/ / Language: Русский / Genre:sci_history / Series: За линией фронта. Мемуары

Германская армия на Западном фронте. Воспоминания начальника Генерального штаба. 1939-1945

Зигфрид Вестфаль

Генерал Зигфрид Вестфаль возглавлял штабы знаменитых военачальников – он служил у Роммеля в Северной Африке, затем у Кессельринга в Италии и у Рундштедта во Франции. Автор дает детальное описание событий с точки зрения немецкого командования, рассказывает о ситуации, сложившейся в армии во время двенадцатилетней диктатуры национал-социалистов, говорит о том, насколько ограниченной оказалась свобода действий военачальников. Проницательный наблюдатель, Вестфаль показывает историю германской армии изнутри и дает скрупулезный анализ событий, очевидцем которых он был на полях сражений Второй мировой войны.

Литагент «Центрполиграф»a8b439f2-3900-11e0-8c7e-ec5afce481d9 Германская армия на Западном фронте. Воспоминания начальника Генерального штаба. 1939-1945 Центрполиграф М. 2007 978-5-9524-2874-4

Зигфрид Вестфаль

Германская армия на Западном фронте. Воспоминания начальника Генерального штаба. 1939-1945

Предисловие

В этой книге я хочу рассказать о подспудной истории германской армии в Третьем рейхе. Моя точка зрения – это взгляд профессионального солдата, который вступил в немецкую армию в конце Первой мировой войны и оставался в ней до роспуска армии.

Описывая кампании против западных союзников, в которых я принимал участие в качестве офицера германского штаба[1], я придерживался трезвого и объективного изложения событий, которые сохранились в моей памяти и записях, стремясь служить лишь истине и пытаясь избежать преувеличений.

Поскольку положение германского солдата при правлении Гитлера нельзя понять, просто изучая события Второй мировой войны, фактическая часть этой книги предваряется разделом, в котором я пытался разъяснить психологическую ситуацию в армии во время двенадцатилетней диктатуры национал-социалистов, те глубинные причины, которые заставляли солдат служить Гитлеру и его режиму.

Из этих записок будет понятно, как германская армия, равно как и ее противники, оказалась втянутой в водоворот событий, которые роковым образом стали происходить вслед за приходом Гитлера к власти, на сколько ограниченной была свобода действий военачальников как в мирное, так и в военное время и как туго они были скованы всевозможными путами.

В этой книге будет говориться исключительно о сухопутной армии, однако это сознательное ограничение не следует воспринимать так, что другие службы в какой-то мере противопоставляются друг другу.

Также я не хочу никого ни защищать, ни оправдывать, но лишь объяснить и внести свой вклад в более объективное понимание происходящих событий. Возможно, книга прояснит некоторые ложные, зачастую раздражающие и глубоко укоренившиеся предубеждения, которые являются результатом односторонней пропаганды. Пусть она, таким образом, послужит делу мира, ибо настоящий и долговечный мир невозможен без понимания. Этот мир, который должен возобладать, – главное желание не только немецкого народа, но также его бывших солдат, которые видели и испытали на себе, день изо дня и год из года, ужас и страдания, неумолимость современной войны. Высказывание фельдмаршала графа Гельмута фон Мольтке сегодня звучит более чем актуально: «Каждая война, даже самая победоносная, является бедствием для народа; ибо никакое завоевание земли или денег не возместит жизни людей и не уменьшит скорби осиротевших».

Часть первая

ГЕРМАНСКАЯ АРМИЯ В ТРЕТЬЕМ РЕЙХЕ

Глава 1

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ

Солдаты и политики

При кайзере главной заповедью солдат была преданность Верховному главнокомандующему армией. Во время Первой мировой войны германские войска продолжали сражаться, пока кайзер не покинул армию. И только после этого политики получили некоторое влияние в вооруженных силах.

Весной 1919 года место старой армии заняли «временные оборонительные войска», которые были учреждены в конце войны для защиты и укрепления восточных границ. Кроме того, существовал так называемый «фрайкор» – добровольческий корпус. Вначале никакой верховной власти не было. Ни прусский военный министр, генерал Рейнхардт, ни позже министр обороны Носке не были достаточно сильны, чтобы объединить различные войска. Это стало возможно лишь после Капповского путча, который ясно показал настроения, преобладавшие среди германских солдат. Когда во главе вновь образованной армии рейха стал генерал фон Зект, способности которого в полной мере признали не сразу, он устранил опасность, исходящую от «фрайкор» корпуса, распустив его и применив там, где было нужно, силу; категорически отказался принимать радикально настроенных людей в армию, даже если они представляли ценность как военные. И сверх того, он запретил политику. Его целью было создать армию, свободную от какого бы то ни было политического влияния, не важно – справа или слева. Таким образом, армия рейха стала и оставалась абсолютно надежным инструментом первой Германской республики. Это было продемонстрировано не только во время Мюнхенского путча в 1923 году, но также во время широко известных событий 5-го артиллерийского полка в Ульме в 1930 году, когда несколько молодых офицеров пытались вести нацистскую пропаганду в ответ на запрет политических действий и выступлений. Многочисленные попытки коммунистов повлиять на войска в равной степени оказались безуспешными.

У солдата не было права голоса, и он не был заинтересован ни в каких партиях. Он не имел политических амбиций, и его не касались никакие политические события. Полная изоляция армии от политической жизни народа поощрялась политиками Веймарской республики, ибо это исключало влияние на нее бесчисленных политических партий и ее не могли использовать в качестве инструмента революционной борьбы. Фактически у армии не было связей ни с одной из партий. Исторически доказано, что армия не принимала ни малейшего участия в так называемом «захвате власти» 30 января 1933 года.

Единственное, чему были преданы германские офицеры и солдаты послевоенной армии, – это их отечество, и такое отношение внесло существенный вклад в то, что Германия успешно избежала бедствий, угрожавших ей в течение первых бурных лет после 1918 года. Тем не менее нельзя сказать, что все офицеры 100-тысячной сильной армии были убежденными республиканцами. Несмотря на тот факт, что сердца многих, наиболее зрелых из них, все еще тяготели к монархии, они оставались верными клятве преданности новому государству. Консервативные элементы офицерского корпуса были не самыми плохими защитниками республики.

Между тем в конечном итоге принцип Зекта об аполитичном солдате зашел слишком далеко. Результатом явилось безразличное и даже некритичное отношение к политическим вопросам среди высшего офицерства. Резкая разделительная линия пролегла между военным и политическим секторами, которую не разрешалось переходить солдату; впрочем, у него и не было ни малейшего желания делать это. Но все же то, что было правильно и достойно похвалы при демократической республике, имело непредвиденные и роковые последствия при диктатуре.

Для того чтобы справедливо судить о трагических событиях, которые вскоре последовали, необходимо признать, среди всего прочего, следующее: начиная с 1932 года Германия не только страдала, как весь остальной мир, от серьезного экономического кризиса, но, судя по всему, существовала еще и огромная, вполне реальная угроза коммунизма. Устранение этой опасности главным образом путем быстрой ликвидации безработицы не могло не вызвать у армии сочувствия. Дробь нацистских барабанов также вызывала искренний отклик, как и возвращение старых национальных знамен, красного, белого и черного цветов. Нельзя отрицать, что красный, белый и золотой флаг не был популярен в армии; дискредитация его, годами осуществлявшаяся определенными кругами, не могла не оказывать влияния. Международная политика Гитлера поначалу вылилась в грандиозный успех, который возбудил большие ожидания и безграничное доверие среди народа, особенно потому, что эти успехи не были оплачены кровью. Все это постепенно завоевывало армию и привлекало ее на сторону Гитлера. Солдат ослепила собственная политическая невежественность, и они не смогли рассмотреть сатанинскую сущность характера и поступков диктатора.

Более того, было бы глупо утверждать, что установление военного паритета без кровопролития не было воспринято с радостью. Однако надо сказать, что и желания отвоевывать силой оружия территории, потерянные в результате подписания Версальского договора, у солдат тоже не было. Они не горели желанием вновь увидеть армию, занимающую главенствующую роль. Высшее офицерство больше было озабочено неспособностью плохо вооруженной 100-тысячной армии защищать границы Германии, в особенности если бы Польша и Чехословакия вели себя более активно, что в то время легко могло бы привести к войне. Хотя, разумеется, в армии испытывали значительное моральное удовлетворение от сознания того, что Германия вновь имеет равные права в сообществе наций.

Тогда часто говорили, что офицеры поддерживали Гитлера в надежде на продвижение по службе. В некоторых случаях это, конечно, так, однако в целом это неверно. Так, глава армейского директората генерал фон Хаммерштейн, занимавший этот пост до 1934 года, был широко известен как заклятый противник Гитлера. Такое же отношение к Гитлеру было и у сменившего его генерал-полковника фон Фрича. Сопротивление нацистскому влиянию начало ослабевать лишь после устранения фон Фрича, и в продолжение войны оно постепенно угасло, когда в армии не оказалось собственного лидера.

Рекрутский набор 1936 года почти весь прошел через гитлерюгенд, поэтому новобранцы были настроены менее критично, чем пожилые офицеры. Более того, в первые годы режима наметилась общая тенденция повесить все неприятности и промахи на партию и ее неадекватных исполнителей и оправдать Гитлера, сняв с него вину за происходящее. «Фюрер об этом ничего не знает, можете быть уверены». Однако ни молодые, ни старые не понимали, в каком направлении их ведут. И лишь очень немногие могли противостоять системе. Менталитет профессионального воина был основан на «верности и вере». Он с давних пор безоговорочно подчинялся данной присяге и с удовольствием держался вдали от политики. Старшие по возрасту офицеры особенно сопротивлялись попыткам заставить их принять мировоззрение национал-социалистов; они считали, что могут сохранить внутреннюю независимость даже при диктатуре Гитлера.

Со своей стороны Гитлер мастерски использовал политическую наивность солдат. Вначале он вроде бы обращался с армией по принципу «noli mi tangere» (не тронь меня – лат.). Он тянул время, пока не укрепился прочно в седле, и тщательно избегал делать что-либо такое, что могло бы привести к неприятностям. Впрочем, затем он заявил, что каждый немец должен «мыслить политично», то есть думать так, как это делали нацисты. Никто не мог быть государственным служащим, военным или гражданским, если он не был убежденным нацистом. Заметим кстати, что даже при монархии республиканцам разрешали занимать важные должности. Если какой-либо офицер обнаруживал, что его убеждения отличаются от нацистских, то самым простым и наиболее удобным решением для него было подать в отставку или перейти к пассивной роли аполитичного солдата-служаки. И он именно так и поступал, ибо понимал, что оппозиция так или иначе безнадежна; в любом случае иное отношение было невозможно. Это поддерживалось желанием армии, общим для всех регулярных армий, быть до определенной степени изолированной, живущей собственной жизнью. Впрочем, решающей здесь была вера высшего армейского командования в то, что оно должно оставаться политически нейтральным. Сомнений в том, что это неверно, нет и быть не может. Те, кто командовал армией, флотом и военно-воздушными силами, не должны были полагать, что их долг ограничивается лишь военной субординацией. Они также несли большую политическую ответственность за нацию.

Несправедливо будет утверждать, что немецкие военачальники в начале Второй мировой войны, а именно Браухич и Редер, как командующие армией и флотом (Геринг был первым и самым основным политиком, связанным с партией), утратили чувство ответственности за решения, касающиеся войны и мира. Но после того как их борьба за мир осенью 1938 года была сочтена как холостой выстрел в связи с неожиданным поворотом событий в Мюнхене, политическая неуверенность военных лидеров достигла наивысшей точки, привела к моральной покорности, которую не стоит затушевывать. Причина такой неудачи, при окончательном анализе, состоит в том, что высшее военное командование в Третьем рейхе, скажем Бломберг и позднее Браухич и Редер (не принимая в расчет Кейтеля), просто были не в состоянии противостоять Гитлеру. Они чувствовали себя неспособными бороться с ним. Разумеется, Браухич и Редер сдались с болью в сердце, но тем не менее они это сделали. От первого мы знаем, через какие сильные муки угрызения совести ему пришлось пройти. С Редером дела обстояли почти так же, ибо они оба выглядели не более как милитаристами, хотя всячески противостояли войне и до последнего момента лелеяли надежду, что можно сохранить мир, как в предыдущем году, особенно после того, как был отменен первый приказ напасть на Польшу 25 августа 1939 года. Тем не менее хорошо известный британский военный писатель Лиддел Харт не совсем ошибается, когда пишет в своей книге «По ту сторону холма» о «современном Понтии Пилате», который умывает руки, потому что он лишь выполняет приказы. Группа, которая так давно находилась у власти и лидировала, очевидно, устала противостоять и закрепилась в отношении покорности, субординации.

Мы до сих пор слишком близки к этим событиям, чтобы беспристрастно судить о них. Однако следует принимать в расчет исключительно сложное положение главных солдат Третьего рейха. Они боролись, как могли, в одиночку, они не имели возможности спросить совета ни у членов парламента, ни у свободной прессы или у какого-нибудь другого ответственного и независимого человека.

Вполне уместно здесь затронуть часто обсуждаемый вопрос «вины». Кого следует обвинять? Совершил ли германский солдат преступление против своего народа и мира, сражаясь под знаменами Гитлера? Мнения и волнения понемногу улеглись со времен тех тяжких испытаний, и теперь многие понимают, что все солдаты, выполнявшие свой воинский долг, действовали с доброй верой и с чистой совестью. По этой причине их вина не может быть больше, чем вина тех, кто оставался на родине и кто также безоговорочно верил в правильность происходящего и косвенно принимал участие в военных действиях. Германские воины были коллективно виновны, равно как и весь немецкий народ. Дальше мы будем возвращаться к теме вины отдельного человека.

Армия, народ и партия

Армия была частью народа. Все здоровые мужчины служили, а потом возвращались в общество, открывая дорогу для новобранцев следующего года. Народ думал, что армия – это школа, в которой молодых парней учат порядку и чувству долга, и такое образование вовсе не рассматривалось как непреложная подготовка к очередной войне; это положение сохранялось даже после отмены призыва в 1919 году. Когда армия отправилась на маневры, все сословия населения по всей стране соперничали друг с другом, чтобы как можно лучше позаботиться о расквартированных войсках. Отношения между армией и населением были теплые и доверительные и оставались таковыми даже в Третьем рейхе. Попытки партии вызвать раскол, особенно порицая офицерский корпус, как реакционный, в основном успеха не приносили. Народ чувствовал, что армия стремится оставаться оазисом простоты, справедливости и христианской службы. И это была, в особенности сохранение старых традиций, самая подозрительная черта из всех в глазах партии. Однако политически наиболее здравомыслящая часть населения именно эту черту армии считала самой удобной. Не было ничего удивительного в том, что многие молодые люди, равно как и зрелые мужчины, «утекали» в армию, чтобы избежать влияния партии. Многие в стране связывали свои надежды с армией, веря, что она вмешается, если все зайдет слишком далеко. Трагедия состоит в том, что армии не удалось сделать этого. До самого конца у солдат на пряжках был начертан старый девиз: «С нами Бог»; священник – отец и заступник на земле. Нет необходимости больше говорить об армии и народе; их отношения были именно таковы, какими они и должны были быть.

Армия не была частью партии. Несмотря на то что она была готова работать с нацистами в интересах народа и рейха, отношения между ними всегда оставались прохладными. Под «партией» здесь следует понимать не весь корпус более или менее убежденных членов партии, но только партийных чиновников. Избыток высшего партийного руководства в разных областях общества противоречил фундаментальным взглядам армии. Тирания «маленьких Гитлеров» была в такой же степени отвратительной. Методы пропаганды наносили удар, поражали сознание солдат, быстро растущая византийская роскошь возбуждала. Никто не принимал смехотворные теории «господствующего народа» всерьез. Впрочем, к сожалению, опасность, порожденную распространением преувеличенного национализма, тогда еще никто не признавал.

Первые трудности возникли с CA (штурмовыми отрядами). Особенно частые конфликты вспыхивали в связи с военным обучением членов CA. Уже весной 1934 года стало ясно, что лидеры CA желают оттеснить армию в сторону, поставить свои организации вместо нее и таким образом удерживать государство в собственной власти. Попытка примирения, предпринятая Гитлером в то время, успеха не имела, ибо у CA не было намерения сохранять соглашения, которые могли бы возникнуть в результате этого и в соответствии с которыми их задача сводилась бы лишь к политическому образованию. Они продолжали заниматься военным обучением и вооружением. Вскоре кризис усугубился из-за провокационного поведения некоторых высших офицеров CA. Особенно много слухов о готовящемся путче Рёма возникло во второй половине июня 1934 года. Несмотря на это, удар, нанесенный Гитлером 30 июня, застал армию врасплох, она испытала шок. Ликвидация CA была осуществлена СС. Их методы были омерзительны и не могли быть оправданы приличными солдатами. Даже тогда кое-кто подумывал о том, что СС может превратиться в новую угрозу. Убийство генералов фон Шлейхера и фон Бредова, так же как и других невинных людей, которые оказались связанными с путчем Рёма, были резко осуждены офицерским корпусом, и, более того, это расценивали как оскорбление армии. Армия потребовала расследования и сатисфакции, однако добиться этого не удалось. Бломберг отказал в своей поддержке на основании того, что Шлейхер и Бредов вступили в преступную связь с послом Франции. Никто из тех, кто был знаком со Шлейхером или с Бредовом, не поверил в эти обвинения. Однако, чтобы опровергнуть это, недоставало доказательств. Председатель профессионального союза всех вышедших в отставку и работавших офицеров Генерального штаба фельдмаршал фон Макензен заявил тогда на ежегодном собрании союза, что Бредов и Шлейхер «пали на поле чести», что было поддержано громом аплодисментов.

Теперь СС стал злейшим врагом армии. Опасность состояла не только в том, что это было второе прирученное войско, враждебность вызывало антихристианское отношение и беззаконие многих вождей СС.

Армия приветствовала тягу партийных организаций, сразу же после захвата власти, к церкви. Попытки объединить евангелические церкви также поначалу казались почетными. Между тем под руководством Гиммлера вскоре разгорелся острый конфликт между конфессиями. Помимо нескольких отступников, действия Гиммлера были осуждены всем офицерским корпусом, однако с этим ничего нельзя было сделать. Отвращение армии было настолько очевидным, что в специальной речи, произнесенной перед высшим командованием армии в 1938 году, Геринг упрекнул офицеров в тяготении к духовенству. Христианские тенденции армейских генералов Гиммлер позже использовал в качестве основания для их отставки.

Армия не являлась другом евреев, но в то же время она не была настроенной антисемитски. Обращение с евреями между 1933 и 1939 годами заставило армию испытывать стыд за Германию. Тварей, подобных Штрейхеру, презирали не только военные, но и гражданское население, равно как и его порнографическую газетенку Der Stuermer. Армия принимала участие в евреях, которые сражались за Германию и проливали за нее кровь в Первой мировой войне, и даже оставляла в рядах армии некоторое количество солдат, в жилах которых текла еврейская кровь. Во время войны большинство солдат были на фронтах за пределами Германии, поэтому они лишь по слухам знали о преступлениях против евреев.

Естественно, люди знали о существовании концентрационных лагерей. Но в армии не было информации ни о количестве, ни о природе этих лагерей, а также об их узниках и об условиях, в которых они содержались. Вплоть до конца войны большинство слышало лишь о Дахау и Ораниенбурге. Такие названия, как Аушвиц, Бельсен и Бухенвальд, стали известны лишь после капитуляции.

Тот факт, что многие партийные чиновники избегали военной службы, вызывал презрение, хотя солдаты были рады, что им не приходится лицезреть коричневую партийную униформу. Истинные милитаристы из Третьего рейха не были профессиональными военными, но являлись главарями нацистской партии. Никто не презирал СС или CA больше, чем профессиональный воин, но это ни в коем случае нельзя объяснить профессиональной ревностью. Солдата задевало, что солдатская форма использовалась в политических целях и что почти все в Германии должны были носить военную форму. Солдат никоим образом не приветствовал и не поддерживал «униформизацию» народа, а также то, что его используют в партийных целях на демонстрациях и парадах. Разумеется, среди германских профессиональных военных были люди, исполненные пресловутого «гарнизонно-квартирного духа», которые ценили форму превыше содержания. Но таких было меньшинство. И за редким исключением они не достигали высоких должностей.

Долгое время мир сохранял превратное мнение о том, что германский солдат и в особенности германский офицер исполнен не военного, но милитаристского духа и для него быть солдатом – это не то, что в других армиях – призвание и долг по отношению к нации. Говорили, что он рассматривает войну как венец «личной и национальной жизни», что «война – благородное и необходимое занятие для немцев», что «многие десятилетия мысли немца касались лишь агрессии, завоевания и господства над другими народами»[2].

Однако суд над военными преступниками в Нюрнберге, который имел в своем распоряжении все архивы, установил, что вышеприведенные предположения ложны и что пропаганда, которая их поддерживает, построена на ложных данных. И это при том, что денацификация проходила очень жестко, особенно в среде профессиональных военных. Так, в американской зоне, для которой специально был создан закон «Об освобождении от национал-социализма и милитаризма», сотни генералов и офицеров Генерального штаба, даже те, кто жил в других зонах, должны были отвечать перед специально учрежденными трибуналами, но лишь ничтожно малое количество их было признано виновными[3].

В распоряжении трибуналов имелись многие тома свидетельских показаний, ибо прокуроры Нюрнберга относили к ним любые материалы. По радио население призывали давать свидетельские показания против осужденных, названных поименно. Подозрение в том, что судьи выносили суждение pro domo (для себя, в защиту своих интересов – лат.), разумеется, несправедливо и не доказано. Тем не менее вышеприведенные высказывания, звучавшие на суде, имели негативный эффект.

Солдат на войне

Мы видели, что отношение армии к нацистской диктатуре в мирное время не было исполнено энтузиазма; скорее оно характеризовалось сомнением и отчасти отвращением. С весны 1939 года и далее оно вступило в новую фазу. Теперь началась борьба, которая длилась почти шесть лет, борьба армии, флота и люфтваффе против внешнего врага.

До последнего момента в высших военных кругах, а на самом деле и во всей армии и среди народа сохранялась надежда, что, несмотря на все напряжение, несмотря на военные приготовления, войны не будет. Общее мнение, как и в предшествующие годы, было таково, что Гитлер будет блефовать и угрожать до определенных пределов, чтобы добиться своих целей, однако он не зайдет настолько далеко в использовании вооруженных сил. В конце концов, он понимал, что будет означать война для народа; он также понимал, что армия не готова. «Фюрер этого не сделает. Он хочет мира и нуждается в нем» – такое можно было услышать часто. Когда 1 сентября началась война против Польши, многие увидели кошмарное видение того, что грядет. Однако все еще надеялись, что конфликт может быть локализован и что война постепенно «выдохнется». Большинство отказывалось верить в мировой пожар. Многие офицеры армии до весны 1940 года верили, что Гитлер не начнет атаку на Западе. В доказательство приводились их наивные суждения о невозможности наступления – это недавние гарантии Гитлера уважать нейтралитет Голландии, Бельгии и Люксембурга. И также весной 1941 года многие полагали, что вряд ли возможна война с Советской Россией. Думали, что Гитлер просто блефует, чтобы вытянуть как можно больше экономической помощи у Советов.

В 1914 году население было исполнено жгучим энтузиазмом и убеждено, что вступает в войну за правое дело. Двадцать пять лет спустя невозможно разглядеть ни малейших признаков энтузиазма. Мрачные и угнетенные, миллионы людей подчинились приказу о призыве. Большинство ничего не знало о пакте Келлога. Они не понимали и того, что Германия – агрессор. Официальное заявление о том, что польские войска пересекли границу у Гливице, казалось, в свете опыта в Верхней Силезии после Первой мировой войны, вполне вероятным.

Германский солдат вступил в конфликт, который теперь разгорался в соответствии с теми же законами, которым подчинялись все мужчины всех наций, и согласно этому закону он выполнял свой долг до конца. Он сражался и проливал кровь не ради нацистской партии, но веря, так же как солдаты вражеской армии, в то, что он должен служить своей стране.

Солдаты армии были из разных сословий. Бедные и богатые, молодые и старые, белые воротнички и рабочие стояли плечом к плечу. Армия была весьма большой и продолжала расти во время войны. Примерно десять миллионов человек носили армейскую форму. По этой причине среди молодых рекрутов невозможно было выделить людей, придерживающихся какой-либо определенной точки зрения, как, например, новобранцев из СС. Армия представляла собой определенный срез сообщества. В каждом обществе имеются добропорядочные и плохие граждане, люди с разными морально-нравственными качествами. И поэтому неизбежно то, что определенный процент армии составляли бедняки или даже криминальные элементы. Такие люди принадлежали не только к нижним чинам. И это сказки, что промахи нескольких приписывали многим. Избыток этих дурных элементов нанес огромный вред репутации всей армии. Теперь, когда тучи немного рассеялись, стало возможно рассуждать спокойнее. Все больше и больше распространяется мнение, что германская армия Второй мировой войны ни в коем случае не состояла из одних только угнетателей беззащитного населения, грабителей и убийц. Следует признать, что безжалостность нацистов по отношению к другим народам не оказала серьезного влияния на германский менталитет и в большей степени также на поведение солдат. Между тем в целом германский солдат сохранил в этой войне свою старую репутацию. Общественное мнение еще не имеет достаточных оснований, чтобы возвысить доброе и гуманное в характере нашего народа.

До осени 1942 года германская армия наступала на всех театрах военных действий. Но после того времени она была вынуждена перейти в оборону. Весной 1943 года применение радаров обернулось поворотным пунктом в войне, как на море, так и в воздухе. Это новое изобретение исключало дальнейшее применение тактики, проводимой подводными лодками, которая до сих пор была успешной. Война с помощью подлодок в существовавшей тогда форме подошла к концу. Их потери быстро росли. Стало невозможно дольше скрывать тот факт, что наши потери серьезно возросли.

В середине того же года западные союзники вынудили люфтваффе окончательно перейти к оборонительной войне. Люфтваффе все еще могли одерживать победы вплоть до лета 1944 года, пока союзники не высадились в Европе. До этого времени англичане и американцы несли тяжелые потери в летном составе, сражавшемся над Германией. Однако остановить разрушения, наносимые бомбардировщиками противника, было невозможно. На востоке люфтваффе, сконцентрировавшие свои силы на жизненно важных точках вдоль линии фронта, до конца 1944 года все еще могли оказывать значительную помощь наземным войскам. (Сокращение вооруженной мощи люфтваффе объясняется высоким процентом потерь летного состава. Если в армии были трое раненых на одного убитого, то в люфтваффе соотношение было обратным. Потери[4] офицеров люфтваффе, а именно 15 процентов убитых, составили самую высокую пропорцию во всем вермахте[5].) Качество обучения ухудшилось, потому что многие инструкторы погибли во время поставки припасов войскам по воздуху и из-за нехватки горючего. По этой причине германские пилоты, которые проходили обучение, не могли иметь более 250 часов налета, в то время как английские и американские летчики во время обучения располагали вдвое большим количеством часов.

После провала воздушного нападения на Англию главная вина этого падает на Геринга, не обеспечившего интенсивную разработку новых самолетов. Правда, осенью 1944 года люфтваффе еще могли оказать сопротивление, поскольку располагали 3300 истребителями против 1000 в начале войны, однако они не были так хороши, как машины союзников. Реактивный истребитель Ме-262 был в свое время самым быстрым в мире, и шесть эскадрилий этой модели воевали до конца войны, но перед началом вторжения он еще не был готов, поскольку Гитлер потребовал, чтобы машины были переоборудованы в истребители-бомбардировщики. Таким образом, он отложил их практическое применение на девять месяцев.

После такого широкого разоружения люфтваффе и сворачивания кампании подводных лодок вся тяжесть борьбы пала на сухопутные вооруженные силы. Они должны были проводиться армией и соединениями люфтваффе, а также дивизиями СС. Армия не только была вынуждена противостоять огромному материальному превосходству противника на суше, не получая при этом достаточной поддержки от собственных военно-воздушных сил, но и изо дня в день ей приходилось выдерживать порой беспрепятственные атаки вражеских формирований бомбардировщиков. То, что все еще удавалось сохранять позиции на многих фронтах, почти полностью обеспечивалось армией. Естественно, другие силы продолжали делать то, что могли, и также несли тяжелые потери. Однако их усилия не играли решающей роли.

Если вообще стоит искать причины, которые удерживали германского солдата в сражении до полного и окончательного коллапса, то их следует искать в его чрезмерно развитом чувстве долга, в его покорении неизбежному и в его отчаянной надежде, что слишком много крови и слез пролито зря. Конечно, сыграли свою роль и умная пропаганда, которой он подвергался в течение нескольких лет, и в не меньшей степени эксплуатация его мужских добродетелей, которые воспитывались на протяжении веков. Способность армии стойко держаться, невзирая на обрушившиеся на нее бедствия, достойное несение солдатами службы при тяжелейших испытаниях, величина их жертвы и их верность отечеству не может превзойти ни одна армия в мире[6].

Верховное командование, возглавляемое Гитлером, не видело и не признавало этого. После каждого «провала» его негодование против армии нарастало. Как же стало возможно, что армия, на чьих плечах лежала вся оборона родины в последние годы войны, все еще оставалась золушкой германских вооруженных сил?

Подробно ответить на этот вопрос – задача третьей главы данной книги. Но прежде чем мы предпримем эту попытку, мне кажется, будет правильно кратко рассмотреть некоторые аспекты пропаганды во время войны. Это поможет лучше понять некоторые события, имевшие место в центральном руководстве армией перед войной и которые описаны во второй главе.

Оружие пропаганды

Пропагандистская война – это борьба за души. В то время радио было самым мощным инструментом. Как и всякое другое оружие, пропаганда имеет собственные законы, которым необходимо следовать неукоснительно. Точно так же, как в стратегии успешным может быть лишь самое простое, так и в пропаганде – чем ярче и понятнее для всех будут ее лозунги, тем успешнее она будет работать для широких масс народа. Действие ее таково, что большинство тех, кто оказался под ее влиянием, не способны отличить собственные мысли от тех, что были насаждены в его голову пропагандой. Пропаганда во время войны поддерживается, а ее воздействие усиливается благодаря военным успехам на полях сражений, в то время как продолжительные затянувшиеся поражения подрывают доверие к ней. Пропаганда должна быть гибкой, хотя при этом не следует забывать, что тон ее нельзя менять каждый день. При определенных обстоятельствах она может быть весьма опасным ядом, разрушающим усилия пропагандистов помимо их воли, и они тем самым становятся пленниками собственной пропаганды. Примеры этого можно найти и с германской стороны, и со стороны союзников, как во время войны, так и после нее.

Во время войны об оружии следует судить по достигнутому эффекту. С этой точки зрения германскую пропаганду во Второй мировой войне внутри ее собственного лагеря следует считать необыкновенно эффективной, в то время как попытки врага повлиять на германский народ не достигли столь же внушительного результата, которого можно было бы ожидать по опыту Первой мировой войны. Это произошло отчасти из-за того, что при диктатуре очень трудно пробиться к народу, а отчасти оттого, что германский народ подвергался интенсивной нацистской пропаганде задолго до начала войны. Если принять во внимание эти обстоятельства, то неудивительно, что пропаганда союзников оказала столь незначительное влияние. В первые три года войны германская армия, флот и люфтваффе могли докладывать о своих успехах на многих фронтах, а германский народ и солдаты в большинстве своем еще не имели ощущения, что их толкают к неминуемому поражению. И лишь весьма немногие поначалу верили тому, что говорили пропагандисты с другой стороны. Однако все это изменилось, когда Отечество подверглось тяжелым бомбардировкам вражеских истребителей, и Германия была вынуждена переходить безо всякой надежды на позиции оборонительной войны. Можно сказать, что с конца 1943 года вражеская пропаганда начала оказывать разрушительное воздействие. Однако она не могла решительно влиять на волю людей к сопротивлению. Рабочие, несмотря на тяжелейшие атаки на их дома и фабрики, трудились до самого конца без забастовок или серьезных актов саботажа. Многие из них искренне верили в окончательную победу. В вермахте эффект вражеской пропаганды был не заметен до осени 1943 года и в целом распространялся лишь на персонал и учреждения в отвоеванных областях. Но немного позднее и солдат на фронте начал также испытывать на себе влияние пропаганды. Тем не менее вражеская пропаганда не оказывала решительного воздействия на окончание войны или на размеры поражения в большей степени, чем различные движения Сопротивления. В целом солдат сражался до тех пор, пока на нем было снаряжение и оружие. И лишь когда поставки продовольствия и снаряжения становились все более и более неадекватными в конце 1944 года, его воля сражаться начала ослабевать. Когда большие группы германских солдат сдавались, то это происходило исключительно из-за того, что их положение оказывалось безнадежным, но никогда как результат пропаганды. Возможно, пропаганда облегчала им решение сложить оружие, однако она никогда не была причиной такого решения. Те многочисленные солдаты, которые, будучи пленниками, поддались пропаганде, например на востоке, – вопрос другой.

Под руководством Геббельса наша пропаганда была сильнее. Иначе невозможно объяснить тот факт, что многие честные люди, при этом ни в коем случае не глупцы, до самого конца верили, что все переменится после введения нового чудо-оружия. Лишь таким образом можно объяснить то, что германский солдат выполнял свой долг почти повсюду вплоть до весны 1945 года, несмотря на то что он сталкивался с величайшими бедствиями на протяжении ряда лет. Здесь неуместно подробно рассматривать использовавшиеся методы, однако один из них был особенно эффективным, а именно – восстановление и подновление легенды о революции 1918 года, что было равносильно «ножу в спину». Мнение, что на этот раз Германия не должна упустить время, побуждало солдат продолжать сражаться до победного конца. Еще более глубокой по своему воздействию была формула Касабланки, согласно которой можно было принять лишь безоговорочную капитуляцию германского вермахта. Результат этой формулы оказался противоположным ожидаемому. Предоставляя выбор между безоговорочной капитуляцией и продолжением войны, враг более резко провел связь между германскими вооруженными силами и режимом Гитлера. Германская пропаганда изощренным образом представила такую капитуляцию эквивалентной истреблению всей нации. Своим воззванием союзники весьма заметно поддержали требование Гитлера сражаться до последнего человека. Позже они признали роковые последствия этого, однако уже не могли взять свои слова назад. Все могло бы выглядеть совершенно по-другому, если бы они тогда сказали: «Мы ведем войну против режима Гитлера, но не против немецкого народа. Мы можем отчетливо отличать одно от другого. Мы обещаем, что разочарование по поводу «Четырнадцати пунктов» Вильсона не повторится».

И хотя меры, направленные против вермахта, стали еще более суровыми, орудие пропаганды продолжало успешно действовать. Однако интенсивное использование этого современного инструмента войны могло лишь оттянуть конец. Но избежать его было невозможно.

Глава 2

РОЛЬ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА

Задачи, влияния и сопротивление

Армии XVIII века были маленькие, а фронты, на которых они сражались, – узкие. Их военачальники могли обозревать почти все поле сражения. Им не нужны были помощники или советчики, они возглавляли свои войска самостоятельно. Даже Фридрих Великий не имел начальника Генерального штаба. И лишь французская революция принесла громадные перемены в ведение войны, ибо целая нация посвятила себя сражениям. Так родилась народная армия. Наполеон был пионером в искусстве войны; он, великий учитель того периода, покончил со старой линейной тактикой и знакомыми маневрами и показал, как надо наносить быстрые и повторяемые разрушительные удары, при этом не бросая тревожные взгляды через плечо на тыловые коммуникации и закрепленные на одном месте полевые склады с припасами. Рождение прусского Генерального штаба произошло во время быстрого развития искусства ведения войны; отсюда позднее вырос германский Генеральный штаб, который был порождением начала XIX века.

С 1821 года и далее германский Генеральный штаб – так его называли, чтобы отличить от штабов корпусов и дивизий, – подчинялся непосредственно королю, который также являлся главнокомандующим армией. Его глава имел право обращаться прямо к правителю без предварительного разрешения военного министра. Вначале влияние Генерального штаба было довольно слабым, однако после победоносных войн 1866 и 1870–1871 годов, успешное завершение которых главным образом приписывали начальнику Генерального штаба Мольтке, оно значительно возросло. Через Мольтке и Шлиффена, Гинденбурга и Людендорфа о германском Генеральном штабе узнали за пределами Германии. В 1916–1918 годах под руководством двух последних он также завоевал на некоторое время и политическое влияние. Когда же германская армия потерпела поражение в Первой мировой войне, победители потребовали роспуска Генерального штаба, что и произошло осенью 1919 года. С другой стороны, офицерам Генерального штаба при дивизиях и других соединениях было позволено остаться. Точно также было получено разрешение на занятие пяти должностей в армейском директорате в министерстве обороны офицерам Генерального штаба. Эти должности назывались Управлением войск. Однако в их распоряжении не было корпуса Генерального штаба, наделенного собственной властью и ответственностью. Офицеры Генерального штаба при дивизиях подчинялись командирам дивизий. Сферы занятости всех офицеров Генерального штаба постоянно варьировались между фронтом, штабом и Управлением войск. Между прочим, у них не было названия, и они проходили под именем контролирующие штабные офицеры. Естественно, они представляли собой элиту, так же как и в старой армии, и почти все, кто позже заняли высшие позиции, когда-то были офицерами контрольного штаба.

Между Управлением войск и Большим генеральным штабом старой армии существовали фундаментальные различия. Большой Генеральный штаб был центральной властью, на равных с военным министерством и подчинялся непосредственно кайзеру. Его руководители имели немедленный доступ к кайзеру по всем вопросам, касающимся Генерального штаба. Влияние, которое он мог распространить, было, таким образом, несравнимо большее, чем влияние начальника Управления войск. Последний представал перед главой армейского директората и был не чем больше, как его исполнительным инструментом. Таким образом, в республике тот, кто пришел после кайзеровского главы Генерального штаба, оказался на две ступени ниже военного министра. Сфера ответственности главы армейского директората была ограничена чисто военной работой армии. Любые вопросы, выходившие за рамки внутренней политики, поступали в ведение военного министра рейха, который отчитывался за них перед рейхстагом. Соответственно военный кабинет имел чисто военные задачи, такие как распределение человеческой силы, организация, обучение, снабжение, военный железнодорожный транспорт, наземные укрепления (фортификация), получение информации об иностранных армиях. Глава Управления войск также отвечал за обучение и набор офицеров контрольного штаба. Кабинет войск имел равные права с другими четырьмя управлениями армейского директората.

Когда 16 марта 1935 года Гитлер объявил о «свободе вооружения» для Германии, название Управление войск было изменено на Генеральный штаб армии, а его глава стал главой Генерального штаба армии. Офицерам контрольного штаба вернули их прежнее название офицеров Генерального штаба, что произошло чуть ранее. А больше никаких иных изменений не произошло. Генеральный штаб остался исполнительным инструментом главы армейского директората, который теперь стал называться главнокомандующим армией. Он продолжал заниматься чисто военными задачами, ограничиваясь теми же сферами, как при 100-тысячной армии. Однако он получил дополнительную ответственность за мобилизацию. При режиме Гитлера Генеральный штаб продолжал набирать рекрутов только из людей, которые проявили себя среди войск; их выбирали исключительно за их характер и военные способности. В мирное время они проходили обучение в военных академиях, а во время войны – на специальных курсах Генерального штаба. Потом их назначали в Генеральный штаб на испытательный срок и лишь затем окончательно принимали на работу, если находили, что они полностью пригодны. Ошибки случались редко. Старая практика регулярных взаимных обменов фронтовыми и штабными офицерами, которая препятствовала какой-либо изоляции от войск, по-прежнему проводилась и в мирное время. Однако от нее пришлось отказаться во время войны. Причины состояли в громадном увеличении численности армии, с одной стороны, и нехватке подготовленных офицеров Генерального штаба – с другой. Эта нехватка оставалась довольно острой повсеместно, хотя время обучения постепенно сокращалось. Никто не ожидал такого громадного увеличения армии, поэтому туда поступали недостаточно подготовленные кадры. Дефицит никогда не приводит ни к чему хорошему. Например, в последние годы войны в штабах дивизий был только один, а в корпусах никогда не было более двух офицеров Генерального штаба. Бремя работы, которое изо дня в день ложилось на плечи этих людей, часто превосходило их силы. Старый девиз – «Работай много, появляйся редко; будь больше, чем кажется» – отражался в работе офицеров Генерального штаба до самого конца. К ним со всей справедливостью можно отнести высказывание Зекта: «Офицеры Генерального штаба не имеют имени». Офицеры Генерального штаба были помощниками командующих, начиная с уровня дивизий и выше. В соответствии с их специальным даром обучения, они были ответственны за подготовку и размещение войск, снабжение продовольствием, оценку позиций и намерений врага, а также за контроль над военным транспортом. Офицеры Генерального штаба были объединены в группы Генерального штаба в армиях под началом глав секторов, а в корпусах – под началом Генерального штаба. Эти начальники были подотчетны своим командующим за правильное распределение обязанностей целого штаба. Германский Генеральный штаб не был, даже в Третьем рейхе, специальной «организацией», не говоря уже о том, что он не был «тайным обществом». Он не вносил никаких предложений относительно того, как следует вести войну; в его задачи не входила и подготовка к войне. Задачей его была, так же как и прочих генеральных ставок, совершать технические приготовления таким образом, чтобы в случае войны армия могла быть готовой. Генеральный штаб не имел ни желания, ни возможности оказывать политическое влияние. Он стоял, как и предшественник, кабинет войск, на две ступени ниже военного министра и главнокомандующего вооруженными силами. Для положения начальника Генерального штаба армии показателен тот факт, что первый человек, занимавший этот пост, генерал Бек, был принят Гитлером лишь дважды в течение пятилетнего срока его пребывания в должности. Даже военный министр фон Бломберг редко принимал Бека. В конце 1937 года Бек в моем присутствии пожаловался, что он уже три месяца не имеет возможности поговорить с Бломбергом. Единственное действие Бека, которое можно счесть как имеющее политический оттенок, состояло в дружеском визите к французскому генералу Гамелену в 1937 году по случаю Всемирной выставки в Париже.

Суд над военными преступниками в Нюрнберге доказал, что германский Генеральный штаб не принимал участия в политических решениях, которые принимались между 1933 и 1939 годами, и что его мнения не спрашивали до выхода из Лиги Наций. Генерал Маршалл, в то время глава американского Генерального штаба, в своем докладе президенту Трумэну 1 июля 1945 года высказал мнение, что общего плана Генерального штаба с нацистской партией не существовало, но были скорее острые разногласия во мнениях, между политическим и военным руководством. В этой связи следует упомянуть о следующем: в Нюрнберге среди остальных Генеральный штаб и ОКВ несли коллективную ответственность за то, что являлись организацией с преступными целями. Эта предполагаемая организация обвинялась в планировании и развязывании преступной агрессивной войны. Хорошо известно, что в отношении Генерального штаба вердикт гласил: «Невиновен», тем не менее под названием Генеральный штаб и ОКВ следователи и прокуроры объединили в одну группу[7] начальников Генеральных штабов армии и люфтваффе, трех офицеров из ОКВ, главнокомандующих тремя управлениями вермахта и всех армий, групп армий, военно-воздушного флота и соответствующих военно-морских организаций, в то время как сами офицеры Генерального штаба осуждены не были. За исключением начальников Генеральных штабов и членов ОКВ, вышеупомянутые люди не были офицерами Генерального штаба, но командующими войсками. Причина выбора смешанного наименования Генеральный штаб и ОКВ авторитетными прокурорами не могла быть иной, кроме как желанием нанести по обоим – руководству и его помощникам – один удар. Это намерение было выполнимо легче, потому что в других странах, например Франции, Англии и США, начальник Генерального штаба не подчиняется, как в Германии, главнокомандующему армией, но сам занимает этот пост, во всяком случае, de facto.

Начальник германского Генерального штаба был лишь советником главнокомандующего и не обладал исполнительной властью. Он мог только отдавать приказы от имени командующего. И лишь по этой причине влияние Генерального штаба и в особенности его шефа постоянно и нелепо переоценивалось. В отношениях между Гитлером и Генеральным штабом не было трений вплоть до лета 1934 года. Но вскоре после печально известного 30 июня 1934 года пошли слухи о том, что в партии растет недовольство Генеральным штабом. Говорили о нем как о реакционном, и, как утверждалось, адъютанты могли также хорошо исполнять свои обязанности. Несомненно, что тут звучал голос хозяина. Гитлер не упустил из виду царящее в армии отвращение к поведению многих партийных бонз, к недостойному обращению с евреями и растущий с каждым днем политический оппортунизм. Позднее Гитлер видел в Генеральном штабе «последнюю франкмасонскую ложу Германии». В своем недоверии его поддерживали и укрепляли Геринг и Гиммлер. Первый считал, что Генеральный штаб – отсталый, а также мешает его амбициям поставить люфтваффе в первую позицию. Последний справедливо отмечал, что Генеральный штаб – главный источник сопротивления в армейском руководстве продолжающемуся росту членов ваффен СС.

Зимой 1938/39 года Гитлер отдал приказ, имеющий огромное значение. В германской армии начальники штабов корпусов и выше имели право, в случае несогласия с решениями своих командиров, высказывать мнение в письменной форме. Хотя, даже вопреки абсолютному несогласию, они все равно со всей энергией выполняли приказы своих командиров, как только последние были отданы. Теперь Гитлер отдал приказ об отмене общей ответственности командующего и начальника ставки. Это также относилось и к Генеральному штабу армии. Причина такой меры была ясна как день.

Во время войны конфликт между Гитлером и Генеральным штабом обострялся все больше и больше. Почему это было так, мы подробно обсудим в третьей главе.

Но именно в результате этого непримиримого конфликта и сильной тревоги за судьбу Германии ряд офицеров приняли участие в попытке покушения на Гитлера 20 июля 1944 года. Заговорщики главным образом были членами Генерального штаба или когда-то принадлежали к нему. Большинство из них служили в резервной армии, некоторые уже ушли в отставку. Эти люди действовали вполне сознательно, они положили жизнь на кон ради Германии, и многие потеряли ее. Однако можно усомниться в том, просчитывали ли они последствия своих действий, в том числе и в случае удачи?

Многие солдаты пребывали в отчаянии из-за дилетантизма военного руководства наверху, разрушения доброго имени Германии, которое принесли с собой нацисты. По многим причинам они с радостью встретили бы смену режима. Однако о том, чтобы им самим привнести такие перемены, вопрос даже не стоял. Веками Германия никогда не подвергалась внутренней тирании, такой, какую часто испытывали другие страны, и прусско-германская армия никогда не отдавалась в распоряжение революции. Только один известный мятежник возник в ее рядах – генерал фон Йорк, но и он восставал только против иностранного господства. В любом случае преобладающее большинство солдат находились на фронте и часто участвовали в тяжелых боях, которые требовали от них всей энергии и самопожертвования. Вдобавок следует вспомнить, что систематическая агитация партии против генералов и генеральной ставки уже посеяла значительное недоверие среди войск. Более того, даже в 1944 году Гитлер имел еще множество сильных сторонников среди народа, большинство из которых ни в коей мере не рассматривали его как преступника. И аналогично, большая часть армии, вероятно, не последовала бы за вожаком повстанцев. По всем этим причинам даже лучше подготовленный и более удачный путч привел бы к крушению вермахта и к гражданской войне, а в результате возник бы хаос.

Нет никаких доказательств, что Германия получила бы лучшие условия, если бы она пала в результате революции в 1944 году. Недоверие союзников к нам и среди нас самих было очень велико. Разумеется, верно одно: германский народ претерпел бы дальнейшие страдания. В последние шесть месяцев войны рушились германские города, и среди них самый красивый; в течение этих месяцев в результате бомбежек произошли невосполнимые потери произведений искусства. Между тем похоже, что многие огромные преимущества более раннего окончания войны были бы вскоре забыты и вина за последующие суровые испытания народа была бы возложена на вермахт. Тем более что и без этого говорили, что вермахт предал отчизну в критический час, и эта легенда восторжествовала над правдой.

На самом деле давно можно было услышать такое: «Нас предали, в противном случае все могло быть иначе». На это я могу лишь сказать, что мне неизвестен ни один случай, когда командующий или офицер Генерального штаба на фронте вел себя предательски, ни о заговоре с врагом или какого бы то ни было рода саботаже. Насколько я знаю и верю, ни офицеры, ни даже командование резервной армии никогда не стояли в стороне от укрепления войск. Все, что было сказано, и до сих пор является измышлением, продуктом грязной кампании партии или плодом воспаленного воображения. И поскольку эти слухи якобы базируются на личных наблюдениях, они лишь могут быть результатом незнания всей правды и основываются на мнении, не обладающем достаточными доказательствами. Ближе к концу войны можно было постоянно слышать: «В том или ином месте находится большое количество топлива». Или: «В том или ином месте на взлетном поле в бездействии находятся ряды истребителей. Почему мы не можем получить бензин для наших танков? Почему самолеты не поднимаются в воздух?» Естественно, такие заявления следовали одно за другим. В каждом случае оказывалось, что бензобаки пусты или почти пусты, что «ряд истребителей» уже вышли из строя и их невозможно обслужить, или не было экипажа, либо не хватало топлива определенного типа.

Почему победа Германии была невозможна – это мы обсудим позднее.

А теперь я попытаюсь кратко коснуться взаимоотношений между армией и другими видами вооруженных сил. В период после Первой мировой войны отношения с морским флотом оставались хорошими даже после 1933 года, пока во главе флота стоял Редер. Позже это изменилось, когда интересы флота стали ущемляться из-за расходов на армию, на ведение войны в целом. Взаимоотношения с люфтваффе были не столь теплыми. Несмотря на то что большинство офицеров высшего ранга люфтваффе вышли из армии, было невозможно сохранять полное доверие между самыми старыми и самыми молодыми служащими. Причина этого – ни в коем случае не соперничество между соответствующими офицерами. Она лежала гораздо глубже. Дело было в личности главнокомандующего люфтваффе, самого Геринга. Прежде всего человек партии, Геринг видел в здоровом консерватизме офицерского корпуса препятствие целям режима. Для него ядром сопротивления этим целям в армии был Генеральный штаб. Даже в Нюрнберге он открыто выражал свою враждебность Генеральному штабу и зашел настолько далеко, что заявил, что, по его мнению, он (штаб) был заражен пацифизмом. Но помимо этих чисто партийных соображений существовали и другие. Армия придерживалась мнения, что исход любой войны, которую могла бы вести Германия, следует определять на земле, поэтому потребностям армии следует отдавать приоритет, а политика люфтваффе должна согласовываться с армейскими планами. Отстаивая этот тезис, армия с самого начала заявляла, что правильная задача люфтваффе состоит в непосредственной поддержке операций армии. Очевидно, германские люфтваффе имели как тактические, так и стратегические задания. Впрочем, если их сила будет недостаточной для обеих задач, тогда в поддержку их должна выступить армия. (В этой связи интересно отметить, что британский военный писатель генерал-майор Фуллер упрекал англо-американское командование за то, что оно пренебрегало наземной поддержкой стратегии воздушной войны и таким образом затянуло войну. Прежде всего Фуллер напал на политику стратегических бомбардировок, на которой лежит ответственность за систематическое разрушение германских городов в последней войне, и утверждает, что стратегические бомбардировки не ускоряют, но оттягивают победу. По этой причине военно-воздушные силы должны прежде всего сосредоточиться на тактической поддержке наземных войск.) Между тем Геринг сумел во многом утвердить собственные противоположные взгляды. Это привело к тому, что армия была плохо оснащена противовоздушной артиллерией и подразделениями воздушной разведки, и к тому, что степень тактической поддержки с воздуха была серьезно ограничена в пользу стратегической воздушной войны. Геринг также захватил парашютные войска, которые учредила армия. Конфликт между армией и военно-воздушными силами достиг кульминации в 1942 году, когда Геринг сумел заполучить согласие Гитлера на формирование полевых дивизий люфтваффе, к которым мы вернемся позднее. Взаимоотношения между двумя силами сделались менее напряженными после того, как люфтваффе был нанесен тяжелый удар с земли, и Геринг попал в немилость у Гитлера. Мне хотелось бы подчеркнуть здесь, что офицеры с обеих сторон всегда пытались работать вместе, в духе товарищества, чтобы, по крайней мере, уменьшить негативный эффект противостояния, природа которого была слишком фундаментальна.

Взаимоотношения с военным министром рейха также были напряженными. Как уже говорилось, армия не имела прямого выхода на правителей рейха, и ей приходилось полагаться на военного министра, который представлял ее интересы. Во многих случаях Бломберг сам не считался с мнением армии, в других случаях он, вероятно, был не способен сделать так, чтобы к нему прислушались правители рейха. А потому в армейских кругах сомневались, принимал ли он в действительности близко к сердцу армию и ее интересы и представлял ли он их на самом деле. Его несуразная женитьба[8]вылилась в скандал для армии и всего вермахта и имела неприятные последствия. Гитлер – по предложению Бломберга! – взял власть военного министра в собственные руки и таким образом получил немедленное превосходство над армией, флотом и люфтваффе. Кейтель, который также был рекомендован Бломбергом, стал начальником штаба Гитлера как Верховного главнокомандующего вермахтом.

Кейтель еще раз доказывает, какие роковые последствия могут возникнуть, когда человека ставят на важный пост, которому он совершенно не соответствует. В Первую мировую войну Кейтель показал, что обладает мужеством, и позже он погиб, как мужчина, однако ему не хватало нравственного мужества.

Уже перед началом войны постоянное подчинение армейского руководства приказам партии заставляло людей горько шутить, что ОКВ означало «Oben kein Widerstand» («Никакого сопротивления наверху»). То, что этот человек занимал свой пост более семи лет, было настоящим бедствием.

Главные действующие лица

Человек, обладавший громадным влиянием на структуру армии в период после Первой мировой войны, был генерал-полковник фон Зект. Он оставался во главе армии, которую создал более чем за шесть лет. Он пытался извлечь все самое лучшее из профессиональной армии, которая осталась после Версаля. Его идея состояла в том, чтобы не призывать каждый год очередные партии новобранцев, но требовать, чтобы каждый солдат за двенадцать лет службы достигал наивысшего возможного уровня подготовки. Зект не мог предвидеть, что дух, который он воспитывал в солдате – дух беспрекословного подчинения, исполнения долга, полной преданности отчизне, – позже будет использован во зло.

После Зекта, вероятно, все согласятся, что генерал-полковник фон Фрич был лучшим немецким воином послевоенного периода. В начале 1934 года он сменил Хаммерштейна на посту главнокомандующего директоратом армии, а в 1935 году стал первым главнокомандующим армией.

Однако беспомощность офицерского корпуса перед интригами партийных боссов позволила Гитлеру в 1938 году[9] избавиться от этого человека таким позорным способом.

Фрич с давних пор был костью в горле партии и у Гитлера из-за огромного уважения, которым он пользовался как в армии, так и среди народа. Часто можно было слышать от какого-нибудь маленького человека, который, разумеется, не знал его, но который с надеждой утверждал: «Фрич все устроит». Что лежало в основе репутации этого скромного человека, который отметал всяческие поиски популярности и всегда держался в тени? Вероятно, инстинктивное ощущение товарищами в нем человека, преданного честной и бескорыстной службе. Несправедливое, тяжкое оскорбление, которое было ему нанесено, разбило сердце Фрича, и он с готовностью пошел на смерть перед Варшавой.

После отставки Бломберга Кейтель был единственным солдатом, который имел тесный контакт с Гитлером, однако он не сделал ничего, чтобы выявить или нейтрализовать злобные махинации Гиммлера. В «деле Фрича» Кейтель непростительно проиграл в первый раз. Браухич и Редер были членами трибунала, который судил Фрича, однако они переложили дело целиком на Геринга и не воспользовались шансом разоблачить грязные источники ложных обвинений. Браухича также можно упрекнуть за то, что он ничего не сделал для полной реабилитации своего предшественника после того, как была доказана явная беспочвенность выдвинутых против него обвинений, и Фрич был оправдан. Хотя это правда, что Фрич сам просил его больше не прилагать никаких усилий ради него. У Бека, друга Фрича, были связаны руки, ибо Гитлер считал, что это не его дело. Ни один из других высокопоставленных офицеров ничего не знал об этом, и 4 февраля они предстали перед свершившимся фактом. Естественно, что вначале они поверили официальному заявлению, ибо представление о позоре в высших сферах ввергло их в шок. Гитлер сумел заловить германский офицерский корпус на собственный кодекс чести. Вторжение в Австрию и Судетский кризис вскоре затмили судьбу одного человека, но Гитлер увидел, насколько далеко он может зайти, и это оказалось самой опасной деталью всего эпизода.

Точно так же как Фрич, начальник Генерального штаба Людвиг Бек в течение двадцати лет расценивался военными кругами как «подающий надежды человек». Это были самые одаренные люди своей возрастной группы. Родом из образованной семьи, Бек, который внешне очень напоминал Мольтке, был высокоинтеллектуальным человеком. Он был лучшим начальником штаба, который когда-либо был у германской армии со времен Первой мировой войны. При всей готовности решать актуальные проблемы времени он все же придерживался консервативных взглядов, в том числе и в военной области, к примеру, поначалу он весьма скептично относился к возможностям использования больших танковых соединений. В своих действиях и поведении он был образцом для офицера Генерального штаба любого возраста. Глубоко укоренившись в традиции Мольтке и Шлиффена, он упорно стремился передать вверенному ему поколению их духовное наследие. Если другие люди во главе армии были, как это ни трагично, «только солдатами», Бек, по крайней мере, принимал на себя более широкую ответственность, которую предъявляло ему его положение. Способ, которым он пытался выполнить свои обязательства, будет описан ниже, когда мы приступим к рассмотрению Судетского кризиса. А здесь я просто упомяну, что в борьбе армейского руководства за предотвращение решения судетско-германского вопроса силой оружия он играл ведущую роль. Следует помнить, что в своих усилиях в пользу разума и мира Бек был в совершенно иной, гораздо менее благоприятной позиции, чем могли бы оказаться его предшественники кайзеровской армии. Помимо различия между службой при конституционной монархии и капризном диктаторе, не связанном никакими законными рамками, у Бека еще и не было прямого доступа к Гитлеру. Он являлся всего лишь одним из пяти главных офицеров Верховного командования, и между ним и фюрером было два посредника: главнокомандующий армией и военный министр Бломберг или, позднее, Кейтель. Более того, существовала давнишняя вражда между ним и партией, как результат его поведения в качестве командующего офицера 5-го артиллерийского полка в Ульме в 1930 году, когда он пресекал попытки просачивания в нее нацистов. Это верно, что он пытался в отеческой манере защитить своих подчиненных перед судом чести в Лейпциге, однако партия не простила его за то, что он, прежде всего выполняя свой долг, привел их под суд.

С растущим волнением Бек видел слабость военного министра рейха, который вяло поддерживал интересы армии в противовес другим службам, особенно люфтваффе Геринга. Вот почему он сделал попытку в конце 1937 года внести предложение об унификации командования вермахтом. Доводы его были таковы, что армия считала твердое руководство абсолютно необходимым. Он же придерживался такого мнения, что в случае войны главное бремя сражений падет на армию из-за географического положения Германии. Поэтому нуждам армии следует отдавать если не приоритет, то, по крайней мере, быть к ним достаточно внимательным. Однако при структуре Верховного командования в то время это невозможно гарантировать, и все опасались, что в случае войны флот и люфтваффе пойдут своим путем, вместо того чтобы сотрудничать в направлении общих целей. Таким образом, армия была обязана требовать, чтобы руководство ею и всем вермахтом было сосредоточено в одних руках. Оживленная дискуссия, которая последовала за этим, привела к острому конфликту и завершилась 4 февраля 1938 года отстранением от должности ведущих личностей из Верховного командования армии.

Во время Первой мировой войны Бек служил офицером Генерального штаба при Людендорфе и признавал выдающиеся организаторские способности и талант своего шефа, при этом его нельзя назвать некритичным. Например, он не принимал тезис Людендорфа о «тотальной войне». Идея тотальной войны – как и все в истории – не нова. Даже древние знали, что в некоторых случаях тип ведения военных действий требует участия всех людских ресурсов, которые соединяются и используются. В городских войнах Средневековья даже женщины занимали место на полях сражений и сражались на передних линиях. Более недавние примеры можно найти levée en masse (в большом количестве – фр.). После Первой мировой войны Людендорф отстаивал свой тезис, указывая на развитие массовой армии, увеличение деструктивной силы нового оружия, голодной блокады 1914–1919 годов и громадных возможностей современной пропаганды.

В речи, произнесенной в 1937 году, Бек признавал, что по причинам, приведенным Людендорфом, характер войны изменился. Он согласился с тем, что война будущего потребует всей мощи нации, если таковая (война) возникнет. Большие слои населения поглотятся вооруженными силами или будут заняты на производстве снаряжения, в укреплении других отраслей промышленности, а также отбиванием атак вражеских военно-воздушных сил. Положение Германии в сердце Европы сделает необходимым привлечь все ее ресурсы, личные и материальные, чтобы пережить войну. С этой точки зрения будущая война, разумеется, будет «тотальной». Однако, подчеркивал он, это ни в коем случае не должно означать, что ведение войны можно пустить на «самотек», отправить в «свободное плавание». Только солдатам может быть позволено носить оружие. Любая форма нерегулярной войны должна быть подавлена, ибо в противном случае она неминуемо приведет к поражению. Не только вооруженные силы, но также правительство должно строго придерживаться условий международных соглашений, и ни в коем случае идеологические соображения не должны играть роль в ведении войны. Религиозные войны, а также американская Война за независимость показали, что серьезная опасность возникает при каждом выявленном отступлении от правил войны[10].

Бек был неофициально освобожден со своего поста в начале августа 1938 года. Гитлер категорически отказался предоставить ему дальнейшее назначение в качестве командующего войсками[11], и в ноябре 1938 года ему пришлось уйти из армии. Незадолго до этого Гитлер сделал ссылку на Бека, когда на публике говорил во время Дня партии в Нюрнберге о «пацифистски настроенных стратегах, сидящих в креслах». Конец Бека хорошо известен. Он умер во время дальнейших преследований за участие в заговоре 20 июля 1944 года.

Бека сменил на посту Гальдер, который пришел из баварской армии и имел репутацию весьма опытного офицера Генерального штаба. Ему было отдано предпочтение перед Манштейном из-за доверительных отношений с главнокомандующим Браухичем. Впрочем, если Гитлер предполагал, что Гальдер будет более уступчивым, то он ошибался. Теперь делались приготовления для смещения фюрера посредством армии, если он по-настоящему решит пойти войной на Чехословакию. Мирное решение конфликта, достигнутое усилиями Невилля Чемберлена, которые завершились Мюнхенским соглашением, выбили почву из-под ног заговорщиков. Кстати, перед Мюнхеном существовало мнение генерала, командующего Берлином, фельдмаршала фон Вицлебена, который был казнен после провалившегося путча 20 июля 1944 года, и других офицеров, что молодые солдаты не захотят принять участие в действиях против Гитлера. Они считали, что власть Гитлера теперь стала настолько огромной в результате его успехов и явно не изменяющей ему удачи, что любая попытка армии остановить его с самого начала будет обречена на провал.

Из-за разногласий, касающихся ведения войны, отношения Гальдера с Гитлером позже сделались исключительно плохими. Эти разногласия начались зимой 1939/40 года, когда Гальдер и Браухич возражали против начала наступательной войны на Западе и, в частности, против нарушения нейтралитета Голландии, Бельгии и Люксембурга. Кульминационной точки они достигли во время кампании на Востоке и завершились отставкой Гальдера 24 сентября 1942 года. После 20 июля 1944 года он был помещен в концентрационный лагерь, и лишь чудом ему удалось избежать казни.

Из всех офицеров Генерального штаба фон Манштейн позднее стал фельдмаршалом; он был одаренным военным стратегом. Умеющий просчитывать все наперед, всегда полный новыми, прекрасными, а зачастую блестящими идеями, гениальный организатор, он не всегда считался с субординацией, зато был превосходным военачальником. Манштейн признавал неадекватность руководства военного министра рейха и возможные опасные последствия этого, и в качестве главы оперативного отдела и генерал-квартирмейстера он рьяно сражался против него. Свое мнение он высказывал открыто, в простоте душевной и в отрезвляющей манере, и его взгляды, разумеется, не остались не замеченными теми, кто находился наверху. А потому неудивительно, что Манштейн принадлежал к тем, кто был удален из Генерального штаба армии 4 февраля 1938 года. Он стал командиром дивизии. И лишь с большим трудом его вновь вернули в Генеральный штаб в начале войны, когда он был назначен начальником штаба группы армий Рундштедта. Смещение центра тяжести на Западе от правого фланга к центру зимой 1939/40 года было результатом его инициативы. Конечно, это не препятствовало тому, чтобы пропаганда приписывала перемены Гитлеру, после того как они привели к громкому успеху. Перед началом наступления на Западе Манштейн в результате враждебных отношений с начальством был вновь назначен на фронт. Несмотря на то что его не любили ни Гитлер, ни Кейтель, ни Браухич, ему доверили в конце 1941 года командование армией в Крыму, и с нею он взял Севастополь. В марте 1943 года на Украине он пошел в наступление со своей группой армий, предпринял блестящую атаку против превосходящих сил противника и отвоевал Харьков. Год спустя он пал жертвой продолжающихся разногласий с Гитлером по стратегическим вопросам, и больше его уже не использовали по службе. На Восточном фронте царила надежда, что он станет главнокомандующим армией или по крайней мере командующим на Восточном фронте, однако это так и не воплотилось в жизнь. После смерти Гитлера Дёниц намеревался назначить Манштейна главнокомандующим армией, однако резкое противостояние с Гиммлером и Риббентропом помешало его назначению. Вероятно, они оба подозревали, что Манштейн сразу же арестует их и заставит предстать перед германским судом. Манштейн был лучшим командующим больших армейских корпусов, какими располагала германская армия во время Второй мировой войны. Суд над ним в 1949 году показал миру со всеми подробностями характерную картину положения командующего германской армией при диктатуре Гитлера.

Среди командующих войсками высшего ранга Рунд-штедт имел репутацию наиболее одаренного. Его чутье по отношению к общей ситуации было безошибочным. Щедрый и великодушный в своем поведении, совершенно свободный от привычки вмешиваться в детали, он был главнокомандующим старой школы. Его зрелый возраст – в 1939 году ему было уже шестьдесят четыре – и его плохое здоровье, естественно, ограничивали энергию, которую он проявлял в молодости. То, что он был grand seigneur (аристократ – фр.), признавал даже Гитлер. Однако его выдающаяся личная скромность была не главной причиной уважения и привязанности, которые питала к нему вся армия.

Аутсайдером среди генералов был ставший позднее фельдмаршалом Рейхенау, который являлся другом партии. Эта дружба уже приводила его к сложностям даже в позиции начальника штаба у Бломберга. Опираясь на рекомендацию партии, Гитлер посчитал возможным сделать его преемником Фрича, однако Рундштедт и Бек сумели не допустить воплощения этого намерения.

Перевооружение

Между 1920 и 1933 годами германская армия состояла, в соответствии с условиями Версальского договора, из 96 000 солдат и 4000 офицеров. Первые служили по двенадцать лет; последние были обязаны служить двадцать пять лет. Армия состояла из семи пехотных и трех кавалерийских дивизий. Их вооружение также определялось Версальским договором. Ни тяжелой артиллерии, ни танков не было. Не существовало и тайной военной промышленности. Все фортификационные сооружения на Западе были снесены, оставались лишь три крепости в Восточной Пруссии с вооружением, которое в любом случае было устаревшим.

Однако военные условия Версальского договора, прописанные самым подробным образом, все-таки нарушались или обходились: так, ряд офицеров проходили обучение в летных или танковых училищах России. Кавалерия была вооружена запрещенными легкими автоматами. Часть транспортных войск обучалась в качестве артиллеристов. В неспокойные мятежные 1923–1924 годы сила армии расширилась на 5 процентов, то есть на 5000 человек. Некоторые же добровольческие соединения, как, например, «Черная армия», наоборот, были распущены Зектом после провального путча в Кюстрине. Вместе с тем на польской границе делались приготовления для мобилизации добровольческой прифронтовой охраны из местного населения. Было лишь ограничено количество оружия и снаряжения для этих сил, составленного из оставшегося после Первой мировой войны и спасенного от уничтожения после капитуляции. Это оружие позже настолько устарело, что, когда началось перевооружение, его нельзя уже было использовать. По своему характеру эта прифронтовая охрана представляла собой необученную милицию. Ее ценность была больше моральной, чем фактической, ибо члены ее в то же время защищали свои дома и кров. Все эти меры не были предприняты армией по ее собственной инициативе, но имели действенное одобрение со стороны кабинета министров рейха и прусского правительства. А необходимые деньги предоставлял рейхстаг.

Мобилизация 100-тысячной армии первый раз подготавливалась в 1930 году. Устройство тогдашней Лиги Наций не могло предотвратить вооруженного столкновения, а потому пехотные дивизии следовало увеличить втрое, чтобы армия включала бы двадцать одну пехотную и три кавалерийские дивизии. Для укомплектования солдаты набирались из тех военнослужащих, что были освобождены после двенадцатилетней службы. Вместе с теми, кому было дано «особое освобождение», эти люди насчитывали к 1933 году 150 000 человек. Вдобавок имелось еще большое количество участников Первой мировой войны. Впрочем, эти люди не были подсчитаны. При этом они не обучались военному делу со времен войны. Из-за нехватки оружия можно было снабдить лишь сражающиеся войска; число пушек в батареях приходилось сокращать. Военно-воздушных сил просто не существовало.

Таким образом, личный состав и вооружение армии в Веймарской республике оставались почти полностью внутри узких пределов, установленных Версальским договором. Эта ситуация изменилась при Гитлере. Прежде чем подробно обсуждать перевооружение, необходимо вспомнить, что разоружение, которое было потребовано в Версале и затем проводилось в Германии в соответствии с мирным договором, должно быть частью общего плана разоружения армий в Европе. Однако такого разоружения не последовало. Среди наших непосредственных соседей у Франции в мирное время было 600 000 вооруженных солдат, а потенциальная армия во время войны могла иметь 1 500 000. Чехословакия и Польша обе оценивали свои войска в 600 000 человек в мирное время, и это число могло возрасти до 1 000 000 в случае войны. Легко можно понять мотивы требования Германии либо начать общее разоружение, либо позволить немецкой армии обрести паритет. Осенью 1932 года было принято решение: позволить Германии иметь армию из 250 000 человек. Между тем дело не продвинулось дальше окончательного соглашения. В октябре 1933 года Гитлер объявил, что Германия выходит из Лиги Наций, потому что там нет никакого прогресса во всеобщем разоружении. Он сделал это, не проконсультировавшись с армейским руководством, которое, вероятно, посоветовало бы ему не совершать такой шаг.

В 1934 году началось перевооружение армии и создание люфтваффе. Вначале эти меры проводились тайно, то есть о них не объявляли официально. Однако помешать другим странам узнать о том, что происходит, было совершенно невозможно. Все эти разговоры о «тайном» вооружении Германии – чистый блеф. При современных средствах транспорта и связи такие широкие меры не могут оставаться «тайными».

Армия прежде всего заложила основу двадцати четырех дивизий и начала механизацию части кавалерии. Армейский директорат счел, что увеличение войск втрое будет тем максимумом, который возможен при имеющихся в наличии кадрах. Однако Гитлер пошел дальше и 16 марта 1935 года предпринял решительный шаг, вновь объявив введение всеобщего призыва, а также заявил, что в будущем окончательная сила армии будет насчитывать тридцать шесть дивизий. Люфтваффе должны были создаваться заново, в качестве третьего компонента вермахта. Началось поспешное и вследствие этого нескоординированное построение армии. Армейский директорат боялся, что из-за чрезмерной спешки основа армии будет разрушена. Все нужно было делать под высочайшим давлением. Ни строительство казарм, ни, что еще более важно, обучение новых офицеров невозможно было проводить размеренно и планомерно. Высшее командование армии считало, что будет мудрее заполнить существующий костяк двадцати четырех дивизий, чем создавать новые дивизии, раздирая на части уже существующие подразделения.

Гитлер отверг это предложение. Количество должно идти перед качеством. И таким же образом он отверг предложения Верховного командования о сохранении австрийской армией, после того как она войдет в состав германской, старых австрийских традиций, для чего Генеральный штаб счел вполне допустимым позволить австрийской армии некоторую независимость, такую, какой обладала баварская армия до 1918 года. Вместо этого с ними обращались как с остальной частью германской армии. Австрийская армия была распущена, как таковая, и преобразована в два армейских корпуса, а позднее в шесть дивизий. Из-за того, что их размещали в самых разных регионах, использовали их как мобильные войска еще в сентябре 1938 года, а также из-за прочих сложностей австрийские солдаты так и не смогли устроиться на местах вплоть до начала войны. Поэтому их успехи на всех фронтах во время войны нужно ценить особенно высоко.

Осенью 1937 года армия уже имела сорок два боевых соединения; после включения Австрии и Судетской области сила ее возросла до пятидесяти двух действующих дивизий. Они состояли из тридцати пяти пехотных, трех горных, четырех моторизованных, пяти танковых и четырех легких дивизий, вместе с одной кавалерийской бригадой. Даже если принять во внимание то, что в мирное время каждая дивизия в среднем состояла только из половины или трети штатных батальонов и батарей, можно увидеть, что требования армии были чрезмерными. К 1937 году сила армии увеличилась в четыре раза. Каждый полк и батарея должны были разделяться по крайней мере дважды в год, чтобы из их частей могли быть сформированы новые объединения. Такое множественное расчленение нанесло серьезный ущерб не только спаянности армии, но также ее обучению. Недостаток инструкторов усиливал сложности. По этой причине было возможно разрешить даже в мирное время некоторую степень импровизации, которая обычно проявлялась лишь на первых этапах войны.

Приток резервистов поначалу был крайне мал. Это отчасти объясняется тем, что после 1920 года существенно снизилась рождаемость, а отчасти введением уже в 1936 году двухлетнего срока службы.

Особенно поражает то, что за столь короткое время было создано огромное количество механизированных и моторизированных дивизий. Движущей силой армии был созданный в то время инспекторат транспорта, начальником штаба которого являлся Гудериан. Независимо от этого Гитлер поощрял настрой в пользу развития моторов тем, что строил автобаны, учреждал заводы «Фольксваген», а также в значительной степени подталкивал производство автомобилей. Фрич также выступал за моторизацию части армии, но, как и Бек, он считал первой необходимостью сначала обрести опыт, прежде чем окончательно решать насчет экипировки оснащения и числа мобильных дивизий, которые были желательны. Для начала сочли необходимым иметь в виду лимит, определяемый наличием топлива. Между тем военный министр рейха, который в то время поддавался громадному влиянию Гитлера, полностью пренебрег этими мерами предосторожности.

Построение танковых войск происходило под очевидным влиянием британского генерала Фуллера и военного писателя Лиддела Харта. Вначале были созданы большие соединения для оперативного использования, в то время как более мелкие подразделения для тактических целей были привязаны в начале Второй мировой войны к пехоте, позже их поглотили танковые дивизии. Большие соединения были трех типов. Прежде всего это танковые дивизии. Перед ними стояли задачи – совершать прорыв или нападение на фланги или тылы врага. Затем, из-за опасений, что сил пехоты будет недостаточно, чтобы воспользоваться первоначальным успехом, также были сформированы моторизованные дивизии с сильными пехотными подразделениями. И наконец, некоторые легкие дивизии были образованы как третий тип, чтобы взять на себя задачи существовавшей ранее армейской кавалерии. Чуть позже перед началом войны они были преобразованы в танковые дивизии. Первые два типа мобильных дивизий сохранялись до конца войны.

Помимо больших формирований необходимо было значительное число специальных войск. Старая 100-тысячная армия не нуждалась в таких «армейских войсках», без которых не может существовать современная армия, и поэтому было необходимо построить их с нуля. Они состояли из тяжелой и сверхтяжелой артиллерии, саперов, железнодорожных войск, связистов, транспортных и мототранспортных войск. Когда разразилась война, эти силы только стали развиваться, и, поскольку они не могли быть правильно укомплектованы во время войны, германская армия испытывала серьезный дефицит в таких специализированных войсках вплоть до 1945 года. Особенно отставало развитие инженерных войск.

Реконструкция армии мирного времени должна была закончиться в 1943 году. Внутренняя структура армии не могла быть создана до этого времени, также не было возможности раньше обеспечить материальные и кадровые резервы, которые были необходимы для полного подключения вооруженных сил в случае войны. Кроме того, постоянно делались предупреждения, что армия не будет готова к этой дате. Несомненно, Гитлер думал, что такой прогноз слишком пессимистичен. Его отношения с армейским руководством и особенно с Генеральным штабом ухудшались по нарастающей. Он не желал или не мог понять, почему армия вместо того, чтобы использовать наилучший шанс, предоставленный ей, добровольно желала ограничить себя. Помимо тревоги армии за ее качество Генеральный штаб опирался на утверждение, что никакая война не угрожает рейху в ближайшем будущем и что поэтому нет ни малейшей необходимости в такой крайней спешке. Более того, Бек тревожился, может, лишь интуитивно, что слишком быстро увеличивающаяся в численном отношении армия может привести политических лидеров к ложным выводам. Вероятно, это его ощущение имело под собой основания. С другой стороны, будет неправильно из этого замечания делать вывод о том, что строительство армии было «саботировано» Генеральным штабом, наоборот стремившимся как можно лучше укрепить армию.

Внешняя картина армии, какой она представала, в частности на маневрах и грандиозных берлинских парадах, была отличной и, несомненно, оказывала разлагающее влияние. Впрочем, блестящий фасад не мог скрыть от любого немецкого опытного наблюдателя тяжелую врожденную слабость. Обширный и быстрый рост перенапряг организм. Из 4000 офицеров (действовавших) в 1933 году 450 были врачами и ветеринарами. Из 3500 офицеров Генерального штаба 500 были освобождены и направлены во вновь сформированные люфтваффе, так что оставалось 3000 действующих офицеров, в большинстве кадровых и около 1000 офицеров полиции, которые образовали ядро активного офицерского корпуса, численность которого к началу войны возросла до 30 000. Более 2500 офицеров были новобранцами или ушедшими в отставку демобилизованными солдатами, которые завершили службу в 1919–1920 годах. Таким образом, только один из каждого шестого армейского офицера был хорошо обученным профессиональным солдатом. Несмотря на весь их энтузиазм в отношении к военной службы, несмотря на их рвение и опыт Первой мировой войны, которым обладали старшие по возрасту, они не могли за столь короткое время дать другим пяти шестым знания и опыт, которые сами набирали годами тщательного обучения. Ситуация среди штабных офицеров была аналогичной. Если существовала нехватка офицеров для того, чтобы поднять общий стандарт подготовки активных войск, то еще труднее было найти командиров подразделений, которые должны были быть созданы в случае войны и которые значительно превосходили по численности таковые подразделения мирной армии. Разумеется, офицеры резерва все время обучались, однако интенсивная подготовка резервистов была невозможна. Не было времени и на то, чтобы упорядочить военные знания у тех людей, которые участвовали в Первой мировой войне, а ведь без их службы нельзя было обойтись в случае другой войны. Пригодная к войне армия не может быть создана путем импровизации. На тщательную подготовку нужно время и методичность работы. Ни того ни другого не было. Иногда возникало чувство, что Гитлер, упивавшийся числом, применял к армии стандарты партии. Хуже того, армия сильно страдала, даже в мирное время, из-за увеличения подразделений СС, которое пошло ускоренным темпом начиная с 1936 года. Из-за оппозиции к учреждению этих банд Генеральный штаб армии вызвал к себе длительную ненависть Гитлера.

Учитывая многочисленные трудности, при которых создавалась армия, тем более ошеломляющими были ее успехи, которых она достигла в первые годы войны. Среди прочего их следует приписать обладанию армией и люфтваффе лучшего и более современного оборудования, чем было у врага.

Планы развертывания

В каждой стране обязанность Генерального штаба – в мирное время вести подготовку к лучшему распределению и первоначальному использованию вооруженных сил на случай войны. Приказы, в которых отражаются такие планы, проходили в Германии под названием «Aufmarschanweisungen», то есть инструкции по развертыванию. Они регулировали группы армии на фронтах, где существовала угроза, и определяли первые цели сражений, если разовьется конфликт с предполагаемым противником или противниками. Существовало два варианта таких инструкций в соответствии с оборонительным и наступательным развертыванием. Распределение сил зависит среди прочего от вероятного противника, его силы и намерений, от количества прилегающих соседних стран и отношений с ними. Последние можно разделить на дружественные, возможно нейтральные и возможно враждебные государства.

После Первой мировой войны никаких планов развертывания Германия не имела. Войска, имеющиеся в наличии после 1920 года, были слишком незначительны, чтобы закрыть любую из границ. Между тем осенью 1935 года после интервала в более чем двадцать лет был разработан новый план развертывания. Развертывание, изложенное в нем, позднее было названо «Красным планом». Это был чисто оборонительный план, созданный для сопротивления атаке со стороны Франции всей массой армии. Границы Польши и Чехословакии, одновременное вступление в войну которых ожидалось, но прогресс казался сомнительным, должны были защищать милицейские дивизии и фронтовая охрана (двенадцать человек на километр). На Западе было особенно трудно до весны 1936 года в связи с тем, что ни одному германскому солдату не разрешалось вступать в «демилитаризованную зону», которая начиналась в пятидесяти километрах на восток от Рейна, поэтому до реоккупации Рейнской области никто не защищал берег реки, а саму реку охраняли лишь три полицейских полка. В 1937–1938 годах сопротивление могло начаться уже на самой границе, где до этого нападавший мог преодолеть всю территорию, не встретив ответного сопротивления. Успешная оборона западной границы была уже вне вопроса, хотя сила, имевшаяся в наличии, была также мала, а укрепления, о которых мы поговорим позже, были не закончены.

Развертывание 1914 года было так называемым «строгим жестким развертыванием». Все войска должны были быть сосредоточены на предварительно определенных объектах в соответствии с планом, подготовленным до мельчайших деталей. Никакого изменения не допускалось. Хорошо известно, сколь драматичным было столкновение между кайзером и начальником Генерального штаба, когда первый потребовал, чтобы главный центр тяжести армии был перемещен с Запада на Восток. Серьезные военные трудности в то же время возникли в Австро-Венгрии. Сначала балканское развертывание началось против Сербии, а когда оно началось, остановить его уже было невозможно, хотя эти войска были нужны на русском фронте. «Красный план» был более гибким. Он принимал решения лишь по передвижению и целям назначения части армии, в то время как более мощные силы были собраны в мобилизационных центрах, чтобы их можно было отправить в том или ином направлении по мере необходимости. Для обороны Западный фронт был разделен на три армейских сектора. Безопасность польской и чехословацкой границ подпадала под другое армейское командование. На границы, которые с уверенностью можно было признать нейтральными, а именно: Дания, Нидерланды, Бельгия, Швейцария и Австрия, должна была быть выставлена фронтовая пограничная наблюдательная служба. Плотность ее составляла от четырех до шести человек на километр.

Здесь следует отметить, что никакого развертывания против Австрии даже не готовилось. Через день после объявления о референдуме в Австрии Бек и его заместитель Манштейн были вызваны к Гитлеру. Браухич находился вне Берлина, в официальной командировке. Гитлер сообщил генералам, что этот референдум, по его мнению, будет проходить под давлением партии и что настоящую волю австрийского народа он выражать не будет. Следовательно, он намеревается решить вопрос аншлюса, вступив в Австрию. Гитлер рассчитывал на то, что австрийский народ будет радостно приветствовать германские войска – что на самом деле и произошло позднее. Его лишь тревожит отношение Италии[12].

Западные войска, сказал он, не поставят под сомнение моральное право аншлюса. Бек ответил, что никакой подготовки к вторжению в Австрию не готовилось и что, следовательно, потребуется импровизация. Он предложил, чтобы были мобилизованы два баварских корпуса вместе с одной танковой дивизией и одной дивизией люфтваффе. Разумеется, никакой частичной мобилизации для политических целей не готовилось. Поскольку Гитлер хотел вступить за день до референдума и поскольку войскам понадобилось бы по крайней мере девяносто шесть часов, чтобы подготовиться и подойти к границе, окончательный приказ правительства рейха должен был быть издан за определенное время. На самом деле приказ был вручен Генеральному штабу в тот же день. Следовательно, Генеральный штаб в первый раз услышал о предполагаемых мерах только за пять часов до получения приказа.

До осени 1937 года «Красный план» оставался единственным. Каждый год его пересматривали и расширяли, принимая в расчет вновь сформированные или формирующиеся подразделения. (Сразу после начала войны это развертывание случайно сохраняло свою оборонительную направленность[13].)

Шла специальная подготовка плана для провинции Восточной Пруссии, которая была отрезана Польским коридором. Армейский корпус, расположенный там, должен был сформировать независимую армию с задачей обороны провинции от нападения со стороны либо Польши, либо Литвы. В случае, если обе страны оставались бы нейтральными, в рейх морем должны были быть переведены несколько дивизий.

Осенью 1937 года для армии был разработан второй план развертывания (без Восточной Пруссии). В соответствии с недавней информацией считалось возможным, что в случае войны на два фронта против Франции и Чехословакии последняя бросит свои вооруженные силы на раннем этапе конфликта и два союзника попытаются объединить свои армии в направлении к Нюрнбергу. Это могло отрезать Южную Германию. Более того, сконцентрированное нападение такого рода будет угрожать тылам германской западной армии и сделает невозможным для последней защищаться против французской атаки. Эта угроза будет усилена из-за направления главной мощи армии в первые минуты против чехословацкой армии, а когда она будет побеждена, все имеющиеся в наличии дивизии смогут сражаться с французами. Мобильная чехословацкая армия, по оценкам, состояла из тридцати двух дивизий и нескольких кавалерийских бригад. В то же время Германия, забрав восемь дивизий из Восточной Пруссии, не могла в 1937 году организовать более тридцати четырех действующих дивизий, да и они не были полностью укомплектованы. Никакого численного преимущества, таким образом, быть не могло, поэтому операция, такая как планировалась, была весьма рискованной. В то время как главные германские силы сражались бы с юго-восточным врагом, вся область к западу от Рейна, которую могли оборонять лишь резервисты и подразделения ландвера, могла быть утеряна и перейти к врагу, если бы французская армия на самом деле преуспела, перебираясь через реку. Из-за неважных перспектив такого частичного наступления в отношении к целому плану обороны Генеральный штаб армии испытывал недоверие, и по этой причине «Зеленый план» был разработан для нескольких авторитетных командующих на предмет изучения. Думаю, что ни Бек, ни какой-либо иной здравомыслящий офицер Генерального штаба не считал, что реализация такого плана возможна в ближайшее время. Однако тут события повернулись вопреки ожиданиям.

Судетский кризис

Весна 1938 года принесла Верховному командованию армии громадный сюрприз. Политика Гитлера неуклонно вела к конфликту с Чехословакией. С точки зрения Генерального штаба, советов которого по военно-политическому аспекту проекта никто не спрашивал, события развивались следующим образом.

После реоккупации Рейнской области весной 1936 года армия начала возводить приграничные укрепления между Мозелем и Рейном и вдоль Верхнего Рейна, что являлось убедительным доказательством их чисто оборонительных намерений. Инспекторат фортификаций, имея целью определить тактически благоприятные и рациональные планы, реально нанес делу чувствительный ущерб. Фортификационные инженеры очень въедливы и, как большинство специалистов, упрямы. Обычные споры возникают между техниками и тактиками. Никто не торопился, поэтому произошла существенная задержка с началом работ. Более того, не хватало необходимой стали. Информационная записка начальника Генерального штаба Бека в 1937 году подтвердила следующее поразительное заявление: «Фюрер распределил запасы стали. Фортификация не была упомянута». Весной 1938 года Гитлер неожиданно потребовал немедленный рапорт о том, как продвигаются работы по строительству укреплений на Западе, и, естественно, выплыло наружу, что работы только начались. Когда инспекторат, в ответ на вопрос Гитлера о предполагаемой дате завершения, ответил: «Около 1948 года», Гитлер потерял терпение. Он переложил ответственность за строительство всего Западного вала на «Организацию Тодта». Тодт пообещал, что стена будет закончена осенью 1938 года, то есть в течение шести месяцев. Сталь, цемент и рабочие теперь были в его распоряжении в неограниченных количествах.

В мае 1938 года Верховное командование вермахта приказало армии и люфтваффе быть готовыми к сентябрю того же года победить чехословацкую армию. Это означало, что «Зеленый план», который до сих пор считался лишь учебником для вспомогательной операции, должен быть разработан заново и передан всем полномочным лицам.

Начальник Генерального штаба сразу же начал сопротивляться. Бек был убежден, что нападение немцев на Чехословакию вынудит Францию выполнять свои обязательства по договору и что Англия не останется в стороне и не будет бездействовать. Такое нападение может привести к европейской войне, если не к мировой, и Бек понимал, что Германия в таком испытании потеряет всю свою мощь. Правда, что со времен аншлюса Австрии стратегическая позиция Германии в отношении Чехословакии улучшилась, а также сила нашей армии увеличилась за счет австрийских дивизий, поэтому теперь можно было говорить о легком численном превосходстве. Однако это увеличение было ничтожным по сравнению с весьма сильными приграничными чешскими укреплениями, которые местами были сопоставимы с линией Мажино. Следовательно, нападение, скорее всего, могло бы дорого обойтись армии. По мнению Бека, такое предприятие могло закончиться широкомасштабным провалом. По поводу конференции с большим числом офицеров Генерального штаба он выразил свое мнение в довольно крепких выражениях. В июне он отправил через Браухича меморандум Гитлеру, в котором трезво анализировал последствия, к которым, по его мнению, могло привести нападение на Чехословакию. Гитлер пришел в ярость оттого, что начальник его Генерального штаба так откровенно противоречил его планам и таким образом – неизбежно – вступал на запретную почву политики. Даже когда меморандуму Бека не удалось убедить фюрера, Бек все же не прекратил своих попыток. А тем временем Гитлер объявил 28 сентября 1938 года предполагаемой датой нападения. Несмотря на то что эта дата, как предполагалось, держалась в «строгом» секрете и, таким образом, не могла быть разглашена Генеральному штабу, все носильщики и берлинские поденщицы знали об этом. Очевидно, план распространялся вокруг какими-то «доносчиками» из канцелярии. Поскольку Гитлер, как понимали, не любил читать меморандумы, но увлекался статистикой и графическими представлениями и презентациями, попытка повлиять на него теперь была предпринята под таким углом. Столы, множество разноцветных диаграмм и так далее были отправлены ему (при этом он не допустил к себе Бека), чтобы разъяснить ему, что превосходства над чешскими силами недостаточно, да и оно иллюзорно, что все военные приготовления не могут оставаться тайными и что прочие государства вскоре обнаружат план, что не хватает танков и снаряжения и т. д. Однако все было тщетно. Эти усилия послужили лишь тому, что Гитлер еще больше разъярился против Бека и Генерального штаба.

Тогда Бек попросил Браухича созвать конференцию среди высшего командования. Она состоялась в августе в Берлине. Каждый из генералов подтвердил, что проект был чудовищным с военной точки зрения.

Оказалось, что на недавнем концерте Гитлер беседовал с одним из командующих генералов относительно нападения. Бек спросил последнего: «Выразили ли вы открыто свои опасения?» Генерал ответил, что ввиду большого количества слышавших их разговор людей он решил, что сейчас не подходящий момент для этого, и ничего не ответил. Бек поднялся и резко проговорил: «Господин генерал, вы когда-то были офицером Генерального штаба. И как таковой вы должны знать, что это долг офицера германского Генерального штаба – открыто выражать свое мнение, не оглядываясь на других, даже на главу государства. Тысяча сожалений, что вы не сделали этого».

Вскоре после этого Гитлер потребовал отставки Бека. Его преемником стал Гальдер. Отставка Бека держалась в тайне. Он был вынужден сразу же уехать в Восточную Пруссию, где разворачивались маневры в присутствии иностранных военных атташе, для того чтобы удерживать последних внутри рейха. Позднее Бек принял командование 1-й армией на Западе. Итак, для внешнего мира он оставался начальником Генерального штаба – так распорядился Гитлер. Прежде чем Бек уехал из Берлина, он написал следующее: «Для того чтобы прояснить нашу позицию будущим историкам и сохранить в чистоте репутацию Верховного командования, я желаю записать, что я, как начальник Генерального штаба, отказался одобрить какую-либо войну ради авантюр национал-социалистов. Окончательная победа Германии невозможна».

Внешне Гальдер приостановил сопротивление намерениям Гитлера. В то же время он намеревался устроить вмешательство Берлинского гарнизона, если диктатор зашел бы так далеко, чтобы объявить войну. Впрочем, как мы уже упоминали, невозможно было быть уверенным, что офицер и рядовые пожелали бы выступить против фюрера. Мюнхенское соглашение подстегнуло энтузиазм населения по поводу Гитлера и устранило малейшую надежду на то, что такая попытка окажется успешной.

Это была задача послов Франции, Великобритании и Италии в Берлине, вместе с Государственным секретарем министерства иностранных дел фон Вайцзеккером, – проследить за исполнением Мюнхенского соглашения. Конференция выполнила свой долг в соответствии с традиционными понятиями, несмотря на несколько неуклюжие вмешательства Риббентропа, которые Вайцзеккер, как председатель, был вынужден прикрывать. По слухам, Гитлер был «несчастлив» из-за Мюнхена, так как Чемберлен «все испортил». В то время никто не поверил бы, что это могло случиться, ибо самообман на таком уровне лежит за пределами нашего понимания.

Глава 3

АРМИЯ ЛИШАЕТСЯ ВЛАСТИ

Верховное командование

Под Верховным командованием обычно понимают совет, составленный из нескольких человек, которые во время войны действуют вместе, чтобы управлять судьбой страны. Такой совет, состоящий главным образом из государственных деятелей и военачальников, будет принимать важнейшие решения после взаимных консультаций, проигрывая при этом все противоречивые мнения и глубоко взвешивая все за и против. Такова была в основном система со стороны союзников, как в Вашингтоне, так и в Лондоне, и, вероятно, также, когда «Большая тройка» встречалась в Касабланке и в Тегеране. Германское руководство во время Второй мировой войны было совершенно другим. Здесь не было никакого совета, который мог бы собираться вместе. Даже правительство рейха никогда не собиралось в одном месте по какому-либо определенному случаю на протяжении всей войны. Здесь все руководство сосредоточивалось в руках практически одного человека, который обладал всей властью в государстве – политической, военной и экономической. Гитлер, и один только Гитлер, руководил стратегическим планированием, он был единственный, кто принимал или отвергал предложения и кто сохранял за собой право окончательного решения. При Верховном главнокомандующем вермахтом существовал военный кабинет, но это был исполнительный орган для донесения его приказов и инструкций флоту, люфтваффе и армии, а также позднее различным театрам военных действий ОКВ. Офицеры, стоявшие во главе ОКВ, а именно Кейтель как глава ОКВ и его подчиненный Йодль как глава контрольного штаба вермахта, располагали полной картиной того, что происходит на разных фронтах в любое данное время. Вероятно, они даже знали, что планирует Гитлер. Между тем по всем вопросам руководства они обладали гораздо меньшей властью, чем, например, начальник Генерального штаба армии или группы армий, который, естественно, принимал на себя руководство в отсутствие своего командующего офицера. И лишь прокуроры на Нюрнбергском процессе над «военными преступниками» в первый раз облачили Кейтеля и Йодля в одежды, которые они не имели возможности носить во время войны. Сегодня все еще может казаться невероятным, но это правда, что Гитлер в одиночку принимал все военные решения, не только стратегические, но с 1942 года и далее также все тактические решения, и никому не передавал этих функций даже на время.

После того как было столько сказано и написано об этом, вновь в подробностях описывать, как получилось так, что Гитлер принял на себя абсолютную прерогативу принятия решений, даже в военных вопросах, может показаться излишним. Тем не менее я считаю, что этому вопросу стоит посвятить несколько слов. Гитлер верил в свою особую «миссию». Во внутренней и внешней политике между 1933 и 1939 годами он с полным правом мог заявлять о безоговорочных и очевидных успехах. То, каким образом они были достигнуты, – уже другой вопрос, но это было так. Гитлер 1938 года уже не был Гитлером 1933-го. Теперь его амбиции простирались к военным успехам. Гитлер был убежден, что победа может быть одержана лишь под его руководством. Офицерский корпус, в частности корпус армии, по его мнению, был «растяпой». Он считал, что офицеры корпуса ошибались со своими предупреждениями относительно опасности ремилитаризации Рейнской области, пытались замедлить темп, который установил Гитлер для перевооружения. Они слишком переоценили силы сначала польской, а затем французской армии. И всякий раз его предсказания и действия оказывались верными. Должен ли он в таком случае был прислушиваться к этим мямлям, этим колебавшимся, нерешительным людям, которые боялись войны, вместо того чтобы радостно встретить ее, к этим «последним франкмасонам», как он называл Генеральный штаб, к этим «устаревшим рыцарям с их заплесневевшим кодексом чести», как он один раз презрительно выразился о своих генералах, когда они оказали сопротивление его приказам. Должен ли он был следовать их совету и принимать их решения? Нет, нет и еще раз нет! Он был лидером, вождем германского народа в мирное время, которого признавал весь мир; он освободил свой народ из тисков Версаля, а теперь он станет лидером в войне. Он один станет «Feldherr»[14] (полководцем).

Если во время Польской кампании Гитлер все еще держался в тени, то уже осенью 1939 года пропаганда начала провозглашать его величайшим полководцем всех времен, а его самоуверенность разрослась безгранично. Во время наступления на Запад он чаще вмешивался в командование, и в результате британские экспедиционные войска бежали в Дюнкерк. В 1941 году он пошел еще дальше. Армия предложила предпринять главную атаку на Москву. Гитлер же вместо этого приказал нанести наиболее мощные удары по флангам, в направлениях Украины и Ленинграда. Вместо того чтобы ударить кулаком, он ударил открытой ладонью. И произошло то, чего все опасались: главные советские силы вокруг Москвы разбить не удалось. Более того, Гитлер отверг предложение сразу же перейти к гибкой обороне. Ему не давала покоя близость к Москве, которую он все еще надеялся захватить, и настаивал на атаке, а контратака русской армии, которая началась необыкновенно рано, а также суровая зима привели к кризису. Это можно было урегулировать отводом армий, которые проникли слишком далеко, и таким образом закрыть бреши на фронте. Однако Гитлер возражал против того, чтобы потерять хотя бы пядь земли, и таким образом делал ситуацию еще более критической, ведущей к тяжелым потерям. Браухича назвали козлом отпущения и отправили в отставку; в полном противоречии с истиной, он был обвинен в том, что не обеспечил восточную армию зимней одеждой. Гитлер сам принял на себя командование армией и, в соответствии со своим хорошо известным приказом: «Все остаются на своих местах. Ни шагу назад», он отодвинул угрозу, которую сам же вызвал.

Однако этот успех Гитлера оказался причиной его же гибели. Но тогда он видел в этом новое подтверждение своих способностей и менее, чем когда-либо, склонен был прислушиваться к советам. Он возвел свою максиму «Стоять твердо любой ценой» до статуса единственно верного способа действия в войне. Мало-помалу он приносил в жертву не только дивизии и корпуса, но армии и группы армий и даже целые театры войны. Непостижимо, не подлежит никакому разумному объяснению, что этот человек, несмотря на то что дар его в некоторых отношениях был необыкновенный, не сумел понять, что искусство войны не состоит в том, чтобы крепко стоять, но в том, чтобы захватывать инициативу. Когда вспоминаешь, как определенные черты характера Гитлера стали еще более определенными и устоявшимися, то не сомневаешься, что для того, чтобы разгадать эту загадку, следует углубиться в патологическую психологию. Например, он безгранично преувеличивал свои военные таланты. Побывав в качестве бойца прифронтовой линии во время Первой мировой войны, он считал, что знает все требования войны от а до я. Он живо интересовался и был хорошо осведомлен в военной науке и особенно в военной технике, а также приобретал знания непосредственно с полей сражений[15].

В этом Гитлеру помогала его практически непогрешимая память, которая хранила все возможные подробности. Его страсть к техническим изобретениям побуждала его к их переоценке, в то же время он отказывался взвешивать возможности нанесения удара по врагу убывающими силами его собственных войск. Его развитое презрение к человечеству и чувство неполноценности, присущее самоучкам в присутствии экспертов, приводило к тому, что он весьма низко ценил мнение последних. Его неиссякаемый дар хвастливой болтовни, производивший на свет поток доводов и доказательств в поддержку собственных взглядов, позволял ему сравнительно легко говорить с менее одаренными в ораторском отношении воинами, хранившими молчание. Он мыслил эмоциями и субъективно; для него объективное суждение и холодный расчет, взвешивание за и против были проклятием. Особенно он был склонен недооценивать врага и отказывался основывать свои решения на военной практике изучения мотивов и действий противника. В своих расчетах он не учитывал время и расстояние как решающие факторы. В конечном итоге именно недостаток какого-либо чувства умеренности, сдержанности привел его к тому, что он разбазарил все ресурсы во время войны на всех фронтах. Его упрямство не позволило ему вовремя признать последствия неблагоприятного хода событий. Кажется, что он почти отказывался верить, что тенденции эти неблагоприятны. Вместо этого он позволял врагу перехватить инициативу. Вместо того чтобы вовремя остановиться и грамотно отступить с территории, которую наверняка невозможно было удержать, почти во всех случаях он активно сопротивлялся такому решению, а если соглашался, то делал это, когда было уже слишком поздно. И вновь вследствие этого Германия несла невосполнимые потери, а войска становились все более измученными, что в конечном итоге привело к коллапсу всех фронтов.

Слова «слишком поздно», похоже, характеризуют все решения и действия руководства вермахта с осени 1942 года и далее[16].

В приказах не содержалось никаких инструкций, которые бы свидетельствовали об осмотрительном, долговременном планировании. Вместо этого они несли все больше и больше подробных указаний в проведении таких операций на всех фронтах. Фундаментальный принцип администрирования, а именно – отдача приказов подчиненным уполномоченным и так далее о том, что делать, с предоставлением свободы решать, как это делать, давно был отброшен. В этом смысле традиция независимости низшего офицера, которая многие десятилетия сохранялась в германской армии, была разрушена. Вряд ли во всем войсковом руководстве нашлась хоть какая-то часть, в которую не вмешивалось бы, по приказу Гитлера, ОКВ. Каждый день Гитлер требовал, чтобы ему сообщали о бесчисленных деталях, которые, вероятно, не были столь важными для принятия окончательных решений. А тем временем имеющихся в наличии войск становилось все меньше, во всяком случае недостаточно для наступления, операция же на основе отхода не могла и не должна была начинаться, если только Гитлер не принял бы такого решения. Однако, услышав предложения подобного рода, он впадал в ярость. «Генералы всегда хотят операций» – вот одно из излюбленных выражений Гитлера. «Их работа – оставаться там, где они есть, и более ничего». И это говорилось в то время, когда обширность территории, оккупированной в России, была чрезвычайной и удерживание ее было совершенно бессмысленным делом. Не стояние на позициях, а активная война под профессиональным, мудрым руководством, каким оно должно было быть, наряду с храбростью германского солдата являлась единственным фактором, который до определенной степени перевешивал бы численное и материальное преимущество противника, позволял бы создавать эффективные планы операций. Все подобные предложения опровергались Гитлером с самого начала, и изнуренные войска, перенапрягавшиеся в течение ряда лет, вынуждены были крепко цепляться за едва завоеванную землю, что в итоге и закончилось крахом.

При Гитлере Верховное главнокомандование характеризовалось им как несдержанное и упрямое. Стратегические принципы и опыт германского оружия в прежние времена и даже в начале Второй мировой войны были проигнорированы. Паралич инициативы Верховного главнокомандования в точности совпадает по времени с поглощением его (командования) Гитлером. Так же как Наполеон, он стал жертвой собственных успехов. Командующие на фронтах были обременены задачами, которые они, вероятно, не могли исполнить, потому что отсутствовали средства для их выполнения.

Командующие армиями и группами армий были вынуждены сражаться на два фронта: с противником и с Верховным командованием, которое лишало их всяческой свободы действий. В такой борьбе они должны были полагаться на собственные ресурсы; поддержку и помощь им было заполучить трудно. Прежде всего ОКВ и в наибольшей степени Кейтель и Йодль должны были представлять потребности фронта Гитлеру. Ни один из них так и не сумел во время Второй мировой войны набраться хотя бы малейшего военного опыта. Йодль редко получал разрешение от Гитлера посетить фронт, а Кейтель никогда там не был. Гитлер говорил, что не может отпустить их даже на несколько дней. Истинная причина, вероятно, заключалась в том, что он не желал, чтобы те стали объектом какого-либо противоположного оппозиционного влияния на него и его руководство.

Он мало доверял Кейтелю и Йодлю. По его мнению, Кейтель был слишком слабой личностью, чтобы он мог иметь особый вес, и было известно, что Гитлер мало полагался на военное суждение первого. Сфера деятельности Кейтеля ограничивалась министерской бюрократией, а здесь его работа была просто феноменальной. Его громкий титул ничего не значил. В действительности он играл не большую роль, чем та, что позволял ему Гитлер: роль уступчивого, податливого начальника клерков, который всегда будет молча принимать приступы ярости своего шефа. Очевидно, он утратил все чувство ответственности по отношению к народу и к армии, в которой он вырос и которую теперь окончательно бросил. Он не был особенно одаренным в интеллектуальном отношении, однако обладал достаточным разумом, чтобы быть слепым к громадному бремени вины, которое взвалил на себя. Почти в каждом случае он принимал сторону Гитлера и выступал против армии и своих старых товарищей, когда те нуждались в его поддержке. Такая слабохарактерность заставляла его принимать участие в создании многих пресловутых указов Гитлера, таких как «Комиссар эрлас» или «Ночь и туман». Сам по себе Кейтель конечно же не был плохим человеком, однако его страх перед дьяволом, которому он служил, душил все угрызения совести. Для наблюдателей со стороны было невероятно, что он и остальные могли выдерживать напряжение общения с Гитлером на протяжении всей войны. Для полевых командиров и их шефов было мукой принимать участие в «ситуационных конференциях», которые зачастую длились по нескольку часов и на которых Гитлер часто произносил долгие речи по всем возможным и не имеющим отношения к делу предметам и темам. Для них было непостижимо, как можно кому-то выжить, из года в год ведя такую жизнь, в которой выполнение работы не имело ничего общего со здравым смыслом. Известно, что Гитлер отказывался принимать отставки тех своих подчиненных, с которыми он не желал расставаться, либо потому, что он привык к ним, либо потому, что их было гораздо проще согнуть, покорив своей воле. Но любой, кто серьезно желал бежать из такой атмосферы, мог бы найти выход, даже ценой открытого неповиновения. Вероятно, ключ к этой загадке таится в сильной гипнотической мощи Гитлера.

Скорее всего, подобное влияние подавило решимость такого человека, как Йодль. Разумеется, Йодль также страдал от очевидного дефицита силы духа, к чему в более поздние годы добавилась немалая доза смирения. Лишь изредка он терял терпение, находясь с Гитлером. Между тем, когда это случалось, он давал выход возмущению в своей грубой баварской манере. Если рассматривать Йодля в целом, то он был человеком и воином совершенно иного калибра, чем Кейтель. Вначале он верил в дар Гитлера как стратега, однако осенью 1942 года, по случаю острого разногласия насчет эксцентричной операции на Кавказе, он наконец понял, куда заводит страну руководство Гитлера. С этого момента он яростно боролся за принятие разумных решений и отстаивал потребности фронта, часто с замечательной энергией. Йодль был единственным в ОКВ, к кому командующие разными фронтами могли обратиться в случае нужды. Однако даже ему редко удавалось сделать свое влияние ощутимым.

Особая ответственность лежит на тех из свиты Гитлера, кто не нашел ничего лучшего, чем рьяно кивать и аплодировать фюреру, подтверждать и укреплять его во всем, что он говорил. Эти жалкие люди нанесли тяжкий вред сражающимся войскам и их командующим. Именно они из-за позорного недостойного одобрения укрепляли веру Гитлера в собственную непогрешимость и всесилие его воли. Ущерб, нанесенный этими пресмыкающимися, гораздо больше, чем это общепризнано. Впрочем, за единственным исключением, они не принадлежали к армии.

Влияние армии во время войны

Германия – континентальное государство. Ее центральное положение в Европе предполагало, что сражения главным образом будут происходить на суше. По этой причине армия всегда играла ведущую роль в вермахте. Тем временем были сформированы люфтваффе, как третья ветвь вооруженных сил, с весьма важной задачей внутри всей схемы обороны. Ни армия, ни флот ничего не могли бы сделать без их поддержки; война на море и на суше без сотрудничества с военно-воздушными силами была немыслима. Этот факт не уменьшил важное значение германской армии во Второй мировой войне. Даже с точки зрения одной только численности армия оставалась самой сильной частью вермахта, и ее лидеры могли справедливо и резонно ожидать, чтобы их мнение заслушивали прежде, чем могли быть приняты весомые решения. Однако этого так и не произошло. Например, русское военное вторжение против Польши в сентябре 1939 года явилось полнейшей неожиданностью для Верховного командования армии (Oberkommando des Heeres – далее ОКХ).

В ряде случаев приказы вермахта втягивали германские войска в тяжелые бои, которые выливались в значительные потери. ОКХ также держали в неведении относительно операций, планируемых в Норвегии. Все обсуждения о вступлении Италии в войну производились лишь в штаб-квартире Гитлера. Военные пакты с Италией и позднее с другими союзниками заключались без авторитетного участия армейского руководства. Объявление немцами войны Соединенным Штатам застало ОКХ врасплох.

Даже в начале войны ОКХ не принимало участия в главных решениях по стратегии, тем не менее в ведении наземных сражений армия все еще оставалась на высоте. В дальнейшем вмешательство Гитлера в армейские операции только усиливалось. Обдуманное заранее ограничение военной сферы влияния ОКХ началось с создания так называемого театра военных действий ОКВ.

Для начала ОКВ взяло под крыло Норвежский театр военных действий. Затем последовала Северная Африка, Италия, Юго-Восточная Европа и Запад, так что к 1942 году ОКХ было ограничено командованием только на Восточном фронте. Театры иных действий ОКВ получали приказы непосредственно из штаб-квартиры Гитлера. Работа армии состояла в том, чтобы обеспечивать войска снаряжением и припасами. ОКХ получало информацию о ситуации на этих театрах военных действий в весьма общих и неадекватных выражениях.

Ваффен СС – охрана Гитлера в черных рубашках, организованная как специальная армия с Гиммлером во главе, – постоянно увеличивалась. К концу года эти войска включали от тридцати шести до тридцати восьми дивизий, всего 1 000 000 человек, если принимать во внимание подразделения из других стран. Все возражения, выдвигаемые армией, были тщетны. Вначале Гитлер пытался оправдать образование этих подразделений, а позднее он счел такие попытки необязательными. Когда поток добровольцев иссяк, ваффен СС стали набирать рекрутов точно таким же способом, как армия. Так что фактически была образована вторая армия, в подкрепление которой вновь обученные молодые люди были извлечены из армии. Поскольку военно-морской флот и люфтваффе одинаково выдвигали ненасытные требования на наиболее квалифицированных людей из молодого поколения, то большей части вермахта, армии, приходилось иметь дело с тем, что ей оставалось. О вербовке в ваффен СС приходится особенно сожалеть из-за высоких потерь, которые несли эти войска, что вполне естественно, поскольку офицерские корпуса СС не обучены и подготовлены в той же степени, что и офицеры армии. Это особенно справедливо в отношении должностей начиная с полкового командира и выше. Не стоит отрицать, что многие командующие СС доказывали свою выдающуюся доблесть и что их войска часто одерживали большие тактические победы, но какой же страшной ценой они достигались! Потери подразделений СС были существенно выше, чем потери армии, а проблемы с численностью персонала становились все более критичными в результате тяжелых потерь на востоке начиная с 1942 года и далее.

Резервная армия не могла устранить этот дефицит. С другой стороны, люфтваффе располагали среди своего наземного персонала большим количеством молодых офицеров, чьи способности не были полностью использованы. Каждая попытка извлечь из этого источника неиспользованную людскую силу упорно отражалась Герингом. Последний полагал, среди прочего, что он не готов «доверить своих солдат идеологически отсталой армии». Причина этого, возможно, заключалась в том, что он мечтал позднее отвоевать утерянное превосходство в воздухе. Более того, поскольку люфтваффе, как таковые, больше не считались решающим фактором в военных планах Германии, он хотел, по крайней мере, чтобы они играли свою роль на земле. Гитлер соглашался с Герингом. Дивизии ветеранов армии, вместо того чтобы укрепляться, получили разрешение сжигать себя. Вместо того чтобы распределять необученных солдат среди опытных войск, стали образовываться новые подразделения. Из людских ресурсов, освобожденных из люфтваффе, были созданы двадцать две полевые дивизии люфтваффе, а десантные войска численно возросли. «Полк телохранителей» Геринга был преобразован в подразделение с чудовищным названием парашютно-танковая дивизия «Герман Геринг». Поскольку персонал люфтваффе был не обучен современной тактике наземного боя, то и здесь также происходили тяжелые потери при плачевных результатах. И лишь в 1944 году, после того как Геринг утратил свое влияние на Гитлера, эти к тому времени сильно потрепанные войска были наконец переданы армии. Впрочем, до самого конца Геринг сохранял контроль над воздушно-десантными войсками, которые тем временем увеличились до десяти дивизий с общей силой 250 000 человек. Но и солдат-парашютист был не чем иным, как пехотой, которую случайно перебросили по воздуху, и командование Герингом этими людьми, которых вытащили из армии, было технически не оправдано. Поскольку у них не было возможности практиковаться в прыжках с парашютом, большинство десантных дивизий являлись таковыми лишь по названию. И лишь две из них представляли большую ценность с военной точки зрения.

Все дивизии ваффен СС и люфтваффе сражались на различных театрах военных действий в рамках армии. До 1944 года их высшее руководство на фронте было всего лишь корпусными командирами. Затем, впрочем, были учреждены два армейских командования, одно для ваффен СС, а другое для парашютных войск. Все кадры и войска ваффен СС и наземных соединений люфтваффе подчинялись местным армейским властям лишь для тактических целей, то есть они получали приказы на полях сражений. Между тем, поскольку каждая дивизия должна была ежедневно докладывать Герингу или Гиммлеру, имели место частые, приносящие вред вмешательства со стороны этих двоих людей в ведение войны на фронте. Они все воспринимали как Гитлер, и нередко получалось так, что последний приказывал отвести СС или люфтваффе с фронта, предварительно не проконсультировавшись с армейским командованием. Группам армий в таких случаях приходилось решать задачу: как заполнить возникшую в результате этого брешь.

Авторитет армии над СС и объединениями люфтваффе среди офицерства не простирался дальше, чем тактическая субординация офицеров. Командующие армейскими группами и армиями не имели юрисдикции над членами люфтваффе, флота или СС, они не могли подвергать их дисциплинарным наказаниям, а также не обладали правом проводить судебные расследования. Армейские власти могли лишь сделать донесение Гиммлеру или Герингу, и только они одни решали, стоит ли что-либо сделать или нет. После 1942 года армия не имела голоса в делах награждения. И также невозможно было для армейского командующего отвергать назначение на командную должность одного из этих подразделений человека, которого он считал неподходящим. Такая жуткая ситуация продолжалась вплоть до весны 1945 года и изменилась только тогда, когда в соответствии с ранее упомянутой формулой было уже «слишком поздно». При таких условиях со смешанными чувствами командующий армией получил под свое командование войска ваффен СС и люфтваффе. Эти дивизии были значительно сильнее и лучше оснащены, чем дивизии армии. Ряд разумных офицеров СС желали, как и некоторые из их солдат, чтобы их поглотила армия, но в целом методы обучения Гиммлера породили в СС резкую враждебность к армии и ее мировоззрению.

Систематические ограничения мощи армии распространялись также и на части, находящиеся в подчинении местной власти на оккупированных территориях. Каждая такая армия принимала участие во всех необходимых битвах и в так называемых операционных областях со средней глубиной по крайней мере в пятьдесят километров подчинялась командующему местной армией. Гитлер постоянно уменьшал размер этой зоны, так что на Востоке, после того как фронт был отброшен, весь тыловой регион в России находился под властью гражданских комиссаров рейха; Польша также была под властью гражданского лица – генерал-губернатора. Норвегия, Дания, Голландия и Греция – все управлялись невоенными официальными лицами. Единственная чисто военная администрация существовала во Франции, Бельгии и Югославии. Эти военные власти между тем отвечали не перед командующими на фронте, но перед Гитлером, с его полномочиями главнокомандующего армией. Даже в самых малых оперативных зонах власть армейского командования была строго ограничена. Полиция, как и СС, отвечала только перед Гиммлером. От него исходили приказы СД (Sicherheitsdienst – служба безопасности СС) для их позорных деяний. Другие организации, имевшие свои центральные офисы в Германии, также были отделены от армейских групп. Армия практически не обладала властью над полицией, железнодорожными чиновниками и членами организации Тодта, равно как над люфтваффе и СС. Ее фактическая власть в операционной зоне, таким образом, была ограничена простым администрированием и заканчивалась на арьергардных границах сражающихся войск армии. Все другие люди в данной области имели собственные официальные каналы и собственную юрисдикцию. Все, что имело отношение к политической полиции, экономической эксплуатации, культурным мероприятиям и призыву населения на работы, выходило из-под влияния вермахта и находилось под опекой полностью независимых политических организаций.

Доказано, что население оккупированных областей чувствовало себя безопаснее, если оно находилось в регионах, управляемых армией, что условия жизни для него в них были лучше[17] и что они в меньшей степени являлись объектами судебного разбирательства. Множество иностранных свидетелей подтвердили это. И далее факт, что страшные преступления, которые так опорочили доброе имя немцев, – убийства евреев, широкомасштабные разбои и грабежи, порабощение людей, захват сокровищ искусства и так далее, – были совершены не армией, но партийными организациями. В этой связи особенно важное значение имеет то, что фельдмаршал фон Манштейн был объявлен невиновным в массовом убийстве евреев. Суд установил, что активная часть армии, на которую часто ссылались, что она якобы принимала участие в этих преступлениях, на самом деле в них замешана не была. Британскому военному трибуналу посоветовали не забывать, что высокопоставленные военачальники часто знали меньше о том, что происходило на контролируемых ими территориях, чем низшие чины в СД, которые очень заботились о том, чтобы скрыть свои неблаговидные дела от вермахта.

Несмотря на то что было установлено, что армейские командующие не обладали властью над СД, полицией и так далее, тем не менее их подвергли суду и осудили на трибунале союзников как военных преступников. Но мы не будем вдаваться в процедурные подробности выводов этих трибуналов, поскольку тут требуется перо эксперта. Здесь мы отметим лишь следующие моменты: военные суды главным образом касались эксцессов в партизанских войнах на Восточных и Юго-Восточных фронтах. Условия России и Югославии между тем настолько резко отличались от условий на других фронтах, что о них могут справедливо судить лишь те, кто видел их собственными глазами. Западные победители не имели такого опыта. Сталин призвал свой народ «полностью уничтожить фашистских завоевателей». Согласно русским донесениям, 300 000 немцев были убиты партизанами на одном секторе фронта за период в два года. Эта цифра может быть преувеличением, однако она содержит достаточно правды, чтобы проиллюстрировать безжалостную суровость войны на Востоке. Дополнительным фактором в этом суждении может быть тот, что судьи просто не могли поверить, что армия в военное время не контролировала другие силы. В некоторых случаях они начинали с утверждения, что многие преступления, совершаемые на оккупированных территориях, не могли оставаться сокрытыми. Командиры, следовательно, просто закрывали глаза на то, что, как они считали, они не могли предотвратить, и поэтому они, по крайней мере, виновны в грехах попустительства. Нет никаких сомнений, что в некоторых случаях это было действительно так. Тем не менее командующие армиями или группой армий невиновны в распространении подобных преступлений. Было и остается жестокой иронией, что после войны этим людям была приписана власть и что якобы именно они нанесли вред немецкому народу и армии, а также населению оккупированных стран, хотя во время войны они никогда не обладали такой властью.

В тылу, то есть в Германии, традиция была такова, что заместитель командующего генерала армии и ответственные офицеры разных должностей должны были принимать на себя исключительную исполнительную власть в случае реальной опасности. В свете прочей политики Гитлера было более чем логично, что и эта функция должна была быть у них отнята и переложена на гаулейтеров. Последним дано было название «комиссары обороны рейха». То, что они вмешивались в дела армии, – само собой разумеется. После 20 июля 1944 года их вмешательство сделалось невыносимым.

Истинная задача руководства вермахта во время войны состояла в обеспечении текущих потребностей, и в соответствии с этими потребностями оно должно было время от времени издавать общие инструкции по управлению разными службами. Верховное руководство вермахта могло вмешиваться лишь между отдельными командующими, если оно видело, что его указания не соблюдаются, а операции подвергаются риску. Если летом и осенью 1941 года Гитлер встревал в дела главнокомандующих армиями время от времени, то после того, как он устранил Браухича, количество его вмешательств стало множиться в геометрической прогрессии. Он поставил себя во главе армии и, сделав это, сразу разрушил, вероятно по плану, структуру Верховного командования армии. Он выдвинул своего услужливого главного адъютанта, назначив его главой кадрового офиса армии с тем, чтобы контролировать занятие высших постов и влиять на развитие всего офицерского корпуса. Глава Генерального штаба армии оставался ответственным только за обучение, организацию и набор в армию. По всем стратегическим вопросам он ограничивался Восточным фронтом, но даже здесь он, в сущности, был не более чем исполнительным инструментом. Когда Цейтцлер сменил Гальдера осенью 1942 года, он стал начальником Генерального штаба лишь номинально. На практике он был не более чем начальником штаба Восточного фронта. После 20 июля 1944 года его сменил Гудериан, которому, впрочем, были лишь «доверены обязанности», однако не присвоена должность. Очевидно, Гитлер собирался распустить Генеральный штаб и лишь дожидался подходящей возможности. Когда Гудериан вынужден был уехать после серьезных разногласий с Гитлером, в марте 1945 года, то был назначен лишь временный преемник. Поставки снаряжения в армию после 1940 года были переданы в руки партийцев Тодта, а позднее Шпееру. Резервная армия была передана под ответственность Кейтеля, и таким образом армия практически потеряла контроль над своими резервистами и их обучением. Кейтелю передали некоторую ответственность главнокомандующего армией. Когда Гиммлер взял контроль над резервной армией после неудачного путча 20 июля 1944 года, даже слабое влияние Кейтеля было устранено. Теперь Гиммлер сосредоточил в своих руках и политическую, и военную власть в стране. В завершение можно утверждать, что к осени 1942 года главнокомандующий армией и начальник Генерального штаба практически прекратили существование. И поскольку Гитлер сохранял принятие всех важных решений за собой, вопросы второстепенные и самые старые службы «управлялись» Кейтелем во вспомогательном объеме. Офицеры от национал-социалистической партии (тип политических комиссаров), которые в начале 1944 года были введены в каждое подразделение, от батальона и выше, стали решающим шагом к захоронению власти командующих. Несмотря на то что эти меры были предложены всем службам, они были главным образом направлены против армии, потому что Гитлер сомневался в их «вере в нацизм».

Если несколько оптимистов надеялись, что отношения между Гитлером и армейским руководством станут более теплыми теперь, когда он стал во главе армии, то вскоре они были разочарованы. Какая бы тема ни затрагивалась: операционные ли решения, проблемы резервистов, вопросы награждения орденами или даже обмундирования, Гитлер всегда все решал вопреки армии или, по крайней мере, ставил ее в невыгодное положение. Делая так, он также действовал против себя, хотя, естественно, не признавал этого. По своей природе он никогда не признавал за собой вины. Вместо этого он искал виноватых лишь среди тех, кто должен был выполнять его приказы. Он всегда искал и всегда находил «виноватых», всегда «призывал их к ответу», но никогда не искал истины в собственном сердце.

Положение флота и люфтваффе было совершенно другим. Их действия, их успехи или поражения на море или в воздухе не оказывали непосредственного воздействия на ведение сражений армии. Если тонны кораблей тонули или сбивалось множество самолетов, то никто особенно не должен был об этом знать. Но если армия сдавала позиции или даже несколько деревушек, то это невозможно было скрыть от вождей.

Флот и люфтваффе сохранили своих главнокомандующих и основной состав высшего командования, их внутренняя структура оставалась почти незатронутой. Геринг и Дёниц после отставки Редера считались «надежными», и по этой причине их ветви вермахта оставались нетронутыми. Каждый сохранял свободу действий в своей области. Геринг и Дёниц, естественно, сполна пользовались этим, оттягивая на себя ресурсы армии, у которой не было центральной власти, способной отстоять ее интересы. Армия стала сиротой. Неразборчивая в средствах кампания, развернутая Гиммлером против армейского командования на фронте, в которой порой принимал участие Геринг, не могла не оказывать воздействия на Гитлера.

Двух примеров может быть вполне достаточно, чтобы проиллюстрировать легковесность и непрофессионализм Геринга. Прежде всего именно он безответственно пообещал, вопреки совету своего Генерального штаба и местного командующего фронтом Рихтгофена, снабжать 6-ю армию под Сталинградом с воздуха[18]. Он целиком отбросил в сторону предупреждения, что на переоснащение и сбор сил воздушного транспорта уйдет по крайней мере две недели, прежде чем переброска грузов по воздуху станет эффективной. А еще в марте 1943 года Геринг хвастался, что он «сможет вытурить Эйзенхауэра из Африки за несколько дней, если только Гитлер передаст ему верховное командование в Средиземном море на двадцать четыре часа»!

Дёниц, также отстаивая интересы флота, был ответственен за более чем один нанесенный армии ущерб, хотя, естественно, он не пользовался теми же методами, что Гиммлер или Геринг. В марте 1944 года он довел до сведения своих приближенных в циркуляре, что убедил Гитлера, что Крым необходимо удержать. В результате германский флот не отошел вовремя и вся 17-я армия была потеряна.

Одна из причин совершенно бессмысленного решения – удерживать целую группу армий в Латвии, в противовес настоятельным и срочным требованиям Гудериана, – заключалась в том, что Дёниц объявил морские зоны Балтики незаменимыми для обучения экипажей подводных лодок. Просьба Рундштедта, чтобы ему разрешили покинуть голландский берег, также была отвергнута, потому что флоту он был нужен на как можно большее время по причине морской стратегии.

Таким образом, любому можно было легче добиться своего, чем армии. Впрочем, если Гитлер хотя бы раз уступал требованиям армейских командиров, он обычно менял решение, как только они возвращались на фронт. Поэтому если кто-либо и мог повлиять на него, то это был человек, который говорил с ним в последнюю очередь. При таком положении дел неудивительно, что остальные ответвления вермахта не желали подчиняться армии на фронте. Именно по этой причине не было достигнуто единого, скоординированного командования на разных театрах военных действий. Даже Роммель в Африке или где-либо еще не мог добиться того, чтобы люфтваффе или флот были переданы под его командование. Единственное исключение было в Италии, когда единое командование короткое время существовало в 1943 году, когда до осени все три рода войск были переданы под командование фельдмаршала Кессельринга. Типично для общей ситуации было то, что такая организация дела длилась столько времени, сколько Кессельринг, как офицер люфтваффе, оставался командовать. Также характерно для Геринга, что его усилиями подчинение люфтваффе было устранено как раз в то время, когда было особенно необходимо, а именно когда сама Италия превратилась в поле битвы. Вскоре после этого подразделения морского флота на Итальянском театре военных действий также вновь были переданы непосредственно под командование Дёница. С этого времени и далее, так же как на других театрах военных действий, флот и люфтваффе требовались, лишь когда им нужно было сотрудничать с армией. Главнокомандующий группой армий получил разрешение выражать свои пожелания, однако не отдавать приказы. Между тем следует подчеркнуть, что лидеры других ветвей вермахта на всех фронтах почти всегда стремились выполнять справедливые требования армии. Но такое добровольное сотрудничество обладало лишь ограниченной ценностью. Существует достаточно примеров, когда подобные полумеры приводили к сложностям на практике.

А теперь настало время ответить на вопрос, поднятый в первой главе: почему, несмотря на великие жертвы и достижения, армия была так ограничена во власти? Причина этого факта, вопиющего по несправедливости, заключается в личности одного человека – Верховного главнокомандующего. Гитлер не доверял армии или, скорее, офицерскому корпусу. У него было непреодолимое подозрение революционера по отношению к здоровым консервативным силам. Он был глубоко разочарован, что не получал от армии той же слепой веры, которую привык получать от своих партийных функционеров. Он понимал, что офицерский корпус против его тотального и безжалостного способа ведения войны и что они пытаются крепко держаться за старые традиции германской армии. Он не мог выдерживать возражения и противоречия, утверждения о том, что те или иные его доводы неприемлемы. Именно поэтому он полностью лишил армию власти во время войны и назначил себя Верховным главнокомандующим. Поэтому и создал ваффен СС как вторую армию. По этой причине он также позволил Герингу получить в свое распоряжение вооруженные наземные силы. Поэтому в начале войны он учредил ОКВ с их театрами военных действий и превратил высшее командование вермахта не только в собственный персональный штат, но во вторую армию высшего командования. Таким образом, в вермахте не было никакого руководства, ни одного беспристрастного органа, который мог тщательно и справедливо взвесить требования разных ответвлений вермахта и различных театров военных действий. Ибо это новое ОКВ отдавало приказы только армии, в то время как флот и люфтваффе могли идти своим путем. Их главнокомандующие направляли и издавали так называемые «решения фюрера» для самих себя и совершенно отказывались от распоряжений, идущих от Кейтеля или Йодля.

Однако командующие армиями не принимали все без сопротивления, они не щелкали каблуками и не выкрикивали «Jawohl». Если бы это было так, у Гитлера не было бы причин не доверять им, выказывать им свою враждебность, следить за ними и сводить долю их власти к минимуму. Командующие с чувством ответственности – а таких было большинство – не сдавались без борьбы. Они отстаивали свои убеждения всякий раз, когда позволяла ситуация. Они боролись не на жизнь, а на смерть. Разумеется, они понимали, что у их сопротивления Гитлеру существуют пределы, ограничиваемые их долгом и военным подчинением, что, по мнению Монтгомери, также неразделимо. В соответствии с законом все офицеры, включая генералов, обязаны служить. Они не могут отказываться от службы так же, как простые солдаты или призванные на службу резервисты. Если их упрекали за то, что они не сложили оружие, что справедливо, то такие же упреки следует адресовать ученым и изобретателям, которые работали на военную промышленность, рабочим, изготавливавшим боеприпасы, железнодорожникам и так далее, потому что они не стали бастовать. Такова была их судьба, и они были переданы, как и вся нация, в руки человека, который мастерски эксплуатировал их преданность, веру и политическую неопытность народа.

Доказательство того, что командующие армиями не были слепцами, соглашавшимися со всем, можно почерпнуть в следующих цифрах: из восемнадцати фельдмаршалов армии девять один за другим были сняты с должностей, трое погибли во время войны (фон Рейхенау, фон Бок, Модель), трое были приговорены к смертной казни после 20 июля 1944 года (фон Вицлебен, фон Клюге, Роммель), один был посажен в тюрьму (Паулюс) и только двое – Кейтель и Шёрнер – остались служить до конца. Первому практически запретили принадлежать к армии.

Генерал-полковники были в таком же положении. Двое из них были казнены (Гопнер, Фромм), двоих уволили с позором, пятеро погибли на поле сражений (фон Шоберт, Газе, Губе, Дитль, Дольман), и лишь несколько оставались на службе до конца, не будучи лишенными полномочий.

Мир только теперь начинает понимать, как мало можно было сделать против тоталитарной системы. Сегодня примеры Советской России и южноевропейских государств показывают, как маленькая группа решительных людей может держать в своих руках целые народы. Кто мог бы подумать, что не только ветеран войны премьер-министр, а позднее президент Бенеш был способен успешно противостоять террору. Вооруженные силы Чехословакии были не более коммунистически настроены, чем народ, и все же им пришлось склониться перед новым режимом. Можно ли было ожидать чего-то другого от немецких генералов посреди тяжелейшей из всех войн? Между тем стало известно, что безжалостные приказы Гитлера и безусловное подчинение, которого он требовал, превзошли «народные демократии» на Востоке.

Из 1242 генералов, которые числились в армейском списке 1944 года, пятьсот не вернулись домой. Они либо погибли, либо пропали без вести. Но примерно двадцать из них были приговорены к смерти и казнены по политическим причинам германским судом по приказу Гитлера. Эта цифра также говорит за себя. Трагедия германского офицерского корпуса заключалась в том, что он был силой втянут в войну, которую не хотел так же, как не желал ее весь германский народ.

Роковые последствия дилетантской стратегии

22 августа 1939 года в Оберзальцберге Гитлер заявил: «Я должен быть идиотом, если через вопрос коридора мог бы позволить втянуть себя во Вторую мировую войну, как те некомпетентные деятели в 1914 году». Как это ни поразительно, он так и думал. Он понимал, что армия еще не готова, что люфтваффе еще находятся на этапе становления, а программа построения военно-морского флота еще только зарождается. Он полагал, что Англия и Франция будут «помалкивать» и позволят ему вместе с Советской Россией сожрать польский лакомый кусочек. И тем не менее он позволил развязать величайшую войну, которую когда-либо приходилось выносить человечеству.

В целом его опыт был дилетантским. Вначале ему везло, как всякому новичку; в первое время он оказывался прав даже там, где эксперты ошибались; в своем рвении он и его окружение достигали большего, чего не могли добиться профессионалы с такой же скоростью и легкостью. Потом, впрочем, опьяненные успехом, они утратили твердую почву под ногами. Так происходит на всех жизненных поворотах, так же происходит и на войне. Военный непрофессионал недооценивает силу врага, а собственные возможности ставит слишком высоко. Он видит вещи не так, как они есть на самом деле, но так, как сам желает их видеть, то есть принимает желаемое за действительное. Он устраняет всех, кто предупреждают его об опасности, и не принимает ничьего совета. Но когда дилетант – не обычный человек, абсурдность действий которого вскоре делается очевидной, но человек, удерживающий в своих руках абсолютную власть, движимый демоническими силами, тогда это намного хуже. Потому что тогда, по прошествии времени, он начинает отрицать истину, которую когда-то признавал. Именно так произошло и с Гитлером. Вначале он гордился тем, что Германия не втягивается в войну на два фронта; затем он сам открыл второй фронт против России. Если вначале Гитлер был осмотрительным и старался не проливать кровь, то позднее он ничтоже сумняшеся проливал потоки крови. Если вначале он концентрировал силы для атаки, то закончил тем, что разбросал свои войска на пять отдельных фронтов. Если фюрер часто критиковал германскую армию в Первой мировой войне за то, что она увязла на четыре года в позиционной войне, то после того, как его изначальный план овладеть Россией одним махом провалился, он впал в ту же ошибку. И все глубже увязал в ней, когда позволил своей армии, в противовес армии 1914–1918 годов, истекать кровью в борьбе, которая в основе своей не имела ценности. И, поступая так, он утратил возможности, которые могли бы привести к положительным результатам. После долгих колебаний Гитлер начал воздушную войну в Британии, при этом поставив перед собой ложную цель – Лондон. Но это должен был быть не Лондон, но британские транспортные артерии и порты снабжения. Фюрер признал слабость Британской империи в Средиземном море в 1940–1941 годах, однако упустил этот уникальный шанс направить туда несколько дивизий, больше авиации и все имевшиеся в наличии легкие силы флота, и таким образом он смог бы захватить Мальту и Суэцкий канал. Гитлер также признавал, что попытки преодолеть британские военно-воздушные силы провалились, и он должен был бы понимать, какую опасность это могло представлять в будущем. И тем не менее Гитлер упустил драгоценное и невосполнимое время. Распределение стали, которое он начал в 1941 году, шло в порядке первоочередности: танки, подводные лодки, самолеты. И лишь в начале 1944 года он признал, что смертельная опасность исходит от превосходства врага в воздухе. Фюрер допустил, чтобы самое ценное, что было в люфтваффе, их экипажи и инструкторы, было принесено в жертву вылетами в воздух экипажей, которые оказались отрезаны из-за его же некомпетентности. Он прекрасно понимал, что самое главное в командовании большими территориями – это время на развитие нового оружия. И все же Гитлер сделал именно то, что сделал. Вместо того чтобы держать войска нетронутыми, он позволил армии обескровить себя в бесполезной обороне, и она пала в 1944 году. Именно тогда страшный и реалистичный солдатский жаргон обрел новый и отчаянно справедливый термин – «сжигание» армии.

С весны 1944 года и вплоть до конца Гитлер наблюдал смертельную битву германской армии. Летнее наступление русских положило начало ряду страшных военных поражений, каких никогда ранее не переживала германская армия. На востоке одна группа армий погибала за другой. На западе неограниченное воздушное превосходство союзников обратило свое вторжение в успех. В Италии наши силы были слишком слабыми, несмотря на жесточайшее сопротивление. На Балканах большая часть армии была заблокирована в сражении, которое не могло повлиять на исход войны, в то время как непропорционально большие силы праздно находились в Норвегии.

Пропасть между фюрером и лидерами германской армии была полнейшей и непреодолимой. Она возникла из-за непримиримых конфликтов между конкретным и абстрактным мышлением, между трезвым расчетом и фантазиями, между логикой, основанной на фактах, и навязыванием фактов, чтобы подогнать их под невыполнимые решения. Эта была сильнейшая мука для каждого мыслящего германского солдата, который не был в состоянии избежать неминуемой военной и моральной беды и которому приходилось наблюдать, как все вокруг гибнет и растрачивается впустую. Однако в Третьем рейхе существовал девиз: «Смерть специалистам», особенно солдатам. Не только Гитлер, но почти каждый партийный руководитель верил, что он обладает более солидным суждением по всем вопросам, касающимся способов ведения войны, чем те знания, которыми владели лидеры армии. К таким партийным стратегам мы можем отнести ироничные слова древних римлян: «Dulce bellum inexpertis» (война мила только неопытным – лат.).

Часть вторая

АРМЕЙСКОЕ РУКОВОДСТВО НА ТРЕХ ТЕАТРАХ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

Глава 4

НА ЗАПАДЕ В 1939–1940 ГОДАХ

Была ли готова армия к войне?

Прошло чуть больше пяти лет после начала перевооружения Германии, когда разразилась Вторая мировая война. Германская армия вступила в войну, имея в своем распоряжении девяносто восемь дивизий или отдельных бригад – разумеется, это внушительная цифра. Однако сколько же было этих дивизий на самом деле? Пятьдесят две были действующими (первая линия), пятнадцать – резервными дивизиями (вторая линия), двадцать одна – милиция (третья линия), и десять – учебно-запасных дивизий (четвертая линия). Пятьдесят две действующие дивизии, то есть половина армии, были готовы к службе. Двенадцать из них были механизированными или моторизированными. Остальные сорок шесть дивизий находились совершенно в ином положении. Из них только десять формирований четвертой линии, которые были составлены из запасных батальонов и батарей армии мирного времени, можно было считать готовыми к ограниченной службе начиная с сентября и далее. Остальные тридцать шесть резервных и милицейских дивизий пока еще не были пригодными к службе. Резервные дивизии были оснащены также, как действующие пехотные дивизии, а вот снаряжение двадцати одной милицейской дивизии намного им уступало. В каждой из них имелось всего три артиллерийские батареи и несколько пулеметов времен Первой мировой войны. Ни одна из всех сорока шести дивизий не насчитывала в своих рядах более 8 процентов регулярных солдат. Вначале большинство рекрутов были людьми, которые служили во время войны 1914–1918 годов, и, следовательно, им было уже по сорок лет. Перевооружение происходило слишком быстро, а число действующих офицеров не превышало 15 процентов от всех сил. К тому же многие из них (более низкого звания) также являлись ветеранами Первой мировой войны. Обучение и переобучение происходило на скорую руку.

Мобилизация этих формаций шла медленно, и в некоторых случаях это порождало тревогу. На мобилизацию отводилось четыре дня, но на самом деле это было не так уж много. Вся мобилизация была несравнима с аналогичной кампанией 1914 года. В то время как последняя была образцом точности, на этот раз все пошло наперекосяк во всех отношениях. И это неудивительно, поскольку учебно-запасные полки существовали всего несколько лет. Частичная мобилизация баварских войск, объявленная и проведенная перед вступлением в Австрию в 1938 году, продемонстрировала шокирующие пробелы в приготовлениях.

Дивизии второй линии, собранной в Нижней Саксонии, в которую я был назначен вначале офицером Генерального штаба, потребовалось десять дней, чтобы выступить. За время первого долгого марша после того, как войска сошли с поезда, более двадцати лошадей, тащивших артиллерийские повозки, сломали передние ноги на крутых дорогах Эйфеля из-за того, что возницы не умели ездить в седлах.

Причем тот факт, что почти половина полевой армии не была готова к сражению, не оказался бы столь удручающим, если бы эти войска можно было оставить на долгий период для обучения в тылу. Между тем политические лидеры нацеливались на быстрое поражение Польши, а основную массу армии предполагалось использовать на Востоке. И соответственно сорок четыре действующие дивизии, включая мобильные соединения, были брошены в атаку на польскую армию 1 сентября[19].

И таким образом план «Вайс» – «Белый», который был предварительно разработан в первые месяцы 1939 года, вступил в силу. За этими сорока четырьмя дивизиями последовал ряд дивизий второй и четвертой линии, которые, впрочем, так и не вступили в боевые действия.

За время Польской кампании всю западную границу от Ахена до Базеля защищали двадцать пять резервных дивизий, рекруты и учебно-запасные дивизии. Французская армия, по оценкам германской разведки, насчитывала тогда сто десять дивизий[20], из которых около восьмидесяти пяти могли быть немедленно использованы против Германии после завершения мобилизации. Французы располагали сильной артиллерией и большим числом танков. Тридцать или около того германских дивизий были совершенно неадекватны и не могли бы противостоять атаке, столь превосходящей по численности, помимо того факта, что около двух третей Западной армии в то время были не способны к службе. Можно представить ситуацию в этих дивизиях в сентябре 1939 года. Офицеры и солдаты еще не знали друг друга. Многим недоставало уверенности в собственных силах. Взаимное доверие, без которого ни один военный корпус не может держаться заодно во время битвы, полностью отсутствовало. Вместе с тем им надо было устроить некое показательное представление, демонстрируя численность своей армии на Западном фронте. И это шоу длилось до тех пор, пока главная часть действующей армии мирного времени не вернулась из Польши, то есть до октября. В течение сентября не было ни единого танка, ни на одной части германского Западного фронта. В общем и целом запасов амуниции хватило бы на три дня сражений. Высшее командование армии не располагало никаким пригодным к службе резервом в тылу. Все летные подразделения люфтваффе находились на службе в Польше, и оставалось лишь несколько самолетов-разведчиков и устаревшие истребители, имевшиеся на Западе.

У каждого эксперта, служившего в то время в Западной армии, просто волосы вставали дыбом, когда он думал о возможности немедленного нападения французов. Непостижимо, что такая атака не состоялась, вероятно, о вопиющей слабости германской обороны было неизвестно французским лидерам. Если бы французы бросили основную массу своих сил в наступление в сентябре 1939 года, они могли бы всего за две недели достичь Рейна. Германские войска, имевшиеся в наличии на Западе, были слишком слабы, чтобы преградить путь наступлению французов или хотя бы серьезно угрожать флангам атакующих клиньев. Подразделения же из Польши невозможно было быстро перевести на запад, но и тогда французские и британские военно-воздушные силы могли бы изыскать возможность разрушить линии коммуникации внутри Германии. Темой каждого ежегодного совещания Генерального штаба, которое проводил Бек, было отражение французской атаки германской армией, часть которой должна была оставаться на востоке из-за ненадежных отношений между Чехословакией и Польшей. При каждом таком обсуждении французы прорывались на фронте в двести километров между Мозелем и Рейном, позднее продвигались вдоль северного берега Мозеля и наконец переходили Верхний Рейн в районе Карлсруэ. В каждом случае они были способны проникать в Рейнскую область в течение нескольких недель, даже при том, что, предположительно, намного большее число дивизий принимало участие в обороне немцев.

Теперь ситуация, знакомая всем пожилым офицерам Генерального штаба, стала реальностью. И все же ничего не происходило, абсолютно ничего – если не принимать во внимание записи о нескольких ничего не значивших вылазках, которые предприняли французы в окрестностях Саарбрюкена и Перла. И опять же Гитлер оказался прав, а страхи армейских лидеров обернулись беспочвенными опасениями. Более трезвые расчеты экспертов оказались ошибочными, а «интуиция» Гитлера – верной. Последствия этого и других «поражений» генералов стали роковыми. Они укрепили веру Гитлера в собственные таланты военного стратега и способствовали тому, что он более, чем когда-либо, перестал прислушиваться к мнению специалистов.

Стоит ли далее обсуждать вопрос относительно готовности германской армии к войне в 1939 году? Голые факты и цифры предоставляют достаточно ясную картину, и они одни обеспечивают исчерпывающий ответ. Но что могло бы случиться, если бы Франция на самом деле направила армию на помощь польским союзникам в первой половине сентября 1939 года? Как могла бы выглядеть тогда вся ситуация в Европе? После поражения Польши Гитлер мог бы освободить все свои войска для сражения на Западе. К весне 1940 года он мог бы отвоевать территории, захваченные французами. А потом – добраться до западных границ рейха. Оставим в стороне вред, который могло бы нанести сражение в регионе западнее Рейна, а также промышленности этой области. Вероятно, нацистский режим мог бы пасть еще осенью 1939 года, но, даже если бы Гитлер сумел сохранить свое господство в Германии, он наверняка не смог бы предпринять большое наступление в 1940 году, в результате которого удалось захватить Голландию, Бельгию и Францию. Вероятно, он мог бы проникнуть и к Маасу, но тогда подвергся бы риску увязнуть в позиционной войне. А что бы это означало для западных государств? Они завоевали бы самое ценное для себя, а именно – они выиграли бы время для перевооружения и обрели бы нескольких новых союзников. В такой ситуации германских сил, вероятно, было бы недостаточно для оккупации Норвегии. Балканские государства вряд ли почувствовали желание связываться с Германией, которая все еще стояла лицом к лицу с непобежденным врагом на Западе. «Стальной пакт» с Италией, возможно, также оставался бы в бездействии. Каким было бы отношение России при таком раскладе событий, остается под вопросом. Не будет преувеличением, если мы скажем, что своим бездействием на Западе в 1939 году союзники позволили себе упустить великий шанс повернуть судьбу Европы в другое русло.

Западный вал

На принципы французской стратегии в 1939 году глубоко повлиял опыт Первой мировой войны. Французы шаг за шагом обеспечивали запланированное медленное наступление, дабы избежать всяческого риска. В то время как снаряженная armée de couverture (армия прикрытия – фр.) организовывалась довольно быстро, тотальная мобилизация и подготовка всех соединений армии к боевым действиям занимала много времени. Возможно, именно это привело к тому, что Франция оставалась в обороне. В то же время французский главнокомандующий генерал Гамелен, скорее всего, находился под сильным впечатлением от существования Западного вала. Организация Тодта к осени 1938 года на самом деле построила более трех тысяч бетонных сооружений между Ахеном и швейцарской границей, то есть в течение обещанных полугода. Скорость работ и число оборудованных огневых позиций, разумеется, производили впечатление и свидетельствовали о первоклассной организации и громадном энтузиазме. Это, безусловно, следует признать. А также постоянно росло число строений. Всю зиму 1939/40 года люди денно и нощно трудились на бельгийской и люксембургской границах.

Что же касается этого необыкновенного технического достижения, то отметим, что возведенный вал, с точки зрения военного эксперта, не представлял собой «непроницаемую стену фортификаций», как его называла наша пропаганда. В то время всю ситуацию часто сравнивали, и довольно справедливо, с потемкинскими деревнями, ибо оборона не отвечала современным требованиям постоянных укреплений. Число оборудованных огневых позиций не является единственным показателем их ценности. Более важно их сопротивление снарядам и бомбам, четкая взаимосвязь всей системы обороны, дальние рубежи которой сливаются с поверхностью земли, сила оружия, а также обученность войск ведению фортификационной войны.

Подробное исследование в свете этих требований приводит к следующим результатам: большинство оборудованных огневых точек имели бетонные крыши лишь восемь сантиметров толщиной, что не могло защитить от тяжелых снарядов. У многих точек впереди имелись амбразуры, что в данном случае не являлось тактическим преимуществом. С другой стороны, было невозможно для команды поста прикрывать примыкающую площадь в сочетании со следующей огневой точкой; с другой стороны, враг мог легко вывести пост из строя, выстрелив прямо в амбразуру с безопасного расстояния, избегая при этом тяжелых и дорогостоящих ближних атак. Из-за нехватки времени было невозможно закрепить оборудованные огневые точки в земле, как того требовали тактики. Многие из них находились на неблагоприятных передних склонах холмов. Противотанковые препятствия были сооружены на сравнительно небольшом количестве участков. Особенно тревожило то, что некоторые огневые позиции вовсе не имели амбразур, и поэтому их можно было использовать только как укрытия. Командиры боялись, что те войска, у которых нервы не выдержат артиллерийского огня, спрячутся в своих убежищах и, таким образом, во время битвы окажутся бесполезными. Поэтому командиры запрещали использовать эти укрытия, однако стали бы считаться с их запретом, если бы все обернулось к худшему. Для тех, кто разбирался в технических вопросах, причина строительства укрытий не была секретом – оборудованные огневые точки без амбразур можно было построить быстрее, чем те, которые такие бойницы имели. Устраивая первые, можно было доложить Гитлеру о высокой скорости строительства, который не намеревался вникать в детали и не желал дотошно разбираться в том, что построено и имеет ли это какую-либо реальную цену. И наконец, число войск, обученных вести фортификационную войну, было ничтожно мало.

Цель Гитлера в строительстве Западного вала, вне сомнения, была достигнута. Возведение этих укреплений вдоль сотен километров границы произвело большое впечатление на французских и британских политиков осенью 1938 года и, разумеется, оказало некоторое влияние на условия Мюнхенского соглашения, столь благоприятные для Германии. В начале войны Западный вал также, вероятно, выполнял функцию устрашения, что укрепляло решение французов медлить. Таким образом, Гитлер смог начать и завершить Польскую кампанию почти со всей действующей армией, в то время как небольшое количество дивизий второй и четвертой линии, большинство из которых не были готовы сражаться, несли вахту «на Западе» из-за укреплений, которые никоим образом нельзя считать непроницаемыми и лишь отчасти законченными. Гитлер блефовал, сделав ложный выпад высшего ранга. Западный вал выполнил вторую задачу, которую предписал ему Гитлер, при этом не подвергнувшись реальному испытанию на прочность. Летом 1940 года его роль, очевидно, была сыграна, а разоружение началось ради строительства Атлантического вала. Таким образом, Западный вал сделался непригодным к обороне. Скептики вроде Рундштедта никогда, даже в 1939 году, не приписывали большой ценности Западному валу, хотя после победы над Францией они считали, что не слишком мудро уничтожить его без особой надобности. Никто не может знать, когда он вновь сможет пригодиться.

Период ожидания

К концу сентября Польская кампания была завершена, польская армия прекратила существование. Все действующие германские дивизии, которые были заняты там, можно было перебросить на Запад. Достаточно было оставить генерал-губернаторство под защитой резервистов и местной охраны. Переброска началась в конце сентября, войска, прибывающие на Запад, впервые наполнили плотью и кровью костяк армии, который существовал до сих пор. Наконец кризис на Западе миновал. После ноября ни одна атака французов не имела каких-нибудь шансов на успех.

27 сентября 1939 года Гитлер приказал главнокомандующему вермахтом и начальнику их Генерального штаба посетить его в рейхсканцелярии. Он сообщил им, что принял решение напасть на Францию, поскольку было невыносимо ждать, когда западные государства нападут первыми. Находясь на передовой, Рур, являвшийся ядром военной промышленности, может попасть в руки врага, а этого нельзя допустить ни при каких обстоятельствах. Нейтралитет Бельгии был ненастоящим, только что она построила укрепления именно на германской, а не на французской границе. Последняя была весьма скудно укомплектована людьми, в то время как все ее силы сосредоточились на границе с Германией. К тому же Гитлер располагал неопровержимыми доказательствами того, что существовало соглашение со стороны Генеральных штабов западных государств о том, что англо-французские войска должны вступить в Бельгию. Удар против Франции, по его мнению, следует нанести с правого крыла в направлении Лана. Армия должна была ответить ему, какова самая ранняя дата начала выступления. Гитлер сообщил командованию о своих намерениях без предварительного обсуждения их с Браухичем или Гальдером. Ибо те хотели продолжить существующую оборону, поскольку считали, что нарушение нейтралитета Голландии и Бельгии не может быть оправданным, а также потому, что германские силы недостаточно сильны, чтобы прорвать линию Мажино фронтальной атакой.

Следующие встречи между Гитлером и армейскими лидерами происходили в первой половине октября. И вновь Гитлер подчеркнул важность Бельгии и Голландии, как зоны обороны для Рура, а равно как щита от атак с воздуха. По его мнению, войска западных государств могут войти в Бельгию в любой момент, по договоренности с ее правительством. Относительно этого имеются недвусмысленные свидетельства. Было крайне важно, чтобы враг не прорвался первым, поэтому необходимо поторопиться. Браухич чувствовал, что он не в той позиции, чтобы отговаривать Гитлера от его плана, а самая ранняя дата, когда армия могла быть готова, была назначена на 12 ноября.

Тем временем за прибытием войск с востока последовала реорганизация армии. Теперь она состояла не из одной, а из трех групп армий и включала не три, а семь армий. Если перед этим все было направлено на длительную позиционную войну, то теперь политика полностью изменилась. Командующие, которые с большими трудностями умудрялись готовить их рекрутов и резервные дивизии к обороне, теперь, к своему недовольству, находили, что от них ждут, что они поведут эти зеленые войска в атаку. Они считали, что их подразделения не готовы для этого, и предвидели поражение. В то же время намерение нарушить нейтралитет стран, которые теперь назывались Бенилюкс, явилось для многих шоком. Тяжелые политические последствия вторжения в Бельгию в 1914 году все еще были свежи в памяти многих офицеров. Обо всех этих ошибках было доложено Верховному командованию армии, и это лишь укрепляло намерение последней как можно дольше оттянуть начало наступления и таким образом выиграть время для смены политической ситуации. Армейские лидеры все еще верили, что возможно некое урегулирование конфликта, которое поможет избежать мировой войны с ее непредсказуемыми последствиями. В этом, как они понимали, их мнение совпадает с мнением основной части германского народа. Наиболее выдающимся среди командиров высокого ранга был фельдмаршал фон Лееб, который пытался всеми имевшимися в его распоряжении средствами поддержать высшее командование армии в его оппозиции к Гитлеру. Меморандум, который он направил Браухичу, был представлен на Нюрнбергском трибунале. 31 октября 1939 года он среди прочего писал главнокомандующему армией: «Долг главнокомандующего армией, поддержанный всем Генеральным штабом и всеми ответственными органами армии, состоит в том, чтобы четко выразить свои взгляды, формально и со всем возможным усилением… Я готов лично заступиться за вас в ближайшие дни и сделать все, что может быть вследствие этого желательно или станет необходимым».

5 ноября 1939 года Браухич, после своих консультаций с группами армий, сказал Гитлеру, что нападение, которое планируется на 12 ноября, должно быть отложено. В качестве доводов он привел неблагоприятную погоду, серьезные просчеты в организации армии, необходимость создать новые формирования, развитие технических методов для совершения прорыва через линию Мажино и необходимость большего времени на подготовку и улучшение дисциплины в армии. Разговор закончился яростной сценой между Браухичем и Гитлером. В конце ее Гитлер лишь отменил свой приказ напасть 12 ноября, когда стало очевидно, что враг об этом узнал. В последующие дни Гитлер постоянно отдавал новые приказы о нападении, с интервалами в несколько дней, только для того, чтобы их потом отменить. Но тут наступила исключительно суровая зима 1939/40 года, которая сделала наступление совершенно невозможным.

23 ноября Гитлер приказал всем армиям и командующим армейскими группами прибыть к нему в рейхсканцелярию. Он отругал их за то, что они являлись представителями реакционного духа, который уже проявили во время Первой мировой войны. Он был убежден во мнении, что офицеры вели себя как «джентльмены» во время Польской кампании. Армейские лидеры противостояли всем его успешным предприятиям, была ли это реоккупация Рейнской области, или марш в Австрию, или его действия в Чехословакии. Он один создал новую армию за короткий промежуток времени перед лицом сопротивления армейского руководства. Благодаря ему Польская кампания была выиграна так быстро. А теперь все вокруг находят причины, почему не стоит начинать атаку на Францию. Однако он не позволит вводить себя в заблуждение. Он требует абсолютного соглашения с его идеями и безоговорочного подчинения. Говорят, что после этой речи Гитлер выпалил: «Что это за генералы, если мне приходится подталкивать их к войне, вместо того чтобы они сами делали это?» В тот же вечер Браухич подал в отставку, которая, впрочем, не была принята.

В соответствии с первоначальным планом кампании центр тяжести должен был лежать на правом фланге, а развертывание намечалось таким же, как в 1914 году. Впрочем, в феврале 1940 года был подготовлен новый план. Он избегал повторения 1914 года и предполагал, что французские и британские войска, вошедшие в Бельгию, должны быть сразу же уничтожены. И только после этого остатки французской армии будут разбиты. Этот новый план требовал смещения основного акцента на атаку с правого фланга к югу фронта, то есть в направлении группы армий Рундштедта. Враг вряд ли будет ожидать сильный танковый удар через Арденны. Часто выражаемое предположение, что оригинальный план был изменен только потому, что курьерский самолет, на котором везли более ранние указания, попал в руки бельгийцев, не имеет под собой оснований.

Вермахт получил передышку в семь месяцев, которую он грамотно использовал для обучения солдат и улучшения их дисциплины. За это время дивизии второй, третьей и четвертой линий стали полностью боеспособными, они преобразились из вооруженной банды в войска. Более того, еще больше линейных дивизий были поставлены на службу зимой 1939/40 года, они получили снаряжение, захваченное в Польше.

В то время проходили любопытные переговоры с Муссолини. На одной из встреч с ним Гитлер пригласил его совместно выступить против Франции. Судя по сообщениям, Муссолини с энтузиазмом взялся за это и согласился отправить от двадцати до тридцати дивизий к Верхнему Рейну, которые должны были пересечь его за 7-й германской армией, а затем нанести удар в долину Роны, чтобы помочь главным итальянским силам прорваться в Западных Альпах. В соответствии с этим армейская группа немецкого Генерального штаба стала готовить переброску итальянских дивизий для их участия в атаке на Верхнем Рейне. Когда приготовления достигли определенного этапа, стало необходимо войти в контакт с итальянским Генеральным штабом. Поэтому было отправлено сообщение в Рим, которое вызвало немалое изумление, потому что никто ничего не знал об обещании Муссолини. Либо он не понял предложение Гитлера, либо предпочел пропустить его мимо ушей, либо его военные советники убедили отказаться от этого проекта. В любом случае об участии итальянцев в наступлении немцев больше не было сказано ни слова.

Зима 1939/40 года была настолько суровая и затяжная, что любая атака Германии, которая началась бы зимой, могла вылиться в верное поражение. Было невозможно вести широкомасштабные передвижения войск на крутых и обледеневших дорогах Эйфеля, соблюдая при этом какой-либо приемлемый порядок. Более того, земля промерзла на глубину до одного метра, и германские солдаты оказались бы не защищенными от зимней стужи, в то время как оборонявшиеся уютно прятались бы в бетонных бункерах. Командующие обоими войсками снова вздохнули с облегчением, когда стало ясно, что им не придется начинать атаку, которая не приведет к победе, но наверняка выльется в исключительно тяжелые потери.

10 мая 1940 года Sitzkrieg (сидячая война – нем.) подошла к концу. В этот день сто тридцать шесть дивизий[21] двинулись на запад в великое наступление. И здесь снова следует вспомнить, насколько иной могла быть судьба Европы, если бы французская армия напрягла все свои силы и пришла на помощь польским войскам в сентябре 1939 года!

От Нижнего Рейна до Луары

Для того чтобы провести полное исследование Западной кампании 1940 года, автор не обладает достаточным материалом. Поэтому его описание будет ограничено в основном одним армейским корпусом, который первым выступил от Нижнего Рейна неподалеку от Клеве на территорию Дюнкерка, а затем, перейдя Эну к северу от Реймса, проник к Луаре. Первый этап кампании предполагал сражение против голландской и бельгийской армий, входивших в состав французской, а также против британских экспедиционных сил. На втором этапе корпус принял участие в окончательном разгроме французской армии, которая в то время лишилась всех своих союзников.

Германские войска пошли в атаку, когда стояла прекрасная погода, и было это в 5:45 утра 10 мая. После долгих ожиданий и многочисленных предыдущих приказов (всего было отдано и отменено шестнадцать приказов) все вздохнули с облегчением. Жребий брошен. Все страшно устали от бесконечных конференций и словесных упражнений. Передвижение войск, которые стояли к востоку от Рейна, было замечено только голландцами, да и то это касалось нескольких дивизий. Первой задачей корпуса было к полудню третьего дня добраться до моста через реку Моердийк и вступить в контакт с войсками, высадившимися на парашютах и планерах позади голландской границы. Эти войска, едва насчитывавшие две дивизии, впервые в военной истории провели приземление с воздуха. Их положение вскоре стало критическим, о чем можно было судить по призывам о помощи, которые зазвучали вечером 10 мая и с каждым часом становились все более настоятельными. Соединение с ними произошло 12 мая, в полдень, у Моердийка. Такой контакт был единственно возможным, потому что один мост через Маас попал в руки корпуса после того, как был разрушен, а надо было захватить позиции голландцев у Пиля.

К 11 мая голландская армия перестала выказывать какие-либо признаки организованного сопротивления. Несмотря на численное меньшинство[22], 18-я армия успешно победила доблестную голландскую армию и за пять дней заставила ее сложить оружие. Скорость этого успеха удивила даже германское командование. Именно люфтваффе решили исход дела. Но то, что даже эти несколько дней не обошлись без серьезного кризиса, отчетливо видно из заявления главнокомандующего северной группой армий войскам, сражавшимся в Голландии: «Победа висела на волоске».

14 мая корпус пересек бельгийскую границу. Его следующим заданием было захватить остров Валхерен и сохранить за собой Антверпен. Первая из этих задач была весьма сложной, потому что атаку следовало проводить по суше через прорванную во многих местах плотину. Нападение с моря было невозможно из-за отсутствия адекватной поддержки с моря и воздуха. Следовательно, только через несколько дней, а именно 18 мая, удалось захватить Флиссинген. Он был отбит у слабых голландских и французских частей. В тот же день корпус вступил в Антверпен. Оставаться там было неприятно. Из-за сильного течения мостов через Шельду не было, и всему транспорту нужно было передвигаться через туннель под рекой. Этот туннель был уничтожен, а понтонный мост, который был тогда сооружен, постоянно укорачивали или удлиняли в соответствии с приливом и отливом, в результате этого переход войск через него часто задерживался.

Сражения, которые последовали вслед за этим с бельгийской армией, которая уже несколько дней была отрезана от союзников, велись вдоль канала Гент-Тернёзен, реки Лис и у канала Лис, были в высшей степени суровыми и вылились в большие потери. Поразительно, что бельгийские солдаты сражались со все нарастающей напряженностью и все яростнее, по мере приближения к концу. Чем ближе был конец, тем ожесточеннее они сражались. Бельгийские войска капитулировали 28 мая. Решение их царственных главнокомандующих разделить судьбу с войсками произвело глубокое впечатление на германскую сторону. Король Леопольд был совершенно прав, заявив в своем недавно опубликованном рапорте, что у его армии не было другого выбора, кроме как сложить оружие, после того как ее загнали в узкую горловину, отрезали от снаряжения и других складов по ходу отступления. К тому же у него не было перспективы получить военную помощь от Британии или Франции.

В тот же день авангард корпуса прорвался к Остенде и Ньюпорту. Дороги, которые приходилось использовать немцам, пытавшимся отрезать англичан от берега, были заполонены бельгийскими войсками, потоком двигавшимися в сторону дома. Зрелище было настолько душераздирающим, что мы долгие часы не могли испытывать радость от нашей победы. И вот началась самая жестокая часть первого этапа кампании. Британские войска, прикрывавшие отход своих экспедиционных сил, сражались отважно и с громадным самопожертвованием. Едва ли какой-либо нераненый англичанин позволил взять себя в плен. Наоборот, нередко можно было найти на завоеванных позициях мертвецов с одним или двумя огнестрельными ранами в голове.

Западный фронт, май – июнь 1940 г.

На этом этапе кампании германская армия повернула в сторону французской армии, которая все еще насчитывала в целом шестьдесят дивизий, и в начале июня предприняла атаку на запад от Парижа, через Нижнюю Сену и к югу. Эта операция началась 9 июня атакой через Эну. Корпус, который являлся главным в районе к северу от Реймса, получил задачу не из легких, потому что помимо самой реки был еще канал через Эну, кроме этого нужно было преодолеть еще одно водное препятствие. В то же время вести снайперскую стрельбу из-за деревьев или из ям оказалось особенно неприятным. Смелые воздушные атаки французских и особенно британских самолетов привели к значительным жертвам. Но после того как плацдарм на южном берегу реки был завоеван, с серьезным и организованным сопротивлением было покончено. С того времени на самом деле оставался только вопрос быстрого продвижения вперед, несмотря на разрушенные мосты через Марну, Об и Верхнюю Сену. Временами продвижение серьезно замедлялось из-за громадных потоков беженцев, которые сначала направлялись с севера на юг, а потом в обратном направлении.

14 июня французы ушли из Парижа и собрались за Луарой. 16 июня создалось полное впечатление, что враг собирается прекратить сопротивление. Все чаще и чаще целые корпуса противника сдавались в плен. Поэтому неудивительно, что 17 июня маршал Петен сообщил германскому правительству, что собирается сложить оружие, и запросил условия перемирия. Гитлер заявил, что даст ответ только после совещания с Муссолини. Тем временем ожесточенные бои продолжались. Было жизненно важно как можно скорее завладеть землями вверх по линии Верден – Туль – Бельфор, прибрежными областями у Бреста и Шербура и военным центром Ле-Крезо.

Прекращение огня началось только 25 июня в 1:35 пополудни после подписания франко-итальянского соглашения о перемирии. Потребовалось всего сорок четыре дня для того, чтобы завоевать самую сильную крепость и укрепленные позиции, прорваться через французский бастион – линию Мажино, перейти множество рек в бесчисленных сражениях и стычках и прошагать многие сотни километров. Армии трех наций были взяты в плен, и вся атлантическая береговая линия и линия Канала во Франции, Бельгии и Голландии оказались в руках немцев. Вероятно, ни один из высших германских военачальников не предполагал, что эта цель Гитлера будет достигнута за столь короткое время. И снова скептики в Генеральном штабе и среди генералов, которые опасались долгой и кровавой битвы, ошиблись. А Гитлер вновь оказался прав. Только он один верил в «молниеносную победу», опираясь на свое убеждение о блестящем анализе способности французских властей к сопротивлению. Идеи армейских лидеров на самом деле оказались устаревшими. Их принципы – всегда переоценивать врага и всегда ожидать разумных действий от него – подвели их, сначала в Польше, а затем во Франции. Такие факты явно свидетельствовали против них.

И все же это была не вся правда. Существовали и другие обстоятельства, предусмотреть которые было невозможно. Прежде всего это устаревшее французское вооружение, обнаружившееся только теперь. Особенно это касалось танков и самолетов. Первые были тяжело вооружены, с тяжелой броней, но при этом весьма медлительны. Несмотря на неоднократные требования генерала де Голля, их не использовали большими подразделениями, но по одному или два. Французские военно-воздушные силы располагали большим количеством самолетов, но по летным характеристикам их нельзя было считать современными. Наоборот, превосходство современных германских машин становилось все более заметным. Дальнейшее удивление вызвала легкость, с которой был сломлен боевой дух французских войск, поскольку на разных театрах боевых действий Первой мировой войны французы проявляли себя более мужественно. И наконец, французские командующие проявили поразительно мало инициативы. Потрясающий пример – неумение организовать атаку с южных флангов клина, который был выдвинут в сторону Аббевиля, несмотря на тот факт, что он оставался в крайне уязвимом положении в течение нескольких дней. Таким образом, получилось, что германское наступление добилось громкого успеха даже в отсутствие численного превосходства. На самом деле почти тридцать германских дивизий не увидели никаких действий на протяжении всей кампании и просто промаршировали, следуя к границе. Количество боеприпасов, истраченных германской стороной за время этого этапа войны на Западе, было на удивление малым. В среднем по всей армии оно едва ли насчитывало больше чем два запроса на снабжение, что обычно рассчитывалось как необходимое только на шесть полных дней серьезного сражения.

Французское правительство сослужило себе «медвежью услугу», эвакуировав гражданское население. Беженцы преградили путь не только германским, но также французским войскам, и, поскольку их невозможно было распознать с воздуха, они часто становились жертвами воздушных атак. Бегство значительной части крестьянского сельского населения непосредственно перед сбором урожая оставило поля в губительно заброшенном состоянии, что позднее оказало серьезное воздействие на поставки продовольствия городам. Некому было присматривать за скотом, и часто голодные коровы с раздутым выменем слонялись вокруг полей. Из-за быстро развивающейся операции редко удавалось им помочь.

Как во все времена и повсюду, мародеры, остававшиеся после ухода французских войск, захватывали брошенную собственность богатых людей, поэтому германские войска часто приходили в практически пустые дома. Где это было возможно, бургомистрам вручали листовки с текстом о том, что германские солдаты не будут грабить или вредить местному населению. Но какая была от этого польза, если, как только уходили войска, сами местные жители принимались разбирать дома и замки? Мародерство или другие противоправные действия, совершаемые германскими солдатами, сурово наказывались армейскими военачальниками, как только об этом становилось известно. Хорошая дисциплина германской армии 1940 года, которую признавали сами французы, гарантировала, что подобные случаи встречались редко. Лично я четко помню, как главнокомандующий армией приказал расстрелять майора-резервиста по решению военного трибунала во время Западной кампании за то, что он присвоил собственность французов. Приговор и его исполнение были доведены до общего сведения, в то время как еще продолжалось сражение, чтобы это послужило предупреждением остальным. Позднее подполковник был приговорен к десяти годам заключения, потому что он украл мебель и отправил ее в Восточную Пруссию. Когда я вошел в Эперне в обществе моего начальника-генерала, мы застали врасплох нескольких солдат в момент грабежа ювелирного магазина. В тот же день они были приговорены к длительным срокам тюремного заключения. Вначале строго запрещалось вывозить какие-либо вещи из Франции. Каждый солдат должен был пройти через досмотр германской таможни на границе, разрешалось увозить домой только продукты. После того как Геринг сделал представление Гитлеру, строгие ограничения в армии были несколько смягчены.

Отношения между германскими солдатами и населением в то время были достаточно добрыми и некоторое время сохранялись хорошими. Казалось, что «наследственной вражды» между французским и немецким народом больше не существует. И только после начала партизанского движения, с одной стороны, и эксцессов, спровоцированных агентами Гиммлера, Заукеля и Розенберга, – с другой, произошло неизбежное взаимное отчуждение.

За шесть недель сражения армия приобрела громадный опыт, особенно в преодолении водных препятствий и постоянной обороны, а также сотрудничество с люфтваффе, эффективные действия которых были главной причиной быстрой победы. В целом оказалось, что обучение войск велось в правильном направлении; организация их была умелой, а танковые дивизии в особенности хорошо проявили себя. Самое благоприятное из всего этого – весьма малое число жертв. Справедливость принципа, что в войне командиры должны вести свои войска, если их приказы отвечают потребностям ситуации, меняющейся с каждой минутой, вновь подтвердилась. Из штаб-квартиры далеко в тылу невозможно распознать зарождающийся успех, правильно воспользоваться или постоянно видеть перед собой тактическую и стратегическую картины. Если рассматривать наступление в целом, то оно доказало, что это наиболее выгодная форма операции. Страшного повторения позиционной войны 1914–1918 годов не было. Основная причина этого в том, что люфтваффе и танковые войска породили новые способы атаки, которые еще не были нейтрализованы каким-либо соответствующим оружием. Более того, как только атакующие получают в руки подходящее оружие, они почти всегда оказываются в преимущественном положении над противником равной силы, потому что удерживают в своих руках инициативу. Именно атакующий решает, когда и где начать решительное сражение, а также он в большей мере влияет на исход битвы. Обороняющийся же находится в таком положении, что он должен идти туда, куда его ведут. Генерал Гамелен заблуждался, когда говорил: «Напасть – значит проиграть».

Дюнкерк и «Морской лев»

Каким бы ни был военный успех Западной кампании, ложка дегтя была и здесь. Не удалось воспрепятствовать уходу британских экспедиционных сил, взять их в плен и таким образом вывести из дальнейшего участия в войне. В чем причина этой неудачи?

В конце мая 18-я германская армия, двигаясь с севера, ввязалась в жестокую битву с отчаянно сражавшимися англичанами. Авангард танковой группы фон Клей-ста уже проник с юга в тыл британцев и угрожал перекрыть путь на Дюнкерк. Окончательное закрытие этого пути было делом нескольких дней. 30 мая две германские армии уже находились так близко друг от друга, что стало необходимо договариваться о линиях, после пересечения которых нужно было прекратить огонь, чтобы не стрелять друг в друга. Войска лорда Горта были загнаны в такой узкий коридор, что у них практически не оставалось никакого шанса уйти. Но потом случилось нечто такое, что лежит за пределами понимания командующих. Клейсту было приказано остановиться. Он даже был вынужден отвести некоторые свои передовые подразделения. Таким образом, английским войскам был обеспечен свободный проход в Дюнкерк. Командиры схватились за голову. Как могло случиться, что две германские армии образовали проход для удаляющихся англичан? Что могло послужить причиной таких действий? Кто мог отдать такой приказ? Вмешался Гитлер. Он испугался, что танки Клейста понесут настолько суровые потери в сражении с Гортом, что не смогут принять участие в окончательном и неминуемом сражении с французской армией. Здесь на Гитлера, очевидно, оказало влияние абсолютно ложное представление относительно топографии Фландрии[23].

Взбудораженный воспоминаниями о Первой мировой войне, он боялся, что танки быстро увязнут в песчаных дюнах и в заболоченной почве. Думаю, ему наверняка докладывали, что на этот раз шлюзы попали в руки немцев до того, как стало слишком поздно, и что таким образом о повторении 1914 года не могло быть и речи.

Браухичу не удалось переубедить Гитлера отменить приказ остановиться. Чтобы удостовериться, что его воля возобладает над возражениями главнокомандующего армией, он послал офицерам собственного персонального штаба, и среди них Кейтелю, все соответствующие приказы. Вероятно, его укрепило в решимости обещание Геринга, что люфтваффе помешают англичанам сбежать. Да, люфтваффе могли задержать передвижение и сделать его слишком дорогим, однако все равно не могли бы полностью парализовать его. К несчастью, и погода сделалась неблагоприятной, что затруднило действия люфтваффе во все чрезвычайно важные дни. Этого интервала оказалось достаточно, чтобы позволить британской армии завоевать позиции вокруг Дюнкерка и прикрыть свое отступление, что, таким образом, позволило лорду Горту вернуться назад в Англию, сохранив большинство своих войск[24].

Это было блистательное выступление, в полной мере заслуживающее высших военных наград, которыми и наградил Горта король. Даже триумфальные трубы Геббельса не могли ничего изменить. Если бы Гитлер не отдал роковой приказ – остановиться танкам Клейста, у Горта не было бы возможности уйти. Несмотря на большие потери, Англии все же удалось сохранить ядро, вокруг которого можно было построить оборону острова. Более того (и это еще важнее) – сердцевину ветеранов для всех дальнейших формирований, которые должны были принять участие в сражениях в Африке, Италии и, наконец, в Западной Европе. Совершенно иным было бы положение Великобритании, если бы основная масса ее активных войск тогда оказалась потеряна. Вмешательство Гитлера в операцию армии во Фландрии в мае 1940 года глубоко повлияло на дальнейший ход войны.

Когда Франция сложила оружие, Гитлер переключился на войну с Англией. Приготовления начались в июне, под кодовым названием «Морской лев». Это был план переброски сначала двух армий на южный берег Англии. Группа армий Рундштедта, состоявшая из 9-й и 16-й армий, должна была высадиться с берега Нормандии и остановиться где-нибудь между Дувром и Портсмутом. 6-й армии надлежало прибыть позднее в качестве поддержки. Пригодных к морскому плаванию судов не было в достаточном количестве, поэтому собирали все возможные замены в виде речных судов и готовили их в гаванях Голландии и севере Франции. Такие суда могли переплыть залив, только если ветер не превышал двух баллов, а такой благоприятной погоды, которая продлилась бы несколько дней, едва ли можно было ожидать в конце сентября. Оценивали, что, если операция пойдет более или менее в соответствии с планом, силы из двенадцати дивизий могли бы прибыть в течение шести недель. Естественно, величайшая угроза успеху вторжения исходила от британского флота. Германский флот сам по себе был гораздо слабее, чтобы его можно было задействовать. Более того, казалось сомнительным, могли ли люфтваффе реально воспрепятствовать вмешательству британского флота. Тем не менее армия настаивала на раннем начале предприятия, потому что она больше надеялась на благоприятный исход, чем флот. Браухич называл операцию «Морской лев» «широкомасштабным переходом через реку». Однако Гитлер занял позицию флота, недостатки которого, разумеется, имели под собой основания. День начала постоянно откладывался, пока в конце сентября не оказалось, что погода сделала операцию совершенно невозможной, хотя приготовления еще продолжались некоторое время просто как угроза. Можно было подумать, что с самого начала Гитлер не имел особого желания высаживаться в Великобритании. Вероятно, он все еще надеялся на достижение соглашений с Англией. Вполне возможно, что летом 1940 года он уже принял окончательное решение напасть на Советский Союз. Гитлер имел обыкновение скрывать свои истинные намерения даже от тех, кто пользовался определенной степенью его доверия, а потому назвать истинные причины такого положения затруднительно.

Сегодня мы знаем, что германское Верховное командование справедливо считало в то время, что сопротивление, оказанное во время и после высадки, не могло быть слишком сильным. Можно предположить, что высадка могла быть успешной, хотя и ценой значительных потерь. Между тем, учитывая стойкость англичан, маловероятно, что оккупация Великобритании завершила бы войну. Скорее всего, британское правительство продолжало бы сражаться из Канады. Если мы правильно судим Гитлера, то после успешного вторжения в Англию он начал бы атаку на Россию с еще большим рвением. Огромное значение американских поставок материалов, которые обеспечили возможность России сражаться, хорошо известно. После потери британского острова эта поддержка была бы весьма сдержанной и осторожной, поскольку морской путь начинался бы из США. Тем не менее, если принять все в целом, даже обладание Великобританией не было бы достаточным, чтобы отвратить финальную судьбу Германии. Решимость Соединенных Штатов уничтожить режим Гитлера была для этого слишком большой.

Комиссия по перемирию

22 июня 1940 года в Компьенском лесу Кейтель и генерал французской армии Хюнцигер подписали договор о мире. Через два дня в Риме было заключено перемирие между Францией и Италией. Французы чувствовали, что подписание последнего особенно унизительно. Несмотря на то что они практически не сражались против итальянской армии, они сейчас вынуждены были подчиниться контролю со стороны Италии, которая стала контролировать средиземноморское побережье в Марокко, Алжире, Тунисе и Сирии. В Компьене генерал Хюнцигер объявил, что Франция приняла условия победителей.

Содержание франко-германского соглашения о перемирии носило главным образом военный характер. За соблюдением его выполнения должна была надзирать германская комиссия по перемирию, в состав которой входил и я. Дальнейшая задача комиссии состояла в том, чтобы обеспечить единообразие в выполнении франко-германских и франко-итальянских соглашений. Как комиссия, так и французская делегация были расположены в Висбадене. Французы наверняка не станут отрицать, что с ними обращались хорошо и принимали как обычно. Им никогда и никоим образом не докучало гражданское население, и они пользовались полной свободой передвижения в радиусе пятидесяти километров, а также у них было достаточно машин, чтобы ездить на них. Французы постоянно общались посредством самолетов с правительством в Виши. Они жили в хорошо известном отеле «Роза». Первым главой французской делегации был генерал Хюнцигер, и вскоре, благодаря своему достойному поведению и проницательности, с которой он представлял свои интересы, он завоевал всеобщее уважение.

Помимо вполне понятных попыток добиться для себя лучшего, французы честно выполняли условия перемирия. Со своей стороны германская комиссия по перемирию строго придерживалась условий Компьенского перемирия. Под руководством председателя, сначала генерала фон Штюльпнагеля, а позднее генерала Фогля, члены комиссии в своих амбициях стремились не идти слишком далеко и тем, возможно, облегчили участь французского народа. Благодаря этому они заслужили недоверие у ведущих деятелей Третьего рейха. Кейтель счел необходимым отправить Штюльпнагелю телеграмму, в которой ему напоминалось, что он «не должен отдавать приоритеты интересам французов». Геринг сразу же пошел дальше и отправил другую телеграмму, в которой писал о «слабой франкофильской комиссии». Поэтому неудивительно, что задачи и свобода действий комиссии очень скоро были ограничены. К тому же Риббентроп считал, что солдаты не могут адекватно представлять интересы рейха – как он это понимал. По этой причине все экономические вопросы были выведены из-под юрисдикции комиссии и переданы специальному органу, который подчинялся непосредственно министерству иностранных дел. Далее, в Париже было открыто учреждено германское посольство с собственными специальными обязанностями. Эти, а позднее другие организации – либо вновь сформированные, либо действующие прямо из Германии, например пресловутый «Трудовой фронт» Розенберга и уполномоченные «Четырехлетнего плана» или организация Заукеля, – настойчиво вмешивались, в частности, в дела военного командования. Последний даже был лишен исполнительной власти после назначения начальника СС и полиции во Франции. Это произошло незадолго до того, как множественность власти, получившая широкое распространение, была введена и во Франции. Там всегда находились несколько германских офицеров, работавших в том же секторе бок о бок или, скорее, один против другого. Французы, в частности, не замедлили распознать недостаток единства и блистательно использовать это для собственных целей, настраивая одну немецкую власть против другой. Вмешательства, лежавшие вне поля действий военных, во многих случаях наносили огромный ущерб репутации немцев, и об этом сожалели многие германские солдаты. Скандальные события в Эльзас-Лотарингии, в которых участвовали гаулейтеры Беркель и Вагнер, наглядный тому пример; во многих случаях «нарушители», то есть те из немцев, кто был склонен к подобному поведению, высылались из дома и из страны в течение нескольких часов после уведомления. Все эти меры, о которых, вероятно, не скоро будет забыто, применялись через голову комиссии по перемирию и военного командующего, который узнавал о том, что произошло, лишь из французских источников.

После падения Парижа отношение французского народа и в особенности флота к Великобритании было отчетливо враждебным. Все чувствовали, что, уведя свои экспедиционные силы, Британия бросила их в беде. Бомбардировка британцами французского флота, стоявшего на якоре в Мерс-эль-Кебире и в Дакаре, еще была свежа в памяти. Мнение комиссии по перемирию, которое разделяли германские военные круги во Франции, состояло в том, что настроение большой части французского народа делало возможным участие, по крайней мере, французского флота в войне на стороне Германии. Имело значение и то, что в отношении французов к немцам не было никаких актов саботажа, а следовательно, никакие суровые контрмеры со стороны немцев еще не стали реальностью.

С другой стороны, германские политические лидеры были исполнены глубоко укоренившимся недоверием к преданности французского правительства. Подозрительность Гитлера подпитывал Гиммлер и особенно Риббентроп. Так, в конце 1940–1941 годов Гиммлер представил Гитлеру совершенно безосновательный рапорт относительно якобы марша двухмиллионной армии французских солдат из центра Франции к побережью Средиземного моря. Это спровоцировало телефонный звонок Кейтеля, на который ответил я. В разговоре он сурово отчитал комиссию по перемирию от имени Гитлера за то, что мы «ни о чем не доложили». Этот пример показывает, как легко могли влиять на Гитлера «его люди». Сотрудничество с французами всегда было целью германских военных, однако подозрительность Гитлера стала главной причиной того, почему этому сотрудничеству так и не удалось стать реальностью.

С таким отношением со стороны Гитлера, естественно, не могло быть успешного результата от встречи в Монтуаре. Французское правительство сделало вывод, что Гитлер решил отыграться за счет Франции, в случае если исход войны будет неблагоприятным и ему придется пойти на уступки, например в Польше или в протекторате Богемия. Подчиняясь необходимости, Франция в то время отстранилась и потеряла Эльзас-Лотарингию, однако все опасались, что можно было ожидать дальнейшей аннексии территории. Такое предчувствие опиралось на факты, что, так же как демаркационную линию между оккупированными и неоккупированными территориями, Гитлер начертил «черную линию», или «линию фюрера», которая пролегала от реки Соммы в юго-восточном направлении, в сторону швейцарской границы, и через которую французским беженцам было запрещено возвращаться на север. Французское правительство опасалось, что этот регион также будет потерян. Однако приказ Гитлера невозможно было выполнить, поскольку не хватало сил, чтобы прикрыть границу, и беженцы постепенно просачивались домой с молчаливого согласия оккупационных властей, которые неприкрыто желали, чтобы жизнь и торговля вернулись в нормальное русло в этой области. В конце концов этот приказ вызвал лишь ожесточение и, как все невыполнимые распоряжения, привел к ослаблению власти немцев. Попытки официально отменить приказ также оказались безуспешными.

Аналогичные события разворачивались в районах Па-де-Кале и на севере. Летом 1940 года эти две области Северо-Восточной Франции административно подчинялись военному командованию Бельгии. Французам дали понять, что эти меры необходимы, поскольку весь плацдарм для неизбежного вторжения британцев должен перейти под единое командование. Однако, когда стало ясно, что английские войска здесь высаживаться не будут, а разделение все еще остается, французы, естественно, предположили, что эти два района они также могут потерять.

Франция была поделена на две части демаркационной линией между оккупированными и неоккупированными территориями. Но эта линия отнюдь не была герметично запечатанной, как те области, что лежали между нынешней западной и восточной зонами Германии, и тем не менее это было громадным препятствием, поскольку ни почта, ни товары, ни люди не могли переходить через линию без специального разрешения. Однако французское правительство отказалось уничтожить или, по крайней мере, ослабить контроль. Германские военные власти поддерживали их, и переговоры начались уже летом 1940 года. Впрочем, из-за требований итальянского правительства, которое настаивало на усилении таможенного контроля на франко-итальянской границе и на французском побережье Средиземного моря, они прервались. Французы не были расположены соглашаться на требования итальянцев. С другой стороны, они подготовились принять закамуфлированный германский таможенный контроль на не оккупированной зоне. В то время германские политические лидеры обращали огромное внимание на пожелания итальянцев, а потому на то, чтобы умерить их аппетиты до степени приемлемой для французов, ушло много времени. Когда все это было достигнуто, последние объявили, что они не способны подчиняться какому-либо контролю со стороны итальянцев и что они скорее примирятся с демаркационной линией в ее существующей форме. Так и решили. Однако эта линия имела слишком много брешей, чтобы дальше служить серьезным препятствием.

Контрибуция была другой серьезной проблемой для французского правительства. Сначала Франции приходилось ежедневно платить двадцать миллионов марок, то есть четыреста миллионов франков. Председатель комиссии по перемирию, генерал фон Штюльпнагель, который был казнен за роль, которую он играл в заговоре 20 июля 1944 года, считал, что эта сумма слишком велика и что она нанесет серьезный ущерб французским финансам и экономике. Но к его голосу никто не прислушался. Решение этого вопроса было передано министерству иностранных дел и Герингу, как главе «Четырехлетнего плана», и контрибуция особо не сократилась вплоть до начала 1941 года.

В соответствии с соглашением о перемирии правительство Петена получало разрешение вернуться в Париж, если оно того пожелает. Петен дважды пытался в 1940 году воспользоваться этим пунктом. В обоих случаях Риббентроп просил, чтобы это намерение было отсрочено, поскольку он хотел приберечь «уступки» для другого случая. Выглядело так, словно кто-то хотел сделать рождественский подарок, а потом немедленно его забрал, чтобы сохранить его для Пасхи, и ожидать при этом, что получатель будет дважды за это благодарить. На самом деле было бы гораздо мудрее удерживать правительство Петена в оккупированной, чем в неоккупированной зоне.

Франции разрешили учредить в «свободной зоне» временную армию из 100 000 солдат. Ее состав и вооружение должно было быть таким же, как у германской армии после Версаля. Все профессиональные солдаты, которые не могли разместиться в этой маленькой армии, или их иждивенцы, если солдаты еще были военнопленными, получали пенсии, которые им полагались по закону, с одобрения Гитлера. Временная армия была учреждена уже в 1940 году и стала объектом весьма свободного надсмотра со стороны Германии. Вся избыточная военная техника должна быть передана или складирована для французской колониальной армии. Флот также должен был быть разоружен, но не передан остальным войскам. Наряду с военно-воздушными силами было разрешено сохранить за собой владения в Северной Африке, то же касалось Сирии, французской Сомали, французской Западной Африки и Индокитая. Их сила в одном только Марокко, Алжире и Тунисе насчитывала примерно 150 000 человек, включая коренные подразделения туземцев. В качестве гарантии выполнения обязательств по договору французы энергично принялись защищать эти территории от возможных атак.

Надзор над всеми французскими силами в Средиземном море был доверен итальянцам. Они выполняли эти обязанности не слишком-то великодушно, но французы всегда ухитрялись извлекать из них пользу. Например, в Северной Африке они реквизировали беспроводные приемники своих итальянских надзирателей, которые единственно спасали их от вторжения германских союзников. Положение итальянцев в Северной Африке улучшилось после 1941 года, когда контроль стали делить между собой итальянские и германские власти. Между тем в некоторых случаях (когда вмешательство невозможно было строго оправдать) итальянцы просили поддержку. Германской комиссии по перемирию тогда приходилось делать трудный и щекотливый выбор: либо отказаться от союзников, либо принять их взгляды вопреки справедливости. Такие дилеммы обычно заканчивались компромиссом.

Затруднения обычно вызывались попыткой итальянцев сократить силу Франции в ее средиземноморских владениях до опасного, по мнению немцев, уровня. Тезис германской комиссии по перемирию состоял в том, что как итальянцы, так и немцы были заинтересованы, чтобы военные условия для успешной защиты французских колоний выполнялись. Естественно, существовал определенный риск, что местные французские командующие могут нарушить доверие, проявленное к ним, и перейти на сторону врага. Однако еще большая опасность таилась в политике булавочных уколов, наносившей ущерб чести французского солдата, которой следовали немцы. Ни Италия, ни Германия ничего не могли сделать, чтобы предотвратить отступничество Марокко или Алжира. И поэтому, разумеется, было бы мудрее принять полумеры французов и таким образом удерживать их расположение в рамках разумного. Если бы силы за пределами Франции бросили Петена и перешли к де Голлю, то не имело бы значения в конечном итоге, 150 000 или 200 000 человек сделали бы это, было бы 500 или 800 танков, которые, хоть и являлись устаревшими, могли быть переданы другой стороне.

К сожалению, взгляды комиссии по перемирию не находили полной поддержки высшего командования вермахта, хотя отношение последнего и было более великодушным, чем со стороны итальянцев. Во время обороны Сирии в начале 1941 года французские войска под командованием генерала Дентца, который позже был приговорен к смерти, проявили настоящую решимость выстоять. Главная причина их поражения заключалась в несоответствующем снаряжении и недостатке амуниции, которую похитили именно итальянские контролеры. Поддерживающие меры, такие как перевозка войск, снаряжение и самолеты из Франции, пробивались немцами вопреки возражениям итальянцев. Однако все это снаряжение и припасы явились уже слишком поздно, отчасти из-за затянувшихся переговоров между двумя комиссиями по перемирию.

Французский адмирал Дарлан был готов сотрудничать с Германией, по крайней мере, вплоть до лета 1941 года – на это решение определенно влияла личная вражда адмирала к британскому флоту. Естественно, эти настроения не означали, что французское правительство было в какой-то степени «германофильским», не говоря уже о «нацистском». Дарлан и конечно же маршал Петен также являлись французскими патриотами. Просто они были поставлены, как и другие в Европе, перед дилеммой: либо эмигрировать, либо «сотрудничать», чтобы спасти то, что еще можно было спасти. То, что их решение основывалось на полностью ложной идее насчет перспективы Германии выиграть войну, – это уже другой вопрос. Однако ни одному непредубежденному германскому офицеру не приходило в голову рассматривать французов как презренных «коллаборационистов», таких как квислинги, если не говорить о торгашах. Среди министров лишь Лаваль был фигурой противоречивой.

Мы можем не сомневаться, что кабинет Дарлана верил, что он выступает за интересы Франции, утверждая, что французы готовы в мае 1941 года ответить на просьбы немцев о самолетах и о базах для подводных лодок на атлантическом побережье Марокко и в Дакаре. А также на просьбы об использовании порта Бизерты в Тунисе для снабжения армии Роммеля. Разумеется, французское правительство потребовало в свою очередь – и оно вправе было сделать это – ряда уступок. Прежде всего оно потребовало освободить большое количество военнопленных, затем существенно сократить контрибуцию и, наконец, резко сократить количество ресурсов, которое могло быть реквизировано германским вермахтом. Дарлан открыто заявил, что если у его правительства не будет успехов, которые оно сможет продемонстрировать, то он не найдет моральных оправданий в глазах народа уступкам, которые оно сделало; раньше или позже его правительство падет. Нельзя ничего возразить против справедливости этих аргументов, тем более что кабинет Дарлана никогда не выказывал никаких признаков «ненадежности». Однако германское правительство могло лишь предложить неадекватные уступки по концессиям, которые, по мнению французов, не стоили потери их баз. Таким образом, из-за своей недальновидности немцы упустили шанс вступить в войну против английского флота с удобных баз и лишили себя возможности облегчить задачу снабжения наших войск в Африке.

Такая неготовность немцев одалживаться настолько разочаровала французов, что были разрушены основы сотрудничества. Поведение правительства Гитлера толкнуло сначала французский народ, а потом его правительство в сторону западных государств. Разумеется, поражения итальянцев в Греции, Албании и Северной Африке внесли свой вклад в такое отчуждение, как и позднее тот факт, что нападение немцев на Россию также не принесло мгновенную победу. Впрочем, с фундаментальной точки зрения провалилась именно германская политика. Между двумя народами не было ненависти. Этот период сразу же после коллапса показал, что французы готовы были примириться с Германией. Здесь скрывалась огромная возможность навсегда покончить с накопившимся веками непониманием, и этот шанс оказался упущен. Гитлер проиграл эту политическую битву из-за своей близорукости. Это не германские военачальники совершили ошибку по отношению к Франции во Второй мировой войне, но не в их власти было сделать так, чтобы возобладали более просвещенные отношения.

Глава 5

В ПУСТЫНЕ. 1941–1943 ГОДЫ

Предыстория

Фашистская Италия вступила в войну 10 июня 1940 года, за несколько дней до франко-германского перемирия. В германской армии – и не только в ней одной – предполагалось, что наш союзник немедленно предпримет наступление. Разве не подчеркивал Муссолини мощь своих вооруженных сил, разве не говорил о «восьми миллионах бойцов со стальным сердцем»? И все же ничего не произошло. Правда, агрессивные жесты в Альпах были продемонстрированы как раз вовремя, ибо решающая точка военной борьбы с Францией уже давно миновала. Эксперты обратили взор на Мальту. Наверняка Италия сразу же попытается взять эту несгибаемую крепость, которая угрожала ее связям с Востоком и Северной Африкой. Но и тут ожидаемых действий не последовало. Убеждения со стороны германского командования, которые были вполне уместны между союзниками, оказались безуспешными. Еще 12 августа 1939 года в Зальцбурге Гитлер и Риббентроп долго совещались с Чиано[25], однако на самом деле это не имело никакого военного значения. В начале 1940 года Гитлер и Муссолини встретились на перевале Бреннер. Между тем содержание и результаты их переговоров оказались вовсе не такими, какими предполагал их увидеть внешний мир. Не были достигнуты договоренности ни об общем плане войны, ни о стратегическом сотрудничестве. Почему так вышло? Причины этого – не военного порядка и даже не чисто политические, но вполне личные. Гитлер хотел любой ценой избежать вопросов, к которым был чувствителен Муссолини. Средиземное море Италия считала «mare nostrum» (наше море – ит.), и он не хотел вторгаться в эти сохраняющиеся за страной территории. Это соображение создавало долговременное препятствие к полноценному сотрудничеству вплоть до падения Муссолини. В ответ на мой вопрос осенью 1940 года заместитель Гитлера Йодль сказал мне, что фюрер решил, что мы будем воевать лишь на севере Альп, в то время как итальянцы пойдут на юг. Было решено, что никакой необходимости в дальнейшей демаркации или координации нет. И даже сегодня непостижимо, как можно так возмутительно не уважать принципы союзнической войны.

Какова была позиция итальянских военных в начале лета 1940 года? После капитуляции Франции единственным врагом уже длительное время оставалась Великобритания. Стратегическая цель – Средиземное море. Англия нуждалась в коротком морском пути из Гибралтара через Суэц, как артерии империи. По этой причине ей приходилось любой ценой удерживать Мальту. У Италии были колониальные владения в Северной и Восточной Африке, которые ей нужно было защищать. С другой стороны, самой Италии и Албании ничто не угрожало. Следовательно, нужно было обезопасить лишь пути сообщения с колониями и отрезать английский морской путь через Суэц. Для этого надо прежде всего захватить Мальту. Баланс сил был таковым, что на некоторое время единственно опасное давление, которое могла испытывать Англия, было со стороны колоний. Превосходство Италии в воздухе в районе Средиземного моря оказалось неопровержимым, превосходство ее флота над британским Средиземноморским флотом не менее полным. Однако время могло сгладить эти преимущества. Настоятельно требовались быстрые действия. И что сделала Италия?

В сентябре 1940 года силы, расположенные в Ливии под командованием маршала Грациани, пошли в наступление на Египет всего восемью пехотными дивизиями. Танковую дивизию, переоснащенную для службы в условиях тропиков, которую предложило германское Верховное командование, Муссолини отверг. Он считал, что может достичь своих целей без поддержки немцев. Доказательства того, что предложение немцев было нелишним, не заставили себя долго ждать.

Средиземноморские базы и пути снабжения

На границе Грациани столкнулся лишь со слабыми британскими аванпостами. Разгромив их, он двинулся на Сиди-Баррани. И там остановился, растянувшись по прибрежной дороге от Саллума до Сиди-Баррани. Вместо того чтобы продвигаться вперед, принялся выжидать. Фундаментальная причина такой нерешительности, возможно, заключалась в плохом оснащении его войск, которые главным образом состояли из туземцев. 9 декабря 1940 года разразилась гроза, и этот природный катаклизм способствовал почти полному уничтожению его армии. Одно поражение следовало за другим с захватывающей дух скоростью. Четыре дивизии были уничтожены сразу, другие четыре окружены в Бардии вскоре за этим, и таким образом от всей Киренаики остались только две пехотные дивизии. Саллум пал 16 декабря, а Бардия вскоре после этого. Ворота Тобрука, самой сильной крепости Ливии, были раскрыты для победителей 21 января 1941 года. Через неделю 7-я британская танковая дивизия, «Пустынные крысы», репутация которой достигла фантастических размеров во время Африканской кампании, вошла в Дерну, а оттуда в Киренаику. Английские передовые части пересекли пустыню по дороге Мехили-Саллух и таким образом отрезали отступление оставшихся итальянских сил. Бенгази пал 6 февраля. Итальянские подразделения собрались на позициях у Мерса-эль-Брега в Сирте. Был план укрепить Триполи и там устроить последний плацдарм обороны империи на земле Северной Африки. Итальянское командование вряд ли особенно долго сомневалось, сколько дней смогут продержаться четыре пехотные дивизии, которые имеются в Триполитании, и сколько они смогут простоять на этой единственно большой территории, остававшейся у них. После потери практически всей территории и более 130 000 человек военнопленными предсказать исход кампании было нетрудно. Плохое оснащение итальянцев немало способствовало этому полнейшему разгрому. Не только туземные войска не имели современного оружия, когда им пришлось без всякой надежды на успех лицом к лицу столкнуться с танками у Сиди-Баррани. Но чисто итальянские дивизии не были моторизованными, за исключением артиллерийских, и не могли соревноваться в пустыне с оснащенным современным оружием противником.

Будет несправедливо считать итальянского солдата плохим воином из-за того, что он плохо проявил себя во Второй мировой войне. Истинные причины этого лежат гораздо глубже, и некоторые из них не грех вытащить на свет. Ни вооруженные силы, ни народ не видели перед собой вдохновляющей военной цели. Да и на родине солдат не находил моральной поддержки. Он не был готов психологически и не имел оснащения для войны с европейским противником, вооруженным всеми видами оружия, которые могла предоставить современная техника. Вот почему он сражался гораздо хуже, чем во время Первой мировой войны. Танки итальянской армии были оснащены особенно плохо, с неважной броней, боевой мощью и способностью перемещаться по грубой почве[26].

Противотанковые орудия, качество, калибр и дальность итальянской артиллерии, включая орудия ПВО, также были низкого качества. Значительная часть оружия была захвачена после развала Австро-Венгрии осенью 1918 года, и максимальная дальность стрельбы пушек составляла всего лишь около восьми километров, в то время как современные британские батареи могли стрелять на расстояние от пятнадцати до двадцати километров. В оборудовании и технике связи также прогресс был незначительный. Только офицеры обучались искусству дешифрования. К тому же итальянские радиостанции не были способны работать во время движения. Оснащенность войск машинами была низкой, поэтому невозможно было перевозить на них достаточное количество боеприпасов и снаряжения. Полевые кухни отсутствовали, а рацион солдат, в отличие от рациона офицеров, был ничтожным и состоял из утреннего кофе с черствым хлебом и едой в полдень. Офицеры часто жили собственной жизнью, в своем мире и почти не контактировали с солдатами. В целом старшие по званию офицеры были хорошо образованы и хладнокровны, однако им не хватало инструментов для работы. Способности младших офицеров были менее удовлетворительны. Итальянские военно-воздушные силы также не дотягивали до того уровня, на который их возвел хвастливый Муссолини. Почти все самолеты были устаревшими. Даже в конце 1941 года истребители бипланы шли в бой с предельной скоростью не более двухсот семидесяти километров в час. Единственные современные машины – торпедоносцы и истребители «Макки 202», которые, впрочем, начали применять лишь во второй половине 1943 года. По сравнению с ВВС флот был довольно большим, но для того, чтобы корабли могли развивать большую скорость, их конструировали с тонкой броней. К тому же ни одна команда не обладала достаточной практикой ведения ночного морского боя, что наиболее характерно для современной войны на море. Между тем отдельные воины из всех этих трех родов войск проявляли настоящую доблесть, и это особенно справедливо в отношении экипажей моторных лодок-торпед и других легких соединений флота. Выполняя функции конвоя в Северную Африку, эти суда буквально приносили себя в жертву. Армия также несла суровые и кровавые потери. Только в 1942 году в Африке были убиты три генерала.

Германские военачальники не могли не знать о слабости итальянских сил, знали они и о примитивном их оснащении и обучении. Более того, они понимали, что итальянская промышленность не могла обеспечить потребности вооруженных сил в затянувшейся войне. С другой стороны, Гитлер был убежден, что фашизм сделал итальянского солдата способным к необыкновенным достижениям. Когда в 1938 году он наткнулся на меморандум, циркулировавший в Генеральном штабе армии, в котором высказывались серьезные сомнения относительно военной мощи Италии, он пришел в такую ярость из-за радикальной оппозиции его собственным взглядам, что приказал изъять этот рапорт и уничтожить его.

Конец 1940 года застал Италию, которая чуть более шести месяцев назад вступила в войну, в крайне серьезном положении, и не только в Северной Африке. Кампания против Греции обернулась суровым поражением вместо того, чтобы принести скорый и громкий успех, который ожидала страна. Итальянская армия показала, что она уступает противнику, который считался до сих пор – и, как выяснилось, совершенно напрасно – самым слабым в военном отношении в Европе. Существовала даже опасность того, что Италия будет отброшена и с албанской земли. Флот также не мог похвастаться успехами. Год 1940-й ознаменовался для Италии многими потерями. Для германского союзника Италии стало невозможно оставаться простым наблюдателем, в то время как существовала надежда, что угрожающе бедственное положение можно было предотвратить своевременными действиями. И теперь Германия начала принимать все более весомое участие в проведении войны в Средиземноморье. Доктрина Гитлера – предоставить вести войну итальянцам к югу от Альп – оказалась несостоятельной.

Самой важной задачей было предотвратить любое дальнейшее усугубление ситуации в Северной Африке. Вначале думали только об обороне и намеревались укрепить итальянские силы германским соединением под командованием генерал-майора фон Функа. Ему было приказано оценить ситуацию на месте. Картина, которую нарисовал фон Функ по возвращении, показалась Гитлеру настолько пессимистичной, что он решил, что германскими вспомогательными войсками будет командовать не Функ, а генерал-майор Роммель, который когда-то был комендантом его штаб-квартиры и командовал весьма успешной танковой дивизией во время Французской кампании. В то же время Гитлер принял точку зрения Функа о том, что подкрепления силой в бригаду будет совсем недостаточно для удерживания Триполитании, о других целях в то время речи не шло. Гитлер решил, что германские экспедиционные силы должны состоять из двух дивизий, и, сделав это, он заложил основание Африканского корпуса, который позднее стал таким знаменитым. Вдобавок 10-й авиационный корпус также был переведен в область Средиземного моря. В то же время стало необходимо оставить военные приготовления, которые начались осенью 1940 года захватом Гибралтара, нужно было беречь силы в свете неизбежной Восточной кампании.

Год успеха

В феврале 1941 года генерал Роммель, командующий германским Африканским корпусом, теперь уже генерал-лейтенант, отправился на новый театр военных действий, который принес ему столько почета и сделал его имя всемирно известным. Но этот театр также поставил перед ним самую трудную задачу в его жизни. Существовали разные мнения и в Триполи. Итальянское Верховное командование вооруженных сил в Северной Африке под командованием генерала Гарибольди мыслило лишь категориями обороны, что едва ли удивительно, учитывая, что остатки собственно итальянских сил были не в состоянии наступать. Между тем Роммель по мыслям и действиям представлял собой нового «Маршала Вперед» и считал, что чистая оборона – например, позиции Эль-Агейлы – может привести лишь к затягиванию болезни без малейшей надежды на длительное выздоровление. Следовательно, он потребовал скорейшего начала наступления, с целью продвинуться как можно дальше, прежде чем англичане смогли бы консолидироваться на своей территории. Ему возражал Гарибольди, которому в будущем пришлось немало пострадать из-за стремительности, порывистости Роммеля. Для начала Роммель устранился от командования итальянской группой армий, для чего лично нанес визит на фронт, чтобы оглядеться, а затем – и в этом он был настроен решительно – действовать тем способом, которого, по его мнению, требовала ситуация. По возвращении он приложил все усилия к тому, чтобы ускорить разгрузку своих войск, которая началась 11 февраля. Разгрузка в порту Триполи тянулась все солнечные дни февраля 1941 года не только днем, несмотря на опасность воздушной атаки, но и ночью, при свете прожекторов. Риск был оправдан. К концу марта два артиллерийских батальона, один танковый полк и два противотанковых подразделения вступили на африканскую землю. Три полные артиллерийские батареи и одно соединение ПВО также были там. Всего в целом половина дивизии и части вновь прибывшей итальянской дивизии. Роммель кипел от нетерпения и излучал энергию. Он направил легкие силы на юг в Феццан, чтобы произвести разведку в сторону к французской Сахаре. Если офицеры и солдаты надеялись хотя бы на короткое время погрузиться в тайны востока среди аллей и аркад ливийской столицы, то они были разочарованы. Очень скоро войска услышали приказ: «На Агейлу».

Воздушная и наземная разведки доказали справедливость догадки Роммеля. Британские силы широким фронтом ушли в глубину и после длительного продвижения вперед стали особенно уязвимы. Однако на них работал каждый день, а против оси – наоборот. Требовались быстрые действия, и Роммель предпринял их, осушив кубок победы до дна.

Германо-итальянский фронт в Северной Африке, 1941–1942 гг.

К 31 марта все было готово, пробная разведка проводилась за неделю до этого. Британская позиция на соляных переходах между Марадой и Мерса-эль-Брега должна быть захвачена – и к вечеру позиция оказалась в руках Роммеля, который приказал немедленно продолжать движение вперед. Ведущие соединения больше не встречали сопротивления перед Аджедабией, что в восьми километрах от позиции, и движение продолжалось несколькими колоннами. В ночь на 4 апреля германский патруль ворвался в Бенгази и оккупировал город. Теперь в плане Роммеля было отрезать Киренаику. Это было громадным риском, потому что войска сначала должны были пройти триста километров по безводной и бездорожной пустыне, ориентируясь по компасу. Вдобавок разыгралась песчаная буря, из-за чего было мучительно больно дышать, а ориентироваться невозможно. Через несколько часов уже нельзя было думать о компактных колоннах. На фронте возникли беспорядок и разбросанность. Бесчисленные машины заблудились, полевые кухни оказались на фронте, танки в тылу, а потом – наоборот. И все же продвижение осуществлялось вперед благодаря железной воле Роммеля. Облетая пустыню на «Шторьхе», он видел, что все продолжают движение. Когда кампания остановилась без видимой причины, с самолета упала записка, адресованная командующему флотом: «Если вы сейчас же не тронетесь, я спущусь вниз. Роммель».

Роммель прибыл в Эль-Мехили во главе семи танков, четырех мобильных орудий, полевых кухонь, грузовиков и беспроводных машин. Пустынный плацдарм сдался. Шесть генералов и 2000 солдат попали в руки германцев. План Роммеля удался; опасаясь оказаться отрезанными, британцы были вынуждены покинуть Киренаику. Характерно для этой земли, самой красивой и плодородной в Ливии, что из-за огромного выступа на север ее невозможно защищать от врага, наступающего с запада или с востока. Атакующий всегда может прорваться через пустыню и таким маневром обойти защитников. Через несколько часов после падения Эль-Мехили немцы добрались до Дерны и заняли ее улицы и аэродром. Но даже здесь Роммель не приказал остановиться. Ни предупреждения Гарибольди, ни дефицит топлива для машин не могли остановить Роммеля. Буквально на последней капле бензина он дотащился до Бардии 9 апреля, германцы одолели маленькую крепость и на следующий день пересекли ливийско-египетскую границу у Саллума.

За двенадцать дней были отвоеваны, за одним исключением, все территории, на захват которых генералу Уэйвеллу потребовалось пятьдесят дней. Германские дивизии были слишком слабыми, даже с помощью итальянского подкрепления, чтобы взять Тобрук, который все еще занимали британцы. Бесчисленные попытки завладеть крепостью отбивались решительным сопротивлением защитников, а также из-за слабости и изнуренности нападавших. Эта была серьезная помеха – ложка дегтя в бочке меда. Теперь образовались два фронта: один к востоку вдоль линии Саллум – Бардия, другой – подрывающий силу осадный фронт вокруг Тобрука. Не могло быть и речи о том, чтобы эта крепость стала немедленной целью для обоих противников. Английскому командованию следовало позаботиться о его скорейшем освобождении, в то время как Роммель должен был разрушить укрепленные посты в своем тылу, прежде чем могло прийти облегчение.

Впрочем, в ближайшем будущем это было невозможно. «Британский лев» опомнился. Началась серия атак на суда снабжения, которые стали еще более интенсивными и угрожающими. В результате оказалось невозможно перевозить важные грузы для двух африканских дивизий, до определенной степени эти дивизии оставались лишь скелетами. Такая трудность в транспортировке людей и снаряжения особенно ощущалась в отношении всех типов машин и снабжения. В результате мобильность и снаряжение даже подразделений, которые были погружены позднее, оставались ограниченными до минимума. Единственная компенсация – богатые трофеи в виде всякого рода машин, отвоеванных у британцев, хотя этот источник тоже пересох после лета 1942 года. В 1941 году еще не ощущалось серьезного дефицита бензина или амуниции, однако транспортировка их через долгий сухопутный тракт из Триполи и Бенгази на фронт всегда была серьезной проблемой. В начале лета 1941 года итальянские войска были реорганизованы в одну пехотную и две моторизованные дивизии, последняя использовалась на фронте Тобрука. Германские и итальянские командующие часто спорили насчет того, приступать ли к осаде этой крепости или оставить ее, но решение всегда оставалось за Роммелем.

Британский контрудар последовал незамедлительно. И все же в разгар жаркого знойного июня Роммелю удалось отразить атаку в районе Саллума в сражении, продолжавшемся несколько дней и исход которого долгое время балансировал между успехом или провалом. Именно здесь британские военно-воздушные силы проявили себя во всей мощи и впервые применили ковровые бомбардировки неподалеку от Саллума.

Роммель прекрасно понимал, что следующий налет британцев будет более яростным, и было сомнительно, насколько возможно будет удержать оба фронта. Поэтому в августе он сосредоточил все силы, которые мог собрать для нападения на Тобрук. Роммель, как командующий танковой группой «Африка», отвечал за германский Африканский корпус и другие германские войска, а также за два итальянских пехотных корпуса на фронте. Только итальянский моторизованный корпус, который все еще восстанавливал силы в Киренаике, лежал за пределами его командования. Дата начала атаки зависела только от прибытия необходимой тяжелой артиллерии, снаряжения и атакующих войск. Последние должны были быть взяты из недавно прибывшей 3-й германской дивизии. Однако положение морского транспорта стало еще более критичным, и атаки пришлось перенести с сентября на октябрь, потом на ноябрь и, наконец, на декабрь. Тревога еще более усугубилась из-за того, даст ли новый британский командующий генерал Окинлек нам необходимое время. Тревога была вполне оправданна. Хотя британское наступление в этой кампании ожидалось, третья атака, начавшаяся 18 ноября, оказалась тактическим сюрпризом. 8-я армия, вновь сформированная летом, насчитывавшая примерно 100 000 человек, 600 танков и 1000 самолетов, была самой большой вооруженной силой, которую когда-либо видела пустыня. Собственные войска Роммеля насчитывали самое большее 40 000 человек, 340 танков и 200 самолетов, которые поддерживали приблизительно равное число плохо вооруженных итальянских войск.

То, что можно считать прелюдией надвигающихся событий, – это рейд британских коммандос на Беда-Литтория, в центре Киренаики, где находился лагерь и штаб танковой группы. Вначале никто не мог понять цели этой вылазки, которая была мгновенно предотвращена, но позднее оказалось, что целью был захват Роммеля «живым или мертвым». Между тем эта попытка основывалась на полном непонимании ситуации. Как кто-либо мог предположить, что Роммель организовал бы штаб-квартиру в более чем триста километрах от линии фронта? На самом деле он находился в Гамбуте, на половине пути между Бардией и Тобруком. И было бы легче застичь его там.

Для танковой группы первые дни сражения прошли в мучительной неизвестности. Никто не знал, где находятся главные силы врага или из какого направления следует ожидать главного удара. Воздушная и наземная разведки не могли дать на это ответы из-за прекрасной маскировки британских позиций. Танковая дивизия, которая предусмотрительно была расположена к юго-востоку от Гамбута, воевала без особого успеха. Бесчисленные попытки гарнизона в Тобруке, который теперь возрос до 35 000 человек, прорваться только сейчас прекратились, и возникла необходимость незамедлительно перебросить штаб группы из Гамбута. Роммель уехал в Эль-Адем и остановился там. Несомненно, что лишь непосредственное присутствие германского командования на фронте Тобрука сделало возможным преодоление ежедневно возникающих кризисов, однако настроение персонала Роммеля никоим образом не было радостным, особенно из-за того, что с 16 октября так и не прибыл конвой. 23 ноября ситуация прояснилась, военная фортуна, похоже, склонилась в сторону германцев. Танковое сражение, произошедшее в День памяти 1941 года, нанесло серьезные потери британским войскам. Вероятно, им пошло бы на пользу, если бы они соединили танковые бригады в одну группу, но при сложившейся ситуации Роммель смог разбить их поодиночке своими превосходящими силами. Генерал Каннингем хотел отойти, но Окинлек настоял на том, чтобы крепко удерживать позиции, и снял Каннингема с поста командующего 8-й армией, поставив на его место генерала Ритчи. Разворачивающиеся после события показали, что Окинлек был прав. Ибо Роммель, переоценив завоеванное преимущество, допустил серьезную ошибку, которая решила исход борьбы за Тобрук. Вместо того чтобы 24 ноября продолжать атаковать врага с тем, чтобы измотать его, он попытался окружить его передвижениями с флангов, в сторону Египта. Целью его было отрезать отступление 8-й армии через Бардию и Саллум. Однако эти две дивизии Африканского корпуса были слишком слабы, чтобы выполнить такую задачу, и, более того, не способны принять участие в шестидневном сражении, решившем судьбу Тобрука. Окружающие силы, а именно пять итальянских дивизий и части 3-й германской дивизии, которые наконец прибыли, не могли противостоять яростным атакам изнутри и снаружи, и окружающее кольцо постепенно становилось все тоньше и тоньше. Первый контакт с гарнизоном крепости фактически был осуществлен новозеландцами у Эль-Дуды 27 ноября. Две танковые дивизии Африканского корпуса возвратились из своего бесполезного похода в такой плохой форме, что они были не способны сохранить равновесие в свою пользу. После нескольких отчаянных попыток, совершенных для того, чтобы установить status quo, осаду наконец пришлось снять 6 декабря, на девятнадцатый день сражения. «Тобрукские крысы», и среди них польская бригада, ни за что не желали удерживать позиции.

Исключительно трудный отход, особенно тяжелой артиллерии, из района восточнее от Тобрука к новым линиям, идущим к западу от крепости, был совершен за две ночи. Теперь арьергардные действия начались с позиции Газала и закончились только после потери Дерны, Бенгази и Аджедабии, когда войска дошли до Эль-Агейлы. Вопрос о том, защищать Киренаику или сдать ее, привел к серьезным разногласиям между германской танковой группой и итальянским командованием. Преемник Гарибольди, позднее ставший маршалом Бастико, настаивал на защите, утверждая, что итальянский народ не переживет ее потерю во второй раз и к тому же без борьбы. Роммель ответил на это, что не видит возможности защиты до тех пор, пока кто-нибудь не покажет ему, как не допустить того, чтобы их войско не было отрезано во время прохода по пустыне.

В конце года танковая группа в районе Аджедабии и в последний день года Африканский корпус нанес серьезные потери своим британским преследователям в танковом сражении в этом районе. 7 января группа двинулась в направлении Агейлы, где за девять месяцев до этого Роммель нанес свой отчаянно смелый удар. Маленькие, но отважные германские и итальянские котлы Бардии и у перехода ущелья Хальфайя держались почти до середины января и мешали использовать прибрежную дорогу для 8-й армии.

Тем временем все положение оси в Африке облегчили два события. Первое – это переброска 2-го воздушного флота и II авиационного корпуса под командованием фельдмаршала Кессельринга с Восточного фронта на Сицилию, что пригасило остроту превосходства английских военно-воздушных сил, которое до сих пор было весьма гнетущим. Другое событие – это восстановление линии снабжения, 16 декабря в Триполи прибыл первый конвой. Итальянские линкоры вышли в море, чтобы обеспечить благополучное прибытие конвоя. Помимо снабжения и запчастей для танков, этот конвой привез необходимые радиостанции для подразделений. Позднее им предстояло сформировать основу для контрнаступления, о котором, впрочем, никто не помышлял до конца 1941 года.

Конечно, британское наступление причинило серьезный ущерб германским войскам, однако основные потери были среди итальянцев, поскольку, в отличие от германских дивизий, очень немногие соединения были моторизованными, а в пустыне надеяться на ноги – означало погибнуть. Именно машины уничтожили пехотную армию Грациани. Танки, применение которых эксперты считали недопустимым в условиях африканской жары, оказались решающим оружием войны в пустыне. Поэтому перед каждым отходом Ром-мелю приходилось делать трудный выбор. Стоит ли ему удерживаться ради итальянской пехоты и тем самым рисковать своими вооруженными силами или сохранять моторизованные дивизии в качестве мобильной силы? Эта дилемма сильно угнетала его. Союзническая пропаганда ошибалась, когда утверждала – к сожалению, с огромным успехом среди итальянцев, – что германцы безо всяких угрызений совести бросили своих союзников в беде.

Год ярких решений и потерь

10 января Роммель прибыл на позицию Марада – Мерса-эль-Брега недалеко от Агейлы. Для того чтобы получить лучшее представление о возможностях обороны этого нового шестикилометрового фронта, он облетел его на «Шторьхе». Результат показался удручающим. И все же, после тщательного сравнения британских сил с нашими, оказалось, что в следующие две или три недели, вероятно, легкое преимущество окажется на стороне оси. Между тем продолжающееся формирование 8-й армии могло обратить это все в прах уже к началу февраля. Поэтому были необходимы быстрые действия, чтобы воспользоваться нынешним более-менее благоприятным периодом.

Роммель решился рискнуть и предпринять контратаку. По меньшей мере это задержало бы развертывание британских сил, и таким образом мы выиграли бы время. Если бы удалось достичь первоначального успеха, то можно было бы попытаться вернуть и Бенгази или даже часть Киренаики. Все зависело от внезапности действий. Роммель занялся приготовлениями с присущим ему практическим чутьем и изобретательностью. В последние дни перед нападением он прекратил все дневные перемещения вокруг фронта. Разрешено было двигаться транспорту только в направлении тыла. В ночь перед началом несколько домов на берегу и обломки германского транспорта были подожжены. Намерения вооруженной группы держались в секрете даже от итальянского главнокомандующего в Африке, Верховного командования в Риме и ОКВ. Ибо Роммель считал, и не без причины, что опыт итальянцев в начале предыдущего года мог заставить их счесть, что все это предприятие – слишком рискованное. Действие врасплох оказалось полностью успешным, однако продвижение в виде клещей, которым предполагалось отрезать отступление врага, не получилось. Причина этого была в том, что южная и более мощная рука клещей двигалась медленно из-за непредвиденно сложной почвы. Но все равно в Аджедабию вошли 22 января, на второй день после начала наступления. В тот же день дошли до Антелата, но слишком поздно, чтобы поймать в ловушку главную штаб-квартиру английского корпуса. К 26 января наши войска оккупировали старую турецкую крепость Мсус, где удалось взять много трофеев, и таким образом мы оказались уже на южном фланге Киренаики.

Начальник Верховного командования приехал в компании с фельдмаршалом Кессельрингом и попытался разубедить Роммеля от дальнейшего и, по его мнению, неразумного продвижения. Однако Роммель стоял на своем, даже когда ему запретили использовать итальянский пехотный корпус. Он намеревался, если бы это было возможно, вновь захватить в свои руки по крайней мере Бенгази. Фронтальная атака не давала никаких перспектив успеха. С другой стороны, враг едва ли мог быть готов для нападения со стороны пустыни, что повлекло бы за собой необходимость пересечь ее с юга на север. Следовательно, это и было сделано. Смешанное ударное войско с самим Роммелем во главе выступило 28 января из района южнее Мсуса. Случайно несколькими днями раньше, как бывало не раз, Роммеля едва не взяли в плен британцы. После облета частей на «Шторьхе» мы сели возле группы машин, которые, по нашему предположению, принадлежали персоналу Африканского корпуса. Но внезапно нас обстреляли зенитки. Нам чудом удалось спастись, лишь благодаря эскадрилье «Харрикейнов», возвращавшихся на базу как раз над нашей головой.

Действия в Бенгази сопровождали неудачи: пыльная буря, за нею последовали ливневые дожди, превратившие вади[27] в клейкую трясину, и наши войска безнадежно застревали в них по ночам, и вдобавок мы перестали ориентироваться. Наш моральный дух упал ниже некуда, а на следующее утро несколько волн «Харрикейнов» низко пролетели над германскими войсками. Мы ждали уже привычной повторной волны. Между тем больше не появился ни один вражеский самолет, поэтому после того, как земля высохла, Роммель повел авангард, чтобы завладеть аэродромом Бенина уже к полудню 29 января. Задача, ранее казавшаяся невозможной, была выполнена. Постоянно подгоняемый Роммелем, утопая в вязких песках пустыни, через красные гладкие горы Киренаики, вооруженный отряд преодолел невыносимые тяготы и незамеченным прибыл к вражескому флангу.

В Бенине Роммель получил телеграмму от Муссолини, которая разрешала ему взять Бенгази, «если возникнет исключительно благоприятная возможность». 31 января германские силы вошли в Бенгази, взяв в плен южноафриканскую бригаду. Была некая ирония в том, что те же арабы, которые несколькими неделями раньше без причины обстреливали удаляющиеся германские силы, теперь восторженно приветствовали их, размахивая зеленым знаменем Пророка. Роммель не стал останавливаться в Бенгази, он незамедлительно продолжил преследование противника, на сей раз через Киренаику. Благодаря этому он к 4 февраля прошел через Дерну и добрался до залива Бомба, то есть непосредственно перед позицией Эйн-эль-Газала. О том, чтобы атаковать этот город, а затем попытаться захватить Тобрук посредством coup de main (сильный удар – фр.), не могло быть и речи. У него не было ни сил, ни бензина. К счастью, итальянское Верховное командование обладало достаточно здравым смыслом насчет реальности, чтобы отвергнуть требования Геринга, который в это время находился в Риме и пожелал, чтобы был издан приказ о немедленном наступлении.

Поскольку было вполне реально предположить, что последует длительная пауза, ибо обе стороны измождены до предела, Роммель полетел в Европу, чтобы прояснить разные важные вопросы. В Риме ему нужно было получить разрешение выдвинуть итальянские пехотные корпуса из Агейлы; они были недостаточно укомплектованы людьми для новой операции. В Восточной Пруссии он хотел прояснить стратегический план на лето 1942 года и какую роль Африканский театр военных действий должен играть в рамках этого плана. Совещания с Гитлером и Йодлем не внесли какой-либо ясности. Его настоятельные аргументы в пользу захвата Мальты не произвели никакого впечатления. Ему не удалось даже узнать, какое оружие и подкрепление предназначалось его танковой армии «Африка», как она теперь называлась. И также было невозможно получить твердые указания в Риме, когда он летел обратно. Очевидно, там никто не был готов противостоять решениям Гитлера, однако чувствовалось настроение, что будет мудрее выждать, пока британцы окажутся в достижимой для немцев позиции. Итальянцы не думали об атаке раньше осени, потому что полагали, что знойное лето воспрепятствует более раннему началу наступления англичан. Мнение Роммеля было радикально противоположным. Он ожидал, что враг начнет новое наступление к июню. Для него ожидание было неприемлемо.

В середине апреля Роммель предложил сначала взять Мальту, чтобы обезопасить морские пути для конвоя снабжения и потом продолжить атаку на Тобрук. А станет ли падение этой крепости сигналом к наступлению на Египет, можно будет решить, оценив саму ситуацию. Для того чтобы предвосхитить британское наступление, которое он ожидал в любое время, начиная с июня, танковой армии было необходимо выступить в конце мая. Нападение на Мальту было назначено так, что после его завершения для люфтваффе высвободилось бы время для перегруппировки, имея при этом мишенью Тобрук. Если приготовления к предприятию «Мальта» займут слишком много времени, тогда будет правильным сначала напасть на Тобрук при условии, что вслед за этим последует немедленная атака на Мальту. Но Мальта непременно должна пасть – это было необходимо.

Германское и итальянское Верховное командование выбрало вторую альтернативу из-за соображений времени. Приготовления для обеих операций шли под сильнейшим давлением. В то время как предприятие «Тобрук» находилось в компетенции германского руководства, операция «Геркулес», приготовления к которой начались Верховным командованием Италии в феврале, была доверена итальянским и германским воздушным и парашютным войскам, подчинявшимся им. Сначала отношение Гитлера к мальтийскому плану было негативным, и он одобрил его лишь тогда, когда Кессельринг и Роммель объявили, что они выступают за него. Здесь, между прочим, следует вставить несколько слов о противоречивых командах, которые получали германские войска. Официально они исходили непосредственно от итальянского Верховного командования и касались как тактических, так и стратегических задач. Между тем на практике германское командование в Африке непрерывно получало приказы от ОКВ, которые зачастую вступали в прямое противоречие инструкциям, изданным их итальянскими вышестоящими начальниками. Выполнение пожеланий германского высшего командования в таком случае предоставляли решать Роммелю на месте, на усмотрение «германского генерала в штабквартире итальянских сил» фон Ринтелена или фельдмаршала Кессельринга.

Роммель выступил 26 мая. Его план заключался в том, чтобы напасть на южный фланг британской позиции у Бир-Хакейма с тремя германскими дивизиями и двумя итальянскими мобильными дивизиями и таким образом обрушиться на тыл 8-й британской армии, в то время как итальянские пехотные корпуса удерживали бы фронт. Этот план полностью провалился. Британцы почти не втянулись во фронтальную атаку и были способны обрушить всю свою ярость на войска Роммеля, которые теперь сами оказались окруженными в тылу защищавшихся противников. Подкрепления могли использовать единственную дорогу в несколько метров шириной, которая становилась непроходимой в течение дня из-за продолжительного артиллерийского огня; войско на самом деле висело буквально на волоске.

Несколько дней Роммель обходился безо всяких средств связи и, следовательно, не мог командовать войсками, положение его казалось безнадежным. И неудивительно, что ему постоянно советовали, что отступление – единственное решение, которое еще остается для него открытым, и что даже его можно совершить «с достоинством», если начать отступать немедленно. Роммель с презрением отвергал такие предложения. Он будет отбивать все атаки до тех пор, пока враг не обессилит до такой степени, что танковая армия снова сможет предпринять наступление.

Упорство Роммеля в течение нескольких суровых недель было поразительным и требует специального упоминания. Когда один кризис следовал за другим, довольно часто казалось, что события доказывают его неправоту. Особенно это справедливо в отношении столкновений с переменным успехом, разгоравшихся из-за бастиона Бир-Хакейм, который стойко защищали до 12 июня французская бригада «Сражающаяся Франция» под командованием генерала Кёнига и еврейский батальон. Однако через шесть дней хорошо известный ключевой пункт Эль-Дуда и Сиди-Резег попали в руки немцев. Дорога на Тобрук была открыта, но захватить его будет трудно. Две дивизии сидели в окопах в превосходных неприступных крепостях, построенных во времена Бальбо.

И вновь Роммель проявил свою гениальность. Днем он перебросил ударную силу в направлении Бардии, причем вел войска сам. Очевидно, он намеревался продолжить преследование в сторону Египта, как в предыдущем году, и оставить Тобрук в тылу. Однако, как только пала ночная мгла, он повернул назад. Германские танковые дивизии, которые, как предполагал враг, катились на восток, повернули к Тобруку. Ночь была лунная, но при лучах африканского месяца все очертания расплывались и терялись. Танки и машины громыхали, двигаясь вперед в две колонны. Пришел удивительный рапорт: вся германская артиллерия, отправившаяся в прошлом году к юго-востоку от Тобрука, все еще находилась там нетронутой; возле нее валялись многие тысячи снарядов тяжелого калибра, которых вечно не хватало. Это сэкономило много времени и бензина. Ночь гремела стрельбой и раскатами грома, сдавленными криками, командами, произносимыми шепотом; света не было, за исключением время от времени вспыхивавших красно-зеленых сигналов карманных фонарей. Казалось, что все перемешалось и распутать клубок невозможно. В 5 утра резкий артиллерийский выстрел превратился в рев, и первые «Штуки» стремительно полетели вниз, сбрасывая груз на внешнее кольцо обороны. Враг ответил на огонь всеми имевшимися у него орудиями. Через два часа на минном поле была прорвана первая брешь благодаря мощной поддержке воздушного флота под командованием Кессельринга. Несмотря на противотанковые рвы, танки катились вперед и разрывали фронт в клочья. В полдень сражение все еще яростно продолжалось, но к вечеру Роммель въехал во главе первых танков в гавань и в город. Крепость была разрезана пополам, и цель достигнута.

В первый раз германские солдаты вступили на землю Тобрука, давнюю цель кровавой и яростной битвы. Более чем год осаждающие и осажденные мучились в этом бесплодном районе, где были одни камни и пыль, их терзали рои мух, обжигало солнце и не хватало места для маневров. Рас-эль-Мдауар, краеугольный камень западной обороны, превратился в маленький Верден. Несколько метров скалистой земли на протяжении нескольких месяцев были сценой ожесточенных сражений; сотни тысяч снарядов упали на один квадратный километр. Длинные ряды крестов стоят там сегодня. И вот наконец этот ад закончился для обеих сторон.

Утром 21 июня генерал Клоппер, комендант крепости, вместе с несколькими генералами и 33 000 солдат сдался германским войскам. Трофеи были огромными, состояли из трехмесячного рациона для 30 000 человек и десятков тысяч галлонов бензина. Если бы не эти трофеи, содержание и обмундирование танковой армии в несколько следующих месяцев стало бы невозможным. Морские конвои всего лишь раз, а именно в апреле 1942 года, смогли доставить минимальную квоту снаряжения, то есть 30 000 тонн бензина и патронов. Особенно велик был дефицит бензина, эликсира жизни для моторизованных войск, который возник из-за все возрастающих потерь танкеров в результате многочисленных потоплений.

Каковы должны были быть дальнейшие действия после падения Тобрука? Дороги на Египет открылись, и сомнительно, что враг будет способен построить новую линию перед Нилом. Если действовать быстро, реально захватить Александрию и даже Каир. В противном случае можно упустить уникальный шанс. Так считал Роммель. Верховное командование Италии и фельдмаршал Кессельринг между тем продолжали придерживаться первоначального плана: после взятия Тобрука немедленно захватить Мальту. И то и другое (напасть на Мальту и вклиниться в Египет) сделать было невозможно, потому что люфтваффе могли оказать поддержку только одной операции. Попавший под сильное впечатление из-за переоцененных эффектов от военных успехов, Гитлер склонялся на сторону Роммеля. Неправильно сдерживать командующего-победителя и выхватывать из его рук лавры победы: такие или подобные слова германские власти в Риме услышали из штаб-квартиры Гитлера. Следовательно, заручившись согласием Гитлера и вопреки убеждениям Верховного командования Италии, Роммель глубоко проник на территорию Египта, пока его измученные и существенно ослабевшие за это время войска не были вынуждены остановиться у Эль-Аламейна. Позднее он сам объявил, что им повезло, что они не пошли дальше, иначе он достиг бы Нила с не более чем тридцатью танками.

Наступление на Эль-Аламейн означало бы прекращение операции «Мальта» и утрату последней возможности захватить остров в результате непрерывных воздушных налетов 2-го военно-воздушного флота. Мальта оставалась незаменимой морской и воздушной базой для прикрытия британского конвоя по Средиземному морю и смертельной угрозой для итало-германского пути снабжения Северной Африки.

Роммель добрался до Эль-Аламейна в течение недели после падения Тобрука, после того как захватил Мерса-Матрух и Эль-Дабу. Теперь самый суровый кризис целой кампании достиг предела. Германская воздушная разведка обнаружила интенсивное передвижение британских войск в направлении Палестины. Средиземноморский флот бросил якорь в Александрии. На какой-то момент Роммель решил, что он захватил Александрию и, возможно, всю дельту Нила. Однако обе стороны зашли в тупик и остановились, не имея больше сил для дальнейшего движения. Британцы сумели соединить значительные силы, чтобы удерживать линию Эль-Аламейна, однако в течение последних месяцев лета они не смогли собрать достаточно сил, чтобы отбросить германцев назад. Со своей стороны Роммель был слишком слабым, чтобы продолжать наступление, и в большей степени из-за того, что его линии снабжения слишком растянулись, в то время как линии его противника сократились. Более того, морская служба снабжения танковой армии ослабла, как никогда.

В июле доставка на судах упала до 6000 тонн, что составило одну пятую от квоты. И вдобавок оказалось, что гавань Тобрука была недостаточно большой и что все равно нужно воспользоваться гаванью Бенгази. Расстояние по суше от гавани к фронту, таким образом, значительно увеличилось. Обратный поход колонны из Бенгази до фронта занял бы семь дней, а из Триполи – в два раза дольше, и это при том, что ехать пришлось бы по двенадцать часов в день.

При таких обстоятельствах началась битва за Эль-Аламейн, почти такая же, как в предыдущем году за Тобрук. Страшные скалы с тонким слоем пыли на них, никакого прикрытия, чтобы спрятаться от наблюдений или огня, изнуряющая жара, мириады мух, никакой свободы передвижения и каменистая почва, в которой невозможно окопаться. Еду можно было привозить только по ночам.

Черчилль полетел в Каир, чтобы самому разобраться в ситуации. Он сместил Окинлека, назначив на его место Александера, а вместо Ритчи поставил Монтгомери и наладил плотный, нескончаемый поток подкрепления 8-й армии. К середине августа кризис со стороны британцев был явно преодолен. В твердых руках заново укрепленная 8-я армия удерживала фронт от побережья до крутой обрывистой Каттарской впадины. Однако это не было единственной причиной поражения. Удар, нанесенный Роммелем 30 августа, провалился главным образом из-за дефицита бензина. Из-за неуверенности насчет бензина Роммель был готов забросить свой план об окончательной схватке, чтобы завладеть исключительно важной гаванью Александрии. Но в конце концов он доверился Кессельрингу, который пообещал ему каждый день по воздуху поставлять необходимое количество бензина. Кессельринг переправлял бензин и полагал, что полностью выполнял свои обещания, но на самом деле до армии доходило очень малое его количество, ибо воздушный транспорт сам использовал большую часть топлива по пути к позициям.

Роммель был почти у цели, когда танкер, перевозивший 7000 тонн бензина, был торпедирован непосредственно перед входом в гавань Тобрука. Это случилось, когда головной клин танковой армии проник в тыл врага и укрепился более чем в двадцати километрах от Александрии. Последствия этого были самые тяжелые. Почти целую неделю дивизии Роммеля неподвижно стояли за линией врага, словно пригвожденные к земле, неспособные сделать ни шагу ни вперед, ни назад. Воздушные налеты, которым подвергались в течение «этого шестидневного забега», как его называли солдаты, превысили почти все, что им приходилось переживать позже. Изо дня в день с семи утра до пяти вечера и с десяти вечера до пяти утра войска «кромсали», если воспользоваться выражением Роммеля, беспрепятственными ковровыми бомбардировками, а также их бомбили с низко летавших одиночных самолетов по ночам. Сам Роммель во время этого сражения имел ставку в трех километрах позади экстремальной линии фронта, и его несколько раз приходилось откапывать. Суровые потери, которые несла армия во время этого уничтожающего боя, особенно материальные, невозможно было восстановить во время битвы у Эль-Аламейна. Снабжение из месяца в месяц делалось все более скудным. Грубая ошибка, связанная со вступлением в Египет, прежде чем были обеспечены тылы посредством захвата Мальты, вскоре дала о себе знать. Это упущение сильно угнетало Роммеля, но еще больше германское Верховное командование, которое подтолкнуло Роммеля двигаться к Нилу. Временные планы – перебросить войска оси к египетской границе, то есть к линии Саллум – Хальфайя, – пришлось оставить из-за того, что не было средств транспорта для итальянской пехоты. Более того, любые такие предложения наверняка были бы отвергнуты Гитлером. Роммель хорошо осознавал опасность еще перед тем, как он настаивал в сентябре на необходимости немедленного ухода, подчеркивая невыносимые последствия неадекватного снабжения. Вдобавок к его письменному заявлению его рапорт завершился такими словами: «Если попытка доставить эти абсолютно необходимые для танковой армии припасы провалится, будет невозможно противостоять объединенным войскам Британской империи и Соединенных Штатов, то есть двум мировым державам. Несмотря на все мужество, армия раньше или позже разделит участь гарнизона Хальфайи». Единственный ответ, который был получен несколько недель спустя, пришел в форме телеграммы, подписанной полковником ОКВ, который просто отметил, что требуемый тоннаж слишком большой.

С конца сентября начались тяжелые атаки с воздуха, которые становились все более яростными, их главная цель – вывести из игры германские люфтваффе. Роммелем было сделано все возможное, чтобы подготовиться к ожидаемому нападению. Из-за отсутствия подкреплений эта подготовка ограничивалась укреплением позиций, особенно посредством заложения минных полей и перегруппировки резервов наиболее выгодным образом. Нельзя полагать, что отвод главных сил на тыловую линию перед началом сражения не был сделан из опасений, что первоначальный удар врага отразится на стойкости итальянской пехоты. Фронт в целом был укомплектован похожими германскими и итальянскими батальонами. Позади них стояли три резервных соединения, каждое из которых состояло из одной германской и одной итальянской танковых дивизий. Гроза разразилась в ночь на 24 октября и началась с бомбардировки из тысячи орудий, пустыня содрогнулась. Атакующие сначала набросились на итальянскую пехоту и вскоре вывели ее из строя, после чего они могли переключить внимание на окружение оставшихся островков германского сопротивления. Вечером 25-го Роммель вернулся, после того как его заместитель, самый отважный и смелый генерал Штумме, был убит на линии фронта.

Столкнувшись с ожидаемым ослаблением основной массы итальянских войск, армия была не способна продолжать закрывать бреши, постоянно появлявшиеся на фронте. Материальное превосходство врага было более значительным, чем когда-либо. Несмотря на то что атаковавшие дорого платили за каждый свой шаг, фронт почти с каждым днем оказывался отброшенным на несколько километров назад. Чтобы избежать прорыва со всеми его катастрофическими последствиями, следовало бы совершить быстрый переход к отступлению. Сколько времени могло бы пройти перед очередной остановкой, зависело исключительно от того, как скоро выдохнется враг. 2 ноября Роммель информировал Верховное командование Италии и ОКВ о своих намерениях. Он полагал, что логика его слов неотразима. Поэтому он еще больше удивился, когда на следующий день получил «приказ фюрера», где с поразительным непониманием ситуации, о которой ежедневно докладывалось, содержалось требование «захватить Эль-Аламейн или погибнуть, решительно удерживая каждый метр земли пустыни». Тем не менее Роммель начал отходить 4 ноября с одобрения фельдмаршала Кессельринга после того, как враг за несколько часов прорвался сквозь линию фронта в четырех местах. Гитлер так и не простил ему этого «неповиновения». Уже осенью 1944 года он объявил, что, если бы Роммель твердо стоял у Эль-Аламейна, весь ход событий изменился бы. Это верно, ибо тогда армия раскололась бы на несколько групп и была бы окружена и уничтожена в течение суток. А так армия сохранила свою силу и выиграла время для выполнения следующих решений. После Эль-Аламейна Роммель стал отходить от Гитлера, которому до этого безоговорочно доверял.

Я не стану здесь описывать отдельные и в высшей степени драматичные этапы отступления, которые к концу года привели армию на позицию у Буерата. Армия снабжалась по единственной дороге, по которой наносились удары с воздуха днем и ночью, она была недостаточно моторизована, и часто ей не хватало бензина[28].

Поэтому часто случалось, что из-за простой нехватки горючего нельзя было воспользоваться возможностями, благоприятными для незначительных контратак. В сложившейся ситуации было поразительно, что танковая армия вообще была способна выдержать такое мощное передвижение, отступив почти на пятнадцать километров, и при этом не распалась на части[29].

Тем не менее развязка приближалась, и никто не видел это отчетливее, чем фельдмаршал Роммель, – даже перед высадкой союзников в Марокко и Алжире. Именно он, пораженный болезнью, продолжал держаться только за счет своей исключительной воли, решился потребовать лично у Гитлера эвакуации всего личного состава. Расчеты показали – разумеется, при условии того, что вся материальная часть будет принесена в жертву, – около двух третей персонала может быть перевезено в Европу. Необходим германский «Дюнкерк». Воспользовавшись первым же затишьем в сражении, 28 ноября Роммель тайно, чтобы ему не помешал приказ, запрещавший его поездку, вылетел в Европу. Он хотел высказать все, что считал своим священным долгом перед солдатами. Однако ему не удалось пробудить хотя бы одну искорку понимания. Во время горячей и продолжительной дискуссии Гитлер окончательно запретил эвакуацию. Он считал, что краткий морской путь в Тунис, который теперь был установлен, обеспечит адекватные поставки снаряжения и припасов. Для того чтобы восстановить путь поставки припасов через Триполи, он вновь заставил Геринга сопровождать Роммеля в его обратной поездке и приказал ему сделать все, что необходимо в Италии. Однако вопрос адекватного морского и воздушного эскорта намеренно избегали и Гитлер, и Геринг[30].

Конец

Союзники, высадившиеся в Северной Африке, застигли врасплох ОКВ, но не Верховное командование Италии или главнокомандующего Югом[31] фельдмаршала Кессельринга. За много недель до того было известно, что флот союзников собирается на западе африканских вод. ОКВ считало, что он высадится только у берегов Франции, в то время как Геринг пошел еще дальше и запретил люфтваффе всяческую подготовку к высадке в Северной Африке. Танковая армия, со своей стороны, давно опасалась полномасштабной высадки в области Триполи или около Бенгази, что могло бы отрезать ее жизненные пути. Между тем германская контрразведка объявила, что такие опасения беспочвенны. Итало-германские силы теперь находились под стратегической угрозой со стороны тыла, что могло сделать их крах слишком близким, если бы высадка также была произведена в Тунисе. Однако поразительно, что эта высадка не состоялась, и таким образом главнокомандующий Югом воспользовался возможностью взять Тунис в свои руки. 11 ноября германский гвардейский батальон был переброшен туда по воздуху. Первые итальянские войска прибыли два дня спустя.

Несколько слов о главнокомандующем Югом, который теперь принимал активное участие в первый раз после начала ведения войны на суше и который позднее командовал всеми войсками в Италии. Фельдмаршал Кессельринг был назначен главнокомандующим в ноябре 1941 года и сочетал это командование с командованием 2-м воздушным флотом. Желание немцев видеть итальянские военно-воздушные силы и части итальянского флота также под его командованием не было выполнено. Следовательно, вначале термин «главнокомандующий Югом» был неуместен, поскольку он контролировал лишь формирования, принадлежавшие 2-му военно-воздушному флоту в Африке, Италии и Греции. Германские морские силы в Средиземном море, весьма слабые численно, попали под его командование позже. И лишь в начале 1943 года он стал главой германских армейских частей в Африке и в Италии.

Медленное продвижение союзников на восток из Алжира позволило консолидировать Тунисский плацдарм и расширить его на запад. Французский гарнизон крепости Бизерта удалось по-дружески уговорить сложить оружие. В конечном итоге стало возможно постепенно переводить части двух танковых и трех пехотных дивизий в Тунис, однако до самого конца сохранялся критический дефицит важных подразделений, особенно в артиллерии. Войска, которые были переведены, сформировались в 5-ю танковую армию под командованием генерал-полковника фон Арнима, туда же были добавлены некоторые итальянские подразделения.

Несмотря на то что позиция Арнима была существенно усилена к Рождеству 1942 года, союзнические силы еще не были в полной мере готовы к действиям, и поэтому в положении Роммеля никаких улучшений не наблюдалось. И хотя морской путь в Тунис был коротким, поток снабжения сделался еще более скудным, потому что армии Арнима некоторое время приходилось образовывать центр подкрепления. Позиция Роммеля в Буерате была обойдена с правого фланга и с юга, и он был вынужден отойти к линии Марет, которая когда-то образовывала приграничные укрепления французов, но с тех пор, к сожалению, была разоружена итальянцами. Теперь Роммель впервые вступил в физический контакт с армией Арнима, кольцо вокруг сил оси еще не было затянуто туго.

Потеря Триполи, самого крупного и красивого города колониальной империи итальянцев, оказала на последних шоковый эффект. Это самое тяжелое поражение в Северо-Африканской кампании привело к переменам в Верховном командовании Италии. Генерал Амброзио сменил Кавальеро, о котором говорили, что он готов полностью подчиниться немцам. На самом деле он всегда с готовностью приходил на помощь и был сговорчивым, при этом не пренебрегая интересами итальянцев.

Свойственный армии Роммеля дух атаки в последний раз вспыхнул в феврале 1943 года. Для того чтобы замедлить развертывание и приготовление сил врага и выиграть время, Роммель 14 февраля нанес удар на северо-запад в сторону Тебессы в Алжире, смел слабые американские гарнизоны и захватил Кассерин, Фаид, Фериану и Гафсу вместе с важными аэродромами. Дальнейший рывок в сторону Эль-Кефа мог бы развалить весь вражеский фронт в Тунисе. И тогда британский главнокомандующий генерал Александер лично собрал две элитные дивизии для контратаки. Между тем Роммель больше не располагал достаточными войсками, чтобы воспользоваться своим преимуществом, к этому его не мог подстегнуть даже Геринг, который в расплывчатых фразах побуждал Роммеля через Роминтен пробиваться вперед, в Константину. Вместо этого Роммель вернулся на исходные позиции в соответствии с планом. Нанесенный позднее удар дальше на север в сторону Седженана произвел меньший эффект. Тогда Роммель опять повернул на юг, чтобы задержать неминуемое наступление Монтгомери на линию Марет. Опрометчивое танковое наступление завершилось в результате воздушного превосходства союзников тяжелыми потерями. Между тем Роммель был в этом не виноват, вся ответственность лежала на командующем, не имевшем опыт сражения при воздушном превосходстве противника. Тем временем Роммель принял на себя командование всеми войсками оси в Африке, которые состояли из группы армий «Африка», недавно сформированной из армий фон Арнима. Вскоре после этого, 3 сентября 1943 года, ему пришлось покинуть театр военных действий согласно приказу Гитлера, несмотря на то что Роммель настойчиво просил, чтобы ему было позволено разделить судьбу его солдат. Тем не менее Гитлер настоял на его возвращении, потому что не желал, чтобы его второй фельдмаршал последовал примеру Паулюса и попал в руки врага. Генерал Эйзенхауэр был плохо информирован, когда утверждал, что Роммель «просто хотел спасти свою шкуру». Никаких дальнейших действий немцами более не предпринималось. Решительные британские и американские атаки начались в апреле. 7 апреля отборные британские пехотные дивизии атаковали долину Меджерда в сопровождении ста двадцати пяти танков «Черчилль» и успешно прорвались через линию фронта, несмотря на стойкое сопротивление немцев. В то же время Монтгомери развернул решительное наступление у Вади-Акарита против 1-й итальянской армии под командованием генерала Мессе, который взял все, что оставалось от армии Роммеля. После суровых сражений, которые дорого обошлись обеим сторонам, Монтгомери прорвался вперед, тем более что его материальное превосходство было огромным.

Кольцо все более сжималось. В то время как Монтгомери наступал на пятки армии Мессе, которая до сих пор главным образом преимущественно состояла из германских войск, фельдмаршал Александер приказал 1-й британской армии, усиленной двумя дивизиями 8-й армии, начать движение, пытаясь взять противника в клещи. Они начали наступление на Матир 3 мая и вошли в Тунис в полдень 7 мая. Падение Бизерты произошло 8 мая, и это стало сигналом для прорыва всего германского фронта. Отсутствие адекватной поддержки с воздуха, даже на короткие периоды, нехватка боеприпасов, которая порой делала артиллерию неспособной стрелять по даже самым важным целям, обрекла германские войска, большинство из которых все еще сражались, на нежелательное вынужденное бездействие и в большой мере ускорила развязку. Сдача началась на полуострове Бон 10 мая, а последнее сопротивление было подавлено 12 мая. Почти четверть миллиона пленных, две трети из которых были немцы, попали в руки союзников.

Это был трагический конец сражения за итальянскую Северную Африку, которое длилось более двух лет и переживало исключительные взлеты и тяжелейшие кризисы, сопровождалось громадными жертвами и болезненными потерями для обоих противников. Без соответствующего снабжения и достаточных средств для борьбы германские и итальянские солдаты не могли даже надеяться, что им удастся продержаться неопределенно долгое время. И не было их вины в том, что им пришлось сражаться в заброшенном углу земли, в конце ничем не обеспеченной линии фронта.

Конец кампании в Северной Африке. Даты указывают день оккупации союзников в 1943 г.

Личности по обеим сторонам баррикады

В конечном итоге можно говорить о достоинствах человека только в том случае, если ты знаешь его лично. По этой причине я буду касаться главным образом германской стороны.

И здесь выступает вперед Роммель как человек, не имеющий соперников, которые могли бы превзойти его. Ибо для всех германских и итальянских войск, сражавшихся под его командованием, его имя обладало магической силой. Каждый бывший германский солдат, когда слышит о пустыне, немедленно вспоминает Роммеля, как мастера ведения войны такого типа. В чем лежал секрет его магнетизма? Ответ простой, а именно: в его личности и поступках. Ибо этот человек на самом деле был личностью и точно подходил для выполнения своей задачи, даже не обладая опытом ведения войны в пустыне. Именно его сильная воля сделала армию способной на достижения, масштабность которых признавали даже враги. Никто кроме Роммеля не мог быть таким требовательным к своим солдатам. Они шли за ним, потому что видели его каждый день в гуще сражений, среди солдат, потому что он был рожден лидером. При всей страстной устремленности к победе он никогда не забывал, что важнее всего победить с наименьшим количеством жертв. Он часто говорил: «Германии и после войны понадобятся люди». Он всегда считал, что, оказавшись в безнадежном положении, солдат должен сдаться, но не бессмысленно погибнуть. Вот почему он приказал командующим в Бардии и Хальфайе, сознательно не подчиняясь указаниям Гитлера, не сражаться «до последнего солдата», но прекратить сопротивление, если дальнейшее затягивание его привело бы к ненужным потерям.

Роммель был не только душой, но и движущей силой североафриканской войны. Его постепенно поглотил огонь, горевший внутри его. Скромный и сдержанный, он никогда не подвергся бы сердечной болезни, которая настигла его в 1942 году, если бы не постоянные перегрузки, которым он подвергал себя. Ответственность за театр военных действий и его войско лежала на нем тяжким бременем, а тревога за судьбу родины добавляла ему мучительных переживаний.

Во время Первой мировой войны он был офицером пехоты Вюртембергского полка и был награжден высшим прусским военным орденом; в мыслях и поступках он оставался офицером фронтовой линии, даже после того как стал высшим командующим. Фронт, сражение, стремление быть со своими солдатами во время битвы – все это заставляло его покидать штаб и мчаться к линии фронта. Из-за этого возникало много недоразумений, нарушалось постоянство, что не могло не оказать противоречивое воздействие на его руководство, однако влияние, которое он ежедневно оказывал своим присутствием на сражающиеся войска, перевешивало многое. Между ним и солдатами существовало нечто, что определить невозможно, то, что приходит как небесный дар для каждого лидера, что встречается весьма редко. Итальянские солдаты оказывали ему такое же уважение. Нет никаких сомнений, что из всех высших германских офицеров этой войны именно у Роммеля были самые тесные связи с солдатами.

Естественно, и на нем лежит некоторая вина. Все знают, что там, где есть много света, будет и тень. Например, в стремлении к успеху он зачастую ставил слишком большие цели, забывая о пределах, которые ставило перед армией снабжение. Более того, он был часто несправедлив, если меры, которые он приказывал предпринять, не достигали успеха, который он себе обещал. В таких случаях он был склонен искать причину не в материальных трудностях, но в неправильном исполнении. Тем не менее немного было армий, в которых военно-полевым трибуналам приходилось бы работать меньше, чем в армии Роммеля. Он ни разу не подписал смертного приговора за весь период, что командовал в Африке, вне зависимости от того, сколько угроз он бросал в ярости. Роммель не был также свободен от личных амбиций и некоторого тщеславия.

Его высокоразвитый дух противоречия и временами проявляемое упрямство часто приводили к тому, что как его начальникам, так и подчиненным было трудно уживаться с ним. И наконец, он не был дипломатом. Он откровенно высказывал все, что думал, и в разгар момента часто обижал наших союзников, когда у него находились к ним претензии. Но там, где касалось его военных способностей, Роммеля часто иронично называли «командующим экстремальной фронтовой линии». Под этим имелось в виду, что командование армией было для него, не прошедшего рафинированную школу Генерального штаба, слишком большим постом. Да, конечно, Роммель совершал серьезные ошибки, свидетельством тому его преждевременная попытка отрезать отступление врага в ноябре 1941 года, а также его продвижение на Эль-Аламейн и падение Тобрука. Но преобладающее большинство его действий говорит о его необычайном тактическом даре и в целом о том, что его способности как военного превышали средний уровень. Все, кто работал с ним, постоянно поражались скорости, с которой он разбирался в самых сложных ситуациях и проникал в суть дела. И следовательно, его можно считать самым выдающимся солдатом Второй мировой войны. Роммель был честным и смелым человеком. За его грубой внешностью скрывалось нежное сердце, не знавшее низменных мыслей. Чувство справедливости заставило его сжечь приказ Гитлера[32] о подразделениях спецназначения, как только он получил его, и таким образом предотвратил в самом начале возможное тягчайшее преступление. Это же чувство подсказало ему обращаться с племянником британского фельдмаршала Александера как с военнопленным, когда его поймали за германскими линиями. Племянник фельдмаршала не имел права там находиться, надев германскую форму африканского капитана, хотя на самом деле она была единственной отличительной униформой, которую носили в пустыне. Горьким был конец его жизни, жизни солдата, богатой успехом, но также тревогами и опасностями. Когда ему передали чашу с ядом[33], Роммель повел себя как рыцарь sans peur et sans reproche (без страха и упрека – фр.).

В Африку назначались только высококлассные офицеры. И это были личности. Всего в Африке погибло восемь генералов, это высокая цифра, если учесть сравнительно малое число всех жертв.

Кессельринг и Марсель были выдающимися людьми в люфтваффе. Ни один из командующих военно-воздушными силами не мог бы превзойти Кессельринга в его усилиях по поддержке наземных войск. То, что его ресурсы часто были неадекватными и их приходилось распределять, – это уже другой вопрос. Всегда, когда разворачивалась большая деятельность в небе Африки, можно было быть уверенным, что Кессельринг находится в пустыне. Ни погода, ни угроза ответных действий врага не мешали ему постоянно летать в Африку, чтобы прийти на помощь, сделать все, что в его силах, или по необходимости выступить посредником между соперничавшими германскими и итальянскими частями. Он также мало уделял внимания себе, как Роммель. Не менее двухсот раз он перелетал через области, которым угрожал враг, и пять раз его подстреливали только в одном его «Шторьхе».

После Кессельринга больше всего известно имя Марселя, которому также всецело доверяли. Повсюду солдаты переживали искреннее горе из-за смерти этого блестящего юноши, самого скромного и успешного пилота-истребителя в пустыне. Сила германского воздушного флота с этого момента заметно снизилась, и германские ВВС так и не оправились после такой потери. Не случайно Марсель единственный из немцев, кто был отмечен высшей итальянской Золотой медалью за храбрость.

Генерал фон Ринтелен, о котором я уже упоминал, был ответственен за то, чтобы представлять пожелания Роммеля Верховному командованию Италии и следить за их исполнениями. Он выполнял это трудное и подчас неблагодарное дело со всем присущим ему умением. В этой задаче ему помогало уважение, с которым к нему относились итальянские генералы.

Итальянские главнокомандующие в Северной Африке, сначала Гарибольди, а позднее маршал Бастико, изо всех сил старались дать свободу действий Роммелю как командующему на фронте. Иногда они слишком далеко заходили в этом. Например, в 1942 году Бастико не хотел достигать Нила. Как его предшественник, Бастико видел свою задачу оказать как можно больше помощи германскому командованию на фронте, насколько позволяли его ресурсы. Это отречение можно оценить в полной мере только сейчас. В конце концов, театр военных действий разворачивался на итальянской земле, и окончательная ответственность лежала на итальянском Верховном командовании. Все, кто когда-либо нес на себе такую тяжкую ответственность, понимает, что во времена кризиса нет ничего труднее, чем удерживаться от того, чтобы не вмешаться и позволить действовать другим. Инициатива со стороны итальянцев была соответственно ограничена до среднего уровня командования, а там было много образцовых солдат. Здесь я должен упомянуть всего двоих. Один был Энеа Наварини, который командовал корпусом в пустыне почти два года, безо всякого отдыха. Неутомимый, с несокрушимым чувством юмора, всегда дружелюбный и постоянно находившийся среди своего войска, он был идеальным товарищем по оружию и стоял ближе к Роммелю, чем все прочие итальянские генералы. Второй обладал совершенно иным характером. Молчаливый, спокойный, сдержанный и вежливо-прохладный, генерал де Стефанис по темпераменту больше походил на северного немца. В пустыне он командовал сначала дивизией, а затем корпусом. Когда его узнали лучше, то назначили заместителем Генерального штаба армии в Риме.

Среди младших итальянских офицеров, а также среди рядовых солдат можно встретить людей выдающегося мужества и отваги. Особенно много их было среди старых кавалерийских полков, среди экипажей моторных лодок-торпед и в авиации. Иногда солдаты проявляли храбрость на грани самоубийства. Впрочем, в целом их южная склонность давать выход эмоциям лишала их стойкости, sine qua non (без которой нет – лат.) солдата, особенно в таком «медвежьем» углу. Итальянцы легко воодушевлялись, но так же быстро приходили в уныние. Бросаясь в атаку, пока не было серьезных препятствий, они были менее приспособлены к упорному сопротивлению. Вдобавок к невыгодным качествам латинского темперамента итальянский солдат был хуже вооружен, у него было плохое снаряжение и подготовка и отсутствовала какая-либо вдохновляющая военная цель – все это в сочетании с самого начала безнадежно отбросило итальянские войска на задворки.

Враг же был подготовлен совершенно по-другому, и характер у него также был другой. Это верно, что ему не хватало страсти, чтобы проявлять энтузиазм. И все же он обладал гораздо более ценными военными качествами, непоколебимым хладнокровием. Очень трудно было найти удрученного английского военнопленного. Все были убеждены, даже во время тяжелых поражений, что они в конечном итоге победят. Разумеется, им не приходилось все время сражаться в «войне бедняков». После осени 1941 года 8-я армия обладала высококлассным снаряжением. Превосходство Германии в вооружении было нарушено осенью 1942 года, а превосходство союзнических сил постоянно нарастало. Трудности со снабжением, с которыми приходилось мириться германскому командованию, постоянно усиливались, однако это случалось редко на стороне врага.

Самая сложная, напряженная атака и самое упорное сопротивление совершали чисто британские дивизии, а среди них 7-я танковая дивизия, несомненно, была лучшей. Единство британского персонала поражало больше всего. Никто не видел ничего необычного в смелости и в полном отсутствии «провалов». Войска империи из Индии и Южной Африки не могли сравниться с английскими войсками. 2-я новозеландская дивизия проявила себя как выдающаяся по боевой способности, а ее командующий, генерал Фрейберг, очевидно, был первоклассным солдатом. У врага были все основания бояться маори, встречавшихся в этой дивизии. Что же до американских войск, Африка была для них чем-то вроде учебной площадки. И только в конце сражения за Тунис они стали использовать свои возможности, чтобы приспособиться к новым условиям современной войны, и их настоящие свойства стали проявляться во время битвы за Апеннинский полуостров.

Северную Африку справедливо считают военным театром действий Второй мировой войны, в котором традиционные правила ведения войны соблюдались наиболее строго, несмотря на все обострения противостояния. И за это обе стороны заслуживают почета.

Ретроспектива

Падение Бизерты и Туниса открыло союзникам морской путь мимо Сицилии. Конвои снова могли пользоваться коротким морским путем из Гибралтара до Суэца почти беспрепятственно и без помех со стороны люфтваффе. Это была большая победа, ибо путь вокруг мыса Доброй Надежды был в два раза длиннее. Экономия пошла на пользу не только коммуникациям союзников с Дальним Востоком, но и путям сообщения с Россией.

Германия и Италия понесли в Северной Африке суровое и невосполнимое поражение. Для Гитлера это оказалось второй военной катастрофой в течение первых четырех месяцев 1943 года. Его потери были больше, чем утрата почти десяти изможденных войной дивизий, больше, чем лишение огромного количества самого ценного военного снаряжения, больше, чем горестные потери, которые несли люфтваффе во время своих рейдов на Мальту, против конвоев и во время военного штурма Туниса. «Тунисград», как шепотом называли эту кампанию, нанес удар по мифу о непогрешимости фюрера, «величайшего полководца всех времен». Это были самые далекоидущие политические последствия как в стране, так и за ее пределами. В результате в армии многие солдаты потеряли уверенность в здравом смысле приказов, которые им отдавали командиры, и у них пропало желание сражаться до последнего человека.

Потери, теперь уже полные, всей итальянской колониальной империи принесли с собой тяжелейший кризис, с которым так и не смог справиться фашистский режим. Новости о капитуляции Туниса оказали пугающий и пагубный эффект на настроение итальянского народа. Ответственные и хорошо информированные обозреватели полагали, что теперь падение Муссолини неизбежно. Наверное, Муссолини сам это понимал, ибо его поведение во время «совещаний по ситуации» в то время было апатичным до предела. В то же время возникал тревожный вопрос, будут ли итальянские войска способны и пожелают ли они выкладываться до предела, защищая свою родину, и компенсировать до определенной степени свою слабость готовностью принести себя в жертву? Судя по поведению больших групп итальянских солдат, особенно во время последнего этапа африканских сражений, это было крайне сомнительно.

Германские и итальянские войска в Северной Африке охраняли правый фланг европейской территории, находившейся под контролем оси. Такова была, прежде всего, основная цель отправки войск в Африку. Эти плацдармы теперь были сметены.

Существовали две главные причины для военного поражения Италии и Германии в районе Средиземного моря. Первую можно найти в старом правиле, что никто не может проводить успешные операции, не обеспечив линии снабжения. Это правило даже более справедливо для морских операций, чем для тех, что проводятся целиком по суше. Мы уже говорили, что самой первой целью должна была стать нейтрализация Мальты, но эта цель не могла быть достигнута посредством одних лишь бомбардировок, а только захватом острова. Более того, конвоям не предоставлялась адекватная защита. Защита, обеспечиваемая итальянскими бомбардировщиками и истребителями, всегда была меньше, чем та, которая могла бы гарантировать минимальную безопасность. Итальянское адмиралтейство лишь изредка пользовалось тяжелыми кораблями, во-первых, из-за нехватки топлива, а во-вторых, потому, что боялось их потерять, а у люфтваффе не было достаточных средств, чтобы защищать транспорты на всем протяжении их следования. Слова, которые Фридрих Великий адресовал британскому послу относительно перспектив британцев в североамериканской войне за независимость, до сих пор представляют интерес. «Поверьте мне, – сказал он, – вести войну – дрянное дело, даже когда она близко. Впрочем, когда ее приходится вести на краю света, то она становится такой, что с ней не может справиться человеческий разум».

Еще следует сказать несколько слов о снабжении по воздуху. Его применяли в Африке, однако вклад в кампанию его был ничтожен. Самолеты, из-за их крайне ограниченных возможностей, никогда не могли заменить водный и железнодорожный транспорт. Военное снабжение по воздуху может быть в любом случае и по большому счету не более чем опасная и дорогостоящая импровизация. Всякий раз, когда с германской стороны слышались слова «снабжение по воздуху», это было безошибочным признаком весьма серьезной ситуации. Сравнения с берлинскими воздушными поставками некорректны, потому что там не было опасности от истребителей или противозенитных орудий, и можно было совершать мирные полеты. В связи с проблемами со снабжением стоит упомянуть о количестве снаряжений и припасов, которые, грубо говоря, втрое превышали те, что требовались в предыдущую войну. Несколько цифр могут указать на значение этого. В современной войне из ста человек в лучшем случае двадцать пригодны для сражения. Большинство остальных используются на службе снабжения. Самолету-бомбардировщику с экипажем из восьми человек требуется пятьдесят специалистов на земле, которые будут обслуживать его.

Вторая главная причина итало-германского поражения – недостаток морских и военно-воздушных сил. Мало иметь сильные войска на суше, годный к службе флот и воздушные войска для армии в равной степени необходимы. Однако именно этих двух элементов больше всего и не хватало оси, и она постоянно теряла их, поэтому африканскую армию мало-помалу бросали на произвол судьбы. И вдобавок ко всему, как мы уже видели, не было соответствующей службы снабжения. Постоянно остро не хватало припасов, бензина, машин и т. д. Для того чтобы сохранять позиции, постоянным потоком прибывали новые войска, но этим лишь усугублялся дефицит снабжения. В своей основе события в Африке следовали той же схемой, как потом они развернулись в Нормандии. Без достаточного снабжения и адекватной поддержки со стороны флота и авиации армия в конечном итоге была обречена на поражение. Нельзя сказать, что люфтваффе и флот подвели армию, но, невзирая на их готовность, они были не способны на помощь. Причина этого заключается в раскладе военной ситуации. В конце 1942 года германский вермахт оказался блокирован тяжелой, изнурительной войной с Советской Россией от Крыма на юге до Карелии на севере, и помимо всего ему необходимо было следить за ситуацией Нордкапа до Бискайского залива и удерживать Балканы. Флот был слишком слабым даже для выполнения своих основных задач в Северном море и на Балтике и не мог растрачивать силы для укрепления Средиземного моря[34].

Основная часть подразделений люфтваффе была связана на Западном фронте и в России. Более того, выпуск необходимых самолетов уже опустился ниже стандартов, принятых у западных союзников.

По различным причинам Гитлер не желал бросить волевым решением Африканский театр военных действий. Поэтому он пытался выудить помощь у армии, которая и сама нуждалась в помощи, и в результате ситуация, нуждающаяся в разрядке, сделалась еще более напряженной. Постоянные просьбы о помощи для двух армий-сестер, отчасти о защите линий связи, путей сообщения и отчасти о немедленной поддержке в сражении, не могли найти отклика. Вместо этого Гитлер бросал в пекло новые батальоны и полки. И в конце концов это превратилось в порочный круг.

Здесь также большую роль сыграла та недооценка врага и переоценка собственных ресурсов, а также отрицание реальности, которое впервые проявилось в Дюнкерке и позднее так часто возникало на Восточном фронте. Гитлер хотел быть выше простых фактов, желая все подчинить своей воле. Все попытки заставить его увидеть реальный смысл происходящего лишь приводили его в ярость. В ноябре 1942 года он разразился следующими словами: «Даже в Африке наши армейские лидеры не видят ничего, кроме трудностей, вместо того чтобы предпринять решающие действия против них, как Геринг и остальные».

Не отрицая большие достижения германских люфтваффе, особенно в Африканской кампании, я утверждаю, что здесь, так же как и на других театрах военных действий, армия выносила всю тяжесть на своих плечах.

Три ветви вооруженных сил противника были хорошо сбалансированы и пропорциональны. Более того, у них было скоординированное командование, которое работало в целом без колебаний, и таким образом они обладали одним из существенных достижений современного ведения войны. Если бы союзники не проявили такую нерешительность после высадки, а силы, прибывающие из Алжира и Триполитании, оперативно соединились, чтобы можно было предпринять мощный рывок на Тунис, поражение армий оси наступило бы еще быстрее. Так оно в конечном итоге и получилось. А все страшные жертвы оказались напрасными.

Глава 6

СРАЖЕНИЕ ЗА ИТАЛИЮ. 1943–1944 ГОДЫ

Избитые истины

Итальянский полуостров защищен мощной природной крепостью: его границы с Францией и Германией охраняют Альпы. Рельеф югославской границы также благоприятен для обороны. Однако в 1943 году угроза пришла с моря. Апеннинский полуостров имеет самую длинную береговую линию среди прочих европейских государств. Но ни этот длинный морской фланг, ни острова, лежащие вне пределов основной территории Италии, не имеют сколько-нибудь существенной природной защиты. Единственное реальное исключение – протяженная местность примерно в двести километров по обеим сторонам Генуи. Можно было бы высадиться практически повсюду, не встретив никаких серьезных препятствий с суши. Из-за вытянутой прибрежной полосы о строительстве основательных укреплений и охране берегов людьми не может быть и речи. Постоянные аванпосты, построенные в мирное время, были весьма малочисленны и концентрировались вокруг морских баз, а материальные и людские ресурсы в военное время не соответствовали тому, чтобы строить современные постоянные фортификации даже на отдельных плацдармах. Да и в любом случае, где можно было бы их разместить вдоль береговой линии длиной около 3500 километров, с множеством пригодных для высадки мест? Как раз поэтому у нападающего был выбор – высадиться там, где перспективы, на его взгляд, казались лучше. Даже при наиболее благоприятных обстоятельствах обороняющийся может лишь обнаружить, откуда следует ожидать вторжения посредством службы разведки, да и то незадолго до вторжения. Или ему придется опираться на проницательность, умение распознать возможные намерения врага. Если он правильно догадается, тогда распределение сил будет таковым, что, по крайней мере, некоторые из них можно будет бросить в контратаку в момент высадки. Если, разумеется, другие необходимые силы будут способны быстро подтянуть резервы, чтобы они могли бы оперативно подойти к местам наибольшей опасности. Для этого необходима тесно переплетенная и надежно работающая сеть дорог и железнодорожных путей. И нечего говорить о том, что все передвижения войск должны быть соответствующим образом прикрыты с флангов и сверху истребителями.

Опять-таки, весь итальянский юг долины реки По гористый и поэтому создает неплохие перспективы для замедления операций врага на внутренних территориях, вплоть до полного их прекращения. Однако такая гористая природа Апеннинского полуострова препятствует и строительству высокоразвитой и прочной транспортной сети, и таким образом единственная густая плотная сеть железнодорожных путей имеется лишь в Верхней Италии. Три линии тянутся через гористый «сапог» на юг. Две из них имеют двойные пути в Неаполе, третья становится одноколейкой сразу к югу от Анконы. Все линии пересекаются множеством рек и долин, поэтому в огромном количестве встречаются мосты, виадуки и туннели. Вся железнодорожная система, таким образом, весьма чувствительна к атакам с воздуха, особенно потому, что поезда в основном электрифицированы. Западные и восточные железные дороги тянутся непосредственно вдоль береговой линии, поэтому они могут подвергнуться угрозе с моря. Наиболее тонкая и редкая железнодорожная сеть в Южной Италии, и нескольких налетов бомбардировщиков достаточно, чтобы вывести ее из строя на значительный период. Но даже в Средней Италии разрушение двух-трех мостов может навредить движению на несколько дней, а порой и недель. Дороги были в лучшем состоянии, потому что Муссолини весьма увеличил их протяженность. Тем не менее бесчисленные уклоны и легко блокируемые позиции в горах не делали автотрассы идеальными для быстрой переброски войск. А также телефонная система Италии не соответствовала нуждам современной войны.

Таким образом, Италия была плохо приспособлена для отражения нападения с моря. Вдобавок перевозка всех типов товаров в Италии была больше задачей прибрежного судоходства, чем железных дорог. В мирное время итальянский торговый флот был способен дешево и свободно перевозить любые грузы во все порты страны, однако морское судоходство союзников в Средиземном море почти парализовало это движение, а железные дороги не могли взять на себя эту нагрузку, потому что их строили не для таких целей, тем более что возможность вторжения с моря раньше никогда не принималась во внимание. Следовательно, сейчас доставка припасов гражданскому населению выросла в серьезную проблему, которая привела к угрозе голода в Южной Италии уже в конце 1942 года. А если к тому же вспомнить, что в Италии почти нет сырья, такого как железо, уголь, нефть и древесина, необходимого для ведения современной войны, то можно легко оценить сложности задачи, вставшей перед лидерами Италии.

Муссолини и его подчиненные

В качестве главы правительства Муссолини также был Верховным главнокомандующим всеми вооруженными силами и носил звание «первого маршала империи». Все военные решения зависели от его одобрения. Король был почти полностью убран на задворки, даже несмотря на то что офицеры все еще считали своим первостепенным долгом служить ему и внутренне хранили верность главе традиционно правившей династии, а не дуче.

Помимо обычных «совещаний по ситуации» глава Генерального штаба вооруженных сил должен был каждое утро представлять Муссолини «рапорт о вооруженных силах», чтобы тот одобрил его. Германский главнокомандующий Югом фельдмаршал Кессельринг также часто получал аудиенцию у дуче. Я уже посещал Муссолини, в то время когда участвовал в африканской компании Роммеля; теперь мне приходилось регулярно сопровождать Кессельринга. В 1943 году мы, наверное, встречались с дуче не менее сотни раз. Он работал в знаменитом палаццо Венеция, во дворце XV века, в котором располагалось посольство Австро-Венгрии до Первой мировой войны. Сначала предстояло пройти через несколько галерей, украшенных шедеврами искусства. Обычно там можно было встретить министров или государственных секретарей высших рангов, ожидавших приема. Я вспоминаю, что последний визит Муссолини мы нанесли 24 июля 1943 года, и, вопреки обычаю, нам пришлось ждать, потому что беседа с Гранди затянулась дольше, чем мы рассчитывали. Это было последнее интервью двоих этих людей перед съездом Большого фашистского совета, собранного по настоянию Гранди и приведшего, как известно, к падению диктатора. Когда мы вошли в кабинет Муссолини, в зал с громадным столом в дальнем конце комнаты, он встретил нас словами: «Я только что имел продолжительную беседу с Гранди. Он поистине преданный человек». Мне часто позже приходило на ум это замечание, особенно потому, что у меня сложилось впечатление, что Муссолини вообще-то плохо разбирался в людях.

Всегда по возможности устраивалось так, чтобы мы, немцы, не входили в рабочий кабинет, когда там находились итальянские офицеры. Дело в том, что правила этикета позволяли последним подходить либо к королю, либо к главе правительства исключительно двойным шагом (шаг Берсальери), и, очевидно, это делалось для того, чтобы не смущать нас.

Муссолини был человеком совсем другого типа, чем Гитлер. Несмотря на сильно развитую самоуверенность, которой он был наделен в избытке, он не претендовал на то, чтобы безоговорочно судить о военных вопросах. Часто он просто с пафосом изрекал избитые истины, а затем молча соглашался с наиболее необходимыми и практичными, с точки зрения начальника Генерального штаба, идеями. Следовательно, в военных делах Муссолини можно было вести за собой, он не был упрямым. К тому же невозможно было не заметить в нем некоторой неуверенности. После высадок на Сицилии фельдмаршал Кессельринг доложил ему, что многие итальянские подразделения полностью разбиты и что с таким низким моральным духом невозможно будет защищать остров. Тогда Муссолини ударил себя в грудь и громко провозгласил: «Вторжение состоит из трех частей: высадка, прорыв и оккупация. Вторая фаза сейчас обрушилась на нас, третьей не будет. Таково мое мнение». Он полностью игнорировал жизненно важные вопросы, только что поставленные перед ним, и, вероятно, намеренно.

Муссолини всегда проявлял величайший интерес, получая военные донесения. Он задавал множество вопросов и всегда казался хорошо информированным, при этом не делал вид, что знает лучше, чем его советники. С ним было гораздо легче иметь дело, чем с Гитлером при таких же обстоятельствах. Впрочем, он посещал воюющий фронт так же редко, как последний.

Каково было состояние итальянских вооруженных сил в первой половине 1943 года? Армия потеряла свои лучшие войска в Африке и в России. Из того, что оставалось, более тридцати дивизий завязли в Греции, Югославии и Южной Франции. Только двадцать четыре годных к службе дивизий остались защищать родину, и из них восемь стояли на Сицилии, Сардинии и на Корсике. Остальные двенадцать дивизий были соединены в две армии, которые образовывали часть группы армий итальянского кронпринца. Ни одна из этих дивизий не была моторизована. На самом деле Гитлер подарил итальянскому диктатору полное снаряжение танковой дивизии, но оно было использовано, в соответствии с пожеланием дарителя, для того, чтобы создать танковую дивизию фашистских резервистов на территории Рима для личной защиты Муссолини на случай опасности. Более того, в дебрях долины реки По находились десять дивизий, вернувшихся из России, однако их восстановление шло крайне медленно. Первая линия обороны вокруг побережья должна была быть представлена рядом дивизий береговой охраны, но они почти ничего не стоили из-за возраста служивших там людей и плохого вооружения. У них абсолютно не было опыта сражений, а моральный дух из-за долговременного стояния у берега пал крайне низко. Полевые фортификации, которые они возвели, были в большинстве своем непригодны и не свидетельствовали о сильном духе сопротивления. Глава Генерального штаба генерал Роатта довольно открыто заявлял, что на эти подразделения положиться нельзя. Конечно, оборудование, вооружение и обучение активных дивизий также, как мы уже указывали, не дотягивали до современных стандартов. Их несоответствие ярко продемонстрировали события в Африке и в России. Следовало опасаться, что воинственный дух армии и народа почти угас, и оставалось лишь единственное желание, чтобы эта отвратительная война наконец-то тоже закончилась, не важно как. Одно было вполне справедливо: итальянские войска не смогут без помощи выстоять перед дальнейшим натиском врага. Помощь Германии будет необходима. Следовательно, уже летом 1943 года восемь высококлассных германских дивизий были переброшены на Итальянский театр военных действий. Позднее их число достигло почти двадцати, все были переведены из России либо из войск, ожидавших вторжения с Запада.

Ситуация в других ветвях вооруженных сил была такой же неблагоприятной. Флот потерял так много крейсеров и линейных кораблей во время исполнения роли конвоя, что осталось крайне мало легких подразделений, которые могли бы обеспечить адекватную защиту тяжелых кораблей на море. Флот не был вполне готов для действий, не был готов и к сотрудничеству с военно-воздушными силами. Более того, ему не хватало бензина. Военно-воздушный флот испытывал дефицит в числе, скорости, способности садиться в условиях гор, а также в вооружении самолетов. Его можно было использовать лишь как «придаток» к германским формированиям. Противовоздушная оборона была в аналогично плачевном состоянии, даже несмотря на то что Германия предоставила материал для сотни тяжелых артиллерийских батарей ПВО.

Опасное лето 1943 года

Потеря последней колонии была тяжелым ударом для итальянского народа, ибо это означало, что вся энергия и жертвы, которые были затрачены в течение полувека на строительство колониальных территорий, оказались напрасны. Таким образом, для многих итальянцев развеялись мечты о лучшем будущем. Не только высшие классы, но и широкие массы народа обвиняли за все эти провалы фашистскую партию. В Италии было более чем достаточно людей, в голове у которых роились такие нехорошие мысли. Также резко критиковали Муссолини. После Сталинграда и Туниса вера итальянцев в Германию, очевидно, исчезла. Истории, рассказанные войсками, возвращавшимися с Восточного фронта, развеяли последнюю надежду на поражение России, и теперь лишь очень малое число итальянцев все еще верили в то, что спасение их страны – в продолжении войны на стороне их германских союзников. Тяжелые военные налеты на Сицилию и на города Северной Италии превращали неприязнь, испытываемую к Муссолини и к партии, в жгучую ненависть. Народ устал от войны. Стремление к миру было ощутимо.

Несмотря на свои страдания, Муссолини понимал, что нет никакого иного решения, чем сражаться дальше. Он надеялся, что итальянские солдаты лучше проявят себя, защищая родину, чем они делали это до сих пор. Разумеется, он был в курсе того, что народ разочарован в его политике и потерял иллюзии относительно фашизма. В феврале 1943 года он полностью сменил правительственный кабинет, уволил даже своего зятя, графа Чиано. В то время такая перестановка была воспринята народом как доказательство того, что диктатор наконец-то решил избавиться от коррупции и некомпетентных министров. Однако ход событий остановить было невозможно.

Назначение в январе генерала Амброзио главой Генерального штаба вооруженных сил было встречено со всеобщим удовлетворением, ибо его предшественник генерал Кавальеро не пользовался любовью в вооруженных силах. Амброзио был хорошим солдатом, и ему доверял офицерский корпус, однако перед ним стояла трудная задача: защищать Италию при том, что силы его не соответствовали задаче, и он был вынужден опираться на помощь Германии. С другой стороны, ожидалось, что он сохранит и расширит независимость от германского влияния. Его назначение серьезно потрясло отношения между итальянским и германским командованием. Сотрудничество шло со скрипом, а требования германского командования теперь стали выполняться с меньшим желанием. Пропасть между двумя союзниками, вероятно, увеличивалась из-за высокомерного поведения Геринга во время его последнего визита в Рим в марте 1943 года. На конференции по поводу интенсификации военных усилий итальянцев, состоявшейся на вилле Мадама с Амброзио и рядом итальянских министров, напыщенные манеры Геринга глубоко обидели последнего. У Геринга даже не хватило вежливости выслушать точку зрения итальянцев.

В июне 1943 года генерал Роатта стал начальником Генерального штаба армии. Он был одним из умнейших итальянских офицеров, однако его не слишком любили соотечественники, не пользовался он симпатией и в германских кругах. С самого начала сотрудничество с ним осложнилось из-за исключительно сильного подозрения, которое питал к нему Гитлер; он всегда называл Роатту «предателем».

Верховное командование Италии считало, что первоначальное нападение будет направлено против Сицилии. Такое заключение казалось логичным, поскольку остров был не только ступенькой к самой Италии, но также представлял собой стратегическую цель сам по себе, с него можно было контролировать Сицилийский пролив. Высадка на Сардинии или в Южной Италии считалась менее вероятной. Итальянское Верховное командование хотело увести некоторые свои войска с Балкан и с юга Франции, чтобы помочь обороне Италии, но это оказалось невозможно, поскольку нельзя было заменить их германскими войсками.

Генерал Роатта хотел, чтобы сопротивление вторжению опиралось на следующие принципы: дивизии береговой охраны должны были защищать берег; пехотные дивизии должны осуществлять оборону плацдармов; мобильные резервы должны отбросить врага к морю. Поскольку Италия больше не располагала какими-либо мобильными образованиями, для этих целей можно было использовать только германские дивизии, и соответственно Роатта запросил шесть германских мобильных дивизий, которые он хотел поделить на три группы и отправить одну на юго-восток от Неаполя, другую на территорию Рима и вокруг него и третью – в Тоскану (область Флоренции). С другой стороны, Муссолини все еще возражал против использования больших германских формирований в Италии. Он хотел, чтобы Италию защищали итальянцы, и закрывал глаза на то, что плачевное состояние его вооруженных сил делало такую идею совершенно невыполнимой. Уже в мае 1943 года он написал Гитлеру, сообщая, что ему нужна всего одна германская дивизия, для Сицилии, Сардинии и основной суши. Впрочем, со временем фельдмаршал Кессельринг и генерал фон Ринтелен с помощью генерала Роатты сумели добиться согласия Муссолини на ввод сначала двух германских мобильных дивизий в Южную и Среднюю Италию.

ОКВ согласилось на просьбу, чтобы германские силы подчинялись итальянскому Верховному командованию при условии, что на суше они должны подчиняться непосредственно германскому Генеральному штабу. Германский главнокомандующий Югом фельдмаршал Кессельринг был главой всех германских войск и должен был представлять их военные требования итальянским лидерам.

В конце июня Амброзио запросил у ОКВ большое количество оружия и снаряжения для итальянской армии. Далее он попросил перебросить семьдесят зенитных и артиллерийских подразделений, вместе с более чем тридцатью танками и бронеавтомобилями, которые должны были быть переданы итальянским дивизиям. Их материальная часть должна была быть в конечном итоге переброшена итальянскими войсками. В то же время Муссолини лично попросил до тысячи самолетов. Амброзио устно добавил, что он понимает, что эти требования не могут быть полностью выполнены, но крайне необходимо, чтобы военно-воздушные силы были значительно укреплены, и немедленно. ОКВ ответило, что оно не имеет возможности выполнить все эти просьбы и что самое большее, что может быть сделано в ближайшем будущем, – это добавка нескольких дополнительных эскадрилий люфтваффе в Италии.

Незадолго перед войной Муссолини превратил остров Пантеллерию в «анти-Мальту». Современная крепость с подземными ангарами для самолетов была построена за большие деньги, гарнизон из 12 000 человек с сорока батареями и несколькими эскадрильями истребителей также были размещены там. Итальянский командующий дважды отказывался сдаться генералу американских военно-воздушных сил Спаатсу. Впрочем, 11 июня он сообщил Муссолини, что дальнейшее сопротивление из-за нехватки воды невозможно. Следовательно, Амброзио получил инструкцию о том, чтобы он позволил гарнизону сложить оружие. Эта удивительная капитуляция, произошедшая не из-за атаки с земли или с воздуха, оказала подавляющее действие на итальянский народ. До сих пор осталось необъяснимым, почему Муссолини с такой легкостью согласился на это. Он должен был знать, что гарнизон и население были хорошо защищены горными скалистыми укрытиями и что острая нехватка воды вряд ли была возможна. На следующий день был утрачен остров Лампедуза, но здесь итало-германский гарнизон, по крайней мере, сделал вид, что сопротивлялся.

События теперь накатывались одно на другое. В течение ночи с 9 на 10 июня союзники начали вторжение, сбрасывая парашютные войска на юго-востоке от Сицилии, где несколько недель назад командование принял генерал Гуццони. Он командовал примерно 300 000 человек, служивших в армии, в военно-воздушных силах и на флоте. Армейские части состояли из четырех пехотных дивизий и шести дивизий береговой охраны, вместе с двумя, а затем четырьмя германскими дивизиями. Почти пятнадцать сотен артиллерийских орудий тяжелого калибра были расставлены вдоль берега. Первое коммюнике, изданное в Риме, звучало вполне оптимистично. Вечером 11 июля даже было объявлено о том, что успешная контратака дивизии «Герман Геринг» вынудила врага начать эвакуацию десанта. Напротив, рапорты Гуццони были сухими. Его штаб-квартира находилась в Энне, одной из самых высоких точек на острове, и считалось, что охранять ее от бомбовых ударов нет необходимости, но вот как раз ее и разбомбили. Гуццони был временно лишен всех средств связи и поэтому не мог контролировать войска.

Ситуация более или менее прояснилась 12 июля, стало понятно, что остров не удержать. И хотя никто особо не полагался на боевую мощь дивизий береговой охраны, тем не менее вызвало разочарование то, что они, очевидно, не оказали вообще никакого сопротивления. Военно-морские базы Аугусты и Сиракуз были потеряны без единого выстрела, несмотря на их хорошее вооружение. На местах артиллерия и припасы были взорваны или выброшены в море, а топливные цистерны подожжены за двадцать четыре часа до прибытия врага. Офицеры покинули войска, и многие солдаты побросали оружие и начали слоняться по деревням, часто в гражданской одежде. Такой была картина, которую представляла собой развалившаяся 6-я итальянская армия.

Итальянская кампания

Помимо нескольких отважно сражавшихся итальянских войсковых формирований, битва велась почти полностью германскими дивизиями. Они были назначены в качестве «держателей» на различных точках по всему острову и вскоре оказались в весьма серьезной ситуации. В какой-то момент их удалось соединить в один корпус, и они были переброшены на линию, пролегавшую вокруг Этны, и сумели продержаться в северо-восточном углу Сицилии до 7 августа, затем их перебросили из Мессины в Калабрию. При этом они забрали с собой все военные припасы.

Кессельринг решил эвакуироваться с острова, предварительно не посоветовавшись с ОКВ, и таким образом навлек на себя гнев последнего. Поскольку громадное большинство итальянских войск выпало из борьбы в первые несколько дней, враг мог быстро захватить большую часть острова, и оставалось мало надежды, что группа армий итальянского кронпринца проявит себя лучше на основной суше. Громадное превосходство британцев и американцев в воздухе сыграло решающую роль во всех этих поражениях.

Роатта ожидал немедленной высадки в Южной Италии, а именно в Апулии, которая представляла собой наименее гористый район. Он настоятельно требовал, чтобы германские дивизии были переведены с Северной и Средней Италии на юг, а также чтобы в области Рима были сформированы новые германские силы. Между тем Гитлер не позволил германским войскам двигаться на юг. 19 июля Гитлер и Муссолини встретились в Северной Италии. Амброзио подстрекал Муссолини, как мы об этом узнали после войны, разъяснить Гитлеру, что Италия не способна вести войну. Гитлер, с другой стороны, хотел, чтобы Муссолини принял чисто германское руководство и покончил с влиянием королевского дома на ход войны. Но ни один диктатор не высказал, что было у него на уме. Вместо этого Гитлер произнес длинную речь о тотальной войне и не позволил итальянскому диктатору произнести ни слова. Таким образом, конференция закончилась безрезультатно. В середине ее пришли новости о первом тяжелом воздушном налете на Рим. Этот налет был главным образом направлен против аэродромов и железнодорожных станций, однако также пострадали дома мирных жителей. И вновь иллюзия развеялась. Вечный город нельзя было сберечь, как на это надеялись. Новости о налете потрясли Муссолини. Амброзио и Кейтель говорили о военных делах сами по себе. Кейтель предложил послать две новые германские дивизии на юг Италии, если Амброзио заблаговременно перебросит две итальянские дивизии с севера на юг. Амброзио предположил, что Кейтель желает ослабить северные территории насколько это возможно, в то время как последний опасался, чтобы германские дивизии не оказались связанными внизу «сапога» и их можно было «продать» союзникам. С другой стороны, они согласились учредить германский связной штаб с высшим командованием 7-й итальянской армии на юге Италии. Из этого штаба в середине августа выросло высшее командование 10-й итальянской армии во главе с генерал-полковником Фитингофом, который принял на себя командование всеми германскими дивизиями на юге.

Ситуация с транспортом все более осложнялась из-за тяжелых воздушных налетов на железнодорожные пути и порты, что серьезно угрожало снабжению 10-й армии и затрудняло строительство складов горючего для люфтваффе.

25 июля после бурного заседания Большого фашистского совета Муссолини был смещен королем и арестован. Король назначил маршала Бадольо главой правительства и снова принял на себя Верховное командование вооруженными силами. Амброзио и Роатта остались на своих постах, а на флоте и в военно-воздушных силах были назначены новые руководители. Всего за несколько часов фашизм исчез, как призрак. Прокламации, изданные королем и Бадольо, объявляли, что война будет продолжена, но Гитлер в это не поверил. Он был убежден с самого начала, что Виктор Эммануил лишь пытается выиграть время и завершит войну как можно быстрее. Более того, его тщеславие было глубоко задето способом устранения Муссолини и бесславным концом авторитарной системы, похожей на ту, что он ввел в Германии. Ярость его была беспредельна, и вначале он планировал взять короля и правительство в плен с помощью германских войск и освободить Муссолини. Для этой цели он доставил по воздуху дивизию парашютных войск с юга Франции в район Рима, куда они прибыли к полному изумлению фельдмаршала Кессельринга. Далее, не посоветовавшись с Верховным командованием Италии, он приказал восьми германским дивизиям с юга Франции, из Тироля и Каринтии войти в Верхнюю Италию; это движение началось уже в конце июля. Таким образом он обезопасил долину реки По и самые важные железнодорожные линии Северной Италии. Эти войска не были поставлены под командование Кессельринга, но под командование фельдмаршала Роммеля, некоторое время пребывавшего в Мюнхене в качестве главнокомандующего группой армий «Б».

С падением Муссолини наступила последняя фаза итало-германского партнерства. Это было удручающее время для обеих сторон. Вероятно, булавочные уколы Гитлера подтверждали намерения итальянского правительства как можно быстрее порвать с немцами. Фельдмаршал Кессельринг при поддержке генерала фон Ринтелена сделал все, что было в его власти, чтобы сохранить отношения с итальянцами неизменными. В результате этого они оба навлекли на себя подозрение Гитлера в «слабости», «италофильстве». Впрочем, именно их сообразительность помешала Гитлеру осуществить свой план и взять Рим силой. Поступив так, они сослужили хорошую службу для репутации Германии.

Бадольо попросил Гитлера встретиться с ним на совещании в Северной Италии, в котором должен был принять участие король. Гитлер ответил, что не видит необходимости в такой встрече, потому что он недавно провел длительное совещание и обсудил все с Муссолини. Главная причина его отказа заключалась в том, что он подозревал, что они хотят заманить его в Италию с тем, чтобы взять в плен.

Правительство Бадольо оказалось в незавидном положении. Воздушные налеты продолжались и стали причиной тяжелого дефицита продуктов питания в разных частях страны. В Северной Италии и Апулии имели место общественные беспорядки, подогреваемые коммунистами, народ требовал скорейшего окончания войны. Союзники были исключительно враждебны, все опасались, что немцы завладеют Римом. Однако перед военными лидерами стояли равно трудные для разрешения задачи. Прежде всего они призвали пять дивизий в область Рима, чтобы не позволить германцам принять меры против города. Эти войска воздвигли баррикады и встали непосредственно перед двумя германскими дивизиями недалеко от Рима. Нельзя было позволить, чтобы такое состояние дел продолжалось долго. В то время как итальянцы опасались германской атаки, Гитлер боялся, что его войска будут уничтожены.

Бесконечное взаимное недоверие с особой силой проявилось 6 августа на встрече Риббентропа с новым министром иностранных дел Джуарильей в Тарвисе, в которой принимали участие Кейтель и Амброзио. Последний потребовал, чтобы все вновь прибывшие германские дивизии были помещены под итальянское командование. В то же время Кейтель требовал, чтобы все итальянские дивизии были переведены на юг Италии. Каждый хотел, чтобы первый шаг сделал другой. Откровенность осталась в прошлом.

Теперь о доверии и сотрудничестве, даже в малейшей степени, не могло быть и речи, и окончательный разрыв уже был неизбежен. Последняя итало-германская конференция, созванная по инициативе итальянцев, состоялась в Болонье 15 августа и также оказалась бесполезной. Она касалась чисто военных вопросов. Германская сторона была представлена фельдмаршалом Роммелем вместе с генерал-полковником Йодлем. Эта встреча лишь еще более усугубила взаимное недоверие.

В начале августа Верховное командование Италии послало доверенных людей в Лиссабон, чтобы обсудить условия перемирия. Несмотря на то что круг людей, которые об этом знали, был крайне мал и немцам ничего не сообщалось об этих переговорах, Гитлер подозревал, что что-то в таком роде происходит. 3 сентября на Сицилии перемирие между Италией и союзниками было подписано. Между тем о нем было объявлено только после начала большой высадки на сушу.

31 августа Гитлер снял с должности германского посла фон Макензена, поверенного в делах Бисмарка, и генерала фон Ринтелена. Первого сменил посол Ран, а последнего генерал Туссен. Оба пользовались особым доверием Гитлера. Итальянцы вполне справедливо рассматривали эту «смену караула» как сигнал ликвидации взаимных отношений. Реплика заместителя Амброзио, обращенная ко мне, отчетливо подтверждает это. И все же германские и итальянские офицеры продолжали смотреть друг на друга как товарищи. Но обе стороны понимали или чувствовали, что это товарищество быстро приближается к концу. При таком угнетающем и широко разросшемся напряжении, носившемся в воздухе, высадка союзников на южной оконечности Калабрии 3 сентября не смогла вызвать особо большого общественного интереса.

Италия капитулирует

7 сентября министр флота Италии граф де Куртен вызвал главнокомандующего Югом, фельдмаршала Кессельринга, чтобы сообщить ему о намерениях флота. Адмирал де Куртен объяснил, что, судя по всем признакам, высадка союзников неизбежна и что итальянский флот не желает праздно оставаться в гавани. Они не желают быть жертвой очередного Скапа-Флоу. Следовательно, линейные корабли флота вскоре покинут Ла-Специа, чтобы начать курсировать к западу от Сицилии и пытаться завязать бой с британским флотом, что могло завершиться либо победой, либо гибелью на дне моря. Это движение должно было оставаться в тайне до самой последней минуты. Эмоции, с которыми де Куртен сделал это заявление, его слезы и немецкая кровь, которая текла в его венах со стороны матери, не могли не произвести глубокого впечатления. Ни Кессельринг, ни я даже не подумали о том, что все это могло быть просто уловкой, чтобы усыпить бдительность и подозрения немцев насчет приближающегося круиза итальянского флота для интернирования на Мальте.

На следующий день гордиев узел был разрублен поистине драматическим образом. Утром Роатта спросил, сможем ли фельдмаршал или я приехать в Рим, чтобы обсудить положение на юге Италии. Я уже был готов выехать, как начался тяжелый воздушный налет над Фраскати, который продлился два часа. В ходе налета персонал главнокомандующего недосчитался ста человек, потери среди гражданского населения были гораздо больше и превышали тысячу человек, среди них женщины и дети. Несомненно, что цель этой бомбардировки была вывести германский штаб из строя. На самом деле все средства коммуникации и даже дороги из города были разрушены, поэтому я вместе с генералом Туссеном смог выехать к Роатте лишь днем, а он тем временем вернулся в штаб армии в Монтеротондо. К северу от Рима все дороги были блокированы итальянскими войсками, которые отказались пропустить даже таких высокопоставленных немецких генералов, как мы. Так проявились первые признаки враждебности, с которыми мы столкнулись. Мы настояли на том, чтобы нам позволили связаться с Роаттой, который через некоторое время распорядился, чтобы нам позволили двигаться дальше. Он вежливо извинился перед нами, когда мы прибыли. В середине беседы позвонили немцы из Рима: заключение соглашения о перемирии только что было передано по радио. Роатта заявил, что это всего лишь происки врага[35].

Беседа закончилась тем, что Роатта выразил надежду, что в ближайшем будущем наше взаимное сотрудничество будет еще более тесным, чем раньше. Возвращение через бурные и ликовавшие от счастья толпы людей в Риме показало нам, что Италия и вправду капитулировала.

Тем временем из импровизированного штаба недалеко от Фраскати фельдмаршал Кессельринг передал всем германским войскам кодовое слово «ось». Это относилось к приказу Гитлера, изданному еще в прошлом августе, что в случае сдачи Италии все итальянские войска должны быть разоружены и интернированы германскими войсками. Вся военная материальная часть, включая корабли и аэропланы, должна быть обезврежена. По трезвом размышлении выполнение этой задачи почти наверняка оказалось бы невозможно особенно потому, что ожидалось, что германские войска будут оккупированы после высадки британских и американских сил как раз в самый решающий момент. Тем более невозможно было предотвратить уход военно-морских сил, поскольку у нас не имелось каких-либо собственных значительных морских подразделений. А как может пехота захватить линейный крейсер? То же касалось и самолетов, которые беспрепятственно поднимались с многочисленных аэродромов.

Область к югу от линии Альба – Анкона находилась под ответственностью главнокомандующего Югом, в то время как группа армий Роммеля должна была приступить к боевым действиям на севере. Для Роммеля это была единственная задача, в то время как на Кессельринге лежала главная обязанность – отразить англо-американское нападение. Поэтому он издал словесные инструкции, которые подчеркивали, что крайне желательно найти мирное взаимопонимание с итальянцами.

Силы главнокомандующего Югом теперь оказались в критическом, если не безнадежном положении. Как мог Кессельринг защищаться со своими несколькими дивизиями не только от старого, но еще и от этого нового врага? Две дивизии в окрестностях Рима, понятно, не могли нейтрализовать пять итальянских дивизий, расположенных там, и к тому же отбить ожидаемую высадку в районе Чивитавеккьи или в устье Тибра, высадку, которая могла проходить в сочетании с десантом парашютных войск. Таким образом, становилось невозможно ни уберечь и без того слабые силы у Рима от уничтожения, ни установить контакт с 10-й армией на юге Италии. Ко всему прочему запасы еды, топлива и припасов также должны были пройти через Рим. Судьба германцев в Средней и Южной Италии зависела от двух вещей: от действий союзников и поведения итальянцев. Внутри города оставались только слабые арьергардные подразделения и штабы. Они предусмотрительно были организованы в группы с легким вооружением, но, находясь в разных районах города, вряд ли продержались бы без помощи извне. Вполне возможно, что они могли бы стать жертвой разнузданных инстинктов римской толпы. Нечего было и говорить о том, чтобы эти несколько сотен нестроевых солдат могли бы захватить железнодорожные пути или линии связи, которые были жизненно необходимы для немцев. Поэтому нужная помощь должна была поступить извне, и с этой целью была введена в действие парашютная дивизия к югу от Рима. Это произошло в ночь на 9 сентября и встретило энергичное сопротивление со стороны дивизий генерала Карбони, разбросанных вокруг города.

Вскоре после этого пришли новости о том, что случилось: 8 сентября воздушная разведка обнаружила большое скопление вражеских судов на юге от Неаполя. Враг высадился возле Салерно, где его поджидала германская танковая дивизия. Даже сами сведения об этом принесли облегчение, потому что теперь не было дальнейших причин ожидать высадки с моря возле Рима[36].

С другой стороны, угроза высадки с воздуха на римских аэродромах Чампино – северном и южном, Пратика-ди-Маре и так далее все еще висела, как дамоклов меч, над головой людей, ответственных за оборону. Тем не менее отсутствие угрозы с моря позволило начать движение в Рим германской панцер-гренадерской дивизии, которая ждала возле Чивитавеккьи. Но даже после прибытия этой дивизии германские силы, насчитывающие две дивизии, не могли выстоять перед итальянским корпусом карабинеров и американскими силами, сброшенными с воздуха. 9 сентября и последующие дни все глаза и бинокли были устремлены на небо: люди прислушивались, не слышится ли шум моторов. Тревога еще более нарастала, потому что только два батальона можно было отдать на оборону четырех больших аэродромов. Мы вздохнули с облегчением, лишь когда спустились ночные сумерки, потому что широкомасштабная высадка по ночам невозможна. Мы выигрывали каждый час, ибо Кессельринг намеревался сделать все, что в его силах, чтобы не допустить реализации пророчеств о том, что поражение Италии повлечет за собой потерю всех германских войск к югу от Рима и вокруг него. Это в последние недели выражалось довольно открыто всякий раз, когда запрашивали о подкреплении или об увеличении снабжения, припасов. На такие просьбы отвечали по телефону следующими словами: «Мы разберемся с этим позднее. В настоящий момент мы не собираемся проводить дальнейшие переброски». На сей раз Верховному командованию меньше доверяли, чем командирам на фронте. Гитлер много раз заявлял, что будет счастлив, если все войска останутся стоять на севере от Рима. Позже ему пришлось фундаментально переменить мнение.

Как обстояли дела на юге Италии? Новости, поступавшие оттуда, были более чем скупы. Вначале вовсе не было никакой телефонной связи. Она вообще никогда не была надежной, потому что целиком опиралась на наземные кабели, которые часто повреждались из-за воздушных налетов. Однако радиосообщения также были скупы, потому что подразделения связи 10-й армии были недавно организованы и еще не преодолели сложности радиообмена юга Италии. Следовательно, нам приходилось связываться с порученцами, курьерами и офицерами связи посредством самолетов «Шторьх», пока ситуация в Риме существенно не разрядилась, и Кессельринг сам полетел к Фитингофу. Тот сумел блокировать высадку в Салерно с помощью трех из своих шести дивизий. Еще две дивизии пробивались к северу через Калабрию, их продвижению препятствовали бомбовые воронки и разрушенные мосты, равно как и нехватка бензина; и, несмотря на усилия, дивизии продвигались вперед мучительно медленно. Одна воздушно-десантная дивизия была блокирована в бою подразделениями армии генерала Монтгомери, которые высадились в Апулии. Превосходство военно-воздушных сил союзников действовало особенно угнетающе. Эскадры 2-го военно-воздушного флота, которые уже и без того были ослаблены ковровыми бомбардировками, ранее обрушившимися на аэродромы, не могли как-либо повлиять на ситуацию, несмотря на отчаянные усилия командующего, фельдмаршала фон Рихтгофена. Однако самые большие потери, которые понесли войска, были вызваны обстрелом из корабельных орудий тяжелого калибра, от которой они не могли укрыться на скалистой почве.

Чем мог помочь главнокомандующий Югом? Сейчас самое важное было – прояснить ситуацию с Римом. И только после того, как это будет сделано, можно было бы перебрасывать снабжение через Неаполь и южнее и по крайней мере одну дивизию отправить на юг. Поскольку ожидаемый воздушный десант не был высажен до 9 сентября, а карабинерский корпус также бездействовал, я предложил склонить итальянцев к капитуляции. Если они ее примут, то можно будет найти выход из серьезной практической и моральной дилеммы. Если же они откажутся, то, по крайней мере, мы не потеряем ничего, предложив положить конец сражению. На самом деле они приняли капитуляцию, сложили оружие и были отпущены со всеми почестями по домам и городам, откуда они были родом. Кессельринг захватил Рим всего лишь в сопровождении двух рот полицейских, и, таким образом, итальянская столица сохранила за собой статус открытого города. Был достигнут огромный и бескровный успех. Рим оказался в руках немцев, и пути снабжения к Фитингофу и линиям связи с Роммелем вновь были открыты. Особенно было благоприятно, что нам удалось мирным путем расстаться с нашими союзниками, с которыми мы более двух лет делили одинаковую участь.

В то же время Роммель разоружил итальянские силы в Северной Италии. Попытка захватить флот в Ла-Специа провалилась, как того и ожидали. Все итальянские войска в Северной Италии, Франции и на Балканах были взяты в плен и вступили в германские лагеря как интернированные военные. Это был бесславный конец. Фельдмаршала Кессельринга сурово упрекали за то, что он также не посадил в тюрьму итальянцев, которых просто разоружил. Наверху никто не мог понять, что обещанная свобода была единственной приманкой, которую он мог предложить корпусу карабинеров. А какую еще приманку для капитуляции можно было предложить итальянским войскам в Риме, которые намного превосходили нас по численности и вооружению? Военное снаряжение они сдали беспрепятственно. Не был в тот момент оправдан и страх, что они сразу же присоединятся к партизанскому движению. Все были рады, что эта жуткая война наконец закончилась.

Теперь и Кессельринг освободился от тревоги за Рим и мог поздравить себя с тем, что он завладел Вечным городом без борьбы и избежал разрушений, которые могло повлечь за собой сражение. Впрочем, помимо Салерно оставался еще ряд вопросов. Один из них касался судьбы германских воздушно-десантных войск в Апулии, другой – участи германских войск на Сардинии и Корсике. Вскоре пришли радостные вести от десантников. Брошенные полностью на произвол судьбы на обширной территории Апулии, они на удивление хорошо проявили себя. Более того, даже эвакуация с двух островов прошла почти без помех и, к счастью, с малым количеством жертв. Это произошло потому, что итальянцы почти не помешали отходу 35 000 человек из Сардинии через пролив Бонифация на Корсику, а союзники оставались столь же пассивными. Вся погрузка проводилась из гавани Бастия. К концу эвакуации германские солдаты были ограничены крошечным плацдармом, потому что итальянский гарнизон на Корсике постепенно сделался очень активным. Используя паромы, маленькие транспортные суда и паромы, приспособленные для перевозки техники, а также с помощью самолетов 2-го воздушного флота мы сумели к концу сентября эвакуировать все войска вместе с вооружением и снаряжением, включая большую часть запасов, складировавшихся на острове. В последние несколько дней отхода флот и военно-воздушные силы союзников также сделались активными, что повлекло за собой некоторые жертвы. Среди вывезенных войск была и панцер-гренадерская дивизия, которая вскоре остановила продвижение Монтгомери после того, как он прорвался через Сангро. Мы так и не поняли, почему враг позволил целому корпусу вернуться в Италию, ибо союзники обладали всеми средствами, необходимыми для того, чтобы остановить эвакуацию.

В целом все обернулось намного лучше, чем мы могли ожидать. Итальянцы по большей части относились к нам более-менее дружелюбно. В течение сентября очень редко можно было столкнуться с враждебностью с их стороны.

Освобождение 12 сентября Муссолини из заключения в Гран-Сассо не произвело особого впечатления ни на итальянских, ни на немецких солдат. Лично для меня это явилось полной неожиданностью, поскольку я не участвовал в приготовлениях. В тот вечер маршал Кавальеро находился в гостях у Кессельринга на обеде. Он не был слишком веселым, но и не казался удрученным. Тем более велико было наше удивление на следующее утро, когда мы услышали, что он совершил самоубийство на террасе отеля, в котором остановился. Мы искренне сожалели о его смерти, ибо, как начальник Генерального штаба вооруженных сил, он неустанно помогал немцам. Вначале мы недоумевали, что заставило его принять такое решение, когда он вновь получил свободу. Впрочем, вполне вероятно, что его ждала участь Чиано, казненного в 1943 году. Утверждение, что он был убит германскими солдатами, – ложь.

Значение информации в ведении сражения

Вначале Гитлер намеревался задержаться только на севере Италии после того, как эта страна выйдет из войны. Силы Кессельринга должны были влиться в группу армий Роммеля на Апеннинах и укрепиться в этих горах. Кессельринг, который, по слухам, слишком мягко обращался с итальянцами, тогда же был переведен вместе с его штабом на какой-то другой театр военных действий, возможно в Норвегию. Однако после того, как ожидаемого бедствия не наступило, Гитлер принялся вынашивать идею о том, чтобы не покидать пригороды Рима, но удерживаться на юге от города. Военная репутация Кессельринга вновь начала расти, и Гитлер спросил его мнение. Кессельринг пообещал, что он остановит дальнейшее продвижение врага южнее Вечного города, где полуостров был наиболее узким. Также было запрошено мнение Роммеля. Однако тот считал, что возможности вражеского флота весьма велики; оборона на юге может подвергнуться опасности, и есть риск, что вся группа армий попадет в ловушку из-за высадки союзников выше по берегу. Он не желал отвечать за такой риск, хотя и признавал, что линию к югу от Рима можно удержать войском вполовину меньшим, чем то, что было необходимо в Апеннинах. Гитлер долго колебался. Стоит ли ему рискнуть или нет? Если стоит, то негативное отношение Роммеля делает его психологически непригодным для командования. С другой стороны, он уже официально назначил его единственным командующим по Италии. В середине ноября он приказал Роммелю взять командование над силами Кессельринга так же, как над своими. Пока телеграмма еще передавалась, он переменил мнение и приказал фельдмаршалу Кессельрингу взять на себя Верховное командование Итальянским театром военных действий с 21 ноября 1943 года. С этого момента он ввел новое назначение: «главнокомандующий Юго-Западом».

Двойственность, которая долгое время сбивала с толку германское командование в Италии, наконец-то закончилась. Наконец появился единый командующий, который распоряжался всеми войсками. Такой главнокомандующий мог бы провести битву под Салерно совсем по-другому, не так, как Кессельринг мог сделать это собственными силами. В случае необходимости две мобильные боеспособные дивизии в Северной Италии недалеко от Мантуи могли быть брошены на выполнение задачи по разоружению итальянских войск. Если бы эти высококлассные войска были приведены в движение и отправились на фронт 9 сентября, колесные машины по дорогам, остальная техника – по железной дороге, то они, по всей вероятности, прибыли бы, чтобы всей мощью вклиниться в сражение, достигшее кризиса 13 сентября. Продвижению на юг вряд ли могли помешать воздушные атаки, прежде чем они добрались бы до окрестностей Рима, потому что все военно-воздушные силы противника были заняты в Салерно. Просьба главнокомандующего армиями на юге о переброске войск с севера была отвергнута ОКВ. Впрочем, позднее сам Йодль признал, что этот отказ на настоятельные призывы Кессельринга был серьезной ошибкой.

Роммель отправился во Францию, инспектировать приготовления, производимые для отражения вторжения, чтобы позже принять на себя командование расположенными там войсками.

Почти целый год германские войска отступали то здесь, то там. Сначала это произошло у Эль-Аламейна, в первые ноябрьские дни 1942 года, и никоим образом не закончилось у мыса Бон на северо-восточной оконечности Туниса. В конечном итоге сражение на Сицилии и на юге Италии было не чем иным, как серией арьергардных боев. Каждый раз поступал приказ об обороне, однако всякий раз после более или менее короткого или длительного периода сопротивления становился необходимым отход на новые позиции либо потому, что существовала опасность окружения, либо потому, что не хватало сил удерживать линию фронта. В последних сражениях у Салерно и под Неаполем произошло то же самое. Перевес врага был слишком велик. Между тем теперь было действительно жизненно важно удерживать линию через «пояс» Италии, самую узкую часть полуострова, как раз к югу от Рима. В тылу все еще сражавшихся, чтобы выиграть время, дивизий дальше на севере были возведены укрепления вдоль линии, которая начиналась от старой морской неаполитанской крепости Гаэта и пролегала до знаменитого монастыря Монте-Кассино, шла вдоль отрезка у Сангро и затем соединялась с адриатическим побережьем к югу от Ланчиано. Эту линию нужно было удерживать, по крайней мере, всю зиму. Войскам сообщили, особенно подчеркнув, что на сей раз время отступлений закончено и что необходима несокрушимая, как скала, оборона. Но могли ли войска всерьез внимать таким призывам после того, как им пришлось отступать в общей сложности около пяти тысяч километров? Об этом все могли только догадываться. В данном случае просто поразительно, как германский солдат приспосабливался к новым требованиям. В конце концов, помимо различий в психологическом отношении, оборона требовала от всех родов войск – пехоты, артиллерии, танковых соединений, саперов и так далее – совершенно иного способа ведения войны. Благодаря такой способности приспосабливаться линия к югу от Рима оставалась в руках германцев до конца мая 1944 года. Трижды происходили ожесточенные битвы вокруг Кассино, во время которых знаменитый на весь мир монастырь стал мишенью воздушных атак союзников. Фельдмаршал Кессельринг тогда предусмотрительно и заблаговременно перевез сокровища искусства из монастыря и поместил их в надежном месте в Ватикане. Более того, он объявил монастырь ничейной территорией и выставил вокруг него кордоны вооруженной полиции, чтобы ни один германский солдат ни под каким видом не мог войти в него. Остается лишь предположить, что союзники не знали, что монастырь и его окрестности не защищаются, несмотря на послание, переданное через Ватикан, иначе они вряд ли приказали бы разрушить столь бесценный памятник архитектуры[37].

Дни после высадки у Анцио – Неттуно принесли с собой беспрецедентное напряжение для германского командования. Группа армий Кессельринга давно предвидела очередную морскую операцию. Предполагалось, что она начнется из гавани Неаполя, которая была быстро восстановлена. Наша воздушная разведка редко обследовала те места, поэтому было невозможно разузнать подробнее, какие корабли стоят в гавани, и установить постоянное наблюдение. Тем не менее мы знали, что в начале января в гаванях Неаполя находились пароходы тоннажем 350 000 тонн; безусловно, это громадная цифра.

Когда шеф германской контрразведки адмирал Ка-нарис нанес визит 21 января в группу армий, все настойчиво желали прояснить для себя его мнение относительно водных намерений врага. Прежде всего мы хотели знать количество и место расположения авианосцев, боевых кораблей и десантных судов. Канарис не мог привести подробные цифры, однако он твердо заявил, что в любом случае не стоит опасаться какой-либо высадки в ближайшем будущем. Он был в этом полностью убежден. Очевидно, что была практически парализована не только наша воздушная разведка, но также и система контршпионажа. Враг высадился у Анцио и Неттуно через несколько часов после отъезда Канариса.

Плацдарм в Неттуно. На этом плацдарме развернулись шесть с половиной и пять с половиной германских дивизий. С плацдарма до Рима было 95 километров, до Южного фронта – 75 километров

Группа армий всегда считала, что область Рима была очевидной мишенью для высадки, и поэтому мы постоянно стремились держать там две боевые дивизии в состоянии готовности. Две панцер-гренадерские дивизии были отведены с фронта 10-й армии, несмотря на протесты последней. Первая из них прибыла в Рим полностью, вторая – частично, при этом 10-я армия оказалась в серьезном положении. Начиная с 12 января она подвергалась атакам сначала французских войск, затем американских и, наконец, британских. Эти силы теперь высадились позади правого фланга. 10-я армия сообщала, что ее фронт в опасности и может открыть дорогу на побережье, что у нее нет резервов и что ей срочно требуются две переведенные дивизии, по крайней мере на некоторое время. Их можно было использовать для контратаки, которая обещала быстрый успех. Призывы о помощи становились все более и более настойчивыми, пока 18 января Кессельринг наконец не уступил. Оглядываясь назад, можно сказать, что это было явной ошибкой, ибо атака и высадка на фронте 10-й армии были лишь обманными маневрами, разработанными для того, чтобы связать наши силы и, если возможно, прорвать оборону Рима. Военная хитрость противника полностью удалась. И тогда стало ясно, что этих действий следовало избегать любой ценой. В момент высадки единственными войсками, находившимися к югу от Рима для первоначальной обороны, если не считать несколько вспомогательных береговых батарей, были два батальона. И все! Больше под рукой не было абсолютно ничего, чем можно было в тот день отразить врага. Дорога на Рим была открыта. Более того, захватывающая дух ситуация продолжалась еще два дня после высадки, прежде чем вермахт мог предпринять эффективные контрмеры. И каковы же были эти меры? В декабре 1943 года группа армий выработала понятную систему тревоги для всей Италии. Она заключалась в том, чтобы доводить до сведения армейских соединений обо всех возможных подкреплениях, которые могли прислать какие-либо подразделения, то есть персонал, войска, колонны и так далее, по какой дороге и в какое время они должны были начать движение, какого пункта назначения они должны были достигнуть, где заправиться и т. д. Необходимо было лишь передать кодовое слово «Рихард», и все запланированные операции приходили в движение. Несмотря на обледеневшие дороги в Апеннинах, почти все соединения прибыли в запланированное время. Верховное командование помогло тем, что отправило войска из Франции, Югославии и Германии. Даже 10-я армия выполнила свои обязательства, несмотря на напряжение, сохранявшееся в ее зоне ответственности. Разумеется, в ее жизненных интересах было сделать это, чтобы отвести угрозу своим коммуникациям. Враг оставался поразительно пассивным. Очевидно, у него были полностью связаны руки из-за необходимости решить задачу консолидации своих плацдармов. Поэтому стало возможным построить новый фронт, чтобы противостоять противнику. Генерал фон Макензен принял командование 14-й армией, которая раньше находилась в Верхней Италии.

Плацдарм был небольшим, и ликвидировать его было нужно как можно быстрее, потому что войска из Германии и с других театров военных действий можно было занять лишь на короткое время. Поэтому необходимо было поторопиться. Попытки, предпринятые в конце января и в начале февраля – сузить плацдарм ограниченными атаками и выиграть благоприятные позиции для грандиозного наступления, – не принесли желаемого успеха. Это правда, что Априлия была отвоевана, но почти тотчас же потеряна. Враг также произвел несколько контратак и одну большую атаку. Они не принесли существенного успеха, но стоили ему немалых жертв. Поэтому все оставалось в равновесии, пока не подоспело последнее подкрепление из Германии. Оно состояло из тяжелых танков, артиллерии самого большого калибра, нескольких железнодорожных батарей и нескольких соединений из резервной армии. Каждая организация предоставила свои лучшие силы. Флот также принял участие в операции, атакуя карликовыми подводными лодками корабли снабжения. Гитлер подробно интересовался происходящим и опять же совершил ошибку, отдавая местному командованию точные инструкции, каким образом им следует вести атаку.

Нападение могло быть осуществлено с одного из двух направлений: с Чистерны в сторону юго-запада или через Априлию на Анцио. Штаб Гитлера приказал начать последнее, то есть избрать самый короткий и прямой путь к морю. Между тем было предложено также наступать по всей ширине фронта, а именно по узкой полосе всего шесть километров шириной. В течение нескольких лет мы были настолько слабыми на всех фронтах, что никогда не было возможно сформировать нечто большее, чем «линию», а теперь намеревались обрушиться всей мощью «в глубину». Чтобы добиться блестящей победы, Гитлер возлагал огромные надежды на успех этой операции. Если удастся отбросить врага в море сейчас, то это могло бы повлиять на планы вторжения на Западе. Гитлер надеялся, что в случае поражения противники будут не в состоянии начать вторжение во Францию в 1944 году. А это будет означать выигрыш во времени, что желательно с любой точки зрения.

Наступление, которое должно было привести к такому счастливому концу, началось 16 февраля. Оказалось, что враг был к этому готов, поэтому внезапность, которая бы усилила перспективы успеха, не получилась. Два дня тяжелых сражений привели лишь к дорогостоящему и медленному продвижению вперед. Германские войска проникли в глубину на двенадцать километров от берега, а некоторые подразделения – и того меньше. Группа армий и армейское командование из-за тяжелых потерь отменили атаку. Естественно, они продолжали бы нажим, если бы знали, как идут дела на противоположной стороне. Однако незнание дел и намерений врага, что было характерно для минувшей войны, часто приводило к неправильным решениям. Теперь мы понимаем, что союзное командование фактически уже решило вернуть войска на борт судов, когда давление немцев неожиданно и внезапно прекратилось. После войны первый вопрос, который задал американский генерал, командовавший в Анцио, Кессельрингу, заключался в том, почему последний не воспользовался своим преимуществом. На самом деле силы, которыми располагали немцы, были достаточны для того, чтобы еще раз отбросить врага, но для этой неудачи есть ряд причин. Количество снаряжения, имевшегося в наличии, было недостаточно, чтобы нейтрализовать намного превосходившую нас огневую мощь вражеской артиллерии. А танковые формирования не могли эффективно действовать, потому что жидкая грязь вынуждала их оставаться на дорогах, где они представляли собой отличные мишени. Воздушное превосходство союзников не удавалось подавить хотя бы на несколько часов, и даже невозможно было устранить их артиллерийские самолеты-наблюдатели, которые постоянно рыскали над фронтом. И наконец, концентрация войск, предписанная ОКВ, оказалась невыигрышной. Таким образом, провалилось наступление, которое начиналось с громадными надеждами и с громадными ресурсами, неизвестными германской стороне со времен захвата Севастополя. После провала второй попытки сокрушить плацдарм, предпринятой в направлении Чистерны 29 февраля, надежды перейти в наступление рухнули, и мы переключились на оборону.

Наши силы уже были неадекватны, мы потеряли способность к наступательным действиям. Солдаты приняли на себя все тяготы сражений на Понтийских болотах этой адской изнурительной войны, однако все оказалось напрасно. И ради чего были принесены такие жертвы, раз успеха мы все равно не достигли? Положение на Итальянском театре военных действий сделало необходимым положить конец сражениям как можно скорее. Долг группы армий состоял в том, чтобы сказать правду без прикрас. Письменный доклад вряд ли принес бы пользу, потому что он не произвел бы впечатления на Гитлера. Единственный способ – поговорить с ним лично. Поэтому меня отправили в Берхтесгаден. Вначале Йодль не принял меня, сказав, что будет лучше, если он сам поговорит с Гитлером. Он так и сделал, чем спровоцировал приступ ярости у фюрера. Гитлер потребовал посмотреть на человека, «который убивает его войска». В то же время он приказал, в первый и в последний раз за время войны, чтобы двадцать офицеров всех армий и рангов были отозваны из Италии, чтобы он мог расспросить их об условиях, при которых они сражаются. Было бы лучше, если бы он сам посетил фронт и убедился на месте, насколько слабы наши авиация и артиллерия.

Я сделал доклад Гитлеру в Оберзальцберге вечером 6 марта. Более трех часов я раскрывал причины, из-за которых невозможно было отбросить врага назад к морю, несмотря на все наши подкрепления. После пяти лет войны войска были изнурены до устрашающей степени. Тяжелые потери серьезно усложняли задачи командиров всех рангов. Например, теперь редко было возможно скоординировать огонь разных видов орудий. Гитлер часто перебивал, но мне каждый раз удавалось удержать его внимание на теме. В конце явно под влиянием эмоций Гитлер заявил, что он хорошо понимает, что изнурительная война влияет на народ и на вермахт. Он пообещал подумать, как прийти к быстрому решению. Однако, чтобы сделать это, ему нужна победа. Победа широкомасштабная. На Восточном фронте она невозможна, потому что у нас на это не было сил. Поэтому он надеялся, что нападение на Неттуно принесет успех. Я покинул кабинет с ощущением, что наткнулся на стену непонимания. Позднее Кейтель попрощался со мной словами: «Вам повезло. Если бы мы, старые болваны, сказали даже половину из того, что сказали вы, фюрер повесил бы нас». На самом деле казалось, что в тот вечер Гитлер был удручен. Но, оглядываясь назад, можно решить, что он посочувствовал нашим трудностям в Италии лишь с тем, чтобы успокоить нас. В течение двух последующих дней он расспрашивал офицеров с фронта, но те лишь подтверждали сказанное мною. Однако последствиям, на которые мы надеялись, не суждено было наступить.

Прошли первые четыре месяца 1944 года, и союзники не смогли прорвать германский фронт в Италии или завоевать сколько-нибудь значительную территорию. Однако Кессельринг давно уже оставил надежду сокрушить плацдарм. Противники располагали громадным резервом солдат; некоторые из их дивизий еще не видели боя. Вероятно, их придерживали для решительного сражения. Заявления Черчилля четко указывали на это. Мы должны были ожидать общего наступления с целью полного разгрома германской группы армий. Сила и мощь этого большого наступления, которое могло начаться в любой день в первых числах мая, не скрылись от глаз немцев. Единственный вопрос: «Где?», ибо группа армий была почти слепа. Наша воздушная разведка больше не могла проникать глубоко на материк. Рапорты от агентов почти не поступали. Пленных брали редко. Единственная полезная информация приходила благодаря перехватам и расшифровке радиообмена врага. Активность противника в этом отношении была настолько интенсивной, что мы ежедневно перехватывали множество радиосообщений, а некоторые даже шли «клером», то есть без шифра. Однако такая форма разведки всегда могла быть ошибочна с точки зрения места и интерпретации.

Представляя себя в шкуре противника, Кессельринг пришел к выводу, что почти полное отсутствие германских военно-морских сил и слабость люфтваффе могли бы сделать возможными большую высадку без значительных препятствий в районе Ла-Специа – Легхорн. В этом случае союзники смогли бы не только вступить на сушу, но также заблокировать проходы через Апеннины перед германскими дивизиями, большинство из которых шли пешком, и могли бы пройти триста пятьдесят километров, отделявших их от места высадки. Такая операция привела бы к коллапсу фронта в Средней Италии и нанесла бы роковой удар по группе немецких армий. Но даже высадка ближе к фронту обязательно вынудила бы обе армии отступить, потому что у немцев не было достаточно сил, чтобы отбить атаку на фронте и высадку. Особенно тревожил тот факт, что вражеским военно-воздушным силам не особенно мешала погода. А потому перемещать войска или припасы можно было лишь в течение нескольких ночных часов.

Задача группы армий состояла в том, чтобы защищать район к югу от Рима. Следовательно, наступления союзников приходилось ожидать на нынешних позициях. И все же необходимость широкого и, вероятно, быстрого отхода могла легко возникнуть из-за высадки противника у нас в тылу или по ходу битвы. Фундаментальные замыслы Верховного командования могли сделать это исключительно сложным. Однако прежде всего нужно было сделать все, чтобы обеспечить высшую степень готовности к обороне. Меры, направленные на это, состояли в укреплении плацдармов, увеличении складов припасов, укреплении фронта между берегом и Кассино, где имелись безошибочные признаки концентрации врага, и образовании мобильного резерва из четырех дивизий.

Эти меры еще отчасти продолжались, когда 11 мая 1944 года началось наступление союзников. Несмотря на то что оно не сопровождалось ожидаемой высадкой, наступление вскоре увенчалось успехом. Рим пал 5 июня. Попытки удержать фронт у Кассино и вокруг плацдармов продолжались дольше, чем могла бы гарантировать мощь наших войск, следовательно, линия растянулась до места разрыва и грозила полностью развалиться. Иногда казалось, будто изможденные германские войска, которым еще угрожали партизаны с тыла, едва ли могли сделать еще шаг. Между тем в конце концов, после яростного и стоившего многих жизней сражения, они сумели добраться до позиции на Апеннинах[38] и остановились там. Только после большого наступления весной 1945 года германская группа армий попала в клещи. Отвод нескольких союзных дивизий, которые должны были принять участие в высадке на юге Франции, несколько смягчил опасное положение немцев.

Германское и союзническое руководство

Характер ведения войны определяется многими факторами. Я упомяну лишь о самых значительных, чисто военных факторах. Это количество и качество имеющихся сил, наличие взаимной поддержки всех трех частей вооруженных сил, объем снаряжения (и возможность регулярной поставки их в войска), а также способности командующих. Последние должны реалистично оценивать все данные, четко рассчитывать время и место, быть смелыми и в то же время осмотрительными.

Сначала рассмотрим стратегию немцев в Италии. Германские силы обладали большим опытом в бою и хорошим или очень хорошим качеством; количество их в целом было адекватно задаче обороны, выдвинутой перед ними. С другой стороны, люфтваффе почти полностью вытеснены с неба, и они были не способны предоставить серьезную помощь, разве что своими орудиями. Военно-морские силы были малочисленны. Основное бремя войны, таким образом, приходилось выносить сухопутным силам. И они могли бы лучше справляться с этим бременем, если бы было возможно обеспечить их адекватным снабжением и боеприпасами, а также поставлять прочие необходимые вещи. Однако здесь был не тот случай. Рацион и медицинское обслуживание были хорошими, но боезапаса не всегда хватало, и едва ли орудия могли стрелять больше, чем в пропорции один к пяти или один к десяти по сравнению с количеством стрельбы противника. Разумеется, нам недоставало бензина, запасных частей и обмундирования. Даже те скудные поставки, которые направлялись нам, не всегда регулярно доходили до фронта. Вражеские военно-воздушные силы днем и ночью, всякий раз, когда позволяла погода, атаковали железнодорожные пути, поэтому никто не мог предсказать, сколько времени потребуется на то, чтобы провизия, добравшаяся до Верхней Италии, может попасть в руки войск, сражавшихся на линии фронта. С учетом того, что мы уступали в воздухе, именно такие трудности с поставкой снаряжения вызывали наибольшую тревогу у германского руководства в Италии.

Многие часы каждый день мы проводили, разрабатывая новые планы, которые могли бы облегчить наше положение. Импровизация была ежедневным приемом германского командования на том или этом театре военных действий. Это характерно для «войны бедняков», которую мы были вынуждены вести. Общая ситуация на войне ухудшилась в течение 1943 года, а в 1944 году стала еще более критической. Тяжелые людские потери, а также утрата многих источников сырья на Востоке, вкупе с возрастающей воздушной войной, – все это серьезно усугубило сложности с набором персонала и поставкой оружия, амуниции и топлива. До начала 1944 года все еще казалось возможным обеспечивать соответствующий поток снаряжения в группу армий в Италии; во многих отношениях ее позиция была лучше, чем положение других армий на Восточном фронте. Однако после весны 1944 года и тем более после начала вторжения во Францию Верховное командование обнаружило, что с каждым днем все сложнее удовлетворять даже скромные требования Итальянского театра военных действий. После того как этот фронт стал второстепенным по значению по сравнению с Западом, у Кессельринга забрали несколько хороших дивизий и еще больше сократили снабжение его войск. Между тем его задача оставалась как никогда грандиозной.

Вначале Гитлер дал командующим в Италии некоторую, хотя и ограниченную, свободу действий. Впрочем, после того как высадка в Неттуно нарушила шаткий баланс, он стал вмешиваться во все решительнее. С этого момента командующих держали на коротком поводке и постоянно докучали тривиальными указаниями. Теперь Гитлер вникал в бесчисленные мельчайшие подробности и давал ответы на всякого рода вопросы, которые можно было взвесить и правильно решить только на месте. Это верно, что Кессельринг пользовался его расположением опять же до определенной степени, после того как капитуляция итальянцев неожиданно не привела к уничтожению всех германских войск к югу от Апеннин. К тому же Кессельринг обладал умением, которое всегда позволяло ему добиться своего самым изощренным способом. Был еще, разумеется, и психологический фактор: Кессельринг носил униформу люфтваффе и, таким образом, в глазах Гитлера не был таким «предубежденным», как армейские командиры, и это облегчало его задачу, хотя Геринг не упускал возможности очернить его имя. Но все равно на стойкость армейских командиров в их ежедневных делах не могло не оказать влияние ОКВ, а также бесконечные подозрения Гитлера, что от него что-то скрывают и что его приказ не будет выполнен или не будет использована благоприятная возможность. Необходимое и беспрестанное вникание во всякого рода детали, которое было усилено ежедневными расспросами Гитлера, также часто затрудняло возможность разглядеть за деревьями лес. Поэтому нельзя отрицать, что германское руководство на Итальянском театре военных действий часто тормозилось, а иногда искажалось. Продолжающиеся требования сделать невозможное возможным сами по себе подавляли инициативу. Вдобавок бремя ежедневных забот и постоянное ограничение личной свободы действий порой терпеть было просто невыносимо. Мог ли кто-нибудь выстоять под таким тяжким гнетом? Несмотря на это, группа армий постоянно сражалась, правда, с некоторой робостью в своих действиях. Командование хорошо понимало риск со стороны длинного морского фланга, а оттого иногда переступало за пределы мудрой предосторожности, зная, что стратегическая высадка на окружение будет означать конец. Было важно удерживать воздушные базы врага как можно дальше от неба Южной Германии. Фактически враг даже не пытался сделать прыжок на германский тыл, уподобляясь пантере.

В то время как в Африке основное бремя борьбы не падало на плечи армии вплоть до осени 1942 года, в Италии армия с самого начала несла на себе все тяготы сражений. Надежда, питаемая сообщениями от Верховного командования люфтваффе и конструктора самолетов профессора Танка, который, посетив группу армий, сказал, что современные истребители в большом количестве вступят в бой самое позднее к началу лета 1944 года, улетучилась, ибо обещания выполнены не были.

Многие выдающиеся достижения различных армейских подразделений, и не в меньшей мере 1-й воздушно-десантной дивизии, сделали возможным, несмотря на многочисленные трудности, для армии выполнять свои задачи почти двадцать месяцев. Эти задачи состояли в том, чтобы обезопасить южные фланги Италии от дезертирства и перехода на сторону противника и чтобы удерживать войну как можно дальше от родины. Все равно Роатта был прав, когда сказал мне в августе 1943 года: «ОКВ может посылать столько дивизий в Италию, сколько захочет, но если люфтваффе не будут решительно укреплены, даже сто дивизий не смогут удержаться там».

Гитлер никогда в полной мере не признавал достижения сухопутных войск в Италии[39], и лишь благодаря Кессельрингу он не выражал открытого недовольства по отношению к командующим войсками в такой грубой форме, как это он делал на Востоке.

Каковы же были обстоятельства наших противников? Большинство британских войск приобрело большой опыт в сражениях в Африке. Американские войска поначалу проявляли слабость, однако вскоре все изменилось. Французские и польские силы тоже постепенно подтягивались. Боеспособность союзных дивизий была вполне достаточной, а в некоторых – особенно хорошей. Их оружие и снаряжение в целом было отличным, и они были гораздо лучше оснащены танками, чем немцы. Их общая сила делала возможным регулярную смену войск, равно как образование стратегического резерва. Система снабжения была четко налаженной. Казалось, что снабжение течет к ним без ограничения. Поставки материалов шли без затруднений потому, что мы редко нападали на их морские пути снабжения, а быстро восстанавливаемые железнодорожные пути вообще не подвергались нападениям. Морские и воздушные силы обладали абсолютным превосходством. Сотрудничество между разными ветвями вооруженных сил казалось показательно образцовым, и таким же было часто наблюдаемое взаимодействие между танками и артиллерией и военно-воздушными силами, в то время как с германской стороны главнокомандующий группой армий мог только попросить о помощи у люфтваффе или флота. Фельдмаршал лорд Александер был настоящим «Верховным командующим Юго-Западом», наделенным всей необходимой властью, а не королем теней вроде фельдмаршала Кессельринга в качестве «главнокомандующего Юго-Западом». Никто не дергал его за веревочки. Он получал задание, докладывал о своих намерениях и после одобрения свободно выполнял их наилучшим, по его мнению, образом. Никто не вмешивался в детали его действий.

Таким образом, все предпосылки для быстрой победы были на стороне союзников. Если же на то, чтобы разбить немцев, все-таки ушло много времени, это, по мнению германской стороны, объясняется излишней методичностью, в которой часто были замечены союзники в Африке. На наш взгляд, они слишком большое значение придавали идее «Прежде всего – безопасность». В этом отношении они заслуживают наивысшей похвалы. Однако, думается, можно было обойтись меньшей кровью, если бы в сентябре 1943 года союзники высадились не у Салерно, но недалеко от Рима, а в январе 1944 года не у Анцио, но у Легхорна или если бы они, по крайней мере, перенесли бы это на май 1944 года. Их осторожное поведение привело к упущению и других возможностей, одна из которых – прорыв, который не удалось осуществить Монтгомери после того, как он успешно пробился у Сангро. В конечном итоге победа союзникам досталась в результате фронтальной лобовой атаки, после того как они буквально прогрызли себе путь с кончика итальянского «сапога», а затем двинулись вверх, по всему «голенищу». Кто станет отрицать, что они могли захватить всю Среднюю и Южную Италию еще осенью 1943 года, если бы развернули широкомасштабный маневр на окружение? Невозможно опровергнуть факт, что высадка возле Легхорна в начале 1944 года почти наверняка отрезала бы и уничтожила группу армий Кессельринга. В долине реки По не оставалось ничего, что можно было бы назвать войсками. Весь Апеннинский полуостров мог бы оказаться в руках союзников летом 1944 года. Германские слабые места союзникам были вполне очевидны, к тому же последние хорошо знали, что люфтваффе вытеснены с поля, и знали, какие трудности у нас со снабжением войск и как нам не хватает резервов. Их желание как можно меньше рисковать не позволило им ухватиться за шанс и прийти к быстрому решению.

Стратегическая ценность Средиземного моря была менее значительна в 1914–1918 годах, по сравнению с таковой во Второй мировой войне, по простой причине, что Италия тогда была на стороне тех наций, у которых были самые большие интересы в регионе. На этот раз Италия и Англия оказались противниками. Англия и «силы оси» сражались за господство на Средиземном море. Англия с помощью США победила в борьбе и открыла короткий морской путь из Гибралтара через Суэц. Средиземноморье само по себе стало базой для военных действий. После того как позиции прикрытия в Африке были уничтожены, южный фланг «крепости Германии» оказался обнажен, и можно было совершить нападение на «мягкое подбрюшье» Европы, как выражался Черчилль.

Если учесть воздушную войну в целом, которая началась летом 1943 года и была направлена против целей в Южной Германии и на юго-востоке Европы с баз в Средиземном море, то она оказала непосредственное влияние на весь ход войны. Между тем война на земле была направлена больше на то, чтобы связать войска, и поэтому была по характеру не столь прямая. И хотя изначально война в Средиземном море считалась второстепенной, она развивалась таким образом, что ее пришлось признать одним из важнейших театров военных действий. По всей Италии, Югославии и Греции были распределены сорок германских дивизий, что составляло одну пятую германских сухопутных войск.

Богатый военный опыт, который обрели союзники в регионе Средиземного моря во время Второй мировой войны, особенно в искусстве морского боя, заложил фундамент планированию и выполнению грандиозного вторжения 1944 года, и во многих отношениях он имел долговременное значение. То же касается развития вооруженных сил в целом. Общая система планирования морских и воздушных операций в отдельности проложила путь более тесному взаимному сотрудничеству. Отныне для того, кто командует флотом, море стало такой же дорогой, как какой-либо иной путь.

Кессельринг и итальянцы

Гитлер и Геринг ни в коем случае не ошибались, обвиняя фельдмаршала Кессельринга в «италофильных» тенденциях, под которыми они подразумевали избыточную слабость и желание подчиняться. Что и послужило главной причиной для его намеренного отстранения с Итальянского театра военных действий. Порядочность и открытое щедрое сердце были выдающимися чертами Кессельринга. Это проявлялось не только в том факте, что он весь доход отдавал своим подчиненным, чтобы те могли порадовать домочадцев на родине, или нуждавшимся итальянским товарищам, но и в симпатии к итальянскому народу во время ситуации 1943–1944 годов, что так до конца и не было осмыслено германской стороной. Он доверял всем заявлениям о преданности и при этом отметал подозрения, которых могли бы «заслуживать» итальянцы. Когда наконец произошла капитуляция, он был страшно разочарован, однако не изменил своему отношению. Он вновь и вновь до конца войны подчеркивал, что его сердце принадлежит итальянскому народу. Это чувство лежало в основе его мер по защите великих произведений искусства от бомбардировок и артиллерийского огня. Из таких же соображений он объявил Рим, Флоренцию, Чиету, Ассизи, Сиену, Болонью, Геную и Венецию открытыми городами. Из-за этого он уделял особое внимание поставкам продовольствия и медикаментов для гражданского населения. Для того чтобы Рим не голодал, он зашел так далеко, что лишил армию большого количества машин, которые отправил в Северную Италию, чтобы привезти оттуда муку. В то же время все эти машины были настолько необходимы для перевозки снаряжений и топлива, что ни командующие, ни войска не могли понять фельдмаршала. Разумеется, голодающий город в миллион душ за линией фронта мог представлять военную опасность, однако это было не единственным соображением, которое подсказало ему этот шаг. Каждый день он часами раздумывал над тем, как лучше удовлетворить потребности гражданского населения, а его штаб часто страдал из-за неумолимой дотошности, с которой он решал эти вопросы. Разумеется, это становилось все более необходимым из-за недостаточного внимания, с которым неофашистское правительство согласовывало такие вопросы. Более того, Кессельринг сделал вопросом чести, чтобы Вечный город не был задет[40].

Здесь он находился в сознательной оппозиции к Муссолини, который постоянно выражал недовольство по поводу римлян. Эта забота о городе объясняет, почему фельдмаршал не стал готовиться к какому-либо отражению врага вдоль реки Тибра, когда Рим в июне 1944 года был освобожден, и запретил разрушение мостов в Риме из-за того, что по ним перевозили топливо и воду. Такие соображения в разгар войны можно было вполне счесть за редкость. Кессельринг помогал итальянцам всегда, когда мог. И все же, несмотря на это, он был осужден и казнен как военный преступник. Вероятно, вскоре придет день, когда он будет публично очищен от обвинений в казни трехсот тридцати итальянских заложников в пещерах Адреатины. Легальность партизанской войны уже рассматривается в Италии в новом свете, что доказывает оправдание принца Боргезе. Не так давно итальянский военный суд во время процесса над тогдашним командующим СД в Риме с замечательной объективностью заявил, что мятеж в Виа Разелла, во время которого было убито тридцать четыре немца и десять итальянцев, а также были серьезно ранены еще шестьдесят семь человек, был «незаконным актом, который в принципе оправдывает репрессивные контрмеры германцев». Уже в 1947 году несколько священников и множество итальянцев были готовы по-доброму высказываться в отношении Кессельринга, и, вероятно, многие сделали бы это, если бы для них в то время не было слишком опасно выступать. Его прежний оппонент, фельдмаршал Александер, направил заявление британскому военному трибуналу в Венеции, что, насколько ему известно, Кессельринг вел войну в Италии так гуманно, как это было возможно. Нет сомнений, что на Итальянском театре военных действий были совершены непростительные эксцессы. Однако они имели место не по подстрекательству и тем более не по приказу фельдмаршала Кессельринга. Да разве существует армия, целиком состоящая из безупречных людей?

Глава 7

КОНЕЦ ИГРЫ НА ЗАПАДЕ В 1944–1945 ГОДАХ

Второе чудо Западного вала

5 сентября 1944 года фельдмаршал фон Рундштедт вновь принял на себя командование германской армией на Западе после двухмесячного отсутствия в Кобленце. Я был назначен начальником его Генерального штаба. В то время северная группа армий «Б» под командованием фельдмаршала Моделя в полном составе отступала через Северную Францию, Бельгию и Люксембург. Потери, которая она несла, особенно после битвы при Авранше, были громадными. Кроме того, сто шестьдесят тысяч человек всех родов войск вермахта, но главным образом армии были вынуждены оставаться на побережье Атлантики и в портах Канала от Остенде до устья Жиронды. Гитлер приказал это потому, что надеялся, что это приведет к иммобилизации сильных армий противника. Однако он забыл, что враг связывается такими действиями, только если он вынужден атаковать, и так получилось только в Кале и под Дюнкерком, поэтому оставшиеся гарнизоны, мощностью более десяти дивизий, теперь были брошены безо всяких компенсирующих преимуществ. Тридцать пять тысяч человек оставались на одних только островах Канала, и их не беспокоили даже с воздуха. Британскому морскому офицеру и нескольким морякам довелось принести им весть об общей капитуляции германского вермахта.

Остатки группы армий «Б» не были достаточно сильны, чтобы образовать продолжительную линию сопротивления. Тем более это было причиной тревоги, потому что Западный вал еще не был перевооружен, и гарнизоны трех оборонительных западных районов резервной армии, которые составляли его, были остро необходимы. Положение группы армий «Ц» под командованием генерал-полковника Бласковица было не лучше. Его основные силы (около девяти дивизий) отступали через долину Роны и добрались до Лиона, однако было сомнительно, смогут ли они установить контакт с группой армий «Б». Несколько дней не приходило никаких сообщений из корпуса армии, продвигавшегося вверх с Юго-Западной Франции. Эта группа состояла из многих вспомогательных частей вермахта, медсестер Красного Креста, помощников персонала штаба и тому подобных кадров. Более или менее беспорядочное бегство всей массы, устремившейся из Франции и Бельгии, могло быть остановлено только у Рейна. Имели место обычные неприглядные эксцессы, связанные с такими длительными отступлениями.

Западный фронт, сентябрь 1944 – март 1945

Вопрос о систематической поставке снабжения для западной армии в то время не стоял не только из-за скорости отхода, но и из-за разрушений, нанесенных воздушными атаками на железных дорогах и телефонной сети, а также из-за отсутствия каких-либо приготовлений для отступления. Все такие приготовления были запрещены, чтобы союзники не могли даже подумать о нашем отходе. Подобный недостаток осмотрительности таил в себе тяжелейшую опасность. Приведу простой пример: для того чтобы важное сообщение с высшей степенью приоритетности добралось до группы армий из штаба главнокомандующего Западом, еще в середине сентября требовалось двенадцать, а иногда и двадцать четыре часа. Телефонные службы поначалу были полностью неадекватны. Железнодорожные пути и почтовые отделения по-прежнему выполняли свои обязанности самым медленным способом, вразвалку, неторопливо, как на домашнем фронте. Но сейчас он сам превратился в область боевых действий и начал предъявлять совершенно иные требования к гражданскому населению. Оно медленно приспосабливалось к изменившимся обстоятельствам, но после этого прекрасно проявляло себя. Особенно это справедливо в отношении железных дорог, которые, несмотря на систематические бомбардировки, сохраняли возможность до самого конца перевозить все войска и пускать товарные составы непосредственно в район Рейна. Многочисленные меры предосторожности, такие как езда ночью и укрывание поездов в туннелях в дневное время, ограничивали потери до умеренных цифр. Военная промышленность Рура все еще оставалась высокой, несмотря на тяжелые воздушные налеты, но вскоре производство сократилось, вначале медленно, а затем быстрее. Можно привести один пример о смятении, царившем на Западе в начале сентября 1944 года. Западное командование случайно узнало о приказах, изданных Гиммлером, как «Верховным командующим на Западе», несмотря на то что мы так и не узнали, на самом ли деле Гитлер в то время назначил его на этот пост. Его соперничавший со всеми авторитет быстро пошел вверх.

Общая ситуация на Западе накалилась до предела. Тяжелые поражения повсюду на фронте, который был настолько полон брешей, что даже не заслуживал названия «фронт», могли привести к немедленной катастрофе, если бы враг умело воспользовался своими возможностями. Особенный источник опасности заключался в том, что ни один мост через Рейн не был подготовлен к уничтожению, и потребовалось бы несколько недель, чтобы восстановить их. В высшей степени сомнительно, что Рундштедт смог бы выполнить порученную ему задачу, которая заключалась в том, чтобы заставить врага остановиться как можно дальше на западе, удержать Северную Бельгию (устье Шельды) и всю Голландию и начать наступление в направлении Реймса с позиций впереди Меца. Последняя задача с самого начала представлялась безнадежной, и даже было сомнительно, что можно открыть новый фронт ввиду острого сокращения наших войск. Конечно, с родины посылалось большое количество подкреплений, особенно новые подразделения, сформированные с особой поспешностью, такие как крепостные батальоны и артиллерия, противотанковые подразделения и т. д. Однако их военная ценность была крайне мала, и они растаяли как снег под весенними лучами солнца. При окончательном анализе выяснилось, что потери превышали подкрепления. Огромное количество «номеров» армий, корпусов и дивизий, появлявшихся на операционных картах, казалось, вводили в заблуждение Верховное командование. И все же всем было известно, что эффективная сила дивизий западной армии была существенно меньше силы дивизий в Италии и на Восточном фронте даже перед началом вторжения. Изнуренные подразделения на Востоке приходилось обменивать на такие с Запада. Многие так называемые «позиционные дивизии», которые формировали часть армии во Франции, были плохо оснащены и вдобавок состояли из пожилых солдат[41].

Рапорт от 15 октября показывает, как развивалось положение с войсками в середине этого месяца. Сорок одна пехотная и десять танковых дивизий были вытянуты вдоль Западного фронта, который составлял почти тысячу километров длиной. В то время перед ними стояли сорок две пехотные дивизии противника и восемнадцать танковых, а также восемнадцать танковых бригад. Вдобавок следует отметить, что британские и американские дивизии были гораздо лучше вооружены и что германская армия вообще не имела специальных танковых бригад. Танковые войска союзников в четыре раза превышали наши собственные, в то время как их превосходство в воздухе было еще больше, и намного. Более того, как в Африке, так и в Италии враг был способен обрушить на нас громадное количество снарядов, во много раз превосходившее наши возможности.

К тому же вначале командование на Западе должно было одновременно решать бесчисленные организационные задачи. Сюда входило установление новых каналов для командования, адаптация железнодорожных путей, почтовая служба и доставка воды в Западную Германию для военных нужд, обеспечение безопасности мостов через Рейн и ускоренное перевооружение Западного вала. Последний был уже не в состоянии выполнять оборонительные функции из-за упомянутого выше вывоза оружия, припасов, проводов и мин для укреплений на атлантическом побережье. Иногда даже не было ключей для индивидуальных убежищ. Требовалось по меньшей мере шесть недель, чтобы можно было завершить трудоемкие основные приготовления. До середины октября враг мог легко прорваться через любую точку, на свое усмотрение, и тогда он смог бы перейти через Рейн и беспрепятственно вонзиться в самое сердце Германии. Такое мнение выражалось на самом высшем уровне командования; его отвергли, однако факты остались фактами.

Самая критическая точка всего Западного фронта в сентябре 1944 года находилась на устье реки Мозель в Трире, и поэтому там была расположена боеспособная дивизия. Рундштедт рассматривал этот регион с особой тревогой, потому что там враг стоял ближе всего к границе Рейна, и он направился туда вместе со мной, чтобы оценить ситуацию на месте. В тот раз мы едва избежали участи быть захваченными американскими танкистами, поскольку германский плацдарм, о котором идет речь, давно уже был захвачен противником. Между тем область к югу от Мозеля нужно было рассматривать как наиболее опасную, так как шоссе Хунсрюка, подобное автобану, оттуда вело в Кобленц.

Посреди этих волнений как разорвавшаяся бомба пришла весть, что американская танковая дивизия пересекла Зауэр под Валлендорфом к северу от Трира и прорвалась через Западный вал в ходе первой же атаки. Все силы, которые были в наличии или которые можно было выделить, направили туда, чтобы отбить это вторжение. Через неделю боев, которые склонялись то в одну, то в другую сторону, враг отошел к западному берегу Зауэра, и таким образом смертельная опасность была устранена. Если бы враг бросил больше сил, он не только бы прорвался через германскую линию обороны, которая была в процессе строительства вверх к Эйфелю, но в отсутствие каких-либо значительных резервов с германской стороны он повлиял бы на скорейшее падение всего Западного фронта. Чем это могло бы грозить, не нуждается в подробных объяснениях. Каким бы скромным ни был этот маленький успех, первый за многие месяцы, он тем не менее вновь пробудил уверенность в войсках, уверенность в собственных силах, которая все еще жила в них. У самого Рундштедта в то время было ощущение, что успешная защита при Валлендорфе должна быть приписана в меньшей мере нашей контратаке, чем другим факторам. После войны мы узнали, что все операции врага в то время совершались для высадки воздушного десанта, который планировался 21-й британской группой армий.

Опасность, грозившая середине фронта, едва ли была устранена, когда новая катастрофа стала угрожать правому флангу. Наступление 2-й британской армии ожидали там несколько дней, но оказалось полнейшей неожиданностью, что его предварила широкомасштабная высадка с воздуха. Такая комбинация могла иметь лишь стратегические цели. На это отчетливо указывала сила воздушных налетов, а позднее – наземные атаки в направлении Неймеген – Арнхем. Вероятно, первоначальная цель состояла в захвате мостов через Нижний Рейн возле границы между Голландией и Германией. Если бы враг успешно вошел туда, тогда, по мнению командования на Западе, он, возможно, сначала укрепил бы свой плацдарм, построил воздушную базу и базу снабжения и подтянул больше войск, чтобы продолжить наступление. Оно могло бы продолжиться в направлении Эмдена, чтобы отрезать всю Голландию. Еще большие перспективы успеха могли бы сопутствовать продвижению в главном направлении к Вильгельмсгафену или к Нижнему Везеру. Устье реки находилось в двухстах километрах от Арнхема, который был недалеко от противника, господствовавшего в воздухе и обладавшего сильными механизированными частями, помимо двух или трех десантных дивизий, все еще находившихся в Великобритании.

Каковы были перспективы сопротивления такому ходу событий? Они увеличивались пропорционально количеству времени, затраченному на строительство плацдарма за Нижним Рейном. Если бы враг быстро достиг своей цели, то перспективы успешного сопротивления оказались бы несущественными. Командование на Западе могло бы лишь увести слабые силы, а у ОКВ не было центрального резерва. Потребовалось бы по крайней мере десять дней, чтобы перебросить подразделения с Восточного фронта. Резервная армия оставалась единственным источником помощи. Плохое вооружение и отсутствие мобильности этих войск не позволили бы им долго отбивать атаки хорошо экипированного и опытного противника. Учитывая возможности, открытые перед грозным и быстро перемещавшимся врагом, следовательно, нельзя было не ожидать без особой тревоги исхода битвы за Нижний Рейн. Успех, который все же был достигнут и который заставил союзников свернуть его попытки сформировать плацдарм на северо-восточном берегу Нижнего Рейна в сентябре 1944 года, следует отнести на счет благоприятной местности и энергии местного командования. Последнее собрало абсолютно все, что было в зоне досягаемости, и без промедления бросило разные подразделения в бой против отважно сражавшихся парашютных войск. Однако главная причина германского успеха состояла в том, что десант был брошен за двумя сложными водными преградами слишком далеко от авангарда 2-й британской армии. Ситуация, вероятно, развивалась бы совершенно по-другому, и больше в пользу союзников, если бы последним войскам было позволено сначала завладеть плацдармами, а потом, через несколько дней за этим, последовал широкомасштабный воздушный десант. К тому времени масса германских войск была бы занята сражением, и резервы, способные противостоять последующим высадкам, еще не сумели бы подтянуть.

Примеры Валлендорфа и Арнхема я упомянул для того, чтобы показать, что в сентябре 1944 года любая сильная комбинированная операция танков и десанта противника могла бы вылиться в прорыв, который уже был совершен к северу от Трира у Западного вала и при атаке на Нижний Рейн. И также хорошо могла бы пройти операция на территории у Кельна, которую в то время и позднее ожидало германское командование. Этой возможностью завершить войну на несколько месяцев раньше не воспользовалось командование союзников, главным образом из-за того, что оно переоценило оборонительную мощь Германии. Разумеется, укрепления вдоль границы Западной Германии, вероятно, внесли свой вклад в такое мнение, но, если бы враг знал их истинное состояние, он вряд ли бы отнесся к ним с должным уважением. В таком случае он, вероятно, создал бы сильную концентрацию в какой-то одной точке, несмотря на трудности снабжения, которые он испытывал в тот момент, и мог бы нанести решающий удар через Рейн в сердце Германии. Критическая позиция, сложившаяся осенью 1944 года вокруг Ремангена, из-за интервенции германских дивизий, которые были переведены в это время с Восточного фронта, могла бы привести к высадке авангарда союзников, и если бы у союзников выдержали нервы и они могли обеспечить тесное сотрудничество с Советской армией, то сопротивление немцев могло быть прекращено в тот же год как на Восточном, так и на Западном фронте.

Что привело к наступлению в Арденнах?

Суть почти всех предложений, просьб и сообщений между командованием Западного фронта и ОКВ в сентябре и октябре 1944 года заключалась в проблеме, когда прибудут сильные подкрепления, которые обещал Гитлер Западному фронту. Больше всего требовались укомплектованные дивизии, из которых прибыли только четыре. Несмотря на все просьбы, ОКВ замкнулось в глубоком молчании, и лишь 24 октября завеса тайны приподнялась. В тот день мне было приказано прибыть в штаб Гитлера в Восточной Пруссии, вместе с начальником Генерального штаба группы армий «Б» генералом Кребсом. Там нам устно сообщили, что около двадцати четырех пехотных и десяти танковых дивизий, каждая с десятью артиллерийскими корпусами и минометными бригадами, прибудут на Запад к концу ноября и в начале декабря, вместе с многочисленными подкреплениями. Это были самые благоприятные новости. Единственная загвоздка состояла в том, что данные силы не должны были быть употреблены для укрепления обороны, но их предполагалось использовать лишь для наступательных действий.

Для исключительно ограниченной аудитории Гитлер сделал следующие пояснения: Восточный фронт вновь стабилизировался. Возможности создания нового фронта на Западе следует расценивать почти как чудо, но нельзя ждать, что подобные чудеса будут повторяться.

Наступление на Арденны

Поэтому силы, которые так настоятельно требуются на Западе, наконец должны быть туда направлены. Между тем он не считал правильным, что они должны быть связаны обороной, потому что в конечном итоге пассивная оборона не препятствует дальнейшим потерям территории. Этого можно достичь лишь благодаря атаке. Наступление на Западе может повернуть успех явно в нашу сторону. Следовательно, он решил вновь перехватить инициативу на Западе. Штаб вермахта основательно изучил, где могут быть наиболее благоприятные местности и мишени нашей атаки. Он, Гитлер, решил, что наступление должно быть начато с реки Эйфель из-за слабости сил противника в том регионе. Целью должен стать Антверпен. Враг пока не воспользовался этим портом, который был наиболее мощным на континенте и совершенно необходимым для него. Однако он вскоре сможет сделать это. Затем масса войск и материальных средств польется оттуда, и на нас резко возрастет давление. У наступления также должна быть второстепенная цель, а именно: расчленить фронт врага и отделить британцев от американцев. Наступление должно будет продолжаться с реки Эйфель с правым крылом, проходящим через Льеж. 5-я и 6-я танковые армии должны будут совершить лобовую атаку, в то время как 7-я армия будет прикрывать южный фланг клина в области Люксембурга. Приготовления и проведение наступления станет задачей группы армий Моделя. Операционный план будет отправлен ОКВ на Западный фронт в следующие несколько дней. Задача главного командования на Западе – оказывать сопротивление вдоль всего Западного фронта до начала наступления, причем осуществлять это следовало всеми имевшимися в наличии силами. Между тем он, Гитлер, будет готов принять большую сдачу территории ради наступления основных сил. Люфтваффе теперь будут намеренно удерживаться и сохраняться. Геринг доложил, что у него для наступления будут в наличии три тысячи истребителей. Он, Гитлер, вычтет половину из этого общего числа. В соответствии с опытом, только от семи до девяти сотен от оставшихся полутора тысяч самолетов в настоящее время пригодны к службе. Среди них будет сто самых современных реактивных истребителей, которые превосходят самолеты противника. Кейтель доложил ему, что запасы топлива и амуниции для армии и люфтваффе будут обеспечены.

Это решение Гитлера застигло меня и генерала Кребса полностью врасплох, хотя казалось, что оно им разработано во всех деталях. Когда нас спросили, каково наше мнение, мы ответили, что очень рады, что наконец прибудут подкрепления и что идея наступления нами приветствуется в принципе, но что невозможно за столь короткое время судить о перспективах успеха этих планов. Нельзя быть уверенным, как станут развиваться события, прежде чем наступление будет готово начаться, и окажется ли достаточно имеющихся в наличии сил. Все зависело от размеров поддержки, которую могли оказать атакующим армиям люфтваффе. Минимальные требования состояли в том, чтобы нейтрализовать воздушные силы врага, по крайней мере в точках концентрации войск, на период в несколько дней.

Следующую неделю мы провели в командовании Западного фронта и в группе армий «Б», в расчетах и изучении вопроса. Результаты подтвердили наши первоначальные предчувствия, а именно, что силы будут не соответствовать броску на Антверпен. Если проникновение осуществлять через Маас в направлении на северо-запад, то фланги клина удлинятся по мере завоевания больших территорий. Казалось, что речи быть не может о том, чтобы 7-я армия длительное время защищала южный фланг. И не следовало ожидать, что войска союзников, готовые к прорыву фронта, будут вежливо стоять или уступят дорогу нападающим. А что случится, если они будут стоять насмерть или, что вполне возможно, перейдут в контрнаступление? Словом, с теми силами, которые, как мы могли ожидать, попадут в наше распоряжение, атака на Маас окажется слишком рискованной. Даже если мы завоюем Антверпен, будет невозможно удержаться на территории, по которой идет движение. И едва ли цель стоила таких средств, если цель эту придется почти сразу же оставить. После краткого перерыва порт вновь начнет работать на врага. Имевшихся сил вряд ли будет достаточно для возведения одной или нескольких переправ через Маас, если мы воздержимся от захвата Льежа. Но в таком случае решительного выигрыша не будет. Какова самая важная цель атаки? Не в том, чтобы заполучить какую-нибудь географическую точку, но в том, чтобы, разбив врага, заставить его понести как можно больше тяжелых потерь и тем самым сократить давление, которое он может оказать.

Командование Западного фронта и группа армий «Б» искали другого решения, которое с большей вероятностью принесло бы успех. Независимо друг от друга и без предварительного обсуждения они пришли к совместному выводу, а именно, что подходящая возможность находится в Ахене. Ахен был захвачен в октябре. Это был первый германский город, который пришлось потерять. С тех пор фронт огибал старинный имперский город большой дугой, и более длинная «нога» ее указывала на Кельн. Эти фланги просто приглашали к атаке. Обещанные подкрепления могли быть адекватными для таких целей, даже при том, что враг в этом секторе был достаточно силен. Подкрепления можно было подтянуть довольно быстро, а требующая много времени перегруппировка с риском преждевременного обнаружения была бы не обязательна. Здесь мы меньше всего могли бояться потерять внезапность из-за того, что в районе Ахена продолжались тяжелые бои, а приготовления к операции могли быть легко скрыты, поскольку выглядели бы как оборонительная мера. Захват в клещи американского выступа здесь мог уничтожить по крайней мере от десяти до пятнадцати дивизий, то есть одну четверть из всех сил Соединенных Штатов в Европе. Такой удачный результат был нам под силу. Приказ о необходимом развертывании мог поступить в любой момент, как только представилась бы благоприятная возможность. Если эта скромная операция оказалась бы успешной, тогда было бы можно развить ее и нанести желаемый удар по Антверпену. Нельзя было упускать меньший, но более верный успех ради одной, весьма проблемной, задачи.

Это предложение было передано ОКВ. Но оно было отвергнуто. Ответ, подписанный Йодлем, гласил: «Фюрер решил, что операция будет неизменной в каждой детали». Тогда я предложил Рундштедту самому поехать к Гитлеру и персонально разубедить его. Рундштедт отказался, ибо он считал, что упрямство Гитлера и его привычка произносить продолжительные монологи, не давая никому вставить ни слова, сделает такие предложения бесполезными. Он имел уже достаточный опыт[42].

Следовало вновь, при следующей возможности, представить ОКВ «скромное решение».

И такой подходящий случай вскоре возник. 21 ноября командование Западного фронта должно было доложить, что оборонительные сражения недалеко от Ахена нанесли огромный урон силам группы армий Моделя. В свете критической ситуации, развивавшейся для группы армий «Ц» в Эльзас-Лотарингии, следовало предположить, что четыре пехотные и девять танковых дивизий на Западном фронте будут не в состоянии принять участие в планируемом наступлении. Между тем враг также понес громадные потери в сражениях, которые терзали район Ахена, и было в высшей степени важно воспользоваться до конца его временной слабостью здесь и бросить все имеющиеся резервы в атаку. Таким образом, было почти верно, что большие вражеские силы могли быть уничтожены, что создало бы твердую основу для реализации планов ОКВ. Однако и такое «скромное решение» было неприемлемо для Гитлера, и он вновь отказался принимать подобные «ничтожные мысли».

26 ноября Йодль посетил по нашей просьбе командование Западного фронта. Преимущества «скромного решения» вновь были настойчиво высказаны ему. Йодль открыто признал, что он придерживается того же мнения, что и командование. На самом деле, разве мог думать иначе опытный солдат? У нас вновь появилась надежда. В частной беседе я настойчиво просил Йодля начать атаку на Ахен. Еще было возможно вовремя перегруппировать силы, которые уже были частично дислоцированы для большого наступления. Он согласился попробовать склонить Гитлера к такому решению. Но со смирением уставшего человека добавил, что у него мало надежды, что он сможет убедить Гитлера.

Модель сделал четвертую попытку 2 декабря, когда посетил Гитлера в рейхсканцелярии вместе со своими командующими армиями и со мной. Его поддержал командующий 5-й танковой армией генерал фон Мантейфель. Несмотря на то что они оба изложили свои аргументы с отрезвляющей ясностью и настойчивостью, Гитлера не удалось сдвинуть с места. И следовательно, нам пришлось подчиниться тому, что он считал «неизменным».

Во время этого раскола нас не покидали и другие тревоги. Один кризис следовал за другим. Было бы не так трудно преодолеть их, если бы нам не приходилось в то же время выдерживать продолжительную борьбу с ветряными мельницами. Предложение отвести правый фланг западной армии за Ваал в сентябре и спасти таким образом семь почти нетронутых дивизий было отвергнуто. В результате 15-я армия понесла ненужные потери ближе к границе реки. Более того, оборонительные сражения вокруг Ахена еще велись скорее вопреки ОКВ, чем благодаря его помощи. И все из-за того, что до Кейтеля с трудом дошло, что для этого фронта требуется больше припасов и топлива, поскольку американцы щедро поставляли туда военный материал, чем на другие, так называемые «спокойные фронты», которые существовали на Западе позади Ваала и реки Эйфель. Особенно ожесточенным и дорогостоящим для обеих сторон было десятидневное сражение за лес Хюртген в районе Ахена. В этой битве деревня Хюртген четырнадцать раз переходила из рук в руки, а лес Хюртген – восемнадцать раз, деревня Фоссенак – не менее двадцати восьми раз.

Тем временем приготовления шли своим ходом и в такой строгой тайне, что лишь минимуму офицеров было позволено знать об этом. По приказу Гитлера они были вынуждены подписать декларацию, что будут казнены за малейшее пренебрежение долгом. Усилия сохранить секретность на самом деле оказались вполне успешными, несмотря на то что в декабре 1944 года каждый день прибывали сотни поездов с войсками и снаряжением. Этот успех поистине был поразительным в свете абсолютного воздушного превосходства союзников и возможностей их самолетов-разведчиков проникать в любое место, куда им было нужно. И это тем более казалось чудом, потому что партийные вожди, такие как печально известный гаулейтер Симон и другие, не могли удержаться от того, чтобы не ронять таинственные намеки относительно «надвигающихся грандиозных событий»! Естественно, что военные никого не информировали о надвигающемся наступлении, но все шло через непостижимые партийные каналы. Полный успех камуфляжа был доказательством тщательной работы, проведенной участвовавшими в ней командирами войск и их помощниками. Это также опровергало широко распространенные слухи, которые можно уловить и сегодня, о «предательстве генералов и Генерального штаба».

10 декабря Гитлер прибыл с небольшой свитой в боевую ставку, которая была построена для него в 1940 году, – в «Орлиное гнездо» недалеко от Наухейма, чтобы он мог «помогать», как он выразился, в любой момент. Йодль в тот же день доложил об этом Рундштедту. Я сделал заявление по этой ситуации. Работая над неизбежным наступлением, я среди прочего высказал следующие взгляды: если не удастся достичь Мааса к юго-западу от Льежа на второй день наступления и создать плацдарм на другой стороне реки, то можно будет считать, что наступление провалилось, не достигнув главной цели. Йодль возразил мне и предположил, что на эту фазу вполне допустимо отвести пять или шесть дней. Этим противоречивым мнениям суждено было сыграть позднее важную роль, когда возник вопрос о том, стоит ли в подходящее время прервать наступление, как это считал необходимым Рундштедт.

Кейтель был ответственен за распределение и поставки топлива, необходимого для наступления. Пока имеющегося количества было достаточно, но из страха, что оно будет растрачено преждевременно, Кейтель не мог решиться откликнуться на просьбу командования, чтобы вовремя доставить припасы к Рейну. В результате было необходимо каждый день откладывать дату начала наступления. В конечном итоге и несмотря на возражения Моделя, Гитлер назначил дату – 16 декабря. Он боялся, что период плохой погоды, который был нам на руку, скоро закончится. К сожалению, поставки горючего позднее стали еще более скудными из-за тяжелых воздушных налетов на железнодорожные и водные пути, и поэтому одно только это заставило наступление остановиться.

Войска подошли к исходным позициям в строгом порядке. Модель сумел отвести мобильные дивизии с фронта, где они почти до последнего момента принимали участие в сражениях вокруг Ахена, и таким образом почти все войска, которые планировало занять Верховное командование, смогли принять участие в наступлении. Впрочем, эти отсутствовавшие силы крайне неудачно были вычтены из 7-й армии, перед которой стояла трудная задача – прикрыть южный фланг. В последнюю минуту также оказалось, что в противовес обещаниям Верховного командования оборудование и обучение вновь прибывших войск оставляли желать много лучшего. Тем не менее все формирования сражались хорошо, а некоторые – исключительно храбро. Меньше всего территории было завоевано 6-й танковой армией СС, которой командовал «Зепп» Дитрих, несмотря на тот факт, что она была гораздо сильнее, чем любая другая армия. Одна причина этого состояла в особенно трудной местности, которая лежала в этом секторе. Командование Западного фронта желало использовать эту армию еще дальше на юге, однако предложение было отвергнуто, для чего была упомянута роковая формула о «неизменности». Дивизии СС, которые образовывали преобладающий костяк этой армии, были более чем вполовину сильнее по снабжению и персоналу по сравнению с армейскими дивизиями, однако эта сила оказалась особенным недостатком на узких дорогах вдоль Эйфеля не в меньшей мере, чем неспособность командиров справляться с задачами контроля за передвижением и развертыванием такого огромного количества солдат. Предложенная офицерами Генерального штаба помощь сначала была отвергнута, а затем, когда о ней попросили, было уже слишком поздно.

Я не буду подробно рассказывать о ходе наступления. То, что сначала оно оказалось полностью неожиданным, совпадало с планом. Вскоре поступили сообщения о значительных успехах центральной и южной групп Мальмеди. С другой стороны, армия СС вскоре сбавила обороты. Основная часть остановилась в области Кринкельта, в то время как лишь отдельные подразделения проникли в окрестности Мальмеди. Вероятно, именно там имел место позорный расстрел американских пленных[43], о котором впервые узнало командование Западного фронта из сообщений радио союзников.

Поскольку армия СС не продвигалась вперед, предприятие, запланированное Гитлером для «освободителя Муссолини», лидера СС Отто Скорцени, также пришлось оставить. Последний использовал диверсантов в американской униформе и хотел захватить мосты Льежа. Неверно и сообщение, что Скорцени предстояло убить генерала Эйзенхаура.

Уже вечером первого дня наступления оказалось сомнительным, сможет ли эта армия добраться до Мааса. Было слишком поздно для перемещения больших сил на юг. Как в каждой операции, неверное начало спровоцировало все, что последовало за ним, и теперь это невозможно было исправить. Когда командование высказало мнение на «конференции по ситуации» насчет того, что результаты наступления далеко не такие удовлетворительные, Гитлер резко оборвал выступавшего. Армия СС вскоре вновь тронется. 5-я танковая армия, с другой стороны, при умелом командовании генерала фон Мантейфеля и при гораздо более благоприятной местности также смогла проникнуть не слишком далеко от Динана, то есть ближе к Маасу. И у нее сейчас не было сил, чтобы захватить упорно защищаемую ключевую точку в Бастони. Среди американских подразделений была и десантная дивизия, которая уже доказала свою высокую боеспособность под Арнхемом. Ее командир, генерал Тейлор, оказался в отпуске в Соединенных Штатах, однако его вернули назад и бросили в сражение – четкое доказательство того, какое особое значение союзное командование придавало удержанию этого центра. Было предпринято много попыток захватить Бастонь, которая превратилась в настоящий бастион. Несмотря на подкрепления, которые постоянно поступали, все попытки оказались безуспешными. Тем временем сильный натиск врага вытеснил дальше на север армию СС, а там в сражение вмешались британские войска. Слабая 7-я армия на юге также подвергалась серьезной угрозе атак американской 3-й армии под командованием генерала Паттона. Поскольку область ближе к Маасу теперь почти полностью была освобождена от сил врага, командование Западного фронта предложило 23 декабря нанести туда удар из окрестностей Саарбрюкена отчасти для того, чтобы освободить 7-ю армию и облегчить ее положение, отчасти чтобы защитить угольные бассейны Саара. Гитлер отверг это при поддержке Йодля. Вместо этого он приказал начать атаку с Нижнего Эльзаса в направлении Вогез. К этой атаке мы потом вернемся.

Сильное давление, оказываемое на фланги атакующего клина с севера и юга, не только вынудило атакующих перейти к обороне, но стало угрожать группе армий Моделя окружением, как в Нормандии. К тому же изменилась погода, из-за которой, с одной стороны, дороги обледенели и стали непроходимыми, а с другой стороны, это позволило воздушным силам противника приступить к продолжительному участию в сражениях. В результате наши трудности со снабжением возрастали день ото дня, и в то же время мобильность войск резко сократилась. Отныне солнце ярко светило с неба и прогоняло благословенный туман, который был лучшим союзником германских войск.

Уже 22 декабря Рундштедт потребовал у Гитлера отозвать наступление. Он страстно просил об этом, потому что ему стало ясно, что эти войска вскоре будут вынуждены передать из его командования в пользу Восточного фронта. Гитлер сказал: «Нет». Он все еще надеялся, что Бастонь будет взята. В конце года, впрочем, он решил – хотя слишком поздно, – что наступление должно быть остановлено. Самым правильным действием, которое следовало сейчас предпринять в свете настоятельной необходимости экономить наши силы, был как можно быстрый отход за Западный вал. Однако Гитлер и с этим не согласился, потому что боялся, что враг слишком быстро последует за нами. Он не стал выслушивать доклады относительно того, что, несмотря на то что врагу нужно действовать таким образом, отход наших войск одной массой будет более экономичным. Следовательно, лишь в середине января совершенно измученные германские войска перешли за приграничные реки Оур и Зауэр. Последние две недели, в частности с превосходной летной погодой, привели к невосполнимым потерям. Постоянные воздушные налеты влекли постоянно увеличивающееся число жертв и парализовали движение в дневное время. Сильные части люфтваффе, которые постоянно обещала прислать ставка Гитлера, не материализовались и не сняли бремя с плеч наземных войск. Вначале германские истребители не могли подняться в небо из-за непогоды. После того как последняя улучшилась, наши самолеты часто были атакованы противником. Широкомасштабные атаки на аэродромы вражеских наземных подразделений поддержки, которые планировались в первые дни наступления, не могли иметь места до начала 1945 года. А потом, не три тысячи, не пятнадцать сотен, но всего сто истребителей были в нашем распоряжении. Их технические качества резко уступали самолетам союзников и не позволяли добиться желаемого уничтожения вражеских бомбардировщиков; они могли обеспечить не более чем краткие мгновения облегчения, сопровождаемые для них тяжелыми потерями.

12 января 1945 года началось великое наступление Советской армии. Громадные шаги, которые делала эта армия, отчетливо показывали, что Восточный фронт нуждается в помощи. Командование Западного фронта признавало первостепенную роль Востока с самого начала и поэтому приказало 6-й танковой армии собраться на станциях погрузки за три дня до того, как получило из ставки Гитлера указание сделать это. Но все равно переброска армии заняла много времени из-за того, что действия врага продолжались в воздухе, из-за обледеневших дорог и нехватки горючего. Впрочем, была еще одна причина – то, что главнокомандующий и другие офицеры этой армии покинули свои войска и поехали вперед.

Военные же достижения наступления разочаровали. Не была достигнута ни одна стратегическая цель, не были заняты и благоприятные позиции. Людские и материальные потери были высокими. Жертвы насчитывали почти 25 000 человек, четверть из которых были убиты. Материальные потери были еще более высокими, потому что промышленная зона Верхней Силезии была теперь утрачена в результате наступления русских, и не было никаких шансов вернуть ее. Разумеется, и враг понес тяжелые потери. Почти 30 000 человек были взяты в плен германскими войсками. И все же какими бы ни были тяжелыми общие потери, они не слишком сильно ударили по союзникам. Бреши могли быть скоро восполнены из практически неисчерпаемых источников. Единственным положительным завоеванием для германской стороны был небольшой выигрыш во времени, поскольку нам удалось перечеркнуть планы противника. Это легче всего заметить на фронте между Мозелем и Реймсом. В середине декабря этот сектор почти рухнул, и прорыв врага к Мангейму казался неизбежным. В целом ничего не стоило того, что было завоевано. Военная ситуация на Западе, вероятно, обернулась бы совершенно по-другому, если бы атака в виде клещей проводилась в районе Ахена. Наши войска вряд ли понесли бы такие громадные потери, как у реки Эйфель и в Арденнах, и они не пришли бы к концу в таком критическом состоянии, как получилось после наступления Гитлера. И все же, если бы все началось правильно и проводилось бы, как это было, с великой отвагой и доблестью, то такое наступление положило бы гораздо более благоприятное военное начало года на Западном фронте. А помощь намного быстрее могла бы прийти с Восточного фронта, из района Кельна.

Остается вопрос, почему не было сделано больших усилий, чтобы было принято «скромное решение», несмотря на сопротивление Гитлера. Это мы обсудим еще не в одном разделе.

Гиммлер – командующий армией

После прорыва у Заберна и Бельфора стало ясно, что 10-я армия, расположенная в Эльзасе, сможет продержаться ограниченное время. Правильный курс, и это было очевидно, заключался в том, чтобы отойти к правому берегу Рейна как можно быстрее, чтобы избежать дальнейших неоправданных потерь на западном берегу. Гитлер, естественно, на это не согласился и отмел аргументы Йодля относительно предложения командования Западного фронта. Впрочем, в любом случае следовало провести приготовления для приема этой армии на другом берегу Рейна. На это требовались силы, и если нужно, то из резервной армии. Решение, принятое ставкой Гитлера, всех удивило: Гиммлер, который с 20 июля командовал резервной армией, был назначен «главнокомандующим на Верхнем Рейне» и был наделен властью над всем фронтом от Карлсруэ до швейцарской границы[44].

Несмотря на то что Гиммлер упорно сопротивлялся любой попытке опереться на «его» резервную армию, когда возникал кризис в любом секторе Западного фронта, его назначение оказало положительный эффект в том отношении, что новые силы неожиданно высвободились для обороны Верхнего Рейна. Но на самом деле это было единственным преимуществом необыкновенного выбора командующим группой армий человека, который дошел лишь до ранга низшего офицера в старой баварской армии и единственная квалификация которого заключалась в его «Weltanschauung» (мировоззрение – нем.). Нечего и говорить о том, что Гиммлер отказался от начальника штаба, которого предложила ему армия, чтобы предостеречь его от еще более элементарных ошибок. Также очевидно было то, что личность такого, как у него, значения не могла получать приказы от фельдмаршала фон Рундштедта. Командование Западного фронта просто попросило обеспечить его амуницией и топливом.

И тогда начался период величайших сложностей для 19-й армии, для находившейся по соседству группы армий «Г» и командования Западного фронта. Для начала Гиммлер уволил командующих армиями и корпусами, которые были «виновны» в том, что позволили совершиться прорыву в Эльзасе, и заменил их новыми людьми. Естественно, это было бы слишком – ожидать от него понимания, что причины поражения могут быть иными, кроме ошибок отдельных офицеров. Затем последовал потоп абсолютно наивных легкомысленных приказов. Об одном наиболее выдающемся примере стоит упомянуть. В качестве командующего группой армий Гиммлер приказал, чтобы в сражении были задействованы особо тяжелые артиллерийские орудия, и потребовал, чтобы все командующие армиями и корпусами присутствовали при первом выстреле. Тем не менее у Кейтеля хватило силы духа обратить внимание западного командования по телефону на «новые методы руководства», которые вводил «лидер рейха»; он сказал, что они «в высшей степени заслуживают внимания». Да, так оно и было. Если где-то происходила отмена или один из его приказов мог быть не выполнен, то последствия, которые всегда оказывались полной неожиданностью для Гиммлера, его враждебность по отношению к армии и ее офицерам, которую он в прочих случаях тщательно скрывал, проявлялись яростно и в полной мере. Более того, он был подвержен патологической подозрительности. Он всегда чувствовал, что его ставят в невыгодное положение. Это было особенно очевидно в вопросах снабжения и приводило к частым конфликтам с командованием Западного фронта. В любом случае он получал большее количество, чем было выделено другим секторам фронта, потому что в противном случае все опасались, что он позвонит Гитлеру и заставит все поезда с припасами повернуть в его сектор. При этом он расстреливал все снаряды, которые ему присылали, а затем просто просил доставить новые. Он сидел в своем специальном поезде в Шварцвальде, а сам прятался в туннель каждый раз, когда объявляли воздушную тревогу. Излишне упоминать, что Гиммлер сам ни разу не побывал на фронте, но издавал свои отважные приказы, отсиживаясь в безопасном тылу. Справедливости ради следует сказать, что он ни разу не допустил, чтобы какой-либо офицер или солдат, который был под его началом, был застрелен.

В новогоднюю ночь на 1945 год соединения группы армий «Г» начали наступление из области Битш с ограниченной целью – отвоевать Северный Эльзас и оттеснить силы врага из плотно зажатого фронта группы армий Моделя в Арденнах. После тяжелого сражения двум мобильным дивизиям армии удалось прорваться через упорно оборонявшуюся линию Мажино к северу от Хагенау. Что могло быть мудрее, чем воспользоваться этим успехом до конца и прорваться в общем направлении к Страсбургу? Разумеется, задачей командования не было захватить город, но заставить врага бежать и отвлечь его внимание. Но тут вмешался Гиммлер. Он заявил, что может легко завоевать Страсбург с маленького плацдарма, который оставался у 19-й армии в Среднем Эльзасе при условии, что силы командования Западного фронта у Хагенау передадут под его командование. Сначала Гитлер попросил командование Западного фронта подчиниться Гиммлеру. Когда, однако, Рундштедт не смог ответить на это «желание фюрера», ОКВ издало соответствующий приказ. Гиммлер отвел дивизии из Хагенау и с большими трудностями двинул их на юг, непосредственно к Рейну. В процессе этого было потеряно так много времени, что враг смог восстановиться из резервов и вновь восстановить свои позиции у Страсбурга. После войны стало известно, что союзники уже подготовились к потере города. После такого высшего примера военных способностей Гиммлера отозвали, ко всеобщему облегчению, чтобы он принял командование группой армий «Висла» на Востоке. Очевидно, его «успехи» на Западе повысили его квалификацию для этого нового назначения. Фронт Верхнего Рейна был вновь передан западному командованию. Естественно, уже никто правильно не выполнял приказов сверху. Командующий на Верхнем Рейне просто отбросил корзину, наполненную разными приказами и рапортами. Это явилось другим результатом тех самых «новых методов руководства».

Свобода действий Рундштедта. Почему надо сражаться до конца?

Когда в сентябре 1944 года Рундштедт принял на себя высшее командование на Западе во второй раз, он поставил условие, чтобы Гитлер наделил его широкими полномочиями, на что его подтолкнул прежний неблагоприятный опыт. Ему даже дали власть над определенными частями резервной армии на Западе, и у него появилось право давать указания по вопросам, касающимся обороны, гражданских властей и гаулейтеров. Следовательно, можно было ожидать, что он получит такую же свободу действий в чисто военных вопросах. Сначала так оно и было. Между тем, как только ситуация неожиданно стабилизировалась и непосредственная опасность немного смягчилась, ОКВ вновь стало вмешиваться в детали. Это началось с запрета на отход за Ваал и продолжилось предписанием каждой подробности ведения наступления в Арденнах. Положение ухудшилось в 1945 году. С Запада пришлось передать шестнадцать дивизий, большинство из которых были высокого качества, и большую часть артиллерии в пользу Восточного фронта. Хотя он сделал это без малейших колебаний, чтобы еще больше германской территории не попало в руки Советов, сокращение сил этого фронта почти на одну треть было весьма ощутимым. Ставка Гитлера объявила, что она полностью приняла в расчет эти обстоятельства. И все же она вообще ничего не сделала. Вместо этого следовали упреки, а отношения становились все более натянутыми. Гитлер был уже вне себя, потому что во время наступления Рундштедт часто выражал, а иногда довольно горячо, свое противоположное мнение и раздражение по поводу постоянного вмешательства в дела, за которые он отвечал. В январе 1945 года, чтобы сберечь войска, командование предложило оставить весь запад Голландии. Эти предложения не только были отвергнуты, но был отдан приказ, чтобы Нидерланды оборонялись. Естественно, все это были пустые слова. Вскоре после этого Рундштедт вернулся к вопросу в очередной телеграмме к Гитлеру. В крайне настойчивых выражениях он заявил, что единственная и решительно важная цель – восстановить коммуникации на фронте и предотвратить прорыв на стратегическом уровне. Перед лицом такой необходимости политику цепляния за каждую пядь германской земли в жесткой форме, в которой это сейчас приказано, следует отбросить. Более того, сейчас неразумно производить излишние приготовления для организации обороны на восточном берегу Рейна. Несмотря на то что реки больше не представляли собой такие же препятствия, как в прежние времена, союзники позаботились о том, чтобы тщательно приготовиться к переходу через Рейн. Нахождение слишком далеко на западе от реки повышало опасность того, что враг начнет наступать на пятки германским войскам. Сохранит ли ему Гитлер свободу действий? Вначале ответа не было. После настойчивых напоминаний ответ пришел – и всех разочаровал. Гитлер настаивал на своем требовании о том, чтобы защищать каждый фут земли. Он указал на силу Западного вала. Он запретил сдавать даже мельчайший плацдарм без своего разрешения. Рундштедт не оставил свои попытки и возобновил просьбы. Он доложил, что войска «сыты по горло войной». Страдания гражданского населения выливались в тяжелейшие моральные столкновения с солдатами. А что касается Западного вала, то Верховное командование, очевидно, забыло, что его огневые позиции, построенные наспех, ни в коем случае не были надежными с тактической точки зрения даже во времена его строительства. Более того, средства разрушения укреплений за время войны стали гораздо мощнее. Следовательно, войска лишь отчасти верили в эффективность Западного вала. И особенно им не нравились бесчисленные бункеры с тонкими бетонными крышами и фронтальными бойницами, потому что разрушались при самом легком обстреле, а занимающие их солдаты могли быть ослеплены огнеметами. Солдаты предпочитали избегать таких огневых позиций и пытать счастья на открытой территории. К тому же войск было недостаточно, чтобы заполнить все эти бункеры. По этой причине была неоправданна значительная протяженность линии фронта только ради удерживания войск Западного вала. Весь фронт в таком случае скорее мог бы обрушиться.

Это было уже слишком. Реалистический анализ Рундштедта затронул самые чувствительные струны гордости строителя Западного вала. После потери моста у Ремагена в марте 1945 года «пороховая бочка взорвалась». Рундштедт был отправлен в отставку, его сменил Кессельринг. Я остался только по настоятельному пожеланию Кессельринга.

Мы видели, что Рундштедт, старейший офицер армии, ни в коей мере не пользовался свободой действий; ему никак не удавалось завоевать ее. Все, кто знал его, понимали, сколько страданий ему это доставляло, как это лишало его сна и отдыха, сколько ему приходилось переживать тщетной ярости, когда одна грубая ошибка валилась на другую, а наши последние силы разбазаривались в атаках ради ложных целей. Он часто дрожал от переполнявших его эмоций, когда его тщательно продуманные и опирающиеся на долгом опыте предложения отвергались ОКВ, и он был вынужден приступать к невыполнимым и чреватым пагубными последствиями действиям.

Возникает вопрос, почему он не боролся более яростно за свою свободу действий, почему он не приводил логических заключений, не пересматривал свои обязанности и не действовал так, как считал нужным, или, если бы осмелился сделать это, не ушел сам? Только он сам мог дать исчерпывающий ответ. И также только он мог привести причины, почему он ответил на призыв Гитлера заседать на суде чести, который под председательством Кейтеля должен был уволить участников заговора 20 июля из армии. Тем не менее я попытаюсь указать, каковы были его цели и мотивы как главнокомандующего Западом, и каким был мир, в котором он жил. Он происходил из старой военной семьи, в которой рос при режиме кайзера Вильгельма I, и принадлежал к армии более пятидесяти лет. Прежде всего он был солдат и всегда держался вне политики, а военный мятеж в военное время для него был просто невозможен. В любом случае, на какие силы он мог бы опереться? Вероятнее всего, такой бунт привел бы к кровопролитию в рядах германской армии, в которой все еще оставались фанатично убежденные национал-социалисты, готовые идти до конца.

И все же говорили, что он мог, по крайней мере, остановить сражение на Западе и капитулировать. Он очень хотел положить конец все возрастающим людским потерям и еще большим разрушениям германских городов с воздуха. Должен ли он тогда был согласовывать свои планы с Эйзенхауэром? Его военное воспитание исключало это. Вероятно, в наше время такие базовые принципы считаются несовременными. Но никто не может перепрыгнуть через свою тень. Более того, он знал формулу Касабланки о «безоговорочной сдаче». Мог ли он, командующий, передать войска на милость врага после всех жертв и даже не зная, что он мог бы таким образом выиграть? Какова же тогда была наиболее жизненно важная задача для вермахта на Западе? Цель, которая удерживала эту армию, несмотря на безнадежные сражения, состояла в общем осознании долга – защиты тыла армии на Востоке. Бросить борьбу на Западе означало, что фронт против русских также неминуемо обрушится. Тогда стоило ли допустить, чтобы еще больше немцев попало в руки Советов? На самом деле, мог ли он обозреть всю ситуацию? Мог ли он быть уверен, что политические нити не дергал Запад, которому могли помешать его односторонние действия? Было ли невозможно, что в конце концов новые подлодки и реактивные истребители, бесчисленное секретное оружие, которое, разумеется, развивалось, не были бы готовы в последний момент вступить в действие? Это верно, что он относился к таким надеждам в высшей степени скептически. Он не был настолько глуп, чтобы ожидать, что прилив повернется вспять благодаря отдельному оружию. Тем не менее если это оказалось бы достаточно эффективным, то, вероятно, могло бы привести к более мягким условиям капитуляции. В конце концов, единственное изобретение могло бы нейтрализовать все типы оружия за считаные дни![45]

Нет, командование на Западе не видело полной картины. Это было невозможно благодаря хитроумным мерам безопасности, продвинутым до фантастических границ. Одной из таких мер был приказ Гитлера № 1 от 13 января 1940 года, который предписывал, чтобы ни один офицер или штаб не знал больше сведений, чем те, что касались его непосредственных обязанностей, и даже эта информация не должна была распространяться, пока этого не потребовал бы успех предприятия. Злоупотребление секретностью режима влияло на все сферы жизни народа и государства, на военные, дипломатические, научные и экономические области. Рундштедт не имел данных, благодаря которым он мог бы проверить информацию Гитлера. Он не имел доступа к лабораториям и результатам их работы. Не было возможности конфиденциально обсудить эти вопросы с теми, кто по-настоящему разбирался во всей ситуации, например с Герингом, Дёницем, Кейтелем или Риббентропом, не говоря уже о том факте, что о любой такой попытке было бы немедленно доложено Гитлеру.

Часто, будучи уже пожилым человеком, Рундштедт не раз пытался уйти из жизни, чтобы освободиться от мучительных угрызений совести. Его угнетало предчувствие того, что ни армии, ни народу не удастся избежать лежащего на них проклятия и что борьбу приходится вести до жестокого конца, и он молил, чтобы такой конец наступил как можно быстрее. Часто спрашивают: почему же он тогда не подал в отставку? Конечно, не «преданность вассала» удерживала его. Он никогда не был приспешником Гитлера. В глубине души он ненавидел этого человека, и его проклятия в адрес фюрера он часто высказывал в весьма жестких выражениях, невзирая на присутствовавших. Он и не держался за свой пост. Все в армии понимали, что Рундштедт, фундаментально скромный и непритязательный, был абсолютно лишен личных амбиций. Однако он чувствовал, что просто уйти домой будет слишком простым решением. Он хотел быть со своими солдатами до последней минуты. Вот почему он оставался с войсками даже после того, как был уволен.

Рундштедт оказался в положении, вероятно, беспрецедентном в истории. То, что ни он, ни какой-либо другой высокопоставленный военачальник не мог найти выход из такой дилеммы, с одной стороны, свидетельствует об их ограниченности и принадлежности к миру солдата, в котором они сознательно или бессознательно искали прибежища. Но с другой стороны, это показывает, как бесконечно трудно было прийти к решению. Давайте надеяться, что военные лидеры других стран никогда не окажутся в такой же ситуации. Лиддел Харт пишет в «Манчестер гардиан» 29 апреля 1942 года: «Я «слепо» критиковал их в своей книге, но я сомневаюсь, чтобы генералы других стран при таких же обстоятельствах могли сделать больше, чтобы сбросить такой режим».

Ремаген

В начале марта 1945 года Кейтель по телефону объявил, что командование должно будет «ответить Гитлеру за продолжающееся отступление на Западном фронте». Я, как начальник штаба у Рундштедта, должен был немедленно прибыть к фюреру. Совещание состоялось в рейхсканцелярии 6 марта и длилось более пяти часов.

Главная точка зрения Гитлера заключалась в том, что пехотные дивизии, каждая в среднем состоявшая из 5000 человек, должны были удержать фронт длиной в пятнадцать километров для каждой при том, что все люди находились бы на огневых позициях и, более того, образовали бы резерв. Однако особый гнев его вызвал рапорт Рундштедта, о котором уже упоминалось, касавшийся истинной ценности Западного вала. Он назвал рапорт «позорной фабрикацией». Враг дрожал перед этим «чудом германской техники». При этом германский офицер зашел так далеко, что стал утверждать, что солдаты предпочитают сражаться на открытом пространстве, чем под защитой бетона.

Вновь и вновь я пытался убедить Гитлера, что нехватка сил требует сокращения линии короткого фронта. В противном случае возникает опасность прорыва. Поэтому командование вновь попросило, чтобы ему позволили оставлять укрепления на свое усмотрение. Возражая на это, Гитлер спрашивал, какие силы могут быть сохранены. На это я мог лишь ответить, что на самом деле вопрос о «сохранении» вообще не стоял. Можно лишь подчеркнуть, что нынешний фронт в его перенапряженном состоянии мог быть прорван в любой момент в результате любых атак союзников. Гитлер, который за словом в карман не лез, ответил, что если нам придется сократить фронт, то враг также способен сделать это, и в таком случае сможет сделать свое превосходство еще более значительным на меньшей территории.

Гитлер почувствовал себя особенно неуютно, когда я упомянул о страданиях гражданского населения, которое от отчаяния уж видело в наших войсках не защитников, а тех, чье присутствие угрожало лишить их того немногого, что еще у них оставалось. Гитлер намеренно избегал обсуждения этого вопроса, даже несмотря на то что я ответил на один из его упреков тем, что «существование за линией фронта» в городах Запада более невозможно из-за царившей там нищеты и бедствий. Только те, кто знаком с атмосферой, в которой это было произнесено, может до конца оценить это замечание.

В конце Гитлер вроде бы убедился, что жесткая манера, в которой велось сражение до сих пор, была более невыполнима. Впрочем, Йодль скептически отнесся к тому, насколько долго продлится его убеждение, и он очень скоро оказался прав. Но все равно, страх прорыва, который я выразил, нашел неожиданно быстрое оправдание.

Как раз на следующий день, 7 марта, американским танкам удалось прорваться через наш фронт в Ремагене, где в их руки попал неповрежденным железнодорожный мост через Рейн. И сразу же враг подтянул подкрепления и построил плацдарм на восточном берегу, который с каждым часом увеличивался. Как же это произошло? Объяснение простое. Как эластичная лента под избыточным напряжением больше не растягивается, а рвется, так же и тонкая линия, которой был сейчас подобен германский фронт, была разорвана на части. И поскольку в тылу не было резервов, враг сумел беспрепятственно прорваться к мосту. Это правда, что он был подготовлен к уничтожению, но по той или иной причине саперы-резервисты, люди старше сорока лет, не смогли взорвать его. Противотанковые орудия, которые могли бы остановить технику врага на мосту, либо оказались не под рукой, либо не сумели вовремя открыть стрельбу, а войска были недостаточно сильны, чтобы отбросить врага на восточный берег. Естественно, Модель сделал все, что было в его силах, чтобы стиснуть плацдарм концентрированными контратаками, однако он был в невыгодном положении, потому что враг мог подтянуть войска быстрее. Поэтому с самого начала германская сторона имела мало шансов на победу в забеге на Ремаген. Все попытки уничтожить мост позднее, посредством атак бомбардировщиков или «людей-лягушек» из флота, которые применяли мины, не увенчались успехом.

И вновь ставка Гитлера начала искать виноватых. Кто не выполнил свой долг, высшее командование или люди, ответственные за это на месте? Командующие Западным фронтом сомневались, что помимо череды случайностей мост был потерян из-за бессмысленного растяжения фронта. Однако это перекладывало вину на ОКВ, а Гитлер никогда не признавал собственные ошибки. Кейтель уже сказал мне, когда мы встретились на конференции 6 марта, что Гитлер давно уже недоволен «вялой» дисциплиной на Западе. Теперь Гитлер решил выяснить, кто виноват, и наказать виновных его же собственными средствами. Не дожидаясь результатов расследования, проведенных Кессельрингом и Моделем, он назначил специальный подвижный трибунал Западного фронта под командованием одного из немногих фанатичных национал-социалистов, которые нашлись среди офицерского корпуса. Это был генерал-лейтенант Хюбнер, который в глазах Гитлера обладал надежностью, недостающей у командующих. Хюбнер подчинялся непосредственно Гитлеру и был наделен широкой властью, большей, чем когда-либо имели судебные органы в германской армии. Он мог не только подвергнуть солдата любого ранга военному трибуналу, но и подтвердить собственное суждение и казнить виновного без промедления. Его позиция была чудовищной с точки зрения правосудия.

Специальный трибунал на Западе не разочаровал Гитлера. Он приговорил нескольких офицеров к смерти за «трусость» или «нарушение долга», и затем их быстро расстреляли. В первый раз командование на Западе услышало о таких приговорах и их исполнении из ежедневного рапорта вермахта. Эти несчастные, которым, может, на самом деле не хватало инициативы, были жертвами требований Гитлера, чтобы таким примером в войсках поднять мужество через страх. Даже несмотря на то, что Хюбнер, возможно, действовал по убеждению, это остается позором для того, кто носил униформу армии и был при этом готов таким образом исполнить волю диктатора.

После того как враг пересек широким фронтом Рейн, из-за нехватки людей и снаряжения сопротивление немцев становилось все слабее и слабее. Последние несколько недель прошли в отчаянии и в летаргическом ожидании конца.

Группа армий «Б», отрезанная Монтгомери на Нижнем Рейне и американцами на Среднем Рейне, 25 марта была окружена в так называемом Рурском котле. Ее сопротивление прекратилось 10 апреля. Фельдмаршал Модель застрелился. Северная группа армий «X» была передана под заново созданное командование на северо-западе, но канадцы вытеснили ее из Голландии, и части отошли в Северо-Западную Германию. У командования на Западе, таким образом, осталось всего три из семи армий, которые еще оставались в его распоряжении; они более или менее соответствовали южной группе армий «Г». С этими слабыми силами она отступала через Гарц и Тюрингенский лес в Баварию и в Тироль. Между тем ОКВ настолько неадекватно оценивало ситуацию, что в середине апреля отказалось подчинить войска резервной армии к югу от Дуная командованию на Западе, «потому что эти соединения были необходимы как ядро новых формирований». Примерно в это время Гитлер вознамерился окончательно закрепиться в Альпийском редуте. До сих пор мы об этом слышали только по союзническому радио. Никто всерьез не воспринял этот план. В сотрудничестве со Шпеером Кессельринг сумел предотвратить выполнение гитлеровского приказа «о выжженной земле» от 19 марта, потому что «выжженная земля» по советскому образцу могла лишь привести к многолетнему ущербу, особенно в Руре. Кессельринг также отменил приказ, изданный совместно Кейтелем и Борманом о том, чтобы защищать каждый город и деревню, и при этом распорядился, чтобы позиционные сражения велись за пределами их границ. 5 мая войска, оставшиеся у командования на Западе, сложили оружие. Они последовали примеру группы армий в Италии и прекратили сопротивление, которое было лишено всяческого смысла с падением Восточного фронта и для продолжения которого не было ни места, ни оружия, ни снаряжения. Оставалось поразительно мало военного снаряжения, которое следовало передать американцам. Насколько я помню, группа армий «Г» имела в своем распоряжении только сорок танков и сто или двести орудий, которые пришлось сдать. Кессельринг тут же был взят в плен. Его войска, вместе с некоторыми подразделениями, которым удалось избежать пленения русскими или югославами, собрались в Верхней Баварии и Вюртемберге и были затем распущены. К началу июля 1945 года около 6000 человек были освобождены. Генералы, офицеры Генерального штаба и все члены ваффен СС попали в плен, который длился для них более двух с половиной лет.

Глава 8

ВЗГЛЯД С ДРУГОЙ СТОРОНЫ

При недостатке информации о том, что происходило «там, наверху», за сценой, я могу рассуждать о разных условиях, при которых велась война со стороны союзников и немцев лишь в общих чертах. Я не стану впадать в ошибку и предполагать, что «с другой стороны холма» все было совершенно.

Способы ведения войны конечно же отличались на противоположных сторонах и уже были рассмотрены в главе шестой, где мы обсуждали Итальянский театр военных действий. Фундаментальное отличие заключалось в численном преимуществе и снаряжении, которым располагал наш противник. После вступления в войну Соединенных Штатов баланс сил резко склонился в сторону врага. Военного потенциала США было достаточно не только для того, чтобы увеличить дефицит сил немецкой армии на Африканском, Итальянском и Западном театрах военных действий, но и укреплять материальную часть русской армии. Значение этой помощи невозможно переоценить, и кажется вполне допустимым, что Россия вряд ли могла бы перейти к наступлению без нее[46].

Дальнейшее решающее отличие лежало в превосходстве британцев и американцев на суше и на море, которое стало практически полным после 1943 года. Из-за этого мы не могли найти способ существенно задерживать продвижение врага, не говоря уж о том, чтобы помешать ему перевозить на судах людей и снаряжение из Америки в Европу или предотвращать операции по высадке союзников. В целом превосходство врага в воздухе было более решающим, чем общее численное превосходство его сражающихся солдат. Воздушные флоты западных союзников более существенно нарушили равновесие сил, чем неисчерпаемые массы русских солдат.

Из-за этого преимущества союзников была резко сокращена возможность Германии использовать свои линии коммуникаций для перемещения больших групп войск с Востока на Запад и обратно, по мере их потребностей. Какой смысл в хорошо развитой железнодорожной сети, если метко нацеленные бомбы на какой-нибудь виадук могли на несколько дней, а то и недель вывести его из строя? Инциденты, подобные этому, опрокидывали все расчеты, в том числе расписания движения. В 1914–1918 годах можно было рассчитать в пределах часа, сколько времени потребуется, чтобы совершить железнодорожные переброски, даже на весьма отдаленные расстояния. Теперь это исключалось. Каждое предсказание продолжительности движения войск теперь заканчивалось следующей оговоркой: «Если не будет разрыва линии, вызванной воздушной атакой противника». С 1943 года и далее время, которое требовалось на перемещение войск, больше не зависело только от нашей организованности, но также, и чаще всего, от действий вражеских воздушных сил. Бомбовые атаки и в некоторых местах деятельность партизан срывали графики движения, иногда во много раз увеличивая время, необходимое для передвижения. Например, еще в 1943 году перевозка пехотной дивизии с Восточного фронта в Италию заняла по крайней мере четыре недели в среднем, вместо обычных десяти дней.

После потери Северной Африки и еще больше после капитуляции Италии война для немцев утратила характер сражения на внешних линиях. Вместо этого мы оказались в громадной осажденной крепости, границы которой стали неудобно маленькими после поражений на Востоке осенью 1944 года и после успешного вторжения в Нормандию. Это сужение позволило союзникам усилить интенсивность своей воздушной войны, и, по мере того как атаки становились все чаще, обучение и снаряжение люфтваффе неизбежно ухудшались.

Кроме того, союзники располагали дополнительным очень важным преимуществом: скоординированным руководством. Вряд ли можно сказать, что таковое существовало у Германии и ее сателлитов даже перед изменой Италии в 1943 году. Европейские сателлиты мало что могли внести в такое равновесие. Дискуссии между германским Верховным командованием и их союзниками почти полностью ограничивались тем, до какой степени оказывать помощь союзникам, которую могли бы обеспечить немцы, и оказывать ли помощь вообще. Не было продолжительных контактов с Японией, и не было никаких соглашений о продолжительных совместных предприятиях. Старый закон конфедеративного ведения войны состоит в долгосрочной перспективе, в том, что слабые союзники становятся в большей степени препятствием, нежели подмогой. Помощь, которая требуется для того, чтобы поддержать их марку, иногда требует мер, которые разрушают широкую стратегию войны и приводят к распылению сил. Слабость союзника оказывает сильное влияние, но только, разумеется, негативное. У Германии сильных союзников не было.

Совсем иными были условия союзников, насколько об этом можно судить со стороны. Для начала три могущественные нации, полностью поддерживаемые своим народом, стояли на одной стороне и опровергли успокоительную ложь Геббельса, что сильный сильнее всех в одиночку. Союзники могли поддерживать слабые государства без особых для себя трудностей. Постоянные конференции между британскими и американскими офицерами и различные встречи «Большой тройки» свидетельствуют о том, что были сделаны большие усилия для подобного сотрудничества. Так, в Средиземном море американские войска подчинялись британскому командованию, в то время как отношения в Западной Европе были обратными.

Впрочем, полного единства оказалось достичь невозможно ни с русскими, ни между британцами и американцами. План Черчилля состоял в том, чтобы открыть второй фронт в Юго-Восточной Европе, вместо того чтобы сделать это на Западе. Сегодня вполне можно понять, почему Сталин сопротивлялся этому предложению, даже несмотря на то что это был самый быстрый способ принести ему облегчение, о чем он часто просил. Но еще труднее понять, почему против этого также возражали США. Германия не могла ни серьезно помешать, ни предотвратить приготовление и исполнение этого вторжения в Греции или на территории Истрии, то есть в Адриатике. И можно принять на веру, что план Черчилля положил бы конец войне гораздо раньше.

Я уже показывал в главах пятой, шестой и седьмой, что шансы более ранней победы союзников были упущены их методичными процедурами, медлительностью и неумением воспользоваться стратегическими возможностями в Африке, Италии и на Западе. С другой стороны, мы теперь знаем, что это были политические решения на Ялтинской конференции, которые заставили их упустить возможность захвата Берлина раньше, чем туда добрались русские.

Единая система командования союзников – предмет особой зависти германских генералов. Под управлением их главнокомандующего театром военных действий были все три рода войск. Фельдмаршал Александер и генерал Эйзенхауэр не соглашались и именоваться главнокомандующими, но, в сущности, они таковыми являлись. Насколько же трудна была участь большинства главнокомандующих германскими группами армий или театром военных действий. Им разрешалось давать прямые указания флоту, люфтваффе, полиции и военной администрации только в случае «опасного промедления», то есть в исключительных обстоятельствах. Такая ситуация отражала хаотичную систему правления в национал-социалистическом унитарном государстве, которое было построено так, чтобы была лишь одна партия и власть диктатора не имела соперников. Западные демократии по контрасту с этим находили возможность устанавливать четкие границы власти там, где это было необходимо. В германском «Государстве вождя» каждому приходилось работать в путах, которыми сковывал их человек, прислушивавшийся только к собственному голосу и который привел свой народ – посредством многих случайных побед – к окончательному разгрому.

Глава 9

МИР ИЛИ ВОЙНА?

Эта книга конечно же не является попыткой доказать, что при лучшем руководстве Германия могла бы выиграть Вторую мировую войну. Нет ничего более далекого от моих намерений. Никто не может сознательно выдвигать такой тезис. Поражение Германии в 1945 году было полным. Эта война была проиграна на всех фронтах еще до того, как она началась, и политически и из-за ненависти, которую вызывал Гитлер у наших соседей. Она не могла быть выиграна и с военной точки зрения из-за сокрушительного преимущества общей силы противника, которое стало еще более существенным из-за слабости Германии в воздухе и на море. Следовательно, это было не просто собранием ошибок, совершенных дилетантом-лидером, которое привело к поражению, и не «предательством» генералов. Причины поражения лежат глубже.

Я просто пытался прояснить психологическую и военную ситуацию в германской армии Третьего рейха и также хотел пролить свет на ход боев на Западном, Африканском и Итальянском театрах военных действий.

Совершенно бесполезно спекулировать на тему, как и до какой степени поражение германцев можно было бы смягчить более умеренным руководством страной и наличием адекватного влияния экспертов. Такие соображения можно легко опровергнуть. Единственно верно то, что страшные потери, которые мы пережили, были ненужными и напрасными.

Около ста двадцати лет назад Карл фон Клаузевиц изложил свои прославленные законы, касающиеся отношений между политическими властями и военным руководством. Несмотря на то что их многие неправильно поняли и они часто применялись неправильно, эти законы справедливы и сегодня. По-прежнему политические намерения часто в конечном итоге выливаются в войну. Война была и остается «инструментом политики», и это определяет роль солдата как второстепенную. Вооруженные силы являются «исполнительным органом» политики, и не они ее определяют. Именно политические власти решают, быть войне или миру. Вооруженные силы остаются «служанкой политики», ответственной за подготовку и обеспечение обороны страны. Государственный деятель говорит солдату, какие меры предосторожности следует принять в случае, если применение военной силы становится неизбежным из-за направления развития политических событий. Именно государственный деятель решает, нужно ли использовать вооруженные силы для защиты родины, для выполнения обязательств по договору или по какой-либо иной причине.

Страдания и жертвы Второй мировой войны породили сильное стремление к миру среди всех народов. Ни один ответственный человек не может желать войны, которая при быстром развитии технических средств станет еще более страшной, более разрушительной, чем недавние воздушные налеты на Германию. Война распространится по всему миру, превратится в битву двух полушарий. И даже океаны не смогут защитить людей от ужасов войны. При новом большом конфликте «тотальная война» станет реальностью, и никто не сможет избежать ее жестокой хватки. Мысль об атомной бомбе и еще более страшном оружии угнетает умы людей, как кошмар. В каждом сердце растет стремление к долговечному миру. Среди молодых людей нет больше веры в националистический ход мыслей, который правил до сих пор. Его место занял космополитизм, идеал для мирового гражданства. Все признают, как желанно учреждение Соединенных Штатов Европы или даже мирового правительства, чтобы в будущем стали невозможны разногласия, могущие привести к войне. Пацифизм все больше овладевает общественным настроением, особенно в Германии. Право сознательного возражения против военной службы нарастает с все увеличивающейся настойчивостью и уже пустило корни в конституции Западной Германии. Общественное мнение во всех странах яростно сопротивляется военным расходам.

Почему невозможно полностью покончить с войной в будущем? Этот вопрос сегодня задают вновь и вновь. Почему человечество не должно раз и навсегда извлечь урок из истории? И все же в то время, как люди придерживаются «политического» или «биологического» взгляда[47] на войну, кажется, что мало надежды на то, что уже близко то время, когда война навсегда будет поставлена вне закона. События начиная с 1945 года поддерживают это мрачное заключение. Тем не менее, несмотря на то что страшные лики войны, возможно, еще не полностью искоренены, кажется вероятным, что при определенных обстоятельствах можно предотвратить отдельные военные конфликты. Вот почему необходимо прилагать все усилия, чтобы улаживать всяческие конфликты, как только появятся первые опасные его признаки.

Германия лежит между Востоком и Западом. Мы – ничья территория, приграничный район. Сравнение с зерном между двумя жерновами с готовностью приходит на ум. По одной только этой причине никто не может бояться войны сильнее, чем в нашем искалеченном отечестве, все еще кровоточащем тысячью ран. Ни в одном сердце проклятия в адрес войны не звучат более искренне и не опираются на более страшный опыт, чем у немцев. И немец больше не хочет перевооружаться. И на самом деле он не такой уж воинственный, как об этом часто упоминают[48].

Даже если новая война разразится за пределами нашей страны, ее косвенные эффекты могут быть ужасающими. Лучше даже не пытаться воображать себе последствия. На чем же мы должны основывать наши надежды, видя, что полное устранение войны еще слишком далеко? На нейтралитете нашей территории? Если уж разразится яростная война, то вряд ли можно будет надолго удержаться от нее мирными соглашениями, какими бы искренними ни были наши намерения в момент подписания договора. Или на всеобщем и радикальном разоружении? Вне сомнения, это было бы лучшей гарантией избежать новой и гораздо более страшной катастрофы. Достижение этого является благороднейшей целью, к которой должны прийти все государственные деятели мира, вняв уроку истории Германии в последние десять лет.

Приложение I

ХРОНИКА СОБЫТИЙ

1919

28 июня – в Германии отменена согласно условиям Версальского договора всеобщая воинская повинность

Лето – начало введения временных оборонительных войск

1920

13 марта – Капповский путч

17 марта – генерал фон Зект назначается главой армейского директората

1921

1 января – образование 100-тысячной армии

9 ноября – гитлеровский путч в Мюнхене

1926

Сентябрь – Германию принимают в Лигу Наций

3 октября – генерал-полковника фон Зекта сменяет генерал Хейе

1928

3 декабря – Гитлер запрещает всем членам нацистской партии устанавливать отношения с вооруженными силами

27 августа – заключение пакта Келлога – Бриана о предотвращении войны

1930

Сентябрь – «ульмский процесс» перед судом рейха

1 ноября – генерал фон Хаммерштейн назначается главой армейского директората

1933

1 октября – генерал Бек становится шефом войскового кабинета

14 октября – Гитлер объявляет о выходе Германии из Лиги Наций после провала переговоров по разоружению

1934

Начало перевооружения армии и учреждение люфтваффе

1 февраля – генерал фон Фрич становится главой армейского директората

30 июня – путч Рёма

8 августа – смерть Гинденбурга. Гитлер становится фюрером и рейхсканцлером и, таким образом, Верховным главнокомандующим вооруженными силами

1935

16 марта – снова вводится общая воинская повинность

1 октября – создание первого плана развертывания с 1914 года

1936

7 марта – ввод подразделений армии и люфтваффе в демилитаризованную Рейнскую зону; начало строительства укреплений на франко-германской границе

1938

4 февраля – отставка Бломберга; Гитлер назначает себя главнокомандующим вермахтом, а Кейтеля – шефом ОКВ. Отставка Фрича и других высших армейских командующих; Браухич становится главнокомандующим армией

8 марта – первые указания, данные армейским военачальникам о намерении вступить в Австрию

13 марта – вступление в Австрию

Май – Гитлер приказывает ускорить возведение Западного вала под управлением Тодта

Август – Бек увольняется с поста начальника Генерального штаба, и его заменяют генералом Гальдером

28 сентября – день, когда Гитлер в первый раз заявил о вводе войск в Чехословакию

29 сентября – конференция четырех государств в Мюнхене приходит к соглашению, что немецкоговорящие области Судет должны быть включены в Германию

2 октября – начинается ввод германских войск в Судеты

Зима – упразднение части ответственности Генерального штаба

1939

16 марта – вход в оставшуюся часть Чехословакии

28 мая – итало-германский пакт

12 августа – конференция Гитлера с Чиано в Зальцбурге

22 августа – речь Гитлера перед главнокомандующими в Берхтесгадене

23 августа – заключен десятилетний немецко-советский пакт о ненападении

25 августа – отдан первый приказ Гитлера о вторжении в Польшу

26 августа – начало мобилизации в Германии

1 сентября – начало кампании против Польши

3 сентября – Великобритания и Франция в состоянии войны с Германией

17 сентября – русские войска вступают в Польшу

26 сентября – капитуляция Варшавы

27 сентября – Гитлер сообщает высшим военачальникам о своем намерении напасть на Запад

Конец сентября – начало переброски армии из Польши на Запад

Начало октября – вторая конференция Гитлера с командующими вермахтом насчет планов наступления

5 ноября – Браухич предупреждает Гитлера об опасности чересчур поспешных действий на Западе

12 ноября – Гитлер назначает первую дату начала атаки на Западе

23 ноября – Гитлер упрекает армейских командующих за их «реакционное мировоззрение», отклоняется прошение об отставке Браухича

1940

11 января – германский связной самолет, на борту которого были приказы о развертывании, заставляют сделать вынужденную посадку в Бельгии

13 января – Гитлер издает директиву № 1 о правилах секретности

Февраль – издание нового плана кампании на Западе

9 мая – западные армии получают приказ о нападении

10 мая – начало германского наступления

15 мая – капитуляция голландской армии

28 мая – капитуляция бельгийской армии

Конец мая – британские экспедиционные войска под угрозой уничтожения

5 июня – начало второй фазы Западной кампании

9 июня – Атака через Эну

10 июня – Италия вступает в войну на стороне Германии

14 июня – оккупация Парижа

17 июня – маршал Петен запрашивает о условиях перемирия

22 июня – подписание франко-германского перемирия в Компьене

25 июня – прекращение огня на Западе

Конец июня – Гитлер приказывает начать приготовления к возможной высадке в Англии

4 июля – бомбардировка французского флота у Мерс-эль-Кебире британским флотом

19 июля – Гитлер произносит речь в рейхстаге

Август – начало воздушной войны против Англии

24–26 августа – дата первого вторжения в Англию

22–24 сентября – дата второго вторжения в Англию

Сентябрь – итальянское наступление на Египет

27 сентября – военный пакт между Германией, Италией и Японией

Октябрь – ответственность за снаряжение доверена министру Тодту (позднее Шпееру). Гитлер оставляет намерения вторжения в Англию. Гитлер встречается с Франко в Хендайе и с Петеном в Монтуаре

31 октября – атака итальянцев на Грецию

9 декабря – первое наступление Британии в Северной Африке

1941

1 января – Тобрук в руках британцев

Январь – германский воздушный корпус переводится на Сицилию; начало германских воздушных налетов на Мальту

11 февраля – первая высадка германских войск в Триполи под командованием Роммеля

31 марта – первое наступление Роммеля в Северной Африке

4 апреля – Роммель берет Бенгази

6 апреля – начало Балканской кампании

8 апреля – германские и итальянские войска осаждают Тобрук

9 апреля – Роммель завоевывает Бардию

2 мая – восстание в Ираке

22 июня – второе британское наступление в Северной Африке. Оборонительное сражение при Саллуме. Начало германского нападения на Россию

Июнь – июль – оккупация Сирии британскими войсками

16 октября – начало двухмесячной приостановки поставок снаряжения морским путем германским и итальянским войскам в Северной Африке

8 ноября – третье британское наступление в Северной Африке

6 декабря – Тобрук освобождается британцами

7 декабря – японская атака на Пёрл-Харбор. Браухич подал прошение об отставке

11 декабря – Германия объявляет войну США

19 декабря – Гитлер освобождает Браухича и принимает на себя командование армией

Декабрь – Гитлер запрещает генералам предъявлять просьбы об отступлении

1942

21 января – второе наступление Роммеля

30 января – Роммель входит в Бенгази

Февраль – начало тяжелых воздушных налетов на Мальту

4 февраля – Роммель занимает Дерну

26 мая – третье наступление Роммеля

12 июня – взят Бир-эль-Хакейм

21 июня – захват Тобрука и Севастополя

Начало июля – Роммель добирается до Эль-Аламейна

Июль – Гитлер возобновляет директиву № 1 о секретности

30 августа – Роммель начинает четвертое наступление, которое проваливается из-за нехватки бензина

24 сентября – Гальдер уволен. Генерал Цейтцлер становится начальником Генерального штаба армии

23 октября – четвертое наступление британцев

28 октября – Гитлер издает приказ о подразделениях спецназначения

3 ноября – Роммель начинает отступление из Эль-Аламейна

8 ноября – союзники высаживаются во французской Северной Африке

14–21 января – конференция в Касабланке; объявление формулы о «безоговорочной капитуляции»

Январь – вся Ливия потеряна; остатки армии Роммеля достигают позиции Марет

Конец февраля – начало беспрецедентного по масштабам британского и американского воздушного наступления против Германии

Март – последние большие успехи войны подводных лодок

9 марта – Роммель возвращается в Европу по приказу Гитлера

13 мая – завершение сражения в Тунисе

9 июля – высадка союзников на Сицилии

19 июля – последняя встреча Гитлера с Муссолини перед падением последнего; первый воздушный налет на Рим

25 июля – Муссолини арестован; падение фашистского режима в Италии

6 августа – последние переговоры между германским и итальянским министрами иностранных дел

13 августа – германские войска эвакуируются с Сицилии

15 августа – последние военные переговоры между представителями германского и итальянского высшего командования (Йодль и Роатта)

16 августа – отъезд итальянского представителя в Лиссабон на мирные переговоры с союзниками

3 сентября – высадка англичан на территорию Италии

8 сентября – объявление капитуляции Италии, подписанное 3 сентября

9 сентября – высадка союзников в Салерно

12 сентября – освобождение Муссолини; Рим в руках немцев

9 ноября – Гитлер объявляет «тотальную войну»

21 ноября – фельдмаршал Кессельринг принимает командование всей Италией

Январь – введение офицерского национал-социалистического контроля. Гитлер повторяет свой запрет на просьбы высших офицеров об отступлении

22 января – высадка союзников у Анцио – Неттуно

24 февраля – германская контратака у Анцио – Неттуно не принесла решительного успеха

11 мая – начало большого наступления союзников у Кассино

24 мая – наступление союзников с плацдарма Анцио

5 июня – Рим в руках союзников

6 июня – начало вторжения союзников в Нормандию

5 июля – фельдмаршал фон Рундштедт освобожден с поста командующего Западным фронтом, его сменил фельдмаршал фон Клюге

20 июля – провалившееся покушение на жизнь Гитлера. Генерал Цейтцлер отправлен в отставку. Генерал-полковнику Гудериану поручена должность начальника Генерального штаба армии

15 августа – высадка американцев в Южной Франции

19 августа – группа армий «Г» начинает отступать с юга Франции

5 сентября – фельдмаршал фон Рундштедт вновь принимает командование на Западе

Октябрь – Ахен, первый германский город, который попал в руки союзников

14 октября – смерть Роммеля

24 октября – первые указания, данные командующим на Западе о планируемом наступлении в Арденнах

2 декабря – Гиммлер становится главнокомандующим на Верхнем Рейне

10 декабря – конец четвертого оборонительного сражения вокруг Ахена

16 декабря – начало наступления в Арденнах

20 декабря – Германия наносит удар к востоку от Динана

Конец декабря – группа армий «Б» отходит на исходные позиции

30 декабря – начало германского наступления в Северных Вогезах

1945

12 января – большое наступление русских с баранувского плацдарма

18 января – начало движения дивизий с Запада на Восток

7 марта – мост у Ремагена в руках американцев

10 марта – фельдмаршал фон Рундштедт заменен фельдмаршалом Кессельрингом в качестве Верховного главнокомандующего западной армией

19 марта – Гитлер издает приказ о «выжженной земле»

23 марта – потеряна вся область Западного Рейна

25 марта – американские войска завоевывают еще плацдармы над Рейном. Группа армий «Б» окружена в Руре

Конец марта – генерал-полковник Гудериан уволен

9 апреля – весеннее наступление союзников в Италии

10 апреля – группа армий «Б» прекращает сопротивление

22 апреля – Гитлер принимает решение остаться в Берлине

23 апреля – прорыв союзников на реке По в Италии

30 апреля – смерть Гитлера

2 мая – капитуляция германских войск в Италии

5 мая – капитуляция войск в Южной Германии и в Австрии

8 мая – полночь: безоговорочная капитуляция германского вермахта вступает в силу

1 июля – начальник американского Генерального штаба генерал Маршалл докладывает президенту Трумэну, что не существовало общего плана действий между германским Генеральным штабом и нацистской партией

Приложение II

ДОЛЖНОСТИ, ЗАНИМАЕМЫЕ АВТОРОМ В РАССМАТРИВАЕМЫЙ ПЕРИОД ВРЕМЕНИ

1 октября 1932 – 30 июня 1935 – военная академия

1 августа 1935 – 9 ноября 1938 – в оперативном отделе Генерального штаба армии

10 ноября 1938 – 25 августа 1939 – служба в войсках

26 августа 1939 – 4 марта 1940 – первый офицер Генерального штаба дивизии на Западе

1 августа 1940 – 14 июня 1941 – член франко-германской комиссии по перемирию

15 июня 1941 – 5 октября 1942 – первый офицер Генерального штаба танковой группы, позднее танковой армии в Африке

6 октября 1942 – 6 декабря 1942 – начальник Генерального штаба итало-германской танковой армии в Африке

7 декабря 1942 – 31 декабря 1942 – командующий 164-й легкой африканской дивизией

1 января 1943 – 31 января 1943 – в резервной армии в Германии

1 февраля 1943 – 14 июня 1943 – начальник оперативного отдела германского главнокомандующего на Юге при итальянском Верховном командовании

15 июня 1943 – 20 ноября 1943 – начальник штаба у главнокомандующего на Юге

21 ноября 1943 – 25 мая 1944 – начальник штаба у главнокомандующего на Юго-Западе (Верховное командование группой армий «Ц»)

9 сентября 1944 – май 1945 – начальник штаба главнокомандующего на Западе