/ Language: Русский / Genre:sf_social / Series: Нереальная проза

Третья концепция равновесия

Ярослав Веров

Хочешь посмотреть на себя в зеркало? Загляни в эту книгу. Почему в отражении у тебя шесть рук, четыре ноги и лицо вполне негуманоидное? Видимо, ты увидел себя таким, каков ты есть. Загляни в книгу, читатель! Выбери, где живешь. В гуманоидом прошлом, с Голубыми огоньками и выпусками программы «Время». Или в негуманоидную эпоху глобализации и политкорректности: Тотального Облунивания Планетарных Объектов и Всеобщего Окраснения Светил. Или даже в таком странном месте, как Отстой или Мнимый Мир…

Ярослав Веров

ТРЕТЬЯ КОНЦЕПЦИЯ РАВНОВЕСИЯ

Светлой памяти Натальи Хаткиной, первого читателя этого романа

Отвлеченно говоря, может быть несколько типов относительного равновесия; одни из них, так сказать, полнозвучны, другие — бедны, одни прочны, другие — неустойчивы; одни имеют потенциал высокий, другие — низкий. Известный тип равновесия может быть весьма недостаточным, как небезусловною может быть и дающая его религия. Отвлеченно же говоря, должен быть тип совершенного равновесия и наивысшего потенциала, соответствующий человеческой природе.

П. Флоренский

Она еще не родилась,
Она и музыка и слово,
И потому всего живого
Ненарушаемая связь.

ПРОЛОГ

Большое бесчисленно распределенное облако медленно приближалось к окоему горизонта. Из недр планетарных раздавались некие планетарные звуки. Две таинственные тени зависли над великой горой Пука. Они таинственно молчали вот уже второе столетие. Гигантские океанические хребты неспешно продвигались на север. Вслед за подтягивался южный магнитный полюс.

Огромные воздушные массы, называемые Онема в еще не рожденном народе племени Татауна, медленно и настороженно передвигались над просторами бескрайних пространств, до сих пор лишенных времени. Могучие подводные течения непредсказуемо извивались в подводных же глубинах, показывая собой всю непостижимость бытия и несостоятельность еще не открытого в этом секторе Вселенной закона Случайных Чисел. И все бы ничего, да вот только собственного спутника, луны то бишь, не было у этого мира. И огорченный такой несправедливостью — мир грустил.

А где-то в бескрайних глубинах Вселенной, мерно раскачиваясь, темная и грустная, плыла одинокая луна. И была она грустна и одинока именно из-за того, что плыла безо всякого понимания. А над планетой, над просторами колышущихся волн с белоснежными барашками, плыли размеренно и неторопливо те самые грозные, но тем не менее неторопливые и замысловато задумчивые воздушные массы. Они были молодые и глупые. И ничего не понимающие в сущности бытия.

ЧАСТЬ 1

ТРИ К ОДНОМУ — НЕРУШИМЫЙ ЗАКОН ВСЕЛЕННОЙ

Глава 1

А бытие, между тем, тоже текло плавно и размеренно, тихо и ненавязчиво, не мешая ничему в мире. И мир продолжал быть, невзирая на всякие частные неприятности весьма общего характера. Но не в этом проявляла себя сущность бытия, а в своей принципиальной непостижимости. Эту сущность, тем не менее, вот уже много эпициклов пытался постигнуть герой нашей поучительной истории Фомич.

Некогда занимавший высокий пост в Карантинно-Санитарном Управлении Галактики, Фомич ныне отбывал пожизненный срок в Галактическом Отстойнике, или попросту в Отстое.

Итак, Отстой, Сегмент А234. Утро семьдесят третьего по счету откида Фомича в Отстое.

— Слышь, Фомич, чего смурной такой? Небось опять о сущности бытия затуманился, так ты это облишь, — заговорил второй герой этой истории, Лукреций. — Сам же вчера, когда тебя от блока питания отдирали, признался, что непостижима эта штука. И как ты эдак к тому блоку присосался? Говорили же тебе, фаза сдвинута согласно распоряжению Основного. Имей понятие, Фомич, и не ерепенься.

— Эх, Лукреций, — сухо, с грустным вздохом, присвистнул Фомич, — куда тебе постичь предмет моих раздумий? Ведь даже и мне это пока непосильно. Но есть, есть в твоих словах изрядная доля истины: актуальна ли сейчас сущность бытия, когда третий откид зарплату не возмещают? Что делать будем, Кеша?

— Права качать, что ж еще, — Лукреций энергично почесал бок правой промежуточной конечностью. — Вот валенки зажали, пусть выдадут. А как выдадут — тогда в тепле и поразмыслим. Ноги-то, они тепло любят. И тараночки б. С пивом.

— Да, я бы не отказался, — с глубочайшей грустью в голосе объявил Фомич. — А еще лучше не отказаться от элмоновой настоечки. Знаешь, на корешках растеньица одноименного настоянной. Просто прелесть…

А за защитным полем жутко выл и надрывно свистел тропический ураган «Рыбка», заваливая бескрайние просторы этой закинутой на самый край Галактики планеты крупными хлопьями замороженного аммиака, понуждая застигнутого непогодой случайного путника поглубже закопаться в сугроб, после чего затянуть в теплом аммиачном убежище унылую песнь «О Далеких Мирах Растана-Юни». Бледное Светило слабо пробивало лучами своими пелену урагана. Кургузые говорящие скалы жались в плотные кучки, не переставая бормотать свои былинные заклинания. Долина же представлялась большой наполненной аммиачным снегом сковородой, плавающей в беспредельности метанового океана, который, впрочем, отсюда, со сковороды, было не разглядеть.

А Лукреций все распалялся:

— В натуре, щас сморкалкой-то вжикну, да по Полюсному Контакту!

— Ну-ну, Кеша, ты так не горячись. Забыл чем в Отстое шутки-то плохи?

— А этим, значит, можно? — и Лукреций мрачно мотнул головой в сторону группы лохматых индивидов, развлекавшихся подбрасыванием Главного Опреснителя Сегмента А234 под самый свод купола защиты их ячейки Отстоя. — Щас я им…

А лохматые тем временем выломали очередную железяку из Локальной Установки Обогрева, невзирая на неоднократные предупреждения Основного Истопника. При этом они ссылались на соответствующий пункт Устава о личной физической ответственности, исключающей тем самым ответственность объективационную. В углу, окончательно сместившись из фокуса воспламенения, одиноко светила струя обогрева. Лохматым на это было явно наплевать.

Фомичу тоже было наплевать на это безобразие. Его занимали другие вещи. Он сидел на лежаке, болтал в воздухе нижними и с ностальгическими прищелкиваниями в голосе разглагольствовал:

— Вот и я в детстве, помнится, тоже что-то такое наблюдал. Субстанциональные выбросы, анализирующие последовательности предикативных посылок. Как же это было чудно, весело и радостно. Эх, Кеша, врожденные идеи, что может быть прекраснее! А как нет врожденных идей, то любые представления внешней реальности оказываются лишь комбинацией ощущений и имеют одно субъективное значение. Из-за чего все содержание внешнего мира носит субъективный характер и, следовательно, внешнее бытие остается за неизвестною причиною наших ощущений. Но тогда, Лукреций, как же можно приписать неизвестной причине предметное бытие? И что мы имеем? Вещь, значит, не есть сущее, а сущее — не есть вещь. Я на это, Кеша, никак не согласен. У меня принципы, тоже врожденные, между прочим. Хотя, можешь ли ты постичь сию драму идей?

— Как же не могу-то? — обиделся Лукреций. — Очень даже могу. Как не мочь-то, когда сам, помню, как возьмешься всеми правыми за Исходник, да как направишь его в нужную сторону. Знай себе успевай перманентные выбросы вылавливать. А то, помню, еще когда мы всей семьей жили в окрестностях Двойного Пульсара Лим, мы с дружбанами выхлопной коллектор Боевого Рейдера Первого Типа подпилили наугольниками. Такими штучками с хромопластиковыми зубчиками, сейчас таких уже нигде и не увидишь. Так нас потом весь экипаж и батальон обслуживания по полигону реперными шмурлами гонял. Ну и досталось нам тогда, Фомич, на орехи. Двенадцать оборотов отлеживался. Зато потом… — и крупная слеза неожиданно выкатилась из морщинистого глаза Лукреция.

Лукреций снял ее с лица рукавом и удивленно на нее посмотрел. И сокрушенно шмыргнул обонялкой.

— Что-то я не помню, чтобы у тебя была семья, — подозрительно зевнул Фомич и, почесав за задним ухом, с интересом уставился в смотровой светопропускатель.

— Ну так и что ж? В системе Двойного Пульсара Лим у меня и не такое было!

— Ладно, рассказывай. Там что, континуум причинностный с нарушениями хода был?

— Чего? — не понял Лукреций. — Да нет. Если хочешь знать, у меня было целых три семьи, только об этом говорить нечего. Лишнее это. Тем более, что от всех трех я сбегал, стало быть их и не было вовсе…

Фомич аж подпрыгнул.

— Стой, Кеша, ты мне интересную идейку подкинул. Как бы это аккуратно сформулировать? Если нечто было, но мыслящий объект это отрицает, то было ли это на самом деле? Должны же быть у мыслящего объекта онтологические права! — Фомич даже раззеленелся от внезапно налетевшей мысли.

— Права? Как же, помню. В системе Четырех Зеркалок мы с дружбанами, только не с теми, что в системе Двойного Пульсара Лим, а с другими, из местных, права качали. А надо сказать, это самое качание прав требовало, чтоб соображалка была — не то, что у лохматых. Там ежели не так качнешь, так тебя тут же унавозят. Проблема у них была с Унавоживанием Почв. И без качания, опять же, никак нельзя. Забреют в Защитники Порядка, а это гораздо хуже, чем быть унавоженным.

В этот момент с грохотом всхлопнулся общий впускатель, и внутри Отстоя возникла тень Основного.

— Значит так, господа Отбыватели, в противоречие параграфу пять Действующего Устава Галактического Отстоя, задержанная зарплата не возмещается больше ни валенками, ни подзарядкой от агрегирующего питателя. Хотя, права качать сегодня не запрещается, опять же в противоречие параграфу шесть статьи одна тысяча третьей вышеназванного Устава. А от себя добавлю: вы, мужики, меня, знаю за кого держите, так я не сержусь. Наоборот, никогда еще обо мне не думали так, как вы. А думали обо мне по-разному. Вот взять того же знаменитого Цыца из общности Лесопроходимцев, что в туманности Кука, мнимая ему память. Так удумал, стервец, что я — не я, а Отражатель Дыхания Отбывателей. Ну и где он теперь? Не знаете? Вот и я о том же. А вы еще сможете узнать, если, конечно, перестанете соответствовать.

И с этими словами тень Основного схлопнулась. Пронесся лишь порыв ветра. И тут же тревожно замерцали Мигалки, квазиживые организмы, во множестве гнездящиеся на сводах Отстоя.

Глава 2

Какими же недобрыми ветрами занесло наших героев в Отстой? С чего началась эта история? Дело было так. Главный Координатор Пространственно-Временных Связей отдела Второго Закона Термодинамики Карантинно-Санитарного Управления Фомич, пребывая в некоторой рассеянной задумчивости, слушал обращенную к нему речь Спонсора Сектора. Из коей следовало, что во вверенном ему Секторе систематически наблюдаются злостные отклонения от Второго Закона Термодинамики. Например в виде появления сомнительного качества скоплений диффузной материи и непрогнозируемых Гигантских Флуктуации. Координатор Фомич стоял у обзорной панорамы, прислонясь к холодной терпкости панели впускателя, и загадочно улыбался своим потаенным мыслям. На душе было легко и свободно. Где-то пели птички, пиликал Большой Аккомпаниатор, наигрывая Марш Боевых Соратников. «Почувствовали, значит, зашевелились», — радостно думал Фомич. Беспокойство Спонсора означало одно — все те десять дливов, что Фомич провел в должности Главного Координатора, прошли не напрасно. Ибо Второй Закон, хотя и неохотно, но начал поддаваться неотступному напору могучего интеллекта Фомича. «Я же говорил вам, что бытие вещей суть их представление!» — Главный Координатор наконец ощутил то самое, едва уловимое, что называется смыслом жизни.

А надо сказать, что Сектор Галактики, который курировал Фомич, был на довольно приличном расстоянии от направления главной компоненты волнового вектора знаменитой Радиогалактики У. По статистическим расчетам Отдела Головных Преобразований излучение Радиогалактики У никак не могло влиять на ситуацию во вверенном Секторе. Но это были одни лишь теории. На самом же деле, благодаря этому могучему излучению, особенно его длинноволновой составляющей, покой в Секторе систематически нарушался. Знал об этом Фомич, знал, но всячески замалчивал эту неравновесность. За что, собственно, впоследствии и поплатился.

Второй наш герой, Лукреций, работал Техником-Наладчиком обычного «Демона Максвелла», единственного, кстати, на весь Сектор. Все еще недостаточно освободившись от некоторых привычек, приобретенных во времена далекой молодости, он нет-нет да и ввязывался в не совсем корректные по отношению ко Второму Закону аферы.

Вот так и жил он обычной жизнью Техника-Наладчика обычного «Демона Максвелла», когда однажды нагрянула к нему делегация Гравористых Ынтров с планеты Микзар-5. А надо заметить, Лукреций в тот пук находился в глубоком проколе после того, как неудачно загнал запаску стартового ключа мужикам якобы из Космической Экспедиционной Службы. В обмен те мужики предоставили ему управляющий фрагмент третьей аннигиляционно-транзисционной тяги межпланетного балтогруза, которую от Лукреция уже давно ждали некие покупатели. Фрагмент оказался со скрытым изъяном. Изъян этот настолько бросался в глаза, что предложить фрагмент могли только последние астронавты, космическое хулиганье, каковыми они на самом деле и являлись. А не заметить его мог только вдребезги пьяный Лукреций, каковым он обычно и бывал в конце каждого рабочего пука.

А дальше было так. Заваливает вскоре Лукреций в известную забегаловку «У Сверхновой», как всегда развеяться, пропустить пару блюмов зеленухи, ну и как обычно — набить кому-нибудь морду, или что там у них подвернется. Просмоленный трактирщик Ширь, хорошо зная веселую натуру Кеши, не мешкая проложил фарватер к его любимому столику у северного окна. За соседним же столиком вольготно развалился житель народности Айо-Какайна, одной своей конечностью лениво перелистывая брошюрку «О проблемах бытия квадруполых андропоидов». Брошюрка была нашрифтована на языке Лимпоников. И судя по тому, что абориген читал ее с обратной стороны, резкими толчками переворачивая страницы, — читал он не с целью получения знаний, а для разжигания аппетита.

— Опять тут всякая мразь пасется! — недружелюбно пробормотал Лукреций, со всего размаха всадил крючок для питания в ножку седадла жителя Айо-Какайна и с силой дернул. Абориген рухнул на пол с подозрительной поспешностью.

Трактирщик хитро прищурился и щелкнул испускателем. Немедля подскочила официетка, лихо волоча за собой тяжело груженную тележку с обычным заказом Лукреция. Лукреций аппетитно втянул обонялкой разноцветное облако ароматов, сопровождавшее тележку.

— А мне? — обиженно пропищал с пола абориген, неуверенно пошамкав своими плуперными конечностями, употребляемыми обычно в напряженные моменты жизни. — Я раньше сделал заказ!

— Отлезь, люпус, — миролюбиво ухмыльнулся Лукреций и всосал первый блюм, тут же закусив его охлажденным приаме. Из обонялки вырвалось голубоватое облачко спор уснуженного инея. — Ух, хорошо пошло! Говорю вам, мужики, быть дождю. Видали, как иней-то верхом пошел?

— Какой дождь? — озадаченно пропищал абориген. — Отродясь в наших краях дождя не бывало.

— Ты сначала Дистановый Диалект выучи, неуч, а уж потом свою говорилку раззявывай, — почти дружелюбно сказал Лукреций, разомлев слегка от первой дозы.

А в это время в забегаловке мало по малу устанавливалась нормальная вечерняя атмосфера, столики уже не пустовали, по всему залу оживленно сновали официетки, развозя заказанные блюда. Сквозь низко висящее облако ароматических испарений и дымовых образований с трудом можно было различить небольшой помостик у фосфоресцентной стены. На помостике постепенно разрасталась пузырчатая масса музыкального коллектора. Было хорошо и уютно. В этой атмосфере Лукреций чувствовал себя как дома, которого у него, впрочем, никогда не было.

— Где твой дом, усталый путник… — гнусаво затянул свою первую мелодию коллектор.

— Где, где… Где надо — там и дом, — вновь стал распаляться Лукреций, озираясь в поисках оппонента.

Пока вроде никто не возражал. Это его еще больше распалило. Ненавязчиво в поле зрения возник все тот же незадачливый абориген, непроизвольно вызвав воспоминание о злосчастно приобретенной аннигиляционной тяге и, как следствие — полной финансовой несостоятельности. Да и желтковый, с мелкопупырчатой фрутью окрас аборигена не способствовал смягчению ситуации.

Лукреций перешел к активным действиям не мешкая. Он еще раз обвел взглядом залу и окончательно зафиксировался на аборигене. Бедолага как раз мучился над сахарной косточкой прыгающего пыгна, пытаясь не разгрызая впихнуть ее в свою узкую глотательницу. Крупные, сверкающие капли выступили на его затылочных долях.

— Где-то я тебя уже видел, — зловеще заверил Лукреций ничего не подозревающего аборигена. И припечатал его тяжелым взглядом к седадлу: — Не ты ли это тогда дышал мне в затылок, когда мы с дружбанами перли коленчатость эн-мерности по Немой Протоке Парки Примы?

Абориген никак не реагировал на эти слова, продолжая безуспешные попытки заглотнуть сахарную косточку.

Вмиг все вскипело внутри Лукреция, и вместе с этим дискантно вскипели и отвесно оборвались звуки музыкального коллектора, никогда не отличавшегося храбростью. В забегаловке воцарилась тишина. Завсегдатаи знали: издавать звуки, когда Техник-Наладчик в таком настроении, опасно. Куда-то исчезли официетки, а музыкальный коллектор приплюснуто растекся блином по своему помосту. Тишину нарушало лишь громкое жадное чмоканье ничего не подозревающего аборигена.

Заметил ли абориген мгновенное изменение обстановки — сказать трудно. От короткого удара верхней аборигена вынесло в окно. Дыра в окне незамедлительно стала затягиваться. Наполовину протолкнутая было в глотательницу аборигена сахарная косточка еще долго с легким шелестом вращалась на опустевшем столике.

Тут же, по уже устоявшейся традиции, зал потихоньку наполнился звуками, а к столику Лукреция бойко подкатила веселая официетка и вывалила на столик второй блюм. Вмиг подобревший Лукреций расслабленно откинулся на спинку седадла и стал неторопливо потягивать блюм, со знанием дела заедая его любимыми фаршированными в прыне карликовыми снипсами и блуждая по залу мечтательным взглядом.

Опять заголосил коллектор, разливая задушевные звуки вальса «Покорителей Пространства». Соседний столик тут же оказался занятым.

Так бы и закончился этот обычный вечерок в трактире «У Сверхновой», если бы новые соседи не обсуждали свои проблемы так громко. Не обратить на них внимание Лукрецию было просто невозможно.

— А ты заметил, — орал один из них, — как она за последние два длива бессовестно сильно покраснела, зараза?!

— Чур тебя, не говори так о ней. Она этого не любит! — прокашлявшись, испуганно просипел второй, более старый на вид, чем его собеседники.

— Да только к чему теперь все эти ритуальные тонкости! Она краснеет оборот за оборотом, — сокрушенно махнул верхней левой третий.

А ведь мы ей в прошлом дливе столько жертв принесли!! — не унимался первый. — А ей хоть бы что!! Две любимые луны — Пруньку и Тауньку скормили. Помню, я на Тауньке еще в детстве по чатным рытвинам крапиков гонял.

— А кто не гонял, скажи?

— Ну я не гонял, — удивился старый. — Во времена моего детства у нас Тауньки еще не было, не успели еще… это самое…

— А на Пруньке, помните, какой замечательный камнепадик-то был? Со всей Галактики поглазеть на него прилетали.

— Ой, не говори, сил нет об этом вспоминать. Муторно-то как, братья-Ынтры! — грохнул по столу верхней правой третий.

— Нет, ну в самом деле, мужики, вы это завязывайте. Здесь общество, понимаешь, культурно устроилось, прочуханка легкая такая пошла. А из-за вас, вон, коллектора не слыхать, — в обычной своей манере обратился к трем Ынтрам Лукреций.

— Ты, странник, видно у нас в системе Микзара не бывал.

— То-то я смотрю и никак не признаю его, — поддакнул опять невпопад Старый Ынтр.

— Я не странник, я техник. А вы-то кто будете? Раскричались тут.

— Ынтры мы, сынок, Ынтры. Гравористые. Слыхал, небось?

— А… Слыхал, как не слыхать. А вот повидать не довелось. Ведь это у вас светило — Белый Сверхгигант, один на всю Галактику? Единственный в своем роде, можно сказать — Бриллиант Ночного Неба?

— То-то и оно. Был белый сверхгигант, а стал желтый карлик. И в красного превращается прямо на глазах.

— Чур тебя! — негодующе затрясся старый. — Не красный еще!

— Э, недолго ждать осталось. Все одно — всем нам теперь в распыл.

— Отчего ж так сразу-то? — удивился Лукреций. — Не один вам люпус — карлик, гигант? Свет есть, греет. Не пойму я вас. Мутные вы какие-то.

— ?!! — в крайней степени возмущения пошел лиловыми пятнами Старый Ынтр.

— Свет, тепло — это все лирика, господин хороший. Да только жить с красным карликом нам никак нельзя, — поднял на Лукреция свои сканирующие дуги первый Ынтр.

— Этические принципы не позволяют. Вот дело-то как обстоит. У нас красны только дрымы, а чтобы солнце — этого нам не пережить! — раздельно произнес третий.

Совершенно внезапно Лукреций заинтересовался этим делом. Он заказал добавочный блюм и решил поразмыслить. К размышлениям же его подвигла главным образом не проблема Ынтров, а проблема собственных финансовых затруднений. «А ведь их карлик на пару миллионов кредитов тянет», — возникло в голове.

— Так говорите, вам с красным карликом никак нельзя? — с деловой озабоченностью в голосе обратился он к Ынтрам.

— Никак, сынок.

— С карликом можно, с красным вот нельзя.

— Таковы уж наши этические принципы.

— Ясно. А позвольте поразмыслить вслух, если вам не в обиду… В принципе, изменение цвета звезды задача с технической точки зрения не такая уж безнадежная. Ежели, конечно, подойти творчески. Но сами понимаете — транспортировка технического устройства, накладные расходы… — и Лукреций многозначительно замолчал, повернувшись к окну, за которым, как обычно в это позднее вечернее время, возгоралась Сверхновая.

Сверхновую трактирщик Ширь, мужик не без выдумки, повесил на орбите для привлечения галактян и прочих обитателей Галактики, кто при деньгах, в свой трактир.

— И на сколько же это нам потянет? — озабоченно спросил первый.

— Мы, сынок, ради принципов за наличностью не постоим, — невпопад брякнул старик.

— А может, по бартеру получится? — предложил Третий.

— Да я, собственно, так это, в порядке размышлений вслух. Как ни крути — целая звезда… Не ящик с запчастями. Здесь помозговать надобно. Кто бы, интересно, мог с ней совладать, с проблемкой вашей? Хотя, вот если б использовать штучку такую, «Демон Максвелла» называется. И запустить ее, ну скажем, на три серии оборотов. Тогда может что и получится. Только кто, опять же, за это возьмется?

А ежели ты, спаситель наш?! — воскликнул старик, восторженно ткнув в Лукреция своей морщинистой семерней.

За пять сотен, — осторожно добавил первый.

— Нет, парни, за такую сумму на нашей базе только шпангоуты пассажирским лоханкам правят! — возмутился Лукреций. — Так то плановая работа! И никакого творчества. А у вас такое тонкое и щепетильное дельце.

— А может все-таки бартером? — уже не так уверенно предложил третий.

— Три двести и никакого бартера, — сурово заявил Лукреций. — Об этом дельце завтра же во всем Секторе заговорят. А это ж такое дело — могут и с работы попереть.

— Три двести? — подпрыгнул первый. — Тысяч?!!

— Не губи, сердешный! Да мы за нашу родимую последние лохмотья с себя… — бухнулся на все три нижние Старый Ынтр.

— Я все в толк не возьму — чем бартер-то плох? — никак не мог сообразить третий.

— Три миллиона! Вперед и наличными, — твердо заявил Техник-Наладчик.

— Да как?.. Ты что?.. Откуда?.. За как?.. — наперебой заголосили Ынтры.

Лукреций осмотрелся. Все в зале смотрели в его сторону.

— Вы что, мужики, юмора не понимаете? Да я так. Развлекаюсь.

— Так ты, значит, развлекаешься?! — недобро прижмурился первый Ынтр, внушительных габаритов мужик, и покрылся боевой мухравистой слизью.

— Дык, а как же? — резко сбавил обороты Лукреций. — Я же говорил, дело это творческое…

— А послушай, сынок, меня, старика. Почему бы не разрешить это творческое дело добром? — внезапно заговорил разумно Старый Ынтр, широко раскрыв доселе закрытые верхние сканирующие дуги. — Мы ведь, яхонтовый, давно за тобой наблюдаем. Не скажешь ли нам, кто эдак полтора длива тому фурху суспензионную загнал бородавочникам канопнистым? Или вот, к примеру, была, помнится, в квадранте Цэ-6 черная такая дырочка, микрошка, понимаешь, эдакая. Никому, вроде бы, не мешала. А ведь это дело можно и поглубже копнуть. Хотя зачем далеко ходить — возьмем тех же астронавтов отъявленных. Откуда у них, спрашивается, возник нулевый стартовый ключ? И куда они теперь двинутся на своих жутких ретункерах? Не задумывался? А стоило бы. Так что, посуди сам, куда тебе, брильянтовый, рыпаться? Ты у нас вот весь где, — и Старый Ынтр плотно сомкнул обе промежуточные.

— Ты не то, что спектральный состав выправишь, ты наш карлик вручную перекрасишь! — рявкнул первый.

— Ах вот даже как… — промычал в некоторой задумчивости Лукреций. — Тогда, стало быть, так: два миллиона и никакого бартера. Первый сразу, второй по окончании работ. И мой сегодняшний ужин за ваш счет.

С этими словами Лукреций высосал остаток блюма, поднялся и не спеша, как и подобает Технику-Наладчику, направился к выходу. Вослед ему раздались восторженные аплодисменты сидящих в зале. Официетки обменивались лукавыми трелями, завсегдатаи уважительно перешептывались в том плане, что, мол, молодец наш Кеша, не посрамил честь Сектора, уел этих периферийных выскочек, и подпускали при этом тактичную долю завистливых вздохов. Музыкальный коллектор грянул Победную Песнь «Ты мой единственный Герой».

Глава 3

Техник-Наладчик «Демона Максвелла» был, собственно, единственной фигурой в Секторе, имевшей доступ к вышеназванному устройству. Остальные, трудившиеся в Секторе, занимались роботами-латателями, схемами передач, связью с отделом информирования, расчетами причинно-следственных возмущений континуума, игнорируя которые, как известно, не достичь Теплового Равновесия.

Сектор был на хорошем счету в Управлении. В минувшем дливе он даже удостоился благосклонного внимания самого Верховного Спонсора за сверхплановое уравновешивающее перераспределение атомов с молекулами в системе Красных Смуржев.

Сегодня Лукреций приближался по обходному рукаву к своей Техничке в приподнятом душевном настроении. Два миллиона кружились в его сознании один вокруг другого. Поэтому он не сразу заметил робота-уборщика, стоявшего прямо поперек дороги с поднятым наперевес пылесборником. Голос робота звучал странно-металлически:

— Я робот-убийца! Я робот!!! — здесь что-то мелькнуло в его зрачках, напоминающее искру то ли мысли, то ли короткого замыкания, и он продолжил: — Следовательно, я не могу убивать. Но я робот-убийца! Берегись!.. Я робот! Следовательно…

Судя по всему, уборщик вел вслух свой внутренний диалог не первую долю оборота, безуспешно пытаясь разделить себя на убийцу и уборщика. «Однако, предзнаменование не из лучших», — подумал Лукреций и зашел в Техничку.

Сектор в данный исторический момент решал очередную глобальную задачу, а именно — Тотальное Облунивание Планетарных Объектов в целях наиболее равновесного распределения плотной материи в Секторе. Задача неуклонно приближалась к неизбежному разрешению, и это вызывало спонтанные пароксизмы бешенства у Главного Координатора Фомича. Контроль за Облуниванием не входил в сферу его непосредственных обязанностей. Но наблюдать за методически выдержанным надругательством над вполне самостоятельной Природой было выше его сил. Что, естественно, и наводило его на невеселые мысли.

Фомич был противником Тождества Мышления и Бытия, обычно интерпретируемого КСУ в пользу Мышления. И в данной ситуации он отдал бы заднее ухо, а заодно и именную чиркалку с позументом, за особые права Бытия.

По мнению Фомича борьба с Природой носила характер хорошо известного мордобола в одни ворота. Тысячелетиями Природа делала все, чтобы совершить нечто совершенно ей не свойственное — распределить материю в пространстве так, чтобы Закон Великого Равновесия совершенно не соблюдался. И добилась-таки Природа своего — в самых неравновесных местах Бытия возникло то самое Мышление, которое, немного развившись, вдруг стало пытаться отождествить себя с Бытием. Но и этого Мышлению показалось мало, и оно принялось перекраивать Вселенную дабы все уравновесить, распределить всем и всего поровну. Природа, совершенно не ожидавшая такого поворота событий, потихоньку сдавала позиции.

— Тындыть вашу, — чертыхался Фомич каждое утро, собираясь на работу. — Равномерно распределенная по пространству материя это что, полный хаос, или наоборот — высшая степень порядка?

Этот вопрос как головная боль вот уже десять дливов мучил Фомича по утрам. Избавиться от него можно было только одним способом — выпить холодный освежающий пыньк на голодный желудок и бежать на работу.

А работа у Фомича была интересная. Каждые первые полоборота необходимо было являться на службу в большое светлое тускало, подниматься на гироплюхте в свой рукав, находить личный пространственный снут и пребывать в нем ровно одну треть оборота.

Как Главный Координатор Пространственно-Временных Связей отдела Второго Закона он должен был контролировать все средне- и крупномасштабное, что происходило в курируемом им Секторе Галактики, на предмет выявления и недопущения неконтролируемых флуктуации. Но в душе-то Фомич был принципиальным противником всяческого равновесия, как структурированного, так и бесструктурного. Какой-то глубинной интуицией ощущал он, что думать над проблемами бытия в условиях глобального, в том числе умственного, равновесия затруднительно.

От философских размышлений Фомича отвлек шелестящий звук и сочный, поставленный бас рявкнул в окружающее пространство:

— Внимание всем Соратникам! Приготовиться к принятию Директивы Спонсора Сектора!

Ничего хорошего Фомич от директив Спонсора Сектора не ждал и в силу служебного положения мог их не принимать. Но из любопытства решил ознакомиться и с лязгом дернул на себя рычаг Тумблера Исходящих Указаний. Из подающей щели с шорохом полез рулонный лист ядовито-салатной ксетобумаги. Фомич обреченно уставился на текст. Текст гласил:

«Совершенно секретно.

Всем соратникам Сектора.

Настоящим довожу до сведения соратников, что проект Тотального Облунивания Планетарных Оъектов успешно приведен к логическому завершению.

Однако, во вверенном мне Секторе наблюдаются значительные отклонения от равновесного состояния в виде немотивируемых взрывов Сверхновых, Новых; скоплений плотной материи в виде звезд-гигантов и неоправданно больших перерасходов энергии в голубых карликах.

Согласно расчетов Отдела Головных Преобразований оптимальным состоянием скопления плотной материи является состояние красного карлика. Настоятельно рекомендую всем Соратникам направить свои усилия к разрешению возникшей проблемы».

— Сволочи, — вырвалось у Фомича не свойственное ему соленое словечко, — уже и за звезды принялись.

Он в сердцах рванул на себя рычаг Личных Отправлений и, лихорадочно манипулируя джойстиком, на скорую руку составил послание Спонсору следующего содержания:

«От Главного Координатора Пространственно-Временных Связей Фомича.

Настоящим довожу до вашего сведения свои принципиальные соображения относительно предлагаемого плана оптимизации состояния плотной материи в Секторе. Полагаю необходимым уведомить вас, что согласно общеизвестной теории Брандмауэра-Формовского, начисто игнорируемой многоуважаемым Отделом Головных Преобразований, любые структурные вмешательства в направлении повышения энтропии и достижения очередного энергетического минимума, сопровождаемые глобальным выделением энергии, влекут за собой необратимые континуальные последствия с непредсказуемым поведением энтропии в системе. Попросту говоря, существование и Сектора, и самого Управления в данной пространственно-временной действительности будет поставлено под угрозу.

Подпись: Фомич».

Фомич еще раз просмотрел послание и остался им вполне доволен.

«Этим их не проймешь, но для предстоящей борьбы за звезды будет не лишним». Он потянулся было к рычагу Отправления Корреспонденции, как вдруг замигал индикатор приема срочного сообщения. Фомич недоуменно перемигнулся слева направо обоими рядами гляделок и рванул рычаг приема. Из устройства тут же пополз текст сообщения.

«Специально для Фомича.

Строго Конфиденциально.

По прочтении — уничтожить посредством пищеварения.

Официальное разъяснение.

Настоящим довожу до вашего сведения, что в свете намечаемых преобразований плотной материи в Секторе, аналитическим подразделением Сектора разработаны следующие методы утилизации излишков энергии в целях недопущения проявлений нежелательных последствий, предсказываемых теорией Брандмауэра-Формовского:

— высокочастотная энергия подлежит утилизации посредством наполнения ей Черных Дыр Сектора;

— низкочастотная энергия подлежит утилизации на хозяйственные нужды Сектора;

— невостребованные излишки предполагается равномерно распределить в пространстве Сектора или обменять на соответствующие материальные ценности в соседние Сектора.

Подпись: Начальник Канцелярии Сектора Крюгер».

— Да что же это такое происходит? Причем здесь энергия? Я же имел в виду критическое падение энтропии! — и Фомич озадаченно посмотрел на свою докладную, которую он еще не успел отправить. — А, чтоб вас люпус попрал.

И с этими словами Фомич нажал рычаг, но все еще не Отправлений, а Личной Корреспонденции — как и следовало ожидать, ящик пуст не оказался. Соратники не дремлют!

«Куратору Сектора

Главному Координатору

Пространственно-Временных Связей Фомичу

Копия в Совет Спонсоров

ДОНЕСЕНИЕ

Настоящим доводим до вашего сведения, что работающий во вверенном вам Секторе Техник-Наладчик Лукреций в противоречие духу и букве последней Директивы Спонсора, а также в целях извлечения шкурных интересов, вступил в преступный сговор с небезызвестными обитателями Микзара-5, намереваясь абсолютно злостным и совершенно беспринципным образом осуществить локальное вмешательство в Величайший Второй Закон путем недопущения превращения безукоризненно желтого карлика, известного ранее как Белый Сверхгигант Микзар, в просторечии именовавшегося „Бриллиант Ночного Неба“, в Оптимальный Красный Карлик. Требуем незамедлительных и решительных воздействий с целью пресечения возмутительных и наглых деяний вышеобозначенного субъекта.

Подпись: Группа Бдящих Соратников».

Некоторое время Фомич размышлял. Затем нажал рычаг Вызова. Незамедлительно всхлопнулся проем и в снут шагнул Лукреций. Приняв предусмотренный Уставом изгиб с растопыриванием он, как обычно, заорал:

— Главный Координатор Фомич!..

— Оставьте, Лукреций, будет вам. От ваших инфрачастот у меня в ушах волнирует.

— Ну вот и я о том же, шеф.

— Приваливайтесь, — и Фомич указал на стоящее посреди снута седадло.

Лукреций неторопливо подошел и со свойственной ему легкой небрежностью, опустился в седадло.

— Видите ли, Лукреций, — начал Фомич. — Тут такое дело… Ну в общем прочтите.

С пяток сотых долей оборота Лукреций осознавал прочитанное, медленно покрываясь гневными цветами видимой и невидимой части спектра. Наконец, не выдержал и взорвался:

— Хулиганье! Астронавты хреновы! Завистники клюповатые!

— Так значит, это правда? — цвет нескрываемой радости проступил на лице Фомича.

— В каком это смысле? — насторожился Лукреций.

— А вот прочитайте-ка еще и вот это, — и Фомич перебросил Лукрецию Директиву.

— Так ведь секретно же, шеф, — осторожно возразил Лукреций.

Хотя он, как и все соратники Сектора уже ее читал, но принимать секретный документ не по официальному каналу считалось в Управлении дурным тоном.

— Я хочу, чтобы вы вникли, — Фомич хорошо знал, как Техники читают Директивы. Они их попросту не читают.

— То есть как — красные карлики?! — стал постепенно доходить до Лукреция смысл прочитанного. — Надо ж такому… Я ж с них половину уже взял… Назад ведь уж никак… Как же ж теперь-то?..

— Значит, правда, — удовлетворенно заметил Фомич. — Вы знаете, Кеша, я ведь давно за вами наблюдаю.

— И этот тоже наблюдает, — недоуменно проворчал Лукреций. — Что-то я стал слишком популярен.

— Я очень рад, Кеша, что в вашем лице, заметим, единственно нормальном лице во всем Секторе, я нашел твердого и непримиримого борца с принятой в нашем Управлении Концепцией Равновесия. Я не ошибаюсь?

— А клюпы его знают, — окончательно запутался Лукреций.

— Вот-вот. Видите ли, Кеша, бытие вещей есть их представление. А теперь посмотрите вокруг, что там видно, что, так сказать, представляется? Правильно, одни красные карлики, миллиарды красных уродцев, болезненно-красное пятно на теле Галактики, величиной в целый Сектор, — Фомич откинулся в седадле и как-то отрешенно, с признаками брезгливого недоумения, посмотрел поверх головы Лукреция.

Казалось, он созерцал то ли голограмму Верховного Спонсора, то ли панораму Сектора, побитую красными точками красных карликов, как изъеденный молью пиджак. Но, спохватившись, добавил: — Но зачем вы взяли деньги? Борьба за справедливость — дело бескорыстное!

— Мне без денег никак нельзя, — угрюмо пробормотал Лукреций. И, используя редкое жаргонное словечко «человек», пояснил: — Я человек пьющий.

Это объясняло многое.

— А, понимаю, понимаю. Вынужденные обстоятельства. Я, помнится, в детстве тоже… — Фомич, правда, имел в виду вовсе не питие, а напротив, именно вынужденные обстоятельства. — Впрочем, к делу это не относится.

Фомич замолчал. Молчал и Лукреций, сосредоточенно разглядывая панорамные пейзажи различных секториальных достопримечательностей. Молчание все затягивалось. Наконец, Лукреций не выдержал.

— Ну так что же, босс? — и вернулся к рассматриванию достопримечательностей.

— Я понимаю, Лукреций, что возможности ваши невелики. Кстати, на сколько циклов качания вы загрузили «Демона Максвелла»?

— Дык на все три, — сказал Техник-Наладчик, а про себя подумал: «Знал бы ты о моих возможностях!»

— На все три? Гм. А под каким углом к этой звезде вы его установили?

— Ясное дело — под предельным, — Лукреций не любил полутонов и незавершенностей. Он все делал по максимуму, но в рамках оплаты.

— Вот это дело! Вы хоть представляете, Кеша, что там будет через полтора-два длива?

— Как что будет? Белый Сверхгигант! Согласно уговору, в аккурат на два миллиона, — воскликнул Кеша и осекся. Он внезапно стал осознавать, чем это ему грозит. — А что, — сбавил он тон, — планетки те, Микзары, распылиться могут, поплавиться? Или еще что похуже?

— Да видишь ли, не в планетках дело. Здесь, понимаешь, дело покруче. Не планетки — тебя распылить могут, а если я не воспрепятствую, то и меня. Секретную инструкцию 1867-ЮГ2 читал?

— А как же. Злонамеренное использование служебного оборудования в личных корыстных целях при отягчающих обстоятельствах.

— Да какое там использование в личных целях?! Использование — это мелочь. Ты же своей установочкой весь их план переустройства Сектора на экзистенцию переведешь.

— Чего? — не понял Лукреций.

— Та же инструкция, пункт бэ.

— Ну?.. Ни фига себе! Так это ж что ж? Это ж меня…

— Вот и поговорили. А остановить демона твоего уже нельзя?

— Никакой возможности, шеф.

— Чудненько. Кеша! Мы их не докладными, а делами уделаем. Мы им субстанциональную жижу-то из сморкалок повыпускаем. Они у нас предикатами ходить будут, — распалился Фомич, любовно оглаживая рычаги пульта. — Мы им сделаем представление вещественности. Еще то представление!

— А как же пункт бэ?

— Сформулируем следующим образом, — Фомич взялся за джойстик. — «Ввиду сложившейся необратимости ситуации признать действия Техника-Наладчика Лукреция проявлением халатной небрежности, влекущей административное взыскание третьего уровня». Ну, здесь еще пару слов от себя и подпись.

— Постой, постой, шеф! Третьего уровня? Так это же лишение зарплаты на три пука! Нет. Невозможно.

— Ну, тогда пункт бэ. Вот, собственно, какова альтернативка-то. Ну что, подпись ставить будешь?

— Буду, — обреченно согласился Лукреций и потянулся к протоколу.

— Вот и чудненько. Как говорится, когда понадобимся, нас вызовут. Ступай и не бери в голову.

По снуту пронесся шорох схлопнувшегося впускателя. И Фомич уставился в окно.

А за окном загорались огни планетополиса. Мирно перемигивались рекламные щиты, величественно проносились вечерние гравиробусы, народ сновал по улицам. Неторопливо курсировал среди этой суматохи полицейский дирижатор. Видно, дел у него особых не было. Все было как обычно, спокойно. Только под мощным защитным куполом повышенной безопасности рвались фотонные брызгалки и неистово сверкали вспышки грависторных расщепителей: это на игровой площадке детского садика родители забирали своих детей.

И над планетарным спокойным благополучием, из-за крыш далеких, почти не различимых в золотистой вечерней дымке небоскребов, медленно и неотвратимо вставала роковая Радиогалактика У. А ничего не подозревающий народ расползался по своим обиталищам, чтобы спокойно отужинать, всосать вместе с новостями вечерние блюмы и заснуть. С тем, чтобы не завтра, так послезавтра, проснуться лучистым, прохладным утром в мире, над которым уже нависла жуткая и практически неодолимая опасность.

Но это потом. А пока… Спи спокойно, мир, твой час еще не пробил. Стрелки твоих часов еще не сошлись в грозную, все разверзающую прямую. Еще не ударили молоточки, разнося над тобой фатальный грохот падающих стен, погребающих под собой осколки твоей Судьбы. Спи спокойно, мир. Спи. Пока…

И Фомич отвернулся от окна.

А через пару сотых он уже запрашивал информацию о последних событиях в зонах Сектора, лежащих в направлении дуальной компоненты волнового вектора Радиогалактики У.

Глава 4

В Техничке у Лукреция было прохладно и сумрачно. За плавными изгибами защитного поля угадывались контуры роботов и разнообразных устройств. Это была Внешняя Техничка. Во Внутреннюю, надежно укрытую особым личным полем, Лукреций никого и никогда не впускал. На это у него были серьезные причины.

Во-первых, бар. Комбинация размещенных там напитков была настолько уникальна, что от рождения не склонный доверять кому бы то ни было Кеша не подпустил бы к нему и робота-мусорщика, не то что мыслящего индивида. Ведь, невзирая на строжайший запрет Совета Спонсоров, в Секторе, как впрочем и в прочих Секторах процветало безудержное пьянство, что, возможно, объяснялось спецификой службы. Во всяком случае, Отдел Психологии и Выявления Скрытых Сдвигов отказывался дать вразумительное объяснение.

Во-вторых, оранжерея. Освещаемая голубым искусственным светилом, она содержала массу удивительных растений, извлеченных Лукрецием из всевозможных уголков Галактики. Растения цвели, благоухали, передвигались с музыкальными шорохами, наигрывали мелодии дальних миров. Иногда они устраивали праздничные иллюминации, и тогда Внутренняя Техничка озарялась волшебными всполохами. К этим моментам Лукреций готовился особо, подбирая изысканные сочетания напитков. А затем уютно устраивался на тилокане и созерцал.

Но главным сокровищем фитоколлекции было росшее посреди оранжереи Белое Разумное Дерево из Рассеянного Звездного Скопления Неспящих Акав. Дерево приветственно шелестело гибколучистыми листозами при появлении Лукреция. У Лукреция же было в отношении Белого Дерева странное чувство, понять которое невозможно без знакомства с двумя Мистическими Теориями Брака. Но об этом чуть позже.

Потому что было еще и в-третьих. И этим «в-третьих» был особый сейф, в котором Лукреций хранил самые важные, самые дорогие ему инструменты и технические принадлежности. Сейф стоял за толстенным каменным стволом Карабобистого Ликатра и запирался единственным в Галактике Магнолистым Знаком, который Лукреций переписал так, что кроме него сейф никто не то чтоб открыть, даже обнаружить был не в состоянии.

В нем наряду с ковырялками и пропиливалками собственноручной сборки Лукреций хранил добытые в легендарные времена своей молодости Абсолютный Статический Застопариватель и Локальный Пространственный Тормоз, изготовленные загадочными, никем никогда не встречаемыми Анонимными Мастерами. Разумеется, в единственном экземпляре, как и все, что они делали. Иногда, будучи в особом настроении, Лукреций отмыкал сейф и любовался этими замечательными предметами. Но не долго. Так как все пять передних тянулись к инструментам, возникало необоримое желание немедленно их как-нибудь использовать. А когда он глядел на инструменты Анонимных Мастеров, то поднималось в нем ощущение собственного всемогущества, в общем-то несвойственное скромному и неизбалованному жизнью Технику.

Вот и сейчас, находясь под тягостным впечатлением от состоявшегося объяснения с шефом-куратором, Лукреций поспешил к Ликатру и левой передней начертал в воздухе Магнолистый Знак. Знак вспыхнул неоновым и погас. Отчетливо запахло фтором, и в укромной складке поля обнаружился сейф. Тяжелым взглядом Лукреций вперился в его недра, сфокусировал гляделки на массивных изделиях Мастеров и произнес, как припечатал:

— Что ты знаешь-то о моих возможностях, гуманоид! — найдя в этом жутком ругательстве выход обуревавшим его эмоциям.

После чего несколько успокоился. Захлопнул сейф, стер ветошью следы Магнолистого Знака и, ощутив прилив решительности, подошел к бару.

В подсвечиваемой гелиевой плазмой нише уютно располагались, сверкая в розовых лучах, крутобокие и полированные плоскости подающих патрубков-испускателей. Лукреций не любил мучиться проблемой выбора. Он обычно опознавал выбранный напиток по его характерному вкусу уже в процессе.

Вот и сейчас вкусовые пупырки выдали безошибочный диагноз. «Эксгумат печени птицы Хным! Не слишком ли забористо для начала?» — посовещался сам с собой Лукреций, но, вспомнив о навалившихся на него неприятностях, не мешкая опустошил блюм до нижнего уровня и повторил. На этот раз блюм представлял собой тройной аммиачный коньяк, еще более забористый напиток. Лукреций машинально повел гляделками по сторонам в надежде обнаружить закуску, каковой у него в Техничке сроду не водилось. «Вылить что ли? — мелькнула в голове несуразная мысль. — Вылить?! Ну уж это фиг вам».

После второго, благодаря едким парам аммиака, задышалось легко. Очень кстати вспомнилось сакраментальное: «Три к одному — нерушимый Закон Вселенной». На этот раз Кеша не торопясь покачал блюм в передней, обычно выполнявшей функцию весовой, попытался угадать по весу содержимое. Захотелось, чтобы это была зеленуха. Поднес к обонялке. Ошибиться было невозможно — блюм представлял собой трехпроцентный раствор АКП-756/ШУ, напиток давно запрещенный к производству, и в особенности к потреблению галактянами из-за принципиальной непредсказуемости последствий.

Одни от него впадали в безумие, другие улетали к Далеким Неисследованным Мирам и никогда оттуда не возвращались. А в недрах Управления ходили мрачные легенды о трагической судьбе предыдущего Верховного Спонсора.

По самой безобидной из них, однажды в результате то ли недоразумения, то ли преступного умысла, а то и еще хуже, Верховный хватанул пресловутого раствора. И началось страшное. Первым делом Верховный издал Директиву о Поголовном Самосхлопывании Всего Сущего. Соратники, не зная как быть, выпали в ступень. Все-таки, как-никак Верховный. Никто ж не знал о растворе. Началась планомерная подготовка к самосхлопыванию. Но тут Верховный, к счастью, издал вторую Директиву. И она гласила: «Вот так вот!» После чего Верховный самосхлопнулся. Тогда-то все и почувствовали оставшийся от него запах…

«Сколько у меня напитков-то в баре? — напрягся Лукреций. — Пятьсот? Не упомню. Но чтоб такое… Три самых забористых блюма подряд… Видать, такая уж у меня судьба, и ни клюпа тут не поделаешь». С полным блюмом Лукреций, амплитудно раскачиваясь, побрел в оранжерею. Но входить не стал, а остановился в проеме, навалившись на периметр впускателя, не позволяя тому захлопнуться. Впускатель натужно заурчал. Лукреций обвел заслезившимся морщинистым глазом пространство оранжереи.

Взгляд, как обычно, остановился на Белом Разумном Дереве. Странные специфические чувства посетили Лукреция. Раствор испарялся из блюма. Лукреций стоял в его парах и плакал. «Прощай, мое дорогое. Нам выпала доля расстаться. Злая судьба решила воспрепятствовать счастию нашему. Ты, ты… Как ты будешь без меня?.. Одно единственное — среди всего этого… Ты проснешься поутру, распустишь листозы, улыбнешься светилу, а меня рядом с тобой нет…» Так страдал Лукреций, перейдя на несвойственное ему лирическое мышление.

А дело заключалось в том, что Лукреций был приверженцем первой Мистической Теории Брака, хотя и не отдавал себе в этом отчета. Теория гласила, что каждый индивид имеет где-то в галактических просторах свою «половину», без которой он не может обладать полнотой апперцепции. Но вот беда, предупреждала теория, эта половина может принадлежать не только той же общности, что и индивид, но и любой другой общности разумных или псевдоразумных. А следовательно, шансы отыскать ее среди населения Галактики были исчезающе малы.

В противовес этой пессимистической теории существовала вторая, утверждавшая, что никаких детерминированных половин не существует. В брак, согласно нее, можно вступать практически с любым живым и даже квазиживым объектом. Но при этом индивид необратимо утрачивает свою апперцепцию, которую невозможно обрести и в своей «половине». Апперцепцию, согласно теории, следовало искать вовне. Где — теория не сообщала.

Лукреций вряд ли мог понять сложные построения второй Теории, поэтому ничто не могло ему помешать действовать в русле первой. Увидав однажды Дерево в Центральном Общественном Парке планеты Курикату-Д, он ощутил неодолимое влечение, которое с трудом сдерживал до вечера. А ночью проник через тройную силовую ограду Парка, выкопал и похитил Дерево. Дерево не возражало.

И с тех пор Лукреций не уставал любоваться своим единственным Белым Разумным Деревом из Рассеянного Звездного Скопления Неспящих Акав. Если бы Лукреций был чуточку Фомичем, он бы несомненно вступил в плотный ментальный контакт с Деревом. Но Фомичем он не был. И только удобрял и поливал Дерево дорогими витаминизированными распоями.

И вот сейчас он прощался, как ему казалось, навсегда, И с чувством глубокого сожаления о нереализованных жизненных возможностях, памятуя о Достоинстве Техника, Лукреций перекачал остатки зловещего раствора из блюма в себя…

Этой же ночью Фомич остался на работе. Под вечер таинственная Радиогалактика У стала в дециметровом диапазоне передавать фрагменты сюиты Крампоньского. В зашифрованном виде. Смысл явления для Наблюдателей Управления оказался непостижимым. Возникла, правда, идейка, мол, и в других галактиках существует разумная жизнь. И только Фомич начинал кое о чем догадываться. Впрочем, догадываться он начал довольно давно. Но ни с кем своими догадками делиться не спешил. Мало ли что могут о нем подумать? Хотя, что о нем могут подумать, Фомич знал.

Как обычно, спать не хотелось. С нескрываемой иронией он обозревал объемные панорамы сводок. Он понимал — энергетическое воздействие Радиогалактики У резко усилилось. Но кроме того — параллельно этому внегалактическому давлению количество красных карликов в Секторе, согласно Плану Окраснения, все прибавлялось. «Оперативны как никогда», — отметил про себя Фомич.

В эту ночь Фомич вступил в свой третий контакт с Галактической Ментальной Сетью, факт существования которой науке известен не был.

В первый раз он вступил в контакт с ней при рождении и почти не помнил его. Зато хорошо помнил второй.

Был он тогда еще совершенно юн, полон радужных проектов, и мир казался ему умопостигаемым. Контакт произошел ночью, когда все его друзья, с которыми он подался в поход на планетку Мутных Гыр уже спали, утомившись после дневного переброса. Фомич, как и в эту ночь, долго смотрел на звезды. Над ним плавно перемещались туманности, галактики, шаровые скопления, перемигивались пульсары и резко обозначали себя во мраке ночи падающие звезды. Фомичу даже казалось, что он ощущает дыхание Черных Дыр, гравитационно активизирующих виртуальные частицы в близлежащем вакууме. Было хорошо как никогда прежде. В какое-то мгновение показалось, что он видит далекую черную дыру. И он приблизился к ней, или она к нему.

Он проваливался, нет, плавно опускался в нее. И уже оттуда увидел себя, лежащего на вершине парящей над океаном горы на планете Мутных Гыр, созерцающего Галактику. И он же был самой Галактикой, смотревшей сейчас на него. В этом совмещении и заключался контакт. Но это Фомич понял позднее.

Вот и сейчас Фомич внезапно обнаружил себя парящим над гигантской линзой Галактики. И где-то за Вшшой он достоверно почувствовал присутствие чего-то нового, чего не было во время второго контакта. Фомич откуда-то знал, что это такое. Он стал медленно (быстро ему не позволяла огромность пространства) поворачиваться. И в поле его луча, величественно сияя в темной синеве межгалактического пространства, вошла она — Радиогалактика У. Только была она сейчас не маленьким туманным пятнышком в оптическом диапазоне, не большим разноцветным пятном в радиоспектре, а огромным золотистым шаром, окруженным сияющим, переливающимся всеми цветами спектров нимбом. И смотреть на нее Фомичу было необычайно приятно. И в следующий миг Фомич осознал, что он смотрит глазами этой Радиогалактики на его родимую Галактику. Но что это? Родимая Галактика исчезла, отсутствует напрочь, а его мысль-У летит в сторону пустоты, где когда-то была она, и несет в себе… Ах!

Холодный пот прошиб Фомича. Он очнулся и понял, что по-прежнему сидит в своем снуте, пришибленный невероятным откровением: родимая Галактика под угрозой исчезновения.

Итак, в огромном тускале Управления, погруженном во мрак ночи, помимо роботов-уборщиков находились две живые души — мучительно размышляющий у себя в снуте Фомич и не менее мучительно пьяный Лукреций под сенью Разумного Белого Дерева. Что-то роковое должно было случиться в эту ночь…

Глава 5

Начальник Канцелярии Сектора Крюгер с утра пребывал в скверном расположении духа. Причин тому было немало. Предстояло принимать решение, а принимать единоличные решения было не в правилах Крюгера. Был он осторожный малый, и собственные решения предпочитал облекать в коллегиальные формы.

С утра в Секторе воцарилась полная неразбериха. Подобное творилось за все долгие пятьдесят эпициклов безупречной крюгеровой службы в Управлении только во времена Великой Смуты. Тогда Большой Жмых из общности Интравертов, гениальный вычислитель и не менее гениальный авантюрист неопровержимо доказал, что в ближайшие полтора миллиарда оборотов Вселенная сожмется и схлопнется. И, соответственно, представил точную дату конца света — всемирного коллапса. Смута разразилась немедленно. Тысячи ошалевших пророков принялись призывать к покаянию, угрожая Великой Дезинтеграцией Вневещественных Модусов, как известно, имманентно присущих всем Мыслящим Индивидам. Отдаленность катастрофы во времени никого не смущала — ни пророков, ни их буйных последователей. На волне этого маразма Большой Жмых попытался подгрести под себя седадло Верховного Спонсора. А миллионы сочувствующих ему галактян готовы были надругаться над лицами и атрибутами, олицетворяющими власть и порядок. Это были кошмарные дливы.

Крюгер желчно ухмыльнулся. Забыли, забыли тогда о его роли в ликвидации смуты. Тогда он не сомневался, что станет если не самим Верховным (это в самом благоприятном случае), то уж Спонсором Сектора точно. И что? Был Помощником, стал Начальником Канцелярии.

А ведь именно он, Крюгер, раскопал в космическом пространстве Древнего Каменного Дула. И Дул, ухмыляясь со стереоэкранов своей каменной ухмылкой, поведал Галактике свои воспоминания о всех подобных расчетах. Он вывалил на головы галактян все, начиная от неминуемых систематических ошибок, до употребляемых исследователями авантюрных допущений и прямых подтасовок. Но главным козырем в его неторопливой мнеморечи стало четкое понимание Закона Больших Чисел, против которого, оказывается, никому не дано переть.

И вот теперь новая кризисная ситуация. Да еще и какая! Второго своего шанса Крюгер упускать был не намерен. «Только не спешить. Поспешишь — клюпов насмешишь. Хоть три к одному и нерушимый Закон Вселенной, но третьего, похоже, не будет. Стар я, дети мои, ох как стар! Хотя, опять же, смотря как на это посмотреть. Нынешний Верховный-то подряхлее будет! А нам, киберам, что сделается, нам все дливы нипочем», — тут Крюгер поспешил прервать опасное течение мыслей. Еще не забылись древние времена Владычества Гуманоидов и их верных слуг Киберов, и то, как после сокрушения гуманоидов Универсальным Разумным Вирусом, развернулась Тотальная Охота на киберов.

Крюгер тогда уцелел чудом. Только новейшая усовершенствованная мыслесхема да исключительное положение Особого Кибера самого Первого Гражданина и спасли. Приятная все-таки штука — доступ к Личному Сверхдальнему Звездолету, равно как и отмычка к Тайному Подпространственному Туннелю. Проблема заключалась только в необходимости блокирования мыслекода. Тот никакой блокировке принципиально не поддавался. В этом, собственно, и заключалась разница между Кибером и иным мыслящим индивидом. Но дальновидный и предусмотрительный Крюгер вступил в контакт с таинственным и могучим Орденом Анонимных Мастеров, бросив Первого Гражданина на произвол судьбы. О чем, впрочем, Крюгер никогда не сожалел. Мастера, конечно, могли и отказать. Они могли вообще не выйти на контакт, но отчего-то вышли. Сами. «Интересно, почему? — подумал Крюгер. — Говорят, Мастера без умысла ничего не делают. Сколько уж утекло, а так и не понял, почему».

Итак, что же такое творилось в Секторе? С самого начала оборота в Канцелярию стала поступать информация о катастрофических превращениях красных карликов в голубые гиганты. Сообщения имели истерический оттенок. Такой же сделалась и атмосфера в Канцелярии. А Спонсор Сектора за истекшие две доли оборота вообще ни разу не отозвался из своего Кабинета.

Спонсор сидел в глубоком мухровистом седадле, раскинув по сторонам все свои тройные отростки и пребывал в прострации. Его радужные гляделки выпукло торчали, направленные в никуда. По лысому черепу-рекуператору стекали янтарные капли хладорных эманаций. А на его рабочий пульт из всевозможных приемников валились и валились экстренные сообщения о внезапных, необъяснимых трансверсиях красных карликов. Это означало конец дерзновенных планов и крах надежд на седадло Верховного. Это был конец карьеры.

Крюгер помассировал лобные доли и вновь включился в процесс осмысления фактов. С нездоровой настойчивостью донимал депешами Шеф Охраны. Депеши были выдержаны в отменно безапелляционном духе и сообщали об одном и том же факте: за время истекшей трети оборота на многих Пунктах Управления Звездными Потоками в Секторе были замечены два индивида. Оба индивида опознаны. Однако, способ их проникновения на территорию Пунктов выявить не удалось. Оба индивида злостным и решительным образом вмешивались в работу Управляющих Устройств. Действия охраны были безупречны, но, увы, безрезультатны.

Итак, на пульт Крюгеру поступали одна за другой депеши. И в каждой вновь пришедшей сообщался новый факт злостного вторжения двух преступников на очередной Пункт Управления в очередной звездной системе. Причем время вторжения было одним и тем же. Крюгер смотрел на большую стереокарту Сектора и сосредоточенно насвистывал свою любимую Расслабляющую Последовательность.

— Не может такого быть, — убеждал себя Крюгер, — одни и те же индивиды в одно и тоже время — невозможно. Хотя с другой стороны… Однако согласно общеизвестной теории… Да нет! Ерунда все это. Ясно одно — мой великий План Окраснения завалили так, что уж и не выправишь.

Крюгер задумчиво покачался в своем седадле. Что-то этом деле было такое, что мог уловить лишь он, Крюгер. Что-то подсказывало ему, что это не крах, не катастрофа, а шанс. Только не спешить.

А Шеф Охраны уже требовал от Крюгера санкции на арест обоих преступников, а заодно и чрезвычайных полномочий себе и своему Первому Помощнику, с которым, как было известно Крюгеру, он состоял в дальних родственных связях.

Крюгер с неким эстетическим садизмом отправил Шефу Охраны предписание, что поскольку ваша информация логически противоречива, то будьте любезны, не сочтите за труд и поработайте головой. Перепроверьте факты еще раз. Канцелярия, между тем, выясняет ситуацию по своим каналам.

Как раз в это время очнулся от тяжкого забытья под сенью Белого Разумного Дерева похмельный Лукреций. События прошедшей ночи не оставили в его памяти никаких следов. Нужно было как-то поправить физиологическое состояние.

Лукреций прошествовал к бару. Звонко щелкнул клапан испускателя, и Кеша торопливо всосал блюм — низкотемпературную содовую, прекрасный радонистый напиток. Затем неожиданно последовали второй и третий. Приступать к прямым обязанностям не хотелось, и Лукреций в обнимку с четвертым, на этот раз с пропиленовым, вполне ликерным блюмом вновь уютно расположился под сенью Дерева, дабы не спеша посмаковать утреннюю прочуханку.

Лукрецию вспомнился Фомич. «Интересный мужик. Два длива даже ЦУ не давал, а здесь тебе враз то ли отчебучка, то ли прочехвостка, а то и… Уж не использовал ли он меня? Но я же сам с этим демоном. Неужели все знал заранее? А! Может он сам все подстроил, и Ынтров тоже?!» Но вспомнились верхние сканирующие дуги Старого Ынтра, и версия отпала.

Скачкообразное движение мыслей прервало назойливое поскребывание во впускателе. Раздосадованный тем, что ему не дают додумать что-то очень важное, Кеша меланхолично нажал тумблер Разблокирования. Впускатель всхлопнулся, и в Техничку втиснулся робот-уборщик.

— Ежепуковая уборка, — гнусаво пропищал робот.

— Валяй, — мрачно согласился Техник.

И вдруг совершенно спонтанно выбросил вперед правую верхнюю и патетически произнес:

Злословьте — я от рук отбился!
Пророчьте — мол, на дно паду!
НО!
Я в экзистенции родился
И в экзистенцию уйду!

Уборщик замер. И, медленно поворотившись вокруг третьей вспомогательной, дребезжащим тенорком вопросил:

— Что, стишки, что ли? Уж не самого ли Корнелиуса Небывалого?

Мои! — запальчиво ответствовал Лукреций и, запоздало сообразив, поперхнулся блюмом. — Ты откуда это стихами понимаешь, железяка заклюпоновая?

— Насчет железяки — это, брат Техник, давно мохом поросло, — ухмыльнулся робот-уборщик и игриво добавил: — А вот фокус-покус!

Валяй, — повторно согласился Лукреций, снова погружаясь в объятия меланхолии.

Уборщик ухватился всеми верхними хватателями за голову и принялся отдирать ее. Раздался треск и скрежет металла.

«Доблюмился. Робот-самоубийца мерещится, — нехотя подумал Лукреций. — Надо бы это дело того…» И Лукреций нетвердой походкой направился мимо робота к своему бару.

За спиной лязгало и грохотало. Во все стороны сыпались шестеренки, разлетались куски покореженного металла, слышался треск высоковольтных разрядов и басовитое гудение плазменных вспышек. Эти техногенные звуки сопровождало гнусавое бормотание на странном наречии.

«Вот ведь, — удивился Лукреций, — ругательства-то из системы Айо-Какайна. Давненько я такого не слыхивал».

— Эй, почтеннейший, — гнусаво пропищали у него за спиной.

Лукреций не спеша развернулся к докучливому посетителю. На него уставились чем-то знакомые гляделки.

— Ты кто такой? — озадаченно вопросил Лукреций. — А робот куда делся?

— А я и есть тот самый. Но не робот, как видишь. Что, удался фокус?

— Куда как удался, — раздраженно пнул какой-то железный обломок Лукреций. Он не любил дурацких шуток. — А ну, вываливай отсюда!

— Это тебе, брат Техник, отсюда валить надо, да побыстрее.

— Чего-чего?! — грозно переспросил Кеша и недвусмысленно занес верхнюю с блюмом над головой аборигена.

— Помнишь, «У Сверхновой»? Шевели мозгой, Техник, времени-то в обрез. Я ведь тогда специально хотел тебя предупредить — не связывайся ты с этими Гравористыми. Дохлое это дело.

— А-а… Не тебя ли я завинтил своим коронным?

— Нам, Айо-Какайна, твои коронные не страшны. Это Ынтры, Ынтры меня пропотенцировали.

— Ну а теперь чего тебе?

— Мы за тобой давно наблюдаем.

— Ну, вы достали уже, наблюдатели! Куда ни кинь — везде наблюдатели…

— Ты ведь Цыца, из Лесопроходимцев, знаешь? — не сбавлял напора абориген, вперив свой указующий хоботок в Лукреция.

При упоминании Цыца Кеша насторожился.

— Ну так и что ж? Кто ж его не знает?

— Накрылся Цыц, — понизил голос абориген. — Пять дливов тому погорел на пустячном деле — и в Отстой. С тех пор ни слуху ни духу.

Верхняя правая с полузабытым блюмом медленно опустилась. С Цыцем у Лукреция случались интересные встречи. А десять дливов тому Цыц сделал ему любопытное предложение, и Лукреций это предложение не отверг. Сделку обмывали все в той же «У Сверхновой», изрядно повеселились. Затем Цыц отбыл и больше вестей о нем не поступало.

— И теперь, — продолжал абориген, — у нас одна надежда — на тебя, о Лукреций! И на твои чудесные и могучие устройства! — и вытянул дрожащий от волнения хоботок в направлении Карабобистого Ликатра.

— У кого же это у нас? — машинально поинтересовался Техник.

— У борцов за независимость Айо-Какайна!

— Да нет, брат, темнишь. Какая там независимость. А не пошел бы ты, ну, скажем, э-э…

— После твоих ночных художеств тебе надо переть отсюда, — не дал ему развить мысль абориген. — Укрывище у нас имеется. Надежное, не сомневайся. Мы только на вид незначительны! А на самом деле мы… И абориген сделал многозначительную паузу. После нее он собирался кое-что добавить. Но не успел.

На этот раз «коронный» завинтил его не снимая с места. Абориген как стоял, так и зарылся в груду металла. И явных признаков жизнедеятельности больше не подавал.

Лукреций потер одна об другую обе верхние, с удивлением обнаружив между ними недопитый блюм. Вдруг что-то вспомнилось из прошлой ночи. Смутное что-то.

— Что это он там о ночных художествах болтал? — вдруг задумался Лукреций.

Какие-то непонятные чувства, не свойственные его натуре, промелькнули и обозначились туманными силуэтами в замутненном сознании. Что-то хорошее проглядывало в этих чувствах, и оно было связано с Белым Деревом. Лукреций за разрешением вопроса повернулся было к аборигену, но, увидев результат своих стараний, махнул верхней и с надеждой посмотрел на Белое Разумное Дерево.

— Ты что-нибудь помнишь? — обратился Лукреций к Дереву.

Дерево трепетно зашелестело листозами. По оранжерее прокатилась волна тончайшего аромата.

— А я вот ничего не помню, — расстроился Лукреций. — А ну еще разок.

Аромат усилился.

— Все равно не помню. Хотя… Это что ж, я, кажись, с тобой навеки прощался? Странно… Это дело надо того… — и Лукреций, в задумчивой грусти переступив через аборигена, поплелся к бару.

В это же время Фомич трудился не разгибаясь у себя в снуте. Он считал и пересчитывал. Хотя это занятие было и противно его натуре, но припекло. После связи с Галактической Ментальной Сетью, Фомич сообразил, что послание Радиогалактики У закодировано в сюите Крампоньского. И шифр ему откуда-то известен. «Ага», — подумал Фомич и, вытащив из ниши джойстик управления рассчетным модулем, погрузился в вычисления.

Первым делом он расшифровал послание Радиогалактики У. Сюита Крампоньского превратилась в стройные ряды математических символов. Фомич удовлетворите вздохнул. Все сходилось. Только вот выводы… И Фомич с болезненной даже для него сосредоточенностью принялся манипулировать джойстиком, пытаясь выяснить и сформулировать последствия вмешательства Радиогалактики, учтя все факторы. Это оказалось настолько нетривиальным делом, что Фомич засиделся до утра.

Глава 6

«Что за игру ведет этот Фомич? — неспешно размышлял Крюгер. — Что-то такое он во мне вызывает. А что, если и он тоже кибер? А кстати, где он сейчас? Что там Шеф Охраны пишет? Ага, ничего не пишет. Ему сперва ордер подавай, а уж потом он начнет выяснять. А Фомич-то, небось, уже тю-тю».

Крюгер взялся за рычаг секретарского канала. Слушаю, — несколько истерично откликнулся референт.

— Э… э, голубчик, не подскажешь ли, где, понимаешь, можно в данный момент найти Главного Координатора Пространственно-Временных Связей?

— Фомича? — успокоился немного референт. — Так у себя ж, в снуте.

— Что-о-о?

Референт испуганно отключился. «Так значит он ведет хитрую игру. Хм, на него не похоже. А что, если попытаться поприжать? Да нет, надо тоньше. Ясно, что он к этому готов. А ну-ка, где там у нас его писулька давешняя? Ага. Так-с. Стало быть, все предвидел и сигнализировал. И Спонсор читал, но не отреагировал, а зря, как выясняется. Значит, мы писульку пока попридержим. А вот Фомича прощупать бы надо. Так, издалека». И Крюгер потянул рычаг Личной Корреспонденции.

На пульт Фомича выскочил лист ксетобумаги. Он недоуменно оторвался от расчетов и пробежал текст взглядом. И раззеленелся. Ибо полученный текст гласил:

«Уважаемый Фомич, внимательно ознакомившись в частном порядке с Вашими соображениями относительно воздействия процессов Окраснения в свете теории Брандмауэра-Формовского, я пришел к глубокому убеждению, что Ваши сомнения небезосновательны. Дабы…»

— Что? Он пришел к убеждению, засранец! Поздно. Сейчас ты у меня узнаешь все последствия.

И Фомич, сработав джойстиком грозный текст, неторопливо, с явным наслаждением потянул на себя рычаг все той же Личной Корреспонденции.

Крюгер не рассчитывал на столь быстрый ответ. «Ага, голубчик, отозвался». Он разложил лист ярко-голубой с золотым неофициальным обрезом ксетобумаги перед собой, тщательно разгладив его левой промежуточной.

Слов в тексте было мало, а математических значков, наоборот, много. Смысл послания отказывался укладываться в сознании. Но вот до Крюгера начало доходить. В глотательнице что-то стало мешать и осложнять дыхание. Нижняя жевательная отвисла так, что чуть не грохнулась о пульт. Гамма всевозможных расцветок прокатилась туда-сюда по телу Крюгера. Он понял, что это сама Судьба посылает ему шанс. Путь к седадлу Верховного вдруг стал зрим даже с закрытыми гляделками: Крюгер вычленил Главное Правило Момента — дать санкцию на арест Фомича и Лукреция от своего имени он не может.

Почему не может? А в самом деле, почему? Только не спешить, думал Крюгер. Проанализируем тщательнее. Он же кибер, явный и несомненный. У нас, киберов, нюх друг на друга, да и без того все очевидно. Ведь как уверен в себе, стервец. А почему уверен? Предполагается, что могущество у него несомненное. О том свидетельствуют ночные события. Сидит и ждет, иначе зачем сидеть. Не ареста же ожидает, кибер все-таки. А вдруг, именно ареста? Стоп, что-то я заспешил. Посмотрим с другой стороны. Чего бы ждал я на его месте? Зная, что Начальник Канцелярии тоже кибер — я-то догадался про него — стало быть…

Картина вырисовывалась следующая. Кибер Фомич наверняка осуществляет хитроумный план. И как кибер он преследует, несомненно, глобальные цели. Иначе киберы просто не умеют. Или стать Верховным или вообще ликвидировать Управление — это все достойные цели. Но и в том и в другом случае Крюгер остается не у дел. Да и вообще, «кибер с кибером в одой норе не уживется». Крюгеру даже казалось, что Фомич уже все просчитал и он, Крюгер, обречен.

Эта мысль тяжелым рупером давила на Начальника Канцелярии, все валилось из головы. Однако… Замысел Фомича построен, наверняка, по нехитрой схеме: «Он знает что я знаю что он знает что я кибер. И я знаю что он знает что я знаю что он кибер». Следовательно, ждет от меня действий, неважно каких, важно, что это действия кибера. Не дождется! Но полнотой информации мне обладать надо? Надо. Этим сейчас и займемся.

Крюгер послал кольцевой запрос по спецканалу на предмет наличия ЧП по другим Секторам за истекший оборот, то есть, по всему Управлению. В ожидании ответа Крюгер вольготно раскинулся в седадле, уставившись гляделками в свод, и только пятна крайней побежалости тревожно перекатывались по его телу.

Наконец запищал сигнал поступления. Не меняя позы, Крюгер перевел взгляд на возникающий перед ним в пространстве текст. Вмиг пятна побежалости обрели радостные цвета каления.

Из поступившей информации следовало, что во всех Секторах Галактики за истекшую «ночную» долю оборота имели место быть многочисленные необъяснимые случаи нарушения причинно-следственных связей в виде временнЫх флуктуаций. Реакции Верховного следовало ждать, судя по всему, незамедлительно.

«Чего ожидает в этом случае Фомич? Верховный для него, конечно, не проблема. Проблема для него — я. А мы вот на этом и сыграем. Предоставим все решать Верховному и информашку необходимую предоставим. От и до. Ничего не утаим. А этот пускай ожидает от меня действий. Когда ж сообразит, что их вообще не последует, поздно будет. Только бы и в самом деле было поздно, для него, естественно».

И через пару тысячных согласно намеченной Крюгером вероятности со сводов грянул сочный бас:

— Начальникам Канцелярий Секторов. Приготовиться к принятию Запроса Верховного!

Верховный был разгневан. Он жаждал понимания. Он жаждал действий. Старческая кровь взыграла-таки в старом маразматике.

И Крюгер неторопливо поместил в документоприемник все материалы по делу Лукреция-Фомича. Без комментариев. В хронологической последовательности, обозначенной депешами Шефа Охраны. И на закуску — Записка Фомича. И все.

Крюгер поковырял для порядка в обонялке и собрался было снова уставиться в свод. Однако прозвучал сигнал из секретариата. На экране появилось лицо референта, с обескураженной поволокой в гляделках.

— Тут к вам Шеф Охраны лично желает.

«Еще с этим дурнем разбираться», — досадливо подумал Крюгер.

— Проси, давно ожидаем. Напомни только, чтоб табельное оружие сдал.

Поволока в гляделках референта сгустилась:

— Отказывается. Говорит, в эпохи нестабильности категорически невозможно ему.

А тогда пусть ждет, Устав Охраны изучает, раздел о смутных эпохах, раз уж так заговорил.

Физиономия секретаря на какое-то время утратила четкость. На заднем плане раздался отрывистый голос Шефа Охраны. «Пошел отрываться, — подумалось Крюгеру. — Подождем».

Ждать пришлось недолго. Впускатель всхлопнулся, на пороге возник возбужденный Шеф Охраны.

— Пол-оборота! Пол-оборота! Преступников укрываешь! Ты!..

Шеф Охраны должен был в этом месте крупно выругаться. Но, заглянув в гляделки Крюгера, вспомнил о сданном табельном оружии и закончил вполне официально:

— Начальник Канцелярии Крюгер, ставлю вас в известность, что в случае официального отказа в выдаче ордера на арест двух злоумышленников, я буду вынужден апеллировать к Спонсору Сектора!

— В прострации твой Спонсор, — бросил Крюгер.

— Тогда самому Верховному! — натужно прохрипел Шеф.

— Ты бы, Корнилыч, так не горячился, — как-то по-отечески скрестил обе промежуточные Крюгер. — Верховному так Верховному. Я даже составить помогу, по форме и Уставу, небось забыл уже, как это делается.

Крюгер извлек из пульта лист черной ксетобумаги для личных посланий Верховному и быстро, за какую-то сотую долю покрыл письменными знаками.

— На-ко, ознакомься. Знаю, знаю, не любишь ты чтива всякого, тем более тебе и не положено, но ты все же ознакомься. Поразмысли.

И Крюгер небрежным жестом пододвинул обескураженному таким поворотом Шефу донос на самого себя. Кроме того, Шеф Охраны как бы невзначай просил Верховного лично санкционировать арест преступников.

Шеф тревожно погрузился. Аж до нижних сгибателей. Глубже запрещал Устав Охраны И Обороны.

— Это что ж выходит? — вырвалось у него по ознакомлении.

— Это то выходит, что тебе надо свою покрышку спасать. Ты ведь не уследил. Ты прогавил. Галактическая Безопасность таких шуток не понимает. А мне ничего не будет, вот я тебе и помогаю.

— Что, заставят сдать жетон? — слегка похнюрился Шеф.

— Тут одним жетоном не отмажешься.

— Двумя?! — обреченно выдохнул Шеф, чувствуя себя припертым стенкой.

— Ты, Корнилыч, не отчаивайся. Мне тоже не сладко. Такие катаклизмы. Давай, подписывай, да пошли-ка выпьем, здесь рядом у меня…

Шеф охраны еще раз тревожно погрузился в текст. Посмотрел на Крюгера. Снова на бумагу. Хмыкнул и, наконец, все-таки приложил к ксетобумаге именную чиркалку. Крюгер, не мешкая, правой верхней начертал Двоичный Символ, и впускатель личного потайного бара всхлопнулся.

— Вот диван, вот испускатель. Закроемся, переждем, может все обойдется, — Крюгер поместил в передние Шефа Охраны увесистый блюм с психоизоморфином.

— Буль-буль-буль. Всщхрм…

Передние Шефа с опустевшим блюмом бездарно повисли. Гляделки помутнели, грушевидное туловище осело на пол.

Крюгер затворил за собой впускатель бара. И когда тот громко всхлопнулся, Крюгер опустился в седадло, неторопливо взял черный лист и со вкусом заправил его в щель личного канала Верховного. Надо было ждать дальше. А ждать уже было нечего. Уже все происходило. Наступало время сумерек. За окнами усиливался шум проносившихся всюду движителей-чуе. Вечерело. Слабый свет догорающих лучей почти не различался.

И над лесом вечереющим
Стала медная луна.
Отчего так мало музыки
И такая тишина?

Но и пять лун не были почему-то видны на небосводе. Да и вообще, потемнение что-то не наступало. Напротив, все заливал таинственный мягкий свет. Казалось, что как-то странно светает…

В это самое время в недрах Внутренней Технички очнулся от тяжкого забытья неудачливый абориген. Попытался нащупать пространственно-временную локализацию, но безуспешно, и, заметив спину прикорнувшего под Деревом Лукреция, озабоченно осведомился:

— Ты кто таков будешь?

— Я-то? Лукреций, — зевнув, ответил тот и перекатился на другой бок.

— Да? Так это к тебе у меня дело есть! — встрепенулся хоботком и всеми прочими частями тела «борец за независимость».

— Дело — это хорошо. Только договоримся, что убежище предлагать не будешь.

Как не буду, — взволновался абориген и осекся. — Это ты что ж, сам догадался что ли? Это же Секрет Первого Порядка!

Абориген подозрительно огляделся. Ярко-пупырчатая фруть отчетливо проступила на его теле.

— Зачем сам? Ты все и поведал.

— Я? Когда? Во сне разговаривать стал? Первый признак старости… А которая сейчас доля?

— Да смеркаться, должно быть, стало, не иначе.

— Значит, опоздал, — пискнул абориген и начавшаяся было вставательная последовательность закончилась неторопливым сползанием назад.

Улетела птичка рыпда? — иронично усмехнулся Лукреций.

Абориген вяло махнул конечностью, и в тот же миг Внешняя Техничка озарилась яростным фиолетовым огнем. Впускатель Внутренней Технички содрогнулся.

Началось, — восхищенно крякнул абориген. — На выход с вещами, как говаривал Цыц. Лукреций неспешно оглядел интерьер Внутренней Технички, как будто бы что-то искал, прикидывая одновременно напряженность внутреннего поля.

Абориген, перехватив его взгляд, отреагировал:

— И не надейся. Волновые проникатели третьей степени, сам понимаешь.

— Так ведь они только у Галактической Безопасности.

— А ты, никак, подумал, что это группа Техврачей с плановым техосмотром? Просто торопятся очень?

— Ах вот даже как, — произнес свое дежурное Лукреций. Во Внешней Техничке просматривались неясно обозначенные контуры. Контуры суетились и метельшили.

— Метельшат, — обозначил ситуацию абориген. Лукреций уже все просчитал. Он повернулся к Белому Разумному Дереву, с чувством произнес:

— Не бойся, тебя я им не отдам.

И щелкнул какой-то скрытой в нише под баром штучкой. С проступающим на передней пластине чувством Глобального Смыва Лукреций шагнул к впускателю оранжереи.

— Эй, — жалобно запищал абориген, — а я как же тут? Умирай в одиночку, с Гимном Смелых на устах?

Лукреций оглянулся на аборигена. После соответствующего раздумья, в течение которого абориген жалостным, умоляющим взглядом смотрел снизу вверх на Лукреция, подошел к бару и всосал свой любимый золотистый блюм.

— Эх, — горестно вздохнул Лукреций. — А какова коллекция-то! — И он грустно пропел:

Кто-то будет пить вино
За меня мое…

Затем развернулся к аборигену, крепко ухватил того за хоботок и раздельно произнес:

— А ну-ка, выметаемся отседова. Отсчет пошел! До трех. И уже, стало быть, два с половиной, — и твердой походкой вытолкнулся вместе с аборигеном из оранжереи.

Он извлек из нагрудного рета очередную штуковину и, не отпуская аборигенового хоботка, левой верхней принялся чертить на впускателе оранжереи Магнолистый Знак. Абориген из деликатности сделал попытку отвернуться. Как бы не так: хоботок крепко зажат в передней хватательной Лукреция, да и ни к чему это было. Оранжерея исчезла, как не было ее. Техничка приобрела вид ничем не отличающийся от прочих Техничек в других Секторах. И вовремя. Силовой свод уже вовсю протекал, тяжелые стЕдЕнистые капли падали и растворялись в воздухе, не успевая долетать до пола. Силовые стены с натужным скрежетом прогибались и оплывали. Смутные силуэты в пределах Внешней Технички неотвратимо сгущались, обретали четкость.

— А вот теперь — своевременно совершаемый смыв.

— Куда? — не понял абориген.

Лукреций — бывалый малый — лишь снисходительно хрустнул промежуточными. Ему нравились напряженные сюжеты и горячие действия. Тонус повышался сам собой. Дышалось и легче, и приятней. Думалось тоже.

Не говоря лишних слов, да и вообще ничего не говоря, он потащил почему-то упирающегося аборигена к искусно замаскированному под переговорный фильтр дуплу. Дупло оно и было дуплом. В него можно было забраться, и не в одиночку. А дальше оно свое дело знало. Что и зафиксировало короткое сиплое жужжание.

— Приехали, — в плане констатации пояснил Лукреций.

— Куда? — вновь не понял абориген.

— К «Сверхновой». В винный погреб. Трактирщик — в курсе.

— Да-а, — протянул, озираясь, абориген. — В натуре приехали.

В сумраке винного погреба совершенно отчетливо обозначились того же кроя фигуры, что и во Внешней Техничке. И было теперь видно, что облачены они в доспехи Абсолютной Обороны, и не фигуры это вовсе, а самые натуральные Охранники Галактической Безопасности во всей своей величественной красе. А имен но: впереди выступали Ведущие, за ними Наблюдающие, далее, как положено, основная группа захвата. А уже за всеми торжественно возвышался сам Церемониймейстер Ареста, отсвечивая по сторонам неисчислимыми гранями Официального Жезла.

— Говно твой трактирщик, — убежденно сплюнул чем-то дурнопахнущим абориген. — И за сколько, интересно, он тебя продал? Хотя, наверное, тоже фанатик покоя.

— А ведь я ему как себе верил. Да я думал… — Предательство Ширя чрезвычайно огорчило Кешу, даже можно сказать — выбило из колеи.

— Долго думал. Не думать, а когти рвать надо было.

— Так я же не думал…

— Вот-вот. А надо было думать. Вот я думал — ты дурак, а ты, похоже, еще хуже. И носопырку, эта, отпусти.

Обижаться смысла, конечно, не было. Да и не на что, если рассудить здраво. Ситуация была как на ладони и развивалась неторопливо, согласно Древним Устоям.

Из передних рядов выдвинулся Первый Ведущий и оглянулся на Церемониймейстера. Тот слегка наклонил жезл. Первый Ведущий торжественно икнул и произнес:

— Ну что, вы закончили свой разговор? Можно начинать?

Оба задерживаемых молчали и тот возгласил:

— Процедуру Задержания объявляю открытой! — и оглянулся к Наблюдающим.

Те согласно закивали головами, а сотрудники группы захвата ободряюще зашелестели верхними сегментами доспехов.

— Желает ли Задерживаемый предаться в руки Стражи добровольно или, напротив, предпочитает оказать сопротивление?

Воцарилась почтительная тишина. Группа захвата деликатно покашливала.

— А как же я? — совершенно некстати гнусаво напомнил о себе абориген, чувствительным диссонансом врезавшись в ритуальную паузу.

Из рядов немедленно выдвинулся Вспомогательный Ведущий и хорошо поставленным голосом продекламировал:

— Участие неофициальных лиц в Процедуре Ареста не допускается.

В тот же миг по группе захвата прокатилось хорошо оформленное движение и аборигена не стало. Вспомогательный Ведущий вернулся в ряды. Почтительная тишина возобновилась.

— Ну, я пошел, — очнулся Лукреций и засобирался было обратно в дупло.

— Решили еще раз испытать торжественное начало Процедуры Ареста? — деликатно осведомился Первый Ведущий. — Ну что ж, это ваше естественное право.

Лукреций, вспомнив о спрятанной под Магнолистым Знаком оранжерее, решил не усугублять.

— Так я должен что-то сказать?

— Именно относительно самой формы или по существу?

— А у вас есть ордер на арест?

— Наконец! Задерживаемый отказывается от оказания сопротивления и тем самым переходит в ранг Арестовываевымого, — по группе захвата пронесся вздох искреннего сожаления. — Прошу Наблюдателей сосредоточиться на акте официального вручения Ордера.

Первый Ведущий почтительно отступил в сторону. Повинуясь движению жезла Церемониймейстера из рядов выдвинулись двое Уполномоченных. Оба держали в передних по большому опознавательному жетону. Они встали рядом с Лукрецием и в унисон завели:

— Арестовывается Техник-Смотритель Отдела Второго Закона Термодинамики Карантинно-Санитарного Управления, личное имя Лукреций, личный матричный номер 5643674-РП. Вышеназванный Арестовываемый обвиняется согласно пунктам 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34 и далее. Арест произвести с санкции Верховного Спонсора Анастаса-1. Форма ареста — парадная.

— Арестовываемый, желаете ли вы заслушать полную парадную форму Ордера?

— Да нет уж как-нибудь.

— Тогда получите ваши опознавательные жетоны из рук Уполномоченных. Вот так. Группа сопровождения может приступать к своим обязанностям.

Первый Ведущий направился к выходу из подвала, куда ранее уже потянулась группа захвата. А Лукреция обступили любезные хлопцы из группы сопровождения, забрали жетоны и заломили ему за спину все конечности.

— Э-э-э… — попытался обратить на себя внимание Лукреций.

— Что такое, дружок? — участливо спросил Начальник группы сопровождения, обернувшись. — Какие-нибудь трудности, неприятные ощущения?

— Нижние-то отпустите или на себе потащите?

— Ох уж эти арестуемые, — заворчал один из группы. — Все им не так. То что-то недовернешь, то чуток перевернешь. Ну и понесли б. Что б нам сделалось?

И они, освободив нижние, повели Лукреция на свежий воздух.

Ветер, налетев, разметушил локоны на голове и спине Лукреция — нет, не стоило раскисать, ни за что не стоило.

Но когда, проходя мимо тускала Управления, он узрел Фомича, спускающегося по ступеням в сопровождении аналогичного эскорта, что-то не в такт заекало в груди. Из морщинистого глаза вытекла невольная мужская слеза.

А Фомич поднял голову и все смотрел на небо. Тут-то Лукреций и заметил, что ночи никакой не обнаруживается. А светло, хотя и не как днем. Тогда Лукреций тоже посмотрел вверх.

Там лучащимся облаком рассыпались необычайно крупные светила. Все сплошь голубые гиганты. В центре же композиции — безудержно сверкая серебристым огнем, безраздельно царил Бриллиант Ночного Неба, размером с хороший грецкий орех. И тогда Лукреций подумал:

— Ну ладно, пускай этот «орешек» — моя работа. Но кто же учудил все остальное?

Глава 7

Выдержки из стенограммы отчета заседания Тактического Консилиума по делу «О злостных вмешательствах в причинно-следственный континуум Галактики, повлекших за собой необратимые нарушения равновесного состояния в сторону его неравновесности, с незаконным использованием служебного положения, а также средств с неразрешенным принципом действия (дело Лукреция-Фомича)».

«Первый оборот заседания. Третья десятая доля оборота.

На заседании присутствуют: Консилиум в составе Триумвирата, выступающего под девизом „Справедливость — цветок древа Покоя“; Нападатель от Управления Амируюс Юный; Общественный Нападатель Жиэ-Тониус; Защититель от обвиняемого Фомича Лор-Агы-пятнадцатый; Защититель от обвиняемого Лукреция отсутствует по причине такового волеизъявления обвиняемого; Разрешитель Правый-Маленький. Из состава экспертного корпуса присутствуют: Эксперт от нападения — доктор межклинальных наук Апологей Безнадежных; Эксперт от защищения — профессор руаники Приам Ганибалыч; Эксперт от Триумвирата — доктор руаники, межклинальных, глобализующих и естественных наук, лауреат премий Шноблера, Третьей Планеты, Постоянной Каупфмаанна, Союза Мировых Констант, Первый Советник Верховного Спонсора при Совете Глобального Равновесия, обладатель Третьего Жетона Розовой Ленты — Ооноор Опайяканайяял. От инстанции наблюдающих присутствуют родные и близкие обвиняемых, а также замещающие их лица. Присутствуют многочисленные неофициальные смотрители, члены делегаций всех заинтересованных общностей, а также почетные гости».

Описания Локализации Консилиума и торжественного открытия заседаний, а также неофициальных спичей и утвержденных гимнов всех заинтересованных общностей см. Полный Стенографический Отчет, Листы 5-835.

Помета на полях стенограммы (почерк не идентифицируется): «Все четыре оборота заседаний царила атмосфера нездоровой эйфории».

Глава 8

«Второй оборот заседания. Прения по вопросу открывает Нападатель Управления.

Н. У: Достойнейший Триумвират! Согласно Устоявшейся Форме заявляю следующее. Вопрос ясен. Обвиняемые изобличены во многочисленных и дерзких Вмешательствах. Предлагаю распыл без опроса Экспертов и Свидетелей.

Глава Консилиума: Развоевался… Предложение отклоняется! Слово имеет представитель делегации системы Красного Тойюра.

П.: По поручению нашей общности системы Красного Тойюра, считаю своим долгом обратить внимание всех присутствующих на сложившееся тяжелое положение с транспортными тарифами. Беспокоят также налоговые льготы наших соседей по системе, араканцев. А мы-то будем, стало быть гнорийцы. И араканцев на дух не переносим. Все они норовят…

Г. К.: Покороче и по теме.

П: А покороче никак нельзя.

Г. К.: Тогда слово предоставляется Представителю Группы Свидетелей — Роботу-Уборщику, табельный номер АК-56478399-Н.

Р-У: Дело было, стало быть, так. У нас в это время как раз осуществлялся ночной транс. Я говорю как представитель планеты Робо-Сансар.

Эксперт от защищения: Значит, вы находились в двадцати трех пароциклах от Планеты Секториального Управления?

Р.-У. (обращается к Г. К.): А это как-то меняет мой статус свидетеля?

Г. К.: Продолжай малыш, когда надо будет, я тебя предупрежу.

Р.-У: Так вот, значит. Я с парнями как раз занимался в спортзале. Только, понимаешь, я закончил свои три тысячи отжиманий, иду, понимаешь, вытираю проступившую смазку с покрова. А дружбан мой, ну тот, АС-55362218-Ю, он сейчас на вахтенном уровне, только-только начал было отжимать. А тут мимо энти вот вдвоех.

Г. К.: Поконкретней, дружок, мы ведь не в пивной.

Р.-У. (указывает на обвиняемых): Вот энти вон там. Подгребают они ко мне и, стало быть, с ходу интересуются. А энтот вон в передних какую-то хреновину вертит. Здоровенного размера. Отродясь такой не видел.

Г. К.: Который из них?

Р.-У. (указывает на Правого Помощника Консилиума): Ну энтот же вон!

Г. К.: Ты уверен, парень? На все сто?

Р.-У. (на этот раз указывая на обвиняемого Лукреция): А как же! На все сто! Энтот! И спрашивает, где мол у вас тут Красный Карлик примостырился? Я ему — запрещено, мол, говорить такие вещи. Тогда он издалека стал заходить. Где, говорит, у вас тут, Пункт Управления Звездным Потоком.

Г. К.: А ты им?

Р.-У: Категорически, говорю. А этот придурок, ну, дружбан мой, АС-55362218-Ю, возьми им все и вывали.

Г. К.: Ну а дальше-то?

Р.-У.: А дальше — другой свидетель. А я все. Пора мне. (уходит)…

Эксперт нападения: Подведем итоги. Из свидетельских показаний и фиксаций следящих приборов однозначно следует, что оба обвиняемых были локализованы в рассматриваемую треть оборота одновременно по крайней мере в шести сотнях миров. И надо заметить — все данные локализации приходятся на Пункты Управления Звездными Потоками. С позиции стандартной причинностной схемы это невозможно. Однако, как это я развиваю в своей монографии „О материализации причинных связей, допускаемых неравенством Фусики-Струубе в неравновесных системах“ эффекты подобного рода вполне могут иметь место в случае предельного разрыва в первом дисперсном уравнении моей монографии. Дело в том, что если граничные условия выбраны не вполне аккуратным образом…

Эксперт защищения: Коллега! Консилиуму ваша теория хорошо известна и, я полагаю, не стоит останавливаться на деталях.

Э. Н.: И все же продолжим. Тогда возможны следующие эффекты. А именно, расщепление вторичной волновой функции в мультиплегное состояние вблизи больших масс материи. Выводы, полагаю, вы без труда сделаете сами. Соответствующие расчеты передаю консилиуму. Далее…

Эксперт Консилиума: А позвольте полюбопытствовать, да-да, я имел честь ознакомиться с вашими опусами, каким это таким образом вы задаете те самые граничные условия? Что? Ага, молчание. Так я отвечу. Постойте, теперь уж не перебивайте. С точки зрения тривиальной руаники я понимаю ситуацию следующим образом. Вы полагаете, что один и тот же индивид способен одновременно находиться и действовать во многих контекстах. Конечно, я не оспариваю математическую часть. Вот условия ваши граничные — бредятинкой отдают. Ощущаете?

Э. Н. (угрюмо): Я имел в виду непрерывность континуума.

Э. К.: А где вы видите непрерывность? Вот вы утверждаете, что парадоксы с вторичной волновой функцией в присутствии больших масс материи ведут к рассматриваемым эффектам размножения индивидов и прочих матричных объектов. Но как могли эти двое произвести данные операции над вторичной волновой функцией не размножившись заранее? И напротив, размножившись заранее, оба индивида уже не вписываются в рамки вашей концепции. У вас есть возражения?

(Эксперт нападения хранит молчание.)

Э. К. (Повернувшись к Консилиуму): Я думаю, вопрос ясен.

Г. К.: Ясен. Слово имеет эксперт-защититель.

Э. З.: Значится… (надолго задумывается).

Г. К.: Продолжайте.

Э. З.: Попрошу не вмешиваться… Подойдем с другой стороны, совсем не с той, с какой пытается подвести нас многоуважаемый коллега. Я тут кое-что подсчитал и вот что у нас выходит… Сумс с ним, с матричным преобразованием пространства (…)

(…) Таким образочком, из уравнения (128) энергетического баланса следует с необходимостью, стало быть, то, что и должно, разумеется, следовать; разумеется — для тех у кого есть чем разуметь, в число каковых входят, я надеюсь, многоуважаемые члены Триумвирата, и не входит, я уверен, досточтимый Эксперт Апологеюшка наш, понимаете, Безнадежных.

Г. К.: Покороче.

Э. З.: Попрошу не вмешиваться… Так вот. О чем это я? Да! Кстати, может мне все это перевести на обычный язык? Чтобы кое-кому стало ясно о чем речь, чем, так сказать, клюпы кормятся?

Г. К.: Я думаю в этом нет необходимости. Продолжайте.

Э. З.: Хорошо, тогда я переведу. Дело в том, как мы только что выяснили, должно было с вероятностью близкой к единице произойти критическое падение энтропии, иными словами, резкое, катастрофическое нарастание порядка. Было бы даже непонятно, если б оно не свершилось, учитывая гигантское выделение свободной энергии при Окраснении, а так же уравнение (128). И легко сообразить, Регистрирующие Приборы стали жертвами вышеобозначенного спонтанного падения энтропии, включая и роботов-уборщиков и прочие механизмы, и вообще, чего там ходить вокруг да около, всех, так называемых свидетелей. А что такое есть энтропия? Никто ее, поверьте моей эрудиции, в глаза не видел. И тем более никто не измерял. Нет такого градусника! Это чистая абстракция и что она собою скрывает — наука еще не решила. Никто не знает, как она действует на матричную структуру индивида. И что мы теперь имеем, мои дорогие? Перед нами двое невинно оклеветанных странными существами, каковых существ самих следует судить за то, что они позволили упасть энтропии в самих себе, то есть стали дураками, хотя ничего удивительного в этом нет.

Э. Н.: Сам ты дурак, Приам Ганибалыч, хоть и мой ученик.

Э. З.: Это почему же это?

Э. Н.: Как это почему же? Да потому же, что все твои теоретические излияния никоим образом не объясняют нам самого важного, а то — как эти мерзавцы смогли, размножившись до невероятных количеств, совершить свои злонамеренные Воздействия, в то самое астрономическое время, когда они находились в тускале Управления?

Э. З.: Е-мое! Какой идиот! Ты, что, по-дистановому не сечешь? Я здесь битых полоборота втолковываю насчет неумолимого падения энтропии, а он, понимаешь… Вот, идиот! А на ваш вопрос относительно того, кто мог совершить Воздействие, я отвечу, раз уж вы его задали. Это задача Следствия. Я же убедительно объяснил Консилиуму, что оба обвиняемых здесь ни при чем. Вполне вероятно, что целая армия негодяхов, антиравновесников, вполне возможно, что и астронавтов или вообще лесопроходимцев всяких учинила сие безобразие под прикрытием структурного падения энтропии, повлекшего искажение свидетельских показаний.

Э. Н.: Выкрутился, люпус? Так вот (эксперт нападения обращается к залу), я отрешаю этого гнуснейшего от звания моего ученика. Отныне ты никакой мне не ученик, а я никогда не был твоим учителем!

Э. З.: Да не больно-то и надо было. Ты на себя посмотри, трухля закопанистая.

Э. Н.: А сам-то, сам-то! Да я таких как ты еще при императоре…

Г. К.: Спокойнее, спокойнее, уважаемые. Мы, собственно, уже получили представление относительно ваших умонастроений по данному вопросу. Слово предоставляется Эксперту от Консилиума.

Эксперт от Консилиума: Ну что тут можно еще добавить к вышеизложенному? Лично у меня уже вполне сложилось мнение по высказываниям достопочтенного Эксперта от Защищения. В двух словах мои ощущения можно выразить так — полное дерьмо, извините за слишком четкую формулировку.

Г. К.: А нельзя ли поконкретнее?

Э. К.: Поконкретнее будет выглядеть так. Дело все в том, что посылать к Сумсу матричное преобразование, вообще говоря, не следовало бы. Уважаемый коллега от Защищения становится на энергетические позиции, совершенно упуская из вида, что оба наших подопечных являются матричными объектами, а следовательно, описываются хорошо известной системой тензоров Сунь-Крачковского-Джонсона. А тогда весь ваш энергетический подход приобретает зависимость от матричных систем. Что же мы видим в вашем, так называемом, энергетическом разложении? Ни одного матричного символа. Позвольте, что же тогда вы описываете? Если вы хотите априори сосредоточиться на феноменах, связанных с нематричными системами, то есть, механизмами всякими, так и скажите. Но тогда что вы делаете в Консилиуме, какое вам дело до обоих Обвиняемых? Они, как вы, может быть, заметили, — не механизмы. Вот когда поместите в свое разложение матричные объекты, определяемые системой вышеназванных тензоров, выпишете все нелинейные эволюционные операторы Джонсона, вот тогда и приходите к нам на огонек, пораскажете нам о том, о сем. А пока что, боюсь, вам сказать нечего. (Эксперт защищения молчит).

Г. К.: Н-да. Похоже Экспертиза зашла… Эксперт от Консилиума, изложите Ваше Заключение.

Э. К.: Да я, собственно, не готовился к Официальному Выступлению.

Г. К.: Ах, мы не готовились… Мы из чисто спортивного интереса уконтрапупили обе Экспертизы. А сами, понимаете ли, и не готовились, собственно…

Э. К.: Тогда, Ваше Почтеннейшее Внимание, я позволю себе предложить следующую схему заседания. Сейчас экспертиза перейдет к рассмотрению вопроса „могли ли Обвиняемые совершить Воздействие, окажись они в Пунктах Управления“, как это нам доложили свидетели. Тем самым мы на время отложим выяснение вопроса „могли ли Обвиняемые оказаться на Пунктах Управления“ до соответствующего момента. А там уж все подытожим. И я в конце выступлю уже с обобщающим заключением. Надеюсь, что к тому времени родится свеженькая теория, которую я и не премину изложить. Ну так что?

Г. К. (желчно): Только из уважения к вашим регалиям».

Лирическое Отступление

Ооноор Опайяканайяял начинал неважно, а точнее — совсем никак не начинал. В Начальной Стадии Обучения он был неуспевающим, тяжело соображающим недоростком. Учителя и Наставники просто не знали, что бы с ним такое предпринять, чтобы хоть как-то… Но Ооноор был тверд в своих заблуждениях. Во время занятий он так крепко кемарил, что его никто и не пытался будить. Как и не пытались его уложить в ночное время. Да он и не позволил бы. Парень был крепкий, развит не по годам.

Так и погиб бы невостребованный талант гения, если бы не одно странное событие, перевернувшее весь уклад жизни маленького Ооноора. А дело было так.

В одно прекрасное нежное утро, когда светило только-только показало свою цветастую мордаху из-за волнистого окоема горизонта, когда табунцы веселых и жизнерадостных шелесперов торопились на облюбованные еще их предками Заячьи Холмы в предвкушении тепла и сытости, когда Темные Силы Природы временно сдали свои вековые позиции и отступили до следующего раза, а шелковистые папоротники призывно шелестели в прохладе нависающих горных хребтов. В это самое время маленький Ооноор вышел, как обычно, на свежий воздух, прогуляться в пределах своего допустимого.

То ли раз, то ли два, а повстречалась ему в этой последовательности ни с того, ни с сего знаменитая Птица Урч. В своем непрекращающемся полете из одного Рукава Галактики в другой она случайно пролетела мимо этого, мало кому известного, мира. Ооноор узнал ее не сразу.

— Ты что здесь? — с некоторым, впрочем, свойственным ему сарказмом, спросил Ооноор и оглянулся в поисках подходящего булыжника.

— Ооноор? — спросила Птица.

— Урч? — спросил Ооноор и сам удивился своей сообразительности.

— А ты парень смышленый, — одобрительно хмыкнула Птица.

— Не без того, — горделиво приосанился малыш.

— Быть тебе Великим! Не будь я Птицей Урч, — прощально взмахнула летательными перепонками Птица.

— Я? Врешь! А когда?! Эй, ты куда?!! — орал Ооноор вослед свечой уходящей ввысь Птице.

Ответ не заставил себя долго ждать. Сначала в золотой, переливчатой беспредельности неба возникла точка. Она быстро росла и это заставило Ооноора напряженно задуматься. Но додумать мысль он не успел. Прилетевшая точка накрыла его полностью.

— Шлеп!!! — последнее, что расслышал малыш. Густое облако испарений укутало окрестности и в этом вонючем тумане утонула красота раннего утра. Вскоре встревоженные шелесперы осмелились подползти к этой куче и принялись за работу. Когда они откопали Ооноора, это был уже не тот Ооноор, которого накрыло. Он встал, отряхнулся и посмотрел на кучу.

— Говно Птицы Урч, — заявил малыш и, присмотревшись, добавил. — Еще свежее. Согласно теории вероятности — весьма редкое явление. То есть, практически невероятное.

И маленький Ооноор Опайяканайяял задумчиво побрел прочь.

Первое, что бросилось в гляделки Наставникам — малыш Ооноор позволил в этот оборот уложить себя, а в следующий оборот — разбудить во время занятия. И это были только цветочки…

Ну а потом уж пошли зафиксированные во всех биографических хрониках вехи, как то: на очередном занятии Ооноор, проснувшись уже самостоятельно и поднявшись к пульту, написал свою, ставшую впоследствии знаменитой, теорему неубывания. Так как это было занятие по почвоведению, то не активизированные загодя в направлении математизии однокашники ничего не поняли, а преподаватель почвоведения еще целый пук пытался осознать, свидетелем чего ему довелось стать.

В другой же раз разгневанный малыш Ооноор, так и не уснув на очередном занятии, прогнал от пульта преподавателя Куркурла, наподдав ему при этом добрую дюжину подзадников. И на экране вывел свое знаменитое этическое обоснование принципа неизбежности. Испуганный наставник был преподавателем физкультурного дела.

Так и пошло — раз за разом. Избавились от него только путем досрочного перевода в Высшую Школу Руаники.

В Высшей Школе Руаники он подавал изрядные надежды. Преподаватели привечали и любили любознательного Ооноора Опайяканайяяла даже не за его сметку, умные пытливые вопросы, находчивую изворотливость ума, а именно за любознательность.

Кульминация наступила внезапно. На Официальной Лекции Главного Профессора, в торжественный момент перед изложением последним Основного Вывода Руаники звенящую почтительную тишину разорвал дерзкий юношеский голос Ооноора:

— Да ерунда все это! И покуда ошалевший от такого кощунственного нарушения ритуальной паузы профессор беспомощно ворочал гляделками и сегментарными линзами, Ооноор убедительно подтвердил свое утверждение стройными рядами математических символов.

Дальнейшая жизнь Ооноора могла сложиться вполне безоблачно, если б не одно странное и, прямо скажем, загадочное свойство его натуры, обнаружившее себя после того, как создатель многочисленных Теорий, автор основополагающих Открытий и многообещающих Рацпредложений обратил свое внимание на труды прочих соратников по науке — обнаружив в них разительное несоответствие его собственными убеждениям, он как-то легко и неопровержимо их всех опроверг.

Научная общественность, как ни странно, вздохнула с облегчением. Стройные и неопровержимые опровержения доктора Ооноора разрешили враз все конфликты между теориями и сняли все вопросы относительно выводов этих теорий. Так что наука обрела второе дыхание. А молодежь ринулась грызть гранит науки, ввиду внезапно распахнувшихся перспектив. Но, как выяснилось, распахнувшихся ненадолго.

Скачка науки так и не последовало. Всякую новую теорию, с присущей ему научной любознательностью, наш друг Ооноор подвергал той же участи, что и предыдущие.

Так могло продолжаться довольно долго, если бы на свою беду Ооноор, к тому времени прочно уверовавший в осуществление Пророчества Птицы Урч, не задался дерзкой целью создать такую теорию, которую он же и не смог бы опровергнуть.

Для начала он с легкостью опроверг все свои предыдущие теории и опровержения, результаты чего опубликовал в открытой научной прессе. Наука, пребывавшая к этому времени в глубочайшей прострации, уже никак не прореагировала. Воодушевленный Ооноор принялся созидать теорию за теорией, по ходу дела разваливая их как картонные домики.

Но нет худа без добра. Увлеченный своей сверхзадачей Ооноор на продолжительное время выпал из поля зрения науки. Та, хотя и не сразу, воспрянула духом и вышла из затянувшейся прострации. Началось широкое строительство, накатила эра возрождения. А оказавшийся в логическом тупике Ооноор получил прозвище Великого Ниспровергателя.

Пророчество сбылось. Но отныне он существовал в анналах, в изустном предании, чем в научном процессе.

Глава Консилиума жил по соседству с Ооноором. Они даже делили охотничьи угодья, и Глава Консилиума частенько встречал во время своих охот задумчиво прогуливающуюся фигуру доктора. Один раз он все-таки не выдержал и обратился к последнему с приветствием. Тот ответил несколько невнятно. Завязавшееся знакомство вылилось в крепкую дружбу.

Вообще Глава Консилиума был парень приятный, ему стало жаль Ооноора. Тот все время о чем-то думал и никак не мог сосредоточиться на радостях жизни. Чтобы отвлечь задумчивого доктора от его тяжелых мыслительных процессов, Глава Консилиума предложил Ооноору поучаствовать в работе Триумвирата. Тот нехотя согласился.

И вот теперь этот безупречный механизм сокрушения умопостроений обрушился на ничего не подозревающий Консилиум.

Глава 9

«Третий оборот заседания. Глава Консилиума предлагает открыть прения. На подиум поднимается неотождествленный субъект.

Н. С: Итак, я продолжу. Как только что мы выяснили, древняя поэзия отличается от современной в известной иерее незначительно. Но есть в ней нечто… Вот, к примеру, такая поэтическая фраза: „изнеженность листа“. Что она означает? С одной стороны, каждому из нас понятен смысл слова „изнеженность“. С другой, никакой изнеженности у листа, конечно же, нет. Но что же нас трогает в этой фразе? Очевидно, поэт ощутил то, чему в нашем языке нет эквивалента. Ощутил и обозначил. Мы же, читая подобные вещи, как бы прикасаемся к невыразимому. Но выраженному обычными, я бы даже сказал, грубыми языковыми фонемами. Взять хотя бы это:

Плотно закрыла рот
Раковина морская.
Невыносимый зной.

Г. К.: Послушайте, почтеннейший…

Н. С: Да-да, вы совершенно правы. Я продолжу. Перейдем к роли ритмообразующих пульсаций в древней поэзии. Их роль неоценима и до сих пор не прояснена нашими поэтоведами в должной мере. А между тем, именно эти пульсации образов создают в древних стихах их уникальную материю. Это основа, на которую ложится все остальное. Пульс создает эффект многомерности, что напрочь упускается из виду современными авторами. И если автор вводит в эту ткань свое Альтер Эго, то оно распространяется по всем ритмическим гармоникам. Возьмем, к примеру:

Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске
Что случится на моем веку.
На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси…

Как видим, каждая новая строка выводит и автора и нас с вами вслед за ритмическими волнами на новые уровни бытия. Сначала как бы зал театра древности, затем что-то домашнее, как бы нора для вечерних раздумий, но не замкнутое, а выходящее затем вверх, в необозримую даль, которая уже космос, и звезды смотрят на данного индивида. От публичности к одиночеству. От одиночества к космичности… И все это сразу, одновременно, на одной, так сказать геликоиде…

Г. К.: Голубчик, мы весьма признательны за столь блестящее и захватывающее изложение, но у нас Консилиум, а не дискуссионный клуб.

Н. С: То есть как? Это разве не Сборище Любителей Изящной Словесности, посвященное Поэтике Древних?

Г. К.: Боюсь, что не совсем.

Н. С: Значит, я, наверное, ошибся впускателем, тускалом, планетой?..

Г. К.: По крайней мере, галактикой вы ошибиться никак не могли. (По трибунам прокатывается почтительный шелест)…»

«…Э. Н.: Я тут кое-что подсчитал, и у меня выходит. Все сходится решительным образом. Приняв в качестве посылки факт размножения и появления, как то сформулировал Почтеннейший Ооноор, проблему расщепления вторичной волновой функции снимаем третьим дисперсным уравнением. Что до технических возможностей осуществления рассматриваемых Воздействий, то они в наше время безграничны, и не заслуживают подробного рассмотрения.

Э. 3.: А можно поконкретней? Иначе, если одно не будем затрагивать, второе, третье, то о чем тогда весь разговор?

Э. Н.: Ну что ж, многоуважаемый юный коллега не понял некоторых тонкостей моих выкладок. Учитывая известные факты, это вполне простительная слабость. Но я готов пояснить более популярным языком.

Э. 3.: Это что же я не понял? Ты кому это заливаешь? Ты за базаром-то следи, кол-лега!

Э. Н.: Снисхожу, так сказать, делаем поправку на возраст и присущую оному агрессивность вкупе с извинительной глупостью… Да! Мы имеем шестьсот, не менее, а на деле на два-три порядка больше, фактов Вмешательств. То есть оба Обвиняемых будучи на Пунктах Управления явным образом задействовали находившуюся там автоматику. Согласно статистическим зависимостям налицо однозначная корреляция между (а) — присутствием Обвиняемых на Пунктах и (6) — трансверсией Окраснения. Достоверность выборки событий, сами понимаете, вполне впечатляет. Здесь двух мнений быть не может. А если посмотреть с матричной точки зрения, налицо безусловное множество одновременных попарно независимых событий, порожденных самой природой матричных феноменов. Надеюсь, теперь я излагаю доступно, коллега?

Э. 3.: Достойнейший Триумвират! Сколько можно терпеть антинаучные излияния моего, если так можно выразиться, оппонента? Ведь ежу понятно, и я готов подтвердить расчетами, что не существует в природе технических возможностей осуществления такого масштабного концентрирования рассеянной энергии, половина которой, кстати, уже ухнула в Черные Дыры, с коими, вообще говоря, шутки… Но я не об этом. Да! Да хоть бы Обвиняемые встали там на головы, это не помогло бы им ни в коей мере в осуществлении их якобы злонамеренных планов. Да даже Демон Максвелла, как он один может… Смешно.

Э. К.: Позвольте, уважаемые. Я так сказать, сделаю пару замечаний по ходу прений. Каждая из озвученных экспертных концепций обладает несомненной убедительностью, чего я никак не могу отрицать. Но с одной стороны — чисто статистическая закономерность без выявления причинностных связей, с другой — недвусмысленное указание на отсутствие таковых. Какой вывод напрашивается?

Г. К.: Я, кажется, уже чувствую.

Э. К.: Естественно. Выводы, следуемые из обеих концепций, ложны вне зависимости от истинности самих концепций. А это однозначно говорит о том, что и концепции также ложны. Поэтому, у нас складывается следующая ситуация. На вопрос — могли ли Обвиняемые совершить Воздействие — следует однозначный ответ — неизвестно.

Г. К.: Молчал бы уж, Галактики ради.

Э. К.: Я тут не ради Галактики, а ради Истины, как бы неравновесна она ни была!

Г. К.: Я вижу, остается обойтись без экспертов.

Э. Н.: Позвольте, я подаю протест! На ваше же имя! Вы еще не рассмотрели такой вопрос: связана ли массовая трансверсия Окраснения с причино-временными сдвигами во всей Галактике?

Г. К.: Хорошо, даю вам на это две доли…»

«…Э. К.: Таким образом, мы видим, что обе концепции не выдерживают никакой критики. (Обращается к Главе Консилиума) С вашего позволения я пока повременю с заключительной речью от Экспертизы.

Г. К.: Да уж будь любезен. Времени до следующего оборота тебе хватит?

Э. К. (трижды хмыкнув): Постараюсь, хотя…

Г. К.: Тогда переходим к опросу Обвиняемых.

Нападатель Управления: Согласно Установленной Форме предлагаю Обвиняемым добровольно сознаться в совершении своих преступных Воздействий, и на том закончим прения!

Обвиняемый Лукреций: Ах ты люпус, разгрызи тебя надвое Сумс!

Н. У.: Жаль. Поведайте, Обвиняемый, что именно вы помните относительно событий инкриминируемой ночи?

О. Л.: Мужики, я что скажу. Как на духу. Чистосердечно признаюсь. (Гул на трибунах) Я, хлопцы, каюсь, грешен. Люблю на рабочем месте и в рабочее время (характерный жест Обвиняемого). Хотя чего каяться-то? Кто у нас в Секторе не закладывает? Вот разве Фомич. А Спонсор, так тот вообще.

(Трибуны одобрительно покашливают.)

Н. У: Ты Спонсора б не трогал-то. Тебе ж хуже.

О. Л.: Так что готов понести заслуженное дисциплинарное взыскание в виде увольнения из рядов Соратников. Где подпись-то ставить?

Общественный Нападатель: Ты лучше скажи — Голубые Гиганты твоих конечностей дело? Твоих с этим хмуроиком, что у тебя за спиной? И к тому вопрос имеется, как его там? Ну не важно. Как это вы так размножились, все никак в толк не возьму. Ты, кажись, самый у них умный, у Обвиняемых, я имею в виду, так ты и поясни.

О. Л.: Я ж говорю. Я пьяный спал. В Техничке. А Гиганты ваши мне до одного места. А потом хлопцы из группы захвата меня задрапировали. Вон у того, у Айны-Какайны спросите. Он видел. А больше ничего и не было.

Н. У: Запираемся, значит, (к Фомичу) А вы что имеете сказать?

(Обвиняемый Фомич хранит молчание. Неодобрительный гул трибун.)

Н. У: Очень содержательная речь. Обвиняемый Лукреций, а позвольте полюбопытствовать, что это свидетели докладывали по существу находившегося в ваших конечностях, там, на Пунктах Управления. Что-то это с известными механизмами уж больно неотождествимо.

О. Л.: Я ж говорю, не было меня там. Но если вы об инструменте, так это только Локальный Пространственный Тормоз, больше нечему.

(Тишина на трибунах. Слышна реплика Эксперта от Защищения: „Вот идиот“.)

О. Н.: А эта хреновина что, как-то отягощает?

Н. У: Именно! Вот он, кончик той самой веревочки. И без экспертов разобрались. Юридическая психология, это я вам доложу… Да, так что мы теперь имеем? Не могли бы вы, Обвиняемый Лукреций, прояснить принцип действия этого самого Локального Пространственного Тормоза?

О. Л.: Прояснить? А чего там, пожалуйста…»

«…Нападатель Управления: Достойный Триумвират, уважаемые слушатели и наблюдатели, позвольте мне обобщить.

Г. К.: Как я понимаю, Официальное Заключение?

Н. У: Оно самое.

Г. К.: Обобщайте.

Н. У: Спасибо. Итак, рассмотрев вопрос, внимательно изучив свидетельские показания, показания обвиняемых, а также результаты экспертизы…

Э. К.: Позвольте, моего заключения еще не было.

Н. У:…категорически заявляю. Обвиняемые безусловно виновны. И виновны по всем пуктам обвинения, как-то: злоупотребление служебным положением; предательство дела Равновесия; необратимое макроскопическое вмешательство в Величайший Второй Закон; и так далее. Не буду утомлять Триумвират. Всего этого вполне достаточно для распыла Обвиняемых.

Г. К.: Общественному Нападателю есть что добавить?

О. Н.: А как же! Насчет пьянства в Секторе — так это клевета. Попрошу включить в пункты Обвинения. Да-да, мы будем их судить за клевету! И за их моральный облик! Вон тот хмуроик, молчальник, все молчит, не уважает! А мы что ж, мы чужды насилия. Не уважает и не надо. Я не в обиде. Было б на кого. Вот. И из всего мною сказанного следует, что оба Обвиняемых достойны распыла со всеми вытекающими из этого последствиями!

Г. К.: А что скажет Достойнейшее Защищение?

Защититель от Фомича: Достойный Триумвират! Я не стану оспаривать умопостроения уважаемого Нападения. Они слеплены из свидетельских показаниях сомнительного, заметим, достоинства, как это хорошо показал Эксперт (изгиб в сторону Эксперта Ооноора Опайяканайяяла). Но с каких это пор в расчет принимаются какие-то там показания, пускай даже и безупречного свойства, когда имеются несомненные доказательства присутствия Обвиняемых не где-то там в звездных далях, да еще во множественном числе, а на своем трудовом посту, пусть даже и в нерабочее время, что, заметим, только делает им честь. И то обстоятельство, что показания Приборов Локализации в Снуте с юридической точки зрения безусловно и неопровержимо указывают на присутствие моего подопечного в Тускале Управления, доказывая тем самым невозможность нахождения в каком-либо ином месте, что бы нам тут ни талдычило Нападение о размножениях, полностью его оправдывает. Требую освобождения Обвиняемого Фомича из под Стражи в зале Консилиума!

О. Л.: А я?

З. Ф.: От защищения не надо было отказываться. Впрочем, я присовокупляю и вас, Обвиняемый Лукреций, согласно юридического принципа непрерывности обвинения, влекущего за собой общую процессуальную непрерывность.

Г. К.: Ну, что ж. (обращаясь к помощникам) Я, думаю, нам пора посовещаться, как полагаете? (помощники согласно перемигиваются)…»

Лирическое отступление

Этим утром, утром последнего оборота заседаний Консилиума, Ооноор Опайяканайяял пребывал в необычном, необузданно приподнятом расположении духа. Не будет преувеличением сказать, что Ооноор Опайяканайяял ликовал.

— Неопровержимо! — восклицал он, курсируя между окном и впускателем своего огромного кабинета, обставленного, впрочем, весьма аскетически. — Ведь неопровержимо же! Без сомнений! Конгениально, неравновесность меня дери! Тысячу клюпов вам в гляделки, не будь я Ооноор Опайяканайяял!

Это могло означать лишь одно — речь шла ни много ни мало как о материализации смысла жизни. Об этом пели птицы в саду, возвещал необычайно чистый и прочный восход светила, мягкое шелестение теплого ветерка жизнеутверждающе сообщало — наконец-то. Да, наконец, удалось все то самое — удалось создать теорию, неопровержимость которой ему же и удалось доказать.

О том же, что ее способен не то что опровергнуть, но даже хотя бы постичь кто-либо еще, не могло быть и речи. Тень кромешной безнадежности накрыла мирно отдыхающий Консилиум.

«Четвертый оборот заседаний.

Г. К.: Вот что мы имеем. Пора бы конечно переходить к Окончательному Решению Триумвирата, но протокол понуждает нас выслушать официальное мнение Эксперта Консилиума. А посему, уважаемый, извольте проследовать на подиум.

Э. К.: (долго осматривает трибуны, ложу Триумвирата, отсек Обвиняемых; чему-то радуется) Достойнейший Триумвират, господа эксперты, нападатели, защитители и, разумеется, обвиняемые, выношу на ваш суд следующее Официальное Заключение. Имею честь сообщить о выдающемся событии, случившемся буквально в эту треть. Этим событием открывается новая эпоха в истории науки, и я бы позволил себе утверждать, Галактики. Я снова возвращаюсь в большую науку! Да и пора. (по трибунам прокатывается изумленный скрип; голос с места: „А как же неопровержимость опровергнутого?“) Пройденный этап, дорогие мои. Отныне все будет по-иному. Перед нами распахнутся ослепительные…

Г. К.: Это и есть ваше Официальное Заключение?

Э. К.: Перебиваете? Ну что ж. Такова участь творца. Тогда перейдем к нашим пыгнам. На ваших глазах я применю новый, только что разработанный мною метод для прояснения конкретной ситуации в которой мы торчим как клюпы на болоте вот уже четвертый оборот.

Итак, введем оператор самоопровержения. (Эксперты встревоженно перешептываются.) Формализовывать его нет нужды, так как по природе своей он все равно опровергнет любую свою форму. Поэтому мы вводим его просто, без затей, так сказать, априори. А это сделать мы можем, так как я опытным путем доказал, что любое умопостроение опровергаемо. Опровергнуть же вышеназванное мое утверждение о всеобщей опровержимости теоретически невозможно, для этого нужны экспериментальные подтверждения. Может быть у кого-нибудь из здесь сидящих они имеются? (смотрит в сторону сектора экспертизы) Нет? Понятно. Логическая схема действия оператора самоопровержения следующая: мы будем вводить под оператор все наши посылки и отдельно выводы, и, соответственно, будем получать неопровержимые логические конструкции. Суть дела ясна. Посылка А под действием оператора самоопровержения превращается в посылку не-А, которая, в свою очередь, в силу действия того же оператора превращается в не-не-А, что в силу принципа исключения третьего возвращает нам исходную посылку. И так как принцип исключения третьего универсален, то получаемая конструкция неуничтожима.

Касательно нашего дела. Нет нужды приводить развернутую формулировку моих умозаключений, основанных действии оператора самоопровержения. Вывод же выглядит следующим образом. Обвиняемые, (долго смотрит а Обвиняемых) достоверно размножившись до указанного количества, проникли на такое же количество Пунктов Управления, поэтому они не могли размножиться и на Пунктах Управления их вообще не было. Так как их на Пунктах Управления не было, то именно они, обвиняемые, осуществили вмешательство в процесс Окраснения, вследствие чего они данное вмешательство осуществить не могли. И, следовательно, Воздействия не было. Из-за чего, соответственно, случилась трансверсия Окраснения, что во-первых, полностью изобличает наших Обвиняемых, а во-вторых, не имеет к ним никакого отношения, в силу чего однозначно следует признать их причастность к причинно-временным сдвигам в Галактике, каковы в принципе невозможны в свете современных воззрений на природу причинных связей, что, естественно, только подтверждает истинность приведенной цепочки умозаключений, из коей со всей однозначностью вытекает отсутствие какой бы то ни было связи между Обвиняемыми, их действиями и последствиями этих действий. Что в точности соответствует полному отсутствию самих Обвиняемых, неизбежности их действий и неизбежных же следствий из этих действий. У меня все.

Г. К.: Так что же мы имеем?

Э. К.: Мне повторить?

Г. К.: Да пожалуй, не стоит.

Н. У: А нет ли у вас логических противоречий?

Э. К.: Как можно. Все тщательнейшим образом разложено, проверено и вновь собрано. Точно как в аптеке. Расчеты переданы в Консилиум.

Г. К.: И какое же прикажешь принять Окончательное Решение? Обвиняемые виновны, поскольку они не виновны, а следовательно, пустить их в распыл, поскольку их никоим образом нельзя туда пускать? (к Разрешителю Правому-маленькому) Ваш выход, коллега! Во имя Равновесия — виновны или не виновны. Мы ждем.

Разрешитель Правый-маленький: Правом, данным мне Верховным Спонсором и с одобрения всех галактических общностей я выношу следующее заключение. Приняв во внимание свидетельские показания, речи нападателей и защитителей, а также показания Обвиняемых, и основываясь на Официальном Заключении Экспертизы, Провозглашаю: не виновны! Данное Провозглашение окончательно и касаемо рассмотренных вопросов пересмотру не подлежит. Во имя Великого Равновесия.

(По трибунам прокатывается волна возмущения. Выкрики: „В распыл антиравновесников! Позор Консилиуму! Куда смотрит Верховный!..“)

Г. К.: Триумвират удаляется на Обдумывание…»

«…Г. К.: Дополнительные разъяснения. Только что получено Сообщение от Верховного. В деле возникли новые подробности, не подпадающие под Провозглашение. Прошу зачитать сообщение Группы Бдящих Соратников касательно преступного сговора Обвиняемого Лукреция с небезызвестными Гравористыми Ынтрами.

(Наблюдатель зачитывает текст.)

Н. У.: О-о-чень любопытно. Так-так. Обвиняемый Лукреций, в самом деле?

О. Л.: Вы о чем?

Н. У: Ну как же. Бриллиант Ночного Неба, два миллиона кредитов.

О. Л.: В жизни всякое бывает, сами знаете.

Н. У: Вот именно. А позвольте поинтересоваться, Обвиняемый Фомич, вы получали данный сигнал?

Обвиняемый Фомич: Получал.

Н. У: И каковы были ваши действия?

О. Ф.: Согласно Уставу. Пресек решительным образом.

Н. У: Каким именно, позвольте полюбопытствовать?

О. Ф.: Дисциплинарное взыскание Третьей Степени. Учитывая смягчающие обстоятельства.

Н. У: Чудненько. Значит срыв Великого Плана Окраснения с использованием служебного положения, да еще и себя не обидеть… (обращаясь к Г. К.) А не присутствует ли на заседании делегация от Гравористых Ынтров?

Г. К.: А кстати, только что прибыли. Спешат выразить. Похоже, им есть, что нам поведать. Попрошу на подиум, кто там у вас.

Представитель Ынтров (с места): Да нельзя нам. Этические принципы не позволяют.

Г. К.: А Техников подкупать принципы не мешают?

П. Ы.: Так то ж другое дело. Какие ж тут принципы?

Н. У.: Значит, подтверждаете факт?

П. Ы.: (после паузы) Так разве мы об том? Нам, Ынтрам, такого никак не надобно. А два миллиона пущай вернет. Уговор как было? Штоб не краснел. Нам, Ынтрам светиться на всю Галактику ни к чему. У нас иные задачи.

Н. У: Так все же, факт-то подтверждаете?

(Среди Ынтров возникает возня. К подиуму подбирается Старый Ынтр.)

С. Ы.: Факт не подтверждаем. Никоим образом. Мы действовали в рамках Секретного Постановления Тайного Комиссариата, локализацию и функции которого, сами понимаете, под угрозой распыла и то нельзя сообщать, сами понимаете. А передача во временное пользование денежных средств в рамках Секретных Операций не может считаться таковой. Так что два миллиона надобно нам возместить, хотя б постановлением данного Консилиума.

Г. К.: Ну что ж. Такое право нам дано. Можем пойти навстречу. Только факт надо подтвердить.

С. Ы.: А деньги будут? Я ж не из корыстолюбия, таковы уж у нас этические принципы.

Г. К.: Будут. Слово Главы Консилиума.

С. Ы.: Так это другое дело. Факт дачи Технику Лукрецию во временное бессрочное пользование двух миллионов кредитов в обмен на оказание технических услуг Общности Гравористых Ынтров — подтверждаю.

О. Н.: А Тайный Комиссариат это у нас в Управлении где?

С. Ы.: Да это наше, внутреннее, этическое…»

«…Г. К.: Властью данной мне Управлением и с одобрения всех галактических общностей, основываясь на Втором Провозглашении Разрешителя Правого-маленького, объявляю Окончательное Решение Консилиума.

Обвиняемого Лукреция признать виновным в злоупотреблении служебным положением в корыстных целях, повлекшим за собой микроскопическое Вмешательство второй Закон Термодинамики. Обвиняемого Фомича признать виновным в пособничестве и покрытии преступных деяний обвиняемого Лукреция, каковое признается соучастием во Вмешательстве. В соответствии с прецедентами обоих Обвиняемых Присуждаю к переходу в Отстой. Срок пребывания в Отстое заранее не устанавливается. Зарплата начисляется по последнему месту работы.

Господа Отбыватели, имеете что сказать напоследок?

Отбыватель Лукреций: Чтоб вас всех гуманоиды попрали. (Шум на трибунах.) Ну тогда, как насчет обжалования и пересмотра?

Г. К.: Никак. Это из Отстоя-то?

Отбыватель Фомич: Я хочу заявить следующее. Разбирательство нашего дела только подтвердило мои самые мрачные предположения относительно будущности мира. Концепция Равновесия, исповедуемая вами, уже завела вас в непроходимые дебри хаоса. Итак, я ухожу, но вы помните — если все будет продолжаться в том же духе, то всем вам будет… Впрочем, тогда уже ничего не будет. Обращаясь к тем, кто способен услышать и уразуметь, говорю: ищите Третью Концепцию Равновесия!

(На трибунах буря негодования. Стража с трудом сдерживает возмущенных неофициальных смотрителей. Отбывателей поспешно уводят.)

Конец стенографического Отчета».

ЧАСТЬ 2

ПОХОЖЕ, Я ПЕРЕСТАЮ БЫТЬ И НАЧИНАЮ КАЗАТЬСЯ

Глава 1

Тень Основного схлопнулась, и тут же тревожно замерцали установленные на своде Мигалки. Лукреций с интересом глянул вверх.

— Ого! Аварийная ситуация третьей степени тяжести. Это что-то новенькое.

Над защитным сводом громко затрещало, заскрипело и застонало. На миг показалось, что внутрь вгрызается сам Искутный Крыньк. Множество розовых искр, вспыхнув, озарило необузданным светом унылое пространство сегмента А234. Даже лохматые подняли свои физии вверх. Мимо сегмента торопливо пробежал Одинокий Перебежчик.

— Голубчик! Что-нибудь серьезное? — участливо крикнул вслед удаляющейся фигуре Фомич.

Ответ утонул во все возрастающем реве и скрежете. Купол ячейки распахнулся, дыхнув аммиачным перегаром, и в лохмотьях аммиачного же снега к конечностям слегка оторопевшего Лукреция рухнул сверкающий белый цилиндр. На образующей было коряво выведено по-дистановому: «Привет! Друзья!»

В сегменте заметно похолодало. Изрядно напуганные лохматые трогательно забились в угол и оттуда опасливо взирали на происходящее. Совсем некстати возвратился Одинокий Перебежчик и громко заорал из-за впускателя:

— Э-эй! Что там у ва-ас?! — хотя по выражению его передних пластин было ясно, что на скорый ответ он не рассчитывает.

— Ничего серьезного, — тем не менее ответил Фомич, скептически разглядывая цилиндр.

Перебежчик побежал дальше.

— Слышь, командир, а мы это… не того?.. — пробормотал Лукреций.

— Не уверен, совсем даже не уверен, — задумчиво ответил Фомич. — Смотри, Лукреций, невнятно написано — то ли мы их друзья, то ли они наши. А главное, неясно, что это и зачем.

— Насчет что это, шеф, так это проще простого. Некоторые в теориях сильны, а мы хлопцы простые, хотя и с богатым творческим воображением. Большей части народонаселения Галактики эта хреновина известна под названием «Фрагмент Унитарного Комментатора Событий». И, судя по обугленному краю, — не первой свежести. Три сотни откидов, никак не меньше.

— И что? — озадачился Фомич.

— Как что? — повеселел Лукреций и принялся скалывать с конечностей аммиачные сосульки. — Кто-то подбросил нам почти свежее чтиво. Я даже уверен, что знаю отправителя.

— А эта надпись?

— Передовица!

— Да ну?

— Вот ведь.

— Да, дела. Значит, говоришь, знаешь от кого?

— Ясно. Орден Мастеров, больше не от кого.

На физиономии Фомича проступило чувство недоверия. Лукреций снисходительно ухмыльнулся.

— Ты, начальник, знаешь что это все? — и неопределенным жестом промежуточных Лукреций очертил окружающее пространство.

— То есть?

— То есть тройное сигма поле. И ежели б мне его генератор, так вся Галактическая Безопасность бы у меня перед впускателем Технички по сей откид топталась. Рыдали бы навзрыд, как недоростки клюповатые.

— Ты хочешь сказать…

— Да такую Схему Обороны так просто ковырялкой не проткнешь!

Фомич задумался. Температура в сегменте понемногу поползла вверх. Стали оживать в своем углу лохматые. С жалобным поскуливанием и негромкими ругательствами они начали выползать из-под лежаков. Дыра в поле затянулась. Со всех сторон слышалась звонкая капель тающих аммиачных сосулек. По полу зажурчали быстро испаряющиеся ручейки. Лукреций закашлялся. Это вывело Фомича из состояния задумчивости.

— Так, говоришь, свежее чтиво нам подбросили?

— Кхе-кхе-кха-а-а! — подтвердил Лукреций. А как же мы его читать будем?

— Ерунда-кха-кхы. Нам бы кха-кхе источник энергии добыть! Кха-хе-ха-о-у-а-ть! Тьфу, люпус, воняет-то как.

Какой источник?

Ну, такая штуковина, вообще-то, должна иметь свои батарейки. Но у этого фрагмента они отсутствуют начисто. Им надлежало быть с того, обглоданного конца.

— И что же теперь?

— Что-нибудь придумаем, — Лукреций стал озираться по сторонам.

Его цепкий, пронизывающий взгляд блуждал по сегменту. В поле зрения попалась группа лохматых. Почувствовав неладное, те попятились обратно в свой угол и затаились. Взгляд малость помешкал и продолжил поиски. Вскоре он наткнулся на локальную установку обогрева и потеплел.

— Есть мысль, — Лукреций встал и подошел к установке.

Струя все еще сифонила мимо фокуса. Лукреций напрягся, попытался сдвинуть испускатель. Отчаянное пыхтение и выступившие на спине капли засвидетельствовали неудачу. Лукреций расслабился и подумал. Подумав, взялся за фокус и с чарующей легкостью вставил его на место. Установка обогрева радостно заурчала.

— Ты что, решил к ней?..

— А чего?

— Нельзя так сразу. Может, батарейки пропихнуть через Основного?

— Попробуй.

— Основно-о-ой! — заорал Фомич Стандартный Вызов.

Многоступенчатое эхо прокатилось по ячейкам. Несколько мгновений тишина властвовала под силовыми сводами Отстоя. Потом, как бы нехотя, всхлопнулся впускатель, и тень Основного сходу вопросила:

— А это что такое? — и указала на цилиндр, одиноко валявшийся посреди сегмента.

— Личная Корреспонденция! — не растерялся Лукреций.

— Немедленно прекратить, — тихо, но внятно отчеканила тень.

— Да пошел ты! — возмутился Лукреций. — В Уставе насчет этого ничего не сказано.

Устав никак не предусматривал возможности сношений с внешним миром, в силу полной невозможности таковых. Поэтому, Основному крыть было нечем, и тень нерешительно заколебалась.

Ну, чего вам? — на полоборота тише вопросила она.

— Слышь, Основной, подкинь батареек типа Е675-Ага. Штук семь.

— Для чего?

— Да вот… Надо.

— Не положено.

— А валенки не возмещать положено?

— Ты что, Утреннего Обращения не слышал? Согласно текущим изменениям в Уставе.

— Так ведь о батарейках в Уставе ничего нет.

— Будет.

— Ну ты и сволочь!

— Выражаетесь? Ну-ну. Только батареек вам все равно не будет, потому как теперь это текущее изменение Устава.

— Ловко это у тебя выходит.

— Еще вопросы какие имеются, господа Отбыватели?

— Пошел вон. Когда надо будет, мы тебя вызовем.

— Тогда ауфвидерзейн вам. Не шалите.

Тень Основного схлопнулась. Лукреций решительно Ухватил цилиндр и поволок к Локальной Установке. Некоторое время он сосредоточенно пыхтел, что-то скрипело, огнисто пульсировало и непериодически щелкало резкими, звонкими такими щелчками. Когда же дело было сделано, Лукреций выпрямился и, довольный, потер верхние о промежуточные.

— Готово, — констатировал он, — можно запускать. Впускатель отреагировал незамедлительным всхлопыванием.

— А я вот никуда и не поспешил, — злорадно заявила тень. — Поспешишь — клюпов насмешишь. Это что ж вы, стервецы, удумали? Что там во Внутреннем Мотивационном Уставе у нас насчет использования Оборудования не по назначению? Правильно, объективационная ответственность. Но я не препятствую. Скучно только без вас будет.

— Слушай, Фомич, что это он все нас объективационной пугает? Что она за люпус?

— С этим, брат, шутки плохи. Это когда бытие перестает тебя представлять.

— Чего? Ну тогда ладно. А что там в Уставе сказано насчет замены объективационной на физическую?

— Это пожалуйста, — удовлетворительно согласилась тень. — Но опять же, в пределах допустимого.

— Ну так получай, негодях, — с этими словами Лукреций вцепился всеми промежуточными в верхнюю левую, с хрустом отломил ее и запустил в тень. Та удовлетворенно вздохнула и заметила: — Ну вот, и ваше времечко подошло. Да только не увлекайтесь. А то без конечностей как-то оно не того…

И тень схлопнулась.

— Знаешь, Кеша, порой мне кажется, что наш Основной и не индивид вовсе, а одна лишь тень, — флегматично заметил Фомич.

Но тут до него дошло, свидетелем чего он стал.

— Кеша! Друг мой. Зачем же так сурово-то? Если бы ты представлял собой философствующий разум, то конечности тебе ни к чему. А так ведь больно же, да нужная, небось, конечность-то была.

— Плохо ты меня, командир, знаешь. Протез это, вот что. Протез, понял? В ячейку забурилась компания нокаполюсов. Они, привлеченные многозначительным отрыванием конечности, решили что-нибудь по такому случаю выменять в обход уставных рогаток. Гости деликатно окружили друзей коряжистой группой, внимательно прислушиваясь к разговору.

— Ты не думай, у меня еще один есть, — пояснял Лукреций, одновременно что-то споро подкручивая в цилиндре.

Струя обогрева с сопением втягивалась через обглоданный торец, разогревая внутренности цилиндра.

— Энергию набирает, вот как. Универсальный запитыватель у него. Солидная вещь. У Мастеров оно все солидное. Только маленько подождать надобно.

— Кеша, и где же тебя так тряхануло? — с участливой интонацией спросил Фомич, имея в виду кешины протезы.

— А-а-а, — многозначительно протянул Лукреций. — Ты об этом…

За этим «а-а-а» угадывалось тяжелое и тревожное прошлое, которое было не так уж и приятно вспоминать. Но деваться было некуда.

— Был у меня один Протяг с Императором в Темном Рукаве Галактики… Дело это давнее, что теперь об этом говорить.

— Протяг, уж не Великий ли Протяг Семи Героев? — Неожиданно даже для самих себя активизировались нокаполюсы.

— Ну да, он самый. Что, малявки? Неужто слыхали? — удивился Лукреций.

— Как не слыхать. Да у нас Сагу о Великом Протяге Семи Героев сызмальства учат!

— Ах вот даже как… Ну, и что там у вас в саге говорится? — заинтересовался Лукреций.

— Непосвященные не должны слышать священных слов Саги!

— Это кто же непосвященный? А Императора в трипунцовый узел завязывать — это как вам?

— А ты откуда священные слова знаешь?

— Вы про узел, что ли? Так я схему узла и придумал. А Императора мы со стариной Цыцем завязывали.

— Как? Великий Луц — это ты?!

Нокаполюсы все, как стояли, так и бухнулись прямо в аммиачную лужу. И самый коряжистый из них сиплым низким голосом затянул Первые Запевные Стихи Саги. Остальные, вступив в свой черед, подхватили.

Богатырская Сага (Попутные комментарии Лукреция)

К Священному Слову слух преклони
На исходе Времен, память Героям
Что жизни отдали во славу.
Слушай! Внемли Сокровенным Словам!

— Гляди-ка, во формулируют. Было дело. Я тогда имел кое-какие дела с Лесопроходимцами. В общем…

Знай, что когда-то давно Был Император,
Что в мощи поднялся из гнева.
И Равновесность поправ,
Крылья Галактик лишил он покоя.

— Был там Ипмератор, статус у него такой, значит. Мужик нормальный, спокойный. У нас с ним были кое какие делишки.

И сна. И надежды. И даже
Путей неразрывных сплетений.
Долго так было. Надежды
Не было нам, и тянулись
Долгие тяжкие черные дливы.

— Ну это они загнули. Просто темная материя она и есть. Что он мог сделать? Заказал нам пару сотен светилок. Мы поставили без предоплаты, поверили, дурни, на слово. Цыц тогда еще молодой был…

Так бы и шло, но однажды
Встал на пути его странник.
Гордый и смелый, крылатый.
Которому были не чужды
Смелые, дерзкие мысли,
Который мечтал о высоком.
Не мог он смотреть безучастно
На трудности мирных народов,
На гнутые наши спиниты,
На звезд голубых угасанье.

— Какой еще странник? Это не Посыльный ли от Управления? За Императором грешки водились, в смысле неравновесности-то. Весельчак был!

Но император коварен —
Хитростью в темные земли
Выманил странника. В землю,
Где так темно, неуютно,
Где не бывает рассвета,
Мутные воды тяжелы,
И неприветливы горы.
Где его силы — безмерны,
Где его власть — беспредельна,
Где его темные длани
Скрыли навеки Героя.
Но перед тем, как ушел он
В битву с неравною силой,

— Во, мочат! Мастера… Да сам он и заблудился. Там немудрено.

В небе случилось знаменье.
Средь темноты непроглядной,
Среди тяжелых раскатов,
Вспыхнула даль золотая.

— Это он, дурень, сигнальными шарами пузырил. Да где там… Только распугал всех. Там у них даже Стационарного Поста не было предусмотрено. Глухомань…

Голос далекий поведал:
Кончится бремя Тирана!
Семеро Смелых и Сильных,
Свергнув с высокого трона,
В прах разметают ничтожных.
И императора вскоре
Все вы избудетесь.

— Ну это они того, через край. Хотя Император, небось, нас поджидал.

Снова нелегкие дливы
Не прерываясь тянулись.

— Не скоро этого парня хватились.

Все мы устали. Надежды
Не было боле. Однако,
День наступил сокровенный.
Тот, что предсказан Пророком,
Странника принявшим облик.
Вспышкой стремительной Силы
С неба низринулись смело
Семеро мощных героев,
Семеро Смелых и Сильных,
Мудрых и скорых на руку.
Главным был Цыц-победитель,
Воин отважный и грозный.

— Ой не могу! Это Цыц-то? Воин — Победитель?!

И был ему в доблести равный
Луц, ясноокий изгнанник,

— Ну, это, стало быть, я. Так меня Лесопроходимцы величали.

Непревзойденный Умелец,
Дивных вещей повелитель.

— Точно, были штучки со мной. А иначе с Императором нам было не договориться.

Пятеро прочих Отважных
В доблести не уступали,
Но о делах их нет речи,
Они тылы прикрывали.

— Пятеро с нами было. Роботов.

Услышьте теперь, о потомки,
О плане зловещем Злодея.
Он заманил к себе в Замок
Наших Отважных Героев.
Он угощал их отменно
И говорил комплименты.

— Точно! Кормил неплохо. Хотя… Видали и лучшие приемы. Но мы не клюнули. Цыц так ему все и разъяснил. Мол, кормежка — ничего, но о деле все равно забывать не след. Долги-то надо вовремя и сполна.

Распрашивал их о Сраженьях
В коих бывать доводилось.
Сам же наметанным глазом
Прощупывал их Потаенных
Дум Удивительных Силу.
И примерялся к их воле.
Но Семеро не убоялись,
Не поддались тайным чарам,
А выпив по доброму Блюму,

— Да, выпили мы изрядно.

В дивный Протяг устремились.

— Протяг, это да. Только они как-то странно трактуют. Мы просто ли нию такую протянули, за которую Императору выбраться было ни как. Чтобы знал, с кем дело имеет, чтобы, значит, восчувствовал. Ну и чтоб не сбежал.

Дружно враги покорялись,
Темные Силы бежали,
Даль озарялась Восторгом
И творчества светлого Ликом.
Так Семеро грозно боролись,
Великий Протяг утверждая.
Но Император презренный
Долго терпеть не намерен
Был их бесчинства.

— Да куда б он делся. Тут или отдавай или пропадай. Он бы и отдал, созрел, люпус.

Однажды
В темном Урочище Силы
Он подстерег вместе с войском
Наших отважных Героев.
Им отступать не хотелось,
Принять пришлось им сраженье.
В битве неравной, кровавой
Много злодеев погибло.

— Все переврали. Это ж Экспедиция Управления странничка своего разыскивала. Не понравились им наши художества. А мы ж ни сном ни духом. Ну и погорячились маленько. А Император, негодник, сбег под разборку.

Гимрики, Барклы и Тролли
Головы там потеряли.
Но в этой битве ужасной

— Это я их роботов-то поотключал ковырялочкой. Чтоб не мешали.

Цыц-победитель в ловушку
Был Императором пойман.
Мысленно с жизнью прощаясь,
Луца к себе призывал он.

— Цыца они, ясно повязали. Да не знали, что я с ним в этом деле. А до меня им было ни в жисть не добраться.

Луц не замедлил явиться,

— Да, я как вихрь и тут.

И уничтожил он много
воинов зла и сразился
он с императором лично.
Был Император повержен,
Узлом Трипунцовым завязан.

— Это я ему тягу в звездолете поперезакручивал. Куда ему.

Доблестный Луц в этой битве
Задней своей поплатился,

— Да не задней, а верхней!

Цыц потерял оба глаза,

— Какие там глаза! Правда костюмчик ему попортили. Очки — да, разбили вдребезги.

Был он изранен жестоко,
Стрелами был весь утыкан,
Рублен в кровавую кашу.
Все же, однако, он выжил,
Духа бойца не утратив.
Счастье взошло над страною.

— Ну, это полный антураж!

А астронавты отбыли.

— Смываться пришлось быстро. Те с базы десант вызвали, думали тут по крупному пошло.

Скромность им не позволяла
Принять Отличия Славы.
Помните же, о потомки,
Так воцарился Покой!

— Хафофеха, — пролепетала фиша, привалившаяся к Лукрецию.

— Чего? — спросил тот.

— Ни шнинти, — ответила она и поковыляла в следующую ячейку.

— Ты смотри, — удивился Лукреций. — И иностранцев тоже сюда сажают.

— Это не иностранцы, — промолвила вдруг тень Основного. — Это местные аборигены, они здесь в лужах водятся.

— Аx вот даже как. Водятся… Значит, им Устав не писан?

— В Отстое всем Устав писан, — улыбнулась тень Основного и мягко растворилась.

— Кеша, — вернул Лукреция к насущному Фомич. — Как там наша корреспонденция, уже зарядилась наконец?

Лукреций с немалым скрежетом в сочленениях выдрал нижние из подмерзшей лужи, подошел к цилиндру и внимательно его оглядел. Обугленный конец обрел цвет индиго, на образующей же четко проступила Запускающая Педаль. Лукреций снял ее с предохранителя и вопросительно посмотрел на Фомича.

Так как вся энергия ушла на разогрев цилиндра, то в сегменте заметно похолодало, очень заметно. Заднее ухо Фомича припорошило инеем, на обонялке и надплечевых выступах стремительно росли сосульки, а снизу сталагмитно устремлялись аммиачные иглы. Но держался Фомич молодцом. Его несгибаемая воля через уверенный взгляд сообщала: «Давай!» Лукреций все понял и вжал Педаль.

Сегмент наполнился нежным хрустящим шелестом и едва слышимой мелодией. Неуловимый, как и мелодия, аромат проник во все сегментарные закоулки. Посреди сегмента начала проявляться, формироваться светло-малиновая с заворотом в апельсиновый тумба Комментатора Событий.

Лукреций, все также скрежеща в сочленениях, отошел к Фомичу и, зябко поеживаясь, прижался к его еще тепловатому боку. Фомич не отрываясь смотрел. Каково же было его удивление, когда в центре тумбы возникла фигура Начальника Канцелярии Крюгера. Последний был в тоге Верховного с алой полосою по фисташковому полю.

— Е-мое! — внезапно оживился Фомич и толкнул Лукреция. — Что за ерундистика такая?

Лукреций, которого уж начало от холода клонить ко сну, вяло посмотрел на Крюгера, но тут и до него дошло, он вздрогнул и даже подался вперед.

— Ну клюп заклюпоновый! — вырвалось из его окоченевших внутренностей. — Крюгер, собственной персоной.

Панорама уже почти полностью проявилась и стало хорошо видно, что Крюгер восстоит на обширном торжественном подиуме, очень нарядно разукрашенном, а на заднем фоне громоздится внушительное сооружение, наглухо завешенное плотной материей.

— Братья галактяне! — торжественным дискантом возгласил Крюгер. — В этот знаменательный для меня момент, обращаюсь к вам со словами искреннего расположения! В трудные Времена принял я тяжкое бремя Верховного Спонсорства и надеюсь удержать его и в дальнейшем. А теперь — помянем память безвременно и навсегда ушедших от нас Великих Героев, спасителей Глобального Равновесия и самое Галактики. Больно говорить, но скверна неравновесности угнездилась в святая святых нашей Галактики и даже самого Управления, призванного раз и навсегда избыть самое проблему неравновесности. Презренный предатель, прокравшийся в седадло Верховного, осквернивший его своими зловонными испарениями, задумал погубить всех, но благодаря неусыпной бдительности наших Героев, его коварные планы рухнули. Злодей просчитался. Он не учел, что я, Верховный Спонсор Крюгер, все вижу и все знаю. И только я, Крюгер, сумел должным образом распорядиться бесценной информацией, добытой Великими Героями, санкционировав тем самым их отважные действия. Презренный негодях сумел погубить их, но Галактика уже была спасена! Теперь нам всем тепло и спокойно, уютно и равновесно нам всем. Но благодаря кому, я вас спрашиваю? Вечный покой безвозвратно ушедшим Героям. Увековечим их память. Во имя Великого Равновесия!

Тут Крюгер дернул за веревочку, материя взлетела вверх и заиндивевшему взору Отбывателей предстали две могучие фигуры.

— Глянь-ка, это же я! Шеф, смотри, а это кажись ты.

— Я это я и здесь. Выруби ты ее, Кеша, иначе примерзнем, — Фомич ясно понимал, что последние капли тепла покидают его скукоженное тело.

Лукреций пополз к цилиндру, неловко волоча промежуточные и, с трудом дотянувшись верхними, отжал педаль. В самое время. Атмосфера смерзалась и тяжелыми ватными хлопьями опадала на пол сегмента. Лохматые в углу уже давно не выказывали признаков жизнедеятельности. Цилиндр сжался в размерах, и струя обогрева вернулась в фокус воспламенения.

По мере потепления в сегменте, на физиономиях Лукреция и Фомича обозначилось чувство удивления, которое у Лукреция постепенно перешло в ярость, а у Фомича — в светлую грусть. Лукреция распирало от переполнявших его грубых слов.

— Нет! Я даже ругаться не буду! — твердо сказал он.

— И правильно, — одобрил Фомич.

— Так мы теперь герои или как? — повернулся к нему Лукреций.

— Да вроде бы так.

— Основно-о-ой! — в теплеющей атмосфере Вызов прозвучал немного сипло. Тень Основного появилась чуть в стороне.

— Ну.

— Видал?

— Ну и что?

— Как что? Мы теперь герои. Валенки сюда и немедленно!

— А еще чего прикажете? — с издевкой в голосе спросила тень.

— И вообще, как это на наше положение влияет?

— А никак.

— То есть?

— Это вы Там герои. а Здесь вы Отбыватели.

— И что — никаких пересечений?

— А зачем? И более того…

— Нет, более того — не надо!

Лукреций поводил взглядом по луже и, что-то надумав спросил:

— Основной, а долго нам еще отбывать-то? В Решении Консилиума сказано — срок не ограничен.

— То есть как это — долго? — удивилась тень. — На все ваша воля. Хотите, так хоть сейчас, а нет — мы не торопим.

— Ну, а ежели, к примеру, хотим?

— На здоровье. Грубо нарушайте Внутренний Устав — и адью. Только попрошу без членовредительства.

— Не шебуршись, Кеша, — Фомич мягко толкнул плечом Лукреция. — Он имеет в виду Мнимую Реальность, может даже ждет, стервец, что мы клюнем, как Цыц.

— Чего, не шебуршись? Ну-ка поясни, — повелительно обратился к тени Лукреций.

— Внутренний Устав хорошо помнишь?

— Так наизусть.

— А учил?

— Да нет, вроде, — удивился Лукреций.

— В момент Прибытия в Отстой, — монотонно затянул Основной, — производится изменение личности Отбывателя на нейронно-молекулярном уровне. Изменение заключается в необходимости следовать Внутреннему Уставу под угрозой разрушения целостности объективации, каковая угроза и именуется объективационной ответственностью. Последняя может быть временно отсрочена путем нарушения физической целостности Отбывателя. Все ясно?

— Нет, — чистосердечно признался Лукреций.

— Тогда вот у него поинтересуйся, — тень колыхнулась в сторону Фомича. — Он много чего знает, вот пусть и пояснит. А мне недосуг. Служба, видишь ли.

И тень растаяла. Воцарилось угрюмое раздумье.

Глава 2

Смеркалось. Тропический ураган уже сбавил обороты и перестал реветь над готовившейся ко сну равниной. Говорящие Скалы затянули Колыбельный Мотив Краеугольных. В Отстое тоже немного попритихло. Яркие краски свода сменились теплыми пастельными тонами. Отбыватели разбрелись по своим ячейкам и занялись традиционными вечерними хлопотами. Атмосфера наполнилась тихим скрипом и шелестом.

Тихо спорят в сердце ласковом,
Умирающем моем
Наступающие сумерки
С догорающим лучом.

Кстати о спорах.

— Фомич, чего ты боишься в жизни? — спросил Лукреций, начав обычную вечернюю беседу.

— Боюсь, как бы меня не раздавила тяжесть бытия.

— Ну а все-таки?

— Боюсь, что вот проснусь, а мира уже нет.

— Но все-таки?

— Честно? Я боюсь, что придется жить вечно.

— A что в этом плохого?

— Проблема качественного перехода. Умру я, к примеру, и стану какой-нибудь галактикой. Или галактика станет мною… Хорошо.

Помолчали…

— Слышь, Фомич, а как же Крюгер до Верховного добрался? — озвучил Лукреций терзавшую его мысль. — И причем здесь мы?

— Видишь ли, Кеша, — раздумчиво начал Фомич. — Всю картину я только сейчас осознал до конца. Вообще говоря, такой оборот дел довольно стандартен.

— Поконкретней?

— Крюгер, он, стервец, по нашим трупам прошелся. Но не в этом дело. Ты не знаешь, а я поясню. План Окраснения помнишь? А Радиогалактику У? Ах, да, ты знать не мог. Так вот, я той роковой ночью подсчитал, что Окраснение, будучи осуществлено в полном объеме, грозит разрушением причинно-временной схемы Галактики. Не говоря о том, что это Окраснение вообще идиотизм. В общем, бытие нас бы вычеркнуло из своих списков безвозвратно. И не далее, как той же ночью. Радиогалактика, она, понимаешь, разумная и к тому же любопытная, но оперирует не в Пространстве, а во Времени.

— А меня это как-то касается?

— Да почти никак, похоже, если не учитывать твоего нынешнего положения. Но слушай дальше.

Радиогалактика положила глаз на нашу Галактику. И вступила в контакт. Наша-то тоже разумная, но, понимаешь, весьма специфически, через разум своих обитателей и вообще через все, что в ней есть. Понимаешь, Кеша, мы с тобой сейчас здесь рассуждаем, а между тем мы в этот же самый момент суть атомы сознания Галактики, из которых она создает новые или прежние мысли. Мы — слова книги; а написанное в книге не имеет смысла само по себе, смысл возникает в сознании того, кто писал или же кто читает.

— Это-то понятно, а мы как во всем этом?

— Что значит — как? Как слова в книге, ключевые слова! И вот — все бы было хорошо, если бы не языческие игры нашего Управления. Окраснения, Облунивания привели к большому высвобождению энергии. Ситуация сложилась такая: или вмешательство Радиогалактики нас всех разрушит из-за этого избытка энергии или этот избыток куда-то очень быстро… испарится, что ли.

— Куда ж ему испаряться-то? Это ж не аммиачная лужа.

— И я о том же. Только вот не уверен — сам ты до Белого Сверхгиганта додумался, или кто подтолкнул тебя, но начало было очень неплохое. А уж потом и Радиогалактика постаралась.

— Ну, это понятно. Хотя Микзара я просто по творческому влечению… Но дальше я что-то не совсем, шеф.

— Сейчас поймешь. Как я тебе говорил, Галактика наша мыслит через нас, но представляться как мыслящее целое также может любому из нас. Называется это Ментальной Сетью. Она вступала со мной в контакт э-э… в общем было дело. В тот вечер тоже вступила.

— Вишь ты, как сошлось. Ты со своим Бриллиантом Ночного неба и со своими поразительными устройствами, я со своей врожденной идеей, скажу даже больше — целью жизни. Но видать, припекло. И Сеть соединила меня с Радиогалактикой. Соображает та, как оказалось, быстро. Смекнула, что натворила и решила исправить дело. Все же не зловредная, только уж очень любопытная. Ну, а дальше просто. Во Времени она все может. Объединила нас с тобой в виртуальном миге в единый процесс и размножила по Пунктам Управления необходимое число раз. Ну а мы уж не оплошали. Как выяснилось. Что ты там делал своими устройствами, не знаю, только Гигантов наплодили… Вот так мы энергию свободную и повязали.

— Ах вот даже как. А Крюгер-то причем тут будет?

— Крюгер? Ну, я, дурак, ему все расчеты предоставил. А он воспользовался. Верховного подставил под наш арест, а потом, значит, обнародовал, каких героев Верховный в Отстой упек. И представил дело так, что это Верховный жаждал всю Галактику на экзистенцию пустить. Но с Крюгером мне сейчас далеко не все ясно.

— Да, скользкий тип. Я еще доберусь до него.

— Вот в этом я очень сомневаюсь.

— Ты меня слушай. Железяка эта, — Лукреций кивнул в сторону цилиндра, — неспроста здесь. Завтра досмотрим, что там за фильмы. Мастера, они просто так ничего не делают, не будь я — это я!

— Намекаешь, что и из Отстоя пути есть?

— Гм. А почему бы и нет? Хотя… — Лукреций вопрошающе посмотрел на Фомича.

Я знаю только один путь — легенду об Отражателе Дыхания Отбывателей. Понимаешь, Кеша, было время гуманоидов. Гуманоиды — это не ругательство, не смотри на меня так. Гуманоиды, брат, были великой и многочисленной расой до того как в ругательство превратились. Нынешние жалкие миллиарды галактян ничто в сравнении с их триллионами. Нас-то две Мистические Теории Брака ограничивают плюс эта вынявая вторая концепция равновесия. Их же ничто не сдерживало. Это и была их, еще более вынявая, Первая Концепция Равновесия. Они стремились переделать Вселенную — вертикальный прогресс, двигатели первого рода, вечные, между прочим. А природа ведь дело свое знает. Вот и вымерли они в один длив. Но я не об этом. Я о терминах и не только. Я подозреваю, что вся наша поэзия, а также наша наука в ее основах и техника — все от них осталось. И боевые рейдеры действительно были боевыми, а валенки — валенками, хоть и не знаю, что это такое. И пиво было с таранкой. И Отстой — тоже их рук дело… Вот только откуда я все это знаю? Ну да ладно.

— Вот ведь что! А я-то думал, что здесь всегда так скучно было. В смысле Галактики.

— Да, Кеша! Я же хотел тебе о пути из Отстоя рассказать. От гуманоидов осталась легенда, что ежели кто увидит Отражатель Дыхания Отбывателей, то освободится, причем хитрым образом. Он попадет сперва в Мнимый Мир, но там надолго не останется, а выпадет в Реальный, но уже за пределами Отстоя.

— Ух ты! Вот я и говорю — выберусь и наваляю этому Крюгеру! Не посмотрю, что Верховный.

— Вот-вот. На этой легенде твой Цыц, как я понимаю, и погорел.

— Да-а. Ведь вроде и не дурак был. Хотя уж больно падок на всякие легенды, мифы. Он бы и эту Богатырскую Сагу наизусть выучил. И цитировал бы то место, где он, воин-победитель, утыкан стрелами, изрублен в капусту Любил, старик, эту живопись. Романтик был несусветный. Но ты вот что скажи, философ, кто этот Отражатель когда видел гляделками?

— Я тебе больше скажу, Кеша, если б кто и увидел, все равно узнать насчет истинности легенды неоткуда. Может, это такой юмор у гуманоидов был. А у них не спросишь.

Смутно-дышащими листьями
Черный ветер шелестит
И трепещущая ласточка
В темном небе круг чертит.

Наступила ночная фаза откида, оказавшегося таким богатым событиями. По углам начались обычные для этого времени откида шорохи, какие-то всхлипы, бульканье и чавканье. Под сводом сегмента разрезали атмосферу неуловимые летуны, не встречающиеся в Отстое в иное время. Устав разрешал швырять в них личными вещами. Но в полумраке попасть в быстро порхающего летуна не было никакой возможности.

Струя обогрева бросала неясные блики на гладкие извивы поля, порождая таинственное блуждание теней. Фомич, глядя на них, в который уже раз задумывался над природой этих теней, подозревая в них существование смыслового подтекста. Но мысль неуловимо перескакивала на иное и…

Тени сгустились, слились в тугой комок, приобретя Странные резкие, но чем-то знакомые очертания Высокой Фигуры. Фигура имела всего четыре конечности — Две верхних и две нижних. И это было непривычно. Фигура стояла как бы в нерешительности, поворачиваясь по сторонам. Но вот она, будто что-то увидев, отделилась от поля и шагнула в пространство сегмента в направлении Фомича. Ему стало страшно и интересно, какое-то ощущение из времен детства. Отчего-то он понял что Высокая Фигура увидела именно его и больше никого. Фигура подошла и остановилась, нависая над ним.

— Батюшки-светы! Никак кибер. Тебя-то как сюда угораздило, сынок? — заговорила Фигура. Речь ее была нетороплива, исполнена неведомой теплоты и незримой силы. Да и язык был не знаком Фомичу, однако же, понятен. — Ты меня видишь? Хотя, конечно, видишь, иначе как бы я тебя разыскал? Можешь теперь задавать вопросы.

Фигура замерла. И виделось, как будто ветер шевелит складки незримой одежды.

— Ты кто, незнакомец? — спросил Фомич.

— Тень Великого Гуманоида. В просторечии — Отражатель Дыхания Отбывателей.

— Почему ты меня назвал кибером?

— Потому что ты кибер.

— Что такое кибер?

— Навигатор, рулевой. Разумное мыслящее существо, созданное Гуманоидами.

— В чем отличие от других существ?

— Ни в чем. Как и все сущее, вы часть его.

— Тогда… Почему их не стало?

— Вы слишком отличались от остальных.

— Мы?

— Остальные ленивы. В остальных нет гениальности, свойственной Гуманоидам.

— Так я кибер?

— Без сомнений. Твой мыслекод читаем даже мною, Тенью.

— Что такое мыслекод?

— Твои врожденные идеи. Подробнее не поймешь. Тебе еще много предстоит познать.

— Есть ли еще киберы в Галактике?

— Есть. Крюгер.

— Он знает, что он кибер?

— Да. Он даже знает, что ты кибер.

Последовала пауза. Фомич был ошеломлен, потрясен. Мысли разбежались.

— Что еще ты хочешь узнать? Торопись, время уходит.

— Если ты Отражатель Дыхания, помоги отсюда выбраться.

— Не могу. Вы должны выбраться сами.

— Мы?

— Ты и Лукреций.

— А ты и его видишь?

— Нет. Но чувствую его присутствие в тебе.

— Во мне?

— Не отвлекайся. Скоро ты проснешься.

— Постой, но как же я?.. Я что, сплю?

— Увы, время, малыш кибер. Прощай.

Фомич проснулся и понял, что не заметил, как уснул. Хотя никогда же до этого не спал.

В углу зажглись гранатовым три огонька и, качнувшись, поплыли навстречу. Послышалось сопение и хлюпанье приближающегося.

— Тебе чего? — сонно пробормотал Фомич.

— Слышь, мужик, огоньку не найдется?

— Я те щас дам огоньку, — внезапно подал голос Лукреций. — Пшел вон. Шляются тут, понимаешь, — по ночам, — добавил он, повернувшись к Фомичу.

Слушай, Фомич, мне тут такое приснилось. Я теперь знаю, что такое пиво с таранкой.

Фомич, занятый своими мыслями, не ответил. Лукреций помолчал и рассеянно произнес:

— Пойду прошвырнусь.

Он плюхнулся в лужу под лежаком, фыркнул довольно, поднялся и поковылял в сумрачную даль Отстоя.

Фомич постепенно приходил в себя. Мысль, как обычно, заструилась. Так значит, мне все приснилось, рассуждал Фомич. Но что есть сон? Из книжек Фомич знал, что не бывает таких снов, какой привиделся ему. Значит — все было с ним наяву. С другой же стороны, он явно, физиологически, спал. Логическое противоречие угнетало. Боясь погрязнуть в дебрях логики, Фомич стряхнул с себя остатки сна и направил мысли на другое. Другое всплыло само по себе, как-то вдруг:

— Постой, а куда это наш Луц-победитель ходит каждую ночь?

Раньше в это время Фомич пребывал в умственном созерцании и не фиксировал происходившего за пределами его ментального мира. Но сейчас, отвлеченный сном от привычного занятия, он вспомнил, что и раньше наблюдал краем сознания странные ночные выходы Лукреция в Отстойную Даль.

Неумолимая логика подсказывала, что сидя на месте загадки не разрешить. Решение выразилось в короткой мысли: «Пойти что-ли, и мне прошвырнуться?»

И тут же поплыли другие мысли: «Да что я там забыл, куда это я иду, какой в этом смысл?» Фомич уже слезал с лежака в прохладную жижу на полу и уже брел в сторону исчезновения Лукреция. «Что это я делаю? Может, меня и не ждут, может, это глубоко личное у него, а я со своей жаждой познания, зачем я там нужен?»

Нижние не прислушивались к голосу разума и продолжали размеренно нести Фомича из ячейки в ячейку.

Дорогу преградил размытый силуэт.

— Куда? — вопросил некто.

— Туда, — по наитию вырвалось у Фомича.

— Гляди-ка, — удивился некто. — Заветное Слово знает. Ну, иди, коль не страшно.

— Бутя, это же Фомич, не видишь, что-ли, — донеслось из темноты. — Не клейся к нему, а то Техник, сам знаешь, на расправу скорый.

— Елы-палы, Мотя, что-то мои фасетки в темноте не фурычат, ты бы сразу мне намекнул.

— Так я ж и говорю…

Фомич дослушивал этот диалог уже переходя в следующую ячейку. «А если бы, к примеру, я не то Заветное Слово сказал? Унавозили бы? Да нет, вряд ли. Откуда же у Лукреция такой авторитет? Да, неспроста все это». В следующей ячейке было темно. То есть абсолютно. Фомич сходу провалился по пояс в какую-то особо глубокую лужу и затаился, прислушиваясь. «Ну зачем меня понесло? Лежал бы у себя в ячейке, размышлял о ментальности Галактики. Может, снова заснул бы и увидел бы… Кеша, Кеша, неспокойная твоя душа, что ты со мной делаешь».

Послышался тихий всплеск и слабый голосок произнес:

— Эксклюзив. Хафыхто шишуки наетно.

«Надо отсюда выбираться, — понял Фомич. — С фишами по ночам лучше не шутить. Или — хоть что-то ответить. Или одно из трех…»

— Дайджест фусики! — наугад брякнул Фомич.

— Атина пекута рефеха хатаса ши, ши, шу… — быстро-быстро залопотала фиша.

Ничего хорошего, судя по всему, это не сулило. И Фомич, опять же как-то наобум, произнес:

— Ни шнинти.

— Хафофеха? — вдруг остановилась фиша.

— Хафофеха! — подтвердил Фомич. В ответ раздалось «буль» и все стихло. Фомич наконец твердо решил повернуть назад, но вместо этого поплыл в глубь ячейки. Все время, пока он плыл, ощущалось подводное и близкое присутствие фишей. Но без последствий. Выбравшись на твердую почву, Фомич понял, что заблудился и дорогу назад не найдет.

— Лукреций, — несмело позвал он. — Ты здесь? Отзовись.

Фомич был сам себе противен. Немотивированность собственных действий выбивала из колеи. Какое-то незнакомое чувство теснило грудь, и под воздействием оного Фомич бездумно гаркнул:

— Мощная Неравновесность! Где тебя клюпы носят, Техник!!

Словно в ответ на его раскатистый возглас в углу ячейки вспыхнула струя обогрева. Фомич огляделся:

— Это что такое? Это, вроде, наша ячейка?

Под своими лежаками мирно посапывали лохматые, а неподалеку от Фомича, освещаемый неверным светом струи, стоял Лукреций. Взгляд его гляделок был устремлен сквозь Фомича. Фомич подошел к Лукрецию и потеребил того за плечо. Реакция оказалась неожиданной, хотя именно чего-то подобного Фомич и ожидал.

— Я болен идеей, и это не впервой, — нараспев забормотал Лукреций. — Хочу измерить Землю своею головой. Но вдруг сойдется сумма…

— Ты что, Кеша, — не на шутку встревожился Фомич. — Какая земля? Какие идеи, у тебя?

— Ты о чем, Фомич, какие идеи? — встрепенувшись, искренне удивился Лукреций. — Отродясь ничего такого в заводе не было.

— Что-то ты как-то плохо выглядишь, — произнес Фомич, глядя на слезящийся морщинистый глаз друга.

— Да… — махнул верхней Лукреций и отер рукавом слезу. — Как ночь наступает, так только об нем и думаю.

— О блюме, не иначе, — высказал предположение Фомич.

— Да нет. Хотя и это тоже. Я думаю о Нем. Как представлю — вот стоит оно, такое стройное, беззащитное, шелестит листозами, пытается что-то сказать, а меня рядом нет. И аромат вокруг такой горестный…

Фомич, не привычный к излияниям сильных чувств, попытался сменить тему беседы.

— Вот я и говорю, Кеша, сон мне приснился, — при сев на край лежака, как бы продолжая прерванную беседу, молвил Фомич. — А ты говоришь, что тебе тоже. Причем, заметь, про пиво с таранкой.

Вопреки ожиданиям, это подействовало.

— А-а! Точно, было дело, как же это я запамятовал. Ведь нас чем здесь поят? Говорят пиво с таранкой, ритуальный напиток Отстоя. Но это ложь, Фомич. Нутром чую. И вот во сне. Сижу, значит, в трактире, вокруг ни души. И пью это самое пиво, и таранкой закусываю. И надо сказать, такого я не пивал, несмотря на богатый опыт. Литра три выдул. Пиво, его на литры измеряют. По нашему — эдак, скажем, пол-блюма, вот ведь как.

Фомич задумался. Все это странным образом пересекалось с его собственным видением.

— А скажи, Кеша, — вкрадчиво произнес он. — Тебе го пиво точно ни с чем знакомым не ассоциировалось?

— Обижаешь, начальник. В чем в чем, а в этом я разбираюсь. «Значит, мой сон имеет смысл, — подумалось Фомичу. — Интересно. А я думаю, что это со мной — Заветное Слово угадал, с фишей, неслыханное дело, договорился, думал заблудился, а вернулся в ячейку».

Лукреций забрался на лежак и пробормотал:

Ну все, достали. Белого Дерева нет, выпивки нет, творчества никакого, а теперь еще и веры в их пиво лишился. Когти отсюда рвать надо, вот что.

С этими словами он провалился в глубокий полуобморочный сон.

Фомич, мягко посмотрев на мирно спящего собрата по несчастью, удобно устроился у себя на лежаке и погрузился в привычное интеллектуальное созерцание. Медлительной чередой проплывали события ночи. Тень Великого Гуманоида, пиво, странное путешествие — куда, зачем? «А ведь, не ходил я никуда. Сидел в это время здесь и созерцал, как все происходило. С другой же стороны, я брел и плыл по сегменту. Любопытно. Будто я, сидя на лежаке, управлял собой, путешествующим, а заодно и самими ситуациями. Неужели? Парадокс…»

Глава 3

Утро в Отстое, как всегда, наступило внезапно. Просто цвет Купола Защиты обрел яркие тона, и всепроникающий голос Основного Питающего произнес: «Попрошу к кормушке, господа Отбыватели. Добавлю, что Основной сегодня назначил считать утренний прием пищи приравненным к возмещению зарплаты, согласно текущим изменениям Устава, посвященным Восходу Светила».

Отстой разразился вызывающим хохотом, сморками и всплювами. Так Отбыватели выражали негодование по поводу окончательного зажатия зарплаты.

— Пошли, Кеша, порубаем, что-ли.

— Да что-то не хочется. Давай лучше корреспонденцию досмотрим.

— Так ведь завтрак же у всех.

— Потерпят, — бросил Лукреций и, схватив давешний цилиндр, решительно поволок его к Блоку Питания сегмента. Пораженные Отбыватели остереглись препятствовать.

— Если к Блоку Питания, то разогреву не требуется, — пояснил окружающим Лукреций, врезаясь прямо в Полюсный Контакт. Раздача баланды прервалась. Основной почему-то не явился, и процесс пошел.

В Комментаторе оказалась еще одна заметка. Она представляла собой жалкий обрывок большой научно-познавательной лекции, посвященной проблеме флуктуации временнОй причинности. Посреди обзорного подиума красовался изрядно облысевший лектор-популяризатор с немонотонно подрагивающими третьим и пятым ухом. Слева и справа от него возникали и гасли иллюстративные панорамы. Всеми своими телодвижениями лектор изображал крайнюю степень восторга и благоговения перед большой научной мыслью. Но голос как-то не слушался его. Выходило нечто однообразное и картавое, перемежаемое долгими «мнэ-э…», «вот-т-т», «и-и-и», «э-э». Заметка воспроизводилась с того места, где популяризатор, громко шлепая верхней левой по своей лысине, вздымая при этом указующую верхнюю правую, разглагольствовал:

— …таким образом, из удивительных по своей аналитической сущности построений профессора э-э Ооноора Опайяканайяяла мы видим мнэ-э… что бояться так называемых хронологических всплесков, ранее именовавшихся хроновсплесками, не стоит. Во-т-т. И-и-и, эти безвредные феномены, не могут повлиять никоим образом на э-э естественное течение актуального бытия. Хронологические всплески не существуют как таковые в актуальном Настоящем и не имеют мнэ-э-э… никакого причинного воздействия на природу Сущего, и-и-и тем самым, оказываются где-то за гранью мироздания. Но тем не менее, их специфическое э-э наличие в природе имеет свое хронологическое выражение. Которое мы обнаруживаем в своем настоящем. Вот-т-т. И обнаруживаем мы это воздействие, так сказать, в виде информации на соответствующих носителях, о событиях реально не имевших места в свое время, то есть, э-э, во время оформления данных хроник. И-и-и, возьмем, к примеру, запись, обнаруженную архивариусом Шмоттом в книге, изданной пару эпициклов назад, а именно, в экземпляре, хранящемся в Ишимонской Центральной Библиотеке: «Сфероиды Керигорского, наконец, были обнаружены в ходе экспериментов группы доктора Люгида». Между тем, мнэ-э-э… известно, что данные сфероиды и в самом деле были обнаружены именно доктором э-э Люгидом буквально несколько пуков назад, а вовсе не два эпицикла тому назад. Вот-т-т, собственно. Интересно, что во всех остальных экземплярах книги данной фразы нет. Мнэ-э-э… Здесь мы, таким образом, имеем дело с предсказательным хронологическим всплеском. Но мы можем рассмотреть и-и-и примеры констатационных фонологических всплесков. Взять хотя бы э-э последнее сообщение Журнала Космической э-э Экспедиционной Службы. Попрошу внимание на экраны.

На левом экране проступили уверенные физиономии звездолетчиков. На среднем в перекрестье курсографа припечаталось отображение цели — свежеобнаруженной планетки, почему-то без сопутствующего светила. На правом отображались показания приборов рейдера. Показания приборов свидетельствовали, тем не менее, что никакой гравитационно ощутимой массы по курсу не наблюдается. Но пилоты этого почему-то не замечали.

— Мнэ-э-э… Впечатляет, не так ли? Скажете приборы не в порядке? И-и-и… вот вам. Обратите внимание. Курсограф указывает расстояние до цели. Немалое э-э, знаете ли, расстояние. Вот-т-т, теперь смотрите.

На левом экране уверенность физиономий пилотов сменилась некоторой вытянутостью, переходящей в нескрываемую растерянность, что, конечно, впечатляло. Планетка на среднем экране приобрела угрожающие размеры, явно не соответствующие курсографическим показаниям, и заполнила собой пространство экрана. Отважные пилоты нескрываемо единодушно налегли кто на Экстренный Тормозитель, кто на Аварийный Поворачиватель, а кто куда. Уже можно было различить атмосферную дымку, когда планетка исчезла с экрана.

— Скажете, э-э, мираж? — ехидно осведомился лектор у невидимой аудитории, притоптывая нижними. — Как бы не так. Вот-т-т. Она у них мнэ-э-э…, так сказать за нижней кормой.

И точно. Средний экран в реверсивном режиме давал задний план. Планетка удалялась, хотя по курсографу она все еще болталась где-то впереди.

Приборы правого экрана бойко выплюнули информацию. О массе, о гравитации, и даже о составе атмосферы. Причем однозначно время измерений датировалось позапрошлым оборотом, а данные были получены из архива памяти курсографа. Довольный популяризатор отвалился от экранов. Те еще подержали в ракурсе вытянутые физии звездолетчиков и исчезли. Исчез и лектор. А Комментатор продолжал работать.

Во всю ширь панорамы, создаваемой Комментатором, нарисовалась толпа… Это была нелепая и ужасная сцена. Комментатор показывал интервью, которое брали гуманоиды у гуманоида. Тот, одетый в блестящую переливчатую одежду, небрежно отвечал на сыпавшиеся вопросы журналистов:

— Костик Джеймсович, как вы построили свою новую репертуарную программу?

— Что ж, я отвечу на ваш вопрос интуитивно. В нынешней программе я пою об отношениях с немолодой уже брюнеткой, у которой черные глаза, тонкие руки, высокая прическа, склонность к полевым цветам, изящным шляпкам и южным ландшафтам. Она слегка романтична, эгоцентрична и сентиментальна, с печатью богатого жизненного опыта в глазах. Вся программа как бы распадается на три цикла песен. Первый, естественно, посвящен романтическому, слегка случайному знакомству, ухаживаниям, объяснениям своих непростых чувств…

— А второй, каков же будет второй цикл?

— Не торопите, прошу вас. Итак, во втором цикле пойдет речь уже о красивых личных отношениях. О мигах, проводимых наедине. О бессонных ночах, куда ж без этого. О совместных посещениях разных интересных мест. О…

— А что же будет в третьем?

— Опять вы меня перебиваете! Поймите, это интуитивно. В третьем, наиболее лирическом из всех, будут собраны песни, преимущественно в старинном стиле танго, посвященные разрыву и связанных с ним метаниях героя, томительных реминисценциях. Но все это окрашено светлой грустью…

— То есть вы хотите сказать, что на этот раз обойдется без любовного треугольника, темпераментного южанина-красавца, кровавой мести…

— Послушайте, что у вас за глупая манера перебивать? Все это, разумеется, будет…

— Расскажите, если это не секрет, о чем пойдет речь в вашей следующей программе? Это будут голубые глаза или изумрудные? Она будет шатенка или блондинка, юна или же напротив…

Тяжкий грохот мягко всколыхнул сумрачное пространство Отстоя. Свет ярчайшей вспышки на мгновение выхватил сгрудившихся вокруг Комментатора многочисленных ошарашенных Отбывателей: Комментатор Событий растворился, превратившись в излучение.

— Самоликвидировался, — удовлетворенно пояснил Лукреций собравшимся. — Точно, Орден Анонимных Мастеров. Их почерк, — вполголоса сообщил он Фомичу. — Только кто эти четырехконечные были, а, шеф?

— А вот это, Кеша, и есть гуманоиды, — так же вполголоса сообщил Фомич.

Лукреций сориентировался и рявкнул:

— А ну, пошли все отседа! Гуманоидов, что-ли, никогда не видели?!

Собравшиеся восприняли термин «гуманоиды» как тяжкое ругательство и, истолковав его как предвестника надвигающейся бури, поспешили очистить пространство, дабы не напрягать Техника и не подвергать себя.

Тень же Основного, неизвестно когда возникнув в ячейке, внушительно увеличилась в размерах, плотоядно хмыкнула и вкрадчиво вдруг прошепелявила:

— Че, мужички, вконец охренели? Откуда это у вас порнуха? Позвольте поинтересоваться. На объективационную тянет, не так ли? Здесь конечностями уже не отговоришься. Что, дать время подумать?

— Не трави вакуум, клюп, — в несвойственной себе манере заговорил Фомич. — Если бы чего, так мы б уже того, в Мнимом Мире пребывали. А раз мы здесь, стало быть, не наше это нарушение Устава.

— Чье же, позвольте полюбопытствовать, а, ребятушки?

— Ты же все подслушал, Основной, всю лекцию о хронологическом всплеске. Так вот, гуманоиды этим всплеском и были. Выверт природы, понимаешь, Основной? И по-моему, всплеск констатационный, как это обозначил уважаемый лектор. А всплески сии в Уставе никак не обозначены. Ни во Внешнем, ни, тем более, во Внутреннем.

— Так что поймал свое, люпус? — воодушевился Лукреций.

— А вот обзываться нехорошо, — огорчилась тень и истаяла.

— Слушай, Фомич, а как ты этих, ну, гуманоидов, — бывшее ругательство с трудом ложилось на язык, — признал-то? — Лукреций почувствовал голод и стал набирать баланду из заработавшего Питателя.

— Да вот приснилось же сегодня.

— Ах вот даже как… Мне пиво с таранкой, тебе, значит…

— Послушайте, коллеги, — внезапно встрял в разговор какой-то не убоявшийся Лукреция индивид, — а ведь это были гуманоиды! Эх, вспоминаются чудные денечки, как сейчас помню…

Перед друзьями стоял несуразный тип. Своими маленькими серыми щупиками он с трудом опирался на скользкий мокрый пол. Тоненькая головка мелко подрагивала при каждом произносимом звуке. Тельце же колыхалось между тремя паралитически замершими направляющими. Однако семигранные глазки смотрели по-молодому остро и пронзительно.

— А ты-то кто таков будешь? — обронил дежурное Лукреций. — Всяких гытов видал, но такого что-то не упомню.

— Где уж вам, юноша. Вы же мне в пра-пра-пра-пра, много-много «пра» годитесь. Я же Древняя Мутация. То есть, необычайно древняя. Отбываю еще со времен гуманоидных.

— За что вас сюда? — участливо удивился Фомич.

— А ни за что. Разве меня есть за что? — несколько обиделась Мутация. — Собственно, я здесь был всегда. Ну, не совсем всегда, конечно. Меня, наверное, гуманоиды породили. В этом вот солярии.

— Так может, ты Отражатель Дыхания Отбывателей? — воспрянул Лукреций.

— Нет, конечно. Меня так, для развлечения… — горько обронила Мутация. — А я теперь скучаю по ним. Они ведь были такие необыкновенно добрые, интересные, увлеченные, умные… Какие были денечки. Тогда никаких откидов и не было, коллеги. Да и у Отстоя было иное предназначение. Сюда стекались со всей Галактики Жаждущие Уединения. Как мы жили! Какие денечки! Чтоб вам всем так жилось. Молодость-молодость, где ты?.. Ты была или нет?..

— Но ты мне вот что скажи, — упрямо гнул свое Лукреций, — раз уж ты со времен гуманоидных. Этот Отражатель кто гляделками видел? Выбраться отсюда с его Помощью можно?

— Да бросьте вы маяться, молодой человек. Это все сказки бабуитов.

— Чего?!

— Оставь, так сказать, надежду, всяк сюда… Отсюда ходу нет. Да и зачем, собственно? В миру столько грязи, фальши, насилия… С тех пор, как Они покинули нас…

— Ну, тогда, стало быть, нам терять нечего! — Лукреций потянул из-за пазухи какую-то штуковину, направляясь к общему впускателю, профессионально окидывая последний оценивающим взглядом Техника-Наладчика.

— Я не знаю, что вы там задумали, — запричитала Мутация, — но может не надо?

— Надо! — заверил ее Лукреций и стал прислушиваться к шорохам, доносившимся из-за впускателя. Шорохи показались ему несколько странными.

Древняя Мутация взвизгнула и шарахнулась от греха подальше.

— Не надо бы, а, Кеша? — озабоченно подал голос Фомич.

— Хорошо, — удовлетворенно крякнул Лукреций. — Воля она воля и есть.

— Ну, хоть кашу доешь.

— Некогда. Момент ловить надо. Кураж у меня пошел! Понял?

— Да не бери в голову. Врет он все, паршивец. Я ж Тебе не дорассказал, я ж во сне как раз Отражатель Дыхания и видел.

— Ну и что он тебе поведал? Выбраться поможет?

— Он сказал, мы сами должны.

— Видишь, как оно… — Лукреций уже не слушал Фомича. Он прилаживал ковырялку к панели впускателя. — Ну, я первый, ты за мной.

Но сразу дело не сладилось. Лукреций не сдавался, упорно пытаясь приладить субъядерный расщепитель, пресловутую ковырялку, к панели.

— Ковырялка-то откуда? — спросил Фомич.

— Да времени было вдосталь — я ее из подсобного материала собрал. Кое-что выменял, кое-где не пропустил шанс, а кое-кому пришлось и в чухало заехать. Ночи-то длинные.

Впускателю, судя по усилившимся шорохам, вмешательство Лукреция явно не нравилось. И вот он негромко заурчал. Лукреций тут же что-то выковырнул из панели и стал подстраивать. Звук изменился. Лукреций еще немного поколдовал, и сегмент вдруг наполнился волшебными аккордами Чатанунга-чуча. Чей-то мягкий и приветливый голос запел на незнакомом языке.

— Оба-на! — воскликнула Мутация, неожиданно вновь оказавшаяся рядом, и стала весело насвинговывать своими тоненькими щупиками, отбивая опорной ритм. — Пум-пурум планетка эта, пам-парам никогда не знала света, трам-парам-парам-пампарам, никогда ее ты не найдешь! Читанунга-чатанунга! Чуча!!

Со всех сторон стали сползаться любопытствующие. Лохматые даже пытались подпевать, но с переменным успехом. В лужах мелодично забулькало.

— Будет с вас! — нарушил всеобщее ликование Лукреций и продолжил подстройку. При этом левая про межуточная не переставала раздумчиво почесывать затылочные доли. В аккорды вползла фальшь, нестройные звуки стали наслаиваться на мелодию.

— Это зря, — обиделась Мутация, но когда аккорды слились в новую мелодию — заорала во всю глотку:

— In the town where I was born
Was the man who sailed the seas
And he told us of his life
In the land of Submarines
We are live in the Yellow Submarine,
Yellow Submarine, Yellow…

— Реха фыфта Фехфо Супафин, — отозвались нестройно фиши. — Хафофеха!

— Ну вы достали, — Лукрецию эти мелодические излияния не пришлись. Он сурово ковырнул во впускателе. Цвет створок резко переменился на совершенно непонятный, и из впускателя вышла тень. Она остановилась перед Лукрецием и слепым взором обозрела сегмент.

Лукрецию сделалось немного не по себе. Ему даже чуть было совсем не поплохело, когда тень, совершенно его не замечая, прошла сквозь него и поплыла в дальний угол ячейки.

Какое неуважение к памяти Ушедшего, — потусторонний голос затопил пространство сегмента.

Лукреций шарахнулся в сторону, отпустив ковырялку. Она выпала из гнезда к его нижним. Тут же из впускателя вышла вторая тень, за ней третья, четвертая… Вскоре они заполнили собой весь сегмент, бродя сквозь всех и растворяясь в атмосфере. Недружный хор тревожных голосов смешался в монотонное гудение. Кажись, я ему схемы памяти зациклил… — неуверенно пробормотал Лукреций. — Полевая память, Сумс ее прибери.

— Глянь, а вот и гуманоиды повалили, — обратил его внимание Фомич.

И действительно — из впускательного зазора стали появляться нелепые фигуры четырехконечных.

— Это соответствует примерно шестой сотне эпициклов тому, — Лукреций прикинул сроки по напряженности поля впускателя.

— О! — оживилась Древняя Мутация. — Знакомые все лица! Как давно я вас! Это ведь незадолго до, да нет, сразу после Основания!

Еще немного полюбовавшись на это разухабистое зрелище, Лукреций поднял ковырялку и полез обратно в панель. Но не успел совершить с ней ничего нового. Вышла последняя тень, и впускатель затуманился. Атмосфера, взвихренная тенями Ушедших, приобретала понемногу уставную степень прозрачности, а из впускателя возникла тень Основного:

— Нарушаете?

— В Уставе о впускателях ни слова, — спокойно ответил Фомич.

Лукреций даже не повел ухом, лишь несколько резковато вывернул ковырялкой что-то в недрах панели. Панель на мгновение раздвоилась и возникла новая тень Основного.

— Нарушаете? — спросила она гораздо более уверенно.

— Нарушаете! — заверила собравшихся возникшая вслед за ней третья.

— Наруша-а-аете!! Нарушаете??! Нарушаете… — заголосили, зазвенели сталью, зашипели зловещностью, злорадно зачмокали вновь появляющиеся Тени Основных.

— Стойте! Всех в Распыл! Это я Основной! Я! — выделилась из общего хора одна из Теней.

Не тут-то было. Прочие Тени ничуть не отстали:

— Нет, Я!.. Я!.. Ты?.. Нет!.. Ты?.. Сам Ты!.. Да, Я!.. Я-а-а-а!.. Ты-ы-ы-ы?

Вот когда стало по-настоящему весело. Отбыватели чисто интуитивно сообразили, что настал Миг Великого Правокачания и Повального Нарушения. Что началось! ТАКОЕ НАЧАЛОСЬ!.. Да только Техник Лукреций уже ничего этого не видел. Его смутные контуры оплывали, таяли, исчезали.

— Лукреций! — отчаянно закричал Фомич. — Лукреций, не уходи! Не оставляй меня одного, здесь! Фомич не замечал, что и он становится все прозрачнее. Мысль его становилась все тоньше, все хрустальнее, постепенно претворяясь в нечто нереальное, которое Ничто. «Похоже, я перестаю Быть и начинаю Казаться», — только и успел додумать он.

Глава 4

Процесс самоотождествления Мыслеформы Фомича

Похоже, я перестаю быть и начинаю казаться. Здесь ничего не бывает и все кажется. Неизбежность мнимого. Неочевидность очевидного. Помутнение привычного. Кто ты? Я? Я.

Что-то совершенно ясно, но что? Где-то это происходило, но нигде. Кто про все это думал, когда? «А вы читали Торо?» «Это который „Уолден или жизнь в лесу?“» «Да-да, он самый!» «Нет, не читал».

Что такое читать? Помню… Кто помнит? «Ах, какой вы, право, непросвещенный» «Да, совершенно непросвещенный. А вот вы читали Стругацких?» «Это которые „Жук в муравейнике“? Братья?..»

Братья галактяне! В этот знаменательный для меня момент, обращаюсь к вам со словами искреннего расположения. В трудные Времена принял я тяжкое бремя Верховного Спонсорства… помянем память безвременно и навсегда ушедших от нас Великих Героев, спасителей Глобального Равновесия и Галактики…

Галактика? «Нет, не читала» «Ну как же вы…» «Цыц, а ты не забыл фурху прихватить? Нет, от сивых оторвались. Да не ори, Цыц, говорю — оторвались, значит оторвались. Фурху, я тебя спрашиваю, не забыл?» «Как можно, Хуц, за кого держишь? Но ты уверен, — оторвались?» «Да не мандражируй, Цыц».

Что такое мандражируй? Откуда эти голоса? «Из прошлого, сынок. Только не из твоего. И не из моего. Ты не пугайся того, что сейчас услышишь».

Это точно не мои мысли. «Вот именно. Ты должен локализовать себя. Напрягись. Вспомни себя. Не дай чужим воспоминаниям наводнить тебя».

Кого меня? «Тебя, мыслеформу. Только поспеши, а то мыслюганы враз пронюхают, что ты свеженькая и наполнят своим. А тогда уж ты ни в жисть не самоотождествишься».

Это совершенно не похоже на меня. Кто я? И кто не-я, кто? «О! Ты делаешь успехи. Еще пару потягов и дело будет сделано. Дерзай, сынок, а я подумаю о ком-нибудь другом».

Нигде нет покоя. Там Консилиум, здесь мыслюганы какие-то. О чем это я? Кто я? Что такое там? Там — локализационный предикат Бытия. Ага. О! Я мыслю — следовательно существую! Но как-то не так, как надобно. Вроде и не существую. Виртуальная реальность, кибер-пространство, сон материальности, эпифония, астрал, сны, мнимая реальность. Стоп. Это уже не я. А ведь все равно мыслю. «Сопротивляется. Зеленый, а крепкий. Где это таких выращивают?» «За последние три наезда это первый, не вляпавшийся сходу». «А давай с другого боку зайдем?» «Давай». Слышь, мужик, ты смерти не боишься? Смерть — она страшна, холодна и в целом неприятна. Не боюсь. Вот умру и стану какой-нибудь галактикой. Или она мной. О! Вот это я. Ага, надо отсеивать себя от не-себя. Примем этот процесс за основу. Хотя Галактик не бывает. А бывают… Нет! Ребята, это вы говорите, а не я. Я свои мысли знаю! Я к ним привык, знаете ли. Идите-ка отсюда, пока я не начал медитировать о природе вещей в себе и вне себя. «Сваливаем, мужики». «Переливаемся. Этот тип сейчас Основную Мыслеформу нащупает, а она крута до нас». «Не любит Рыцарей Чистого Разума». «О, еще один. Айда его замыслим!»

А теперь процесс самоотождествления мыслеформы Лукреция

И тени Основного в глазах… Странное какое ощущение. Растворяешься как будто. Словно уснуженный иней. Иней? К дождю? Блюм. Блюм-блюм. Что-то знакомое. И вкусное. Нет, не вкусное. Хмельное и приятное. «Успехи коллективизации! Империалистическое окружение. Если враг не сдается, его уничтожают». «Ах ты, коммуняка недобитая». «От дерьмократа и слышу. Ты же Маркса не читал». «Это который Вебер? Макс, смысле?» «Чего, издеваешься? Карл, говорю!» «Карл Пятый? Император Священной Римской Империи?» «Тьфу на тебя. Ты что, и Фридриха не читал, он же с Карлом был?» «Фридриха Второго Штауфена или Фридриха второго Гогенцоллера?»

Е-мое, откуда это? Я с такими не знаком. «Вот именно, батенька, не знаком. Потому что это не твои отождествления».

О, как Фомич заговорил… «Фомич? Нет, я об этом еще не думал. Послушай, я коротко. Ты должен уяснить, что ты — это ты. Понимаешь?»

Я и так я. Кто ж еще? «Тогда назовись, брат».

Пожалуйста. Э-э-э. Хм-м. Да пошел ты, в самом деле. «Как знаешь. Я-то пойду, то есть передумаю о другом. А вот ты… Ну да как знаешь. Гуд бай, стало быть. Берегись мыслюганов».

Братья галактяне! В этот знаменательный для меня момент, обращаюсь к вам со словами искреннего расположения. В трудные Времена принял я… помянем память безвременно и навсегда ушедших от нас Великих Героев, спасителей Глобального Равновесия и Галактики…

К чему бы это? Консилиум… Странное слово. Правильно, странное. Нет никаких консилиумов, а есть великие походы, большие авантюры, подвиги, приключения, романтика, великие протяги… О! Помню:

Семеро Смелых и Сильных,
Мудрых и скорых на руку.
Главным был Цыц-победитель,
Воин отважный и грозный
И был ему в доблести равный
Луц ясноокий изгнанник,
Непревзойденный Умелец.
Дивных вещей повелитель.

«Ого! Кто это меня помянул?»

«Не знаю».

«Во дает! Кто этот парень, кого мы романтикой замысливаем?»

«А он не знает, не самоотождествился еще».

«Мужики, это Луц! Печенкой чую и селезенкой тоже чую. Луц, ты? Да очнись ты, кретин! Это я, Цыи, в тебе мыслю. Ну давай, я тебе вспомню одно общее дельце».

Жми, жми на эту заклюпоновую железку! Да ее и жму я, а все равно в сторону ведет! Может еще газку поддать, поддай, а? Так ведь и так на полную! Лучше перевали-ка направо! Угу, и так направо, только, кажись, дыра к себе тянет! Какая дыра? На картограмме нет тут никакой дыры! Да я эту картограмму у блая одного выменял! Она, кажись, старее, чем сама галактика! Вот ведь ить твою мухрынь, а я ей как себе верил…

…ну да, было дело. Мое воспоминание. Как выдрались — не помню. «Ха! Ты ж был в отключке, два оборота. И я тоже два. Нас тогда автопилот вырулил».

А еще я много чего помню. «Тогда вспомни, кто ты». Чего там вспоминать, что я, лохматый какой? Я это я и есть. Тьфу ты, сам с собой стал разговаривать, прямо как Фомич. Я, я… Так я ж Лукреций! «Вспомнил», «Сразу видно, Цыц, что это твой кореш». «А то! Только я чего-то не пойму Луц, откуда это речь Верховного в тебе, какой ты герой? Мы же на это и клюнули. Думали ты равновесник законченный. Здесь же, в Мнимом, ни пыгна не видать. Все по запаху…»

Тьфу, пропасть. А я решил — у меня крыша едет. Мысли какие-то, как это? Несвойственные, вот. «Каузальность здесь такая, Луц, только мыслями и живем, Спросишь — кто это мы? Отвечу — Рыцари Чистого Разума. По сути, Неутомимые Познаватели. Но есть здесь некоторые, которые мыслюганами нас величают, так это они от зависти».

А Рыцари это как? «Рыцари Чистого Разума, это сила, Луц, это неограниченное познание, это невообразимые миры воспоминаний. Знаешь, что здесь ценнее всего, Луц? Воспоминания. Это наш воздух и вода, это земля и солнце, это альфа и омега. Вот стало быть как».

Точно. Это у меня крыша едет. Слова какие-то невнятные. А что это за язык-то? «Языки, дружище, здесь значения не имеют. Чистая Мысль, понимаешь ли. Мне даже понимать не надо, что я вспоминаю. За меня понимает тот, чьи воспоминания я вспоминаю. А я уже пользуюсь его пониманием. А что для этого надо?» «Замыслить, и все дела. Но Луц думает, что это он сам думает. А давай подключим-ка его к мыслеформе № 65. Очень уж она поэтически утонченная».

Этот мир, такой загадочный и непостижимо прекрасный, я люблю всеми своими органами, чувствуя его как самое себя и даже больше. Во дает! Этот легкий ветерок, похожий на лучик света… как это?… пронизает всю мою трепетную сущность, приводит меня в неописуемый восторг! Ну надо же! «Нравится?»

Да ничего, вроде приятно. «Это только начало. А можно тут еще кое-что промыслить. Но вспоминать нужно вдвоем и одно и тоже. Попробуем?»

А почему б и нет. Давай о том, как последнюю нашу сделку обмывали. «Это дело! Поехали!»

Что-то сегодня дымно не в меру. И официетки шныряют не по делу. Вот это да… Столик мой кто-то подсидел! Ширь!! Ну я тебе…

* * *

В этот вечерок в забегаловке «У Сверхновой» было необычно суетно. А бестолковая суета, как было хорошо всем известно, очень плохо действовала на Лукреция. Поэтому, когда они с Цыцем и еще парой дружбанов ввалились в забегаловку, настроение у него сразу поползло.

— Что-то сегодня дымно не в меру. И официетки шныряют не по делу, — начал Цыц.

— Вот это да… Столик мой кто-то подсидел! Ширь!! Ну я тебе щас! — и Лукреций стал грозно прокладывать фарватер к стойке трактирщика. Дружбаны рулили по флангам, а Цыц шел в кильватере.

Ширь хотел было занять крутую оборону и отнекиваться до последнего, но, заметив боевое построение, сменил тактику и рванул навстречу, затараторив извиняющимся тенорком:

— Техник, родной мой, ты понимаешь… Все так сразу… А ведь ты меня знаешь, я же от своих принципов ни на шаг…

— Как ты посмел, негодяй эдакий? — немного сбавил обороты Лукреций, зная, что в принципе Ширь парень неплохой, тем более кормить четыре семьи и при этом сводить концы с концами — почти геройство. Но попускать трактирщику нельзя никак, а потому Лукреций спросил грозно:

— Так кто там мой столик поганит своими присосками?

— Это какие-то с Юга, крутые парни, их много. Я хотел… никого не слушают…

Да, за любимым столиком Лукреция скопилась приличная масса южан, оттуда доносилось громкое чавканье, чмоканье, хлопанье по официеткам, бульканье блюмов и много других звуков, они сливались в какой-то непристойный, зловонный шум, перекрывающий даже вой ошалевшего музыкального коллектора, который угодливо, поспешно выводил не менее отвратительную мелодию. Куплеты этой «песни» были похожи на хрип песчаного урагана, на стон тонущего в черной дыре лихтера, на визг поврежденного топливососа и еще неведомо что. Все это создавало такую какофонию, что наворачивались едкие слезы и тошнило.

— А ну-ка, дай чего-нибудь покрепче, а то от этого воя как-то не по душе, — и Лукреций, потянувшись к стойке бара, всосал первый блюм. Цыц с дружбанами присоединились.

— Хорошо, что их много, — заметил Лукреций, несколько повеселев и прицельно оглядывая свой любимый уголок у северного окна. — Давненько…

— Да дливов шесть, как не бузили, — с готовностью подтвердил Цыц.

— А что, дружище Цыц, — повернулся Кеша к тому, — имеет право труженик-техник по окончании тяжкого пука на полноценную прочуханку, а?

— Об чем речь, Луц, — поддержал разговор Цыц, — полноценная прочуханка — главное в нашем деле, когда дела закончены.

— Да-а. Приходишь, понимаешь, в культурное заведение, восходом Сверхновой, понимаешь, насладиться, за любимым, понимаешь, столиком, а тут тебе никакого покоя.

— А покой мы уважаем и поддерживаем, — развязно поддакнул один из дружбанов, издеваясь над официальными принципами КСУ.

И без лишних слов, тем же боевым порядком, колонна двинула в направлении поруганного столика.

— А позвольте поинтересоваться, мужики, — без предисловий начал Лукреций, — если, конечно, не в обиду, вы отдаете себе отчет относительно этого стола?

Сборище южных никак не отреагировало на спокойную разумную речь Техника. Парни с юга, как у себя на исторической родине, произносили невнятные спичи, производили ритуальные чавки вкупе со сморками и всплювами. Ни на шаг не отпускали от себя официеток. Нестройно подвывали коллектору и требовали от него немедленного исполнения своих национальных гимнов, потрясая увесистыми пачками кредитов. В общем-то равнодушный к наличности коллектор ловил общее настроение эмоционально активной массы и исполнял одновременно дюжину гимнов, в купе с популярным южным романсом «Где же ты мое, е-мое».

Лукреций выдержал четко рассчитанную паузу перешел ко второй фазе разворота, известной среди завсегдатаев как «ну ты, кажется, не въезжаешь». По знаку Лукреция один из дружбанов прыгнул и оказался на столе. Остальные трое, включая Лукреция, заняли углы равностороннего треугольника вокруг сборища. Коллектор, как обычно в подобных случаях, трусливо притих, изготовясь к исполнению «Победной Песни».

Один из южных с интересом уставился на наглеца и извлек из-за пазухи пачку денег.

— Танцуй, дарагой! — воскликнул он с гортанным пришелептыванием. — Бруздинку!

Дружбан на столике слегка опешил и даже протянул хваталку за кредитами, но его опередили. Цыц спокойно сгреб со стола пачку, неторопливо взвесил в передней и нарочито удивленно повернулся к южанину:

— Как? И это все? За лихой танец этого не достаточно.

— Сколко? — полез в нагрудный рет южанин.

— Ну, много.

— Столко? — и южанин вывалил еще пачку, на вид втрое тяжелее предыдущей, и протянул половину. Цыц сгреб деньги, немного подумал и, потянувшись, забрал остальное. Еще немного подумал и, глядя прямо в выпуклые роговые гляделки южанина, проникновенно произнес, адресуясь к Лукрецию:

— По-моему, он нас не уважает.

— Мне тоже так кажется, — согласно покивал головой Лукреций.

Главного это озадачило.

— Зачем нэ уважает? — начал обижаться он. Остальные южане принялись озираться и совершать темпераментные движения. Зашикали, зацокали и загундосили, обильно смачивая пол вонючими всплювами.

— Видите ли, уважаемые, — якобы сбавил обороты Лукреций, — перед вами один из четырех лучших Танцоров Галактики. За один Протяг он зарабатывает втрое больше, чем вы можете заплатить. — Южные сочувственно закивали. — Но мы не жадные. А ну, Бац, покажи им первое коленце!

И самый бурый южанин принял на себя первый заряд. Траектория отнесла его к Цыцу. Тот через второго дружбана переслал его Лукрецию. Ну а тот уж рассеял его своим коронным «винтом».

К чести южан, они пришли в себя быстро, но не настолько, чтобы дать достойный отпор.

Троих Лукреций рассеял по касательной. Один застрял в стойке бара, другой беспомощно барахтался среди радужных пузырей коллектора, который с музыкальными охами выдувал его на периферию, еще один, застряв в проломе стены, обреченно созерцал вечерний восход Сверхновой. За любимым столиком Лукреция стало заметно просторнее…

Далее последовала третья фаза разворота. А там и триумфальный блюм, релаксация напряжений. И наконец — «Победная Песнь»…

* * *

Е-мое, я вроде даже пьяный. И кулаки приятно ноют. И движение в крови на уровне. Ух, оттянулся-то как! «Во Луц, вот это оно самое. Ради такого и трудимся. И оскорбления терпим. Ты ведь уже слыхал, что нас мыслюганами величают. Это нас-то — Рыцарей Чистого, заметь, Разума». «Ну хорош, Цыц, что ты занудил, в самом деле. Давай углубимся в воспоминания девяносто шестой мыслеформы, мы же как раз наметили на сейчас». «Ты как, Луц, с нами, решился?»

А чего там. Раз остается только мыслить и вспоминать, так будем это делать с размахом. Только очень уж непривычно. Да чего там. Поехали, мои мысли — мои скакуны.

Лирическое отступление

Шел год 385-й Второй Фазы Великого Откровения. Малоизвестный учитель математики Зяма Жердочкин, преподававший среди негуманоидных формаций, подвернул себе ногу, причем на ровном месте и среди бела дня.

Вынужденная прикованность к постели не прошла даром для него и, как выяснилось позднее, для всего человечества.

Умученный бездельем, Зяма взял чистый лист бумаги, оставшийся еще от предков и по наследству передававшийся от отца к сыну по мужской линии семьи Жердочкиных, и мучительно задумался.

— О предки, предки, кто вы? — вырвалось из него сакраментальное.

И это вырывалось из него многажды, буквально весь день. Вот до какой хандры довел себя человек.

Вечером Зяма накатил сто пятьдесят коньячку, и ноющая боль в ноге временно отступила. Но это, честно сказать, уже мало волновало Зяму. Что-то болезненное было связано с предками.

А ночью Зяму посетили мысли. Первая посетившая мысль была такова:

«Является ли реальность нашего бытия единственной? Нельзя ли предположить субстанциональную вариантность мироздания?»

Поскольку Зяма был математиком, то в сонную голову полезли аналогии из мира чисел, в том числе, мнимых.

Вторая мысль сформулировалась следующим образом:

«Если есть реальность объективная — должна быть и мнимая. Любопытно».

Через лет, эдак, несколько Зяма исчез. Одни говорили — умер, другие — погиб. Но обнаружились и третьи. Эти таинственно помалкивали.

И вот еще через лет, эдак, несколько десятков, на никому не известной планетке был построен монастырь. Конфессионалы назвали это сооружение Отстоем. Потому что именно Отстоем оно и было.

Суть учения конфессионалов-зямаистов сводилась кратко к следующему:

1 — Человек по природе своей несовершенен.

2 — Несовершенен потому, что объективная реальность в которую он погружен с рождения не позволяет достичь совершенства.

3 — Но существует Мнимый Мир — Мир Чистой Мысли.

4 — Чистота Мнимого Мира заключается в том, что в нем нет Единого Довлеющего Разума, нет диктата.

5 — Мнимый Мир доступен всякому Жаждущему Приобщения.

6 — Но Приобщиться может только тот, кто отточит свой разум длительными мыслесозерцаниями и отрешением от привязанности к объективному, тот, кто осознает в себе неизбежность Перехода.

Вот так и возник Отстой. Правда, вскоре среди зямаистов возникли распри и брожения. Со временем Отстой стали покидать (тогда его можно было покинуть обычным способом) наиболее могучие в интеллектуальном отношении индивиды, сея этим сомнения среди неофитов. За могучими норовили потянуться и прочие. Можно, конечно, объяснить это неким вполне понятным страхом перед необратимостью Перехода, со страху, мол, могучие интеллекты и пустились сочинять нелепые сложноумные схемы, запугивающие даже их самих, не говоря о прочих, что послабже мыслью.

Естественно, появился некто, именовавший себя Пророком, хотя, по идее, пророчествовать было никак не возможно, ведь из Мнимой Реальности никто никогда не возвращался, и сигналов оттуда не поступало. Да и как бы они могли выглядеть, эти сигналы? Энергичный Пророк, обладавший немалым организаторским талантом вкупе с ощутимой туманностью мысли, смог таки организовать наиболее примитивных Приобщающихся на почве страха, в том смысле, что того нельзя, этого не смей, иначе, сам понимаешь, быть беде.

Так и превратился Отстой в отстойник с односторонним движением. А после гибели гуманоидов и вовсе в тривиальную тюрягу. Негуманоиды же выяснили, что зямаизм не имеет никакого отношения к Мнимой реальности. Она просто есть и в нее стекают нарушившие Внутренний Устав, начатки которого были заложены еще Пророком.

А в Мнимой Реальности жизнь шла своим чередом. Первые, наиболее могучие гуманоиды, быстро оставили зямаистские замашки, освоились и слили после определенных усилий свои мыслеформы в один коллективный разум, именующий себя Основной Мыслеформой. Как видно из именования, изрядная доля тщеславия, присущая гуманоидам, не оставила их и здесь.

Откуда появились в Мнимом Мире первые мыслюганы достоверно не известно, правда, имеется легенда том, что первым был наш честолюбивый Пророк, неуемная энергия которого хотя и потеряла прежнюю форму, зато обрела новое содержание. Открытие Первого Мыслюгана заключалось в том, что свежеперешедшая в Мнимый Мир мыслеформа является несамоотождествленной и доступна вмешательству со стороны самоотождествленной мыслеформы. Наполняя мыслеформу жертвы своим ментальным содержанием, мыслюган блокирует возможность самоотождествления оной и распоряжается ее содержимым — воспоминаниями, эмоциями и прочим духовным опытом, фактически присваивая его себе. Когда в Мнимый Мир повалили негуманоиды, а это были, по понятным причинам, лица с низменной мотивацией, попросту авантюристы с сознанием далеким от гуманоидного, клан мыслюганов набрал невероятную мощь. Каждая новая мыслеформа подвергалась массированной атаке.

Устоять могли единицы. Вначале Первый Мыслюган, он же гуманоидный мыслюган, пытался соперничать с бандой негуманоидных. Но не выдержал и был ими замыслен. От него и его замысликов мыслюганы набрались гуманоидного опыта и возомнили о себе высоко, стали именовать себя Рыцарями Чистого Разума, Неутомимыми Познавателями. И в конце концов, навлекли на себя гнев Основной Мыслеформы.

Дело в том, что Основная Мыслеформа ранее не могла их обнаружить, так как не могла их мыслить, то есть прощупать их негуманоидную ментальность. Но после замысливания ими Первого Мыслюгана ситуация изменилась коренным образом. Отныне все их мысли содержали хотя б частичку гуманоидности. В их негуманоидном общении друг с другом это было не очень заметно. Но были и иные случаи, когда мыслюганы проявляли почти гуманоидную активность. И уж тогда Основная Мыслеформа отождествляла их однозначно. В ментальной же мощи с Основной Мыслеформой тягаться было невозможно, немыслимо. Оставалось затаиться, не думать, не эмоционировать.

Так и вышло в случае с Фомичем: мыслюганы отступили и затаились. И совсем не так вышло бы в случае с Лукрецием, если бы его не признала Мыслеформа Цыца благодаря счастливой случайности — избранной мыслюганами тактике замысливания путем внедрения в круг мыслеобразов Лукреция несвойственных, как им казалось, жертве крутых авантюрных воспоминаний. И только одно единственное слово — «протяг», оказалось ключевым. Авантюрная натура Лукреция взяла верх. И вот, после самоотождествления его Мыслеформа примкнула к мыслюганам.

Фомич же сам вызвал в себе воспоминания о своем мыслеобразе и достиг удивительно полного самоотождествления, чем раззадорил мыслюганов. Они хотели поднапрячься и не дать ему закрепить позиции, но больно глубокие мыслеобразы полезли из Фомича привлекли заинтересованное внимание Основной Мыслеформы. Мыслюганам пришлось отступить от него навсегда, ибо даже думать о нем уже было опасно.

Глава 5

Что происходило с Мыслеформой Фомича после ее самоотождествления

«Я — Основная Мыслеформа, как назовешь себя ты?»

Странно, опять чужие мысли. Я ведь дистановым диалектом сказал — отстаньте от меня.

«Полегче. Ты сейчас не с мыслюганами перемысливаешься, а со мной. Я ощутил запах твоей мысли и подумал тебя. Давненько не было такого глубокого запаха».

А что, и здесь есть время?

«Нет, конечно. Но сперва, прежде чем начнем общаться, отождестви себя. Так будет легче и безопаснее».

Вот морока. Я, Фомич, должен сам себе сообщать, что Фомич. Идиотизм, да и только.

«Вот теперь я тебя ясно мыслю, локализовал в себе. Что ж, поразмыслим о времени. Я придумал подобие времени, измеряемое циклами глобальной повторяемости мыслеобразов. Это, разумеется, грубая аналогия. Времени нет в Мнимом Мире, так же как и пространства. Но все это может быть мыслимо, если только в тебе достанет силы мысли и яркости воспоминаний. Я эти циклы глобальной повторяемости просто сочиняю в себе. Что поделаешь, привычка к точности».

Так это и есть мнимая реальность?

«Она самая».

А какова природа сего феномена?

«О, вижу, вижу. Достойная мыслеформа объявилась. Впервые, между прочим, за миллиарды мыслециклов. Я, конечно, с превеликим удовольствием поведаю тебе свою концепцию. Поживешь, может и ты свою создашь. Видишь ли, в покинутой нами, так называемой объективной реальности любой объект, достоверно существует с вероятностью единица плюс-минус эпсилон, где эпсилон — бесконечно малое мнимое число. Если только он, объект, существует, конечно. Ну, а если уж не существует, то вероятность ему — ноль плюс-минус все то же эпсилон. Очевидно? — очевидно. Но как показала жизнь, специальными методами можно превратить пресловутое эпсилон в достоверно большое мнимое число, уменьшив соответственно действительную часть. Вероятность существования объекта становится комплексной величиной, на деле — в основном мнимой. Таким образом, в нашем мнимом мире любое событие достоверно с вероятностью i, где i — мнимая единица. То есть событие является кажущимся. Между прочим, исчезающе малая действительная часть комплексной вероятности дает теоретическую возможность обратной локализации в объективный мир, но только в виде внепричинностной тени. Впрочем, насчет обратной локализации — это только теория».

Теперь уже и практика. Я встречал там Тень Великого Гуманоида. И теперь понимаю, что было это не случайно.

«Стоп. Но я не встречал его мыслеформы ЗДЕСЬ. А должен был бы. Вот дела… Мда… А ты молодец, избежал мыслюганов».

Это кто?

«Презренные ворюги чужих воспоминаний, захватчики мыслеформ. До них здесь было чисто и уютно. Никто не мешал общению и ментальному единению. Пришлось отпочковывать от себя Встречающего. Ты его мысли должен был слышать здесь первыми. Только толку него мало».

Что, настолько страшны мыслюганы?

«Скорее активны. Но и у них есть предел ментальной мощи. Чем больше они замысливают мыслеформ, тем тяжелее им их контролировать. С одной стороны, какая-нибудь мыслеформа может спонтанно самоотождествиться, с другой стороны, не в меру жадный мыслюган, расплывшись сознанием по замысленным мыслеформам, может разотождествиться. Такое произошло с Первым Мыслюганом, но об этом я думать не хочу. Да-а, вот потому и объединились они в клан. Но эта их лафа временна, поверь мне, Фомич. Я уже кое-что предпринимаю по части зрительного пространства».

Вот о зрительном. Что-то я ничегошеньки не вижу.

«Начинаешь просекать. Ты и не слышишь, а также не обоняешь и не осязаешь».

Чистое мышление?

«Да я бы так не сказал. От чистого мышления тоска одна. Хочется, понимаешь, иногда чего-то такого…»

А зачем?

«Да вот хочется — и все тут… Ты не гуманоидная форма — тебе не понять. Ты лучше вот что меня, спроси, Фомич, давно я этого вопроса жду. Ты спроси меня…»

Уж не то ли, как это мыслеформы находят друг друга?

«Точно!»

Так это проще простого. Слушай. Я называю это экзистенцией. У всех индивидов в любых мирах есть эта самая экзистенция…

«Как же, слыхал. Весьма».

Вот видишь. А в Мнимом Мире только экзистенция и есть основа мыслеформы. А иначе — казус субстанциональности. Отсюда с необходимостью следует предположение, что мыслеформы с близкими экзистенциями могут и должны общаться.

«Ну ты даешь, мужик! Вот так, с ходу. Сам догадался, или подсказал кто? Так здесь и некому, кроме меня. А я, помнится, подсказывать не собирался. Впрочем, я термин „экзистенция“ определяю иначе, да и…»

Брось, какие подсказки! Это бессонные ночи, это беспрестанное томление духа и это медитации о сущности бытия!

«Ну ты Гигант Мысли!»

А то. Вот все это, собственно, и дало всходы. Но я вернусь к нашим пыгнам. Стало быть, мыслеформы с близкими экзистенциями обмениваются своими мыслями…

«А вот тут-то, батенька, вы крупно заблуждаетесь. Никаким обменом тут даже и не пахнет. Здесь вам не базар. Мы с вами просто мыслим одно и то же…»

Но я ощущаю свои мысли!

«Хм, хе-хе. Я их тоже ощущаю. Ведь это и мои мысли тоже. Хотя, понятие „твое-мое“ здесь мнимое».

Как? А самоотождествление? А общение?

«Это само собой. Только несколько своеобычно. Я мыслю твои мысли, ты — мои. Но лично воспринимаем их по-разному. Улавливаешь, в чем тут финт? Мы с тобой в данный мнимый момент заняты созиданием общего мыслеобраза, который и пополняет благополучно каждого из нас. В этом, собственно, и вижу смысл своего бытия!»

Стало быть, наши мысли вроде как сами по себе, пока мы их не соединяем?

«Вроде того».

Тогда придется побеспокоить тебя таким вот тяжким вопросом, ТАМ на него никто еще не ответил, — откуда вообще берутся мысли?

«Хм, вот ты куда. Знаешь, что спросить… Запомни, это Мнимый Мир. И вообще, в этом направлении лучше не думать. ОНИ этого не любят».

Значит и здесь ответа нет. В Реальном Мире многие думают, что все их мысли идут отсюда.

«А из кого идти-то им, голубчик? Из лесопроходимцев всяких, что ль? Или из моих неслившихся собратьев-гуманоидов? Не-ет. Сплошной вопрос. И не задумывайся, а то… Слышишь? Кажется, нам надо прерваться. Что ж, приятно было познакомиться, если что надумаешь — свисти. Ну-ну, шучу. Бывай».

О мыслюганстве Лукреция

«Мужики! Посыпались! Много! Чую!»

«Ну вот, Луц. То все была, как говорится, теория, сейчас начинается практика»…

Эй ты, Основной, иди ты к… в… Валенков! Валенков хочу! Троекратная зарплата! Возмещение! Долой Устав! Даешь внеуставные отношения! Мы — жители Галактики, и это главное! А что это такое? Куда Основные подевались? Кто это мы? А как? А что? А куда? А чего это я не вижу? Кто — я? А я? Ты? Это я — я? Нет, это я — не я!

«Зачирикали. Вот, Луц, тепленькие. Знай, замысливай».

А как?

«А как хочешь. Ты ж у нас сообразительный».

Неудачная попытка самоотождествления Мыслеформы Бути

…Мотя, ты где? Какой, на хрен, Мотя? Я ж Хуц! Величайший Лесопроходимец! О тягле думать надо. Ею, понятно, запускают направляющий репер. А уж с ним от любого равновесника на раз кануть можно… Я ж не знаю… Это не мое… Мое, мое, а то чье ж? И о душе не забыть. Душа, она любит… Просит… Ждет… Надеется… Ауыыы… Опррр… Хэээ…

Готов…

«Ну как улов, Луц?»

Нормально. Штук семь навалял. Вот только все какие-то… Мелкота.

«Да, я тут тебе хотел промыслить, но все как-то не приходилось к слову. Закон у нас, понимаешь, такой — после охоты ты должен из улова половину замысленного в общий фонд отвалить. Это оттого, что мы сильны единством. То есть теми, которыми пользуемся совместно».

Ах вот даже как.

«Но ты не расстраивайся. Остальных ты оставляешь себе и безраздельно ими пользуешься. Хотя есть еще командирская доля…»

Большая?

«Нормальная».

А командир-то кто?

«За командира тут я. Ну а теперь и ты. Это ж тяжкое бремя — мне одному его переть уже не под силу. Будет такой небольшой фондец на двоих, а?»

Дело мыслишь. Так может, я своего первого в наш фонд и определю, этого самого, Бу…

«Стоп! Молчи! Никаких имен. Ты теперь должен быть с этим осторожен. А то назовешь, а она и самоотождествится вдруг. И вообще, есть здесь опасности разные. Так что нареки замысленную мыслеформу порядковым номером. У нас принята такая схема. Тех, кого отдаешь в общую копилку, нумеруют в порядке поступления. Наш последний номер… Э-э-э… В общем, Кунь эту Арифметику ведет. Он точно знает. А своих мы нумеруем собой. Так как это, собственно, уже части нас самих. Вот у меня есть Цыц-пятнадцатый; Цыц-тридцать-третий-пока-последний».

А у меня тогда, стало быть, Лукреций-первый, Лукреций-второй и Лукреций-третий-и-пока-последний. Ничего, мне нравится такая кутерьма.

«И еще одно. Тьфу, пропасть, самое главное-то, чуть не забыл. Это серьезно, Луц. Есть у нас и недоброжелатели. Скажу больше — враги заклятые. И еще больше скажу, смертельно опасные. Мыслеформа эта, Основная, не будь она названа. Если нащупает — все, полная попа, помнишь такое древнее словечко? Разотождествит, и навеки. Ну мы, конечно, потом останками пользуемся, да от этого уже не легче будет. Так что, если свеженькая мыслеформа уж очень упирается, так ты ее облишь, от греха подале».

А еще?

«Что еще?»

Ну, ты говоришь — враги, много их, стало быть.

«Тут я тебе одно скажу — берегись Правосторонних. И все. Давай лучше, вот… У меня такая коллекция. Такие жемчужины. Ты вот, помнится, был поэзии не чужд».

Ну-у…

«Рекомендую — Цыц двадцать третий. Имени не называю, сам въедешь, кто. Знаменитый был поэт. Певец, понимаешь, Неравновесности. За это и пострадал. Ну что, понеслась?»

Сто тридцать вторая мыслевстреча Фомича в Мнимой Мире

Вот, так значит, вы говорите, вас зовут?..

«Блюмкин. Охромей Силыч. К вашим услугам. Чем могу быть полезен?»

А чем?

«Ну, вот к примеру: я художник. Очень сильное зри тельное восприятие. Вы, надеюсь, в курсе проблемы зрительного пространства?»

А как же. Его здесь нет.

«Во-во. А ежели поработать над собой, то можно организовать, лично для себя. Поверьте, это не сложно. Вы только представьте себе ваш зрительный мир, наполненный самыми дорогими вашему сердцу образами. Березки. Колосятся озимые. Жаворонок в небе. Поет. А там, на пригорке, девушка, пастушка в сарафанчике. Или, буде на то ваша воля, без оного. Подле нее овечки. Бе-е. Ме-е. Пастушок молоденький. Это вы, стало быть. А у вас свирель. Вы в нее дудите, льется мелодия, ну и все такое.

А не хотите свирель — и не надо, можно фортепиано, а то и вовсе орган. Стрельчатые своды собора, готика, строгие линии, средневековые традиции. И посреди всего этого — Она. Златовласая, стройная и безумно красивая. Тонкие пальцы, судорожно сцепленные на бурно вздымающихся персях, терзают бриллиантовое колье, небрежно брошенное поверх скромного платья. Впрочем, можно обойтись и без платья, на все воля клиента».

Ух ты, я вижу! Впервые в моем мыслетоке! Как красочно! Но… Какая мерзость! Такое лохматое и многоконечное. Тьфу. И хвост этот дурацкий, совсем не к месту. Да не один! Два… Три… Скользкие, чешуйчатые. А усики…

«Да вы что?!! Я ж вам совсем о другом. Вы что — не гуманоид? А запах наш. Не мог же я, в самом деле ошибиться, вот так, как последний…»

Ушел. Хвала неравновесности. А то такое загрузил. Однако, любопытно. Как это он делал? Ведь я ж все это мыслил. Образы. Зрительные. Как их воспроизвести? Так, вот так, пусть это будет большая галактическая линза, россыпь звезд. Мерцающие туманности, газовые облака, в которых рождаются звезды. А среди этих миров летают маленькие космические кораблики, населенные крохотными существами-идеями. Ты смотри, получается. Вот пусть это и будет мое зрительное пространство. А Линзой Галактики буду я сам!

Двести шестая мыслевстреча Фомича там же

«Почтеннейший! Воспоминаниями насладиться не желаете? На любой вкус, цвет. Острота действий, интенсивность переживаний гарантируются».

Звезда, висевшая над парящим горизонтом, стала приближаться, ее сверкающий диск обретал все более осмысленные контуры. Они сложились в низкорослого старичка-гуманоида, который сжимал в руке нитки разноцветных шариков, трепыхавшихся в порывах теплого весеннего бриза. Другой рукой старичок вращал рукоятку приводного механизма шарманки. Мягкие звуки наполняли пространство. Челюсти старичка что-то мерно пережевывали. Глаза забавно улыбались.

«Вот, к примеру, воспоминания Итернаула Грумастого, заметьте, не гуманоида, но и не негуманоида. А запах! Один запах чего стоит, молодой человек!»

Из шарманки старика потянулась вверх темная струйка, и общее впечатление от сценки отчего-то начало портиться. Возникло такое чувство, что дымок имеет не очень приятный запах.

А что для этого требуется?

«Сущие пустяки! Как говорится, ты мне, я — тебе. Баш на баш. Короче, взамен вы предоставляете мне свое, равноценное по силе, воспоминание».

Сгинь, нечисть. Только этого не хватало.

«Как хотите, как хотите. Ну, можно и не равноценное, если это вас так задело. Бизнес есть бизнес. Клиент всегда прав. Если враг не… Простите, это, кажется из другой оперы».

Но ведь чужие воспоминания недоступны.

«Эк хватил. Отсюда и бизнес. Каждый использует свои способности. А я могу обменивать, такова уж экзистенция моя. Кстати, мне импонируют ваши мыслеобразы об экзистенции, это как-то пикантно даже. Может, обменяем? Я за ценой не постою».

Какой надоедливый. А если перестать его мыслить? Ну-ка. Получилось! Исчез…

Четыреста шестнадцатая мыслевстреча Фомича все там же

В зрительном пространстве Фомича все было тихо. Туманности мерно мерцали, звездочки водили хороводы все так же плавно и размеренно. Где-то за окоемом зрительного горизонта метельшили кораблики-идейки. Зияющие скопления темной материи приятно разнообразили пейзаж.

Вот этими еще непромысленными воспоминаниями мне пора заняться. А вон они, мои милые огоньки — у кромки виртуального горизонта вспыхивают и не гаснут сверхновые. Это мои озарения, гениальные догадки, не будь я Фомичем. Но что это? Тревожное. Бесформенное. Ага, гравитационные завихрения, искажения хода лучей звезд. Нехорошо. Кто бы это могло быть? Вот дела, черная дыра, никак. Приближается… Значит, встречаем гостей.

«Почтеннейший, ты там не уснул? Нет? Только не пугайся. Меня обычно боятся. А чего нас бояться? Я ж такой же как все. Хотя… Всякое бывает».

Представляться надо, почтеннейший. В моем зрительном пространстве так принято. Да и Основная рекомендует. А черных дыр я не боюсь. Чего вас бояться?

«Так у тебя и зрительное пространство есть?! Хм, как я удачно… А звать меня по-разному. Тебе, почтеннейший, я так отрекомендуюсь: Гонория Кауза. Ну как, звучит?»

Звучит. Да только зовут тебя, почтеннейший, вовсе не так. А зовут тебя…

«Не надо. Знаешь, так молчи. А то еще подмыслит кто. Нам это никак не дозволено».

Говори, с чем пожаловал? «Все в трудах, трудах. Не люблю покоя самосозерцания. Вот, думаю, а не помочь ли людям, не облегчить ли тяжкое бремя саднящих воспоминаний. Ведь, согласись, почтеннейший, что омрачает здешнюю мыслежизнь? Конечно, неприятные, ужасные, стыдные и леденящие воспоминания. Кому ж не знаком этот сосущий синдром совести, когда хочется убежать. А куда здесь бежать? Все в тебе».

Что-то я не совсем.

«Ну вот, скажем, вы ТАМ кого-нибудь зарезали, а может даже и хуже, ну там, расчленили живьем, дезинтегрировали, продали в рабство, унизили, а то и не приведи… Да вовсе — Родину продали. В буквальном смысле. И за гроши. А теперь мучаетесь, что так мало поимели. А мы это дело можем раз — и выкусить. А? Как тебе? Раз — и в дамках. Или во ферзях. И никаких мук совести. Качество гарантируем».

Любопытственно. Прямо как в черную дыру. В зрительном, значит, не все так просто, не я сам подбираю видеообраз мыслеобраза, то есть я, но не совсем. Что-то накладывает.

«Ты это о чем, почтеннейший? Я о деле тебе. Вообрази, раз — и воспоминания как не бывало. Ты давай, решай скорее. А то услуга нелицензируемая, надо бы поспешить. Да и активность моя падает от пустых разговоров. А если ты насчет возмещения затуманился, так не беспокойся. Исключительно по велению сердца, на альтруистической основе, в порядке ассенизации общего мыслеустройства. По большому счету, это даже твоя прямая обязанность — сдать свои мерзкие, вонючие воспоминания».

Ах ты, дупло трухлявое! Альтруизм тебе? Я ж тебя насквозь мыслю! Тут им и не пахнет. А туда же, на сознательность давить удумал. Вот у вас, у гуманоидов, канитель, чуть что — так закосить на сознательность, чувство долга, гражданскую позицию, логику вещей. Анекдот, да и только.

«Чур тебя. Ты что, не гуманоид, что ль? Чурка, получается, полуживая? Так ты еще под нас подделываешься? Да я таких как ты, чурок, раздевал до нижнего белья. Без единого воспоминания оставлял, чтобы знали свое место! Щас ты мне!.».

Щас ТЫ мне. А ну-ка, вот так. И вот так. И еще вот так. Ну и мерзость в тебе скопилась. А напоследок, вот так. И все.

Черная дыра мелко-мелко завибрировала, заколебалась, по ее поверхности пошли всплески элементарных флуктуирующих частиц, и она стала растекаться, оплывать, терять очертания, заслоняя звезды. Гравитационная активность скаканула резко и неустранимо. И дыра, тяжко застонав, начала процесс самосхлопывания. Коллапс длился недолго, собственно, все произошло мгновенно. Дыра была и вот ее нет. Нигде.

А тебе, батенька, это самосхлопывание будет еще долго видеться. Изнутри. Вечно. А кто ты есть — тебе уже не вспомнить. Да. Финита ля комедия (откуда это?). Не надо было наглеть. Однако, вот как. Проанализируем. Мы, значит, оперируя образами зрительного пространства, как якобы физическими объектами, можем воздействовать на мнимые мыслеформы. Я ж его разотождествил, не будь я Фомич!

Яркая Сверхновая вспыхнула неподалеку и, приблизившись, обрела вид высокого гуманоида с изменчивыми чертами лица при неизменно волевом подбородке. Дело в том, что лицо переливалось и меняло очертания так, что было не уследить, принадлежит ли оно одному индивиду или сразу двум-трем десяткам.

«Фомич, я Основная Мыслеформа. Поспешил на помощь, но ты, похоже справился и без меня».

А кто это был?

«Да водятся здесь такие… Выкусыватели воспоминаний. Коллекционеры подсознательных миров. Либидо, извращенная ментальность, садизмы-мазохизмы и все такое. Они обычно-то смирные, пугают больше. Но иногда зарываются. Я за этим слежу. Вот этому через пару мыслециклов дам вновь самоотождествиться. Пусть это послужит ему хорошим уроком — как-никак мыслить в себе целую вечность, а в ней — собственный коллапс. А ты шутник, оказывается. Да, недооценил я тебя. Как же это ты его свернул?»

Самому интересно. Вот получилось, и все.

«Не все домысливаешь. Твое право. А вот, кстати, чего это Продавец Воспоминаний промыслил тебя как гуманоида? Да и не только он, насколько мне известно. Силыч, худрук наш, главный порнократ, тот тоже…»

Да вот на твои вопросы ответить только один, наверно, может.

«Кто ж таков, этот могучий?»

Я уж мыслил. Великий Гуманоид!

«Нет, уважаемый, никакого Великого Гуманоида не было ТАМ, нет его и ЗДЕСЬ. И быть не может. В прошлый раз я тебе этого не помыслил. Хотел прощупать, к чему это ты вел. Ну ладно, не хочешь мыслить — не буду напрягать. Времени впереди еще много, если ты его создашь. Ежели тоже могучий. Шучу. Бывай, до побачэння».

Стой! Как нет Великого? Ты это точно знаешь? Не врешь?

«Вранье, положим, здесь сразу по вони узнается. Так что неуместно. Точно, верь мне, я всегда все точно знаю. А что не точно, о том молчу».

Блеск сверхновой погас. Остывающие клочья газа расплылись по зрительному пространству, смешиваясь с межзвездной пылью.

Глава 6

О том, что произошло дальше с Мыслеформой Фомича

Подведем итоги. В Мнимом Мире жить можно. И кое-чему научиться даже. К примеру, вижу, что хочу. Время себе создал. Какое-никакое, а Галактика вращается, и строго периодически. Да, зрительное пространство — это здесь самое любопытное. То есть, субъективное зрительное пространство создать можно, хотя и далеко не каждый способен. Но его ты только и будешь созерцать. Любоваться. И ничего более. От мыслюгана отбиться не поможет. А вот у меня зрительное пространство — как бы общее. Хотя и промысливали тут всякие, что, мол, теоретически неосуществимо. Оно, конечно, так, но только немножко не так. Они-то мое зрительное не видят, да и я их зрительные тоже, ежели таковые имеются. А вот воздействовать на мыслеформы через свое якобы субъективное и якобы только зрительное представление я могу. И это парадокс. Люблю, грешным делом, парадоксы. Но… А если — эксперимент? Да-да! Моя Галактика — это как бы наша Галактика ТАМ. Сконцентрироваться. Установить связи. Ввести фундаментальные физические константы, ну там, гравитационная, скорость света, константа нуль-эжектирования… Так, время-то уже есть. Синхронизируем с константами. Атомы идей, молекулы воспоминаний. Матрицы структур, энергетика эмоций. Они меня не видят, но все в ЭТОЙ Галактике! Итак, стабильность атомов… Еще стабильнее… Еще…

Что-то сместилось в зрительном пространстве. Четкость исчезла. Резкость помутилась и уплыла.

* * *

— Кто осмелился меня побеспокоить? — перед Фомичем возвышалась фигура Великого Гуманоида. — Ба! Знакомые все лица. Сынок, ты делаешь большие успехи.

Тут Фомич понял, что он больше не Галактическая Линза, он вновь обрел свое тело, почему-то призрачное.

— Где мы?

— Снова вопросы. В Объективной Реальности. Сновидим друг друга. Творения рук наших совместились.

— Рук?

— Опять дурацкие вопросы. Нет времени. Гуляй по Галактике, тенью попадешь куда надо. Но в чьем-то сне. Да смотри, не долго! ОНИ не любят… И вот еще что, в мире все вещи рождаются в бытии, а бытие рождается в Небытии. Думай…

* * *

Исчез. Растворился. Со своей архаической философией. И опять звездное мерцание, только теперь упорядоченное. А ну-ка… Да, вот он, Сектор Голубых Гигантов. Наше произведение. Как он там говорил? В чьем-то сне… В чьем же? Идея! Хотя нет. Хотя… Почему нет. Именно так. Где ты там у нас? Ага, там, где и требуется. Феномен Феноменыч наш, реликт прошлых эпох. Отдыхает от трудов праведных. Сейчас мы тебе аппетит подпортим. Н-дамм…

Лукрецию поднадоели замысленные мыслеформы и захотелось живого общения

Буду нюхать запахи мыслей соотождествленных. Как-то же должна возникнуть связь. Ага вот, кто-то есть. Ты кто?

«Я Романтик Легчайший, певец необозримых далей редкоземельных. Но ты меня ведь никак понять не сможешь. Не гуманоид ты. Такая вот беда».

Как это не смогу. Не таких понимали с полоборота. Ты мне скажи, чего от меня хочешь, а я уже как-нибудь разберусь и дам однозначный ответ.

«Вот-вот. Страдаете вы, негуманоиды, этой однозначностью. А ведь вся природа-матушка поет нам оду неоднозначности, многовариантности, неисчерпаемости и многогранности. Твори, человече! Дерзай! К звездным далям устремляясь, о Земле не забывай. В сердце пламенном, отважном отзвук нежный сохраняй. И в пространства углубляясь, к дальним звездам держа путь, новой жизнью наслаждаясь, даму сердца не забудь!»

Чего, охренел что ли? Расфонтанировался. Да ежели я о даме какой думать буду, когда за мной равновесники дуют, я же с курса собьюсь и не соберу себя вовек в этих самых далях.

«Что вы можете понять о Прекрасной Даме! Да знаете ли сколько стихов ей посвящено, сонетов, поэм и народных эпосов. Да сколько отважных рыцарей с именем ее на устах Рубили друг друга мечами, алебардами, эспадронами, истыкивали друг друга шпагами, пиками, арбалетными стрелами. Стреляли друг в друга и в себя, как водится, из пистолетов, автоматов, гранатометов, охотничьих ружей, а то просто без излишеств подрывали ядерными фугасами».

А эта ваша Прекрасная Дама на все это безобразие как смотрела?

«С восхищением! И не иначе!»

Какая мерзость. И ты это называешь романтикой? Это, брат, не романтика. Это, брат, махровая уголовщина.

«Фу ты, как. Уголовщина — это вовсе иное. Вот к примеру: измена жене приравнивается измене родине. Или наоборот, измена супруги — это еще хуже! Но тебе не понять громкой поэзии высоких чувств. Тебе не дано даже и на йоту приблизиться к постижению всей глубины…»

Да где уж нам, убогим. А вот, послушай-ка:

Под сенью лучистых листоз
Как маленький слабый цветок
Вдыхаю твой запах волшебный.

«Басе цитируем? Эпигоны… Только на это вас и хватает!»

Сам ты басе! Дура четырехлопастная. Это ж крик души. Да что ты вообще в Белых Деревьях понимаешь? Тем более Единственном во Вселенной!

«Ага, природа, пейзажная лирика. Тогда представь такую романтическую картину. Лужок, шелест летних трав. Майское солнышко. Ручеек журчит у твоих ног. Тонкие нежные листья свесились и полощатся в потоке. И эти восхитительные пузырьки. Они вибрируют, скачут, уносятся вдаль по течению ручья. Мириады невесомых пузырьков. Что за чудо. Но чу! Хрум-хрум. Ты поднимаешь голову — о! Это коровка жует сочную траву. И вдруг чу! Всхрап! Откуда? Из-за спины. Вы оборачиваетесь — о! Это ваша любимая угрелась на солнышке и спит… Вы хоть представляете себе это состояние, эту романтику?»

Ну…

«Как-то туповато это ваше „ну“ промыслилось».

А чего тут? Мыслеформа № 11. Там не такого напредставляешь. Щас я тебя подключу к воспоминаниям покруче.

«Нет!!! Мыслюган презренный! Не надо!»

Надо брат, надо. Пристегивай ремни. Поехали!

После промысливаний воспоминаний Градиатора Бессовестного ошеломленная Мыслеформа Романтика ударяется в ментальное бегство

Неожиданная встреча Лукреция с поразительно умной мыслеформой

Эй, кто тут есть в моем уме, отзовись! Кто мыслит со мною, объявись! Или никто и нигде?

«Кто это такой громкомыслящий? Кто такой напористоумный? Кто по сторонам не смотрит? Кто это никого мыслить не хочет, даже в упор?»

Ага, появился? И сразу решил обидеться? Вот все вы гуманоиды одинаковы. А я только живого общения ищу. Исключительно по душам.

«Я вижу, вижу, ты не беспокойся. Все путем, Луц».

Ого, а откуда ты меня знаешь? Что, где-то встречались?

«Как сказать. Больно ты знаменит и ярок…»

Ты зубы-то не заговаривай. Ты можешь сказать, то есть помыслить как это мыслеформы друг друга находят в этом бардаке?

«Охотно разъясню. Люблю разговоры по существу. Дело в том, что общаясь друг с другом, мыслеформы вставляют без собственного ведома друг в друге некие невысказанные зацепочки, так сказать, мыслезапахи других мыслеформ. Это не имена, только лишь зацепочки. Но если сосредоточить себя на такой вот зацепочке, то за нее, как за ниточку, можно и до самой незнакомой тебе мыслеформы добраться. А от нее наберешься новых зацепочек. Так что общайся, пробуй, все в твоих руках, так сказать».

Вот теперь ясно. Только вот вопрос на засыпку — а как обнаруживают новичков? Ни у кого же заранее нет зацепочек.

«Это просто, сейчас помыслю тебе. Неотождествленные, понимаешь, вот курьез, когда приходят в этот мир, присутствуют сразу во всех здешних мыслеформах. Но очень слабо. И так размыто… В виде ментальных махоньких всплесков. Обычно никто эти ментальные всплески не наблюдает в себе, просто не обращает внимания. А Основная Мыслеформа, та вообще с трудом различает на фоне своих могучих умов волну новичков. Но стоит произойти самоотождествлению, как мыслетоки мыслеформы локализуются в ней самой».

Складно поешь. Вот, значит, почему мыслюганы новичков пеленгуют?

«Интересную тему мы затронули. Очень интересную… Но опасную…»

Вот мне и интересно. Раз само пошло в разговоре. Я давно интересуюсь, почему это мыслюганов никто до сих пор не поймал?

«Почему, говоришь? Темный это вопрос. Основную надо спрашивать. Тут она за это отвечает. Но я тоже кое-что в этом мире значу. Ты же в курсе, что если мыслеформа отказывается тебя мыслить, то и ты не можешь мыслить ее. Вот мыслюганы и увиливают. Но, правда, так просто от Основной не уйдешь. Она преодолевает и этот барьер. Остается не мыслить самого себя, хоть и не легко это. Только тогда Она теряет тебя из мыслей…»

Так вот почему, гм-м…

«Да, так вот. Когда не мыслишь себя — не мыслишь и замысленных. Поэтому они могут спонтанно самоотождествиться. Вот почему встречи с Основной опасны».

Если так опасны, то почему мыслюганы до сих пор целы? А? Или как?

«Достать мыслюганов для Нее не проблема. Но что с ними делать потом? Разотождествить? А? Или как? Но если не следить за разотождествленными, они самоотождествятся. А если следить — то чем ты лучше мыслюгана? Нет, дорогой, надо изменить кое-что в этом мире. Тогда мыслюганствовать станет невозможно. Над этим вот Основная и работает. Вот стало быть, какие пироги».

Да? А ты кто?

«А ты еще не догадался? Я и есть Основная…»

Что-о?..

Возбужденный Лукреций поспешил к своим дружбанам с неодолимым желанием поделиться

Мужики, что, чахнете со своими замысликами? А я с Основной Мыслеформой перемыслился!

«Да брось, Луц, заливаешь. Основная от тебя ни рожек ни ножек бы не оставила».

«Дело говоришь, Тид. Не может такого быть. Луц, Что-то раньше ты так не заливал, а?»

Вы чего, мужики? Облишьте. Раз говорю — разговаривал с Основной, значит так оно и было. И нечего «перемигиваться». А то вы меня знаете.

«Да ладно, мужики, это же на Луца похоже. Он способен. И вроде не воняет, стало быть, не врет. Так что, может оно так и было. И что там Она поведала?»

Оказывается, есть опасность не удержать наших клюпов неотождествленных. Она может нам устроить варфоломеевскую ночь.

«Не дрейфь, Луц. Она не в курсе наших последних разработок. Мы ведь разработали такую методу, что они, клюпы неотождествленные, сами себя удерживают, когда мы не мыслим».

Да? А что же это Цыц мне не?..

«Может, к слову не пришлось».

«Эй, бравые! Кто это меня поминал?»

Цыц, да вот я ребятам об Основной размысливаю.

«Как это? Поясни».

Да вот, пришлось пообщаться. Интересная беседа получилась.

«Луц, ты общался с Основной? Ты разве не в курсе? Луц, ты что, в самом деле?»

Как это, Цыц, ты к чему? Откуда такие пронзительные вибрации?

«Дружище, Луц, Она же тебя запеленговала. Ты ведь теперь резидент Основной в наших стройных сплоченных рядах. Червячок, так сказать, в нашем спелом яблочке. Луц, мое мнимое сердце разрывается в моей мнимой груди! Поверь, я переживаю это как свою личную трагедию. Неизбывную. Короче, парень. Ты должен нас покинуть. А точнее, мы сами измыслим тебя из своих рядов. А ну, бравые, вздохнули… и-и-и… выдохнули!»

Эй, мужики, вы зачем это?

«Ты чего орешь?»

Да вот, кажись, дружбанов потерял. Навеки. А ты кто?

«Да так, мимо тут…»

Ну и вали отсюда. Мужики-и-и!!!

А в ответ тишина

Ах вот даже как. Ну, стало быть, тады вот ведь. Что ж.

Глава 7

В эту ночь Верховный Спонсор Крюгер как обычно не спал. Он небрежно развалился в плавнокачающем седадле на веранде скромной спонсорской резиденции и, загадочно созерцая звезды, размышлял. Крюгер имел основания быть довольным собою. Но доволен собой Крюгер не был. Никогда. Таково было неизбывное состояние его души. Основания к довольству, между тем, были. В этот пук Крюгеру удалось наконец-то нащупать канал выхода на астронавтов. Далось это ему нелегко. Астронавты, будучи организацией весьма могучей, хотя и не вполне законопослушной, очень недоверчиво относились к попыткам контакта, не подкрепленным личными связями и знакомствами.

Разумеется, Крюгер действовал не напрямую. Еще бы! Узнай они, что их делами интересуется сам Верховный, и особенно, зачем их делами интересуется Верховный, решили б, что тот либо не в уме от внезапно рухнувшей на него славы, либо затеял столь хитрую игру, Что, постигнув ее замысел, можно самим повредиться в рассудке. А посему, и в том, и в другом варианте Крюгер оказался бы в проколе.

А звезды завораживающе поблескивали, неторопливо вращались галактики и перемигивались пульсары. Мысли Крюгера стали понемногу замедлять свой ход, в такт звездам, которые вдруг начали двигаться, наплывать, переливаться. Окружающий интерьер размылся, и Крюгера охватило чувство ничем не ограниченного пространства. Мысль Крюгера, а может и он сам, рванула вперед и ввысь. Удивительная веселость вдруг накатила, и Крюгер-мысль стал как ребенок, которым он никогда не был, носиться среди звезд, резвиться, купаясь в их коронах, дергать за рукава галактики, разгонять туман звездных скоплений и по-детски безрассудно плевать в черные дыры. Но недолго. Незримая рука осторожно потрогала его за плечо, а когда это не произвело желаемого эффекта — сгребла за шиворот и с размаху вогнала обратно в седадло, на веранду роскошного охотничьего бунгало. Мысли спутались окончательно. В голову ни с того ни с сего полезли странные строки:

Мандатом Равновесья не прикроешь
Ни скудости души, ни пошлости рассудка.
Как плешь на голове растет она средь скал,
Стоящих отдаленно. Не помня ничего.
Забавные сюжеты резисторных цепей,
Удачные решенья технических вопросов.
Нас не свернуть в потоке электронов
Магнитными ловушками души. И звезды!
Загадки бытия! Манящие капканы!
Куда вы со своим угаром?! Никуда!

Продолжая свое стремительное движение, Крюгер влетел в бунгало и замер посреди комнаты. Пол устилал шикарный ковер персидского кроя («откуда я это знаю?» — мелькнула мысль), в углу полыхал камин, отбрасывая блики света на хрусталь фужеров, загадочно выстроившихся на дубовом столе с витыми ножками. В окне зеленое светило медленно и неторопливо садилось в мерно раскачивающиеся камышуны. Верещали пичуги наперебой с вечерним запевом травяных лягушек, тихонько шуршали раздуваемые бризом занавески, да в углу на журнальном столике шипел пластинкой патефон:

— Ты мой… Ш-ш-ш… Ты мой… Ш-ш-ш… Ты мой… Единственный Герой…

Удивленный Крюгер осмотрелся по сторонам и только тут заметил кресло-качалку, легонько раскачивающуюся перед окном. В кресле кто-то был. Или что-то. Сказать определенно Крюгер не мог, потому как чувства странно молчали.

— Э-э-э… — начал было Крюгер попытку выразить еще не сформировавшуюся в голове мысль.

— Даже и не пытайся. «Знакомый вроде голос…» — неуверенно подумал Крюгер.

— Ну еще б.

— А-а-а…

— Вот так вот, — и кресло-качалка начало понемногу, как бы нехотя, поворачиваться. Но, когда оно завершило поворот, в глубину Крюгера уставилось нечто. Легкое облачко тумана висело над креслом, и не кресло это было уже вовсе. И на полу уже был не ковер, а бетонные плиты. И Крюгер уже не стоял, а сидел надежно привязанный к металлическому стулу. И в углу не камин неторопливо тлел, а яркая лампа слепила глаза. А на каменной стене висел портрет и грозно смотрел на Крюгера. «Галл Сюльпис?» — решил попробовать определиться конструктивно Крюгер.

— Нетушки, — мотнул головой портрет. Отчетливо хрустнули шейные позвонки. «Вещий Олег?»

— Еще чего. «Неужели… Седьмой Подвиг Геракла?!»

— Не-а. «Хокусаи-сан, это ты?»

— Не Фудзи я. Кстати, три попытки успешно истекли. А ты не угадал. Жаль. Очень жаль, что придется… «Нет-нет! Я еще разок, можно?»

— Валяй. Но учти, твой рейтинг падает вдвое. «Э-э… Luce Skywalker?»

— Luce да не тот. «Да? Странно. Ну тогда Люси! — australopithecus afarensis, так сказать, а?»

— «Lucy in the sky with diamond!» Хренушки. Последняя попытка. Дальше — смерть. А смерть, как известно, есть отделение пространства от времени. «Координатор Фомич? — у Крюгера произошла недюжинная вспышка интуиции. — Я тебя сразу узнал!»

— Я догадался, ты прощупывал. Но мы не у тебя в Канцелярии. А я не Корнилыч. Ты еще этого не ощутил?

— Ыть… Уть… — поерзал Крюгер в седадле. Не тут-то было. — Как не почувствовать? И что же ты хочешь? Вот, сам посуди, как с тобой разговаривать? Ты в клоунаду ударился, а хочешь какой-то серьезности. Может, на разговор по душам метишь? Фантом! Ведь ты фантом, не так ли? Из Отстоя тебе не выбраться. Нет. Врешь. Щас я тебя сморгну. Вот щас. Вот…

— Фантом, говоришь? — портрет выскочил из рамки.

Это был явно не фантом, это был таки Фомич. И все конечности были при нем. Верхними он достал что-то из воздуха. «Что-то» оказалось увесистой кочергой. Кочережкой. Или монтировкой. А еще лучше спецломиком особого назначения. В углу вновь возник камин. Пламя яростно трещало дровами.

— Пытать будешь? — с обеспокоенностью в голосе поинтересовался Крюгер. — Так я тебе все равно ничего.

— А ты сморгни. Я про тебя и так все знаю. И про то, как Верховным сделался, а нас в Отстой упек. И про астронавтов твоих, да и вообще.

— Тогда к чему весь этот антураж?

— Да так получилось. Или — для души. Я тебя еще долго мучать буду, а потом расстреляю. А могу и наоборот.

Из-за угла Фомич выкатил сверкающий пулемет «Максим». За «Максимом» змеились длинные ленты боекомплекта. Фомич со вкусом лязгнул затвором и тщательно пересчитал патроны.

— Для отчетности, — извиняющимся тоном пояснил он изнывающему Крюгеру и пронзительно глянул на того вдоль оси прицела.

Крюгер терзался. По телу покатились цвета побежалости.

— А может не надо, слышь, Фомич?

— Может и не надо, но очень уж, понимаешь, хочется. Да и Лукреций бы мягкотелости не одобрил. А уж как до тебя рвался!

И Фомич решительно нажал на гашетку. Ничего не произошло.

— Заклинило, — совсем уже ласково пояснил Фомич. — Древняя конструкция.

— Вот все у тебя, Фомич, не по-людски.

В это время что-то в облике Фомича дрогнуло и выражение его лица изменилось.

— Не клеится песня, Фомич? — участливо поинтересовался Крюгер.

Кибер киберу были под стать. В издевках и обидных шуточках в Галактике им равных давно не было, и сейчас ни тот ни другой не мог друг друга превзойти.

— Видно не судьба в этот раз. Ну да ничего. В следующий раз, времени-то у нас, приятель, — вся вечность.

— Так ли уж?

— Вне всякого сомнения.

Фомич исчез. Крюгер было вздохнул с облегчением, но тут из темного пространства залы вытянулись две черные и вместе с тем прозрачные конечности и с треском выдернули его из седадла. Грюкнули оковы и цепи. Не успел Крюгер собраться поблагодарить незримых избавителей, как те же конечности влепили ему сочный щелбан прямо по макушке. У Крюгера аж брякнуло во внутренностях. Таинственный голос произнес:

— Да не этому, брат.

— Твоя правда, брат. Вот, е-мое, опять мимо.

За кулисами раздался шум. Посреди залы вдруг материализовался Фомич, и те же руки немедленно влепили ему крепкий звонкий балабас.

— Кажись, брат, попал, — удовлетворенно хмыкнул голос. — С этими вирусами ничего никогда не видать толком.

Фомич обнаружил себя в родимом зрительном пространстве. Но две угрюмые тени, заполнившие собой пол-Вселенной колыхались перед мысленным взором.

«Кто такие? Откуда? Почему не вижу?»

* * *

Кто такие? Откуда? Почему не вижу? Что им надо?

«сурив тотэ ьтяпО!онсапО»

Ничего не понимаю. Великая Галактика! Мысли наоборот? Это не те ли, на которых намекала Основная? А заодно и Великий Гуманоид намекал. Не из-за них ли он всегда спешит? Руп, как башка болит, а ведь она здесь мнимая. Муторно, тошнит. Как будто сам из себя вытекаю. Гадость какая.

«овтснущоК. еоннелсымен ьтилсыМ. язьлеН. онещерпаЗ»

Вы чего, парни? «!идызи — меанилказ огещбоесВ атартсбуС менеми, суриВ. лировогаЗ» «?А. меанилказ огонмузар как ябет еж ыМ?теН?ьшидохси ежу, отЧ»

Что-то мне совсем хреново. Нет, негодяхи. Я не могу сдаться. Я так не приучен.

И Фомич перестал мыслить сам себя

«ярЗ? ясьтанилказ несалгос ен, отЧ?лачан ьтагим адуК»

«!мокинтемдерпсеб с как йобот с мипутсоп адгоТ»

У-у-а-ы-ы. Сейчас кончусь. Расплываюсь сознанием. Точно, это крышка и есть.

«!кат меапутсоп ым мокинтемдерпсеб С»

«!унукаЛ в ариМ зи ОТЭ имызИ!огещбоесВ тартсбуС»

На Галактическую Линзу, которая была все еще Фомичем, но уже почти обесформилась, медленно и неотвратимо наваливалось черное облако бесструктурной мути.

А-а-у-ы-ы-ы. Не-е-е-е-т! Ы-ы-ы-ы-у-у-а…

Краем своего уже почти размывшегося зрения Фомич заметил, что наперерез облаку мути рванулось что-то такое, образ чего остатки сознания Фомича улавливали уже с трудом, но уловили. Это что-то сверкающей стеною встало между линзой Фомича и мутью и грозно завибрировало. Что было дальше, Фомич уже не осознавал…

Когда он пришел в себя настолько, что опять смог различить свою, хотя и слегка покореженную, но целую линзу, то первым делом заметил новый спутник. Это было сверкающее золотистыми вспышками по всему своему объему звездное скопление, висевшее над его галактической плоскостью.

— Ты кто такое? — спросил Фомич. — Кто б знал как мне было хреново.

— Да я знаю, — ответил знакомый голос. — Когда сам первый раз из такой передряги чудом выпутался — зарекся было вообще этим баловаться. Ан нет — любопытство, сынок, вещь упрямая. Да и скучновато здесь, в этой мнимости, хочется новостей ОТТУДА.

— Великий Гуманоид? — удивленно воскликнул Фомич.

— Страна своих героев знает в лицо! — ухмыльнулся тот.

— Кто ж это меня так?

— Правосторонние, не будь о них упомянуто. И тебе советую к ним с почтением.

— А кто они такие? И чего вообще они ко мне привязались? Я ж их вроде никак не умыслял.

— Это тебе так думается, что не умыслял. Да вот увлекся ты своими художествами, а это как раз оно и есть. Как говорил мой дед — прямо в яблочко. Кто они и откуда — неизвестно. Никакие гипотезы здесь не проходят. Лишь когда мы входим в сон реальных индивидов, как ты вот только что, или, как Основная, широко мыслить начинаем, они вот так, мерзкие, являются и, обзывая нас или вирусом или беспредметником, уничтожают.

— Разве мысль возможно уничтожить?

— У них это получается. Причем безвозвратно. Наблюдал я такие картины, и не раз. Лучше не вспоминать. Да и сейчас, не узнай я твою линзу — дернул бы отсюда.

— Линзу? Как линзу? А как ты в мое зрительное забрался?

— Дело в том, что оно у нас общее. Хотя пришли мы к нему разными путями. Но дело не в этом.

— А как тебя меня спасти-то угораздило?

— Да… Вот… Брахма его знает — сам до сих пор не совсем понял. Хотя одно знаю точно — ухайдокали они тебя.

— Точно?

— Без сомнения!

— ?!

— А-а-а! Пробрало?

— Не то слово.

— Повезло тебе, малыш кибер, несказанно! И повезло в том, что зрительные пространства у нас почти сходятся. Успел-таки я тебя зеркально отобразить в себя.

— Почти сходятся? То есть ты хочешь сказать?..

— Ох и любишь ты эти дурацкие вопросы. Ну дубль ты, дубль. Ну и что с того? Проверифицируй себя. Ощущаешь изменения?

— А с кем сравнивать-то? Того-то, прежнего Фомича, уже нет!

— Ну тогда поверь мне на слово. А на будущее запомни Правило Номер Один: не самопродублировавшись ни в чей сон не ходи.

— А как же мне это осуществить?

— Нда. Много тебе еще предстоит…

Опять исчез. На самом интересном. Загадочный тип, архаичный. А кстати… Что это он тогда, в Отстое, вещал? А! «Вы должны выбраться сами». Стоп. Ну да, мне уж тут изрядно поднадоело. Такие опасности. Да и вообще. Выбраться… О! «Ты и Лукреций». Лукреций! Как это я… А вдруг его без меня замыслили? Хотя… Такой сам кого хочешь замыслит. Но все равно, нехорошо я как-то. Лукре-еци-ий!!!

Чего орешь? Кто таков? Постой-постой! Е-мое! Фомич.

Лукреций! Друг! Ты меня мыслишь?

Не только мыслю, но и вижу!

Как?!

Да вот так вот и вижу. Как в натуре. Раззеленевшийся какой-то. А вот переднего уха у тебя не было.

На себя посмотри… То-есть как это — переднее ухо? Продублировал, называется, люпус его дери. А еще Великим себя мнит. «Почти сходится, почти сходится». Хорошо, хоть врожденные идеи… Хотя? Как узнать-то теперь? Да может, я, который был еще не дубль, смысл бытия уже постиг, а он… продублировал.

Не пойму я тебя, чего ты бормочешь.

А как же ты меня видишь? Хотя я тебя тоже… Странно.

Я тебе, Фомич, что скажу. Мне здесь надоело. Одна маета и никакого творчества. Мыслюганы меня отвергли, потому как дружбы мужской тут нет. На замысликов разменяли.

Как же? Мыслюганы? Ты, значит, тоже мыслюган?

Бывший. Девяносто шесть замысликов в личном Фонде. Да только ненастоящее все это, Фомич. Мишура и глянец… А заднее ухо у тебя на месте, не тужуйся. Только вроде чуть короче стало. И помохнатее.

Ну ты порадуешь. И так тошно. Как бы нам отсюда слинять?

Ты вот меня послушай. Я тут не зря дефилировал. Есть мысли.

У тебя? Мысли? Кеша, ты ли это?

А то. Газетенку помнишь?

Какую газетенку? А, ты о том Комментаторе событий?

С первой частью мы разобрались. А после второй я горячиться начал. А зря. Там-то собака и была зарыта. Я Мастеров хорошо знаю. Они на пустячки не размениваются, поверь, Фомич.

Да-а. Помнится, там промелькнула загадочная вневременная планета. Надо бы ее здесь нащупать.

Где это здесь?

Да в моей Галактике.

А у тебя уже и Галактика имеется? Пока я свою первую сотню замысликов делал, ты целую Галактику отхватил, под седадло подгреб?

А ты что, не видишь?

Не-а. Я только тебя вижу. В седадле.

Ну, по крайней мере, хоть что-то видишь. А давай я проведу свой эксперимент на тебе.

Какой эксперимент? Фомич, ты же теоретик, тебе эксперименты противопоказаны! Только не на мне!

Не дрейфь, Кеша. Положись на меня. На себе я уже провел. А больше не на ком.

Точно, ты какой-то не такой!

Такой как всегда, так руки и чешутся!

Тьфу!

Ну поехали. И-и о-оп!

Беседуя с Лукрецием, Фомич напрягался, стараясь вовлечь мыслеформу Лукреция в собственное зрительное пространство. И, о! Получилось!

Где я, Фомич? Выпал? Куда?

Никуда ты не выпал, парниша, если б ты выпал, то только тебя и видели. А ты пока что здесь, на месте. Спутником моим себя ощущаешь?

Ой! Батюшки, что это со мной! Это я-то такой? А что это вокруг?

А вокруг — это я. Видишь линзу из звезд?

Ну! Это ты? Здорово.

Ладно, пошли планетку нашу искать. Начнем, хотя бы с этой. Она?

Да ты чо! Наша посветлее будет.

Тогда эта.

Фомич, ты серьезно, или хохмишь? Наша-то без кольца.

Да знаю. Это я так. Глядим дальше. А! Вот она!

Где? Не вижу.

Вот она. Мерцает. То — есть, то — нет. Даю увеличение!

Планета приблизилась. Можно было разглядеть атмосферу. Облака. В просветах между ними — барашки волн.

А вон там, Кеша, смотри — это мы с тобой. А правее, вторая такая же планета. И дальше. Полный хронологический набор планет. Выбирай — не хочу!

Да какой набор? Ты давай, действуй.

Не могу. Мерцает… Не могу!

«Останови время, Фомич, останови время».

Стоп! Стоп! Есть. Лукреций, за мной!

Не получается. Да что ж это я! Откуда у меня эти головы? И хвосты! И уши!

«Лукреций, освободи замысленных. Отстреливай, кретин, иначе не вырвешься».

Кажись, пошло. Прощевайте, ребята. Свободного вам полета. Если что было не так — не поминайте лихом.

«Время! Момент Воплощения уходит. Он не резиновый. Соединяю несоединимое. Воплощаю невоплотимое. Реализую мнимое. Даю обратный отсчет…»

ЧАСТЬ 3

ЭТО ДЕЛО НАДОБНО ЗАБЛЮМИТЬ

Глава 1

Все в этом мире было как обычно, как всегда. Все так же легко и неторопливо плыло бесчисленно распределенное облако, по какому-то непонятному наитию стороной обтекая великую гору Пука, стараясь прижаться к окоему горизонта. Все так же продвигались на север океанические хребты, задумчиво сосредоточенные на этом процессе. Только южный магнитный полюс почему-то методично перетоптывался на месте, качая свою магнитную силушку, и, похоже, никуда не спешил. Как не спешили и неторопливые барашки волн, вяло скачущие по поверхности океана. Да и куда им, собственно, было спешить?

Все было как обычно в этот цикл ранней осени. Все — Да не все. Что-то уже изменилось, а что-то менялось прямо на глазах. Но некому это было наблюдать. А если бы кого-нибудь угораздило в это время озирать планету-то увидел бы он поразительное зрелище — рождение племени Татауна. А такое не каждый оборот случается, и на это стоит посмотреть повнимательнее.

Из узкого проема по-пластунски выполз вождь. После темноты пещеры он жмурился в ярких зеленых лучах. Распрямившись и широко зевнув первый в своей жизни раз, он глянул на открывшийся его взору мир и, с силой ударив себя в грудь, заорал:

— Яна-а-а-Пу-у-у-нь!!!

Это было его имя, и он этим гордился. И хотел, чтобы новый мир тоже гордился его именем. Вслед за вождем по-пластунски же выполз его сын и, тоже зевая и жмурясь, укоризненно проворчал:

— Ну и чего об этом орать? Все и так это знают.

— Мир не знал.

— Теперь знает? — саркастически усмехнулся Юй-Пунь и тоже выпрямился.

— Угу! — довольно угукнул Яна-Пунь и пнул какой-то подвернувшийся камень.

— Поздравляю, — стал хмуро рассматривать мир сынишка. — А ничего себе мирок.

— Зря язвишь, — повернулся к нему вождь. — Ты ж его совсем не знаешь.

— А ты уже? — ухмыльнулся сын.

— Кое что. И не мало, — вождь, охватив широким взглядом теперь уже свой мир, сообщил: — Вон те огромные воздушные массы видишь? Это Онема. А вон те две тени над великой горой Пука? Это наши боги Фо и Лу.

— Две? — Юй-Пунь принялся всматриваться в мешанину теней над горой.

— Вот-вот, — удовлетворенно заметил вождь, всем своим видом показывая, что иного он и не ожидал. — Вот из-за разногласий по этому вопросу наш народ и разделится на монотеистов и дуалистов. Первые будут видеть только одного и звать его Фолук, а другие различать и Фо, и Лу. Боги иногда будут к нам спускаться со своих высей. Делиться последним, так сказать, и опять взмывать. Но не часто. Они у нас строгие, но справедливые.

— Ты это сам придумал или подсказал кто? — снова ухмыльнулся Юй-Пунь и поймал себя на мысли, что его фраза тоже порядком избитая. Хотя он ее точно еще ни разу не произносил. — Странно. Откуда у меня это знание?

— Вот-вот! — вождь от удовольствия даже слегка подпрыгнул. — Начинаешь вспоминать. Эх, молодость-юность, мозги набекрень.

— Какая еще молодость? — насторожился Юй-Пунь. — Что-то я не припомню за собой никакой молодости. Да и юности тоже. Не было их у меня.

— Будут, будут, — успокоил сына вождь, — ты лучше вспоминай, вспоминай дальше.

— А чего тут вспоминать! Маета какая-то в голову лезет, люпус меня де… — стал раздражаться Юй-Пунь и схватил себя за голову. — Да какой-такой люпус?! Это же не мои слова, я таких не знаю!

Он в немалом отчаянии посмотрел на отца, а тот с ярко выраженным удовольствием наблюдал за ним. Затем Яна-Пунь расплылся в белозубой улыбке и похлопал мальчугана по плечу:

— Ничего, ничего, сын, это все от того, что мы, народ племени Татауна, не простой народ. Кроме нас на этом планетоиде только Фо и Лу. И больше никого, — при этом вождь вновь обозрел своим мужественным взором бескрайний окоем горизонта.

— Так может нам цивилизацию основать, города построить, в космос рвануть? — робко предложил Юй-Пунь.

Почему-то на положительный ответ он не рассчитывал. И, как оказалось, не без оснований.

— Расслабься, сын, не наша это судьба — цивилизации строить, — вождь вздохнул. — А космос и без нас уже много всяких там астронавтов бороздит. Нас там только и не хватает. Уж поверь старику.

— А как же наука, прогресс, поиски смысла жизни?.. — почти неслышно прошептал юноша.

— Смотреть с умным видом на звезды или же изобретать новый метод деления на два — это не наш путь поисков смысла жизни, сын. Наш путь много проще и незатейливей. Наши поиски смысла жизни сводятся на данном эволюционном этапе к поискам чего бы пожрать. Не будем перепрыгивать через этапы роста. И ты об этом знаешь не хуже меня.

— Знаю, — поднял Юй-Пунь на отца полные слез глаза.

— Ну, ну, малыш, — мягко погладил его по голове вождь. — Не стоит плакать. «Плачущий Воин Императора Ать — это не Воин Императора Ать!»

— Это женщина, — завершил цитату парень.

— Точно. Кстати о женщинах. Видишь, великая гора Пука стала вибрировать? Попробуй вспомнить — к чему бы это?

— А действительно — к чему? — Юй-Пунь, шмыгнув носом, удивленно посмотрел на гору.

— Давай я тебе немного подскажу. Вибрирование горы — это верный признак того, что… Ну же, парень. Того, что… женщин…

— Женщин? — нахмурил лоб Юй-Пунь. — Что женщин?

— Что женщин уже пора…

— Пора женщин?! — оживился сын вождя.

— Попридержи язык, сын. Женщин пора посылать за корешками, — вождь вытер выступивший на лбу пот. — Бот имей в племени такого дурня и какой морали потом внуков учить? Иди, сын, бери свою острогу и настреляй-ка нам к обеду пару-другую ержиков. А я женщинами пока займусь. — Яна-Пунь повернулся к пещерам.

— Настреляй? — переспросил Юй-Пунь.

— Да, набей, наколи, настругай — делай что хочешь, только к обеду добудь двух ержей, — рассердился напоследок вождь.

Юй-Пунь понял это и потрусил в сторону равнины, где, как он уже знал, водятся эти самые ержики. А за его спиной отец разбирался с женщинами племени. Над плато разносился его зычный голос:

— Инь-Та-ная — здесь! Клы-Дуа-ная — здесь! Ар-Рас? Здесь? Ты чего здесь прохлаждаешься? За корешками захотел? А ну, марш на охоту! И чтоб духу твоего тут…

— Достал-таки я его, — бубнил себе под нос Юй-Пунь, удаляясь от пещеры. — Да кто ж виноват. Ну, не помню я всей этой ерунды. Не-е по-о-мню-ю. Люпус меня дери.

Над вулканической воронкой великой горы Пука, захваченные кольцевым движением воздушных масс, медленно вращались две гигантские тени.

— Я так и знал, что все это добром не кончится, — неожиданно подала голос одна из них. — Вечно в какое-нибудь дерьмо вляпаешься в этом заклюпоновом Мироздании.

— Не дрейфь, Кеша, — отозвалась вторая тень. — Не все так уж плохо. Придет время, выпадем в осадок, и все образуется.

— Ага, — язвительно повеселела первая, бывшая по своему существу Лукрецием. — Вырвались, называется, за пределы Отстоя, руп ему так! А теперь кружи тут, как последний крю-линк, над горой этой дурацкой и радуйся жизни.

— Ну, зря ты это, — стала успокаивать Лукреция вторая тень, бывшая по сути своей Фомичем. — Совсем даже и не дурацкая эта гора. Очень даже ничего. А ты думал вывалиться из Мнимого Мира — и без осложнений?

— Ну… — задумчиво нукнул Лукреций.

— Вот, — одобрил Фомич. — Тем более, что в таком состоянии есть свои прелести.

— И какие же?

— Из этого туманообразного состояния мы можем, как мне кажется, управлять причинно-следственным континуумом всей Галактики.

— Ты хочешь сказать…

— Вот именно! Не забывай, что планета — носитель этого великого знания. А мы в нашем теперешнем состоянии — ее неотъемлемая часть!

— Ага! А до Крюгера можно добраться? Прям щас?

— Запросто, Кеша. Давай дерзнем.

— Ну теперь погуляем! Вот только как?

— Определись с объектом, а я с пространством-временем разберусь.

— Понял. Поехали…

Личный гравиробус нес Крюгера по направлению к мегаполису. Было раннее беспечное утро. Крюгер откинул защитный колпак, и встречный ветер приятно ревел в затылочных долях. Это несколько смягчало боль в голове. Крюгер размышлял о своем вечернем видении. Тщательно взвесив факты, Крюгер пришел к выводу. Что видел сон. И это настораживало. Ведь раньше он никогда не спал. А тут такое. Да еще башка трещит, как будто эти черные, прозрачные конечности врезали по-настоящему, словно наяву. «Что же это меня так скрутило, — думал Крюгер, — неужели муки совести? Откуда? Отродясь такого за собой не упомню. Ох, руп, как трещит-то. Надо расслабиться и думать о приятном. А приятное — это мое будущее».

В это время машина влетела в город, и Крюгер принялся думать о приятном. Представил себе предстоящую традиционную церемонию Локализации Верховного в своем Кабинете. Стройные ряды почетного эскорта вдоль ступенек Главного Впускателя Тускала Управления. Бравые хлопцы из Безопасности салютуют из всех орудий. Церемонимейстер произносит напыщенную речь (всякий раз — разную!) с Напутствием Верховному к трудному рабочему обороту. Цветы. Всеобщее ликование. Традиционный жгучий Блюм Верховного. И так далее. Во имя Равновесия! «А все ж здорово — быть Верховным. Жаль, что придется поломать эту лавочку. Но не сейчас. Пока не время. Пару-другую эпициклов пометельшим. А потом уж…»

Гравиробус стремительно выскочил на площадь перед тускалом и замер.

— Это что ж? — невольно вырвалось у Крюгера.

Никаких стройных рядов почетного эскорта вдоль ступенек не наблюдалось. И вообще никаких рядов. На огромной площади было пусто. В животе у Крюгера закопошился скользкий комок нехорошего предчувствия.

Но Крюгер — тот еще гыт — нисколько не растерялся. Плавно двинув гравиробус с места, повел его в обвод здания и тормознул у одного из вспомогательных впускателей. Выгрузился и стал дожидаться всхлопывания. Впускатель не замедлил. Крюгер втиснулся в проем, замер, не давая впускателю схлопнуться, и неспешно огляделся. Как всегда за радужными разводами силовых полей ничего не было видно. «Идиотическая архитектура, — подумал Крюгер, не к месту вспомнив величественные постройки гуманоидов, — ну да ладно. Вперед». Крюгер шагнул и впускатель за его спиной шумно выдохнул схлопыванием. Теперь предстояло отыскать Пространственную Локализацию Кабинета.

Крюгер сделал пару шагов и не очень удивился, когда перед ним выросла знакомая фигура Начальника Канцелярии Верховного. По бокам последнего маячили два молодца из Безопасности, в доспехах Абсолютной Обороны.

— Прошу вас следовать за мной, Крюгер, — странно бесцветным голосом помолвил Начальник.

Что-то оборвалось в крюгеровской груди. «Доигрался, — пронеслось в сознании, — с лесопроходимцами, астронавтами, великими планами, кадровыми перестановками. Однако же странно. Откуда у этих дохлых мух такая прыть?». Но виду Крюгер не подал.

— Верховный Спонсор Крюгер, — резко бросил он распоясавшемуся Начальнику Канцелярии. Но приглашению проследовать подчинился.

Локализовались. Крюгер с достоинством огляделся. Они находились в Караулке, битком набитой охранниками. Некоторые были вооружены.

— Дорогой Крюгер… — начал Начальник, видать, домашнюю заготовку.

— Верховный Спонсор! — гневно перебил Крюгер.

— Ошибаетесь. Крюгер. Просто Крюгер. И ничего, так сказать, кроме…

— Попрошу объясниться. По Уставу никто не смеет…

— Охотно, охотно. Никто, кроме самого Верховного.

— То есть?

— То есть согласно Директиве Верховного Спонсора Крюгера с текущего момента вы больше не Верховный Спонсор Крюгер. То есть, вы все равно Крюгер, но при этом не Верховный Спонсор. «Ах вон оно что! — Крюгер вздохнул с облегчением. — Хотят поймать на такой грубой фальшивке, постгуманоидный гумус. Ну, я вам сейчас…»

— Требую предъявления Подлинной Матрицы Директивы!

— По Уставу не положено ознакамливать частных лиц с Директивами, а тем более с их Подлинными Матрицами. Но я готов сделать для вас приятное исключение. Прошу!

И к немалому удивлению Крюгера, извлек из сейф-кейса чугунистый диск матрицы.

— Требую Проверки Идентичности! — Крюгер даже не глянул в сторону извлеченного предмета.

Начальник и тут его удивил.

— Да пожалуйста. Только поосторожнее — вещь хрупкая, сами понимаете.

Крюгер поспешно выхватил у него из конечностей матрицу и впился в нее всеми гляделками. Сомнений в подлинности не было. Личная Подпись. Личные печати. Личный Охранный Знак. Личный оттиск Четвертого Жетона Верховного. Даже отпечатки собственных хваталок, и те были. Но самым забавным в Директиве был ее текст. Он гласил:

Совершенно секретно.

Всем Соратникам Управления

ДИРЕКТИВА

Настоящей Директивой я, Верховный Спонсор Крюгер приказываю: 1. С момента 25 об. 17 длв. 635 эпц. Эры Великого Равновесия считать Верховным Спонсором Управления Ахапука Тындистого, ранее исполнявшего обязанности Спонсора Сектора номер 12. 2. Бывшего Верховного Спонсора Крюгера считать уволенным из рядов Соратников с того же момента по Велению Времени. 3. Галактической Безопасности: вышеназванного Крюгера немедленно по вступлении в силу настоящей Директивы препроводить в сопровождении конвоя по категории «Экстра» на борт линейного рейдера «Архиуравновешенный» и незамедлительно стартовать в направлении сектора… координаты… 4. На тот же борт препроводить Белое Разумное Дерево из звездного скопления Неспящих Акав — форма препровождения парадная, категория «Люкс», каковое дерево следует со всеми возможными почестями извлечь из Оранжереи бывшей Технички бывшего Техника Лукреция, каковая Оранжерея скрыта под Магнолистым Знаком (форма Знака прилагается). 5. По прибытии на вышеуказанное место, Белое Разумное Дерево разместить в спасательной капсуле, а вышеназванного Крюгера закрепить снаружи последней, предварительно облачив оного в легкий исследовательский скафандр. Капсулу катапультировать за борт и НЕМЕДЛЕННО возвращаться на базу. Дано: 12 об. 7 длв. 635 эпц.

Верховный Спонсор Крюгер

— Я эту Директиву не подписывал. Не помню!

— Я, голубчик, тоже не подписывал и помню не больше вашего, так и что с того? Документ есть документ. Прошу проследовать на борт.

— Да я вас… — попытался взбузануть Крюгер.

— Лучше не стоит, милейший, — ласково улыбнулся Начальник Канцелярии и от этой улыбки Крюгеру сделалось не по себе. — Уж поверьте мне, как Десантнику флота в отставке — так будет лучше.

И Крюгер, нехотя заведя направляющие за спину, позорно поплелся за ним. Сзади на тележке везли кадку с Белым Разумным Деревом, которое весело раскачивало своими листозами и разливалось Ароматом Скорой Встречи. От этого аромата Крюгеру стало еще поганее.

Глава 2

— Фомич, слышь, Фомич, никак гроза будет. Тучи. Озоном, слышишь, потянуло?

— Гроза… Это забавно. Я, признаюсь тебе, Кеша, был дурак.

— Неужели?

— Точно. Сформулировал Крюгеру в его кошмаре, что смерть есть отделение пространства от времени.

— Забавная концепция.

— Не пугай меня так, Кеша. Скажи лучше, что не понял.

— Отчего ж. Очень даже понял.

— А теперь, видишь, как нас угораздило? Отделение этих двух субстанций налицо, а живем.

— Как это — отделение? Разве мы не в континууме Минковского?

— Нет, не в континууме, раз уж ты знаешь этот термин.

— Конечно знаю. Довольно стандартная форма обобщения онтологического аспекта бытия мироздания.

Только почему «отделение»?

— Лекцию из Комментатора, что в Отстое, помнишь?

— Соответственно.

— Насчет хроновсплесков. Кстати, и вездесущий Соноор там упоминался.

— Ну да. Хороший мужик. Только я с ним не согласен, когда он начинает насчет оператора самоопровержения.

— Да постой ты. Я хочу сказать…

— Что все это лажа касательно хроновсплесков.

— Мда… Трудно мне будет с тобой, Кеша.

— Два умных негуманоида всегда смогут договориться, компре не ву, Фомич?

— Намыслюганился?

— Оно самое, шеф. По самые уши. Самому противно, как заговорю, так аж тошнит. Не остановиться, пока само переть не перестанет. Во какая эта самая получается.

— Так-то лучше. И стало быть, раз мы выпали на этот хронопланетоид, то и сами не можем считаться ничем иным кроме как хроносуществами, обитающими исключительно в виде информации.

— Чего? Чего?! Да откуда? А Крюгер? Он же к нам летит! И мое Белое Разумное Дерево?! То есть, все это только информация, а настоящий Крюгер так и будет спонсорствовать?

— Успокойся, Кеша. Посмотри на себя. Разве ты представляешь себя в виде информации? Ведь нет же. Нормальная гигантская тень. Очень недурная собой. Говорящая, мыслящая, чувствующая. Все путем, Кеша. И с Крюгером мы вопрос решим.

— Да? Ну. И что, теоретическое объяснение имеется?

— Я конечно могу набросать с десяток убедительных гипотез разнообразного уровня сложности. Но все они стоят недорого. Не будем уподобляться ученым древности, Кеша. Займемся лучше делом…

Пустота, как всегда, хранила угрюмое молчание. Крюгер висел в этой пустоте, присоединенный к спасательной капсуле тонкой нитью атмосферного шланга. В капсуле сидело поганое дерево, приветственно шелестело листозами, попивая из кадки какой-то очередной распой. Судя по всему, оно чувствовало себя превосходно. Чего нельзя было сказать о Крюгере. Он падал и падал в проклятую пустоту, не находя точки опоры. И вдруг что-то изменилось. Что — Крюгер так и не понял, но ему стало плохо. Белое Разумное Дерево принялось таять вместе с капсулой, обретая зыбкость очертаний, пока совсем не истаяло. Обрывок атмосферного шланга, словно одна из хватательных конечностей Крюгера, шарил в пространстве в поисках по-прежнему отсутствующей опоры. Чувство неизбывной тоски овладело Крюгером.

— Ма-а-а-ма! — заорал он, но толстый плескинут скафандра поглотил вибрации. Оставшись один в бескрайних просторах Вселенной, Крюгер уже раскаивался в своих нехороших мыслях о Белом Дереве. Какой-никакой, а собеседник, попутчик, живое существо. Но внезапно навалилась тяжесть, рванула вниз. Крюгера больно шмякнуло обо что-то жесткое, и он отключился.

Когда Крюгер очнулся, обнаружил, что лежит на голых скалах и сосредоточенно дышит. «Фтору маловато, — машинально отметил он, — ну ничего, нам не привыкать».

Крюгер огляделся. Угадывалось близкое присутствие океана. В беспредельном просторе неба неторопливо перемещались могучие воздушные массы.

— Ты, значит, Крюгер, — услышал Крюгер и повернулся на голос. Увидел Юй-Пуня.

— Я?

— Следуй за мной, Крюгер. Боги ждут.

Крюгер, застонав, встал и пристроился за аборигеном. Все это наводило на нехорошие мысли.

Шли они долго. После трудного подъема на высокую гору Юй-Пунь остановился у края кратера и сказал:

— Вот теперь все. Дальше сам. А мне еще наохотить тут кое-кого надо.

Он повернулся и стал спускаться.

— Эй, Крюгер? Так значит, жив еще, курилка? — послышался ехидный голос.

Крюгер увидел. Это снова был Фомич. Неприятная, конечно, встреча, но стало легче: Крюгер вообразил, что это все тот же давешний сон.

«Значит, я вновь сплю. Хвала Галактике. Но неужели так и подкрадывается старуха-старость?»

— А, фантом! — радостно обратился он к Фомичу. — Достреливать явился? Так я готов. Валяй, чего там. Вымай свой пулемет! Или чего поинтереснее придумаешь?

— Пожалуй, поинтереснее, — согласился Фомич и начал медленно надвигаться на Крюгера. Что-то в выражении его гляделок заставило Крюгера попятиться назад. Будто и не Фомич глядел на него вовсе, а сама Великая Пустота созерцала крошечную частичку самое себя.

«Прямо как самое себя разглядывает», — мелькнуло в сознании.

Пятиться пришлось недолго. Спина уперлась во что-то твердое, и Крюгер обнаружил, что все его конечности прижаты к спине и бокам каким-то хитрым захватом. Фомич, не прекращая поступательного движения, придвинулся вплотную и, не мешкая, ударил под дых.

— О-у-г-х… — охнул Крюгер. — Фантом, а как больно-то.

Да ладно врать-то, — заметил Лукреций, поддерживая Крюгера сзади. — Фомич, ты же не снял с него скафандра. Ну-ка, Крюша, раздевайся. Щас я тобой займусь.

После чего смачно опустил на голову Крюгера все свои верхние поочередно. Поплыл звон. Кеша убрал захват, и Крюгер тряпичной кучей повалился на камни.

— Ну как? — участливо поинтересовался Лукреций, зайдя из-за крюгеровской спины. — Учти, это только начало.

— А-а-а… — жалобно начал Крюгер.

— Кеша, смотри, не переусердствуй, — вмешался Фомич. — Он нам еще живым понадобится.

— Зачем? — удивился Лукреций.

— Так надо. Не спеши совершать необратимые поступки, Кеша.

— Ну, если так…

И Лукреций для начала исполнил малый винт. Дальше пошло веселее. Крученые, касательные, простые и с загибами сыпались. Крюгера носило и больно швыряло. Довершил дело пышный брохистохрон.

Лукреций присел на камушек перевести дух и огляделся. Во взгляде читалась тоска.

— Ну и что дальше-то? — поинтересовался Кеша сам у себя. — Вот тоска-то. Как говорится, испытал все радости жизни. Из Отстоя убег, Крюгеру навалял, Белое Дерево здесь. Казалось бы — живи и радуйся. Ан нет. Размножиться что-ли?

— То есть как? — не понял Фомич.

— Как, как. Как все — почкованием. Ну почему я не гуманоид?

— И ты туда же. Брось. Нас ждут великие дела. А о гуманоидах забудь. Они совершили множество ошибок. Их путь — не наш путь.

Фомич посмотрел вверх и тенью взмыл туда же:

— Давай, Лукреций, пообщаемся. Все равно больше делать нечего.

Лукреций глубоко вздохнул, сплюнул и, рванув свечой, стал такой же монументальной тенью.

— Вот теперь дело. Так даже теплее. Так дышится легче. Так веселее. И жрать не хочется, — загудел Фомич из поднебесья.

— Фомич, ты как и не ты. Я тебя другим помню. Крепко Мнимый Мир прошелся по нам обоим. Шмурлом реперным прошелся, а? Мы с тобой теперь друг на друга не похожи.

— Как раз наоборот. Друг на друга-то и стали похожи. Вот только меня все ухо переднее смущает.

— А оно как, слышит?

— Да слышит, отчего ж, да только как-то странно. Шум моря, шум далекий звезд. А то и мысли местных аборигенов улавливает.

— А щас ты его чувствуешь?

— Все свое ношу при себе. Куда от него? А ты тоже не тот. Я вот удивляюсь, как ты тогда, при переходе из мнимого, додумался, что время остановить надо?

— Какое время? Я тебе ничего не советовал. Твоя ж Галактика — твое и время. А вот ты мне вовремя подсказал, ну, насчет замысликов отстрелить.

— Каких еще замысликов? Мне не до того было. Время застопорить — это тебе не блюм всосать.

Две тени на мгновение остановили свой непрекращающийся танец. Первым опомнился Лукреций.

— Ах вот даже как… Есть, значит, еще Голоса Могучих Сил во Вселенной.

— Поехали, Кеша. Нам стоять нельзя. На нас тут смотрят.

— А ты им кивни. Им это нравится.

Фомич кивнул. Аборигены, столпившиеся внизу у подножия великой горы Пука, восторженно взвыли. А затем в священном ужасе разбежались по делам.

— Ну что, теперь поверил? — спросил Яна-Пунь у бежавшего рядом сынишки.

— Как не поверить, — отозвался тот. — Вот только второго все равно не разглядел.

— Ну ты даешь, сын!

— Вот видишь, как просто, — заметил Фомич.

— А когда они от тебя пророчеств потребуют, какие будут твои действия?

— Пророчествовать. А они уж сами истолкуют, как им заблагорассудится.

— Кстати, помнишь Богатырскую Сагу?

— Конечно. На память пока не жалуюсь: даже если и не хочу, все равно помню.

— Так вот. За пару дливов до нас там у них объявился один Герой. Они в пророчества у себя глянули, прикинули — Он. Так ему и сказали. Вот он и попер на рожон. Стал со всеми расправляться, разделываться, с темными силами бороться. Эти нарадоваться не могли. А он возьми и засыпься. Причем, не на Императоре даже, а на его втором министре. Эти в трансе. Глянули опять в пророчества, пересчитали — нет, не Он. Пока из транса выходили, тут и мы нагрянули. Вспышкой, так сказать, стремительной Силы.

— Я тебе больше скажу. Я в пространстве этом мнимом одну интересную вещь обнаружил. Оказывается, был, при гуманоидах еще, один изобретатель. Он вывел Формулу Пророчеств. Ну и, естественно, стал их писать. Почти для всех заселенных миров написал и разослал. Все больше невеселые, о последних временах гуманоидных. Вот только помер не вовремя.

— Это дело обычное.

— Само собой. Пророчества те он на машине считал, а подправлял вручную. И вдруг скоропостижно скончался.

— Да ну.

— Вот ведь. А после его кончины остальные пророчества машина уже сама сваяла и отправила. Вот. Но машину ту так и не обнаружили.

— Ясно. Эпоха вырождения.

— Да уж.

— К чему ты это, Фомич?

— А что если машины вообще не существовало, как и Формулы?

— А сам-то хлопец существовал?

— Да. Вот тебе, Кеша, прихотливые капризы хронологичности мироздания…

— Намекаешь, что одно из двух — или хлопец влез в эти хронопоследовательности, или хронологичность мироздания его за каким-то клюпом породила.

— М-да. Изобретатель изобрел или изобретателя изобрели. Нет, ни на что я не намекаю. Мироздание через те пророчества и зафиксировало предопределенность. Предопределенность конца гуманоидов. После оглашения подлинного Пророчества уже ничего не изменишь, как ни бейся.

— А мне их, веришь ли, Фомич, жаль… Стой, Фомич! Если в хронологичности уже все предписано, то как у нас получилось с Крюгером, мы же его из собственной судьбы выдрали? Или, как это ты излагаешь, пока не оглашено — все можно изменить, переиграть?

Тень Фомича взвихрилась и замерла:

— А кстати, наш гость еще в себя не приходил?

— Не-а. Лежит, милай. Вишь как его разморило.

— Ну тогда еще малость погудим в небесах.

— А о чем? Есть идея?

— Конечно. Учитывая хронологичность сущего. Нет, давай все же очухаем его. Что-то надоело ждать. Лукреций изобразил свист урагана и мягко опустился у ног Крюгера.

— Вставай, солнце уже высоко.

Крюгер застонал и зашевелился.

— Мама, мамочка. Ой, сегментики мои болят. Ой, хватательные мои ноют. Нет мне радости в этой жизни. За что, злодейка судьба, меня так? Лучше бы я и не рождался на этом бесполезном свете. И зачем меня в Верховные понесло, лучше б я в астронавты подался, — вид Крюгера был жалок. Скафандр сам по себе отвалился и теперь валялся рядом, прорастая мягкой пушистой травой.

— Ну что, очухался, родимый? — участливо спросил Лукреций.

— Да есть немного, — осторожно покрутил ушибленной головой Крюгер. — Ну и сон мне приснился, доложу я тебе. Не сон — кошмар.

— Да? А ну-ка поведай.

— Били меня, изверги. Жизни лишали. Издевались, глумились, мучали нещадно. И больно-то как. До сих пор все болит. И кто?! Фомич! Никогда бы его в душегубстве не заподозрил. В узурпаторстве — да, в тиранстве — да, даже в коварстве, наконец, но никак не в душегубстве.

— Вот ведь жизнь какая штука хитрая, — посочувствовал Лукреций.

— А ты-то что здесь делаешь? — сквозь опухшие гляделки Крюгер настойчиво пытался разглядеть Лукреция.

— Да так, — махнул Лукреций. — Ничего особенного. Я тут вроде как местный. Вот Верховного Спонсора давеча отметелили с дружбаном. А так, скучновато у нас тут.

— Техник-Наладчик Лукреций?! — распознал-таки его Крюгер. — Так это ты? Злыдень, ведь это ты меня так отделал. Смотри — спинита болит, обонялка в суспензии вся. Не стыдно тебе, молодой человек? Какой пример ты подаешь подчиненным?

— Окстись. Какие у меня подчиненные?

— Ну к примеру, моим. Как никак — я Верховный, собственной персоной. Эй, Главный Церемониймейстер, эй, Шеф Оркестра, музыку! Я вхожу в тускало!

Крюгер совершил попытку подняться и гордо повернуть голову согласно статье Церемониального Уложения. Сзади спикировал Фомич, веселый, как мальчишка:

— Никаких церемоний. Парад отменяется. Равнение на Пиратов Вольного Времени!

— Как это? — прохрипел Крюгер.

— В смысле физического явления, а не времяпрепровождения. Хотя, в определенном смысле, верно и то, и другое.

— Ребята, ну почему вы Верховного так не любите? Я уже не спрашиваю, почему не боитесь. Верховный по определению выше дрязг, склок и разборок. Иначе равновесия нам не видать как своих гляделок.

— Кто бы говорил о равновесии. Мы всю твою хронологию исчислили и просмотрели. Через пару эпициклов ты камня на камне от равновесия не оставишь. А еще через пару устроишь диктатуру с поголовным выбриванием холок и распылом недовольных. Зваться будешь сперва Гражданином Галактики, затем Черным Императором, ну а уж потом Великим Кибером, единственным во Вселенной. Тобой будут пугать детей, если они к тому времени останутся.

— Хотя, — вмешался Лукреций, — возможен и другой сценарий. А именно: ты уравновешиваешь все, что можно уравновесить. Галактика однозначно реагирует — совершается гигантский всплеск хаоса. Чего тебе и требуется. Тебя избирают Спасителем Равновесия и наделяют диктаторскими полномочиями. Ну а дальше — вариант номер один.

— Да нет, Кеша, не тянет он на твой вариант. Кишка тонка.

— Это у меня-то? — возмутился Лукреций.

— Да нет. Экий ты горячий. У него. У Крюгера.

— У меня-то?

— У тебя-то.

— У меня все в порядке. Все системы организма функционируют нормально.

— Нормально? — удивился Лукреций. — Значит, я что-то недоработал. Щас мы это дело поправим.

— Остановитесь! Я еще нужен Галактике!

— Что ты, в самом деле, с нами как с гуманоидами заговорил. Хотя, с другой стороны, Первого Гражданина ты предал.

— Я предал? Вы же не в курсе, а все норовите достать побольней! Он все равно от Вируса кончался. Что мне, пропадать вместе с ним? Охотнички уже по следу шли. Да я спас искру негасимую великого гения гуманоидов!

— И на что, скотина, употребил?

— Разве в твой мыслекод эти идеи зашиты?

— Ты мой мыслекод не трожь! Ты еще в Инкубаторе был. когда я вместе с Первым Гражданином дела великие вершил! Да ты сам метил в седадло Верховного! Что, не так?

— Да нет, не так. Зачем мне в седадло? Хотя, кое в чем грешен, признаюсь. Пытался нарушать равновесие в Секторе. Вот, Лукрецию позволил, да и не единожды… Не мог смотреть на издевательство над Разнообразием Природы, которое суть ее и наш Разум.

— Как? Так ты, выходит, антиравновесник?

— От антиравновесника и слышу.

— А вот тут мы вас поправим. Я-то как раз равновесник. Да только служу Первой Концепции! Больно смотреть, как извратили величественное Дело Гуманоидов! Как опошлили менталитет Разума! Как уничтожили смысл Бытия и ослепительные перспективы Прогресса. Клюпы безнравственные. А за то, что с нами, киберами, сотворили — нет им прощения! А ты, Фомич! Ты же кибер.

— Я в курсе.

— И из могучих. Как же ты мог, как же ты продался? И кому? Негуманоидам! Тьфу!

— Негуманоидов не замай, — недобро прижмурился Лукреций и недвусмысленно растопырил передние.

Однако Крюгер не унимался.

— Вместо того, чтобы плечом к плечу, в едином порыве… А кого вместо меня сейчас? Ахапука Тындистого! Это ж полное ничтожество. Он же чистильщиком Жетонов начинал. Он вам устроит…

— Так это дело поправимое, — спокойно возразил Фомич. — Хочешь, мы тебя обратно отправим, прямо в родное тускало, к стройным рядам Почетного Эскорта? Тебе сыграют гимн, утрут сопли. И будешь вылитым Крюгером-Верховным.

— А-а-а! Вот оно значит что? Теперь я точно удостоверился. Это вы все устроили! Вы ту поганую Директиву пропихнули! До подлога докатился, Фомич. Об этом твоем охламоне, — Крюгер кивнул на Лукреция, — я вообще молчу.

— Ты у нас на редкость догадливый, Крюша.

— Да? М-м… Значит, таким образом, вы продолжаете свои легендарные подвиги. Итак, навроде того пресловутого Геракла, который в одну ночь кучу девок перепортил, вы так же обошлись с красными карликами. А теперь похищения Верховных устраиваете при отягчающих, замечу себе, обстоятельствах. Подлог, само похищение, рукоприкладство наконец. Вон, скафандр, и тот не выдержал, в отличие от меня, Крюгера. Кстати, а зачем это он успел мхом порасти? Не мог я столько пребывать в отключке.

— А почему бы и нет? — съехидничал Лукреций.

— Выделываемся? Ну-ну. А потянут ваши художества уже не на Отстой, нет. Здесь пахнет самим что ни на есть распылом, — Крюгер вполне устойчиво стоял на нижних. В его гляделках небо отражало себя без малейших усилий. Верхние уже не тряслись мелкой дрожью, а суспензия на обонялке просохла. — Так что предлагаю стать моими добровольными союзниками.

— Вот в этом весь ты, Крюша, — сентиментально заметил Фомич.

— Вы вникните, прохиндеи, какие ослепительные перспективы! Два могучих кибера в едином строю и талантливый Техник, воспринявший от великих традиций гуманоидных. Мы с вами, соратники, тьфу не соратники, а коллеги, мы им покажем Вторую Концепцию! Эти недоумки даже пукнуть не сумеют, отучим от пуканья, понимаешь…

Крюгера уже несло. Он ясно видел ослепительные перспективы и соблазнительные пейзажи преображенного будущего. Он уже было набрал полную грудь воздуха, когда увесистый шлепок пониже спиниты выбил у него из-под нижних, а заодно и из-под нарождающейся идеи, почву. И рухнул он с высот своих на землю. Пребольно ударившись задницей…

— Забавные они все-таки, — пробормотал себе под нос Атар-Бы, лучший охотник племени Татауна, с интересом проследив весь ход развернувшихся событий на вершине великой горы Пука, мимо которой пролегала его личная охотничья тропа. — Обсуждают что-то, думают во всем этом есть какой-то смысл. Хм-м.

И, повернувшись, Атар-Бы прицелился копьем в грузно скачущего мимо ержика. Но за мгновение до броска вдруг остановился, опустил копье и, с безграничным удивлением уставившись на него, промычал себе под нос:

— Хм-м-м. Ну вот ведь до чего докатился — на живое существо руку поднял!..

Глава 3

Крюгер тупо разглядывал Матрицу Директивы, которую подобострастно подсовывал ему Начальник Канцелярии. Начальник был смущен.

— Как же, растерянно бубнил он, — согласно вашему распоряжению…

Крюгер еще раз просмотрел текст, «…заместителем на время моего отсутствия… Ахапука Тындистого… Рейдер „Архиуравновешенный“…»

— Любезный… А какой нынче оборот? — поинтересовался, наконец, Крюгер.

Начальник стал совсем ступень и только шире растопырил уставной изгиб.

— Отвечай Верховному! — рявкнул Крюгер.

— Э-э-э… Канун Большого Равновесника.

— Не может быть… — Крюгер посмотрел на огромный циферблат счетчика оборотов и к своему немалому удивлению обнаружил, что не может сказать ничего определенного относительно времени.

Как сам циферблат, так и его показания то ли моргали, то ли расплывались, то ли еще что. Крюгер помотал головой и протер гляделки тряпочкой с монограммой Третьего Жетона Верховного. Не помогло.

— Давай сюда, — решился Крюгер и подмахнул Директиву. И еще больше удивился той скорости, с которой Начальник исчез.

— Нет! Не может такого быть! Я же точно знаю! — попытался сам себя убедить Верховный Спонсор.

Опять не помогло. Тогда он встал и немного походил по своему Кабинету. У обзорного экрана Крюгер остановился и посмотрел наружу. И опять укололо нехорошее чувство — небо странно мерцало, и было совершенно неясно, какое же нынче время оборота.

— Да что же это такое?! — стал постепенно выходить из себя Крюгер.

Резко повернувшись, он рванулся к выходу. Впускатель, как положено, дважды всхлопнулся, но у Крюгера возникло ощущение, что он пронзил впускатель насквозь.

В рукаве мельтешили соратники. Крюгер озирался и заглядывал в гляделки снующих. Соратники в священном испуге шарахались, боясь нарушить Уставную Дистанцию, но Крюгер-то помнил, что в Уставе Управления такой пункт не значится. Дошло до того, что Крюгер предпринял пару безуспешных попыток ухватить одного-другого соратника за рукав. Отчаявшись, обреченно вопросил:

— Кто мне может объяснить, что здесь происходит?

Мимо осторожной перебежкой прошмыгнули двое. Лиц их Крюгер не узнал.

— Диктатор сегодня не в духе, — торопливо втолковывал на ходу один другому. — С утра закрылся в Кабинете. Недоволен срывом сроков Преобразования. На Прием не суйся. Унавозит. «Какой еще Диктатор объявился?» — вознегодовал Крюгер.

— Так что вы спрашивали? — услышал он вкрадчивый голос из-за спины. Крюгер резко повернулся и чуть не сбил с ног какого-то соратника, который еще сильнее прогнулся. — Ваша Верховность?

— Что это тут такое происходит? Какой-такой Диктатор?

— Сроки немного задерживаются! Но не извольте гневаться, Ваша Верховность! Все будет приведено в идеальное равновесие в ближайшее время.

— Время? Сроки? Диктатор?

— Какой Диктатор? — удивленно приподнял гляделки соратник. — Нет у нас никакого Диктатора. Демократия у нас. По крайней мере пока. Но если прикажете… Конечно, придется разбираться с Комитетом по Общественным Санкциям. Опять же, переговорить с кем надо из Комиссии по Социальному Распределению. А о Комитете по Защите Прав Аборигенов я и говорить не хочу. Он уже костью в глотательнице назрел у нас всех. Но Высочайший Независимый Консилиум даст одобрение наверняка, ведь вы посадили в седадло Главы Консилиума Ирригатора Ультра.

— А! А! — издал дикий вопль Крюгер. — Не хочу! Отставить! Унавожу! Всех построить на верхней плоскости в секторе «А»! Немедленно!

И бархатный голос со сводов повторил: «Всем соратникам Управления строиться на верхней Поверхности сектора „А“ тускала».

«Хоть это получилось у меня сегодня», — подумал Крюгер.

Мимо повалили густой массой соратники. «А тебя, что, приказ Гражданина Галактики не касается?» — рявкнул ражий детина, пребольно толкнув плечом Верховного.

«Меня? — растерялся Крюгер. — Уже и Гражданин Галактики есть? Где-то я про него слышал».

— Растопырился, руп, поперек. Исполнять мешает, — недовольные голоса нарастали вокруг Крюгера.

Кто-то скомандовал и набежало с десяток ражих молодцев. Гремя подковами на сапогатах, они принялись теснить Крюгера в тупиковый рукав, наподдавая сапогатами чуть повыше крюгеровских нижних.

— Ой! Ну! Ай! Зачем? Ох! Отставить! Эх! — издавал роковые возгласы Крюгер.

И не сразу, нет не сразу, он осознал, что боли-то не ощущает. А двигается сам, без чьей-либо видимой помощи, правда, рывками.

«Я что, в призрака превратился? Как Журьск Альдах в Третий Капун?» — сформулировал новую гипотезу Крюгер.

И почему-то вдруг повеселел. И устремился напролом сквозь радужные разводы силовых полей. За спиной парни продолжали кого-то усердно обрабатывать. Этот кто-то отчаянно кричал и пробовал отбиваться. Ничего у него не получалось. А поверх этих воплей по рукавам разносилось эхо хорошо поставленного голоса Гражданина Галактики.

— Стоп, — вдруг сказал себе Крюгер и остановился. — Да ведь это мои любимые фонемы, то бишь обороты речи!

И точно. Гулкие реверберации разносили историческое: «Соратники! Друзья! Ненаглядные мои! В этот знаменательный для всей нашей Большой Семьи момент…»

В спините вдруг заломило. В голове поплыл звон. «Разве призраки чувствительны к официальным речам?»

Охнув, Крюгер поковылял обратно в Кабинет методом перемежающейся хромоты, на ходу пытаясь сообразить, могут ли призраки всасывать блюмы, и к чему, в принципе, это может привести. Одно было ясно наверняка — непрерывность личного бытия не собиралась прерываться, в отличие от бытия не-личного — окружающей реальности, с которой что-то не то безобразилось.

Без блюмов жить не хотелось. Никак. А пресловутую непрерывность хотелось прервать. «Если не напьюсь до боли в суставах, до выпадения волос, до кривоты в нижних, — тогда, точно, дезынтегрируюсь. А вдруг и это не выйдет?»

В ужасе, дрожащими верхними, Крюгер нащупал Рычаг Локализации и оказался в Кабинете. Начертал Двоичный Знак и поспешил в бар. Перемещаться было нелегко. Казалось, что-то привалилось к крюгеровому боку и отягощало. Наконец Крюгер забрался в бар и оторопел окончательно, поскольку в баре всеми своими рядами мутных пропойных гляделок пялился на него бывший и давно уже «отстойный» Шеф Охраны Корнилыч. В хваталках его был зажат увесистый блюм.

— Ну что там? — хрипло вопросил он у Крюгера. — Улеглось?

— Какое там…

— Ага, тоже решил отсидеться, расслабиться. А ты знаешь, я здесь вот сидел и думал. Хм. Блю-блюк. Всхрщм. Вот оно как. Думал, стало быть я. Это ты, негодях, все и представил. В смысле, изобразил. Гадко, Крюгер, нехорошо. Мы же были с тобой одной командой. Сволочь ты, вот кто, — и Шеф Охраны смачно отрыгнул в сторону Крюгера.

Бар затопил густой перегар. Было в том перегаре и аммиачно-коньячное, и спиртово-скипидарное, и сусально-портвейновое, и непознаваемо-непредсказуемое. Крюгер лишь досадливо поморщился.

— Гад, — продолжил Шеф. — Подставить меня удумал. Умный, да?! — пьяно взревел Корнилыч.

Передняя правая Шефа охраны лихорадочно зашарила у пояса в поисках табельного оружия. Таковое, к удивлению Крюгера, отыскалось. Шеф облегченно выпустил газы и с лязгом выдернул из ножен личную булаву.

— Все Крюгер, твоя песенка спета! — безапелляционно заявил Шеф, нарочно перевирая стандартную Форму Уложения о Поимке. — Ждет тебя, любезный, так твою, прямая путь-дорога в Отстой. То есть! В распыл! Жаль, что по Уставу я не могу тебя прямо тут кончить.

— Дурак. В Отстое как раз ты. Я и засадил. Как опасно излишнего свидетеля. Сгинь, призрак.

Шеф Охраны заскрежетал сегментами мундира и замахнулся булавой.

Вот, значит, что удумал. Так не буду я ждать Консилиума. Прямо щас порешу люпуса! Вот так! Во имя равновесия!

И Корнилыч, поплевав на верхние, перехватил в них булаву, пару раз примерился, что-то подумал и, поколебавшись, переложил обратно в промежуточные. После чего молодецким ударом попытался размазать Крюгера. Но его сильно повело, и удар пришелся по патрубкам испускателя. Из патрубков хлынуло, из всех сразу. Корнилыч, не мешкая, свободной верхней ухватил первый попавшийся блюм, наполнил и поспешно всосал. Наведя таким образом резкость, повторил удар. На сей раз успешно, поскольку Крюгер тоже не мешкал, тоже присосавшись к блюму. Отчего и пропустил удар, замертво рухнув на пол. Череп разлетелся на мелкие кусочки.

— Суме тебя раздери, Корнилыч! — запоздало воскликнул Крюгер.

Очередной хроносдвиг вновь изменил ситуацию. Крюгер был все еще в баре, вместе с Корнилычем, но все было совсем иначе.

— За что, командор, такие оскорбления? — в совершенно трезвых гляделках Корнилыча сквозило удивление. — Мы ж с племяшем тебе верой и правдой. Всю свою сознательную жисть. Да я за тебя любого готов без Ордера под Арест доставить.

— Арестовать? — вяло пробормотал Крюгер и мысль, ясная как молния, промелькнула в больной голове. — Кого-то я должен был арестовать. Или не должен был? Или не я?

— Вы о чем шеф? — насторожился Шеф. — Может, опять о Фомиче?

— О-о-о! — волна озарения пятнами побежалости прокатилась по телу Крюгера. — Вот где клюпы-то запрятаны! Фомич, блай поганый, все это сварганил! Как же я сразу не догадался?! Его ж почерк, тындыть вашу!

— Так я побежал? — оживился Шеф Охраны. — Приказ Начальника Канцелярии? Арест и немедленный?

— Вон что удумал… Как отомстил-то сурово, — не обращая внимания на порывы Корнилыча, рассуждал вслух Крюгер. — Загипнотизировал? Нет, слишком для него просто. Они бы с Лукрецием что-нибудь покрепче загнули. Не их почерк. Держать все время ситуацию под контролем — не их стиль. А может?.. Нет, не верю. Тогда что?

И Крюгер, болезненно опираясь на прогнувшегося Корнилыча, проковылял из бара, не преминув досадливо заметить:

— Я же всегда прошу тебя — сдавай табельное оружие, — и вывалившись в Кабинет, тяжело опустился в седадло.

Крюгер невесело засвистел любимую Мобилизующую Последовательность. «Что-то надо со всем этим делать. Надо. Вот только что?»

Глава 4

Яна-Пунь стоял на склоне холма, задумчиво разглядывал что-то вдалеке и улыбался. Ему было хорошо, думалось легко и свободно.

Осторожно подошла красавица Аглы-Унь-ная. Помялась в нерешительности, и, не дождавшись внимания, решилась:

— К-хм, хм-м.

— Чего тебе, женщина? — повернулся к ней вождь.

— Слушай… — замявшись, начала красавица.

— Оставь эти преамбулы, женщина, — махнул рукой вождь. — Давай попроще.

— Вождь, — осмелела Аглы-Унь-ная, — я тут корешков целую авоську наковыряла. Вот, принесла…

— Ну и что корешки?

— Да вот… — опять замялась та и вдруг выпалила: — Ну никак не пойму я, вождь, для чего мы их ковыряем? Ведь есть-то их совсем никто не ест!

— Во-от! — чему-то своему обрадовался вождь и необычайно довольным тоном объявил: — Хорошо! Ух как хорошо!

— Да что ж хорошего? Наковыряла целую кучу, а куда их девать-то? Жалко выкидывать, как-никак труд.

И Аглы-Унь-ная скромно потупила свои огромные прекрасные глаза. Дрогнули большие длинные ресницы.

— Да не мучайся ты так, женщина, — вновь улыбнулся Яна-Пунь, по-отечески хлопнув ее по мягкому месту. — Видишь ержик ползет? Брось ему, он очень обрадуется.

Красавица Аглы-Унь-ная недоуменно посмотрела на вождя, пожала плечами и подошла к ержику. Высыпала корешки перед его мордой. Лежавший в послеобеденном отупении ерж встрепенулся, сонно глянул на женщину и крякнул. Она ему сказала что-то ласковое и почесала за ухом. Ержик снова крякнул, встал и принялся за корешки, чавкая и довольно похрюкивая. Красавица повернулась и пошла своей дорогой.

— Ну вот, — опять обрадовался Яна-Пунь, возвращать к горизонтосозерцанию. — Теперь и вовсе хорошо!

Вождь долго оглядывал окрестные холмы, пока не зацепился взглядом за великую гору Пука. Свистопляска Теней сообщила его взгляду некоторую задумчивость.

— А и правда… — пробормотал вождь и направился к склону горы.

Достигнув подошвы, остановился в зарослях жесткой плетеницы и пронзительно свистнул.

— Слышь, Фомич, — прогундосила одна из теней, — по твою душу. Щас философию разводить будешь.

— Кто тут беспокоит великого бога Фо? — якобы грозно но с изрядной долей сарказма вопросил Фомич из тенеобразного состояния и изогнулся вопросительным знаком.

— Великий Вождь племени Татауна! — отозвался Яна-Пунь из зарослей.

— А, Яна-Пунь, — прогудела Тень. — Чего тебе?

— Да вот вопрос назрел, великий Фо. Уж не прогневайся. Можешь ли ты пояснить, в чем заключается ритуальный смысл нашей охоты? — с какой-то скрытой издевкой спросил вождь.

— С удовольствием. Субстанциональная основа бытия предполагает насыщение организма. С состоянием насыщения связаны самые важные и приятные моменты жизни. «Сытый сытого не разумеет». «Хлеб да каша — вот вся жизнь наша». «На голодный желудок и дышится веселее». И много прочего. Поэтому, о Яна-Пунь, возьми в толк — от качества пищи зависит качество мышления. Но и излишества тут ни к чему. Излишества приводят к обратному результату.

— Нда… — пробурчал вождь себе под нос, — что-то я не въезжаю.

— Надеюсь, теперь ты понял, о Яна-Пунь?

— Ага. Понял. Только вот никак не возьму в толк, как связана охота со столь важным и прекрасным состоянием насыщения? И как его, насыщения то бишь, можно достичь? Поведай, о Великий Фо!

— Полегче, шеф, — забубнила вторая Тень первой, — не вляпайся. Похоже, они вообще не едят. И не знают, зачем им это.

Тень Фомича увеличила амплитуду качаний и обозрела окрестности. Возле пещер аборигенов валялись благоухающие груды кореньев, плодов дикорастущих смокв, яблок, ананасов, маракуйя и многого прочего, в изобилии плодоносимого благодатной землей планетоида, разбитой, насколько хватало взгляда, трудолюбивыми руками аборигенов на ровные квадраты полей, садов, перемежаемых садово-парковыми композициями с цветочными клумбами и посыпанными гравием дорожками, разбавляемыми прихотливой формы искусственными прудами и неправильными кляксами охотничьих угодий. А в местности, примыкающей непосредственно к пещерам, четко выделялись специфическим запахом и густым топаньем загоны для одомашненных ержей и прочей упитанной твари.

— Лукреций, а ведь каменными орудиями этого благосостояния не достичь. Как ты смотришь?

— Пока ты предавался умствующему кружению вокруг Пука, я от нечего делать, волей неволей созерцал окрестности и даже перемещался подале. Так что смотреть больше нечего. Они продвинулись уже порядочно. Ты давай, с вождем выпутывайся. Разъясни индивиду как насыщаться не насыщаясь. Ты у нас мастер по части безнадежных разъяснений.

— Внемли, о Яна-Пунь, — не мешкая обратился Фомич к вождю. — В этом и заключен смысл ритуала. И не более. — Кхм, хм. Ну что ж. Я пожалуй, пойду, великий Фо, — ухмыльнулся себе под нос Яна-Пунь. — Да, так вот и пойду, стало быть. По делам надо. Спасибо тебе за мудрый совет, конечно. Кхм, хм. Вот значит как.

И Яна-Пунь удалился, чему-то своему улыбаясь.

А огромные воздушные массы Онема все так же озабоченно плыли над равниной, не зная куда приткнуть свои воздушные же массы. Выхода не предвиделось. Бесчисленно распределенное облако как обычно скрывалось за окоемом горизонта. Линия терминатора все задерживалась. Такова была судьба всех мировых процессов хронопланетоида.

А две циклопические тени все продолжали свой бесконечный диалог.

— Судьба — вот самая темная и ненаучная штука, — разглагольствовал Фомич. — О ней можно лишь говорить, но не приведи Суме, вообразить, что она существует.

— А что ты можешь сказать о нас с тобой в контексте текущих событий?

— Ты бы лучше задался вопросом, кто такие здешние аборигены?

— А чего там? Суетятся, живут себе. Нас это как-то касается?

— Да вот не знаю. Не думал раньше я об этом. Ты заметил, что они как-то чудно размножаются? И с добываемой пищей у них довольно странные отношения? И мысли у них имеют замысловатый привкус… Этот вождь, к примеру, не поверил ни единому моему слову. А я ведь, как-никак, у них все же бог.

— Ну, насчет мыслей… По-моему, их у них нет. Во всяком случае я их не улавливаю.

— Что не улавливаешь — это еще ничего не значим Я вот своим подарком Великого Гуманоида их слышу. И знаешь, Кеша, напоминает это все безобразие…

— Гуманоидов.

— А как ты угадал? Нет, не только. То есть, и их тоже. Отчасти. А отчасти…

— Негуманоидов?

— Точно! Не гуманоидов. Но не галактян и, тем более, всех прочих. Ну хватит об этом. Я хочу мир посмотреть. Поучаствовать в хронологиях.

— А как? — тень Лукреция совершила энергичную пертурбацию. Ему тоже хотелось приключений.

— Да очень просто — как с Крюгером, только наоборот.

— Как с Крюгером? А-а-а. Ну давай. Только теперь ты на объекте, а я на пространстве-времени. О'кей?

— Уверен? Сможешь? Не оплошаешь, боец?

— А то! Будь там и смотри сюда. Я уже начинаю.

— Ну поехали.

Лукреций исчез. Фомич только укоризненно покачался.

Однако, через жалкие три моргания Лукреций возник опять. Оправдывающимся взглядом посмотрел на Фомича и произнес:

— Да я это так, прошвырнуться хотел. Да что-то не вышло. Думал кое о чем переговорить с дружбанами. Это в Россыпи Сипучих Дюк. Есть такое местечко… Хотя, нет, вру. Не к дружбанам. Ты так, Фомич, не смотри на меня. Это история давняя и даже трагическая. Связанная с моей третьей семьей. Я тебе о ней никогда не говорил.

— Почему?

— Да так… все к слову не приходилось.

— Ну, не хочешь говорить и не надо.

— Да ладно, теперь можно. Слушай. Давно это было, еще до того, как мы с Цыцем встретились. Пацан я еще был. Жили мы тогда в холупке на самом краю мегаполиса всей семьей. А в семье нас было… Сейчас посчитаю… Три… Семь… Двенадцать… Нет, шестнадцать… Вот клюп, забыл. Нет, не помню… Но из галактян я был один, точно. Тяжелые были времена. Отец оборот за оборотом бесполезно работал на линкацитной фабрике, но на нормальную жизнь все равно не хватало. Ну, ты понимаешь, чем это семье грозит?

— Не совсем. Ну да это не так важно.

— Тем более, что на мою жизнь это сильно не повлияло. Потому как тогда уже мое творческое начало не давало мне жить среди этой рутины. Но с другой стороны, я был единственным галактянином на всей планетке. И моя семья этим ужасно гордилась. Вот родители и выбивались из последних сил, чтобы соответствовать. А я как им отплатил?! Как последний клюп. Да нет, пожалуй, как законченный люпус. Да что там вспоминать. Хотя, чего скрывать. Наболело.

— Может не стоит ворошить?

— Понимаешь, папашка пошел на сверхуровень на своей линкацитной. Хотел порадовать нас, ребятишек. Последнее здоровье на том уровне положил, но заработал на фироновый шпойлер. Это такое… Там оно в особой цене было. Его можно было разложить на части, так что каждому из нас пришлось бы по части шпойлера. Брательники мои уже предвкушали, племяши опять же. А я взял и упер этот шпойлер. В ту же ночь пробрался в космопорт и был таков. С того шпойлера я потом два длива жил припеваючи. А там уже меня, пацана, астронавты подобрали, ну и все такое. И до Отстоя, представь, так ни разу я о папашке своем третьем и не вспомнил.

— Ну-у, Кеша.

— Знаю, сволочь я неблагодарная, так и что с того?

— Да ладно, сколько времени уж утекло.

— А как же совесть?

— Так ведь до сих пор молчала?

— Но ведь теперь-то проснулась?

— Вот. Теперь ты ощутишь себя полноценной личностью! С немалой степенью апперцепции.

— Ты думаешь?

— Уверен.

— Эхе-хе-хе… А я-то надеялся…

— Зря.

Глава 5

Яна-Пунь сидел на камне около пещеры и сосредоточенно тер длинную палочку о корень, лежавший у его ног. Уже и капли пота выступили у него на лбу, и одышка началась. Но, несмотря на это, вождь как всегда улыбался чему-то своему и весело насвистывал. И не сразу заметил Юй-Пуня, который усталой неюношеской походкой поднялся на холм и грузно привалился к камню. Что-то его тяготило, какие-то тяжеленные то ли мысли, то ли размышления донимали.

— А, пришел, — заметил его вождь. — Как охота?

— Да ну ее в то самое место, — вздохнув, отозвался Юй-Пунь.

— Что, не сезон? — не унимался Яна-Пунь. Из-под палочки, между тем, уже появились первые признаки дымка.

— Да сезон, сезон, — отмахнулся Юй-Пунь. — Вот только какой? Ержей этих — хоть штабелями клади. Да только как подниму копье, так будто какая сила меня за Руку держит. И внутренние голоса начинают выводить: «Не надо, молодой воин, не губи, мы тебе еще пригодимся». На кой Фолук мне лишние проблемы?

— Э, парень, — предостерег сына вождь. — Не поминай богов! Мало ли.

— Батяня! — вскинулся сын. — А давай богов об этом спросим!

— Нет, парень, не получится, — хотел было махнуть рукой вождь, но обе руки были заняты делом. — Я богов давеча прощупывал…

— Ну и как? — огоньки живого интереса сверкнули в глазах Юй-Пуня.

— Да никак. Не въезжают, похоже, они в наши проблемы. Не врубаются, не втыкаются, не вкуривают. Отдалились они от нас. Про насыщение какое-то стали вещать.

— Может нам богов подменили? — ужаснулся Юй-Пунь.

— Не кощунствуй, — вяло пригрозил Яна-Пунь.

— Но ведь факты налицо!

— Ну так и что? Одно дело факты, и совсем другое — боги. Боги всегда выше фактов! Запомни это сын.

— Во! И я об том же. Слышь батя, может нам пора Большой Совет собрать? Обсудить кое что? Ведь доросли мы до Большого Совета, печенкой чую. Мне вон уже бином Ньютона — что твой детский сад. И высшая математика тоже.

— Дело говоришь, — обрадовался вождь; по корешку зазмеились первые язычки пламени.

— Обсудим, кого на место богов назначить, — продолжал Юй-Пуня.

— Сын мой, вот как ты думаешь — для чего это я весь потом облился, разжигая этот трухлявый корешок?

— А для чего?

— А для того, сынок, что, — вождь кивнул на разгорающееся пламя, — скоро наступит ночь.

— Что?

— Ночь. Это когда вокруг темно. И одни только звезды над головой. И ты беседуешь с космосом. Как равный с равным. И наступит это, когда наше зеленое хроносветило погрузится в кратер великой горы Пука.

— И скоро это настанет?

— А вот когда соберемся на Большой Совет, так и настанет. Вот для этого мы сейчас и разожжем Великий Костер Большого Совета. А как соберемся все вместе, как закурим Трубку Мира, вот тогда и пообщаемся всласть.

— Ух ты! — представил себе картину Юй-Пунь.

— Вот тогда и обсудим, что надо. Что уже назрело, так сказать, и что наши мысли отяжеляет. Вот так.

— Да, отец. И о голосах в голове непременно поговорить, а то что-то меня они уже совсем достали.

— Вот-вот. И об этом тоже. И еще много о чем. О принципах трактовки понятия «боги», о том, что железные дороги нам никогда не строить, что к звездам мы никогда не полетим, впрочем, об этом ты уже знаешь. А вот о том, что звезды сами к нам будут приходить…

— Ты думаешь? Это как мы к великой горе Пука?

— Вот-вот. Ну да ладно, пойди, сгреби засохшие корешки в большую кучу. Ведь Великий Костер Большого Совета должен быть величественным. Он должен светить ярко и долго.

— Всю ночь?

— Точно! Вот сколько он будет гореть, столько ночь и будет длиться. А над великой горой Пука продолжалась суета теней.

— Слышь, Фомич, а что ты там говорил о Ментальной Сети?

— Я говорил?

— А то кто?

— О! Ты меня навел на интересную мысль. Спасибо.

— Не за что.

— А не вступить ли нам с ней в контакт?

— Ты думаешь, из нашего состояния мы вольны это учудить?

— Да ведь дело-то все в том, что раньше она сама меня вызывала, когда возникала необходимость.

— Ты думаешь — не получится? Не примет она твоей попытки заговорить с ней во весь голос? Отвергнет, так сказать часть самое себя?

— Нет, не сможет! Да пусть только попробует! Короче. Вместо того, чтобы без толку трепаться — надо пробовать и делать.

— Что-то ты последнее время стал излишне к экспериментам склонен.

— А что, у меня до сих пор что-то не получалось?

— Да как тебе сказать… Вот висим теперь над этой горой закопанистой как последние клюпы.

— Не дрейфь, Кеша, какие наши дливы. А насчет экспериментаторского гордого духа, что ж, я тебе так скажу. Если б ТАМ я не проделывал эти телодвижения, а занимался голым умствованием, то знаешь где бы я теперь был?

— ТАМ разве где-то можно было быть?

— Представь себе. И был бы я теперь в Лакуне, как навечно стертая строка. Для тебя это умозрительно, я понимаю. Но видел бы ты Правосторонних!

— Да чего ж. Любой мыслюган знает — берегись Правосторонних.

— Нет, я тебе говорю — я их видел и ощущал их убийственное воздействие. Не приведи Суме повстречаться с ними еще.

— Ладно, уговорил. Хочешь действовать, значит действуй. И нечего в объяснения ударяться. Чего делать надо?

— А вот это и есть проблема. С чего бы я столько всего наговорил? Если бы я знал, то уже давно б…

— Ах ты соплежуй, трухля закопанистая, что ж ты мне голову ворочаешь? То-то я никак в толк не возьму, чего он мнется, да умственно изворачивается. Не ожидал от тебя такого, Фомич. Я ж тебе не Великий Вождь Яна-Пунь.

— Значит так, я собрался с мыслями и приступаю а ты не метельши.

Одна из теней закружила так отчаянно быстро, что по полям пшеницы пошли-покатились волны мощного ветра. Ветер раскачивал ветви яблонь в садах. С кокосовых пальм градом сыпались орехи. Ержики в загонах тревожно хрюкали. Ветер же переходил в ураган. Но так и не перешел. Так так тень остановила вращение и поинтересовалась у Лукреция:

— Кеша, напомни, какие там первые два такта в сюите Крампоньского?

— Я в музыке не силен. А вальс «Покорителей Пространства» не покатит?

— Как же там было — там-тарам-там-пум-пуп и как-то тум-тум-ту-тум, а? Или: там та-там, там-там там-там. Нет? О! Ре-ха фыф-та фех-фо… Тьфу!

— Фомич, — осторожно окликнул друга Лукреций. — А на кой тебе эта, как ее, сюита?

— На нее настроен мой мыслекод. Там та-там та-там та-там та та-ам там?..

— Ну не знаю. А если вот: Ду-ду-ду-думм!

— Во! Оно самое. Ну, держись, мироздание!

Тень Фомича вновь закрутилась. И снова стал подниматься ураган. Только кружение опять оборвалось. И уже обеспокоенно Фомич произнес:

— Нет, и это не то. Да, дела…

— Экспериментатор, — улыбнулся дружески Лукреций. — Знаешь что, спроси лучше у этих, у аборигенов. Они много чего знают. Больше нашего.

— В самом деле? У этих? Ну что ж, делать нечего. Вон, кстати один из них.

В это время Юй-Пунь с огромной охапкой сухих корешков и веток, возвращался к костру, огибая великую гору Пука.

— Слышь, Юй-Пунь, — окликнул его Лукреций. — А ну-ка, насвисти нам первые такты из сюитки Крампоньского.

— Пим-пим-пи-бим, пим-би-бим-би-бим, — не останавливаясь, пропел абориген.

— Вот и спасибо, — обрадовался Лукреций.

— Только если вы насчет Ментальной Сети, — вдумчиво добавил сын вождя, — то зря, нет ее уже.

— Вот это да! — изумился Фомич. — Они нас уже учат. Кажется, мы с тобой довертелись, Кеша.

— Щас материализуюсь и накидаю ему.

— Некогда дурью маяться. Лучше давай продолжим. Только не метельши. Спокойненько так. Взмывай.

Редкостной красоты зрелище разворачивалось над Великой Горой. Одна из Теней, вспыхнув золотым огнем, стремительной свечой ринулась в необъятную высь поднебесья. Ее строгое вертикально-поступательное движение, импульсно модулируемое ускоряющими флуктуациями плотности, контрастно подчеркивало мятежную взвихренность спирального хода второй Тени, навивающейся широчайшей радужной лентой струящегося пламени вокруг строгой линии Первой. Волшебные зарницы, проистекающие из соударений двух неудержимых потоков, озарили надвигающиеся сумерки.

Как и предсказывал вождь, светило уже садилось в кратер великой горы Пука.

Внутреннему взору Фомича на этот раз предстала не та, сочащаяся красками и наполненная величественным осознанием картина. На этот раз возникло чувство чего-то лоскутного, обрывочного, правда, все еще связанного единым смыслом.

— А что, интересно, — высказался Лукреций.

— Что-то тут не то, — заметил Фомич. — Нет той былой гармонии, что всегда меня так прельщала.

— А что тут может быть не то?

— Если б я знал. Такое ощущение, что она теряет единство с теми, через кого мыслила, с нами всеми. Нет, все не то.

— Нет, Фомич, я ощущаю иное. Ты только посмотри! Ветер времени сквозь спираль звезд. Мегаполисы, галактоиды, поселения. Все это во всех временах. Одновременно и текуче. Фомич! Что ж ты раньше молчал?

— Да не молчал я. Рассказывал тебе. Да ты был еще тот гыт. Даже не гыт, блай какой-то, право слово. А теперь — слышишь?

— Нет.

— Дыхание.

— Дыхание Вечности?

— Нет, излучение Реки мыслей обитателей Галактики.

— И куда они текут, мысли?

— Вот этого я и не вижу. Странная неполнота. Что-то все-таки произошло с Ментальной Сетью, какая-то обрывочность… Нет цели.

— Может, она в маразм впала?

— Откуда нам знать? Только если бы она впала, знаешь, что в Галактике бы началось? Никакой Галактики вообще и не было б! А она ведь есть!

— А ты почем знаешь, что она есть? Мы на своем планетоиде совсем одичали, связь с настоящим утратили. Может, и нет ее вовсе уж?

— Да нет, мы-то есть. И Крюгер есть. Был, по крайней мере.

— Мы-то? Мы тени хронологические. А Крюгер — наше прошлое. А насчет настоящего — вопрос.

— Ни шнинти, Лукреций. Сеть или есть или ничего нет, даже хроносуществ. Непрерывность субстанциональности и мышления. Понимаешь, о чем я?

— А! Вот оно что… Глянь, Фомич, мысли-то никуда не вытекают, потому что они там вдали, я бы сказал, за излучиной, становятся чем-то совсем иным. Смотри! Сеть их там уже не промысливает! Она что, не всеобща?

— Где-где? Ага, точно. Вот дела!

— Фомич, а кто тогда их промысливает?..

— Чудно. Кто-то новый взял на себя роль Разума Галактики. Ментальная Сеть выполняет теперь лишь роль памяти. Думает кто-то иной.

А в это время светило опустилось в кратер великой горы Пука и впервые над планетоидом сгустились сумерки. На равнине между великой горой Пука и пещерами ярко полыхал Костер Большого Собрания. Не такое уж и большое, но на удивление дружное племя Татауна мирно и вольготно расположилось вокруг костра на замшелых валунах.

— Слышь, батя, — завороженно глядя на пламя костра заметил Юй-Пунь. — Что это там боги-то разбушевались? Как бы их того, угомонить?

— Да, странно, — подтвердил Яна-Пунь. — Раньше за ними такого не наблюдалось. А ты сам-то не в курсе, чего это они?

— Когда я корешки волок, они меня о сюите Крампоньского спрашивали. Насвистел я им пару тактов. Они как дети обрадовались.

— А! Вот оно что, — понял вождь. — Это они в Галактическую Ментальную Сеть рвутся.

— И что, не получается ничего? — с нотками сочувствия в голосе спросила Инь-Та-ная. — Бедняжки…

— Может им помочь? А, вождь? — спросил Ар-рас.

— Ага! Сейчас! — вождь громко хлопнул в ладоши.

Зарево, до сих пор ярко освещавшее вершину великой горы, внезапно погасло. Разнесся грозный рокот, раскатился в ночном небе и затих вдали переливчатым эхом. Темноту ночи разорвали две молнии, сверкнувшие над горой с сухим характерным треском. И завершил композицию действа отчетливый звук двух шлепков. Послышался чей-то недовольный голос, который громко и внятно произнес весьма нехорошее ругательство. Но и он стих.

Слышалось лишь потрескивание горящих корешков, да едва различимый голос пламени Костра.

— Ну вот, — наконец нарушил тишину вождь, вынимая изрезанную замысловатыми иероглифами Трубку Мира. — Вот теперь можно и поговорить спокойно.

Яна-Пунь ловко выхватил из огня пылающий корешок и раскурил Трубку. Пару раз глубоко затянулся и передал Трубку соседу. Тот затянулся и натужно, с присвистом закашлялся, поскольку был еще юн и неопытен.

— А ты не вдыхай глубоко, милый, — посоветовала ему Ана-Йо-ная.

Но милый вместо того, чтобы послушаться, встал и произнес:

— Вот что я хочу сказать по существу. Не нравится мне все это.

И сел.

— Нормальное начало, — одобрил вождь. — Так и надо начинать. Хвалю! Вот теперь и я могу говорить.

Вождь опустил голову и задумался.

— Да, так вот, соплеменники! Как сказал только что Пику-Ни, в окружающем нас континууме обнаруживается масса невероятного. Да-да, я настаиваю на термине континуум. Проблема окружающего мира пока нас не касалась вплотную. А между тем, нас окружает невероятный мир. Вот эти самые звезды и окружают. И с ними далеко не все ладно. Накопилась масса несуразностей, бессмысленных событий. Там живут разумные существа, да каждый из нас их видел и общался с ними. Но чем они живут? И, главное, зачем? Они не знают. И не узнают никогда, если мы не вмешаемся.

Тут Трубка Мира наконец-то дошла и до Юй-Пуня, который пару раз затянулся, передал дальше и поднялся:

— Хорош, батя, этими сентенциями заворачивать. У нас тут кое-что наболело. И я не премину на этом остановиться. Меня вот что волнует. Охота эта наша дурацкая. На кой люпус мы несчастных, беззащитных зверюк мучаем? Ведь все равно их не едим.

— Точно, не надо это ни нам, ни им, — поддержал его Уты-Ерн.

— И корешки эти, для чего их собирать? — раздался мягкий женский голос.

— Ведь смысла-то никакого, — подтвердил Юй-Пунь.

— Ну так и в чем проблема? — удивился Яна-Пунь. — Нет смысла, так и не собирайте.

— Так ведь мало того, — ободренный всеобщим пониманием продолжил Юй-Пунь. — Голоса эти непонятные. Охота никакого удовольствия не приносит, так они еще под руку норовят что-нибудь эдакое нелицеприятное ляпнуть. Попади потом в мокроуха.

— Мокроухи, они верткие такие, собаки, — понимающе поддакнул Атар-Бы, лучший охотник племени. — А уж о вертокрылах вообще молчу. Они все зигзагами норовят…

— Вот именно. Только я не об этом. Я о голосах. Как нам с ними быть?

— Вот и решай, сынок. На то и Большой Совет — ночь свершений. Как решим — так и будет! — прояснил ситуацию Яна-Пунь.

— А, ну тогда просто, — снова подал свой голос юный Пику-Ни. — Вместо того, чтобы слышать у себя в голове непонятно-зачем-нужные мысли, мы просто будем ими — что?

— Мыслить! — сказал, выпав из рук задремавшей мамы Малыш-Без-Имени, выплюнув изо рта сладкий жевательный корешок.

— Точно, малыш, и все будем понимать! Ведь дело говорю, собратья! И со всем сущим общаться будем как… как…

— Эк какой горячий, — подал голос Шу-Иши, старожил.

— Энтузиаст! — одобрил вождь.

— Да разве так можно — вдруг? Почитай весь менталитет придется менять. Неохота, — высказал свое мнение ленивый Сим-Ду.

— Как решим — так и будет, соплеменники, — еще раз напомнил Яна-Пунь. — Захотим, будет одно или другое. Или третье, если не захотим.

— Как Фолук с нами, так будем разговаривать мы со всем сущим? — предположил старик Шу-Иши.

— Кстати о боге, или богах, кому как нравится, — еще один волновавший Юй-Пуня вопрос сам собой выплыл на поверхность. — Что-то там у него не все в порядке с пониманием нашей ситуации. Уж больно замысловато он наши проблемы воспринимает.

— Кстати, а где он? — спросил кто-то.

Все повернули головы в сторону великой горы Пука, а Двух Теней над великой горой нет!

— Может, он отдыхает?

— Ну отдыхает и пусть его, — обрадовался Яна-Пунь. — Пока его-их нет — мы вопрос замнем. До времени появления.

— Нет, я хочу особо остановиться именно на этих наших пресловутых богах, — снова вскочил Юй-Пунь.

А Яна-Пунь подумал: «Достойная смена выросла! И как выросла! Жаль только, маленьким его не видел».

Юй-Пунь продолжил:

— У меня есть версия, подтвержденная фактами, что Фолук — засланный к нам бог из другого мира, где все иначе и несколько наоборот. Вот там в небе светит нам галактика М31, именовавшаяся гуманоидами как Туманность Андромеды.

— А, и мне были эти голоса про М31.

— И из этой туманности, — развивал мысль Юй-Пунь, — как мне думается, и прибыл Фолук. Он для того и явился, чтобы сбивать нас с толку. Усыплять нас сказками про великую идею пищеварения, прогресса, неизбежность судьбы. Заметили, соплеменники, что он и Ментальной Сети хотел запудрить-заполоскать мозги? Разведал у нас кодирующую сюиту и вышел на контакт.

— Так ты же и насвистел.

— Я не об этом. Я-то знал, что Ментальной Сети больше нет. Мы отныне и есть то, чем была Ментальная Сеть до нас. Вот.

Собрание замерло.

— Слышь, Юй-Пунь. Ты хоть представляешь себе, что сказал? — спросил Яна-Пунь.

Юй-Пунь не ответил — молчал, пытаясь осознать, что же он такого эпохального сказал.

— Сынок, становись-ка ты вождем. У тебя лучше получается.

— Да?

— Поверь мне, твое озарение — великий миг для всей Галактики. Это Обретение Пути.

— Да? Возможно. Но, батяня, вождем уж лучше будь ты. Для солидности. А я при тебе буду советником и гением.

— Я не против. Но будь при мне просто сыном. Нам, племени Татауна, иерархию разводить ни к чему. Кто лучше, кто хуже, кто чище… Не наше это.

— Видишь, батяня. Молод я еще и глуп. Дело говоришь.

— Так как нам быть с Фолуком? Я что-то совсем растерялся, — спросил старожил Шу-Иши.

— Бога нашего трогать не будем. Что он делает — пусть делает. Ну а когда нужно будет — мы его поправим.

— Так нет такого бога — Фолука! — воскликнул Юй-Пунь.

— Ну, раз сказал — значит, нет, — подытожил Яна-Пунь. — Будем считать его почетным гостем племени и планетоида нашего. В какой-то мере, как я уяснил, так оно и есть. Вот. А внутренние голоса будем считать процессом перетекания Ментальной Сети в нас.

— А как себя мы будем отныне величать, батя? Все-таки весь Разум Галактики в нас отныне заключен!

— Ну и что с того? Вот с такого выпендрежа всякая дребедень и начинается. Кем звались — тем и будем зваться. Нам эта церемониальная пышность ни к чему. Галактике от этого только уважение будет от других миров, да.

Глава 6

А за пределами Большого Собрания происходили не менее удивительные и поучительные события. В самом начале Собрания случились два из них. А именно: таинственный гул, оборвавшийся двумя подозрительными шлепками. И в высшей степени таинственное ругательство, последовавшее за всем этим. Эти звуковые феномены принадлежали двум хорошо известным читателю существам, утратившим вдруг, в одно мгновение видимость теней вкупе с видимостью потоков пламени и рухнувших вниз в своем изначальном виде Фомича и Лукреция. Падение с головокружительной высоты в силу прихотливых свойств планетоида не привело к печальным последствиям, а ознаменовалось лишь неласковыми шлепками о твердь оного, да веским ругательством Лукреция.

— Вот сволочи, тындыть вашу — заклюпованнось Галактическая, завокавонистновантовыватая, — вот так весьма грубо выругался он и болезненно помассажировал сегменты нижних.

Фомич тоже помассажировал, но не нижние, а напротив — голову и ее затылочные доли.

— Ну что, Кеша, с приземлением?

— У-у! И тебе того же. Самого.

Посидели, помолчали. Вокруг было тихо. Лишь посвистывание ветра над горой, шуршание травы, потрескивание Костра в отдалении. И темнота. Непривычная совершенно, нежданная, как перемена ветра.

— Что бы это значило, как думаешь? В смысле экзистенции?

— Что бы это ни значило в смысле экзистенции, но встреть я эту сволочь на широкой космической тропе, он бы у меня всю темную материю всосал!

— Ты думаешь, что это нас кто-то?

— А ты уверен, что что-то?

— В любом случае, у меня такое чувство, что с нашей заоблачностью покончено раз и насовсем.

— Ну-ну…

Опять помолчали. Фомич совсем задумался, уйдя глубоко в себя. Лукреций же заволновался. Закручинился, замухронился окончательно. Его уста болезно шамкали как бы всхлюпывая. А из морщинистого глаза выкатилась одна-одинешенька слезинка, маслянистая и горючая.

— Оно где-то здесь, Фомич. Ждет меня. Слышь, как испаряет с листоз-то? Где бы оно могло быть, не припомню, а?

— Ты ж его сам в кратер пристроил.

— В который из них?

— В центральный.

— Странно, не помню. Вот как бывает — стукнулся не головой, а все равно позабыл.

— Это смотря чем ты думаешь.

— Остришь? Ты ли это, Фомич? Подначки у тебя хуже, чем у лесопроходимцев. Те по-простому, монтажкой по башке или там шпагат протянуть поперек впускателя, с крючьями. Тоннель подпространственный в кольцо увязать, когда ты там внутри по делам, значит… А ты вишь как, нехорошо. С подковыркой уязвляешь.

— Совсем ты раскис. Сходил бы, что ли, к Дереву.

— А куда, в какую сторону? По камням. На ночь глядя.

— Ты по запаху.

— А! Ну я пошел.

Лукреций шагнул было в темноту, но вдруг замер.

— Нет, не пойду я, — решительно заявил он.

— Отчего же?

— Чего-то не хватает мне. А вот чего?

— Хочешь, поведаю?

— Валяй.

— Блюма тебе не хватает. Доброго. Так, чтоб в гляделках расфокусировало.

— Точно! Я ж, это самое, чую, в глотательнице сухо, башка какая-то мутная, соображается тупо, а как гляну на звезды — напоминают что-то. Понятно что — огоньки в забегаловке. Лукреций принюхался, прислушался. Не пахло и не слышалось.

— Давай за мной, что ли, — скомандовал Фомич.

Фомич выступил вперед и принялся спускаться с горы. Лукреций пристроился следом, монотонно повторяя одну и ту же фразу:

— Так не пьют они здесь ничего, сволочи, потому как не едят.

Фомич шагал по осыпающимся камням, молодцевато перебирая нижними. Обернулся и произнес:

— Ты заметил, Кеша — делаешь один шаг, а выходят Все десять.

— А то и пятнадцать, — недовольно констатировал Лукреций. — Пространство, тындыть его, бузит нелинейностью.

— Да нет, не пространство. Времечко здесь, сам понимаешь, чудное. Впрочем, это мы не раз обсуждали, и всегда безуспешно. Кстати, по-моему вон там горит костер.

— А, там? Ну и что? Что? Костер? А может у них там и песни у костра? А где песни, там и сдержанная мужская меланхолия. А ее запивают известно чем.

— Даже и не надейся.

— Ну помечтать индивид имеет право, ну?

— Онтологическое?

— Тьфу ты! Балбес! Дубина стоеросовая. Муфлик с планеты Земля.

— Что?! Вот так? Вот так? Высказался?! Чуял, что этим вот печальным итогом и закончится наш обмен мнениями.

— Опять за свое, подначиваешь. Играешь на моей чуткой душе, на моем неопохмеленном гомеостазе. Так я тебе говорю по-дистановому — с огнем играешь, Фомич! Берегись! Я этого уже не забуду, не смогу.

— И не надо. Так и живи с этим. Кстати, Кеша, вон оно шелестит, Белое Дерево твое. В самую глубь кратера забрались.

— Спасибо, Фомич. А мы ж вроде с горы спускались и костер видели. А ты говоришь время. Пространство!

— Так ведь опыта передвижений по планетоиду у нас до сих пор не было. Видишь как, идти можешь куда угодно, а придешь куда хотел.

Лукреций уже не слышал Фомича. Он стоял неподвижно перед слабо светящимся в ночи Белым Деревом, лаская нежным взглядом его листозы, корневые увершия, ствол, покрытый мельчайшими чешуйками, крону, вздымающуюся бархатистыми верхушками соцветий, мерцающими в дрожащем свете звезд. И Дерево наклонилось в его сторону, рассматривая Лукреция, учувствывая его голос, его неповторимый запах и даже цвет его мыслей. Так встречаются два очень близких друга, два Великих Одиночества после Бесконечной Разлуки. И вот наконец их космические пути пересеклись, а они все не могут в это поверить. Они уже так привыкли к тоске друг о друге.

Лукреций шагнул к Дереву. Дерево вдруг зашелестело, словно налетел нежданный ветер. Но не ветер это был — из соцветий вырвались фонтанами феерические блестки пыльцы, испускавшей букет тонких ароматов.

Лукреций оглаживал мягкие податливые ветви, зарывался лицом в гибколучистые листозы, жадно вдыхал пьянящий аромат пыльцы. Уста шептали тайные слова небывало нежных чувств.

А Дерево, а Дерево…

Так вот оно все у них и происходило. Фомич же деликатно удалился в сторону, как оказалось, в глубь парка, разбитого аборигенами вокруг Белого Дерева и посвященного ему же. Вскоре набрел на уютную скамью у пруда, присел и погрузился в привычное интеллектуальное созерцание Сущего.

Огромный и упитанный ерж выбрался из зарослей и грозно рыкнул. Фомич не обратил на него ни малейшего внимания. Ерж обиделся, но не надолго. Он фыркнул, пробормотал что-то нелестное и, хмуро сплюнув в траву, подошел к скамье. Фомич все так же глядя сам в себя, машинально почесал его за ушами. Ержик вздохнул, положил свою большую голову на колени Фомичу и тихонько заурчал.

Вместе с урчанием в ментальность Фомича вкрался большой и пахучий корешок растения Кананчуки-бо. Фомич потряс головой, отгоняя наваждение. Корешок исчез, но взамен появился корешок другого растения, на этот раз Лорирурые-бо. От корешка отходил мягкий, сочный стебель, а от него листья — мясистые и медвяные. Фомич мысленно облизнулся, но со стороны увидел себя шестилапым, размахивающим хвостом ержом.

«Кыш, животное», — мысленно скомандовал он. Ержик недовольно фыркнул и прянул в заросли, где обиженно сплюнул еще раз.

Занималась заря. Начинался Новый День. Новый День обновленной Галактики. День, длиною в миллиард лет. Все было единожды, в первый и последний раз. Фомич поднял голову, посмотрел ввысь. Над узким жерлом кратера, испещренного базальтовыми трещинами и вулканическими наслоениями, плыли огромные воздушные массы Онема, заслоняя светило, сиреневое в этот ранний миг.

И огромные воздушные массы Онема наконец-то пролились утренним долгожданным дождем, который они так долго и, казалось, безнадежно вынашивали в себе и не могли пролить по причине отсутствия утренних зорь.

Капли дождя омыли лицо Лукреция и вывели его из эйфорического ступора. Он сперва не понял, что это. А увидев — улыбнулся. Маленькие, сверкающие в лучах восходящего светила капельки, весело и беззаботно стекали по нежным листозам Белого Дерева, по его мельчайшим чешуйкам. Звенели в траве ручейки и будили этот мир к Новой Жизни. Лукреций спохватился и живо принялся взрыхлять почву в кадке под Деревом.

Подошел абориген и деликатно откашлялся. Лукреций, занятый заботами о своем Дереве, не обратил на него никакого внимания. И только когда почва в кадке превратилась в совершеннейшую питательную жижу, он посмотрел на аборигена. Абориген, а это был юный Пику-Ни, еще раз откашлялся и произнес:

— С солнечным утром, Лукреций. И Древо Твое Белое Разумное также. Что мне в нем нравится — так это удивительное постоянство его формы.

— Ага, вот то-то. У вас здесь с формой что-то не так. Шли давеча мы с Фомичем в сторону вашего кострища, а пришли к Дереву, куда я, собственно, и хотел. Как понять эти ваши феномены?

— Форма здесь сильно зависит от того, что желаешь видеть.

— Что ты имеешь в виду?

— Содержание имею в виду. Только я хотел сказать, что ничего взрыхлять не надо. Да ты не слышал.

— Постой, ты хочешь сказать совсем другое. Меня, старого лесопроходимца, астронавта и мыслюгана не проведешь. Ты хочешь признаться, что ты — это не ты! То есть выглядишь не так, как выглядишь. В смысле, не абориген ты, а нечто большее. Намного большее.

— Именно.

— Вот. Видишь — с интуицией у меня полный порядок. А то вы нас с Фомичем уже ни в грош не ставите.

— Наша форма есть плод нашего представления. Как представляем себя — так и выглядим. Мы ведь скромное племя Татаунов. Величие форм нам ни к чему. Его нам заменяет величие содержания.

— Как говорит Фомич, бытие есть представление вещей, — несколько невпопад вставил свое слово Лукреций.

— В каком-то смысле. Бытие обладает не одной лишь видимостью, но и сущностью. А вот сущность нашу тебе и не постичь. Да и ни к чему тебе это, если рассудить здраво. Пойдем лучше…

— Куда? — встревожился Лукреций. — А если Его тут ваши эти ержики обглодают?

— Не обглодают. Ержику до твоего Дерева топать — от старости помрет. Да и не такие они глупые, чтобы разумных пожирать. Я говорю, пойдем, в пятнашки поиграем, или в расшибалочку.

— Под деньги? — насторожился Лукреций. — Под деньги я не хочу. На деньгах я уже раз погорел. А вот на блюмы — можно. На блюмы я никогда не проигрывал.

— Все ты как-то поперек мыслишь. В расшибалочку невозможно проиграть.

— А, ну тогда ответь мне, абориген, откуда вы произошли такие?

— Из Ментальной Сети, — просто отвечал Пику-Ни. — Мы возникли из нее как из лона. Можно даже так выразиться, — из лона, осемененного Радиогалактикой У.

Юноша вдруг спохватился.

— Что-то я не то говорю. Достанется мне от вождя за болтовню.

— А я это все давно знаю. И про Радиогалактику, и про Ментальную Сеть. Мы с Фомичем тоже не лыком шиты. Не одни вы такие в Галактике умные.

— А мы не умные. Мы Ум Галактики и есть. Понимаешь, Иннокентий…

— Кто?

— Представь себе такую картину. Вот есть Ментальная Сеть, вернее была до нас. Она мыслила сама себя через все сущее в Галактике. Но не было в ней спасительной рефлексии. То есть саму себя она и не осознавала. В медицине это называется рассеянный склероз. Но там речь идет об одном индивиде, а здесь множественность сознания. Это великое сознание не могло видеть себя со стороны.

— Да, дела. Я тебя очень даже понимаю.

— Да?

Пику-Ни удивился, ведь по определению аборигены знали все. В том числе должны были знать и прошлое Лукреция. Пику-Ни продолжил:

— И опять же представь, Иннокентий: откуда ни возьмись эта самая Радиогалактика У.

— Кошмар. Из-за нее нас с моим Деревом разлучили…

— Посторонний Разум. Происходит слияние двух ментальностей. Зарождение нового импульса, то есть нас. Ну, все объяснить тебе я вряд ли сумею.

— А и не надо. Это нам доподлинно все известно. И памятник посвящен как героям и спасителям Галактики. Это о нас Богатырские Саги слагают. Это мы…

— Вот ваша-то роль нам — племени Татауна — и неясна. Конечно, ваших заслуг невозможно недооценить: нам необъективность чужда. В общем, так и появилась Рефлексия Галактики. Она увидела себя со стороны. И этот Взгляд стал нами, а мы — им. Вот так-то. А теперь пошли играть в пятнашки.

— А блюмы?

— Будут.

И они стали спускаться в долину затянутую сизым утренним туманом. Лукреций все пытался выяснить — и что дальше-то от вас ожидать можно, от рефлексии, так сказать? А Пику-Ни несколько путано пытался объяснить про Третью Концепцию Равновесия.

Глава 7

Курсы каузально-временной топологии Высшей школы Руаники. Семнадцатая доля оборота. Третий уровень пятого Петитного рукава. Локализация третьего курса. Конец лекции посвященной окончанию семестра.

Несколько взволнованный очередной встречей с молодым поколением Ооноор Опайяканайяял собирает разноцветные мелки и курсорные джойстики, помеченные его личной монограммой, в персональную коробочку. Мысли его витают где-то в небесном разноголосье, в окрестностях прекрасного охотничьего домика. Однако необходимо еще произнести Последнее Напутствие. А оно никак не придумывается. Все же Ооноор произносит:

— Мда… Вот и все… Всех благ и успехов на поприще. Надеюсь, мы с вами еще встретимся. Но лучше не стоит.

И, развернувшись, Ооноор бодрой походкой покинул локализацию. Хотелось немедленно на свежий воздух, в первый попавшийся гравитоптер, и чтоб в нагрудном рете только спички, а в передних — газовое ружье, и лишь ветер свистит за ушами, да вокруг только лес и никаких кретинов-студентов. И мысли о высокой науке и удалой охоте… Но не тут то было. Послышалось деликатное сопение. Не поворачивая головы, Ооноор скосил нижний ряд гляделок и небрежно бросил на ходу:

— В следующем семестре, юноша.

— Никак невозможно, профессор, — восторженно прошепелявил юный студент по имени Зигмунд, — я стою на пороге величайшего открытия. И без вашего мудрого совета, так сказать консультации, участия вашего…

— Извольте излагать мысли поконкретней, — вздохнул Ооноор, сделал паузу и добавил, с видимым усилием: — И покороче, если можно.

— Да как же покороче, — восхищенно воскликнул студент, — это же такое, такое событие. Покороче нельзя. Это ж мировое открытие! Разрешение всех загадок Вселенной, да что там Вселенной! Больше!

— А ты пользоваться газовым ружьем можешь?

— Газовым?.. Да, в принципе, со схемой действия знаком… Но ведь…

— Ну и чудненько. Вперед!

Ооноор уверенной походкой проследовал на стоянку персональных гравитоптеров. Сзади семенил, что-то неуверенно бормоча в обонялку, взволнованный студент. Они погрузились, и гравитоптер взмыл ввысь.

Летели долго. Зигмунд сколько мог — терпел, но и его терпение закончилось. Он осторожно потрепал плечо впереди сидящего профессора своей мохнатной верхней.

— Профессор! У меня тут…

— Хорошо, хорошо. Договоримся так. Мы сейчас немного поохотимся, затем немного расслабимся: разведем костерок на берегу тихой речки. Вот тогда, в тиши прохлады, и не раньше, я, вьюноша, предоставлю вам возможность высказаться.

— Поохотимся?

— Точно. За каждый ваш промах, студент, — незачет. Без пересдачи. Да, и еще. Пыгнов, надеюсь, не страшишься?

— Пыгнов?!! — гляделки Зигмунда подернулись поволокой, и он как-то обмяк. — Жуткие, прожорливые страшилища, с острыми зубами и изощренным интеллектом хищника? Они, кажется, еще и прыгают…

— Не боишься? Это хорошо, — Ооноор, заложив крутой вираж, вывел машину на скоростную трассу, лежащую в направлении его охотничьих угодий.

Светило уже давно село, когда искарябанный когтями и зубами хищников охотничий движитель-чуе с Ооноором и студентом приземлился в тени огромных дубовиковистовых кустей неподалеку от охотничьего домика. Веселый, хотя несколько усталый после охоты, Ооноор выпрыгнул из движителя-чуе и побежал к домику за блоком дистанционного управления Выгружателя и Разделывателя Добычи. Затем из движителя-чуе выполз слабо вибрирующий конечностями студент, на лице которого можно было прочитать все что угодно, кроме чувства удовольствия.

Ооноор уже возвращался с Выгружателем.

— Ну что, тебе какой кусочек вырезать? Все ж как-никак всего четыре незачета из пяти возможных — с меня причитается. Ну, выбрал? Все отчего-то предпочитают сахарные косточки. А по мне так лучше пришейные бугорки. Сладкие и сочные, если, конечно, правильно приготовить.

— А может не надо? — еле дыша промямлил Зигмунд. — Вообще-то я не ем мяса. Тем более пыгнов.

— Да бросьте вы, юноша, — добродушно заулыбался Ооноор. — От сахарных косточек за всю мою жизнь еще никто не отказывался. Да ты лишь почувствуешь запах — обо всякой науке забудешь.

Эти слова, особенно упоминание о науке, несколько взбодрили Зигмунда, он даже встал и помог Ооноору разделывать тушу.

Вскоре, как и обещал профессор, на берегу тихой заводи горел костерок. У костерка лежал с немалым куском пыгна Великий Ооноор. По другую сторону костра лежал и с сожалением разглядывал сахарную косточку студент Зигмунд. Он ждал своего чаемого мгновения.

В вечерней тишине кто-то плескался в реке, бил по водной глади, оставляя на ней медленно расходящиеся круги. В камышунах что-то посвистывало и почиркивало. Над камышунами вились плотные тучи вечерних оглоедиков, терпеливо ожидающих своей доли от туши пыгна. Хороший был вечер, прочуханистый.

Наконец Ооноор отвалился, отложил в сторону недоеденный кусок пыгна, лениво поковырял в глотательнице крючком для питания и вяло пробормотал:

— Ну давай, чего там у тебя, уже можно.

— Ик, — икнул Зигмунд с перепугу. С сомнением посмотрел на несъеденную сахарную косточку. — Вы конечно в курсе архаической теории мировых констант. Ну, вы понимаете, о чем я.

— Хм.

— Древние скептики не даром никак не обозначили формальную сторону этой экзотической э-э, ну вы понимаете, что я хочу сказать.

— Гм.

— А я сегодня ночью обнаружил, что комплекс мировых констант, оказывается, должен существовать как реликтовый континуум с тех самых времен, когда о причинностных связях еще и речи не было. Вы, конечно, представляете, как это должно выглядеть в представлении Ли-Пуффика?

— Кхы-кхе.

— А теперь самое главное. Слушая вашу последнюю лекцию я сообразил, что этот реликтовый континуум мировых констант и есть та организующая данность, что формирует всю картину видимого мира.

— В самом деле?

— А больше нечему.

— В самом деле. Почему бы и нет?

— Вы само собой уже поняли, что особенно яркие и впечатляющие следствия можно получить следуя методе Дикки-Дикенштайна.

— Я понял? Да ваш Дикенштайн шарлатан, юноша.

— Да? Но я и не настаиваю, профессор. Тогда обратимся к формализму Люмиака Лимпоника. Как вы полагаете? Ведь оттуда сразу следует во-первых, что наша Вселенная не может эволюционировать сама по себе, а только вследствие логистической направляющей реликтового континуума. Из чего следует, что изучая соотношения мировых констант мы сможем вычислять и прошлое, и будущее, и весь спектр виртуальных настоящих, откуда интегрированием по спектру возможностей получим актуальное настоящее.

— Вы о чем толкуете? Как будто это все следствия теории Бидиуса-Ториуса-Ломбарда. Я ее опроверг еще на втором курсе в бытность свою студентом школы руаники. А вообще-то, древние все это называли теодицеей, но этот термин неясен, неформализуем, следовательно — вне науки.

— Нет, я на самом деле о другом, профессор. Вы, конечно, помните загадочные слова Великого Фомича, брошенные им на Консилиуме. Никто до сих пор не смог подступиться к их трактовке.

— Помню я тот коллизеум. Очень даже. Как же, именно тогда я и открыл свой непревзойденный оператор самоопровержения. А вот слов Фомича не помню. Разве он что-то говорил?

— Ну как же, проф! Именно таинственная фраза: «Ищите Третий Принцип!»

— Вот теперь помню. Не третий принцип, а третью концепцию помню. Так что с того? Все бросить и искать? Вот пускай, герой эдакий, и ищет у себя в Отстое. А нам, как говаривали Гравористые Ынтры, это ни к чему. У нас другие задачи — так они говаривали. Еще те хлопцы, юноша. Видели б вы как они два миллиона у Консилиума отчикали. Ювелирная операция, уважаю.

— Так вот я о третьем принципе. Теперь ведь все ясно коллега. Это принцип равновесного соответствия пространственно-временных событий текущему состоянию реликтового континуума. Это текущее состояние тесно увязано с набором частных законов равновесия и инвариантных величин. Теперь все понятно, док, как медный пятак. Нет никаких иных принципов равновесия кроме принципа универсального равновесия, недоступного ничьему вмешательству и тем самым отличного от известного и исповедуемого Управлением, — последнюю фразу студент произнес еле слышимым шепотом. — Ну как, а? Клево?

— Ну вот и поговорили, стало быть. Я конечно успел вздремнуть, но краем уха уловил твою мысль. Имей в виду — только краем. А насчет вашего «коллега» я ничего сказать не имею. Вы бы поостереглись до выпуска бросаться жаргонизмами, юноша.

— А как же насчет третьего принципа?

— Не принципа, а концепции. И на вашем месте я бы не афишировал свои взгляды. Могут не понять. Я-то конечно, маститый либерал, оставлю ваши слова без реакции, пожалев ваши юные годы. А что до научной стороны ваших умозаключений — замечу: ваши умозаключения, если их можно так обозначить, страдают доморощенностью и эпигонством. Чувствуется, что вы, юноша, так и не добрались до моей монографии по оператору самоопровержения, да попросту не доросли. Оно и понятно.

— Так ведь цикл лекций по вашему оператору будет на следующем курсе…

— Это никак не оправдывает вашу нелюбознательность. Если вы потрудитесь и откроете данную книгу, то уведите, что вся так называемая третья концепция есть лишь частное следствие феномена «Большой Реки», вытекающего из действия моего оператора. Причем, довольно тривиальное следствие. Посылка А ведет к обратной — не-А. А та в свою очередь к А. И в итоге все впадает в единый самосогласующийся поток «Большой Реки», в которой мы все и пребываем. Это и есть единственная и законченная концепция равновесия. Иной быть не может. Управление же призвано вести корабль нашей любимой Галактики по фарватеру «Большой Реки», не позволяя ему уклониться в сторону. Теперь я вас не задерживаю. Можете идти.

— Куда ж я пойду? Лес кругом. Меня пыгны сожрут.

— Вам это пойдет на пользу. Шучу. Воспользуйтесь моим гравитоптером. Отправите его назад автопилотом. Удрученный Зигмунд поднялся и уныло побрел в сторону охотничьего домика. Вослед ему несся торжествующий трубный вой оглоедиков, дорвавшихся наконец до недоеденной туши. Болотистые лягушки ехидно квакали из камышунов.

Шумел лес. Шептал, внушал. Щебетали стрекозунчики и верещали щебетуны. Радостные и несдержанно торжественные чувства властвовали в природе. Но Зигмунд выпадал из торжества матери-природы. Он, как последний хмуроик, брел, волоча нижние, и безвольно рассекал густой вечерний воздух сухим прутиком, таким же безжизненным, как и его настроение. Жизнь казалась совершенно никчемной и безвозвратно загубленной. «А может застрелиться? Прямо у порога этого клюпа?»