/ Language: Русский / Genre:nonf_biography / Series: Биографии великих. Неожиданный ракурс

Раневская, что вы себе позволяете?!

Збигнев Войцеховский

Эта книга заметно отличается от всего, что было написано о Фаине Раневской раньше. Книга не претендует на истину в конечной инстанции, однако образ великой актрисы, созданный автором, впечатляет необыкновенной естественностью, «живостью» и правдоподобностью. Раневская представляется читателю по-настоящему одаренным человеком, тонко чувствующим несправедливость и достоинства нашего бытия, убогость и духовное богатство людей; она представляется человеком, обладающим жестким, критическим взглядом на мир и явления. Но вместе с тем эта книга создает образ застенчивой, некрасивой, очень совестливой женщины, с которой судьба обходилась не всегда ласково и справедливо…

Збигнев Войцеховский

Раневская, что вы себе позволяете?!

Эта книга — о необычном человеке. Скажу больше: об одном из самых необычных. И еще больше — о самой необыкновенной актрисе бывшего Советского Союза. Уникальной актрисе.

Споры о Фаине Георгиевне Раневской не прекращаются и по сей день. Одни считают ее излишне грубой, где-то даже вульгарной, другие же находят в ней тонкий юмор, незаурядный талант острослова, умение увидеть смешное и нелепое во всех привычных вещах. Одни видят ее далеко не моделью, скептически оценивая ее внешнюю красоту, в особенности намекая на большой нос и достаточно ярко выраженные семитские черты. Другие же говорят об одухотворенном лице, пронзительном живом взгляде, светящихся глазах, которые, как известно, — зеркало души. Одни упрекают ее в том, что она была обласкана той системой, в которой жила, имела немало наград, играла роли коммунисток, «перекованный соцэлемент», а другие рассказывают о ее смелости, о способности говорить правду и высказывать свою критическую точку зрения в любых условиях. Но и первые, и вторые сходятся в одном: она была талантливой актрисой. Созданные ею образы до сих пор поражают истинных ценителей кино и театра. Поэтому мы построим книгу о ней тоже не обычно, не традиционно. В самом начале попробуем ответить на вопросы: кто же она такая — наша героиня? Как она могла жить в то время в той стране? Почему она была такой, какой была?

Глава 1

Кто же Вы, Фаина Раневская?

1. «ПионЭры, возьмитесь за руки и идите в жопу!»

Вы, дорогие читатели, наверняка ожидали увидеть название первой главы книги в виде чего-то привычного, скажем: «Безбедное детство». А первыми строками должны были бы идти слова о том, когда и в каком месте родилась наша героиня.

Вы ведь знаете, кому принадлежит эта фраза? Интересно, что только единицы актеров, вошедших в мировую историю, узнаются не столько по своим сыгранным ролям, не столько по фильмам, а именно по фразам, репликам. И редчайший случай, когда такие фразы сказаны не со сцены, не в фильме, а в быту.

Фаина Георгиевна Раневская — это именно тот случай. Фраза, которой я осмеливаюсь назвать первую главу книги о Раневской, принадлежит ей.

Здесь, в одной этой фразе — вся Фаина Раневская, ее суть, ее мировосприятие, ее отношение к окружающему ее миру. Здесь Фаина Раневская раскрывает себя не как актрису, но как человека. И начать эту книгу мне бы хотелось именно с этого: попытаться вначале понять, что это за человек, определить ее самые главные черты, глубину ее внутреннего мира. И заодно — рассказать хоть вскользь о тех условиях, в которых она жила. Ведь жизнь этой женщины — это целая эпоха! Она играла в театре и снималась в фильмах при Ленине, Сталине, Хрущеве, Брежневе! Это кажется невероятным, но это так.

Сохранились многие сотни высказываний Фаины Раневской. И, надо заметить, этот список цитат растет. За далью лет уже трудно сказать, что она говорила на самом деле, что ей приписано. С легендарными личностями так бывает всегда: они становятся обладателями не только своего ума и своих слов, но и народного творчества, устного фольклора, анекдотов. Человечество стремится придать своему кумиру новые штришки, которые подчеркнули бы его ум, острословие, неординарность мышления…

Но из всех фраз я выбрал именно эту. И не только потому, что эта фраза точно принадлежит Раневской.

Сегодня известно, что эту фразу Раневская произносила дважды. Один раз это произошло на улице, и фраза прозвучала как ответ окружившим ее детям, которые, не смолкая, кричали актрисе: «Муля, не нервируй меня». Правда, звучит она в этом случае короче, без очень характерной вставки «возьмитесь за руки».

Во втором случае Фаина Раневская так ответила тимуровцам, пришедшим в ее дом.

Тут надо бы чуточку пояснить: кто такие тимуровцы и чего ради они пришли к уже постаревшей тогда Фаине Раневской. Уверен, часть наших читателей уже не совсем точно представляет себе всю сущность тимуровского движения — прошло немало лет.

Аркадий Гайдар, советский писатель, остался в литературе благодаря одной своей повести «Тимур и его команда». Кратко о содержании повести: время Гражданской войны, взрослое мужское население воюет. Женщины, старики и дети находятся где-то в крупном дачном поселке. Оставшиеся 10–13-летние дети красных командиров создают тайную группу поддержки стариков и одиноких и творят свои красивые и нужные дела ночью, тайно от всех. Дрова там складывают, козу разыскивают… А еще они воюют (почти как взрослые) с нехорошими ребятами. Нехорошие ребята нехорошие потому, что лазают по яблоки в чужие сады. Вредители, в общем. Хороших ребят возглавляет очень правильный мальчик по имени Тимур. Хорошие, конечно же, побеждают нехороших.

Нормальная такая детская повесть. С точки зрения идеологической и воспитательной роли — с огромным потенциалом. И посему была включена в школьную программу по литературе. К времени правления Леонида Ильича Брежнева, когда уже в СССР якобы был построен развитой социализм, повесть положили в основу нового проекта воспитания детей и подростков. Так возникло тимуровское движение. Во всех классах пионерского возраста создавались совсем не тайные, а явные тимуровские отряды, которые обязаны были совершать добрые дела. Все «дела» тщательно протоколировались, подводились итоги. Например, отряд в конце месяца перед всей пионерской дружиной школы отчитывался: «Переведено старушек через дорогу — 18 штук; поднесено сумок — 22; наколото дров — два вагона…» — и далее в таком вот пионерском духе. В то время в больших городах России можно было видеть мечущихся по улицам и дворам пионеров в поисках «добрых дел». Иной раз они целой толпой набегали на какую-нибудь одинокую старушку со своей небольшой сумочкой, хватали эту сумку и гордо несли, несмотря на то что старушка отчаянно пыталась вернуть свое имущество обратно.

Старушек на всех не хватало… Тогда возникла идея «окружить теплом и заботой» всех одиноких. Ну, не всех — пионеров не хватит, так хотя бы известных. Опять же, без приглашения и договоренности, толпа пионеров влетала в дом и требовала дать им какие-то поручения: сходить в аптеку, в булочную за хлебом, за молоком, убрать в комнате.

О тимуровском движении снимали фильмы, писали в газетах, рассказывали на радио. В общем и целом этот вроде бы и неплохой проект стал в итоге грандиозной показухой. Конечно, были среди тимуровцев поначалу и ребята нормальные, были и отряды вполне приличные, но идеологи строительства коммунизма довели ситуацию до полного абсурда, и нормальное дело было превращено в очень плохой спектакль. Впрочем, как все в той стране под названием СССР, где не жили — играли роли счастливых строителей коммунизма.

И вот однажды к Фаине Раневской настойчиво постучали. Когда она вышла, ее встретил бодрый пионерско-тимуровский отряд, командир которого поставленным голосом громко доложил: к одинокой старушке прибыл тимуровский отряд для выполнения добрых дел, а именно: взятия над ней, Раневской, известной актрисой, шефства.

Вот тогда Фаина Георгиевна и сказала своим всеми уже узнаваемым голосом:

— Пионэры, возьмитесь за руки и идите в жопу!

Раневская могла прощать людям многое, почти все, но никогда не прощала плохой игры, фальши, бесталанности. Она, как никто другой, воспринимала всю систему советского государства как срежиссированный спектакль, она знала, что делается за кулисами этого театра, она видела многочисленные ниточки в руках кукловодов. Она смирилась с окружением, но ее смирение не означало, что она готова принять участие в этой бесталанной игре. Нет-нет, Фаина Раневская не была антисоветчицей, она была очень далека от политики, ее жизнью был только театр, и больше ничто не могло ее волновать. Но в жизни играть роль счастливой от проявленной тимуровцами заботы бабушки она бы никогда не стала. И подыгрывать не смогла бы.

То, что Фаина Раневская видела все и все понимала в советской действительности, бесспорно. В связи с этим вспоминается такой эпизод.

В 1949 году снимается драма по пьесе Сергея Михалкова «У них есть Родина». В фильме рассказывалось о сиротском приюте, который находился после окончания войны на территории Западной Германии. Этот приют разыскивают советские разведчики и устанавливают, что в приюте находятся дети из Советского Союза. А сейчас приют опекается английскими войсками. Конечно же, наши разведчики начинают добиваться возвращения советских детей на их родину. И, конечно, счастливые детишки возвращаются в СССР.

Так вот Фаина Раневская назвала фильм дерьмом. Потому что он был поставлен по дерьмовой пьесе.

В этом фильме Раневская играла толстую немецкую фрау, которая страстно любит сосиски с пивом. Ей не просто было играть: по замыслу режиссера, она должна была быть толстой, с расплывшимся от жира лицом. Приходилось не только надевать на себя «утолщения», но и что-то засовывать за щеки, чтобы придать полноты лицу. Говорить в таком случае было крайне трудно. Но не это заставило актрису сказать о фильме «дерьмо». Вот слова самой Фаины Раневской: «Когда я говорю о михалковском дерьме, то имею в виду только одно: знал ли он, что всех детей, которые после этого фильма добились возвращения на родину, прямым ходом отправляли в лагеря и колонии? Если знал, то тридцать серебреников не жгли руки?»

Да, она ценила те награды, которые она получала. Своеобразно, надо сказать, ценила, понимая, что они — документальное подтверждение ее таланта. Не за награды она играла, но если их давали — она брала. Свой первый орден «Знак Почета» вместе со званием «Народной артистки РСФСР» она получила за съемки в фильме «Весна». Вот что рассказывает сама Раневская об этом.

«Задолго до события составлялись подробные списки. Там указывалось все: год и место рождения, образование, работа, семейное положение и номер паспорта. Потом, недели за две, ставили в известность, когда и к каким воротам явиться. Помню, часам к двум у Боровицких, в садике, выстроился длинный хвост — никого не пускали, пока не выйдет время. Затем начали сличать фотографии в паспорте с наружностью, номера и прописку со списками… Пройдешь ворота — дальше ни с места, жди, пока всех проверят. Возле нас дюжина кагэбэшников в форме. Шестеро солдат встали впереди, шестеро сзади — и повели колонну ко Дворцу. „Как заключенных, — подумала я. — Только ружей конвою не хватает“. Всем-то любопытно, вертят головами по сторонам, но нельзя! У входа во Дворец снова дотошная проверка. Все уже измотались — сил нет. Наконец поднялись по лестнице, появился Калинин, нет — Георгадзе. Расплылся в улыбке, сказал мне что-то об особом удовольствии, я тоже заулыбалась, а сама думаю: „Скорее бы это кончилось“. И бокал шампанского не поднял настроения… А главное, дальше — то же самое, но в обратном порядке. „Теперь-то зачем? — закипала я. — Ну, каждый получил свое, ничего не украл, отпустите душу с Богом!“ Нет, те же подозрительные взгляды, каменные лица, будто и „Весну“ никогда не видели».

Фаина Раневская никогда не питала иллюзий в отношении социализма в СССР.

Этот первое, что я увидел в этой фразе.

Второе. Фаину Раневскую нынешние любители изящной словесности часто упрекают в ее любви к так называемой низкой лексике, кто-то находит в ней цинизм, грубость, желчность. Вот и эта фраза про пионеров и жопу: как же можно! Это же дети, как можно детям сказать такое?

Можно сказать и нужно сказать. Потому что, во-первых, если есть жопа у человека и она видна, то есть и слово «жопа», и оно должно быть дозволено. Во-вторых, пионеры не реже Раневской, она об этом точно знала, употребляют в своих разговорах это слово. Иными словами, Раневская всегда и везде говорила правду. Мало того, эта правда у нее звучала не только остроумно, с сарказмом, но иной раз — с убийственным сарказмом, прямолинейно, так, что истолковать иначе и нельзя было.

Фаина Раневская была правдива во всем, что бы ее ни касалось. В этой ее непосредственности было что-то от детской наивности. И совсем не случайно однажды ее подруга Анна Ахматова сказала ей, что «тебе одиннадцать лет и никогда не будет двенадцать».

Некоторые утверждают, что наиболее часто употребляемыми словами в лексиконе Раневской вне сцены были слова «жопа» и «говно». Согласитесь, даже если это и так, это не выглядит необычным и неприемлемым для человека, привыкшего говорить правду. Ведь в действительности говна (позволим себе это слово) вокруг Раневской было очень много, и это касалось в первую очередь театра. Она, истово требующая от себя и от других полной выкладки на сцене, не игры, но настоящей жизни, не могла не видеть, что главным в театре становится идеология, что профессионализм порой подменяется показушной преданностью пустым идеям. И однажды она высказалась прямо: «Тошно от театра. Дачный сортир. Обидно кончать свою жизнь в сортире».

И третье, что я усмотрел в этой знаменитой фразе. Как бы там ни было, но Фаина Раневская своей искренней прямотой проявляла такую же искреннюю заботу о людях. Известен, например, один случай, когда она резко высказалась по поводу колыбельной молодого композитора: «Милый! Даже колыбельную нужно писать так, чтобы люди не засыпали от скуки!» Зло? Да нет же, правдиво! И настоящего мастера такая оценка его работы только подстегнет к действию, к желанию усовершенствоваться. А бездарей, которые в таких случаях впадают в прострацию, не жалко.

А уж сколько едких, колючих, жестких замечаний получал режиссер Театра Моссовета Юрий Завадский, в труппе которого Раневская играла несколько лет, — не счесть. Но об этом мы поговорим более подробно позже.

Многие отмечают именно эту черту великой актрисы: нераздельное сочетание жесткости и сострадания. Раневская была жестким, иной раз и жестоким человеком, но одновременно очень сострадательным. Вот только ошибочно будет полагать, что ее сострадание было слепо, сродни монашеской доброте. Нет, Фаина Раневская видела, кто и в каком случае действительно достоин сострадания — и делилась, чем могла. Причем ее сострадание было предметным, то есть заключалось в поступке, деле, а не только в высказанных словах. Ее дружба с Анной Ахматовой была известна всем. То ли из-за зависти, или же это было действительно так, но современники Раневской рассказывали, будто она называла Ахматову скифской бабой — потому, дескать, что Анне Ахматовой нет никакого дела до ее окружения. Если задуматься, то Раневская могла такое сказать. Более того, так сказать могла именно только Раневская: чрезвычайно точно, образно и остро. Разве же не была Анна Ахматова отстраненным от действительности человеком? Разве волновало ее что-то в жизни, кроме мира поэзии? Да и внешность… Но кто больше всех опекал Анну Ахматову в Ташкенте, когда было холодно и голодно? Об этом мы тоже поговорим ниже…

Или вот совершенно другой случай. Мария Цветаева возвращается из эмиграции. Средств к существованию практически нет. Фаина Раневская в это время получает зарплату в театре. Денег вышла круглая сумма, и они были получены Раневской в одной банковской пачке. С этой пачкой Фаина Раневская и поехала к Цветаевой. И вручила ей деньги, думая, что Цветаева разделит эту пачку… Но Мария Ивановна сердечно поблагодарила Раневскую, крайне тронутая этим поступком: теперь месяц она могла жить на эти деньги относительно безбедно. Раневская, конечно же, не стала требовать дележки. Чтобы выжить самой, она продала свое кольцо. И вот, спустя некоторое время, она вспоминала этот случай и говорила: «Как я счастлива, что не успела тогда поделить пачку!»

Полное нежелание разговаривать двусмысленно, скрывать свою оценку людей и событий проявлялось у Фаины Раневской иной раз помимо ее воли. Как-то Фаина Георгиевна, тогда еще совсем молодая, познакомилась с утонченной женщиной, образованной, реальной светской дамой XIX века Татьяной Львовной Щепкиной-Куперник. Раневская стала частым гостем у этой женщины. Однажды разговор зашел о Чехове. Фаине Раневской, конечно же, было что сказать об этом писателе. Говорили о его несладкой судьбе, о болезни, об одиночестве в Ялте — его супруге все никак не удавалось тогда приехать к своему мужу. Дальше рассказывает сама Раневская.

«После третьей рюмки я почувствовала себя достаточно раскрепощенно:

— Татьяна Львовна, а ведь Ольга Леонардовна Книппер-Чехова — блядь.

И обмерла от ужаса: сейчас мне откажут от дома!

Но изысканная Татьяна Львовна всплеснула ручками и очень буднично, со знанием дела воскликнула:

— Блядь, душенька, блядь!..»

Правду нельзя замалчивать, правда лечит, правда помогает жить, оставаться в первую очередь человеком. И это всецело принимала Фаина Раневская, принимала и пронесла как стяг через всю свою жизнь. Но в ее понимании правда была лишена всяких идеологических устремлений, она знать не желала никакой революционной или еще какой правды. Правда может быть только одна: это твоя искренность во всем, что ты делаешь, думаешь, говоришь.

Фаина Раневская послала пионеров-тимуровцев с их заданием взять шефство над одинокой известной старушкой в жопу. И это было не только неприятие советского спектакля жизни, отвращение к убогой пародии всеобщего счастья, не только ее личная смелость, но и желание открыть им, юным пионерам, глаза на действительность. Кто знает, может быть, кто-то из них и задумался после слов «старушки» о том, чем он на самом деле занимается…

Это не только пионеров отправляла Фаина Раневская в недалекое пешее путешествие. Она отправляла туда всех с традиционно плоским образом жизни и мышления. Всех, кто лишен чувства юмора, всех, живущих счастливо в своей зашоренной действительности. Всех, кто не смог подняться выше уровня кухни. Всех, кто не умеет воспринимать жизнь как свою собственную данность, которой в полной мере может распорядиться самостоятельно.

Фаина Раневская о действительности

Оптимизм — это недостаток информации.

Как я завидую безмозглым!

Когда я умру, похороните меня и на памятнике напишите: «Умерла от отвращения».

Красивые люди тоже срут.

Если бы судьба не назначила мне быть актрисой, я бы стала историком.

2. «Всю жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй»

Мне иногда обидно за Фаину Георгиевну. Подозреваю, что далеко не все задумываются над той глубиной, которая присуща практически всем ее цитатам. Вот как и та, которая стала заглавием этой второй главы книги. Чтобы понять весь смысл этих слов, нужно точно представлять, что такое стиль баттерфляй. Это спортивный вид плавания, один из самых быстрых, эффективных и в придачу зрелищных. Но одновременно он требует колоссального расхода сил, бесконечных тренировок и необходимости всегда быть в форме.

И вот теперь, если вы раньше ничего не знали про баттерфляй (что и не обязаны), вы уже чувствуете, каким смыслом наполняются слова Фаины Раневской.

Но это еще не все. Стиль баттерфляй — это такое плавание, когда человек ныряет, плывет под водой, выныривает, хватает воздух во все легкие, опять ныряет…

Вот теперь, согласитесь, фраза Фаины Георгиевны зазвучала во всей своей серьезности…

Что было для нее глотком воздуха? Безусловно, театр.

Но в этой главе мне бы хотелось поговорить о том, что было там, где приходилось сдерживать дыхание. Ведь наверняка те из вас, кто осведомлен хоть немного о жизни в СССР с первых его лет, невольно уже задавали себе вопрос: как же она выжила?

Действительно, с учетом того, что я написал в первой главе о прямоте, открытости, безбоязненности Фаины Раневской, с учетом вот этой фразы о своей жизни — как же она не попала в руки НКВД — Ежова, Берии? Как не коснулись ее заморозки после оттепели Хрущева? Как ее не упрятали подальше в психиатрическую лечебницу при Брежневе?

И ведь дело вовсе не в том, что она что-то такое там говорила против советской власти, выражаясь протокольным языком, «очерняла советскую действительность». Дело в том, что с таким характером — вздорным, резким, непримиримым — Раневская, конечно же, имела мешок и небольшую торбочку врагов. Она понимала это: бездарности, которых хватало во все времена в советских театрах, и особенно в пору Сталина, ее ненавидели люто. Раневская вспоминала: «В театре меня любили талантливые, бездарные ненавидели, шавки кусали и рвали на части».

Обратите внимание на такое необычное перечисление окружения по способностям: талантливые, бездарные, шавки. Первые два — понятно, естественно. А шавки? Это какие? Так вот, шавки — это чаще всего «засланцы». Люди НКВД-КГБ, специально приставленные к театру под видом то ли работников сцены, то ли обслуживающего персонала, а то и актеров.

И здесь буквально один донос мог стать одновременно и приговором. Писали ли доносы на Раневскую, смачно вплетая туда ее фразы и фразочки? Писали, это несомненно.

Да и сама Фаина Георгиевна не единожды при всех вела себя так, что могло быть истолковано бдительными органами как «антисоветская пропаганда».

Пятидесятые годы. В магазинах — очереди и пустые полки. Раневскую и еще семейную чету артистов приглашают в высокопоставленный дом какого-то крупного партийного работника. Раневская вспоминала:

«…А на столе изобилие, как при коммунизме. Закусываем мы в полное удовольствие, налегли на семгу и осетрину, и тут хозяйка останавливает нас:

— А не пришло ли время дорогим артистам показать свое мастерство? Фаина Георгиевна, может, вы нам прочтете? Просим!

И захлопала в ладоши, не улыбаясь. Я сорвалась:

— А что, настала пора харч отрабатывать?»

Были и иные случаи не менее экспрессивного поведения Фаины Раневской вблизи политического огня.

В те времена партийные собрания первичек проходили, как правило, с обязательным участием всего коллектива, в целях, так сказать, воспитания и назидания. На одном из таких партийных собраний в Театре Моссовета как-то прорабатывали товарища за его немарксистко-неленинское поведение. Провинился товарищ, в общем. «Неопровержимые данные» свидетельствовали о том, что он склонен к гомосексуализму. Страшное дело: как может коммунист быть гомосеком? Все шло по накатанной: доложено присутствующим о провинности товарища, поднимаются его друзья и, как то нужно, «клеймят позором и другими нехорошими словами» нарушителя.

Этот уродливый спектакль с его тупой игрой идейных товарищей вывел Раневскую из себя. Она поднялась и заявила: «Каждый волен распоряжаться своей жопой, как ему хочется. Поэтому я свою поднимаю и уебываю».

Наступила немая сцена. Нужно заметить, что на любое заседание первички всегда приходил ответственный товарищ из организации повыше. Это не театральный межсобойчик, где все оставалось меж своими (если кто не был доносчиком). Последствия для Раневской могли быть катастрофическими. Но — пронесло. Может быть, и потому, что Фаина Георгиевна не состояла в рядах коммунистов. Хотя ей не единожды делали такие предложения.

Кто защищал Раневскую? Кто оберегал?

Не кто, а что — ее талант.

Идеологи марксизма-ленинизма прекрасно понимали, что всякое зрелищное искусство может быть использовано ими в их политической борьбе за массы. И поэтому после Октябрьского переворота в 1917 году театры рождаются один за другим. Их репертуар был узок и однонаправлен — все «о борьбе трудящегося народа». Их артисты были самые что ни на есть пролетарии — ведь истинный рабоче-крестьянский театр возможен только с артистами из рабочих и крестьян!

И получился великий пшик. Через самое короткое время вожди социалистической республики поняли, что создать «рабоче-крестьянский театр» во много раз сложнее, чем разогнать Учредительное собрание и взять Зимний дворец. Что артисты и режиссеры должны быть в первую очередь талантливы. Что вся воспитательная сила искусства проявляется только в том случае, если на сцене — настоящее искусство, а не жалкое его подобие. Да и сами вожди разных уровней, имеющие хоть какое-то интеллектуальное и духовное развитие, желали видеть на сцене настоящую игру.

И поэтому вопрос наличия артистов-профессионалов для коммунистов стоял очень остро, под особым контролем.

Сам Сталин любил театр. И разбирался в игре артистов очень даже неплохо для своего уровня. Но более театра Сталин любил кино. И если роль театра была несколько ограничена в деле «агитации и мобилизации» в силу понятных причин, то кино давало в руки вождей самый мощный инструмент воздействия на сознание людей. И мобильный к тому же. Но, образно говоря, стрелять из такого инструмента холостыми патронами было бы не только глупо, но и непростительно. Поэтому и фильмы должны были быть и мастерскими, и правильными. Например, такими, как про царя Ивана Грозного режиссера Эйзенштейна. Сталин был доволен этим фильмом. Очень доволен. И даже наградил фильм премией имени себя. Сегодня этот фильм стоит в ряду лучшего, созданного гением режиссуры. И вряд ли кто задумается о том, чем же этот фильм был угоден Сталину. А ответ прост: в фильме показано, кроме всего прочего, как один — именно один! — человек, властный царь выводит свой народ к лучшему будущему. Так почему бы, посмотрев эту «фильму», простому народу не подумать о том, что единоначалие, единый царь над всеми — это превеликое благо? (Опустим здесь подробности о второй серии, которая не понравилась Сталину.)

И поэтому Сталин всегда смотрел новые фильмы.

Пропустить роли Раневской в фильмах он, как и миллионы зрителей, не мог — из-за ее искрометной, выразительной игры. И однажды в Кремле после просмотра нового фильма он поделился своим мнением об игре актеров: «Вот у нас актер, товарищ Михаил Жаров. Он хороший артист, там усики ему приклеят, там голову побреют, там бороду нацепят, но в любой роли все равно видно, что это — Михаил Жаров. А товарищ Раневская никогда и усы не клеит, но во всех случаях она — разная».

Надо ли говорить о том, что такая оценка игры Фаины Георгиевны была сродни подписанию указа о ее награждении орденом? Более того, с этого момента жизнь и свобода Фаины Раневской зависели уже только лично от самого Сталина — открытое восхищение актрисой означало для всех тайных и явных служб и ведомств только одно: Раневскую не трогать ни при каких условиях. Наоборот: охранять.

Это было понятно не только всесильным органам. Понял, что произошло, и Сергей Эйзенштейн, присутствующий при словах Сталина. Он тут же бросился звонить Раневской (учтем, что обычно все приемы в Кремле с участием Сталина проходили глубокой ночью). Разбудил ее и пересказал все. Фаина Георгиевна была крайне возбуждена этим известием и радовалась, как ребенок. Ее непосредственная натура требовала немедленно с кем-то поделиться услышанным. Как была, в ночной рубашке, она, накинув только пальто, прихватила бутылочку и пошла будить дворника. Она была уверена, что уж он-то не обидится на столь поздний визит. Что и случилось: бутылка была распита в «теплой и дружеской обстановке».

Съемки в фильмах принесли Раневской любовь миллионов зрителей. В 1939 году выходит тот самый знаменитый фильм «Подкидыш», где Фаина Раневская играет этакую жену-мещанку, самоуверенную, властную. Как всегда, готовя свои роли, она во множестве перекраивала сценарий, придумывала свои фразы и шутки. Вот и ту самую знаменитую фразу: «Муля, не нервируй меня», Раневская придумала сама (хотя некоторые говорят, что это придумала режиссер Татьяна Лукашевич). Как бы там ни было, эта второстепенная в общем-то роль в фильме, небольшой эпизод был сыгран с таким мастерством, что запал сразу же в сердца зрителей.

«Муля, не нервируй меня» — это первая в истории кино фраза, ставшая крылатой. К слову сказать, Раневская возненавидела потом ее, и было отчего. Не только мальчишки кричали ей вслед эти слова. Дошло до того, что и Леонид Ильич Брежнев, вручая ей награду, не удержался и сказал: «Вот, идет наша… Муля, не нервируй меня». Раневская с нескрываемым ехидством заметила, что ей так кричат вслед мальчишки и хулиганы. Брежнев покраснел…

В 1947 году вышел фильм «Весна». И пусть там в главной роли была всеобщая любимица Любовь Орлова, Раневская в паре с Пляттом сыграли так комедийно, ярко, весело, что зрители запомнили их больше, чем главных героев.

В том же, 1947 году на экраны выходит знаменитая сказка «Золушка». Помните ту злую мачеху, которая на балу у короля тщательно записывает в свой блокнот все знаки внимания, которые оказывает принц ее родным дочерям? Это была Раневская. Эта роль была настолько яркой, такой потрясающей глубины, с таким острым социальным подтекстом, что не увидеть в актрисе могучего таланта не смог бы и слепой. Раневскую полюбили всей душой, миллионы ждали ее появления на экранах.

С кумирами миллионов власти поступали по-особому. И здесь дело не только в желании угодить миллионам. А в том, чтобы этим самым миллионам показать, что вот в такой хорошей стране есть такие выдающиеся артисты.

Раневская понимала все.

Вот поэтому и баттерфляй в туалете. Всю жизнь — среди дерьма. И только короткий вздох настоящего воздуха — это ее игра.

Нам будет трудно понять Раневскую, да и многих других артистов, если мы не отметим для себя одну очень существенную деталь. А именно: артисты никогда не служат власти. Они не служат и народу, хотя власть всегда убеждала этот народ именно в том, что ему служат. Артисты не служат ради наград или жалованья. Они служат только одному — сцене. Настоящий талант живет всегда вне той среды, в которой находится. Главным источником жизненных сил для него становится возможность играть.

Это сложно понять, в это нужно просто поверить. Таков удел настоящих артистов. И Фаина Раневская — ярчайший пример вот такой жизни, когда она жила вне системы, не отвергая ее, но и не вступая в нее душой, разве что соприкасаясь жопой, если пользоваться терминологией Фаины Георгиевны.

И сейчас нам уже легче ответить и на другой иногда звучащий вопрос: а почему она, Раневская, не эмигрировала? Ведь многие же покинули большевистскую Россию.

Но куда больше актеров и осталось.

Еще раз: артисты живут вне системы.

Да, и вот еще что. Это сегодня мы читаем и представляем, как некогда в России произошла Великая Октябрьская революция. Да нет же, было по-другому: в городе Петрограде произошел переворот. Последствия всех этих и предыдущих потрясений всегда проявлялись постепенно, исподволь. Это поколения, выросшие при СССР, уверены, что, например, в 1905 году вся Россия была охвачена огнем восстаний, а все улицы во всех городах заняты баррикадами. Все не так. И даже наоборот.

Начало двадцатого века характерно для России всплеском в общественно-культурной жизни. В великом множестве открывались новые театры, в число зрителей и преданных любителей все чаще попадали люди из самых разных слоев населения, театр становился востребованным в любом уголке России. Страна словно проснулась от векового сна и сейчас жадно дышала воздухом искусства. Новые идеи, новые веяния — вся жизнь дышала новью.

Опять повторимся: искусство живет вне пространства. Это потом большевики будут тщиться поставить его на службу, обрядить в политические одежды. Но настоящему таланту безразличны социальные потрясения. Артист ощущает изменение политического строя и социальной устроенности не душой, а только желудком и телом: когда наступает голод, холод, бытовые неудобства. И когда в игру пытается вмешаться товарищ в кожанке с маузером…

Фаина Раневская и здесь выделялась среди всех прочих талантливейших актрис: ее нисколько не волновал быт! Она ничуть не задумывалась о своем материальном благополучии, деньги всегда существовали для нее лишь как средство питаться и одеваться. Вообще, она не любила деньги.

«Деньги мешают, и когда они есть, и когда их нет. Вещи покупаю, чтобы дарить. Одежду ношу старую, всегда неудачную…» — говорила о себе Раневская.

В первой главе я писал о бескорыстности Раневской. И там не было преувеличений. Например, она могла получить гонорар за съемки в фильме, принести его в театр и раздать всем артистам, если жалованье опять задерживали. В быту же Раневская была беспомощна, как ребенок. Поэтому ей пришлось держать домработниц. И те обкрадывали и обманывали Раневскую как могли. Но Раневская, хотя и знала про это, никогда никого сама не выгоняла, не наказывала. Совестливые гости перед уходом от Раневской обязательно проверяли карманы своих пальто — Раневская тайком часто клала туда подарки. Были хорошие духи — засовывала духи. Не было духов — хоть новый носовой платок…

Эта непритязательность Фаины Раневской, полная ее отстраненность от быта, чуждость мещанству делали ее еще более защищенной от системы.

Но до конца защититься было невозможно.

Вездесущее КГБ во времена Хрущева вело самую активную работу во всех уголках человеческой деятельности. Те самые «шавки» в театре уже не устраивали КГБ, им нужны были не жалкие, всеми презираемые доносчики, но тайные агенты, авторитетные, умные. И поэтому практически каждый из более-менее значимых артистов во всех театрах получал в какое-то время предложение о сотрудничестве — артистов вербовали в открытую и тайно.

Раневская знала об этом, знала, что рано или поздно агенты госбезопасности придут и к ней. Вообще-то, сами они не приходили — вызывали для «беседы». Уже став народной артисткой СССР (это было при Хрущеве), Раневская привлекла внимание лично начальника контрразведки генерал-лейтенанта Грибанова. Время торопило, а тут случилась накладка — навалилось много работы. И Грибанов отправляет для вербовки Раневской своего молодого работника Коршунова.

Для Коршунова вербовка Раневской не виделась как что-то трудное. Еврейское происхождение Раневской давало ему в то время преимущество. Но тем не менее начал Коршунов издалека. Напомнил товарищу Раневской, что вот-де, вышла новая программа товарища Хрущева, в которой прямо сказано: нынешнее поколение людей будет жить при коммунизме. И так обязательно будет. Только эти подлые империалисты так и норовят вставить палки в колеса эсэсэсэровской машины. Вредят как могут. Засылают врагов прямо сюда, в Москву. Вся страна поднялась в едином порыве выполнить программу товарища Хрущева и ответить с честью на наглые выпады Запада. И долг каждого советского человека — помочь органам выявлять тех, кто вредит, кто куплен агентами мирового империализма…

Раневская слушала, курила папиросы. И только опер закончил, как она не менее страстно и уверенно, чем только что он говорил о будущей победе коммунизма, сказала, что готова вот прямо сегодня и сейчас же начать работу с КГБ: «Сразу, без лишних слов, заявляю: я давно ждала этого момента, когда органы оценят меня по достоинству и предложат сотрудничать. Я лично давно к этому готова — разоблачать происки ненавистных мне империалистических выползней… Можно сказать, что это моя мечта с детства…»

Молодой кагэбист Коршунов засиял от удовольствия. Но вдруг Раневская упавшим голосом говорит «но». И дальше опер слушает: Раневская живет в коммунальной квартире. Это еще полбеды. Но она разговаривает во сне! Очень часто, раздумывая над ролями, она во сне их «проигрывает». Она очень ответственный и обязательный человек. Вот вдруг ей поручат какое-то очень сложное задание, она будет обдумывать целый день, как бы его лучше выполнить, а потом ночью вдруг начнет разговаривать о нем? Ведь она же «сдаст» все пароли, явки, всех тайных агентов… И ведь никуда не спрятаться: она же видит, что буквально круглосуточно под ее дверью дежурят! Если она говорит по телефону, во всей квартире мгновенно наступает тишина — ее непременно хотят подслушать. Какие-то темные личности встречаются ей за углами то здесь, то там, трусливо убегают, пряча лица… Нет, за ней явно следят, явно. «Я говорю вам о своих недостатках заранее и честно. Ведь между нами, коллегами, не должно быть недомолвок, как вы считаете?» — закончила Раневская.

Кагэбист Коршунов был сражен. Он настолько растерялся, что не знал, как попрощаться с Раневской: только словами или пожать ей руку уже как «коллеге». Своему непосредственному начальнику генералу Грибанову он через некоторое время докладывал, что Раневская — исключительно «наш» человек, что хоть сегодня она готова с агитационной литературой в трусах отправиться на задание в какую-нибудь из Америк, но есть особенности, и они мешают. И рассказал о разговорах Раневской во сне и то, что она в коммунальной квартире окружена личностями со всеми признаками потенциальной вражеской агентуры.

Говорят, Грибанов был на редкость умным и проницательным человеком, к тому же ценившим юмор. Сейчас трудно сказать, поспособствовал ли этому он сам или же кто иной, но вскоре после разговора с агентом КГБ Фаина Раневская получила однокомнатную квартиру.

Фаина Раневская о жизни вокруг

У меня хватило ума прожить жизнь глупо.

Жить надо так, чтобы тебя запомнили и сволочи.

Если бы я, уступая просьбам, стала писать о себе, это была бы жалобная книга — «судьба — шлюха».

Я говорила долго и неубедительно, как будто говорила о дружбе народов.

У вас такой же недостаток, как и у меня. Нет, не нос — скромность.

3. «Страшно грустна моя жизнь…»

В заголовок этой главы вставлена не полная цитата. Завершают ее такие слова Фаины Раневской: «А вы хотите, чтобы я воткнула в жопу куст сирени и делала перед Вами стриптиз».

Писать биографическую книгу о Раневской тяжелее во сто крат, чем о любом другом артисте.

Судите сами.

Тридцать шесть ролей в фильмах и сыгранных спектаклях — и ни одной главной роли, той роли, о которой мечтает каждый актер, роли в известнейшем спектакле, который как раз и является определенным олимпом для любого актера. У Раневской были главные роли, и она прекрасно играла их, но те спектакли и фильмы были не того уровня, к которому стремилась Раневская. Были и вовсе провальные по режиссуре фильмы, в одном Раневская сыграла-таки главную роль, которой потом стыдилась всю свою жизнь. Но вместе с тем авторитетная Британская энциклопедия включает Фаину Раневскую в десятку выдающихся актеров всего 20-го столетия.

Люди забывают названия фильмов и спектаклей, но помнят те роли, которые сыграла Раневская. Это парадоксально, но это так и есть.

Наверное, стоит сразу ответить на один из главных вопросов, который задают многие, очарованные артистическим и человеческим талантом Раневской.

Почему ей не давали главных ролей в значимых фильмах ведущих режиссеров Советского Союза?

Некоторые полагают, что Фаина Раневская не была красивой актрисой согласно тем канонам красоты, по которым красивой считалась, например, Любовь Орлова. Да, это так. Но красота — это идущее из глубины души одухотворение, заставляющее зрителей видеть перед собой нечто необыкновенно притягательное, доброе, светлое.

Если взглянуть на театр и кино с точки зрения советской идеологии, то для Фаины Раневской в самом деле тяжело отыскать главную роль: создаваемые ею персонажи, как правило, трагедийны или комичны, вызывают улыбку или сострадание. Или же отталкивают. Казалось бы, Фаина Раневская создана для так называемых вторых ролей, призванных оттенить в выгодном свете главных героев. И существовала целая теория относительно того, кому что играть и кем быть на сцене в силу телосложения актеров, их внешности, характерных черт лица.

Но все эти рассуждения — ерунда. Потому что режиссеры не один раз показывали миллионам зрителей, как те актеры, которым система уготовила определенные амплуа, которых чиновники от искусства не утверждали на другие роли, раскрывали свои таланты в самых неожиданных ракурсах. Характерный пример — Анатолий Папанов. После съемок в фильмах «Берегись автомобиля», «Бриллиантовая рука» он виделся всем как герой комедийных лент, не более. Но как вдруг раскрывается драматический талант этого актера в фильме «Холодное лето 53-го»! А вспомните фильм «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика» и того толстого увальня, хулигана и тунеядца Федю, которого сыграл Алексей Смирнов. Ведь и вся его жизнь сложилась таким образом, что он оставался для советских режиссеров способным только на шутовские роли второго плана. Да, запоминающиеся, яркие, но — несерьезные, второстепенные. И вот режиссер и актер Леонид Быков дает ему одну из главных ролей в фильме «В бой идут одни „старики“». Роль обычного механика самолетов Макарыча была сыграна настолько блестяще, ярко, с таким трагедийным внутренним напряжением, что стала лучшей в истории артиста. Не шутовская — глубоко драматичная роль. И стоит вспомнить о том, сколько сил и терпения понадобилось Быкову, чтобы убедить чиновников утвердить на роль механика Макарыча именно Алексея Смирнова.

Внешность бывает обманчива. И даже не так: внешность, как правило, всегда обманчива! Те, кто знал хорошо Алексея Смирнова, поражались его глубочайшей интеллигентности, уму, умению поддержать разговор. А как глубоко Алексей Смирнов знал японскую поэзию! Неожиданно, не правда ли, — тунеядец Федя и хокку Басё!

И ведь как же в этом похожи Смирнов и Раневская: их внешность ничуть не соответствовала их глубокому, неординарному внутреннему миру. Выскажу такую мысль: для Фаины Раневской не нашелся такой режиссер, как Леонид Быков. Вот чего действительно жаль.

И это значит только одно: Фаина Раневская могла играть главные роли, могла создавать на сцене и в кино сильнейшие образы.

Так почему же Фаине Раневской не давали главных ролей? Может, из-за ее вздорного характера? Из-за того, что она была готова долго и убедительно доказывать режиссеру необходимость менять реплики и сценические действия так, как ей казалось лучше? Известен случай, когда она практически полностью переписала для себя роль — и с этим согласились и автор пьесы, и режиссер, так как увидели, что Раневская оказалась права, пьеса в действительности заметно оживилась, приобрела дополнительную внутреннюю динамику. И так происходило с каждой ролью, в каждом спектакле: Фаина Раневская искала и находила новые и новые возможности для улучшения игры.

И вот представьте теперь: ей дают главную роль. Да она же камня на камне не оставит от первоначального замысла! Да она перепишет весь текст не только для себя, но и для каждого актера! Разве не так?

Нет, не так. Раневская стремилась улучшить текст и вмешаться в действия на сцене только тогда, когда видела: это необходимо, есть потенциал, его нужно раскрывать. То, во что она вмешивалась, — это были реально слабые вещи пробившихся наверх идеологически правильных драматургов с их идеологически правильными пьесами. Да, Раневская немало привносила и в кино своих собственных находок, но известные режиссеры были рады работать с ней — она в действительности только улучшала каждой своей находкой кадр и сцену.

В восторге от игры и от работы с актрисой был тогда еще начинающий Михаил Ромм. Он увидел Раневскую на сцене и пригласил ее сниматься. Для Раневской это был дебют в кино. О фильме «Пышка» (а снимал Ромм именно его) мы вспомним еще не раз, здесь же отметим вот что. Фильм снимался в немом варианте, без звука. У Раневской была роль француженки госпожи Луазо. Ничего сложного как будто. Но для того, чтобы лучше вжиться в образ этой госпожи, Раневская не только достала оригинал рассказа Мопассана, но прочла еще несколько, выучила специально множество французских фраз и предложений.

В общем, все говорит о том, что будь сценарий хорошим и будь хорошим режиссер, Раневская в главной роли смогла бы сыграть так, что ее роль стала бы отдельной темой для изучения в аудиториях университетов.

Какие еще могли быть причины того, что Раневской не давали главных ролей?

Увы, ларчик просто открывался. История сохранила для нас настоящую причину, по которой Фаина Раневская никогда не была первой в титрах.

Товарищ Сталин, как я уже выше писал, очень любил кино и понимал его роль, ведь Ленин научил: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино». Поэтому самый талантливый на то время режиссер Эйзенштейн был обласкан Сталиным. И именно Эйзенштейну Сталин как бы вскользь намекает на то, что хорошо бы снять «фильму» про великого русского царя Ивана Грозного.

На одну из главных ролей в этом фильме рассматривалась кандидатура Раневской.

Сохранилось немало всяческих историй про отношения Раневской и Эйзенштейна. Например, рассказывают, что Раневская напрочь отказалась сниматься в фильме Эйзенштейна, сказав: «Да я лучше кожей со своей задницы буду торговать, чем сниматься у Эйзенштейна». На что якобы Эйзенштейн ответил спустя время вопросом: «Как идет торговля?»

Вполне возможно, такое и было. Но если и так, то это было игрой хороших друзей, пикировкой, обменом оригинальными ироническими находками. Да, Раневская была дружна с великим режиссером, конечно же, она хотела сниматься у него, конечно же, Эйзенштейн понимал, что он теряет, не вводя Раневскую в число своих актеров при съемках такого фильма. Но они знали те подводные камни, которые были ведомы только им.

Просмотрев кандидатуры актеров для съемок фильма «Иван Грозный», министр кинематографии товарищ Большаков (знаковая фамилия, не правда ли?) отправил официальное письмо. В нем черным по белому значилось: «Семитские черты лица Раневской очень ярко выступают, особенно на крупных планах».

Вот такой ларчик. Раневская слишком явно была еврейкой. И хотя в то время оголтелого сионизма в Стране Советов не было, тем не менее партия бдительно следила за тем, чтобы главными героями на советских экранах были товарищи явной славянской внешности. Или, что еще можно, — грузинской. Позже продвинулись украинцы (по понятным причинам).

Что ж, в целом линию партии коммунистов можно было читать на пальцах: в большом народе республик главная нация, старший брат всех — русские. Посему и на главных ролях надлежит быть русскому актеру.

Это первый «пункт», который не позволяет создать биографию Фаины Раневской этакой интригующе-детективной. Не было у нашей героини главных ролей. Значит, не было и неких тайных и явных эпизодов в связи с назначением на эти роли. Нет возможности у нас разобрать ее игру в том или ином спектакле как сотворившую отличительный от традиционности образ.

А дальше — больше. Мало того что Фаина Раневская не играла главных ролей, так и личная ее жизнь никакая. Никакая в том смысле, что в ней нет семьи. И никаких долгих и драматических связей.

Возьмите биографию любого сегодняшнего артиста. Там — два-три развода, пять свадеб, четыре скандала, внебрачный ребенок (лучше — два), дележка имущества, драка с бывшим (бывшей) в ресторане в Париже… Это же захватывает, не правда ли? Вон Киркоров родил себе девочку (или мальчика?). Вон Пугачева меняет уже какого по счету мужа. Ну как, работая над биографической книгой актера, обойтись без его личной жизни? Без скандалов в высшем свете? Без тайных любовников, страшных семейных потрясений, пьянства мужа, измены жены, скелетов в шкафах и сундуках? Без детей-транжир, сыновей-алкоголиков, дочерей-проституток и — обязательно — полного разочарования в наследниках? А еще ссор с родителями, скандалов с тетушками и тайных инцестов с дядюшками?

Увы, нам придется.

Потому что ничего подобного в жизни Фаины Раневской не было. Почему не было — об этом мы поговорим отдельно чуть ниже. Очень уж обширная тема, не влезет она в один-два абзаца.

Фаина Раневская не оставила после себя полноценной, весомой такой автобиографической книги. Сколько ее ни уговаривали — она отказывалась. В конце концов одному издательству удалось все же упросить актрису. Раневская даже получила аванс. Начала писать — и выбросила все исписанные листы, а деньги вернула. Позже ее подруга уговорила написать хотя бы очень немного. Раневская согласилась. Но закончить работу уже не успела. Сохранилось всего полтора десятка страниц.

Одно время к ней, что называется, пристал как банный лист Глеб Скороходов, журналист с предложением написать книгу. Раневская вначале ему ответила: «Как можно выставлять себя напоказ? Это нескромно». Они много говорили на эту тему, в конце концов Раневская сказала Скороходову, чтобы он записывал что-нибудь из того, что она будет рассказывать. Смотришь — получится что-то интересное. Глеб Скороходов стал приходить на встречи с Раневской с блокнотом и ручкой. В этих встречах есть один показательный момент.

Память у Раневской была исключительная, она помнила почти всю свою прошлую жизнь в мельчайших подробностях, особенно если это касалось людей, которых она любила. Иной раз Раневская, рассказывая о своем прошлом, увлекалась: она в таких случаях предупреждала Глеба, что этого записывать не нужно, но рассказать ей хотелось. Тем не менее он делал наброски в блокноте, говоря, что, мол, это же черновой вариант, в книгу это не попадет, может быть выброшено в любой момент. На что Раневская заметила: «Все, что запечатлено на бумаге, делается свидетельством, документом».

Думается, именно понимание всей силы бумажной записи сдерживало Раневскую от написания мемуаров. Она, при всей своей колкости и ехидстве в повседневной жизни, в разговорах, знала, что сказанные слова не идут ни в какое сравнение с записанными.

Книга Глебом Скороходовым, кстати, была написана. После долгого обсуждения с Раневской рукопись решено было отдать почитать двум разным людям. И если один (Феликс Кузнецов) отозвался о тексте с восторгом, то Ирина Вульф высказалась крайне отрицательно. Она сказала, что Раневская — мстительная, вредная, что она наврала, что она не уважает людей, ни о ком не сказала доброго слова… Раневская забрала рукопись и отказалась издавать ее книгой. Сколько Глеб Скороходов ни просил вернуть текст — Фаина Георгиевна была непреклонна.

Она не хотела оставлять после себя такие строчки, которые могли бы кого-то обидеть спустя долгие годы… «Воспоминания — невольная сплетня», — писала Раневская. И вообще, она была уверена: «Писать должны писатели, а актерам положено играть».

Фаина Раневская за свою жизнь сменила множество театров, она играла в самых разных городах России. Об этом человеке нельзя сказать, что она прожила «короткую, но такую яркую жизнь, которая пронеслась, словно падающая звезда по небосклону, озаряя нас…» — и прочее в этом духе. Да нет же, жизнь Фаины Раневской проходила, в общем-то, ровно, без особых встрясок и падений и была долгой — она прожила 87 лет. Не было скандальных историй городского и союзного уровня, разоблачений и мести. Она не увлекалась алкоголем, не запивала по месяцам, ее не выгоняли из-за непримиримости.

Личная жизнь Фаины Георгиевны прошла так же ровно и спокойно: у нее не было громких связей с сильными мира того (в отличие, скажем, от той же Орловой и многих других). Фаина Раневская не влюблялась страстно и не теряла голову, не совершала из-за любви попыток суицида, не выцарапывала глаза соперницам и не устраивала драк с тасканием их за волосы.

Раневская написала правду о своей жизни — скучная.

И тем уникальнее! Да, именно так: среди серой своей жизни она сама была ее украшением: ироничная, правдивая, умнейшая женщина, великая актриса.

Хотелось ли Раневской, чтобы ее жизнь была ярче? Испытывала ли она неудовлетворение от своей вот такой жизни? Да, так было. Об этом могут свидетельствовать десятки цитат из ее воспоминаний, сотни реплик, которые запомнили ее друзья. Например, такую:

— Фаина Георгиевна, как Ваши дела?

— Вы знаете, милочка, что такое говно? Так оно по сравнению с моей жизнью повидло.

И все же мне бы хотелось усомниться в этом. И вот почему.

Фаина Раневская была на редкость открытым, глубоко ироничным, даже саркастичным человеком. Она была безжалостно правдива во всем, что ее окружало, она была неистова в своем желании не играть, но жить. Причем не только на сцене — сценой для нее была вообще вся ее жизнь. Так вот, такие люди в первую очередь безжалостны к самим себе. И весь тот сарказм, вся та безжалостная ирония, с которой Фаина Раневская говорит о своей собственной жизни, мне лично кажется немножко преувеличенной. Впрочем, так и должно было быть. Раневская понимала и трезво оценивала свои способности как актрисы. Она прекрасно видела, что театр в целом и она сама лично могли бы сделать больше, глубже. И именно вот эта половинчатость, с которой игрались многие вещи (мы это еще увидим на примере многих спектаклей), выводила Раневскую из себя. Из тех цитат, которые сохранились и передают отношение Раневской, скажем, к режиссеру Завадскому, может сложиться впечатление, что она была в чем-то склочницей, вечно недовольной, всю вину спихивающей на одного режиссера. Но это очень ошибочно. Когда Фаина Раневская видела настоящую причину бездарности и убогости, она била во все колокола и стучалась именно в те двери, за которыми могло быть принято решение. Было, она писала письмо министру культуры, резкое, ультимативное и злое, где прямо заявляла: если не будет принято надлежащих мер, она вовсе уйдет из спектакля, поскольку в том виде, как он играется, дальше играть нельзя.

Что-то она меняла, что-то она могла. Но не все. Но не всегда. И именно эта осознанная ею ограниченность повлиять целиком на ситуацию и приводила к такой безжалостной гиперболизации в оценке своей жизни.

«Я очень хорошо знаю, что талантлива, а что я создала? Пропищала, и только». Это Раневская написала о себе. Она себе в укор ставила то, что не использовала по максимуму свой талант. Ей тяжело и больно было осознавать, что она могла бы — но не сделала. И не оправдывала себя даже тем, что условия и вся система были против нее — как против ее манеры играть и жить: истовой, искренней, всепоглощающей.

Когда-то давно, еще в первые годы начинавшегося разгораться революционного пожара в России, Раневская, как и многие молодые интеллигенты ее времени, упивалась «Буревестником» Горького: так верилось в хорошее светлое, так радостно было видеть просыпающуюся Россию. Раневская признавалась, что она хотя и была далека от всех революционных идей и целей, но тем не менее была одухотворена возможностью новых перемен. Да еще этот мечтатель Чехов, который так верил, что скоро, совсем скоро наступит время, когда все будет красиво: и природа, и человек, и его мысли, и его дела…

Отрезвление пришло очень скоро — уже через год после революции в голодном Крыму. Запах жаренной на касторовом масле хамсы, который сжимал спазмами голодный желудок, противившийся принять хоть кусочек этой рыбы, стал для Раневской запахом новой России — большевистской.

Фаина Раневская не шутила над своей жизнью, не издевалась над ней, не уничижала: это она лично себе выставляла счет. Она была уверена, что могла бы сделать больше. Просто она не понимала: каким образом она могла бы? Завести раньше семью? Организовать свою школу? Создать свой театр? Но ведь ничего из этого было невозможно…

Фаина Раневская о своей жизни

Мне осталось жить сорок пять минут. Когда же мне дадут интересную роль?

Я провинциальная актриса. Где я только не служила! Только в городе Вездесранске не служила.

Жизнь моя… Прожила около, все не удавалось. Как рыжий у ковра.

Страшно, когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинаешь жить.

Бог мой, как прошмыгнула жизнь, я даже никогда не слышала, как поют соловьи.

4. «Я родилась в семье небогатого нефтепромышленника»

Так написала Фаина Раневская в своей автобиографической книге. Эта фраза сегодня вызывает улыбку: разве может быть небогатый нефтепромышленник? Тогда — мог.

Но и по тем временам отец Фаины Раневской был весьма состоятельным человеком.

Итак, Фаина Георгиевна Раневская родилась 27 августа 1896 года в еврейской семье в городе Таганроге. Ее отец, Фельдман Гирша Хаймович владел фабрикой сухих красок, были у него несколько домов, которые он сдавал в наем, магазин. Был у Гирши Фельдмана и свой пароход. Мать Фаины Раневской — Милка Рафаиловна Фельдман была человеком тонкой души, любила искусство, увлекалась литературой и театром. В общем, как говорится, гены видны невооруженным глазом.

Таким образом, родилась девочка Фаина Гиршевна Фельдман. Как она превратилась в Фаину Георгиевну Раневскую — это отдельная история. Что касается отчества, то вначале Раневскую записывали как Григорьевну, потом стали писать «Георгиевна». Раневская не противилась. Она сама не знала, почему вдруг перекрестили ее отца. «Называют, ну и пусть называют. Наверное, потому, что Гришка — Отрепьев, а Георгий — Победоносец!» — высказывала она догадку. Ну, а с фамилией — целая легенда, и мы с ней познакомимся попозже, когда поглядим на жизнь великой актрисы более пристально.

Фаина Фельдман получала образование вначале в школе, потом — дома. Были на то свои причины — застенчивость девочки. Кое-как получив среднее образование, Фаина Фельдман решает дальнейшую свою жизнь связать с театром. К этому времени она уже всерьез увлеклась им, даже принимала участие в массовках. Отец был настроен резко против — он не желал видеть свою дочь актрисой. По всем тогдашним канонам ей, как порядочной дочери порядочного еврея, надлежало удачно выйти замуж, получить отцовское приданое, рожать детей себе, а внуков — родителям, украсив таким образом им жизнь в старости. Ради чего же создавал свою маленькую империю в Таганроге предприимчивый Гирша Фельдман, если не для своих наследников?

Но его дочка Фаина проявила свой упрямый характер. И в 1914 году уехала в Москву. Были многочисленные попытки поступить хоть в какую-то театральную школу или устроиться на работу в какую-то театральную труппу. Ее нигде не брали. В частной школе повезло больше, но деньги, которые ей были тайно даны матерью на дорогу, вскоре закончились. Судьба улыбнулась Раневской в образе актрисы Гельцер — та увидела в юной девушке зачатки настоящего таланта и помогла ей устроиться хоть на время. Фаина Фельдман играет в массовках в летнем театре Малахова. Потом сезон закончился, Раневская уехала в Крым, устроившись в одну из трупп…

В то время, как вы уже читали, театральных трупп было много, создавались они далеко не всегда профессионалами. Такой была и труппа, куда попала Раневская. Вскоре Фаина вынуждена была уйти — спектакли не пользовались успехом, залы были пустыми, денег не было. Там же, в Крыму, начались скитания Фаины Фельдман по провинциальным театрам.

Наступил 1917 год. Революционный переворот в Петрограде, социальные потрясения для всей России. Пришли большевики со своим главным лозунгом справедливого мироустройства: «Отобрать и поделить». Отец Фаины Гирша Фельдман прекрасно понимал, что все его предприятие будет реквизировано, и он, и его близкие останутся голыми и нищими. Поэтому семья готовилась к эмиграции. Фаина же решила остаться — она в упор не видела застлавшую небо России бурю. Вот так и получилось в итоге: семья эмигрировала без Фаины.

Началась Гражданская война. Голод, нищета. Фаина Фельдман пережила это страшное время в Крыму благодаря своей новой знакомой — актрисе Павле Вульф. Но, как я уже писал выше, с революцией пришла необходимость в театрах. В 1925 году Фаину Фельдман берут в передвижной театр отдела народного образования. Как и должно было быть при комиссарах, решающих и вопросы культуры маузером в деревянной кобуре, театр просуществовал один сезон и благополучно закрылся.

Опять скитания, опять голод и крыша над головой благодаря друзьям и знакомым. Театров было много и разных, да вот все они были очень политически и революционно правильными…

В 1930 году Раневская отчаялась до такой степени, что написала письмо главному режиссеру Камерного театра. Тогда им был Александр Таиров. Вначале Таиров ответил отказом, потом, поразмыслив, расспросив иных режиссеров, которые сталкивались с Раневской хотя бы в массовках, изменил свое решение: написал Фаине Раневской, что театр берет ее.

В настоящей роли в настоящем театре и в настоящей Москве для Раневской это был первый выход на сцену. Спектакль назывался «Патетическая соната». И дебют Фаины Раневской был, к удивлению самого режиссера, весьма удачным. Публика заметила ее игру на заднем плане, запомнила. И сам Таиров был доволен игрой Раневской.

Но… «Патетическая соната» вскоре была признана спектаклем, чуждым для молодой советской республики, и снята с репертуара.

Вот здесь нужно сделать небольшое отступление и кое-что объяснить.

Спектакль для театра — это как марка автомобиля для завода. Нужны тысячи часов репетиций, обязательно — полностью сыгранный состав актеров, сотни прогонов… Как нельзя новую марку автомобиля на заводе начать выпускать буквально через месяц, как нельзя мгновенно заменить станки и линии сборки, так нельзя даже за год выпустить новый спектакль, сменить состав актеров. Поэтому-то в каждом спектакле задействованы свои актеры, сыгранные в сотнях репетиций, понимающие друг друга в разных нестандартных ситуациях (а такие случаются через раз). Нужно учесть и еще один очень серьезный момент. Да, много артистов покинули большевистскую Россию. Но в самом начале, оценив потенциал театра, большевики открыли сотни школ, куда брали всех желающих. А желающих в голодной России было очень много, к тому же актерское мастерство для многих, в том числе и высокопоставленных особ, казалось делом вовсе не хитрым. Поэтому театры были буквально переполнены актерами, сотни ждали приглашений, еще сотни стояли у ворот в надежде устроиться.

«Все домохозяйки ушли в актрисы», — вспомнит Раневская.

Вот теперь станет понятно, что вместе со снятием из репертуара спектакля все артисты, которые не были задействованы в других постановках, становились, по сути, безработными. А платили тогда артистам в зависимости от сыгранных спектаклей… Да и иное угнетало и не могло быть восполнено ничем: Фаина Раневская осталась без роли, пусть и другого плана, без возможности играть.

И она уходит из Камерного театра. В 1935 году она поступает в другой московский театр — Красной Армии. Здесь она уже проявляет себя с куда большей возможностью: у нее были роли в нескольких спектаклях!

Безусловно, этому способствовало то, что в 1934 году Раневская дебютировала в фильме «Пышка». Талантливый режиссер не мог не заметить ее яркого артистизма, запоминающуюся внешность — все это как раз и нужно для фильма. То, с каким удовольствием и как героиня Раневской в фильме «Пышка» ела курицу, вызывала настоящий восторг у профессионалов, а у обычных зрителей — дикое слюноотделение и невольно возникающее желание чем-либо перекусить.

Игра Фаины Раневской в Театре Красной Армии была замечена Москвой. Но известность в театре была только одним из слагаемых общего успеха. Бешеная популярность буквально накрыла актрису в 1939 году, когда она снимается сразу в трех фильмах. Режиссер Анненский снимает фильм «Человек в футляре», где Раневская играет роль жены инспектора. Потом выходит фильм режиссера Мачерта «Ошибка инженера Кочина». Но эти фильмы были приняты публикой, несмотря на прекрасную игру Раневской, достаточно прохладно. Первый фильм по рассказу Чехова требовал работы ума и сердца, а публика ведь хотела развлечений. Второй фильм был слишком открыто напичкан идеологией социализма. Публика жаждала чего-то простого, веселого, с минимумом советской морали и утверждений, что коммунизм — неизбежен, что советское — всегда и везде самое лучшее. Пусть мораль нового советского человека остается превыше всего, но не очень навязчиво. Чтобы попутно высмеять мещанство и бюрократизм, показать доблестных пионеров и отважных милиционеров, но не слишком в лоб… И чтобы фильм понравился детям и взрослым.

Фильм «Подкидыш» режиссера Татьяны Лукашевич отвечал сразу всем заявленным условиям. Кроме того, он содержал в себе и чистую интригу, приключение, немного детектива. И, что существенно, главным действующим лицом в фильме была девочка, ребенок — только это уже давало сто очков фильму перед всеми остальными. Советский человек не может не любить детей.

Нужно сказать, что для того времени фильм был снят на редкость талантливо, динамично, просто дух захватывало от смены сюжетов и декораций. Режиссер поработала отменно: многие актеры сыграли в этом фильме такие роли, что сделали их узнаваемыми. Помните ту домработницу, говорившую безостановочно противным, визгливым голосом: «Ходют тут и ходют, а мне убирай и убирай…»? Еще бы… А того робкого ученого-геолога с его полевым шпатом?

Но всех героинь второго плана затмила собой Фаина Раневская. «Муля, не нервируй меня», — сказала Ляля — и Фаина Раневская навсегда уже для миллионов советских (и не только) людей останется ею — Лялей. Как я уже говорил, это был первый случай в истории советского кино, когда фраза актера получает свою самостоятельную жизнь, иными словами — становится крылатой.

Успех Фаины Раневской в кино приковал к ней внимание многих режиссеров. И вот уже она получает приглашение перейти на работу в Малый театр.

Это было не просто заманчиво — театр был знаменит и известен. В нем играли такие актеры!

Но буквально на дыбы взвилось руководство Театра Красной Армии: еще бы, в театр стали ходить на Раневскую, посмотреть «Лялю». Как отпускать? Да ни за что!

Фаина Раневская ушла из театра со скандалом.

Но беда не ходит одна — актеры Малого театра (то самое агрессивное большинство) взбунтовались — им Раневская была не нужна. Она могла затмить, увести их в тень.

И Фаина Раневская осталась без работы: из одного тетра ушла, в другой хотя и звали, но не приняли.

Тот самый Михаил Ромм, который пригласил Фаину Раневскую дебютировать в фильме «Пышка», пригласил ее для съемок в новом фильме. Это была социально-психологическая драма. «Мечта» — так назывался фильм. Фаина Раневская играла там роль хозяйки меблированных комнат пани Скороход. Потом Раневская будет вспоминать, что время съемок этого фильма — одно из лучших времен ее жизни. Михаил Ромм был весьма оригинальным режиссером. Стоит лишь сказать о том, что он снимал этот фильм строго по сюжету. То есть не было такого, где бы сегодня снимали сцену, как герои умирают, а назавтра — как они женятся. Все от начала до конца строго по сценарию. Такой подход всем иным режиссерам казался неестественным, надуманным. Но Фаине Раневской было не просто приятно, а радостно сниматься у Михаила Ромма, потому что сами съемки фильма максимально походили на постановку пьесы: шаг за шагом, сцена за сценой, все по сценарию…

Фильм должен был иметь большой успех. Но тут началась война — уже мало кому было до театра и кинематографа.

Первые годы войны Фаина Раневская с труппой пробыла в Ташкенте. Там она играла в театре. Да, и в то время театр был востребован. Это было время тяжелейших испытаний. Но Раневская никогда не теряла своего оптимизма, всегда умела находить в себе силы поддержать тех, кто был рядом с нею. Ту же Анну Ахматову…

Только в 1943 году, когда наступил перелом в войне, актеры получили возможность возвращаться в Москву. Фаина Раневская стала работать в Театре драмы — нынешний Театр имени Маяковского. Снялась попутно в нескольких малозначимых, больше агитационных фильмах. Потом режиссер Исидор Анненский пригласил ее для съемок в фильме «Свадьба» по рассказу Чехова.

К Чехову у Фаины Раневской были особые чувства. И ей страшно не понравилось, как режиссер фильма по-своему интерпретировал этот рассказ, воплотил его на экране. Но здесь, думается, Фаина Георгиевна не совсем права: каждый имеет право видеть по-своему. Ведь в общем и целом фильм «Свадьба» получился глубоким, образы героев — сильными, в том числе и образ Мамаши, самой Фаины Раневской. Фильм был с восторгом принят публикой. Немало коронных фраз и фразочек актеров стали крылатыми. Вы ведь знаете такую: «В Греции все есть». А она — из этого фильма.

В 1947 году Раневская снимается в фильме-комедии «Весна». Съемки именно в этом фильме принесли ей государственную награду. Относительно этого фильма сказать нужно вот что. Режиссер предложил роль Раневской, в которой было только одно действие и ни слова в разговорах. Просто подать завтрак главной героине (Любовь Орлова), и сделать это молча. Когда Раневская прочла сценарий, она и удивилась, и огорчилась: ведь она сама может гораздо больше! На что режиссер Григорий Александров сказал Раневской: придумывайте себе действия и реплики сами, а я посмотрю. И Фаина Раневская придумала столько, что они с Пляттом стали одной из самых ярких пар в этом комедийном фильме. Созданный ею образ чуть было не затмил главную героиню.

В том же 1947 году выходит фильм-сказка «Золушка». И опять — прекрасно сыгранная роль Мачехи, яркая, незабываемая. И опять в этом фильме во время съемок Фаина Раневская придумывает свои собственные ходы, свои реплики, свой антураж. Автором сценария этой сказки был авторитетный Евгений Шварц. И посягать на его талант, внося свои предложения, было, можно сказать, не совсем этично. Но тем не менее, делая свои предложения по ходу съемок, Раневская была максимально честна и открыта — она предлагала то, что, по ее уверению, сделает сцену лучше, интереснее. И Шварц, так трепетно относящийся к каждому слову в своем сценарии, только улыбался, принимая предложения Раневской. А однажды, после очередной на редкость удачной придумки Фаины Георгиевны, встал и поцеловал ей руку.

Мачеха Фаины Раневской в сказке «Золушка» — самый отрицательный персонаж. Но она не вызывает у зрителей ненависти, злости, она, наоборот, — приводит в восторг! Это удивительнейшая сила игры великой актрисы смогла так повлиять на задуманное сценаристом и режиссером. И когда Фаина Раневская «сделала» свою Мачеху, когда фильм был завершен, режиссер и сценарист вдруг увидели, насколько этот образ мощный, глубокий и даже — драматичный. И обрадовались, что так получилось, — зачем в доброй сказке резко отрицательные образы?

В 1949 году Фаина Раневская распрощалась с Театром драмы и ушла в Театр имени Моссовета. Тот самый, где режиссером был Завадский. Да, тот самый, в адрес которого Раневская отпустила огромное количество острейших шпилек. От «перепетум-кобеле» до «Пипи в трамвае — все, что он сделал в искусстве».

У этого театра была своя задача, установленная руководящей партией, — он должен был исполнять роль этакого календарного театра: к каждому значимому советскому празднику нужно было ставить свой спектакль. Репертуар состоял из таких вот приуроченных к «красным» датам скучных, бесцветных постановок, на которые зрителей привозили по разнарядкам. То рабочих-стахановцев станкостроительного завода привезут, то ударниц фабрики «Красный пряник». Эти зрители, получившие от родной партии два часа бесхлопотного времени, дружно спали на задних рядах и зевали на первых.

Очень естественным будет спросить: так зачем же Раневская шла сюда, в этот «дачный сортир»? Пусть бы оставалась в Театре драмы. Зачем ей нужна была вот эта идеологическая шелуха?

Фаина Раневская — бунтарь. Нет, неправильно будет сказать, что она пришла в этот театр, чтобы хоть немножко встряхнуть это застойное болото. Что ее гнало сюда оскорбленное чувство ответственности за всю советскую театральную деятельность. Не сложилось в Театре драмы — ушла. Артисты часто меняли тогда театры. Как и режиссеры в театрах менялись с потрясающей скоростью: далеко не всем удавалось угадывать то, что и как хотят видеть вожди.

Но другой факт неоспорим: Раневская, сколько могла, пыталась. Сделать хоть что-то. Растормошить. Увлечь. Показать другим актерам и самому режиссеру, что на сцене нельзя просто играть — на ней нужно жить.

«Терплю невежество, терплю вранье, терплю убогое существование, терплю и буду терпеть до конца дней. Терплю даже Завадского. Наплевательство, разгильдяйство, распущенность, неуважение к актеру и зрителю», — вот такой отзыв Фаина Раневская оставила о Театре Моссовета.

В спектакле «Рассвет над Москвой» Раневскую уговорили играть роль старухи, которая должна была бы воплотить в себе этакий собирательный образ народной совести, которая всегда и везде говорит только правду, революционную, конечно. Раневская согласилась, хотя видела, какую скуку вызывает у зрителя этот образ правдолюбивой матери. И она, не меняя слов и реплик, превратила свои выходы во что-то сродни веселому капустнику! Это было невероятно, но после первого ее появления на сцене зрители каждый ее последующий выход встречали веселыми аплодисментами. Весельем встречали революционную совесть! В общем, это было на грани политической авантюры. Но это было весело — и Раневской все простили. Мало того — наградили!

Пьеса «Шторм» стала одной из значимых в жизни Раневской. Всего-то в ней у нее была эпизодическая роль, несколько выходов. Фаина Георгиевна взяла пьесу домой, а на следующую репетицию принесла огромную стопку листов бумаги. Здесь были предложения по ходу пьесы, тех мест, где играла она сама. Автор пьесы, взглянув, пришел в ужас: Раневская не просто переписала места — она предложила по пять-десять вариантов каждого кусочка! Драматург читал, багровел, все в страхе ждали его слов. А он вдруг начал хохотать! Режиссер Завадский замер в ожидании. И автор пьесы сказал: «Ничего не меняем. Все оставляем… как у Раневской!» На следующую репетицию Фаина Георгиевна явилась с новыми предложениями, новыми репликами. Завадский взвился, но драматург встал на сторону актрисы: «Пусть играет как хочет. Все равно лучше, чем она, эту роль никому сделать невозможно».

И она сделала эту эпизодическую роль! Сделала такой сильной, что в конце концов затмила всех остальных актеров. И даже главные герои блекли в свете яркой, образной игры Раневской. Здесь не было никакого фокуса и ничего странного: просто она выкладывалась по максимуму даже в мельчайших эпизодах, и не увидеть этого разительного отличия в ее отношении и отношении всех остальных к игре было невозможно. Это видели не только зрители, это видел Завадский. Ему нужно было либо поднимать уровень игры всех артистов до уровня Раневской, либо… Либо выводить Раневскую из спектакля. Для советского режиссера решение было более чем очевидным: Завадский лишил Раневскую роли в спектакле «Шторм».

Для Фаины Раневской, столько сил и труда вложившей в эту роль, это был удар огромной силы. В 1955 году она оставила Театр Моссовета и ушла в бывший Камерный театр. Тот самый, в котором начинала свою карьеру, который стал на то время уже Театром Пушкина. Раневская надеялась встретить там то же, что и оставила, но, увы — изменилось все. От того, что заложил в театре режиссер Таиров, ничего не осталось. Раневская смогла проработать в этом театре до 1963 года и ушла.

Работая в Театре Пушкина, Фаина Раневская снялась в нескольких эпизодических ролях в новых фильмах. Но все эти фильмы оказались проходными, пустыми, заполненными политической мишурой. Выросло ведь новое поколение советских режиссеров, каждый из которых пытался утвердиться во что бы то ни стало. Государство выдавало огромные деньги на съемки новых фильмов, кинематограф лихорадило от новых идей и веяний, рушились устои старого кино, свергались авторитеты… И выходили один за другим провальные фильмы.

Например, такой, как фильм «Осторожно, бабушка». Режиссером фильма была подруга Раневской, Надежда Кошеверова. И, что самое удивительное, Раневская сыграла в нем главную роль. Но даже ее великолепная игра не могла спасти фильм, который был изначально проходным, пустым, обреченным на провал. И поэтому-то в самом начале главы я сказал, что Раневская не сыграла ни одной главной роли.

Нужно сказать еще вот что: Раневская устала от съемок. Более того, ей был глубоко чужд сам съемочный процесс, бесконечные повторы эпизодов. Она видела убогость сценариев, ощущала невероятный диктат режиссеров, гнувших свою линию. Нет, это был не Михаил Ромм, позволявший актерам играть раскрепощенно, вносить что-то свое…

«Снимаюсь в ерунде. Съемки похожи на каторгу. Сплошное унижение человеческого достоинства, а впереди — провал, срам, если картина вылезет на экран», — вспоминала Раневская.

Таким срамом стал и фильм «Осторожно, бабушка». Раневская остро переживала неудачу, поссорилась с режиссером. Да, безусловно, она винила и себя, но она и видела в самом начале убогость сценария и режиссуры. Съемки этого фильма вымотали Раневскую до конца. Она вынуждена была согласиться на них — в театре у нее почти не было ролей. Не играть она не могла. Поэтому она принимала приглашение сниматься в «Фитиле», озвучила мультфильм — та самая домомучительница Фрекен Бок во всем полюбившемся мультфильме «Малыш и Карлсон».

Через пять лет в надежде, что Фаина Раневская забыла о неудаче фильма «Осторожно, бабушка», Надежда Кошеверова, уже опытный режиссер, вновь приглашает ее сниматься в кино. Это был фильм о цирке. Название ленты «Сегодня новый аттракцион». Раневская должна была играть роль директора цирка. Фаина Георгиевна заставила себя уговаривать долго — она в самом деле не хотела опять быть втянутой в изматывающий съемочный процесс. И наконец согласилась, но выдвинула столько невероятных условий! Например, двойная оплата и на студии она появится только один раз. А еще — отдельное купе в поезде, на котором она будет ехать на съемки. Это сегодня вызывает улыбку — и это все требования?

Фильм вышел на экраны в 1966 году. Но особого успеха он не имел.

И это была последняя роль Фаины Раневской в кино.

Она вернулась в Театр Моссовета. Да, она вернулась к тому Завадскому. Мне думается, что отношения Раневской и Завадского намного сложнее, чем они кажутся на первый взгляд. Да, количество язвительных шпилек, которыми колола Раневская режиссера, не сосчитать. И тем не менее было что-то, что притягивало этих двух людей. Мне кажется, Раневская все же видела в Завадском режиссера. Видела его потенциал — и всеми силами пыталась заставить его работать. Нельзя же сказать однозначно, что Завадский не принимал никакой отсебятины Раневской. С другой стороны, он терпел уколы и прямые оскорбления. Например, однажды, когда Раневская вновь поменяла реплики и поведение своей героини на сцене, Завадский в отчаянии воскликнул:

— Что вы делаете! Вы топчете весь мой замысел!

— То-то у меня такое чувство, будто я в говно вляпалась! — ответила Раневская.

— Вон из театра! — завопил Завадский.

— Вон из искусства! — не осталась в долгу Раневская.

Мне кажется, он сам чувствовал, что значит не только для театра, но и лично для него самого Раневская: строжайший судия, который не пропустит ни одной фальшивой ноты. Разве же Завадскому самому не претила роль режиссера «театра праздничных дат»? Разве же он не хотел поставить нечто — нечто такое, что поставило бы и его имя в один ряд с известнейшими?

Как бы там ни было, но с середины 60-х и до конца своих дней Фаина Раневская будет играть в Театре Моссовета.

Ей было уже 86 лет, когда она отказалась играть. Это случилось всего лишь за год до ее смерти. Умерла Фаина Раневская в 1984 году.

Фаина Раневская о театре

Я не признаю слово «играть». Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене нужно жить!

То, что актер должен сказать о себе, он должен сыграть, а не писать мемуаров. Я так считаю.

Народ у нас самый даровитый, добрый и совестливый. Но практически как-то складывается так, что постоянно, процентов на восемьдесят, нас окружают идиоты, мошенники и жуткие дамы без собачек. Беда!

Я не знаю системы актерской игры, не знаю теорий. Все проще! Есть талант или нет его.

Научиться таланту невозможно, изучать систему вполне возможно и даже понятно, может быть, потому мало хорошего в театре.

5. «Семья заменяет все. Поэтому, прежде чем ее завести, стоит подумать, что тебе важнее: все или семья»

Так сказала однажды Фаина Раневская.

Уверен, тема личной жизни великой актрисы должна быть рассмотрена нами с отдельным вниманием, в отдельной главе. Причин для этого несколько.

Казалось бы, фраза Фаины Георгиевны о семье, которая стала заголовком этой главы, расставляет все точки над «і». Но, во-первых, эта фраза была сказана уже в зрелом возрасте, и целая масса из тех, кому интересна актриса, принимают ее не как причину, а как оправдание. Дескать, вот не сложилось у Фаины Раневской ее личная жизнь — вот она и придумала фразу. Во-вторых, пришлось и читать, и слышать от некоторых людей, что, мол, Раневская того… ну, как бы это сказать… нетрадиционной сексуальной ориентации. И третье: Раневская была так некрасива, что на нее не позарился ни один мужчина.

С чего начнем? Пожалуй, с третьего.

Увы, в детстве Фаина Раневская действительно не слыла красавицей. Невзрачная, нескладная, неуклюжая девочка. Более того, крупный нос на ее лице стал настоящей трагедией для девочки Фаины, а потом и для Фаины-девушки. Некоторые биографы утверждают, что некрасивость девочки использовал было и ее отец, чтобы отговорить ее от решения стать актрисой. Мол, куда тебе с такой внешностью? Это был очень сильный и болезненный удар. Фаина Раневская хотя и выдержала его, тем не менее не смогла избавиться от комплекса: когда ей отказывали в театральных школах, она видела причину прежде всего в своей внешности. И еще — в голосе. Дело в том, что Раневская немного заикалась, когда разговаривала. Но если она была на сцене, заикание исчезало. Тем не менее ее застенчивость была обусловлена не только ее провинциальностью, но и собственной оценкой своей внешности. Известно немало случаев, когда Фаина Раневская крайне нелицеприятно отзывалась о себе самой.

Например, однажды ей предложили сниматься в вечерней передаче для маленьких детей, что-то, вроде «Спокойной ночи, малыши!». На что Раневская заметила: «Представляете — мать укладывает ребенка спать, а тут я своей мордой из телевизора: „Добрый вечер!“ Ребенок на всю жизнь заикой сделается!»

Нос Фаины Раневской был чуть ли не притчей во языцех. Но так ли уж он портил ее лицо? И таким ли непривлекательным оно было с этим носом? А как же сама Раневская, ее фигура, манера держаться, умение улыбаться? А ведь на лице, кроме носа, есть чувственный рот, есть большие темные глаза, в которых всегда горел огонек задора, лукавства, гнева.

Обратимся к фактам. Вот один, достаточно интересный. Как вы уже прочли в краткой биографии Раневской, в театр Фаина Георгиевна пришла в самом юном возрасте. И как бы там ни было, а та самая труппа, с которой молодая Фаина отправилась в турне в Крым, была создана по всем существующим правилам, то есть все актеры имели законные контракты, в которых указывалось амплуа. Так вот, Раневская в своем первом контракте записана как «героиня-кокетт»! Раневская могла и играла кокеток? Да, могла и играла! Это значит, ее внешность была привлекательной, милой.

Известность пришла к Фаине Раневской уже в достаточно зрелом возрасте. И нам с вами нужно учесть весьма значимый факт — мы знаем Фаину Раневскую в созданных ею образах. А то, с каким мастерством и с какой самоотдачей работала актриса над каждой, даже самой эпизодической своей ролью, говорит о том, что Раневская на сцене и Раневская в жизни — это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

История сохранила для нас одну запись о той, юной Фаине Раневской: «Очаровательная жгучая брюнетка, одета роскошно и ярко, тонкая фигурка утопает в кринолине и волнах декольтированного платья. Она напоминает маленького сверкающего колибри…»

И в то же время сама Раневская писала: «Моя внешность испортила мне жизнь». Но здесь я бы не стал настаивать на том, что так женщина сказала потому, что у нее не сложилась именно личная жизнь. Вспомним: Раневская не получала главные роли из-за своего ярко выраженного семитского лица. Думается, именно это имела в виду Раневская, когда говорила о том, что испортило ей жизнь.

Общепринятую легенду о некрасивости Раневской косвенно будто бы и подтверждают случаи из ее юности. Вот еще совсем юная Раневская влюбляется в гимназиста. Она страдает, она томится… наконец гимназист назначает девушке свидание. Когда Фаина пришла на условленное место, она увидела там еще одну девушку! Слово за слово — выяснилось, что этот гимназист назначил свидание сразу двоим. Ну, будь у девчушек ум, они бы устроили хорошую взбучку гимназисту, но две влюбленные гимназистки видели друг в дружке только соперниц. И не помирились. Пришел гимназист, внимательно посмотрел на обеих, оценил каждую, сравнил (благо обе сидели рядом). И выбрал не Фаину. Она уходила, давясь слезами, а ее соперница (о времена, о нравы!) бросала в спину Фаине камешки…

Есть еще один случай, о котором любят вспоминать. Тогда Фаина была уже взрослой девушкой, актрисой. И влюбилась в актера своей труппы. Пригласила его к себе и ждала… Он пришел. С другой. (Об этом случае чуть ниже, он нам очень понадобится.)

Некрасивость, непривлекательность Раневской вроде бы косвенно подтверждает тот факт, что у нее не было романов ни с одним крупным начальником. Хотя некоторые говорят о том, что одно время у нее были самые близкие отношения с военным Толбухиным. Между тем всем хорошо известно, что практически все более-менее известные актрисы были в любовницах сильных мира того.

Но я уверен, что Раневскую высокие чины не пытались затащить в постель по иной причине.

Фаина была неудобной любовницей. Она могла играть в спектаклях роль кокетки, но такой в жизни не была никогда. Она не умела и не желала кокетничать с мужчинами именно вне сцены.

Фаина Раневская — это живая ирония и сарказм, это полное отсутствие всяческих комплексов в отношении полов. С ней, как бы это сказать точнее, любому мужчине нужно было быть именно мужчиной, а не начальником. Вот показательный момент. Раневская в своей гримерке переодевается. Было очень жарко. Она сняла с себя абсолютно все. И с наслаждением от наступившей прохлады закурила. И тут к ней заглядывает администратор театра, мужчина. Раневская, стряхнув пепел с папиросы, невинно поинтересовалась:

— Вас не смущает, что я курю?

Согласитесь, мужчине нужно было обладать незаурядным чувством юмора, находчивостью, чтобы из такого, в общем-то, невинного положения выйти с достоинством.

Что касается физической близости… Для Раневской не существовало каких-либо табу в разговорах вообще. Долгое время она хранила рисунки Сергея Эйзенштейна. Режиссер был прекрасным рисовальщиком, обладал в рисунке оригинальным чувством юмора. И очень любил делать быстрые зарисовки в альбомы женщинам. Причем рисунки эти были вовсе не невинными. Кто-то скажет — и пошлыми. Пусть и так, но они были остроумными. Эйзенштейн много рисовал Раневскую. В выборе темы он никогда себя не ограничивал. Но Раневская далеко не всем эти рисунки показывала. Покажешь тут… Вот рисунок Раневской с короной на голове. Надпись: «Корона королевы Виктории». А сама корона украшена членами в состоянии эрекции. Вот рисунок «Кающаяся Фаина». На нем Раневская на коленях перед ангелом — делает ему минет. «Поднятие целины» — Фаина Раневская в неге, обнаженная, раскинула ноги на ложе, к ней направляется огромный член с красной головкой, на тонких ножках, обутых в ботфорты…

В общем и целом — Фаина Раневская была опасной любовницей, с какой стороны ни подойди. Во-первых, думается, она знала толк в сексе (те же рисунки Эйзенштейна на это намекают). Во-вторых, она ничуть не стеснялась говорить о половых отношениях. И в-третьих, она могла быть язвительной, острой на язык. Короче, если уж мужчина попадал к ней в постель, он должен был находиться на максимальной высоте и быть мужчиной во всех смыслах этого слова.

Но, к чести Фаины Раневской, история не сохранила ни одного язвительного ее замечания о своих любовниках. Она умела быть снисходительной. Она чаще жалела мужчин именно как мужчин, хотя могла растереть любого мужчину в порошок как человека. Если он того заслуживал. Когда она что-то и рассказывала о своих постельных приключениях, то что-то типа такого:

«У меня был любовник гусар-кавалерист. Когда мы с ним остались вдвоем, я уже лежу, он разделся, подошел ко мне, и я воскликнула:

— Ой, какой огромный!

А он довольно улыбнулся и, покачав в воздухе своим достоинством, гордо сказал:

— Овсом кормлю!»

Согласитесь: для своего круга близких друзей невинно и смешно.

И причина этому достаточно проста: Раневская относилась к физической близости, к половой жизни как ко всему, что касалось именно физической жизни. Для нее всегда на первом месте оставался театр, сцена, игра. Творчество и живая душа.

Чтобы физическая близость заняла одно из первых мест в общении с человеком, для Раневской главным было первоначальное возникновение мощнейшей духовной и душевной связи. Поэтому не было скандалов, пошлых сцен ревности и прочего сопутствующего антуража. Встретились, насытили дуру друга приятным ужином и ласками в постели, разбежались — зачем скандалить и ревновать? Все буднично и просто…

Если нет настоящих чувств.

Теперь поговорим о втором — о том, что некоторые подозревают Фаину Раневскую в, говоря сегодняшним языком, нетрадиционной сексуальной ориентации. Причем не просто подозревают, а прямо указывают и на избранницу Раневской — Павлу Вульф.

Действительно, однажды встретившись, они стали друзьями. И друзьями такими, что связь между ними не прерывалась всю их жизнь. Но я категорически буду возражать против того предположения, что Павла и Фаина были любовницами. Это, по моему глубокому убеждению, была привязанность на духовном уровне, когда они с полуслова понимали друг друга и были максимально близки именно в своем восприятии окружающего мира. Именно это сделало их близкими в человеческом плане, именно это цементировало их дружбу.

Павла Вульф — актриса театра, с Фаиной Раневской они познакомились после революции 1917 года в Ростове-на-Дону. Павла была старше Раневской почти на десять лет — она родилась в 1878 году. К моменту ее встречи с Раневской она была уже известной актрисой и стала для молодой Фаины настоящим учителем и другом. Сохранилось несколько строчек в записной книжке Фаины Раневской. Думается, они помогут понять, с каким душевным трепетом относилась Фаина Раневская к своему учителю — Павле Вульф.

«…Третий час ночи… Знаю, не засну, буду думать, где достать деньги, чтобы отдохнуть во время отпуска мне, и не одной, а с П. Л. (Павлой Леонтьевной Вульф). Перерыла все бумаги, обшарила все карманы и не нашла ничего похожего на денежные знаки…»

Вы же помните, чем были для Раневской деньги — они ей мешали жить. Иной раз вся театральная труппа была ей должна: кто мелочь, кто сумму побольше. Но сама Раневская никогда не напоминала о долгах. Этим некоторые и пользовались. И вот теперь она говорит о необходимости иметь деньги. Ей нужно устроить отдых для своей подруги и своего учителя. Запись датирована маем 1948 года. В это время Павле Вульф уже 70 лет. Самой Раневской — 59. Вы можете себе представить какие-либо иные отношения, кроме духовных и душевных между двумя женщинами такого возраста?

Давайте просто поверим в дружбу. И в то, что дружба бывает между женщинами, между учительницей и ученицей, что бывает обыкновенная бескорыстная забота одного человека о другом.

И учтем при этом, что сама Фаина Раневская отличалась (уже писал про это) редчайшей способностью сострадать.

Есть еще один туз в рукаве сторонников версии лесбиянства. Дескать, среди многих и многих сохранившихся цитат есть одна, которая говорит о том, что Фаина Раневская не считала чем-то преступным и аморальным однополую любовь. Вот эта цитата:

«Лесбиянство, гомосексуализм, мазохизм, садизм — это не извращения. Извращений, собственно, только два: хоккей на траве и балет на льду».

Что ж, вспомним и еще одну, уже приведенную в этой книге цитату Фаины Георгиевны, которую она обронила на партийном собрании: «Каждый волен сам распоряжаться своей жопой» — это, напомню, было сказано как оценка того «спектакля», на котором один из актеров обвинялся в гомосексуализме.

Но, позвольте, в данных цитатах — не признание Раневской в том или ином пристрастии. Эти цитаты — отношение самой Фаины Георгиевны к существующим в природе вещам. И не более того.

Что касается именно этих цитат, то мне лично (думаю, и вам) интересно другое: что могло повлиять на формирование именно такого отношения к явлениям, которые так гневно осуждались на заре советской власти?

Люди. Талантливые, очень талантливые, безусловно талантливые. И одновременно с талантом имеющие (с точки зрения общества и церкви) «неправильные» сексуальные отношения. Безусловно, Раневская знала (а кто в творческой среде не знал?) о гомосексуальности величайшего композитора Чайковского. И пусть он пытался убежать от слухов (и правды) о своей личной жизни, даже женился, но жить с женщиной, нелюбимой к тому же, он не смог. Его понимали. И его принимали таким, каков он был.

Я уже писал, что прочные дружеские отношения сложились у Фаины Раневской с талантливым Эйзенштейном. Так вот, ни для кого секретом не было, что Сергей Эйзенштейн, режиссер, сценарист, теоретик кино и педагог мог влюбляться как в женщин, так и в мужчин. Говоря сегодняшним языком, он был бисексуалом.

Творческая среда любой страны и любого народа полнится историями о геях и лесбиянках. Но, заметим, не потому, что именно в творческой среде их больше, чем в среде любой иной, а только потому, что люди творчества, как правило, более открыты для общества в силу своей публичности. Их жизнь постоянно на виду. Они же и более независимы от всех других в душевном и духовном планах. Если говорить проще: они не стесняются своих предпочтений. Потому что не считают никоим образом свою сексуальную ориентацию как чем-то основополагающим в жизни. Для Эйзенштейна главным в жизни было кино. Для Чайковского ничего важнее музыки в мире не существовало.

И для Марины Цветаевой превыше и преглавнее всего на свете была поэзия. И ей она служила, ей молилась.

Да, так получилось, что природа дала Марине Цветаевой не только поэтический талант, но и возможность любить женщин.

Фаина Раневская была очень дружна с Цветаевой. И эта дружба зародилась благодаря страстной любви самой Раневской — но не к Цветаевой, а к поэзии вообще.

Настоящей страстью Раневской был Пушкин. Будучи уже в возрасте, она почти все новогодние праздники проводила одна дома. И сам Новый год она встречала одна, чаще всего либо отказываясь от предложений приехать в гости, либо предупреждая своих друзей о невозможности принять их. Звонила своим близким друзьям, поздравляла тепло и сердечно с наступающим Новым годом и тут же добавляла: «Эту ночь я проведу с очаровательным молодым человеком Как его зовут? Евгений Онегин».

Поэтому ничего удивительно нет в том, что Раневская была дружна с Мариной Цветаевой (вспомните тот эпизод про пачку с деньгами).

Личная жизнь Марины Цветаевой была далеко не счастливой. Она вышла замуж, родила ребенка… Но природа взяла свое: в какой-то момент (он настал в 1914 году) Марина уходит от своего мужа. К своей подруге. И живет с ней, вопреки всяким слухам, два года.

Опять же, принимая сегодняшнюю терминологию, можно сказать, что Цветаева была бисексуальная женщина: ее влечение могло распространиться как на мужчин, так и на женщин.

Все эти «сексуальные отклонения от нормы» можно назвать бедой, трагедией человека, личным несчастьем, но никак не его виной, не следствием какого-то аморального поведения и царившего разврата, как то пытались тогда и пытаются сегодня показать реальные гомофобы.

И Раневская понимала это: физическая природа человека никаким образом не может встать в вину ему же. Человека человеком делает разум, способность к творчеству, наличие совести, а не тело.

Мне думается, что для Раневской на воспитание в себе понимающего, снисходительного к физическим слабостям и проявлениям сексуального пристрастия человека особое влияние оказал Крым. А именно Коктебель и поэт Максимилиан Волошин.

Вы знаете, а ведь сегодня Максимилиан Волошин стал практически визитной карточкой Коктебеля. Прямо от пляжа поднимается на сопку тропинка к его могиле — он завещал похоронить его на горе, и завещание было исполнено. И тропинка истинно не зарастает! Именно Волошин первый открыл в Коктебельской бухте то необыкновенное ощущение первобытности, то возникающее на уровне подсознания желание слиться воедино с дикой красотой этих мест. Максимилиан Волошин нашел место Киммерийских купаний, известных еще со времен древних греков — место в открытом море недалеко от Золотой скалы, где вода имеет необъяснимое свойство: она тут заметно теплее, чем в любом другом месте. Древние греки приплывали сюда, чтобы искупаться здесь без одежды — и этот обряд был возрожден Волошиным.

Нудистский пляж появился в Коктебеле также благодаря Максимилиану Волошину. Сегодня он никого не смущает. А если у отдыхающих есть желание, но не хватает смелости раздеться и искупаться в море безо всяких тряпочек на теле при большом скоплении народа? Есть в Коктебеле немало укромных бухт, этаких условных мест, где считается вполне приличным для любого и каждого купаться и загорать голышом.

Время Гражданской войны Фаина Раневская провела в Крыму. Здесь она встретилась и с Максимилианом Волошиным, он же ввел ее в круг известных поэтов, актеров и писателей — вокруг него, влюбленного в Коктебель, уже тогда собралось многоликое общество. Впрочем, всех в нем объединяло здесь, среди древних скал Карадага и синих волн Черного моря, желание быть максимально естественными и правдивыми, открытыми. Слишком примитивно будет говорить о купании без одежды, как одном из необходимых факторов такой открытости. Да нет же, все это становилось естественным, понятным только тогда, когда открытость и естественность достигались на уровне сознания чувств, ума и души.

Фаина Раневская не просто окунулась в эту атмосферу, она прониклась ею. Она дышала этим воздухом свободомыслия, вбирала его всеми фибрами души. И однажды и навсегда отметила для себя, что главное в человеке — его душа, его ум и талант, его способность сопереживать и делиться теплом радости. Поэтому-то ее резкие заявления против гомофобии, защищающие сексуальный выбор каждого человека, и звучат столь смело, недвусмысленно и убедительно.

Так почему же все-таки Раневская не вышла замуж? Почему история не сохранила для нас сколь-либо сильного романа Фаины Георгиевны? Неужто она не влюблялась никогда?

Влюблялась. Вот она сама вспоминает: «Вот было мне девятнадцать лет, поступила я в провинциальную труппу — сразу же и влюбилась. В первого героя-любовника! Уж такой красавец был! А я-то, правду сказать, страшна была, как смертный грех… Но очень любила ходить вокруг, глаза на него таращила, он, конечно, ноль внимания… А однажды вдруг подходит и говорит шикарным своим баритоном: „Деточка, вы ведь возле театра комнату снимаете? Так ждите сегодня вечером: буду к вам в семь часов“.

Я побежала к антрепренеру, денег в счет жалованья взяла, вина накупила, еды всякой, оделась, накрасилась — жду сижу. В семь нету, в восемь нету, в девятом часу приходит… Пьяный и с бабой! „Деточка, — говорит, — погуляйте где-нибудь пару часиков, дорогая моя!“

С тех пор не то что влюбляться — смотреть на них не могу: гады и мерзавцы!»

Эта история может вызвать улыбку. Кто-то решит, что и в самом деле Фаина Раневская после этого случая не смотрела на мужчин и даже не приближалась к ним.

Полноте! Вот один случай интересный.

«Еду в Ленинград. На свидание. Накануне сходила в парикмахерскую. Посмотрелась в зеркало — все в порядке. Волнуюсь, как пройдет встреча. Настроение хорошее. И купе отличное, СВ, я одна. В дверь постучали.

— Да, да!

Проводница:

— Чай будете?

— Пожалуй… Принесите стаканчик, — улыбнулась я.

Проводница прикрыла дверь, и я слышу ее крик на весь коридор:

— Нюся, дай чай старухе!

Все. И куда я, дура, собралась, на что надеялась?! Нельзя ли повернуть поезд обратно?..»

Очень показательно, не правда ли? Ее проводница уже считает за старуху, а она — на свидание.

Но, кроме улыбки, есть здесь и куда более существенная деталь: Раневская ехала на свидание. И это значит, что была она самой обыкновенной в физическом плане женщиной, которой нужны были и физическая близость с мужчинами, и прочие ухаживания. Если кто-то и поверил в слова Фаины Раневской о том, что она не могла смотреть на мужчин, тот ошибается. Смотрела Фаина Раневская на мужчин, и не просто смотрела, и не только смотрела.

Вот одна из многих фраз Раневской о Театре Моссовета:

«В нынешний театр я хожу так, как в молодости шла на аборт, а в старости рвать зубы».

Ключевая для нас фраза здесь «шла на аборт». Раневская признается здесь, что беременела. И значит, ее сексуальная жизнь была как раз в рамках той традиционности, которая почиталась в советском обществе. Действительно, Раневская беременела не единожды. И каждую беременность она прерывала абортом.

Причина, мне кажется, более чем понятна. Рожать одной ребенка, будучи актрисой театра? Нет, это никаким образом не входило в планы Раневской. Она не видела в себе такую цель: непременно родить и воспитать. Заметим, что, сколько бы в зрелом возрасте и старости Раневская ни говорила о своем одиночестве, она никогда не сожалела о том, что у нее нет детей или семьи, мужа. Она не видела в себе самку, цель которой — непременно родить, продлить род людской. Если она и желала что-то родить одной, то — новый образ. И только.

Лично для меня Фаина Раневская — женщина, способная влюбиться один раз. Более того, для нее, наверное, слово «влюбиться» было чуждым. Она могла полюбить — и полюбить навсегда.

Так, как она полюбила Станиславского. «Я — выкидыш Станиславского!» — говорила она о себе, имея в виду свои способности. Что ж, лишний раз видим здесь полную беспощадность к самой себе.

Есть в жизни юной Раневской один эпизод, который неожиданно дополнится, заиграет и заискрится годами позже.

Так вот, Фаина Раневская приехала в Москву… И она не просто ходила и искала работу — она бросилась в театры, стараясь не пропустить ни одного сколь-либо значимого спектакля.

И ее покорил Станиславский. Так, что она ходила на все его спектакли.

Он стал для нее почти Богом. Она любила его всем сердцем, любила до трепета, до самозабвения.

И всю эту любовь она прятала глубоко в своем сердце.

Так случилось, что только один раз ее чувства выплеснулись, она не смогла сдержать их…

Это было на Тверской. День был сырым, промозглым. Раневская шла по улице и вдруг увидела, как мимо проезжает коляска. В коляске сидел Станиславский.

Фаина бросилась за коляской, не в силах сдержать своих чувств. Она будто знала, что это — ее последняя возможность сказать хоть слово своему возлюбленному.

«Мальчик мой! Мальчик», — восторженно повторяла она, бежав за коляской и смотря на Станиславского.

Великий мастер услышал ее голос, обернулся и улыбнулся.

Раневской показалось тогда, что он улыбнулся с грустью в глазах и с жалостью — так, как улыбаются больным, ненормальным людям.

Так показалось Раневской.

Но она не обиделась на Станиславского. Она ведь смогла вложить в простое слово «мальчик» всю свою нежность — и сказать это слово Ему.

Казалось бы, эпизод вполне типичен для милой провинциалки, которой вскружил голову известный режиссер. Но пройдет много лет. Так много, что жизнь уже покажется прожитой.

Однажды Раневская увидит брошенную полуживую собаку-дворнягу с перебитыми ногами. И приведет ее в дом. Вызовет ветеринара, начнет ухаживать за псом со всей своей нерастраченной нежностью.

И назовет собаку Мальчиком.

Пес Мальчик будет спать в ее доме. Когда он будет болен, а в комнате будет ужасно жарко, Фаина Раневская станет оставлять дверь открытой — чтобы воздух был свежее. Воры не преминут этим воспользоваться, и из комнаты Раневской исчезнет ее дорогая шуба. Но Раневская этого будто и не заметит. Здоровье Мальчика будет для нее важнее всех ее шуб…

Если бы не этот случай с псом, то и тот случай с нелепым восторженным признанием Раневской можно было бы считать за наивную девичью влюбленность. Но теперь безродная псина открыла нам глаза на самое глубокое чувство, которое пронесла Фаина Раневская через всю свою жизнь: она безумно полюбила однажды Станиславского. И любила его все свои годы. Ее самоотверженная игра на сцене и в кино, вся ее жизнь, которую она превратила в долгий спектакль с множеством актов, — это дань ему, это попытка признания в любви. Она возложила свою жизнь на действительный алтарь любви — любви к великому мастеру.

Раневская не могла играть — она могла только жить. И поэтому она осталась одна. Потому что у нее была одна любовь. И если она не могла быть с этой любовью — она не могла быть ни с кем иным.

Глава 2

Становление

1. «Актрисой себя почувствовала в пятилетнем возрасте»

Что интересно: многие ли из нас помнят себя в таком — пятилетнем возрасте? В этом еще одна уникальность Фаины Раневской: она не только помнит себя, но и помнит, кем чувствовала. Впрочем, за этим кроется ее способность характера к самому глубокому переживанию.

Дело в том, что, как таковой, самой по себе памяти не существует. Человеческая память хранит не все какое-то прожитое время, а события из того времени. Разве же не так у вас? Вы помните события какого-то дня, а вот весь ход того дня вы можете разве вспомнить всегда? Тем более что касается наших юных лет: память хранит, впечатывает в себя те или иные моменты, в которых мы переживаем сильнейшие эмоциональные потрясения.

Для Фаины Раневской в ее пять лет таким потрясением стала смерть брата. Он был маленьким, Фаине было его на самом деле очень жаль. Она помнит, что очень плакала в те минуты. И тут — внимание! — она украдкой поглядывала на себя в зеркало: а как я выгляжу, когда плачу?

Главным чувством, которое заставило память сохранить этот кусочек из жизни, безусловно, было горе. А вот это подглядывание за собой отложилось как попутное чувство. Лично для меня оно является очень важным. И вот почему.

Любоваться на себя в зеркало — дело совсем обычное для маленьких девочек. Но девочка Фаина зеркал не любила. Потому что она на самом деле в детском возрасте была некрасивым, неуклюжим ребенком. Вот ее старшая сестра Изабелла была красавицей. Это бесспорно. А Фаина — нет. И эту свою некрасивость она не просто чувствовала сама — об этом ей прямо и косвенно доводилось слышать и от своих сверстников, и от жестоких взрослых. Дело в том, что ее отец, Гирша Фельдман, был не только богатым евреем, но и, как бы сказали сейчас, видным общественным деятелем для Таганрога, где они жили. Как известно, у таких людей сколько друзей, столько и завистников. Вот и приходилось Фаине не единожды слышать за спиной: «Бедненькая… такая некрасивая… А вот сестричка…»

У маленькой Фаины был еще один недостаток — она заикалась. И чем больше волновалась — тем больше. Все это в определенной мере обособило девочку даже в родительском доме. По-настоящему защищенной она находила себя только с матерью, а вот отец был привязан больше к ее старшей сестре Белле.

То самое первое воспоминание о себе, как об актрисе, не было единственным проявлением ее таланта в детстве. Чуть позже маленькая Фаина нашла для себя и своих домашних развлечение. В их дом часто заходили нищие, юродивые — просили подаяние. Как правило, их провожали на кухню, где немного кормили, давали продуктов с собой. И вот когда вечером вся семья собиралась в доме, маленькая Фаина преображалась в нищенку. Для этого ей служил один-единственный платок служанки. Она так мастерски умела перевоплощаться, так меняла свой голос, интонацию, что в доме в первый раз стояло немое удивление и восхищение. А когда «нищенка Фаина» зашла на кухню и стала просить кухарку дать ей хлебца кусочек, та тут же протянула ей ломоть хлеба, полностью уверенная, что перед ней действительно чужая бедная девочка.

Фаина каждый день ожидала прихода нищих — она запоминала новые движения, мимику, жесты, слова, интонацию. А вечером — маленький театр в доме. Причем изо дня в день она изображала маленькую нищенку с все большей реалистичностью, и отец однажды попросил прекратить эти спектакли: он вдруг увидел в них дурное предзнаменование.

Что ж, Фаина загрустила, но ненадолго. Отправлялась ли она гулять на улицу, или сидела дома — она впитывала, как губка воду, поведение и характеры ее окружающих. А потом… Потом в родительском доме вдруг появлялся бакалейщик с соседней улицы, почтальон, пекарь…

Был случай и куда курьезнее. Однажды маленькая Фая вместе со служанкой как-то попала в кабак. Ее настолько потрясло увиденное, разговоры, поведение подвыпивших и откровенно пьяных людей, что некоторое время она стояла, остолбенев. А потом… потом эта ненасытная душа вбирала в себя все увиденное, услышанное, прочувствованное. Пришел вечер, и тут перед домашними появился новый спектакль: Фаина показывала кабак. Не зная и не понимая значения матерных слов, выговаривая их наполовину неправильно, она изображала подвыпившую публику кабака, изображала так натурально, что мать испугалась: она подумала, что девочка в самом деле чего-то выпила и захмелела. Когда же поняла, что Фаина изображает пьяных, немедленно надавала девочке по губам. Отец на некоторое время потерял дар речи: в его доме, в его присутствии из уст его маленькой дочери звучали такие матерные слова, которые здесь никогда не произносились.

Шок взрослых скоро прошел. Фаина увидела, что сделала что-то очень плохое, но она не могла понять чувства родителей. Мать бросилась объяснять ей, что сказанные ею слова — очень-очень плохие…

Этот театральный талант, умение проникнуть в чужую жизнь, сыграл немалую роль в жизни уже в детском периоде Фаины Раневской.

И вот что здесь я бы хотел подчеркнуть. Уже тогда, в детстве, в Раневской отобразилась ее исключительная черта игры — она не играла, она жила в образе.

Хотите посмотреть, как это было на самом деле?

Итак, маленькая Фаина Фельдман вырастает до того возраста, когда нужно идти в гимназию. Для самого Гирши Фельдмана, человека, который в свое время получил право своим исключительным талантом финансиста и экономиста жить там, где бы хотел; человека, пробившегося в высшие слои общества (пусть то и было только в Таганроге); для еврея Гирши Фельдмана гимназия значила многое. Она для такого человека была доказательством его истового желания и возможностей устроить будущее своих детей. Он был горд тем, что его дети учились вместе с другими в лучшем городском образовательном учреждении. К слову заметим, гимназия тоже была необыкновенна счастлива иметь у себя в учениках детей одного из богатейших людей города. К тому же очень отзывчивого и щедрого. Гирша Фельдман был меценат по своему духу. К черту всякие глупые убеждения, религиозные и идеологические, когда речь идет о реальном благополучии одних и реализованном, вполне человеческом желании других. И это правильно.

Маленькая Фаина боялась гимназии. Ее юная душа, уже успевшая рядиться в самые разные одежки и понявшая подсознательно богатейший духовный мир человека, противилась уже единой форме гимназисток, единому распорядку, единым правилам для всех. Но с этим, может быть, девочка Фаина и справилась бы. Но два момента делали ее жизнь, учебу в гимназии невыносимой: ее некрасивость, угловатость и заикание.

Ко всему прочему оказалось, что Фаина не любит учиться. То есть науки давались ей с трудом.

Я бы заметил в скобках, что пресловутое утверждение, будто Фаина Раневская была неспособна к наукам, мягко говоря, не соответствует истине. Все в Фаине Раневской было, что называется, на месте. Просто условий для развития не было.

Например, письмо. Писала девочка Фаина в самом начале неаккуратно и неграмотно. Из чего тут же был сделан соответствующий вывод многочисленными авторами биографических книг. Но, позвольте, вот что пишет сама Фаина Раневская о письме: «Орфографические ошибки в письме — как клоп на манишке».

Чуть поясним. Манишка — это в то время некая часть одежды, вроде воротника, который выпускался спереди, над костюмом. И, как правило, был исключительно бел и накрахмален.

А клоп — это жирное, красное или темно-красное насекомое, паразит, сосущий кровь. Признак бедности, антисанитарии, бескультурья.

Теперь вам понятна вся глубокая образность Фаины Раневской? И как, после этого вы будете считать, что она в действительности не имела способностей к грамоте?

Иное дело, что обстановка в гимназии действовала на нее угнетающе. Не в вину детям, но все дети людей — страшные, эгоистичные, самые жестокие из живых существ. Спорить с этим бессмысленно. Ибо они в действительности не понимают, что творят, даже когда заклевывают до смерти своего собрата. Жестокость детей не позволяет им прощать слабости другим детям. Потому что если сам проявишь слабость — сожаление, то неминуемо попадешь в разряд тех, кого унижают, уничтожают. Маленькую еврейку Фаину, заику и нескладную, никто защищать не хотел. И она осталась одна. Чем дальше — тем страшнее было в классе. И дело не в том, что одноклассники стали жестче, нет, они, может, и успокоились уже. Дело в том, что сама девочка стала расти и понимать все глубже свое состояние почти отверженной.

Она умоляла мать и отца. Она плакала перед гимназией. Она замыкалась в себе. В конце концов отец сдался. Пусть, разрешил он, Фаина обучается на дому.

И здесь произошло неожиданное.

Для маленькой Фаины не грамматика и чистописание были главными трудностями в обучении — как только она получила возможность иметь домашних учителей, дела мгновенно пошли в гору. Но вот математика… Эти все цифры, эти суммы и разности, умножения и деления… Девочка просто не понимала: зачем это нужно!

Между прочим, это не такой уж и редкий случай. Если человек не понимает назначения того или иного обучения, он просто подсознательно противится ему. Вот так и Фаина: она не понимала смысла во всех этих математических действиях, которые к тому же усложнялись от занятия к занятию.

Помог случай. И талант актрисы.

Однажды Фаины была у отца на работе и как-то заглянула в кабинет, где сидел бухгалтер. Она увидела этого бухгалтера за работой: как он считал, как он складывал все эти всевозможные цифры, просто огромные, как пыхтел, как блестели капельки пота на его лбу, какой он был весь ужасно серьезный, сосредоточенный…

Фаина пришла домой, уселась делать домашнее задание по математике и всем объявила, что она — бухгалтер. И она смогла так вжиться в образ, что поняла суть и назначение этих циферок, поняла, насколько они важны для реального, живого человека.

Я особенно выделяю этот момент из биографии Раневской, потому что мы имеем перед собой уникальный случай. Не понимание игры в театре через понимание жизни, а понимание неких жизненных законов через театр! Это здорово, это впервые, это — превосходно.

И теперь уже наука пошла совсем легко. Ну, не так, чтобы Фаина блистала по всем предметам исключительными знаниями, но в сумме ее знания были достойны того, чтобы она могла в конце обучения получить аттестат о среднем образовании.

Гирша Фельдман резонно считал, что этого аттестата будет вполне достаточно для одной и второй дочери. Их будущее для него рисовалось привычно и в приятных красках: замужество, приданое, хороший брак…

Но в маленькой Фаине Фельдман таился талант иного рода. И не один. Во-первых, талант бунтаря-одиночки. Уже в десятилетнем возрасте она показала, что способна на неординарные поступки, которые пусть и идут вразрез с ее воспитанием, но продиктованы только ее устремлениями души. Во-вторых, талант актерский. И в-третьих, главное, без чего не состояться актрисе: умение чувствовать, сострадать. И одновременно со всем этим — великая сила эго, сила самолюбия, жажды собственной реализации. Нет, не ради доказательства чего-то перед кем-то, а реализация прежде всего собственного убеждения: «Я могу!»

Всего этого в маленькой Фаине было предостаточно. В этой некрасивой еврейской девочке жила душа чуткая, готовая сострадать, но и рвущаяся вверх.

Отдадим должное матери Фаины, Милке Фельдман: она нашла для своей дочери выход для всех качеств ее души и познакомила с прекрасным. С литературой, с музыкой, с театром и кино. И маленькая еврейская девочка не просто поняла, но прониклась искусством от пяток до кончиков своих блестящих черных кудряшек: искусство — это ее стезя.

Фаина Раневская о своем детстве

В нашем городе очень любила старика, доброго, веселого, толстого грузина-полицмейстера. Дни и ночи мечтала, чтобы полицмейстер, плавая в море, начал тонуть и чтобы я его вытащила, не дала ему утонуть и за это мне дали медаль, как у нашего таганрогского дворника.

Всегда завидовала таланту: это началось с детства.

Чтение повергало меня в трепет.

Ребенка с первого класса школы надо учить одиночеству.

2. «В театральную школу принята не была — по неспособности»

Милка Фельдман, мать Фаины Раневской, была культурной, начитанной женщиной. И даже не просто начитанной — Милка очень хорошо разбиралась в литературе и театре. Она буквально боготворила Чехова, как известно, уроженца Таганрога. Много читала сама, прививала любовь к чтению Фаине.

К слову сказать, Таганрог, как и вся Россия в ту пору, переживал некий культурный взрыв, необыкновенный рост интереса ко всему, что связано с искусством.

Сама Фаина Раневская вспоминала о том, что город буквально наполняли меломаны: «Знакомые мне присяжные поверенные собирались друг у друга, чтобы играть квартеты великих классиков».

Вот перечитайте эту фразу второй раз. Понимаете ли вы всю ее глубинную суть? Давайте вместе: обыкновенные клерки, служащие суда, умеют играть на музыкальных инструментах, этой игре они посвящают свое свободное время, причем исполняют классические композиции. Можно представить себе сегодня четверку офисных работников, которые по вечерам играют на тромбоне, скрипке, фортепиано и кларнете «Лунную сонату» Бетховена или увертюру Баха?

В ту пору молодые люди должны были знать поэзию и уметь читать стихи, чтобы добиться расположения у девушек. К старшей сестре Фаины, Изабелле, приходил в гости гимназист. И читал ей стихи. Иной раз Фаине разрешалось некоторое время побыть у сестры в комнате. Она слушала, как читал гимназист… А он не только читал! Он играл роли, одну за другой: был то одним, то другим героем, то равнодушным чтецом, то беспристрастным судией… Фаина была покорена этим гимназистом и тем, что и как он делал.

В придачу ко всему появился в городе и кинотеатр. В свои двенадцать лет Фаина первый раз увидела «фильму» — «Ромео и Джульетта». Эта история описана многократно, о ней вспоминают все биографы Раневской, и сама она записала этот случай в своих воспоминаниях. Поэтому предоставим слово ей самой.

«В детстве я увидела фильм, изображали сцену из „Ромео и Джульетта“. Мне было 12. По лестнице взбирался на балкон юноша неописуемо красивый, потом появилась девушка неописуема красивая, они поцеловались, от восхищения я плакала, это было потрясение…

Я в экстазе, хорошо помню мое волнение. Схватила копилку в виде большой свиньи, набитую мелкими деньгами (плата за рыбий жир). Свинью разбиваю. Я в неистовстве — мне надо совершить что-то большое, необычное. По полу запрыгали монеты, которые я отдала соседским детям: „Берите, берите, мне ничего не нужно…“ И сейчас мне тоже ничего не нужно…»

Эта необычная реакция на талантливую игру актеров говорит нам о той глубочайшей силе таланта, который был заложен в Раневской, о необходимости его реализации…

В общем и целом скажем так, что атмосфера в городе, в доме вокруг Фаины была самая что ни на есть подходящая для того, чтобы раскрыть как можно раньше ее актерский талант. Во всей силе и всей красе.

Таганрог своей атмосферой и тягой к прекрасному сделал сам себя уважаемым и привлекательным для музыкантов и театралов городом. В нем очень популярным был местный театр, который охотно навещали разные труппы из других городов России, даже из центра. Выступал здесь и великий композитор, пианист Александр Скрябин, были театры из Москвы.

В четырнадцатилетнем возрасте Фаины мать стала постоянно брать ее на театральные постановки.

Наверное, все же именно «Вишневый сад» Чехова стал той самой точкой, которой закончились размышления тогда уже девушки Фаины Раневской о своей будущей жизни. Эта пьеса шла в постановке актеров Московского Художественного театра. Их игра, несомненно, была куда выше в профессиональном уровне по отношению к игре актеров местного таганрогского театра, и эта игра не могла оставить равнодушной никого. Тем более Фаину Фельдман, которая к тому времени уже почти созрела, что называется, для своего решения.

После просмотра этого спектакля Фаина сказала родителям, что хочет идти в местную театральную школу.

Мать, Милка Фельдман, была и рада решению дочери, и боялась его. Рада потому, что она чувствовала в своей Фаине настоящее увлечение театром. Боялась потому, что стать актрисой дочери такого знатного в городе человека — нонсенс. Фаина Фельдман при ее положении могла быть в театре только в одном статусе — в статусе зрителя, имеющего годовой абонемент и свою ложу. Мать понимала, что отец Фаины ничуть не обрадуется таким мечтам родного чада.

Так и случилось. Гирша Фельдман разозлился. Потом подумал и остыл. Поставил условие: перед тем как идти в театральную школу, Фаина должна сдать все экзамены гимназического курса, получить аттестат.

Согласие Гирши не вызывает здесь большого удивления: он справедливо рассчитывал, что замуж младшей дочери пока рановато, пусть удовлетворит свою блажь. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось… Да и жена его, Милка, мягко и долго уговаривала мужа, приводя в конце весьма убедительный аргумент: Фаину замуж никто не возьмет, если… если она не излечится от заикания.

Вот уж действительно, для девушки Фаины ее заикание, особенно в минуты волнения, стало настоящим бичом. Уже к шестнадцати годам та неуклюжая девочка, а потом девчонка-еврейка превращается в легкую, необыкновенно изящную девушку: чуть выше среднего роста, стройную, с чистым белым лицом и выразительными глазами, с ослепительно-черными волосами в завораживающих кудряшках.

И вся эта красота становилась жертвой жестокой застенчивости, которой страдала Фаина. Она не могла вести себя свободно ни в одном обществе: ни среди старших, ни среди сверстников. Она казнила себя и ненавидела себя за свое заикание. Больше казнила — больше заикалась.

Милка Фельдман еще раньше заметила, что, читая на память стихи Пушкина или отдельные любимые места из Чехова, Фаина не заикалась. Она словно становилась другим человеком, и этот другой человек был напрочь лишен и заикания, и застенчивости. Вот еще и поэтому мать Фаины так настаивала перед отцом: Фаине нужно побыть в театральной студии! Это просто жизненно важно для нее, молодой девушки, — обрести уверенность в себе.

И Фаина Фельдман поступает в местную театральную студию.

Милка Фельдман не ошиблась. Фаина на сцене становилась другой девушкой, другим человеком. Это чарующее ощущение долго не оставляло ее после — она разговаривала слегка напевно, растягивая слова, и ей удавалось держаться ровно и спокойно в бытовом окружении какое-то время. Забегая вперед, скажу, что заикание осталось легким пороком у Фаины Раневской. Но этот недостаток речи проявлялся только при сильном душевном волнении.

Занятия в студии были не только чисто теоретическими — учащиеся часто готовили любительские спектакли. Конечно, зрителями на них были по большей части родные и знакомые актеров, но это придавало и некую особенную ответственность для учащихся. И тем не менее к этой театральной школе, к ее учащимся относились как к забаве состоятельных отцов семейств: страшно было вообразить, что дочь такого человека, как Гирша Фельдман, мецената, фабриканта, вдруг станет зарабатывать себе на жизнь, работая актрисой. Заниматься в школе и играть, уплатив за это деньги, — это было естественным и понятным развлечением. Но зарабатывать себе на жизнь игрой на сцене? Зачем же отец создавал тогда свое дело?

А Фаина с головой погрузилась, ушла в свою театральную жизнь. Ей уже было больше восемнадцати лет — помилуйте, в этом возрасте все девушки благочестивых семейств должны денно и нощно думать только о женихах, заботиться о приданом. Но Фаина о женихах не думала — она думала о новых ролях. Она не заботилась о приданом — она заботилась о том, как в следующем спектакле подчеркнуть без слов, мимикой, движением, статью характер ее героя.

Фаина выросла пусть не в бедной, но в семье, где порядок был естественным, как воздух, где слова старшего почитались, а слова отца были законом. И она понимала, что отец, однажды воспротивившись ее увлечению, не допустит того, чтобы она стала актрисой. Рассчитывать на сострадание и понимание не приходилась — Фаина в своем зрелом возрасте понимала, что в ту пору профессия актера была ничуть не уважаемой, пусть и известной, пусть и у всех на языках. Не станем здесь акцентировать внимание на национальных аспектах.

Поэтому-то Фаина ясно осознавала: ее путь на сцену лежит в прямо противоположном направлении от пути к родному дому. Иными словами: отец не согласится с ее решением. И это значит, она будет лишена не просто поддержки семьи, но и родительского благословения. Насчет второго Фаина не переживала: она знала, что если она достигнет успеха — ей простят все. А в успехе она была уверена. (А ведь и сбылось… И Гирша Фельдман втайне гордился своей дочерью, раскрывая только самым близким своим друзьям великую тайну: «Ты знаешь, этот фильм из России, в котором маленькая девочка ищет папу? Ты помнишь там тетю, которая сказала… Так вот это моя дочь!»)

Но материально… Фаина знала уже достаточно много о заработках актеров, чтобы ясно представлять себе возможную свою судьбу без родительской опеки.

Не знаю почему, но этот момент — момент решения Фаины вопреки воли отца пойти по пути театрального творчества — биографами Раневской как-то смазывается. Вот, дескать, решила, и все.

Давайте представим реальную картину: девушка живет в весьма зажиточной семье, где к ее услугам служанки, отцовский пароход для прогулок и ни одной мысли заботы о завтрашнем дне. И вот ей хочется в театр. И она понимает, что она лишается всего и сразу: служанок, стола со вкусной едой, уютной спальни с лучшим чистым бельем. И ко всему прочему перспективы удачно выйти замуж.

Теперь вам стал чуточку яснее весь трагизм ситуации, который предстал при выборе Фаиной Фельдман ее будущего?

Отец отговаривал свою дочь как мог. Когда угрозы оставить ее безо всяких средств не помогли, он скрепя сердце вспомнил о детском комплексе Фаины и ее сегодняшнем недостатке: ты некрасивая и ты заикаешься. Кто тебя возьмет в театр?

Если мы вспомним то время, в которое в семье Фельдман происходили эти сцены, нам яснее будет позиция отца. Россия только что пережила первые большевистские волнения 1905 года. Началась Первая мировая война. И пусть жизнь в Таганроге практически не изменилась, но опытный Гирша Фельдман видел и понимал, что Россия стоит на пороге чего-то ужасного — изменения происходили в сознании людей. Атмосфера исподволь наполнялась не только всеобщим интересом к новому, но и откровенной ненавистью, цинизмом. Рушились устоявшиеся веками ценности. Уже то здесь, то там происходили дикие, ничем практически не оправданные крестьянские бунты, когда в огне пожаров в первую очередь горели дома помещиков и церкви. Это было немыслимо для православной России. Множились разговоры о черносотенских погромах, главной мишенью которых были именно богатые еврейские дома и кварталы. Близился час, и Гирша Фельдман это чувствовал, когда нужно будет думать не о выборе профессии, а о спасении своей жизни. Вот еще и поэтому он так остро противился отъезду дочери в Москву.

Но Фаину не смогли остановить ни уговоры матери, ни решительный тон отца. И она в 1915 году отправляется на поиски своего счастья в столицу империи.

Москва встретила Фаину как и всех, кто стремился сюда за тем же, — Москва не заметила очередную прибывшую. Город жил своей жизнью, в которой немалое место стала занимать война. И, наверное, именно она, война, была одной из причин того, что жизнь театров и всех прочих заведений, так или иначе связанных с культурой, бурлила. Было ли это страстной неосознанной попыткой русского общества, что называется, надышаться перед своей смертью — революцией? Вполне возможно. Как бы то ни было, театров было много и театры были востребованы.

Фаина Фельдман сняла себе небольшую комнату, немного обустроила свой быт. Несколько дней ушло на то, чтобы найти адреса всевозможных театральных школ. А по вечерам… По вечерам Фаина мчалась в театры! Ее душа страстно требовала дыхания этим воздухом искусства. Фаина стремилась попасть на все спектакли Станиславского — в первую очередь.

А днем она обходила театральные школы.

И насколько был велик переживаемый вечером экстаз от игры актеров на сцене, настолько горьким было разочарование днем — Фаине везде и всюду отвечали отказом. Иной раз ее просили что-то прочесть, она читала… Но не могла уже справиться со своим волнением, она заикалась. Ей бы время! Хотя бы несколько минут для того, чтобы успокоиться, вжиться в образ! Но времени Фаине не давали. Были случаи, когда ей отказывали сразу же, только взглянув на нее, словно усматривали на ее лице с крупным носом только им видимое клеймо. Одна, вторая, третья школы — и всюду отказы. Приходил вечер, Фаина окуналась в сценическое действо, но потом приходила одинокая ночь в комнате с единственной кроватью. И здесь отчаяние молодой девушки вырывалось слезами в подушку.

Как ни экономила Фаина, отказывая себе практически во всем, деньги, которые она все же получила от родителей, таяли.

Наконец повезло. Если можно, конечно, назвать везением платную театральную школу. Если у вас есть деньги — мы готовы учить, кем бы вы ни были, переведем на современный язык. И тем не менее для Фаины это был шанс. Она прекрасно понимала, что актерскому искусству нужно учиться, что та театральная студия в Таганроге — это был небольшой любительский шаг, а для постижения искусства актера нужно пройти мили.

Теперь деньги таяли с неумолимой скоростью. Фаина питалась в самых дешевых ресторанах, ела самую малость, чтобы только поддерживать свои силы. Но в одном она не могла себе отказать — в посещении театров. И дело не только в том, что она страстно любила театр — для нее эти вечерние походы были сродни урокам: Фаина не просто увлеченно следила за действом на сцене, она вникала в суть игры актеров, она ставила себя мысленно на их место, ее жадный до этих знаний мозг стремился понять, анализировал, запоминал.

Еще в одном не имела права отказать себе Фаина — в одежде. Она должна была выглядеть всегда превосходно. Она понимала, что внешний вид для нее, стремящейся получить хоть где-то какую-то временную работу, чрезвычайно важен. По одежке встречают, и с этим не поспоришь.

Платная театральная школа нанесла огромный удар по финансам Фаины. Чтобы хоть как-то продлить время своей относительной платежеспособности, девушка ищет подработку, обходя пешком Москву. Иной раз ей удается где-то выступить в массовке, другой раз немного заплатит цирк, если в номере нужно было использовать вот таких, как Фаина, ищущих театральной славы девиц.

Да, Москва была наполнена теми, кто искал. И среди них было немало тех, кто искал свое будущее на сцене театров. Фаина вдруг со страхом обнаружила, что у нее сотни, тысячи конкуренток, что по объявлениям для участия в массовках приходит столько народа, что другой раз невозможно было попасть на глаза режиссеру или его помощнику, отбиравшему «контингент».

Очень скоро наступил момент, когда за занятие в театральной студии платить стало нечем. И Фаине, пусть и любезно, но все же указали на дверь — здесь не искали таланты, здесь был поток, конвейер, здесь был обыкновенный бизнес.

На этом могла бы стоять точка — будущее Фаины Раневской как актрисы выглядело не просто мрачным, его не было. Мать, в силу своей привязанности к дочери, могла тайком, очень редко присылать Фаине деньги, но их не хватало на обыкновенное существование. Путь обратно, в родной дом, казался неотвратимой действительностью. Только одно могло изменить судьбу Фаины — волшебник. Или волшебница.

И она нашлась.

Такой волшебницей для Фаины Раневской стала тогдашняя звезда балета Екатерина Гельцер.

В действительности она была выдающейся для своего времени танцовщицей. Талантливая, из семьи с давними артистическими традициями, Екатерина Гельцер добилась своего положения в балетном искусстве исключительно своим талантом.

Следует сказать вот о чем: балет — искусство особого рода. Понимать танец, его язык, внутренний драматизм в сочетании с музыкой дано далеко не всем. В то же время каждый преуспевший материально человек и поднявшийся в высшие слои общества, каждый из этого самого общества стремился быть среди тех, кто понимает и ценит всякое искусство. Да, вот такая, нелепая для сегодняшней России, существовала тенденция. И поэтому-то балет, как наиболее сложное из театральных искусств, был на особом счету. А уж балетные примы принимались в высшем свете почти на уровне царственных особ. Личным знакомством с известнейшими балеринами откровенно гордились.

Неудивительно, что после спектаклей, на выходе из театров ту же самую Екатерину Гельцер встречала целая толпа поклонников, среди которых было немало тех, кто стремился завести с ней знакомство. Так случилось и однажды на ступеньках Большого театра, в холодный промозглый вечер. Ликующая толпа встретила Екатерину Гельцер. Немного отделяясь от этой толпы, чуть в сторонке, стояла и смотрела восторженными глазами на приму озябшая Фаина Фельдман. В ее больших блестящих глазах было столько неподдельного обожания, столько любви, что Екатерина Гельцер не смогла не заметить и не почувствовать буквально исходящее от немного неуклюжей девушки тепло восторга и радости. И Гельцер, как актриса, предельно чувствующая настоящее поклонение перед ее игрой, обратилась не к кому-то из толпы, а именно к ней, к Фаине Фельдман. Фаина ответила, растерянно, заикаясь и кутаясь в шаль от холода и ветра. Гельцер улыбнулась и предложила Фаине подвезти ее в своем экипаже.

Так состоялось знакомство. В тот вечер они о многом говорили. И Гельцер увидела в Фаине Фельдман натуру, неистово ищущую, талантливую, одаренную. Кроме всего прочего, несмотря на разницу в возрасте — Гельцер была старше на двадцать лет, — Фаина и прима балета нашли так много общего друг в друге, что дружба между ними возникла сразу же. Думается, главным в общении этих двух женщин была их открытость. Гельцер давно соскучилась по простым и искренним разговорам. Что ни говори, а положение примы обязывало иметь свой круг общения, в котором неосторожное слово могло иметь далеко идущие последствия. А Фаина Фельдман, истинно простая и открытая, жадно поглощающая все, что касалось театра и богемы Москвы, была для Гельцер настоящей отдушиной. Мало того, девушка разбиралась в игре, она уже очень много знала о театрах и актерах, поэтому могла поддержать беседу на любую театральную тему.

Нужно заметить, что чувства Фаины Раневской к Гельцер как актрисе были настоящими, шли от сердца. Кто-то может усмотреть в этом эпизоде наигранность, дешевый спектакль. Вот, дескать, решила сыграть роль бедненькой, влюбленной…

Нет. Фаина Раневская через годы пронесла светлое чувство обожания к Гельцер. «Гельцер неповторима и в жизни, и на сцене. Я обожала ее. Видела все, что она танцевала. Такого темперамента не было ни у одной другой балерины. Гельцер — чудо», — так писала в своих воспоминаниях Фаина Раневская о Екатерине Гельцер.

С того вечера Гельцер и Фаина Фельдман стали видеться очень часто. На какие бы встречи ни отправлялась Гельцер, она брала с собой Фаину, неизменно представляя ее: «Знакомьтесь, это моя закадычная подруга Фани из периферии». Екатерина Гельцер ввела Фаину Фельдман в высший свет Москвы — в свет искусства, театра, литературы. Именно благодаря ей Фаина познакомилась с людьми, которые были для нее ранее небожителями. Те же Мандельштам, Маяковский, Гумилев… Анна Ахматова — ставшая искренней подругой для Фаины Раневской, утонченная Марина Цветаева, которую опекала потом Раневская, и многие-многие другие.

Но введение Раневской в общество Екатериной Гельцер — это далеко не все, что сделала эта женщина. Она, как никто другой, понимала, что актрисе нужно это общество во вторую очередь. А в первую очередь актрисе нужна сцена. Достоверных сведений о том, что Гельцер хлопотала об устройстве Фаины Фельдман в какое-то место, нет. Как нет данных и о том, что Фаина сама просила ее об этом. Но нам нужно понимать, что само знакомство с Гельцер, тем более — дружба с ней, давали Фаине шанс получить хотя бы где место для себя, чтобы не только не прозябать, но и играть — жить на сцене.

В своих воспоминаниях Раневская признавалась: «Восхитительная Гельцер устроила меня на выходные роли в летний Малаховский театр».

Добавим к этому, что Гельцер лично представила Фаину антрепризе театра как свою лучшую, самую близкую подругу.

Летний Малаховский театр — это этакий бизнес-проект театра на лето. Дело в том, что в летнее время практически вся публика выезжала из Москвы за город — на дачи. Театральная жизнь в самой Москве замирала, а правильнее — умирала вовсе. Идея была простой: труппе ехать на дачи вслед за публикой. Театр на свежем воздухе! Кому-то поначалу идея показалась легкомысленной: вот, дескать, поедем развлекать изнывающую от жары публику. И некоторые известные актеры отказались участвовать в этом проекте. Впрочем, руководству это было на руку: в проект летнего театра набирали новых артистов — публика должна же делать скидку на игру в таких условиях.

Проект оправдался. Причем имел очень солидный успех, и многие актеры из постоянной труппы театра поспешили в него устроиться. Вот в этот театр Гельцер и привела Фаину Фельдман.

Первая роль в первой пьесе у Фаины была без слов. Девушка была в полной растерянности: как ее играть? Она понимала, что этот театр — шанс, самый настоящий для нее, она должна была как-то проявить себя. Боясь разгневать режиссера, она обратилась с вопросом к исполнителю главной роли спектакля актеру Певцову: как ей себя вести? Что делать? На что последовал то ли шутливый, то ли серьезный ответ: «Люби меня. Люби, душечка, изо всех сил. Люби весь спектакль и переживай за меня».

Легко сказать… Как без слов, на заднем плане показать свою любовь к главному герою?

Фаина Фельдман смогла это сделать. Она молчала. И плакала. Плакала беззвучно, рыдала в голос. Плакала и улыбалась сквозь слезы. Четыре часа без остановки она плакала и любила героя. Любила и плакала. Ни у зрителей, ни у актеров, ни у режиссера сомнений не осталось: эта скромная девушка на заднем плане истово любит главного героя. И все уже с трепетом ожидали концовки — ведь должно же «ружье выстрелить», как-то должна быть очерчена ходом пьесы эта неистовая любовь!

Примечателен был конец первого спектакля с этой ролью Фаины Фельдман. Уже опустился занавес, уже разошлись зрители, а Фаина… плакала. Обеспокоенный Певцов подошел к ней и спросил: что случилось? На что Фаина, подняв зареванное лицо, ответила: «Ничего. Я продолжаю вас любить». И тогда Певцов воскликнул: «Ты будешь актрисой!»

Фаина Раневская о том времени, Москве и москвичах

Первым учителем был Художественный театр. В те годы Первой мировой жила я в Москве и смотрела по нескольку раз все спектакли, шедшие в то время.

Когда мне было двадцать лет, я думала только о любви. Теперь же я люблю только думать.

Я — выкидыш Станиславского.

3. «В Крыму в те годы был ад»

Одно из уникальных свойств нашей жизни — она меняется. Именно это свойство делает жизнь неповторимой, привлекательной, именно это дает нам силы пережить самое тягостное, в этом — основа нашего оптимизма, наших сил на движение вперед. Правда, радуясь этому свойству, мы платим дань: хорошее тоже проходит. Оно не вечно. Осознав этот простой, но непреложный закон, куда проще смотреть в будущее.

Успех Фаины Фельдман в Малаховском театре (а что он был, она, безусловно, поняла) не мог длиться вечно. Заканчивался дачный сезон, театр возвращался в Москву, избавляясь от большого числа актеров, которых набирал на летние постановки. Фаина понимала это, к ее чести, она не строила иллюзий в отношении себя и своего будущего. Даже появление волшебной феи в лице Гельцер она восприняла не как подарок, а как возможность для того, чтобы проявить себя, помощь, которую нужно было оправдать.

Но выступления в летнем театре Малахова дали Фаине не только желанную практику игры на сцене, она смогла увидеть себя уже как пусть и начинающая, но актриса. У нее появился драгоценный опыт участия в практических постановках, она уже не была ученицей. А это значит, она могла предложить себя в ином месте, уже имея «послужной список», пусть в этом списке и была только одна запись.

В те годы для трудоустройства безработных актеров существовало немало различных бирж. Как вы помните, необычайный всплеск интереса к искусству рождал множество разнообразных театров, иной раз создаваемых людьми весьма далекими от искусства, но умеющими делать деньги на волне популярности театра.

Фаина Фельдман направилась в антрепризу (ту самую биржу) к некоей мадам Лавровской. В ее анкетном листе ее амплуа записали как «гранд-кокетт». Ждать приглашения пришлось очень долго. Уже близилась зима. Общественная жизнь в Москве бурлила. Все ожидали необычайных новых перемен, непонятной для многих свободы. В обществе царил хаос мыслей и убеждений, однако доминировал во всем небывалый энтузиазм. Казалось, еще чуть-чуть и наступит время, которое так тепло описал Чехов: «Все станет красивым: слова, мысли, поступки».

Фаина получила приглашение работать в новом созданном театре, причем — работать в далеком Крыму, в Керчи. Условия контракта были далекими от хороших: жалованье — 35 рублей в месяц. Костюмы для выступлений она должна была изготавливать сама — в контракте было записано: «со своим гардеробом». Амплуа — «героиня-кокетт с пением и танцами».

Для читателя эти 35 рублей в месяц практически ничего не говорят сегодня, поэтому, уж простите, приведем немного цифр.

В 1916 году средняя зарплата рабочих в России составлял 74 рубля. Из них на питание уходило 12 рублей. Но учтем то, что 1916 год — это год небывалой инфляции. Росли цены, росли зарплаты. К началу 1917 года рабочий получал (в Петрограде) 308 рублей. Расчетный минимальный бюджет семьи из трех человек был равен 169 рублям. 98 рублей уходило на питание. Вот некоторые цены в то время: рабочие сапоги стоили 7 рублей, комплект нижнего платья — 20 рублей, комплект верхнего платья — 40, 35 копеек стоила бутылка молока, 100 граммов мяса — 20 копеек, буханка хлеба — 17 копеек.

Теперь гораздо виднее, что жалованье Фаины в 35 рублей зимой 1916 года было, грубо говоря, унизительным. И все же она согласилась, она поехала в Керчь. На что она рассчитывала жить? Не будем делать из этого тайны — мать Фаины не забыла дочь и прислала ей небольшую сумму. Эти деньги и помогли продержаться Фаине. Хотя большую часть их в Крыму Фаине пришлось истратить на сценические костюмы.

Как и следовало ожидать, успеха этот театр не имел. Антрепренер был из разряда тех, кто стремился просто заработать деньги, режиссер — из тех новичков, которые мечтали своими новыми, порой абсурдными идеями перевернуть театральный мир. В труппе были единицы актеров, которые имели профессиональные навыки, подкрепленные годами практики. Спектакли в репертуаре были, как правило, пусты, рассчитанные на провинциального, крайне сентиментального зрителя.

Вот воспоминания Раневской об этом времени: «Первый сезон в Крыму, я играю в пьесе Сумбатова Прелестницу, соблазняющую юного красавца. Действие происходит в горах Кавказа. Я стою на горе и говорю противно-нежным голосом: „…шаги мои легче пуха, я умею скользить, как змея…“ После этих слов мне удалось свалить декорацию, изображавшую гору, и больно ушибить партнера. В публике смех, партнер, стеная, угрожает оторвать мне голову. Придя домой, я дала себе слово уйти из театра».

Спустя некоторое время антрепренер, видя реальное положение дел — спектакли не собирали зрителей, исчез в неизвестном направлении. Театр распался.

Денег у Фаины не было. То есть — не было вовсе, даже на то, чтобы купить поесть. Выручили сценические костюмы — она распродала их на местном рынке в Керчи.

Положение было удручающим. И здесь произошел тот случай, который сделал из Фаины Фельдман Фаину Раневскую.

К этому времени в недалеком Таганроге семья Гирши Фельдмана готовилась покинуть Россию. Отец семейства справедливо полагал, что близится крах России. Фаина знала о том, что семья буквально на днях покинет Россию. Но воссоединиться с семьей она уже не могла — она в действительности обрела свой мир, поняла, что ее жизнь — только театр, что вне сцены она не сможет существовать.

Мать прислала ей денежный перевод — последние деньги, которые Фаина получала из родительского дома. В местный банк Фаина попросила актера, который, как и она, остался без работы, сопровождать ее — время было очень неспокойное. Она получила деньги, вышла из помещения банка, стала пересчитывать купюры. И внезапно порыв ветра выхватил их из рук — и они полетели вдоль улицы.

«Как грустно, когда они улетают», — сказала им вслед Фаина, обращаясь к своему спутнику.

«Да вы Раневская!» — охнул пораженный реакцией Фаины на улетающие деньги и глубокой трагичностью фразы актер.

Раневская — героиня пьесы Чехова «Вишневый сад». Женщина уходящей России, если говорить кратко.

Сразу ли Фаине Фельдман пришла на ум мысль взять себе этот псевдоним или спустя некоторое время, но известно одно: пройдет совсем немного времени, и она выступает уже не как Фаина Фельдман, а как Фаина Раневская. Мне кажется, в решении Фаины изменить свою фамилию кроется более глубокая причина. Она, имеющая внешность с ярко выраженными семитскими чертами, будучи умной женщиной, не могла не заметить за это время, что многие ее неудачи в Москве с поступлением в театральные школы были каким-то образом связаны именно с этим — с ее происхождением и национальностью. Тем более события последних лет, мягко говоря, настораживали.

Фаина Раневская приезжает в Феодосию. Здесь она устраивается в один малоизвестный театр, работает какое-то время. История практически повторяется — опять антрепренер сбегает с деньгами, не рассчитавшись с актерами. Дальше будет Кисловодск, опять какая-то малозначительная труппа, малоинтересные спектакли. Наконец — Ростов-на-Дону, где Фаина Раневская встретится с Павлой Вульф. И эта встреча станет еще одним знаковым событием в ее жизни. Многие годы эти две актрисы будут всегда рядом, часто выступая в одном театре. Павла Вульф станет не просто подругой Фаины Раневской, но ее настоящей учительницей. Заметим, не только на сцене, но и в жизни. Очень многое из мировосприятия Павлы Вульф, в частности, ее сарказм и пренебрежение окружающим бытом, станет для Фаины Раневской кирпичиком в ее собственном отношении к жизни.

Шел уже 1917 год. Большевистский переворот прогремел в Петрограде выстрелом «Авроры» и стал эхом разноситься по всей России. Павла Вульф, до этого работающая в театре Незлобина в Нижнем Новгороде, вынуждена была уехать на юг России — в центре страны царили голод и разруха.

Здесь ее и нашла Фаина Раневская. Именно нашла: посетив несколько спектаклей с участием Вульф, Раневская пришла к ней домой. Павла Вульф после отыгранного спектакля лежала с головной болью, сказала никого не принимать. Но странная гостья, заикаясь, очень просила о встрече, передали Вульф. И она приняла Раневскую, больше из чистого любопытства: что нужно было этой странной заикающейся девушке?

Раневская начала с порога: она поражена игрой Вульф, она согласна на любые условия, только бы работать и жить подле нее. Работать кем угодно. Вульф удивилась, расспросила гостью: где она работала, как долго. Пребывая в полной растерянности (как же эта заика может играть на сцене), она тем не менее выслушала историю скитаний Фаины по театрам. И в конце предложила следующее: пусть Фаина Раневская возьмет из лежащих на столе любую из пьес и подготовит отрывок. Любой роли.

Фаина Раневская говорила тогда правду: перебиваясь грошовыми заработками, меняя театральные группы, она вдруг с ужасом начала осознавать, что ей необходимо за что-то зацепиться, пристать к чему-то твердому, настоящему, где можно было бы не просто передохнуть — но глотнуть чистого воздуха полной грудью. Иначе говоря — начать жить. Потому что скитания последних месяцев не были жизнью. Той, театральной жизнью, о которой мечтала юная Фаина. В Ростове она приняла отчаянное, но понятное для себя решение: уйти из театра, перестать мучить себя мечтами о театральной карьере. Она пришла к Павле Вульф с одним истовым желанием: стать гувернанткой, слугой у этой по-настоящему великой актрисы. И, конечно, хоть тайно, но учиться играть…

Стоит ли удивляться, что на предложение Вульф — сделать любой отрывок — Фаина Раневская с радостью согласилась. Она пришла через три дня и сказала, что подготовила три отрывка из разных пьес, но с тремя разными подходами. Павла Вульф согласилась послушать. И после первого же отрывка поняла: перед ней — талант. С Фаиной Раневской произошла удивительная метаморфоза: исчезли угловатость фигуры, заикание, неуверенность. В комнате появился оживший образ из пьесы. Но главным было то, что этот образ был совершенно не походившим на тот, что привыкла видеть Вульф.

Актриса поняла, что отпустить такую девушку от себя она не сможет — так мало было среди ее окружения настоящих талантов. Но и возможности взять в театр Раневскую у Вульф отсутствовали. Павла сделала, может быть, больше — она стала учителем Раневской, приняла ее в свой дом, ввела в круг своих друзей. Немного позже благодаря стараниям Вульф Раневская получила место в театре Ростова-на-Дону.

Но волна всеобщего революционного ужаса вскоре докатилась и до Ростова-на-Дону. Началось самое ужасное — Гражданская война. И Раневская, вместе с Павлой Вульф и еще многими и многими из разных уголков России актерами, литераторами, художниками, поэтами, оказывается в Крыму. Всем казалось тогда, что этот прекраснейший уголок на берегу Черного моря защищен от революционных потрясений, он казался созданным для мира, но не для войны.

Только и в Крым пришла революция. Она пришла с новым словом — «военный коммунизм», пришла с Гражданской войной, пришла с голодом, тифом, ужасающей инфляцией, бедностью. Это было страшное время.

«Власти менялись буквально поминутно. Было много такого страшного, чего нельзя забыть до смертного часа и о чем писать не хочется. А если не сказать всего, значит, не сказать ничего. Потому и порвала книгу», — напишет в своих воспоминаниях Фаина Раневская о том диком времени.

То безумство, которое охватило тогда Крым, ставший последним живым органом некогда великой России, наложило на судьбу и характер Раневской неизгладимую годами печать. Да, она действительно не смогла всего написать о Крыме — и именно поэтому порвала книгу. Фаина Раневская не смогла читать «Белую гвардию» Михаила Булгакова, хотя искренне любила этого писателя, а его части «Мастера и Маргариты» ей удавалось прочитывать еще до того, как они выходили в журналах. Но сцены в «Белой гвардии» были настолько близки Раневской, они настолько оживляли ее память, что она откладывала в сторону книгу.

Она стала свидетелем расстрела красноармейцами французских моряков. Их стреляли прямо на пирсе, почти в упор, они падали в воду, которая окрашивалась кровью. Моряки, французы, кричали перед смертью: «Я больчевик! Не стрелят!» Но их стреляли, а кто-то приговаривал громко, радостно: «Дави, дави их, гадов…»

Голодали актеры, голодали страшно. Однажды труппа поручила Раневской идти к комиссару: она молода, может быть, ей удастся разжалобить грозного комиссара и выпросить для актеров хоть немного еды?

Раневская пошла. И там не выдержала: расплакалась. Кто знает, может быть, слезы женщины подействовали на большевика, может, что-то еще, но он написал что-то на обрывке серой бумаги и сунул в руки Раневской. С этим листочком Раневская пошла на какую-то базу, как ей сказали, там в ее мешок служащие кидали что-то мясное. На мясо Фаина не могла смотреть с детства…

Раневская притащила этот мешок в театр, ее встретили радостными возгласами. Потом раскрыли мешок… там оказались требуха, кишки, какие-то мясные обрезки. «Милочка, вы — жопа», — спокойно, без упрека сказала, увидев содержимое мешка актриса, настоящая графиня Софья Лизогуб. Но все же из всего принесенного можно было сварить хоть какую-то похлебку…

Те ужасы Гражданской войны в Крыму словно создали в памяти Раневской некий барьер, и она не могла его переступить, не могла еще раз впустить в свою память то страшное время. И даже не барьер… Раневская будто увидела в том кошмаре революции настоящую бездну ада, и увидела себя, своих друзей на краю этой бездны. Это ощущение бездны было настолько реалистичным, что почти всю свою театральную карьеру Фаина Раневская будет стараться во что бы то ни стало не ступить близко к краю сцены. И даже если этого требовал режиссер, она умудрялась выходить из положения, она убеждала, доказывала, показывала — и не подходила к краю сцены…

Но театр… Театр работал.

Было такое ощущение, что людей увлекла волна сумасшествия. Одни, белые, обезумели от понимания и предчувствия своей смерти. Совсем еще юные кадеты ходили строем, с каким-то отчаянным удальством распевая страшные слова: «…Погибло все и навсегда!» Были красные, остервенелые, забывшие свой человеческий облик от вида и запаха крови, от впервые испытанного человеком чувства полной, всецелой, сатанинской безответственности. Трупы расстрелянных подолгу лежали на улицах, повешенные сутками висели на фонарных столбах…

Обезумели простые обыватели, все, кого принял агонизирующий Крым. И театр вдруг стал последним местом, где безумия не было. Где была игра. Игра как способ выжить, игра как единственное лекарство от безумия.

В 1918–1919 годах Раневская работает в театрах Евпатории, потом — Симферополя. Она была очень прилежной ученицей, а Павла Вульф — чрезвычайно требовательным учителем. Но первое выступление в Евпатории в роли Маргариты Кавалинни в пьесе «Роман» нельзя было назвать блестящим. И вполне возможно, что произошло это по той причине, что Раневская уж чересчур старалась выполнить все, чему учила и что требовала Павла Вульф. Именно так некоторые и оценили игру Раневской в этой роли — как игру талантливой, одаренной, восхитительной даже, но! — ученицы. Хотя некоторые говорят и о том, что сама роль влюбленной девушки в этой очень наивной, сентиментальной итальянской пьесе не смогла бы раскрыть талант актрисы.

И уже в следующий сезон Раневская играет роль девушки Шарлотты в знаменитом «Вишневом саду» Чехова. И ее образ одинокой до трагизма девушки получился. Настоящим, сильным, запоминающимся. И вся труппа была в восхищении от ее игры.

Уроки Павлы Вульф были не напрасны — Раневская поняла, что для того, чтобы сыграть роль, мало уметь играть вообще. Нужно чувствовать, чувствовать бесконечно много. Нужно чувствовать писателя, нужно чувство той эпохи, в которой живет героиня, чувство стиля, чувство правды образа. И Раневская не просто читала пьесу — она изучала ее, изучала то время, читала многое из того, что еще написал автор.

Немного забежим вперед. Придет то время, когда гениальнейший режиссер своей эпохи Сергей Эйзенштейн выберет на роль тетки царя Ивана Грозного именно Фаину Раневскую. Он пригласит Фаину Георгиевну для разговора, они будут говорить о многом и разном, но больше, конечно же, о кино. И тут Эйзенштейн очень удивится: Фаина Раневская с легкостью, обладая немалой эрудицией и прекрасными познаниями, смогла вести с ним разговор о России времен Ивана Грозного! Мало того, она прекрасно ориентировалась во всей мировой истории, чувствовала, что называется, эпоху. Эйзенштейн не выдержал и поинтересовался у Раневской: неужто она специально ради этой встречи так подготовилась? На что Раневская весело рассмеялась — она очень много читала. Очень много. И вот эта потребность в чтении возникла у нее именно в Крыму. Пытаясь понять ту эпоху, в которой жили ее герои, она обнаружила в чтении исторических книг увлекательное занятие, которое, она это чувствовала, облагораживает ее. Мало того, она вдруг увидела, что та же Павла Вульф прекрасно разбирается в истории театра, в истории вообще. И это только подстегнуло Фаину Раневскую к еще более усердному чтению. Как оказалось, понятая однажды польза от этого занятия не прошла с годами — Раневская всю свою жизнь читала много, читала самое разное: и художественную литературу (она не пропускала ничего настоящего нового), и исторические труды. Современники Фаины Раневской всегда подчеркивали ее недюжинную эрудицию, великолепные знания в области культуры, истории.

С этого времени, благодаря Павле Вульф, Раневская развила в себе, пожалуй, главную свою особенность игры: она, играющая одну роль, проигрывала для себя все роли в пьесе, она старалась «влезть в кожу» каждого персонажа — и от этого становилась максимально правдивой в своей игре.

…Вы сейчас читаете эти строки о самом важном периоде в жизни Раневской — о ее настоящем становлении как актрисы, и вам тяжело представить за всей этой работой души и таланта обыденную страшную жизнь актеров театра.

Обыденность была страшной.

Постоянно мучил голод. «Иду в театр, держусь за стены домов, ноги ватные, мучает голод», — писала Раневская в своих воспоминаниях.

Трупы на улицах (люди умирали от болезней и голода), постоянное движение: уезжают, приезжают, крики, шум, плач и песни, песни, песни — неистовые, на грани помешательства.

…Много позже Раневская в паре с Обдуловым сыграет одну чудесную пьесу Чехова «Драма». Пьеса писалась Чеховым как комедия, но трагедийного там не меньше, а может быть, и больше, чем смешного. Кратко суть: одна графоманка (ее играет Раневская) приходит к режиссеру (Обдулов) с тем, чтобы он выслушал ее пьесу и оценил талант писателя. И начинает читать. Читает долго. Раневская смогла передать и показной пафос, и неистовое самолюбование, и глупую сентиментальность своей героини. Показать так, что все зрители с воодушевлением встретили последние действия героя-режиссера: он убивает графоманку тяжеленным пресс-папье. Раневская сыграла настолько прекрасно эту свою роль, что зрители все свято встали на сторону сценического суда и присяжных, которые оправдали бедного режиссера.

Мне кажется, у Раневской, кроме ее талантливого осмысления образа, был и чисто житейский опыт для придания максимальной достоверности своей героине. И вот почему.

Каким бы тяжким ни было время, всегда находятся те, кто живет относительно сыто. Так было и в Крыму. В один из дней одна постоянная посетительница театра пригласила к себе домой целую группу актеров: она хотела бы именно им, непосредственным исполнителям ролей, прочитать свою пьесу. В числе приглашенных была и Раневская.

Видя те одежды, в которых приходит дама в театр, зная кое-что из ее жизни, артисты, шатаясь от голода, шли на чтение этой пьесы в надежде попить настоящего горячего чая, с сахаром, с булками. Или хотя бы хлебом…

И в доме пахло свежеиспеченным хлебом! Пахло невыносимо вкусно, так, что ноздри разрывались от запаха, а слюну приходилось глотать и глотать. Голодные актеры, усевшись вокруг толстой «писательницы», буквально сходили с ума от желания вкусить того хлеба.

Но им не предложили чаю. Им предложили сразу выслушать скучнейшую тягомотину, бездарную чушь в исполнении самой авторши: толстой, сентиментальной бабы, которая читала о якобы похождениях маленького Христа в саду. Баба иной раз буквальна рыдала, часто вставала и пила валерьянку, долго сморкалась. Актеры все разом уговаривали автора сделать перерыв, дескать, уже хочется кое-что и обсудить. Надежда была на одно: на свежий хлеб. В какой-то момент автор разрыдалась пуще прежнего, актеры вскочили, не сговариваясь, и бросились туда, где пахло свежим хлебом. Там их ждал один-единственный пирог. Зато был и чай.

Хозяйка дома, сморкаясь и утирая сопли и слезы, присоединилась к актерам, которые уже жадно пробовали испеченный пирог. Она опять читала, и ее как будто даже слушали: лица у всех актеров стали враз скучными. Но скука была вызвана другой причиной — актерам хотелось плакать от обиды и огорчения: в пироге было совсем мало хлеба, зато много моркови.

Голод был постоянным спутником Раневской с ее учительницей Павлой Вульф. Кто знает, как бы сложилась судьба этих женщин, если бы не Максимилиан Волошин, для которого Крым стал местом всей его жизни.

Волошин знал в Крыму все, и почти все знали Волошина — этого невысокого роста дядьку, необычайно толстого, что казалось в голодающем Крыму просто отвратительным. И только потом замечали болезненность этой полноты…

Почти каждое утро Максимилиан Волошин приходил в дом, где жили Вульф и Раневская и еще два актера из труппы. В сущности это был не дом — это был монастырь, а комнаты, в которых жили актеры, — бывшие кельи.

Волошин важно снимал рюкзак, доставал газетный кулек. В нем оказывалась горсть небольших рыбок. Это была обыкновенная хамса. Еще Волошин доставал небольшой пузырек с касторовым маслом. Если с рыбой еще было как-то понятно, все же — Крым, Черное море, то о кастровом масле были только догадки: где мог его достать Волошин? Никаких жиров в Крыму уже давным-давно не было, никаких масел… Оказывается, касторку Волошин добывал в аптеке.

На этой касторке жарили хамсу.

Я не знаю, какой запах может быть от этого действа, какого вкуса получится хамса. Но верю Раневской, которая, сходя с ума от голода, тем не менее не могла даже присутствовать при приготовлении рыбок — ее тошнило до неимоверности, она убегала подальше, чтобы своим видом не отбить желание покушать у своих товарищей.

Волошин уходил расстроенный, уходил, чтобы найти хоть какую-то еду и принести уже одной Раневской. Этот добряк, поэт и романтик, по сути, спас от голодной смерти нескольких актеров.

Раневская о том времени

Говорят, хорошая книга. Я не читала — не могу: слишком это все для меня живое (о книге Павлы Вульф).

Не подумайте, что я тогда исповедовала революционные убеждения. Боже упаси. Просто я была из тех восторженных девиц, которые… любили повторять слова нашего земляка Чехова, что наступит время, когда придет иная жизнь, красивая, и люди в ней тоже будут красивыми. И мы тогда думали, что эта красивая жизнь наступит уже завтра.

Шла в театр, стараясь не наступить на умерших от тифа.

Я не уверена, что все мы выжили бы, если бы не Макс Волошин.

4. «Мы победили»

Весной 1931 года Фаина Раневская начинает работать над ролью Зинки в «Патетической сонате» Николая Кулиша. Этот спектакль решил ставить режиссер Таиров в Камерном театре. Фаина Раневская была принята в Камерный не сразу. Вначале ей было отказано, но затем Таиров изменил свое мнение (об этом вы прочли чуть раньше). Мы остановимся на этом времени и этом спектакле не только потому, что это был первый спектакль Фаины Раневской уже как самостоятельной актрисы перед требовательной московской публикой. Этот спектакль — это еще и огромный человеческий урок для Раневской. Именно здесь она осознала всю сущность того государственного строя, в котором жили она и ее современники, осознала отношение этого строя к искусству, поняла, насколько хрупок этот кажущийся мирок человеческого счастья, насколько безжалостна вся система. И поняла главное: кто в этой системе определяет, что такое искусство.

Спектакль «Патетическая соната» прошел всего лишь 40 раз. Потом он был снят с репертуара. Более того — запрещен. Автор пьесы был арестован, обвинен в контрреволюции, национализме, измене… Во всех тех грехах, каждый из которых был смертным. И Николай Кулиш был расстрелян.

Мне бы хотелось, чтобы вы попытались представить себе такую картину: вот вы идете в театр. Там — новая пьеса известного режиссера, там аншлаг. После премьеры билеты раскупаются (как писали газеты о «Патетической сонате») на пятилетку вперед. Спектакль живо обсуждается в прессе, он становится событием всего театрального сезона Москвы. Вот сама «Правда», главная газета советской страны помещает восторженный отзыв. (Понимаю, что такое тяжело представить — чтобы обыкновенные ежедневные газеты писали о спектаклях и театрах, но, поверьте, такое было тогда.) И вот вы посмотрели этот спектакль. Вы в восторге от самой пьесы, вы в восторге от игры актеров. Вы вместе с остальными зрителями долго не отпускаете своими овациями актеров, вызываете режиссера и автора пьесы.

И вдруг «Правда» помещает статью, читая которую вы не верите собственным глазам. Вам кажется, что это написано совсем о другой постановке, вы перечитываете название… Нет, именно о ней, о «Патетической сонате» сказано буквально следующее: «отражает философию украинского национализма», «положительные герои выписаны невыразительно», «националистическая контрабанда».

И далее следуют газетные строки, как приговор: «пора сделать беспощадный вывод относительно контрабандиста Кулиша».

И вывод был сделан — автора расстреляли, пьесу похоронили в архивах.

Это тяжело представить.

Но все же. До этой вакханалии большевистской ненависти пресса писала, как то и должно, не об идеологической составляющей пьесы, а об игре актеров, о работе режиссера. И здесь важно для нас, что в газетах замелькало имя Фаины Раневской. Газеты писали, что «артистка Раневская удачно раскрыла авторский замысел», что нужно «отметить интересную игру новой артистки театра Раневской».

Очень весомую рецензию на этот спектакль сделал известный на то время театральный критик Борис Алперс в солидном театральном журнале. Он подчеркнул, что, в сущности, герои в пьесе написаны достаточно схематично, так что именно искусство игры актеров, что называется, вытянуло пьесу. И здесь особенно нужно отметить, указал критик, игру Фаины Раневской. Ее далеко не главная роль Зинки-проститутки — в общем-то, банальная роль. Но Раневская вдруг смогла насытить ее настоящим драматизмом, теплотой и даже поэзией. Раневская играла так, что в каждом новом эпизоде зритель видел новую грань характера ее героини, новую черту, причем это было сделано с максимальной правдивостью, психологически выверено, точно, максимально реалистично.

Между тем характер Зинки не простой. Она могла быть ласковой и нежной, но могла быть грубой и неприветливой. Более того, нужно было показать и дремучесть, необразованность девушки, и разом — ее способность, даже жадность учиться новому, воспринимать его. Переходы ее настроения практически ничем внешним не были обусловлены, нужно было показать зрителям внутренние, духовные «движители» ее поступков.

Раневская полюбила эту роль, хотя поначалу и боялась ее. Трудность была и в том, что по пьесе ее героиня на десять лет моложе.

Но она смогла победить в себе свою робость — и стала Зинкой.

Кто же такая Зинка? Бывшая горничная, сейчас — белошвейка, но осталась без работы. Снимает комнату в мансарде дома одного генерала. Действие спектакля начинается в Пасху. Вот Зинка готовится сегодня отметить этот светлый праздник. Пусть у нее ничего нет — но есть мечты. Она надевает свое лучшее платье, молится Богу. И вдруг ее идиллия прерывается — к ней стучит сын генерала. Он с порога заявляет, что, если сейчас Зинка не заплатит за комнату, она немедля будет выброшена за дверь. Платить нечем. На это сын генерала прозрачно намекает, что готов принять плату от самой Зинки как от проститутки. И Зинка, убитая, принимает сына генерала. Тот, уходя, оставляет ей расписку, что деньги от квартирантки будто бы получил и эти деньги заплатил ей же за первый визит к ней. Так Зинка в первый раз получает деньги за проституцию.

Сын генерала уходит довольный. Раздавленная, униженная Зинка хотела было опять помолиться Богу — у нее не выходит, нет слов. Она пытается спеть, подыгрывая себе на гитаре, мелодия всем хорошо знакома, но слова совсем другие: «Ой, Боже, мой Боже! Ужель не поможешь? Иль может, бесплатно помочь мне можешь?»

Зритель оглушен такими словами. А дальше Зинка, обращаясь к небу, вдруг почти кричит: «Ужель и ты, Боже, да хочешь того же?! Приходи!»

В этом месте руки Раневской-актрисы падали меж колен, падали с такой обреченностью, так явно указывая на все, что зал охал, потрясенный одновременно и этим будто бы кощунством, и той безысходностью, которая открывалась зрителю в одном этом жесте.

Этот небольшой эпизод — первое знакомство зрителя с Зинкой. Согласитесь, уже здесь Раневская закладывает в образ настоящую трагедию одинокой и беззащитной женщины.

И еще об одном аспекте. В конце пьесы, по замыслу автора, Зинка не прячет сына генерала от большевистского патруля. Это должно означать ее «перековку», принятие ею советской власти. Но Раневская смогла показать в этом эпизоде, а зритель увидел — не банальную агитку, а настоящую драму женщины, которая не смогла предать в первую очередь саму себя, не смогла переступить через свое собственное достоинство.

…Спектакль уже шел не одну неделю, собирая полные залы всякий раз. Раневская очень волновалась. Ей казалось, что вся Москва живет сейчас этим спектаклем, ей казалось, что ее Зинка запомнилась всем. И она надеялась, что ее будут узнавать…

В то время Фаина Раневская жила не в самой Москве, а в подмосковном селе, приезжала в театр на трамвае. Она всю долгую дорогу вслушивалась в голоса пассажиров, надеясь услышать что-то о своей игре.

Нет, Раневская не была тщеславна. Но ей чрезвычайно важна была реакция зрителя, та реакция, которая наступает уже вне пределов театра, ей важно было понять: приняла ли ее московская публика.

Но Раневскую пока не узнавали пассажиры трамвая. И о театре в этом трамвае совсем не разговаривали — люди говорили о самом больном: о ценах, о продуктах в магазинах, пересказывали нелепые и вздорные слухи.

Человеку, влюбленному в театр ли, в поэзию, в литературу, кажется, что весь мир, как и он сам, не может жить без предмета его любви. Это, увы, не так. Впрочем, не «увы» — к счастью, это не так. Страшно представить, если бы все в той большевистской России вдруг полюбили бы театр и стали считать, что разбираются в игре актеров и тонкостях режиссерской работы, замыслах авторов пьес. И так их было очень даже достаточно — тех, кто бдительно следил за тем, чтобы в искусство «не проникла контрреволюция», чтобы каждый спектакль, выражаясь словами известного персонажа «вел, но не уводил».

Таким был дебют Фаины Раневской в Москве — успешный, с привкусом трагичного финала автора пьесы, с запретом спектакля, с последующим увольнением из театра ввиду нехватки ролей.

Следует сказать, что за игрой Фаины Раневской все это время, пока готовилась «Патетическая соната» и пока постановка шла, внимательнейшим образом следила подруга и учитель Фаины Раневской Павла Вульф. И это именно ее слова, а не Раневской стали заглавием этой части книги.

Павла Леонтьевна Вульф страшно переживала за свою юную подругу и ученицу. Она нервничала перед премьерой больше самой Раневской, хотя и не показывала этого. И когда первый спектакль закончился, умолкли овации, она прибежала в гримерную к Раневской, обняла ее и, радостная, счастливая, воскликнула:

— Мы победили!

Это означало то, что Фаина Раневская прошла испытание перед московской публикой. И прошла с великолепным успехом.

Раневская об актерах

Художник без самоотдачи для меня — нуль. Да это и не художник, а так — продажная блядь на зарплате.

Когда я знаю, что у меня есть дублерша в роли, у меня такое чувство, будто спектакль — дорогой мне мужчина, с которым спит другая.

5. «Я встретила Платона Каратаева»

1943 год. Война. Ташкент. Поздняя осень. Холодно и сыро. Просто очень холодно. И всегда хочется есть. Пусть это чувство голода и не так мучительно, каким оно было в том, осужденном на расправу Крыму, но голод был всегда, он присутствовал как само дыхание, он был дыханием.

Здесь, в Ташкенте, высланными из Москвы оказались очень многие поэты, артисты, актеры. Фаина Раневская узнает, что где-то в доме на тесной грязной улочке живет Анна Ахматова.

До этого времени они были знакомы, Фаина Раневская полюбила эту великую поэтессу. Первая их встреча состоялась, когда Фаине было всего 17. Однажды (это было в Санкт-Петербурге) она пришла в дом Ахматовой с букетиком цветов. Анна Ахматова очень удивилась этому визиту, узнав, что цветы — ей и «просто так, моему поэту». Она спросила, пишет ли сама Раневская. На что Фаина ответила, что нет и писать вовсе не собирается. «Почему же?» — удивилась даже Ахматова.

«Поэтов не может быть много», — ответила Фаина Раневская, и эта фраза настолько удивила Ахматову, что очень долго она вспоминала и вспоминала ее при встречах.

В тридцатые годы они часто вместе гуляли уже по Ленинграду — Раневская навещала свою подругу. В Москве она следила за ее жизнью, она знала о ней почти все, что можно было знать постороннему человеку. Она понимала Анну Ахматову и понимала ее как никто другой — не только как поэтессу, но и как женщину. «Анна Ахматова была бездомная, как собака», — вырвалось как-то у Фаины Раневской.

Обратите внимание на эти слова — в них нет жалости. Это удивительно, но это так: как признавалась сама Раневская, у нее никогда не возникало чувства жалости к Ахматовой. Она просто понимала ее — понимала величину и величие ее души и таланта. Их дружба стала очень глубокой и взаимной. И спустя время Анна Ахматова попросила одну свою знакомую, которая часто заходила к ней, впредь у нее не бывать — потому что она плохо высказывалась о Раневской. Анна Ахматова даже за спинами была очень верной, преданной своей дружбе.

Фаина Раневская в тот день выпила немного вина — его почему-то, в отличие от хлеба, найти было вовсе не трудно в этом южном городе. И, слегка хмельная, Раневская отправилась искать Анну Ахматову.

Нашла. Анна Ахматова сидела в своей комнате, которую ей выделили. Дом был старый и сырой. От небольшой печки, давно не топленной, пахло глиной. Поэтесса чувствовала себя очень неважно — она болела. Сидела на кровати, завернувшись во что было — в серое солдатское одеяло, усталая, задумчивая.

Такой ее и увидела Раневская. Сама Анна Ахматова из-за своей слабости даже не узнала свою подругу и спросила: «Кто это?» Фаина Раневская назвалась и предложила истопить печку и приготовить чай.

Анна Ахматова даже весело как-то, отчаянно улыбнулась — у нее не было ни полена дров. Раневская среагировала быстро — сказала, что дрова сейчас вот будут, и вышла из комнаты.

Недалеко стояло несколько сарайчиков. На дверях всех — замки. Но вокруг — ни души, и Раневская смело двинулась в сторону этих сарайчиков. Она дергала все двери подряд раз и другой и отступала только тогда, когда уверялась, что пробой сидит крепко. Чудо случилось — замок на одной двери крепился скорее для отвода глаз. В этом сарае Раневская увидела то, что ей было как раз и нужно — огромное полено твердого, как железо, саксаула. Это было прекрасно, это было хорошо, но не затолкать в печку это полено целиком!

Раневская бесстрашно поволокла это полено прямо на улочку, вглядываясь в прохожих.

Чудо случилось во второй раз — вдруг вдалеке показался мужчина, и не простой, а какой-то мастеровой! Он шел с ящиком за спиной, а в этом ящике были инструменты и среди прочих — топор.

Раневская подошла к нему и сказала, когда он остановился перед ней:

— В этом вот доме, сыром и холодном, сидит одинокая, больная женщина. Ее нужно согреть, обязательно. Вы можете разрубить это полено?

Мужчина немного удивился — конечно же, он запросто может разрубить на мелкие кусочки этот несчастный саксаул!

Тогда Раневская простодушно предупредила, что ей нечем заплатить — у нее нет ни копейки денег. И даже больше того: это суковатое огромное полено она только что украла из одного сарайчика.

— Все может быть, — философски ответил мужик, снял с плеча свой ящик, достал топор. — Ну что ж, денег нет и не надо. Можно и без денег…

В считаные минуты он легко и ловко разрубил полено на такие части, чтобы их удобно было класть в печку. Раневская собирала эти дрова прямо в свою разостланную на земле шубу.

Потом она радостная прибежала к Анне Ахматовой и рассказала ей о встрече: «Я встретила живого Платона Каратаева!» Рассказывала один и другой раз — об этом просила Ахматова, сама в это время растапливая печку, а Ахматова без устали повторяла: «Спасибо, спасибо», и было очевидно, что это спасибо она адресует тому самому незнакомому мужику.

Может быть, этот эпизод и не покажется вам очень уж значительным, но в то же время… Задумайтесь: обыкновенное проявление доброты и соучастия простым человеком вызвало у актрисы и поэтессы небывалый душевный подъем. Они вдруг обнаружили третье чудо — под кроватью Ахматовой нашлось несколько картошек, которые они тут же очистили и сварили на огне печки, потом вскипятили и заварили чай. Ели горячую картошку, пили несладкий чай — и все вспоминали, вспоминали неизвестного мужчину, который вот так запросто согласился им помочь, а в итоге принес в эту комнату тепло, уют, умиротворение и радость.

Чтобы понять всю глубину и искренность чувств этих двух женщин, нам нужно посмотреть на то, как играла Раневская в эти дни.

Да, в эти дни в Ташкенте театр работал и собирал аншлаги в холодных нетопленых залах.

…То, что задумал режиссер вместе с труппой, было похоже больше на капустник, чем на театр. И уже тем, что сам режиссер играл в постановке. Так вот, пьесы как таковой не было. Не было сюжета. Была просто идея. И идея заключалась в сплошной импровизации актеров на сцене.

Режиссер рисковал, это понятно. Но уже первый такой спектакль снял все опасения — публика восприняла постановку с таким восторгом, что в зале становилось тепло от хохота и рукоплесканий.

Почти каждый актер театра в разное время привлекался к съемкам в кино. И замысел режиссера был прост: театр будет показывать, как снимается кино.

И вот на сцене появлялись «рабочие», «режиссер», «ассистенты», «герои»… Это было очень увлекательно и для самих актеров — они, по сути, играли как бы сразу две роли. А зрителю предложили посмотреть на самую что ни на есть кухню: как делается кино. И действо пошло…

Выбегала девушка, щелкала своей щелкалкой, кричала что-то вроде: «Кадр… дубль», раздавались крики: «Свет! Камера! Мотор!» — начинались съемки одной сцены.

Фаина Раневская играла роль костюмерши, она то и дело, после каждой сцены, поправляла одежки на главной героине, в это время выговаривая ей то за пятно на платье, то за смятую полу. Вся суматоха, нервозность, а то и истеричность настоящей съемочной площадки были гиперболизированы, преувеличены актерами в разы, обряжены в комичность — и зрители хохотали до слез над рвущим на своей голове волосы режиссером, над незадачливыми работниками, над туповато-наивной героиней, и особенно — над невинными шутками «костюмерши»-Раневской. Фаина Раневская успевала придумать на каждый выход, на каждый новый спектакль новую шутку. В принципе, она ничего особенного не придумывала, она просто видела, знала, чем живет город в это время, и всю трудность людского положения показывала через призму смеха: «Стой, тут с тобой, стой, время зря теряю, а там очередь уже за молоком прошла…» — выговаривала она «героине», и зал смеялся, что называется, сквозь слезы. Этот спектакль стал настоящим триумфом для режиссера и актеров. И дело даже не в переполненных залах, а в той волне обратной энергии, которую они чувствовали все. Они сделали то, что интуитивно понимали — они смогли вернуть людям улыбку на лица, искренний и веселый смех. Они смогли хотя бы на чуть-чуть смягчить груз каждого в его душе, черноту дней.

Для Раневской эти постановки были настоящим праздником ее игры. Она, все время искавшая в уже готовых ролях новые и новые возможности для раскрытия своих героев, теперь находилась, что называется, в самом что ни на есть свободном полете — этот спектакль был спектаклем импровизаций! Актеру было позволено все. Игра каждого, его реплики, действия были для всех остальных совершенно непредсказуемыми. Например, в какой-то момент на сцене появляется актер, переодетый Гитлером, который будто бы в кино играет роль Гитлера. Никто ни о чем не договаривался, но вдруг два «рабочих сцены» хватают что под руки попадется и наступают на «Гитлера». «Режиссер» в ужасе, он пытается остановить рабочих, успокаивает их, уговаривает, утверждает, что это не настоящий Гитлер, а актер…

Кажется, зрители сами понимали, что актеры играют «с чистого листа», что нет заранее написанного сценария, что даже сюжет хоть насколько не обговорен — и все зрители с интересом ожидают нового яркого, неожиданного хода, остроумной реплики…

Ни один спектакль не мог повториться в такой ситуации — и это сделало его самым любимым в голодном и холодном Ташкенте (тогда шла зима).

Почему я свел воедино эти два, казалось бы, совершенно разных случая — игру актеров в необычном спектакле и историю с украденным поленом и Платоном Каратаевым?

Ответ, я уверен, кроется в том, что сама Раневская была тем Платоном Каратаевым для многих сотен и тысяч зрителей в Ташкенте.

Актеры не отрабатывают, они отдают. Говоря об актерах, Фаина Раневская как-то выразилась: «Человек, как свечка: или гореть, или в жопу засунуть».

Иного она не могла принять, будучи актрисой. Она не только не могла терпеть халтуру на сцене, она не только противилась «проходным» спектаклям и всячески отстранялась от таких же «проходных» ролей. Даже самую маленькую роль, всего-то с одной репликой Фаина Раневская не могла сыграть кое-как, лишь бы отбыть — она стремилась в каждом своем выходе на сцену донести до зрителя частичку своего таланта.

Как вы помните, из Театра Красной Армии Фаину Раневскую пригласили в Малый театр. Она поначалу отказывалась, но режиссер Малого Судаков уговаривал ее настойчиво, обещая много ролей и хорошие условия. Играть в Малом театре было, что говорить, почетно. И Раневская дала согласие. Из Театра Красной Армии она ушла со скандалом, режиссер театра даже написал в газете «Советское искусство» о том, как Раневская «погналась за длинным рублем». Хотя это было ложью — Раневской не обещали увеличения жалованья. В Малый театр, как я уже писал, она принята не была — труппа воспротивилась. Идти туда, заранее зная, что идешь на конфликт, — кому этого хочется?

Раневская осталась без работы. И без жилья — в это время она жила в гостинице театра. Идти назад и проситься к Попову, в Театр Красной Армии, она не смогла. Единственное место, куда она пошла без стеснения, — это кухня ее подруги Павлы Вульф. Там она и стала жить. И так длилось больше года: без работы, без всяких средств к существованию.

Раневская понемногу продавала свои вещи — при всем своем желании, Павла Вульф не могла содержать свою ученицу и подругу, она сама еле сводила концы с концами. В итоге у Раневской скоро осталось только то, что было надето на ней, все остальное она продала. Но жаловаться она никуда не пошла, хотя на то время она была уже известная актриса. Может быть, один-единственный поход во властные кабинеты изменил бы ее судьбу.

Но она никуда не пошла. Да, работу, конечно же, искала. Но не находила.

О ее бедственном положении все же узнали в Комитете по искусству. Тогда этот комитет был чем-то вроде сегодняшнего Министерства культуры. Михаилу Храпченко, который руководил этим органом, о положении Раневской рассказали актеры.

Храпченко немедленно вызвал Раневскую к себе. Принял он ее хорошо, расспросил о жизни и тут же стал упрекать: почему она не обратилась к нему раньше? А затем быстро написал что-то на листке и протянул Раневской прочитать. Она прочла и растерялась: это был приказ о ее зачислении в труппу Малого театра. Раневская взмолилась: она не могла идти туда, где ее неминуемо ждет всеобщая ненависть. Навязать приказом актера — что может быть хуже для труппы и самого актера?

Храпченко задумался на минуту, потом был вынужден согласиться с актрисой: да, силовое решение не могло пойти на пользу ни Раневской, ни театру. Через минуту он написал другой приказ.

Это был приказ о выплате жалованья актрисе Фаине Раневской за целый год. «За вынужденный прогул» — так обосновывалось решение.

Раневская прочла и… испугалась. Она стала говорить чиновнику, что никак не может взять эти деньги — она не работала в это время, она не играла. А получать жалованье она может только в том случае, если будет на сцене.

Храпченко был вынужден порвать и второй написанный им приказ.

После Раневскую, кто знал об этом случае с приказами Храпченко, упрекали: деньги нужно было взять. Ведь в самом же деле, прогул у актрисы получился вынужденный. Но она твердо считала, что поступила правильно. Деньги она могла только зарабатывать. И зарабатывать честно, настоящей игрой. А второе… Раневская всю свою жизнь пыталась изо всех своих сил уклониться от покровительства сильных мира сего. В какие бы условия она ни попадала, она не хотела ни в чем быть обязанной власти, не хотела быть одаренной. В конечном итоге не хотела быть признательной власти и зависимой от нее.

Нам неизвестно, как бы поступил настоящий Платон Каратаев в таком вот случае. Мне кажется — он бы отказался точно так же.

Отдавать искренне и безвозмездно — это было для Раневской легко и просто, естественно и понятно.

Брать незаработанное, пользоваться сомнительным опекунством власть предержащих — это было чуждо естеству Раневской, как чужда раковая опухоль здоровому организму.

«Меня бы угнетало одно сознание, что я воспользовалась высоким покровительством», — говорила потом Раневская.

6. «Я Вас убью»

Эти слова Фаина Раневская произнесла один раз в своей жизни. И произнесла их серьезно. И стоит задуматься, что было бы, если бы ее условие выполнено не было. Лично мне верится в то, что она бы убила. Потому что у нее не было иного выбора — ведь собирались убить ее. Она не угрожала в тот момент. Она просто говорила о том решении, которое бы она приняла, если бы…

Как вы помните, первый фильм, немой к тому же, в котором Раневская, сыграв совсем небольшой эпизод, показал исключительное владение образом, был снят Михаилом Роммом. Тогда еще молодой режиссер искал свой путь в киноискусстве, но при этом видел и понимал значение таких величин в кино, как, например, Эйзенштейн. И именно у него однажды Михаил Ромм спросил: а как нужно вообще снимать?

Говорят, что Эйзенштейн, добродушно взглянув на молодого кинорежиссера, задумчиво и серьезно ответил: «Предположим, через день вас раздавит трамвай. Так вот завтра снимайте так, чтобы по одному отснятому куску я смог убедить всех, что погиб талантливейший режиссер».

Согласитесь, не бог весть какая истина, но подумайте над ее глубиной…

Ромм подумал — и снимал именно так.

Тем самым первым фильмом Ромма, в котором снялась Раневская, была «Пышка» по пьесе Мопассана. Сценарий писал сам Ромм. Вы уже читали раньше об этом фильме, поэтому скажем еще лишь несколько слов. Как вы помните, Раневская специально учила французский, хотя бы некоторые слова, сама читала новеллу, словом, она старалась вжиться в образ максимально точно. И вот как-то в Москву к именитому тогда Горькому приехал Ромен Роллан, французский известный писатель, ученый-музыковед. На даче у себя Горький, чтобы развлечь гостя, предложил ему посмотреть фильм «Пышка». Роллан согласился, смотрел, смотрел… И вдруг вскочил. Он не поверил своим глазам: только что в немом фильме одна из героинь, кушавшая курицу, ясно и понятно произнесла слово, означавшее «проститутка» по-французски! Как это могло быть? Сомнений не было: артикуляция актрисы была очень выразительной, Роллан не мог ошибиться, он явственно «услышал» это оскорбительное слово. Но это же — русский фильм!

Роллану очень понравилась «Пышка». Он хвалил работу режиссера, актеров и среди них ту, которая с таким аппетитом ела курицу и смогла разговаривать в немом кино… Именно после этой поездки по просьбе Ромена Роллана фильм демонстрировался во Франции. И еще с каким успехом!

После этого всего Михаил Ромм сказал Раневской, что она его добрая звезда. Потому что она, снявшись в первый раз в его первом фильме, принесла ему удачу.

Потом был второй фильм, вы также читали о нем, но вернемся к нему еще раз. Это «Мечта», фильм с очень непростым драматическим сюжетом о жизни в Западной Белоруссии. Фаина Раневская играет там свою лучшую роль — Розу Скороход. Образ идеологически отрицательный.

Но и сам Михаил Ромм, и Фаина Раневская прекрасно понимали, что в жизни нельзя делить людей только на два цвета: на черных и белых, или, что тогда полнее соответствовало идеологии, на белых и красных. Фаина Раневская постаралась показать в своей героине настоящую человеческую драму женщины, не могущей принять новый порядок в силу своего духовного и душевного уклада. Образ получился настолько сильный, что стал центральным, оттеснив обязательную идеологическую составляющую в картине. Работа над фильмом, последние склейки уже готовых частей были выполнены буквально в ночь на 22 июня 1941 года…

Фильм практически лег на полки — в эти дни история некоей там семьи из Западной Белоруссии никому не была интересна, решило советское руководство. Но зарубежным товарищам фильм показывали в закрытых кинозалах. Таким образом, фильм увидели многие. Интересно, что очень высокую оценку фильму дал и Теодор Драйзер, который смотрел фильм вместе с президентом США Рузвельтом.

Тем не менее тот самый председатель Государственного комитета по кинематографии Иван Большаков, который не желал видеть на экране крупный план Фаины Раневской из-за ее «ярко выраженных семитских черт», выпускать фильм на экраны не разрешал. Отговорок было много: и тема не та, и автор музыки в фильме — композитор-поляк, сейчас непонятно где находящийся, и Львов занят фашистами, зачем напоминать лишний раз нашим людям, что там было некогда жить хорошо и счастливо.

Но время шло, руководство Советского Союза видело и осознавало, что людям в условиях неимоверно долгой войны нельзя предлагать только фильмы-агитки, пустые по сути, пусть и правильные по форме и содержанию. Пришло осознание того, что искусство само по себе значит для народа всегда куда больше, чем все агитбригады, вместе взятые. И фильм было решено выпустить в прокат.

Но… немножко исправить.

В то время, а шел 1942 год, сама Раневская была в Ташкенте. Тут надобно заметить, что в годы войны в Ташкенте находилась практически вся элита искусства. По какой причине был избран именно Ташкент — неизвестно. Некоторые историки склоняются к тому, что повлияло южное расположение города. Там же, в Ташкенте, была и съемочная группа Михаила Ромма. Неожиданно он получает по сути приказ (в то время, наверное, именно так следовало расценивать телеграммы-приглашения) явиться в Москву. Спустя некоторое время жена Михаила Ромма получает письмо от мужа. И в нем — радостная весть: фильм «Мечта» выпускают на экраны. Но новость тут же омрачается дополнением: сам Иван Большаков сообщил Михаилу Ромму, что фильм надобно сделать чуть динамичнее, короче… Для этого выбросить из него некоторые сцены, которые, по его мнению, тормозят действие, к тому же не несут обязательной информации для советского зрителя. И даже более того: не способствуют «усвоению зрителем главной идеи фильма».

Фаина Раневская, а ей жена Михаила Ромма рассказала о фильме, насторожилась. И не зря. Дальше становится известно, что Большаков нацелился вырезать из фильма эпизод, где Роза Скороход встречается со своим сыном в тюрьме.

Фаина Раневская считала эту сцену лучшей, сыгранной ею в фильме.

И не просто лучшей, но самой необходимой. Потому что в этой сцене раскрывается весь трагизм ее героини — Розы Скороход. Фаина Раневская со своим упорством во всех, даже самых маленьких, ролях стремилась сделать своих героев живыми, настоящими людьми. А человек, она понимала это более чем, не может иметь некое схематическое устройство, определяемое нехитрой формулой распознавания «свой-чужой». Человек — это целый мир, сложнейший и интереснейший, мир, который в зависимости от разных обстоятельств раскрывается совершенно по-разному. И именно в трагических ситуациях глубина раскрытия человеческой души достигает зачастую своего предельного значения.

Эта сцена встречи Розы и ее сына была именно такой для героини: здесь зритель вдруг понимал всю трагедию женщины, проникался ее искренней болью.

Вырезать это место — это не просто лишить зрителя нескольких минут созерцания игры актрисы, это, по сути, убить напрочь тот образ, который создавала Фаина Раневская.

С болью в сердце созданные образы становились частью самой Фаины Раневской — мы в этом еще убедимся, когда станем говорить о главной роли в ее жизни — миссис Сэвидж. Впрочем, в тот момент главный для Раневской был образ Розы Скороход. Она не могла допустить отсечения от него человечности, самопожертвования. Пусть образ и был негативным, но он не был враждебным, не был античеловеческим! Роза Скороход скорее жертва, жертва самой себя…

Фаина Раневская не находила себе места. Ехать в Москву? Нет, в такое время это было бы расценено как нарушение дисциплины, за это можно было бы поплатиться, так ничего и не сделав. Писать Большакову? Бесполезно, он не станет читать, как только поймет, в чем дело.

И тут судьба смилостивилась над Раневской неожиданной вестью: сам Иван Большаков прибывает в Ташкент. Зачем — это уже отдельная история, но он, кроме прочего, организовал там прием работников кино и актеров, преимущественно, конечно, по личным вопросам. На прием записалась и Фаина Раневская.

То крайнее состояние внутреннего напряжения и духовного волнения, в котором в тот день находилась Раневская, может передать тот факт, что она простояла в тесной приемной несколько часов, хотя ее неоднократно приглашали присесть. А она не могла. Элементарно не могла сесть, потому что она шла, может быть, на самый отчаянный в своей жизни шаг.

Фаина Раневская не присела и во временном кабинете Ивана Большакова, хотя он услужливо указал ей на стул. Потом он сам поднялся со своего места, подошел и, отодвинув стул от стола, вежливо пригласил присесть. Но Раневская опять отказалась, тут же спросив прямо: правда ли это, что по его приказу из фильма «Мечта» выброшена сцена встречи Розы Скороход с сыном в тюрьме?

Она спросила с таким напряжением в голосе, что Большаков смутился и стал что-то лепетать о том, что героиня Раневской — Роза Скороход — в фильме образ отрицательный и до места встречи очень понятный простому советскому человеку. А вот эта встреча в тюрьме… Она вызывает чувство жалости, сострадания. Как же можно жалеть, по сути, врага? Это неправильно, сегодня советские люди не должны знать жалости, сегодня они должны гореть, да нет — пылать ненавистью к врагам Советской республики. В общем, эта сцена сбивает с толку советского человека, заставляет думать… совсем о другом, о чем он не должен думать. Она, эта сцена, эта Роза Скороход, уводят зрителя от главной идеи фильма, разбавляют праведную ненависть ненужной сентиментальностью и жалостью.

Раневская слушала молча, неотрывно, практически не моргая, глядя в глаза Большакова, и тот в конце совсем замялся.

Раневская подошла и встала практически вплотную к председателю госкомитета и спросила:

— Вы знаете, что такое диалектика?

Большаков растерянно что-то хмыкнул в ответ, пытался даже улыбнуться, силился что-то сказать, чтобы перевести разговор в шутливую сторону. Но Раневская не улыбалась. Ее глаза с такой пристальностью смотрели на Большакова, что он невольно отклонился туловищем назад, рискуя упасть, с трудом сдерживая равновесие.

— Если Вы, Иван Григорьевич, не восстановите эту сцену, я убью Вас. Меня ничто не остановит.

Раневская говорила тихо, очень тихо. Как позже она сама рассказывала, в этот момент она собрала в себе всю ненависть, на которую была способна.

Сказала и ушла.

Сцена была восстановлена. И фильм вышел к зрителям с ней.

Но есть в этой ситуации и еще кое-что. Раневская, вспоминая этот свой поход к Большакову, невольно призналась, что когда уже выходила из кабинета, подумала о том, что сцена получилась замечательная!

В самый, быть может, трагический момент своей жизни она думала об игре!

Только не надо думать, что Раневская попросту играла…

Раневская об этом случае

Какой кадр погиб зря! (О встрече с Большаковым.)

Если не хочешь выпускать картину на экран, найдешь десятки поводов…

7. «И я ничего не видела, кроме этих глаз…»

Решил, что вот эту небольшую часть книги нужно поставить именно вслед за предыдущей. Просто я чувствую, что у вас, уважаемые читатели, начал создаваться образ Раневской как… ну, железной леди, что ли… Этакой бесстрашной, все понимающей, способной отстаивать свое право до последней капли крови.

Да нет же. Раневская была самым обыкновенным, живым человеком из мяса и костей. И все то, что выделяло ее из остальной массы, основывалось не на бесстрашии, не на дурацком героизме, не на женской бесшабашности, а на способности чувствовать сильнее, чем другие, сопереживать сильнее, чем другие, быть совестливее и правдивее, чем другие. Думаете, Раневская не боялась? Боялась. Но она шла, шла потому, что не пойди — и не сможет потом жить со своей совестью.

Пожалуй, можно все это назвать одним явлением в характере Фаины Раневской — она не могла оставаться безразличной и не могла прятать, сдерживать свое небезразличие. В том, что Фаина Раневская была, как и все люди, в определенной степени зависима, впечатлительна, поддающаяся всеобщему настроению массы, — это очевидно.

…После того, как в Камерном театре была запрещена «Патетическая соната», Раневская осталась без роли. Ей нужно было искать работу. И она пришла в Театр Красной Армии по приглашению: ей обещали интересную работу, несколько ролей — вы об этом прочли еще раньше в этой книге. И вправду, долгое время Раневская была занята сразу в трех спектаклях.

Как вы уже знаете, Театр Красной Армии имел свою собственную задачу: готовить «праздничные» постановки, то есть спектакли, приуроченные к особенным датам молодого Советского государства. Даром сказать, что у государства молодого — через самое короткое время — этих праздничных дат стало больше, чем запрещенных христианских праздников. Один из спектаклей, который был «наготове», назывался «Гибель эскадры». Спектакль хороший по большевистским меркам, иначе говоря — никакой. Постановкой спектакля занимался уже неоднократно мелькавший на этих страницах Юрий Завадский. Если говорить кратко, то главная его задача, исполнения которой он требовал от актеров, сводилась к безусловному исполнению режиссерского замысла. Ни шага в сторону! Ни слова лишнего! Никакой смены интонаций!

По сути, это был приказ «не играть», а «исполнять». Но, что интересно, пришедший позже в этот театр Алексей Попов, пытавшийся изменить его, сделать по-настоящему профессиональным, отметил в своих записках, что многие актеры, в том числе и Раневская, все равно «играли». То есть жили на сцене.

Раневская играла в этом спектакле — «Гибель эскадры» — женщину-комиссара, и как ни была прямолинейна и бесхитростна эта роль, Раневская нашла возможным очеловечить этот образ, придать ему женственность, некое внутреннее напряжение.

Так вот, приближался очередной съезд партии. Театр ждал во всеоружии, когда к ним пожалуют самые достопочтимые гости — делегаты съезда. Как вдруг приходит оглушительная новость: театру немедленно собираться и ехать в Кремль. Спектакль должен будет идти там!

Вообразить волнение и суматоху сегодня уже не представится возможным, потому что нам не оставили хотя бы в лабораторной пробирке духа той эпохи. Срочно закупались новые костюмы — ведь Кремль!

И это значило, что на спектакле будет Сам — будет Сталин.

Но с другой стороны, такое приглашение труппы означало еще и россыпь наград после спектакля — просто так в Кремль не зовут. И, как утверждают многие исторические свидетельства, масса актеров и работников театра готовили дырочки под ордена на своих костюмах…

Было решено, что в Кремле театр будет ставить с успехом прошедшую несколько проверок зрителем «Гибель эскадры». Сами понимаете, поскольку спектакль назывался «Гибель эскадры», в нем должна быть эскадра, а где эскадра — там пушки, где пушки — там выстрелы. По замыслу режиссера, звуки выстрелов имитировали ударные музыкальные инструменты. И вот тут ему, Юрию Завадскому, показалось, что этих инструментов-то и не хватит на кремлевской сцене! Зал там большой, что там получится за залп эскадры с имеющимися инструментами? Хлопок! Вдруг товарищ Сталин не одобрит, спросит: «Разве же так эскадра палит»?

И в срочном порядке были закуплены литавры и барабаны, найдены работники и обучены для получения нужного эффекта от «выстрела».

Наконец театр прибыл в Кремль. Здесь всех ждала унизительная проверка: всего и всех. Каждого обыскивали с неистовым рвением. Актеры не смотрели в глаза друг другу — настолько все происходящее было унизительным для них. Расположились, приготовились, ждали. И тут обнаружили, что за кулисами во всех углах замерли неподвижно и молчаливо серые личности с каменными лицами. Только глаза их все бегали, ощупывали, следили. Было зябко всем, хотя в здании было натоплено.

Что еще поразило актеров — тишина в огромном зале. До начала спектакля остаются минуты — а в зале, кажется, ни души!

Через дырочки в занавесях осматривают зал и видят — он полон. Мало того: вот в ложах и на первых местах все они — самые известные люди страны: члены правительства и партии… Это не то что удивило — это сразило актеров. Да, они знали, что так бывает — относительная тишина в зале, когда ждут самого почетного гостя. Но чтоб уж так тихо сидели!

И тут актеры испуганно пятятся от занавеса — в зале раздается грохот, как будто там что-то реально взорвалось. Почти выстрел эскадры… Шквал аплодисментов. Настоящая буря, которая неистовствует, не снижает ни на децибел своего шума тысяч рукоплесканий. Идут минуты… Сколько их прошло? Пять? Десять? Это, казалось, продолжалось почти полчаса — и вдруг все так же неожиданно, как по мановению волшебной палочки, смолкло. Да, мановение было — чуть-чуть приподнятая рука, остановившая эту бурю…

Начался спектакль. Вот и первый выход Раневской. Она уверенно выходит, она смотрит в зал, смотрит уже чисто профессионально, по сценарию, приложив руку козырьком ко лбу — и вдруг встречается взглядом со Сталиным. Еще успевает перевести взгляд на его соседку. Она видит небольшую девочку, немного испуганную, рыженькую, с большими живыми глазами. Светлана, дочь Сталина…

А потом ее взгляд невидимым магнитом приковывается к лицу Сталина. Вот он, вождь…

Раневская должна уже начать… Ее нельзя, как это бывало в иных сценах, подстегнуть, поторопить репликой другого героя, как правило, импровизированной. И уже просто приблизившись к ней, ее партнер отчаянно шепчет: очнись! Что с тобой?! Спектакль!

Раневская очнулась. И она играла. Хотя как она играла, она не вспомнила потом и сама. Но говорили, что все прошло великолепно.

А закупленные литавры и барабаны шарахали так, что зрители вздрагивали в зале от этих «залпов погибающей эскадры». И особенно вздрагивала, вжималась в кресло маленькая рыжеволосая девочка Светлана.

Спектакль шел своим чередом, актеры играли на каком-то нервном пределе своих сил. Все видели: спектакль получается, идет ровно и так, как нужно — с патетикой, революционным духом.

Но после последней фразы актера и последней музыкальной ноты в зале вдруг наступила гнетущая тишина. Я не могу сказать, с чем можно сравнить подобное состояние зала для актера. Наверное, то же чувствует человек перед вынесением приговора: расстрел или оправдание. И от этого томительная пауза кажется бесконечно долгой.

В полной, почти звенящей тишине огромного кремлевского зала раздались негромкие, но уверенные хлопки — это лениво хлопал в свои иссохшие ладоши сам Сталин.

И вот тогда взметнулась буря рукоплесканий. Она неистовствовала, казалось, сейчас раздадутся такие желанные крики «Браво!», но Сталин поднялся со своего кресла и повернулся спиной к сцене.

И мгновенно наступила тишина, будто все сразу и везде выключили. Только хлопанье спинок кресел, шуршание одежды и топот ног.

Все — от режиссера до работников сцены поняли, что Сталин остался недоволен. Но чем??? Через самое короткое время за кулисы передадут брошенную Сталиным реплику: «Слишком громко».

Дополнительно закупленные литавры загубили мечты об орденах. Ни о каком награждении не могло быть и речи — Сам остался недоволен. Уже не наград ждали — наказаний.

Но чудом обошлось: никто, в том числе и режиссер Завадский, не пострадал, никому не было приписано враждебной деятельности, целью которой было бы оглушить партийное руководство и делегатов съезда.

Почему же застыла в начале спектакля Фаина Раневская? Что случилось с этой актрисой, которая во главу угла всегда ставила именно сцену, а не зал? Как так получилось, что возникший перед ней образ вождя большевиков практически лишил ее самообладания?

Все, знавшие об этом эпизоде жизни Фаины Раневской, или обходили его вскользь, или говорили о том, что та атмосфера, которую создало большевистское правительство, была поистине заразной. Образ Сталина, как полубога, был вырисован и слеплен сотнями кинолент, тысячами публикаций, несмолкающими речами. Всеобщее ликование при его виде наполовину, а то и на две трети было настоящим: увидеть живого Сталина — это как увидеть настоящее чудо. (Здесь бы нужно сказать чуть иначе: увидеть и не умереть.) Люди видели перед собой воистину самого могущественного человека, который одним движением своей брови решал судьбы людей и стран.

Раневская, безусловно, понимала это. И ей, женщине, так остро чувствующей настроение людей, улавливающей все нюансы оттенков человеческого поведения, увидеть Сталина вот в такой обстановке всеобщего поклонения было чем-то особенным, необыкновенным. Могла она растеряться в этом случае? Могла.

Но, уверен, не это было главным.

Раневская в те годы прекрасно видела и понимала уже, что на самом деле происходит в некогда великой России. Она понимала, что вся страна стала одним огромным театром. И его главным режиссером был он — Сталин.

Раневская видела перед собой гениальнейшего, величайшего на то время режиссера, заставившего играть в непостижимым для разума простого человека спектакле всю страну. Режиссера, искусно распределявшего роли, умевшего держать тысячи и миллионы комбинаций в своей голове, вовремя убирать одних и вводить новых героев, мгновенно менять декорации, рассчитывающего новые ходы с непостижимой логикой.

Вот кого еще увидела Фаина Раневская в Сталине. В то время и после него она была очень далека от политики, но сама жизнь в Стране Советов была ей близка и понятна как актрисе — это был вечный спектакль, в котором каждый играл свою роль.

Поэтому-то и случилось то, что случилось на том самом спектакле. Раневская не могла не задержать взгляда на лице Сталина, не могла не взглянуть в его глаза, не могла не растеряться.

При всем при этом подчеркнем еще раз, что свою роль Раневская отыграла так же прекрасно, как играла всегда…

Заметим, это был единственный, первый и последний случай с Фаиной Георгиевной, когда она бы терялась от присутствия того или иного человека в зале. Придет время — у нее еще будут встречи практически со всеми сильными мира того, но больше никогда она не станет теряться, робеть. А уж с разными министрами Раневская позволяла себе разговаривать на равных. Мне кажется, по той простой причине, что Сталин все же был не просто величайшим режиссером того времени, но и первым. Такое нужно было запомнить.

Глава 3

Ее главный спектакль в жизни

1. «Иногда я боюсь этой роли — вдруг я не смогу ее сыграть»

То, с каким внутренним напряжением, с какой самоотдачей работала Фаина Раневская над самой, казалось бы, малозначимой ролью, может навести на мысль о том, что каждую роль она любила, каждый спектакль был для нее хорош.

Это не так. Некоторые свои роли Фаина Раневская истинно не любила. Например, спекулянтку из «Шторма». Некоторые спектакли — презирала. Например, «Дядюшкин сон». Некоторые фильмы, в которых она снималась, вовсе ненавидела. Вспомните хотя бы фильм «У них есть Родина», о котором я уже упоминал в первой части книги.

Любимая роль актера — это вовсе и не та, которая принесла ему славу, успех, сыграв которую, он проснулся знаменитым. Вовсе нет. Любимая — это та, которая всего тебе ближе. Это когда начинаешь настолько понимать создаваемый тобою же образ, что буквально материализуешь его. Любимый спектакль — не тот, который собирал аншлаги, о котором говорит вся Москва. Любимый спектакль тот, где актер показал все, на что он способен, где каждый выход на сцену не был повторением вчерашнего, где с каждой новой постановкой открывал в создаваемом образе новые грани, накладывал новые штрихи, все углубляя, расширяя его.

И еще. Это такой спектакль, это такая роль, которые близки тебе по духу настолько, что ты невольно узнаешь в них себя и свою жизнь.

Такой пьесой стала для Раневской «Странная миссис Сэвидж» Джона Патрика.

Нельзя сказать, что эта какая-то выдающаяся по своей драматургии пьеса. Нет, скорее средняя. Тем более она изначально трактовалась как комедийная. Значит, легкость восприятия, условности передачи чувств. Но ведь не однажды бывает, когда одна-единственная актриса способна так изменить пьесу своей игрой, своим восприятием текста и отображением этого текста на сцене, что пьеса приобретает совершенно иное звучание. Даже такое, о каком и не думал, не предполагал драматург.

Так случилось с пьесой «Странная миссис Сэвидж». Уже после премьеры о спектакле заговорила вся театральная Москва — постановка стала событием. Раневская сумела достичь невозможного: оказалось, что эта пьеса — это мир, каким видит его именно Раневская. И этот мир завораживал, увлекал, заставлял чувствовать, понимать, соучаствовать, сострадать. Думать, в конце концов.

Сюжет пьесы незамысловат. Взрослые дети решают, что их мать, мягко говоря, психически нездорова. И помещают ее в сумасшедший дом. Причина, которая толкнула детей на этот шаг, кроется в любви матери. Им показалось, что мать их любит уж очень сильно. Но при этом они уверены, что мать где-то спрятала деньги, огромную сумму, и пытаются выведать это у нее, во что бы то ни стало.

Раневская сумела так изменить концовку пьесы, что от комедийности не осталось и следа — последние минуты действа становились актом очищения для всего зрительного зала, минутами чистоты и острейшего сопереживания. Происходит настоящий катарсис.

Основная идея пьесы становится понятной только по-настоящему вдумчивому человеку: весь мир — это и есть огромный сумасшедший дом. Но если в настоящем, привычном для нас сумасшедшем доме можно жить, прекрасно зная, чего и от кого ожидать, то в мире как будто нормальном жить куда страшнее: никто не угадает, что его ждет завтра, через час, через минуту…

Перевод этой пьесы попал в руки Раневской, она прочла его — и поняла, что это — ее главная пьеса. То время было крайне тяжелым для актрисы. В «Моссовете» она осталась без ролей. Режиссер Завадский был очень недоволен ее игрой, он почти прямо говорил о том, что у Раневской не получается показать на сцене то, что хочет он в пьесе «Дядюшкин сон». Сама по себе пьеса была неплохой, но режиссура… Много сумбура, который часто переходил в полную остановку действия, нервировал актеров, а те выводили из себя Завадского, который истово требовал игры «строго по правилам».

Конфликт с Раневской был очевиден. Театр собирался на гастроли за границу, и режиссер сказал Раневской прямо: ее игра в таком виде не может его удовлетворить. И Раневская была вынуждена отказаться от роли. Вместо нее в Париж поехала другая актриса.

Раневская, когда получила от переводчицы распечатку текста, буквально заболела пьесой «Странная миссис Сэвидж». Она чувствовала огромный потенциал в этой пьесе. Теперь ей нужно было убедить всех, и партнеров, и, главное, руководство театра, что эта пьеса принесет настоящий успех.

Но начала она с того, что переписала всю пьесу к себе в альбом. Она не учила роль — она пыталась вжиться в образ, она читала и думала, произносила реплики, останавливалась, читала, думала, опять произносила…

Зачем переписывать в альбом всю пьесу? На это Раневская чистосердечно призналась: пока она не напишет своей рукой все реплики героини, они не станут ее словами. Вот такой пунктик.

Прежде чем идти и стучаться во все возможные двери со своим предложением поставить «Странную миссис Сэвидж», она должна была быть готова ответить на любой вопрос. Причем и на главный: а почему эта пьеса, а не другая?

Здесь необходимо сделать небольшое отступление и объяснить вот что.

Вы уже читали о том, что количество театров и театральных трупп в пересчете на 1000 человек населения той советской России должно было бы войти в Книгу рекордов Гиннесса, если бы эти театры имели хоть сколь-либо близкое отношение к искусству. Количество поставленных спектаклей было невероятно большим, каждый театр стремился поразить зрителей своими новыми премьерами, в каждом Мухосранске (используем терминологию Раневской) можно было встретить объявление: «Спешите видеть! Премьера великолепного спектакля „Слезы и революция“! Пьеса получила одобрение Культпросвета и самые лестные отзывы ведущих критиков. Неподражаемая игра актеров и непревзойденная режиссура!»

Спектакли ставились, публика разочаровывалась, режиссеры хватались за новые пьесы. В стране в невероятном множестве расплодились драматурги, они ходили по театрам и предлагали «новые революционные пьесы». При этом учтем тот момент, что огромное количество спектаклей, проверенных временем, были сняты с репертуаров как враждебные, вредные, шпионские. Имена многих драматургов были вычеркнуты. Появлялись новые, успешные — и на них обрушивались бездарные завистники, забрасывая редакции газет «разоблачительными» статьями. А многие графоманы от драматургии шли дальше, используя новый, но уже с успехом проверенный метод — писали доносы. Автор успешной пьесы в скором времени оказывался арестованным, его работы ложились на архивные полки.

При таком положении дел каждая новая пьеса руководством театра и его труппой рассматривалась уже не только с художественной, но и с политической точки зрения: как бы чего не вышло. В то же время новых глубоких, по-настоящему талантливых пьес не хватало. Особо востребованы были пьесы нейтрального характера, с акцентом на человеческие отношения, безо всякой классовости и идеологии.

Это первое. Второе: пьеса всегда рассматривалась всей труппой, каждым актером в отдельности, как его личная возможность раскрыться, показать себя, сделать заявку, если она еще не была сделана. «Старожилы» смотрели на любую пьесу как на потенциальную свою возможность показать себя зрителю в еще лучшем свете, блеснуть своим мастерством.

Раневская была готова к встрече со своими коллегами. Она понимала, что ее находка не будет воспринята с радостью многими из труппы, в первую очередь — ведущими актерами-женщинами. Ведь, предлагая пьесу, Раневская имела все права на главную роль, это было правилом и нравственной нормой. С другой стороны, Завадский, руководивший «Моссоветом», не особо беспокоился о завтрашнем дне: у него было несколько проверенных спектаклей, которые обеспечивали зал и заработок. Кто же ищет добро от добра? Тем более он был занят. Другого режиссера, который бы согласился ставить эту пьесу, пока не было. Все заняты…

Но, как бы то ни было, «Моссовет» принял пьесу. Хотя никакой работы над ней пока не было — ждали, когда освободится режиссер.

Очень даже возможно, что спектакль так бы и не был поставлен. Но, как говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Опять же сделаем небольшое отступление.

Каждый автор пьесы получал определенное вознаграждение, если пьеса была принята, что называется, в производство. Спектакль оказывался удачным — росли доходы автора пьесы (тогда автору платили определенные проценты от полученного театром дохода). Но точно так же платили и тому, кто сделал перевод пьесы, если она была написана на другом языке. «Странная миссис Сэвидж» — это перевод, сделанный хорошей знакомой Раневской, Тамарой Блантер. И перевод был хорошим.

И вот, когда пьеса ждала своего часа в «Моссовете», Раневская получает известие о том, что перевод этой же пьесы сделан другим человеком — Голышевой. Это была женщина очень пробивная, говоря сегодняшней терминологией, она имела что-то вроде переводного бюро и забрасывала своими переводами пьес все театры Москвы и за Москвой. Она позвонила Раневской, узнав, что та хлопотала и хлопочет об этой пьесе, и сказала, что у нее есть перевод. Раневская удивилась: зачем ей перевод, если он уже есть, более того — с автором перевода уже заключен договор. «Мой перевод лучше», — безапелляционно заявила дама и закончила тем, что она готова обратиться даже в экспертную комиссию. А с Тамарой Блантер договор можно расторгнуть.

Раневская была возмущена, она не стала дальше разговаривать с этой наглой дамой. Она понимала, вместе с тем, что согласись она взять ее перевод — уже завтра бы сама Фурцева (тогдашний министр культуры) знала бы о том, что пьеса очень хорошая и Завадский бы просто полетел ее ставить. Но это означало предать Тамару Блантер, наплевать на ее труд, наплевать на дружбу…

В то же время Голышева могла отнести эту пьесу в другой театр и показать любым другим ведущим актрисам. Те, без сомнения, увидели бы выигрышную роль миссис Сэвидж — и это означало бы катастрофу. Пьесу бы просто забрали.

Раневская не могла найти себе места. Что делать? Как быть? Идти самой к Фурцевой? Но она никогда не ходила и не просила за себя. Выпить граммов сколько для храбрости? В таком случае она не только попросит о пьесе, но еще столько всего наговорит министру, что завтра вылетит из театра вообще.

Помог журналист, близкий друг Раневской, Глеб Скороходов. У него была знакомая, работающая в Министерстве культуры, она же была приемной дочерью, падчерицей Фурцевой. Решили действовать через нее.

В это время Голышева также начала активно действовать — она отнесла свой перевод пьесы одной актрисе Театра Маяковского, которая на то время осталась без роли. Все, казалось, висело на волоске.

Но никакого вмешательства лично Фурцевой не понадобилось. Через ее падчерицу узнали: отдел театров министерства подтвердил, что если театром заключен договор с автором (переводчиком) пьесы, то только он имеет право на первую постановку.

Раневская была на седьмом небе! И было от чего. Слухи разносятся очень быстро — Завадский узнал, что пьесой «Странная миссис Сэвидж» заинтересовались в Театре Маяковского, и распорядился немедленно приступить к репетициям. Режиссер Варпаховский, хотя был занят постановкой в Малом театре, начал параллельно работу над пьесой.

Вы прочли эту небольшую главу за очень короткое время. Увы, вряд ли мне удалось вам показать, поэтому придется просто написать: от момента получения перевода пьесы и до ее выхода на сцену пройдет пять лет.

2. «Думаю о роли»

В те дни, чем бы ни занималась Раневская, она думала о роли. Всегда, во всех местах. Ей не мешали ни разговоры, ни шум — она думала о спектакле ежечасно, ежеминутно.

Она не учила роль — она думала сразу о всей пьесе целиком, к началу первой репетиции она знала реплики практически всех героев. У самой Раневской в спектакле не было длинных монологов, которые так любят актеры и авторы пьес, в которых легко вложить какую-то особенную суть или по-новому высветить образ, событие. Но у Раневской были сотни реплик. В два-три предложения, были и совсем короткие — в одно-два слова.

У себя дома в своей квартире она проигрывала их по многу раз, говорила вслух, говорила сидя, стоя, в движении…

Наконец пришел день первого прогона — это когда после репетиций отдельных сцен спектакль играется полностью, сцена за сценой, акт за актом. Еще не в костюмах и даже не на сцене — в вестибюле. Для всех стало очевидно: спектакля еще нет. Но миссис Сэвидж уже была. Уже была та главная героиня, которую писал драматург: любящая жизнь и своих детей, любящая людей.

Этот первый образ главной героини, возникший в день первого прогона, будет разительно отличаться от того, который раскроется перед зрителями в тридцатом по счету спектакле. Но и тот не будет последним, окончательным. Как призналась сама Раневская: «По-настоящему я начинаю играть тогда, когда пьесу уже пора снимать».

Ошибочно будет полагать, что Раневская ухватилась за эту пьесу, так как видела в ней шанс только для себя. Нет, пьеса изобиловала героями, раскрыть которых было чрезвычайно трудно, свое мастерство должен был проявить каждый актер.

Например, тот же главный врач клиники… Как сыграть его, чтобы показать, что он любит своих пациентов, переживает за каждого, но одновременно он — требовательный и знающий врач, одновременно — хозяин здесь над всеми и каждым.

Все пациенты больницы — сумасшедшие люди. Вот женщина, она потеряла сына, но до сих пор не верит в это. Она носит с собой куклу, уверяя всех, что это ее ребенок. Как на сцене доказать зрителю, что ты действительно видишь в неживом скрутке с куклой настоящего, живого, своего ребенка?

Фаина Георгиевна очень переживала за игру каждого актера.

Она знала, что великие мастера сцены порой приезжали в небольшие провинциальные спектакли и там играли, играли прекрасно, а ведь их партнерами были на тот момент вот такие провинциальные актеры, чей уровень мастерства был на порядок ниже. Как же они, мэтры, играли? Как удавалось им не фальшивить?

На этот вопрос ответ подсказал Завадский: есть мастера сцены, которые слушают не реплику партнера, а свою собственную, произнесенную в уме. Иными словами, такой актер играет целиком весь спектакль в своей собственной голове, все роли сразу, вслух произнося только свои реплики в положенном месте. Для него актеры, которые не соответствуют интонации, эмоциональности, атмосфере спектакля, являются лишь как бы звуковым сигналом. Иначе говоря, он играет без партнера.

Но Фаина Раневская так играть не могла. Она жила на сцене и ожидала ответной жизни от своих партнеров. Она мягко, осторожно пыталась подсказать, подтолкнуть актера-партнера к тому пониманию его роли, как видела сама. Чтобы весь спектакль превратился в резонанс ответных реакций.

3. Между смехом и слезами

Американские актеры играли эту пьесу как комедию, даже как фарс. В постановке американского режиссера очень много действий, какими должен, по трактовке Бродвейских мастеров, изобиловать смешной спектакль: бросаются подушками, выхватывают друг у друга бумаги, кусаются и дерутся. Но пьеса в таком виде не пошла — первый сезон не принес ей успеха на Бродвее, и она была снята. Раневская понимала, почему так произошло: сумасшествие — болезнь. Над болезнью нельзя смеяться открыто и зло. Если и есть комичность ситуаций, то они должны вызвать смех добрый, участливый. Иными словами, Фаина Георгиевна увидела в пьесе трагикомедию. И поэтому очень многие эксцентричные места, как те же укусы и драки, из пьесы убрали.

У героини Раневской, миссис Сэвидж, жизнь по-настоящему трагедийна. Эта женщина, во-первых, потеряла любимого мужа, с которым прожила счастливую жизнь. Эта женщина, во-вторых, стала матерью детей, которые не понимают и не хотят понять ее, они буквально ее ненавидят. Через этих детей, как через самое близкое к миссис Сэвидж, подступает к ней весь внешний мир: непонимающий и жестокий. Дети для нее становятся олицетворением жестокой реальности, где нет места любви к ближнему, где во главу угла ставят деньги и власть, где забыты благородство, честь, достоинство.

Кроме этого, трагедия героини Раневской и в том, что она пытается изменить этот мир, творя добро. И это ее христианское желание объявляется сумасшествием.

Мне кажется, вы сейчас поняли, почему эта роль стала такой близкой для Раневской. Разве же это не она сама? Разве в миссис Сэвидж не проступает сама Фаина Раневская с ее истовым желанием сделать этот мир хоть чуточку лучше, неся в него настоящее искусство? Разве сама Раневская не видела истинную суть окружавшей ее действительности?

Раневская раскрывает образ героини, которая жила счастливо со своим мужем, отдавая ему всю себя, исполняя его желания, и не задумывалась никогда о внешнем проявлении мира. И вот мужа не стало — теперь ей самой пришлось столкнуться с тем, что называется реализацией собственных желаний. Ради чего жить? Что можно изменить? В этом заключается основная трагедия миссис Сэвидж: она нашла для себя выход, но нашла его слишком поздно — на закате своей жизни. Но здесь наступает черед очередной трагедии — ей не дают ничего делать, ее запирают в сумасшедшем доме.

В этом заключении скрывается еще одна трагедия, но уже трагедия просто здорового человека, который вынужден находиться среди сумасшедших.

Комичного в этой пьесе немало. Только комичное скорее проявляется здесь через трагедию. Вызывают улыбки и смех дети миссис Сэвидж, которые выглядят на сцене более безумными, чем клиенты больницы. Смех вызывают и горестные реплики доктора, который признается, что ему все труднее с каждым днем находить черту, где кончается рассудок и начинается безумие. Комична сама миссис Сэвидж, которая весь спектакль стремится убежать из больницы, а в конце вдруг просит доктора остаться…

Почему-то уверен, что сегодня эта пьеса не вызвала бы вообще ни одной улыбки — настолько серьезные темы она поднимает, настолько изменилось наше представление об обществе. Но в то время правильность и рассудочность окружающего мира всем казалась незыблемой нормой. К тому же, обратим внимание, место действия — некая капиталистическая страна. Над ней можно было смеяться, смеяться над ее людьми, не думая о проекции действия на сцене на свой собственный мир.

Для самой Раневской не было важно, что ставить во главу угла: трагедию или комедию. Она пыталась показать зрителю всю глубину человеческой души вообще: вот человек, он может плакать и смеяться, он может радоваться и огорчаться, может любить и ненавидеть, и, главное, он может это делать все и сразу. Нельзя выудить из человека что-то одно, строить на этом одном его жизнь и судьбу. Характер человека многогранен, душа человека — безбрежна. И в любых условиях этот человек остается человеком. Если он — сильный человек. Именно способность человека, в данном случае — женщины, подняться над обстоятельствами, победить их, подчинить своей воле, оставшись при этом высоконравственным, глубоко порядочным, и была главным для Раневской в образе миссис Сэвидж.

4. Зрители и критики

В начале февраля 1967 года состоялась премьера спектакля «Странная миссис Сэвидж».

Сказать, что спектакль был принят зрителем восторженно — не сказать ничего. Уже на самой премьере действия на сцене прерывались много раз из-за аплодисментов. Спектакль шел больше положенного на целых полчаса. А назавтра билеты были раскуплены на несколько месяцев вперед. Постоянные аншлаги весь первый сезон…

Уместно будет сказать, что к тому времени мало-помалу настоящее искусство смогло вырастить из части советских людей настоящих театральных зрителей. И эти зрители очень скоро поняли разницу между настоящим искусством и революционной самодеятельностью. Так что на «Странную миссис Сэвидж» зрители шли уже в предвосхищении от игры их любимицы — Фаины Раневской. А она действительно к этому времени приобрела славу оригинальной, яркой и глубокой актрисы.

«Советская культура», «Литературная газета», «Комсомольская правда», «Известия», «Неделя» и практически все остальные центральные газеты помещали критические отзывы об этом спектакле. И даже тяжеловесная «Правда» разродилась, пусть и небольшой, заметкой о том, что в «Странной миссис Сэвидж» мастерство Фаины Раневской достигло такого совершенства, когда она одна «делает» весь спектакль.

Отзывов было очень и очень много. Кроме центральных газет каждая газета того города, области, где проходили потом гастроли театра, на своих страницах помещала восхитительные отзывы как профессиональных критиков, так и простых людей.

Когда все газетные статьи были собраны (их собирали тогда в библиографическом кабинете театрального общества), оказалось, что они еле помещаются в толстой папке.

Нельзя сказать, что Фаина Раневская была безразлична к этим статьям. Нет, она читала практически все, что пишут о ней и об этом спектакле. Но в первую очередь она стремилась найти в этих отзывах ответ на свой главный вопрос: удалось ли ей донести до зрителя и критика свою главную мысль?

Очень многие восторженные отзывы, часто — нисколько не профессиональные, доставляли Раневской удовольствие, но она принимала их с большей долей юмора. Критики и авторы статей зачастую списывали друг у друга удачные, как им казалось, выражения, использовали массу штампов, что веселило Раневскую.

Нет, это не было пушкинским «хвалу и клевету приемли равнодушно», это было другое: знание, во-первых, собственного уровня игры, своих способностей и, во-вторых, того уровня театральной критики, которая существовала на то время. Как, скажите, было принимать Фаине Раневской слова одного такого театрального критика о том, что серьезнейшую роль в пьесе играет… музыка, раскрывающая антивоенную (!!!) тему спектакля, которая в самой пьесе только слегка намечена?

Иными словами, спектакль «Странная миссис Сэвидж» и Фаина Раневская, кроме всего прочего, вскрыли тот существующий стереотип восприятия советского человека, его мышления, зажатого в рамки социалистических норм. Практически в каждом втором отзыве красной нитью проходила мысль о том, что пьеса разоблачает страшный капиталистический мир и таким образом на контрасте показывает превосходство социалистического мироустройства. Раневская открыто смеялась над этими глупыми суждениями.

Но были среди критических статей и весьма глубокие мысли и суждения, оригинальные, некоторые — весьма спорные, но живые, настоящие. Как бы то ни было, все критики сходились в одном: успех спектакля целиком и полностью обусловлен великолепной игрой Фаины Раневской.

«Бледны и вторичны слова перед этим живым, неповторимым созданием большого, страстного, щедрого искусства Фаины Раневской», — было написано в одной из рецензий. И это было правдой.

5. Одна буковка…

Я уже писал о том, что практически ни одну свою значимую роль Раневская не сыграла дважды одинаково. За это еще и любили ее зрители — с каждым спектаклем она все глубже приоткрывала для них создаваемый ею на сцене образ. Безусловно, на игру актрисы всегда влияет ее настроение, погода даже, атмосфера в зале. Но мы говорим не о случайных изменениях, не о «капризах» актрисы. Постоянная работа над пьесой была обязательным условием для Раневской. Импровизация, поиск новых ходов, будь то жест, взгляд, проходка… Она никогда не останавливалась, она понимала, что каждый человек — неисчерпаем, а значит, и ее роль всегда можно сыграть лучше, ярче, эффектнее.

В особенности желание Раневской максимально раскрыть образ проявилось в роли миссис Сэвидж. Эта была любимая роль актрисы, и она отдала ей весь свой талант, все мастерство и всю свою фантазию. Вот один небольшой пример.

Итак, по ходу пьесы Раневская знакомится, разговаривает с клиентами сумасшедшего дома, причем как с вполне нормальными людьми, принимая их «игру», таким образом вводя себя в свет своего собеседника. Вот одинокая женщина, которая все время страдает оттого, что ее никто не любит. «Вот, сегодня опять я нигде не заметила, что меня хоть кто-то хоть капельку любил». Раневская пытается ее утешить, убеждая, что проявления любви могут быть самыми различными, совершенно обыденными. Важно лишь уметь замечать их.

И Раневская-Сэвидж начинает перечислять такие приметы любви — «Вам говорят: „На улице дождь, возьмите зонт“ или: „Будьте осторожны — не сверните себе шею“, или: „Возвращайтесь поскорей“, — можете не сомневаться, что вас любят. Когда мой муж впервые увидел меня, он сказал: „Черт возьми, вы хорошо держитесь в седле“, я сразу подумала: „Несчастный, он полюбил меня“».

После этих слов в зале обычно раздавался незлобный смех. Всем было понятно это желание главной героини пусть наивно, нелепо даже утешить страдающую из-за отсутствия проявлений любви ее подругу. Все было ясно, просто, немного смешно — представьте себе далеко не молодую сейчас миссис в седле на грациозном коне. И обычно всегда Фаина Раневская просто перечисляла эти «проявления», она словно отыскивала в памяти услышанное когда-то или придумывала эти слова.

Но однажды, сыграв уже два десятка спектаклей, Раневская начинает не просто перечислять, а говорить эти примеры задумчиво, тихо.

Зрители в зале настораживаются, непонятное волнение охватывает их. И вдруг Раневская произносит последнее предложение с одной лишней буквой. Только с одной.

Вот так звучала фраза до этого:

«Когда мой муж впервые увидел меня, он сказал: „Черт возьми, вы хорошо держитесь в седле“».

Сейчас же Раневская тихо сказала:

«А когда мой муж впервые увидел меня, он сказал: „Черт возьми, вы хорошо держитесь в седле“».

И в зале никто не засмеялся. Вдруг всем стало ясно — до щемящей боли в груди ясно, что эта странная миссис Сэвидж ничего не придумывает, она вспоминает, она не утешает наивно — она рассказывает о своей жизни. Это у нее лично были такие вот проявления, это она лично видела в этих совершенно обыденных словах ту самую любовь, которой так дорожила, которая и сейчас согревает ее: «А когда…»

Зал замер, пораженный. Образ странной миссис Сэвидж вдруг наполнился настоящими живыми воспоминаниями, воспоминаниями любящей женщины, которая когда-то была счастлива с мужчиной…

Перечитайте еще раз эти два предложения — почувствуйте, какая между ними пропасть в восприятии!

Казалось бы, для придания всей этой наполненности образа, для того, чтобы дать миссис Сэвидж настоящее, живое прошлое, яркое и волнующее, нужна не одна страница текста, не один монолог, не одна реплика.

Раневская обошлась одной-единственной буквой. Она изменила реплику на одну только букву — и выполнила сверхзадачу…

6. Поиск для себя и других

Этот спектакль стал настоящим кладезем для неистощимой фантазии Фаины Раневской, для ее всегда ищущей души. Каждая сцена, будь она проиграна и отыграна, казалось, безупречна, так что невозможно было и подумать хоть что-то изменить, все равно рано или поздно проходила «ревизию». И — становилась лучше. Тем самым Раневская доказывала всякий раз истину, что совершенствованию игры нет предела. Причем Фаина Георгиевна думала не только о своей роли, она стремилась к тому, чтобы все актеры в спектакле получали от ее находок дополнительные возможности для своей игры.

…Прошло уже более десяти спектаклей. Безусловный успех. Казалось, пусть себе катится все как есть, зачем менять? Но работа в голове Раневской не прекращается. В пьесе есть эпизод, где миссис Сэвидж говорит своим детям о том, где же спрятаны те самые миллионы в ценных бумагах, которые якобы существуют. По замыслу автора, разговор матери с детьми проходит поочередно. И каждому из них, строго по секрету от других, она указывает самое нелепое место: клумба у Белого дома, каминная труба, брюхо дельфина в зоологическом музее. Раньше во всех спектаклях миссис Сэвидж сообщала эти секреты своим детям уставшим голосом нормальной женщины, тем самым для зрителей раскрывались образы ее жадных детей, готовых на самые нелепые поступки, лишь бы завладеть деньгами.

И вдруг в следующем спектакле она с каждым своим сыном и дочерью предстает поистине сумасшедшей женщиной!

И зритель понимает: черт возьми, а ведь таким нелепым действиям старухи, когда она прячет свои деньги то в клумбе с цветами, то в брюхе дельфина, можно поверить только тогда, когда видишь, что старуха действительно ненормальная! Как же это мы раньше не подумали! Теперь-то дети поверят в ее безумные поступки, видя перед собой безумную мать!

Но то, что сцена приобрела куда большую реалистичность, было еще не все. Одно дело — вести диалог с нормальным человеком, другое — с обезумевшим. И партнеры Раневской, игравшие ее детей, сыграли в этой сцене куда ярче, живее. Раневская, изменив свое поведение, дала им возможность для импровизации, для поиска собственных ходов, для более глубокого раскрытия создаваемых ими образов. Выиграла не только сцена, став куда интереснее, выиграли партнеры Раневской, зрители, весь спектакль.

7. Телепробы и радиозапись

Спектакль гремел, собирал прессу, о спектакле говорили. Телевидение, которое к тому времени уже начало обретать свою популярность, решило отщипнуть и себе кусочек от этого вкусного пирога. Фаине Раневской предложили снять спектакль.

Раневская растерялась. Она прекрасно понимала, что театр и кино, а тем более телевидение — совершенно разные вещи. Что у театра совсем иные законы действа, иные требования. Нельзя просто так снять спектакль и показать его на экране — ничего не получится. Ведь кино — это, кроме всего, работа оператора, это общие планы и съемки крупного плана, это переход с одного героя на другой.

Зритель в зале театра видит постоянно перед собой все действо, которое происходит на сцене, видит всех актеров, и одна из задач режиссера спектакля — сделать так, чтобы эта сцена всегда оставалась для зрителя живой, чтобы каждое мгновение были заняты все актеры, неважно, кто сейчас ведет свою роль.

Фильм же построен совершенно по иному закону: там сцена изначально создается из отдельных кадров, задача режиссера здесь — совместить эти кадры таким образом, чтобы в голове у зрителя возникла полная сцена. Театральная сцена — это не реалистическое место действия, это искусственно созданный мир, мир схематичный, который становится реальным миром через игру. И законы этой игры допускают оживление этого мира через такие ходы, которые в кино и близко не допустимы. Например, на сцене театра актер может обращаться к партнеру, выйдя максимально близко к зрителю, а тот может находиться в глубине сцены. И это не вызовет неприятия зрителя, это и есть та самая театральность, искусственность созданного, условность, которая принимается и понимается.

В кино же этого не может быть.

Фаина Раневская высказала свои опасения перед съемочной группой. Но ее принялись горячо убеждать: и оператор у них очень опытный, и режиссер знает свое дело, и монтаж будет сделан прекрасно. Постановка получится!

Раневская думала, что съемки хотя бы будут проходить в павильоне, но тут оказалось, что снять павильон — денег нет. И группа телевидения изначально планировала съемки прямо в театре. То есть никаких условий для быстрого передвижения огромных тяжелых камер, съемка должна была бы идти только с нескольких точек, все разнообразие — в повороте камеры да в приближении-отдалении. Раневская тяжело вздохнула. Спектакль начали.

Играли в пустом, конечно, зале. Было крайне тяжело. Сама Раневская отмечала и нервную игру своих партнеров, и собственную невозможность максимально полно войти в роль — она непрестанно думала о камерах…

Когда просмотрели первые черновые смонтированные куски, Раневская была очень расстроена. Как она и предвидела, ничего хорошего не вышло. К тому же оператор очень часто давал ее крупный план. А свое лицо с его большим, как она была уверена, носом Раневская очень не любила. «Ну зачем, зачем давать здесь крупный план? — негодовала Раневская. — Смотрите, я кричу эти свои слова, но я кричу их в пустоту! Здесь же нужно было показать того, к кому я обращаюсь!»

Вся съемочная группа телевидения принялась уговаривать Раневскую: все получилось превосходно, просто прекрасно, сам режиссер фильма вам скажет то же. Да и режиссер фильма с удовольствием потирал руки: по его мнению, этот спектакль на телевидении будет смотреться просто потрясающе!

Раневская устала доказывать. Она в какой-то момент поняла, что оказалась перед стеной — стеной непонимания. Выросшее поколение телевизионщиков не имело и не желало иметь тех качеств, которыми обладали Эйзенштейн и Ромм. Сегодняшние режиссеры стремились к одному — дать кино, дать его быстро, успеть к месту и времени. Они не искали и не собирались искать путей к совершенству. Они делали тот ширпотреб, который с успехом продавался, однодневки… Ремесленники. Их не волновала судьба их труда через год и более. Они не собирались становиться знаменитыми — они желали много зарабатывать и получать награды от своего правительства.

Фаина Георгиевна поняла это. И смирилась.

И уже к радиозаписи спектакля в фонд (конечно, и с прокруткой отдельных частей, а то и целиком всего спектакля по радио) она отнеслась более спокойно, махнув рукой, хотя эта запись прошлась по всему спектаклю катком режиссера звукозаписи. Ему, режиссеру, не нравились в отдельных местах короткие реплики, он заставлял их сделать более смешными, продолжительными. Он в действительности хотел рассмешить своего слушателя — рассмешить таким спектаклем…

8. Финалы и финал

Финал пьесы «Странная миссис Сэвидж» был сделан драматургом очень талантливо. Он разделялся условно на три финала, с каждым разом все более усиливая напряжение спектакля и постепенно подводя зрителя к просто-таки оглушительному, невероятному истинному финалу.

По ходу пьесы те самые миллионы в ценных бумагах оказываются будто бы уничтоженными — они сгорают где-то в ванной комнате по вине одного из клиентов клиники доктора. И вот, пройдя все перипетии своего нахождения в сумасшедшем доме, миссис Сэвидж признана доктором вполне нормальной. Она собирается домой. И наступает момент прощания ее с больными. Они несут ей подарки — разные безделушки. И опять звучат те самые слова, которые были сказаны миссис Сэвидж в самом начале в утешение одной сумасшедшей: клиенты клиники, ее друзья говорят ей один за другим: «Возьмите зонт, на улице может быть дождь», «Не сверните себе шею»… Зрители в зале начинают чувствовать некую волну очищения, которая поднимается все выше и выше, с каждым диалогом и каждой репликой. Закончено прощание. И вдруг миссис Сэвидж приносят слегка, чуть-чуть обгоревшие ее ценные бумаги. Оказывается, в самый последний момент их успели спасти. Это второй финал. Казалось бы, он и есть настоящий — светлый и добрый. Но тут миссис Сэвидж в последнем своем разговоре с доктором просит его… оставить ее в своей клинике.

Волна катарсиса настигает зрителя. Он не понимает, как миссис Сэвидж решилась на такую просьбу, но одновременно он чувствует, что это — самое правильное ее решение.

Раневская очень долго работала над всеми тремя финалами. И последний был для нее самым трудным уже потому, что он был выписан автором пьесы очень слабо. Не было убедительности, не раскрывалась истинная причина решения героини.

Почему миссис Сэвидж вдруг захотела остаться?

Потому что она здесь нужна.

Она вдруг понимает, что в этом маленьком мирке она обрела самое главное в своей жизни после того, как потеряла мужа, — свою востребованность. Она нужна им — клиентам клиники, больным людям, которых полюбила, которые по-своему любят ее. А что там, за воротами, что ее ждет? Злобный, непонятный мир. Ненужность. Одиночество.

Но это только видимая, почти физически ощущаемая часть причины. Вторая часть, показанная Раневской, лежит в глубине отношений человека и общества. Она не декларируется прямо Раневской, нет в сцене даже самого тонкого намека на нее, но это звучит в каждом слове и взгляде: мир, в котором любят по решению властей, мир, построенный по приказам и указам, мир, где люди не живут, а играют — страшный мир, мир бездуховный. В этом мире нет места истинной любви и истинному состраданию, нет места христианской доброте.

Вряд ли стоит сомневаться, что тогдашнее руководство Советского Союза не увидело в спектакле тех подводных камней, о которые разбивался сотворенный миф об СССР. Пусть это было глубоко завуалированным, пусть девять из десяти зрителей никаким образом не соотносили показанный сумасшедший дом со своей собственной реальностью, но спектакль заставлял думать, просто думать о месте человека в обществе, его роли, ответственности одного за всех, необходимости самой любви и ее проявлений.

Советскому человеку не нужно было думать обо всех этих вопросах. Партия давным-давно дала ответы на них, определила их место для той самой любви и регламентировала размеры ее проявления.

Но прямо воспрепятствовать триумфальному пути спектакля никто не мог — слишком много самых лестных слов было сказано уже, да и времена были уже не сталинские: просто так, как черт из табакерки, уже не смог бы выскочить на страницы «Правды» некий «разоблачитель».

Наступление на спектакль началось с гастролей в Ленинграде. Неожиданно (Раневская узнает об этом уже в Ленинграде) на роль одного из сыновей миссис Сэвидж приходит другой актер. Раневская безошибочно назвала его «рукой Москвы». Это актер был практически бездарен, он суетился на сцене, не имел даже отработанного правильного произношения, путался в репликах.

Он просто мешал, сбивал, вставляя в мизансценах глупые вопросы.

Но несмотря ни на что, гастроли в Ленинграде прошли очень успешно.

Однако в новом сезоне наступление на спектакль развернулось с устрашающей силой и решимостью. Неожиданно были заменены сразу три актера. Причем уровень их подготовки просто поражал Раневскую. Они путали слова, они не давали реплики в нужный момент. Иной раз они перебивали Раневскую и других партнеров, спешили высказать, просто выговорить свой текст и замолчать. Они могли вдруг напрочь забыть свои действия в мизансцене.

Играть стало просто невыносимо. Вспомните: Раневская воспитала в себе такого актера, который должен чувствовать игру партнеров. Она не могла играть, пренебрегая игрой остальных. Это было выше ее сил. Она просто не могла видеть рядом с собой на сцене бездарную игру. Некоторое время Раневская терпела, надеясь, что три новых актера войдут в роли, уловят нить действа…

Но дальше случилось то, что повергло Фаину Раневскую. На следующем спектакле она вышла на сцену и… увидела нескольких новых актеров. Ее даже не поставили в известность, что произошла замена. Она ни разу не репетировала с этими актерами. Более того, они сами практически не репетировали. Это был худший спектакль из всех. Раневская играла с затаенным чувством ужаса: она ожидала полного провала. И то, что провала не случилось, ее заслуга — она на сцене, в сущности, вела спектакль, управляя бездарными, неподготовленными актерами.

Этот спектакль был, как это звучит ни парадоксально, одним из лучших в новом сезоне: Раневская играла изо всех своих сил, стремясь своей игрой компенсировать проколы партнеров. Публика с воодушевлением следила за ее игрой, одаривая аплодисментами десятки раз во время спектакля, а в конце не отпускала актеров со сцены почти полчаса.

Но играть так дальше — на пределе своих сил и возможностей — Раневская не могла. Она понимала, что публика в массе своей идет смотреть на ее игру, но для Фаины Георгиевны этого было недостаточно: насколько ей была дорога ее роль, настолько ей был дорог сам спектакль, весь, целиком.

Бессонная ночь, которую провела Раневская после этого спектакля, дала ей ответ: спектакль хотят уничтожить. Спектакль стал не нужен. И если она согласится и дальше выходить на сцену, «Странная миссис Сэвидж» превратится в балаган, пустой, никчемный, и никакая самая талантливая игра одной актрисы его не спасет.

И она решилась. Так родилось ее письмо к Юрию Завадскому.

«Дорогой Юрий Александрович, мне очень жаль Вас огорчить, но я не могу не написать Вам. То, с чем я сейчас сталкиваюсь в спектакле „Сэвидж“, заставило меня принять твердое решение — уйти из театра. Я не могу мириться с безответственностью перед зрителем, с отсутствием профессионализма в профессиональном театре. Я не могу мириться с равнодушием, распущенностью…»

Раневская писала в своем письме к Завадскому об этих скоропалительных, ничем не обоснованных вводах новых актеров, о полном отсутствии элементарной дисциплины на репетициях, об отсутствии режиссуры. Она высказала ему свое негодование тем, что ее не предупредили о новых актерах, что она, заслуженная артистка, столько лет отдавшая сцене, снискавшая популярность и себе, и театру, ощутила на себе полное неуважение со стороны руководства.

Требовательность Раневской к себе давала ей полное право быть требовательной ко всем, кто был с ней рядом. Она, воспитанная Павлой Вульф на лучших традициях русского театра, не могла терпеть того балагана, с которым столкнулась в этом сезоне со своей миссис Сэвидж.

Раневская поняла, что ее медленно убивают — убивают ее и ее лучшую роль, ее лучший спектакль.

Она не могла молча наблюдать за собственной смертью.

Ко всему написанному для полной картины остается добавить еще один небольшой штрих. Режиссер, поставивший «Странную миссис Сэвидж», будет вскоре обвинен и осужден, как проводник «неправильного» искусства.

И тем не менее Завадский послушался Раневскую. Еще немало выпадет перипетий на этот спектакль, но Фаина Раневская отстоит его, всякий раз демонстрируя свою готовность идти до конца…

Глава 4

Ее друзья, приятели…

1. Глеб Скороходов

Истинных друзей в самом глубоком понимании этого слова у Фаины Раневской было немного. Первая, как вы уже поняли, — Павла Вульф. Об их отношениях сказано уже немало. Анна Ахматова — и об этой дружбе вы прочитали. Марина Цветаева. Среди мужчин особым доверием у Раневской пользовался журналист Глеб Скороходов. Вот уж действительно редкий случай, когда между мужчиной и женщиной была самая что ни на есть настоящая дружба, без единой тени влечения, искренняя, крепкая.

Их первая встреча состоялась в конце сороковых годов, на премьере фильма «Весна». Глеб Скороходов тогда искренне заинтересовался Раневской в первую очередь как человеком. Она покорила его своей искренностью и необыкновенным острословием, которое было всегда к месту. Но тогда близко познакомиться они не смогли. Прошло лет десять, Глеб Скороходов увидел Фаину Раневскую в радиостудии (шла запись спектакля). Сам он в то время вел одну передачу на радио и тут же предложил Раневской что-либо записать для радио. Так началась их дружба, которая продолжалась до конца жизни великой актрисы. Вместе они собирались написать книгу: Раневская рассказывала, Скороходов записывал, потом все приводил в порядок, расставлял по местам. Когда рукопись была готова, Раневская прочла ее… и не вернула Глебу. Она очень боялась книг о себе. Было — она взяла аванс в одном издательстве, принялась писать свои воспоминания, но так и не смогла этого сделать. Как сама она объясняла: в ее жизни были моменты, о которых вспоминать не хотелось, о которых она не могла говорить, а чего стоят воспоминания человека, если в них есть замолчанная часть?

Свою книгу воспоминаний о Раневской, к слову, Глеб Скороходов все же написал и издал, но уже после смерти Фаины Раневской. Эта книга — беседы с Раневской, встречи с ней, безо всякого построения сюжета. Но мужчина-писатель смог показать не просто Раневскую-актрису, а в первую очередь Раневскую-человека. Сама Фаина Георгиевна очень привязалась к Скороходову, он был у нее частым гостем, она доверяла ему практически все свои тайны, все переживания. Делила с ним радость успехов, просила совета (а больше — искала слушателя) в минуты отчаяния и разочарований.

При всем при этом Фаина Раневская была очень требовательна к людям в части исполнения их обязательств. Она сама была иной раз даже неоправданно требовательна к себе, поэтому была уверена в том, что обязательность — непременное условие всех воспитанных людей в их отношениях друг с другом.

Как-то в один из выходных дней Глеб Скороходов и Раневская договорились, что он позвонит ей около полудня, чтобы решить один важный на тот момент вопрос. Но он не позвонил. Сначала у него сломался телефон, потом он решил, что дело потерпит, и не стал спускаться к телефону-автомату на улицу. Наконец в семь часов вечера он набрал номер.

Раневская не просто холодно разговаривала с ним. Она отчитала его как мальчишку. При этом подчеркнув, что так поступать мужчины имеют право, если общаются с девочками или со своими любовницами, но не с друзьями. И попросила ее больше вообще не беспокоить.

Глеб был в отчаянии. Он понимал, что виноват, и решил загладить вину на вечернем спектакле — шел «Сэвидж». Купил шикарный букет роз. Когда спектакль окончился, выждал момент, когда толпа желающих вручить цветы актерам рассосется, подошел и протянул свой букет Раневской. Она приняла цветы, лишь мельком взглянув на него, отложила их в сторону демонстративно небрежно, почти отшвырнула. Скороходов прошел на место, пристыженный. Ему казалось, весь театр видел, как его сейчас буквально высекли. Раневская все еще была на сцене, ей аплодировали, она улыбалась во все стороны. Глеб Скороходов аплодировал вместе со всеми. И вдруг он заметил, как взгляд Раневской остановился на нем. Это был веселый, почти озорной взгляд умной женщины. Глеб осторожно улыбнулся в ответ.

Назавтра Раневская позвонила сама, как будто ничего и не было. Извинения Глеба были приняты, и больше никогда Раневская не возвращалась к тому случаю.

Позже она признавалась Глебу:

— С Вами я могу говорить то, что думаю, без оглядки, быть сама собой настолько, насколько я еще это умею…

2. Елена Сергеевна Булгакова

С самим Михаилом Булгаковым Фаина Раневская при его жизни виделась только несколько раз, по-настоящему познакомиться они не успели. Но все, что выходило из-под пера Булгакова, Раневская читала сразу же, как только текст оказывался у нее. Единственное, что она не смогла прочесть до конца — «Белую гвардию», я уже писал о том, что мастерство писателя было таким, что Раневская боялась впустить в себя еще раз пережитое ею во время Гражданской войны. После смерти Булгакова Фаина Георгиевна сдружилась с его женой, Еленой Сергеевной. Но без преувеличения можно сказать, что со стороны Раневской это была не столько дружба, сколько настоящая материнская опека над несчастной вдовой.

В свое время Елена Сергеевна была замужем за довольно обеспеченным человеком. А Михаил Булгаков был тогда практически никем — всего лишь начинающий литератор. Его роман «Мастер и Маргарита» глубоко автобиографичен, по сути, Булгаков написал посвящение своей жене, сделал ей самый важный и последний подарок в его жизни.

Жизнь Булгакова с Еленой Сергеевной не была лишена трудов, более того: постоянные тяготы быта одолевали семью. Но они смогли пронести через все перипетии свои настоящие чувства друг к другу. После смерти Булгакова жизнь Елены Сергеевны стала еще сложнее: она была практически лишена средств к существованию. Она жила практически впроголодь. Раневская не раз и не два помогала ей, чем могла: деньгами, продуктами. И одновременно она стремилась помочь в исполнении клятвы Елены Сергеевны, которую она дала умирающему мужу.

Булгаков на тот момент уже почти не мог говорить. Он подозвал знаком к себе жену. Она пыталась угадать, что он хочет: пить? Ему холодно?

На все вопросы он отрицательно качал головой. Наконец его жена догадалась спросить:

— Роман? Ты волнуешься, что он так и не вышел?

Михаил Булгаков заплакал.

Тогда Елена Сергеевна опустилась перед лежащим мужем на колени и поклялась, что она не умрет до тех пор, пока роман не будет напечатан, пока о нем не узнают люди.

Михаил Булгаков умер на следующий день. А Елена Сергеевна стала добиваться издания романа «Мастер и Маргарита». И всем, чем только могла, Раневская помогала ей в этом непростом на то время деле. Сказать, что она приняла участие в издании книги — мало. Если бы Раневская не использовала все свои знакомства, умение уговаривать, убеждать, книга вряд ли вообще увидела свет. Фаина Георгиевна была из тех, кто читал «Мастер и Маргариту» еще в гранках…

3. Аркадий Райкин

Фаина Раневская не была близко знакома с Аркадием Райкиным. Но в эту книгу этот артист вставлен не случайно.

Вообще, следует сказать, что Аркадий Райкин был человеком очень даже не простым в отношении со своими коллегами. Самолюбив? Да. Но еще и властный, где-то даже жесткий, требовательный до последней точки. Весьма капризный, своенравный.

Как-то знаменитая Пельтцер давала интервью в одном толстом журнале и назвала Фаину Раневскую в нем своей любимой комедийной актрисой. Кроме этого, подчеркнула Пельтцер, Раневская может прекрасно играть и трагедийные роли, а это явление редкое, уникальное даже. И тем значимее талант Раневской.

Когда после этого интервью у Фаины Раневской спросили, кого из комедийных актеров она ставит на первое место в России, она без колебаний назвала Аркадия Райкина.

…То было время, когда Страна Советов жила космосом. Первый полет Гагарина, а потом — новые космонавты на орбите. Дух захватывало. И вдруг сообщение по радио: погиб космонавт Комаров.

Раневская плакала. Плакала по-настоящему, остро переживая беду простых людей: у Комарова остались жена, маленькие дети. Она думала о них — и плакала. Она думала о той страшной смерти, которой погиб космонавт: когда корабль падал и горел, и ничем никто не мог помочь — смерть на глазах у сотен беспомощных людей. Страшная смерть…

И вот в этот день, когда радио объявило о смерти космонавта, Раневскую поразило то, что в Москве ничего не изменилось. Ничего! Да, люди говорили об ужасной трагедии, люди переживали, но все остальное было таким же. Работали магазины, работали театры, работал цирк. Людей приглашали посмеяться, развлечься, повеселиться. Раневская не понимала: как такое возможно? Почему это правительство, которое заведует всеми этими увеселительными заведениями, не с людьми, не с их бедой?

В тот вечер работал и Театр смеха, где выступал Аркадий Райкин. Пришло время начала постановки, занавес не открылся, перед публикой появился серьезный Аркадий Райкин, без грима, строго одетый. И сказал: сегодня погиб космонавт, наш космонавт, который жил среди нас. Это страшная трагедия. И если бы мы сейчас всей труппой принялись смешить вас, это было бы кощунством. Все актеры театра приносят вам, публике, свои извинения, но сегодня они играть не будут. Через два дня у театра выходной день, приходите с этими билетами — мы будем работать для вас. Но не сегодня…

Конечно же, нашлась крыса, которая тут же уведомила московский горком партии о «вопиющем самоуправстве» Аркадия Райкина. Правда или нет, но на этот звонок поднявший в горкоме трубку человек ответил: «Слава богу, что нашелся хоть один человек…»

Фаина Раневская не стала объяснять, почему из всех комедийных актеров на первое место в Советском Союзе она ставит Аркадия Райкина. Она только уверенно добавила:

— Райкин феноменален: это и актер, и гражданин.

4. Владимир Маяковский

С Владимиром Маяковским Фаина Раневская встретилась в юном своем возрасте. В то время в Москве было что-то вроде закрытого клуба, куда приходили артисты, поэты, музыканты, приводили своих друзей. Для всех остальных попасть в клуб было очень непросто. Когда Раневской в первый раз показали на нескладную худощавую фигуру человека и сказали: «Это Маяковский», она застыла. Маяковского она называла поэтом. Вот просто так — поэтом, как называла она и Ахматову, и Цветаеву. Не было никаких превосходных степеней. Для Раневской, обожающей Пушкина, в поэзии и литературе существовало только две градации для стихосложения: поэзия и не поэзия. Маяковского она считала поэтом.

Правдами и неправдами она всегда пыталась попасть в этот клуб.

Фаина Раневская прекрасно была осведомлена о личной жизни поэта, знала его женщину — Нору (Веронику Полонскую), с которой в тридцатом году у него был самый пик отношений. Нора к тому же была актрисой МХАТа.

Фаина Раневская ненавидела ее. Ненавидела, потому что считала виновной в смерти поэта. В тот день Маяковский умолял Нору побыть с ним — весь день. Умолял оставить мужа (Нора была замужем). Нора наотрез отказалась, она спешила в театр на репетицию. Она ушла — раздался выстрел…

Раневская была уверена в виновности Норы. Ничего бы не случилось с театром, ничего бы не случилось и с Норой. Немирович-Данченко был не тот руководитель, который станет выгонять актера из-за одной пропущенной репетиции. Да пусть бы она хотя бы опоздала. Но женщина, которая любит, не имеет права так поступать, как поступила Нора с Маяковским, считала Раневская.

Маяковского убили дважды — и в этом тоже была убеждена Раневская. И вторая смерть была куда страшнее первой.

Дело в том, что после смерти Маяковского было решено издать собрание сочинений поэта. Пять томов вышло, а дальше дело как-то застопорилось (чему нельзя удивляться, если знать советскую машину). И вот тогда Лиля Брик решила написать письмо лично Сталину, причем передала его через своих знакомых и влиятельных людей таким образом, чтобы оно непременно попало к Сталину на стол.

Лиля Брик — эта женщина, с которой у Маяковского были самые длительные отношения, они жили вместе, практически как муж и жена. Сама Лиля Брик и ее семья использовали Маяковского как могли: в то время поэт много печатался, имел деньги, и эти деньги шли на содержание семьи Лили Брик. Эта женщина стала второй в Москве женщиной-водителем личного автомобиля — автомобиль купил ей Маяковский. Лиля знала об увлеченности поэта другими женщинами, но была чрезвычайно умна и никогда не шла на разрыв, прощала ему большие и малые романы, прощала и отношения с Норой. Она знала, что Маяковский целиком в ее власти: поэт завещал ей все свое написанное. И после смерти Владимира Маяковского Лиля решила использовать до конца полученное от него наследство. Она стала единственной распорядительницей всего, что имел Маяковский, — его стихов. Поэтому ее заинтересованность в издании новых книг Маяковского была сугубо практической: она получала все деньги.

Сталин прочитал письмо Лили Брик. И наложил грозную резолюцию.

В письме Лиля Брик писала о недопустимости замалчивания Маяковского, о волоките с изданием собрания сочинений и многом еще…

Но вышло в итоге так, как и должно было выйти в этой стране. Во-первых, письмо Брик к Сталину и его резолюцию (в небольшой редакции, специально для населения) напечатали в «Правде». И это стало началом конца Маяковского как поэта.

По радио и со всех всевозможных сцен стали читать его стихи. Но какие? Те, которые были отобраны и рекомендованы партией: «Стихи о советском паспорте», «Во весь голос»… И все прочее, что писалось Маяковским практически на заказ. Маяковского сделали трибуном, крикуном, его стихи не читали — кричали с эстрады. Дальше — больше. Стихи, вот эти, революционные, партийные, прославляющие социализм и пятилетки, были включены в школьные программы.

Мало того что творчество Маяковского было выхолощено и была напрочь отвергнута его лирика, так и все остальное его творчество сделали обязательным для чтения. Обязательный — значит, принудительный, значит, потребляемый через силу. И Маяковского почти возненавидели школьники и студенты (что характерно для массы поэтов в школьной программе). Выросло новое поколение людей, для которых гениальный поэт стал лишь «трибуном революции». Каждый школьник мог прокричать: «Я достаю из широких штанин…», но единицы из тысяч и десятков тысяч могли знать такие строки:

Послушайте!

Ведь если звезды зажигают,

Значит, это кому-нибудь нужно?

Фаина Раневская воспринимала то, что происходило с Владимиром Маяковским, как свою личную трагедию. Самое страшное для нее было в том, что она никаким образом не могла повлиять на происходящее. Она видела мощь машины, понимала, что остановить ее не под силу простому человеку, будь он даже трижды гениален.

…В 1969 году Фаина Раневская пришла в библиотеку театрального общества, попросила принести сборник лирических стихов Владимира Маяковского. Ей принесли небольшую книжицу, изданную в 1939 году. Книга была как новенькая, лишь припудренная пылью. На том самом листочке, на котором помечаются факты выдачи, стояла одна-единственная запись.

Фаина Раневская не стала отвечать на вопрос библиотекарши, что с ней случилось, когда та увидела бегущие по щекам актрисы слезы.

5. Самуил Маршак

Стихи Маршака Раневская обожала. И вот что удивительно: Маяковский, который был очень честолюбив, среди своих современников, пожалуй, только Маршака считал выше себя. Он любил читать его стихи, правда, в своем, «рубленом» темпе, но от этого они звучали ничуть не хуже.

Раневская буквально охотилась за новыми стихами Маршака. И очень гордилась тем, что у нее было издание стихов Самуила Яковлевича еще 20-х годов…

Для основной массы советских людей Маршак оставался детским писателем: «Ученик учил уроки, / У него в чернилах щеки», — миллионы советских детей учили азбуку по этим удивительно музыкальным, легко запоминающимся строчкам. Но Маршак — это лучший и до сегодняшнего дня переводчик сонетов Шекспира. Раневская называла эти переводы шедевром. Маршак — тонкий и глубокий лирик, немного грустный, но смотрящий глубоко и пристально. Не познакомиться с ним Раневская не могла — она всегда стремилась сблизиться с людьми, которых считала истинно талантливыми. Маршака она считала поэтом.

Раневская была не однажды у него в гостях. Жил он очень скромно, окна его квартиры выходили на шумную улицу, но он привык, не обращал внимания.

У Маршака была своя экономка или прислуга, до войны иметь в доме таких людей не считалось чем-то зазорным. Интересно, что эта женщина была немкой. И когда началась война, когда в Москве объявляли воздушную тревогу, Самуил Яковлевич стучал в комнату экономки и сообщал ей: «Ваши прилетели». Та беззлобно ругалась.

Маршак был одним из тех людей, которые в знаменитой Ляле из «Подкидыша» увидели не только комичность, но и трагедийность образа. Ведь правда: Раневская сыграла там деспотичную, властную, глуповатую мещанку. Но одновременно внимательный взгляд увидит в этой женщине непреодолимое желание быть матерью. Глаза Ляли, полные слез, в конце эпизода вдруг открывали совсем иной мир этой женщины, и утешающий ее муж становится ее единственной радостью в этой жизни. Бездетная пара… И Маршак, вспомнив однажды эту роль, сказал Раневской именно об этом: «Вы сыграли трагическую женщину».

Однажды Раневская принялась в разговоре с Маршаком обвинять современные песни: стихи их пусты, содержание поверхностно. Идиотизм сочится со всех щелей: из радио и телевидения, с эстрады и сцены театра. То, что сказать вслух было бы величайшей глупостью, оказывается, можно спеть — и это будет восхвалено, горячилась Раневская. Почему людям не дают слушать настоящую, живую поэзию? А что поют народные хоры? Безвкусица полная… «Раскинулось море широко», «Кирпичики» — что это?

И тут Маршак вынужден был остановить Фаину Георгиевну. Спокойно, ничуть не повышая голоса, он принялся рассказывать Раневской, что кроме профессиональной поэзии, назовем ее так, есть поэзия народная. Это баллады. В них все построено по внутренним законам: есть сюжет, завязка, кульминация, развязка. Не просто песня, но целая история жизни какого-то героя, и такой поэзией нельзя пренебрегать, ее нужно беречь и хранить, потому что именно из нее произрастает та чистая поэзия, которая так нравится Раневской. Более того, некогда именно такая поэзия помогала человеку оставаться человеком, она соединяла людей на тонком духовном уровне. И отказать сегодня ей в праве на существование мы не имеем права.

Для Фаины Раневской это был урок, потрясший ее. Она вынуждена была во многом пересмотреть свои взгляды и оценки. Она очень верила Самуилу Маршаку, да и сказанное им было простым и ясным для восприятия нормальным человеком. Были и еще беседы на темы поэзии, которые не просто духовно обогатили Раневскую, но буквально открыли для нее новый мир прекрасного, достойного восхищения и рожденного в глубинах народного сознания.

«Если многие поэты приучали детей к рифмованным строчкам, то Самуил Яковлевич Маршак приучал детей к поэзии», — говорила Раневская.

6. Любочка-Любовь

Пожалуй, ни к одной актрисе у Фаины Раневской не было столь нежных, поистине материнских чувств. Симпатия к ней со стороны Фаины Георгиевны была очень светлой и теплой.

«Любочка» — обращалась она к ней в глаза и за глаза и всегда, как разъяренная кошка, бросалась защищать эту актрису, если слышала в ее адрес хоть что-то нехорошее.

Да, Любовь Орлова, безусловно, была настоящей находкой для советского кинематографа, идеалом девушки, молодой женщины. Она практически не пользовалась гримом перед съемками: природный румянец и чистота, нежность кожи, выразительные глаза — все это делало ненужным разные румяна и пудру. Мало кто знает сейчас, единицы самых близких знали тогда, что Любовь Орлова — из старинного дворянского рода как по отцу, так и по матери. Корнями она близка была к графу Льву Толстому. В укромном месте у нее хранилась когда-то подаренная ей им, великим Толстым, книга «Кавказский пленник». Может быть, и не стоит так говорить о людях, но в Любови Орловой чувствовалось то, что называется породой. И во всем: в фигуре, в воспитании, в манере держаться и общаться, в истовости в работе. Врожденное чувство такта и интеллигентность.

Первая встреча Фаины Раневской и Любови Орловой произошла в павильоне «Мосфильма». Так, перемолвились несколькими словами. Но Раневская не могла не заметить в Орловой настоящую актрису, интеллигентную, высокородную. И она специально проследила за репертуаром и отправилась смотреть спектакль с ее участием. И поняла, что не обманулась: Орлова была великолепна на сцене. К слову сказать, и сама Орлова после той мимолетной встречи сходила на спектакль «Патетическая соната», увидела Зинку-проститутку в исполнении Раневской.

И уже в следующий раз, когда судьба опять свела их в том сарае, который именовался съемочным павильоном, они встретились уже, преисполненные самых лучших чувств друг к другу. И опять эта встреча была ночью — ведь днем актеры были заняты в спектаклях.

Павильон был недостроенным, было жутко холодно и сыро. Раневская курила, когда Любовь Орлова подбежала к ней и взволнованно попросила:

— Будьте моей феей, умоляю Вас!

— Тогда уж лучше феем, — попыталась сострить Раневская, но поняла, что Любовь Орлова чрезвычайно серьезна. И встревоженно спросила: «Что случилось?»

Случилось то, что рано или поздно должно было случиться: Орлову приглашали сниматься в кино «по-серьезному». Что значило это для актрисы? Уход из театра. И значит, потеря покровительства самого Немировича-Данченко (Орлова играла во МХАТе). Это означало оставить свою комнату, которую ей выделил театр.

Приглашал Орлову ученик Эйзенштейна, молодой режиссер Александров. Приглашал не просто сниматься в кино: приглашал жить вместе. Хотя у него и была уже семья…

Фаина Раневская думала недолго: она была уверена на сто процентов в талантливости Орловой и в ее успехе в кино. Именно таких, как Орлова, и хотела бы видеть Раневская в фильмах: сильных, талантливых и высокородных. Не вчерашних крестьянок, не пустых мещанок, а людей, в чьей крови порядочность, честность…

Любовь Орлова сказала, что вот как сейчас здесь скажет Раневская, так и будет: скажет идти в кино — пойдет в кино, скажет оставаться в театре — останется. Раневская не стала медлить: в кино. И объяснила: в театре талантливую игру видят сотни, пусть тысячи. В кино на актера будут любоваться миллионы. Тем более есть на кого любоваться…

И Любовь Орлова выбрала кино. С Александровым они сняли небольшую комнату, привезли свои вещи и стали вместе жить и снимать первую музыкальную комедию. То самое благословение от Раневской Орлова не забыла: когда появилась возможность, она уговорила Александрова взять в фильм Раневскую — и Фаина Георгиевна вместе с Пляттом придумали себе роли в фильме «Весна». «Я ей безумно благодарна за это», — признавалась Раневская. И дело было не только в роли. Съемки проходили за границей. Первый раз Раневская попала за пределы России, в Польшу. И здесь произошло одно из чудес в ее жизни: она встретилась с братом, матерью, сестрой, которых не видела без малого тридцать лет…

Раневская очень внимательно следила за карьерой Любочки, при первой возможности они встречались, подолгу беседовали. Раневская знала о самых разных случаях, веселых и грустных, которые происходили на съемках, знала, что порой переживала Орлова. Один из таких эпизодов жизни Любочки потряс Раневскую до глубины души.

Снимали фильм, музыкальный. По сценарию, в кадре была огромная пушка, из которой актером потом выстреливали — такой цирковой номер. Любовь Орлова должна была танцевать чечетку на самом жерле пушки — его закрывали толстенным стеклом. Пушка была огромная, для съемок танца Орловой пушку сделали другую — короткую, ведь важна была только верхушка пушки. Стекло должно было светиться изнутри, и в пушку засунули мощный прожектор. Репетировала Орлова более трех десятков раз. Все получалось отлично, но как получится на съемках? А тут режиссер с просьбой: они работают на какой-то новой импортной пленке, ее уже столько извели — не отчитаться. Поэтому просьба: сделать все с одного дубля.

Любовь Орлова сделала. Она оттанцевала просто блестяще. Теперь ей нужно сесть на это самое жерло…

За время репетиций мощный прожектор буквально раскалил пушку. Но хотя бы один мускул дрогнул на ее лице! И только после громкого «стоп!» Орлова застонала от боли. Ее тут же увезли в больницу — у нее были ожоги третьей степени…

Как было не уважать ее!

Но это понимала Раневская, понимали те, для кого искусство было на девяносто процентов трудом и потом и только на десять — талантом. Для остальных это было игрой…

О таких случаях, где были боль и пот актеров, ни сама Раневская, ни Любовь Орлова на многочисленных встречах не рассказывали. Говорили о смешном, забавном — ведь именно этого ждала публика. Все эти встречи — это дополнительная работа (и дополнительный заработок) для актеров. Но он давался иной раз труднее, чем основной. Дело не в том, что было тяжело физически, дело в той публике, которую собирали в различных домах культуры организаторы. Выполняя свои планы по «организации культмассовых мероприятий», они через профкомы набивали залы людьми, порой весьма далекими от искусства. Равнодушными. Выступать перед такими на сцене было не просто тяжело — больно. Но актерам платили за это. А актеры часто сидели без денег…

Однажды было: Любовь Орлову пригласили выступить в каком-то там творческом доме. Правдами и неправдами организаторам удалось собрать половину зала скучающих, полусонных людей. Перед Любовью Орловой администратор заискивающе оправдывалась: дескать, пятница, народ выезжает за город… Актриса честно отработала свое время. Спустя некоторое время она узнала, что ей заплатили за этот вечер половину того, что были должны. Сохранился документ — письмо Любови Орловой к редакции программы, которая организовывала все эти «встречи».

«Дорогая Елена Ильинична! В прошлый раз мне заплатили за выступление 14 руб. 50 коп. Тогда как моя ставка, утвержденная Министерством культуры, — 27 руб. Прошу Вас произвести перерасчет и выплатить мне неполученное. Моя ставка предусматривает надбавку за мастерство и народность. С уважением, Любовь Орлова».

Меня лично в этой записке удивило, с каким уважением, с какой скромностью обращается такая актриса к простому чиновнику. За этими строчками прячется естественный стыд человека, вынужденного просить, и просить то, что положено ему…

Эта записка в свое время взбесила Фаину Раневскую:

— Боже мой, какой стыд! Народная артистка СССР тащится на край Москвы в занюханный клуб, где еле собираются две с половиной калеки, чтобы получить жалкие гроши! Да еще униженно просит о доплате, когда ее откровенно надувают. Только тут не хватило, чтобы из Любочкиной ставки вычли за пользование зеркалом, у которого она гримировалась, за туалет, за амортизацию рояля, на который оперлась. Это ужасно! Вот почему я отказываюсь от всяких «творческих вечеров» и выступлений. У нас с актерами скоро будут расплачиваться чечевичной похлебкой!.. Нет, сил моих больше нет. Просто хочется взять автомат и стрелять всех подряд…

7. Михаил Жаров

Они не были друзьями — Фаина Раневская и Михаил Жаров, но практически никогда не выпускали из виду друг друга. И если интерес Раневской к Жарову основывался только на профессиональном творчестве, то Жаров следил за Раневской очень пристально еще и по другой причине. Он ей завидовал.

Сейчас уже вряд ли можно сказать достаточно точно, хотел Сталин вбить клин между этими двумя актерами или просто вырвалось у него, но сказанное им было расценено как оценка. А уж если Сталин давал оценку…

Вы уже читали об этом эпизоде, но повторимся. Итак, Сталину для просмотра Сергей Эйзенштейн предоставил вторую серию «Ивана Грозного». Фильм Сталину не понравился. Очень не понравился. Причина лежала на поверхности: во второй части Сергей Эйзенштейн очеловечил образ Ивана Грозного, придал ему чисто человеческие черты характера: раздумья, сомнения… Это-то и взбесило Сталина — такой образ вождя (а зрителю ведь важен был переход с Ивана Грозного на Сталина) в то время был не нужен.

Но Сталин критиковал другое, по мелочам будто: вот Жаров играет роль Малюты Скуратовича. Какой же он защитник царя? И вообще, во что Жарова ни одень, как ни загримируй — все равно остается Жаров. «А вот Раневская, в каких бы ролях ни появлялась, всегда разная. Она настоящая актриса».

Эти слова дошли как до Раневской, так и до Жарова.

Как отпраздновала эту весть Раневская, вы читали в первой главе. А вот для Жарова такая его оценка самим Сталиным была уничижительной. Но он ни в чем не показал Раневской, что затаил на нее глухую обиду.

Вместе судьба свела Раневскую и Жарова дважды на сцене. Первый раз — они играли в «Патетической сонате». А потом был один фильм — «Девушка с гитарой». Раневская, прочтя сценарий, категорически отказалась от съемок фильма: сценарий был сырой, неинтересный. Но режиссер уговаривал Раневскую долго, убеждал и обещал, что по ходу у него столько интересных идей!

И Фаина Раневская согласилась.

Ее роль в этом фильме была чем-то сродни той, которую она сыграла в «Весне» вместе с Пляттом. И режиссер пригласил даже в напарники Раневской именно Плятта. Но актер на тот момент заболел. И пригласили Михаила Жарова.

Раневская буквально мучилась на съемках. Фильм — музыкальная комедия, здесь нужен был гротеск, взрывные характеры, эксцентричность. Она делала все, что могла, но ее напарник, Жаров, будто не замечал стараний Раневской. Он играл так, как играл всегда: приземленно, буднично. Все попытки Раневской поднять эпизод до того самого гротеска он легко и просто сваливал вниз. Раневская металась по сцене, злилась, но высказать свои желания вслух Жарову не могла — она видела его еле заметную ехидцу в глазах.

Михаил Жаров был очень хитрым, здесь же он показал и свое коварство. Ему была абсолютно безразлична судьба всего фильма и своей роли, если появилась такая возможность — хоть чем-то и хоть как напакостить Раневской.

Фильм получился полностью провальным по актерской игре и режиссуре. Раневской было стыдно вспоминать о своей роли в нем.

Но что интересно: Михаил Жаров пользовался популярностью у актеров как человек — душа компании. И он изо всех сил стремился поддержать это свое амплуа. Именно этим можно объяснить один подарок, который получила Раневская от Жарова, — книгу. Да, Михаил Жаров написал книгу и подарил ее Фаине Георгиевне. С подписью, как полагается. Прочтите эту подпись и догадайтесь, что могла почувствовать Раневская в те минуты: «Любимой Фаине Раневской. Дорогому другу, товарищу и бесконечно талантливой (образцово-показательной) актрисе. Я работаю (во всяком случае — всегда стараюсь) с оглядкой на Вас: а как и что сделала бы здесь Раневская. Всегда Ваш».

Как удивительно много фальши всего в трех предложениях! А те слова в скобках: «образцово-показательной» — это ведь намек на ту самую оценку Сталина. Не забыл Михаил Жаров, не забыл. Всю жизнь он пронес с собой слова своего кумира и вождя…

Вот вам всем, дорогие читатели, маленький совет от Раневской:

— Не надо всерьез воспринимать автографы, особенно если сделаны заранее, дома. И особенно типа «всегда ваш».

8. Юрий Завадский

В начале этой книги я писал о том, что с Завадским у Фаины Раневской были очень непростые отношения. Нужно остановиться на них более подробно, ведь все основное, что сыграно Раневской в театре, было сыграно с Юрием Завадским.

Фаина Георгиевна и сама признавалась, что в их отношениях нет понятия любви и ненависти. Здесь было что-то другое. Пожалуй, истинная причина кроется в том, что Раневская помнила Юрия Завадского еще мальчишкой — он был значительно моложе ее. Он буквально рос на ее глазах. И это подспудно, на каком-то подсознательном уровне давало Фаине Раневской право считать себя чуть выше в понимании того или иного момента в игре, в общей трактовке, в раскрытии замысла пьесы. К тому же Завадский не блистал гениальностью. Да, он был в меру талантлив, но не исключительно, так, чтобы заставить Раневскую глядеть ему в рот.

Мне думается, есть и еще одна причина, по которой Раневская не могла поставить Юрия Завадского на одну планку с собой. Это необычная щепетильность Завадского, почти болезненная интеллигентность, подчеркнутая воспитанность. Он никогда не ругался бранными словами! Никогда! Никогда не позволял себе материться. Самое ужасное слово из бранных, которые могли прозвучать из его уст, — «какашка». Это немного смешило, одновременно и раздражало Раневскую, с ее-то пониманием истинного значения бранных слов в среде интеллигенции!

Юрий Завадский был режиссером и руководителем театра уже советского образца: в меру труслив, предупредителен, услужлив. Безусловно, эти качества не поднимали его в глазах Раневской, но с другой стороны, она понимала необходимость их наличия у руководителя той эпохи. Она видела в Завадском уже не только режиссера, но и отражение власти.

К чести Юрия Завадского, он понимал значение Раневской для театра, видел величину ее таланта и пусть через пререкания и споры, но во многом и многом соглашался с ее «отсебятиной» в спектаклях. Если он видел, что Раневская делала лучше — он не становился у нее на пути. В какой-то мере это задевало его самолюбие, но все же Завадский был и, наверное, в первую очередь, человеком искусства, и на его алтарь он мог в определенные моменты проложить свое самолюбие.

Когда прошел 150-й спектакль «Странная миссис Сэвидж», Юрий Завадский не просто высказал Раневской свое восхищение — он прислал ей письмо, в котором выразил восхищение ее игрой, подчеркнув, что эта игра делается ею вопреки всем трудностям. И пожелал сыграть 300-й спектакль, прямо указав, что это — и в его интересах.

Письмо было преисполнено молодого романтизма, оно растрогало Раневскую. Но Фаина Георгиевна была к этому времени чересчур опытной актрисой, она поняла, что за этими строками должно что-то последовать… И последовало: вскоре Юрий Завадский пригласил к себе Раневскую и попросил уступить роль миссис Сэвидж для своей жены, которая выходила из больницы и оставалась пока без роли.

Раневская согласилась — а что ей оставалось делать? С одной стороны, ей было по-человечески жаль жену Завадского, Веру, с другой — у нее еще была роль в другом спектакле. Пусть Вера попробует… Рано или поздно Раневская вернется в спектакль, она была уверена в этом.

Она видела и понимала всю гамму чувств, которую испытывал к ней Завадский: это и восхищение, и любовь, а порой — страх. Что больше всего раздражало Раневскую, так это то, когда Завадский начинал вести себя, словно мелкая склочница…

В то время, когда Раневская не играла в «Моссовете» (ушла из него), Завадский поставил там пьесу по Достоевскому. О спектакле говорили много и с восхищением, и однажды Раневская, хотя очень не любила ходить в свой бывший театр, все же решила сходить на спектакль. Но как идти? Как простому зрителю или как бывшей актрисе этого театра? Раневская выбрала второе.

Она позвонила Завадскому и предупредила его: будет вечером в театре. И Завадский ответил, что будет просто счастлив увидеть ее в зале, что это лично для него — большая честь. Врал он? Не думаю. Разве что немного преувеличивал.

Актеры были предупреждены, конечно. В таких случаях их игра идет на некоем подъеме, это понятно и естественно в их кругу: на спектакль приходит их бывший коллега, может быть, лучший актер…

Раневская волновалась, наверное, больше, чем сами актеры и Завадский. Волновалась и переживала, чтобы спектакль был сыгран хорошо, чтобы он ей понравился — ей очень не хотелось после в кругу бывших коллег кривить душой. Она не умела льстить, это сразу же угадывалось, ее все очень хорошо знали и понимали: где она искренна, где — притворяется.

Лицемерить Раневской не пришлось: спектакль ей понравился. Все же Завадский был талантливым режиссером — он и актеры смогли создать на сцене истинный дух пьесы Достоевского: нервность, напряжение.

Актеры были очень счастливы услышать от Раневской слова восхищения их игрой, а сам Завадский буквально сиял. Радовалась и Фаина Георгиевна — ей не пришлось кривить душой. И вообще она была просто рада за удачу коллег. Пусть и бывших.

Вот то, что случилось после этого спектакля, очень показательно в плане отношений Завадского и Раневской. Так вот, буквально через несколько дней Завадский пригласил Раневскую сыграть в его спектакле — близилась очередная революционная дата, театр должен был поставить нечто героическое на эту тему. Как всегда, решили ставить «Шторм». Но Завадский решил принципиально изменить канву спектакля. Теперь это должна быть не бытовая, а романтическая история. Он изложил перед актерами свое новое видение пьесы, предложил тут же попробовать. Раневская играла в спектакле роль Маньки, этакой девицы свободного поведения. То, что предложил Завадский, ее смешило. В какой-то момент по замыслу режиссера все актеры должны были взять метлы, лопаты и прочий атрибут и отправиться на субботник. Что было делать Маньке? Раневская просто ходила по сцене и с восхищением смотрела на воодушевленных революционным романтизмом героев. Тут-то Завадский и закричал:

— Фаина, что Вы делаете? Вы топчете мой замысел!

— Шо вы говорите! — воскликнула в ответ Раневская, оставаясь в роли Маньки. — То-то, люди добрые, мне все кажется, будто я вляпалась в говно! — повернулась она к остальным героям на сцене.

— Вон со сцены! — сорвался на вопль Завадский.

Повисла тишина. Все в страхе смотрели на Раневскую, которая, выдержав паузу, театрально бросила руку вперед:

— Вон из искусства!

И Раневская ушла. Первая репетиция по новому замыслу Завадского шла дальше без нее. А назавтра Фаина Георгиевна увидела, что ее в списке актеров, утвержденных на роли в «Шторме», не было. Но самое удивительное для нее было в том, что никому другому роль Маньки Завадский не отдал — он просто-напросто убрал вообще из спектакля этот образ. Не вписывался он в новую трактовку пьесы.

В свое время Раневская «наградила» Завадского не одним прозвищем, ее шпильки в сторону режиссера были у многих на языках. Например, когда Завадскому присвоили звание Героя Социалистического Труда, на другой день Раневская невинно интересовалась в театре: «А где наша Гертруда?» Но одно было бесспорным: если Раневская наседала на Завадского, как то было со спектаклем «Странная миссис Сэвидж», с вопросами режиссуры, общего положения дел на сцене, декораций, организации, Завадский не мог устоять.

Раневская заставляла, да, именно заставляла его иной раз быть по-настоящему человеком искусства, будила в нем самолюбие мастера, не давала взять верх в его характере чертам советского чиновника. Этим она была очень дорога самому Завадскому.

Глава 5

48 пазлов

Фаина Раневская — одна из тех редких людей, о которых небольшие события, краткие вспышки-мгновения из ее жизни порой рассказывают куда больше, чем какой-то законченный эпизод, растянутый во времени. Я уже писал о том, что вся ее жизнь прошла как-то очень ровно для такой актрисы, «глазу не за что зацепиться». Когда держишь перед собой биографию Фаины Раневской, создается ощущение, словно у тебя в руках серый невзрачный камушек. Но в коротких историях, часть из которых сегодня уже рассказывают как анекдоты, личность Раневской начинает открываться, вспыхивать и сверкать. Словно тот самый серый камушек мы поднесли к наждачному кругу ювелира — и вот раскрылась глазу сверкающая грань настоящего алмаза. Прикоснулись еще и еще раз — и начинаешь видеть скрытую красоту и привлекательность этой уникальной личности. Знаете, а ведь алмаз в природе зачастую и правда бывает такой: серый и невзрачный.

Эта глава и будет собрана из таких вот коротких историй, граней алмаза, или, пусть будет поскромнее, пазлов, из которых можно сложить цельную и увлекательную картину — и пред нами предстанет оригинальная, талантливая, неподражаемая Фаина Раневская. Они будут разными, эти пазлы, разными по своей значимости, по величине, но каждый из них, поверьте, важен для того, чтобы увидеть полную картину, яркое полотно под названием «Жизнь Фаины Раневской». Эти пазлы рассыпаны на этих страницах как самые настоящие пазлы в коробке — здесь нет системы, нет деления на время и темы. Но я уверен, что внимательному читателю нетрудно будет составить из них цельную и живую картинку.

Пазл 1. «Спасибо, Василий Петрович»

Для каждого актера Московский Художественный театр, основателями которого были Константин Сергеевич Станиславский и Владимир Иванович Немирович-Данченко, был местом вожделенным. Играть во МХАТе, быть принятой во МХАТ, гордо заявить о себе «Я — мхатовка» — это было мечтой сотен и было той голубой мечтой Раневской, которая, она это знала, не сбудется.

Но чего не бывает в жизни? Все бывает, правильно. И случилось то, что случилось: Раневской передали, что ее приглашает на встречу во МХАТ сам Немирович-Данченко.

Сказать, что Раневская волновалась, — ничего не сказать. Она почти благоговейно ступала по суконным дорожкам МХАТа, которыми были устланы фойе и коридоры. Ее пригласили в кабинет. Зашла и растерянно уставилась на Немировича-Данченко, который сидел в глубоком кресле.

Как вы думаете, на что смотрела Раневская? Не угадаете — на бороду директора и художественного руководителя МХАТа, на бороду гениального режиссера! Позже Фаина Раневская всех горячо убеждала, что борода Немировича-Данченко в тот день светилась. Широкая белая борода светилась, как нимб, только не над головой, а под подбородком. Кто знает, может, эта борода и была виновата в том, что случилось дальше.

Немирович-Данченко тепло, очень тепло принял Раневскую, предложил сесть и потом без обиняков предложил ей перейти на работу во МХАТ. Учитывая то, что у каждого человека могут быть свои мнения и желания, что переход во МХАТ может коренным образом изменить судьбу актрисы, он предложил подумать.

Фаина Раневская, еле дыша от волнения, ответила, что и думать ей тут нечего — она, конечно же, с радостью принимает предложение, она хочет играть во МХАТе!

И вот теперь представьте момент: все вроде договорено, уже расстаются. Владимир Иванович, как и положено мужчине в таком случае, встает из-за стола, провожает Раневскую до двери, целует ей руку. В это время она с необыкновенным пиететом произносит:

— Спасибо, спасибо преогромное, Василий Петрович! Я этот день никогда не забуду…

Через день Фаине Раневской позвонили из секретариата Немировича-Данченко и сообщили, что приказ о зачислении в штат МХАТа Раневской Фаины пока отложен. И дали тут же понять, что отложили его так далеко, что, скорее всего, подписан он не будет.

Раневская постаралась все вспомнить… И, к ужасу своему, вспомнила. Вспомнила, как уважаемого и обожаемого ею режиссера, Владимира Ивановича, она у самой двери поблагодарила и назвала Василием Петровичем…

Известный актер и надежный друг Раневской, Качалов, актер МХАТа, незлобно, с сожалением выговаривал ей:

— Ну, я понимаю, ты в тот момент думала обо мне, о том, что скоро вместе со мной в «Вишневом саде» играть будешь. Вот и Василий (имя Качалова — Василий). Но объясни, бога ради, откуда взялся какой-то вульгарный Петрович? У тебя новый роман? И он — Петрович?

Если бы Раневская могла объяснить, что у нее и как! Она лишь грустно улыбалась. О чем она думала в тот момент? Наверное, о том же, когда увидела давно-давно улетающие из рук деньги, подхваченные ветром: «Как грустно, когда они улетают…»

Как грустно, когда улетают мечты…

Фаина Раневская не смогла больше прийти к Немировичу-Данченко — даже если бы она намеревалась просто искренне попросить прощения за нелепейшую свою ошибку, все равно кто-то посторонний мог бы подумать, что она пришла просить о месте.

Фаина Раневская не могла просить себе места во МХАТе. Это место можно было только заслужить. Она, по сути, заслужила. Не сумела воспользоваться из-за своей растерянности — вот и дура. Чего уж тут…

Пазл 2. «Что там делает миссис?..»

Фаина Раневская могла и была такой — рассеянной в определенные моменты до той степени, что последствия ее рассеянности были иногда весьма плачевны. Однажды она ехала в трамвае и везла люстру, только что купленную, дорогую, изящную (для того времени). Раневскую уже узнают в трамвае, ей улыбаются из другого конца вагона, ей машут руками, ей посылают воздушные поцелуи. Она, конечно же, прельщенная вниманием и любовью простых москвичей, улыбается, машет в ответ. Она так и вышла из трамвая — с улыбкой на восторженном лице, держа сумочку в одной руке, а другой все так же посылая воздушные поцелуи в трамвай.

А дорогая люстра уехала дальше. Навсегда.

Но что касается театра и спектаклей, своих ролей, то здесь рассеянности места не было. Помните, если в обыденной жизни Раневская могла заикаться от волнения, то на сцене никто никогда не замечал за ней этого дефекта речи. Она была бесконечно строга и требовательна к себе в театре.

Был только один случай в ее практике, когда из-за нее чуть было не сорвалось представление.

Театр «Моссовет», спектакль «Странная миссис Сэвидж». Фаина Раневская играет в нем саму миссис Сэвидж, главную роль. Все началось как обычно. Идет к завершению сцена, в которой врач разговаривает с детьми миссис Сэвидж, они рассказывают все, что хотят, стараясь убедить доктора в «неправильном» поведении их матери, ее полной неадекватности. Сейчас помощница доктора должна пригласить миссис Сэвидж — Фаину Раневскую… Что она и делает: открывает дверь и приглашает.

Но миссис Сэвидж не заходит. Помощница доктора выходит — все уже пошло не по сценарию.

Ожидание. Доктор волнуется, наконец он говорит детям, что идет посмотреть, что там стряслось, почему не приходит миссис Сэвидж. Он пытается выйти, в дверях сталкивается со своей помощницей, которая заявляет (конечно же, импровизируя), что профессор (какой профессор? откуда профессор?) еще осматривает миссис Сэвидж. У доктора круглеют глаза. Испуганные глаза у его помощницы. В общем, актеры в полной растерянности — Раневской нет за кулисами!

Доктор заявляет детям, чтобы они ожидали, мол, ему самому нужно узнать: почему профессор задерживает миссис Сэвидж. Он уходит и уводит с собой свою помощницу. Некоторые задействованные в сцене актеры (пациенты, гости) мгновенно понимают ситуацию и «предлагают свою помощь» доктору. Сцена практически пустеет…

Ясно, что актеры в панике пытаются найти Фаину Раневскую.

Зрители в недоумении, оно нарастает, это уже растерянность. Раздаются шепотки. Те, кто хорошо знал Раневскую, в ужасе думают о самом плохом: Раневской стало плохо, она упала, потеряла сознание… Потому что ни в каком ином случае она не может не выйти на сцену! Одна, две, три томительные минуты.

…Наконец радостный актер входит на сцену и объявляет, что миссис Сэвидж идет. За ним входит доктор и повторяет эти слова почти торжественно. За доктором — его помощница, и она тоже, не в силах скрыть радость, говорит не своим партнерам, а практически залу, что миссис Сэвидж идет.

Раневская появилась на сцене с глазами, мокрыми от слез. И хотя в данной ситуации заплаканное лицо миссис Сэвидж было как бы даже к месту (ее же дети хотят оставить в психушке), все в зале поняли, что слезы — самые настоящие, и они по иной, неведомой причине.

Но дальше спектакль пошел на каком-то необыкновенном подъеме. Актеры играли с небывалым воодушевлением, сама Раневская играла просто блестяще, действо на сцене то и дело прерывали аплодисменты, куда чаще обычного. В конце спектакля Раневская, которой зрители устроили настоящую овацию, принимала цветы, благодаря зрителей своей слегка смущенной, но счастливой улыбкой. Все обошлось.

Но что же случилось?

Техническая неисправность. Обычная поломка, где-то там проводок переломался-отвалился. Но в своей гримерной Раневская не могла слышать трансляцию спектакля со сцены. Она заволновалась — в чем дело, почему не начинается спектакль, что случилось?

И вдруг трансляция восстанавливается и Фаина Раневская слышит в динамике голос помощника режиссера, который спокойным голосом сообщает ей, что вот сейчас, в это мгновение она должна появиться на сцене!

Фаина Раневская вскочила в ужасе. Ее гримерная — на втором этаже, нужно спуститься по крутой лестнице, два пролета, а еще длинный коридор.

Она бежала что было сил и не могла сама поверить в то, что случилось: она приезжает всегда минимум за два часа до начала спектакля, она готовится к выходу на сцену за час до этого момента — и вот, опоздать на выход! Ей, для которой действо на сцене — превыше всего в такие минуты.

И слезы сами текли из ее глаз — она плакала от своей собственной беспомощности уже что-то изменить.

Заметим, что опоздание выхода актера на сцену не такой уж и редкий случай в театре. Всякое бывало. Но у Фаины Раневской это случилось первый и последний раз.

После этого случая она никогда не ждала в гримерной своего выхода — она была за кулисами от самого начала спектакля.

Пазл 3. «Я извинилась»

Фаина Раневская очень реально оценивала то «искусство», которое в массе своей захлестнуло театры и в особенности кино. Нет, она никогда не обвиняла самих актеров в том, что они играют в них роли преданных коммунистов, яростных агитаторов за светлое будущее и прочих… Для нее главное было — как играют. Однажды, когда ее саму обвинили в том, что, дескать, играла в спектаклях, прославляющих Сталина, она ответила: «Мы все (актеры) были уверены, что им, публике, это нужно. Мы видели их воодушевленные лица, мы видели блеск в глазах. Мы работали. Мы просто работали…»

Но она никогда не скрывала своего мнения о пустых, пропагандистских картинах, спектаклях. Конечно, она не стремилась стать этаким критиком, раздающим свои скороспелые рецензии направо и налево, но если ее спрашивали — она отвечала всегда искренне.

И вот что однажды приключилось.

Еще в тридцатые годы жена одного красного командира, который служил где-то на Дальнем Востоке, вдруг бросила клич: «Девушки — на Дальний Восток!» Скучно ей там одной стало, что ли. Не будем гадать, скорее всего, она исполняла обыкновенное партийное поручение: Дальний Восток в действительности требовал людских ресурсов, а кто ж туда добровольно поедет? Вот и родилось немыслимое по своим масштабам движение, которое уверенно направляла в нужное русло партийная верхушка. Народ двинулся на Дальний Восток — а за ним двинулись и театры: ведь нужно же было как-то развлекать всю ту публику. И сама Фаина Раневская с дрожью в теле вспоминала не одни гастроли Театра Красной Армии на край света…

И вот перед самой войной, в 1939 году, на экран выходит кинокомедия «Девушка с характером». Кратко напомним сюжет картины. Действие происходит опять же на Дальнем Востоке, на какой-то там звероводческой ферме. Юная девушка пытается противостоять руководителю хозяйства, бестолковому, злобному бюрократу, не способному ни на что, развалившему все зверохозяйство, которое в прошлые времена было процветающим. И едет искать правду — конечно же, в Москву. По пути она ловко скручивает вражеского диверсанта, попадает в целый ряд иных ситуаций, с честью из них выходит, в кого-то там влюбляется. Денег на билет у нее, конечно же, не было — ничего, она быстренько устраивается работать в вагон-ресторан поезда. В конце концов попадает в Москву, заходит в один-другой кабинет и уже возвращается на свою звероферму… директором! На всем протяжении фильма героиня говорит о том, как здорово работать у них на Дальнем Востоке, и опять приглашает, зазывает, убеждает. В общем, это была самая бесталанная агитка, которую с песенками и танцами подсунули советскому зрителю с надеждой, что он опять рванет на берега Амура — напряжение на китайской границе было чрезвычайно большим, Стране Советов требовалось срочно укрепить свои тылы перед началом войны с Германией.

Фаина Раневская не была киноманшей. Она была человеком искусства, но далеко не все она считала искусством. А фильмы вроде «Девушки с характером» не могли претендовать на это даже отдаленно. Поэтому в кино Раневская ходила крайне редко, разве что по рекомендациям своих друзей, серьезных людей, которым доверяла и во вкусе которых была уверена. Между тем фильм «Девушка с характером» крутили и крутили беспрестанно на протяжении нескольких лет, делая небольшие перерывы. Судя по всему, от первой добровольно-принудительной волны движения «На Восток!» осталась только пена.

Прошло немало лет. Однажды, немного привлеченная тем, что фильм был комедийный, обещал быть веселым, Фаина Раневская пошла на «Девушку с характером» — в то время, когда у нее, по ее признанию, было прескверное настроение. Думала, развеется, посмеется.

Но за весь фильм она ни разу даже не улыбнулась. Ей было чудовищно горько и противно. Она сейчас не только видела неприкрытую пропаганду, она ведь и понимала прекрасно, насколько эта картинка прекрасной жизни на Дальнем Востоке разится от настоящего быта. Ведь Раневская была там, видела, слышала и чувствовала. Поэтому из кинотеатра она выходила с настроением еще более мерзким, чем заходила.

И тут ее окружили женщины примерно ее же возраста, которые узнали ее. После привычных комплиментов и оханий кто-то из них невинно поинтересовался: нравится ли Фаине Раневской этот фильм? Такой старый фильм, а она на него пришла посмотреть…

Раневская буквальна сорвалась. Все, что накипело у нее в душе за эти полтора часа просмотра, она буквально выплеснула на немного ошарашенных женщин. Она говорила и говорила, разбивая в пух и прах и режиссуру, и постановку, и игру актеров: плоскую, непродуманную, поверхностную. И заодно — всех зрителей, которые восхищаются этой обыкновенной агиткой старого времени…

И тут случилось совершенно неожиданное для Раневской. Слушавшие ее почтенные дамы, вдруг начали… улыбаться. А потом одна из них сказала, легко тронув руку Раневской:

— Фаина Георгиевна! Разве же мы смотрим фильм? Мы молодость свою смотрим…

Раневская замолчала, глубоко пораженная этим признанием. Она извинилась, как могла. Чувство глубокой симпатии к этим женщинам не оставляло ее несколько дней, она все думала и думала о том, что же произошло. И спустя время в какой-то беседе, когда вновь зашел разговор об ответственности актера за его игру в разного рода пустых агитационных лентах и спектаклях, Раневская только улыбалась. Она сейчас была уверена, что пусть по капельке, пусть по чуть-чуть, но настоящее искусство изменяет людей — в том числе и зрителей. Что люди любят фильмы и спектакли не за их идейное содержание, а за игру актеров. «Мы играем не за деньги, мы играем не ради идей, мы играем не для власти. Мы играем для людей. Актеру прощается все, если он — великий актер».

Пазл 4. «Попадья»

Я уже писал о том, какую массу всевозможных вариантов игры предлагала Раневская режиссерам и сценаристам, сколько различных реплик придумывала. Было, и не раз, когда ее приглашали в фильм и предлагали не просто придумать пару реплик для роли, а иной раз и вовсе придумать роль! И объяснение этому было: Раневская своим истовым отношением к игре делала не только одну сцену, а уже весь фильм не просто живым, но убедительным. Она владела тем секретом, который называется правдой искусства, и этот секрет был в ее неиссякаемом желании искать и находить.

Например, в фильме «Мечта» есть сцена, где хозяйка дома (Раневская) уличает свою служанку в краже. При свидетелях она бросается к женщине, выхватывает у нее из-за пазухи пачку ассигнаций и кричит, что вот, смотрите, это мои деньги, она украла их, сломала комод и украла! Это мои деньги!

Сколько раз репетировали этот кусок — все было нормально. Для всех, но не для Раневской. В какой-то раз она после своего обвинения вдруг… нюхает деньги и победно заявляет: «Это мои деньги! Они и сейчас еще пахнут нафталином!»

Этот кадр и вошел в фильм. Потому что он оказался самым убедительным, убедительной оказалась и хозяйка дома, для которой (вот такой, жадноватой) было очень даже естественно понюхать деньги. Вместе с тем Раневская придала образу хозяйки и немного больше человечности: ее героиня, хотя подспудно и уверена в краже домработницы, тем не менее желает убедиться, насколько это возможно, в своем предположении. Лично у нее есть только один способ: она знает, что ее деньги должны пахнуть нафталином, потому что в комоде им пахнет. И она нюхает деньги…

Способность Фаины Раневской привнести в любую сцену фильма или спектакля искренность, реалистичность была мгновенно замечена и оценена режиссерами. Ее не единожды приглашали в фильмы, где для нее и роли-то не было, но ее просили сняться в самом мелком эпизоде, очеловечить его, заставить зрителя поверить, приняв настоящую игру Фаины Георгиевны.

Однажды ее пригласили сняться в микроэпизоде — она должна была просто открыть дверь, встречая кого-то там. Она и распахнула дверь, встречая, как ей казалось, дорогих гостей. Каково же было потом удивление и негодование Раневской, когда она посмотрела отрывок уже вышедшего на экран фильма и увидела, что она открывает дверь и приглашает войти… работников НКВД! Но, перефразируем, из фильма кадра не выбросишь.

В другой раз один из режиссеров (это был Игорь Савченко) пригласил ее «оживить» свой фильм тоже небольшой сценой. По сценарию фильма она должна была сыграть в эпизоде попадью — жену попа. Сам поп, конечно же, был отрицательным героем.

Раневская не особенно удивилась приглашению, спросила лишь: есть ли какие-то идеи относительно этого эпизода? Идей не было. Нужно было просто показать дом попа и попадью в нем. Дом на студии был уже готов: в комнате какая-то простая, но солидная, прочная мебель, были птицы — канарейки в клетке, были даже поросята в закутке. Фаине Георгиевне предложили приехать на студию, а там уже, что называется, по ходу дела что-нибудь и придумается.

Раневская приехала, облачилась в одеяния, решила пока просто пройтись по комнатам, безо всякого оговоренного плана: вот будто она, попадья, входит в свой дом спустя некоторое время. В свое время она видела и встречала немало всякого рода священников и их жен, монашек, многих хорошо знала, но играть — никогда не играла. Режиссер одобрил желание Раневской «привыкнуть к дому», включили свет, камеры…

Фаина Георгиевна позже вспоминала, что, только ступив на порог, она почему-то тут же как будто почувствовала себя женой сельского священника. Ей показалось, что это — ее дом, и канарейки эти — ее, и поросята в углу — ее. И она пошла так, как ходит по своему дому хозяйка. К птичкам подошла — и с ними заговорила, палец в клетку сунула, полюбовалась ими. К поросятам обязательно с приговором: «Ах вы, детушки мои дорогие…»

Ее непосредственность, искренность были настолько заразительно-веселыми, что рабочие съемочной группы еле сдерживали смех — надо было видеть, как радостно захрюкали в ответ на слова Раневской поросята.

Она прошлась, подумала, повернулась к режиссеру, спросила: как?

Отлично, ответил режиссер. Больше ничего не надо.

Раневская предупредила, что на репетициях она всегда держится куда раскованнее, проще, чем на съемках, поэтому ей надо будет постараться, отработать все, чтобы смотрелось все максимально естественно. Она готова приступить к репетициям.

— Да не надо никаких репетиций! — рассмеялся режиссер. — Мы уже все сняли. Прекрасный эпизод! Именно его не хватало фильму.

Это и в самом деле было так — все, что было снято в один-единственный проход безо всякой репетиции, и вошло в фильм. Случай в кино действительно уникальный, чрезвычайно редкий…

Пазл 5. В больнице

В одно лето, перед самым закрытием сезона, на одном из спектаклей Фаину Раневскую, что называется, продуло — в театре из-за жары устроили небольшой сквозняк. И когда все партнеры отправились в отпуска, Фаина Георгиевна была вынуждена лечь в больницу.

Ее, уже как народную, положили в известную «кремлевку».

Раневская не отличалась желанием видеть у себя дома гостей — к ней приходили чаще только те, которых она искренне была рада видеть. Но в больнице она бесконечна рада была каждому посещению любого.

Легла она с болью в плече и шее и с простудой. Но тут врачи, коих в «кремлевке» было великое множество, так обследовали Раневскую, что нашли у нее еще массу самых различных заболеваний. Вся тумбочка Раневской была уставлена разными микстурами и таблетками, которые ей предписали принимать по расписанию.

Лечащий врач Раневской, женщина невысокого роста, невыразительная, бледная личность, встретила актрису с радостью:

— Как я рада, что вы у нас лежите! Так приятно увидеть вас в жизни!

— Спасибо большое, — ответила Раневская и продолжила: — Очень надеюсь, что в жизни меня еще увидят и после вашей больницы.

Врачиха тут же принялась делать Раневской кардиограмму и потом заключила: больное сердце.

— Но оно у меня не болит, — удивилась Раневская.

— А я вам говорю — должно болеть, раз больное, — настаивала врачиха.

Так ничего друг другу и не доказали. Но когда лечащая врач ушла, Раневская стала с опаской прислушиваться к своему сердцу, и оно, как она рассказывала, вроде и в самом деле заболело.

Своих посетителей Фаина Георгиевна встречала не просто как дорогих гостей, но и как своих зрителей. Да вот так получалось, что они приходили на мини-спектакли. Раневская не давала своим гостям говорить о своей болезни, затрагивать эту тему вообще. Она рассказывала о всяких забавных и простых случаях, которые происходили в больнице, артистически изображая при этом каждого участника сцены, прибавляла в эпизоды едкую сатиру или добродушный юмор. Своего лечащего врача она изображала такой удивительно-образованной, чуткой, доброй и милой женщиной, прекрасно эрудированной, что когда подруги Раневской увидели эту врачиху своими глазами, не могли поверить, что именно о ней рассказывала Раневская: невзрачная, маленькая женщина…

У этой врачихи Раневская выпросила немало разных лекарств. Она делала вид, что одни принимает, другие будет принимать дома, но на самом деле все аккуратно складывала.

Когда ее выписали, она, хотя и чувствовала себя здоровой, была глубоко уставшей. Все лекарства, которые ей передавала лечащий врач, она тут же попросила отвезти Елене Сергеевне Булгаковой, своей подруге, жене Михаила Булгакова.

Как она сама впоследствии признавалась, эти лекарства хоть самую малость оправдывали ее нахождение в «кремлевке».

«Я выписалась из больницы, где мне было очень тяжело, потому что чувствую себя неловко среди „избранных“ и считаю величайшей подлостью эти больницы»…

Пазл 6. Несыгранная роль

Сергей Эйзенштейн очень тщательно, придирчиво даже подходил к выбору актеров на роли в своих фильмах. И не только к главным — ко всем вообще. Даже к массовке были у него свои требования: он хотел видеть не просто людей, но характеры, готовые образы. Поэтому подбор актеров для съемок фильма «Иван Грозный» был для режиссера одним из самых ответственных моментов, временем раздумий и истерзанных нервов. Ведь выбрать актера на роль еще далеко не значило, что он будет сниматься: предварительно все актеры должны были пройти утверждение в госкомитете. А там следили строго…

На роль тетки Ивана Грозного, женщины сильной, волевой, играющей немалую роль в фильме, Эйзенштейн сразу же пригласил Фаину Раневскую. Именно такой она ему и виделась: умной, острой на слово, сильной. Уже проведя первую встречу с Раневской, режиссер понял, что не ошибся: Раневская не только подходила как актриса, она прекрасно разбиралась в истории того времени, она, что называется, чувствовала эпоху.

Но Раневскую не утвердили. Сколько раз ни обращался Эйзенштейн в госкомитет, сколько ни спорил с Большаковым, тот был непреклонен — в фильме будут крупные планы, без них не обойтись, а в таком фильме семитские черты Раневской просто недопустимы! Отснятые пробы только подлили масла в огонь: Большаков и слушать не хотел о Раневской в роли тетки русского царя.

Эйзенштейн сдался. На роль тетки Ивана Грозного была приглашена Серафима Бирман, кстати, молдаванка по национальности.

Начались съемки. И Эйзенштейн вскоре понял, что такая тетка царя ему не нужна. У Бирман никак не получалось создать тот образ, который был нужен Эйзенштейну. Сколько ни бился он с актрисой, она оставалась в фильме не теткой — своенравной, умной, сведущей, а тетушкой — недалекой, приземленной. Как сама потом признавалась Бирман, играя свою роль, вживаясь в образ, она чувствовала себя такой женщиной, у которой есть погреб, где стоит бочка с кислой капустой, кадка с огурцами, рыжики соленые в кадушках… Эйзенштейн уговаривал, ругался, требовал от Бирман избавиться от этой ненужной хозяйственности в голове актрисы, но…

В конце концов он не выдержал. Уже было отснято немало дублей с теткой, но он решается на рискованный шаг. И Фаина Раневская получает срочную телеграмму: «Прошу срочно вылететь для съемок в Грозном».

На что рассчитывал режиссер? Думается, он был настолько уверен в мастерстве Фаины Раневской, что, посмотрев готовый фильм, Сталин (а он был, по сути, главным заказчиком, сценарий фильма утверждался лично им) одобрил бы игру Раневской, и госкомитет во главе с Большаковым кусал бы локти.

Эйзенштейн ожидал в Грозном Раневскую…

Фаина Георгиевна получила телеграмму.

Хотела ли она сниматься в этом фильме? Безусловно. Но…

В это время, вот именно в это время заболела Павла Леонтьевна Вульф, ее друг и учитель. Раневская не смогла бы ни при каких обстоятельствах оставить этого самого близкого ей человека в такой момент. И она не поехала в Грозный. И ничего не ответила Эйзенштейну. Осталась в квартире вместе с больной своей подругой.

Ничего она не сказала и Павле Вульф. Только спустя много времени Павла Леонтьевна узнала о телеграмме Эйзенштейна.

У Раневской в ее архиве остались фотографии с проб на роль тетки Ивана Грозного. Она никому их практически не показывала — это было больно для нее. Она любила Эйзенштейна, но она любила и Павлу Вульф. И пожертвовать одной любовью во имя другой она не смогла.

Как истинно любящая.

Пазл 7. «Madame Собакевич»

Почти 70 лет радио в доме каждого советского человека было обязательным атрибутом. Хотел ты этого или не хотел — радио проводилось и абонентская плата платилась. Для Фаины Раневской радио было источником смеха, сарказма, раздражения…

Эта актриса не терпела искусственности ни в чем. Ее могли забавлять пафосные, шаблонные слова в рецензиях на спектакли, но только забавлять, ведь за этой строчкой стоял конкретный недоученный журналист. Это можно было простить и понять. А вот радио… Ведущие программ каждое утро начинали сыпать такими фразами, что Раневская специально записывала их в отдельный альбом с пометкой «Радиомаразмы». Напыщенность, искусственность, незнание смысла слов и их применение не к месту и времени, создание сложных для понимания фраз там, где можно было бы обойтись простым языком — и все это из уст ведущих, масса такого — в названиях программ. И это — государственное радиовещание!

Свое отношение к этой безграмотной словесной беллетристике Раневская не один раз высказывала своему другу, журналисту Глебу Скороходову. И он, заглянув в список собранных Раневской «шедевров», подсобрав еще и от себя массу услышанных красивостей, написал однажды в «Крокодиле» острую сатирическую статью на эту тему. Раневская в это время находилась вне Москвы, ей прислали журнал со статьей. Она прочла, долго смеялась, довольная, а потом написала Скороходову ответ. Выдержки из этого письма нужно привести дословно. Оно заслуживает того.

«Статья Ваша снисходительна. Вы об этом безобразии, которое претендует на остроумие, пишете мягко и деликатно (очевидно, иначе нельзя). С этими „добрыми утрами“ надо бороться, как с клопами, тут нужен дуст. Умиляющуюся девицу и авторов надо бить по черепу тяжелым утюгом, но это недозволенный прием, к великому моему огорчению. Все эти радиобарышни, которые смеются счастливым детским смехом, порождают миллионы идиотов, а это уже народное бедствие. В общем, всех создателей „Веселых спутников“ — под суд! „С добрым утром“ — туда же, „В субботу вечером“ — коленом под зад! „Хорошее настроение“ — на лесозаготовки, где они бы встретились (бы!) с руководством Театра им. Моссовета и его главарем — маразмистом-затейником Завадским.

Мне уже давно хочется загримироваться пуделем, лечь под кровать и хватать за икры всех знакомых.

Обнимаю. Ваша madame Собакевич, бывшая Раневская».

Пазл 8. Взгляд матери

Не очень часто, но Раневская отдыхала в санаториях. Она не особенно любила там бывать — далеко не всегда попадались соседи, с которыми бы можно было проводить время себе в удовольствие.

Было лето, Фаина Георгиевна отдыхала в Санатории имени Герцена. Так получилось, что, по ее выражению, не было ни одной живой души, с которой можно было бы поговорить. Раневская долго гуляла по дивному сосновому бору, который в то время был не тронут, просто дышала всей грудью, радуясь этому времени беззаботности.

Но так она была устроена — долго тянуться ее безделье не могло. Душа жаждала действия. И вскоре внимание Раневской привлекла тощая сука с огромным отвислым животом, которая робко бродила вокруг санатория в поисках съестного, иногда крадучись подбиралась к кухне.

Надо ли говорить, что уже на следующий день Раневская отправилась на прогулку с косточками, хлебом и выпрошенной у поваров вчерашней котлетой. Они подружились — беременная собака и народная актриса. Доверие у суки Фаина Георгиевна завоевала сразу же: собаки очень тонко чувствуют искренность людей. Сука стала заходить на территорию санатория, вела себя очень скромно, не лаяла напрасно, ночевать устраивалась под окнами комнаты Раневской.

Раневская, реально оценив положение собаки, которая должна была вот-вот ощениться, бросилась хлопотать. Она нашла рабочего, упросила его (не за бесплатно, конечно) сделать для собаки хоть какое-то подобие будки. Потом оправилась в военный городок поблизости — в магазин. Там купила махровую добротную простыню и ею устлала жилище для собаки. Что ж, сука приняла подарки от своей попечительницы и через день в своем новом жилище разродилась щенками.

Раневская вся была исполнена нежности и заботы. Она приносила щенкам и их матери молоко, сама же практически ничего не ела за обедом того, что могла бы съесть сука, — несла ей.

Щенки вскоре открыли глаза, но тут Раневская заметила, что они очень беспокойные, постоянно чешутся, как и их мать. Блохи…

Выпросила у нянечки специальное, жутко вонючее дегтярное мыло. Заплатила ей, и они вместе вымыли щенков и саму суку, которая терпеливо сносила эту процедуру. При этом Раневская волновалась больше всех, вместе взятых, и нянечки, и суки со щенками: она очень переживала, что мыло может попасть в глаза щенкам.

Не попало. После купания семейство чувствовало себя просто великолепно. Щенки были веселы, мама их — сыта. Каждое утро Фаина Раневская начинала с того, что приходила проведать эту семейку.

В одно утро она не увидела ни щенят, ни собаки. Впрочем, собака вскоре подошла к ней. Прилегла и положила голову на лапы.

Раневская все поняла, бросилась выяснять: кто? Кто забрал щенков?

Вскоре ей стало известно, что щенков забрал и утопил в Москве-реке один из работников санатория, хмурый и нелюдимый дядька. Но сделал он это лично по приказу директора санатория.

Фаина Георгиевна прорвалась в кабинет директора. То, с какой решительностью на лице и ненавистью в глазах она это сделала, заставило директора встать из-за своего стола и попятиться в угол.

— Изувер! — выкрикнула ему Раневская в лицо и ушла.

Может быть, нам это слово не покажется очень страшным, отражающим всю сущность поступка. Но в то время «изувер» практически всегда звучал с прилагательным «фашистский»…

Потом Раневская видела, как бедная сука бегала в поисках своих щенят по санаторию, как обнюхивала все уголки, заглядывала в лица людей. Потом она, поникшая, подошла к Раневской…

— Подошла ко мне и долго молча стояла. Ее взгляд матери, оставшейся без детей, я не могла выдержать, — рассказывала Раневская.

Пазл 9. Смешное

Умение увидеть смешное — это во многом особый дар, которым обладают далеко не все. Раневская видела это смешное и могла потом показать его, пусть немного гиперболизировано, пусть чуть более выпукло, но показать так, чтобы увидел каждый. В этом, в сущности, и состоит талант комедийного актера — сделать смешное доступным для понимания любым и каждым.

Как вспоминала сама Фаина Георгиевна, первый раз истинно смешную картину она увидела и сама поняла, что это — смешно, еще в пятилетнем возрасте.

Ее няня часто водила гулять девочку в городской сад. И вот однажды маленькая Фаина стала свидетелем такой сцены.

К воротам городского сада подъехал экипаж. Как было видно — экипаж знатный, весь блестит и сверкает. Из него первым выходит в щегольской форме такой же блестящей, как и весь экипаж, военный. Он картинно подает руку — выходит женщина, так же картинно, галантно кивком головы благодарит мужчину. Потом военный помогает сойти маленькой девочке. Все с той же картинностью военный подает деньги извозчику, небрежно добавляет на чай.

Казалось бы, все нормально, все как полагается. Но маленькая Фаина была единственным свидетелем этого действа! Никого рядом не было, был пуст и городской сад. И именно это показалось Раневской тогда смешным — вся притворность, вся показная галантность этой пары с ребенком была явно рассчитана на публику, а публики-то и нет!

С этого дня буквально маленькая девочка уже постоянно искала это смешное вокруг себя, радовалась, когда находила, а потом показывала или рассказывала в лицах об этом дома. Комичного и на самом деле вокруг маленькой девочки хватало. Ее не тронутая взрослым практицизмом отношений душа воспринимала все существующие условности общения через призму комичного, и сами взрослые, видя себя со стороны, потом смеялись над маленькими спектаклями Фаины.

Нелепость многих ситуаций приводит взрослых, особенно непосредственных участников, в уныние и расстройство. Раневская же видела в этом комичное, то, над чем можно весело и беззлобно посмеяться.

«То, над чем вы смеетесь, не может быть уже страшным», — говорила Раневская.

Пазл 10. С глаз долой…

Об отношении Фаины Георгиевны со своей прислугой, а правильнее будет сказать, — с экономками, вы уже вскользь читали. Действительно, эти отношения у многих, чуть более практичных знакомых Раневской вызывали, самое малое, недоумение.

Обычно хитрые экономки, чтобы больше украсть, всегда записывали все расходы. Да, вот такой искусный ход, который как раз убеждал Раневскую в непогрешимости. В конце месяца экономка вручала Фаине Георгиевне полный отчет. Раневская даже пыталась иногда анализировать эти расходы…

Например, вот первый месяц года. За этот год съедено лично ею мяса ни много ни мало — пять килограммов. В один день Раневская видит неожиданный расход: ветчина, один килограмм. За вечер! «Должно быть, я это съела в память о Ленине», — раздумчиво предполагает она. Но на следующий день опять в расходах помечено еще килограмм ветчины. Наверное, были гости, решает Раневская.

Дальнейшие попытки разобраться с тем, куда и на что уходили килограммы лука, хлеба и сдобы, куда улетели аж три курицы и кто помогал съесть два десятка яиц, приводили Раневскую в полное расстройство. Она еще пыталась пересмотреть несколько бумажек, складывать в уме суммы, вычитать… Потом брала всю пачку исписанных листков и почти торжественно опускала в мусоропровод.

— С одной причиной плохого настроения расправились, — заявляла удовлетворенно и очень искренне Раневская, а потом задумчиво добавляла: — Но что делать с деньгами, ума не приложу. Ненавижу их, хотя точно знаю: страшны не деньги, а безденежье.

Пазл 11. Пародия

Так, как Фаина Раневская любила поэзию, она любила и пародию. Качественную, которая сама суть творчество. С ее талантом видеть и не бояться высказать свою оценку, чаще всего — чрезвычайно точную, острую, вызывающую здоровый смех, она сама была ярким пародистом. И это проявлялось не только в ее игре на сцене. Сохранилось несколько набросков пародийных писем, которые Фаина Георгиевна писала, чтобы почитать в кругу своих близких людей.

То, во что превращалось «самое лучшее в мире государство», было не чем иным, как бюрократическим государством, в котором царствовал бюрократический стиль мышления, письма и обращения. И это стало поводом создания Раневской острых сатирических писем. Именно так называемые деловые письма были у Раневской первой мишенью.

Например, письмо народного артиста к директору магазина у нее звучало так:

«Многоуважаемый Глеб Анатольевич! Не откажите в любезности отпустить 2 кил. воблы на предмет угощения некоторых граждан, причастных к искусству. Готовый к услугам Борис Андреев, народный артист СССР»…

Подобные письма-пародии Раневская составляла в самые разные инстанции. Эти письма, как правило, с одной стороны, высмеивали невысокий интеллектуальный и культурный уровень писавшего, с другой стороны — адресата письма, как побудившего человека на это письмо. Например, в «Огоньке», тогда чрезвычайно популярном журнале, работала очеркист Татьяна Тэсс. Писала она на самые разные темы, в основном на бытовые, выуживая на страницы те моменты из жизни, которые смогли бы пронять сентиментального читателя-обывателя. В общем, статьи на темы морали, которые, по задумке автора и редактора, должны иметь большой воспитательный эффект, что называется «разоблачать, искоренять и вести в светлое будущее».

И вот Фаина Раневская написала целый цикл пародийных писем якобы к этому автору. Она придумала себе и имя человека, писавшего письма, — некто Афанасий Кафинкин.

Следует вот на что обратить внимание. Этот самый Кафинкин пишет, старается… С одной стороны, мы видим типичного обывателя, перед нами раскрывается его скудный внутренний мир, который состоит целиком из лозунгов, правил и призывов. С другой стороны, тот обыватель жаждет «жареного», скандального, разоблачений и наказаний. Это почти идеально отражало то господствующее мировоззрение советского обывателя: видеть, как где-то кому-то плохо, и радоваться, что это «плохо» не со мной…

Но это еще не все. Этот Кафинкин старается писать, в общем-то, похоже на самого очеркиста, использовать те же самые обороты, приемы, чтобы стать ближе с предметом своего восхищения. Таким образом, Фаина Раневская пародировала уже самого автора очерков, которая не только эксплуатировала не самые здоровые человеческие чувства, не только тщилась выступить в роли апостола нового коммунистического учения и большевистской морали, но еще при этом безбожно эксплуатировала из очерка в очерк набившие оскомину штампы. Ее выводы из всех историй можно было угадать с первых строчек, ее истории были не просто наивны, а элементарно слабы, мораль, что называется, притягивалась за уши.

Судите сами, вот перед вами одно из таких писем. Уверен, вы улыбнетесь — юмор и сарказм Фаины Георгиевны здесь раскрываются во всем богатстве.

«Здравствуйте, всенародная Татьяна Тэсс!

Как я находясь в больнице на излечении, то читаю газеты. Пишет Ваш поклонник Вашего писания на пользу людей. Хоть я и не научный работник, но в прошлом интеллигент, грубо говоря, бухгалтер.

Ваши сочинения из жизни людей на почве разных фактов вызывают переживания. Другой раз можно заплакать, когда Вы описываете разные случаи на почве склоки и благородных поступков гражданского населения.

И еще меня привлекает Ваше женское начало, так как женщина средней упитанности — это мой идеал грез. На почве Вас (видел Вашу фотографию в „Огоньке“) имел много сновидений, связанных с Вашим участием, где Вы появлялись в разных позах Вашего зовущего телосложения.

Разрешите Вас навестить на праздник Октября. Не обману доверия. Имею возможность принести торт „Сюрприз“ и другие достижения кондитерских изделий.

Много я переживал, когда читали вслух Ваши сочинения на страницах печати. Переживали коллективно. Некоторые больные скончались вскорости на почве халтуры медицинских работников, которые перепутывали лекарства и не подносили утку. Продолжайте, Татьяна Тэсс, радовать советских людей Вашими описаниями наших достижений!

Преданный Вам

пенсионер местного значения

Афанасий Кафинкин.

P. S. С некоторых пор меня мучает один животрепещущий вопрос: почему раньше люди происходили от обезьян, а теперь нет? Какое имеется для этого научное обоснование? Отвечайте немедленно. Голова лопается от мыслей.

Обратный адрес: поселок Малые Херы, до востребования».

Пазл 12. В цирке

Фаина Раневская любила цирк. Да, очень любила. Вряд ли здесь есть чему удивляться: она прекрасно видела, что значит быть цирковым артистом, сколько самого обыкновенного пота проливают артисты на репетициях. Что касается клоунов, то Раневская обожала Юрия Никулина. И он ею восхищался и очень любил.

По сути, работа клоуна сродни работе актера на сцене. И может быть, даже чуточку сложнее. Ведь в театр идут люди, скажем так, духовно и интеллектуально подготовленные к зрелищу спектакля, к восприятию игры актера. А в цирке публика не просто разная, она очень разная, бесконечно разная как по возрасту, так и по всем иным социальным признакам. В цирк идут степенные хозяева семейств со своими детьми, нервные домохозяйки, мелкие чиновники, старательные советские госслужащие, педагоги, машинисты, врачи, дворники, официанты… И клоун должен быть понятен всем, близок всем и рассмешить всех. Клоун должен вызвать самые светлые, позитивные чувства. И в этом — суть его таланта, его настоящего творчества.

Юрий Никулин был, несомненно, гениальным клоуном. Он одним из первых вышел на сцену без привычного клоунского грима, он буквально совершил революцию в среде клоунов. У него не было «боевого раскраса», он не надевал приставной нос. Но когда он выходил, только выходил на сцену — зрители уже начинали смеяться.

Фаина Раневская, сама будучи талантливой актрисой, не могла не видеть и не почитать артистический талант, в каком бы виде он ни проявлялся. И поэтому ее восхищение Юрием Никулиным было искренним и теплым.

С таким же восхищением относилась Раневская и к фокуснику Игорю Кио, слава которого в то время гремела по всему Советскому Союзу и даже за его пределами. Очень часто Игорь Кио брал к себе в ассистенты именно клоунов, он очень любил работать вместе с Никулиным и его напарником Шуйдиным. И тогда воедино смешивалось смешное и удивительное на арене цирка — это было феерично, весело и по-настоящему празднично-волшебно.

Например, один из номеров Игоря Кио был таким: в большой сундук залезал Юрий Никулин, причем все это было со смешной подозрительностью Никулина, его тщательным осмотром сундука и прочим валянием дурака — уже это вызывало смех публики. Никулин все же залезал в этот сундук, сундук поднимался к самому куполу цирка… И разваливался на части!

Зрители в ужасе ахали, но из сундука ничего не выпадало! Игорь Кио направлялся искать Никулина — второй клоун вытаскивал огромный нож и требовал вернуть друга. Никулин находился. Вдруг прожектор освещал его, сидящего где-то среди зрителей и за обе щеки уплетающего булку с сосиской и запивающего все это лимонадом.

Раневская очень любила ходить на выступления Кио и Никулина. Они узнавали ее среди зрителей, приветствовали, но при этом никогда не выбирали ее в качестве «случайной жертвы».

Однажды Раневская пошла на цирковое представление и купила розы — она собиралась вручить их Юрию Никулину.

Когда представление закончилось, лично сам директор проводил Раневскую за кулисы каким-то особым путем (наверное, для разных посетителей были разные проходы за кулисы).

Раневская шла, успевая за директором, как вдруг он остановился, ступил в сторону, а перед Раневской раздались аплодисменты! Артисты цирка, уже разгримированные, стояли и аплодировали. А девушка-гимнастка вручила Раневской букет цветов.

Фаина Георгиевна растерялась. Она никак не ожидала такого приема и сунула девушке розы: «Это я вам должна дарить цветы за такое представление».

Но ее никто не слушал. Разве что директор сказал девушке отдать розы Никулину — он знал, что Раневская собиралась их вручить именно ему. А сам Никулин вместе с Кио уже принесли бутылку шампанского, быстро открыли и Никулин предложил тост: за Раневскую.

Тут Фаина Георгиевна почти опешила: как за нее? Почему за нее, если она пришла в цирк, она смотрела только что на работу артистов, она восхищена их талантами…

— А мы будем пить за Ваш талант, за Вашу искреннюю любовь к цирку! — не собирались отступать мужчины.

И Раневская подчинилась, потребовав, правда, права на другой тост. И она второй раз выпила за них, за цирковое искусство. Встреча затянулась, им, людям, истово верящим в магию сцены, было о чем поговорить. Но говорили только о смешном и добром. Конечно же, Никулин, знающий бессчетное количество анекдотов, выискал из своей памяти и «специальные», на тему театра и цирка:

«Разгневанный отец отчитывает дочку:

— Замуж за артиста?! И думать не смей! Никогда такому не бывать!

И все же уступил мольбам дочери, решил сходить с ней в театр — посмотреть, кого она выбрала.

После спектакля сказал дочери:

— За этого можешь выходить. Он вовсе не артист!»

И еще — о цирке:

«Подготовлен уникальный аттракцион — „Дрессированные черепахи“. Этих черепах купили за валюту и доставили с острова Гаити. В номере черепахи под звуки марша ползут два круга по арене, а потом все становятся на задние лапы и кивают головами в такт музыке. Но этот номер никак не могут отрепетировать до конца: не выдерживает оркестр — черепахи проползают один круг за пять часов».

Этот пазл не будет выглядеть законченным без одной небольшой ремарки. Как бы ни были дружны Раневская, Кио и Никулин, Фаина Георгиевна никогда не спрашивала о секретах фокусов. Разве не была она любопытна? Была. Разве же не рассказали бы ей, разве же стали прятать от такого друга свои хитрости Кио и Никулин? Не стали бы.

Вот поэтому и не спрашивала Раневская. Она не просто для себя хотела сохранить удивление от волшебства, она берегла чужое искусство от посторонних глаз. Пусть даже те посторонние глаза — глаза друга. В искусстве должна быть тайна. В любом и каждом.

Пазл 13. Секрет фирмы

Однажды на улице Москвы Фаину Георгиевну встретил знакомый. Они не виделись несколько лет.

— Фаина Георгиевна! — воскликнул он. — Как же вы чудесно выглядите!

— Я симулирую здоровье, — ответила она.

— Да что вы! — настаивал на своем знакомый. — У вас такой чудный цвет лица! Какой румянец на щеках!

На что Раневская ответила как настоящий заговорщик:

— Бросьте, какой же это румянец? Скажу по секрету: это чудеса науки и техники — румянец из Парижа.

Пазл 14. Об отношениях

Отношения Фаины Раневской с Глебом Скороходовым, журналистом, неожиданно искренние, теплые, были загадкой для окружающих. Все знали при этом, что никакой иной связи, кроме дружеской, между Раневской и Скороходовым не было. Когда ее спрашивали, что же связывает ее с Глебом, она отвечала:

— Я его усыновила, а он меня уматерил.

Пазл 15. Рецензия из народа

Вечер, у Раневской не было спектакля, она прогуливалась со своим знакомым по улицам города. Проходили мимо театра, а здесь как раз закончился спектакль, публика выходила. Одна пара впереди Раневской и ее спутника: сердитый мужчина, большой, грузный и маленькая женщина. Мужчина возбужден, рассержен. Женщина уныло опустила голову.

И вдруг в вечерней тишине слышится бас мужчины:

— А все ты, блядь: «Пойдем в театр, пойдем в театр!»

В ответ ему — тишина.

— Вот лучшая рецензия! — воскликнула приглушенно, обращаясь к своему спутнику, Раневская.

Пазл 16. О счастье

Однажды разговор зашел о современных, уже советских писателях, об их новых книгах. О чем были те книги? Да о том же, о чем и спектакли: как все в жизни меняется, и, конечно, в лучшую сторону, стоит только хорошему председателю райкома, горкома, обкома наложить свою резолюцию. Когда об этой литературе и авторах спросили мнение Фаины Раневской, она задумалась и ответила:

— Знаете, как-то раз в Петербурге я видела одну толстую бабу. Она торговала «счастьем». Бумажным счастьем. В клетке рядом с ней сидел попугай, около клетки лежало несколько листочков с написанной разной чушью. Мне наши сегодняшние писатели напоминают эту торговку счастьем, которая кричала, зазывая прохожих: «На любой интересующий вопрос моя попка вам быстро дает желаемый ответ».

Пазл 17. Разнообразие

Вечер, осень, ранняя, но уже достаточно свежо на улице. Фаина Раневская со своим знакомым, который зашел к ней, собираются в цирк — решили просто отдохнуть. Раневская привычным жестом надевает шляпку, просит своего спутника:

— Будьте так добры, подайте, пожалуйста, даме труакар.

Ее знакомый растерянно оглядывает комнату, видит только одно, самое обычное демисезонное пальто на вешалке. О чем и говорит Фаине Георгиевне.

— Ох, молодой человек! Это вчера было простое пальто, в котором я ходила в магазин, сегодня мы идем в цирк — и это труакар. А завтра… завтра это будет манто. Обожаю разнообразие!

Пазл 18. Связи

Тогда было лето, очень жаркое. Да еще воскресенье. И тем не менее дирекция театра выбрала именно этот июньский день, чтобы показать 150-й спектакль «Странная миссис Сэвидж». Как тут было собрать зрителей, если еще в пятницу с вечера и субботним утром вся Москва, казалось, устремилась в едином порыве за город: к воде, в леса, на дачи…

Но юбилейный спектакль состоялся. И билетов на него не было за несколько дней до выбранной дирекцией даты. На этот спектакль шли те, кто истинно любил Фаину Раневскую — самые преданные почитатели ее таланта. Таковых за время показа театром спектакля «Странная миссис Сэвидж» оказалось очень и очень много.

Для каждого актера очень важно иметь именно вот такого зрителя — своего. Он не предаст, не обманет, он простит ошибку, но не простит халтуры. Он — настоящий друг, которого нельзя обмануть. С первых минут спектакля с ним у актера устанавливается некая незримая связь. И вот уже этот зритель живет чувствами героя на сцене, он видит его глазами, слышит его ушами. Он — как самое отзывчивое эхо актера, он отзывается на реплику, взгляд, вздох, движение бровей. Этот зритель замечает самую малую разницу меж тем, как сыграла актриса в прошлом спектакле вот этот маленький кусочек и как она сыграла его сейчас.

И этот зритель реагирует, реагирует как своим движением в кресле, то устремляясь вперед, то откидываясь в изнеможении назад, то вздыхая, то пряча в себе всхлипы, то взрываясь аплодисментами или искренним смехом. Настоящий актер чувствует такую связь, он крайне дорожит ею, он ни за что не хочет обмануть своего зрителя, зрителя друга.

Вот так рассказывала о своем 150-м спектакле Фаина Раневская в кругу своих самых близких друзей, когда они собрались за столом отметить это великое для всех актеров театра событие.

Она говорила об этой связи актера и зрителя — связи, которая основывается на любви и доверии, на истинном уважении актером зрителей и зрителями — актера. Раневская рассказывала о том, как легко и как одновременно сложно играть, имея такую связь. Легко — ты чувствуешь всю свою игру, будто играешь перед зеркалом, отражающим твою душу.

А сложность… Сложность в том, чтобы не переступить невидимую грань, название которой даже трудно найти. Так вот, говорила Раневская, если ты любишь зрителя — люби его. Но никогда не стремись понравиться ему. Никогда! Как только актер начинает делать хоть что-то, чтобы угодить, понравиться зрителю, он пропал как актер. Он не станет актером, который ведет за собой, — он будет идти за.

Фаина Раневская никогда не стремилась понравиться публике. Ее любовь к своему зрителю состояла в том, чтобы раскрыть на сцене и показать образ, который она создавала, максимально полно, глубоко, красиво…

Она никогда не заискивала перед зрителем, не искала ходов, чтобы вызвать смех ради смеха, никогда не переделывала реплики лишь для того, чтобы рассмешить. Нет, она старалась не рассмешить, а создать максимально смешной образ, если уж о смехе шла речь. Она стремилась не вызвать слезы жалости, она играла женщину, которая вызывала искреннюю жалость.

И зритель уважал ее за это. И почитал. И дарил цветы.

После 150-го спектакля «Странная миссис Сэвидж» все подоконники, все столы и стулья в квартире Фаины Раневской были заставлены букетами цветов. Они стояли в вазах, в больших и малых банках, даже в ведрах…

Пазл 19. Первая роль со словами

Как вы уже знаете, после Малаховского театра, где Фаина Раневская играла, но без единой реплики, она была взята в труппу мадам Лавровской — и труппа направилась в Керчь. Репетиции шли прямо в доме мадам, которая была и режиссером, и актером одновременно. Раневская получила свою первую роль — она должна была играть учительницу мальчика в богатом доме.

Что можно сказать о том театре мадам? Пожалуй, вам все скажет один факт: Раневская получила роль, ей дали читать пьесу — а до начала спектакля оставалось каких-то три часа. Игра без репетиций! Юная тогда Раневская бросилась учить свои реплики, быстро пробежав глазами всю пьесу, но очень мало что запомнив. В то время, когда она готовилась, к ней подошел уже опытный в этой труппе актер, игравший трагические роли. Трагик познакомился с новой актрисой и сказал ей, что только провинциалы учат роли новых спектаклей. А настоящие артисты, которые к тому же имеют такие шикарные ноги, как у нее, всегда играют под суфлера, запоминая роль на третьем-четвертом спектакле. Юная Фаина хочет быть провинциалкой? Если нет, тогда перед спектаклем можно съездить и посмотреть удивительный город Керчь.

И Раневская поехала с трагиком смотреть город.

Вернулись они в театр за полчаса до начала. Раневская успела переодеться — надела свое лучшее, что у нее было, зеленое платье, которое было ей очень к лицу.

Ее выход. Она вышла — и замерла. В голове было пусто. Суфлер что-то тихо шипел из своей будки, но Раневская никак не могла его слышать.

Раневская просто поздоровалась со всеми актерами.

Суфлер повысил голос.

Раневская все равно ничего не слышала. Она стала обходить актеров на сцене одного за другим и здороваться с каждым за руку. Когда она приблизилась к мадам Лавровской, та попыталась вернуть растерянную девушку на сцену и спросила, не хочет ли новая учительница увидеть своего ученика? Суфлер тем временем почти кричал во весь голос реплику Раневской. А она сама чувствовала перед собой пропасть, в которую вот-вот упадет. И уже падает.

Попытка мадам Лавровской спасти юную актрису была зряшной: Раневская настойчиво протягивала руку мадам — поздороваться. Когда мадам подала руку, Раневская пожала ее и… ушла за кулисы.

Она слышала, как актеры спасали ситуацию: поделили ее реплики между собой.

Сама Раневская пришла в уборную и плакала там. Плакала, когда уже закончился спектакль. Плакала, когда мадам пришла к ней и сказала перестать реветь — все будет нормально.

К чести мадам, она не выгнала Раневскую тут же, дала ей вторую попытку. Но играть Раневская уже должна была не женщину, а мужчину, студента в какой-то страшно слезливой мелодраме. И эта роль у нее получилась очень даже неплохо, что оценили актеры и сама мадам.

Но зрителей в театре было с каждым разом все меньше и меньше. После успешного выступления Раневской в роли студента мадам объявила о роспуске театра: «форс-мажор». Тот самый трагик, наверняка имея какие-то виды на Фаину, не оставил ее одну — он взял ее с собой в Феодосию, где они вдвоем поступили в местный театр. К слову, тот в самом ближайшем времени также попал под «форс-мажор»…

Пазл 20. «Над седой равниной моря…»

Это было в начале 30-х годов минувшего столетия. Фаина Раневская тогда еще юной девушкой вернулась в Москву из Средней Азии. Она только поступила в Камерный театр. Было и холодно, и голодно.

Из бывшего демисезонного пальто Павлы Вульф сшили пальто для Раневской. Из одежды была ее юбка и блузка. Как сама шутила после Раневская: «У меня были полупальто и полублузка».

Жалованье в театре было ниже, чем зарплата уборщицы. Они жили вместе, одной семьей: Фаина Раневская, Павла Вульф, еще две актрисы. Не хватало самого элементарного и купить было не на что. Уже успели влезть в долги (Павлу Леонтьевну знали очень многие и ссужали охотно). Но деньги нужно было отдавать. А как?

В то время в разных домах культуры устраивалось немало всяких вечеров «для трудящихся». Иногда актерам везло — их приглашали выступить: что-то почитать, сыграть сценку. Повезло и Раневской: администратор Центрального дома культуры железнодорожников позвонила ей и предложила прочесть какие-нибудь стихи. Это была удача, Раневская была счастлива. Особенно радовал гонорар — целых пятьдесят рублей (при ее месячном жалованье в 270).

Она решила читать прозу — выбрала «Буревестника» Горького, который ей очень нравился. Но текст почему-то никак не хотел запоминаться. Тогда юная актриса решила, что выйдет на сцену с книгой и будет читать, но заглядывать в книгу элегантно, как учительница перед детьми на уроке. Всегда робкая и стеснительная, Раневская почувствовала себя смелой и уверенной. Очень уж грели ее обещанные пятьдесят рублей. Была зима, холодный ветер сдувал с ног, но Раневская бежала в театр, не чувствуя холода.

Объявили номер Раневской. Она уверенно вышла… Зал был набит до отказа. Мощный прожектор ослепил актрису. И все вдруг поплыло — Раневская еле удержалась на ногах.

Она попыталась выговорить фамилию и имя автора «Буревестника» и с ужасом поняла, что заикается. И заикается так сильно!

Зал замер, пораженный. Что это? Пародия? Но это же Горький, как можно?

Фаина попыталась собраться, начала читать первую строчку — и поняла, что заикается страшно, слова невозможно было вытолкнуть из себя.

И зал взорвался негодующими криками. Рассерженные голоса требовали немедленно убраться со сцены, обвиняли в хулиганстве.

Краем глаза Раневская взглянула на администратора — та показала ей сначала кулак, а потом — кукиш. Раневская театрально поклонилась залу и величаво ушла со сцены.

Потом она быстро оделась, выскочила наружу из Дома культуры и стала смеяться. Ей и вправду было смешно. Она смеялась над самой собой, над своей глупой уверенностью в легком заработке, над нелепыми мечтами. Шла по продуваемой насквозь колючим ветром улице Москвы. Во многих местах горели костры — люди так согревались. Раневская иногда останавливалась у костров, смотрела с улыбкой на огонь, шла дальше. Холода она опять не чувствовала: ей было весело…

Пазл 21. Коровы и высота

Все животные для Фаины Раневской были, как бы это сказать точнее… очень живыми. Она и над судьбой курицы, которую сварили в супе, могла задуматься: «Но ведь для чего-то она родилась…» Что касается более крупных животных, тех, что крупнее собаки, то Фаина Георгиевна испытывала к ним страх. Да, самый обыкновенный страх.

Это случилось там же, в Санатории имени Герцена. Он недалеко от Москвы, на берегу Москвы-реки. Лес с одной стороны, луга — с другой.

Как-то Раневская в компании своих подруг и друзей (их было человек пять) долго гуляли по лесу, обсуждали недавний фестиваль, разные театральные новости. Лесная дорожка вывела их на поле. А на том поле паслось небольшое стадо коров.

Раневская увидела этих мирно пасущихся буренок и заявила, что никуда она не пойдет, только назад. Над ней начали посмеиваться, всерьез не воспринимая этот, кажущийся глупым, страх. Как можно бояться каких-то деревенских коров с их огромными грустными глазами?

Но Фаина Раневская идти вперед наотрез отказалась. Одна из подруг решительно пошла вперед, сказав, что сейчас скажет пастуху, чтобы он отогнал стадо. Раневская кричала, что делать этого никак не нужно, что она просто пойдет назад — и вся недолга. Но ей в действительности пока не верили… Подойдя к пастуху, подруга о чем-то с ним пошепталась и закричала Раневской, что коров бояться не нужно, у них тупые рога, а быка пастух придержит…

Раневская в ужасе прошептала: «Так там еще и бык…» — и тут же повернула обратно в лес. Под дружный хохот ее спутников.

Все были вынуждены пойти вслед за Раневской. Ее догнали, над ней незлобно посмеивались, а потом последовал не то чтобы провокационный, но очень серьезный вопрос: а если бы нужно было сниматься возле коров по сценарию, как бы поступила актриса?

Раневская задумалась лишь на мгновение.

— На сцене я сломаю свой любой страх. На сцене это получается, — ответила она.

И это было правдой. Раневская боялась не только коров — она боялась высоты. И вот по сценарию «Патетической сонаты» комната ее героини — Зинки — должна находиться аж на «третьем этаже». То есть достаточно высоко над сценой. Раневская, увидев декорации, в страхе попятилась. И, уже заикаясь, сказала режиссеру Таирову, что если она каким-то немыслимым образом окажется там, то все равно ни слова произнести не сможет, не то что играть. Таиров лишь улыбнулся и сказал, что Раневская сделает все…

Уже там, наверху, куда ее лично препроводил сам Таиров, Раневская разговаривала с артистом с таким заиканием, что все смеялись. Но как только начинался ее текст по сценарию — она мгновенно менялась и играла свою Зинку, которая жила на этой высоте и не чувствовала ее. Фаина Раневская действительно умела и могла побороть свой страх. Если это было нужно.

Пазл 22. «Ценители красоты»

Это случилось в одном провинциальном городке. Тогда Раневская была еще совсем молода и элегантна. Она приехала в этот город работать в театре — ее пригласили сюда и даже заключили уже контракт. Шла по улицам, рассматривала витрины, читала объявления. Не спешила, присматривалась к людям, видя в них своих завтрашних поклонников. И тут стала замечать, что многие мужчины оборачиваются ей вслед, провожают долгим взглядом, а то и перемигиваются друг с другом многозначительно. Все эти знаки приятно согревали юную душу Раневской: как все же хорошо, что здесь умеют замечать красивое!

Она пришла в театр в отличнейшем настроении, поздоровалась с труппой. И тут ей женщины, отозвав в уборную, сообщили, что ее юбка сзади распоролась и из-под нее при ходьбе выглядывает кружевное белье. Все нашли это забавным.

А Раневская, вспомнив те внимательные взгляды мужчин, которые сопровождали ее на улочках городка, мгновенно покраснела так, что женщины рядом испугались — кожа на лице, казалось, сейчас брызнет кровью.

Прошло время, все должно было бы выглядеть смешным за далью лет, но Фаина Раневская никогда не забывала этого случая и никогда не улыбалась этим воспоминаниям — ей было мучительно стыдно, она содрогалась от пережитых в то время чувств и переживала их всякий раз по-новому. В этом случае было что-то очень важное для нее, такое, чего и словами высказать нельзя. Не просто обман ожиданий, не просто ошибка в оценке, но символ крушения твоего самолюбования. Как наказание.

«Если тебе оглядываются вслед, может, ты просто наделал в штаны?»

Пазл 23. Приглашая, не приглашали…

Он был профессор по античному искусству, его знали во всем мире, он читал свои лекции в Риме, Лондоне. А его жена в свое время дружила с покойной уже сестрой Раневской. Эта чета была из Варшавы. Интеллигентные, образованные, культурные люди. Раневская переписывалась с женой профессора. И вот получила письмо. Жена профессора написала, что они едут в Москву — их пригласил Пушкинский музей.

Раневская очень обрадовалась этой новости. Она бросилась тут же звонить в Пушкинский музей: узнать, когда они точно ожидают профессора, как собираются принять у себя эту мировую величину…

Ответ из музея огорошил: там слыхать не слыхивали о визите профессора! И никакого приглашения они не посылали!

Раневская поехала в музей, нашла директоршу. Уже вместе они начали звонить в Министерство культуры — и там ничего не знали о визите профессора. И оттуда никакого приглашения профессору не слали. Это было невероятно: вот же строки из письма жены профессора: «Едем по приглашению Пушкинского музея».

Раневская попросила поднять всю переписку музея с профессором — а такая переписка у них была. И что же? Она находит письмо музея, которое заканчивается фразой: «Будем рады видеть Вас с супругой в нашем музее. Нам очень будет полезна Ваша консультация».

Фаина Георгиевна тычет эти строки под нос директорше: вот же приглашение! Разве же нормальные, интеллигентные люди как-то иначе приглашают в гости?

Да нет же, отмахивается директорша. Приглашение — это когда на специальном бланке, с печатью. А это так, слова вежливости. Да приглашение еще и с Министерством согласовать нужно, это вам не соседку на чай пригласить…

Раневская растерялась. Попросту растерялась, не силах принять вот это все за нормальность. Человек пишет в письме: «Будем рады видеть вас…» — и тут же заявляет, что это не приглашение.

«Вам не в Пушкинском музее работать директором, а весовщицей на скотобойне», — спокойно выставила она оценку деятельности директорши и поехала в министерство. Там она сказала, что примет профессора и его жену в своей однокомнатной квартирке, спать уложит профессора с женой на своей узенькой тахте — и это будет целиком и полностью соответствовать советской действительности!

В министерстве поверили, что Раневская сможет сделать именно так. Профессора приняли на надлежащем уровне. Но приглашение с гербовой печатью оформили задним числом…

Пазл 24. Аферистка

Не будем брать в кавычки этого слова — то, что сделала Раневская в самом что ни на есть зрелом возрасте, именно так и называется — афера.

Я уже писал о том, что деньги для Раневской в то время были очень неприятной темой. Они вроде и были у нее — но куда-то постоянно пропадали (не без помощи прислуги, как мы убедились). Раневская без стеснения одалживала крупные суммы — тогда это было обычной практикой, актер мог год сидеть без денег, а потом — съемки в хорошем фильме покрывали все расходы, хватало отдать долги и еще оставалось на разные приятные мелочи.

Но тут у Фаины Георгиевны пошла такая полоса, что денег ниоткуда не поступало долгое время, кроме смешного жалованья.

Как раз в это время Всесоюзное театральное общество и прижало, что называется, актрису своим предложением: написать книгу воспоминаний. Тогда интерес простых людей к жизни актеров, известных артистов и людей науки был чрезвычайно велик, издательства буквально наседали на потенциальных авторов. К Раневской подступались не однажды. И вот теперь ее прельстили гонораром. Мало того — выдали аванс! Сумма весьма значительная: ее как раз хватало на то, чтобы отдать все долги, купить путевку в санаторий (у Раневской очень сильно болела рука в плече). И она решилась: аванс дан на два года. За это время она запишется несколько раз на радио, а еще ей предложили сниматься в кино — вот и вернет честно и добросовестно взятый аванс.

Друзья Раневской уговаривали ее написать книгу. Но Раневская и слушать не хотела. Писать о самой себе? Да еще целых четыреста страниц?

— Воспоминания — невольная сплетня, — была убеждена Раневская.

Пазл 25. Проклятые советские резинки…

Было ли это? Скорее было, ибо в нем нет ничего фантастического, если вспомнить о нашей отечественной промышленности. Абсолютно правдоподобно, пусть ситуация и весьма пикантная…

Итак, Москва, центр, Раневская прогуливается со своим другом Глебом Скороходовым. Осень, на них надеты пальто. Проходя мимо парфюмерного магазина, Раневская делает решительный шаг в сторону входа… и застывает. Лицо медленно принимает маску застывшего ужаса.

Глеб быстро подошел и испуганно спросил, что случилось? А Раневская, засунув руки в оба кармана пальто, пыталась там как будто что-то удержать.

— Спасайте, — отчаянно прошептала она ошарашенному Глебу. — Катастрофа. Резинка лопнула в панталонах…

Это было и смешно, и невероятно. А Раневская уже представляла толпу, которая соберется вокруг нее, когда ее яркие фиолетовые панталоны сползут на колени.

Глеб крутанулся на месте — стоянка такси была за углом. Но Раневская не могла сдвинуться с места.

— Вам придется меня нести. А это значит, что случится катастрофа еще страшнее спущенных панталон. Я не могу ступить с места! — взмолилась Фаина Раневская.

Глебу ничего не оставалось, как бежать за такси и на нем подъехать к самому магазину. За это время вокруг Раневской уже собралось несколько человек, она вымученно улыбалась им, все так же отчаянно прижимая руками, упрятанными в карманы пальто, свои сползающие панталоны…

Раневская позволяла себе быть смешной на людях только в одном месте — на сцене…

Пазл 26. Мат и интеллигенция

Будучи в зрелом возрасте, Раневская уже воздерживалась от спиртного, особенно крепкого, не ела сладкого — у нее был диабет. Однажды ее пригласили на день рождения соседи сверху, семейная чета актеров. Были приглашены и другие гости. Встречались они редко, отношения были хоть и дружескими, но вот тем для разговора, такого задушевного, теплого, не находилось. Или находилось, но открыться до конца, быть естественным, чувствовать себя непринужденно у компании раньше не получалось. Так было и на этот раз: общая скованность за столом, предупредительная, иногда излишняя вежливость…

Провозгласили тост за именинницу, Раневская выпила минеральную воду, тут на нее напустился Бондарчук: как это — не выпить за хозяйку дома рюмку коньяка? Раневская отговаривалась сколько могла, но в конце концов сдалась, выпила граммов сто сразу. И, как это бывает с людьми непьющими, тут же захмелела. А захмелев, взглянула на вежливо-скучную публику за столом и решила им рассказать одну историю.

Недавно прошел Всесоюзный смотр художественной самодеятельности, его транслировали по радио. Раневская очень внимательно слушала некоторые номера заключительного концерта. И сейчас рассказывала:

— Диктор равнодушным голосом объявил, что сейчас какой-то там механизатор из колхоза с названием чего-то там красное исполнит соло на жалейке. Страсть как интересно было услышать жалейку. Слушаю, слушаю. И вот уже в конце непонятные странные звуки, шорохи, а потом четко и раздельно: «Ф-ф-у-у-у! Ух, еб твою мать!» А дальше диктор все тем же ровным голосом сообщает: «Окончилась трансляция концерта из Большого театра Союза ССР».

История Раневской была встречена неожиданно даже для нее веселым дружным смехом. Тут уже Бондарчук принялся рассказывать не известную никому историю на съемках фильма — опять взрыв хохота. За Бондарчуком свою, достаточно пикантную историю, вспомнил Рыбников…

В общем, небывалое оживление за столом, все как-то раскрепостились…

— Никогда не думала, что обыкновенный мат занимает столь значительное место в жизни интеллигенции, — сделала потом вывод Раневская.

Пазл 27. О литературе

В журнале «Октябрь» был напечатан роман Кочетова о войне и, в частности, о ленинградцах в годы блокады. Раневская читала его, как читала все: высказывая свои эмоции вздохами, короткими междометиями. И однажды, дойдя до какой-то там страницы, она вдруг с содроганием неистово отшвырнула журнал. Когда у нее спросили, что случилось, она вскрикнула:

— Эта сволочь считает, что страдания несчастных ленинградцев в годы войны, людей, брошенных собственным правительством на произвол судьбы, преувеличены! Нет, надо брать стул и идти с ним через весь город, на Тверской и там публично размозжить этому подонку череп!

Пазл 28. «Персики»

Актеров часто приглашали в высокопоставленные дома — у советского чиновничества быстро родилась эта мода: приглашать на свои скучные посиделки актеров и артистов: пусть развлекут. Однажды Фаина Раневская была приглашена на вечер к одной такой даме. Дом был богатый во всех смыслах: посуда, мебель. И конечно, закуски, вина, коньяки, аперитивы.

Хозяйка в разгар вечера отлучилась, потом появилась с хрустальной вазой и предложила Раневской: угощайтесь — персики!

И вправду, в хрустальной вазе лежали персики. За окнами была зима, а в этом доме — персики… Фаина Георгиевна поблагодарила, взяла один плод. Что-то насторожило ее… наверное, излишняя твердость, отсутствие шелковистости. Но она смело укусила.

И поняла, что ест обыкновенную сырую картофелину.

Удивляться было нечему: на рынках обманывали на каждом шагу, обманывала прислуга хозяев. Хозяйка дома с восхищением смотрела на Раневскую, потом предложила свои плоды другим гостям. Раневская не знала, кому еще попалась вместо персика розовая картофелина и как он поступил.

Но свой «персик» Раневская доела до конца. Все так же мило и благодарственно улыбаясь хозяйке.

Пазл 29. Если людям не интересно

Пьеса «Тишина» в самом начале не была принята зрителем как что-то выдающееся и вообще — заслуживающее большого внимания. Дескать, тема старости слишком банальна. Подумаешь, пара стариков вынуждена расстаться, потому что их не хотят к себе брать дети, а выжить им можно только порознь.

Раневская, которая играла в этом спектакле старуху Люси, остро переживала подобные высказывания от людей, кому верила, чьи вкусы знала и им доверяла. Однажды, после многих критических копий в адрес самой пьесы (но не игры актеров), она вообще отказалась дальше играть эту роль. Но спустя немного времени возвращалась с одной мыслью: как же так получилось, что людей не трогает тема одиночества, да еще одиночества в старости? Что не так? А если изменить сцену? Если сыграть по-другому?

Раневская понимала одну значимую особенность человеческой натуры: человек всегда противится пускать в свою душу чужое горе. Ему не нужна беда на сцене! Он сможет сопереживать только тогда, когда он видит выход. И это значит, в спектакле необходимо показать этот свет. Пусть не тот, который впереди, пусть сегодняшний день освещен светом ушедших дней. И вот Раневская играет одну только сцену — встречу в ресторане с мужем, последнюю встречу, совершенно по-иному. Вдруг исчезает неотвратимость расставания, вернее, она есть, но она уже не доминирует здесь, здесь на первом плане другое: та радость, которая лучится из героев на сцене. Слово «последняя» уходит на другой план, на первом плане слово «встреча». Ну и пусть завтра у нас нечто страшное и неизвестное — но сегодня-то мы здесь, мы вместе, мы можем сидеть долго-долго, пить коктейли, говорить и вспоминать…

И зритель принял эту сцену. В зал дохнуло истинным чувством верности и нежности.

Дальше Раневская углубляла этот момент, доводила эту сцену до совершенства.

Но тут кто-то из уважаемых ею зрителей, коллег из другого театра говорил: «Концовка… никакая. Скучная. На фоне всего спектакля она кажется смятой подушкой на застланной бархатом кровати».

И Раневская тут же задумалась о финальной сцене, наутро она уже бежала к Плятту (они играли в паре) со своими новыми идеями.

Эта страсть, почти одержимость Раневской заставить своего героя быть понятным зрителю так, как понимала образ она сама, проявлялась в каждой ее роли. И именно поэтому самые небольшие роли в самых разных, даже провальных фильмах выглядят буквально крупинками золота среди песка. Некоторые фильмы забыты зрителем настолько, что он не помнит ни названия, ни сюжета, но роль Раневской, ее реплики в фильме запоминаются навсегда.

…В 1971 году перед Новым годом на телевидении вышла программа «Предновогодние воспоминания». В ней были собраны фрагменты из фильмов с участием лучших артистов СССР. Было и два фрагмента с Фаиной Раневской. Это были не лучшие ее фрагменты, скажем прямо. Но, по отзывам многих и многих, эти два фрагмента были лучшими во всем этом фильме.

Пазл 30. Хорошо, что Раневская…

Нужно ли писать об этом? Нужно, по-моему. Потому что это тоже часть жизни Фаины Раневской.

Она взяла себе псевдоним «Раневская» не только потому, что ей подсказали. У нее, она считала, в самом деле было много общего с героиней «Вишневого сада». И сама Фаина Георгиевна воспринимала придуманную Чеховым фамилию как значимую. В этом слове кроется некая несвоевременность человека, родившегося слишком рано для своего времени.

Фельдман стала Раневской в то время, когда с фамилией Фельдман не очень охотно принимали на работу в театр.

Евреи Советского Союза переживут немало таких событий, когда лучше бы было иметь какую-нибудь простую славянскую фамилию. Особенно страшным станет «дело врачей» в начале пятидесятых годов, когда именно евреи-врачи попадут под прицел сталинской репрессивной машины. Кстати сказать, один из врачей будет иметь фамилию Фельдман.

Это было поистине страшным временем для всех евреев, особенно занятых на государственной службе, имеющих определенную известность. Совсем недавно закончился процесс над так называемым Еврейским антифашистским комитетом. В стране началась оголтелая кампания против придуманных космополитов, слова «безродный космополитизм» сочетались прежде всего с евреями — это их обвиняли в том, что они, дескать, не имеют своей родины, не любят и не чтят то место, в котором живут.

Билетерша в театре услышала в свой адрес брошенные кем-то из посетителей слова «еврейская морда» — и она уже назавтра непонятно куда исчезла. Она пряталась, в страхе за свою жизнь.

Люди настороженно вслушивались в новости, звучащие по радио. Но слушались не только новости… Вдруг стало очень заметно, что из радиопередач исчезли еврейские фамилии. Многие и многие евреи стали менять свои фамилии — не потому, что боялись попасть под машину репрессий, а потому, что их фамилия вызывала уже ненависть у некоторой части советских людей, имеющих вместо мозга некое вместилище для партийных директив, лозунгов и распоряжений.

Здравомыслящие люди всех национальностей в СССР, в том числе и русские, понимали, что если репрессивная машина раскрутится, под ее дробящими все колесами будут гибнуть не только евреи. Евреи-врачи — это только зацепка, только повод для новой страшной чистки. Одна такая чистка была пережита в тридцатых годах, сейчас Сталин намечал вторую. И это было неспроста. Тысячи солдат и офицеров, воевавших в Европе, видели другую жизнь. Они видели не забитые села, а прекрасные деревни с ухоженными домами, они видели прекрасные города, где в магазинах продавались для всех чудные вещи: швейные машинки, патефоны, велосипеды… И пусть масса этих солдат потом была брошена на войну с Японией, пусть масса погибла, но остались многие тысячи, кто видел ее — совсем другую, сытую и спокойную жизнь без коммунистической партии.

Сталин задумал чистку. Это виделось всеми, кто хотел видеть и понимать. Вот уже с врачами-евреями арестован писатель Лев Шейнин. Вот уже по делу «убийц в белых халатах» арестованы русские врачи, профессора, выдающиеся в своей области.

Но Сталин не успел.

Фаина Раневская вспоминала, как ей позвонил ее друг и сказал в трубку только одно слово: «Подох». Она мгновенно поняла, о чем и о ком говорит собеседник, но все равно испугалась страшно — она ясно представляла себе, что даже со смертью «отца всех народов» порядок в этой стране не изменится кардинально.

Так и случилось, хотя и была хрущевская оттепель, но потом пришли танки и трактора, растоптавшие гусеницами выставку художников. И оттепель закончилась.

И все же главное со смертью Сталина было то, что «дело врачей-убийц» было закрыто, арестованные по нему ранее были реабилитированы и выпущены из застенков МГБ. Восстановлены на работе.

Фаина Раневская, как бы она ни любила Россию, была твердо уверена в том, что во время ее жизни антисемитизм в этой стране будет жить. Будет жить в насмешливых взглядах и откровенной ненависти узколобых дебилов, будет жить в анекдотах про евреев, будет жить в постоянном оглядывании самого талантливого еврея — не пришли ли за мной? То нагнетание массового психоза, которое имело место во время «дела врачей», дало долго живущие плоды.

И ведь дело не только в евреях, они всего лишь самая видимая часть того айсберга, который в 1991 году вдруг перевернется, и люди увидят грязную, огромную, просто необъятную гору ненависти — всех ко всем. Это будет результатом того приказного, спущенного сверху по приказу интернационализма. Когда заставляют любить всех, человек забывает о любви к себе. А тот, кто не любит себя, не сможет полюбить даже своего ближнего.

«В интернационализм русского народа я все равно не поверю», — призналась Фаина Раневская в узком кругу друзей.

Но это не мешало ей играть — как для русских, так и для всех, кто шел на ее спектакли. Она просто принимала жизнь такой, как есть. И твердо верила в то, что настоящее искусство способно из самого злобного антисемита сотворить нормального человека.

Пазл 31. Пророчество

В 1940 году в Киеве Фаина Раневская снималась в фильме «Последний извозчик». В целом фильм был чисто агитационный: как индустриализм шагает по Стране Советов, и вот на смену конным извозчикам появляются в наших городах шикарно звенящие трамваи. Но режиссер задумал фильм как комедию. Фаине Раневской понравился сценарий фильма, и она согласилась сниматься в нем. Тем более — Киев, красивейший город, светлый и солнечный.

После фильма «Мечта» Фаина Раневская сказочно, в ее понимании, разбогатела: гонорар просто потряс ее своей величиной. И она тут же пустила большую часть суммы на обновление своего гардероба. Ведь, по сути, у нее было-то всего то, что носила на себе. Она нашла прекрасную мастерицу-швею, и та пошила ей изумительный по тем временам наряд: костюм цвета бордо. А еще Раневская разыскала себе шляпу такого же цвета, сумку, туфли…

Она чувствовала себя подлинной женщиной, когда гуляла со своей подругой-актрисой, занятой в том же фильме «Последний извозчик» по дивному Крещатику. Крещатик во все времена оставался собой — даже Советская власть и большевики не смогли вымести с него подлинный дух свободы и артистизма.

Была осень, листья кленов и каштанов, разноцветные, светлые и солнечные, устилали дорожки. Воздух был прозрачен и пах терпко: листьями, свежестью, осенью. Настроение было прекрасное.

Впереди как будто что-то происходило: люди, шедшие в одном направлении с Раневской и ее подругой, вдруг останавливались, замирали, поворачивались и смотрели вслед женщине. Странной женщине, которая шла прямо посреди дорожки, идущие ей навстречу люди расступались в непонятной робости, удивлении и даже потрясении.

Через некоторое время Раневская услышала голос этой женщины. Хриплый, гортанный. Она выкрикивала… Что она выкрикивала? Что-то невнятное, но страшное — ее лицо, это было видно издалека, было искажено гримасой ужаса.

Раневская и ее подруга остановились, сошли на край дорожки. Когда женщина поравнялась с ними, она вдруг дернулась, как будто ее ударили, остановилась. Ее безумный взгляд медленно налился осознанностью, она сделала шаг и другой к застывшей Раневской.

— Красное… Красное… Все будет красным! Все будет черным! Скоро! Эти деревья будут черными… Они будут гореть… Красные огненные листья будут падать на эту траву. И чернеть, корчиться, превращаться в пепел. Спасайтесь! Скоро! Деревья будут гореть. Эти деревья будут гореть. Будут падать огненные листья…

И ушла.

— Боже мой, сумасшедшая, — с облегчением вздохнула подруга Фаины Раневской. — Испугаться можно… Такой убедительный бред…

— Это не бред, — спокойно и убежденно ответила Раневская. — Это не бред… Так, как говорила она, говорят пророки. Будет война…

Эта была осень 1940 года.

Фильм «Последний извозчик» снять не успели.

Пазл 32. «Мне не до шуток»

Инфаркт не мог пройти мимо такой женщины, как Фаина Раневская. Было бы удивительно, если бы с ее характером она смогла сохранить здоровое сердце.

Больница, неподвижный режим. А ей передают письма с пожеланиями скорее выздоравливать, не терять чувства юмора, для своего скорого выздоровления вспоминать что-то только приятное, думать об искусстве…

Это невероятно, возмущалась после прочтения ей этих писем Раневская. И продолжала возмущаться: это ей, в ее-то положении предлагают думать о возвышенном? Когда у нее утка под кроватью?

Она просила кого-либо написать за нее ответ, который тут же диктовала. Сохранилось несколько ее таких писем, Вот одно из них:

«Благодарю Вас за советы, которым я не могу, к сожалению, следовать. Моя память подсказывает мне только вид шкафа с велосипедом в объятиях качалки, которые вращаются вокруг своей оси, вызывая недоумение и даже ужас у многих граждан, видевших это зрелище, а также у меня.

Ваш совет не терять юмор сейчас для меня неприемлем. Мизансцена, в которой я должна пролежать на спине 40 дней без права вращения вокруг своей оси, не может вызвать чувство юмора у самого развеселого гражданина нашей необъятной Родины!! Врач мне сообщил со счастливой улыбкой: „Инфаркт пока что протекает нормально, но мы никогда не знаем, чем это все может кончиться“.

Как вы можете понять, я не испытываю чувства благодарности к человеку, усилиями которого я очутилась в больнице. Но это не только художник, о котором Вы упоминаете, это и его вдохновитель и организатор!! Другими словами, режиссер этого безобразия.

Перехожу к приветам и поклонам: Ие Саввиной, Адоскину, Бортникову, Диночке-парикмахерше, Юле Бромлей, Годзику… У меня нет с собой телефонной книжки — наверное, еще многим другим.

У меня от поклонов закружилась голова, которую от обилия лекарств я не узнаю, точно я ее одолжила у малознакомой идиотки».

В больнице Фаину Раневскую в это время поджидал еще один недуг — ее стала мучить бессонница. Врачи обеспокоились, принялись делать самые разные назначения. Но ничего не помогало. Дошло до того, что, начиная с семи часов вечера, ей в течение получаса давали выпивать три-четыре разные таблетки, а сон все равно не приходил, и засыпала Раневская только под утро, измученная вконец даже не столько самой бессонницей, сколько невозможностью врачей с ней справиться. Врать она не умела и не могла, и ей было страшно неудобно перед врачами, которые каждое утро спрашивали ее об одном и том же: как спалось?

Однажды лечащий врач, женщина молодая, зашла в палату к Раневской с лицом, полным надежды и уверенностью в успехе — поздно вечером она, загадочно улыбаясь, дала Раневской таблетку и сказала, что сейчас она будет спать, как ребенок: долго и спокойно.

Но Раневская, виновато улыбаясь, призналась, что опять заснула только под утро.

— Не может быть, — искренне растерялась врач. — Я по секрету Вам скажу, — тут она перешла на шепот, — я еле выпросила эту таблетку. Это же для буйнопомешанных. Их так успокаивают!

— Что же Вы мне сразу не сказали? — почти испугалась Раневская. — Я бы, быть может, уснула…

Пазл 33. Что такое художник

Это случилось в первые годы советской власти в Крыму. Зима, холод и голод. Это сочетание мы в литературе встречаем столь часто, что оно пролетает мимо нашего сознания. Простые три слова не несут для нас практически никакой информации. Но для тех, кто пережил в своей жизни хоть что-то подобное, эти три рядом стоящих слова означают ужас беспомощности, своей собственной в первую очередь. Ты, здоровый и сильный человек, имеющий, казалось бы, все для того, чтобы заработать на хлеб себе и близким, не можешь ничего, абсолютно ничего… И не к кому достучаться…

Фаина Раневская тогда работала в Симферопольском театре. В один из дней в театре она увидела очень симпатичного, интеллигентного и стеснительного человека. Она узнала его — это был известный композитор Спендиаров. Раневская разговорилась с ним. Оказалось, талантливый композитор и дирижер приехал сюда, в Симферополь, в надежде заработать хоть немного денег на еду. В Судаке, здесь, в Крыму, осталась его семья. Большая семья, главное — дети, которые… очень хотят есть. А с продовольствием так тяжело. И вот знакомые посоветовали ему: приехать сюда, в Симферополь. Здесь большой театр, есть музыканты. Он устроит концерт. Рассчитается с музыкантами, купит здесь хлеба, крупы и муки…

Музыканты театра слушали композитора, у которого все так нехорошо, и им было неловко оттого, что этот человек почти упрашивает их устроить концерт.

Концерт состоялся.

Только и в Симферополе было голодно. Последние деньги люди отдавали на еду. Александр Спендиаров дирижировал, оркестр играл его музыку, а в зале… в зале практически никого не было. Несколько артистов театра, которые, конечно, прошли без билетов.

Фаина Раневская стояла за кулисами и кусала от бессилия губы, пытаясь сдержать катящиеся из глаз слезы. Ей никогда еще не было так горько за другого человека.

И каково же было ее удивление, когда композитор, увидев ее за кулисами, радостный, воодушевленный, принялся рассказывать, как здорово играли музыканты. Особенно первая скрипка. Да, конечно, жаль, что не получилось собрать денег, ни копейки, но зато — как здорово они играли!

Потом он попросил Фаину Раневскую, ужасно стесняясь и краснея: проводить его на местный рынок и помочь продать часы… хорошие, карманные часы, с цепочкой из настоящего серебра.

Раневская пообещала, а сама тут же побежала к музыкантам оркестра. Но они уже и без нее сделали все возможное: целая делегации отправилась в Наркомпрос — просить денег для композитора. И деньги там дали.

Сами музыканты, которых Спендиаров пригласил выступить в концерте, отказались от денежного вознаграждения — все до копейки передали ему. Он все повторял, повторял много раз: «Я так благодарен, так благодарен… Я расскажу детям…»

— Эта встреча меня научила очень многому, но главное, чему я научилась, — понимать, что такое настоящий художник, — сказала Раневская.

Пазл 34. И грустно, и гнусно…

Фаине Раневской предложили сделать звукозапись на пластинку — она почитает что-то смешное, комедийное. Но нужно это сделать перед публикой. Потому что режиссеры уже убедились: запись актера только перед микрофоном, с добавлением после аплодисментов и смеха, звучит в целом очень неестественно. К тому же актеру очень тяжело работать перед пустотой. Публика, конечно же, будет подготовлена, как положено. Раневская согласилась, но уточнила: где же есть сейчас такие удобные помещения для звукозаписи? В кирхе, ответили ей.

Раневская растерялась. Как в кирхе? В какой кирхе? Ведь кирха — это место отправления религиозных культов. Это та же церковь для христиан православных. Ну и что, ответили Раневской. Кирха передана Всесоюзной студии грамзаписи. И давно передана. Но как? Раневская была изумлена. Артисты поют песни там, где раньше шло богослужение? А сцена находится в том месте, где был амвон? На алтаре, самом святом месте — что стоит? Рояль? И это с амвона кирхи Пугачева поет свою гнусность: «Все могут короли»? Но ведь и короли не смогли такого…

«Это возможно только в стране, где безбожие выставляют напоказ и гордятся, если при этом кто-то аплодирует голой жопе», — негодовала Раневская.

Ее пытались переубедить: мол, ничего страшного нет, все давно привыкли. Вон комсомольцы в клубах танцуют. Но то комсомольцы, резко ответила Раневская. А это — артисты. Как они могут? Могут, упорствовали те, кто уговаривал Раневскую. Вон даже Геннадий Рождественский очень спокойно записывает оперы и симфонии Шостаковича! Это не делает чести Рождественскому, парировала Раневская.

Да будьте же Вы реалисткой, срывались на крик уговорщики. Посмотрите, что вокруг — в храмах бывших и клубы, и склады, и конюшни…

— Вы все равно не поймете, как это грустно и гнусно: чечетка на амвоне! — ответила с болью Фаина Раневская.

Этот пазл не будет иметь нормальной окраски, если мы не добавим к нему два штриха: кирха — это, скажем так, молитвенный дом протестантов-лютеран. Не православных и не католиков. И не еврейская синагога. Но Раневской было больно.

Она не записывалась там.

Пазл 35. Не спрашивайте…

Эту небольшую историю Раневская не рассказывала несколько раз. Всего один. В кругу самых близких друзей.

В то время она работала в Харькове. И очень ей полюбился городской парк. Он был рядом с театром, уютный, тихий, красивый. Зелень травы, тени деревьев, свежесть и буйство жизни. Раневская очень любила здесь гулять, нарядившись в свое самое лучшее: платье, подчеркивающее ее отлично сложенную фигуру, в шляпке с большими полями, с модной сумочкой на плече. Она уверяла, что никаких встреч там не искала — просто гуляла, отдыхала, радовалась тому, что жива, что молода, что у нее вроде все наладилось.

Сколько бы раз ни приходила Фаина Раневская в этот парк, на одной и той же скамейке она видела одну старушку. Тихую, скромную, не богато, но прилично одетую. Старуха сидела с раскрытой книгой. Она, казалось, не видела ничего вокруг. Не замечала она и Раневской, которая дважды во время своих гуляний проходила мимо.

Не раз Фаина замечала, что старушка будто замирала, глядя не в книгу, а куда-то вдаль глазами, полными скорби и боли. Раневская несколько раз намеривалась подойти к старушке — сердце убеждало ее, что той нужна помощь, но всякий раз останавливалась. Старушка была где-то так далеко, разве же имела право она ворваться в ее воспоминания?

Но однажды Раневская все же не выдержала. Она остановилась подле старой женщины и, насколько могла, участливо спросила: не нужна ли ей какая-нибудь помощь.

Старушка подняла глаза на Раневскую и ничего не ответила. Она смотрела будто сквозь девушку. Раневская не могла удержать себя, чтобы не спросить дальше: отчего так грустна женщина?

И тогда женщина ровным, безо всяких эмоций голосом стала говорить. Что ее мальчик дышал дворовой пылью, бегал по грязным камням переулка. Ему восемнадцать лет. Он погиб на фронте. Ему всегда восемнадцать лет. И она хочет теперь привести своего мальчика сюда — в этот парк. Чтобы он увидел чистый игривый ручей, зеленую траву, стройные деревья. Чтобы он увидел все. А не она смотрела на это. Она готова все отдать, чтобы ее мальчик хотя бы просто увидел это…

Что случилось дальше, Раневская не рассказала. Она замолчала, потом упреждающе подняла руку и попросила:

— Очень-очень прошу, ничего больше не спрашивайте…

Пазл 36. С родными

Было: Раневская даже поклялась больше не сниматься. Потому что для нее это было страшным испытанием. Съемки фильма — это совсем не репетиции спектакля. Больше всего ее раздражали вечная суматоха, крики, беготня и бестолковость. Еще ужаснее были отсутствие элементарно уюта, холод на Москинокомбинате, как гордо именовался огромный почти сарай.

Но все плохое быстро забывается, когда видишь, что роль на экране удалась, когда слышишь восторженные отзывы коллег, когда зрители идут на фильм…

Так было и с Фаиной Раневской. Спустя время ей предложили сниматься — и она пошла.

Фильм «Весна», куда ее лично пригласила Любовь Орлова (она там играла главную роль) снимался в 1945 году. Нужно ли говорить, что вся та неустроенность, которая была до войны в съемочном павильоне, теперь увеличилась многократно. Холод был неимоверный, грелись между дублями около «буржуйки», ходили в валенках. Раневская уже было порывалась отказаться от своей небольшой роли, но терпела, надеялась.

А надеяться было на что: Александров, режиссер, обещал, что окончание фильма они будут снимать за пределами СССР — в Праге. Там был великолепный съемочный павильон, который советское руководство прибрало к своим рукам в качестве трофея. Там было все для того, чтобы избежать суматохи помощников и ассистентов, нервозности режиссера и оператора. Там были рельсы и тележка для кинокамеры. Там были уютные уборные для актеров. Но, безусловно, не прекрасные условия съемок сдерживали Фаину Раневскую. Другое.

Она мечтала о встрече с семьей.

Они не виделись тридцать лет.

Уже умер отец. Но были живы брат, сестра, мать.

Они жили недалеко от Праги. И Раневская, стиснув зубы, собрав всю свою волю, отправлялась каждый вечер (съемки велись ночью) на ненавистный Москинокомбинат. Наконец Прага. Раневская знала адрес своих родных — его ей передали еще в далекие двадцатые годы. Но она ни разу не написала письма. И ни разу не получила. Все понимали, что такая переписка чревата самыми страшными последствиями: самое малое, могли обвинить в организации антисоветской организации. И смешного здесь не было ни точки.

Раневская не рассказывала, как она встретилась с родными. И в этом кроется все тот же страх за свою жизнь и жизнь близких людей. Не нужно было даже самым надежным друзьям доверять эти тайны, тем самым делая их как бы сопричастными в этом «страшном преступлении» — в укрывательстве кровных связей столько лет…

Ты виновен, потому что у тебя есть мать и сестра с братом…

Одно только поведала Раневская о тех встречах: как только заканчивался съемочный день, она правдами и неправдами, соблюдая все условия конспирации, спешила в родной дом — к матери, сестре, брату… Если день выдавался без съемок — она ехала туда на весь день. Только три человека из съемочной группы знали, куда в самом деле исчезает Раневская…

«За долгие годы я впервые почувствовала себя счастливой», — скажет потом Фаина Георгиевна.

Пазл 37. На Воробьевых горах

Этим местом Фаина Раневская восхищалась так, словно она сама насыпала эти горы и посадила на них лес. Она без устали рассказывала своим спутникам, которых приводила в эти места, о том, как здесь чудесно было когда-то. Сколько здесь было леса, какие чудесные поляны, какие удивительные дорожки вели, вели и вдруг приводили в сказочный красоты уютный уголок. Красота природы всегда близка человеку, не очерствевшему душой, он всегда стремится сблизиться с этим чудом, вдохнуть полной грудью лесной воздух, почувствовать себя свободным от суеты и хлопот. Поэтому Воробьевы горы во все времена были излюбленным местом отдыха москвичей. Сколько людей приезжало сюда со своей снедью! На полянах расстилались скатерти, выставлялись яства. Здесь царствовали участие, доброта, желание подарить другому чуточку своего счастья. И всегда здесь было весело, было солнечно в любую погоду от человеческих улыбок.

Фаина Раневская вспоминала это все с такой грустной теплотой в глазах, что ее спутники, те, которые раньше не были здесь, невольно завидовали ее прошлому.

Раневская ведет свою компанию только одной ей знакомыми тропинками, несколько поворотов — и вот чудесная поляна, на ней простая, но удобная лавка. Расселись, закурили.

И тут Раневская достает пустой коробок из-под папирос, кладет его возле себя и спокойно, но так, что все понимают — ослушаться нельзя, говорит:

— Покурим здесь, на чистом воздухе… Но предупреждаю: ни одной папироски здесь не оставлять — вот, я специально взяла пустую коробку для окурков…

И потом эту пустую коробку она носила с собой до того времени, пока не повстречала мусорную корзину…

Пазл 38. Театральные буфеты

Если начинался театр с гардероба, то театральный буфет был обязательным атрибутом, призванным подчеркнуть оригинальность и неповторимость театра. Как правило, в этих буфетах было немало того вкусного, чего было не купить в любом другом месте, но цены дешевизной не удивляли. Раневская с гордостью рассказывала, что она знает один секрет театральных буфетов. Секрет этот в том, что публика очень охотно идет в буфет, да просто бежит туда и сметает все с полок тогда, когда спектакль необычайно удачен. Этот секрет ей рассказали сами буфетчицы: когда шел спектакль «Странная миссис Сэвидж» с участием Раневской, работники буфета не успевали нарезать бутерброды. Наверное, Раневская была права в своем предположении, что если у человека хорошее настроение, ему ничуть не жалко потратиться. К тому же сопереживание в зале — определенного вида душевная деятельность, после которой рюмка коньяка выглядит просто обязательной.

Как-то Раневская была на спектакле в другом театре. Пьеса была мало того что скучной, затянутой, действие шло в каком-то замедленном темпе, так еще и по времени постановка занимала около трех часов. В антракте Раневская в буфет не пошла: она не очень доверяла этому театру, это недоверие распространялось и на театральный буфет. Если актеры травят зрителей в зале длиннющими монологами, кто запрещает буфетчицам травить их подпорченной колбасой?

В общем, спектакль был ужасен как по режиссуре, так и по игре актеров. Они словно отрабатывали свое время и точно так же, как зрители, уныло ждали быстрейшего финала.

Вернувшись домой, Раневская без сил опустилась в кресло и попросила своего спутника достать бутылку коньяка и немедленно налить по рюмочке. Организм требовал немедленного восстановления израсходованных ресурсов. Фаина Георгиевна выпила рюмку, попросила налить еще одну. Выпила и сказала:

— Вот теперь я точно знаю, как рождаются алкоголики.

Пазл 39. «Под себя»

Вы уже читали о том, что попытка снять спектакль как есть, вживую на телевидение, вызвала у Раневской почти физическую боль: театральные законы и законы кино, телевидения очень и очень разные. Это в кино, например, можно сыграть сцену, чтобы она была «как в жизни». На театральной сцене никакого «как в жизни» быть не может: здесь может быть только «как в театре». Это особенно относится к разговорам на сцене.

Актер кино или телевидения может что-то прошептать про себя, сказать в сторону, сквозь зубы — и в этот момент камера, что называется, наедет на него, и зритель увидит и услышит то, что хотел режиссер. В театре же и самый тихий шепот должен звучать так громко, чтобы его услышали абсолютно все зрители. Никто не удивляется такой неестественности, потому что это — театр.

С развитием телевидения некоторые театральные режиссеры вдруг решили изменить эти законы сцены: играть «как в жизни». Фаина Раневская была просто взбешена такими «режиссерскими находками». Она называла это не новым взглядом на театр, а обыкновенной самодеятельностью. И даже больше. «Это элементарное небрежение словом!» — была твердо уверена она.

В балете совсем иные законы — там слово находится под строжайшим запретом. Балетмейстер за разговоры, за шепот на сцене мог элементарно бить по губам! Как вспоминала Раневская, по губам била болтливых или шипящих коллег на сцене балетная прима Екатерина Гельцер.

«Я бы била нещадно по губам тех актеров в театре, которые говорят под себя, — решительно заявляла Раневская. — Актер просто обязан думать о тех, кто находится по ту стороны рампы».

Пазл 40. Актерское безумие

Многие, кто знал Раневскую, вспоминали о ее неожиданных вспышках недовольства, нервозности, непонятных атаках на все и всех. И сама она как-то призналась, что есть у нее то, чему она сама дала название: «синдром актерского безумства».

Было: Раневскую пригласили на запись, собирали «Золотую коллекцию». Раневская пришла, и тут началось: она вдруг ощутила жуткую неуверенность в себе. Словно кто-то невидимый шептал ей на ухо: «Оставь, не надо, у тебя ничего не получится, это будет позор, ужас! В театре люди видят тебя, твои жесты, а здесь останется только голос, это будет отвратительно слушать!» Все попытки Раневской переубедить этот внутренний страх не помогли, ее охватила реальная паника. Она изо всех сил искала уже малейший повод отказаться в это время от записи. Схватилась за сердце — ей тут же предложили валокордин. Закашлялась — поднесли стакан воды. А душа металась, загнанная в угол страшным предчувствием провала. И тут на запись пришла еще одна актриса. Пришла в ярко-красном, просто огненном сарафане. Этот сарафан и стал точкой взрыва. Раневская вдруг вскочила, обрушилась на актрису с криком: как она могла надеть такое яркое, кричащее на запись такого спектакля! Это кощунство!

Все остолбенели. Гнев, даже ярость Раневской не могли быть оправданы только этим красным цветом в студии. Но истинной причины не знал никто. Как, впрочем, и сама Раневская. Она выскочила из студии…

Через неделю она спокойно пришла, весело острила, попросила прощения у той актрисы, которую обвинила в неуважении к спектаклю…

В 1944 году, когда Раневская приехала в Москву, «синдром актерского безумства» подстерег ее на городских улицах. Она вдруг испугалась того, что больше не сможет играть на сцене. Что у нее ничего не получится. Что те капустники, которые они ставили в Ташкенте, привели к полной атрофии ее мастерства. Она не могла сидеть в своей комнате — все свободное время бродила по московским улицам, а страх только возрастал снежным комом, становясь плотнее и жестче…

Все разрешилось одной только встречей. Однажды Фаину Георгиевну окликнула молодая девушка. Раневская оглянулась: это была не простая девушка — одета в стильный полушубок, раскованная и уверенная в себе. Раневская не узнала ее, пока девушка не назвалась: «Я Светлана».

И Фаина Раневская вспомнила: когда-то, казалось, так давно, в Кремле их театр ставил «Гибель эскадры». Рядом со Сталиным тогда сидела рыжеволосая девочка — Светлана. И вот она сейчас перед ней — дочь Сталина.

И тут Раневской стало стыдно. Да, именно стыдно. Она мгновенно вспомнила о себе как о женщине. Что на ней — старое демисезонное пальто, что не накрашены губы, не уложены, как следует, волосы… Раневская говорила о какой-то чепухе, стараясь отвлечь внимание Светланы от своей внешности. Та смеялась. Потом попросила адрес, записала его. Они попрощались.

«Синдром актерского безумства» прошел бесследно — Раневская возвращалась в свою комнатку уверенной в себе, жаждущей работать.

На следующий день Светлана приехала к ней. Фаина растерялась: Светлана привезла ей роскошную шубу, настоящую, из каракуля. А еще — американскую косметику.

А шуба… шуба носилась очень долго, а потом была сдана в ломбард. Не один сезон случалось так, что Раневская оставалась без денег…

Кстати, Светлана оставила в жизни Раневской весомый след. О том, что она в Индии, развеяв прах мужа-индийца над Гангом, метнулась в Британское посольство и попросила политическое убежище, в СССР не рассказывали. Об этом Раневская узнала из радиопередачи «Голоса Америки».

Этим своим поступком, была уверена Раневская, Светлана вбивала осиновый кол в могилу своего отца. Чтобы он никогда не воскрес… Раневская считала поступок Светланы подвигом. У нее была книга воспоминаний, написанная Светланой. Правда, выносить эту книгу из своей комнаты она никому не позволяла. «Я хоть и революционерка, но распространение нелегальной литературы считаю занятием уже не по возрасту», — оправдывалась она.

Пазл 41. О водке

Один из знакомых работников радио как-то рассказывал Раневской о том, как на радио записывали рассказ Шукшина. Фаина Георгиевна восхищалась талантом этого писателя, стоило ей услышать о новой публикации автора, она тут же принималась разыскивать его и не могла успокоиться, пока не находила и не прочитывала. Так вот, рассказывая о записи, работник радио говорил, что вместе с Василием Шукшиным приехала на запись и его жена, хотя ей записывать было нечего. Но она упрямо сидела в коридоре, никуда не отлучаясь, ждала мужа. И сама же призналась режиссеру радиопередачи, что сидит здесь потому, что ресторан в Центральном доме литераторов работает с самого утра — она буквально «пасет» своего мужа, чтобы тот не забежал туда…

Как же можно так следить? Как можно так не доверять? Что здесь такого страшного — мужчина зайдет в ресторан?!

На это негодование мужчины-рассказчика Фаина Раневская буквально взорвалась. К черту такую мужскую солидарность, кричала она. Неужели мужчины не видят, чем кончается вот такое увлечение спиртным, накачивание себя прямо с утра? Сколько талантливых, интеллигентных, одаренных стали жертвой этой самой пагубной страсти? Каким джентльменом, каким талантищем был Юрий Олеша — и что с ним стало, где он? Разве же не водка тому виной, вопрошала Раневская. А Валентин Стенич, полиглот, свободно владевший английским и французским, душа компании, весельчак, поэт! Где он? Что с ним? Разве же не могли удержать его друзья, уже видя, как стремительно приближается его жизнь к той черте, после которой нет возврата?

«Вот она, та солидарность, которая на самом деле является подталкиванием в спину стоящего над пропастью».

Пазл 42. Как дети

Игра — слово для детского лексикона, игра — это основное занятие детей. Если взрослые играют — они должны быть где-то там, глубоко или не глубоко в душе, настоящими детьми. Чем талантливее актер, тем больше он в жизни ребенок.

Раневская была такой во многом. В своей неустроенности в быту, в неумении вести финансовые дела. А еще — в чисто детской обидчивости. В этой вот непосредственности ожидания похвалы — от рядом с тобой играющих старших коллег, восхищения — от молодых.

Однажды, когда после финала спектакля упал занавес, Фаина Раневская, как обычно, сказала со вздохом, что вот, дескать, сегодня что-то совсем не шла игра, кажется, сыграла просто отвратительно.

И тут неожиданно один из молодых актеров, игравший в этом же спектакле с Раневской, невозмутимо, с такой легкой ноткой осуждения подтверждает ее слова: «Да уж, сегодня Вы наговнячили».

Только один раз Раневская вспомнила об этом случае. «Сама не знаю, как я тогда удержалась. Но я готова была броситься на него и надавать по морде: сильно, пощечинами, чтобы голова болталась в разные стороны».

Пазл 43. Терпкость

Однажды Фаину Раневскую пригласил на свою дачу в числе других актеров Алексей Толстой. То время было очень голодным — война еще не закончилась, карточная система. Но у Алексея Толстого, как одного из главных «правильных» писателей государства, обласканного властью, проблем с продуктами не было. Была и баранина на столе, и котлеты из настоящей свинины…

Выпивая, Алексей Толстой предложил тост за талант Раневской, назвав этот талант неожиданным для самой Фаины Георгиевны словом «терпкий». Она удивилась, спросила его, когда покинули стол: почему так? На это Толстой ответил, что терпкость — это свойство запаха и вкуса, которое нельзя очень долго забыть, оно буквально преследует тебя долгое время, и лишь что-то похожее сможет спустя время перебить его. Вот так получилось и с недавним спектаклем, в котором Раневская играла одну старуху.

«Посмотрел спектакль, возвращаюсь домой — а старуха Ваша стоит перед глазами. Пришел к себе в кабинет — а она там. Вот буквально даже запах от нее как будто слышу. Сидит где-то в уголочке, смотрит, как я пишу, кофий пью… И так, не поверите, почти целую неделю: что ни делаю, везде мне Ваша старуха мерещится», — признался Алексей Толстой. «Вы не актриса, Вы — актрисище!» — уверенно добавил он.

Пазл 44. Риск

Фаина Раневская жила в то время, когда сжигали книги. Не так открыто, как это делала Германия в 30–40-х годах минувшего столетия, не на площадях, а тайно, в кочегарках, не разрешая истопникам даже развязывать мешки.

В мешках были книги. Там были поэты. Те, кто вдруг объявлялся врагом народа этой страны.

У Раневской было немало таких книг, которые, найди их у нее, стали бы основанием для ареста. Некоторые книги были переписаны ее рукой в тетрадки. Так было со стихами Саши Черного — отдельная толстая тетрадь. Еще в далекие 30-е годы она, вздрагивая от каждого шороха за дверью, переписывала их.

Зачем? Зачем было рисковать, если этот вот «самиздат» приравнивался к книгам и статьям злейшего врага советского государства Троцкого? Ведь ко всему прочему появился и новый ярлык: «внутренний эмигрант», то есть такой человек, которого можно было обвинить в симпатиях к эмигрантам, к готовности самому эмигрировать. Пойди докажи, что у тебя внутри совсем иное!

Так зачем было рисковать?

Потому что эта была поэзия. Это было искусство.

Однажды к одному актеру, хорошему знакомому Раневской, пришли по доносу: бдительные соседи донесли, что из квартиры актера по ночам они слышат пение «проклятого эмигранта Шаляпина»! На Лубянке актера спасло только то, что он готовился играть в спектакле роль следователя, который разоблачает врагов народа. И вот слушал голос Шаляпина, чтобы угадать, запомнить те нотки, которые бы раскрывали в этом артисте его настоящую «подлую сущность».

Фаина Раневская держала у себя «самиздат» Саши Черного и другие запрещенные в стране книги и по той причине, что она черпала оттуда настоящие чувства и эмоции той поры, что помогало ей самой потом максимально правдиво передать своей игрой атмосферу того времени.

«Они дают мне интонацию и характер», — признавалась она.

Знала, что может быть не просто наказана, но осуждена на долгие годы тюрьмы. И все равно хранила…

Пазл 45. Возраст

Фаина Раневская, как и все женщины, любила кокетничать, особенно в вопросах своего возраста. Что ни говорите, а внешность для актрисы-женщины значит очень многое. Очень часто в ответ на похвалу — как она здорово играла, как держится на сцене, как удивительно энергична, молода ее героиня, Раневская отвечала со вздохом, что, дескать, не знаете вы, какого труда это мне, старой, больной, стоит. Вот однажды прямо на сцене упаду и не встану.

Однажды после спектакля к ней в гримерную пришел старый (действительно старый) театровед. Хвалил актрису, рассыпался в комплиментах. В ответ, как обычно, Раневская стала рассказывать о своем слабом здоровье и весьма немалом возрасте. Ей в то время было шестьдесят.

Помилуйте, улыбнулся театровед и добавил: дай-то Бог иным выглядеть так в их возрасте, как выглядит сейчас Фаина Раневская.

Фаина Георгиевна, не будь она женщиной кокетливой, тут же поинтересовалась: а на сколько лет она выглядит?

Старичок вдохновенно ответил: на семьдесят!

Раневская опешила и прикусила язык. И, нужно отдать ей должное, никогда больше своим возрастом не кокетничала.

Пазл 46. О верности

Роль миссис Сэвидж с годами стала тяжела для Раневской. И она неоднократно говорила об этом в театре. Будем честны: она жаловалась, но одновременно рассчитывала не на то, что у нее заберут эту роль, а лишь сократят количество спектаклей, ведь сейчас Раневская была занята в еще одном спектакле — «Тишина».

Но руководство театра решило по-другому: спектакль «Странная миссис Сэвидж» давал сбор, выходить с ним реже на публику — терять деньги. И на роль миссис Сэвидж стали подыскивать актрису. Но сделать это было непросто. Единственная, кто пробовал себя в этой роли и справился с ней, была жена Завадского, Вера, но она часто болела и на тот момент находилась в больнице.

А Раневская плакала в своей квартире. Для нее отдать роль, и такую роль, было равнозначно отдать ребенка, взращенного собственной грудью.

Спустя некоторое время Раневской стало известно, что дублера на ее роль нашли — миссис Сэвидж предложили Любови Орловой. Фаина Георгиевна замерла в ожидании: это был некий момент истины для нее. Многолетняя дружба с Орловой подсказывала ей, что ее Любочка откажется от этого предложения, должна отказаться…

Через некоторое время она узнала, что Любовь Орлова была у директора театра. И сказала, что возьмется за роль миссис Сэвидж только тогда, когда ей это предложит сама Фаина Раневская.

Раневская расчувствовалась и опять плакала. Пройдет еще несколько месяцев, Раневская почувствует самую настоящую усталость и почти неспособность играть миссис Сэвидж. И попросит Любовь Орлову взять у нее эту роль…

Пазл 47. О наградах

Фаине Раневской дали наконец-то квартиру. В шикарном доме. Там был лифт, в холле были дорожки и цветы, были швейцары. В этом доме давали квартиры работникам искусства. Позже Фаина Раневская выскажет свою догадку по этому поводу: чтобы власти удобнее было держать всех артистов под своим неусыпным взглядом, она и собрала всех в одном большом доме. Что особенно угнетало Раневскую, так это то, что почти до конца ее дней за этим фешенебельным по тем меркам домом долгое-долгое время совсем рядом будут существовать реальные трущобы: старые, трухлявые деревянные домишки, гнилые сараи и кривые заборы.

Пройдет время, и из этого «актерского» дома исчезнут швейцары, потом уберутся дорожки, пропадут цветы. Но пока — это был шикарный дом, шикарная квартира.

Друзья помогали Фаине Раневской с переездом. Когда мебель и все вещи в коробках и узлах были доставлены в квартиру, она вдруг осмотрелась, забеспокоилась, начала суетливо проверять коробки и узлы. Было видно, что она ищет.

— Что Вы ищете, Фаина Георгиевна?

— Ох, где мои похоронные принадлежности? Это невозможно, если мы их потеряли… Надо найти…

Все бросились помогать в поисках, но толком не понимали, что же это такое — ее похоронные принадлежности. А она спустя некоторое время поисков радостно воскликнула: «Есть! Вот они!» — и показала всем небольшую коробку, в которой лежали ее государственные награды…

Пазл 48. Последняя роль

Шел 1982 год. Фаине Раневской было 87 лет.

В это время театр поставил новый спектакль по пьесе Островского «Правда хорошо, а счастье лучше». На первый взгляд все было нормально: Раневская спорила с режиссером, вносила правки в реплики и сцены. Работала над ролью.

Но в мае этого года спектакль практически провалился: Раневская забывала текст. И даже не просто забывала — она, что называется, «выпала из роли». Подсказки суфлера и партнеров не помогали — Раневская не могла войти в образ.

В театре все понимали, что в таком возрасте Раневской очень тяжело заучить новую роль. Все знали и то, что Раневская не просто заучивала, она должна была вжиться в образ своего героя. Но возраст…

Все переживали неимоверно, зная, что творится в душе Раневской, которая осознавала всю глубину своего провала, настоящего ужаса, который может настигнуть актера на сцене…

Больше в этой роли Раневская не играла. Со свойственным ей мужеством она призналась самой себе, что новая роль ей не по силам. Это было мучительно осознавать — что пришел самый реальный конец ее творческой карьеры. Изо всех своих сил она стремилась остаться в театре, в искусстве как можно дольше, потому что понимала, знала, что вне искусства она жить не сможет.

У нее осталась та самая, ее последняя роль Люси в спектакле «Дальше — тишина» (иногда сами актеры называли его коротко «Тишина»). И она еще выходила на сцену до самого октября этого года.

Но годы беспощадны. И Фаина Раневская была вынуждена уйти. Уже навсегда. Как она сама и чувствовала, как предрекала, вне искусства она смогла прожить неполных два года.

В июле 1984 года Фаина Георгиевна Раневская умерла.

На прощание — от Фаины Раневской

Уходя за кулисы, актер дарит залу свою последнюю улыбку, в которой всегда больше всего, чем в обычной: больше благодарности, больше тепла, больше надежды. Что бы хотела сказать Фаина Раневская на прощание, если бы представилась ей такая возможность? В этой книге немало цитат, но те, которые вы прочитаете ниже, могут служить тем самым прощальным словом великой актрисы. Здесь есть смешное и трагическое, серьезное и не очень. Но все они — мудры. И как знать, может быть, какая-то из них поможет кому-то из вас чуть-чуть изменить свой взгляд на мир таким образом, что мир станет чище — от осознания в нем истинной красоты человеческой души и яркого таланта.

От Фаины Раневской — на прощание:

Безумным легче довериться — они не предадут.

Пасквиль тоже вид творчества.

Только у гениев есть изумительное право: не играть, если актер этого не может.

Я предлагаю вам только поужинать вместе. Есть одной все равно что, пардон, срать вдвоем.

Старость мучительна тем, что ее нет в душе, в помыслах. Она — в расшатанных зубах, в увядшей харе, в одиночестве полнейшем.

Мне не хватало подлости, чтобы добиться сотой доли того, на что имела я право. Именно подлости, изворотливости.

Только нескромные вопросы и могут быть интересны.

Я обязана друзьям, которые оказывают мне честь своим посещением, и глубоко благодарна друзьям, которые лишают меня этой чести.

Старость отвратительна своей банальностью. Старухи часто глупы и ехидны. Не дай мне Бог дожить до подлой старости, которая окончательно теряет юмор.

Призвание женщины — сделать хоть кого-то на земле счастливым.

Если зрители запомнят меня такой, какой видели на сцене и с экрана, больше ничего и не надо.

— Фаина Георгиевна, вы верите в Бога?

— Я верю в Бога, который есть в каждом человеке. Когда я совершаю хороший поступок, я думаю, это дело рук Божьих.

Ведь счастье — это когда твои желания совпадают с возможностями других. И очень грустно, если люди перестают удивляться…