/ Language: Русский / Genre:children,

Девочка В Бурном Море Отрывок

Зоя Воскресенская


Воскресенская Зоя Ивановна

Девочка в бурном море (отрывок)

3.Воскресенская

Девочка в бурном море

Часть первая

АНТОШКА

"Вставай, вставай, дружок!"

На платформе Курского вокзала тысячная толпа пап и мам. У перрона готовый к отправке поезд. Пионеры, уткнувшись носами в стекла, нетерпеливо посматривают на часы: нет ничего томительнее последних минут перед отправлением поезда. Родители, стараясь перекричать друг друга, дают последние наставления. Но окна вагонов закрыты, и ребята весело разводят руками: ничего, мол, не слышим... Тысячная толпа мам и пап начинает шептать, и наставления передаются знаками.

Антошка видит, как ее мама мелко-мелко пишет по воздуху указательным пальцем. Девочка кивает головой: "Буду, буду писать каждый день, сколько раз уж обещала!" А вот папа, наклонив голову, размахивает руками, словно плывет в толпе саженками, а затем грозит пальцем. Тоже понятно: "Далеко не заплывать и долго в воде не сидеть". Антошка вздохнула. Ну как папе не стыдно так кривляться, ведь люди, кругом! Она обвела глазами толпу и весело рассмеялась. Не обращая внимания друг на друга, каждый уставился на свое детище, каждый превратился в мимического актера. Вон какой-то дедушка зажал пальцами нос и уши, зажмурил глаза, присел в толпе, потом вынырнул, трясет головой, приложил ладонь к уху, прыгает на одной ноге. Неужели и без этого ребята не знают, что если в ухо попала вода, то надо наклонить голову и попрыгать. А вон какая-то полная тетя пальцем чистит себе зубы и, наверно, забыла, что у нее на руке перчатка; другая женщина срывает воображаемые фрукты, наверное абрикосы, кидает их в рот и, затем схватившись за живот, гримасничает - не ешь, мол, неспелых абрикосов. Смешной народ - родители, посмотрели бы они на себя со стороны - до чего неорганизованны! Лучше бы спели на прощание хором комсомольскую, вспомнили бы свою юность... А погода пасмурная, начал моросить дождь; может быть, он заставит родителей спуститься в тоннель? Но нет - раскрываются зонтики. Под каждый набивается человек по пять, а руки по-прежнему неустанно пишут по воздуху, грозят, машут, обнимают, поглаживают...

Наконец-то раздался долгожданный свисток локомотива. Поезд медленно тронулся. Пионеры в восторге замахали руками, мамы торопливо вытаскивают из сумочек платки, вытирают глаза, грустно помахивают вслед... Поезд ускоряет ход... Папы и мамы остаются на перроне... Теперь можно оторваться от окна, осмотреться, занять свое место, познакомиться с соседями.

У Антошки верхняя полка. Напротив устраивается рыженькая девочка с веселыми глазами.

- Наташа, - протягивает она руку.

- Антошка! Рыженькая фыркнула.

- Ой как смешно! Почему - Антошка?

- Меня зовут Антонина, Тоня, но папа хотел, чтобы я была мальчиком, и прозвал Антошкой. Я привыкла.

Через полчаса девочки стали друзьями, а ночью, когда под потолком загорелась синяя лампочка, они устроились на одной полке и долго шептались - спешили хорошенько познакомиться друг с другом, рассказывали наперебой о событиях школьной жизни, делились воспоминаниями, "когда я была маленькой". Выяснилось, что обе боятся лягушек и тараканов и не страшатся темного леса, могут ночью пойти даже на кладбище, и, наконец, поведали одна другой самые сокровенные девчоночьи тайны, которые можно рассказать только самому близкому другу. У Антошки почему-то всегда находилось много близких друзей, и в конце концов все девчонки в классе владели ее тайнами.

На конечную станцию пионерский поезд прибыл, когда солнце уже клонилось к закату.

Ребята, просидевшие два дня в душных и горячих вагонах, охрипшие от несен, обессилевшие от споров, высыпали из вагонов и, как отроившиеся пчелы, облепили своих пионервожатых. А потом, построившись в ряд, растянулись по яркой, еще не успевшей пожухнуть степи.

Низко над степью проплыл самолет, похожий на любопытного зеленого кузнечика с задранным кверху хвостом. И летчику показалось, что в степи расцвела широкая и длинная бороздка ромашек.

В лагерь притащились, когда солнце присело на край степи и широко раскинуло по горизонту подол алого сарафана.

Старший пионервожатый скомандовал "вольно", и усталость как рукой сняло. Ромашки - белые рубашки помчались к морю, на которое с пологого неба уже соскальзывала темнота. Море шумно дышало, и каждый вздох приносил прохладу. А когда солнце скрылось где-то за степью, с моря пополз холод, и только медленно остывающая земля напоминала о дневном зное.

Антошка вместе со старшими побежала к палаткам. Первый раз в жизни Антошка будет жить в палатке. В двенадцать лет переходишь в категорию старших и словно поднимаешься на высокую ступеньку, с которой дальше видно, на которой чувствуешь себя самостоятельнее, вольготнее.

Утром Антошка проснулась от холода. Ее соседка Наташа спала, завернув голову в одеяло, высунув голые пятки. Антошка пыталась растолкать подружку, но та сердито брыкалась, что-то бормотала, и Антошка, опасаясь разбудить пионервожатую, поспешно натянула сарафан, сверху накинула как плащ одеяло и выскользнула из палатки.

Солнце словно тайным ходом пробралось за ночь под морем и теперь выкарабкивалось из морской пучины.

Антошка замерла в восхищении. Море лежало прямо под ногами спокойное, как туго натянутый серовато-голубой атлас, и только кое-где слегка морщилось. Такой же светло-голубой полог неба был натянут над морем.

Степь спала. Лагерь спал.

И вдруг Антошка заприметила мальчишку. Хрустя галькой, он бежал по дорожке с горном в руках. Взобрался на серебряную от росы трибуну, поднял было горн, да так и застыл - тоже залюбовался морем. Потом взглянул на часы, обратил горн раструбом к зорьке и загорнил: "Вставай, вставай, дружок!" Опустил горн. Огляделся вокруг. Антошка плотнее завернулась в одеяло, прижалась к стволу абрикосового дерева. Солнце развернуло веер лучей. "Вставай, вставай, дружок!" - пропел мальчишка морю, и море сверкнуло, ухнуло и широкой волной лизнуло крутой берег. Горнист повернулся лицом к степи, и, словно по его призыву, над степью затарахтело звено самолетов.

Мальчишка вертелся на трибуне, трубил радостно и пританцовывал на длинных ногах - не то от восторга, не то для того, чтобы согреться от утреннего холодка.

Из домиков, из палаток бежали пионеры. Зазвенели голоса детей и птиц...

Теперь Антошка каждое утро выбиралась из палатки, чтобы один на один встретиться с утренней зарей, чтобы первой услышать, как горнист будит солнце, будит море и степь, будит весь мир. Наташу же самый крепкий сон одолевал к утру.

Девочки сказали, что горниста зовут Витькой.

Витька-горнист знал, что каждое утро он увидит девчонку у восьмой палатки, закутанную в серое одеяло, увидит, как в ее косе вспыхнут первые солнечные искры, и теперь горн все чаще и чаще обращался к восьмой палатке, разговаривал с ней, напевал что-то ей одной.

После горна пятьсот пионеров выстраивались на линейку. Антошка становилась маленьким звенышком в этой шумной и веселой цепи, внезапно затихавшей при подъеме флага. Антошку всегда охватывало чувство восторга, когда алый, трепещущий флаг взвивался вверх по белой мачте, и тогда "я" превращалось в "мы", сливалось с коллективом.

А вечером она искала встречи с горнистом. Но Витька бесследно исчезал. Не было его ни на берегу моря, ни на открытой веранде, где взрослые мальчишки по вечерам сражались в шахматы. Однажды Антошка пошла на танцевальную площадку; хотя танцевать не умела и стеснялась. Там она увидела, что Витька играет на кларнете в пионерском оркестре. И Антошке захотелось немедленно научиться танцевать, танцевать лучше всех, и чтобы Витька-кларнетист играл только для нее одной.

Антошка вступила даже в пионерский хор, который пел в сопровождении оркестра, и теперь ее голос перекликался с кларнетом.

По вечерам, возвращаясь с прогулок, она стала находить у себя на тумбочке то голову подсолнечника с не облетевшими еще Лепестками, похожими на солнечные язычки, то горку почти созревших абрикосов, а однажды перепугалась, увидев на кровати большую змею. Девочки рассмеялись - это была безобидная ящерица-желтопузик.

Встретилась Антошка с Витькой лицом к лицу в море, возле самого буйка. Его загорелое лицо, похожее на начищенный медный котелок, вынырнуло совсем близко. "Поплывем!" - озорно крикнула она и, миновав буек, поплыла в открытое море, словно решив переплыть его. А Витька вырвался вперед и преградил ей путь. "Возвращайся назад! - крикнул он требовательно. - Дальше не пущу!" Антошка нырнула, и, когда всплыла на поверхность, Витька был далеко позади. "Очень прошу, возвращайся назад. Мне надо тебе что-то сказать, очень важное. Вернись!" - кричал он, и Антошка послушалась. "Что ты хочешь мне сказать?" - спросила она. "Скажу, когда выйдешь из воды". "Ну?" - спросила на берегу Антошка, выжимая косу. "Я хотел сказать, что ты сумасшедшая!"

Антошку проработали на совете отряда и на два дня запретили близко подходить к морю. Она мужественно переносила наказание.

Вечером вышла из палатки. По морю протянулась лунная дорожка, и ей захотелось пробежаться по ней, тронуть ладонью круглое лицо луны.

- Побежим? - неожиданно раздался голос Витьки. Он стоял за абрикосовым деревом.

- Побежим, - согласилась Антошка.

Она рванулась вперед, а Витька свистнул и побежал прочь, к своей палатке...

Накануне отъезда Антошка нашла на своей подушке васильки, завернутые в лист бумаги, вырванный из тетради. На листе большими печатными буквами было начертано: "Извини!" И ничего больше. И Антошка не могла понять, за что она должна извинить Витьку. И почему-то это слово разжалобило ее, она долго и неутешно плакала, но даже Наташе не призналась, чем вызваны эти слезы. Первый раз в жизни она не поведала подружкам свою тайну, и подношение приписала другому мальчишке, чтобы девочки не догадались о Витьке...

И вот последний сбор.. Горнист горнит. Отряды строятся. Младшие уже на вокзале. Восьмой отряд идет к автобусам. Чтобы дойти до автобуса, надо топать но лужайке на мост, перекинутый через балку, пересечь сад, подойти к конторе.

На мосту стоит горнист. Изредка он вскидывает горн и горнит: "Прощай, прощай, дружок!"

Антошка идет правофланговой. Как хочется, чтобы горнист перешел на другую сторону моста, не столкнулся бы с ней. Но

Витька не двигается с места. Опустив горн, он ищет кого-то глазами. Антошка едва не задела его плечом.

- Прощай, горнист, - прошептала она.

Витька вздрогнул, и Антошка поняла, что он искал ее.

- До свиданья! - также тихо ответил Витька и, закинув голову, приложил горн к губам и пропел: "Прощай, прощай, дружок!"

Год спустя

Как давно это было! Целый год прошел с тех пор.

Антошка вздохнула, подложила иод локти диванную подушку, удобнее устроилась на подоконнике.

Сегодня, как и в тот день, когда она уезжала в пионерлагерь, моросит дождь. Внизу сквозь сизую дымку пузырится раскрытыми зонтиками набережная. Черные пузыри плывут сплошным потоком: люди на велосипедах под зонтиками едут с работы. Зажатые со всех сторон автомобили вежливо гудят - просят велосипедистов уступить дорогу.

Залив только угадывается за сплошной, серой, непроглядной пеленой дождя и дыма.

И сколько ни лежи на подоконнике, сколько ни смотри - не дождешься, чтобы вдруг очистилась улица и по самой ее середине проехал веселый поезд из автобусов, украшенный флажками, звучащий пионерскими песнями. Милиционер взмахом палочки не прижмет легковые машины к тротуару, не улыбнется, проводив взглядом расплющенные о стекла ребячьи носы.

Ничего этого не дождешься. Потому что здесь нет милиционеров, не ходят пионерские поезда, нет пионерских лагерей, как нет и самих пионеров. Это чужая страна, и называется она Швеция.

Антошка села, обхватила сомкнутыми руками колени. Чудно! Рассказать своим ребятам, так они не поверят: в таком огромном городе всего один дворец, и тот занят королем, и ребята этой страны понятия не имеют, как здорово звучит песня у пионерского костра, взметающего искры до самых вершин деревьев, и не изведали вкуса печеной картошки, пропахшей дымком, и никогда не слышали пионерского горна, который будит по утрам: "Вставай, вставай, дружок!"

А ведь в Москве сейчас на все девять вокзалов шумливыми ручейками стекаются пионерские отряды, и поезда развозят их в самые что ни на есть живописные места страны. По всем железным дорогам изо всех городов бегут, спешат пионерские поезда, и машинист, подъезжая к станции, по старой привычке насвистывает: "Вставай, вставай, дружок!"

Антошка даже тихонько взвыла - до того ей захотелось к ребятам и таким вдруг потерянным счастьем представился ей пионерский отряд, лагерь на Азовском море. Как это она раньше не понимала, что все это было чудо, и как это она могла обрадоваться, когда узнала, что отца ее посылают на работу в Швецию и она вместе с родителями отправится за границу.

Улетали они в марте 1940 года. Москва запомнилась Антошке нарядной, в сияющих снегах. До Швеции летели шесть часов. Летели над Балтийским морем. Оно лежало внизу серое, стылое, придавленное льдами. Гудели моторы, и Антошке чудилось - они пели: "Прощай, прощай, дружок!"

В Стокгольме Антошка с жадным любопытством всматривалась в новый для нее мир. Красивый город, что и говорить, куда ни пойдешь - всегда выйдешь к морю: город расположен на островах, а острова соединены между собой мостами. Был и такой мост, за переход по которому нужно платить деньги. Антошка шагала по нему медленно-медленно и не переставала удивляться, как это мост может принадлежать одному человеку. Ей почему-то представлялось, что на ночь владелец втаскивает мост в огромный сарай и запирает его на большой висячий замок.

И незаметно в обиход вошло новое слово "приватный", что значит частный, негосударственный. А Антошка понимала это слово как "несправедливый".

Были частные парки, стадионы, театры, школы, больницы и даже леса и проезжие дороги. Разве это справедливо? Все в этой стране было ново, интересно и все же несправедливо.

Торговые улицы города были похожи на коммунальные квартиры. Под крышей одного дома множество магазинов. Были магазины большие, в несколько этажей, были и такие, что трем покупателям повернуться негде. И все они зазывали к себе покупателей и хвастались, что в их магазине самые лучшие товары. Зазывали не голосом - - это считалось в двадцатом веке неприличным, а яркими световыми фокусами и сказками: "Вы лысый? Это поправимо употребляйте наш лосьон для ращения волос, и вы обретете пышную шевелюру!", "Мойтесь нашим мылом, и вы станете красивой и загадочной, как кинозвезда Грета Гарбо!",, "Только у нас вы можете получить наслаждение от чашки ароматного кофе", "Только в нашем магазине вы можете купить себе элегантный плащ". Антошку возмущало это вранье. В каждом магазине надо было торговаться: выпрашивать, чтобы отдали подешевле. Антошке стыдно было торговаться, она всегда тянула маму за рукав, шептала ей, чтобы она не унижалась, а Елизавета Карповна потом выговаривала, что незачем деньги на ветер бросать, что здесь не Москва и здесь продают "с запросом".

Утром Антошка с опаской ходила в лавочку за продуктами. Утром улицы предоставлялись собакам. Это были не какие-то дворняжки, которые без толку гавкали, бросались на прохожих или старались тяпнуть за колесо велосипеда. Нет, по тротуарам прогуливались благовоспитанные псы с медалями на ошейниках. Зимой их закутывали в суконные попоны, а совсем маленьких собачонок хозяйки носили в меховых муфтах. На рынке для этих собак покупали парную печенку, самое нежное мясное филе, в игрушечных магазинах продавались собачьи игрушки, сделанные из твердой резины: кости с кусочком мяса, кошки, птицы, мячики. В этой стране был даже настоящий живой король. Звали его не по имени и отчеству - в Швеции вообще по отчеству никого не зовут, - а просто Густав V. Был принц и принцессы. Антошка читала о королях только в сказках и хорошо знала шахматных короля и королеву, но никогда не думала, что ей придется увидеть живого короля.

* * *

Однажды Антошка с мамой отправились в королевский дворец. Их туда, конечно, никто не приглашал. Они пошли как экскурсанты, как ходят у нас осматривать в Ленинграде Зимний дворец, Петергоф. Во дворце ничего интересного не было. В длинных залах по стенам стеклянные горки, в них выставлены сервизы и статуэтки - подарки разных королей, а на стенах картины.

У входа во дворец шагала стража. Вот это было интересно.

Часовые в черной форме и отливающих золотом, блестящих касках походили на древних рыцарей. С длинным ружьем в правой руке, глядя прямо перед собой, они шагали, не сгибая ног в коленях. Антошка поглядывала вокруг - не покажется ли король, но король не появлялся.

Несколько дней спустя они гуляли с мамой в Дьюргордене - зоопарке, где собраны птицы и звери, обитающие в Швеции. Навстречу по дорожке шел высокий старик в сером костюме, с теннисной ракеткой под мышкой. Антошку поразили его рост и худоба.

Рядом с ним шла молодая женщина в модном спортивном костюме, в туфлях на каучуке.

- Это шведский король и принцесса, - шепнула мама. Антошка сначала подумала, что мама шутит. Как? Король без короны и мантии, принцесса в шляпке и в туфлях на каучуке? И никто не кричит: "Да здравствует король!" И никто не падает ниц. Антошка была разочарована.

Настоящий король и... теннисная ракетка. Настоящая принцесса и... туфли на каучуке.

- Это современный король, - объяснила Елизавета Карповна Антошке, - и сейчас не модно носить на улице корону и мантию.

Густав V всю жизнь играет в теннис и никогда не проигрывает. Даже первоклассный теннисист, известный актер Карл Гер-хард играет с ним в.поддавки. Обыгрывать короля считается неэтичным даже чемпионам, но на эстраде тот же Карл Герхард высмеивает короля за его страх и преклонение перед Гитлером и предупреждает, что в этой игре с фашизмом его величество может проиграть страну.

Все было необычно и диковинно в этой стране. Даже движение по улицам было по левой, а не по правой стороне. Не только Антошка, но и папа с мамой часто путали левую и правую стороны. Антошка на перекрестках всегда на секунду зажмуривалась и повторяла про себя: "Сначала посмотри направо, потом налево", а открыв глаза, мотала головой и наугад бежала через улицу.

Часто к папе в гости приходили советские инженеры, которые принимали машинное оборудование на шведских заводах. Они тоже рассказывали удивительные вещи. Среди рабочих фашисты имели своих агентов. Честные рабочие старались как можно лучше выполнять советские заказы, а фашисты норовили навредить, подсыпали песок в литье, чтобы станки были непрочные. Казалось, хозяин, который получал от советских заказов большие барыши, должен был поддерживать честных, порядочных работников, а он любезничал с фашистами, потому что выгнать фашистов и остаться один на один с революционными рабочими было еще страшнее. И капиталисты, оказывается, были вовсе не жирные и не пузатые, почти все они занимались спортом, многие мечтали о победе фашизма во всем мире, но были и такие, которые боялись Гитлера и желали, чтобы в войне победила Англия.

Все было очень сложно в этом чужом мире!

* * *

Антошка лежит на подоконнике и смотрит вниз на улицу. Интересно было только первые месяцы, а теперь мучительно хочется домой. Наступило лето, а она сидит дома и учит правила шведской грамматики, мама на кухне гремит кастрюлями и напевает какую-то грустную шведскую песенку.

Елизавете Карповне здесь тоже тоскливо. Она врач, а сюда приехала как жена и, чтобы не погибнуть от скуки, стала преподавать английский язык в советской школе. Вместе с Антошкой они решили изучить шведский язык. Сейчас для всех каникулы, а Антошка каждый день зубрит.

Антошка смахнула слезинку со щеки, тяжело вздохнула, уткнулась в грамматику, вчиталась в упражнение по диктанту, и вдруг ее одолел неудержимый смех. Она сползла с подоконника и, сидя на полу, читала и смеялась до коликов в животе.

- Антошка, что с тобой? - выглянула из кухни Елизавета Карповна. - Что ты за книжку читаешь?

- Мамочка, послушай только, какая наша Москва! Ты ничего не знаешь. Умрешь со смеху! - Антошка, захлебываясь, читает: - "Центральная часть Москвы называется Кремль. Башни Кремля украшены звездами и полумесяцами. Вот по улице идет купец, на пальце у него блестит драгоценное кольцо. За ним увязался оборванный цыганенок, он хочет стащить у купца кольцо. Но на выручку к торговцу приходит детектив..."

Антошка повалилась на диван, задрыгала ногами. Мама тоже не удержалась от смеха, но строго сказала:

- Антошка,брось кривляться, окна открыты, неприлично так громко смеяться.

Антошка села на диван, вытерла слезы и также строго ответила:

- А вдалбливать в голову шведским ребятам, что у нас на кремлевских башнях полумесяцы, в Москве купцы и оборванные цыганята, - это прилично? Лучше бы рассказали им про наш Дом пионеров, про Детский театр.

- Да, - согласилась мама, - очень плохо здесь знают нашу страну...

- И, по-моему, не любят.

- Это потому, что не знают. Ведь любишь то, что хорошо знаешь!

- Ой, мама! - Антошка обвила руками мать за шею. - Я так хочу домой, к ребятам, в пионерлагерь, в школу. Я не хочу учить шведский язык, хватит с меня английского. Обещаю учиться на одни пятерки, быть образцово-показательной дочерью, каждый день мыть шею... Ну до чего же здесь скучно!.. Мамочка, оставайся ты с папой, а меня отпусти одну: я поеду к тете Люде в Харьков. Писать обещаю каждый день.

- Мне самой здесь, Антошка, горше горького. Я скоро потеряю право называться врачом. Ух, как я соскучилась по своей больнице, по белому халату, по Москве, по театрам...

Несостоявшаяся прогулка

Не часто выпадает человеку удовольствие провести целый день в море, на большой парусной яхте, устроить на острове пикник, вдоволь поиграть в волейбол, пошуметь и без оглядки посмеяться среди своих людей, без посторонних глаз.

День обещал быть интересным и веселым. Антошка шагала с папой и мамой по тихим, еще сонным улицам Стокгольма и с удовольствием ощущала на плече ремешок от сумки, в которую был уложен новехонький купальный костюм и резиновая шапочка, а в сетке покачивался волейбольный мяч.

С моря дул прохладный ветер, и Антошка, придерживая на голове панаму, мечтала вслух:

- Как мне хочется, чтобы сегодня на море разыгралась буря - целых двенадцать баллов...

- Многовато, - перебил, смеясь, папа.

- Я хочу, чтобы море грохотало и бушевало и чтобы мы к вечеру пристали к необитаемому острову и провели там несколько дней.

- Нет, бурявовсе не обязательна, - возразила мама.

- Ну что-нибудь такое, о чем можно будет рассказать ребятам, какое-нибудь необыкновенное приключение, - не унималась Антошка.

Через месяц они с мамой уедут в Москву. Так решено на семейном совете. "Иначе Антошка без сверстников, без настоящей школы здесь одичает", сказала мама. И мама стосковалась по белому врачебному халату, по своей больнице. Папа останется здесь пока один.

Город словно спал. Все магазины по воскресеньям закрыты, и только по дорогам, ведущим за город, тянулась бесконечная вереница велосипедистов с рюкзаками за плечами, люди ехали за город отдыхать в прохладных лесах, на берегу озер.

- Мы с тобой будем плавать вперегонки, - предложила Антошка папе.

- Согласен, но давай договоримся с мамой, чтобы она нас не компрометировала и не кричала бы: "Не заплывайте далеко, утонете!"

- Боюсь, что ваши соревнования не состоятся! - смеялась мама. - Папа просидит с удочками и смотает их, когда яхта будет готова к отплытию.

Навстречу по пустынной улице стремительно шагал мужчина. Полы пальто развевались от быстрой ходьбы, тени от каштанов плясали по его лицу.

Антошкин папа остановился.

- Господин Кляус! Куда вы так спешите? Уж не на рыбную ли ловлю?

Кляус замедлил быстрый ход, рубанул рукой вверх и хрипло прокричал:

- Хайль Гитлер!

Антошкин папа добродушно рассмеялся:

- Ну, это уж слишком! С каких это пор я стал вам товарищем по вашей партии?

Кляус сощурил большие серые глаза, и что-то злобное, торжествующее мелькнуло в них.

Скороговоркой, словно отдавая команду, он сказал какие-то немецкие фразы, затем снова вскинул руку, еще громче крикнул: "Хайль Гитлер!" - и помчался дальше.

Антошкин папа посмотрел ему вслед и пожал плечами.

- С ума, что ли, спятил? Отлично говорит по-русски, а сейчас забормотал по-немецки, и это фашистское приветствие...

- Кто он? - спросила Елизавета Карповна.

- Работник германского торгового представительства, часто бывает в нашем торгпредстве, хорошо говорит по-русски. Позавчера схватил меня за пуговицу пиджака и целый час убеждал, что пакт о ненападении связал Германию и Советский Союз на вечные времена, а потом принялся доказывать, что национал-социалистическая партия и коммунистическая добиваются одних и тех же целей. Я еле спас свою пуговицу и ответил ему, что деловые отношения и государственные пакты - одно, а цели у наших партий разные.

- Противный тип, - с презрением сказала Антошка. - Как он смеет лезть со своим "хайльгитлером"?

- Может выпил лишнее, - махнул рукой папа. - Черт с ним! Завтра придет извиняться.

- Он что-то говорил о Гитлере и России, - сказала мама, - но что именно, я не могла разобрать.

- Наверно, о пламенной любви Гитлера к России, - насмешливо сказал отец.

С улицы Карлавеген свернули на Виллагатан.

В этот ранний час Виллагатан была самой оживленной. На этой улице был дом представительства Советского Союза, и советские люди с детьми, празднично одетые, шли к своему дому, где был назначен сбор. Малыши тащили надувных резиновых крокодилов, черепах, сачки для ловли бабочек. Мужчины запаслись удочками и спиннингами; у одного на руке болталось ведро для будущей ухи; женщины несли в плетеных корзиночках бутерброды, консервы, лимонад. Предстоял веселый праздник всей советской колонии.

Небольшой четырехэтажный дом Советского полпредства на Виллагатан стоит в окружении высоких тополей. На фронтоне здания в лучах солнца сверкает квадратная медная доска с выгравированным на ней гербом Советского Союза и надписью: "Полномочное представительство Союза Советских Социалистических Республик".

Еще на тротуаре, перед самой калиткой полпредства, человек стоит на шведской земле, но достаточно ему сделать один шаг, переступить за калитку, и он уже на советской земле, где действуют советские законы, куда без приглашения и разрешения не может ступить никто из посторонних. Это кусочек советской земли, особенно дорогой и Почитаемой на чужбине. Дом Советского полпредства с двором и палисадником экстерриториальны, то есть неприкосновенны, и кажется, что здесь и солнце светит по-иному, и воздух другой...

Советские люди заполнили дворик полпредства. Со второго этажа сквозь закрытые окна пробивался дробный стук пишущей машинки. Какая-то срочная работа была в этот ранний час у полпреда. Наверное, Александра Михайловна Коллонтай диктовала какую-нибудь докладную записку и спешила закончить ее, чтобы вместе со всей советской колонией отдохнуть в этот погожий июньский день.

Уборщица полпредства Анна Федоровна унимала ребятишек: "Тсс, тише вы, всю Швецию разбудите! Не думайте, что раз вы на экстерриториальном дворе, так вас за забором не слышно".

Слово "экстерриториальный" Анна Федоровна произнесла четко, и звучало оно особенно торжественно и значительно.

Женщины допытывались, чем Анна Федоровна моет окна, - стекла сверкают на солнце, как хрустальные. "Известно чем, - отвечала она, - руками, ну, а в воду добавляю нашатырный спирт и протираю мягкими льняными тряпками. Как же иначе - ведь это не какое-нибудь там буржуйское, а Советское представительство. Наш дом должен сиять!" - говорила она, оглядывая любовным хозяйским глазом сверкающие медные ручки и гранитный цоколь здания, вымытый накануне мылом и щетками.

Анна Федоровна была первой певуньей в советской колонии, но пела редко, чаще мурлыкала себе под нос, убирая по утрам комнаты полпредства. "Голос у меня очень сильный, ему нашей экстерриториальности мало", говорила она и мечтала в день отдыха где-нибудь в открытом море на яхте отвести душеньку, перепеть все "страданья".

Окно, за которым стрекотала пишущая машинка, распахнулось, и выглянула Александра Михайловна Коллонтай.

- Товарищи, прошу зайти ко мне в приемную. Всех, всех - и женщин и детей. - Голос полпреда звучал как-то странно: обычно Александра Михайловна здоровалась со всеми, каждого малыша окликала по имени, спрашивала, все ли здоровы, у всех ли хорошее настроение...

...На втором этаже - рабочий кабинет полпреда и приемные комнаты. Дежурный пригласил всех в голубую гостиную. Здесь действительно было все голубое: и обтянутая атласом мебель, и пушистый ковер, и портьеры. Над белым роялем висел портрет Александры Михайловны, написанный в синих тонах. По стенам картины, в которых много синего неба, воды и прозрачного голубого воздуха.

Все с тревогой смотрели на высокую двустворчатую дверь, ведущую в кабинет полпреда.

Александра Михайловна вышла стремительной походкой.

Антошка отметила, что синие глаза Александры Михайловны были сегодня совсем темные, рука теребила цепочку от лорнета. Александре Михайловне шел семидесятый год, но Антошка, которой даже тридцатилетние женщины казались очень пожилыми, Александру Михайловну не считала бабушкой. Было в этой невысокой улыбчивой женщине особое обаяние, которое влекло к ней сердца детей и стариков, мужчин и женщин. "Ленинская школа у Александры Михайловны, потому и любят ее", - говорила Елизавета Карповна, которая часто заходила к ней, чтобы послушать сердце, измерить давление и просто по душам поговорить.

Но сейчас Александра Михайловна была иная - строгая и сильная и показалась Антошке высокого роста.

Коллонтай подошла к столику и тяжело оперлась на него. Ей предложили стул, но она покачала головой и обвела собравшихся внимательным взглядом больших синих глаз, в которых притаилась тревога.

- Дорогие мои, - начала она и сделала длинную паузу. Елизавета Карповна поняла, что Александра Михайловна справляется сейчас с сердечным приступом. Красные пятна зардели на ее щеках и шее. Елизавета Карповна сделала движение к ней, но Александра Михайловна уже оправилась, выпрямилась и продолжала:

- Товарищи дорогие, беда разразилась над нашей Родиной... В зале наступила такая тишина, что зазвенело в ушах.

- Сегодня на рассвете фашистская Германия совершила злодейское нападение на нашу страну. По всему фронту, от Балтики до Черного моря, идут бои. Германская авиация бомбардировала наши аэродромы, города и деревни. Наш народ понес первые жертвы.

Антошка прижалась к отцу.

Все не отрываясь смотрели на своего полпреда и хотели по ее лицу, по движению пальцев, по тону ее голоса узнать больше, чем она сказала.

- Да, - словно отвечая на мысли людей, продолжала Александра Михайловна, - мы выстоим, мы победим - не победить мы не можем, но борьба будет тяжелая, и победа теперь зависит от усилий каждого советского человека.

Заплакали малыши - почувствовали тревогу взрослых.

Потом стали выступать. Говорили коротко и гневно. Зашелестела бумага. Мужчины, словно сговорившись, что-то писали в блокнотах, притулившись на подоконниках, разложив листки на рояле или просто приложив их к стене. И все протягивали свои листки Александре Михайловне. Это были заявления о посылке на фронт.

Коллонтай знаком руки остановила их.

- Мы здесь тоже на фронте, и наша работа здесь очень нужна Родине.

Встревоженные бедой люди пытались уяснить себе и размеры опасности, и кто будет нашими друзьями в этой войне, и кто пойдет против нас вместе с фашистской Германией.

Александра Михайловна объяснила обстановку. Западный сосед Швеции Норвегия вот уже полтора года оккупирована немцами. Норвежский король Хокон VII и правительство эмигрировали в Англию. Немцы нашли в Норвегии уголовника и авантюриста Квислинга и сделали его "премьер-министром". Восточный сосед Швеции - Финляндия, очевидно, выступит на стороне Германии. Сама Швеция будет придерживаться своей старой политики нейтралитета, то есть не примет участия в войне ни на чьей стороне. Может ли Германия оккупировать Швецию? Едва ли. Все силы гитлеровцев брошены против Советского Союза, и вряд ли у них найдется тридцать лишних дивизий, чтобы направить против шведов. Как поведут себя Англия и Америка? Будем надеяться, что они станут нашими союзниками. Англия уже около двух лет находится в состоянии войны с Германией, ее народ сильно пострадал от фашистских бомбардировок.

- В городе сейчас поползут слухи самые невероятные, - предупредила Коллонтай, - буржуазные газеты будут полны лживых сообщений. Не поддавайтесь панике, друзья, ведите себя с достоинством. Я каждый день буду информировать вас. Слушайте московское радио.

Александра Михайловна ушла к себе в кабинет. Люди не расходились.

Сердце у Антошки гулко билось. Война - это страшно! Но взрослым свойственно преувеличивать опасность. Неужели они не понимают, что Красная Армия встанет сейчас грозной стеной на пути врага?.. Пионервожатый Костя не раз объяснял им в школе, что, если фашисты попробуют сунуть свой поганый нос в наш советский огород, мы им так ответим, что от них одна пыль останется. А то нет? Пытались же четырнадцать держав уничтожить молодую Советскую Республику - не вышло. А тогда и оружия было мало, и не все сознательные были. А сейчас каждый комсомолец будет Чапаевым, а оружия у нас ого-го-го! А у фашистов что? На геройские подвиги они не способны, и оружия больше нашего у них быть не может. Это факт!

Напрасно беспокоятся люди. Антошка твердо знает, что Красная Армия одолеет гитлеровские полчища, и очень скоро. А германские рабочие? Они должны восстать и смести фашизм, так же как русские рабочие в Октябрьскую революцию смели царизм. Может быть, в Берлине уже идут баррикадные бои. Пройдет неделя, две, и Гитлер отдаст ключи от Берлина главнокомандующему Красной Армии. Ведь были даже в древности такие случаи. Уж что-что, а по истории у Антошки всегда была пятерка.

Но ведь и Александра Михайловна историю не хуже Антошки знает. Почему же она так встревожена? Почему она говорит, что война будет трудной? И у всех взрослых лица такие суровые и напряженные. Может быть, высказать им свои соображения? Но кто будет слушать ее, девчонку?

Расходились из полпредства поздно вечером.

Продавцы газет визгливо выкрикивали новости о победном марше гитлеровских войск в России, люди расхватывали вечерние газеты.

Сияли, подмигивали яркие огни рекламы. Из ресторанов неслись звуки джаза.

НОЧНОЙ ДИКТАНТ

(Отрывок)

...Бой кремлевских курантов!

Живя в Москве, их даже не слышишь и о них не думаешь. Но вдали от Родины, на чужбине, в какой бы точке земного шара ни находился советский человек, всегда, когда московское время приближается к двенадцати, он включает радиоприемник и с большим волнением ждет этого размеренного и спокойного сигнала Родины. Прижмет человек наушники покрепче к ушам и слышит стук сердца матери-Родины и знает, что это тебе она подает сигнал, напоминает о том, что ты сын великой страны, что° Родина помнит о тебе, верит и знает, что ты выполнишь свой священный долг.

Антошка ждет, напрягая слух.

Московская волна! Она катит к ней, к Антошке, смывает на пути грязные потоки лжи и клеветы и сейчас чистой струей забьет в радиоприемник.

Вот он, стук большого сильного сердца... Гудки автомобилей... Нежный перезвон курантов... Тишина... И, уверенный, спокойный, разносится над планетой бой кремлевских часов. Плывет над землей величественный, крепнущий с каждым ударом звон курантов.

Антошка замерла. После двенадцатого удара сквозь вой трещоток прорывается голос усталого, но сильного человека - мягкий баритон московского диктора.

"Здравствуйте, товарищи!" - слышит Антошка.

- Здравствуйте, товарищ диктор! - радостно откликается она.

"Приготовьтесь записывать".

- Готова! - отвечает Антошка, подвигает поближе бумагу, выравнивает отточенные карандаши.

"В течение семнадцатого октября продолжались упорные бои с противником на всем фронте... Немецко-фашистские войска продолжали вводить в бой новые части... Храбро и мужественно сражаются советские летчики против озверелого фашизма. Под Москвой сбито шестнадцать немецких самолетов"...

Антошка пытается представить себе картину воздушного боя под Москвой, а в памяти возникает воздушный парад на Тушинском аэродроме, куда она каждый год ходила с папой и мамой. Кувыркаются под солнцем, как воздушные гимнасты, серебряные самолеты, выделывая фигуры высшего пилотажа - "бочка", "штопор", "мертвая петля"... Медленно плывут тяжелые- самолеты. Разноцветные парашюты плавно опускаются на зеленый луг, и из них, как Дюймовочки, возникают парашютисты и парашютистки в голубых комбинезонах. А как все это происходит на войне? Как сбивают самолеты?

"Образцы мужества и героизма показывают артиллеристы, танкисты..." записывает Антошка.

И ей представляется парад на Красной площади. Прошли слушатели военных академий, боевые марши сменил вальс, прогарцевали кавалеристы. На площади наступает торжественная пауза, и вдруг тишину разрывают грохочущие, дымящие, украшенные флажками танки, за ними катят зеленые пушки, площадь заполняется чадом, но его быстро разгоняет ветер.

На войне все не так. Антошка это понимает. Но как? Как ведут бой танки, как загораются эти бронированные чудовища? Как стреляют нарядные зеленые пушки? Этого Антошка не знает и представить не может...

* * *

Зоя Ивановна Воскресенская родилась 28 апреля 1907 года на станции Узловая Тульской области в семье железнодорожного служащего.

Трудовая, самостоятельная жизнь будущей писательницы началась рано. Четырнадцатилетней девочкой она начала работать курьером, потом библиотекарем в воинской части. Одновременно училась в вечерней школе рабочей молодежи. Через некоторое время по комсомольской путевке 3. Воскресенская была направлена политруком в колонию малолетних правонарушителей. В 1928 году Зоя Ивановна приехала в Москву, поступила сначала на рабфак, затем в текстильный институт. В 1929 году начала военную службу в рядах Советской Армии и за 26 лет прошла путь от рядового бойца до полковника.

Находясь на дипломатической работе за рубежом, 3. И. Воскресенская долгое время работала- вместе с А. М. Коллонтай, часто встречалась с В. М. Смирновым, Н. Е. Бурениным, Г. С. Соколовым, Л. П. Парвиайнен, М. Ф. Фофановой - известными революционерами, соратниками В. И. Ленина.

Постепенно у писательницы накапливались документы, наблюдения интересный фактический материал, который потом был использован ею при работе над книгами о В. И. Ленине - "Сквозь ледяную мглу" (1962), "Встреча" (1963) и "Утро" (1967).

3. И. Воскресенская первой в детской литературе стала писать о матери В. И. Ленина. Образ Марии Александровны Ульяновой стоит в центре повести "Сердце матери" (1965).

Среди произведений, созданных 3. Воскресенской, рассказы о современной жизни детей - "Ленивое солнце", "Первый дождь", веселая юмористическая повесть "Зойка и ее дядюшка Санька", повесть "Пароль - Надежда" (1972), посвященная детским и отроческим годам Надежды Константиновны Крупской.

Важное место в творчестве 3. И. Воскресенской занимает повесть из времен Великой Отечественной войны - "Девочка в бурном море" (отрывки из этой книги помещены ниже). Над этой повестью писательница работала 5 лет (1965 - 1969). "Если жизнь - море и маленький человек в ней подобен мореплавателю, учащемуся управлять своим суденышком, то война - это буря, ураган, циклон. Думается, именно так, помимо буквального смысла, и следует понимать заглавие повести: "бурное море" - это вздыбленная, раскрученная войной жизнь, причем жизнь тем более смятенная, сложная, что она идет вдали от Родины", - пишет известный критик И. П. Мотяшов. Анализируя повесть, он подчеркивает: "Пожалуй, наша советская литература для детей, отнюдь не страдающая тематической бедностью, еще не имела такого произведения, где бы образ советского ребенка, пионерки, живущей волею обстоятельств в капиталистическом мире, был бы раскрыт с такой исчерпывающей полнотой, был бы показан в таком богатстве реальных связей и конфликтов...

Мир буржуазный и мир социалистический сравниваются в повести не по чисто внешним признакам (кто где сколько получает и что на свою зарплату может купить - сравнение, упорно навязываемое нам буржуазными социологами), а по коренному своему существу: по тому, какой мир человечнее, более дает для счастья человека...

Цель Воскресенской - и она ее достигает - вызвать у юного читателя гордость за свою социалистическую Родину, Советскую страну, поднявшую над планетой алое знамя пролетарской революции, указывающую человечеству путь к действительному счастью, отстоявшую мировую культуру в небывалой схватке с фашизмом.