из колыбели, достал бутылку из коробки. Так же бережно, без лишнего звука открутил крышку. Нос защекотало от густого аромата. Раздалось упоительное бульканье: темно-коричневая жидкость до краев заполнила стопки. Чичиков поднял свою, одним глотком выпил, крякнул и закусил лимончиком. Паляницыну ничего не оставалось, как поддержать почин – везде этот Чичиков его опережал.

– Рассказывайте, – Чичиков с некоторой игривостью шевельнул бровью. И даже подмигнул.

– Я по просьбе Валентина Павловича Шкурченкова пришел. Беда, понимаешь, у человека.

Чичиков заломил бровь, на этот раз с удивлением.

– Выходит так, Сергей Павлович, что вы его обманули.

– Я вижу, замечательный вы человек, – не моргнув глазом, ответил Чичииков. – О друзьях хлопочете. Друг, он всегда за заботу отблагодарит, не так ли?

«Опять в самую дырочку попал, прохвост», – отметил Паляницын. И продолжил с напором:

– Он четырех сотрудников потерял.

– Новых наймет, – обронил Чичиков, поднимая следующую, уже подготовленную Степаном стопку. – В чем проблема-то?

– Никакой проблемы, если бы они не исчезли самым непонятным образом. Точнехонько после вашего визита к Шкурченкову. Вы ведь заключили с ним какую-то сделку?

Паляницын глянул на Чичикова профессионально острым взглядом, прямо автогеном взрезал.

– Какую такую сделку? – с неподдельным интересом спросил Чичиков.

«Насчет мертвых душ», – чуть было не брякнул Паляницын, но понял, что чепуха получится, Чичиков, еще чего, в лицо посмеется.

– Это насчет мертвых душ, что ли? – спросил Чичиков и поднес ко рту третью стопку. – Ладно, Вячеслав Тихонович, оставим дурака Шкурченкова в покое. Вы свое исполните, он вам заплатит… Вы мне вот что лучше расскажите, что за человек директор Института прогрессивной кибернетики? Для начала – как зовут человека. Любопытствую, знаете ли.

– Хм… Вы что же, мысли читаете? – Паляницына зацепило чичиковское «он вам заплатит».

– Да что мысли, – махнул рукой Чичиков. – Мысли – это такие пустяки. По мне так страхи гораздо занятнее, фобии, знаете ли.

Паляницын вспомнил о своем страхе перед институтскими упырями.

– Так как звать человечка-то? – вернулся к своему вопросу Чичиков.

– Кого звать? – забывшись, спросил Паляницын.

– Того, кого вы боитесь сильно. Директора.

Паляницын молча хватил коньяку, взглядом показал Бычку, чтобы наливал еще. Тот исполнил, и Вячеслав Тихонович снова употребил.

– Степан, поди пива попей, – распорядился Чичиков.

– Нестор Анатольевич Перетятькин, – убитым голосом сообщил Паляницын, когда дверь за Бычком затворилась.

– Зря вы так его опасаетесь, голубчик, – ласково промурлыкал Чичиков.

Паляницын вгляделся в лицо Чичикова, смутно соображая, помощник ли ему Чичиков. Хватил еще коньяку и неожиданно для себя пустился в объяснения.

– Перетятькин и еще двое в институте что-то вроде банды. Один заведует «больничкой», называемой лечебно-методическим центром, плакаты про гениев видел? Выписывают жмуров из морга, обязательно, чтобы труп был свежий. Также имеются подозрения, что они и сами умерщвляют пациентов.

– Ну а вам-то что с того? – нимало не удивился Чичиков.

– Мне-то? – переспросил Паляницын. – А вот слушай, Чичиков. Как-то приглашает меня Перетятькин в «больничку». Что за ерунда, думаю. На хер мне оно не упало. Заводит в бокс в районе подвала. Посередине стол, на нем – жмурик, твердый, как бревно. Заведующий «больнички», Аркадий Никифорович Дятел с подходцем, эдак говорит: «Вы человек видавший виды, с хорошими нервами, иначе и приглашать не стали бы». Думал, какой-нибудь гремящий аппарат покажут – искры, взрывы. А они жмурика давай в магнит засовывать. Светился он у них там. Нехорошее зрелище – в полной темноте словно светящиеся муравьи по жмуру бегают… угольками. Спрашиваю, в чем здесь смысл. Вот что мне они ответили.

Паляницын полез в «дипломат», вынул оттуда бумажку.

– Читаю дословно. «В мире известны опыты над умирающим телом, когда душа, так сказать, отлетает. Уже измерено, что высвобождается и исчезает незнамо куда четыре грамма веса. Вы скажете, четыре грамма – это херня? Ничуть не херня! Подставьте в формулу Эйнштейна – ее каждый ребенок знает, – знаменитый эм-цэ-квадрат. Такой дефект массы эквивалентен четырем Хиросимам. Куда, спрашивается, девается вся эта прорва энергии? Мы же здесь, у себя наблюдаем приборами высокочастотный след, так сказать, информационный пакет. Если удастся канализировать эту энергию в наш мир, мы получим дешевый и практически неисчерпаемый ее источник». Лекцию целую отбарабанил, как школьнику, а тело обратно в морг не вернул. Что они с ним сделали – неизвестно.

– Компромат собираете, полковник?

– А что делать? – развел руками Паляницын. – Жидковат, конечно, компроматец, вон, в лесопосадках на каждом шагу холмики могилок бомжей.

– Я так понимаю, у нас речь не о могилках, а о сверхоружии, это самое меньшее, полковник.

– Да ну? Вот ведь не подумал, а ведь точно, все сходится. – Паляницын глянул в свою бумагу: – «Четырем Хиросимам». Так-так-так. Это что выходит? На кого они работают, спрашивается? Вот где вопрос. Вот, Чичиков, где собака порылась! Ты меня понимаешь?

– Отчего ж не понять. Еще по одной? – Чичиков взялся за бутылку.

– Давай. Очень хорошо. Чего я сразу не сообразил? Сейчас в верхах знаешь, какая шпиономания? Все из-за ихней многовекторности. Ложится спать агентом запада, просыпается агентом Киева. А еще хохлы в Крыму, не забывай. – Паляницын вспомнил об имеющейся у него в Ялте квартире. Курортный сезон, сейчас бы у моря, в казино сидеть.

– Какие хохлы, любезный? Весь Крым татары скупили и ваши, Н-ские. Только, полковник, о курорте потом помечтаешь.

«Черт какой-то этот Чичиков, а не человек, – подумал Паляницын. – Мысли угадывает. То-то Шкура обосрался».

– Какой еще курорт?

– Эта… Казино, девочки по вызову, шашлычок с лавашиком на склонах Ай-Петри, – скучным голосом перечислил Чичиков любимые развлечения Паляницына в Ялте. – Ну а третий из этих страшных людей кто?

– Каких людей?

– Перетятькин, Дятел, а кто третий?

– А… Евгений Петрович Миокард. По данным, так в детдоме окрестили. Очень опасный человек. Мощный гипнотизер. Заведует лабораторией высших способностей человека. Могу рассказать, был очевидцем некоторых опытов.

– Увольте. Вот от этого увольте. Все, что мне нужно сейчас, это телефоны Нестора Анатольевича.

– Пожалуйста. – Паляницын полез в карман. – Его визитка.

– А домашний?

– У него дома нет телефона.

– С чего бы это у него не было домашнего? – вопросил Чичиков, обнюхивая визитку. – Ого! Интересно. Знаешь, полковник, чем пахнут визитки у директоров институтов?

– Чем? – хмуро и нехотя произнес Паляницын.

– Чем-чем! Завхозами, вот чем! Кстати, кто у вас там завхозом?

– Это важно?

Чичиков кивнул.

– Свисток Петр Петрович, замдиректора по АХЧ.

– Славно, славно… – Чичиков потер пухлые ладошки и вопросительно посмотрел на Паляницына.

– Чего еще?

– Телефончик.

Паляницын залез в справочную своего мобильного и продиктовал номер.

– Ну все, поговорили, Вячеслав Тихонович, и будет.

– А гарантии?

– Какие тебе гарантии? Тебе что, назвать казенные суммы, которые вы с Перетятькиным в карман положили?

– Это доказать невозможно.

– Пока подсудимый жив, все доказать возможно. Закон юриспруденции! – Чичиков громко, душевно рассмеялся.

Паляницын почернел лицом, но сдержался. Он угрюмо посмотрел на Чичикова, кивнул и стал уходить.

– А на посошок? – крикнул вслед ему Чичиков.

– Я и сам, Сергей Павлович, шутки юмора шутить умею, – отозвался от двери Паляницын.

Спускаясь по лестнице, Паляницын думал – звонить или не звонить Нестору Анатольевичу? И чем ниже спускался, тем больше выходило, что нужно звонить, тем больше Паляницын боялся директора, и все меньше – Чичикова.

Забравшись в свой опель, Паляницын, наконец, созрел и взял в руки мобильник.

– Слушаю, Вячеслав Тихонович, – отозвался Перетятькин бархатным негромким голосом. – Ты, как я понимаю, от Чичикова?

– Так точно, Нестор Анатольевич, от него. Собака этот Чичиков.

– Так ли уж собака? – рассмеялся директор. – Давай по порядку.

– Мысли читает, визитки на нюх пробует.

– На нюх, это как?

– Твою визитку нюхал. Сильно нюхал, а потом знаешь, что говорит? Говорит, завхозом пахнет. Как только про завхоза сказал, сразу весь интерес ко мне потерял.

– Завхоз, говоришь? Интересное дело. А про мертвые души разговор был? – вкрадчиво поинтересовался Перетятькин.

– Ни словом не обмолвился, – буркнул Паляницын.

– А чего ж ты его не спросил, а, Тихонович?

«Спросишь его, как же», – подумал Паляницын, а вслух сказал:

– Не было подходящего повода. Кто ж такие вопросы при первом знакомстве спрашивает?

– Так, значит, он меня ищет?

– Да, еще как! Телефоны требовал, говорит, почему домашний не говорю, а я говорю, что дома телефона нет. Не поверил, собака.

– Не волнуйся, дружище, не волнуйся, – промурлыкал совсем уже ласково директор. – Разберемся.

И без предупреждения оборвал разговор.

«Знаю я, как вы разберетесь, – подумал Паляницын. – Предупредить Чичикова?»

И решил не предупреждать: от этого Чичикова благодарности не дождешься. Пускай работает сам, поглядим, какой он могучий.

В это время Перетятькин уже набирал номер, известный очень немногим людям, – телефон Хозяина.

Александр Владимирович Ибрагимов не зря считался негласным хозяином города Н. Был он умен, жесток и ухватист: умел ставить перед собой цели и умел их достигать. Многие ненавидели его, некоторые любили, но все без исключения – боялись. Улыбался он редко – только перед видеокамерами. Причем взгляд оставался холодным и жестким, а если какой журналист задевал за живое неловким вопросом – делался злым.

В этой жизни Александр Владимирович любил три вещи: деньги, власть и футбол. Причем деньги ценил, скорее, как средство, как знак высокого жизненного статуса. Властвовать предпочитал не публично – политика и прочая суета, – а закулисно. Дергал за ниточки через расставленных на ключевые посты верных людей.

Но настоящей и всепоглощающей страстью Хозяина был футбол. Александр Владимирович мечтал презентовать городу Н. команду европейского уровня. Вот здесь ему и не везло.

Футбольный клуб города Н. – «Забойщик», который жители Н. во дни поражений называли «Запойщиком» – командой европейского уровня становиться упорно не желал. Чем больше средств тратил Хозяин на любимое детище – тем хуже играл «Забойщик». И совершенно отвратительно – на европейской арене. Приглашенные из Европы тренеры терялись в догадках: вроде бы и по европейской футбольной науке учат, а команда проигрывает. И как проигрывает! Что не международный матч – то разгром. И не спишешь ведь на особенности национального характера: больше половины игроков тоже приглашенные из разных стран. С этими игроками творилось что-то загадочное. Купят, или как говорят в футбольном мире, подпишут молодого перспективного, скажем, нигерийца или бразильца, или румына какого-нибудь, матч-другой побегает, попотеет, как у себя на родине, совершит немало футбольных чудес, окропит бальзамом сердца болельщиков, а потом куда что делось – непонятно, зачем такие деньжища были на него угроханы.

А чем только Хозяин не ублажал своих любимцев, что только не дарил: иномарки дорогие, квартиры в элитных домах, билеты на концерты поп-звезд. Ничего не помогало.

Если бы только можно было заполучить настоящих звезд мирового футбола! Но не хотели почему-то итальянские или английские знаменитости играть в городе Н. Да если бы захотели – кто поручится, что не произойдет с ними той же загадочной метаморфозы.

Не известно, кто посоветовал Александру Владимировичу обратить внимание на проект «Поиск гения». Человек, посланный Хозяином на разведку в Институт прогрессивной кибернетики, доложил, что дело перспективное и надо бы взять «на карандаш». И после очередного евроразгрома Хозяин принял решение…

– Говори, Нестор Анатольевич, у тебя три минуты, – услышал Перетятькин.

– Проблемы, Александр Владимирович, – торопливо проговорил он. – Объявился некий Чичиков. Интересуется институтом. Интересуется мертвыми душами.

– При чем тут души?

– Александр Владимирович, как вам сказать. Этот Чичиков что-то вроде сильного экстрасенса или мага. У него чрезвычайно недобрые намерения.

– Факты есть?

– В том-то и дело, что есть. Паляницын его проверял, так сказать досье… Очень нехорошие факты.

– Ладно, пока разбирайся сам, но держи в курсе. Что по нашей теме?

– Гуру Федор чувствует себя хорошо. Пророчествует понемногу.

– Когда моих начинать присылать?

– Можно с понедельника.

– Хорошо, Нестор Анатольевич.

Хозяин повесил трубку. «Моими» он назвал футболистов клуба «Забойщик», которым следовало растормозить их футбольные сверхспособности.

Сверхспособности – самые разнообразные – в «больничке» растормаживали уже давно. Никто уже не помнит, откуда взялся большой электромагнит, может быть, по просьбе руководства ИПК был оставлен после экспериментов кафедры биофизики Н-ского университета. Первым же его чудесные свойства обнаружил студент ИПК, проходивший тогда практику. Будучи в нетрезвом состоянии и пользуясь отсутствием сотрудников, включил прибор и, когда магнит солидно загудел, сунул в него свою пьяную головушку. На следующий день у него открылась абсолютная память, исчезла алкозависимость и возник жесточайший сексуальный темперамент. Студент был настолько ошарашен, что тут же рассказал все однокашникам. Те тоже пожелали испытать себя на приборе. Дождавшись обеденного перерыва, проникли в «больничку» и поочередно опробовали действие магнита. Половым гигантом не стал никто, как никто не приобрел абсолютную память, зато у всех обнаружились разнообразные, ярко выраженные таланты.

Тайну магнита раскрыл тот самый первый из группы счастливцев. Дар абсолютной памяти замучил его абсолютно. И был студент настолько туп, что пошел прямо к директору ИПК с конкретной жалобой на работников лечебно-методического центра. Претензия заключалась в том, что те «не запирают двери лабораторий, допуская свободный доступ к медицинским приборам, из-за чего страдают совершенно посторонние люди».

Нестор Анатольевич разобрался в ситуации быстро и решительно. Все студенты, побывавшие в магните, были отчислены и направлены на принудительную диспансеризацию, в ту же самую «больничку», в бокс с решетками на окнах, с надежными запорами на бронированных дверях. Факты сверхспособностей подтвердились в полной мере. В результате полугодового наблюдения было установлено, что только у одного из девяти способности закрепились. У остальных, включая и первооткрывателя, они постепенно сошли на нет.

Сверхспособность этого одного была совершенно безобидного свойства: он слышал голоса далеких миров. Стоило ему увидеть сквозь зарешеченное окно палаты звездное небо, стоило лишь внимательно присмотреться к какой-либо звездочке, как перед ним открывались панорамы неведомого мира, слышались чуждые голоса и звуки. Досталось ему от врачей-исследователей больше всех. Три экспертизы на психическую вменяемость, перекрестные допросы, детектор лжи. Дело успело дойти до применения спецпрепаратов, но тут к Юпитеру подлетела комета Шумейкера-Леви. Студент, глядя в окно, описал всю грандиозную картину разрушения кометы и падения ее фрагментов на Юпитер. После чего попросил отпустить его домой. Через неделю по всем телеканалам прошли съемки этого уникального явления, сделанные астрономами НАСА. Насчет бывшего студента отпали все сомнения и его отпустили с миром, предварительно взяв подписку о неразглашении.

В тайну магнита директор посвятил лишь заведующего «больничкой», Аркадия Никифоровича Дятла. Тут уж деваться было некуда: чтобы «закатать» на полгода девять человек требовалось серьезное обоснование, оформить которое мог только Аркадий Никифорович, имевший для этого и должность, и связи.

Дятел был человеком практического склада ума. Его совершенно не интересовало, как работает магнитный прибор, что он делает с мозгом подопытного. Главное – работает, и есть результат. Как-то сидели они с Нестором Анатольевичем тет-а-тет в кафешке и гадали, как порачительнее распорядиться удивительным прибором. Ясно же, что прибор этот – чистый клад, что можно работать «под заказ». Но есть две проблемы: невозможно предсказать, какой именно талант проснется у заказчика, и не ясно – закрепится или нет. Посидев, подумав, пришли они к выводу, что к тайне надо приобщить третьего, самого толкового сотрудника ИПК, по совместительству, кстати, работавшего в «больничке». И занимался этот сотрудник очень близкими вещами: тоже растормаживал сознание с помощью химических препаратов. Звали его Евгений Петрович Миокард, впрочем, сотрудников он просил называть его просто Жекой.

Жека этот был темной личностью. Воспитанник детдома, ухитрился закончить Первый Медицинский в Москве, сходу защитил кандидатскую. Параллельно закончил и биофак МГУ. В Н. появился в девяностом, якобы по академическому направлению из Москвы. Но Паляницын, придя в ИПК, разобрался, что Академия была прикрытием оборонных организаций.

Работал Жека все больше с бомжами и наркоманами, такими, что, если помрет, никто выяснять не станет, почему и как. Реакция его на тайну магнита весьма удивила Перетятькина и Дятла: он запретил подпускать кого-либо к магниту, пока не испытает на себе растормаживание сверхспособностей. И, не откладывая дела в долгий ящик, испытал.

Какая именно способность раскрылась у него, Евгений Петрович никого информировать не стал. Сообщникам напустил тумана, сказав, что пока ничего не ясно. Но надо бы через месяц повторить. Дятлу ждать месяц не хотелось: он задыхался от мыслей о коммерческих возможностях прибора. Он возражал. Но Евгений Петрович как-то так глянул на него, что возражать Дятлу вдруг расхотелось, а, напротив, возникло желание поддержать коллегу, потому что тот совершенно прав.

Вечером того же дня, когда Перетятькин и Дятел ужинали в ресторане, Нестор Анатольевич не без задней мысли обратил внимание коллеги на его странное поведение. Так и сказал:

– Что-то, Аркаша, ты стал слишком уступчив.

– Чего это? – удивился Дятел.

– А того, голубчик, что Жека наш тебя быстро уговорил.

– Чего? – не понял тот. – На что это он меня уговорил?

– Насчет прибора. Отложить раскрутку дела на месяц.

Аркадий Никифорович задумался. Налил себе коньяку, хотел было выпить, но отставил фужер.

– Да я всегда хотел не спешить. У нас с Жекой на эту тему никакого разговора не было.

– Ну, не было, так не было, – легко согласился Нестор Анатольевич, а сам подумал: «Теперь от Жеки надо держаться подальше. Уговаривалка у него шибко убедительная стала».

Нестор Анатольевич был и раньше осведомлен, все от того же Паляницына, о гипнотических способностях Миокарда. Он понял, что в магните эти способности обострились чрезвычайно. И тем же вечером не без некоторого душевного трепета Нестор Анатольевич принял решение самому забраться в магнит. Особых сложностей с его управлением не было: включаешь силовой щит, устанавливаешь таймер и суешь голову в соленоид.

Поздним вечером Перетятькин появился в «больничке». Успокоил дежурного, что никакого ЧП и спросил ключ от лаборатории. На что услышал:

– А там уже Аркадий Никифорович.

Перетятькин лишь кивнул, мол, так и должно быть, я в курсе, и поспешил в лабораторию.

Дятел тоже был не дурак. Он хоть и не помнил, что изначально возражал Жеке, но раз директор говорит, значит, так оно и было. Он умел различать директорские интонации, поэтому сообразил, что тот крайне удивился его уступчивости. Значит, хитрый Миокард заполучил-таки свою сверхспособность и теперь будет крутить-вертеть ими, как ему вздумается. Поняв это, Аркадий Никифорович, сердечно распрощавшись с директором, прямым ходом направился в «больничку». К приходу Перетятькина он уже успел слазить в магнит и теперь сидел на стуле, пытаясь осознать, какую именно сверхспособность обрел. И вдруг ясно ощутил, что в дверь лечебно-методического центра входит Перетятькин. Дятел ухмыльнулся и впервые в жизни почувствовал себя настоящим, большим человеком. Всю свою жизнь он стремился к этому манящему ощущению, предугадывал, что такое наверняка есть, для того и делал карьеру, взбирался на руководящие посты, но никогда не испытывал. Когда Перетятькин взялся за ручку лабораторной двери, Дятел сладко улыбнулся и хотел уже громко и не без подковырки сказать: «Милости просим, Нестор Анатольевич», но спохватился. Козыря следовало придерживать.

Перетятькин казался озабоченным. Он оценивающе окинул взглядом Дятла, посмотрел на магнит.

– Включал? – спросил он.

– Включал, – кивнул Дятел.

– Ну и как оно?

– Живой.

– Понятно.

Перетятькин потоптался в нерешительности и переспросил:

– Так значит, включал?

– Давай, Нестор Анатольевич, залазь. В принципе ничего страшного.

– Я понимаю, – ответил директор. – Ты, Аркадий Никифорович, на сколько ставил?

– Таймер выставлял Жека. Ты включай.

Директор включил магнит.

– Теперь головой туда, – кивнул на соленоид Дятел.

– Да я понимаю, – промямлил Нестор Анатольевич и, зажмурившись, проделал эту операцию.

Магнит загудел и ровно через минуту выключился. Нестор Анатольевич высунул голову и, отирая пот с лица, спросил:

– И это все?

– Осталось самое главное.

– Что такое? – с некой опасливостью в голосе спросил директор.

– Обнаружить в себе сверхспособность.

– Так значит, голубчик, ты уже обнаружил! – директор вмиг преобразился.

Дятел солидно покивал.

– Я так понимаю, Аркадий Никифорович, ты намерен хранить это дело в секрете?

Дятел снова покивал, согласно развел руками.

– Разумно, голубчик, разумно.

И вдруг Перетятькин увидел маленькое, с мизинец размером, синюшного оттенка существо – человечка, сидящего на лбу Аркадия Никифоровича. Хоть человечек и был крайне мал, Нестор Анатольевич разглядел ехидную ухмылку на его рожице. Заинтересованный, директор подошел вплотную к Дятлу и, сняв очки, уставился на лоб заведующего «больничкой». Тот расценил это по-своему.

– Что, третий глаз растет? – довольно усмехнулся Дятел.

– Да нет, голубчик, это я так, – задумчиво произнес Перетятькин.

А маленький человечек развернулся и показал директору голый зад. После чего соскользнул по лицу Дятла дальше, на грудь. Где залез под полу пиджака и уже оттуда показал директору крошечный кукиш. Перетятькин порадовался удивительной остроте своего зрения. А потом и глубине: человечек был ясно различим и под пиджаком. Здесь он сменил цвет на бордовый.

– Что это вы меня обнюхиваете? – перешел вдруг на «вы» Дятел.

Перетятькин обнаружил, что чуть ли не касается носом лацкана пиджака Аркадия Никифоровича.

– Извини, голубчик, – мягко сказал он и, сообразив, спросил: – Так значит, третий глаз открылся?

– А у тебя что? – понизив голос, ответил Дятел.

– Еще буду разбираться, – деловым тоном сказал директор. – А Жеке месяца не дадим, как думаешь?

– Хрен ему, а не месяц, – легко согласился Аркадий Никифорович. А для себя решил отныне общаться с Жекой только по телефону и уклоняться от личных встреч.

– Мне тут в голову хорошее название пришло для нашего предприятия, – сообщил директор. – Назовем его «Проект «Поиск гения».

– Это ты, конечно, гениально придумал, Нестор Анатольевич. Только вдруг второй Жека появится? Или какая-нибудь испепеляющая взглядом?

– Нет, ну я это в принципе. Здесь, конечно, надо исследовать. Конечно, сверхспособности пациентов должны быть под нашим контролем.

– И только способности, которые наметим мы.

– Да, без Жеки, как ни крути, никак, – протянул директор.

– Выходит, никак.

– А ну-ка, погоди, – Перетятькин снова нагнулся к груди Дятла, потянулся рукой к человечку.

– Нет, сердца моего не трожь. – Дятел вскочил со стула. – Не знаю, что там у тебя за способность, но руки попрошу не распускать.

– Голубчик, да ради бога! – всплеснул руками директор.

Он подумал, как хорошо было бы щелкнуть этого человечка по носу. И увидел, как тот сморщился и потер нос. Дятел же с беспокойством обвел взглядом комнату и сказал, что уже поздно и пора уходить. Все равно без Жеки дальше обсуждать бесполезно. Он обесточил магнит, выключил свет и торопливо вышел из комнаты. Нестор Анатольевич шел следом и улыбался. Он ощущал свое предназначение.

Приблизительно через год в городе появились рекламные щиты со стариком Эйнштейном. За этот год трудами безжалостного Жеки удалось выяснить, как правильно обращаться с магнитом. Управление сверхспособностями оказалось непростым делом. Если, к примеру, сунуть в магнит человека в здравом уме и твердой памяти, то что-то проявится, но ненадолго, через несколько недель все пройдет. И будет это что-то делом простым, чем-то таким, чего обычно ожидают люди друг от друга. Скажем, рисовать начнет человек, стихи писать. Жека усилил таким образом свои гипнотические возможности, но сам же обнаружил, что со временем они ослабевают. Оттого и хотел через месяц провести повторную стимуляцию.

Хуже было, если подопытный находился в измененном состоянии сознания: как следует выпивши или под наркотической «балдой». Тут следовало ожидать и абсолютной памяти, и общения с иными мирами, и такого, что произошло с Перетятькиным и Дятлом. Эти сверхспособности были совершенно непредсказуемы.

Все тот же Жека открыл способ проявлять способности по его, Жекиному, желанию. Для этого он вводил человека в гипнотический транс, внушал, что тот, скажем, сильный математик. После чего отключал сознание подопытного вовсе и совал того в магнит. И это работало. Такие способности держались долго, но все равно затухали, и нужно было повторять сеансы. Особенно радовало экспериментаторов, что внушение иррациональных способностей не приводило к появлению таковых. Внушение способности летать не приводило к левитации подопытного. Желание летать вкупе с уверенностью, что это возможно, у подопытного оставалось, но он не взлетал. А если прыгал с высоты, то бился о землю.

О роли магнита в процессе овладения способностями клиенты не догадывались, ибо помещаемые туда в бессознательном состоянии не имели возможности составить полное впечатление. Поэтому думали, что все дело в Жеке, в его магнетическом взгляде, повелительном голосе, уверенном жесте и, конечно, в его чудодейственных таблетках. «Методика, друзья, все решает методика!» – частенько говаривал Перетятькин в общении со значительными людьми города Н. О роли этой не догадывались и навещавшие институт коллеги-ученые из самых разных городов и стран. Магнит теперь стоял в подвале, ключи были только у причастных к его тайне.

За те два года, что действовал проект «Поиск гения», случилось только два прокола. Один благодаря пронырливости Паляницына, а другой – из-за банальной человеческой халатности.

Паляницын не верил в чудеса. Поэтому не верил ни в силу гипноза, ни в силу медикаментов, ни в какие-то там особенные способности Жеки. Он твердо был убежден, что самое главное от него скрывают и это должно быть чем-то железным, хотя бы кувалдой, которой лупят клиента по темечку.

Попытка Жеки внушить Паляницыну обратное успеха не имела. Паляницын не верил в гипноз, потому что гипнозу не поддавался. Даже Жекиному. Он отследил возню с переноской магнита. Так как магнит был сплошь из железа, Паляницын совершенно уверился, что докопался до самой сути. После чего закинул Перетятькину пару крючков. Раз, совершенно мимоходом, как бы невзначай поинтересовался, а чего бы металл, что сгружен в подвале, не сдать в лом, зачем добро пропадает, тем более что магнит на балансе института не числится, а он, Паляницын, и людей знает, которые и купят, и самовывоз организуют. В другой раз сообщил, что люди из «универа» хотели бы забрать свое добро. Наверное, собаки, – прозорливо предположил полковник, – тоже в металлолом наметили. Денежки нынче всем нужны. Наука без прибыли теперь никому не нужна», – веско рассудил он.

Перетятькину от этой вескости сделалось муторно. Он посовещался с Дятлом и Жекой. Решили частично ввести чекиста в курс дела. Но так, чтоб ему стало страшно, и не просто страшно, а очень страшно. Чтобы больше уж с этими разговорами не высовывался. А чтобы уж совсем наверняка, дать ему должность маркетингового директора в их ООО «ЦРК». «ЦРК» означало «Центр развития креатива».

Методом устрашения были избраны эксперименты Перетятькина по истреблению «тонкоэфирных паразитов». Паразитами Нестор Анатольевич называл зловредных человечков, которых он видел на всех, в том числе и на себе. Душами он именовать их напрочь отказывался. Паразиты эти не поддавались изгнанию из тела, кроме как путем умерщвления самого тела. То есть, если человек умирал, паразит сперва вился вокруг его тела, а потом, как правило на третий день, бесследно исчезал. Но если в тот самый магнит помещали умирающего, то после прекращения жизнедеятельности паразит удерживался на его теле, при этом с мертвецом происходили странные и страшные вещи. А паразит, видимый одному лишь Нестору Анатольевичу, корчился, словно от жестокой пытки.

Второй прокол на первый взгляд представляется совершенно безобидным. Случилось это под Новый год. Жека доставил для директорских экспериментов полуобмороженного бомжа и поместил в изолированный бокс. Ясное дело, никто из персонала, кроме двух доверенных санитаров, людей с уголовным прошлым, не должен был видеть этого кандидата в покойники. Эти двое обитали в самой «больничке» и находились под Жекиным гипнозом. Тот внушил им, что они в бегах, что объявления расклеены по всему городу, а статьи у них сплошь расстрельные.

Чтобы отметить праздник по всем правилам, была ими заначена трехлитровая бутыль медицинского спирту, правда, неполная, но литра два в ней точно было. Как только персонал «больнички» разъехался по домам, санитары начали готовиться к встрече Нового года. Третьим предложили стать тому самому бомжу, больше все равно никого не было. Бомж к этому времени уже оттаял и маялся похмельной тоской. Когда часы пробили полночь, санитары уже лежали под столом в причудливых позах. А бомж оказался крепок. Допив остатки спирта, он решил поискать еще. Ноги держали, а голова работала ровно настолько, чтобы дать команду рукам обшманать санитаров на предмет денег и других ценных вещей. Денег не оказалось, а из ценных вещей обнаружились только пачка сигарет да связка ключей. Проблевавшись, бомж пошел бродить по коридорам, подбирая к встречающимся дверям ключи из связки. Так он добрался до подвала и в конце концов попал в помещение с магнитом.

Той ночью магнит был включен. На цинковом столе головой в магнит лежал труп, испускавший бледно-зеленое свечение. Кончики пальцев правой руки мелко подрагивали. Бомж пощупал тело – холодный, значит, точно жмур. Ничтоже сумляшеся, он спихнул тело со стола, забрался на его место и сунул голову в гудящее кольцо соленоида. Ему было любопытно – чего это гудит. Гудело убаюкивающе. Он устроился поудобнее и заснул. Там его утром и обнаружил Жека. Уж где-где он ожидал найти пропавшего, но только не здесь. Но на это место указал по телефону Дятел, а он в таких вещах не ошибался.

Жека выключил прибор и растолкал бомжа. И услышал в ответ:

– Пошто, вражина, разбудил?

Короче говоря, бомж был уже не бомж. Откуда-то он знал, что он гуру Федор, духовидец и пророк. Шутки ради Жека решил понаблюдать его некоторое время, некоторое, потому что выпускать живым новоиспеченного гуру он не собирался. Санитарам же пришлось внушить, что они непьющие.

Пророчествовал гуру Федор много и охотно. Правда, все больше туманно, в духе Нострадамуса, но иногда поражал удивительно точными прогнозами. Наконец, Жека собрался было гуру Федора ликвидировать. Но санитары-уголовники любили футбол и перед каждым матчем остервенело спорили, кто победит и с каким счетом. Гуру Федор, услыхав раз их перемежаемую матом яростную беседу, неожиданно и веско изрек:

– То не важно! Спорт есть зло. Но ежели, олухи, надобно вам знать, то знайте: победят «канарейки» дважды успешно, но не без огорчения. «Матрасники» будут слезы лить.

Играть должны были итальянские команды «Лечо» и «Ювентус». «Ювентус», бывший в лидерах, вопреки здравому смыслу проиграл со счетом два-один. Санитары, не обратившие сперва внимания на предсказание, к окончанию игры сообразили, что «канарейки» это «Лечо», «матрасники» – игроки «Ювентуса» в полосатых черно-белых майках. И решились на разговор с Жекой, чтобы взял их в долю, когда будет ставить на спортивном тотализаторе, потому что дело верное. Жеку ни футбол, ни тотализатор не интересовали. Но футболом интересовался Нестор Анатольевич с тех пор, как на него вышли люди Хозяина. И когда Жека в качестве анекдота рассказал ему случай с санитарами и гуру, Перетятькин сладко улыбнулся и сказал:

– Федора, Евгений, я тебе не отдам, уж не обессудь. Спорт может быть и зло, но нам сейчас необходим спорт. Знаешь, как Хозяин нервничает перед игрой? А мы его, когда надо, успокоим. И вообще, свой пророк нам не помешает.

Жека пожал плечами – не помешает, так не помешает. Так в ООО «ЦРК» появился еще и отдел прогностики. Отдел оказался прибыльным.

А тайну гуру Федора пришлось Хозяину раскрыть. Не верил он ни в какую научную прогностику, а просто потребовал предъявить ему «того самого человека». Привезли гуру Федора, тот огладил бороду, благожелательно на Хозяина глянул и сказал:

– Большому кораблю – большое плавание. Знаю, чаешь чемпионства. Так укрепись! Не избегнуть тебе этого бремени.

Чем моментально расположил Хозяина к себе.

Потом Хозяин заинтересовался проектом «Поиск гения», вызвал Перетятькина, с пристрастием расспросил о возможностях методики в смысле радикального повышения спортивных успехов и о рисках для здоровья футболистов. Директор ИПК заверил, что методика многократно опробована и совершенно безвредна. «Сделаем ваших орлов гениями футбола, Александр Владимирович», – заверил он Хозяина и попросил пару месяцев на подготовку, чтобы все уже было наверняка.

И вот назавтра первые футболисты клуба «Забойщик» должны были появиться в стенах «больнички».

Глава 5. Он в досаде

Заведующий АХЧ Института прикладной кибернетики Петр Петрович Свисток жил в одном из спальных районов города Н. в малогабаритной квартире. Конечно, мог позволить себе квартиру и побогаче, и в центре. Но приученный жить с оглядкой, успел полюбить простоту. В его лексикон прочно вошли фразочки: «Мы люди простые», «Много будешь знать – мало не покажется», «Не мебель красит человека» и тому подобное.

Около двух часов пополудни в узкий проезд между двумя крупнопанельными домами втиснулся «Мерседес» Чичикова. В расположении духа Чичиков был самом что ни на есть благоприятном. Беседу с завхозом рассчитывал провести быстро и даже весело, чтобы оба после подписания купчей расстались вполне дружески: улыбались и жали руки.

Но неприятности начались уже в подъезде. На дверях лифта висела табличка «Ремонт». «Которое столетие чините?» – с досадой подумал Чичиков и стал подниматься лестницей.

Завхоз жил на девятом этаже. Потому что квартиры были там самые дешевые, а пешком ходить – полезно для сердца. Когда, наконец, Чичиков выбрался на верхнюю площадку, дыхание у него сбилось, он вспотел и чувствовал себя омерзительно. Бокс, куда выходили двери двух квартир, был забран решеткой с решетчатой же калиткой на замке. Чичиков позвонил. Из двери вышел лысый полноватый мужчина в спортивных шароварах, вылинявшей майке и стоптанных тапочках. И принялся молча разглядывать Чичикова.

– Ну? – спросил Чичиков.

Заведующий АХЧ ему не нравился.

Завхоз склонил голову, скептически окинул взглядом костюм Чичикова и спросил:

– Не жарковато?

– Мое «жарковато» пускай остается при мне. Вы бы-то открыли, Петр Петрович.

– Я бы-то открыл, – ответил Свисток и снова умолк, почесывая пузо.

– Вот и откройте, – раздраженно бросил Чичиков.

– Эхе-хех, – вздохнул завхоз, – выглядите вы, как из налоговой…

Чичиков вынул визитку и протянул сквозь прутья. Свисток рассмотрел ее и фыркнул:

– И стоило с частным делом своим ходом на девятый этаж? Вы бы ко мне на работу, там бы посидели по-простому, как человек с человеком. У меня ж тут жена.

– Какая там жена…

– Ну, не жена, ну, сожительствую, – легко согласился Свисток. – Зачем нам для разговора бабьи уши?

– Отослать в магазин, – предложил Чичиков.

– Можно. Мы люди простые, только вот вам оно зачем? Куда спешите? – Он глянул в визитку. – Сергей Павлович?

– Дело щепетильное. На работе было бы нехорошо, – буркнул Чичиков.

Свисток перевел взгляд на туфли Чичикова, о чем-то подумал, пробормотал «ну-ну» и отпер калитку. После чего крикнул в глубь квартиры:

– Сходи за хлебом!

В коридоре появилась молодая, лет двадцати пяти женщина тоже в спортивных шароварах и майке с обесцвеченными перманентом короткими волосами.

– Ты чего? – спросила она.

– Чего-чего. Собиралась в магазин, вот и иди. Гость ко мне.

– А, здрасьте, – заметила она Чичикова.

И ушла переодеваться.

– Прошу на кухню, – пригласил Чичикова Свисток. – На кухне оно будет проще. Пиво пьешь?

– Можно и пиво, если холодное.

– А какое еще? Да ты не разувайся.

Чичиков ерзал на табуретке до тех пор, пока не хлопнула дверь квартиры. Хозяин уже успел открыть две бутылки пива и теперь молча сидел напротив и, словно на стену, смотрел в лицо Чичикова.

– Рассказывай, – наконец, произнес он и глотнул пивка.

– Да что же рассказывать, – произнес в свой черед Чичиков и тоже глотнул пивка. – Дело у меня простое. Так что и рассказывать особенно нечего. Под вашим началом числятся две штатные единицы, сантехник и уборщица.

– Сантехник у меня не один, и уборщиц пять единиц. Большое хозяйство. Пристроить кого надо?

– Скорее, напротив, убавить.

Завхоз ничего не ответил, пробуравил Чичикова взглядом и сделал долгий глоток.

– Души хочу купить. Именно ваших сантехника и уборщицы.

– Обязательно моих? – раздумчиво спросил Петр Петрович. – Купить это что ж, купить можно. Вот только зачем оно вам?

– Да вы б хоть цену спросили.

– Цену покупатели спрашивают. Оно, конечно, много будешь знать – мало не покажется, вот только зачем оно вам? Я хочу разобраться.

Чичиков пожал плечами.

– А вот я совсем не хочу разбираться, почему для ремонта было выписано на добрых сто квадратных метров плитки больше, чем надо, и куда эти сто квадратов ушли.

– Плитка – это не души, – Петр Петрович скрипнул табуретом. – С плиткой все понятно. Ты вот понимаешь. И в налоговой поймут, и Перетятькин хорошо понимает. Плитка – дело простое, а вот душа… Я должен знать, что продаю.

– Экий ты умник. Этого никто знать не может.

– Все равно, хочу разобраться, зачем тебе души.

– Известно зачем – для вывода в Херсонскую губернию, – угрюмо произнес Чичиков.

Свисток скептически хмыкнул.

– Не продам.

– Да что же ты за сволочь такая! – вспылил Чичиков. – Дело это неподсудное. Это такое дело, что никто его и за дело-то считать не станет. А я тебе деньги плачу.

– Тем более. Деньги, их просто так не дают. Документик определенного рода, небось, подписать придется?

– Простая купчая, у нотариуса заверять не надо.

– Что не надо, то я понимаю. Подписывать как, кровью?

– Да какой кровью? – с отвращением в голосе сказал Чичиков. – Чернилами.

– Ну-ка, покажи документик.

– Изволь, – Чичиков без обычной своей ловкости вынул из папки купчую и бросил на стол перед завхозом.

– Ну-ка. – Тот взял с полки кухонного шкафа очки, водрузил на нос и стал внимательно изучать документ.

– Так, – отложив купчую, вернулся он к разговору. – Анекдот знаешь? К новому русскому приходит черт и говорит: «Продай душу, что хочешь, дам». «Вагон металла можешь?» – «Могу». – «А два вагона?» – «И два могу». – «А пароход металла?» – «Да легко. Чего думаешь?» Новый русский говорит: «Да вроде все нормально. Только не пойму, где ты тут меня кидаешь?»

Завхоз рассмеялся. Чичиков кивнул и произнес:

– Смешной анекдот. Только мне не твоя душа нужна. И можешь думать что хочешь, но я не черт. Я, так сказать, ассенизатор. Чищу ваш говеный мир от мертвых душ. А под твоим началом, завхоз, их целых две. И ты за это ответишь. Не век тебе землю топтать.

– А ты меня Страшным Судом не пугай! – Петр Петрович мгновенно подобрался, взгляд сделался свинцовым. – Пришел тут. Сказал – пока не разберусь, не продам, а там посмотрим. Я вот еще к батюшке в Свято-Никольскую пойду и спрошу.

– Только не говори, что ты православный и причащаешься…

– А я и не говорю. Я говорю – разобраться надо. Подпись, она ведь силу имеет. Иначе б не требовал ее никто. И нечего на меня волком смотреть.

– Да подписью этой ты освобождаешь себя от бремени и… греха.

– Тем более к батюшке идти надо разбираться, что за грех такой. Я все свои грехи знаю, а лишние мне ни к чему.

– Смотри, как бы не сожрали тебя «мертвяки», пока разбираться будешь.

– Подавятся, – махнул рукой хозяин. – Меня такие жрали! Да поперхнулись. Давай лучше, Сергей Павлович о футболе. Я очень футбол люблю.

– А я нет. – Чичиков поднялся. – Хочешь, пойдем прямо сейчас к твоему батюшке.

– Вот, значит, ты что. Нет. Я сказал – буду думать.

Чичиков развернулся и пошел прочь. В сердцах скатился по лестнице и, хлопнув дверью «Мерседеса», почему-то осипшим голосом скомандовал Бычку:

– В гостиницу.

Дорогой Чичиков вспоминал истории, подобные приключившейся с ним сегодня. Взять хотя бы тот же случай с монахом-ключником. Дело было в XII веке, во Франции. В одном из монастырей, монахи которого выращивали на склонах холмов виноград и делали из него вино. Был в этом монастыре ключник, на современном языке завхоз, который вел монастырское хозяйство. Среди прочих обязанностей монаха была и заготовка дров. Ежедневно к нему приходил лесоруб с вязанкой дров отменного качества. И всякий раз монах, расплачиваясь, приговаривал: «Какие хорошие у тебя дрова». И непременно добавлял, что усердие и благочестие – верный путь к спасению души. Вот насчет души лесоруба монах и заблуждался. В один прекрасный день явился Чичиков и попросил продать ему мертвую душу лесоруба. «Изыди, сатана! – воскликнул монах, выслушав предложение Чичикова. – У Господа всякая душа – живая!» Монах к тому же был бессребреник, и здесь у Чичикова тоже могли быть затруднения.

Чичиков усмехнулся и предложил: «Пускай я для тебя сатана, и ладно. Давай сделаем так, монах. Сейчас пойдем к нему, в его лесную избушку. И если ты, глядя на лесоруба, скажешь мне, положа руку на сердце, что его душа живая, тогда я перехожу в твою веру и в вечное услужение. Но уж если согласишься со мной – продашь и купчую подпишешь».

У монаха перехватило дыхание оттого, что сам черт соглашается принять христианскую веру. Обратить нечистого – это же высший подвиг. В том, что предприятие для него беспроигрышное, монах не сомневался. Но и Чичиков знал, что делает. Не откладывая, они отправились в лес. Заметив, что идут они вовсе не в сторону избушки, монах предположил подвох. «Избушка в другой стороне!» – «А зачем нам в избушку? Эдак мы дотемна прождем. Разве не слышишь стук топора? Там наш лесоруб. Пойдем к нему, и все выяснится».

Монах и с этим согласился. И вот выходят они на поляну. Смотрит монах – летает топор и сам дерево рубит. А лесоруб под другим деревом спит. Но вот дерево падает, и от шума дровосек просыпается. Потянулся и вдруг превратился в того самого монаха, что сейчас смотрел на него из-за куста. Превратился и принялся летать над поляной, громко приговаривая: «Отменные дрова, добрый дровосек! Отменные дрова, добрый христианин! Только тот удостоится войти в рай, кто усерден и благочестив!»

От ужаса ноги монаха подкосились, и он упал на руки Чичикова. «Ну что, живая или мертвая?» – с непреклонностью спросил Чичиков. «Мертвая!» – сам ни жив ни мертв отвечал монах. «Подпишешь купчую?» – «Подпишу что угодно, только забери меня отсюда».

Доволок Чичиков монаха до ближайшего пня и там заключили купчую. Спешил Чичиков очень, знал, что в стенах монастыря монах откажется от своих слов, попросится к настоятелю исповедаться. Плата же была как раз символическая – цена одной вязанки дров.

«Ничего, – думал сидя в «Мерседесе» Чичиков, – и этого заломаю. Сообразить только нужно, подумать как следует. Натура у этого завхоза больно уж нечувствительная. Как полено. Бревно. Ну, раз дерево, значит, пилить будем».

Навещая Свистка и теперь возвращаясь раздосадованным в гостиницу, Чичиков не обратил внимания на слежку. Между тем во дворе у завхоза, в беседке сидели двое молодых людей. Как только Чичиков вошел в подъезд, один из них тут же принялся звонить по мобильному. Когда Чичиков уехал, молодые люди запрыгнули в «копейку» и двинулись вслед за «Мерседесом».

Это были люди Перетятькина, точнее, Жеки. Выполняя распоряжение Хозяина, Нестор Анатольевич позвонил Дятлу и попросил понаблюдать, как тот умеет, за Чичиковым. Дятел напряг внутреннее зрение, аж до звездочек в глазах, но Чичикова почему-то не увидел, словно не было такого в городе Н. Он даже перезвонил директору поинтересоваться, существует ли такой. Нестор Анатольевич ответил: в том-то и проблема, что существует. И связался с Паляницыным. Паляницын посоветовал следить за квартирой завхоза. «Чуйка у меня, Нестор Анатольевич. Этот долго ждать не умеет. Готов спорить, что сегодня же навестит Свистка. Только я в выходной день людей так быстро не отмобилизую». «Спасибо, Вячеслав Тихонович, людей мы найдем».

Как только Перетятькин узнал, что Чичиков имел беседу с завхозом, он вновь побеспокоил Паляницына.

– Извини, голубчик, что в выходной отрываю, но надо бы, Вячеслав Тихонович, переговорить тебе с Петром Петровичем, как ты умеешь. Ну, ты понимаешь. Чичиков был у него, уже уехал.

– Понимаю, Нестор Анатольевич. Тет-а-тет?

– А как же. Милости прошу ко мне на чай.

– Вечером у меня мальчишник с друзьями. Давно запланировал.

– Вячеслав Тихонович!

– Буду, буду…

– Вот и будь. Знаешь, кто этим Чичиковым интересуется?

– Догадываюсь.

– Вот именно. Так что…

– Я же сказал – буду.

– Тогда всего хорошего.

Через полчаса Паляницын сидел на кухне у завхоза. На этот раз Петр Петрович отправил сожительницу к соседке. Разговор, собственно, был не долог. Так как тема обсуждалась не совсем обычного свойства, то Паляницын тумана, как он любил, не стал напускать, а повел беседу в форсированном режиме.

– Что Чичиков? Предлагал продать?

Завхоз почесал подбородок, посмотрел внимательно в глаза Паляницына, что-то прикинул и ответил:

– Предлагал.

– А ты? Продал?

– Нет.

– Как, нет?! – аж подпрыгнул на табуретке Паляницын, но тут же взял себя в руки: – Сильно уговаривал?

Завхоз показал пальцем:

– Вот на эту самую стену лез.

Паляницын тоже посмотрел на стену, вообразил, как бы это выглядело. Даже усмехнулся.

– Так значит, точно не продал?

– Я, Тихоныч, когда кого разве продавал?

– Ты это в каком смысле? – насторожился Паляницын.

– В нужном. Нет, я, понятно, сказал, что буду думать, но только хрен ему. Я человек простой, торгую только материальным имуществом. Ты же знаешь.

Тихоныч понимающе хмыкнул. Он знал. В заключение задал контрольный вопрос:

– А ничего такого сверхъестественного к тебе не применял?

– Какого это сверхъестественного?

– Ну, сам понимаешь.

– Про плитку откуда-то, сволочь, знает. Только что тут такого сверхъестественного? Ты тоже знаешь. – Завхоз выразительно посмотрел на Паляницына.

– Я про плитку ему не говорил. Кто он такой, чтобы все ему докладывать? Ладно, Петрович, меня пацаны ждут. Трынька у нас сегодня. Это только ты, как сыч, сидишь в берлоге, – засобирался Паляницын.

– Почему это сижу? Вон, к шести на футбол иду.

– А что там смотреть? Наши выиграют три-два, – брякнул Паляницын, не подумав, и поспешно добавил: – Или два-один.

Факт отказа Чичикову настолько потряс воображение полковника, что он позабыл – Петрович не в курсе про гуру Федора, да и вообще никакого отношения к ООО «ЦРК» не имеет. Но, похоже, завхоз что-то такое подозревал, потому что немедленно ответил:

– Вот и поглядим, как они этих «моряков» три-два дернут. Интересно, кто откроет счет? – завхоз хитро прищурился.

Паляницын исподлобья посмотрел на Свистка: «Знает, что ли, про Федора? Ну и хрен с ним!» – и скомканно распрощался. Здесь нужно было думать – каково его, Паляницына, место в заваривающейся в городе Н. каше.

За Чичиковым Паляницын чувствовал страшную силу. Становиться поперек такой силы было чистым безумием. Но Чичиков – человек в городе Н. пришлый. Сегодня он здесь, а завтра ищи его. Городские же обстоятельства останутся как были. Вот если бы впутать Чичикова в эти обстоятельства и задержать в городе. Вот если бы по-настоящему натравить Чичикова на Перетятькинскую банду. Чтобы стал, наконец, Паляницын нормальным куратором нормального института, чтобы играл по нормальным, общепринятым правилам, без всей этой мистики и чертовщины. Вот только зачем Чичикову мертвые души? Вот где собака порылась. На что готов он ради них пойти? Сколько мертвых душ ему надо? И можно ли помочь ему в его поисках? Скажем, дать ему понюхать досье – Паляницыну запало в память, как Чичиков обонял директорскую визитку – на известных людей города, может что вынюхает. А ему, Паляницыну, с этого может что и обломится. Теперь следовало подумать, каким боком подать директорской шайке проблему завхоза. Каким боком обернется всем им несговорчивость или же сговорчивость завхоза. Здесь важно понять, что сам директор видит в Чичикове. Эх, вот бы напугать Перетятькина Чичиковым…

Нестор Анатольевич обитал в уютной трехкомнатной квартирке. С мягкой мебелью, пушистыми коврами, обоями бледных тонов и рассаженными повсюду: на креслах, кушетках, сервантах, кухонных шкапчиках – мягкими игрушками: зверятами, покемончиками, куколками. Проходя мимо большого плюшевого медведя, Нестор Анатольевич кивал – как поживаешь, приятель? И называл мысленно «приятеля» Нестором Анатольевичем. Розового зайца называл в мыслях Тамарой Лазаревной, то есть именем супруги. Когда она устраивала ему выволочку или закатывала истерику, Перетятькин заходил в спальню и грубо дергал сидевшего на прикроватной тумбочке зайца за длинное ухо, приговаривая: «Ну, каково тебе, Тамарочка?» Страуса он вопрошал, бывало: «Ну что, доченька, не сладко тебе замужем за этим крокодилом?» Крокодил сидел напротив и грустно щурил желтые стеклянные глаза. С ним Нестор Анатольевич не разговаривал никогда, так же, как и никогда не общался со своим зятем. Был среди этого зоопарка и Паляницын, в образе ушастого покемона. С ним сейчас сентиментальный Нестор Анатольевич и общался, ожидая приезда Паляницына.

– Эх, Покемон Покемоныч, мутант ушастый. Знаю, о чем думаешь. Одна мыслишка у тебя в голове – как тех, кто тебя кормит, обжулить. Научили тебя использовать человеческие слабости, – директор легонько щелкнул покемона по уху, – вот ты все на них и построил. А у самого слабостей полные штаны. И самая главная – любопытство. Лучше бы ты следовал совету Петровича: много будешь знать – мало не покажется. – Завхозом был старый, советских времен бегемот, прослуживший долго подушкой и оттого с протертой до блеска матерчатой спиной. – Гиппопотамыч, чем же ты мог заинтересовать ловца душ Чичикова?

Директор обвел взглядом кабинет, всех игрушечных персонажей, прикидывая, кем бы мог быть Чичиков. Почему-то захотелось, чтобы Чичиков был писающим мальчиком. Писающих мальчиков у директора в коллекции не было: их не делали в мягком исполнении. По крайней мере, таковые на глаза не попадались. Перетятькин представил, как бы он водрузил мальчика на стол и подставил под воображаемую струю игрушечный унитаз. И каждый раз, произнося: «А ну, отвечай, Чичиков!» – нажимал бы рычаг смыва.

Мелодично пропел звонок. Перетятькин поставил покемона на полку, погрозил ему пальцем и крикнул:

– Тамарочка, открой, пожалуйста! Это, должно быть, Вячеслав Тихонович.

Паляницын вошел в кабинет.

– Тамарочка! Чайку нам! – распорядился Перетятькин. – Садись, Вячеслав Тихонович.

Тот сел, и Перетятькин принялся разглядывать какую-то точку на его рубашке. Паляницын знал эту его манеру и привык не обращать внимания на мелкую странность.

Директор же рассматривал тонкоэфирного паразита. Тот у Паляницына и вправду был похож на покемона – ушастый и неуклюжий, с выражением одновременно любопытства и хамского высокомерия на пухлой рожице. Сейчас «покемончик» сидел, расставив ноги, и недоуменно переводил взгляд с одной на другую, поворачивая головку, словно китайский болванчик. Перетятькин мысленно дернул его за ухо. Покемончик вздрогнул и глянул на Перетятькин более-менее осмысленным взглядом, исполненным едкого презрения. Паляницын шумно вздохнул и сказал:

– Что-то душно у тебя, Нестор Анатольевич. Ты бы кондиционер включил.

– Тамарочка! Включи кондишн.

Тамарочка, высокая сухопарая жердь, с подчеркнуто серьезным выражением лица внесла в кабинет поднос с дымящимися чашками, конфетницей, заполненной леденцами пополам с печеньем и сахарницей. Директор любил сладенькое.

– Спасибо, Тамарочка, – проворковал Перетятькин, – иди голубушка.

Тамарочка кивнула и молча вышла.

– И как это у тебя, Нестор Анатольевич, получилось так жену воспитать?

– Ах, – махнул рукой тот, – пустяки. Давай о главном.

Паляницын с отвращением смотрел, как директор берет с подноса чай, позвякивая ложечкой, размешивает сахарок, отпивает, аккуратно кладет за щеку леденец – все это неторопливыми, точными, аккуратными движениями. И рассказывать начал, только когда директор задумчиво уставился на его переносицу. Паляницын пригладил волосы, взялся за чашку, но тут же отставил.

– Петрович души Чичикову не продал.

– Что за души?

– Как обычно, мертвые.

– Я спрашиваю – чьи? Фамилии.

– Это надо уточнять.

– Плохо работаешь, Лаврентий, – поморщился директор.

– Да уж как умею, – огрызнулся Паляницын. – Ты что, Петровича не знаешь? Такой расскажет. Я целый час его пытал, что да как.

– Врешь, – невозмутимо сказал Перетятькин, увидев, что человечек Паляницына отвернулся. – Пытать ты его не пытал.

С другим Паляницын стал бы спорить, божиться, повышать голос, даже угрожать, стараясь убедить в своей искренности. Но доказывать Перетятькину, что не врешь, – дело бесполезное. Перетятькин видел собеседника насквозь.

Человечек повернул лицо и зло посмотрел на директора. Сильный был взгляд, из тех, что если материализуются, то испепелят.

– Чичиков умеет убеждать, – с нажимом произнес Паляницын. – И напугать умеет не хуже нашего Жеки.

Директор улыбнулся.

– Это все?

Человечек показал кукиш и перекочевал к уху Паляницына.

– Значит, думаешь остаться в деле Чичикова в стороне?

– Да кто я такой, Нестор Анатольевич, чтобы думать о таких вещах? Просто не хочу оказаться между двух огней.

Директор пристально всмотрелся в мимику паразита. Тот изобразил самую что ни на есть серьезную мину. «Врет или не врет?» – подумал Перетятькин.

Отчего-то директору никогда не приходило в голову, что человечек, на которого он смотрит, в свою очередь видит его, директорского человечка, и ведет свою игру. Между тем человечек Паляницына внимательно следил за своим визави, и как только тот стал излишне угрожающе засматриваться, напустил на себя непроницаемую маску, хотя, наверное, очень ему хотелось показать противнику язык или послать через отделяющее их пространство крепкую заушину.

– Понимаю, голубчик, очень хорошо понимаю, – ответил Перетятькин. – Так говоришь, крепкий орешек наш Петрович? Интересно… Как думаешь, вернется Чичиков, чтобы взять свое?

Паляницын понял, что сейчас врать никак нельзя, надо отвечать, что думаешь.

– Думаю, поборется.

Глаза у директора блеснули.

– Значит, думаешь, очень ему эти души нужны? Без них никак, а?

– Да вроде ничего, кроме них, ему на фиг не нужно.

– Не ругайся, голубчик, не люблю. Так-так. И много Чичиков платит?

– Шкуре заплатил по четыре бумаги за единицу товара.

Директор ехидно улыбнулся.

– М-да, Петровичу такая цена неприемлема.

Паляницын тоже улыбнулся.

– Так я, значит, пойду, Нестор Анатольевич.

– Как хочешь. У тебя ведь сегодня мальчишник.

– Именно.

Директор допил чаек, аккуратно поставил чашку на поднос и сказал:

– Что же ты, голубчик, ни печеньки не скушал, ни конфетки?

Паляницын только рукой махнул.

– Тамарочка, наш гость уходит, – пропел Нестор Анатольевич.

Тамара Лазаревна вышла в коридор закрыть за гостем. Паляницын так спешил покинуть директорскую квартиру, что забыл попрощаться. А когда дверь за ним закрылась, он шумно выдохнул и перекрестился. «Пронесло!» – с облегчением подумал он.

Теперь Паляницын мог посмотреть на Чичикова с вполне коммерческой стороны. Даже Нестор Анатольевич, человек в коммерции никакой, понимает, что раз за этот товар Чичиков бьется, то можно плавно поднимать цены. Или не плавно. Чичиков, разумеется, ведет себя правильно: ценность товара всячески принижает, нормальных денег платить не хочет. Оно и понятно: денег лишних ни у кого не бывает. Этого Паляницын еще в бытность свою главным борцом с экономическими преступлениями города Н. насмотрелся. А раз дело коммерческое, надо Чичикову выкручивать руки, пока не выяснится, какая же цена настоящая.

Тут Паляницыну словно по темечку шибануло. Он даже проскочил на красный свет. «У мертвых душ есть настоящая цена!» Эта мысль поразила Паляницына своей чеканной простотой. У каждой души должна быть своя цена. И Чичиков эту цену знает. А он, Паляницын, – нет, и поэтому стоит ступенькой ниже. Но зато выше всех остальных, потому что те о существовании настоящей цены не догадываются. Паляницын испытал порядком уже подзабытое ощущение следака, начинающего понимать логику поступков преступника. Размышляя о Чичикове в криминально-экономическом ключе, Паляницын в глубине души помнил, и что Чичиков все-таки не совсем коммерсант, и что товар странного свойства, и что, положа руку на сердце, надо от этого Чичикова держаться подальше.

Паляницын жил в собственном доме, хотя назвать этот трехэтажный особняк домом было бы унижением и для дома, и для его хозяина. Это были хоромы богатого, не привыкшего ни в чем себе отказывать человека, окруженные тщательно ухоженными лужайками, клумбами редких цветов и растений, с непременным летним бассейном. До чего удивительно, как умудряются у нас оборачиваться государевы люди. Получая сущие гроши, когда тот же министр сидит на окладе в двести долларов, ведут дела таким образом, что и особнячки у них растут тот там, то здесь, как грибы, и машины у них в гаражах обнаруживаются самых престижных марок, и жены у них одеты по самой последней моде. И в казино ставят охотно, так что коммерсанты средней руки слезами обливаются, видимо, от умиления и даже гордости за уровень и мощь государственной власти.

Жил Паляницын с молодой женой: со старой развелся, потому что сыновья уже повзрослели и, направляемые твердой рукой отца, прокладывали свой путь в бизнесе.

Первым, как обычно, приехал прокурор Мотузко. Была у него одна нехорошая привычка. Войдя в дом Паляницына, он оглядывал стены и укоризненно заключал: «Хорошая у тебя хата, Лаврентий. Одно плохо – икон нет». И на это раз Мотузко после необходимых приветствий, объятий с поцелуями, войдя в залу и устроившись на диване, важно оглядел стены и изрек:

– Эх, Славик, что за хата без икон? Тюряга, да и только.

Паляницын хотел было ответить со всем возможным ехидством, но поймал себя на мысли, что в свете разворачивающихся событий иметь иконы в доме будет совсем не лишним. Поэтому сказал:

– Черт его знает, может, и правда одна-другая не помешает.

– Когда есть иконы, чакры не засоряются! – веско заметил Мотузко. – Сделаем тебе пару икон. Мы православные, у нас карма такая, что без икон нам нельзя. Вот и готовь штуку зелени, жаба.

– Не много?

– В самый раз. Не дрова же на стену вешать. Задешево только новодел купишь. А икона должна быть намоленная.

– И что, помогает?

– Помогает, помогает. Бог не фраер, он все видит! – хохотнул Мотузко. – Может, по пивасику? Я пльзеньского привез.

– Неси, закинем в холодильник. Пить будем, когда все сползутся.

– Да что там, – снова рассмеялся Мотузко. – Шкура точно нарытый придет. Он уже два дня не просыхает.

Тут прокурор бросил быстрый взгляд на Паляницына, что, мол, скажешь, но тот предпочел сделать вид, что не понял.

Когда компания была в сборе – кроме Мотузко, приехали Шкурченков с Кирияджи, – наступило время игры. Заседали, как всегда, в особой комнате на третьем этаже. Здесь имелся стол с зеленым сукном, бар с напитками и льдом, окна забраны жалюзи, неяркая люстра создавала необходимый настрой. Напиваться за игрой было не принято, поэтому обычно потребляли малыми дозами. Но сегодня все словно сговорились: Кирияджи упорно налегал на красное вино, Шкурченков глушил водку. Паляницын и Мотузко одну за другой опорожняли банки с пивом.

Григорий Харлампиевич Кирияджи не слишком-то любил эти посиделки. Считая себя человеком образованным, трыньке предпочитал преферанс. Но в преферанс здесь никто не играл. На преферанс ходили к тому же Мотузко, но ходили, за исключением Паляницына, совсем другие люди. В тот круг начальник тюрьмы принят не был. Приходилось играть в трыньку – не ради удовольствия: слушать пьяный треп, пытаясь выудить из него новые городские расклады. Тем более сейчас, когда на голову свалилась нежданная неприятность в образе Чичикова.

Валентин Павлович Шкурченков тоже терпеть не мог эти посиделки, но уже по другой причине. Он все время проигрывал, причем много. И кому – Паляницыну, «этой чекистской морде». Как всякий уважающий себя коммерсант, Шкурченков ненавидел надзирающие и карательные органы. Но после визита Чичикова вдруг ощутил настоятельную потребность в общении именно с представителем закона, хоть и представителем косвенным. Да и Мотузко сюда тоже годился. Хотя его Шкурченков ни в грош не ставил, не то что всезнающего Лаврентия.

Да в общем-то и Мотузко, и Паляницын тоже не любили эти сборища. Но так уж было принято, что трынька – у Паляницына, преферанс – у Мотузко или генерала Трубостроева, а шахматы – это уж у заместителя мэра, господина Чеснокова, потому что господин Чесноков имел первый разряд по шахматам. И порою выходило дешевле и надежнее пару раз ему проиграть, чем применять иные способы для выправления нужной бумаги.

Сделали ставки, раздали. Кирияджи «упал» сразу: Харлампиевич умел бережно относиться к деньгам. Паляницын ставку удвоил, Шкурченков скривился, но удвоил. Мотузко с каменным лицом опять же удвоил. Паляницын поддержал. Валик засопел, занервничал, попытался заглянуть в карты Паляницына.

– Посмотримся? – спросил он Мотузко.

– Давай. – Тот взял карты Шкурченкова. – Падай, Валик, у меня больше.

– Вот непруха, блин, – застонал Валик. – Собаки вы, а не партнеры!

– У картишек нет братишек, – резонно заметил Мотузко.

– Любимая поговорка Хозяина, – добавил довольный Паляницын. – Ты как, удвоишь?

Мотузко подумал и положил четверную ставку:

– Вскрышка.

Паляницын ухмыльнулся и выложил карты. У него были туз, десять, король против двух десяток Мотузко. Шкурченков с завистью сказал:

– Вот везет некоторым.

– Надо было не дешевить в другом месте, – откликнулся Паляницын.

– Это где это? – злобно вскинулся Валик.

– Продешевил ты, Валик.

– В чем это я продешевил? Что ты меня за лоха держишь?

Валентин Павлович никогда не сомневался в своих деловых качествах, и не терпел таковых сомнений от других.

– Ты Чичикову мертвые души, считай, задаром отдал, по четыре какие-то бумажки. А он, может, тебе чемодан зелени готов был сгрузить.

У Шкурченкова расширились глаза, а Кирияджи внезапно поперхнулся своим вином.

– Та ну! Ты грузишь, Лаврентий! – выдохнул Валик.

– Когда это я кого грузил? Ты настоящую цену мертвой душе знаешь?

Валик задумался.

– Ну а раз не знаешь, какого хрена было продавать?

– Так я ж так и хотел. Мне что души, что металл – глубоко по барабану. Ты ж меня знаешь.

– Так в чем дело? – вошел в беседу Мотузко. – Чего тогда протупил?

– Так ведь это… невозможно… Короче, там тема про мою бабу-дуру пошла… Ну, типа, обещал купить. Так ведь кинул, урод. Я ж тебе говорил, Лаврентий, он кидала.

– Не горячись. Что значит – невозможно?

– Невозможно на потолке спать, одеяло спадает, – ввернул Мотузко.

Шкурченков засопел.

– Он не Чичиков, он, типа, этот… Лукьян. Это очень сильный колдун. Не в обиду, Лаврентий, ты б ему тоже что угодно продал.

– Не знаю как я, но сегодня Чичиков посетил нашего завхоза, Петра Петровича Свистка. Торговал, сами знаете что. Так вот, граждане подследственные, Петрович души ему не продал. Такая вот собака уделалась.

– Как не продал?! – крикнули в один голос Шкурченков и Кирияджи.

– Григорий Харлампиевич, никак Чичиков и тебя осчастливил? – живо повернулся к нему Паляницын.

– Ха! То-то я смотрю, наш Гриша горшком сидит, – обрадовался Мотузко. – Давай, колись, начальник, когда, сколько и почем? Здесь дело серьезное, ты не коммерсант какой, а государственный человек.

– Слушайте, – вдруг осенило Паляницына. – Так он ему зеков продал.

– Если зеков, то зря, – серьезно сказал Мотузко. – За зеков страна в ответе. Нужно было контролеров или «красначей». За этих какой спрос?

Кирияджи, склонный к сильным поступкам, внезапно хватил фужером об пол. И заорал:

– Дайте мне этого Чичикова! Я его своими руками застрелю! Своими руками…

– Эк тебя, Гриша, пробрало, – покачал головой Паляницын. – Ты кого ему продал? Ты давай лучше сейчас не ври. Может, поможем чем?

Кирияджи замолк и мутно уставился на Лаврентия. На миг ему подумалось, что Паляницын в самом деле может чем-то помочь. Он помотал головой, отгоняя эту опасную мысль. Этому только скажи. Завтра же начальство будет знать, что у него бесследно исчезли четверо заключенных, и не просто исчезли, а были проданы заезжему коммерсанту Чичикову. Начальство не станет вникать, сами зеки были проданы или только их души, и какие это были души – живые или мертвые.

Мотузко, похоже, понял и оценил непростую внутреннюю борьбу Кирияджи, поэтому поинтересовался:

– Ну хоть почем, можно узнать?

– Да нипочем! – Кирияджи решил отпираться до последнего.

– Ты на дурака-то не падай, – посуровел Паляницын. – А то сейчас я на дурака упаду, мало не покажется. Начал колоться, так колись.

– Давай уже, сдавай свою шайку, – в тон Паляницыну поддакнул Мотузко.

Но Харлампиевич решил стоять насмерть.

– Не было Чичикова. С таким не знаком.

То, что минутой раньше он собирался застрелить Чичикова своими руками, относилось, видимо, к благородному желанию отомстить за Шкуру, бессовестно обманутого заезжим отморозком.

– Все с тобой понятно, дорогая, – сказал Паляницын. – Следы, само собой, ликвидированы, подчиненные проинструктированы. Я тебя чисто по-человечески, как человек государственный, понимаю. Но все-таки собака ты, Гриша.

– Нет, Кирияджи не собака, – упрямо мотнул головой Кирияджи.

– Братишка, конечно, нет! – расплылся в улыбке Мотузко и попытался хлопнуть Гришу по плечу.

Но тот отстранился и пробормотал:

– И не братишка я…

Валик Шкура, который доселе сидел, переводя взгляд с одного собеседника на другого, пытаясь уразуметь, о чем базар, вдруг выпалил:

– Ты что же, сука, круче, чем я, стоишь?!

Тут Кирияджи не выдержал и что есть мочи заехал кулаком прямо в лоб Валентину. Тот опрокинулся вместе со стулом и затих.

– Чистый нокаут, – уважительно заметил Мотузко. – Да, еще тот гусь этот Чичиков. А с виду нормальный пацан, и выпить любит, и пожрать. Только от девчонок почему-то отказался. Я ему хороших девчонок предлагал, чистых. И иконами брезгует. Нехорошо. А так – нормальный пацан. Все путем – машина, цепура. Какая у тебя думка, Лаврентий, по этому поводу?

– Так тебе и скажи. Видишь, к чему гнилые базары приводят. – Паляницын кивнул на Шкурченкова.

Тот зашевелился, с трудом сел и спросил, обращаясь куда-то в потолок:

– А чего это со мной тут было?

«Мерседес» Чичикова уже оставил за собой «спальный» район и выезжал на трассу, полукольцом охватывающую старый, изрядно размытый дождями террикон. Сергей Павлович успел несколько остыть и в привычной для себя манере разглядывал окрестные виды. Впрочем, рекламные щиты, придорожные кафешки и типовые строения мало занимали его внимание, за исключением одного интересного в своем роде объявления: «Секонд-хенд из первых рук!» Чичиков даже улыбнулся человеческой глупости. Может, в другое время он лишь взглядом скользнул бы и тут же забыл, но нынче, после неудачного визита, род человеческий представлялся ему скопищем бессмысленных скотов. И плод деятельности пиар-специалистов города Н. словно бы подтверждал это наблюдение.

– Куда прешь, дура! – отвлек Чичикова от философских наблюдений возглас Бычка.

Завизжали тормоза, Чичикова качнуло вперед так, что даже оторвало от сиденья. Девица непределенно-юного возраста ударилась о капот в общем-то уже остановившегося «Мерседеса» и, отскочив, словно мячик, оказалась на асфальте.

– Курва! – выругался Степан.

– Что там? – поинтересовался Чичиков, будто и не на глазах у него все произошло.

Бычок вылез из машины и принялся орать на пострадавшую. Та лежала в картинной позе, раскинув руки, со страдальческой гримасой на хорошо накрашенном лице. Юбка задралась на живот, открыв красные кружевные трусики. Бычка эти подробности нимало не заинтересовали. Он помянул отца, мать и прочих родственников девицы, энергично к ней шагнул и, ухватив за ворот блузки, попытался поставить на ноги.

– Та шо вы делаете! – заверещала девица. – Ты мне щас всю блузку порвешь! Скотина!

После чего резво вскочила на ноги и подошла к машине, вглядываясь в лицо Чичикова. Чичиков в свой черед рассматривал пострадавшую. «Бойкая, однако, шалава», – не без удовольствия подумал он.

– Это как называется? – с угрозой через открытое боковое стекло обратилась она к Чичикову.

Девица мгновенно оценила и вес золотой цепи, и качество кроя и ткани делового костюма, и даже перстень Чичикова на игриво постукивающем по коленке пальце.

– Садись, – коротко бросил Чичиков. – Подвезу.

– Ой, куда вы меня хочете подвозить? – не заботясь о правдоподобии спектакля, девица сменила тон на игривый и живо уселась рядом с Чичиковым на заднем сиденье.

Чичиков не ответил. Девица вытащила из сумочки пудреницу и стала поправлять на лице то, что, по ее мнению, нуждалось в поправке. Бычок почесал в затылке, смерил потерпевшую укоризненным взглядом и сел за руль.

– Ой, ну шо, так и будем молчать? – закончив макияж, капризно сказала девица. – Меня Светой зовут.

– Пускай Светой, – откликнулся Чичиков.

– Фу, какой надутый папик, – фыркнула Светлана. – Как девушек давить, они первые, а чтобы познакомиться…

– Давай, что ли, познакомимся. Папу твоего как звали?

– Зачем?

– Может, мы с ним в одной школе учились.

Девушка внимательно, не без настороженности посмотрела на профиль Чичикова и спросила:

– А ты што, в ментовке работаешь?

Чичиков пожал плечами, зато бурно отреагировал Бычок. Он пару раз хмыкнул, потом не удержался и издал всхлипывающий смешок.

– Че ржешь, конь педальный? – моментально набросилась на него Светлана. – Чуть не убил девушку, еще такой ржет!

– Если бы я, лапушка, хотел тебя убить, я бы это сделал, – не без удовольствия разъяснил Бычок. – Куда едем, а, Сергей Павлович? В гостиницу?

– Ой, ну шо сразу в гостиницу? Сергей Павлович, а поедем в «Пирамиду Хеопса»? Там зашибись.

Чичиков приятно улыбнулся. В самом деле, почему бы не развеяться в «Пирамиде Хеопса»? Накормить несчастную, напоить шампанским, вспомнить последнее путешествие в Каир. Удачная была поездка, хороши были времена Фатимидов. Теперь столько «мертвяков» в одном месте у мусульман не бывает.

– Тебе сколько лет? – спросил Чичиков просто так, чтобы что-то спросить.

– Ой, да не боись, я взрослая, – Светлана состроила серьезную мину. – Может, тебе ксиву показать?

– Так уж и взрослая. Так уж бы я остановился, будь ты взрослая, – продолжал развлекаться Чичиков.

– А шо? – не поняла Светлана.

– А ничего! Лучше беспечная юность, чем расчетливая опытность.

– Не поняла юмора. Ты шо, типа по малолеткам прешься? Так у меня подружка, Надька, ей двенадцать лет, такая девка заводная. Могу уступить.

– Меня? Хе-хе. И за сколько уступишь?

– Ну… – важно задумалась Светлана. – А мы в «Пирамиду» еще едем?

– Едем, едем, – успокоил ее Чичиков.

Светлана надолго замолкла, прикидывая в уме барыш от возможной сделки. Надька девка дурная, глупая, все бабки папика будет ей сгружать, а сама пусть за хавчик и бухло работает.

Машина выехала на главную городскую улицу, свернула возле театра, выкатилась на бульвар и припарковалась в тени каштанов, возле ресторана, действительно выстроенного в виде египетской пирамиды, но облицованной зеркальными тонированными стеклами. Белая «копейка» остановилась в некотором отдалении.

Гудящие вентиляторы выносили из подвала, где размещалась кухня, сытный запах жареного мяса. Народ сидел все больше на летней площадке с непременным журчанием фонтанчиков и лениво потягивал пиво. Чичиков скептически втянул носом ароматы кухни и мотнул головой, приглашая спутницу внутрь.

– Тю, – возмутилась Светлана, – не хочу туда. Лучше на свежем воздухе.

– Нет, пирамида это пирамида.

Чичиков, не слушая дальнейших возражений, зашел в тесноватое фойе, огляделся и хотел было ступить на лестницу, как подлетел молодой метрдотель в белой рубашечке с черным галстуком-«бабочкой».

– Есть столики на нижнем ярусе, есть отдельные кабинеты на верхнем. В погребальной камере, к сожалению, все заказано.

Согласно новому поветрию в каждом уважающем себя ресторане города Н. имелась своя фишка. Скажем, «У «Титаника» это была настоящая гермодверь с иллюминатором, и в нем на уровне глаз плескалась зеленая мутная вода Атлантики. За дверью располагалась капитанская каюта для особо эсклюзивных посетителей. В ресторане мексиканской кухни имелась фишка попроще: в виде чучел, изображающих вповалку пьяных мексиканцев. А в «Пирамиде Хеопса» была устроена погребальная камера с имитацией саркофага Тутанхамона и лежащей в нем имитацией же мумии в позолоченной маске.

Чичиков согласился на кабинет, где и отобедал обильно и разнообразно. Как и собирался, угостил и напоил Светлану. А потом, расплатившись, оставил ее допивать шампанское. Она попыталась было увязаться следом, но Чичиков зло отрезал:

– Отстань.

К столику подошел официант.

– Что, Светик, – с деланым сочувствием спросил он, – сдрыснул папик?

– Козлючина! – пьяно воскликнула та и, прибавив пару матюгов, врезала ладошкой по столу.

– Ты мне посуду здесь не бей, – предупредил официант.

– А пошел ты!.. – Светлана встала из-за стола, пнула ногой стул и, качнувшись, вышла.

Чичиков, усевшись, как обычно, на заднее сиденье, даже скорее развалившись, как на диване, почувствовал, что не мешало бы полежать часок, подремать, подумать. Велел везти себя в гостиницу. Машина отъехала от «Пирамиды Хеопса». Давешняя «копейка» опять последовала за ней, а из оказавшейся рядом «Оки» вышел молодой человек и встал возле дверей ресторана. Как только оттуда показалась нетвердо ступавшая Светлана, молодой человек ловко ухватил ее за локоть и мгновенно препроводил в тут же подъехавшую «Оку».

– Вы че, козлы? – опомнилась Светлана, оказавшись зажатой на заднем сиденье между двумя другими молодыми людьми.

Тот, что усадил ее в машину, занял переднее сиденье и стал звонить по телефону:

– Алло, Евгений Петрович? Толстяк отвалил, ребята за ним присматривают. А шлюшку мы сейчас подвезем.

– Это кто здесь шлюшка? – подалась вперед Светлана.

– Заткнись, дура, – отвлекся от разговора молодой человек и, слегка повернувшись, почти не глядя, двинул растопыренной пятерней ей в лицо, так что ее отбросило на спинку сиденья.

А Чичиков, проведя в полной безмятежности пару часов в постели, решил, что завтра он точно, наверняка уломает вредного завхоза. А раз уж торчать в этом городишке до завтра, можно нанести визит «порченному». То есть Артему, последнему оставшемуся у Шкурченкова сотруднику головного офиса фирмы «Эъ».

Глава 6. Дневник молодого человека

Поскольку Сергей Павлович выказал определенный интерес к персоне пятого сотрудника фирмы «Эъ», следует поподробнее выяснить, что это был за человек. С какой такой стати смог он заинтересовать Чичикова? Ведь, положа руку на сердце, ничего такого особенного в этом Артеме не было. Литератора подобным фруктом не прельстишь, кажется он ему и вялым, и незрелым одновременно. А если литератор пишет произведение сугубо коммерческое, так не то, что не прельстишь, его от таких фруктов просто воротит.

Артем являл собой вполне распространенный тип молодых людей, к коим проще всего подойдет определение «троечник». Был он человеком избалованным, настоящих трудностей в жизни не знал, настоящих врагов по молодости лет завести не успел и даже неприязненного отношения к себе в общем-то не испытывал. Человек, приятный в общении, но все же какой-то неотчетливый. О таком не скажешь, добр он или зол, никак не выяснишь, каких же взглядов он придерживается в жизни. У него на все есть мнение, с убеждениями же полная неясность. Возможно, что они есть, но сам он их в себе не видит. И почерпнуты они из газет, из телепередач, американских фильмов и интернет-форумов.

Да и не такой он уж приятный в общении, как на первый взгляд кажется. Затронешь одну тему, другую, а ему уже скучно, он тебе чуть ли не в лицо зевает. А между тем сам он желает смотреться и модно, и солидно.

А при чем тут троечники? Притом, что прослеживается в его жизненной позиции некое кредо, кредо троечника: честным троечником быть лучше всего. Троечники, оказывается, во много раз умнее отличников, они и в науках все, что надо понимают, и в жизни секут. Зачем напрягаться, когда и так все понимаешь и все можешь, если, конечно, захочешь? Ради галочки в дипломе? Троечники – это люди с идеями. А если у тебя есть идея, то внешний успех, карьера – это уже несерьезно.

Жил Артем на квартире, хозяева которой зарабатывали деньги где-то на Севере, а от Артема требовали только платы за коммунальные услуги и чтоб бардак не разводил. Родители его держали небольшой бизнес в одном из районных городков Н-ской области. На их деньги Артем снимал квартиру и учился. Развлекался же на свои, заработанные, как уже говорилось, программированием.

Увлекался Артем, кроме всего, что связано с информационными технологиями, женщинами и пивом. С женщинами, точнее молоденькими девушками, предпочитал знакомиться через Интернет и вел дневник своих амурных похождений. Была у него идея опубликовать эти свои записки где-нибудь в Сети, да все откладывал, накапливал материал.

Субботняя история на фирме оставила неприятное впечатление. Поэтому тем же вечером Артем связался по Интернету с некой Нелли и предложил назавтра встретиться наконец-то в реале; в кинопалаце, как в городе назывались оборудованные на западный манер кинотеатры, показывали культовый фильм «Матрица-3». Артем прождал полчаса до начала сеанса и полчаса после, но девицы, даже отдаленно напоминающей лицом Нелли, возле кинопалаца не обнаружил.

Досада от этого была небольшой. Он взял пива, посидел в кафешке, а потом вернулся домой. Включил компьютер и сел за клавиатуру, дабы увековечить сегодняшнее событие. Он проставил в дневнике дату и принялся записывать:

«В последнее время появились тенденции antipickupa в Интернете. Сначала начинаешь знакомиться с девушкой, появляется интересный разговор, находятся темы для обсуждения. Потом пытаешься взять ее фотку, но все бесполезно. Даже если она случайно и дает фотку, то от встречи в реале точно откажется. Таких девушек я называю тупыми виртуальными дурами. Они целыми днями занимаются виртуальным сексом, пытаясь, возбудить сознание парней в Интернете. В жизни такие девчушки тихие, безобидные, порой обладают ужасной внешностью бегемота. Интернет для них – некий способ решения своей закомплексованности. Пожалуй, хватит философствовать…»

Оставалось дописать заключительную фразу: «…а о Нелли можно забыть». Но в дверь позвонили.

На пороге стоял Чичиков и приятно улыбался.

– Можно войти? – несколько игриво спросил он.

Артем растерялся и ответил невпопад:

– А вы ко мне?

– Я знакомый вашего босса, Валентина Павловича Шкурченкова. Зовут меня Сергеем Павловичем Чичиковым. А к вам меня привела вчерашняя история на вашей фирме. Вы позволите войти?

– Д-да, пожалуйста, – с некоторой запинкой в голосе промямлил Артем.

– Тогда подвиньтесь, я пройду.

– А-а… пожалуйста. – Артем отодвинулся.

Чичиков разулся в прихожей и, не спрашивая больше ничего, прошел в комнату Артема. Вторая комната с вещами хозяев стояла запертой. Чичиков шагнул к компьютеру, крякнул, плотно сел в рабочее кресло Артема и принялся читать с экрана.

– Позвольте, это дневники, это читать не надо, – Артем потянулся рукой к «мышке», чтобы закрыть файл.

Чичиков мягко, но решительно отвел его руку:

– Отчего же, очень интересно. Вы посидите, а еще лучше сделайте чаю или кофе, на ваше усмотрение.

– Послушайте…

– А что тут слушать? – удивился Чичиков. – Вы, кажется, все равно собирались выкладывать все это во Всемирную Паутину? Считайте меня своим читателем.

– Откуда вы знаете?..

Чичиков лишь махнул рукой, а Артем, чувствуя себя крайне неуютно, остался стоять у него за спиной.

– Ну-ка посмотрим начало. – Чичиков пошел в начало файла.

«Моя история знакомств. Моя откровенность.

Меня зовут Артем. Я живу в городе Н. Это моя история знакомств. Я писал ее так подробно и откровенно, как только мог. По истечении времени я могу посмотреть на все свои знакомства со стороны, и иногда мне просто не верится, что я был способен совершить то, что я сделал. Вот так. Я собираюсь рассказать о некоторых наиболее значимых моментах в истории моего пикапа. Для несведущих: pickup – знакомство, флирт.

Я давно искал, искал ту заблудшую душу на этом белом свете, которая мне понравится и зажжет во мне чувство и страсть. Мне все время не везло, то кожа, то рожа, то еще что-нибудь меня не устраивали. Это знакомо многим парням. Многие из них останавливаются на более доступном, я же ищу и буду искать ту единственную. В своих поисках обошел уже весь город, но ту единственную мечту еще не нашел. Я надеюсь на лучшее.

Но я не пожизненный неудачник, у меня были девушки, они меня просто не полностью устраивали. У всех есть свои критерии отбора. Хочу я лишь девушку, чувствующую душу человека, способную понять и утешить в любой момент, добрую и страстную, немного сумасшедшую, не хитрую, не капризную. Цвет волос, рост, а также формы на самом деле не имеют особого значения. Просто я не хочу, чтобы она была «крокодилом», примерно: стройная со средней грудью и средней попкой, умной, считающей мои проекты достойными, а не отстойными, не смотря на то, что я считаю их таковыми. Время достижения и цели пока мною не определены, но я ищу, и буду искать ее – мою мечту».

Чичиков обернулся на Артема и откровенно хихикнул.

– Так значит, желаете чувствующую душу? Или что иное желаете?

Он опять хихикнул и вернулся к чтению.

«(вырезка из анкеты)

Ищу нормального парня до 14 лет… Если ты уже приехал, то пиши, а то скоро школа…

меня зовут Nataly

я девушка

ищу мужчину

цель знакомства Дружба Флирт

мой email ******@mail.ru (не хочу проблем, поэтому мыло не скажу)

мой возраст 14

знак зодиака Лев >>>

город Н.

я живу на квартире (обратите внимание на квартире)

мои положительные черты Сам увидешь…

мои отрицательные черты Слишком красивая.

в человеке я ценю Твердость и уверенность в поступках…

в человеке я ненавижу Трусость…

в музыке я предпочитаю Все и ничего

из литературы я люблю Ну что нибудь из романтики…

я люблю ходить в кино на Комедии

моя мечта Найти прикольного парня своего возраста…

еще немного о себе Ну наверное сам увидешь, если захочешь…

мое хобби Люблю все познавать сама вместе с тобой…

несколько слов о том, кого я ищу

Я уже говорила: парня от 13 до 15 лет достаточного самостоятельного и не маминькиного сыночка…»

Когда Чичиков дошел до анкеты, он хлопнул себя по бедру и сказал:

– Бьюсь об заклад, она оказалась пожилой нимфоманкой.

Пробежав взглядом еще какую-то часть текста, он хмыкнул и удовлетворенно заметил:

– Ну что я говорил!

Далее Чичиков скользил по тексту совсем уже бегло, останавливаясь подробнее лишь на некоторых фрагментах.

«2003-тий год я отметил с моими веселыми друзьями. Марафон пива продолжался целые сутки. На этой пьянке я познакомился с Юлей. Она выделялась из общей массы празднующего населения абсолютной трезвостью и милейшей улыбкой. Я долго не решался к ней подойти, пару раз проходя мимо нее. Только ближе к утру я с ней заговорил. Тема для начала разговора с подобного рода девушками была стандартной – учеба. Слово за слово, я уже начинал примечать и другие ее преимущества. Она была на редкость понимающей девушкой и очень умной, в отличие от многих интернетских девчушек-хохотушек…

…Утром я проснулся в кровати с Юлей. С этого дня в наших с ней отношениях все резко изменилось. Начальная романтика ушла на второй план. Через две недели я узнал, что все это время у нее был парень, который временно уехал за границу на учебу. Я для нее был просто дешевой игрушкой.

Я долго переживал после расставания с Юлей. Даже стих сочинил:

Слеза распалась на две части
Во время бега своего,
Пропало время бурной страсти
И нету чуда твоего.
И дернулось оно на волю,
Но некуда ему бежать,
И все перемешалось с болью,
Хочу закрыть глаза и спать».

Чичиков, с трудом сдерживая смех, вслух зачитал стихотворение и отер невольно проступившую слезу.

Следующим, что привлекло его внимание, было вот что.

«В жизни любого человека наступают такие моменты, когда появляется желание вернуться в далекое солнечное детство, в котором было все прекрасно и хорошо, где не было тех ужасных проблем, появившихся во взрослой жизни. Но для многих эта мечта так и неосуществима. Я же нашел выход. Однажды ко мне в аську постучалась 13-летняя девочка. Я решил с ней познакомиться. Мы обменялись телефонами. Ксюша мне звонила чуть ли не каждый день. Ее детский задор, всегда отличное настроение и беззаботность возвращали меня в детство. Но я не хотел становиться для нее кумиром, идеалом, примером для подражания. Мне просто хотелось с ней дружить и ничего более. Но она так не считала. Порой мне она напомнила маленькую Лолиту. Она была умна не по годам. Вскоре она стала настаивать на серьезных отношениях и сексе. Я не хотел испортить эту невинную душу и ушел из жизни Ксюши навсегда. Иногда мне хочется вернуть все назад, но уже поздно. Может, лет через 5 мы с ней снова будем встречаться…»

– Детство, детство… – лишь произнес Чичиков и продолжил чтение.

«Постепенно пролетало лето, а девушку своей мечты я не мог найти. В последние месяцы меня бросало в крайности. Я стал курить, задумывался даже употреблять наркотики, но вовремя опомнился. В Интернете попадались либо полные дурочки, либо некрасивые мымрочки. В середине августа решил поприкалываться в инете над парнями. Но наткнулся на гея. Он был вокалистом никому не известной н-ской поп-группы. Я более месяца общался с ним. Он даже не подозревал, что я не гей. Алекс много раз предлагал мне встретиться, но я как-то не решался. Прошло еще два месяца… и он понял, в чем дело. Контакты с ним были потеряны навсегда».

– Бывает, – заметил Чичиков. – Бывает.

«На этом жизненном этапе мне нужна девушка попроще, ласковее и нежнее. Я ее нашел такую через инет благодаря флирту. Ее звали Оксана. Голубоглазая брюнетка, в ней было что-то особенное и загадочное, то, что ищут многие молодые парни в лице своих возлюбленных, то, что и отличает настоящую девушку от простой шалавы. Я с ней проводил настоящие романтические вечера. Оксана – большая любительница литературы. Она постоянно цитировала русских классиков, читала наизусть стихи. Поначалу я воспринимал это как шутку. Но потом понял, что слушать бесконечное число раз Пушкина ужасно. Терпеть это было выше моих сил, и я прекратил общение с ней. Может кому-то и будет интересно общаться с литературным журналом «Современник» в онлайне, но я не отношусь к этой категории людей».

Чичиков повернулся вместе с креслом и, уставившись на Артема, который все переминался с ноги на ногу, вопросил:

– Кстати, моя фамилия тебе ничего не напоминает? Может, в школе что читал?

Выражение лица Артема сделалось озабоченным. Чичиков снова махнул рукой и вернулся к чтению.

«Порой воспоминания душат мое сознание, не дают ему выскользнуть и закричать во все горло. Нервные срывы при людях, эгоизм по отношению к родителям – это лишь самый малый перечень проявления агрессией при душевных переживаниях. Проблема с учебой в вузе тоже гнала меня прямо в ад. Так дальше жить было нельзя. Надо было что-то менять, но что – этого я еще не знал.

Стандартный учебный день, который напоминал конвульсию наших спортивных чиновников перед чемпионатом мира по футболу. Ощущение собственной бездарности овладевало, я пытался что-то выучить наскоками, понять суть решения различных дифференциальных уравнений, но все тщетно – пробелов в моих знаниях было очень много. Этот чертов вуз, это чертово высшее образование…»

Чичиков неторопливо поднялся, в задумчивости прошелся взад-вперед по комнате. И снова уставился на Артема долгим взглядом.

– Вы чего? – спросил тот.

– Да вот один вопрос все на языке вертится. – Чичиков вновь надолго замолчал.

Артем гулко сглотнул слюну.

– Какой?

– Право, неловко даже такое спрашивать. Ну да ладно. Вот сотрудники твоей фирмы, ты в них ничего эдакого не замечал?

– Не… С Потемкиным коньяк пили, – зачем-то сообщил Артем.

– Ну а между принятием коньяка? Эдакое бывало?

Голова у Артема сделалась вдруг звонкой и пустой. Ему почудилось, что Чичиков знает о его удивительном сне и об истории с бандитами.

– А что? – понизив голос, почти шепотом, со страхом спросил он.

– Ага, – Чичиков покивал головой, – значит, было. И как они к тебе отнеслись, каково было их расположение к тебе: благоприятное или же, напротив, безразличное?

– Скорее, благоприятное, – честно признался Артем.

– Точно благоприятное?

– Ну, я не знаю. Потемкин коньяком угощал…

– Ну а кроме Потемкина? – с некой угрозой спросил Чичиков.

– Бухгалтерша меня от смерти спасла! – выпалил Артем, глядя на Чичикова безумными глазами. – Она время назад сдвинула!

Артем ждал, что Чичиков, этот внушительный, серьезный господин, с тем же презрением, с которым только что читал его дневник, бросит сквозь зубы: «Что за чепуха!»

Но Чичиков, наоборот, понимающе покивал и молча направился к выходу. Но прежде чем покинуть квартиру, обернулся в дверях и произнес:

– Никогда, молодой человек, не пишите о себе столь откровенно. О себе, молодой человек, поручайте писать другим.

Артем остался в полном недоумении. И чем больше времени проходило после ухода Чичикова, тем сильнее одолевал его страх. Что это было? Кто такой этот Чичиков? Для чего он задавал такие вопросы? Каким-то нездешним холодом дохнуло на Артема от этого визита. Когда его убивали бандиты, был страх животный, безотчетный, такой проходит, как только исчезает сама опасность. А этот страх, страх перед неведомой угрозой, сковывал волю и сводил с ума.

Чичиков, разместившись в «Мерседесе», раздраженно схватил с сиденья газету, которую в ожидании хозяина читал Бычок, несколько раз обмахнулся ею, хотя в салоне, благодаря кондиционеру, было вполне прохладно, и отбросил.

– Едем в гостиницу. Потом до утра свободен. Что за ублюдки собрались в этом городе! Мало им, что их городишко на картах обозначен, так они вон еще что выделывают!

Что они такого выделывали непозволительного, Чичиков разъяснять Степану не стал, а тот и не спрашивал. За свою долгую службу у Чичикова Бычок навидался всякого и привык ничему не удивляться.

– Это самое, Сергей Павлович, – обратился он к Чичикову, – следят за нами. Вон, белая «копейка», весь день за нами катается.

– Да знаю! – с тем же раздражением ответил Чичиков. – Им же хуже.

Когда «Мерседес» отъехал, из подъезда вышел молодой человек. Быстро запрыгнул в машину, та устремилась за «Мерседесом». Молодой человек позвонил по мобильному и назвал номер квартиры Артема.

Звонил он Евгению Петровичу Миокарду. Примерно через час уже в наступающих сумерках Евгений Петрович парковал свою «Хонду» во дворе у Артема. Молодым, пружинящим шагом он пересек двор, взбежал по лестнице и коротким отрывистым движением нажал кнопку звонка.

Артем выглянул в коридор и с тихим ужасом посмотрел на дверь.

– Кто там? – сдавленным голосом вопросил он.

– Артем Макарович! Вас сегодня посещал господин Чичиков, – жизнерадостно отозвались из-за дверей. – Это крупный аферист. Вы можете меня впустить?

Зачем его надо было впустить, Евгений Петрович объяснять не стал. Ступор и страх, владевшие Артемом, вдруг отступили, словно ему передалась жизнерадостность гостя. Он открыл дверь. Гость оказался человеком лет сорока-сорока пяти, со скуластым лицом, окаймленным рыжей, тщательно подстриженной бородкой, с орлиным носом и нагловатым взглядом зеленых глаз.

– Привет, старичок, впустишь? – без обиняков сказал гость. – Зови меня Жекой.

Гость решительно пошел по коридору.

– Да, берлога, – поделился он первым впечатлением от квартиры. – Девочек водишь? Ну, понятно. Дело молодое. Что, напугал, вижу тебя господин Чичиков? Не волнуйся, старик, мы его взяли на контроль. От нас не убежишь. Слушай, а давай ко мне! Что здесь торчать? В гостях оно веселее, а?

Жека не давал Артему и рта раскрыть, Артем же все больше проникался интересом и симпатией к новому гостю. «Неужели в органах есть такие веселые и приятные люди?»

– А куда ехать? В милицию или?.. – Артем готов был ехать с Жекой куда угодно, но все же в милицию как-то не хотелось.

– Обижаешь, приятель. Чисто в гости, ко мне домой. Посидим, расслабимся. Ну что, поехали?

– Поехали, – ответил Артем и удивился своей бравой готовности.

– Ага, значит, едем.

Жека той же пружинящей походкой сбежал по ступенькам и, когда Артем вышел во двор, призывно указал на распахнутую дверцу «Хонды»:

– С ветерком, Артем Макарович! С ветерком!

Дорогой Жека балагурил и травил анекдоты. А когда приехали на место, заговорщически произнес:

– Пойдем, приятель, о себе расскажешь. А я о себе. Может быть, мы друг другу пригодимся, а?

Артем воодушевленно закивал. Знакомство с Жекой увлекало его все больше. Хотелось Артему чего-нибудь нового и нарядного, праздничного. Возникла лишь на миг нелепая мысль, а не «голубой» ли он, этот Жека? Хотя, сказать по правде, была она вовсе не нелепой, но очень уж был Жека свойский парень, подумать на него такое, конечно же, было нелепостью.

– Прошу! – распахнул Жека дверь своей квартиры. – В берлогу одинокого холостяка!

Жил он за рекой, в микрорайоне новых элитных многоэтажек, которые в городе Н. росли не по дням, а по часам. Никакая налоговая служба не смогла бы рассказать, откуда в Н. вдруг взялось столько состоятельных людей, ведь кого из бизнесменов ни возьми – у каждого такие ничтожные прибыли, что сами удивляются, глядя друг на друга, на чем только их бизнес держится. А между тем бизнес города Н. был одним из самых процветающих в государстве.

Жека хоть и любил простоту, но понимал ее, в отличие от завхоза, не как сознательный мазохизм и самоограничение, а как наиболее прямой доступ к жизненным удобствам. Если ездить на машине удобнее, чем в трамвае, значит, надо ездить на машине. Если держать дорогую машину удобнее, чем дешевую, значит, надо покупать дорогую. Если деньги удобнее «добывать», а не зарабатывать, значит, надо добывать всеми удобными способами.

Квартира оказалась чистой, даже слишком чистой для одинокого холостяка. Было в ней что-то от госпиталя. Стены покрыты белыми обоями, на кухне белая плитка, в зале, на мягкой мебели – белые чехлы, такие чистые, словно никто на них никогда не сидел, и даже не падала на них пыль. И на полу – белое ковровое покрытие, без единого пятнышка.

И яркий свет: всюду горели лампы дневного света, подвешенные по периметру потолков.

– Люблю свет, – хозяин проследил взгляд Артема. – Не люблю полутонов и теней. Да ты садись, не стесняйся. Не бойся запачкать. Девочки постирают. Мне чехлы каждый день меняют. Люблю, старик, чистоту!

Артем небрежно развалился в кресле. Чего-то все же не хватало в зале, чего-то привычного, обычного для любой квартиры. Он поискал взглядом – ни компьютера, ни телевизора, ни музыкального центра, ничего подобного, словно никакой техники здесь не держат.

– Кофе пьешь? – спросил хозяин. – Кофеек у меня особый, улетный кофеек у меня.

– Женечка-а! – донеслось протяжное из коридора, и в комнату, покачиваясь, вплыла девица.

Вид у нее был, как будто три ночи не спала. Каким-то пустым взглядом уставилась она на Артема. Медленно растянула губы в улыбке.

– Ой, какой краса-авчи-ик. Ну, Женечка, ну сколько можно жда-ать?

– Иду, иду.

Женечка развернул девицу за плечи и вытолкал в коридор. Та вяло фыркнула, махнула рукой, взбила себе нещадно прическу и привалилась к стене, бессильно свесив руки.

– Винт, – как ни в чем ни бывало пояснил Женя. – Перветин. Два дня бегает как заводная, без сна и еды. А теперь реакция. Зачем женщине два дня бегать, а? Солдатам вермахта одно время перед наступлением его кололи. Потом плюнули. Нет, говорит, хочу все попробовать в этой жизни. Снежана, детка, сколько тебе той жизни осталось, что ты мечешься?

– У-у, гад, давай уже, – почти простонала девица. – Ты же знаешь, я сама не могу…

– Здоровая деваха, а укол себе сделать боится, – рассмеялся Жека. – Пошли, страдалица.

Они удалились на кухню.

Артем задумался – каково было бы встречаться с этой Снежаной? Пристрастила бы она и его к наркотику, или он смог бы удержать себя на краю пропасти? Говорят, наркоманки очень сексуальны. Правда, это начинающие, пока не сильно втянулись. Но ведь пока не проверишь – не узнаешь наверняка. Проверять не хотелось. Хотелось, как всегда, чего-то чистого и светлого.

В комнату заскочила Снежана, похожая теперь на куклу Барби или на фотомодель, вынырнувшую на подиум.

– Артемчик! Унеси меня отсюда! Он гадкий! Я тебя люблю! – и не успел Артем опомниться, как бросилась к нему на колени. Обняла за шею, икнула и громко сообщила:

– Полетела!

От ее волос пахло цветочным шампунем. Артему подумалось, что она вполне домашняя, ухоженная девочка, никакой дряни от нее, наверное, не подцепишь, что родители у нее при деньгах… и чем черт не шутит, может быть, надо попробовать? Опыт с наркоманкой тоже ведь нужен в жизни. Он опустил ей на голову руку, погладил волосы.

«Домашняя девочка» внезапно испустила оглушительный визг и вцепилась зубами ему в плечо. Вырвалась и, упав на пол, принялась хохотать ненормальным смехом и бешено колотить кулаками по белому ковролину.

– Ты с ней поосторожней. Она же тебя любит, – рассмеялся громко Жека, – а где любят, там и калечат. Она три дня без винта была. Вот и бешеная.

Артем хотел было возмутиться, зрелище девичьих безумств было ему неприятно, но тут в квартиру позвонили долгим, настойчивым звонком. Собственно, не долгим даже, а непрерывным. Жека глянул в глазок и вернулся в комнату.

– Мальчики, девочки, переходим в другое место. Все, – деловито понизив голос, распорядился Жека. – В комнату, Снежаночка.

Снежаночка все так же лежала на полу и глупо хихикала. Без долгих церемоний Жека ухватил ее за руку и поволок в коридор.

Артем поплелся следом. Жека затащил Снежану в другую комнату и сказал Артему:

– Пошли, поможешь.

На полу кухни обнаружилась еще одна девица: она сидела у стены, опустив голову ниже колен – обращаться к ней с человеческой речью было бесполезно. Жека кивнул Артему, они с двух сторон подхватили девицу под руки, потащили. Жека все приговаривал: «Ножками, Светочка, ножками». Ножки волочились по полу, оставляя на белом покрытии две полосы вздыбленного ворса.

Они внесли ее комнату, где на ковре все хихикала Снежана. Здесь царил домашний уют, стояли две софы, из мебели – «стенка» цветом под мореный дуб, торшер, горели хрустальные бра. Окон не было.

– Нет-нет, Макарыч, не на спину! К стене прислоняй, к стене. А то собственным языком удавится.

В дверь все трезвонили, а теперь еще и начали стучать ногами.

Снежана вдруг перестала смеяться и внятно произнесла.

– Классная у тебя квартирка, Женечка.

– Ты посиди, детка, в комнате. Здесь тоже интересно. Только в коридор не выпрыгни. Видишь, линия нарисована, не перешагивай. Перешагнешь – больше ноги твоей здесь не будет.

– Ой, ладно, козел. Зажал, да? Мне хату зажал?

– Ты еще прыгни на меня. Так, я пошел, пока дверь не высадили.

– Менты, да?

– Нет, благотворительное общество.

– Ух ты, класс! – Снежана вскочила и теперь подпрыгивала в возбуждении.

– Ага, ну ты попрыгай, а я пошел разбираться. Смотри у меня – красная линия!

Артем посмотрел вслед Жеке: на полу, пересекая дверной проем, и в самом деле была прочерчена красная линия. Перешагивать ее не было никакого желания. Даже приближаться к ней отчего-то было страшно.

В дверь уже барабанили и кричали: «Открывай, а то будем ломать!» Жека изобразил недовольную гримасу человека, чей крепкий сон был бесцеремонно прерван, потом передумал, и сделал выражение на лице вполне безмятежным.

– Иду! Уже открываю.

На пороге стояли двое угрюмых парней в тренировочных костюмах.

– Ты че, козел? – осведомился один из них, высокий и ряшистый. – Глухой?

– Под балдой, лошара! – хохотнул другой, ростом чуть ли не вдвое ниже первого и, толкнув Жеку, шагнул через порог.

Попав в квартиру, братки прижали Евгения Петровича к стене и учинили допрос:

– Что ж ты, сучара, бабки взял, а дело, как надо, не сделал? – негромко спросил высокий.

– Врежь ему, Шайба! – посоветовал коротышка.

– О ком говорим? – деловым тоном спросил Жека.

– О Спелом, о ком же еще? – удивился высокий.

– Ребята, здесь тесно, неудобно. Давайте вот в зал зайдем, посидим, поговорим.

– Ну давай, – растерянно согласился высокий.

Артема, который был напуган шумом в коридоре, заинтересовал такой поворот событий. Он попытался подойти поближе к красной черте, чтобы получше слышать, но сзади на него прыгнула Снежана и, с неженской силой развернув лицом к себе, попыталась поцеловать взасос. Артем отдернулся, и поцелуй пришелся в шею.

– Ты чего?! – вскрикнул он.

Но Снежана уже утратила к нему интерес, стала кружить по комнате, включая и выключая светильники, распевая: «Ветка, ветка, ветка была упругой, детка, детка, детка…»

Так же неожиданно замерла, уставилась на Артема и выпалила:

– Я не твоя подруга! Понял, козел?!!

Незваные гости расселись в зале и начали было излагать свое дело, когда в квартире раздалось это самое «понял, козел?». Коротышка вздрогнул и вопросительно глянул на высокого.

– Сиди, Клоп, – распорядился тот. – Не наше дело.

Жека одобрительно кивнул.

– Ну так что там приключилось со Спелым?

– Ну… это, я и говорю. Вместо нормального базара шпарит частушками.

– Стихами, – поправил Клоп.

Спелым в городе Н. величали молодого бизнесмена, сына городского Головы Игната Матвеевича Весло Игоря Игнатовича. Свое невероятное косноязычие он унаследовал от отца. Игнат Матвеевич за время долгой службы на ответственных постах поднаторел в речах и шатко-валко мог говорить без бумажки, помогая себе выразительными жестами и энергичной мимикой. И даже можно было обнаружить в его речах некий смысл. Но Игорь Игнатович ничего этого не умел. Друзья его, конечно, понимали, потому что тюремно-матерный жаргон обладает в общем-то всеми свойствами разумной речи. Но с деловыми, серьезными партнерами надо было изъясняться совершенно иначе. Общение с нужными людьми на референтов да экспертов не переложишь, нужного человека никому не препоручишь, его обхаживать нужно самолично. И ведь даже собака-иностранец ныне знает все ключевые русские слова, так что и переводчик не спасет. Потому и обратился Спелый в ООО «ЦРК» по рекомендации серьезных людей. Заказ был сделан на «лингвистическую коррекцию речи». Жека обещал все исполнить, но, укладывая пациента в магнит, дал установку на поэтическую гениальность. Просто решил пошутить. Жека отличался своеобразным чувством юмора, и, когда решал пошутить, ничто его остановить не могло. Конечно, он понимал, что за шуткой последует ответный удар Спелого. Но Жека уже давно разучился кого-либо бояться и привык, что боятся его.

Теперь Спелый оказался в еще более затруднительном положении, чем до визита в «больничку». Теперь его отказывались понимать и пацаны. Им было неважно, чей он сын, и они нагло смеялись в лицо и даже просили пересказать какую-нибудь городскую байку своими словами. Тот в бессильном гневе пытался обматерить, но изо рта вырывалось нечто вроде: «О, презренные ублюдки! Вам бы лишь набить желудки! Ненавижу вашу маму, презираю вашу мать!..»

– Ошибку надо исправить, – серьезно сказал Шайба.

– Исправим, что за проблема? – ответил Жека и в тот же момент решил одарить Спелого безукоризненным английским, с одновременным исключением из памяти родного русского языка.

– И это… – продолжал высокий. – За этот, как его…

– Моральный ущерб, – подсказал Клоп.

– Точно. Короче, ты попал на бабки, – закончил Шайба изрядно утомившую его речь.

– Пятьдесят косарей! – уточнил Клоп.

Жека плотоядно ухмыльнулся и крикнул в коридор:

– Артемище, иди сюда.

Артем, повинуясь Жекиному голосу, рванул в коридор, не успев даже посмотреть, исчезла красная черта или нет.

– Ух ты, вот это чмо! – прокомментировал появление Артема Шайба.

Клоп понимающе хмыкнул и объяснил товарищу, кивнув на Жеку:

– Во – пидор!

– Ну что, Артемий, крови боишься? Когда человека убивают? – спросил Жека невозмутимым тоном и вынул из-за пазухи пистолет.

– Э! Ты че? – вскинулся Шайба.

– Харе балдеть, – добавил Клоп, распахивая перед Жекой милицейское удостоверение.

– Да он не выстрелит, Клоп! – крикнул Шайба. – Это ж пидор.

– Секундочку. – Жека навел на него пистолет и выстрелил в голову.

Того швырнуло на пол.

У Артема подкосились ноги: зрелище для него было ужасным. У убитого был разворочен затылок, брызги крови заляпали серый костюм Клопа и белоснежный ковролин. Тело Шайбы все еще мелко подрагивало.

– Не дрейфь, дружище, – подмигнул ему Жека. – На самом деле это красиво. Эй, Клоп, давай-ка дружок, забирай эту падаль и быстро уноси отсюда, если, конечно, жить хочешь.

Клоп, малый сообразительный, споро, без лишних слов взвалил тяжеленное тело Шайбы на плечи и поволок из квартиры, а потом, забыв о лифте, по лестнице.

– Ну как, страшно? – спросил Жека Артема.

– Да нет, ничего, – заплетающимся языком пробормотал тот, не в силах оторвать взгляд от лужи крови.

– Эх, люблю я тебя, брат! – Жека лихо хлопнул Артема по плечу. – Не бойся, в обиду не дам. Сейчас отсюда уедем. В одно интересное место. Хочешь?

– Ага.

– Умница Снежана, тихо сидела, – заметил Жека. – Ну и пусть себе сидит дальше. А мы едем-едем-едем!.. – пропел он и стал звонить по мобильному: – Дежурную машину, сейчас. Да, ко мне.

Вскоре во дворе у Жеки появилась давешняя «Ока». И те же молодые люди забрали все еще бесчувственную Светлану, ту самую, с которой не столь давно распрощался Чичиков.

Вслед за ними вышли Жека с Артемом и на Жекиной «Хонде» поехали туда же, куда увезли Светлану, в лечебно-методический центр.

Во дворе лечебно-методического центра было темно: высокий порог освещался лишь блеклым светом, просачивающимся изнутри через стеклянные двери. Жека все той же пружинящей походкой взбежал по ступенькам. Артем в некотором оцепенении поднялся следом. Темнота и тишина, и чуждость этого места неприятно его поразили. «Зачем я здесь?» – подумалось ему. Жека между тем достал из кармана внушительную связку ключей и, найдя нужный, отворил.

– Сейчас, Артем Макарович, посмотришь мое хозяйство. – Он распахнул перед Артемом двери. – Прошу.

Артем, как обреченный, прошел в холл, аскетически пустой, с кабинкой вахтера в углу. Из окна кабинки, подслеповато щурясь, глянул вахтер, увидел Жеку и вернулся к чтению газеты. Жека повел Артема правым коридором в лабораторный бокс, где он содержал своих спецпациентов. Клацнул замок на тяжелой металлической двери, и открылось пространство, залитое ярким светом газоразрядных ламп.

– Входи, – сказал Жека.

Он запер за Артемом дверь и крикнул:

– Эй, архаровцы!

Из ординаторской вывалились двое громил в белых халатах, один рыжий, второй – со шрамом через всю щеку, и вытянулись перед Жекой во фрунт, преданно глядя ему в глаза.

– Девку изолировали? – сухо спросил Жека.

– А как же, начальник! – отрапортовал рыжий.

– В жмуровню, – уточнил второй.

Жмуровней на существующем только в этих стенах жаргоне назывался изолятор для будущих жертв Жекиных опытов.

– Молодцы.

– Этого куда? – деловито осведомился рыжий, шагнул к Артему и положил ему на плечо руку, обезображенную тюремными наколками.

Жека вскользь глянул на съежившегося Артема и коротко ответил:

– К Нострадамусу.

Громила со шрамом расплылся в ухмылке, он любил и понимал Жекины шуточки. Крепко взял Артема под локоть.

– Тебя как звать?

– А…

Жека молча развернулся, отпер дверь и вышел. Клацнул замок.

– Меня будешь звать Бесом. А его – Рыжим. А у тебя погоняло будет Прохвост.

– Почему Прохвост? – всякого Артем ожидал, но только не «прохвоста».

– А так, – пояснил Бес.

Может, он спутал слово «прохвост» с услышанным где-то по телевизору «хлюст», может, просто нравилось, как звучит, а может, этим он хотел выразить свое презрение к явному интеллигенту и слабаку. А может, и потому, что такому, с точки зрения Беса, дорога была прямо в жмуровню, а он, вишь ты куда, к самому гуру Федору. Может, его и бить нельзя?

Артема отвели в отдельную секцию, включавшую в себя две палаты: в одной спал сейчас гуру Федор, вторая предназначалась ему. Палата вполне пристойная, как в хорошей больнице – койка, тумбочка, стол у окна, даже радиоточка имелась, правда, без радиоприемника. Окно изнутри забрано толстой решеткой. Оставшись один, Артем печально вздохнул и опустился на койку.

– Айда в жмуровню, – предложил напарнику Бес. – Бугор свалил до утра. Девкой попользуемся.

– Так она ж дрова, – удивился Рыжий.

– Дрова не дрова, а то, что надо, даст.

Рыжий гыгыкнул и пошел вслед за Бесом в жмуровню, располагавшуюся в подвале.

Тело напарника Клоп решил везти в областную травматологию. Чтобы не пачкать салон новенькой «бээмвэшки», уместил кое-как Шайбу в багажник. Не сказать, чтобы произошедшее слишком уж поразило его воображение. Клоп – парень бывалый – видел в своей жизни всякое. Главное, что сам живой.

В приемном покое «травмы» сидели двое молодых врачей, один – дежурный, а второй из «скорой». Курили и играли в нарды. Клопа они узнали.

– Опять кто-то неосторожно с автоматом Калашникова баловался? – спросили они. – Или несчастный случай в тире?

– Пацаны, давайте, пошли. Помочь надо, – деловито произнес Клоп.

Тот, который из «скорой», затянулся неторопливо, поинтересовался:

– Что, безнадежен?

– Какое там безнадежен. Весь затылок разворочен. Это самое, трупак.

– Ну, это, милейший, не к нам, – невозмутимо ответил дежурный врач. – Это, – он указал сигаретой куда-то на стену, – в морг.

– Заезжаешь на территорию, сразу направо одноэтажный сарай с трубой, – сообщил врач «скорой».

– Без окон, без дверей полна горница людей, – добавил дежурный.

– Понятно. А вы как, в смысле… – Клоп задумался, о чем это он вдруг решил поговорить с врачами и понял, что говорить не о чем. – Так это, я сгружаю – и все?

– Еще можно милицию вызвать, все-таки труп, – сказал врач «скорой».

– А, понял, – сообразил Клоп и полез в карман за деньгами. – Сколько?

– Это не нам, это им, – пояснил дежурный.

– Ну ладно, тогда покедова.

Клоп нашел на территории больницы морг, приземистое здание, действительно без окон и с трубой печи для кремирования человеческих органов, остающихся после вскрытий и ампутаций. Там его встретил пожилой патологоанатом.

– Ну что у нас? – без тени интереса осведомился он.

– Шайбу завалили, – лаконично поведал Клоп.

– Да, бывает. Где?

– На хате у доцента.

– Я спрашиваю, где тело?

– Тело? Тело в багажнике.

– Пойдемте, посмотрим. Что там?

– Пуля в лоб. Затылок на куски. Изверг, а не доцент, – не удержался от комментария Клоп.

Патологоанатом только головой мотнул, он тоже в жизни видел всякое. Вряд ли его можно было удивить доцентами, расстреливающими «братков».

Когда крышка багажника была поднята и Клоп деликатно встал в отдалении, чтобы не мешать профессору, из багажника вдруг раздалось:

– Мать вашу нафинтикос, уроды долбаные, Клоп вонючий, чтоб тебя мама в детстве задавила!.. – И оттуда вывалился Шайба, живой и невредимый.

– Напились… – философски вздохнул патологоанатом и вернулся в морг, заперев за собой дверь.

– Не понял юмора, – только и смог вымолвить потрясенный Клоп и полез в машину за пузырем вискаря.

Если бы томившаяся в Жекиной квартире за мнимой красной чертой Снежана могла выйти в зал, то никаких луж крови не нашла бы и в помине: ковролин был девственно чист. Потому что ни из какого пистолета Жека не стрелял, просто навел палец, а дальнейшее было делом его гипнотизерского умения. Весь этот спектакль он устроил исключительно ради шутки.

Глава 7. ООО «Астероид «Железный странник»

Отужинав мидиями, варенными в пунше, Чичиков лег спать. Сквозь штору пробивался в комнату лунный свет, и думалось все больше неприятное. В который уже раз Чичиков помянул недобрым словом город Н., его обитателей и современные нравы. Глупо день прошел, никакое дело не было сделано, как следует. Души не куплены, вопрос с «порченым» не разъяснен. «Плохо поработал, Сергей Павлович», – укорил он себя. Но тут же нашелся чем оправдать неприятные оплошности: народец мутный, даром что человеческое обличье носит. Этих непонятно кого так сразу не возьмешь. Подход нужен. Хватит по старинке работать. Хватит бодрячком скакать. «Вот возьму завтра и вовсе уеду», – надумал вдруг Чичиков. – А что? Непривычно, но иначе как этих прохвостов возьмешь? Видимо, придется перетерпеть месячишко-другой. Пускай созреют. Одним словом, завтра надобно сделать последний подход, так сказать решительный штурм. Если ничего не выйдет, то ехать прочь».

С этими мыслями Чичиков и заснул.

Утро началось для него с известия, принесенного Бычком. Что с рисепшена звонит Паляницын, очень просит принять.

– Так и сказал «просит принять»? – спросонья поинтересовался Чичиков и зевнул.

Бычок пожал плечами.

– Ладно, пускай ждет.

Чичиков потянулся, сел на кровати, скинул рубашку пижамы, почесал грудь.

– А впрочем, зови прямо сейчас.

Полковник Паляницын с утра успел проделать большую работу. Подняв свое досье на бизнесменов города Н., обзвонил каждого по какому-либо пустяковому поводу и как бы между делом рассказал о Чичикове, об историях с мертвыми душами. Расчет Паляницына был прост: если у кого мертвые души найдутся, то к нему заявится Чичиков со своим предложением, от которого трудно отказаться. Так вот, надо, чтобы человек был готов и души за здорово живешь не продавал. Настроение после проделанной работы у Паляницы было хорошее: мало кому пришло бы в голову вмешаться в странные операции Чичикова, а он, Паляницын, вмешивается. Да только тут или пан, или пропал. Чуял Паляницын своим чекистским сердцем, что на этом деле можно или урвать небывалый куш, или, если уж облажаться, тоже небывало. Впрочем, не только в куше было дело, и полковник в глубине души понимал это. Да пусть Чичиков будет хоть трижды черт, а человек он симпатичный. Чувствуется в нем настоящая сила. Упыри институтские, да, неприятны, даже в чем-то страшны, но, если рассудить здраво, власть взяли не по чину. А Чичиков к тому же дело благое делает. Очень уж полковник Паляницын презирал всех этих бизнесменов, прокуроров и прочую моль, в общем, всех, кто взял власть после развала великой державы. И ведь как работает шикарно, будто орехи щелкает. С завхозом, правда, осекся. Ну да ничего, поможем. Как такому не помочь.

– Доброе утро, Сергей Павлович, – приветствовал он восседавшего на разобранной постели коммерсанта.

– Ну? – Чичиков напустил на себя хмурый вид.

– Вы уж извините, что пришлось разбудить. Да только, как я понимаю, дела ваши не ждут, медлить вы не любите. А между тем здесь у меня, – Паляницын приподнял кейс, – материал на очень многих серьезных людей. А где конкретный человек – там и конкретное дело образуется.

– Так. И во сколько оценишь матерьялец?

– Есть цена, Сергей Павлович, – веско и твердо произнес Паляницын. – Хочу, чтобы вы мне дольку в вашем бизнесе выделили.

Чичиков взвыл от хохота. Даже ножками задергал, застучал по боковине кровати.

– Эх-эх-хе. Ух, уважил, полковник, ух, рассмешил, – отирая слезы, наконец, выговорил он. – Да что же ты знаешь о моем бизнесе?

– То, что требуется знать партнеру, – ответил опять же веско Паляницын. – Что покупаете вы товар определенного сорта. Что продавцы подписывают купчую. Или, бывает, не подписывают, оттого, что цена их не устраивает… – полковник сделал паузу.

– И все?

– Нет, не все. Вы, говоря русским языком, представляете из себя существо сверхъестественное и вполне можете воздействовать в нужном для себя русле. Но отчего-то не воздействуете. Значит, и для вас есть правила, через которые вам переступать заказано. Вот он пес какой дремучий, Сергей Павлович. Вы не думайте, что раз мысли читать можно и волю навязывать, так мы ничего понять не можем и ничего для себя выторговать не умеем.

– Что выторговывать, полковник? Господи, что за мутанты в этом городишке?

– Вы слушайте дальше, – воодушевился тем, что его не гонят вон, Паляницын. – Как я уже говорил, раз вы существо сверхъестественное, то всех наших тонкостей не понимаете, а может быть, и чураетесь. Нервы у наших ребят, как канаты. Хоть режь их, хоть топором руби. Если они усекли, что их кидают, то все, никакие спецсредства не помогут. Я знаю. – Полковник снова сделал паузу.

– А ты, значит, знаешь, как их уболтать? И не ты ли успел просветить их насчет кидалова?

– Да хоть бы и я, – пошел ва-банк Паляницын. – Нечего хороших пацанов кидать. Это мой город, Сергей Павлович!

– Мы, оказывается, еще и патриоты. Да, гусь ты, Паляницын. Давай сюда свою папку.

– А уговор?

– Что, уговор? Может, она у тебя пустая.

– В каком смысле?

– Товара в ней не окажется.

– Чтоб у наших, да не оказалось? – внутренне возликовав, потому что дело, кажется, пошло на лад, правдоподобно удивился Паляницын. – Вы только укажите на клиента, а уж Паляницын его заломает. Мне как существу вполне обыкновенному в выборе средств воздействия стеснения нет. Схватим, как говорится, курицу за яйца!

– Пытать будешь?

– Все что угодно. Я бы их, собак, конечно, пытал. Да ведь мне с ними еще работать. Найду подход, не сомневайтесь.

Чичиков посмотрел внимательно на полковника и предложил:

– Если сегодня заломаешь Свистка, договоримся. А пока давай сюда папку.

– Может быть, после?

– Надо сейчас.

– Я в детские песочницы не играю, Сергей Павлович. Это несерьезный разговор. Или вы берете материал и по петушкам, или разговору не будет.

– Просветите насчет коммерческих условий, Вячеслав Тихонович.

– Условия обыкновенные: десять процентов комиссионных с каждой сделки.

– А комиссионные ты как себе представляешь?

Паляницын хмыкнул.

– Можно зелеными, можно рублями, можно наличными, можно на счет.

– Свои деньги я тебе не дам.

– Можно подумать, вы их зарабатываете… – брякнул Паляницын и осекся.

– Предположим, я их из воздуха достаю. Все равно не дам. Эти деньги только на приобретение «мертвяков» положены.

Паляницын призадумался. Опустился в кресло. Сморщил лоб.

– Могу продумать схему, – сказал, наконец, он. – Мне продавцы будут отстегивать. Это ведь можно? Это ведь уже их деньги будут?

Чичиков благосклонно кивнул. Паляницын нравился ему все больше.

– Вот только я должен знать, тут уж без обману, по-партнерски – у кого, почем и сколько единиц товара приобретено.

– Лихой ты человек, полковник, – с покровительственной ноткой произнес Чичиков. – Позабавил, позабавил. Ну да ладно, так и быть, уговор. Руки жать не будем.

– Да я вам и так верю, Сергей Павлович. Сразу же видно – вы человек серьезный.

– Я только в целях развлечения с тобой договариваюсь, – уточнил Чичиков. – Скука.

«Ну-ну, – подумал Паляницын, – посмотрим, как ты без меня справишься».

Чичиков, словно прочитав его мысль, приятно улыбнулся и спросил:

– А как же насчет помощи в обработке клиентов, дорогой полковник?

– Все будет чики-чики! – заверил Паляницын.

– Ты, полковник, не понял. Мы только что уговорились о твоих комиссионных за твою папку. А насчет помощи мы еще не уговаривались.

Полковника прошиб холодный пот. Что-то угрожающее почудилось ему в голосе Чичикова.

– И об этом можно договориться, что же здесь такого? – потеряв былой гонор, промолвил он.

– Не сомневаюсь. Так проси же – чего хочешь за свою службу?

– Ну… – Паляницын задумался. Чичиков явно не деньги имел в виду. Тогда что же? – Ну… все, что угодно, можно просить?

– В разумных пределах, – ледяным тоном отрезал Чичиков.

На ум Паляницыну полезли истории из сказок от разбитого корыта до аравийских джиннов.

– В разумных пределах, – повторил Чичиков. И зачем-то подмигнул.

У Паляницына нехорошо засосало под ложечкой и вдруг нестерпимо зачесалось ухо.

– Честно сказать, Сергей Павлович, не знаю, что и сказать.

– Что же ты, мил человек, не зная, что сказать, ко мне лезешь со своими предложениями?

– Но ведь мы уже договорились, в целом?

– О папке – да. Но ты ведь своих подопечных уже против меня настроил. А я себя тяжелой работой обременять не люблю. Потому тебе их уговаривать, а я еще погляжу, насколько уговоришь. Я ведь не люблю, чтобы меня обирали.

– Это все понятно, – зажестикулировал Паляницын, – кто ж любит лишнее платить-то? И я не люблю. Давайте определимся с рамками расценок.

– Что ты не любишь, меня не касается. А рамки сам назначай.

Паляницын дико глянул и вдруг брякнул:

– А если миллион?

– Чего миллион?

– Долларов миллион.

– Мы ведь не о деньгах говорим. О деньгах мы уже договорились.

– А… это ваши правила?

– Мои, мои.

– Тогда понятно. А можно миллион тонн кокса?

– Нет, материальные блага сейчас не рассматриваются.

– А что рассматривается? – не понял Паляницын.

– Материи более, так сказать, художественные. Ответь мне, Вячеслав Тихонович, как считаешь, Бог – прагматик или нет?

– Чего? – опешил Паляницын и поплотнее сел в кресле.

– Ты ответь, а не чевокай.

– Я не думал…

– В прошлом месяце я был в Соединенных Штатах. Там считают, что Бог воздает за кредитную карту. Так любит ли Он богатых? И Он богат ли?

Паляницын вынул носовой платок и отер лысину. Слова Чичикова огорошили его. Захотелось унести ноги подобру-поздорову. Чичиков, он, может, конечно, и сверхсущество, но вдруг к тому же и сумасшедшее?

– Я думаю… вот собака… хрена этим пиндосам кредитные карты… – невразумительно ответил Паляницын.

– Папку давай, а сам думай.

Паляницын механическим движением раскрыл кейс и бросил папку на кровать Чичикова. Тот взял ее, развязал тесемочки и принялся перебирать листы. Перебирал довольно долго, по своему обыкновению принюхивался.

Досье же у Паляницына было весьма подробным. На каждого бизнесмена имелась его фотография, адреса домашние и офисов, контактная информация. Также подробная биография и описание текущего бизнеса с указанием нечистоплотности тех или иных сделок. Имелись кое-где копии документов, квитанций, секретных приложений к контрактам и прочие изобличительные бумаги. На каждого было составлено резюме самого полковника.

Мнения полковника о своих «подопечных» Чичикову были не интересны. Для него было важным, что имелись фотографии, хотя могло хватить и простых факсимиле. Он отобрал с добрую дюжину бизнесменов. «Да здесь целый Клондайк», – не без удовольствия подумалось Чичикову. Затем еще раз, уже внимательно, изучил отобранные досье и сделал открытие, которому даже несколько удивился. Выходило, что в городе Н. ни один серьезный бизнес без «мертвяков» не двигался.

– Надумал? – отложив бумаги, окликнул он полковника.

Тот же, в свою очередь, оторвался от наблюдений за действиями Чичикова. Паляницын уже оценил фронт работ. И ответил:

– Я же говорил, что у наших непременно найдется.

– Кто бы сомневался, Вячеслав Тихонович. Значит, сделаем так. Я сегодня похожу, пообщаюсь с людьми. А завтра отбуду. Ты же за время моего отсутствия подготовишь всю почву для сделок с несговорчивыми. И думай, полковник, чего тебе надо, думай, не ошибись.

– А если не надумаю?

– Тогда перейдешь ко мне в вечное услужение. Если человек не знает себе цену, значит, он сам ничего не стоит. Если недооценишь или переоценишь – все едино, вечное услужение.

– А иначе никак? Может, как-то порешаем по-человечески?

– Не надо было ко мне со своими раскладами соваться, – отрезал Чичиков. – И не надо было подсерать. Иди, разговор окончен. Вечером позвонишь.

Чичиков сложил ненужные досье обратно, аккуратно завязал тесемки и сунул папку в руки Паляницыну. Тот как-то сомнамбулически принял ее, взял под мышку, в другую руку взял кейс и, не прощаясь, пошел прочь. Чичиков рассеянно посмотрел ему вслед, вытащил из стопки бумаг одно из «дел», чем-то особенно ему глянувшееся. Досье было на Султанова Германа Ивановича, владельца фирмы «ООО Астероид «Железный странник». С фотографии на Чичикова смотрел азиат, потомок Чингизидов. Худое, скуластое лицо, сосредоточенный взгляд, короткий ежик черных волос.

– «Железный странник», говоришь? – вслух спросил Чичиков. – Посмотрим, каков ты странник. Эй, Степан, где костюм?

– В химчистке, Сергей Павлович! – отозвался Бычок из своей комнаты.

– Так позвони, чтобы не мешкая принесли.

Чичиков кряхтя поднялся на ноги и отправился в ванную ополоснуться.

Как только Паляницын вошел в гостиницу, к Нестору Анатольевичу Перетятькину полетела соответствующая депеша. Оповещенный Нестором Анатольевичем Аркадий Никифорович Дятел увидел своим необыкновенным зрением, как Паляницын поднялся на второй этаж, как вошел в номер к Чичикову, но дальше уже ничего не видел – о чем беседовал куратор ИПК с заезжим коммерсантом, осталось неясным. Зато Дятел хорошо видел, как Паляницын выходил, вернее, в каком состоянии. Ясно было, что разговор вышел не из приятных.

Едва дождавшись, когда Паляницын освободится, Перетятькин позвонил ему и, не скрывая раздражения, поинтересовался, какого лешего понесло полковника к скупщику душ? Паляницын, хоть и находился в крайнем удручении, ответил, – тоже не скрывая раздражения, что его контакты с Чичиковым – это его личное дело, а если Нестор Анатольевич думает пугать его чудесами в магните, так после Чичикова ему уже ничего не страшно. После чего выключил мобильник. «Кто ж такой этот Чичиков, что Лаврентий так испугался?» – подумал Нестор Анатольевич и стал звонить Жеке, чтобы пожаловаться тому на обстоятельства. Жизнерадостный Жека посоветовал не брать в голову и, кстати, сообщил, что для Перетятькина есть интересный экземпляр, как раз для его опытов с тонкоэфирными паразитами. Жека голову клал на отсечение, что экземпляр удачный и к тому же еще вчера общался с «нашим Чичиковым».

Директор ИПК был, как уже говорилось, маниакально одержим темой тонкоэфирных паразитов. И потому намеченный было визит к Чичикову отложил до вечера, а сейчас поспешил в «больничку». Там их с Жекой приветствовал гуру Федор:

– Здоровы, батьки! Чудного сынишку вы мне сосватали. Молчун! Смотрит грустно, словно мамку потерял. А я его утешил. Говорю – жить долго будешь. Никто, говорю, с тобой ничего сотворить дурного не сможет. Потому что сила у тебя будет невероятная. Выше даже моего разумения!

– Ты чего буровишь? – разозлился Жека.

– А ты, сморчок, вскорости сдрыснешь, – обиженно поджал губы гуру Федор. – Так далеко, что не сыскать. Сынишка мой тебя изведет, червяк поганый! – Гуру Федор грозно встопорщил бороду и, повысив голос, с каким-то болезненным вдохновением провозгласил:

– Здесь, здесь и сейчас! Здесь лед и пламя, высокое и низкое, свет и тьма! Добро и зло! Красота и мерзость. Это – сердцевина тайфуна. Здесь – все и ничто!

– Кажется, Евгений Петрович, ты не того к нам доставил, – мягко пожурил Жеку Нестор Анатольевич. – Ну давай, посмотрю на твою находку.

От разговора с Артемом Перетятькин ожидал подробностей о Чичикове. С чего бы это Чичиков нанес визит какому-то Артему? Чичиков осчастливливает общением людей неслучайных. Сам является только души покупать. Больше всего Нестора Анатольевича занимал вопрос – что вкладывает Чичиков в понятие «душа»? Если Перетятькин воевал с живыми душами, называемыми им «паразитами», то Чичиков скупал мертвые. А таковых Перетятькин пока не встречал. На уборщиц с сантехниками он и внимания-то не обращал. Тем более в «больничке», где он появлялся только на эксперименты с магнитом. Здесь уж никакая уборщица или сантехник ему на глаза не попадались. Оставив Жеку в коридоре, он зашел в палату.

Но разговор не заладился. Заготовленная фраза: «Вы на нас не в обиде, юноша?» – так и не прозвучала. Потому что тонкоэфирный паразит Артема спал, парил над теменем хозяина или, наоборот, своего слуги, блаженно улыбался во сне и пускал слюни. Те, вместо того чтобы капать или стекать, поднимались к потолку маленькими разноцветными пузырьками и там лопались, производя яркие вспышки.

Артем сидел на койке, угрюмо нахохлясь и кутаясь в больничный халат. На директора не обратил внимания. После ночной беседы с гуру Федором ощущал он себя наполовину Наполеоном, наполовину червяком. Последнее оттого, что гуру Федор объяснил, куда Артем попал, и что выхода отсюда не предусмотрено, разве что ногами вперед. А первое оттого, что опять же гуру Федор предсказал ему великое будущее, такое, что невозможно описать его человеческим словом. Пытаясь сказать что-либо внятное, гуру Федор мычал, тряс головой и громко восклицал: «У-у! Такое! У-у, какое, понял?!» Артем понял, что гуру – это продукт экспериментов хозяев «больнички» и что его, Артема, ожидает та же скорбная участь. Но гуру вдохновлял, умел вселить веру в свои слова. Вот и сидел Артем сейчас, ожидая великих бедствий, мысленно хоронил свою молодую жизнь и в это же самое время смутно надеялся, что называется, удариться оземь и обернуться каким-нибудь «избранным Нео» из любимого фильма и поломать эту матрицу бытия к чертям собачьим, чтобы запомнили его, чтобы знали, как над ним издеваться, черви…

Нестор Анатольевич попробовал добудиться паразита – решительно потянул его за ухо. Паразит выпустил целую струю радужных пузырьков. Тогда Перетятькин пребольно ущипнул его – тщетно. Директор засопел, стал часто дышать. Подивился себе: отчего-то участилось сердцебиение, и, наверное, поднялась температура, так что пот прошиб. Он стал колотить и пинать паразита мысленно. Тому хоть бы что. Только повернулся к директору спиной, и все. У Перетятькина перехватило в горле, да так, что стало трудно дышать. Что за дела?

– Молодой человек, вас, кажется, зовут Артемом?

Артем поднял голову, вяло глянул и отвернулся.

– Знаете ли вы, из-за кого вы здесь?

Артем посмотрел на директора уже осмысленно.

– Мы вас не собираемся здесь задерживать. Возникла необходимость провести небольшое психиатрическое обследование. Только и всего.

Директор улыбнулся со всей возможной приятностью, внутренне испепеляя взглядом спящего паразита. «Ничего, в магните ты у меня проснешься, гаденыш», – подумалось Нестору Анатольевичу.

– Мы понимаем, какое болезненное впечатление могло произвести на вас исчезновение ваших сослуживцев, – продолжал директор, не подумав, что Артем об исчезновении как раз ничего не знает. А что люди не пришли на работу, так всякое бывает. – Да к тому же вас навестил некий господин Чичиков. Нам известно, голубчик, что его визиты даром не проходят. Очень люди жалуются. Даже не будучи в отличие от Евгения Петровича специалистом в области психиатрии, готов утверждать, что его визит вызвал у вас крайне неприятные эмоции. Поэтому, что же… Мы бы хотели всего лишь услышать от вас подробный рассказ об обстоятельствах встречи с господином Чичиковым. И провести одну небольшую процедурку. После чего мы вас отвезем домой. И все, Артем Макарович, только-то и всего!

Директор для кротости даже руки на груди сложил.

– Отпустите? – жалобно спросил Артем.

– Непременно, – закивал Нестор Анатольевич. – Да и какое право мы имеем вас удерживать?

– А изолировали зачем?

– Увы, приходится исправлять то, что наделал господин Чичиков. Есть случаи помешательства! – сбрехнул Перетятькин. – Вы рассказывайте, голубчик, не стесняйтесь. Вам необходимо выговориться.

– Он мои дневники читал, – сообщил Артем.

– А что еще он делал или говорил?

– Больше ничего. Прочитал и ушел.

– Разве вы ни о чем не разговаривали?

– Он ехидничал, стебался.

– Ну а конкретнее? О чем он говорил?

– Да ни о чем! Отстаньте все от меня!

– Хорошо-хорошо! – всплеснул руками директор. – Вы только не нервничайте.

Директор покинул палату. Жека сидел в фойе и смотрел на него ехидным взглядом. Нестор Анатольевич с обиженными нотками сообщил, что пациент показания давать не желает. Жека усмехнулся.

– У меня заговорит. Что нужно узнать?

– Что говорил Чичиков. Не просто же так он к нему пришел? Должна же быть какая-то причина.

– Так ему Чичиков свою причину и выложил. Ладно, пойду посмотрю, что получится.

– Ты там не переусердствуй, Евгений. Он мне в здравом рассудке нужен. Давай, голубчик, я лучше поприсутствую.

Под гипнозом Жеки Артем весь визит изложил в лицах, даже голос, когда говорил за Чичикова, становился похож, и выражение лица делалось как у Чичикова. Директор сидел в углу и внимательно слушал. Когда Артем театральным шепотом произнес: «Она время назад сдвинула!» – Нестор Анатольевич посветлел лицом и довольно заулыбался. Потом попросил:

– Евгений, пусть расскажет про эту фирму «Эъ».

Про фирму «Эъ» Артем рассказывал много и вдохновенно, даже будучи под гипнозом. Про телепортацию, пролетающие сквозь стекла зажигалки и прочие чудеса, навроде выворачивающегося наизнанку Сычаги. Правда, потом заявил, что все это происходило во сне, зато наяву его чудесным образом спасли из рук бандитов при помощи реверса времени.

Напоследок Жека погрузил Артема в сон, приказав по пробуждении все забыть, включая Чичикова.

– Очень это все странно, – подытожил Перетятькин. – А с Чичиковым надо осторожненько. Готовь его к магниту. – Он кивнул на спящего Артема.

Жека закурил и нарочно скучным голосом поинтересовался:

– Тебя, Анатолич, конечно, чудеса с возвратом времени заинтересовали?

– Я в психологии не такой дока, как ты. Ты можешь искать разные там подтексты, а мне теперь ясно одно – если паразита уничтожить, то у человека открываются невероятные возможности. В том числе и возможности возврата времени.

– Ну а куда эти самые люди деваются?

– Какие люди?

Директор неохотно скосил взгляд на Жекиного паразита. Он вообще старался не смотреть на этого монстра. Жекин паразит был особенно мерзок, совершенно не похож на человека, вид имел бесформенный, словно невероятный калека с головою – помесью какого-то страшного животного и демона с обложки фантастического романа про вурдалаков. Как-то Нестор Анатольевич, будучи под хмельком, не удержавшись, укорил Жеку, мол, что у тебя за мразь за пазухой пасется. У всех более-менее нормальные уроды, а у тебя не приведи господи какое опудало. Жека на это лишь усмехнулся и нагло, так как был тоже под хмельком, заявил, что у всех эти паразиты напяливают на себя человекообразные личины, а он, Евгений Петрович Миокард ничего от мира не скрывает. Какой есть, таким и принимайте. «Потому меня все и боятся, что на подсознательном уровне видят именно его!» – заключил Жека.

Сейчас его паразит напоминал хохочущего орка из фильма о властелине колец. Хохочущего перед тем, как перегрызть глотку пленному эльфу. Так как других собеседников, кроме директора, перед Жекой не обнаруживалось, выходило, что орк положил глаз на горло Нестора Анатольевича. И ведь не стукнешь такого, не приструнишь. Один раз директор стукнул было, так потом два дня с экземой проходил, которая как внезапно напала, так и отпустила. Директору было достаточно и того, что Жека его не гипнотизирует, не из альтруистических соображений, конечно, а потому что загипнотизированный начальник административной единицы – это пустое место. Себе же дороже выйдет.

– Какие люди? – повторил свой вопрос Нестор Анатольевич, переведя взгляд на Жекину лысину.

– Которых Чичиков купил.

– Я думал над этим. Странное дело. Паляницын докладывал, что как сквозь землю провалились, а квартиры пустые стоят, словно никто там никогда и не жил.

– Если так, Анатольевич, то куда ты, дурка, лезешь? Ты меня боишься, а уж Чичиков тебя съест и не поперхнется.

– Это мы еще посмотрим, – самоуверенно ответил Перетятькин, даже кулачки сжал.

– А как психолог я тебе вот что скажу. Чичиков такой монстр, что всякого сожрет. Но вот этого, – Жека кивнул на Артема, – он и сам побаивается. Усекаешь?

– Чего здесь усекать? Положим сейчас его в магнит, сдохнет паразит, мы ему тогда укольчик. – Укольчиком директор называл яд. – И на цугундер.

– Укольчик, говоришь. Нет, укольчика не будет. Лучше я ему сделаю железную установку на подчинение…

– Кому? – подозрительно нахмурился директор.

– Мне, – отрезал Жека. – Ты будешь с Чичиковым политику разводить, а я его непосредственно за яйца подергаю при помощи нашего студента.

Директор вздохнул, но, решив, что иначе, похоже, с Жекой не договоришься, дал согласие.

В этот момент дверь палаты распахнулась, и взору собеседников предстал гуру Федор. Окинул их суровым взглядом и изрек:

– Ироды. Сынка моего мучить удумали. Быть ему мучеником. Сила его и власть великая от мук его проистекут! А вы сдрыснете!

С тем и удалился.

– Видал? – спросил Нестор Анатольевич.

– Прогностическая ценность высказываний гуру Федора около восьмидесяти процентов. За нами двадцать.

– А что он имеет в виду, когда говорит «сдрыснете»?

– Не забивай голову, Анатолич. Пошли на магнит?

– Пошли.

Жека позвал санитаров. И те отнесли Артема в подвал, уложили на стол. В молочном свете люминесцентных ламп его лицо казалось лицом покойника. Жека положил руку на лоб Артема и сказал:

– Артем, ты меня сейчас слышишь. Я, Евгений Миокард, приказываю тебе во всем слушаться только меня. Я – твой хозяин. Ты – мой верный слуга. Ты служишь только мне. Только мне.

Убрал руку, кивнул санитарам.

Рыжий принялся крутить рукоятку лебедки – магнит пополз, и голова Артема, поддерживаемая вторым санитаром, Бесом, оказалась внутри соленоида.

Нестор Анатольевич прохаживался взад-вперед около щита управления, негромко мурлыкал под нос какую-то мелодию. Головоломка с паразитами теперь полностью складывалась. Тела людей, жалкие и болезненные, некогда стали жертвами астральных паразитов. Скорее всего, паразит вселяется в человека на стадии зародыша, когда нет сознания, когда человек – овощ, комок слизи. Это многое объясняет. Зародыш растет под контролем паразита, тот же проникает, занимает все новые области тела, мозга, вот что главное. И переключает огромные способности, скрытые в человеке, на себя. И путешествуя в этом мире на человеке, использует его сверхсилы в своих непонятных астральных целях. Человеку же сообщает чувство самоуверенности и самодовольства. Паразит так срастается с хозяином, что отними его от человека, и тот, пожалуй, умрет от тоски, утратив ощущение собственной ценности, раздираемый великими освободившимися в его организме силами. Так Нестор Анатольевич думал до последнего времени. Но, оказывается, ходят среди нас такие, что уже освободились от своих паразитов. И ничуть не умерли, напротив, поставили себе на службу открывшиеся возможности: материю и самое время научились трансформировать по собственному усмотрению и даже подчинили некоторых бизнесменов, определив их себе в качестве «крыши». На этом месте Перетятькин мысленно споткнулся, какой-то мелкий осколочек все-таки выпадал из мозаики. Купчая, вот загвоздка. Что же это получается, не они, а их продают? Впрочем, в этом может заключаться некая алхимическая инверсия смысла, когда раб становится хозяином, а хозяин – рабом. Алхимичит, стало быть, Чичиков, меняет, так сказать, местами золото и свинец. Что он такое знает, чего не знаю я? На ум Нестору Анатольевичу пришел гаммельнский крысолов с его волшебной дудочкой. Образ крысолова явился как нельзя кстати: если считать крысами обычных, пораженных астральными паразитами людей, а детьми считать людей освободившихся. Есть у господина Чичикова эта самая дудочка, а у него, Нестора Анатольевича, – нет. Он только приступил к изучению феномена, он еще до конца не выяснил, почему его собственный паразит позволяет ему изыскивать средства от паразитов, а тут на голову этот самый Чичиков. И ведь куда крысолов увел детей – в какую-то гору, не пойми куда, не знаешь зачем. Кто такой Чичиков? Надо бы посмотреть на его паразита. Более того, в этом его долг ученого. В благородные намерения Чичикова Перетятькин не верил. Воображение рисовало картины апокалиптического размаха: сонмы порабощенных Чичиковым сверхлюдей уродуют по его приказу планету и все, ее населяющее; перекраивают, обращая время, историю человечества, гасят звезды и зажигают галактики.

Пока Перетятькин размышлял, Жека включил магнит. Подвал наполнило мерное гудение. Нестор Анатольевич мгновенно выбросил из головы Чичикова и стал наблюдать за спящим паразитом Артема. Человечек лежал у него на груди, подложив ручку под голову и просыпаться, похоже, не собирался.

– Евгений, увеличьте, пожалуйста, напряженность, – распорядился Перетятькин.

Магнит загудел сильнее. Спящего человечка стало подбрасывать. Вокруг головы Артема образовалось голубоватое светящееся облако.

– Еще, – нетерпеливо бросил Перетятькин.

К гулу магнита добавилось пение трансформаторов. Проклятый паразит не просыпался и не исчезал. Его тельце уже пошло волнами, будто было из резины.

– Давай на полную.

Жека пожал плечами и повернул реостат до отказа. У Перетятькина заложило в ушах, зазвенел предупреждающий о перегрузке сигнал, и вдруг паразит проснулся. Сел и обвел помещение безмятежным взглядом идиота. В этот момент магнит перестал гудеть: сработало реле защиты. Наступившая тишина ударила по ушам сильнее грома. Перетятькин подошел к Артему и, что есть силы, мысленно стукнул паразита по голове. Человечек удивленно улыбнулся, и только. Перетятькин недоуменно глянул на Миокарда, тот снова пожал плечами, мол, теперь сам разбирайся. Артем же вдруг зашевелился, слез со стола и пошел к двери.

– Стоять! – рявкнул Жека.

Артем должен был послушаться, но вместо этого улыбнулся, сказал: «Добрый день!» и вышел из лаборатории.

– Он куда?! – завопил директор.

– Далеко не уйдет, начальник, – заверил его Бес, и они с Рыжим бросились вслед за Артемом.

– Что все это значит? – спросил Нестор Анатольевич Жеку.

– Это у тебя спрашивать надо, – ответил тот.

Директор злобно глянул на него и выскочил вслед за санитарами. Жека посмотрел на приборную панель и присвистнул: оказывается, магнит отключился не из-за перегрузки, трансформаторы работали, питание не отключалось. Вольтметр указывал, что на обмотки магнита по-прежнему поступает напряжение.

– Он еще спрашивает меня, что случилось! – воскликнул он и с ожесточением вдавил кнопку выключения.

День обещал быть хлопотным, поэтому Чичиков, рассудив, что плотная еда расслабляет, ограничился на завтрак тостами с корицей и стаканом молока. С завхозом пусть Паляницын повозится, раз уж вызвался. А он начнет с Германа Ивановича Султанова, владельца аж пяти мертвых душ.

Султанов никак не выказал удивления, когда к нему позвонил Чичиков и, представившись, попросил об аудиенции по взаимовыгодному, на его взгляд, делу. Напротив, тут же предложил встретиться без всяких аудиенций у него дома. Разъяснив, где именно живет бизнесмен, Чичиков пустился в путь.

А жил Герман Иванович можно сказать, что скромно. В однокомнатной квартире, и ту арендовал. Был он в городе Н. человеком новым, бизнесом здесь обзавелся недавно, но полагал, что надолго и всерьез. А впрочем, полагал он так только для самоуспокоения, хорошо понимая, сколь прихотлива судьба делового человека.

Гостя он встречал у подъезда. Для восточного человека это было вполне нормально. Окинул Чичикова оценивающим взглядом, кивнул и протянул руку. Чичиков мельком отметил три наколки-»перстня» на пальцах протянутой руки, означавшие три тюремных срока, и энергично ответил на рукопожатие. «Каков молодец, – подумал Чичиков. – Знает ведь уже, зачем я пришел, а как держится. Здесь наскоком не взять, здесь придется чай пить».

– Сергей Павлович, ничего, если мы перейдем на «ты»? – предложил Султанов.

– Охотно, – поддержал Чичиков.

– Прошу, – Султанов указал на двери подъезда и пошел вперед.

Чичиков скривился: в подъезде нестерпимо воняло мочой.

– Что же замок кодовый не поставить? – спросил он.

– Я здесь человек новый. Предлагал, конечно, никто не захотел. А самому платить западло. Я в том смысле, что помогать людям, живущим в сортире, – это неправильно.

Пока поднимались на лифте, Султанов успел рассказать, что живет с молодой женой, которая переживает из-за того, что нигде не работает, а также из-за разницы в возрасте. Ему-то уже за сорок, а ей всего восемнадцать. Потому и переживает из-за такой ерунды, что молодая.

– Прошу, – снова сказал он, распахивая дверь квартиры.

Чичиков неторопливо зашел в прихожую, взял предложенные тапочки, осмотрелся.

– Невелика квартирка, – заметил он.

– Сейчас нам больше не нужна. Это когда детьми обзаведемся, я, понятно, куплю. А двоим зачем больше? Я не люблю, когда много лишнего себе позволяют.

«Три срока вырабатывают привычку к самоограничению», – подумал Чичиков, а вслух сказал: – Очень стильная обстановочка.

– Люблю, чтобы все было красиво и удобно.

– С твоих слов, Герман Иванович…

– Для своих я просто Султан.

– Так вот, с твоих слов я было решил, что ты мусульманин, а вот вижу иконка у тебя, Николай Чудотворец. – Чичиков подошел к полочке, врезанной в угол залы. И, нарочито внимательно вглядевшись, продолжил: – Иконка реставрации требует. Потерли ее сильно.

– Ты, вижу, в этом разбираешься? – спросил Султан.

– Есть немного.

– Расскажи, что за икона.

– Что ж, ничего особенного. Девятнадцатого века икона, старообрядческая. Письма не то чтобы хорошего, но и не слишком плохого. – Чичиков провел ладонью сверху вниз вдоль поверхности, не касаясь доски. – Намоленная. А это, Султан, и есть самое ценное.

– А этот крест, что скажешь? – Султан достал из шкатулки серебряный крестик в синих эмалях.

– Долларов пятьдесят, не более, – прокомментировал Чичиков. – Впрочем, в церкви освящен, к употреблению годен.

– Я, Сергей, вот что хотел. Друг у меня сидит. Я точно знаю, что зря. Ни в чем не виноват. Хочу передать ему туда. Ты, я вижу, в таких вещах разбираешься. Этот – можно?

Чичиков благосклонно покивал.

– Все же это несколько не по моей части, – заметил он. – Я людям помогать не склонен.

– Разумно. – Султан неторопливо уложил крест обратно. – Чаю попьем?

– Отчего не попить.

– Прошу на кухню. Ты какой чай любишь?

Чичиков приятно улыбнулся.

– Я человек непривередливый.

– Не в этом дело. Чай надо пить уметь. Вот садись сюда, снимай пиджак, я тебе сейчас все покажу.

Чичиков сел на диван кухонного «уголка» и подумал: «Сейчас посмотрим, какой чай ты готовишь». По роду своей деятельности приходилось ему бывать и в Китае, и в Японии в самые разные исторические эпохи, и какие бывают чаи, он знал досконально.

Султан неторопливо снимал с полки разные коробочки, рассказывал про форму листа, способы заварки, жаловался, что просто так в городе Н. настоящего чаю не купить, хоть и продается добрая сотня сортов и видов, однако надо заказывать в Китае. Потому что, во-первых, настоящий чай все же должен быть китайским, хотя некоторые японские, хотя бы вот этот, белый, тоже интересные. А во-вторых, знает, как его сюда везут: в трюме, где сырость и крысы.

Чичиков, с трудом сдерживая зевоту, согласно кивал. Хозяин между тем вскипятил воду в электрочайнике, попутно пояснив, что чайник это не простой, а отрегулирован так, чтобы отключаться, не доводя воду до кипения, потому что нельзя чай ошпаривать. Насыпал заварочки в стеклянный заварной чайничек – «люблю смотреть, как лист разворачивается, это правильно настраивает», – залил водой на треть.

– Подливать чай надо по чуть-чуть. И в заварник, и в чашку. Ты даже вкус будешь отличать первой заливки, второй. И когда в чашке до краев – стынет долго, не то это. Неудобно. Ну вот, попробуй первую. Тут у меня еще к чаю орешки всякие, изюм, – Султан кивнул на широкое плоское блюдо, – все красиво разложено. Я каждый день меняю, чтобы фрукты были как надо, в меру сухие, но не пересохшие. Попробуй, Сергей, глоток чая, потом орешек. Вот, бери, кэшью, цукат. Теперь можно и поговорить без спешки. Жена на фитнес ушла. Чай для разговора гораздо полезнее водки. Ты как к водке?

– Более чем спокойно.

– Это правильно. Я тоже люблю иногда бутылку пива выпить, вон и коньяк хороший стоит, а я не пью. За водкой человек наговорит всякого ненужного, и никакого дела не получится. Водку нужно пить правильно, чтобы дело шло не к мордобою, а к большой дружбе. Только никто этого не умеет. Бери, бери орешек. Подлить чаю? Чувствуешь вкус?

– Неплохо, пожалуй, – вынес вердикт Чичиков.

Хотя на самом деле чувствовал он сейчас только то, как убегает время.

– Я же говорил. Так вот, Сергей, мы христиане, – продолжал он без всякого видимого перехода. – Но люди восточные. А на Востоке фамилия очень много значит. У нас в фамилии обозначено, из какого мы рода. У русских есть фамилия княжеская, а то, что она княжеская, никак не обозначено. Был князь какой-то там, слово «князь» отпало, и уже не князь. А у нас есть фамилии бедные, есть байские, а есть царские. – Султан внимательно посмотрел на Чичикова и слегка усмехнулся. – У меня раньше фамилия была бедная. А потом один очень серьезный человек подарил мне фамилию царскую. У нас без такой фамилии нельзя серьезным человеком быть. Давай еще подолью. Хорошо, правда?

Чичиков взял орешек потверже, кинул в рот, отчетливо хрустнул и принялся тщательно разжевывать, пристально глядя собеседнику в глаза. Тот мгновенно сменил тему разговора.

– Вот посмотри, Сергей, – указал он на стену.

На стене висел постер, озаглавленный «ООО «Астероид «Железный Странник». На постере был изображен вид Земли с орбиты. На орбите также находился правильной формы железный рифленый астероид с обгрызенным краем, подписанный «Железный Странник». В отдалении, в глубоком космосе, маячила еще одна планетка – серая и неприметная.

– Я люблю к делу подходить творчески, – невозмутимо продолжал Султан. – Смотри, вот Земля, значит, всякий поймет, что моя фирма распространяет дела на всю Землю. Вот «Железный Странник» – это мой склад металлолома. Знакомое название, правда?

Чичиков пожал плечами.

– Ну, как же, все мы в детстве любили мультфильм про космонавтку Настю. Человек смотрит, и ему приятно, он вспоминает приятное. А вот видишь, край астероида обгрызан. Это у меня на складе было три миллиарда тонн лома. Миллиард ушел, но два еще есть.

«С миллиардами это ты хватил, – подумал Чичиков. – Три миллиона – еще туда-сюда».

– А вот эта планета вдалеке – это мой новый бизнес-проект, задумка, об этом еще говорить рано. Нравится идея?

– В бизнесе все средства хороши. Астероиды тоже сгодятся.

– Славик мне прямо сказал – серьезный человек Сергей Чичиков, – заявил вдруг Султан.

– Чичиков человек, конечно, серьезный, но только ничего ему не продавай, – дословно процитировал Чичиков слова Паляницына.

Султан даже бровью не повел, словно этих-то способностей он и ожидал от гостя.

– Зачем так сразу? – спокойно сказал он. – Славик одно сказал, а решать мне. Я сам разберусь. Что интересует?

– А то не знаешь? – вопросом на вопрос ответил Чичиков.

– Ну так и ты знаешь, что Славик мне только в общих чертах. Речь идет о моих людях. Я своих людей ценю. Я их тщательно подбираю.

– Это заметно. Целых пять «мертвяков» ухитрился подобрать. Сватались, небось, сотни претендентов, а ты, вона как, из них выбрал не совсем людей.

– Хоть бы и не людей. Мне ведь работники нужны достойные.

– Работники – дело наживное. А владеть мертвыми душами – церковь не одобряет.

– Не скажи, нет такого закона. Где написано, что я ими владею? Я принял на работу человека, пускай он не совсем человек, я его уволил. Трудовое соглашение, все дела.

– Э, нет. От этих ты просто так не отделаешься. Вот попробуй уволить, увидишь, какая свистопляска начнется. И про чай из Китая забудешь, и про астероиды, и про мочу в подъезде.

– Это все слова. Реально чем докажешь? Давай так, Сергей, давай забьем на бабки. Уволю, и если ничего не начнется, с тебя, скажем, «лимон» зелени. А если по-твоему пойдет – с меня.

– Мне от тебя миллион не нужен. Мне от тебя нужно, чтобы ты купчую подписал. И получил от меня за «мертвяков» оговоренную сумму. А сумма, что ж… Шкурченкову я положил по четыреста долларов за единицу товара. Тебе, учитывая любезный прием, дам по тысяче.

Султан отхлебнул чаю, встал, прошелся по кухне.

– Извини, Чичиков, не в деньгах тут дело. Хоть режь меня, хоть геенной огненной пугай – не продам. Люди, понимаешь, мне доверились. Нельзя так с людьми.

– Хорошо, кладу по десяти тысяч. Но только это цифра крайняя.

– Не обижайся, Сергей. Вот до сегодняшнего утра я знать не знал, кто такой Шкурченков. А продал тебе Шкурченков своих людей задешево и все, теперь об этом весь город знает, в том числе и я, человек здесь новый. Что обо мне скажут, если я продешевлю? У нас среди людей восточных новости далеко разлетаются. А что десять тысяч – ты сам подумай, десять тысяч бумажек или три миллиарда тонн железа.

– Три миллиона, – поправил Чичиков.

– Тоже немало, – как ни в чем не бывало согласился Султанов.

– Больше десяти тысяч я все равно не дам. Просто прибегну к иным методам. Я вот давеча пугал свистопляской, которую могут устроить твои подопечные, так то цветочки в сравнении с тем, что устрою я. Маргаритки с незабудками. Я на твоих «мертвяков» уже глаз положил. А ты, как восточный человек, должен знать, что это означает.

– Так хорошо сидели… – задумчиво произнес Султан. – Не пугай меня, Чичиков, меня уже пугать поздно. До тебя испугали.

– Кто? – фыркнул Чичиков. – Людишки?

– Вот ты о чем. Хочешь сказать, что и ты не совсем человек?

– Да нет, Герман Иванович, я, в отличие от твоих подопечных, совсем не человек. Или опять потребуешь доказательств?

Султан умолк надолго. Потом открыл шкафчик и вытянул длинный хромированный предмет.

– Ты как к свежеотжатому соку? Видишь – сокодавка, ручная, кладешь апельсины, вот эту ручку крутишь. Сок идет настоящий, с витаминами.

«Ну что за люди в этом городе! – с восхищением подумал Чичиков. – Ну ничем их не прошибить! Чудо, что за люди».

– Давай, Султан, клади свой фрукт в свою выжималку. Повыжимаем.

– Легко.

Герман Иванович приладил устройство к разделочному столу, подставил к стоку стеклянную кружку. Из холодильника добыл сетку апельсинов, нарезал, заложил в пресс-камеру. И стал вращать рукоятку. Кстати, именно в этот момент, в «больничке» вращал рукоятку лебедки санитар по прозвищу Рыжий, подводя магнит к голове Артема.

И как только поршень сдавил плоды, в кружку потекла красная, остро пахнущая, дымящаяся кровь. Султан невозмутимо довел пресс до упора, кружка наполнилась кровью более чем наполовину. Он окунул в нее палец, лизнул его, потом повернулся к Чичикову и спросил:

– Твоя работа, Серега?

– Да, серьезный ты человек.

– Что я, крови не видел? – пожал плечами Султан.

– Ох, не доведут тебя твои понты до хорошего. Тогда попомнишь Чичикова. Ты перед кем гордость показываешь? Гордость, она для людей, а мне все это – прах. Что ж, спасибо за чай, за лекцию. Я отложу в памяти нашу встречу. Признаюсь, провел ее не без удовольствия. Концовка, правда, несколько подкачала. Не провожай, не надо. Сам дорогу найду.

Герман Иванович по своему обычаю хотел именно проводить гостя, но вдруг почувствовал, что ноги не идут. Даже не то, что не идут, не слушаются, будто вовсе у него никаких ног нет и никогда не было.

Выходя из вонючего подъезда, Чичиков вдруг замер, словно к чему прислушиваясь. Даже помотал головой, пытаясь отвести внезапное наваждение. Но это было не наваждение, а факт: только что завхоз Свисток перестал быть хозяином мертвых душ из Института прогрессивной кибернетики.

Глава 8. Чичиков из села Хляби

После визита к Чичикову Паляницын отправился прямо на работу, в Институт прогрессивной кибернетики, полный решимости дожать неуступчивого Свистка. Естественно, в русле поставленной Чичиковым задачи, а не задания Перетятькин. Перетятькин теперь для Паляницына был никто. Неудавшийся кандидат в небожители.

У себя в кабинете Паляницына первым делом сварил кофейку, достал лист бумаги и начертал сверху: «Протокол допроса Свистка Петра Петровича 1952 года рождения, зав. АХЧ ИПК». Спрятал лист под папку, лежавшую на столе, достал из ящика цифровой диктофон, вставил батарейки, проверил, работает ли и положил на полочку, за вазу с букетом пластмассовых ромашек. Затем позвонил в АХЧ.

Свисток этой ночью решил души Чичикову продать, рассудив, что лишний геморрой ему ни к чему. Поначалу Чичикову он отказал по двум причинам. Во-первых, такой уж был характер у Петра Петровича, что никогда ни на какую сделку он сразу не шел. А во-вторых, не любил Свисток документы подписывать. Чтоб подписывать – на то подчиненные есть, зав. складом, к примеру, или еще кто. С них, если что, и спрос будет. Петр Петрович даже ручку с собой не носил, от греха подальше. А тут купчая на целых две штатные единицы. Пусть и невелики единицы, а и хороший сантехник на дороге не валяется.

Но, ворочаясь ночью, Петр Петрович увидел все обстоятельства в ином свете. Вот он Чичикову еще ничего не продал, а в институте не сегодня, так завтра уже пойдут слухи, что Свисток торгует живыми людьми. Раз Паляницын примчался и выспрашивал, значит, дело это уже на контроле у начальства. Надо было продавать. Продал бы и Паляницыну, прямо в лицо так бы и сказал: «Знать ничего не знаю». А теперь неприятных разговоров не оберешься. Теперь такое дело заплетут. А дело с Чичиковым еще не кончено. Чичиков не отступится, по нему видно, человек решительный, с хваткой. А Паляницын следом. А за ним все институтское кодло.

И ведь правильно говорит Чичиков – нет таких законов, по которым души нельзя продавать. Товар этот по ведомостям не проходит, со склада не спишешь, недостачу не обнаружишь. Надо было продавать. Купчая, а что купчая? За шутку всегда сойдет. У нотариуса не заверена, и печати нет. Дурак ты, Свисток, дурак и шляпа. Надо было торговаться, а не характер показывать. Характер показал – погляди теперь на характер своих коллег. Эх, вздохнул Свисток, перевернулся на другой бок и грустно уткнулся носом в плечо сожительницы. Только бы ему крыльцо и трубы не припомнили!

В кабинет Паляницына Свисток входил, зная, о чем будет разговор. Он решил держаться дружелюбно и сваливать все на странности рассудка господина Чичикова. Мало ли у кого какие причуды бывают. А он, Свисток, стоит на ногах твердо, ни в какие души, тем более мертвые, не верит. Раз наука не дала добро на души, значит их нет и быть не может.

– Садись, Петрович, – встретил завхоза Паляницын. – Кофейку?

– Кофейку не коньячку, – согласился Свисток, рассмотрев, что на лице полковника лежит глубокая хмурая тень.

– Ну вот что, друг милый, – после того как завхоз отпил из чашки, продолжил Паляницын, – ты почему Чичикову души не продал?

Всего ожидал Свисток от этого разговора и ко всему уже был мысленно готов, но вопрос полковника застал его врасплох. В каком смысле он поставлен? В смысле, что нужно было продавать или как раз наоборот, ни в коем случае?

– Я, Тихоныч, думал…

– Зачем ты уважаемому человеку отказал?

– Ну, поставь себя на мое место. У него что, на лбу написано, что он уважаемый? Если бы ты мне заранее как-нибудь намекнул хотя бы… Я бы разве что? Разве бы я отказался? Да мне эти души – тьфу! Что это, понимаешь, такое? Мы люди простые.

– Знаю, какие вы простые, – хмуро бросил Паляницын.

Завхоз внутренне сжался. «Сейчас начнет про крыльцо и трубы».

Но Паляницын вдруг усмехнулся по-доброму, – лицо у Паляницына вообще-то обычно добродушное, как у мопса, и глаза обычно добрые-добрые – и, перегнувшись через стол, хлопнул завхоза по плечу.

– Ну так продавай.

– Я что? Я же и говорю. Люди мы простые, нам ясные указания нужны. А мы что? Хорошо, продам. О чем разговор, Тихоныч. За сколько?

– За сколько Чичиков предложит – за столько и продавай.

– Он теперь цену поднимет… – не без удовольствия умозаключил Свисток.

– Не думаю. Не в деньгах счастье. А в обоюдном согласии договаривающихся сторон. Понимаешь, о чем я? И не переживай, не ты один у меня такой, кто Чичикову должен. Вы у меня все вот здесь, душепродавцы. – Паляницын веско похлопал по папке, ближайшей из нескольких лежавших на столе, а вовсе не той, которую показывал Чичикову.

Свисток ничего не понял, но на всякий случай согласно кивнул. Ясно, что дело это вовсе не коммерческое, что здесь замешана какая-то политика, о которой ему Паляницын рассказывать не станет. Чтобы очистить себя от последних сомнений, он поинтересовался:

– А Нестор Анатольевич в курсе?

Взгляд Палиницына на миг затуманился, из чего завхоз понял, что дело здесь нечисто.

– Естественно, в курсе. Он ведь меня вчера к тебе и направил. Так что продавай смело и ничего такого, чертовщины разной, в голову не бери. Как говорится, и волки будут сыты, и овцы пьяны. Понимаешь?

Еще бы Свистку было не понять. Он уже понял все. И что Паляницын каким-то образом стакнулся с Чичиковым, и что Перетятькин вовсе, может быть, и не одобряет предстоящую сделку. И решил, что, дабы упредить возможные осложнения, надо бы Нестору Анатольевичу добром все рассказать.

– Да, еще вот что, – словно только сейчас вспомнив, произнес Паляницын. – Не надо о нашем разговоре никому докладывать. Это я тебе, Петрович, по-дружески советую. Я понимаю, что человек ты аккуратный и любишь подстраховываться, солому сыпать, где только можно, а потому опять же как человек человеку советую – не ходи к Перетятькин. Дело с Чичиковым имеет масштаб даже не институтский и даже не городской. Понимаешь? Тут люди посерьезнее замешаны. А иначе разве бы я взялся инструктировать тебя в таком странном деле? Как думаешь?

«Тут не знаешь, что и думать. Мастак ты на пушку брать, у тебя и не знаешь, когда ты правду говоришь, а когда врешь, как пес брехливый. Ишь, масштабы приплел», – подумал Свисток.

– Зачем же мне к Нестору Анатольевичу ходить? – пожал он плечами. И принялся рассматривать большую копию картины Федора Васильева «Снег», висевшую за спиной Паляницына.

– А впрочем, делай, как хочешь, – верно оценив направление мысли собеседника, заметил Паляницын. – Только потом не жалуйся, что Паляницын не предупреждал. Прикрывать я тебя не стану. Ну все, поговорили. Да, как там наши вчера с «моряками»?

– Да что сказать? Вялые, как мухи. Еле-еле три-два сделали. Я так думаю, что «договорняк» скатали. Вот и ты знал, с каким счетом сыграют, – завхоз хитро прищурился.

– Я знаю, что мне положено знать. Футбол – игра, не более. По Чичикову все понял?

– Все.

– Давай, Петрович. – Паляницын встал. – Действуй.

Выпроводив завхоза, Паляницын выключил диктофон, а потом принялся аккуратно переносить запись на бумагу. За этим занятием и застал его звонок Чичикова. Не успел Паляницын похвастаться выполненным заданием, как Чичиков оборвал его.

– Значит так, полковник. По завхозу отбой. Я на некоторое время отлучаюсь из города. Вечером зайдешь в гостиницу, возьмешь у портье свои бумаги. Я там пометил, у кого сколько.

– Сергей Павлович, прямо сейчас уезжаете? – удивился Паляницын. – Что за срочность?

– Не твоего ума дело, полковник, что за срочность. Ты, пока меня не будет, работай. И думай, полковник, о главном думай.

Паляницын некоторое время оторопело разглядывал трубку. Потом уставился в окно. За окном начинался дождь.

«Всем хорош Чичиков, – думалось Паляницыну. – Какая крыша! Такая, что теперь никто мне в городе не указ. Но вот его условие… Что такое «вечное услужение»? Это что, буквально понимать надо, вечное? Бояться этого или наоборот? Бояться «услужения» или радоваться «вечному»? Это он мне вечную жизнь предлагает или как? Жалко, что уезжает. Не вовремя. Жалко, что не уточнил, когда вернется. А это очень важно. И с завхозом он меня подставил. Я битый час шута горохового ломаю, а он берет и уезжает. Капризный хозяин. То есть, не хозяин, а…» – Паляницын удивился самому себе. Что за хозяева и начальники полезли ему в голову? Да сперва надо разобраться, кто таков Чичиков, какие силы он представляет. А потом уже…

Молния расколола небо прямо над институтом. Ветер бросил в стекло пригоршню капель, каждая чуть ли не с кулак.

Да, покой нам только снится. И вечный бой… Интересно, какие реальные условия предложит, в конце концов, Чичиков, раз уже заговорил о вечном?

Велев Бычку паковать вещи, Чичиков спустился в ресторан пообедать на дорогу. Заказал стерляжьей ушицы, свиных ребрышек на гриле, ну, и того-сего: тигровых креветочек, маринованных опяток, а также вегетарианского салатику, взял и водочки, что было обычно не в его правилах. Больно уж паскудным оказался город. Богатым на урожай, но неподатливым и странным. Что это такое случилось, что «мертвяки» отвернулись от завхоза, и переметнулись к новому хозяину? И кто этот новый хозяин, откуда он взялся? Так быть не должно.

– Сергей Павлович? – раздался над самым ухом вкрадчивый голос Нестора Анатольевича Перетятькина.

В нос Чичикову ударил острый запах нового хозяина тех самых, уже присмотренных и почти купленных «мертвяков». Но хозяином был не Перетятькин. Незнакомый был запах. Странный. Чичиков гадливо передернул плечами и сухо, не поворачивая головы, произнес:

– Чем обязан?

Перетятькин обогнул стол, представился. Чичиков кивнул. И с удвоенной энергией налег на уху, время от времени забрасывая в рот креветки. Нестор Анатольевич понаблюдал за трапезой и, наконец, поинтересовался:

– Ничего, если я составлю компанию?

– М-м, – промычал Чичиков с набитым ртом и налил под ушицу водочки.

– Бутылочку боржома, – приказал Перетятькин подскочившему официанту.

– Что ж так бедно? – опрокинув рюмку, без тени интереса поинтересовался Чичиков.

– Я уже покушал в другом месте, спасибо.

– Ну, говори, зачем пришел.

– Да так, посмотреть. Все говорят – Чичиков, Чичиков. Знаменитый человек в городе господин Чичиков, – нес чушь Перетятькин, обшаривая взглядом заезжего коммерсанта.

Он все пытался разглядеть чичиковского тонкоэфирного паразита. Уже так напряг зрение, чтобы разглядеть, даже если тот спрятался во внутреннем кармане клетчатого канареечного цвета пиджака. Однако тщетно.

Чичиков отставил тарелку из-под ухи, пододвинул к себе ребрышки, поперчил их паприкой и черным перцем. Отделил ножом одно ребро, взял, проигнорировав вилку, в руку и понес, капая густым красным соусом, ко рту.

– Чего высматриваешь? – спросил он и, не чинясь, вонзил зубы в мясо. – Тебе, кстати, моя фамилия ни о чем не говорит? – прожевав, вновь спросил он.

– Как же, читали классиков. До вашего появления полагал, что Чичиков – фамилия придуманная…

– Как же, придуманная, – оборвал его Чичиков. – Она настоящая, моя собственная. Все дело в моем дедушке. Дедуля мой из Полтавской губернии. Во времена коллективизации выдвинулся – стал председателем колхоза и так ловко дело повел! Очень ловко крутанулся. Колхоза было три избенки, а он отчитался как за все двести три. И земель пахотных прирезал, и скота крупного рогатого приписал стадо, как до раскулачивания было. И давай под это дело технику, горючее требовать, и все это налево двигать. Эх, сюда бы его! Никого не боялся. Отчитывался крепкой «липой». Урожаи растут, значит, нужно еще больше горючего, техники. Понятно? Приезжает секретарь райкома, говорит ему: «Показывай свое передовое хозяйство». Дедуля ему на стол кипу грамот, телефонограмм, всяких документов за подписью этого самого секретаря и даже более высоких лиц. И говорит: «Время, сам знаешь, сейчас какое. Меня посадят по уголовной лет на пять, а тебя расстреляют как врага народа, по политической». Куда тому деваться? Но полетел секретарь, и кто-то доложил в область, или выше. Нагрянула проверка, дедулю арестовали. Громкое было дело – миллионами ворочал. Расстреляли дедулю. А семья наша большая – все в Казахстан пошли. Папу моего и сестренку его, они младшенькие были – в детдом, в Полтаву. Такие дела. – Чичиков отер салфеткой жир с подбородка и взялся за последнее ребрышко. – Так настоящие характеры и выковываются. Если власть не строга, то крупной личности не вырастет. И вот когда приемная комиссия в детдоме стала рядить какую фамилию присвоить папе и тете, начальник детдома возьми и спроси: «А чьи они будут-то?» Ему отвечают: «Да этого Чичикова из колхоза «Второй Интернационал». Потому как громкое было дело. Статья в «Правде» так и называлась: «Чичиков из села Хляби». «Ну, – говорит начальник, – так и запишем – Чичиковы». А вообще-то дедуля был Куць. Это, между прочим, на местном наречии значит «черт». Чертяка был дедуля: ему власть не власть была, чертяке.

Чичиков замолчал. Директор рассеянно заметил:

– Да, это, наверное, наследственность.

– Думай, что говоришь. Паляницын рассказывал, что вы получаете энергию из ничего, можно сказать, из воздуха. Перспективно, перспективно, хе-хе. Живую душу превратить в чистую энергию – это мне нравится. Далеко пойдете. Да что ты все высматриваешь? Может, тебе карманы вывернуть? – без особенного, впрочем, возмущения спросил Чичиков, насыпая в тарелку с опятами зелени.

Перетятькин побледнел:

– Извините бога ради, ничего не высматриваю.

– Зря врешь. Я ведь знаю, что ты там у меня высматриваешь. Что-то ты рассиделся, дружок. Дела у меня к тебе никакого нет, так и ступай вон. И это, Паляницына больше не трогай. Он теперь мой человек. Иди уже, – вяло махнул он салфеткой. Скомкал ее в руке и кинул на скатерть.

Перетятькин вышел и стал под козырьком у входа в гостиницу. Хлестал ливень. Капли гулко барабанили по крышам припаркованных на стоянке авто, фонтанчиками отскакивали от булыжника тротуара. Холодный ветер задувал под козырек, бросал в лицо брызги. Перетятькин поежился, натянул на голову ворот пиджака и устремился к своей машине. Пока пробирался, открывал дверцу, успел вымокнуть. Чертыхаясь, уселся за руль и только взялся за ключ зажигания, как заиграл бетховенской мелодией «К Элизе» мобильный. Звонил Жека с очередной неприятностью. Магнит не работает. Точнее, как электрический прибор действует, но прежних эффектов нет. Подопытная не желает ни «развоплощаться», ни приобретать новых способностей, которые Жека решил ей привить. По его мнению, магнит превратился в железный хлам. А между тем, в «больничке» уже объявился капитан футбольной команды «Забойщик» Тимофей Онищук, которому с сегодняшнего дня назначено развивать сверхфутбольные способности. Жека так и обмолвился – «сверхфутбольные».

«Ну хоть кого-то ты, мальчик мой, боишься», – злорадно подумал Перетятькин. Футболиста ведь прислал сам Хозяин! Тут не попляшешь, не поиграешь ни в Фаустов, ни в Мефистофелей. В «больничку» после унизительной беседы с Чичиковым ехать не хотелось, не было сил решать такие вопросы. Домой нужно – обсохнуть, напиться чаю и вдоволь выговориться перед любимыми игрушками.

– Ну, в общем, Онищука определяй. Пусть там, в «люксе» до завтра посидит. Что-нибудь придумаем. Заворачивать его нам нельзя, сам понимаешь.

– Угу, – мрачно промычал Жека. – Струсил? Твой экземпляр знаешь, что сейчас делает?

– Какой экземпляр?

– Да других экземпляров нет. Сидит с Рыжим и Бесом, рассказывает про «Ночной дозор», роман такой, про оборотней и прочее. Питекантропы слушают, развесив уши. Заглядывают в рот.

– Что, побаиваешься Артемку? А, Евгений? – не без ехидства спросил Перетятькин и наконец-то завел машину.

– Ну-ну, – только и ответил Жека.

«Сбежал, значит. Сам ты своего Артемки испугался», – подумал Жека.

Пугаться было чего. Когда санитары бросились в погоню за Артемом и настигли его на лестнице, случилось вот что. Рыжий ухватил Артема сзади за ворот. «Ты куда, фраерок, намылился?» – спросил он и уложил его на ступеньки. Бес приложился ногой под ребра. Рыжий собирался сделать то же самое. Но вместо этого скорчился, словно ударило током. А Беса отбросило назад, да так, что скатился со ступенек. Он изумленно поднял голову и длинно выматерился. Рыжий разогнулся и, словно для проверки эффекта, попытался вновь ухватить Артема за шкирку, но даже и ухватить не смог. Взвизгнул как-то по-поросячьи, его подняло в воздух, ударило о верхний пролет лестницы и что есть силы швырнуло в подвал.

– Вы что здесь расселись?! – возмущенно заорал Перетятькин, наткнувшись на двух «медбратков»: те сидели у лестницы, скорбно держась за ушибленные места.

Подошел Артем и сказал:

– Не надо их ругать. Им больно.

– Учить еще меня будешь, щенок! – огрызнулся Перетятькин.

– Зря вы так. Сами же понимаете, что не правы. И сами же в себе уже раскаиваетесь. Ведь так?

У Перетятькина от злости задрожали руки. Артем разглядел в его взгляде злобу, достигшую почти шизоидного помрачения.

– Вы нервничаете, – негромко сказал он. – Это потому, что вы задались невыполнимой целью. Я не могу судить о ней, так как не знаю, в чем она заключается. Но вам нужно взглянуть на вещи извне, нельзя замыкаться. И потом, злоба – плохой советчик.

Артем протянул руку Рыжему, чтобы помочь тому подняться. Санитар дико глянул и на четвереньках отполз подальше, к стене.

– Я понимаю, – неожиданно переменил тон Нестор Анатольевич, – давайте пройдемте в вашу палату. Потому что вы не только моих проблем не понимаете, но и своих…молодой человек, – с видимым усилием добавил он. – Мы ведь вас положили в больницу не по своей прихоти. Ведь вам надо лечиться от… душевного расстройства.

Перетятькин глянул на дверь лаборатории, ища поддержки Жеки. Тот как раз выходил оттуда и, встретившись взглядом с директором, вопросительно шевельнул бровями.

– Евгений Петрович, скажите молодому человеку как специалист, – отчего-то перешел со своим подельником на «вы» Нестор Анатольевич, – какое психическое расстройство вы зафиксировали в его истории болезни?

– Люмбаго, – не моргнув глазом, сообщил Жека.

– Я не шучу, – понизил голос Перетятькин, словно пытаясь дать понять коллеге, насколько серьезен был его вопрос.

– Магнит чудит, – словно не слыша, ответил Жека.

– Какой магнит?! – чуть ли не завопил директор, косясь на человечка Артема. – Что за шутки? Пациент серьезно интересуется!

Человечек Артема смотрел на Перетятькина осмысленным, проницательным взглядом, каким никто из тонкоэфирных паразитов никогда не смотрел. И под этим взглядом внутри у директора все холодело. Нестору Анатольевичу страстно захотелось выглядеть солидно, чтобы паразит его уважал и не думал о нем плохо.

– Что-то ты в раппорте, дорогой, – сказал Жека, взглянув на Перетятькина повнимательнее. – А ну, кыш! – рявкнул он на санитаров.

Те подскочили и бочком, вдоль стеночки прошмыгнули мимо Артема.

– Нестор, все в порядке, выходи из транса. Что ты перед мальчишкой унижаешься? – Жека посчитал, что Артем каким-то образом загипнотизировал босса, и пытался снять гипноз.

– Сам дурак! – выпалил вдруг Перетятькин. – Ты, я вижу, сам не в курсе.

– Это ты не в курсе. Пошли, магнит покажу.

– Какой там магнит! Какой магнит!

Жека, наконец, сообразил, что директор разглядел в паразите Артема необычное, оттого и нервничает. Поэтому решил подыграть.

– Прошу прощения, Нестор Анатольевич, увлекся. Магнит неправильно себя повел… А пациент наш, разумеется, болен. Диагноз, если это что-то ему скажет – биполярное аффективное расстройство.

– Зачем вы друг друга обманываете? Не надо меня смущаться. Если не хотите меня выпускать отсюда, не надо. Все равно мне некуда идти.

– Как это некуда? – пришла очередь удивляться Жеке. – А домой?

– Домой нельзя, – грустно прошептал Артем. – Ведь это не мой дом. А где мой дом – я не знаю. Мне надо думать. Много думать. Мир так изменился. И все из-за вашего магнита.

Артем развернулся и пошел по лестнице.

– Ты что-нибудь понял? – спросил Перетятькин.

– Понял, что он все понял. Но его логика – это не наша логика. Не скажу, что тронулся рассудком, но мыслит как-то не так. Ты что-то заметил в его паразите?

– Если бы заметил. И зачем я его будил? – в сердцах бросил директор, забыв, что не будить собирался, а умерщвлять этого самого паразита. А тот теперь смотрит проникновенным, чуть ли не взыскующим взглядом, как будто он, Перетятькин, лично в чем-то перед ним виноват. – В общем… Евгений, я сейчас уезжаю, у меня запланирована встреча. А ты действуй по обстановке… Да, что ты там о магните говорил?

– Да так, – махнул рукой Жека. – Разберусь.

– Вот и разбирайся.

Перетятькин отправился в гостиницу «Гранд-Централ», а Жека решил побеседовать с гуру Федором.

Федор с Артемом сидели в холле на небольшом диванчике. Перед диванчиком имелся столик со свежими газетами и глянцевыми журналами, предназначавшимися для серьезных клиентов «больнички».

Жека подошел и прислушался, о чем ведут беседу эти двое ненормальных. Говорили они о ком-то, кого сегодня поразит молния.

– Человек просто так не погибает, – говорил Артем.

– Вестимо дело. Молния шельму метит! – согласно кивал гуру Федор. – А шельма знатная, – гуру хитро покосился на Жеку. – Ты, сынок, небось, не знаешь всего зла мира. Мир этот меня отверг. Пускай я мелок и ничтожен. Пускай судьба швырнула меня на помойку. Здесь нет моей обиды. Потому как зло это одно на всех. Оно слепое. А вот то, что меня взяли под белы ручки, да в машину свою дьявольскую сунули, чтобы я в ней издох, как цуцик – гуру на минутку забылся и не вспомнил, что в «машину» он в общем-то забрался сам, – вот это нехорошо, это порицаемо мною. Оттого и молнии случаются. Всякой чаше есть свой предел.

– Зло не слепое, Федор. Да, может быть, и зла никакого нет. Может, заблуждаются люди. Должна быть в каждой груди искра добра, но некому эту искру раздуть.

– Эво как, сынок. Душевничаешь… А они без искры ходят, пустые, как бутылки. – В бомжевском прошлом гуру Федора бутылки обычно бывали пустыми. – Что их жалеть?

– В жалости есть своя тайна.

– Ну-ка, поведай дедушке Федору, какая…

Жека сплюнул в сердцах. И не дослушав, что же такого поведает Артем насчет жалости, отправился за медбратками в ординаторскую. Он надумал поработать с магнитом, использовав томившуюся в жмуровне девушку. По его прикидкам, та уже должна была отойти от наркотиков, которыми он ее вчера накачал. Однако девушка не стала ждать, когда о ней вспомнят. Снизу, из подвала, донесся звук частых ударов: Светлана что есть силы колотила в двери жмуровни.

– Эй, неандертальцы! – крикнул Жека. – А ну, бегом сюда.

Из ординаторской, словно двое из ларца, выскочили Рыжий с Бесом. Жека окинул их скептическим взглядом – санитары смотрелись как-то пришибленно, без обычного своего самодовольства.

– Цыца очухалась, – услыхав удары, откомментировал Рыжий.

– Еще захотела, – улыбнулся плотоядно Бес.

Жека недовольно нахмурился.

– Трогали ее?

– Так самую малость, начальник, – скосил глазки Бес.

– Она ж не отказывалась, – поддержал его товарищ.

– Вот ублюдки. Я им девочек по сто баксов привожу. Как бы вас наказать, а, господа австралопитеки?

Медбратки преданно ели его глазами.

– Или в руки правосудия вас предать? – как бы в задумчивости обронил Жека.

– Мы исправимся, начальник.

– Все будет чики-чики!

Снизу уже доносился визг.

– Пошли. Я вас научу с женским полом обращаться, гомункулы.

Когда двери жмуровни открылись, оттуда выскочила разъяренная Светлана и с матюками вцепилась в лицо Рыжего.

– Ты шо, сука, – отпрянул тот, занося руку для удара.

– Тихо, барышня, – негромко произнес Жека. – Вы зачем шумите?

Светлана мгновенно умолкла, будто налетела на стену. И несколько мгновений молча хлопала глазами.

– А может, девушке в туалет нужно, – уже недовольно-кокетливым голосом произнесла она. – Шо мне тут, уссаться в вашей казарме?

– Сейчас отведут, – ответил Жека.

– А шо, я в тюрьме?

Она шарила взглядом по стенам, заглянула снова в жмуровню, в тесную комнату, в которой, кроме железной койки с фиксаторами да лампы под потолком, ничего не было. В тюремной камере более дорогая обстановка. Скажем, в районном КПЗ, где ей доводилось бывать, имелись двухярусные шконки с одеялами и подушками. Здесь даже дверь без окошка. Нет, это не тюряга. Это хуже. И как только Бес взял ее за локоток, она что было голоса завизжала, вырвалась и побежала по коридору. Не сделав и двух шагов, свалилась на пол.

– Все, берите ее и в магнит, – распорядился Жека.

– Козлы! Суки вонючие! Пидоры! – орала Светлана, пока двое медбратков несли ее в лабораторию.

Она болтала в воздухе ногами, пытаясь извернуться, чтобы вцепиться зубами в руку Рыжего, который ей почему-то особенно не понравился.

– Видал, – мотнул головой Бес, – если б вчера отямилась, она б тебе яйца отгрызла.

– Не боись, они стальные, – успокоил его Рыжий.

В лаборатории Жека снова успокоил Светлану гипнозом, и санитары уже без особого труда разместили ее на столе.

Жека, как и собирался, проверил на ней действие предельной мощности магнита. Светлана должна была сперва вспыхнуть радужными огнями, всполохами, а потом отбросить коньки и светиться мертвенным голубым мерцанием. Попутно должны были наблюдаться мышечные реакции при полном отсутствии сердцебиения. Но ничего подобного не происходило. Более того, подопытная вдруг начала хихикать и делать попытки слезть со стола. Оказывается, ее ушам было щекотно, да волосы на голове шевелились.

Жека понизил мощность, погрузил подопытную в глубокий транс и внушил большую страсть к душеспасительным наставлениям. Истек методически выверенный промежуток времени, и Жека разбудил Светлану.

– Ну? Что ощущаешь? Какие желания?

– Ссать хочу, – угрюмо сообщила девица.

– А кроме этого?

– Курить. И жрать. И морду твою паскудную не видеть. – Она подумала и добавила: – Урод.

«Караул, – флегматично подумал Жека. – Кажется, нашему предприятию наступил каюк».

– Отведите ее в туалет и дайте сигарету, – брезгливо бросил он своим вурдалакам и поспешил из подвала.

На лестнице Жека столкнулся с Артемом и недоуменно посмотрел, кто это такой здесь шляется?

– Не надо ее мучить, – сказал Артем.

– Да кто ее, б. ну, мучает? – огрызнулся Жека. – Позволь, я пройду.

Ему уже было не до Артема и не до этой чертовой девки. Вот-вот должен был приехать, а может, уже и прибыл, Тимофей Онищук – капитан футбольного клуба «Забойщик» и любимец Ибрагимова.

И точно, не успел Жека зайти в свой кабинет, как с вахты доложили о прибытии футболиста. «Да, началась в «больничке» свистопляска», – угрюмо пробормотал Жека.

Тимофей Онищук по прозвищу Тимоха был высоким худощавым парнем с простодушным и вместе с тем уверенным выражением лица. Был он модно пострижен, волосы обесцвечены и мелированы. По случаю визита к врачам облачился он в легкий костюм без галстука, узкие блестящие штиблеты, а на руку надел одни из трех любимых часов. На плече висела спортивная сумка.

Перешагнув порог «больнички», он окинул фойе любопытным взглядом, увидел гуру Федора, который все еще сидел на диванчике и читал журнал «Часы и бриллианты». Онищук подошел к гуру и, протягивая руку, представился:

– Тимофей.

– Знаю, что Тимофей, – не отрываясь от чтения, ответствовал гуру.

Тимоха довольно заулыбался – надо же, по виду бомжеватый тип, а узнает.

– Не зазнавайся, – подняв на него глаза, строго произнес гуру Федор. – Слава тебя ждет великая. Славой надобно понукать, а то она тебя взнуздает, выжмет, а потом бросит. Во как! – Федор важно кивнул и вернулся к чтению.

Тимофей растерянно осмотрелся, ища нормального собеседника. И увидел Жеку, тот шел ему навстречу и широко улыбался.

– Тимофей Степанович, рад приветствовать. Вы первый из команды!

– А я всегда первый, – улыбнулся Тимоха, и глаза его хитро блеснули. – Куда у вас тут идти?

– Прошу. – Жека повел Онищука в свой кабинет.

Тимоха поинтересовался, что там за чудило сидит в холле?

– Да так, ясновидец, – как о чем-то давно надоевшем сообщил Жека. – Предсказывает результаты ваших матчей.

– Ух ты! А Президент в курсе? – Президентом Тимоха, как и все футболисты команды «Забойщик», называл Ибрагимова.

– Именно для Президента его и держим. Чтобы не убежал, – хмыкнул Жека. – А в целом психически больной человек.

– Это я понял. А шо он мне про славу? Это не дурка?

– Про славу? Забавно, забавно. – Жека потер руки и распахнул дверь кабинета. – Прошу.

– Душновато здесь, – пожаловался Тимоха, усаживаясь в кресло. – Кондишн поставьте.

– В вашей палате есть кондиционер.

– Вы меня ложить будете надолго? А то у меня тренировки. Режим.

– До завтрашнего дня придется побыть здесь. Небольшое предварительное обследование, настройка на новые способности и собственно процедурка. Завтра проверим, что у нас получилось. Если потребуется, проведем закрепляющую процедуру. Будет вам слава, можете не сомневаться.

– Уколов не будете делать? – прищурился Тимофей. – Я уколов не люблю.

– Да кто же их любит? Нет, не будет уколов. Все очень безболезненно, – как-то грустно промолвил Жека и отвел взгляд.

Тимофей с внезапной цепкостью заглянул ему в лицо.

– Вы смотрите у меня, дровосеки, чтоб все было, как положено. Знаю я вас, врачуг. Вот недавно приходила в клуб одна… специалистка. Бабла ей сгрузили немало. Померила мне пульс, давление, говорит, как ты на поле не падаешь? А я шо – у меня нормальный пульс пятьдесят два удара, и давление девяносто на шестьдесят. Заставила, дура, приседать. Во, говорит, теперь нормальное. А хрена ему быть ненормальным, если нагрузку дали. Я аж вспотел, еще на поле из-за нее не выпустят. – Рассказывая все это, Тимофей продолжал внимательно следить за Жекиным лицом.

Жека вздохнул:

– А откуда дама?

– Та я знаю? Нас не спрашивают. Еще вон психолог приходила, та вообще полный ноль. Тимоха посмотрел на часы, отщелкнул цифеблат и перевернул его, а там другой циферблат. Жека мутным взглядом смотрел на капитана «Забойщика» и завидовал. «Крутиться не надо, думать не надо, бей себе по мячу и бегай, как лось. А здесь на пупе крутишься. И что я буду делать без магнита? Хозяин же меня сожрет… Да, надо бы похвалить часы, а то вон как смотрит».

– Дорогие, наверное, часы? – придав голосу деловую озабоченность, осведомился Жека.

– Хорошие, – улыбнулся Тимоха. – Фирма «Де Грисогоно». Италия.

– А вот как циферблат крутится?

– Система «реверсо», – с удовольствием разъяснил Тимофей. – «Инструменто доппио». Это лимитед эдишн, таких часов всего триста пятьдесят штук сделали.

– Тысяч десять стоят?

– Если бы десять, – картинно вздохнул Онищук. Часы стоили в три раза больше.

«Зря спросил. Такие деньжища. И за что? За потную, бестолковую беготню? А мне теперь из-за него голову клади».

Жека молчал, глядел в окно. Разговаривать с клиентом не хотелось. А надо было завести медицинскую карту, изобразить профессиональный подход. «Эх, сгорела бы вся наша «больничка» синим пламенем. Тоже идея, но на самый последний случай».

– Шо за способности делаете? – улыбаясь, с доверительностью в голосе спросил Тимофей.

– Любые. Можно из вас поэта сделать.

– Не, поэта не надо.

– Конечно, с поэзии сыт не будешь, – не удержался, чтобы не съязвить Жека.

Впрочем, Тимофей к его словам отнесся спокойно.

– Мне нужно пас поставить, видение поля и дыхалку. И чтоб ноги были легкие все два тайма.

– Легко, – совсем уж вяло ответил Жека. – Давайте, Тимофей Степанович, заполним карточку. И поподробнее о желаемых талантах. А то «легкие ноги» – это и ненаучно и к талантам отношение косвенное, согласитесь, имеет. Мы физику не меняем. У нас более ментальные, то есть, психические феномены. Вон, видели нашего гуру?

– Кого?

– Ну, этого бомжа в вестибюле.

– Шо, вправду бомж?

– Именно. Пришел бомжом, а стал прорицателем.

– Значит, насчет славы…

– Посмотрим, – оборвал его Жека, взял бланк и стал писать.

– Ладно, ладно… Вас как там?

– Жека. Просто Жека. Для хороших людей я просто Жека.

– Ну, ясно. Слушай, Жека, тут нормальные люди есть? А то скучно.

Жека почесал в лысоватом затылке.

– Нормальных нет.

– Так, может, это… у вас небезопасно? Для психики.

– То другое дело. То больные люди изначально. Мы их нашей методикой пытаемся вылечить. Попутно развиваем сверхспособности.

– А, тогда ладно. Я со всякими могу нормально. Буйных нет? Чтоб ноги не повредить?

«Ноги тебе, – злобно подумал Жека. – У тебя голова повреждена, а не ноги твои золотые». А вслух сказал:

– Нет, это исключено. Если пожелаете, мы перекроем доступ наших пациентов в ваш бокс.

– Не, не надо. Шо я здесь буду делать? А так, с гуру вашим еще побазарю. С психами оно даже интересно.

– Можем сделать вас как Марадону. Гением футбола.

– Шо, правда? Ну, дружище, давай, записывай меня.

Пока Жека заполнял бланки, настроение его под влиянием одной интересной мысли заметно улучшилось. Раз гуру Федор предрек Тимохе славу уже после проблем с магнитом, значит, не все так плохо. Значит, есть шанс как-то дело поправить. Сообразить бы как. Вот оформим Тимоху и приступим к изысканиям. Начнем с Федора. Хотя, крайне не хочется перед этим бомжом унижаться. И гипноз на него слабо действует. Всех, кто прошел неконтролируемое воздействие магнита, гипноз не берет.

Пока Жека принимал гостя, в подвале происходили примечательные события. Артем, предоставленный самому себе, забрел в лабораторию. Он обнаружил там Светлану и санитаров, которые пытались стащить ее со стола; она же кусалась, царапалась и отбрыкивалась, не забывая поливать их матерными словами. Только Артем переступил порог, как Рыжий с Бесом, словно по команде, вытянулись во фрунт и преданно на него уставились.

– Опять вы за свое, – сказал Артем.

– Начальник приказал в сортир отвести, – объяснил Рыжий.

– А она, дура, не хочет. То кричит – отведите, то, сука, кусается, – добавил Бес и продемонстрировал прокушенный палец.

– А мне яйца ушибла, – плаксиво добавил Рыжий.

– Так тебе, кобелина, и надо, – вставила девица.

– Пасть закрой, – повернулся было Рыжий, но Бес его толкнул в бок и взглядом показал на Артема.

– Так мы тогда пойдем? – опасливо спросил он.

– Да делайте, что хотите, только никого не мучайте, – ответил Артем.

Медбратки в «больничке» навидались всякого, разнообразнейших способностей и чудес. Оттого быстро смекнули, что Артема больше трогать ни в коем случае нельзя, а следует уважать и бояться. Последнее – в первую очередь.

– Ты бы это, начальник. Ты бы… отойди в сторонку, а мы пойдем.

– Да идите уже.

Светлана, как была в больничной, такой же, как у Артема, пижаме, скрестив ноги, сидела на столе и с любопытством разглядывала своего избавителя. «Надо же, такой молоденький такими хмырями вертит», – подумала она и сразу же сделала правильные выводы, не нуждающиеся в вербальном выражении.

– А ты кто? – кокетливо спросила она.

– Артем. Такой же потерпевший, как и вы.

– Та ну. Меня украли! – веско сообщила она.

– Меня тоже украли. Точнее заманили. Из-за того, что меня посетил господин Чичиков, которого я никогда раньше не видел.

– Ни фига себе! Я с этим Чичиковым вчера обедала! – Светлана резво соскочила со стола. И уже иным, напористым тоном произнесла: – А ну, Темочка, веди меня в туалет, я тут ничего не знаю. Этот Чичиков такая зараза! Думала, денег даст, а он поматросил и бросил бедную девушку. А эти гниды меня схватили и сюда. Урод этот лысый какую-то дурь вколол. Я от дури всегда подальше держалась, я девушка умная. Ну, веди уже!

– Пойдем. Тебя как зовут?

– Света. Нравится?

– Вы красивая девушка, Света. Только зачем вы проституцией занимаетесь? Это же неправильно.

Светлана бешено сверкнула глазами и уже открыла рот, чтобы срезать пацана под корень. Но вспомнила вытянувшихся во фрунт санитаров и, сделав глубокий вдох, промолчала.

– Извините меня. Я не имел права ни в чем вас укорять. У каждого своя жизнь. И не мне, постороннему, отвечать за нее.

– Смешно-ой. – Светлана протянула руку и взъерошила Артему волосы. – Пошли уже, вумник.

Когда Жека вышел с Тимофеем из кабинета, вся компания собралась вокруг гуру Федора. Светлана, закинув ногу за ногу, небрежно развалилась на диванчике. Артем стоял рядом, а в некотором почтительном отдалении наблюдали за ними Рыжий с Бесом.

Жека окинул взглядом собрание, и его словно озарило: «Вот в них-то вся разгадка!» Он улыбнулся что-то говорившему ему Тимофею, не слыша слов. Тимофей же произнес:

– Это шо, все психи?

Расценив улыбку Жеки как ответ, он подошел и поздоровался с каждым.

– О! Какой знаменитый человек! Мы вас всех так любим! Всю команду! – воодушевилась Светка и, якобы неловко шевельнув локтем, сбила вверх свою юбчонку. – А вас что, тоже украли?

В тот же миг Жека подскочил к Онищуку и шепнул на ухо:

– Навязчивая идея! Я говорил!

– Поня-ятно, – протянул Тимофей. – Ладно, увидимся.

Он повернулся к медбраткам. Те что есть мочи лыбились, браткам хотелось автографа, но при Жеке спросить не решались. И брякнуть что-либо не одобренное начальством тоже не решались.

В дальнем крыле «больнички» имелся бокс с двумя палатами для VIP-персон. Там и оставил Тимофея Онищука Жека, предупредив, что после обеда за ним зайдет медсестра и отведет на обследование.

Проходя мимо компании в фойе, Жека краем уха уловил, как Артем с увлечением пересказывает содержание какого-то романа. Санитары застыли на тех же позициях и были само внимание, как будто бы это сам Жека давал им наставления.

– Прошу прощения, – Жека придал лицу доброжелательное выражение. – Что-то знакомое, это не?..

– «Ночной дозор», – ответил Артем, – апология относительности добра и зла. Вы тоже есть в этом произведении, среди темных «иных». Надо же, раньше я этим романом восторгался…

– Не припоминаю, – отрезал Жека и распорядился санитарам, чтобы те позаботились насчет обеда и проследили за порядком, и чтобы гостю из VIP-бокса было все как на блюдечке. А он уезжает.

Перетятькин ехал медленно, пробираясь через отвесные потоки дождя, заливавшие лобовое стекло. Разговор с Жекой ему не понравился: не собирается ли партнер выйти из бизнеса? Оставить его один на один с Хозяином? «Нехорошо, если ты так задумал, Евгений, нехорошо. Я-то что, я человек науки, вожусь с тонкоэфирными паразитами, меня можно и не бояться. Но Дятел тебя всюду отыщет. Ты не думай, голубчик, что раз гипнотизер, то тебе все с рук сойдет. Один точный выстрел с соответствующего расстояния – и никакого гипноза, каюк твоей лысой башке». Перетятькин решил было перезвонить Жеке и пообщаться на повышенных тонах. Но сперва надо отзвонить Дятлу, ввести в курс дела, пускай он понаблюдает, что в «больничке» творится. Ну-ка, Аркадий Никифорович, где ты там у нас?

– Алло, Аркадий?

Незнакомый голос ответил Нестору Анатольевичу:

– А кто это его спрашивает?

– А кто это говорит? – удивился Нестор Анатольевич.

– Старший патрульно-постового наряда сержант Голощекин.

У Перетятькина екнуло сердце. «Началось!» – мелькнуло в голове.

– Я его непосредственный начальник, директор Института прикладной кибернетики Перетятькин.

– Значит, пострадавшего зовут Аркадий? – уточнил сержант.

– Да что случилось-то?! Да, Аркадий Никифорович Дятел его зовут.

– Звали, – невозмутимо заметил старший наряда. – Убило вчистую вашего Дятла.

– Кто? – Перетятькин от волнения не заметил под лужей большой рытвины, обычной для Н-ских магистралей, и машину крепко тряхнуло.

– Сейчас бригада медиков работает. Молния. Не успел из машины вылезти – шарах, и в дамках! – с удовольствием в голосе разъяснил сержант Голощекин. – В уголь. Хорошо еще, мобильник в салоне остался. Вы бы подъехали для опознания.

Сержант принялся объяснять Нестору Анатольевичу, куда следует ехать, но Перетятькин резко оборвал:

– Извините, я на рабочем месте.

С досады он швырнул трубку на заднье сидение и отчетливо выматерился вслух.

Чичиков уезжал из заливаемого дождем города. Насколько хороша была погода, когда Чичиков прибыл в Н. – и не жарко, и не сыро, разве что пыли многовато, и дороги разбитые, – настолько отвратительна она была сейчас. Словно город в довершение всех неприятностей гнал Чичикова прочь, слепя блеском молний, пугая раскатами грома, смывая даже самое его следы со своих мостовых. Капризами погоды, само собой, Чичикова было не пробрать. Но, привыкший замечать посылаемые ему знаки и правильно их истолковывать, Сергей Павлович истолковал и этот. Оттого и сидел он мрачный, насупившийся и смотрел в окно «Мерседеса» долгим свинцовым взглядом. Словно вступив в состязание с грозовым сумраком города, свербил он его этим своим упорным взором.

Даже прочувствованная им гибель Дятла, одного из фигурантов развернувшейся в Н. игры, не прибавила Чичикову ровным счетом никакого настроения. Ему уже был безразличен Дятел, впрочем, как и вся перетятькинская компания. Город в раскатах грома грозил ему весьма неприятными вещами. И что это были за вещи, сейчас узнать было невозможно. И отступиться от начатого тоже было невозможно. Только дай слабину – и ты, как приобретатель товара особого рода, весь вышел.

– А ну, прибавь-ка скорости, – приказал он Бычку.

Тот прибавил, словно дождевой преграды для него не существовало вовсе. И город за окном вдруг показался застывшим в странном сне. Чичиков, наконец, благосклонно кивнул и откинулся на спинку сиденья.

Часть II

Битва хозяев

Глава 1. Вечер в «больничке»

Жека обедал в буфете лечебно-методического центра. Без аппетита, без обычного жизнелюбивого, вдумчивого эпикурейства. Мелькнувшая было надежда, что проблемы удастся благополучно разрешить, вновь рассеялась. Вольно гуру Федору предсказывать славу этому пинальщику мяча, мало ли какая слава бывает? Может, пустится Онищук во все тяжкие, может, разбогатеет так, что о нем все будут говорить. Вот тебе и слава.

После обеда Жека поднялся в свой офис ждать, когда после обследования явится Онищук для инициирующего сеанса гипноза. Жека и в гипнозе своем уже сомневался. Девчонка «выскользнула» из-под его действия, об Артеме и говорить нечего. И в разговоре с Онищуком, как ни пробовал специфическими методами расположить того к себе, получалось обратное.

Тимофей вошел, излучая противный оптимизм: Жека любил оптимизм в себе и терпеть не мог в других.

– Вот, – Онищук протянул медицинскую карточку. – Все пальцы искололи, дровосеки. Теперь чего?

Жека раскрыл карточку и с преувеличенным вниманием принялся изучать. Тимофей же с интересом разглядывал кабинет «психа»: кушетку, мягкие кресла, цветы на подоконнике, картины на стенах – морские пейзажи. Буря на море, лунная ночь в Феодосии и штиль после кораблекрушения.

Наконец Жека кивнул на кресло, садись, мол, и произнес:

– В общем, все в порядке. Низкое давление – врожденное?

– Ага.

– В таком случае ничего страшного я в нем не вижу. Будете бегать…

– Шо за картины? – кивнул Тимоха на пейзажи. – Копии?

– Само собой. Айвазовский.

– Мне оригинал нужен, – неожиданно брякнул Тимофей. – Жена коллекционирует Айвазовского.

– В самом деле? – безразлично спросил Жека.

– А у меня мечта – Врубель.

– Врубель – больной человек был. Душевнобольной. И живопись его болезненная.

– Так и шо ж?

– Да так. Ничего.

– Слушай, доктор, а картины это того, в лечебных целях?

Жека поморщился.

– Картины символизируют три основных типа душевных расстройств.

– А-а… – Онищук хитро улыбнулся. – Айвазовский тоже псих?

– А кто не псих? – философски обронил Жека и выставил посреди кабинета планшет с черной спиралью на белом фоне. – Сосредоточьтесь. И внимательно смотрите в центр спирали.

– Ну, сосредоточился. – Онищук дисциплинированно уставился на рисунок.

– Теперь представьте, что спираль медленно вращается по часовой стрелке. Представили?

– Угу.

– Теперь мысленно раскручивайте спираль все быстрее и быстрее, – сказал Жека и стал размеренно считать: – Раз, два, три…

Досчитав до двадцати, резко хлопнул в ладоши и заговорил повелительно:

– Ты – великий игрок в футбол. Ты умеешь делать в совершенстве все, что только можно делать на футбольном поле. У тебя точный пас, пушечный удар, великолепный дриблинг, фантастическое видение поля и прекрасное взаимопонимание с партнерами по команде. Ты ничего не боишься, для тебя нет авторитетов.

Онищук внезапно фыркнул:

– Что, в натуре?

– В натуре, – вяло ответил Жека, понимая, что гипноза не выходит. – А теперь мысленно настрой себя на то, чем хочешь стать в футболе. Я досчитаю до одного, и на этом закончим.

Жека повел обратный отсчет, с иудейской грустью рассматривая потолок.

– Вот и все на сегодня. Завтра дождитесь меня в боль… в отделении. С утра проведем магнитотерапию и еще денек понаблюдаем. Впрочем, если все пойдет как надо, учитывая вашу загруженность, после обеда будете свободны.

– Могут быть осложнения?

– Теоретически. На практике же никаких осложнений не наблюдалось.

– Смотрите у меня.

– Ага. – Жека включил мобильник, равнодушно подумав, что следовало предложить Онищуку отключить свой, дабы никто какой-либо посторонней информацией не сбивал заложенную установку на сверхспособности.

По методике, Онищука следовало вообще изолировать в боксе. Но Жеке до этого не было никакого дела, пускай себе общается с идиотами, раз сам того желает. Главное, чтобы не возмущался.

Мобильный издал соловьиную трель. Жека вяло глянул на экран – Перетятькин.

– Слушаю, Нестор Анатольевич.

– Евгений, ты куда пропал?

– Я работаю.

– Дятла молнией убило.

– Очень рад. – Скорбную весть Жека воспринял слишком уж стоически.

– Не ерничай, Евгений. Завтра подпишу приказ. Будешь временно исполнять обязанности покойного.

– В гробу, что ли, лежать? – без тени эмоций спросил Жека.

– Почему в гробу? Ты мне мозги не парь…

Перетятькин запнулся, не зная, чего бы еще сообщить Жеке.

– Ну, ладненько. Что там нового? Что Онищук?

– Душевный человек, – сообщил Жека.

– Так в случае, если отзвонит Хозяин, я могу?..

– Можешь, можешь.

– Ну и ладненько. Значит, действуем по программе?

– А по чем еще действовать? Только по ней. Исключительно и несомненно.

– Ну, я вижу ты не в духе. Ладно, всего доброго.

– Вот-вот.

Тимофей вопросительно глянул и, когда Жека бросил трубку на стол, поинтересовался:

– Проблемы?

– А как же без них?

– Ну да. Бывает. Так я пошел?

– Да, дорогу вы уже знаете. Главное, что со здоровьем все в порядке.

Тимофей с удивлением посмотрел на «психа», но, решив, что «психи» – они психи и есть, не стал уточнять, зачем были сказаны эти слова.

Тимофей в «больничку» вернулся ближе к вечеру. Решил, что раз здоровье – главное, то надо поехать пообедать в какое-нибудь приличное место. Сел в свой «Мерседес»-купе, как был, в спортивном костюме, да и уехал. А в приличном месте повстречал коллег, юного форварда Сашу Беленького и полузащитника Клыкова. Хорошо посидели. Алкаш Клыков в нарушение всяческого режима собирался налечь на водочку и склонял к тому же юного Сашу. Но Тимофей это дело пресек. Зачем-то добавив дурацкую фразу доктора: «Главное – это здоровье».

– Так для здоровья же! – резонно возразил Клыков. – По сто грамм.

– Ну, если так приперло, только пиво. Смотри, дровосече, тебя же в «основу» опять не поставят. Завтра же опять на стометровке умирать будешь.

– А что у тебя там? – Клыков неопределенно повел бровями, имея в виду «больничку».

– Туфта, – честно ответил Онищук.

Беленький поспешил влезть с нескромной фразой, что Президенту, наверное, деньги некуда девать, но старшие товарищи переглянулись и одернули юношу:

– Ты деньги Президента не считай.

– Да я что? Я так.

– И так нельзя. Ни на поле, ни в жизни, – серьезно разъяснил Онищук. – Это я тебе как капитан говорю.

– Рано еще звездочку ловить, – поддакнул Клыков, принимая из рук официантки запотевший бокал.

Проводив девушку оценивающим взглядом, озвучил мнение:

– Хорошая попочка, аккуратная.

Потом поговорили о последнем концерте заезжей поп-зведы, о преимуществах испанских «шиповок» перед итальянскими, о предстоящей игре в квалификации Кубка европейских чемпионов. Клыков напирал на то, что на поле нужно быстрее бегать, а Тимоха – что больше думать. Юный форвард в разговоре не участвовал. Он оглядывался по сторонам и мысленно удивлялся, почему его не узнают официантки и не просят о встрече где-нибудь в ночной дискотеке.

Наконец, Тимоха глянул на свои знаменитые часы:

– Ну, ладно. Вы тут не упивайтесь. Я порулил в клинику. Там тоже режим.

Как раз никакого режима с сегодняшнего дня в «больничке» не было. Жека махнул на все рукой, санитарам наставлений на ночь и завтрашний день не оставил. Сами медбратки были уже укрощены Артемом и буквально с собачьим вниманием заглядывали ему в рот – что он еще такого умного скажет, чтобы вовремя поддакнуть или еще как-то к месту подшестерить. Поэтому ближе к вечеру в ординаторской, что в еще недавние времена было решительно невозможно, собралась теплая компания пациентов и их охранников.

Рыжий выставил было литр спирта. Артем решительно возразил. Но тут закапризничала Светлана и сказала, что после всего пережитого, после всех, как она сказала, сотрясений, девушке просто необходимо расслабиться. Гуру Федор тоже буравил бутыль острым, заинтересованным взглядом.

Артем пожал плечами, и Рыжий с радостной улыбкой принялся разливать спирт по чашкам, профессионально разбавляя дистиллятом.

– Ух, пошло! – приняв дозу, гулко ухнул гуру Федор. – Живительная сила! Огненной сущности силища! Давай еще, друг, наливай. Вон его, дьявола, скока. Организм целый год ждал. Иссохся весь.

– Ой, иссохся! – пискнула Светлана и ткнула гуру локтем. – Такой, прям, видный мужчина.

– Да, есть такое дело, – расправил плечи гуру Федор. – У меня, знаешь, сколько жен было? Сто двадцать две жены!

– Ни фига себе ты травишь, дедуля, – не поверила Светка. – Это что же? Ты их всех регистрировал?

– Ну, регистрировал не регистрировал… Во-во, – одобрительно кивнул он Рыжему. – За союз наш сердечный! И за эту цветущую отроковицу!

– За меня, что ли?

– За тебя, любушка.

Гуру Федор закинул руку на плечо отроковице.

– Давай я тебя поцелую.

– Ага, щас. – Светлана ловко вывернулась. – Пусть лучше Темчик меня целует. Правда, Темчик, ты меня поцелуешь?

– Поцелу-ует, – великодушно махнул рукой Федор. – Но не сейчас. И поцелует, и приголубит…

– Та ну? – Светлана повернулась к Артему.

– Вот тебе и «та ну». Я слово верное говорю. Охоч наш праведник до бабского полу.

– Я хочу, чтобы по любви! – кокетливо прищурилась Светлана, взгляд ее сделался темным и преступным.

– Ну вот, и здесь пьют. Добрый вечер всем. – В дверях ординаторской возник Тимофей.

Вернувшись из ресторана, он закрылся в своем боксе и смотрел кубковый матч бразильских команд. Бразильские «дровосеки» ходили по полю пешком, изредка и нехотя демонстрируя свою знаменитую технику. Тимофей подумал, что не стоит покупать в команду вот таких вот бразильских легионеров. Лучше «цыган», так в команде «Забойщик» называли румын, югославов и болгар.

А потом телевизор мигнул и выключился. Тимофей потыкал в кнопки пульта, обозвал хозяев «больнички» потными дровосеками, зачем-то подергал туда-сюда штепсель в розетке. Не помогло. Тимофей махнул рукой, огляделся по сторонам – чем бы себя занять. К его удивлению, на стене, над диваном, прямо сквозь обои стала проступать «Лунная ночь в Феодосии». Со всеми трещинками-кракелюринами, в массивном багете, маслянисто отблескивающем золотом.

Тимофей подхватился и упругим прыжком подскочил к стене. Ухватился за угол багета, ощутил пальцами рельеф лепнины.

– Что за хрень? – громко вопросил он.

Он схватил картину обеими руками, потянул. Картина отделилась от стены, нехотя так отделилась, словно держалась на клею. Ни гвоздя, ни какого-нибудь другого крепящего приспособления на стене не обнаруживалось.

– Хрень еще та, – заключил на этот раз задумчиво Тимоха. – Доктор меня, значит, что же? Вправду загипнотизировал?

Он посмотрел на обратную сторону картины. На холсте имелся штамп Феодосийского дома-музея Айвазовского и инвентарный номер.

– Мля-я, – протянул Тимоха. – Это ж подлинник! Ни хрена себе! Они здесь шо, совсем охренели?

Тимофей в задумчивости побарабанил по туго натянутому холсту. Попробовал пристроить картину обратно на стену. Ничего не получилось.

«Что же мне с ней делать? Танюха, – так звали его жену, – точно обрадуется. Так ведь подлинник же, из музея. Выходит – краденый».

– Шо у них здесь за бардак? Пойду поговорю. Может, нанюхаю что к чему.

Он поставил картину на диван, отошел, полюбовался – хороша. Жаль только, что не Врубель. Взял с тумбочки телефон и вышел.

Гуру Федор шалым взглядом окинул Тимофея.

– Капитан! За твое здоровье! – произнес он, осушая очередную чашку. – Сам-то давай, пей.

– Не пью я. Режим. Вот когда закончу в футбол играть, тогда и буду пить.

– Тогда такой жидкости ты не сыщешь! Это – вода живая! Живой огонь! Ладно, садись.

Рыжий с готовностью пододвинул стул и Тимофей сел рядом с Артемом. Светлана стала разглядывать его. Наверное, думала, что и в «больничке» можно заработать.

– А вы курите? – развязно спросила она.

– Нет, я большой противник курения. Если пьющих я еще понимаю, так курильщики, те совсем придурки.

Бес при этих словах поспешил загасить свою сигарету. Он откашлялся и уважительно спросил:

– Трудно, наверное?

– Привык, – лаконично ответил Тимоха.

– Я того, играть трудно, наверное, с нерусскими?

– В команде? Главное, чтобы хорошо играл. А так, конечно, разные люди. Особенно негры. Они такие: сегодня к тебе, как к лучшему другу, а завтра волком смотрят. Не поймешь, чего у них на уме.

В это время у Тимохи запиликал мобильный.

– Да, дружище. Как не подходит? Тебе ж скидку сделали полторы тысячи. Не, дешевле все равно не будет. Как цвет не тот? Да не боись, перекрасим. Да, быстро. Салон под дерево? Сделаем салон под дерево. Да, все, завтра дыбанемся. Все порешаем. Давай, дружище.

Тимоха повернулся к собеседникам:

– Один наш игрок. Машину покупает. Всю кровь с меня выпил. Уже и гараж ему нашли в центре города задаром. Уже и скидки все. Все равно ему дорого. Жмется, цыган. Я людей из-за него подставил.

– Да, нелегко, – посочувствовал Рыжий. И хотел что-то добавить, но мобильный зазвонил снова.

– Да, дружище. Да, билеты, конечно, закажем. Какой рейс? Раньше? Самый ранний в семь утра. В пять? Не, в пять нету. Не, я понял. Будем договариваться. Не волнуйся, порешаем. Все, давай, дружище. Видели? – снова повернулся к собеседникам Тимофей. – Наш вратарь. Летит в сборную, так обязательно ему рейс в пять утра. А где, я ему, цыгану, возьму в пять утра? И так с утра до вечера. Я у них и нянька, и мамка. И достается мне, если что. Недавно начальник команды на меня обиделся. У него тут день рождения на днях. Организуй, говорит, ресторан, чтобы тихо, отдельно. А я после игры весь заведенный, знаете, как оно бывает. – Санитары согласно покивали. – Говорю, у тебя два бездельника в клубе есть, у которых это прямые обязанности. Заместители, мать их. А он обиделся. Говорит, Тимоха меня ни в грош не ставит и день рождения сорвать хочет. Говорит – не буду тогда вообще отмечать. Ну и хрен с ним. А у вас, я смотрю, тут весело, – неожиданно сменил он тему.

Светлана фыркнула. Гуру Федор степенно огладил бороду и сообщил:

– Сынок мой старается, вот и весело.

– А доктор ваш – сволочь, – снова сменил тему Тимофей. – Я в людях разбираюсь. В команде капитану без психологии нельзя. Он говорит – вы тут все психи. А вижу, что нормальные.

– Он – урод! – брезгливо процедила Светлана. – Он меня сюда силой затащил. Я не хотела. А его козлы меня в машину запихали, еще и руки свои поганые распускали.

Стоило ей произнести «руки распускали», как оба санитара скорбно потупили глазки. Тимоха отметил и это.

– И сынка моего коварством заманил наш доктор. А эти доблестные воины его в подвале терзали, – добавил мазок в общую картину гуру Федор. – А я сам пришел! – гордо сообщил он. – Я хотел человеком стать! Потому и пришел. А ну налей, ирод! – рявкнул он санитару. – Я пришел, а доктор меня отправил на кладбище. Но не на таковского напал. Я им весь эксперимент переналадил. Заместо мертвого провидцем сделался.

– Странные у вас дела, – заметил Тимофей. – Вы это серьезно?

– Думаешь, чокнутый я? А не чокнутый. Проси моего сынка, – Федор энергично кивнул на Артема, – он тебя великим сделает.

Тимофей покосился на Артема. Сейчас ему казалось, что прав был доктор Жека, и он в компании душевнобольных. И так бы он остался при этом мнении, но тут на ум пришла картина, вылезшая из стены. Может, в этом месте все делаются сумасшедшими? Доктор очень странный, все куда-то косился, глазки отводил. Совесть у него, понятно, нечистая. Если бы не был сукиным сыном, он бы его, Тимофея, к психам не сунул. Может, он здесь нормальных делает психами? Может, он маньяк? Охреневший профессор, как в американском фильме? Как в «Острове доктора Моро»? И Президент купился? Доверил капитана команды такому хмырю? Интересно, как он отмазываться станет?

Тимофей непроизвольно ухмыльнулся, представив, как доктор будет ползать на коленях перед Президентом. У Президента не отмажешься. Справедливый, но строгий. Потому что справедливый. И тех, кто его боится, не уважает.

Так может все дело в том, что доктор Жека не боялся? Или этот, кто тут у них главный, кто договаривался с Президентом? Наверное, надо мне линять отсюда. С другой стороны, Президент лично направил. Линять нельзя. Что я ему скажу? Сказку про картину Айвазовского? Президент лично мне так и сказал: «Не подведи, Толик». Так что ж делать?

В это время пребывавший до этого в рассеянной задумчивости Артем вдруг произнес:

– Так что же, Тимофей, футбол действительно значит для вас так много?

«Да нет, нормальный», – с облегчением заметил себе Тимофей. И ответил:

– Всю жизнь занимаюсь. С семи лет в спортивном интернате. Да чего ты выкаешь? Давай на ты, по-нормальному.

Гуру Федор хитро прищурился, сделал знак Рыжему, чтобы наливал, и изрек:

– Трудно тебе, капитан, в интернате было. Хлебнул лиха. Ваша футбольная группа была девять человек, а остальные все – борцы. И старшие тоже – борцы. Мутузили они вас почем зря. Хлебнул лиха от лиходеев. Им озорство, а тебе намятые бока и уязвленная гордость. А такое не прощается. Но ты молодца, выдюжил, человеком стал! Зря не пьешь. Я ведь тебе не просто так сказал про воду живую. Я вообще просто так ничего не говорю. Провидцу нельзя почем зря языком молоть, ибо можно чужое будущее перекорежить. Человек послушается меня и сделает неправильно. Ему убыток выйдет, а мне дурная карма. Про карму слыхал?

– А ты откуда про интернат знаешь?

– Вот пень стоеросовый, – рассердился гуру Федор, – я ему битый час толкую – провидец я. Может, тебе сказать, сколько у тебя денег на счету лежит? Ты зачем сюда пожаловал? Чтобы способностями овладеть, которые тебе по твоей профессии необходимы. А я здесь способность провидеть обрел. Смекаешь?

Тимофей кивнул несколько обалдело. Да, чудеса. Доктор экстрасенсами что ли занимается, или чем там еще таким?

– Иди-ка ты спать, дружок, – распорядился гуру Федор. – Утро вечера мудренее. Завтра встанешь – и все при тебе. Ты моему сынку в симпатию попал. Он постарается. А на доктора наплюй. Вон его архаровцы – тише воды, ниже травы. А раньше такие мордовороты были… Тюрьма по ним плакала. А теперь кроткие, аки ягнята.

Медбратки согласно закивали, чтобы никто не подумал, что они что-то иное, нежели ягнята.

– Там эта… Картина какая-то странная у меня в боксе. Вы не в курсе? – осторожно спросил Онищук, обращаясь к санитарам.

Рыжий пожал плечами, а Бес помотал головой.

– Ой, давай все вместе пойдем на нее поглядим, – оживилась Светлана. Игриво потеребила воротник пижамы. – Я в люксовом боксе не была. Меня в подвале держат!

– Держали, больше не будут, – произнес Артем. – Здесь достаточно места. А впрочем… если хочешь, можешь домой идти.

– Шо, вот так, прямо в этом прикиде? Шо, я чокнутая? – Света презрительно оглядела свое одеяние. – И потом, здесь клево. Здесь капитан нашей любимой команды! Такой лапусик!

«Ни фига себе лапусик. Какой я тебе лапусик, дура? Пора валить к себе в бокс». Почему-то Тимофею не пришла в голову простая мысль уехать отсюда прямо сейчас. Ведь ясно же, что нормальных здесь нет, что доктор шарлатан и ублюдок, а санитары эти точно уголовники. Но уже запало федоровское «утро вечера мудренее».

– Ладно, народ. Я пойду спать. Сон – очень важная часть восстановления.

– А картина та тебе понравилась, мил человек? – поинтересовался гуру Федор.

– Какая картина? – решил «упасть на дурака» Тимофей.

– Живописца Айвазовского, – хитро щурясь, произнес гуру.

– Я люблю Врубеля, – отчеканил Тимофей, решив, что в этой компании можно не бояться выглядеть чокнутым.

– Будет тебе и Врубель. Мил ты моему сыночку. Ох, мил. Много силушки на тебя тратит. Ну да ничего, силушка у него не по дням, а по часам прибывает. Как у Илюши Муромца. Слыхал о русском богатыре?

Тимофей кивнул и поднялся уходить.

– Ты уж не взыщи, если там и Врубель сыщется. Недоверчивый ты, – бросил ему вслед гуру.

Онищук вышел в холл, перевел дыхание, зачем-то посмотрел на часы, пощелкал туда-сюда чудо-циферблатом. Поймал себя на мысли, что в бокс возвращаться вообще-то страшновато.

– Та ну, – вслух сказал он.

Парень он был волевой, поэтому собрался с духом и решительно двинулся спать.

В комнате, конечно, его ожидал Врубель. Не сам художник, само собою, а картина «Шестикрылый Серафим». Она стояла на полу, заслоняя окно. Серафим смотрел на Тимофея фиолетовым взглядом. Смотрел как на ничтожное существо, будто бы видел сквозь него, будто бы капитан футбольного клуба «Забойщик» был всего лишь бесплотной тенью.

Тимофей попятился, споткнулся о стул и перевернул его, с трудом устояв на ногах. Выскочил из гостиной в санузел. Схватился за мобильник и судорожно нажал кнопку домашнего номера.

Трубку взяла жена Татьяна.

– Таню, – с женой Тимофей общался в основном по-украински, – ты як? Що робышь?

– У Интернети. Тут цикави сайты надыбала по дизайну. А як ты там бэз мэнэ? Що ликари кажуть?

– Та усэ нормально. Жыты буду, кажуть. Завтра до дому. Слухай, той, як його, Айвазовскый… У него есть така картына «Лунная ночь в Феодосии»?

– Та мабуть есть. А що такэ?

– Та ничого. То я так.

– Скучаешь?

– Е такэ дило. Завтра до дому, – повторил он. – Давай. Не сыди долго за компьютером, а то знову до обеда спаты будэшь.

– Ага, – отвлеченным голосом ответила Татьяна, наверняка не отводя взгляда от дисплея, и Тимофей понял, что сидеть в Интернете она будет долго.

Он положил мобильник на стеклянную полочку над раковиной и почесал в затылке. Как там этот хрен моржовый говорил? Утро вечера мудренее? Зла они мне не желают. Чего мне зла желать? Никого не обижаю. Если ты со мной по-хорошему, то и я с тобой. С людьми надо быть справедливым, как Президент. Пускай себе картины постоят в гостиной, а я в спальне лягу и буду спать. Тоже мне, нашли, кого напугать. Меня такими мульками пугать не надо. Буду спать.

Весь вечер Нестор Анатольевич Перетятькин не находил себе места. Он ждал звонка Хозяина. И боялся. Ему нечего было сказать, он выпустил нить событий из рук, и они текли теперь сами по себе, неподвластные директорской воле. Он не мог быть умнее совершающихся событий, их смысл был неясен и оттого пугающ. Дятел некстати накрылся. Угораздило его, идиота, шагнуть под молнию. Никаких слов не подобрать, до чего глупо погиб. И Жека явно желает отойти в сторону. Не хочет он Дятла замещать, видите ли. А кому сейчас легко? Ему, Нестору Анатольевичу, сейчас тяжелее всех! Он должен принимать решение за всех. Примет неверное решение – и полетят головы. Его и Жеки, а может, еще чья.

И все полетело коту под хвост, когда в городе появился Чичиков. Случайность? Кто другой пускай так и думает. Но когда у человека нет собственного тонкоэфирного паразита, тогда всякое возможно. Теория говорит, что человек, победивший своего паразита, одно из двух: или существовать не может, или обрел невероятные силы. В нашем случае вернее второе. Он же меня насквозь видел. Видел и комедию про село Хляби и деда Куця, советского партизана, ломал. Поиздевался, черт. Ну да, Куць, якобы, означает «черт». Наверняка знал и о моей способности видеть паразитов. И куражился. Ах, я идиот! Как глупо я выглядел. Непростительно глупо. Сам себе противен, такого дурака свалял…

Так, о Паляницыне. Чичиков, само собой, говорил серьезно. Ладно, держим это в уме. Самое главное сейчас Онищук. Что такое случилось с магнитом? У Жеки ничего не поймешь. И Чичиков этот, и магнит… Все на мою голову. Стоп. Под магнитом лежал Артем, а к нему накануне приходил Чичиков. И на Артеме магнит отказал. И что это все значит? А поди теперь узнай.

– Несторчик, ужинать, – пропела, сунувшись в кабинет Тамара Лазаревна.

– Не хочу, – с раздражением бросил он. – Не в аппетите.

– Но…

– Никаких «но»! Оставь меня. Я жду звонка.

Тамара Лазаревна надменно поджала губы и, с подчеркнутым достоинством развернувшись, пошла ужинать.

Перетятькин еще долго расхаживал по кабинету, звонка все не было, и нервы были на пределе. Но Нестор Анатольевич знал – стоит ему только отправиться ужинать или затеять ложиться спать, как Хозяин непременно позвонит. Неприятные звонки всегда случаются не вовремя.

Хозяин позвонил ближе к полуночи. Сухо поздоровался, поинтересовался, как дела у его игрока. Перетятькин заверил, что все идет по плану.

– Кстати, Нестор Анатольевич, ты разобрался с Чичиковым?

– Он сегодня уехал из города, Александр Владимирович.

– До меня дошли странные слухи об этом человеке. Я помню, ты мне о нем рассказывал. И обещал разобраться. Разобрался?

– Д-да, – Нестор Анатольевич несколько запнулся, лихорадочно соображая, как быть.

Как он не подумал, что Хозяина в первую очередь может интересовать Чичиков, а Онищук во вторую, потому что никаких проблем с Онищуком Хозяин не ожидает. Проблемы начнутся завтра. Что же сказать о Чичикове? Рассказывать о встрече в ресторане или нет? Или Хозяин уже знает о встрече, кажется, он собирался последить за этим гостем.

Но Нестора Анатольевича вывел из затруднения сам Хозяин.

– Вот что, пора нам встретиться лично. Как насчет завтра?

– Разумеется, Александр Владимирович. Когда вам удобно.

– Мне удобно, чтобы ты пришел к трем часам к «Титанику».

– Коне-е… – начал было фразу Перетятькин, но Хозяин уже положил трубку.

Паляницын вернулся из гостиницы и долго, не включая свет, сидел в рано наступивших из-за дождя сумерках. Потом поднялся к себе наверх. Сел в кресло, включил большую, как в фильмах про НКВД, настольную лампу под зеленым абажуром на мраморной подставке. Водрузил на нос очки и открыл ту самую папку, что оставил у портье Чичиков. Очень хотелось Вячеславу Тихоновичу узнать, кто еще в городе владеет мертвыми душами. Что за интерес нездоровый владел Паляницыным, что так его влекло к тайнам мертвых душ и природы Чичикова, своего нового, теперь уже Паляницын в этом не сомневался, начальника? То настоящая цена мертвых душ ему покоя не давала, то возможность услужить Чичикову, теперь эти, им же собранные досье.

Что если удастся на основании этого материала вычленить сходство между владельцами мертвых душ? Должно же быть какое-то сходство, пускай не явно прослеживаемое, лежащее в какой-нибудь неожиданной плоскости. Скажем, что общего между Кирияджи и Шкурченковым? Между Шкурченковым и Петровичем? Что же, поищем, поищем. Надо будет и на уже осчастливленных посещением Чичикова составить досье. Вот кто такой Кирияджи? Хитрый грек? А еще что? Ну начальники они все. У того «мертвяки» на фирме работают, у того в тюрьме сидят. Ну, предположим.

Паляницын углубился в бумаги.

Петр Петрович Свисток лег спать только под утро. Всю ночь он составлял донос на Паляницына. Донос вышел не таким уж и обширным, но времени занял изрядно. Не так-то просто изложить на бумаге, да еще для большого начальства, которое вдумываться в написанное не приучено, такое грандиозное дело.

Начальнику ОФСБ Н-ской области

Генерал-майору Трубостроеву К.

Начальника АХЧ ИПК Свистка П.П.

Объяснительная

Товарищ генерал!

Докладаю, что в воскресенье 24 июля 20… года ко мне на мою квартиру безо всякого повода с моей стороны явился гражданин Чичиков и предложил продать души находящихся в моем прямом подчинении сантехника Яркина Федора и уборщицы Ростопчиной Анны. При том утверждал, что эти души все равно мертвые и никакой государственной выгоды от них быть не может. При том предлагал заключить купчую, составленную по всей правильности закона, однако же без никакого нотариального заверения. Я, руководствуясь чувством гражданского долга, ответил отказом.

Тогда назавтра меня вызвал наш начальник первого отдела Паляницын и предложил продать мертвые души Чичикову, из чего ясно, что они состоят в преступном сговоре. При том угрожал шантажом, что якобы я виновен в расхищении институтского имущества, что есть злостный поклеп и клевета, а директору института Перетятькину ничего докладать не велел. При том нехорошо ухмылялся и все указывал на папку на его столе, что скоро все, кто имеют товар подобного рода, должны будут сбыть его Чичикову задешево, потому как человек он авторитетный и сопротивляться бесполезно. Из чего ясно, что дело это темное.

Руководствуясь исключительно гражданской совестью, и из опасения за свою безопасность чрезвычайно прошу разобраться и принять все меры.

Подпись: Свисток.

А Кирияджи всю ночь пил вино. Вечером ему позвонили и предложили создать для подследственного такого-то «особые условия заключения». Григорий Харлампиевич выслушал просьбу, пообещал условия создать. И понял, что завтра же нужно идти сдаваться. А сейчас, чтобы умалить печаль, пить и еще раз пить. «Сука, Чичиков, – приговаривал Григорий Харлампиевич, наполняя очередной стакан. – Пью за то, чтобы ты поскорее сдох, собака».

Глава 2. Трудные будни полковника Паляницына

В понедельник, после утреннего совещания директор ИПК принимал посетителей по личным и другим вопросам. И сегодня посетителей было катастрофически много. Посетитель валил косяком. Только в приемной сидели с десяток желающих аудиенции, еще столько же толпились в коридоре.

Очередной посетитель, невзрачного вида брюнет попирал стул в кабинете напротив Перетятькина с робостью просителя льготной путевки. Он желал устроиться на работу в ИПК. Предыдущие пять посетителей желали того же. И всем им Нестор Анатольевич отказал. По той же причине, по которой собирался отказать и этому, но о которой вслух не скажешь.

Нестор Анатольевич со вздохом полистал трудовую книжку просителя:

– Стукалин Семен Семенович.

– В точности так, – с готовностью подтвердил брюнет. И посмотрел в глаза директора долгим взглядом голодной суки.

– Работаете в фирме «Интегрированные продукты», которая входит в состав ООО «Астероид «Железный Странник», старшим менеджером по продажам?

– Рассчитываюсь, по собственному желанию.

– Отчего же? Что-то не устраивает? – в шестой за сегодня раз задал Перетятькин вопрос. – Обычно из науки уходят в бизнес, а не наоборот. Воспылали любовью к науке?

– У вас работать хочу, – с придыханием произнес Семен Игнатьевич.

– Ну отчего же именно у нас?

– Надо мне.

– Что-то сегодня всем вам надо, голубчики.

Перетятькин с глубокомыслием рассматривал кривляния махонького скелетика, шаставшего вверх-вних по телу посетителя. И у пяти предыдущих были тоже скелетики. И никогда раньше никаких скелетиков ни у кого Нестор Анатольевич не встречал. Да еще такие шустрые скелетики, как на подбор, и все пустыми глазницами зыркают. Даже искры видны, что из их глазниц вырываются. Таких световых эффектов Перетятькин тоже не встречал. После первого посетителя Перетятькин впал в шок. После второго выпил залпом пол-литра минералки. После третьего задумался и поинтереовался у секретарши, есть ли еще посетители. Когда та ответила, что таковых не один десяток, он взял себя в руки и решил считать сегодняшние события частью его большого исследования с паразитами. Поэтому у четвертого посетителя Перетятькин мысленно ткнул паразита пальцем. И тут же пожалел: скелет ударил директора по лицу – хотя все это происходило в ментальном пространстве, – своей крохотной костяной ладошкой. У директора загудело в голове, а в глазах все поплыло. Но что удивительно, сам посетитель в тот момент, когда его скелет так обошелся с директором, как и все остальные владельцы скелетов точно так же лебезил и умолял взять его на любую должность, хоть уборщиком, хоть сантехником или маляром-штукатуром. Хоть кем.

Тем более это выглядело полной дичью, что все они работали в солидных местах и зарабатывали по прикидкам Перетятькина в месяц не менее тысячи долларов чистыми.

Директор отложил трудовую и спросил:

– Скажите-ка, дружок, а вот фамилия Чичиков вам не знакома ли?

– Такого не знаю. Не пересекались. Да вы меня хоть куда определите.

– Ага. Уборщиком, сантехником, – перебил Перетятькин.

– Как вы догадались? – удивился посетитель Стукалин. – Мне очень надо у вас работать. Очень. Унитазы чистить готов.

«Как же выяснить у него причину этого желания? Отчего их всех сюда как магнитом тянет?» – думал Перетятькин.

– Если вы изложите внятные и разумные причины, зачем это вам так надо – возьму. Лаборантом.

Скелетик на миг остановил свое неутомимое движение и хлопнул в костлявые ладоши. Перетятькин ощутил, как у него поднимаются волосы дыбом. Не от страха, а просто поднимаются, наверное, от хлопка скелетика. «Эти скелетообразные паразиты не такие идиоты, как обычные, – отметил Перетятькин, – те реагируют лишь на эмоции хозяина. А этот на мои слова, на информацию».

– Слово даю, что возьму, если…

Скелетик встал на голову и пощелкал ступнями одна о другую.

«Цирк какой-то», – с раздражением подумал Перетятькин.

– Итак, – продолжал он, – излагайте. Я слушаю.

– Хочу принести пользу! – твердо, не без блеска в глазах сообщил Стукалин.

– Уже лучше. И какую именно пользу вы намерены принести и кому, позвольте вас спросить?

– Себе! – так же твердо ответствовал посетитель.

Директор заскучал.

Посетитель, похоже, сказал все, что хотел, и теперь молча поедал Перетятькина преданным взглядом. Скелетик посверкивал на директора из глазниц своих красноватыми искорками, пушистыми фонтанчиками искр. Словно был уверен, что дело уже сделано.

– Ну раз вы отвечать по существу не желаете… – начал было директор, собираясь отшить и этого просителя, как внезапный спазм сковал горло. – Эк…эк… э-э…

– Беру! – кое-как вытолкнул он из себя.

И горло вмиг отпустило.

Перетятькин торопливо вобрал воздуху и, стараясь не закрывать глаз, которые от омерзения хотелось закрыть, нажал кнопу селектора:

– Отдел кадров? Людмила Ивановна. Сейчас к вам подойдет… – он раскрыл трудовую книжку. – Стукалин. Оформляйте его лаборантом на кафедру алгоритмизации.

Посетитель преображался на глазах. Ничтожный, никчемный человечишко исчез без следа. Собачий взгляд сменился озабоченно деловым, плечи развернулись, осанка выпрямилась. Семен Игнатьевич не торопясь поднялся, не торопясь взял со стола паспорт и трудовую книжку, после чего официальным, с искусственными нотками уважения произнес:

– Спасибо вам, господин Перетятькин. Большое вам человеческое спасибо. Ей-богу – Перетятькину показалось, что в глазах собеседника мелькнула насмешка такой же красноватой искрой, как и в глазницах скелетика, – вы приняли правильное решение. До свидания.

«Учить меня будешь», – подумал директор, ослабляя узел галстука. И словно в ответ на мысленное «учить будешь» скелетик угрожающе помахал указательным пальцем.

Перетятькин проводил нехорошим взглядом нового сотрудника и нажал клавишу селектора, на этот раз вызывая секретаршу.

– Наталья Васильевна, сегодня посетителей я больше не принимаю.

– Нестор Анатольевич! Тут такое творится! Их тут уже целая сотня! Может, это какая-то провокация? Может, надо вызывать милицию?

– Вызывайте, – распорядился Перетятькин.

А сам заперся в кабинете.

Ровно без пяти минут три Перетятькин припарковался на стоянке ресторана «У «Титаника». У входа в ресторан Нестора Анатольевича остановил надменный молодой человек, – значит, Хозяин уже прибыл.

– У нас спецобслуживание, – сообщил охранник.

– Я Перетятькин, мне назначено.

– Одну минуту.

Охранник связался с кем-то по сотовому. Обернувшись к директору, спросил:

– Документы у вас при себе?

Перетятькин торопливо полез в борсетку, вытащил паспорт. Молодой человек лениво перелистал страницы, окинул директора насмешливым взглядом.

– Значит, Перетятькин? Ха-ха. Ну, иди, Перетятькин.

– А документ? – нерешительно спросил Нестор Анатольевич.

– Здесь побудет, – охранник сунул паспорт в карман и небрежно по нему похлопал.

Нестор Анатольевич лишь вздохнул.

В «Титанике» было прохладно, огромный зал, стилизованный под кают-компанию океанического лайнера, был совершенно пуст. Еще один молодой человек, похожий как брат-близнец на охраняющего вход и такой же надменный лицом, сделал приглашающий жест в сторону лестницы, ведущей в «капитанскую рубку».

У гермодвери с океанской водой директора обыскали и только после этого допустили в «вип-сектор».

Хозяин с мрачным видом ковырял вилкой в супнице, доверху заполненной бледно-розовыми шейками омаров. Нестор Анатольевич застыл в растерянности. До этого ему приходилось общаться с Хозяином только по телефону.

Он смотрел на уголок для курения – кожаные диванчики, столик с массивной хрустальной пепельницей; над столиком нависала, сверкая хромом, вытяжка. Смотрел Перетятькин на морские карты на стенах, на развешанные там же кортики и абордажные сабли, на стоявший в углу глобус в половину человеческого роста, а рядом с глобусом – секстант и астролябия. На старинный книжный шкаф, заполненный старинными же книгами в кожаных переплетах. Смотрел на потолок с фальшивыми балками и смотрел на шейки омаров и ковыряющую их вилку. Только на Хозяина боялся посмотреть: не хотел Перетятькин видеть хозяйского паразита. Отчего-то опасался директор ИПК, что такое знание сильно осложнит ему жизнь.

Александр Владимирович неспешно смерил директора цепким холодным взглядом, слегка усмехнулся и сказал:

– Ну что же ты, Нестор Анатольевич? Садись. Поговорим о делах.

Перетятькин пододвинул стул и аккуратно уселся.

– Что это ты в глаза не смотришь? – спросил Хозяин. – Боишься? Угощайся. – Хозяин кивнул на салатницы и большое блюдо с молочным поросенком. – Специально для тебя готовили.

Нестор Анатольевич несколько воодушевился. Заложил за ворот крахмальную салфетку, придвинул чистую тарелку, вооружился ножом и вилкой. И только было взялся за салатницу, как Хозяин поинтересовался:

– Разобрался с вопросом?

– Вы о Чичикове?

– Ты отвечай, когда тебя спрашивают, – с ленцой в голосе перебил Александр Владимирович. – Мы не евреи, вопросом на вопрос не отвечаем.

– Я понял, Александр Владимирович.

Перетятькин отставил салатницу, так ничего из нее и не набрав. Едва справившись с волной негодования – «кто он такой, чтобы унижать меня, доктора технических наук, лауреата госпремии, без пяти минут членкора? я крупный ученый, а не какая-нибудь сявка из охраны», – Перетятькин набрал в легкие воздуха и хорошо поставленным голосом, без тени эмоций, словно на институтском семинаре, принялся излагать:

– Итак, Чичиков. Темная лошадка. Странный человек, а может быть, и вовсе не человек. Откуда он прибыл и какой имеет бизнес, вы, полагаю, уже выяснили.

Эта перемена тона Хозяину, казалось, понравилась. Он прищурился, как сытый кот. Взял прямо рукой шейку омара и принялся жевать, глядя на директора скорее с одобрением. Перетятькин пустился было в пространное разъяснение своей теории тонкоэфирных паразитов. Но на самом интересном с его точки зрения месте – он собирался поведать о сверхспособностях, блокируемых паразитами, – был прерван.

– Это все неинтересно. Про Чичикова говори.

– Чичикова… Его привел в наш город один-единственный, как он это называет, коммерческий интерес – он покупает мертвые души. Это его слова. Я с научной точки зрения могу объяснить, что это означает. Сегодня у меня в приемной их набралось с две сотни. Думал…

Директор сбился с тона, голос едва не сорвался на негодующий визг.

– В общем, вызвали милицию…

– Бери поросенка.

– Ага, – Перетятькин протянул руку к блюду.

– Только не надо скакать. Все по порядку. Пускай мертвые души – это мертвые души. Зачем они Чичикову?

– Я не знаю… То есть… – Перетятькин сбился. – Давайте я лучше расскажу о том, что он сам лично рассказал мне. Потому что все остальное – домыслы.

– Ну, давай, рассказывай. – Хозяин оставил омаров и принялся намазывать на хлеб черную белужью икру.

О поросенке Перетятькин уже и не думал. Он поведал Хозяину историю про село Хляби.

– Все врет, – отреагировал Хозяин. – Что еще рассказывал?

– Про Паляницына.

– Паляницын? – прищурился Хозяин. – Это не тот Паляницын, который два года сидел на городском ОБОПе?

– Он самый, теперь куратор нашего института, так сказать, первый отдел.

– Ага, дешево отделался. Могли растерзать. Знаешь, кто ему помог?

– Кто?

– Конь в пальто! – скупо улыбнулся Александр Владимирович.

История с Паляницыным принесла Александру Владимировичу дивиденд небольшой, но вполне законный, учитывая степень благодеяния. Паляницыну за все его лихоимство светило, по крайней мере, пожизненное заключение. И открутиться не было никаких перспектив: слишком многих он в свое время прищучил, с многих, кто ныне ходил в сильных города сего, взял немалую мзду. Да, потопить его или даже утопить буквально было совершенно необходимо: о многих, очень многих темных делах знал Паляницын во всех подробностях и при этом ничьим человеком не был, а значит, мог пустить в ход свой компромат самым непредсказуемым образом даже из тюремной камеры. Все в точности шло к тому, что опального полковника найдут едва присыпанного листвой где-нибудь в лесопосадке или в собственном особняке, насмерть опившегося паленой водки, или извлекут из петли с характерной предсмертной запиской в кармане.

Хозяин тогда взял с Паляницына по-людски, собственно, как и со всех брал в таких случаях – половину наворованного. Все же он был Хозяином, и его целью были примирение и порядок в городе. Потому что это был его город, и он за него отвечал. Спросить – перед кем отвечал? Пожалуй, Александр Владимирович затруднился бы с ответом или ограничился общими фразами; впрочем, в многочисленных интервью подобные вопросы не поднимались. Он ощущал настоятельную потребность быть именно хозяином, испытывать это ни с чем не сравнимое чувство: сознавать, что для всего города Н. ты главное лицо, на тебя надеются, если не молятся, миллионы футбольных болельщиков не только Н-ской области, но и страны, что министры идут к тебе на поклон…Да что министры! Премьеров ты ставишь, и на самое президентский пост у тебя кандидатура в рукаве, словно джокер, заготовлена.

– Продолжай, – кивнул Хозяин. И небрежно посмотрел на часы.

– Чичиков объявил, что Паляницын теперь его человек.

– В смысле?

– Я не знаю…

– Угу. – Хозяин несколько мгновений о чем-то думал и вдруг спросил:

– А почему у тебя там психи сидят? Серьезных людей принимаешь…

– Вы это про лечебно-методический центр?

Хозяин раздраженно швырнул вилку на пол, в глазах полыхнуло нехорошим блеском.

– Я тебе как серьезному человеку стол приготовил. А ты как последний жид юлишь.

– Понимаете, у нас в центре возникли кое-какие… накладки. Ведь мы проводим исследования. И группа… пациентов, которых мы сочли перспективными в смысле науки и вполне безобидными в смысле поведения… Да вот хотя бы гуру Федор!

При упоминании гуру Федора лицо Хозяина подобрело: складки в уголках рта разгладились, а взгляд из бешеного снова превратился в просто колючий. Гуру Федор, что называется, сохранил Хозяину не один литр крови, которую тот мог испортить, волнуясь перед ответственными матчами.

– Ты Онищука предупреждал о своих пациентах?

– Конечно, Евгений Петрович был обязан!

– За своими подчиненными должен сам следить. Результат мероприятия уже известен.

«Вы про Онищука?» – хотел спросить Перетятькин, но вовремя прикусил язык.

– Можешь не отвечать, – великодушно разрешил Хозяин. – Смотрел я его сегодня на утренней тренировке. Парня не узнать. Профессионально работаете, специалисты.

У Перетятькина отлегло от сердца. А ведь он уже мысленно прощался с жизнью. «Так, значит, у Жеки все получилось? А что ж он тогда мне брехал, мерзавец? Ну, я его, ну я…»

– Если бы с Онищуком было что-то не так… – Хозяин сделал паузу, – другой был бы у нас разговор. Теперь, значит, по делу. На днях пришлю еще троих игроков. Прими, как полагается. И… чтобы без психов. Лишнее волнение игроку ни к чему. У команды игры через каждые четыре дня. В Лигу пробиваемся. Понял?

– Как не понять.

– Не лебези, не люблю. Дело ты делаешь. Это главное. За Онищука спасибо, и вот тебе. – Хозяин достал толстую, на взгляд Перетятьки – не менее двадцати тысяч, пачку долларов и небрежно швырнул на стол. Пачка легла точно между греческим салатом и пастью поросенка с торчащим оттуда куском хрена и пучком зелени. Несъеденный зверь грустно смотрел на деньги вставленными в глазницы клюковками. – Всего доброго. Думаю, что мы сработаемся. Для людей ведь работаем, для города. Я правильно говорю?

– Естественно, для наших болельщиков!

– Хорошо, что ты это понимаешь, – кивнул Ибрагимов и пододвинул к себе очередное блюдо.

Перетятькинская же тарелка так и осталась пустой.

Нестор Анатольевич не мог знать, что на самом деле прием, оказанный ему Хозяином, говорил о высочайшем расположении и что лишь собственная робость, а не коварство Ибрагимова, помешала ему отведать заказанных для него блюд – не надо было бояться. Будучи мусульманином, Хозяин свинины не употреблял, и раз уж заказал поросенка, то исключительно ради того, чтобы это благорасположение подчеркнуть.

Но всего этого Перетятькин не знал и покинул ресторан «У «Титаника» в смешанных чувствах. Казалось ему, что лишь чудом избежал он свирепой расправы, что вел себя на самом высоком уровне, и главное – не набросился жадно на угощение, а проявил скромность и интеллигентность.

По дороге в институт мысли Перетятькина обрели иное, практическое направление. Чем дальше он отъезжал от «Титаника», тем значительнее делался он в собственных глазах. Теперь он мог мысленно поспорить и с Хозяином и сделать пару обидных для его охранников замечаний.

«Зря он не выслушал мою концепцию о тонкоэфирных паразитах. Теперь такие дела разворачиваются, что тот, кто не владеет теорией, не владеет и ситуацией. Он просто слепой червь!» Перетятькин довольно улыбнулся: сравнение Хозяина с червем вышло столь же изящным, сколь и гротескным. И стал думать, какой грандиозный разнос учинит сейчас Жеке. Надо же, вздумал морочить ему голову.

Но тут новая мысль вернула Перетятькин в тревожное расположение духа: не столь страшен Хозяин, как «мертвяки». Две сотни «мертвяков» – а он не сомневался, что это и были вожделенные Чичиковым «мертвяки», – у него в приемной. Ведь это же сверхсущества. Они ведь могли с ним учудить шутку похлестче, нежели затягивание невидимой удавки. Перетятькин поежился. Да, это пострашнее гнева Ибрагимова. Удивительно только, что вели себя все эти сверхсущества смирно и по прибытии ОМОНа мирно разошлись.

Жеку он застал в его кабинете. Жека лежал на кушетке и рассматривал потолок. Он концентрировался, пытаясь вызвать свои гипнотические способности, активизацию которых он обычно ощущал как покалывание в районе солнечного сплетения. Когда покалывало – Жека мог внушать кому угодно и что угодно. Вчера еще покалывало, еле-еле, но покалывало. А сегодня с утра – глухо. Не помогали ни дыхательная гимнастика, ни визуальные медитации. Да он и сам чувствовал, что как супергипнотизер он закончился, весь вышел. И поправить дело невозможно.

– Лежишь, Евгений? – Перетятькин взял грозную начальственную интонацию, по крайней мере, полагал, что взял.

Жека, не отводя взгляда от потолка, иронично ухмыльнулся. «Пугал бы ты меня сейчас, будь я в силе», – подумал Жека.

– Я только что от Хозяина, – многозначительно произнес Перетятькин и сел за Жекин стол. – Я вижу, тебе не интересно?

Жека тяжело вздохнул, едва удержав себя от нецензурной брани.

– Что тебе сказать, Евгений, Хозяин нашей работой доволен. Онищук демонстрирует великолепные футбольные качества. И вот, изволь, прими свою долю. Учитывая, что нас осталось двое, я решил, что пополам будет справедливо. Фифти-фифти, так сказать.

Перетятькин принялся отсчитывать деньги из пачки Хозяина, раскладывал на столе аккуратные кучки по тысяче долларов.

Жека сел, погладил лысину.

– Работой, говоришь, доволен?

– Еще как. Просто кипятком писал. На днях пришлет большую группу футболистов. Воображаешь, сколько это будет в долларовом эквиваленте?

– Бабло, значит, считаешь.

– Зря иронизируешь, Евгений. Объясни мне лучше две вещи. Зачем ты позволил Онищуку контактировать с контингентом? И второе – что ты мне голову морочил про магнит? Или был не исправен, но удалось починить? Тогда отчего сразу не доложил? Я ведь переживаю за дело.

– Эх, Нестор Анатольевич. Даже и не знаю, что сказать. От контингента Онищук изолироваться не пожелал. А магнит… – Жека задумался.

Сперва он собирался рассказать, что Онищук ни в каком магните не был. Потому что сбежал из «больнички», вероятно, ночью или под утро. После него в боксе остались две толстые рамы с музейными табличками на них, извещавшими, что в одной раме размещается полотно Айвазовского, а в другой, смешно сказать, – Врубеля. Что сие природное явление означает, и может ли означать что-либо вообще, Жека понимать отказывался. Неоднократно доводивший людей до безумия, сам он боялся сойти с ума чрезвычайно. Потому – пускай себе рамы и дальше стоят, теперь уже в подвале, а на прочую чертовщину будет лучше всего махнуть рукой. Для сохранения душевного равновесия.

Но получается, что не нужно всего этого Перетятькину знать. Пока все сошло с рук, и чертовщина сработала в положительном направлении. Быть может, сработает еще раз. Значит, будут и еще деньги. Ну а как выйдет прокол – тогда отвечать за все перед Хозяином придется не ему, а Перетятькину. Так зачем же директору знать о столь смутных перспективах?

Завтра же надо взять кредиты под квартиру и машину, если что – ноги в руки и подальше из Н., да и вообще из страны.

– Так что магнит? – нетерпеливо переспросил Перетятькин.

– Да что магнит? Главное – результат.

– Вот и говорю – прагматичнее следует смотреть на вещи. Раз действует, дает положительный эффект, значит, незачем выискивать несуществующие неполадки. Ни к чему плодить сущности сверх необходимого, Евгений. Дело-то на миллион тянет. Посчитай: за Онищука дал двадцать тысяч. В команде двадцать пять человек игроков. Уже пол миллиона. Кроме того, имеется главный тренер, а на него Хозяину, полагаю, и ста тысяч не жаль. Кроме того, в команду идет постоянный приток новых футболистов. Перспективно?

«А может, с кредитом повременить? Может, сотню-другую я здесь все же намою?» – подумал Жека и повеселел.

– Значит, Анатольевич, заметано. Веди их ко мне на эстакаду, а там уж все будет как надо, – бодрым тоном произнес он.

– И… Евгений, все-таки никаких контактов с пациентами.

– А вот это уже мое дело, – усмехнулся Миокард. – Если контакты идут на пользу, значит, они необходимы. Я, видишь ли, настраиваю пациента перед процедурой на успех. Той же цели служит и общение с нашим гуру Федором. Он умеет создать настроение…

– С гуру Федором можно! – вмиг согласился Перетятькин, вспомнив благожелательную реакцию Ибрагимова. – А с остальными категорически запрещаю.

Жека не стал спорить. Нестор Анатольевич открыл было рот, чтобы что-то добавить, но вдруг осекся и побледнел: у Жеки не было человечка. Только что маячил в поле зрения, лениво ковыряя в носу, – и в один момент исчез. Перетятькин вскочил, попытался заглянуть Жеке за спину. Сердце застучало, в голову ударило, на лице проступил пот.

– Что это с тобой, Анатольевич? – полюбопытствовал Жека.

– Ничего.

– Отдохнуть тебе надо, друг мой.

– Ничего, – бормотал, не слыша, Перетятькин. – Ничего, ничего…

Наконец, директор взял себя в руки, буркнул: «Не забудь, завтра Дятла хороним», – и вышел. В коридорах лечебно-методического центра пристально рассматривал встречающихся на пути сотрудников, вгоняя в краску женский персонал и вызывая недоуменные взгляды мужского. Человечков не было ни у кого. Нестор Анатольевич не сразу забрался в машину – сперва зашел в супермаркет и долго бродил среди посетителей с видом человека заблудившегося. Все вокруг были без паразитов, и это было невыносимо. Дома же, обнаружив, что человечка нет и у жены, Нестор Анатольевич закрылся в кабинете и долго плакал.

Последующие три дня в городе Н. стояла чудесная погода: столбик термометра не поднимался выше двадцати пяти градусов, и было ясно. По вечерам народ заполнял многочисленные кафешки, столь плотно размещенные в центре, что буквально и шагу нельзя было ступить по бульвару, скверу или переулку, чтобы не набрести на какое-либо уютное заведение, предлагающее вниманию посетителя богатый выбор разнообразных блюд всех кухонь мира. Хотя пахли эти кухни подозрительно одинаково: пережаренным жиром и цыплятами гриль. Впрочем, жители города Н. не жаловались на слабость желудков, потому что в интеллигентах и дворянах себя не числили. Н. был молодым городом, как говорили высокомерные обитатели обеих столиц, городом маргиналов и уголовников. И то правда, каждый четвертый житель Н-ской области, по статистике, имел хотя бы одну судимость. Но свидетельствовало это только о том, что город был идеальной стартовой площадкой для начала биографии: новой, второй, а то и третьей жизни после очередной «ходки». В городе Н. умели ценить радости жизни, пускай были эти радости грубоваты на взгляд столичных жителей. Зато не витал над городом Н. дух упадничества и высокомерного скепсиса – «что наша жизнь? – игра!» – и пустопорожнего снобизма.

А в пятницу в город пришла жара. Город не заметил ее. Удовольствия стало меньше, но раскаленный камень и асфальт не смогли победить крепкий Н-ский характер.

Полковник Паляницын пил ледяной чай у себя в кабинете. Всю неделю он работал, выполняя задание Чичикова. Со всеми фигурантами из чичиковского списка успел провести предварительную беседу, кроме тех, кого не было в городе. Особых затруднений в деле не предвиделось, и к возвращению Чичикова все, по мысли Паляницына, будет готово к совершению сделок по мертвым душам. Паляницын листал пресловутую папку, делая на полях краткие пометки, характеризующие степень «готовности» каждого клиента. Мысли полковника текли вяло, неторопливо. «Смотри, Чичиков, вот как работает Паляницын». К обычному удовольствию чекиста, удовольствию от того, что распоряжаешься, держишь в руках чужие судьбы, примешивалось новое, сладкое чувство: чувство причастности чему-то могучему, более могучему, нежели государство, нежели все государства мира. Причастности надмировому. Потому что снискать благорасположение Чичикова дано далеко не каждому смертному, по правде сказать, никому не дано. Такая вот собака. Одно дело докладывать какому-нибудь генералу Трубостроеву, а другое…

Приятное течение мысли Паляницына прервал звонок. И звонил как раз Трубостроев. «Вспомни дурака, он и нарисуется», – подумал Паляницын, отбарабанивая дежурное «слуш-товарищ-генерал».

Трубостроев с места в карьер сорвался в крик и в нецензурных выражениях приказал немедленно явиться для срочной беседы. Заключил свою речь Трубостроев так:

– Развели в городе, мать вашу, оргию, этих, навуходоносоров сраных, понимаешь!

«Это завхоз, – понял Паляницын. – Настучал-таки, собака. Или кто-то из списка? Вряд ли, не те люди. Точно, Свисток насвистел».

Вызов на ковер нисколько не огорчил Паляницына. На то он и оставлен в городе Чичиковым, чтобы следить за событиями и успевать везде быть его глазами.

Он съездил домой, чтобы переодеться в мундир. Мундир нужен человеку не для того вовсе, чтобы выглядеть значительнее, стоя на ковре перед начальством, а чтобы до начальства, равно как и до простых смертных скорее и четче доходило сказанное человеком в мундире. Дар убеждения возрастает многократно, если надеть мундир.

Главная цитадель чекистов города Н. нынче имела вид именинника. И зданий теперь было несколько. Некогда серое, унылое главное здание, обнесенное таким же унылым и серым забором, теперь блестело гранитом, хвасталось ажурными решетками на окнах и зелеными газончиками перед фасадом. Там же, при входе, вместо памятника Феликсу Эдмундовичу возникла гранитная плита, на которой золотыми буквами были высечены фамилии погибших при исполнении служебного долга чекистов. А высокий забор украсился декоративными колоннами белого кирпича, свежей краской, по низу оделся в мраморные плиты; колючая проволока была решительно убрана, зато появились на заборе небольшие видеокамеры и изящные фонари.

По всему было видно, что трудятся за этим забором люди солидные, государственные, знающие цену словам и делам своим. И меньше чем за десять тысяч долларов решать чьи-то проблемы не утруждающиеся.

Генерал Трубостроев, человек высокий и дородный, горой восседал за начальственным столом. Еще в кабинете обнаружились странно-веселый Кирияджи и угрюмый Шкурченков. Веселость Кирияджи разъяснилась быстро, когда Паляницын проходил мимо него: от начальника тюрьмы крепко шибало.

– Че это ты вырядился? – Трубостроев поднял кустистые брови. – Не к девкам пришел. Здесь твои погоны никого не трахают. Здесь все заслуженные. И без темных пятен в личных делах между прочим.

Паляницын не стал обращать внимания на генеральскую дурь и ждал, когда начальство перейдет к делу. Что разговор пойдет именно о мертвых душах, было понятно. Под каким углом пойдет – вот что было любопытно полковнику.

– Садись, – приказал Трубостроев. – Художник. Сейчас еще городской Голова подойдет. Большая заинтересованность возникла. Всем понятно?

Трубостроев обвел грозным взглядом собравшихся.

«Та-ак, – подумал Паляницын, – сигнал Свистка проехали. Осторожно, Лаврентий, кажись они тебя, рысака, запрячь хотят».

Трубостроев шумно перевел дух, успокаиваясь. Плеснул себе в стакан боржома, выпил, отер с лица проступивший пот и уже вполне миролюбиво сказал:

– Что ты, Лаврентий за коммерцию тут развел? Вот у меня на столе сигнал товарища Свистка. Или теперь он у нас господин? – Трубостроев побарабанил пальцами по столу, выжидательно поглядывая на Паляницына.

– Хорошо бы ознакомиться, о чем это информирует наш товарищ? – поинтересовался Паляницын.

– Любопытство фраера сгубило. Информирует, что ты с Чичиковым дела ведешь. В свою пользу. Вот, слушай, – Трубостроев взял со стола бумажку с доносом и зачитал: – «Предложил продать мертвые души Чичикову, из чего ясно, что они состоят в преступном сговоре». Потом вот пишет, что дело это темное. Умник, понимаешь. И ты, и он. Оно, конечно, свою выгоду блюсти – не грех. За вымя, так сказать, подержать. Но у нас тут не преферанс, не затемнишься. Кирияджи, – неожиданно обратился к начальнику тюрьмы Трубостроев, – что ты нам расскажешь по этому поводу?

– Я уже докладывал, – развязно сообщил Григорий Харлампиевич.

Всю эту неделю, когда стало понятно, что без четверых обитателей странная камера больше не «работает», Кирияджи пил, не просыхая. Казалось ему, что карьера его теперь загублена окончательно и средств к спасению не предвидится. А между тем, дочка еще не закончила мединститут, и дом он начал строить, и вообще, теперь только в бомжи или застрелиться.

– А ты еще раз доложи, – посоветовал Трубостроев. – Повторенье – мать ученья.

Тут высокие, до потолка, двери кабинета медленно распахнулись, на пороге возник человек в штатском и доложил:

– Прибыл Игнат Матвеевич.

Отстранив его с дороги, в кабинет решительной походкой вошел невысокий человек: сам городской мэр, Игнат Матвеевич Веслов. Трубостроев неторопливо, словно желая показать, что он по чину никак не мельче мэра, вышел из-за стола с сердечно протянутой рукой:

– Ну, здравствуй, Игнат Матвеевич. Как раз вовремя ты. Вхожу, так сказать, в курс дела.

Голова, однако, отвечать на приветствие не стал, а сразу же поинтересовался:

– Что за фитиля ты мне нарисовал, генерал? Если дело меньше, чем на «лимон», так это ты меня обижаешь, понял? – и уселся в кресло у окна рядом с журнальным столиком.

– Вот хотел я посадить этого Кирияджи, – Трубостроев театрально хлопнул себя по бедру, – куда, понимаешь, это у него из тюрьмы деваются заключенные? Одного уже посадили, и этого надо. Приходит тут ко мне, говорит, понимаешь, четверо зеков как корова языком. Да в старые добрые времена за такое головы летели. А чего, думаешь, сюда прибежал? Не буду называть, кто и от кого поступил заказ. В общем, один ненужный человек не должен был дойти до суда, замолчать на стадии следствия. А мне Кирияджи не могу, говорит, без этих четверых, что исчезли, говорит, не могу. Говорит, обманул Чичиков, который у него этих четырех купил…

– Да он что, зеками торгует? – удивился Игнат Матвеевич.

– Здесь, как мне тут сигнализируют, дело темное. Продавал он не зеков, а их души. Продавал ночью, по пьянке, помнит якобы плохо. Наутро кинулся – а их в камере уже нет.

– Да что они, Копперфильды у него, что ли? – хмыкнул Веслов.

Трубостроеву, видимо, эта мысль не приходила в голову, и он удивленно глянул на Кирияджи. Тот пожал плечами, мол, что вы за дураки такие, и пояснил:

– Здесь это… Здесь вот что. Эти четверо сидели в той камере с незапамятных времен, мне удалось проследить по архивам. Получается, еще при атамане Махно сидели, а может и до революции. Архивы тогда пропали. Сидели, не старея! – воздев к потолку палец, раздельно произнес он.

– А у моих даже унитазов не было! – неожиданно встрял в разговор Шкурченков. От него пахнуло так крепко, что Паляницын скривился. Исторгнутая Валентином Павловичем волна докатилась и до мэра, тот закашлялся.

– Ты что, из бомжатника или…

– Даже унитазов, – не слыша, повторил Шкурченков. – Они же не срали!

– Да, – кивнул Трубостроев, – к господину Шкурченкову также заявлялся вышеупомянутый Чичиков. Купил у него сотрудников офиса.

– Души, души купил, – перебил Шкурченков. – Говорит, мертвые они у них. Даром взял и с Лукьяном не помог, гад, скотина. Дела на фирме встали. Эти ж «мертвяки», они ж такие работники были. Они знаешь, что? – взгляд у Шкурченкова сделался совершенно горячечным, и Валик уперся этим безумным взглядом в мэра, – они могли подпись и печать забабахать любую на любой документ. Или переменить документ. Они мне и твою подпись делали!

– Как это делали? – не понял мэр.

– А вот так – глянет в бумагу, а она уже там есть!

Только теперь до Паляницына дошло, откуда взялась у Шкурченкова такая вера в потусторонние силы.

– А как они растаможивали, боже мой, как они растаможивали… – с безумной ностальгией в голосе выводил Шкурченков. – Они мне и Статую Свободы растаможили б, только дай указание!

– Погодите! – вдруг что-то понял мэр. – Так я знаю, ты этот… ну да, фирма «Эъ». Я ж у тебя на презентации магазина отмечал. За тобой безакциз вот такими хвостами тянется, – сообщил он довольным голосом, показывая широко разведенными руками, какие это удивительные хвосты.

– Так мы же и сигнализировали, – встрял Трубостроев. – Состав алюминия в Румынию перегнал задаром. Для казны, – подумав, добавил он. – В бумагах черным по белому: «гуманитарный груз», и подписи премьеров: Румынии и нашего. А в вагонах, блин, алюминий. И ничего сделать нельзя, ни с какого боку не ухватишь.

– Эх, как там тебя, Шкура, сниму я с тебя шкуру! – рассмеялся своей шутке мэр.

– Так поздно, уже сняли, – шмыгнул носом Шкурченков.

– Шкуру снять всегда не поздно, пока медведь ходит. – Мэр довольно потер руки, настроение стремительно улучшалось. – А вот у этого товарища что?

Мэр начальствовал на своей должности всего только год и поэтому не знал сложной истории Паляницына.

– А это мой сотрудник. Занимался оперативной разработкой Чичикова, – Трубостроев сделал Паляницына страшные глаза, мол, смотри, чекист, не сболтни лишнего, но Паляницын и так уже все понял.

– Так точно, вошел в доверие к Чичикову, – бойко начал он, поднявшись и одернув парадный китель. – Провел зондаж намерений. Установлено, что имеет место быть феномен, именуемый «мертвыми душами». Владелец, то есть носитель «мертвой души» обладает невероятными возможностями, в каждом конкретном случае – уникальными.

– Ну ты, полковник, – перебил Игнат Матвеевич, – ты простыми словами давай. Здесь все свои. Здесь у нас без протокола. Мы здесь дела решаем. Во как!

– Чичиков скупает эти «мертвые души» у так называемых хозяев, то есть у тех, у кого те находятся в административном подчинении.

– Путано, но понять можно, – вставил реплику мэр, услышав хорошо отработанный им до гладкого произнесения термин «административное подчинение». – И куда он эти мертвые души девает?

– В том то и дело, что носитель мертвой души, так сказать тело – сотрудник, работник или зек – после подписания договора, который Чичиков называет «купчей», исчезает в бесследном направлении, – сбился на косноязычие и Паляницын. – Одним словом, ищут пожарные, ищет милиция, а ничего уже нет.

– Ага, – призадумался мэр, – так он их того, совсем?

– Именно что совсем, – подтвердил Паляницын и сел.

– Поня-ятно, вот теперь понятно, полковник. Вот когда по-простому, все понятно. И сколько лавэ этот ваш Чичиков-Шмичиков отдает под мертвую душу?

– Прижимист, с-собака, – встрял Кирияджи.

– А ты вообще молчи! – рявкнул мэр. – Тюрьма у тебя чья? Государственная! А в этом городе государство – кто? Я! И сидящие там у тебя мертвые души – государственные души. Понял, на что руку поднял? На государство покосился! – мэр имел в виду «покусился».

– А-а!.. – махнул рукой Кирияджи и ничего больше к этому «а» не добавил.

– Так, Трубостроев, а ну гони их всех отсюдова! – распорядился Игнат Матвеевич. Щеки его раскраснелись, глаза весело поблескивали: ни дать, ни взять, боевой генерал на боевом коне в дыму сражения. – Будем говорить.

– Всем все понятно? – нахмурил брови Трубостроев. – И, понимаешь, чтобы без болтовни. Язык на замке, особенно у тебя, Лаврентий. Водятся за тобой грешки, так что имей в виду.

Оставшись наедине с генералом, мэр звонко хлопнул в ладоши и нарочито бодрым голосом предложил:

– Ну, Козьма, наливай свой генеральский. Под разговор оно как надо пойдет. И куда надо.

Разговор у Трубостроева полковнику не понравился. Хитроумный Трубостроев использовал Паляницына, чтобы выставить его перед мэром как своего человека. А ведь это не так. Значит, и дальше будет использовать его в таковом качестве. Означать это может лишь одно: Трубостроев нацелился на досье Чичикова. Ясное дело, обстоятельный Свисток не мог обойти вниманием в своем доносе ту самую папку, которую он, Паляницын, столь многозначительно демонстрировал. И хрен с ним, что это вовсе была не та папка – а та дома, – Свисток, главное, все понял правильно. Вот это и называется прокол: перегнул палку – и пешка со страха стала тузом.

Теперь, ясное дело, Трубостроев станет крутить-вертеть и ходить кругами. Досье им подавай. Без досье всем их разговорам и планам цена – ломаный пятак. И какие у меня есть шансы не отдавать? Скажем, подсунуть другие фамилии? Врагов наживу. Когда еще Чичиков приедет, а меня уже успеют на тот свет с музыкой проводить. Или дать настоящее досье? Чем я рискую? Чем это обернется для Чичикова? Ну, я рискую по-любому. В таком деле лишних носителей информации не держат. А Чичикову это досье и в виде ксерокопии сгодится. Ему не бумага нужна, а живые хозяева.

Стоп. А ну как с хозяевами что-то случаться начнет? Доволен будет Чичиков такой работой Паляницына? То-то, что не доволен. С другой стороны, кто сказал, что Чичиков не может предвидеть будущее? А если, предположим, он предвидит? Существо его ранга должно, обязано предвидеть… Хотя, с другой стороны, то, что завхоз откажет, он не предвидел. Или предвидел? И предвидя, все равно пошел на контакт. И меня не отверг. Потому что все предвидел. И разговор у Трубостроева. И то, что досье отдам в чужие руки. Сначала принесу ему, Чичикову, а потом – в чужие руки… Значит, уверен он, что все в итоге выйдет по его желанию?

Если бы оно так. Если бы знать наверняка. Или, скажем, предвидит, но решил пожертвовать Паленицыным. Только зачем так сложно? Нет. Паляницын Чичикову нужен. Значит, что делать с досье? Отдавать или не отдавать?

Интересно, как они намерены использовать хозяев? Эти придумают. У этих и козел масло давать начнет.

Отдам я им это хреновое досье. Пусть долбутся. А мне продление жизни выйдет. А уж когда дождусь Чичикова – тогда со всеми порасквитаемся. Главное, ты, Паляницын, чем должен быть для Чичикова? Глазами и ушами. Вот и будешь ими. Может, на «мертвяков» из администрации выйду? Должны же они там быть. За лишних «мертвяков» Чичиков только спасибо скажет. Ну не спасибо, спасибо от него не дождешься. Но благосклонностью не обделит. Подороже бы только отдать. Здесь думать надо, расклады считать…

Так и не додумавшись ни до чего определенного, Паляницын сделал две копии досье и, рассудив, что надо дать себе роздых, укатил на выходные в Ялту, где у него имелась по случаю задешево приобретенная квартира. С женой поехал, чтобы не подвергать себя соблазнам казино, женщин и крымских вин.

Одну копию он схоронил в камере хранения на автовокзале. Другую запечатал в полиэтилен и закопал у себя на участке, а само досье взял с собой. И поздним вечером уже въезжал в сияющую огнями Ялту.

Пока Вячеслав Тихонович отдыхал у моря, у него в доме произошел несанкционированный обыск. При обыске присутствовал сам Трубостроев. Двое лейтенантов аккуратно и методично перебирали вещи и ставили их на место. Прощупывали мягкую мебель, простукивали стены. На паляницыновский сейф у них ушло от силы пятнадцать минут. В сейфе вообще ничего не было, даже денег.

«Он что, знал, что будем искать? – думал Трубостроев, расхаживая по каминному залу особняка. – Может, закопал? Тогда искать – дохлое дело. Пока гектар перепашешь, из соседних домов сбегутся. Ни к чему это. Ну, значит, первый вариант не проходит. Будем действовать по второму». Вторым вариантом у Трубостроева числился прямой физический контакт. Попросту говоря, нападение. «Список Чичикова должен находиться при Паленицыне. Но если полковник хитрее, чем я о нем думаю, будем разговаривать по-хорошему. Отдаст добром – подружимся. Не отдаст – поссоримся, тогда уж точно отдаст. Ну а дальше в любом случае – Паленицыным больше, Паленицыным меньше. Дети у него уже взрослые, потери родителя и не заметят. Вдова молодая, богатая, небось, сама того ждет, когда кормилец от инфаркта ноги откинет. Да хрен с ним с Паленицынуй. Не о нем сейчас нужно думать. Это же надо – эшелон алюминия за подписью премьера? Это же какие перспективы! Голова даром, что дурак с виду, но и вправду голова. Быстро все по полочкам разложил. Только того не понимает Игнат Матвеевич, что государство – это не он. Государство – это мы. Поэтому и распоряжаться будем в интересах государства».

Трубостроев посмотрел на часы и дал команду прекращать.

Хотя сотрудники органов сработали чисто, Паляницын без труда определил, что в его доме побывали. У него и особые пометки были и волоски в нужных местах подложены и подклеены. Внимание органов Паленицыну не понравилось. Теперь ломать его начнут. Пощупают – носит ли досье при себе. Это они проделают аккуратно.

Вот что, не позвонить ли Трубостреву? Нет, надо выгадывать время. Вдруг и Чичиков появится. Не на год же он уехал. Сказал ненадолго. Ну, неделя-другая. В крайнем случае, месяц. Продержимся.

Но ночью Паляницын решил, что не продержится. За окном было темно, и казалось, что в темноте возле дома уже готовится штурмовая группа, чтобы вломиться и взять его тепленьким.

Паляницын отмел этот бред. Трубостроев в особняки вламываться не станет. Но звонить все равно нужно. Ни недели, ни месяца он, Паляницын, не получит.

Приняв решение, что позвонит прямо с утра, Паляницын пошел спать. Не успел выйти из кабинета, как зазвонил телефон.

«Неужели Трубостроев, минуя фазу физического воздействия?» – подумалось Паленицыну. Но он не угадал.

– Вячеслав Тихонович?

Паляницын узнал этот голос.

– Да, я, Александр Владимирович.

– По-моему, нам нужно поговорить.

– Сейчас? – уточнил Паляницын.

– Да, сейчас. Кое-кто начал ускорять события. Вы понимаете?

«Вот это осведомленность. У него даже органы под наблюдением», – с уважением отметил Паляницын.