/ / Language: Русский / Genre:adv_geo

Агентство «Томпсон и Kо»

Жюль Верн

Увлекательное путешествие, обещанное агентством Томпсона, в конечном счете превращается для туристов в непрерывную цепь приключений, некоторые из которых могли бы иметь более печальные последствия. Однако, несмотря ни на что, четверо молодых людей обрели в результате свое счастье.

Жюль Верн

Агентство «Томпсон и K°»

Часть первая

Глава первая

Под проливным дождем

Робер Морган минут пять стоял неподвижно перед сплошь усеянной афишами длинной черной стеной, которая тянулась вдоль одной из самых унылых улиц Лондона.

Дождь лил как из ведра.

Рука его медленно опустила зонт, защищавший от дождя, и вода свободно стекала со шляпы на одежду, превратившуюся в губку.

Робер Морган не замечал столь плачевного оборота дел. Он не чувствовал ледяного душа, льющегося на его плечи, – до такой степени он был озабочен тем, во что превратились его ботинки.

Все его внимание захватила таинственная работа, которой была занята его левая рука. Исчезнув в кармане брюк, эта рука ворошила, взвешивала, выпускала и снова прихватывала несколько мелких монет, в сумме составлявших 33 франка 45 сантимов, в чем он уже убедился после многократных повторений этих операций.

Француз, осевший в Лондоне за полгода до того, после внезапного и жестокого потрясения в своей жизни, Робер Морган в это самое утро лишился места воспитателя, дававшего ему средства к существованию. Пересчитав еще раз свои наличные деньги – это потребовало совсем немного времени, – он вышел из дома и шагал по улицам в поисках какой-нибудь идеи до той самой минуты, когда бессознательно остановился на том месте, где мы его и застали.

Вопрос заключался в следующем: что делать одному, без друзей, в этом огромном городе под названием Лондон, имея всего 33 франка 45 сантимов?

Сложная проблема. Настолько сложная, что наш математик, так и не найдя решения, начал уже отчаиваться вообще найти его когда-либо.

Однако Робер Морган, судя по его внешнему виду, не выглядел человеком, которого легко обескуражить.

Светлый цвет лица, чистый и ясный лоб, увенчанный юношеской русой шевелюрой, длинные галльские усы, разделяющие дружелюбный рот, и нос с энергичным закруглением – он был привлекателен во всех отношениях. Более того, он был добр и честен. Это чувствовалось сразу по глазам темной синевы, взгляд которых, впрочем очень мягкий, знал только один путь – самый короткий.

Остальное не противоречило тому, что обещало лицо. Элегантные, хотя и широкие плечи, мощная грудь, мускулистые руки и ноги, гармоничность движений, тонкие холеные пальцы – все выдавало атлетически сложенного аристократа, тело которого, привычное к занятиям спортом, дышит гибкостью и силой.

При виде его люди думали: «Вот красивый, здоровый юноша».

Что он не из тех, кто позволяет нелепому удару обстоятельств выбить себя из седла, Робер доказал. Он и еще мог бы это доказывать, всегда готовый к защите, всегда достойный победы. Тем не менее встречи с судьбой порой бывают жестокими и самый лучший наездник имеет право в какое-то мгновение оставить стремя. Робер, напрасно задавая себе в сотый раз вопрос, что же предпринять, поднял глаза к небу в надежде, быть может, там найти ответ. И только тогда заметил, что идет дождь, и обнаружил, что, поглощенный мыслями, застыл посреди лужи перед стеной, увешанной разноцветными афишами.

Одна из этих афиш, казалось, особенно настойчиво старалась привлечь его взгляд. Машинально, поскольку не так быстро возвращаются из царства грез, Робер бегло пробежал глазами эту афишу, а прочитав, принялся перечитывать второй раз, так и не усвоив ее содержания. Однако на третий раз он вздрогнул. Одна строка, напечатанная мелкими буквами внизу, внезапно бросилась ему в глаза. Живо заинтересовавшись, он перечитал афишу в четвертый раз.

Вот что она гласила:

АГЕНТСТВО БЕКЕР и К°

Лимитед 69, Ньюгейт-стрит,

Лондон

БОЛЬШАЯ ЭКСКУРСИЯ НА ТРИ АРХИПЕЛАГА АЗОРЫ МАДЕЙРА КАНАРЫ

На превосходном пароходе «Тревеллер»

2500 тонн и 3000 лошадиных сил

Капитан Мэтьюз

Отправление из Лондона: 10 мая в 7 часов вечера.

Возвращение в Лондон: 14 июня в полдень.

Господа путешественники не будут нести иных расходов, кроме обусловленной цены.

Носильщики и экипажи для экскурсий.

Проживание на берегу в первоклассных гостиницах.

СТОИМОСТЬ ПУТЕШЕСТВИЯ,

ВКЛЮЧАЯ ВСЕ РАСХОДЫ,

78 ФУНТОВ

За всеми справками обращаться в контору агентства:

69, Ньюгейт-стрит, Лондон.

Требуется гид-переводчик.

Робер подошел ближе к афише и убедился, что прочитал верно. Действительно требовался гид-переводчик.

Он тотчас решил, что он и есть этот переводчик… если, конечно, агентство Бекера примет его.

Но не может ли получиться, что он не понравится? Или просто место уже занято?

Первый вопрос следовало исключить. Что касается второго, то вид столь счастливо подвернувшейся афиши укрепил его уверенность. Новенькая и свежая, она, должно быть, была наклеена этим же утром или накануне вечером.

Как бы то ни было, не следовало терять ни минуты. Месяц спокойной жизни, гарантирующей досуг, чтобы вновь обрести уверенность в себе, перспектива сэкономить по возвращении приличную сумму (потому что питание на борту, несомненно, обеспечено) и вдобавок интересное путешествие, – Робер не мог пренебречь всем этим.

Он поспешил на Ньюгейт-стрит. Ровно в одиннадцать часов он открыл двери дома номера 69.

Комнаты, которые он пересек, следуя за мальчиком, произвели на него благоприятное впечатление. Видно было, что это серьезное агентство.

Сопровождаемый слугой, Робер был наконец препровожден в комнату, где навстречу ему из-за широкого стола поднялся джентльмен.

– Господин Бекер? – спросил Робер.

– Его сейчас нет, но я полностью заменяю его, – ответил джентльмен, жестом приглашая посетителя присесть.

– Сударь, – сказал Робер, – я увидел афиши, где ваше агентство объявляет о путешествии, которое оно организовало, и из этих афиш я узнал, что вы ищете переводчика. Я хочу предложить вам свои услуги.

Заместитель директора более внимательно оглядел посетителя.

– Какими языками вы владеете? – спросил он после минутного молчания.

– Французским, английским, испанским и португальским.

– Хорошо?

– Я француз. Вы можете сами судить, знаю ли я английский. Я говорю по-испански и по-португальски в такой же степени.

– Очень хорошо. Но это не все. Нужно еще быть хорошо осведомленным насчет стран, включенных в наш маршрут. Ведь переводчик должен быть одновременно и гидом.

Робер колебался не более секунды.

– Разумеется, я это знаю, – ответил он.

Заместитель директора продолжил:

– Перейдем к вопросу о вознаграждении. Мы предлагаем триста франков, включая путешествие, питание, проживание и все издержки. Вас устраивают эти условия?

– Полностью, – заявил Робер.

– В таком случае, – услышал он в ответ, – если вы можете представить мне какие-либо рекомендации…

– Бог мой, сударь, я в Лондоне совсем недавно. Но вот письмо лорда Морфи, которое осведомит вас на мой счет и в то же время объяснит, почему я сейчас без работы, – ответил Робер, протягивая собеседнику письмо, изложенное в весьма лестных выражениях, которое он получил утром.

Чтение длилось долго. Человек в высшей степени пунктуальный и серьезный, заместитель директора взвешивал каждое слово, как будто стремясь извлечь из них всю суть. Зато и ответ был четким.

– Где вы проживаете? – спросил он.

– Кеннон-стрит, двадцать пять.

– Я поговорю о вас с господином Бекером, – заключил заместитель директора, записав адрес. – Если справки, которые я наведу, совпадут с тем, что я уже знаю, можете считать себя служащим агентства.

– Значит, сударь, это решено? – настойчиво спросил обрадованный Робер.

– Решено, – подтвердил заместитель, поднимаясь.

Напрасно Робер пытался вставить какие-то слова благодарности. «Время – деньги». Он едва успел попрощаться, как уже очутился на улице, ошеломленный легкостью и быстротой, с которыми добился успеха.

Глава вторая

Поистине публичные торги

Первой заботой Робера на следующее утро, 26 апреля, было пойти еще раз взглянуть на афишу, которая накануне послужила Посредником между ним и Провидением. По правде говоря, ей он был обязан этим путешествием.

Он легко отыскал улицу, длинную черную стену, точнее, место, где под ливнем шлепал по лужам, но найти афишу оказалось затруднительно. Хотя ее размеры не изменились, она стала неузнаваемой. Ее расцветка, вчера такая спокойная, стала раздражающе яркой. Сероватый фон превратился в резкий синий, черные буквы – в кричащие ярко-красные. Агентство Бекера, несомненно, обновило ее, поскольку приход в фирму Робера сделал ненужным приглашение гида-переводчика.

Чтобы удостовериться в этом, он пробежал взглядом по низу листа и вздрогнул.

В самом деле, последняя строка изменилась. Теперь в ней объявлялось, что экскурсию сопровождает гид-переводчик, говорящий на всех языках.

– На всех языках! – воскликнул Робер. – Но ведь я не обмолвился ни словом об этом.

Его прервало в выражении своего неудовольствия неожиданное открытие. Переведя взгляд, он заметил в верхней части афиши название фирмы, в котором имя Бекера уже не фигурировало.

«Агентство „Томпсон и K°“», – с удивлением прочитал Робер, осознав, что новость насчет переводчика никоим образом его не касается.

Ему не составило труда разгадать загадку. Если эта загадка и возникла на мгновение, то лишь потому, что кричащие краски, выбранные этим самым Томпсоном, решительно отвлекали взгляд от афиш, расклеенных рядом. Впритык к новой по-прежнему красовалась бекеровская афиша.

«То-то же! – сказал себе Робер, возвращаясь к яркой афише. – Но как же я не заметил ее вчера? И если здесь две афиши, значит, предлагаются и два путешествия?»

Быстрое сопоставление убедило его в этом. Не считая наименования фирмы, названия судна и имени капитана, обе афиши были совершенно одинаковы: превосходный пароход «Симью»[1] вместо превосходного парохода «Тревеллер» и бравый капитан Пип на месте бравого капитана Мэтьюза – вот и все. В остальном они повторяли друг друга слово в слово.

Так или иначе, речь шла о двух путешествиях, организованных двумя разными компаниями.

«Все-таки это странно», – подумал Робер со смутным беспокойством.

Его беспокойство возросло еще больше, когда он обратил внимание на четвертое, и последнее изменение.

В то время как Бекер и K° требовали по 78 фунтов со своих пассажиров, «Агентство Томпсон и K°» довольствовалось 76 фунтами. Это легкое снижение на 2 фунта, не может ли оно оказаться достаточным в глазах немалого числа людей, чтобы склонить чашу весов в другую сторону? Робер, как видим, уже принимал близко к сердцу интересы своих патронов.

Он принимал их до такой степени близко, что, находясь во власти беспокойства, во второй половине дня снова прошелся мимо афиш-близнецов. То, что он увидел, полностью успокоило его. Бекер принял вызов.

Его плакат, совсем недавно такой скромный, был заменен новым, еще более ослепительным, чем у конкурирующего агентства. Что до цены, то Томпсон был не только сражен, но и посрамлен. Бекер доводил до сведения urbi et orbi,[2] что он предлагает за 75 фунтов путешествие на три архипелага.

Укладываясь спать, Робер чувствовал себя достаточно спокойным. Тем не менее этим дело не закончилось. Разве Томпсон не мог нанести ответный удар и еще понизить свой тариф?

Назавтра он убедился, что его опасения были обоснованными. Уже в восемь часов утра афишу Томпсона разделяла надвое белая полоса со следующими словами:

СТОИМОСТЬ МАРШРУТА, ВКЛЮЧАЯ ВСЕ РАСХОДЫ, 74 ФУНТА.

Однако эта новая скидка обеспокоила его не так сильно. Поскольку Бекер принял вызов, он, несомненно, будет защищаться. И в самом деле, Робер, который с этого момента внимательно следил за афишами, видел, как в течение всего дня белые полосы чередовались и накладывались друг на друга.

В половине одиннадцатого агентство Бекера понизило цену до 73 фунтов; в четверть первого Томпсон объявил ее не выше 72; без двадцати час Бекер заверил, что сумма в 71 фунт более чем достаточна, а ровно в три часа Томпсон заявил, что удовольствуется 70 фунтами.

Прохожие, привлеченные этими торгами, начали интересоваться сражением. Они останавливались на минуту, бросив взгляд, улыбались и шли дальше.

Однако оно продолжалось, это сражение, в котором атака и отпор стоили друг друга.

День закончился все-таки победой агентства Бекера, претензии которого не превысили 67 фунтов.

На следующий день газеты занялись этим случаем и высказали разные мнения. Среди прочих «Таймс» осудила агентство Томпсона. Напротив, «Пэлл-Мэлл Газетт», а за ней и «Дэйли Кроникл» полностью одобряли его. В конечном счете, разве публика не оставалась в выигрыше благодаря снижению тарифов из-за этой конкуренции?

Как бы то ни было, реклама оказалась чрезвычайно выгодной для обоих агентств. Это стало очевидно с утра 28 апреля. В этот день афиши постоянно окружали плотные группы людей, обменивавшихся многочисленными шутками.

К тому же битва продолжалась, еще более жаркая и решительная, чем накануне. Теперь между двумя выпадами проходило не более часа и толщина наклеенных друг на друга полос выросла до значительных размеров.

В полдень агентство Бекера смогло пообедать на отвоеванных позициях. К этому времени путешествие, по его оценке, можно было совершить, уплатив 61 фунт.

– Ха! Смотрите-ка! – воскликнул некий кокни.[3] – Я куплю билет, когда он будет стоить одну гинею. Запишите мой адрес: сто семьдесят пять, Уайт-Чэпел,[4] Тоби Лафер…[5] эсквайр![6] – добавил он, надувая щеки.

Взрыв смеха пробежал по толпе. Однако люди, осведомленные лучше, чем этот лондонский гаврош, могли, как и он, но с большим основанием рассчитывать на такую же скидку. Подобные прецеденты уже бывали. Например, ожесточенная конкуренция американских железных дорог «Лейк-Шор» и «Никкель Плейт», но прежде всего война, которую развязали «Транк-Лайнз» и в результате которой компании дошли до того, что всего за один доллар можно было проехать 1700 километров, отделяющих Нью-Йорк от Сент-Луиса!

Если агентство Бекера могло обедать на своих позициях, то агентство Томпсона улеглось на своих спать. Но какой Ценой! К этому часу путешествие мог совершить тот, кто располагал всего 56 фунтами.

Когда эта цена была доведена до сведения публики, едва пробило пять часов. У Бекера было время для ответа. Однако он ничего не сделал. Устав от этой монотонной борьбы, он, несомненно, собирался с силами, прежде чем нанести решающий удар.

Таково по крайней мере было чувство Робера, которого начинали увлекать не на шутку эти гонки нового типа.

События подтвердили его правоту. Утром 29 апреля он оказался возле афиш: в тот момент, когда расклейщики агентства Бекера прикрепляли последнюю полосу. На сей раз удар оказался более мощным. Разом понизившись на 6 фунтов, цена упала до 50. «Томпсон и K°» с очевидностью были повержены. Могли ли они, будучи в здравом уме, убавить хотя бы шиллинг?

И в самом деле, весь день они не подавали признаков жизни. Робер посчитал, что город завоеван.

Но 30 апреля его ожидало неприятное пробуждение. Ночью афиши Томпсона были сорваны. Их заменили новые, броские до того, что затмевали солнце. И на этих афишах огромного размера было напечатано большущими буквами:

СТОИМОСТЬ МАРШРУТА, ВКЛЮЧАЯ ВСЕ РАСХОДЫ: 40 ФУНТОВ.

Если Бекер надеялся повергнуть Томпсона, то Томпсон хотел раздавить Бекера. И весьма преуспел в этом!

Тысяча франков за путешествие продолжительностью 37 дней составляли около 27 франков в день! Это был минимум, за пределы которого, казалось, выйти невозможно. И таково, видимо, было мнение агентства Бекера, потому что день прошел без каких-либо признаков жизни с его стороны.

Однако Робер еще надеялся. Ему хотелось верить, что назавтра дело примет такой неожиданный оборот, какой, говорят, случается в последнюю минуту. Письмо, которое он получил вечером того же дня, лишило его этой иллюзии.

Без каких-либо объяснений ему назначали встречу на завтра, 1 мая, в девять часов утра. Разве у него не было оснований для опасений в связи с этим приглашением после всех известных ему событий?

Незачем говорить, что на встречу он явился точно в назначенное время.

– Я получил письмо, – сказал он, адресуясь к заместителю директора, принимавшему его вторично.

Но тот прервал его. Он не любил лишних слов.

– Прекрасно! Прекрасно! Я только хотел вам сообщить, что мы отказались от путешествия на три архипелага.

– Как!?.. – воскликнул Робер, удивленный невозмутимостью, с которой ему преподнесли эту новость.

– Да, и если вы видели хотя бы несколько афиш…

– Я их видел, – подтвердил Робер.

– …в таком случае вы должны понять, что мы не можем продолжать в этом духе. При цене в сорок фунтов путешествие становится надувательством для агентства или для путешественников, а может быть, и для тех, и для других. Чтобы осмелиться предлагать его на этих условиях, надо быть либо шутником, либо глупцом. Середины здесь нет!

– А как же агентство Томпсона? – намекнул Робер.

– Агентство Томпсона, – решительным тоном заявил заместитель директора, – управляется либо шутником, совершающим глупости, либо глупцом, выкидывающим шутки. Выбирайте что хотите.

Робер разразился смехом.

– А как же ваши клиенты? – возразил он.

– Почта уже вернула им задаток в двойном размере ради справедливого возмещения ущерба, и я просил вас прибыть сегодня утром, как раз чтобы договориться на этот счет и с вами.

Но Робер не хотел возмещения ущерба. Вознаграждение за выполненную работу – нет ничего более естественного. Что касается спекуляций на трудностях, с которыми столкнулась нанявшая его фирма, – это было не в его вкусе.

– Очень хорошо! – одобрил собеседник, не настаивая ни в малейшей степени. – Впрочем, могу отплатить вам добрым советом.

– Каким именно?

– Да просто отправиться в агентство Томпсона для выполнения той роли, которая предназначалась вам здесь. И я разрешаю вам представиться от имени нашей фирмы.

– Слишком поздно, – возразил Робер. – Место занято.

– Уже? Откуда вы знаете?

– Из афиш. Агентство Томпсона уведомляет о переводчике, с которым я безусловно не могу соперничать.

– Значит, все это только из афиш? – Только.

– В таком случае, – заключил заместитель директора, вставая, – все-таки стоит попытаться, поверьте мне.

Робер вновь очутился на улице, очень разочарованный. Едва полученное место ускользнуло от него. И он снова оказался без работы. Что касается совета заместителя директора агентства Бекера, то к чему он? Какова вероятность, что место свободно? С другой стороны, однако, не следует ли использовать свой шанс до конца?

Пребывая в нерешительности, он доверился случаю. Но определенно небо взяло его под свое особое покровительство, ибо он бессознательно остановился именно перед конторой Томпсона, когда часы по соседству пробили десять.

Не слишком уверенно он постучал в дверь и, открыв ее, попал в просторный зал, довольно роскошный, посередине которого ряд окошечек образовывал полукруг. Их было не меньше пятнадцати. Одно из них, впрочем единственное, открытое позволяло увидеть служащего, поглощенного работой.

В центре пространства, предназначенного для посетителей, большими шагами прохаживался мужчина, занятый чтением и аннотированием какого-то проспекта. На его руке, вооруженной карандашом, красовались три перстня – один на мизинце и два на безымянном пальце, на другой руке их было четыре. Среднего роста, довольно тучный, этот человек вышагивал с живостью, заставляя колыхаться золотую цепочку, многочисленные брелоки которой позвякивали на его слегка выпирающем животе. Он то опускал голову к бумаге, то поднимал ее к потолку, словно ища там вдохновение, и возбужденно жестикулировал. Было видно, что он принадлежит к тем вечно не находящим себе покоя, постоянно пребывающим в движении людям, для которых нормальная жизнь немыслима, если она не приукрашена все новыми переживаниями и непреодолимыми трудностями.

Что самое удивительное – он был англичанин. По его дородности, по насыщенному цвету кожи, по чернильным усам, по всему виду человека, постоянно находящегося под напором распирающей его энергии, его можно было принять за одного из тех итальянцев, которые обожают громкие титулы. Отдельные детали подтверждали это общее впечатление. Смеющиеся глаза, вздернутый нос, покатый лоб под темными вьющимися волосами – все обнаруживало изящество несколько вульгарного пошиба.

При появлении Робера прогуливающийся прервал свое хождение и поспешил ему навстречу, рассыпаясь в поклонах и потоке любезностей, после чего спросил:

– Могли бы мы, мсье, иметь удовольствие быть вам чем-нибудь полезными?

У Робера не было возможности ответить, так как тот продолжал:

– Несомненно, это насчет нашей экскурсии на три архипелага.

– Действительно, – сказал Робер, – но… Он снова был прерван.

– Прекрасное путешествие! Дивное путешествие! – воскликнул собеседник. – И мы довели его, смею сказать, до крайних пределов дешевизны. Вот посмотрите на эту карту, – он указал на карту, висевшую на стене, – посмотрите, какое расстояние предстоит пройти. И за сколько предлагаем мы все это? За двести фунтов? За полтораста? За сто? Нет, за смехотворную плату в сорок фунтов, со всеми расходами. Пища лучшего качества, сударь, удобные каюты, экипажи и носильщики для экскурсий, в портах – первоклассные гостиницы!

Робер тщетно пытался остановить это словоизвержение. Но попробуйте остановить экспресс на всех парах!

– Да… да… Вы знаете эти подробности из афиш? Тогда вам также известно, какую борьбу мы выдержали. Славную, осмелюсь сказать, борьбу!..

Красноречие это могло бы еще так литься целые часы. Робер, потеряв терпение, положил ему конец.

– Господин Томпсон, не так ли? – спросил он сухим вопросительным тоном.

– Он перед вами и к вашим услугам, – отвечал словоохотливый директор.

– Не можете ли вы мне сказать в таком случае, – продолжал Робер, – верно ли, что вы предоставляете переводчика для этого путешествия?

– Как же! – вскрикнул Томпсон. – Вы в этом сомневаетесь? Разве возможно такое путешествие без переводчика? Конечно, мы имеем дивного переводчика, знакомого со всеми языками, без исключения.

– Тогда, – сказал Робер, – мне остается только просить вас извинить меня.

– Как так? – спросил Томпсон изумленно.

– Я пришел именно с тем, чтобы справиться об этом месте… Но раз оно занято…

Сказав это, Робер вежливо поклонился и направился к двери.

Не успел он дойти до нее, как Томпсон бросился за ним.

– Ах, вы насчет этого!.. Наконец-то все выясняется… Что за человек, черт возьми. Послушайте, послушайте, будьте любезны пожаловать за мной.

– К чему? – возразил Робер.

Томпсон настаивал:

– Да ну! Идите же!

Он повел Робера на второй этаж, в кабинет, очень скромная обстановка которого резко отличалась от несколько кричащей роскоши первого этажа. Стол красного дерева с облезшей политурой и полдюжины соломенных стульев – больше здесь ничего не было.

Томпсон сел и предложил Роберу сделать то же самое.

– Теперь, когда мы одни, – сказал он, – я вам открыто признаюсь, что у нас нет переводчика.

– Однако, – возразил Робер, – еще пять минут назад…

– О! – ответил Томпсон. – Пять минут тому назад я принимал вас за клиента!..

И он так добродушно рассмеялся, что Робер вынужден был разделить его веселое настроение.

Томпсон продолжал:

– Место-то свободно. Но прежде всего, есть у вас рекомендации?

– Думаю, они вам не понадобятся, когда вы узнаете, что еще час тому назад я состоял при агентстве «Бекер и K°».

– Вы от Бекера! – воскликнул Томпсон.

Робер рассказал ему подробно, как произошло дело.

Томпсон ликовал. Отобрать у соперничающей компании переводчика – это было верхом успеха! Он смеялся, хлопал себя по бедрам, вставал, садился и не мог удержаться на месте.

– Прекрасно! Превосходно! Чертовски смешно! – восклицал он.

Потом, немного угомонившись, заметил:

– Раз так, то дело сделано! Но скажите мне: прежде чем поступить к этому несчастному Бекеру, что вы делали?

– Я был учителем, – отвечал Робер. – Преподавал свой родной язык.

– То есть?.. – спросил Томпсон.

– Французский.

– Хорошо! – одобрил агент. – А другие языки вы знаете?

– Конечно, – ответил Робер, смеясь, – но я не знаю всех языков, как ваш пресловутый переводчик! Кроме французского я владею, как видите, английским, а также испанским и португальским. Вот и все.

– Это, ей-Богу, очень хорошо! – одобрил Томпсон, знавший лишь английский, да и то не особенно хорошо.

– Если вам этого достаточно, то все к лучшему, – сказал Робер.

Томпсон заметил:

– Поговорим теперь насчет жалованья. Не будет ли нескромностью спросить вас: сколько вы получали у Бекера?

– Нисколько, – отвечал Робер. – Мне положено было вознаграждение в триста франков помимо всех расходов.

Томпсон вдруг принял рассеянный вид.

– Да, да, – бормотал он, – триста франков – это не очень много.

Он встал.

– Нет, это не очень много, в самом деле, – сказал он энергично.

Затем опять присел и погрузился в созерцание одного из своих колец.

– Однако для нас, понизивших плату до крайних пределов, – крайних пределов, понимаете ли! – это, может быть, несколько высокое вознаграждение.

– Значит, придется уменьшить его? – спросил Робер.

– Да… может быть, – прошептал Томпсон, – кое-какое уменьшение… маленькое…

– В каком размере? – допытывался Робер, уже раздраженный.

Томпсон встал и, ходя по комнате, проговорил:

– Ей-Богу, полагаюсь на вас. Вы присутствовали при состязании, которое мы вели с этим проклятым Бекером…

– Так что? – прервал Робер.

– Так что мы в конце концов согласились сделать скидку в пятьдесят процентов с первоначальной цены. Не так ли, сударь? Не так ли это верно, как дважды два – четыре? Ну-с, чтобы позволить себе принести такую жертву, нам необходимо, чтобы наши сотрудники помогли нам, чтобы они последовали нашему примеру…

– …и чтобы сбавили свои притязания на пятьдесят процентов, – сформулировал Робер, между тем как его собеседник сделал знак одобрения.

Робер скорчил гримасу. Тогда Томпсон, остановившись против него, дал волю своему красноречию.

Надо, мол, уметь жертвовать собой для пользы дела, представляющего общественный интерес. А разве это не дело первостепенной важности? Довести почти до пустяка стоимость путешествий, некогда столь дорогих, сделать доступными возможно большему числу людей удовольствия, некогда составлявшие удел немногих привилегированных! Тут, черт возьми, вопрос высокой филантропии, перед которым благородное сердце не может остаться равнодушным.

К красноречию этому Робер, во всяком случае, оставался равнодушен. Он соображал, и если сдался, то с умыслом.

Вознаграждение в полтораста франков было принято, и Томпсон закрепил соглашение горячим рукопожатием.

Робер вернулся домой относительно довольный. Хотя его вознаграждение уменьшалось, путешествие тем не менее было приятное, и, если рассчитать хорошенько, выгодное для человека в таком тяжелом положении. Одного только можно было опасаться – чтобы не появилось третье конкурирующее агентство, потом – четвертое и так далее. Тогда бы нечего было думать, что история эта когда-нибудь кончится.

И до какой ничтожной суммы упало бы вознаграждение чичероне?

Глава третья

В тумане

К счастью, ничему этому не суждено было случиться. 10 мая наступило, и никакого нового события не произошло. Робер явился на пароход, когда тот только что отшвартовался кормой к пристани, откуда вечером должен был выйти в открытое море. Робер хотел пораньше появиться на своем посту, но, взойдя на палубу, понял бесполезность такого чрезмерного усердия. Ни один пассажир еще не прибыл.

Зная номер своей каюты – 17, – он сложил в ней скудный багаж и, выйдя на палубу, оглянулся вокруг.

Человек в фуражке с тремя галунами – очевидно, капитан Пип – ходил по вахтенному мостику от левого борта к правому, жуя сигару вместе с седыми усами. Низкого роста, с кривыми, как у таксы, ногами, с суровой и симпатичной физиономией, – это был превосходный образчик морского волка или по крайней мере одной из многочисленных разновидностей этой породы человеческой фауны.

На палубе матросы приводили в порядок предметы, разбросанные во время стоянки у берега; они укладывали снасти, готовясь к отплытию.

По окончании этой работы капитан спустился с мостика и исчез в своей каюте. Помощник тотчас же последовал его примеру, в то время как матросы присели на деревянной скамейке на носу; только лейтенант, встретивший Робера, оставался у входа. Тишина царствовала на опустевшей палубе.

Чтобы убить время, Робер предпринял полный осмотр парохода.

В носовой части судна помещались каюты экипажа и камбуз, внизу – трюм для якорей, цепей и различных канатов; в середине – машины, а в кормовой части – каюты пассажиров. Тут, в межпалубном пространстве, между машиной и гакабортом,[7] шло в ряд до семидесяти кают. В их числе находилась и отведенная Роберу, достаточно просторная, не лучше и не хуже других.

Под этими каютами властвовал метрдотель в камбузе. Вверху же, между палубой и мостиком, называемым спардеком, была столовая, обширная и довольно роскошно отделанная. Длинный стол, пересекаемый бизань-мачтой, занимал почти весь салон, находясь в середине овала из диванов, обрамлявшего его.

Это помещение, с многочисленными окнами, через которые свет падал из окружающего узкого прохода, оканчивалось у коридора крестообразной формы, где начиналась лестница, ведшая в каюты. Поперечная часть коридора выходила с двух сторон во внешние проходы; продольная же, прежде чем достигнуть палубы, отделяла курительную от читальни, потом большую капитанскую каюту с правого борта от меньших кают помощника и лейтенанта – с левого. Офицеры могли, таким образом, поддерживать наблюдение до самого бака.

Окончив осмотр, Робер поднялся на спардек[8] в момент, когда часы где-то далеко пробили пять. Тем временем погода изменилась к худшему. Туман, хотя и легкий, затмевал горизонт. На берегу ряды домов уже становились менее ясными, жесты толпы носильщиков – менее определенными, и даже на самом судне мачты постепенно терялись в неведомой высоте.

Молчание все еще тяготело над пароходом. Только труба, извергавшая черный дым, говорила о происходящей внутри работе.

Робер присел на скамью в передней части спардека, и, облокотившись, стал смотреть и ждать. Почти тотчас подошел Томпсон. Он послал по адресу Робера знак дружеского привета и принялся ходить взад и вперед, бросая беспокойные взгляды на небо.

Туман действительно все сгущался, так что отплытие представлялось сомнительным. Теперь уже не видно было домов и по набережной шныряли лишь какие-то тени. В стороне рубки мачты ближайших судов пересекали мглу неясными линиями и воды Темзы текли, бесшумные и невидимые под желтоватым паром. Все пропитывалось сыростью.

Робер внезапно вздрогнул и заметил, что промок. Он спустился в каюту, надел пальто и вернулся на свой наблюдательный пост.

К шести часам из центрального коридора вышли четыре неясные фигуры слуг, остановились перед каютой помощника капитана и присели на скамью в ожидании своих новых господ.

Только в половине седьмого появился первый пассажир. Так по крайней мере подумал Робер, видя, как Томпсон бросился и исчез, внезапно скрытый туманом. Слуги тотчас же засуетились, послышались голоса, неясные фигуры заходили под спардеком.

Точно по данному агентом сигналу движение пассажиров с этого момента уже не прекращалось и Томпсон непрестанно сновал между коридором салона и сходнями. За ним следовали туристы – мужчины, женщины, дети. Они проходили, исчезали, туманные призраки, которых Робер не мог рассмотреть.

Однако не должен ли он был находиться около Томпсона, чтобы помогать ему и вообще начать входить в свою роль переводчика? У него не хватало смелости. Сразу, точно внезапная и страшная болезнь, глубокая тоска стала леденить его сердце.

Причина? Он не мог бы определить, к тому же он и не думал искать ее.

Несомненно, это туман так парализовал его душу. Это тусклое облако душило его, давило, как стены тюрьмы.

И он стоял неподвижный, растерявшийся в своем одиночестве.

Тем временем пароход оживился. Люки салона сверкали в тумане. Палуба мало-помалу наполнялась шумом. Какие-то люди спрашивали свои каюты, но оставались невидимыми. Матросы проходили, тоже едва заметные.

Часов около семи кто-то в зале громко потребовал грога. Минуту спустя, прервав наступившее молчание, сухой и надменный голос отчетливо донесся с палубы:

– Кажется, я просил вас быть осторожнее!

Робер наклонился. Длинная и тонкая тень, а за ней – две другие, еле заметные, может быть женщины.

Как раз в этот момент мгла рассеялась. Показалась более многочисленная группа. Робер с уверенностью отличил трех женщин и одного мужчину, быстро приближавшихся под эскортом Томпсона, и четырех матросов, занятых переноской багажа.

Он еще больше нагнулся. Но туманная завеса снова упала, густая и непроницаемая. Незнакомцы исчезли.

Наполовину перевалившись через перила, Робер устремил на эту тень широко открытые глаза. Из всех этих людей – ни одного человека, для которого он был бы чем-нибудь.

А завтра кем будет он для них? Своего рода временным слугой, тем, кто договаривается о цене с кучером и не платит за экипаж; тем, кто удерживает комнату и не занимает ее; тем, кто препирается с содержателем гостиницы и хлопочет о пище для других. В эту минуту он очень пожалел о своем решении, и сердце его наполнилось горечью.

Ночь надвигалась, прибавляя к нагнанной туманом тоске еще и свою. Огни судов оставались невидимыми, равно как и огни Лондона. В этой влажной массе отяжелевшей атмосферы замирал даже шум необъятного города, казалось впавшего в сон.

Вдруг, в тени около входа чей-то голос крикнул: «Эбель!..»

Другой позвал в свою очередь, и два других последовательно повторили:

– Эбель!.. Эбель!.. Эбель!..[9]

Послышался ропот. Четыре голоса слились в тоскливых возгласах, в томительных воплях.

Какой-то толстяк пронесся бегом, задев Робера. Он все звал:

– Эбель!.. Эбель!..

И сокрушенный тон казался в то же время таким комичным, ясно выдавая такую непроходимую глупость, что Робер не мог не улыбнуться. Этот толстяк тоже был одним из его новых господ.

Впрочем, все уладилось. Послышался крик мальчика, судорожные рыдания и голос мужчины:

– Вот он!.. Я нашел его!..

Общий смутный гам возобновился, хотя и меньший, чем раньше. Поток пассажиров становился медленней и наконец прекратился. Томпсон появился последним в свете коридора, чтобы тотчас же исчезнуть за дверью салона. Робер оставался на своем месте. Никто не требовал его. Никто не интересовался им.

В половине восьмого матросы поднялись на первые выбленки грот-мачты и зажгли фонари: зеленый на правом борту, красный – на левом. На носу огонь был, конечно, поставлен, но его нельзя было заметить. Все было готово к отплытию, только туман делал его невозможным.

Однако долго так не могло продолжаться.

В восемь часов подул порывистый резкий бриз. Облако сгустилось. Мелкий и холодный дождь разогнал туман. В одну минуту воздух прояснился. Показались огни, тусклые, мутные, но все-таки видимые.

На спардеке появился человек. Блеснул золотой галун. Заскрипели ступеньки. Капитан поднимался на мостик.

Среди тьмы сверху раздался его голос:

– Все на палубу для отплытия!

Топот. Матросы рассыпаются по местам. Двое проходят мимо Робера, готовые по первому сигналу отдать привязанный тут кабельтов.

Голос спрашивает:

– Машина в ходу?

Грохот машины заставляет пароход содрогнуться, пар расплывается, винт делает несколько оборотов, затем несется ответ, глухой, тусклый:

– Готово!

– Отдавай носовой конец! – повторяет невидимый помощник, стоящий на своем посту около кронбалков.[10]

Канат шумно хлещет по воде. Капитан командует:

– Оборот назад!

– Оборот назад! – отвечает голос из машины.

– Стоп!

Опять водворяется тишина.

– Отдать кормовой с правого борта!.. Вперед понемногу!..

Судно вздрагивает. Машина приходит в движение, но вскоре останавливается, и лодка пристает к борту, после того как отдала концы канатов, оставшихся на берегу.

Тотчас же ход возобновляется.

– Поднять лодку! – кричит помощник.

Глухой стук блоков о палубу, и матросы, подтягивая тали,[11] тихо подпевают в такт своим усилиям.

– Живей! – кричит капитан.

– Живей! – повторяет машинист.

Уже миновали последние суда, стоящие на якоре. Путь делается свободнее.

– Правь по румбу! Вперед! – командует капитан.

– Вперед, – вторит эхо из глубины машинного отделения.

Винт вертится быстрее. Вода бурлит. Пароход развивает свою обычную скорость.

Робер стоял, склонив голову на руку. Дождь продолжал лить. Он не обращал на это внимания, захваченный всевозраставшей тоской.

Прошлое оживало в памяти его. Мать, которую он недолго видел, гимназия, где он считал себя таким счастливым, отец его… увы! Затем катастрофа, так глубоко расстроившая его существование. Кто мог бы предсказать ему, что в один прекрасный день он окажется одиноким, без друзей, без средств, превратившимся в переводчика, отправляющегося в путешествие, унылое начало которого, среди тумана, сумрака, дождя, быть может, предвещало печальный исход?

Сколько времени предавался он унынию? Шум заставил его вскочить на ноги. Гул, крики, ругательства. Топанье по палубе тяжелых ботинок. Потом страшный скрип железа о железо, и какая-то неясная громада поднялась у левого борта и немедленно канула во мрак ночи.

У люков показались испуганные лица. Палуба наполнилась обезумевшими от страха пассажирами. Но вот раздался успокоительный голос капитана.

«На этот раз ничего», – подумал про себя Робер, взбираясь на спардек, между тем как палуба постепенно опустела.

Погода опять менялась. Дождь внезапно прекратился.

И перемена произошла заметная. Туман точно разогнало взмахом могучего крыла, звезды зажглись в небе, низкие берега реки стали видны.

Робер посмотрел на часы. Было четверть десятого.

Огни Гринвича уже давно исчезли вдали. С левого борта кормы еще замечались вульвичские огни, а на горизонте поднимался маячный огонь Стонмеса. Вскоре он остался позади и вместо него показался маяк Броднеса. В десять часов проходили мимо Тильбюринеса, а двадцать минут спустя обогнули мыс Кольхауз.

Робер заметил тогда, что на спардеке находится еще кто-то. Папироса искрилась в темноте, шагах в десяти от него.

Не обращая внимания, он продолжал прохаживаться, потом машинально подошел к освещенному окну большого зала.

Внутри него не слышно было никакого шума. Путешественники один за другим забрались к себе в каюты. Большой, зал опустел.

Только одна пассажирка, почти напротив Робера, читала, полулежа на диване. Он мог свободно наблюдать за ней, рассматривать при ярком освещении нежные черты, светлые волосы, черные глаза, тонкую талию, маленькую ножку, выступавшую из-под изящной юбки. Он любовался грациозной позой, красивой ручкой, переворачивавшей страницы. Вполне основательно он нашел эту пассажирку восхитительной и на несколько минут забылся в созерцании ее.

Но куривший папироску сделал движение, кашлянул, топнул ногой. Робер, стыдясь своей нескромности, отошел от окна и возобновил прогулку.

Огни продолжали дефилировать. В десять минут двенадцатого пароход находился против сигнальной станции. Вдали мигали теперь проблески Нор и Грейт-Нор, заброшенных стражей океана.

Робер решил отправиться спать. Он оставил спардек, спустился по лестнице, ведущей к каютам, и вступил в коридор. Он шел задумчивый, равнодушный ко всему окружающему.

О чем грезил он? Продолжал ли он свой недавний грустный монолог? Не думал ли он, скорее, о милой женской головке, которой только что любовался?

Он пришел в себя только тогда, когда дотронулся до двери своей каюты. Только тогда он заметил, что он не один.

Две другие двери открылись в то же время. В соседнюю каюту вошла дама, в следующую – мужчина. Оба пассажира обменялись фамильярным поклоном; затем соседка Робера обернулась, бросила на него любопытный взгляд, и прежде чем она исчезла, он узнал в ней видение, которое предстало перед ним в салоне.

Когда он запирал за собой дверь каюты, пароход со стоном поднялся и упал. И в ту же минуту, с первым валом, на палубе пахнуло дыханием моря.

Глава четвертая

Первое соприкосновение с действительностью

С рассветом земля исчезла. С неба, очистившегося от туч, солнце свободно разливало лучи на необъятный круг моря. Погода стояла прекрасная, и, точно разделяя общее опьянение природы, пароход шел, разрезая в дружелюбной борьбе, короткие и суровые волны, которые гнал на него свежий бриз с северо-запада.

Когда рулевой прозвонил шестичасовую вахту, капитан Пип сошел с мостика, где оставался всю ночь, и передал команду второму офицеру.

– Держать на запад, господин Флайшип, – сказал он.

– Слушаюсь, капитан, – ответил помощник, который, взойдя на мостик, скомандовал:

– Вторая вахта, мыть палубу.

Тем временем капитан, вместо того чтобы отправиться прямо в свою каюту, предпринял обход судна.

Он прошел до самого бака, и, наклонившись над форштевнем,[12] посмотрел, как судно поднимается на волнах. Затем вернулся на корму и там взглянул на след от винта. Отсюда достиг машинных люков и с озабоченным видом прислушался к грохоту металлических частей, к работе шатунов и поршней.

Он собирался удалиться, когда фуражка с галуном поднялась из зияющего отверстия. Старший механик Бишоп вышел на палубу подышать свежим утренним воздухом.

Офицеры пожали друг другу руку. Потом молча постояли, капитан устремил вопросительный взгляд в глубину, где стальные части работали с большим шумом.

Этот немой вопрос был понят Бишопом.

– Да, командир… действительно! – сказал он со вздохом.

Больше он не распространялся. Но капитан, несомненно, нашел, что достаточно осведомлен, ибо не расспрашивал дальше и ограничился тем, что покачал головой с явным недовольством. После этого оба офицера предприняли совместно осмотр, начатый капитаном.

Они еще прогуливались, когда Томпсон тоже вышел и направился на спардек.

Пока он туда поднимался с одной стороны, Робер взбирался с другой.

– А! – вскрикнул Томпсон. – Вот и господин Морган! Хорошо провели ночь, профессор? Довольны вы своей прекрасной каютой? Хорошая погода, не так ли?

Инстинктивно Робер повернул голову, рассчитывая увидеть сзади себя какого-нибудь пассажира. Этот титул «профессора», очевидно, не относился к его скромной особе.

Томпсон вдруг оборвал свое приветствие и, сбежав по лестнице, бросился на палубу.

Робер, оглянувшись, не мог понять причины такого внезапного исчезновения. Кроме двух пассажиров, только что взошедших на спардек, там никого не было. Неужели один вид их обратил Томпсона в бегство? Однако они не представляли собой ничего страшного. Что же касалось их оригинальности и странности, это другое дело.

Если французу трудно подделаться под другую национальность, не возбуждая крайнего недоверия своих импровизированных соотечественников, то подобное превращение еще труднее для англичанина. Сыны Альбиона обыкновенно обнаруживают слишком характерные признаки своей нации, энергичный отпечаток которой носят на своей личности, чтобы можно было ошибиться на их счет.

Один из двух пассажиров, показавшихся на спардеке и приблизившихся теперь к Роберу, представлял разительный пример справедливости этого замечания. Больше нельзя было и быть англичанином.

Его длинное туловище опиралось на длинные ноги, заканчивавшиеся длинными ступнями, с апломбом опускавшимися на землю, которую они, казалось, с каждым шагом забирали в свое исключительное владение. Не должен ли в самом деле англичанин, где бы он ни находился, водружать каким бы то ни было манером знамя своей страны?

По общему виду своему этот пассажир очень походил на старое дерево. Вместо сучков – шероховатые суставы, при малейшем движении скрипевшие и трещавшие, как колеса плохо смазанной машины. У него, наверное, не хватало суставной жидкости, а судя по внешнему виду, пожалуй, не больше было у него и нравственной закваски.

Сначала бросался в глаза его тонкий и длинный нос с заостренным концом. С каждой стороны этого ужасного органа горело по угольку на обычном месте глаз, а внизу имелся маленький разрез, который только знание естественных законов заставляло признать за рот и который отчасти позволял сделать заключение о злом характере. Наконец, рыжий ореол, начинавшийся на макушке тщательно прилизанными и разделенными удивительно прямым пробором волосами и продолжавшийся нескончаемой парой бакенбард потемнее, служил рамкой для картины.

Лицо это было покрыто рядом бугорков и впадин. В результате эта смесь тонкости, злобы, высокомерия не была бы удачной, если бы, в исправление всего этого, не был пролит свет ровной и спокойной души на бугристые, как почва вулканического происхождения, черты. Ибо этот странный джентльмен был спокоен до невообразимой степени. Никогда он не сердился, никогда не горячился, никогда не повышал голоса.

Господин этот был не один на спардеке. Он вел, скорее буксировал, своего рода ходячую крепость – такого же рослого, как и он, человека, но пропорционально толстого и широкого колосса, с виду мощного и кроткого.

Оба пассажира подошли к Роберу.

– Имеем честь обратиться к профессору Роберу Моргану? – спросил первый из них таким мелодичным голосом, точно у него во рту были камни.

– Да, сударь, – машинально ответил Робер.

– Чичероне-переводчик на этом пароходе?

– Совершенно верно.

– Очень рад, господин профессор, – заявил с ледянящей холодностью джентльмен, крутя концы своих бакенбард прекрасного рыжего цвета. – Я – Сондерс, пассажир.

Робер слегка поклонился.

– Теперь, когда формальности соблюдены, позвольте мне, господин профессор, представить вам господина Ван Пипербома, из Роттердама. Вид этого господина, как мне показалось, особенно смутил вашего администратора, господина Томпсона.

Услышав свое имя, Ван Пипербом состроил грандиозный реверанс.

Робер посмотрел на собеседника с некоторым удивлением. Томпсон действительно улизнул. Но почему он смутился при виде одного из своих пассажиров? Почему Сондерс счел уместным сообщить служащему Томпсона такое странное замечание о его хозяине?

Сондерс не объяснил причины. Лицо его оставалось серьезным и холодным.

– Ван Пипербом, – продолжал он, – не знает никакого другого языка, кроме голландского, и тщетно ищет переводчика, как я узнал об этом из карточки, которой он предусмотрительно запасся.

И Сондерс достал визитную карточку, на которой Робер мог прочесть:

ВАН ПИПЕРБОМ

ИЩЕТ ПЕРЕВОДЧИКА.

РОТТЕРДАМ.

Голландец счел, без всякого сомнения, своим долгом поддержать значившееся на карточке требование, так как произнес тонким голосом, представлявшим странный контраст с его размерами:

– Inderdaad, mynheer ik Ken geln woord engelsh…

– Господин Ван Пипербом неудачно попал, – прервал Робер. – Я не больше вас знаю по-голландски.

Между тем толстый голландец продолжал:

– … ach zal ik dikwyls uw raad inwinen op die reis. – И он подчеркнул свою фразу любезным поклоном и обещающей улыбкой.

– Как! Вы не знаете по-голландски! Разве вот это не к вам относится?! – воскликнул Сондерс, вытащив из глубины своего кармана бумагу, которую поднес к глазам Робера.

Последний взял протянутый ему лист, на котором воспроизводилась программа путешествия и внизу первой страницы упоминалось по-прежнему о переводчике, но в следующей видоизмененной форме:

«Профессор французского университета, говорящий на всех языках, согласился быть к услугам господ пассажиров в качестве чичероне-переводчика».

Прочитав это, Робер вскинул глаза на Сондерса, опустил их на бумагу, потом опять поднял и обвел ими вокруг, словно ожидал найти на палубе объяснение факта, ускользавшего от его понимания. Тогда он заметил Томпсона, склонившегося над машинным люком, и, по-видимому, поглощенного созерцанием шатунов и поршней.

Бросив Сондерса и Пипербома, Робер подбежал к нему и, пожалуй несколько резко, протянул ему злополучную программу.

Но Томпсон ожидал этого удара, ибо всегда был готов ко всему.

Рука его дружески скользнула под руку Робера, и с нежным усилием он увел недовольного переводчика. Можно было подумать, что это два приятеля, мирно толкующие о погоде.

Однако Робер был не из тех, кого можно поддеть на эту удочку.

– Я просил бы вас, милостивый государь, объяснить мне заявление, значащееся в вашей программе! – резко крикнул он. – Говорил ли я вам когда-либо, что владею всеми языками?

Томпсон приятно улыбался.

– Те-те-те! – тихо воскликнул он. – Это, сударь, дела!..

– Но они не могут извинить лжи, – сухо ответил Робер.

Томпсон пренебрежительно пожал плечами. Он и не думал о лжи, когда дело шло о рекламе!

– Послушайте! Полноте, сударь, на что жалуетесь вы? В сущности, смею сказать, это заявление верно. Разве вы не француз? Не профессор или учитель вы? Не учились ли во французском университете, не там ли вы получили диплом?

Томпсон упивался силой своих доводов. Он как будто сам заслушивался, оценивал себя.

Робер не был расположен начать совершенно бесполезный спор.

– Да, да, вы правы, – удовольствовался он ироническим ответом. – И я знаю также все языки. Так и быть!

– Ну что ж тут такого? Все языки. Разумеется, все «полезные» языки. Слово «полезные» действительно пропущено. Тоже, можно сказать, велика важность!

Робер знаком указал на Пипербома, издали наблюдавшего эту сцену вместе с Сондерсом. Аргумент этот остался без ответа.

Томпсон, вероятно, не счел его важным, так как ограничился тем, что щелкнул пальцами с небрежным видом. Потом, сложив губы, он беззаботно издал «пф!» и, наконец, развязно попрыгивая на каблуках, оставил на этом своего собеседника.

Робер, может быть, повел бы объяснение дальше, но случай совершенно переменил течение его мыслей. Один пассажир вышел в эту минуту из коридора и направился к нему.

Блондин, со стройной талией, со скромным и рачительным изяществом, этот господин носил отпечаток чего-то «не английского», в чем Робер не мог ошибиться. Поэтому с удовольствием, но без удивления услышал он обращение к нему на родном языке.

– Господин профессор, – сказал незнакомец со своего рода общительным добродушием, – мне указали на вас как на здешнего переводчика.

– Да, сударь.

– И так как мне, наверное, понадобится ваша помощь, когда мы будем в испанских владениях, то я и пришел в качестве соотечественника, чтобы стать под ваше специальное покровительство. Позвольте же представиться: Рожер де Сорг, поручик четвертого стрелкового батальона, в отпуске для поправления здоровья.

– Переводчик Робер Морган, всецело в вашем распоряжении, поручик.

Оба француза распрощались. Соотечественник направился на носовую часть судна, Робер же вернулся к месту, где оставил Сондерса и громадного голландца. Но Сондерс исчез, а вместе с ним и благодушный Пипербом.

Курьезный англичанин, избавившись от своего докучливого компаньона, шатался вокруг капитана Пипа, замашки которого интриговали его.

Капитан Пип, у которого, надо признать, не было недостатка в самых своеобразных уловках, имел особенно странную привычку. Если какое-нибудь чувство волновало его, горестное или радостное, и вызывало в нем то чудовищное состояние, когда люди нуждаются в близком человеке, капитан, так сказать, герметически закупоривался. Ни одно слово не срывалось с уст его. Только после известного промежутка времени, после того как в нем совершалась какая-то таинственная работа, он испытывал потребность в «родственной душе», в лоно которой мог бы излиться. Прибавим, что тогда он без труда находил эту «родственную душу», бывшую в теле на четырех лапках и всегда находившуюся в нескольких шагах от своего хозяина.

Из породы грифонов, но с сильной помесью, этот верный друг живо отзывался на кличку Артемон. Испытывал ли капитан неприятность или удовольствие, он подзывал к себе Артемона и доверял ему свои соображения.

В это утро капитан Пип, несомненно, чувствовал потребность в каком-то признании. Действительно, только Бишоп удалился, как он вдруг остановился у подножия фок-мачты и коротко кликнул:

– Артемон!

Прекрасно выдрессированный шпиц грязно-желтой масти немедленно предстал перед ним. Потом, степенно присев, он поднял на своего хозяина умные глаза, проявляя признаки самого живого внимания.

Но капитан Пип не сразу ударился в откровенность. Готовившееся сообщение еще не созрело. С минуту он оставался неподвижен, безмолвен, с нахмуренными бровями, держа Артемона в томительном неведении.

Во всяком случае, заботу, а не радость желало излить его сердце. Родственная душа не могла в том ошибиться, судя по ощетинившимся усам своего друга, по сверкающим глазам, зрачки которых расширялись от гнева.

Капитан, не переставая жестоко мять кончик носа, долго переводил взгляд от кронбалков к гакаборту. После того, с силой сплюнув в море, он топнул ногой и, убедившись, что Артемон перед ним, заявил сердитым голосом:

– Словом, все это – дешевка, сударь!

– Артемон опустил голову с печальным видом.

– А если нас застукает непогода?.. Что тогда, господин хороший?..

Капитан сделал паузу, прежде чем закончить, и принялся терзать свой ни в чем не повинный нос.

– Вот будет история! – произнес он напыщенно.

Так как признания хозяина никогда не бывали очень длинны, Артемон, вероятно, думал, что отделался, и счел, что может позволить себе какое-нибудь движение. Но голос капитана приковал его к месту.!!!

Он начал издеваться, перечисляя заявления проспекта:

– «Прекрасный пароход». Ах, ах, ах!.. «В две тысячи пятьсот тонн». Этот-то в две тысячи пятьсот тонн?

Какой-то сиплый голос раздался в двух шагах от него:

– Маленьких, командир!

Капитан не обратил внимания на этот возглас.

И «в три тысячи лошадиных сил», – продолжал он. – Хватает же смелости у человека! Три тысячи лошадиных сил!..

– Пони, командир, в три тысячи маленьких пони, – произнес тот же голос.

На этот раз капитан, закончив свой монолог, бросил сердитый взгляд на осмелившегося прервать его и удалился, а его пассивный доверенный, вернувшись к роли собаки, засеменил следом за ним.

Сондерс – ибо это он был дерзким комментатором, – смотря, как капитан Пип уходит, впал в веселое настроение, которое хотя и не выражалось обыкновенным образом, тем не менее должно было быть очень сильным, судя по вздрагиваниям, от которых скрипели его суставы.

После утреннего завтрака спардек стал заполняться пассажирами; одни прогуливались, другие сидели группами и беседовали.

Одна из этих групп вскоре привлекла особенное внимание Робера. Составляли ее три лица, в том числе две дамы, находившиеся поодаль от него, в передней части спардека. В одной из них, собиравшейся читать последний номер «Times», он узнал вчерашнюю соседку по каюте.

Замужняя или вдова, ей на вид было двадцать два-двадцать три года. Кроме того, он не ошибся, приняв ее за хорошенькую: солнце так же лестно выставляло ее, как и свет лампы.

Спутницей ее была девушка девятнадцати – двадцати лет, судя по явному сходству – сестра.

Что касается господина рядом, то он не внушал симпатии с первого взгляда. Маленький, сухопарый, с крючковатым носом, с ниспадающими усами, с неуловимым взглядом бегающих глаз – все в нем не нравилось Роберу.

«Впрочем, какое мне дело до него!» – сказал он себе.

Однако он не мог сразу оторвать от него взгляда. Невольная ассоциация заставила Робера при виде этой антипатичной личности вспомнить о нетерпеливом курильщике, который накануне принудил его к отступлению.

«Вероятно, ревнивый муж», – подумал Робер, пожимая плечами.

В этот момент ветер, с утра все свежевший, подул внезапным и коротким порывом. Газета, которую читала молодая женщина, вырвалась у нее из рук и полетела. Робер бросился за ней и, успев схватить ее как раз когда она чуть было не исчезла навсегда, поспешил передать ее прелестной соседке, поблагодарившей его милой улыбкой.

Оказав эту маленькую услугу, он скромно хотел удалиться, когда Томпсон вмешался, или, вернее, подлетел к ним.

– Браво, господин профессор, браво! – воскликнул он. – Миссис Линдсей, мисс Кларк, мистер Линдсей, позвольте представить вам господина Робера Моргана, профессора французского университета, который был так добр, что согласился взять на себя неблагодарную роль переводчика… Это вам лишний раз докажет, – если бы только доказательство могло принести пользу! – что агентство наше ни перед чем не останавливается, чтобы доставить удовольствие своим пассажирам!

Томпсон был превосходен, произнося эту тираду, превосходен по своей смелости и убежденности. Что касается Робера, он чувствовал себя, наоборот, очень неловко. Благодаря своему молчанию он становился причастным к этой лжи. Но с другой стороны, стоит ли из-за нее затевать ссору? В сущности, Томпсон оказывал ему услугу помимо своей воли. Профессору, конечно, будут оказывать больше внимания, чем простому чичероне-переводчику.

Отложив выяснение этого вопроса, он простился, корректно поклонившись.

– Он очень приличный, этот господин, – сказала Томпсону миссис Линдсей, провожая Робера глазами.

Томпсон ответил выразительной мимикой. Он восторженно кивнул, раздул щеки, выпятил губы, чтобы дать понять, какое важное лицо – переводчик.

– Я тем более признательна ему, – продолжала миссис Линдсей, – за газету, что в ней имеется заметка об одном из наших товарищей по путешествию и, стало быть, отчасти обо всех нас. Судите сами, – прибавила она, читая вслух:

– «Сегодня, одиннадцатого мая, состоится отплытие „Симью“ – парохода, зафрахтованного агентством „Томпсон и K°“ для организованной им поездки. Нам сообщают, что в числе пассажиров находится господин Э.Т., член клуба самоубийц. Вскоре, значит, нам придется отметить какое-нибудь оригинальное происшествие».

– Гм! – воскликнул Томпсон. – Виноват, любезная миссис Линдсей, вы позволите мне?..

И, взяв из ее рук газету, он еще раз внимательно прочел это место.

– Это уж слишком! – вскрикнул он наконец. – «Что надо здесь этому оригиналу? Но, прежде всего, кто бы это мог быть?

Томпсон быстро пробежал список пассажиров.

– Единственный, – заключил он, – отвечающий инициалам Э. Т. – Эдуард Тигг, который… А вон он как раз… Видите, облокотился на ванты фок-мачты, один, устремив глаза в море? Это не кто иной, как он. Он, конечно… Я не заметил его… Однако же вид у него зловещий!..

Говоря это, Томпсон указывал на господина лет сорока, брюнета с вьющимися волосами, с заостренной бородкой, вообще очень приличного с виду.

– А что, – спросила мисс Кларк, – представляет собой этот клуб самоубийц?

– Прелестная мисс Кларк как американка действительно не может знать этого. Клуб самоубийц – учреждение вполне английское, осмелюсь доложить, – отвечал Томпсон с очевидной гордостью. – Состоит он исключительно из людей, которым приелась жизнь. Выпало ли им исключительное горе или дошли они до того благодаря простой тоске – все члены близки к самоубийству. Разговоры их всегда вертятся около этого предмета, и время их уходит на придумывание оригинальных способов покончить с собой. Нет сомнения, что господин Тигг рассчитывает на какой-нибудь несчастный случай в продолжение путешествия» чтобы умереть трогательной смертью.

– Бедный малый! – произнесли разом обе сестры, взоры которых перенеслись на отчаявшегося человека.

– Ах, положим, – воскликнул Томпсон, по-видимому гораздо меньше тронутый, – мы не позволим этого! Самоубийство здесь – вот было бы весело, с позволения сказать! Позвольте покинуть вас, миссис Линдсей. Хочу разгласить эту новость, чтобы смотрели в оба за этим интересным пассажиром.

– Какой любезный господин этот Томпсон! – сказала, смеясь, мисс Кларк, когда общительный администратор удалился. – Он не может произнести вашего имени без того, чтобы не пристегнуть к нему какого-нибудь лестного эпитета: прелестная мисс Долли Кларк, любезная миссис Алиса Линдсей… Комплименты не иссякают.

Тем временем туристы один за другим заполнили спардек.

Желая по возможности осведомиться насчет спутников, которых послал ему случай, Робер сел в кресло и развлекался этим зрелищем, продолжая просматривать список пассажиров.

В списке этом значился сначала штаб-экипаж и персонал «Симью». Тут Робер мог увидеть, что он значится на хорошем месте.

Всякому почет по заслугам: шествие открывал Томпсон, наделенный пышным титулом «главного администратора». За ним следовал капитан Пип, потом Бишоп, первый механик. Непосредственно за Бишопом отмечалось присутствие профессора Робера Моргана. Главный администратор положительно старался для своего чичероне.

За этим высшим пароходным начальством следовало второстепенное, затем мелкая сошка – матросы и слуги. Робер прочел имена второго офицера Флайшипа, лейтенанта Ская и пятнадцати юнг и матросов, второго механика и шести кочегаров, шести лакеев и четырех горничных, наконец, двух метрдотелей, двух негров самого черного цвета; один из них очень толстый, другой – очень худой, уже получили от какого-то шутника прозвища – мистер Ростбиф и мистер Сандвич.

Но Робер, интересуясь только пассажирами, число которых, по официальному подсчету, доходило до 63, прервал чтение скучного списка. Он развлекался отгадыванием фамилий тех лиц, что проходили перед ним.

Трудное занятие, вдобавок обещавшее много ошибок, если бы Томпсон, обменявшись ролями, не обратился любезно в чичероне для своего переводчика и не явился ему на помощь.

– Вижу, что вас занимает, – сказал он, садясь около него. – Хотите, я помогу вам? Вам не мешает иметь кое-какие сведения о наиболее важных гостях «Симью». Излишне говорить вам о семье Линдсей. Я представил вас ей сегодня утром. Вы уже знаете миссис Алису Линдсей, очень богатую американку, мисс Долли Кларк, ее сестру, и мистера Джека Линдсея, ее деверя.

– Ее деверь, говорите вы? – прервал Робер. – Миссис Линдсей, значит, не замужем?

– Вдова, – отвечал Томпсон.

Почему Робер остался доволен этим ответом, ему трудно было сказать.

– Перейдем, стало быть, дальше и, если хотите, начнем с этой старой дамы, что шагах в десяти от нас. Это леди Хейлбутз, никогда не путешествующая без дюжины кошек и собак. За ней слуга, навытяжку, в ливрее, несущий под мышкой наиболее лелеемую шавку. Немного дальше – молодая чета, которую я мало знаю. Но не надо быть особенно наблюдательным, чтобы догадаться: это новобрачные, совершающие свадебное путешествие. А тот толстый господин, невозмутимо толкающий всех, зовется Дясонсоном. Ужасный пьяница! Перейдем теперь к корме. Видите вы вон то длинное тело, закутанное в складки широкого сюртука, – преподобный Кулей, почтенный священник.

– А тот, такой чванный, прогуливающийся со своей женой и дочерью?

– О! – многозначительно произнес Томпсон. – Это благороднейший сэр Джордж Хамильтон, леди Эванджелина Хамильтон и мисс Маргарет. Как они сознают свое высокое положение! Как они прохаживаются – безмолвно, важно, одиноко! Кто здесь, кроме, пожалуй, лэди Хейлбутз, достоин того, чтобы быть допущенным в их родовитое общество?

Робер с интересом посмотрел на своего собеседника. Потешен, право, этот человек-флюгер. Льстец в случае надобности, он оказывается зубастым, когда это можно позволить себе безопасно.

Пустив стрелу, Томпсон встал. Он не любил долго останавливаться на одном и том же предмете.

– Не вижу больше ничего важного, чтобы указать вам, господин профессор, – сказал он. – С другими вы познакомитесь при встречах. Теперь вернусь к своим делам.

– А тот толстый господин, – любопытствовал, однако, Робер, – тот, что как будто ищет чего-то, в сопровождении трех дам и мальчика?

– Этот… – начал Томпсон. – Впрочем, предоставляю вам удовольствие познакомиться с ним, потому что, если не ошибаюсь, он вас-то именно и ищет.

Человек, о котором шла речь, в самом деле быстро и прямо направлялся к Роберу. Пока Томпсон ретировался, пассажир подошел к переводчику.

– Черт возьми, сударь, – вскрикнул он, утирая себе лоб, – с трудом отыскал вас! «Господин Морган?..» – спрашиваю у всех. «Господин Морган… Не знаю», – вот что мне, поверите ли, неизменно все отвечали.

Робер несколько удивился этому своеобразному вступлению. Тем не менее сердиться не было основания; намерения обидеть его, конечно, не существовало. В то время как мужчина говорил, три женщины отвешивали поклоны, а мальчик таращил глаза, в которых читалось явное удивление.

– Могу ли я знать, милостивый государь, с кем имею дело? – холодно спросил Робер.

Это была вполне естественная холодность. Ничего особенно соблазнительного не представляло знакомство с этим толстым, простоватым человеком, от которого разило глупостью и самодовольством, а также с семьей его, состоявшей, не считая мальчика, из жены, особы более чем зрелого возраста, и двух дочерей, сухих и некрасивых, должно быть лет под тридцать.

– Конечно, конечно, сударь! – отвечал дородный господин.

Однако, прежде чем дать требуемое сведение, он принялся искать складные стулья для себя и членов своей семьи. Вскоре вся семья удобно устроилась.

– Садитесь же, – сказал незнакомец Роберу ласковым голосом.

Робер последовал этому приглашению.

– Сидя-то лучше, не так ли?! – воскликнул толстяк смеясь. – А! Вы, значит, спрашивали, кто я такой. Мистер Блокхед – хорошо известный в своем квартале, и с почетной стороны, сударь! Всякий скажет вам это. Бакалейная торговля Блокхеда, Трафальгар-стрит. Сам же – душа нараспашку.

Робер улыбнулся в знак согласия.

– Теперь вы, может, спросите меня, как это я, Блокхед, почтенный бакалейщик, нахожусь в эту минуту на пароходе? Я отвечу вам, что до вчерашнего дня я никогда не видел моря… Это уж слишком. А? Что поделаешь, любезный, в коммерции надо много работать, если не хочешь кончить работным домом. Вы скажете, воскресенье. А что ж воскресенье!. Короче, за тридцать лет и ноги нашей не было за городом… Так что, наконец, когда достаток явился, мы и удалились от дел.

– И захотели наверстать потерянное время? – спросил Робер, делая вид, что живо интересуется.

– Не угадали. Сначала мы отдохнули. Потом начали сильно скучать. Ругать приказчиков, служить покупателям – не хватало нам этого! Я частенько говаривал жене: «Миссис Блокхед, надо бы нам совершить маленькое путешествие». Но она и слышать не хотела, потому – расход, понимаете. Пока, наконец, дней десять тому назад не заметил я афиши агентства Томпсона. Это как раз было в тридцать первую годовщину нашей свадьбы с Джорджиной – так, сударь, зовется миссис Блокхед, это ее уменьшительное имя… Тогда я, ничего не говоря, взял билеты. Но кто был доволен – это мои дочери, которых представляю вам… Кланяйся, Бесси! Кланяйся, Мэри!.. Миссис Блокхед, правда, немного ворчала. Но когда узнала, что я заплатил только полбилета за Эбеля… Эбель – сынишка мой, сударь… Поклонись же, Эбель. Вежливость всегда отличает джентльмена… Да, полместа… Эбелю только второго июня исполнится десять лет. Ведь вот какой счастливый случай! А?

– И вы довольны вашим решением? – спросил Робер, чтобы что-нибудь сказать.

– Доволен?! – вскричал Блокхед. – Скажите – очарован. Море! Пароход! Каюты! И слуг сколько душе угодно! Удивительно все это! Говорю что думаю, сударь. Блокхед – человек откровенный, душа нараспашку!

Робер повторил свой жест, выражавший согласие.

– Но это не все, – продолжал неистощимый болтун. – Когда я узнал, что буду путешествовать с французским профессором, так у меня сердце и забилось. Я никогда и не видывал французского профессора.

Робер, превращенный в феномен, скорчил гримасу.

– Потом я подумал одним ударом двух зайцев убить. Что бы вам мешало, в самом деле, дать моему сыну несколько уроков французского языка? Он уже начал было…

– А! Ваш сын уже…

– Да. Он знает только одну фразу, но зато знает ее хорошо. Эбель, скажи-ка фразу господину.

Эбель тотчас же встал и тоном школьника, отвечающего урок, но, очевидно, не понимая смысла, произнес на довольно чистом французском языке следующую неожиданную фразу:

– «Ну и потешные же эти почтенные бакалейщики, нечего сказать!»

Робер разразился смехом, к великому смущению Блокхеда и его семьи.

– Ничего тут нет смешного, – заметил тот с жеманным видом. – Эбель не мог скверно произнести. Французский художник научил его этой фразе.

Оборвав этот потешный инцидент, Робер извинился, что не может принять сделанное ему предложение, так как его обязанности не оставляют ему свободного времени, и собирался во что бы то ни стало избавиться от назойливого господина, как вдруг случай пришел ему на выручку.

Уже несколько минут, как Пипербом из Роттердама ходил взад и вперед по спардеку, неутомимо продолжая охотиться за переводчиком. Он подходил к пассажирам и расспрашивал одного за другим, не получая, однако, друтого ответа, кроме знака беспомощного незнания. После каждой неудачной попытки лицо Пипербома вытягивалось, становилось еще более грустным.

Несколько слов, произнесенных беднягой, дошли до слуха Блокхеда и заставили его навострить уши.

– Кто этот господин, – спросил он у Робера, – и на каком это странном языке он говорит?

– Это голландец, – ответил Робер, – положение его не очень-то приятное.

При слове «голландец» Блокхед встал.

– Эбель, иди за мной! – приказал он.

И он быстро удалился, сопровождаемый всей своей семьей.

Когда Пипербом заметил эту семью, приближавшуюся к нему, он устремился навстречу ей. Уж не жданный ли, мол, переводчик тот господин.

– Mynheer, kunt u my den tollt van het ship wyzen? – обратился он к Блокхеду, вежливо подойдя к нему.

– Милостивый государь, – торжественно отвечал Блокхед, – я никогда и в глаза не видел голландца. Я счастлив и горжусь тем, что сын мой может видеть представителя народа, знаменитого своим сыром.

Пипербом лишь вытаращил глаза. И он, в свой черед, ничего не понял. Но продолжал:

– Ik versta u miet, mynheer. Ik vraag u of gymy den tolk van het ship wilt…

– wizen, – закончил Блокхед с примирительным видом.

Услышав последнее слово, Пипербом просиял. Наконец-то! Но Блокхед продолжал:

– Это, вероятно, по-голландски. Я чрезвычайно доволен, что слышу этот язык. Вот какие случаи предоставляют нам большие путешествия, – прибавил он, обращаясь к своей семье, ловившей каждое его слово.

Пипербом омрачился. Очевидно, и этот не больше других понимал его.

Но вдруг у него вырвалось ворчание. Он заметил Томпсона внизу, на палубе. Его он знал. Он видел его, когда имел глупость взять билет… Теперь он найдет что ищет или…

Томпсон, который мог скрыться от него, как он это сделал утром, стойко ждал врага. Объяснение, в конце концов, было необходимо. Лучше теперь, чем позже.

Пипербом подошел к нему в крайне вежливо произнес неизбежную свою фразу: «Mynheer kunt u my den tollt van het ship wizon?» Томсон знаком показал ему, что не понимает.

Пипербом, упорствуя, заговорил, повысив тон. Томпсон хладнокровно проделал прежний жест.

В третий раз повторил голландец свой вопрос, но уже так громко, что все пассажиры обернулись в его сторону. Даже мистер Флайпгип на капитанском мостике, казалось, заинтересовался столкновением. Только Томпсон не волновался. Спокойный и гордый, он с самым мирным видом опять Повторял тот же знак неведения.

Тогда перед этой невозмутимостью, перед бесплодностью всех своих усилий Пипербом потерял всякую меру. Голос его возвысился до крика. Он задыхался в нечленораздельном клохтанье, подчеркиваемом жестами негодования. Наконец, в виде последнего довода он бросил к ногам Томпсона пресловутую программу, гневно смятую в руке, – программу, которую ему, вероятно, перевел приятель и полагаясь на которую он сел на пароход.

В этом случае Томпсон, как и всегда, оказался тем, кем должен был быть. Движением, не лишенным достоинства, он подобрал смятую программу, разгладил, сложил и сунул в карман. Только по окончании этой операции он соизволил поднять глаза на лицо Пипербома, в котором читалась страшная ярость.

Томпсон не струсил.

– Милостивый государь, – сказал он сухим тоном, – хотя вы и говорите на непонятном жаргоне, я вполне понимаю вашу мысль. Вы сердитесь на эту программу. Вы почему-то недовольны. Но разве это дает основание приходить в такое состояние? Фу! Не джентльменские это манеры, сударь!

Пипербом ничего не возражал против этого замечания. Весь обратившись в слух, он истощался в сверхчеловеческих усилиях понять хоть что-нибудь. Но томительный взгляд достаточно говорил, что он потерял надежду уловить смысл.

Томпсон торжествовал над поверженным противником и смело сделал два шага вперед, в то время как Пипербом попятился на два шага назад.

– И в чем упрекаете вы ее, эту программу? – продолжал он более резким голосом. – Недовольны вашей каютой? Жалуетесь на стол? Кто-нибудь не угодил вам? Говорите же! Говорите!.. Нет, ничего такого? Тогда зачем гнев? Только оттого, что вы не находите переводчика!

Томпсон произнес последние слова с нескрываемым презрением. Он был превосходен, распространяясь в сильных выражениях, пылких жестах, все оттесняя своего противника, заметно укрощенного. Выпучив глаза, опустив руки, несчастный слушал, ошеломленный, растерянный.

Пассажиры, образовав круг около обеих воинствующих сторон, интересовались этой шумной сценой. Улыбки играли на их лицах.

– Но разве моя в том вина? – воскликнул Томпсон, призывая небо в свидетели. – Что? Как? Вы говорите: программа объявляет переводчика, говорящего на всех языках?.. Да, это значится в ней полностью! И что ж, кто-нибудь жалуется?

И Томпсон обвел вокруг себя торжествующим взглядом.

– Нет! Только вы один. Да, сударь, на всех языках, но не на голландском, конечно! Это диалект, жаргон – самое большее. Если голландец хочет, чтобы его понимали, то он, знайте это, должен сидеть дома!..

Взрыв страшного хохота пронесся между пассажирами, захватил офицеров, распространился среди экипажа, спустился до дна трюма. В течение двух минут весь пароход сотрясало от смеха, не очень доброго, но неудержимого.

Что касается Томпсона, то, оставив своего врага окончательно поверженным, он поднялся на спардек и стал расхаживать среди пассажиров, утирая себе лоб, с важным и победоносным видом.

Общий смех еще не улегся, когда звонок позвал пассажиров к полуденному завтраку.

Томпсон тотчас вспомнил о Тигге, про которого его заставил забыть случай с Пипербомом. Если желательно было, чтобы он отказался от своих мыслей о самоубийстве, то, следовательно, нужно сделать так, чтобы он был доволен, а пока хорошо поместить его за столом.

Но то, что Томпсон увидел, успокоило его. История Тигга уже принесла свои плоды. Добрые души интересовались несчастным. Сопровождаемый двумя сестрами Блокхед, он направлялся в столовую. Между ними сел он за стол. И чуть ли не борьба завязывалась из-за того, кому сунуть подушку ему под ноги, отрезать хлеба, передать самые лакомые кусочки. Они проявляли истинно евангельское рвение и ничего не упускали, чтобы внушить ему вкус к жизни и… к браку.

Томпсон сел в середине стола, капитан Пип – напротив него. По сторонам их – леди Хейлбутз, леди Хамильтон и еще две важные дамы.

Другие пассажиры разместились по личному усмотрению, как пришлось или сообразно со своими симпатиями. Робер, скромно отодвинутый к концу стола, случайно очутился между Рожером де Сортом и Сондерсом, недалеко от семьи Линдсей. Он не жаловался на эту случайность.

Завтрак начался в молчании. Но только первый аппетит был удовлетворен, как разговоры, сначала частные, потом общие, не замедлили завязаться.

К десерту Томпсон счел уместным произнести прочувствованную речь.

– Обращаюсь ко всем присутствующим! – воскликнул он в опьянении своим торжеством. – Не прекрасно ли так путешествовать? Кто из нас не променял бы столовую на суше на эту плавучую столовую?

Вступление встретило всеобщее одобрение. Томпсон продолжал:

– И сравните наше положение с положением одинокого путешественника. Предоставленный исключительно своим собственным ресурсам, принужденный к вечному монологу, он переезжает с места на место в самых плачевных условиях. Мы же, напротив, пользуемся роскошной обстановкой, каждый из нас находит любезное и избранное общество. Чему, скажите, обязаны мы всем этим, чему обязаны мы возможностью совершать за незначительную плату несравненное путешествие, если не дивному открытию экономических поездок, которые, будучи новой формой кооперации, этой надежды будущего, делают общедоступными эти драгоценные преимущества?

Утомленный такой длинной речью, Томпсон перевел дыхание. Он собирался перейти к новым рассуждениям на ту же тему, как вдруг маленький инцидент все испортил.

Уже несколько минут, как молодой Эбель Блокхед заметно бледнел. Если на открытом воздухе он еще не испытал приступов морской болезни, этого обычного действия волн, которые к тому же с каждой минутой увеличивались, то оно не замедлило сказаться, лишь только он оставил палубу. Из розового он сначала превратился в белого, а из белого уже делался зеленым, когда крутой вал ускорил развязку. В тот момент, когда пароход погружался, мальчик склонился лицом в тарелку.

– Крепкая доза рвотного корня не подействовала бы лучше, – флегматично заявил Сондерс среди общего молчания.

Этот случай охладил сидевших за столом. Многие пассажиры благоразумно отвернулись. Для семьи же Блокхед это послужило сигналом к отступлению. Вмиг лица ее членов прошли через все цвета радуги, девушки встали и убежали с крайней поспешностью, оставив Тигга на произвол судьбы. Мать, унося на руках несчастное чадо свое, устремилась по их следам, а за ней – мистер Блокхед, держась за свой возмутившийся желудок.

Когда слуги привели все в порядок, Томпсон пытался продолжать свою восторженную речь, но было не до того. Каждую минуту кто-нибудь из присутствующих поднимался с натянутым лицом и исчезал, отправляясь искать на открытом воздухе сомнительного спасения от жестокой и смешной болезни, начинавшей умножать число своих жертв. Вскоре стол очистился на две трети, только самые крепкие оставались на своих местах.

Между последними находились и Хамильтоны. Смела ли морская болезнь пристать к таким важным особам? Ничто не могло нарушить их степенности. Они ели с видом, полным достоинства, абсолютно не интересуясь существами, копошившимися вокруг них.

Вскоре и леди Хейлбутз должна была предпринять отступление. Слуга следовал за ней, неся излюбленную собачку, тоже обнаруживавшую недвусмысленные признаки болезни.

Среди переживших поражение находился также Элиас Джонсон. Подобно Хамильтонам, он не занимался остальными. Но к его индифферентности не примешивалось презрение. Он ел и особенно пил. Стаканы перед ним наполнялись и опорожнялись точно чудом, к великому соблазну его соседа, священника Кулея. Джонсона это нисколько не беспокоило, и он без всякого стеснения удовлетворял свою страсть.

Джонсон пил, Пипербом из Роттердама ел. Если один с удивительной ловкостью подносил стакан к губам, то другой с замечательным умением работал вилкой. На каждый стакан, выпитый Джонсоном, Пипербом отвечал огромным куском проглоченной пищи. Совершенно отделавшись от недавнего гнева, он обнаруживал спокойный и невозмутимый нрав. Очевидно, он примирился с судьбой и, отбросив всякую заботу, просто питался.

Пассажиров осталось всего двенадцать. Робер, семья Линдсей, Рожер и Сондерс одни занимали обширный стол, за которым продолжали председательствовать Томпсон и капитан Пип.

Немногочисленность публики, однако, не мешала Томпсону продолжать свою речь, так злополучно прерванную.

Но судьба была против него. Только он хотел открыть рот, как среди общего молчания раздался скрипучий голос.

– Официант! – позвал Сондерс, пренебрежительно оттолкнув свою тарелку. – Нельзя ли получить яичницу? Неудивительно, что среди нас столько больных. Желудок морского волка и тот не выдержал бы такой пищи.

Суждение, правду сказать, было немного суровое. Пища, хотя и посредственная, в общем, была сносной. Но что мешало высказаться так человеку всегда недовольному? Характер Сондерса положительно отражался на его лице. Как и позволяла предполагать внешность, в нем должен был таиться неисправимый брюзга. Нечего сказать, приятный характер! Разве что – хотя какая вероятность? – у него имелась скрытая причина сердиться на Томпсона и что он умышленно искал случая быть дерзким и сеять раздор между главным администратором и его подчиненными.

Сдавленный смех пробежал между поредевшими собеседниками. Один Томпсон не смеялся. И если он, в свой черед, позеленел, то морская болезнь, наверное, была тут ни при чем.

Глава пятая

В открытом море

Мало-помалу жизнь на пароходе приняла нормальное течение. В восемь часов звонили к чаю, потом в полдень звонок звал пассажиров к завтраку и в семь часов – к обеду. Томпсон, как видно, усвоил французские привычки. Под предлогом, что во время намеченных экскурсий английский обычай есть много раз в день будет невозможен, он упразднил его на «Симью». Не пощадил он и five o'clock,[13] столь дорогой английским желудкам. Охотно хвастал он полезностью этой гастрономической революции и хотел приучить своих товарищей по путешествию к роду жизни, который им придется усвоить, когда они будут объезжать острова.

Предосторожность действительно гуманная и в то же время экономная.

Жизнь на пароходе была монотонная, но не скучная. Перед глазами вечно меняющееся море. Иногда встречаются суда, показывается земля, пересекая геометрически правильный горизонт.

В этом отношении гостям «Симью», правда, не особенно везло. Только в первый день через туманную дымку виднелся на южной стороне небосклона берег Шербура. Позже ни одной полоски земли не выступало на обширном жидком диске, подвижным центром которого являлся пароход.

Пассажиры, по-видимому, приноравливались к этому существованию. Они развлекались, беседуя, прогуливаясь, не покидая спардека, служившего одновременно салоном и общественной площадью.

Понятно, речь идет здесь о здоровых пассажирах, число которых, к несчастью, не увеличилось с тех пор, как аудитория Томпсона подверглась такому жестокому опустошению.

Пароходу, однако, еще не пришлось бороться ни с какой действительной трудностью. Погода все время заслуживала эпитета «хорошая» в устах моряка. Но скромный обыватель имел все-таки право быть недовольным, а обыватели, попавшие на «Симью», не пропускали этого случая и не стеснялись проклинать ветер, слишком свежий и делавший море если не злым, то буйным и вздорным.

Этого буйства, надо признаться, пароход не принимал всерьез. Налетала ли волна спереди или сзади, он вел себя всегда как хорошее и порядочное судно. Неоднократно капитан Пип замечал это, и «родственная душа» в установленной позе принимала выражение его удовольствия, как раньше выражение его огорчения.

Тем не менее мореходные качества «Симью» не мешали людям быть больными, и главный администратор благодетельствовал своими талантами сильно поредевшую публику.

Между бесстрашными всегда фигурировал Сондерс. Он переходил от одного к другому, хорошо встречаемый всеми своими товарищами по столу, которых забавлял его жестокий задор. Каждый раз, как он и Томпсон сталкивались, они обменивались взглядами, подобными сабельным ударам. Главный администратор не забыл обидного замечания, сделанного в первый день, и затаил горькую злобу. Сондерс, впрочем, ничего не делал, чтобы загладить свою выходку. Напротив, он пользовался всяким случаем, чтобы учинить неприятность. Не подавался ли вовремя завтрак или обед, он появлялся с программой в руках и изводил Томпсона раздражающими требованиями. Несчастный администратор доведен был до того, что решил искать способа избавиться от этого ненавистного пассажира в ближайшем порту.

Особенно Сондерс сошелся с семьей Хамильтон. Чтобы победить их пассивную надменность, талисманом послужило ему сходство во вкусах. Хамильтон оказался столь же неприятным, как и Сондерс, ибо принадлежал к тем, которые рождаются привередливыми и такими же умирают, которые всегда находят к чему придраться и довольны лишь тогда, когда имеют мотив, чтобы жаловаться. Во всех своих требованиях Сондерс встречал в нем сторонника. Хамильтон был его постоянным подголоском. По всякому поводу и без оного на Томпсона набрасывались эти вечно недовольные пассажиры, ставшие его кошмаром.

Трио Хамильтон, обратившееся в квартет после присоединения Сондерса, вскоре выросло в квинтет. Тигг стал также привилегированным счастливчиком, получившим свободный доступ к высокомерному баронету. Отец, мать и дочь Хамильтон ради него отступились от своей чопорности. Надо полагать, что они не действовали необдуманно, а навели справки, и что существование их дочери, мисс Маргарет, допускало немало гипотез!..

Как бы там ни было, Тигг, охраняемый подобным образом, не подвергался никакой опасности. Бесси и Мэри Блокхед были замещены. Ах, если бы они тут были! Но девицы Блокхед не показывались, равно как их отец, мать и брат. Эта интересная семейка продолжала терпеть все муки морской болезни.

Два здоровых пассажира составляли контраст с Сондерсом и Хамильтоном. Они ничего никогда не требовали и казались совершенно довольными.

Один из этих счастливцев был Пипербом. Благоразумный голландец, отказавшись от преследования неосуществимого, практически катался как сыр в масле. По временам для очистки совести он испытывал еще действие своей знаменитой фразы, которую большинство пассажиров уже знали наизусть. Остальное время он ел, переваривал пищу, курил и спал страшно много. Жизнь его определялась этими четырьмя глаголами. Отличаясь возмутительным здоровьем, он переносил свое громадное тело из одного кресла в другое, всегда вооруженный большущей трубкой, из которой вырывались настоящие облака дыма.

Джонсон приходился под пару этому философу. Два или три раза в день он появлялся на палубе. В продолжение нескольких минут он быстро ходил по ней, фыркая, плюя, ругаясь, катясь как бочка. Потом возвращался в столовую, и вскоре слышно было, как он шумно требовал какой-нибудь коктейль или грог. Если этот господин и не был приятен, то по крайней мере не был никому в тягость.

Среди всех этих людей Робер вел мирное существование. Порой он обменивался несколькими словами с Сондерсом, иногда также с Рожером де Соргом, по-видимому очень расположенным к своему соотечественнику. Последний, если и колебался до сих пор разрушить лживую легенду, выдуманную Томпсоном, то намерен был не особенно пользоваться ею. Он остановился на благоразумной сдержанности и не выдавал себя.

Случай не сводил его больше с семьей Линдсей. Утром и вечером они обменивались поклоном, и больше ничего. Однако, несмотря на незначительность их отношений, Робер помимо собственной воли интересовался этой семьей и испытывал нечто вроде смутной ревности, когда Рожер де Сорг, представленный Томпсоном и поддерживаемый легкостью сближения на пароходе, в несколько дней близко сошелся с пассажирами-американцами.

Почти всегда одинокий и незанятый, Робер с утра до вечера оставался на спардеке, воображая, что найдет там развлечение среди непрестанного движения пассажиров. В действительности некоторые из них особенно интересовали его, и взгляд его невольно направлялся в сторону семьи Линдсей. Но если вдруг замечали это нескромное созерцание, он тотчас же отводил глаза, чтобы через полминуты опять перевести взгляд на гипнотизировавшую его группу. В силу частых дум о них он без ведома последних стал другом обеих сестер. Он угадывал не выраженные ими мысли, понимал не высказанные ими слова. Издали он сроднился с хохотуньей Долли, а особенно с Алисой, под восхитительной внешней оболочкой которой он постепенно узнавал чудную душу.

Но если спутницами Джека Линдсея он занимался инстинктивно, то последний служил для Робера объектом преднамеренного изучения. Первое его впечатление не переменилось, далеко нет. Изо дня в день он склонен был к более строгому суждению. Он удивлялся этому путешествию, предпринятому Алисой и Долли в компании такой личности. Как не видели они того, что видел он?

Робер еще больше удивился бы, если бы знал, при каких условиях предпринята была поездка.

Братьям-близнецам Джеку и Уильяму Линдсеям было двадцать лет, когда отец их умер, оставив им значительное состояние. Но, хотя и одинакового возраста, они были различного характера. В то время как Уильям продолжал занятие отца и увеличил свое наследство до громадных размеров, Джек, наоборот, расточал свое. Меньше чем в четыре года он все промотал.

Доведенный тогда до крайности, он не преминул прибегнуть к предосудительным средствам. Поговаривали обиняками о его нечистых приемах в игре, о нечестных комбинациях в спортивных кружках, о подозрительных биржевых операциях. Если не совершенно обесчещенный, он по меньшей мере был крайне скомпрометирован, и благоразумные семейства избегали его.

Таково было положение, когда Уильям в двадцать шесть лет повстречал, полюбил и взял в жены мисс Алису Кларк, сироту, восемнадцати летнюю девушку, очень богатую.

К несчастью, Уильям был отмечен злым роком. Почти ровно через полгода после женитьбы его принесли домой умирающим. Несчастный случай на охоте, жестокий и глупый, сделал молодую женщину вдовой.

Перед смертью Уильям, однако, успел дать необходимые распоряжения насчет своих дел. Он знал своего брата и осуждал его. В силу последней воли Уильяма состояние перешло к жене, которой он словесно поручил выдавать щедрое содержание Джеку.

Для последнего это был страшный удар. Он бесился, ругал своего брата. Из обиженного судьбой он обратился в человеконенавистника, из злого – в жестокого.

Размышление угомонило его. Вместо того чтобы глупо расшибиться о препятствие, он решил предпринять осаду его. Один способ, который он считал практичным, представлялся ему для изменения его положения к лучшему: воспользоваться неопытностью своей невестки, жениться на ней и таким образом завладеть состоянием, которое, по его убеждению, было отобрано у него.

Согласно этому плану, он немедленно переменил образ жизни, перестал быть вечным предметом скандалов. Однако уже пять лет протекло с тех пор, а Джек еще не смел признаться в своих проектах. Холодность Алисы всегда была непреодолимой преградой. Он счел благоприятным случай, когда невестка, пользуясь американской свободой, решила предпринять с сестрой путешествие в Европу, к которому под влиянием невзначай прочитанной и внушившей внезапный каприз афиши они пожелали добавить еще и экскурсию агентства Томпсона.

Джек смело вызвался сопровождать Алису. Она приняла его предложение не без неприязни, однако сделала над собой усилие. Джек уже давно, казалось, исправился, вел более правильную жизнь. Быть может, настала минута принять его в семью.

Она отказала, если бы знала его проекты, особенно если бы могла убедиться, что он остался тем же или пожалуй, стал хуже, чем раньше, – словом, сделался человеком, который не отступил бы ни перед чем на свете – ни перед подлостью, ни перед низостью, ни даже перед преступлением, – лишь бы завоевать состояние.

Впрочем, со времени отъезда из Нью-Йорка Джек не позволил себе никакого намека на то, что он дерзко называл своей любовью, и в бытность на «Симью» не выходил из благоразумной сдержанности. Молчаливый, он скрывал свою мысль и выжидал. Его настроение стало еще мрачнее, когда Рожер де Сорг был представлен американкам и заручился их расположением благодаря своей приветливости и веселости. Однако он успокоился, видя, что Рожер гораздо больше занимался Долли, чем ее сестрой.

Что касается других пассажиров «Симью», то он о них совсем не думал. Он едва замечал их существование и пренебрежительно игнорировал Робера.

Алиса была менее заносчива. Ее проницательные глаза женщины заметили явный контраст между подчиненным положением переводчика и его внешним видом, с ровной вежливой холодностью, с которой он встречал предупредительность со стороны многих пассажиров и особенно Рожера де Сорга.

– Что думаете вы о вашем соотечественнике? – спросила она однажды последнего, только что сказавшего несколько слов о Робере. – У него малообщительный характер, мне кажется.

– Это гордое существо, желающее оставаться на своем месте, – отвечал Рожер, не стараясь скрыть своей очевидной симпатии к скромному соотечественнику.

– Надо быть много выше своего положения, чтобы держаться с таким твердым достоинством, – просто заметила Алиса.

Однако Робер поневоле вскоре должен был отказаться от этой сдержанности. Приближался момент, когда ему предстояло действительно вступить в исполнение своих обязанностей. Теперешний покой способен был заставить его забыть настоящее положение вещей. Но маленький случай напомнил о нем, и случай этот произошел даже раньше, чем пароход в первый раз пристал к берегу.

С тех пор как путешественники оставили Ла-Манш, они постоянно следовали в направлении немного менее южном, чем следовало бы, чтобы достигнуть главной группы Азорских островов. Капитан Пип действительно держал курс на самые западные острова с целью дать пассажирам осмотреть их. Однако казалось, что они не особенно-то хотели воспользоваться любезностью Томпсона.

Несколько слов, услышанных по этому поводу Рожером, возбудили его любопытство.

– Не можете ли вы мне сказать, господин профессор, – спросил он Робера через четыре дня после отъезда, – какие первые острова на пути «Симью»?

Робер стоял ошарашенный. Он совсем не знал этих подробностей.

– Хорошо, – сказал Рожер, – капитан сообщит нам об этом. Азорские острова, кажется, принадлежат португальцам? – спросил он опять после короткого молчания.

– Да, – пролепетал Робер, – кажется…

– Признаюсь вам, господин профессор, я совершенно невежествен во всем, что касается этого архипелага, – продолжал Рожер. – Вы думаете, мы найдем на нем что-нибудь интересное?

– Конечно, – заявил Робер.

– В каком роде? – допытывался Рожер. – Может быть, естественные достопримечательности?

– Естественные, конечно, – поспешно проговорил Робер.

– И постройки, несомненно?

– И постройки, само собой разумеется.

Рожер с некоторым удивлением смотрел на собеседника. Лукавая улыбка играла на его губах. Он продолжал расспрашивать:

– Последняя справка, господин профессор. Программа объявляет о высадке на трех островах: Файаль, Терсер и Святого Михаила. Других островов нет в архипелаге? Миссис Линдсей хотела знать, сколько их всего; я не мог сообщить ей.

Робер страдал. Поздно убедился он в абсолютном незнании того, что обязан был объяснять другим.

– Пять, – заявил он смело.

– Большое спасибо, господин профессор, – сказал наконец насмешливо Рожер, прощаясь с соотечественником.

Как только он остался один, Робер бросился к себе в каюту. Перед отъездом из Лондона он позаботился о том, чтобы запастись комплектом книг, сообщающих сведения о краях, которые входили в маршрут. Почему он так глупо забросил эти книги?

Он пробежал сочинение Бедекера об Азорских островах. Увы, он допустил грубую ошибку, сообщив, что островов только пять. Их было девять. Робер сильно сконфузился и покраснел, хотя никто не мог его видеть. Отныне он проводил целые дни, уткнув нос в книги, и его иллюминатор оставался освещенным до поздней ночи. Рожер заметил это и подтрунивал.

«Подзубри-ка, дружище, подзубри! – говорил он себе, потешаясь. – Тоже профессор! Как я – папа!»

На седьмой день, 17 мая, утром в восемь часов, Сондерс и Хамильтон подошли к Томпсону, и первый заметил ему сухим тоном, что согласно программе «Симью» должен был в прошлую ночь бросить якорь у Орты, главного города Файаля. Томпсон оправдывался как мог, сваливая все на состояние моря. Мог ли он предвидеть, что ему придется бороться с противным ветром и с такой сильной зыбью?

Придиры не стали рассуждать. Они констатировали неправильность – этого пока было достаточно. Они удалились с достойным видом, и Хамильтон излил свою желчь перед семьей.

Впрочем, надо полагать, что пароход, да и сами стихии, прониклись недовольством такого важного пассажира. Ветер, с раннего утра проявлявший склонность смягчиться, постепенно стих. Естественно, и зыбь упала в то же время. Пароход продвигался вперед быстрее, и килевая качка уменьшалась. Вскоре ветер, все еще оставаясь противным, стал лишь легким бризом, и пассажирам «Симью» казалось, что они вернулись на тихую Темзу.

Результат этого затишья тотчас же дал себя почувствовать. Несчастные путешественники, которых не видно было в продолжение шести дней, один за другим выходили на палубу. Они показывались с бледными лицами, заострившимися чертами – в общем, производя впечатление жалких руин.

Равнодушный к этому оживлению, Робер, опираясь о борт, устремлял глаза к горизонту, тщетно ища полоски суши.

– Извините, господин профессор, – сказал вдруг голос позади него, – не находимся ли мы на месте, которое некогда занимал исчезнувший континент – Атлантида?

Робер, обернувшись, очутился лицом к лицу с Рожером де Соргом, Алисой Линдсей и Долли.

Если Рожер надеялся «посадить» своего соотечественника этим неожиданным вопросом, то напрасно терял время. Предыдущий урок принес свои плоды. Теперь Робер был очень сведущ.

– Действительно, – сказал он.

– Эта страна, значит, в самом деле существовала? – спросила, в свою очередь, Алиса.

– Как знать? – отвечал Робер. – Полная неизвестность окружает существование этого материка.

– Но все-таки есть свидетельства, подтверждающие возможность существования Атлантиды?

– Много, – отвечал Робер, принявшийся декламировать свой путеводитель. – Не говоря о Меропиде, о которой Мидас после Теопомпа из Хиоса узнал от старого и бедного Силена, остается еще по крайней мере повествование божественного Платона. Начиная с него предание становится рассказом, легенда – историей. Благодаря ему цепь воспоминаний сохраняет все свои звенья. Она переплетается из года в год, из столетия в столетие и восходит из мрака веков. События, летописцем которых стал Платон, он черпал у Крития, который сам, в семилетнем возрасте, слышал рассказ о них из уст своего прадеда Дропида, тогда девяностолетнего старика. Что касается последнего, то он рассказывал лишь то, что слышал от своего закадычного друга Солона, одного из семи греческих мудрецов – афинского законодателя. Солон говорил ему, как, принятый жрецами египетского города Саиса, имевшего тогда за собой уже восемь тысяч лет существования, он узнал от них, что их памятники повествовали о блестящих войнах, которые некогда вели жители древнего греческого города, основанного на тысячу лет раньше Саиса, против бесчисленных народов, пришедших с необъятного острова за Геркулесовыми столбами. Если это предание верно, то за восемь или десять тысяч лет до Рождества Христова жила исчезнувшая раса атлантов и здесь именно находилась их земля.

– Как мог исчезнуть этот материк? – заметила Алиса после минутного молчания.

Робер сделал уклончивый жест.

– И от этого материка не осталось ничего, ни одного камня?

– Да, – ответил Робер. – Пики, горы, вулканы еще поднимаются. Острова Азорские, Канарские, Мадейрские, Зеленого Мыса – не что иное, как вершины этого материка. Остальное поглощено океаном. Все, кроме самых гордых вершин, провалилось в неизмеримую глубь, все исчезло под волнами – города, дома, люди, из которых никто не явился рассказать собратьям об ужасной катастрофе.

Этого уже не было в путеводителе. Робер прибавил это от себя. Впрочем, результат получился очень удачный. Слушатели, казалось, были тронуты. Если катастрофа и случилась десять тысяч лет тому назад, то все же она была ужасной, подобной которой не знают летописи мира.

Устремив глаза в волны, Алиса и Долли думали о тайнах, сокрытых бездной. Тут некогда желтели жатвы, распускались цветы и солнце бросало свои лучи на эти местности, теперь погруженные в вечный мрак. Тут пели пташки, жили люди, любили женщины, плакали девушки, матери. И над этой тайной жизни, страсти, страдания теперь разворачивается, как необъятная могила, непроницаемый саван моря!

– Извините, сударь, – произнес чей-то голос, – я уловил лишь конец того, что вы говорили. Если я верно понял вас, ужасное несчастье случилось в этом самом месте. Большая земля была смыта морем. Право же, удивительно, что газеты об этом ничего не писали.

Оглянувшись с некоторым смущением, собеседники увидели любезного мистера Блокхеда в сопровождении своей семьи. О, как побледнели они! Как похудела эта курьезная семейка!

Рожер взялся ответить:

– А, это вы, милостивый государь! Выздоровели наконец? Поздравляю!.. Как, вы не читали в газетах рассказа об этом случае? Могу, однако, уверить вас, что о нем много писали.

Звонок, возвещавший завтрак, прервал ответ Блокхеда.

– Вот сигнал, который я с удовольствием слышу! – вскрикнул он. И быстро устремился в столовую, а за ним последовали миссис Джорджина и Эбель.

Странное явление! Мисс Бесс и мисс Мэри не сопровождали их с поспешностью, которая была бы естественной после столь продолжительного поста. Минуту спустя они уже конвоировали Тигга, снова наконец отвоеванного у Хамильтонов. В нескольких шагах от них, в свою очередь, двигались Хамильтоны со злыми глазами и стиснутыми губами.

Тигг походил, таким образом, на нового Париса, оспариваемого тремя богинями в новом стиле. По пословице «На безрыбье и рак рыба» мисс Маргарет действительно была Венерой этого небесного трио. Надменная мисс Мэри исполняла тогда роль Юноны, роль же Минервы оставалась за Бесс вследствие ее воинственного взора. В эту минуту было очевидно, что, вопреки общепринятой традиции, Минерва и Юнона торжествовали. Венера позеленела от бешенства.

Впервые после долгого промежутка стол оказался занятым от одного конца до другого.

К концу завтрака Блокхед обратился прямо к Томпсону.

– Милостивый государь, – сказал он, – я только что узнал, что в этих местах случилось страшное несчастье. Целый край был затоплен. Поэтому считаю уместным предложить открыть подписку в пользу жертв катастрофы. Я охотно подпишу фунт стерлингов.

Томпсон, по-видимому, не понимал, в чем дело.

– О какой катастрофе говорите вы? Черт возьми, я ничего не слышал об этом!

– Однако не сочиняю же я, – настаивал Блокхед. – Об этой истории я узнал из уст господина профессора, а вон тот господин, француз, который сидит около него, уверял меня, что об этом писалось в газетах.

– Конечно! – вскрикнул Рожер, видя, что его вмешивают. – Конечно! Но не теперь же произошло это событие. Прошло уже несколько лет с тех пор. Это было… Подождите!.. Два года тому назад… Нет, больше… Ах да, помню… Это было… Теперь знаю… Ровно восемь тысяч четыреста лет исполнилось в Иванов день, как Атлантида исчезла под волнами. Честное слово, я читал об этом в газетах древних Афин.

Весь стол разразился смехом. Блокхед же остался с разинутым ртом. Может быть, он и рассердился бы, потому что шутка выходила немного грубая, но вдруг голос с палубы сразу подавил смех и гнев.

– Земля впереди, с левого борта! – кричал один из матросов.

В мгновение ока зал опустел. Только капитан Пип остался на своем месте, спокойно заканчивая еду.

Пассажиры поднялись на спардек и, устремив взоры на юго-запад, пытались разглядеть возвещенную землю. Только четверть часа спустя перед их неопытными глазами стало вырисовываться пятно, точно облако на горизонте.

– Судя по направлению, которому мы следовали, – сказал Робер стоявшим около него, – это, должно быть, Корво, самый северный и западный остров архипелага.

Азорский архипелаг подразделяется на три группы, отчетливо отмеченные. Одна, центральная, заключает пять островов: Файаль, Терсер, Св. Георгия, Пико и Грасиоса; другая, северо-западная, образуемая двумя островами – Св. Михаила и Св. Марии, вместе с рядом рифов, именуемых Дезертас. Находясь в тысяче пятистах пятидесяти километрах от ближайшего пункта континента, эти острова, очень неодинаковых размеров и занимающие более ста морских миль, все вместе заключают двадцать четыре тысячи квадратных километров земли и имеют всего сто шестьдесят тысяч жителей. Надо заметить, что широкие морские пространства отделяют упомянутые острова и что редко с одного из них можно видеть другой.

Открытие этого архипелага, как это обыкновенно водится, приписывают себе разные народы. Но, каковы бы ни были тщеславные споры, португальские колонисты устроились здесь между 1427 и 1460 годами; острова получили от них свое название вследствие породы птицы, водившейся там во множестве и ошибочно принятой первыми поселенцами за коршуна или ястреба.

Эти общие сведения Робер сообщил по просьбе Томпсона. Успех был действительно полный: только он открыл рот, как большая часть пассажиров остановилась около него, жадно слушая французского профессора. Одни привели других, и он вскоре стал центром кружка. Собственно, он не мог отказаться от импровизированной лекции. Это входило в его обязанности.

В первый ряд слушателей Робера Блокхед, чуждый злопамятства, протолкнул свое чадо. «Слушай хорошенько господина профессора, – говорил он ему, – слушай!» Другой слушатель, уж совсем неожиданный, был Пипербом из Роттердама. Какой интерес мог он питать к этой речи, совершенно непонятной для его нидерландских ушей? Это оставалось тайной. Во всяком случае, он находился тут, тоже в первом ряду, с навостренными ушами, с открытым ртом, не пропуская ни одного слова. Понимал он или нет, но, очевидно, хотел за свои деньги и послушать.

Через час остров Корво перестал представляться облаком, определился, хотя смутной еще массой, на расстоянии двадцати пяти миль. В то же время другая земля неясно выступала на горизонте.

– Флорес, – объявил Робер.

Пароход шел быстро. Мало-помалу отдельные части показывались, прояснялись, и скоро можно было различить высокий и отвесный утес, поднимавшийся больше чем на триста метров над островками. «Симью» приблизился почти на три мили; потом капитан, повернув на юг, направил судно вдоль берега.

Утес уходил вдаль, оставаясь таким же высоким и бесплодным, с бесчисленными скалами у основания, о которые море ударяло с яростью. Вид, в общем, был страшный и дикий. У пассажиров сжалось сердце, и не все верили Роберу, когда он утверждал, что этот грозный остров укрывает и кормит около тысячи человеческих существ. Кроме нескольких долин, немного зеленевших, глаз везде встречал следы самого ужасного запустения. Никаких признаков жизни не было заметно на этих черноватых базальтах, на этих оголенных и грандиозных скалах, нагроможденных, разбросанных по капризу какой-то безмерной силы.

– Вот работа землетрясений, – заметил Робер. При этом слове толпа пассажиров пошатнулась, и Джонсон, расталкивая всех, с сердитым видом остановился против переводчика «Симью».

– Что вы сказали, сударь?! – вскричал он. – Вы говорили о землетрясениях. Они, значит, бывают на Азорских островах?

– Они бывают во всем свете, – отвечал Робер.

– И теперь?

– Теперь, – сказал Робер, – если они совершенно прекратились на Флоресе и Корво, то нельзя того же сказать о других островах, особенно об островах Святого Георгия и Святого Михаила.

Услышав этот ответ, Джонсон, казалось, воспылал гневом.

– Это гадость! – крикнул он, обернувшись к Томпсону. – Надо предупреждать людей, черт возьми! Напечатать об этом в программе. Ну, сударь, вольно вам сойти на берег и всем тем, кто будет иметь глупость следовать за вами! Но заметьте себе вот что: моей ноги там не будет!

Сделав это заявление, Джонсон так же внезапно удалился, как и пришел, и вскоре слышно было, как он орал в столовой.

Через полчаса «Симью» подошел к южной оконечности пустынного острова. В этом месте гордый утес понижается и берег заканчивается довольно низменным мысом, который Робер называл Пейшкейро. Тогда капитан повернул немного к западу и прямо подошел к Флоресу, отделяемому от Корво проливом в десять миль.

С тех пор как Флорес был замечен, он необыкновенно вырос. Теперь можно было охватить его общие очертания. Ясно различалась вершина Моро-Гранде, высотой в девятьсот сорок два метра, и окружающие ее горы, холмы, террасообразно спускающиеся к морю.

Будучи больше, чем соседний остров, Флорес имеет пятнадцать миль в длину и девять в ширину, или около ста сорока квадратных километров, и население его не меньше девяти тысяч душ. Вид его мягче и приятней. Холмы, скатывающиеся в океан, покрыты обширным ковром зелени, перерезанной там и сям купами деревьев… На вершинах блестят на солнце тучные пастбища. Ниже тянутся поля, обрамленные и поддерживаемые стенами из лавы.

Пассажиры просветлели при виде этой приветливой природы.

Когда пароход оказался на небольшом расстоянии от мыса Альбернас, образующего северо-западную оконечность острова, капитан Пип повернул его прямо к востоку. «Симью» проследовал таким образом через канал, отделяющий острова-близнецы, идя вдоль берега веселого Флореса, между тем как Корво понемногу стушевывался на горизонте. Капитан последовательно принял направление на юго-восток, потом на юг. Часам к четырем пополудни «Симью» находился против главного города Санта-Крус, дома которого, ярко освещаемые солнцем, легко можно было различить.

Направление тогда еще раз было изменено, и «Симью», оставив позади себя два первых Азорских острова, на всех парах продвигался к Файалю.

От Санта-Крус до Орты, столицы Файаля, расстояние приблизительно в сто тридцать миль, что требует для переправы около одиннадцати часов. Незадолго до семи часов вершины Флореса были едва видны; вскоре они окончательно растаяли во мраке.

Так как на другой день предстояла довольно обширная экскурсия по острову, то палуба в этот вечер опустела с раннего часа. Робер тоже собирался покинуть ее, когда Рожер де Сорг подошел к нему обменяться несколькими словами и дружески пожелать спокойной ночи.

– Кстати, – сказал он в момент расставания, – будет ли нескромностью спросить вас, любезный соотечественник: в каком французском лицее состоите вы профессором?

Робер, нисколько не смутившись, рассмеялся.

– В воображении господина Томпсона, – весело ответил он. – Исключительно ему я обязан этим назначением, хотя, поверьте мне, и не хлопотал о нем.

Оставшись один, Рожер посмотрел ему вслед и подумал:

«Не профессор, – в этом он сам признался. Случайный переводчик – ясно. Интригует меня этот господин».

Временно отложив занимавший его вопрос беспечным жестом, Рожер спустился в каюту последний. Загадка эта, однако, продолжала его интриговать и, растянувшись на койке, он бормотал:

– Из головы у меня не выходит, что я где-то видел это лицо. Но где, тысяча карабинов, где?

Глава шестая

Медовый месяц

Когда на другой день около семи часов утра Робер поднялся на палубу, пароход неподвижно стоял на якоре в порту Орты, главного города острова Файаль. Со всех сторон земля граничила с горизонтом.

На западе, имея по бокам два форта, город шел амфитеатром, громоздя колокольни своих церквей одну на другую, увенчанный вверху обширной постройкой, некогда иезуитским монастырем.

На севере взгляд останавливала Понта-Эспаламака, доходившая до одного из берегов бухты, на юге – две скалы, соседние с другим берегом – Монте-Кеймадо (Сожженная Гора), на который опирается коса, образующая порт, и Понта-да-Гийя (Мыс Путеводителя), древний вулкан, отбитый кратер которого, Адский Котел, залит морем и служит иногда убежищем рыбакам в бурную погоду.

К северо-востоку вид свободно простирался до западной оконечности острова Св. Георгия, отстоящей приблизительно на двадцать миль.

На востоке находилась громадная масса Пико. Под этим названием сливаются город и гора. Из волн резко выступают берега острова и по прерывистому склону на две тысячи триста метров вырастают горы.

Этой вершины Робер не мог рассмотреть. Приблизительно в тысяче двухстах метрах туманная завеса останавливала взгляд.

Над этой непроницаемой завесой по склону, спускающемуся до самого моря, луга, поля, деревья окружали многочисленные «кинты», куда богатые обыватели Файаля бегут от летней жары и москитов.

Робер любовался этой панорамой, как вдруг голос Томпсона вывел его из созерцания.

– Доброе утро, господин профессор! Интересен, скажу вам, этот край! Пожалуйста, сегодня утром я нуждаюсь в ваших услугах. Пассажиры должны, как всем известно из программы, высадиться здесь в восемь часов. Предварительно же необходимы кое-какие приготовления.

Приглашенный в такой вежливой форме, Робер покинул пароход в компании с Томпсоном.

Следуя по берегу моря, они достигли первых домов Орты. Вскоре Томпсон остановился, показывая пальцем на довольно большое здание, снабженное вывеской на португальском языке, которую Робер тотчас же прочел.

– Гостиница, – сказал он. – «Гостиница Девы».

– Отлично. Зайдем-ка и поговорим с хозяином.

Но последний, по-видимому, не страдал от чрезмерного наплыва путешественников. Он еще не встал. Пришлось ждать четверть часа, прежде чем он показался, полуодетый, с еще заспанными глазами.

Робер переводил вопросы и ответы, составившие следующий диалог между хозяином отеля и Томпсоном.

– Можете ли вы приготовить нам завтрак?

– Сейчас?

– Нет, к одиннадцати часам.

– Конечно. Но из-за этого не стоило будить меня.

– Дело в том, что нас довольно много.

– Двое. Вижу хорошо.

– Да, нас двое, а с нами еще шестьдесят три человека.

– Черт возьми! – воскликнул хозяин, почесывая голову.

– Ну как же? – добивался Томпсон.

– Что же, – ответил хозяин, – к одиннадцати часам вы будете иметь завтрак на шестьдесят пять персон.

– По какой цене?

Хозяин с минуту соображал.

– Вы будете иметь, – сказал он наконец, – яйца, рыбу, цыпленка, десерт – за двадцать три тысячи рейсов, с вином и кофе.

Двадцать три тысячи рейсов, то есть около двух франков с человека, было невероятно дешево. Иного мнения, конечно, держался Томпсон, затеявший через своего переводчика ужасный торг. Наконец сошлись на семнадцати тысячах рейсов, или приблизительно на ста франках.

Когда уладили этот вопрос, начался новый торг, насчет необходимых перевозочных средств. После десятиминутных переговоров хозяин взялся за тридцать тысяч рейсов, или сто восемьдесят франков, предоставить на следующее утро в распоряжение туристов шестьдесят пять верховых животных – лошадей и ослов, больше – последних. Об экипажах нечего было и думать, так как на всем острове не имелось ни одного.

Свидетель и участник этих переговоров, Робер с удивлением и беспокойством убедился, что Томпсон, веря в свою счастливую звезду, решительно ничего не подготовил.

«Ну и предстоят нам еще сюрпризы!» – подумал он про себя.

Договорившись обо всем, Томпсон и Робер поспешили вернуться к пассажирам, которые уже по крайней мере с полчаса должны были ожидать своего администратора.

Действительно, они все были в сборе, образуя жестикулирующую группу. Все, кроме одного. Элиас Джонсон, как он и заявлял, остался на пароходе, категорическим отказом выразив свой страх по поводу землетрясений.

Среди пассажиров дурное настроение было очевидно, но оно само прошло при виде Томпсона и Робера. Один лишь Сондерс счел своим долгом протестовать. Да и то сделал он это с крайней скромностью. Он молча вынул свои часы и издали показал пальцем Томпсону, что большая стрелка значительно миновала половину восьмого. Вот и все.

Томпсон прикинулся, что ничего не видит. Взволнованный, любезный, утирая лоб широкими размахами, чтобы внушить представление о своей кипучей деятельности, он спешил. Мало-помалу под его руководством толпа пассажиров сформировалась, вытянулась, обратилась в правильно выстроенный взвод.

Англичане, привыкшие к этой своеобразной манере совершать экскурсии, впрочем, легко подчинялись требованиям такого воинского строя. Это казалось им вполне естественным, и они сами сгруппировались в шестнадцати шеренг, каждая по четыре человека.

Только Рожер де Сорг был немного удивлен и сдерживал неуместное желание рассмеяться.

Во главе партии, в первом ряду, фигурировали леди Хейлбутз с сэром Хамильтоном. Это почетное место им, конечно, полагалось. И таково, несомненно, было личное мнение баронета, потому что он явно сиял от удовлетворения. Другие ряды составились сообразно случаю или симпатиям. Рожеру без труда удалось восполнить составленную Линдсеями шеренгу.

Томпсон, естественно, выключил себя из этой комбинации. Находясь во фланге отряда, на месте замыкающего офицера, поправляя неправильное равнение, сдерживая личные склонности к независимости, он шествовал, точно капитан, или, употребляя более верное сравнение, точно надзиратель, следящий за партией дисциплинированных школьников.

По его сигналу колонна тронулась. В полном порядке она проследовала вдоль морского берега, мимо «Гостиницы Девы», хозяин которой, стоя у двери, следил за туристами с довольным видом. Шагах в ста далее по приглашению Робера они свернули влево и проникли за черту Орты.

Насколько менее приветлив этот город вблизи, чем вдали! Состоит он почти исключительно из одной улицы, разветвляющейся в конце. Крутая, узкая, неправильная, плохо вымощенная, она представляет собой не очень-то приятное место для прогулки.

В этот утренний час солнце, уже жгучее, пронизывало ее всю, прижигая затылки и спины, что вскоре вызвало жалобы, с трудом подавленные строгим взглядом Томпсона.

Дома, обрамляющие улицу Орты, не представляют достаточного интереса, чтобы из-за них стоило подвергать бренное тело стольким напастям. Грубо построенные, имеющие стены большой толщины из лавы, чтобы лучше противостоять землетрясениям, они были бы очень обыденными, если бы не оригинальность, которой они достигают благодаря своей грязи. Нижние этажи всегда заняты либо магазинами, либо конюшнями, либо хлевами. Верхние жилые этажи благодаря жаре и соседству конюшен наполняются самыми отвратительными запахами и самыми гадкими насекомыми.

Каждый дом имеет широкий балкон, веранду, закрытую деревянной решеткой. Смотря отсюда на улицу, следя за соседями и прохожими, за поступками и движениями всех, кого приводит случай, местные граждане подолгу простаивают в своем укрытии. Но в этот утренний час балконы еще «не имели глаз», так как их хозяева отличаются обыкновением затягивать дольше всякого вероятия часы, посвященные сну.

При прохождении партии туристов немногие прогуливавшиеся обыватели оборачивались с изумлением, лавочники выходили из дверей. Что бы могла означать эта высадка? Уж не вторжение ли неприятеля, как во времена узурпатора дона Мигеля?

В общем, экскурсия пользовалась успехом. Томпсон имел право гордиться. И гордился. Но сэр Хамильтон – еще больше него. Шествуя впереди, чванный, прямой, с далеко устремленным взглядом, он точно всем своим существом вопил: «Я!» Эта гордая поступь даже чуть было не сыграла с ним злую шутку. Не смотря себе под ноги, благородный баронет споткнулся о камень и вытянулся во всю длину. Простой смертный мог бы сделать то же самое. К несчастью, если члены сэра Хамильтона вышли невредимыми из этого злоключения, не то было с одной безусловно необходимой принадлежностью. Сэр Хамильтон сломал свой монокль. Ужасная катастрофа! Какое удовольствие отныне было возможно для этого близорукого человека, ставшего теперь почти слепым?!..

Как бдительный администратор, Томпсон, к счастью, видел все. Он поспешил указать баронету на магазин, в витрине которого виднелись кое-какие жалкие оптические аппараты, и при посредстве Робера скоро была заключена сделка. За два мильрейса торговец согласился сделать починку к следующему утру.

По дороге посещали церкви и монастыри, не представляющие большого интереса. Переходя из церкви в монастыри, из монастырей в церкви, достигли наконец вершины, господствовавшей над городом, и, вспотев, тяжело переводя дыхание, но все еще в полном порядке, к десяти часам остановились у основания древнего иезуитского монастыря, построенного фасадом к морю. Немедленно колонна расстроилась, и по знаку Томпсона около Робера образовался круг. В первый ряд Блокхед гротолкнул своего сына Эбеля, рядом с которым Пипербом поместил свою громоздкую и массивную особу.

– Старинный монастырь иезуитов, – объяснял Робер, принимая профессиональный тон чичероне, – самое красивое здание, какое они возвели на Азорских островах. Его можно осмотреть согласно программе. Считаю нужным предупредить, что если этот памятник и замечателен своими значительными размерами, то не представляет никакого художественного интереса.

Туристы, изнуренные предшествовавшими посещениями, объявили, что согласны с этим. Лишь Хамильтон, с программой в руке, потребовал полного ее исполнения и гордо проник в монастырь.

Со своей стороны Блокхед заметил, что можно было бы по крайней мере полюбоваться размерами сооружения, раз их находили замечательными, но никто не удостоил вниманием почтенного бакалейщика.

– Перейдем к следующему пункту программы, – сказал Робер.

И он прочел:

«Прекрасный вид. Пять минут».

– Перед вами, – пояснил он, – остров Пико. К северу – остров Святого Георгия. На первом группа кинт образовывает «квартал Магдалины», где обитатели Файаля проводят лето.

После того как Робер этим сообщением закончил свои обязанности, круг расстроился, и туристы рассыпались, как кому вздумалось, и принялись осматривать открывшуюся перед ними панораму. У ног их город Орта, казалось, скатывался в море. Напротив, Пико вставал всей своей массой, верхушка которой все еще терялась в хаосе облаков. Пролив между двумя островами теперь был залит солнцем, и воды отливали огнем до объятых багрянцем берегов острова Св. Георгия.

Когда баронет вернулся по окончании своего осмотра, уже приучившаяся колонна быстро выстроилась. Она пустилась было в дорогу, но привередливый пассажир снова замахал непреклонным расписанием. Так как в программе значилось: «Прекрасный вид. Пять минут», то ему нужно было отбыть эти пять минут.

Пришлось подчиниться фантазии этого чудака, и вся партия, в безупречном равнении обернувшись лицом к востоку, не без основательного со стороны многих ропота провела лишних пять минут в созерцании. В продолжение их Хамильтон, обманутый своей полуслепотой, неизменно стоял, обернувшись к западу. В этом направлении он ничего не мог видеть, кроме фасада старинного иезуитского монастыря, что при всем желании не могло сойти за «прекрасный вид». Но это мелочи. Баронет добросовестно рассматривал стену в течение пяти установленных минут.

Наконец колонна тронулась в путь.

С первых же шагов бдительный глаз Томпсона открыл, что один ряд сократился наполовину. Два пассажира улизнули – молодожены, как он узнал. Администратор нахмурил брови. Он не любил таких уклонений. Однако он подумал, что это уменьшение числа гостей позволит ему потребовать у содержателя гостиницы соответствующей скидки.

Было половина двенадцатого, когда туристы, по-прежнему в полном порядке, но измученные, вошли в гостиницу. Хозяин, розовый и радостный, встретил их с шапкой в руке.

Заняли места вокруг стола. Сэр Хамильтон сидел напротив Томпсона, которого никто не думал оспаривать у него. Мэри и Бесси Блокхед благодаря искусному маневру устроились поодаль от своей семьи и таким образом могли посвятить себя исключительно счастью Тигга, окончательно осажденного.

Когда первый аппетит был утолен, Томпсон заговорил, спросив мнения пассажиров о городе Орта.

– Превосходный! – воскликнул Блокхед. – Прямо-таки превосходный!

Но тотчас же оказалось, что Блокхед был одинок в своем мнении.

– Отвратительный город, – сказал один турист.

– И грязный! – прибавил другой.

– Какая улица!

– Какие дома!

– Какое солнце!

– Какая мостовая!

Легко узнать, что последнее возражение принадлежало баронету.

– И какая гостиница! – сказал, в свою очередь, Сондерс голосом, походившим на визг пилы. – А нам-то обещали первоклассные отели.

Сондерс, надо признаться, не совсем был не прав. Конечно, на столе красовались яйца, окорок, цыплята. Но сервировка оставляла желать лучшего. Скатерть не имела недостатка в дырах, вилки были железные, а тарелки, притом же сомнительной чистоты, совсем не меняли.

Томпсон с задорным видом тряхнул головой.

– Должен ли я заметить вам, Сондерс, – прошипел он с горечью, – что слова «первоклассная гостиница» имеют лишь относительное значение? Постоялый двор лондонского пригорода становится комфортабельным отелем на Камчатке…

– …и вообще, – прервал Хамильтон, – во всякой стране, обитаемой латинской нацией, то есть низшей. Ах, если бы мы находились в английской колонии!..

На баронет тоже не мог закончить своей мысли. Завтрак кончился, разговаривали шумно. Томпсон, вышедший последним, с удовольствием увидел, что колонна построилась. Каждый снова занял место, которое случай или желание указали ему утром. Никакого спора не возникло, настолько идея «собственности» легко укрепляется между людьми.

В третий раз, среди самого большого стечения народа, партия следовала по улице, оказавшейся такой роковой для баронета. Дойдя до места, где с ним приключилось несчастье, он бросил косой взгляд на лавку, где обрел помощь. Оптик как раз стоял в дверях, как и другие торговцы. Он тоже узнал своего случайного клиента и даже следил за ним взглядом, в котором Хамильтон как будто – какая странная мысль! – прочел выражение презрительного порицания.

Вверху улицы повернули налево и продолжали подниматься по склонам холма. Скоро миновали последние дома. Дальше, в нескольких стах метрах, дорога пошла вдоль излучистого потока. Восхитительные и разнообразные берега его не удостоились тем не менее внимания со стороны большей части туристов, слишком выровненных в линию. Пункт, не значившийся в программе, не считался, больше того, не существовал.

После того как пройдено было с полмили, дорога вдруг оказалась загражденной громадным оплотом скал, с высоты которых вода потока неслась водопадом.

Не изменяя своего удивительного строя, колонна, повернув вправо, продолжала подниматься по склону.

Хотя час дня был самый жаркий, температура оставалась еще сносной. Лощина, по которой следовали путешественники, изобиловала деревьями: кедры, орехи, тополи, каштаны, буки разбрасывали свою благодатную тень.

Подъем продолжался больше часа. Вдруг горизонт расширился. Крутым поворотом дорога вышла на косогор, высившийся над обширной долиной, которая являлась увеличенным продолжением лощины.

Томпсон опять сделал знак, и туристы образовали кольцо вокруг чичероне. Они положительно привыкли к этому маневру, как солдаты.

Что касается Робера, то он хотя и живо чувствовал смешную сторону этой чисто английской манеры совершать экскурсию, но благоразумно не обнаруживал своего отношения. Без всякого предисловия холодным тоном он сказал:

– Это, милостивые государи, место первого поселения фламандцев, колонизировавших остров раньше португальцев. Вы заметите, что жители этой долины в значительной степени сохранили физические черты, костюмы, язык и промысел своих предков.

Робер так же внезапно умолк, как и заговорил. Что бедные туристы не были в состоянии что-либо заметить, это его не касалось. Впрочем, все казались довольными. Заметили, дескать, все, потому что такова была программа, – издали, на очень большом расстоянии, и никто не заявил претензии.

По сигналу Томпсона партия снова построилась, как вымуштрованный взвод, и глаза невольно оторвались от чарующего пейзажа.

Жаль было, действительно. Заключенная между холмами мятких очертаний, изборожденная ручейками, которые, сойдясь ниже, обращаются в поток, уже пройденный туристами, Фламандская долина простирается полная вергилиевской прелести. За тучными пажитями, где пасутся стада волов, следуют нивы – пшеничные, маисовые, ржаные, – а капризно разбросанные белые домики сверкают под лучами солнца.

– Нормандская Швейцария, – сказал Рожер.

– Сколок нашего края, – меланхолично прибавил Робер, продолжая путь.

Обогнув Орту с севера, колонна взяла немного вправо, и Фламандская долина понемногу исчезла. После полей, напоминавших Нормандию, путники пересекли огородные насаждения. Лук, картофель, ямс, горох – все овощи имелись тут, и не в ущерб фруктам, как-то: арбузы, тыквы, абрикосы и сотни других.

Но надо было покинуть эту плодородную местность. День близился к концу, и Томпсон не счел нужным довести экскурсию до Понта-Эспаламака. Он избрал первую попавшуюся дорогу в правую сторону, и туристы начали спускаться к городу.

Спуск шел между непрерывным рядом дач, окруженных прекрасными садами, где уживались самые разнообразные породы деревьев. К экзотическим видам примешивались европейские, иногда очень крупные. Пальма поднималась рядом с дубом; сбоку акации росли банановое и апельсиновое деревья. Липы и тополя паходились в соседстве с эвкалиптом, а ливанский кедр – с бразильской араукарией. Фуксия достигала тут высоты дерева.

Было четыре часа пополудни. Под величественным куполом больших деревьев скользили ослабевшие более косые лучи заходящего солнца. После Ханаанской земли это, несомненно, был земной рай.

Инстинктивно туристы замедлили шаг. Они безмолвствовали. Среди пронизываемой светом тени, ласкаемые ставшим прохладнее бризом, они спускались не спеша, молча, наслаждаясь восхитительной прогулкой.

Таким образом они достигли западного форта, потом проследовали по парапету, приведшему их к центральному форту. Только что пробило половину пятого, когда путники прибыли в порт, у начала большой улицы Орты.

Колонна тогда разбилась. Одни предпочли взойти на пароход, другие рассыпались по городу. Робер должен был сходить распорядиться в «Гостинице Девы», чтобы все было готово вовремя на другой день. Исполнив поручение, он возвращался на «Симью», как вдруг наткнулся на сэра Хамильтона.

Баронет был взбешен.

– Знаете, – обратился он прямо, – какая странная история? Оптик, к которому вы сопровождали меня сегодня утром, совершенно отказывается, не знаю почему, сделать условленную починку. Так как я не могу понять ни единого слова из его проклятой тарабарщины, то вы обяжете меня, если сходите со мной для объяснения.

– К вашим услугам, – отвечал Робер.

Войдя в магазин прихотливого купца, Робер завязал с ним долгий и шумный спор, вероятно отчасти и смешной, потому что он заметно удерживался от сильного желания рассмеяться. После обмена всяческими возражениями он обернулся к баронету.

– Сеньор Луис Монтейра, оптик, – сказал он, – отказался и отказывается исполнить работу для вас, потому что…

– Потому что?

– …просто потому, что вы не поклонились ему сегодня.

– Гм… – произнес Хамильтон, рассерженный.

– Так оно и было. Когда мы проходили тут после завтрака, сеньор Монтейра стоял у своих дверей. Он видел вас, и вы также узнали его, он уверен. Вы, однако, не удостоили его ни малейшим поклоном. Вот в чем ваше преступление в его глазах.

– Черт бы его побрал! – воскликнул Хамильтон, взбешенный.

Он и слушать не хотел Робера, объяснявшего ему невероятную строгость этикета на Азорских островах. Тут все делается согласно непреклонному протоколу. Если хотят посетить друга, то предварительно спрашивают его разрешения.

Если врач соглашается лечить вас, сапожник – обувать, булочник – снабжать хлебом, то при непременном условии очень вежливо кланяться им при каждой встрече и удостаивать их благосклонными приношениями в известные дни года, разнящиеся сообразно профессиям.

Все это с трудом проникало в сознание баронета, однако он должен был подчиниться. С его согласия Робер угомонил прочувствованными извинениями щепетильного Луиса Монтейру, и починка опять была обещана.

Хамильтон и Робер прибыли на «Симью», когда звонок звал опоздавших к обеду. Прошел он весело. Не было ни одного между всеми пассажирами, который не выразил бы, что в восторге от начала путешествия. Туристы отмечали доброе согласие, не перестававшее царить между всеми ими, и довольны были этому.

Если город Орта в известной степени разочаровал их, то все сходились в признании красот природы. Нет, никто не забудет ни воспоминания о Швейцарии, вызванного Фламандской долиной, ни богатства пейзажа близ Понта-Эспаламака, ни прекрасного пути вдоль морского берега или под благодатной тенью больших деревьев.

Среди всеобщего веселья Блокхед особенно горячо рассыпался. Несколько раз он энергично заявлял своему соседу, что никогда – никогда, слышите ли! – не видел он ничего более красивого.

Что касается оппозиционной партии, то она доведена была до полного бессилия. Подавляющее большинство главного администратора принуждало к молчанию Хамильтона и Сондерса.

Последний казался в особенно свирепом настроении. Почему? Был ли он настолько злой по природе, что радость других являлась для него огорчением? Или самолюбие его страдало от какой-нибудь тайной раны, на которую общее довольство падало как расплавленный свинец? В самом деле, можно было бы так подумать, слыша, как он брюзжит и яростно наделяет презрительными эпитетами товарищей, удовлетворение которых позволяло предсказать блестящий успех предпринятому путешествию. Он не мог этого выдержать и, оставив стол, отправился на спардек разгонять свои горькие мысли. Открытый воздух мало-помалу внес успокоение в его уязвленное сердце. На тонких губах его появилась улыбка. Он пожал плечами.

– Да, да, – пробормотал он, – это медовый месяц!

И, вытянувшись в кресле, мирно созерцал звездное небо, которое, он был уверен, в свое время пошлет апрельские утренники.

Глава седьмая

Небо заволакивает

Только что заря занялась, как оглушительный гул прервал сон пассажиров «Симью». Машина грохотала, палуба трещала от падения тяжелых предметов. Самые упорные сони должны были сдаться. Кляня и ругаясь, все до последнего раньше семи часов утра показались на спардеке, в этот день не подвергавшемся обычному мытью.

Вдоль борта парохода были пришвартованы шаланды, нагруженные мешками с углем, которые лебедка поднимала и спускала в трюм.

– Прекрасно! – сказал Сондерс громким голосом, когда Томпсон проходил около него. – Как будто нельзя было нагрузить уголь двумя часами позже!

Это справедливое замечание встретило отклик.

– Очевидно, что можно было! – энергично поддержал сэр Хамильтон.

– Очевидно! – повторил пастор Кулей, обыкновенно более покладистый, вторя ропоту всех пассажиров.

Томпсон словно ничего не видел и ничего не слышал. Улыбаясь, он проходил через группы и первый смеялся над этим беспокойством. В сущности, утверждал он, нет ничего лучше, как вставать рано! Как не быть обезоруженным этой невозмутимой веселостью?

Программа в этот день объявляла экскурсию на Кальдейру (Котель), обычное название вулкана на Азорских островах. Отъезд состоялся ровно в восемь часов. На набережной стадо ослов в сопровождении погонщиков ожидало пассажиров. Только одни ослы. Шестьдесят пять ослов и шестьдесят пять погонщиков, по человеку на животное.

При виде этого многочисленного ослиного стада среди пассажиров опять поднялись протесты. Ехать на ослах! Многие сначала энергично отказывались. Одни, как, например, пастор, ссылались на ревматизм, другие, как леди Хейлбутз, выдвинули соображения стыдливости, третьи, особенно сэр Хамильтон, говорили о подрыве их достоинства. Сондерс не выставил никакой причины и тем не менее не был робок в своих сетованиях. Томпсону пришлось долго уговаривать их. В продолжение четверти часа крики женщин, ругательства погонщиков, просьбы, оклики, восклицания смешивались в нестройный хор.

В сущности, большинство потешались от всей души. Запертые в течение семи дней, подчиненные военному строю в восьмой, туристы, в общем, обрадовались этой непредвиденной прогулке. Эти чиновники, офицеры, купцы, рантье, составлявшие человеческий груз «Симью», люди все степенные по своему положению и возрасту, чувствовали себя моложе в этот день и, сухопарые или брюхастые, радостно садились верхом на ослов, безразличных ко всему окружающему и смирных. Сондерс, лицо которого становилось все холоднее по мере того, как возрастала веселость его товарищей, последним вскочил в седло, не обмолвившись ни единым словом.

Тигг был первым.

Пока препирательства продолжались, Бесси и Мэри, эти ангелы-хранители, не теряли времени. Последовательно они осмотрели всех шестьдесят пять ослов, испробовали все седла и заручились тремя лучшими верховыми животными с самыми удобными сбруями. Тигг волей-неволей должен был устроиться на одном из этих ослов, после чего девицы Блокхед еще продолжали окружать его своими нежными заботами. Хорошо ли ему? Не недостает ли ему чего-нибудь? Их белые ручки опустили его стремена на необходимую длину. Они сунули бы ему повод в руку, если бы только азорский осел имел эту принадлежность или что-нибудь подобное.

На Азорских островах погонщик осла заменяет поводья. Вооруженный стрекалом, которым управляют животным, он идет сбоку от него. Пускается ли осел слишком быстро или следует по крутому спуску, человек удерживает его просто за хвост.

Когда все были готовы, Томпсон заметил, что три осла не имеют всадников. «Энергичный» трус Джонсон согласно своему обещанию находился среди отсутствующих. Что касается двух других лиц, то это, конечно, были молодожены, со вчерашнего дня куда-то запропастившиеся.

В половине девятого утра кавалькада тронулась в путь. Во главе гарцевал Томпсон, имея сбоку своего адьютанта Робера, а за ними полуэскадрон по два человека в ряд.

По прибытии на главную улицу Орты этот отряд из шестидесяти двух всадников и шестидесяти двух пешеходов поневоле произвел сенсацию. Все те обитатели ее, которые не отдавались более утренней неге, появились в дверях и в окнах. В их числе находился церемонный оптик Луис Монтейра. Важно задрапированный в широкий плащ, облокотившись в полной достоинства позе на наличник дверей, он смотрел на движение длинной вереницы туристов; никакие внешние признаки не обнаруживали его возможных душевных волнений. Однако в известный момент эта статуя учтивости, казалось, оживилась, взгляд ее блеснул: проходил сэр Хамильтон!

Хоть и лишенный помощи монокля, баронет, к счастью, узнал своего непреклонного учителя вежливости и скрепя сердце отвесил ему важный поклон. Луис Монтейра ответил на него, согнувшись до земли, и немедленно вошел в свою лавку. Теперь, удовлетворенный, он, без всякого сомнения, готовился приступить к обещанной починке.

Немного спустя туристы прибыли к месту, где улица расходится на две ветви. Только голова колонны вступила направо, как раздался крик, потом топот, сопровождаемые невнятными возгласами. Все остановились, и Томпсон, повернув назад, бросился к месту происшествия.

В одном из последних рядов два тела лежали на неровной мостовой. Одно – ослиное, другое, вряд ли меньшее, – Пипербом из Роттердама.

Последний хоть не ушибся. Томпсон видел, как он спокойно поднялся и печально созерцал несчастное животное.

Азорский осел действительно считается очень крепким, но и его силам есть предел. Этот-то предел Пипербом преступил, и отсюда вследствие разрыва какого-нибудь сосуда или другой причины животное свалилось и больше уже не поднималось.

Не без ужасного шума был констатирован этот факт. Десять минут прошло среди громких восклицаний туристов и возгласов погонщиков, прежде чем несчастного осла решено было оставить в покое. Надо было найти какой-нибудь выход. Не подвергнется ли всякое другое животное той же участи?

– Черт возьми, – вскрикнул Томпсон, – не оставаться же нам здесь до самого вечера! Если одного осла недостаточно, подать двух!

Услышав это предложение, точно переведенное Робером, один из погонщиков с вдохновенным видом хлопнул себя ладонью по лбу и побежал по спуску. Через несколько минут он показался в сопровождении трех товарищей, гнавших четырех новых животных. Странное приспособление в виде кресла, сделанное из толстых палок с ремнями, соединяло двух ослов. Пипербом под рукоплескания попутчиков был поднят на это импровизированное сиденье, и караван мог наконец продолжать путь.

Робер по просьбе Томпсона все-таки справился, каково назначение пары ослов, следовавших порожняком. Спрошенный погонщик измерил глазом внушительный объем своего пассажира.

– Для перемены! – сказал он.

Как ни торопились, пробило девять часов, когда партия снова двинулась. Томпсон приказал старшему поспешить по мере возможности. Нельзя было терять времени, путники желали сделать в оба конца до наступления ночи восемнадцать километров, отделяющих Кальдейру от Орты. Но тот покачал головой с не особенно поощрительным видом, и ослы даже шага больше не сделали. Робер, как мог, успокоил нетерпеливого Томпсона, объяснив ему, что бесполезно пытаться изменить скорость азорского осла. Это животное медленное, зато копыто его твердо ступает и скоро качество это можно будет оценить на трудных тропах, по которым придется взбираться.

– Пока, во всяком случае, дорога хорошая, – пробормотал Томпсон.

Дорога, правда довольно узкая, действительно не представляла особенных трудностей. Проехав по выходе из Орты через прекрасные апельсиновые плантации, партия туристов находилась теперь в широкой долине, окаймленной полями и лугами, усеянными купами буков. Мягкая и правильная отлогость давала ногам животных твердую опору. Но по мере того, как туристы удалялись от моря, вид местности менялся. За буками следовали сначала сосны, жавшиеся одна к другой, потом постепенно всякая растительность прекратилась, и дорога, обратившаяся в тропу, завернула зигзагами на край сузившейся долины.

Тогда-то ослы показали, на что они способны. Хорошо управляемые своими хозяевами, подгонявшими их криками и стрекалами, добрые животные в продолжение полутора часов поднимались, ни разу не оступившись, на скалистую и осыпающуюся кручу.

Во время подъема Пипербом оказался в критическом положении. При крутых поворотах его гамак не раз повисал вне намеченной тропы. Он оставался невозмутим, надо признаться, и если испытывал какой-нибудь страх, то все-таки ни на миг не переставал потягивать свою трубку.

Достигнув вершины по этой трудной тропе, туристы выехали в новую долину, гораздо более обширную, чем предыдущая, и разворачивавшуюся в подобие окруженного холмами плато. Тут Пипербом пересел в другое кресло, дабы дать заслуженный отдых восьми ослиным ногам.

Когда путники огляделись вокруг, то подумали, что перенесены в другой край. Всюду замечались признаки естественного богатства и человеческой беспечности. Со всех сторон была плодородная земля, которую нерадивые жители предоставили сорным травам. Только несколько полей с волчьим бобом, маниоком или иньямом зеленело среди окружающего запустения.

За пространством сорных трав следовали пространства, заросшие кустарником, миртом, можжевельником, самшитом, приземистым кедром, пересекаемые и огибаемые тропой. Несколько хижин, скорее лачуг, виднелось на больших промежутках. Только одна деревня, переполненная свиньями и собаками, среди которых туристы с трудом прокладывали себе дорогу, попалась навстречу около половины двенадцатого. Дальше шла пустыня. Редкие обитатели, преимущественно женщины, проходили серьезно и молчаливо, закутанные в широкие плащи, с лицами, спрятанными под отворотами большущих капюшонов. Все говорило о нищете этих островов, жизнь которых вследствие неимения путей сообщения сосредоточивалась на побережье.

Было уже больше часа, когда добрались до крайнего пункта Кальдейры, на высоте 1021 метр. Измученные, умирающие с голоду, путешественники разразились сетованиями. Не одни Хамильтон и Сондерс жаловались теперь на пренебрежение, с которым выполнялась программа. Обладатели лучших желудков обыкновенно оказываются обладателями не лучших характеров, и нет ничего удивительного, что люди, всегда очень мирные, в этот час протестовали в самых пылких выражениях.

Но вдруг все справедливые нарекания были позабыты…

Путешественники взобрались на вершину Кальдейры. Какими бы англичанами, то есть равнодушными, они ни были, они не могли, однако, остаться таковыми перед возвышенным зрелищем, представившимся их взорам.

Под беспредельной лазурью, среди сверкавшего под торжествующим солнцем моря у ног их стлался остров. Он выступал весь в ясных очертаниях со своими второстепенными пиками, уступами, лужайками, ручьями, рифами, окаймленными снежной пеной. Вдали, к северо-востоку, высилась вершина Грасиосы. Ближе и восточнее длинный остров Св. Георгия, казалось, томно вытягивался на волнах, точно убаюкиваемый, а над горами его и долинами неопределенное облако указывало местонахождение Терсера у пределов далекого горизонта. На севере, на западе, на юге не было ничего, кроме безграничной шири. Взор, следуя в этих направлениях по неуклонной кривой, вдруг наталкивался на востоке на гигантскую массу Пико.

Благодаря редкой случайности этот пик, освободившись от туманной мглы, стремительным порывом возносился к светозарному небу. Царственно выступал он на добрую тысячу метров выше своей свиты из скромных гор и, гордый и повелительный, высился на прекрасном фоне ясного дня.

После пятиминутного созерцания опять пустились в дорогу, и в двухстах метрах дальше предстало зрелище другого рода. Перед туристами, выровнившимися в линию на хребте, описывающем правильный круг в шесть километров, открывался кратер вулкана. Тут почва проваливалась, сразу спускалась на протяжение, на которое с таким трудом приходилось подниматься. По бокам этой пропасти в шестьсот метров изломанные ребра шли от центра к окружности, образуя между собой узкие площадки, загроможденные непроницаемой растительностью. В глубине под отвесными лучами солнца сверкало маленькое озеро, где один англичанин от скуки когда-то развел карпов с золотой и серебряной чешуей. Вокруг паслись овцы, белыми пятнами выступая на светло-зеленом склоне травы и еще более светлой зелени кустарников.

Программа заключала, между прочим, спуск в глубь потухшего кратера. Тем не менее по причине позднего часа Томпсон осмелился предложить на этот раз нарушить правило. Понятно, многие этому воспротивились. Остальные, большинство, склонялись в пользу скорейшего возвращения на пароход. Непредвиденная новость! Сэр Хамильтон оказался самым ярым нарушителем закона! Дело в том, что положение баронета и вправду было слишком жалкое. Тщетно следил он в направлении указательного пальца Робера, тщетно оборачивался к Пико, острову Св. Георгия, Грасиосе, Терсеру, наконец, к озеру, лежавшему в глубине торы; лишенный необходимого монокля, он ничего не видел из всех этих чудес, а восхищение природой для него еще меньше, чем для всякого другого, могло уравновесить страдания желудка.

Большинство, как водится, одержало верх, и кавалькада двинулась по пройденному пути в обратном направлении. Впрочем, это потребовало меньше времени. В четверть третьего туристы уже достигли встреченной раньше деревни. Там им предстоял завтрак. Так заявил Томпсон.

Самые бесстрашные встревожились, проникнув в эту жалкую деревню, едва насчитывавшую дюжину лачуг. Все спрашивали себя, каким образом Томпсон мог когда-либо надеяться найти здесь завтрак на столько ртов, ожесточенных продолжительным голодом. Однако вскоре можно было убедиться, что главный администратор не имел никаких предварительных сведений на этот счет и что он при решении назревшей трудной проблемы рассчитывал исключительно на свое счастье.

Караван остановился посреди расширявшейся тропинки, образовавшей единственную улицу деревни. Ослы, погонщики, туристы неподвижно ждали, окруженные сборищем свиней и собак, вперемежку с детишками, обладавшими тупым выражением лица, число которых делало честь легендарной плодовитости азорских жен.

Долго Томпсон обводил вокруг себя тоскливым взглядом, наконец принял решение. Позвав на помощь Робера, он направился к самой большой хижине, у дверей которой стоял, облокотившись, человек с разбойничьей физиономией, смотревший на необычное для него зрелище английского каравана. Не без труда удалось Роберу понять ужасное наречие этого крестьянина. Однако он кое-как столковался, и Томпсон имел возможность объявить, что завтрак будет подан через час.

В ответ на сообщение раздался громкий ропот. Это значило выход из границ. Томпсон должен был употребить все свое красноречие. Переходя от одного к другому, он расточал самые деликатные любезности, самые лестные комплименты. Только бы ему дали час сроку. Он объявлял, что завтрак будет готов к половине четвертого.

Крестьянин торопливо удалился. Немного позже он вернулся в сопровождении двух мужчин-туземцев и пяти или шести женщин. Все они вели животных, которые должны были пойти в пищу и между которыми находилась корова с изящными рогами, ростом не выше восьмидесяти сантиметров, то есть почти с большую собаку.

– Это корова с Корво, – пояснил Робер. – Остров этот известен разведением волов превосходной, но мелкой породы.

Стадо и погонщики его исчезли внутри ограды. Через час Томпсон мог возвестить, что завтрак готов.

Только немногим из туристов удалось найти место в хижине. Другие по мере возможности устроились на открытом воздухе – кто на дверном пороге, кто на большом камне. Каждый держал на коленях тыкву. Что касается ложек и вилок, то о них нечего было и думать.

Видя эти приготовления, Сондерс радовался в душе. Возможно ли, в самом деле, чтобы приличные люди терпели ту невероятную бесцеремонность, с которой Томпсон третировал их? Готовились протесты, вопли, драмы. Сондерс при мысли об этом чувствовал себя прекрасно.

И в самом деле, казалось, гнев закипал в сердце пассажиров. Говорили они мало. Недостаточное предварительное изучение плана экскурсии, полное отсутствие организации – очевидно, все эти оплошности и фантазии главного администратора встречали очень плохой прием.

Робер, так же как и Сондерс, понимал, какому испытанию Томпсон благодаря своей непредусмотрительности подвергал терпение туристов. Какой же это завтрак для солидных буржуа, привыкших к комфорту, для элегантных и богатых женщин! Но в противоположность Сондерсу, далекий от того, чтобы радоваться такому положению, Робер старался по мере сил своих исправить ошибки.

Пошарив в других лачугах, он нашел более или менее сносный столик и несколько почти целых табуретов. С помощью Рожера он перенес в тень одного кедра эту добычу, предложенную госпожам Линдсей. Продолжая поиски, молодые люди сделали другие находки: салфетки, кое-какую посуду, ножи, три оловянных куверта – почти что роскошь! Через несколько минут американки имели перед собой стол самого соблазнительного вида.

Если бы обоим французам нужна была за это плата, то они считали бы себя щедро вознагражденными взглядами, которыми одарили их сестры. Точно они больше чем жизнь спасли им, избавив от необходимости брать пищу руками. Но всякая плата была бы излишней. Эта спешная охота за посудой сама по себе являлась удовольствием. Охваченный веселостью, Робер забыл о своей обычной сдержанности. Он смеялся, шутил и по приглашению Рожера не стал противиться тому, чтобы занять место за столом, сервированным благодаря его находчивости и усердию.

Импровизированные деревенские повара обратились в живописных метрдотелей. Перенося среди капризно разбросанных групп туристов громадный горшок, они наполняли тыквы каким-то странным рагу, довольно сильно приправленным пряностями. Другие деревенские официанты клали около гостей ломти хлеба, способные своими колоссальными размерами навести ужас на самые крепкие желудки.

– Это край хлеба, – заметил Робер в ответ на восклицание Алисы. – Ни один из здешних крестьян не съедает его меньше двух фунтов в день. Одна из местных пословиц гласит, что «с хлебом все делает человека здоровым».

Сомнительно было, чтобы европейские желудки оказались такой же вместимости, как туземные. Не нашлось ни одного путешественника, который бы не скорчил гримасу, запуская зубы в это грубое тесто, приготовленное из маисовой муки.

Г-жи Линдсей и их компаньоны с легким сердцем принимали эту необычную пищу. Стол, весь белый благодаря настланным салфеткам, сообщал этому завтраку вид деревенского празднества. Все веселились как дети. Робер забывал, что состоит переводчиком на «Симью». На время он становился таким же, как другие, обнаруживал себя таким, каков есть, то есть милым и веселым. К несчастью, хотя он бессознательно отбрасывал бремя своего положения, но бремя это не покидало его. Незначительный случай напомнил ему о действительности.

За рагу следовал салат. В это время некогда было, конечно, проявлять особенную разборчивость. Однако, несмотря на уксус, которым этот отвратительный салат был обильно приправлен, он вызвал возгласы неудовольствия у всех. Робер, позванный Томпсоном, должен был допросить крестьянина.

– Это из волчьего боба, – отвечал тот.

– Так вот, – продолжал Робер, – он жесткий, ваш волчий боб.

– Жесткий? – повторил крестьянин.

– Да, жесткий, твердый.

– Не знаю, – сказал туземец, скорчив глупую рожу. – Я не нахожу это твердым.

– А! Вы не находите это твердым?.. И оно не слишком солоно также?

– Солоно-то оно солоно. Это морская вода, ваше сиятельство. Волчий боб, должно быть, оставался в ней уже очень долго.

– Хорошо, – сказал Робер. – А зачем было класть волчий боб в морскую воду?

– А чтоб отнять у него горечь, ваше сиятельство.

– Ну, друг мой, должен сказать вам, что горечь осталась.

– Тогда, – преспокойно заметил крестьянин, – значит, он недостаточно долго мок.

Очевидно, никакого толку нельзя было добиться от этого олуха. Лучше всего было смолчать. Туристы набросились на маисовый хлеб, порция которого, против ожидания, оказалась недостаточной для британского желудка.

Робер делал как другие. Но веселость его улетела. Он не садился уже за столик, одиноко закончил завтрак, вернувшись к замкнутости, жалея о том, что на минуту забыл о ней.

Около четверти пятого караван продолжил путь. Время не терпело, ослы принуждены были во что бы то ни стало усвоить ускоренный шаг. Спуск по тропинке зигзагами был самый бурный. Уцепившись за хвосты своих скотин, погонщики давали тащить себя по крутому и скользкому склону. Женщины и даже мужчины не раз издавали беспокойные крики. Один лишь Пипербом по-прежнему имел невозмутимый вид. Поглотив огромное количество салата, без какого-либо признака недомогания он спокойно покачивался на своих двух ослах. Удобно устроившись, он пренебрежительно относился к трудностям пути и благодушно окружал себя вечным облаком дыма, услаждая им свой неизменный покой.

Очутившись на улице Орты, Хамильтон, сопровождаемый Робером, поспешил зайти за своим моноклем, который и был ему вручен с большими проявлениями вежливости, на которые он воздержался ответить. После того как его желание было удовлетворено, он немедленно вернулся к своей природной надменности.

В восемь часов вечера, когда погонщиков отпустили и рассчитали, все пассажиры, переодетые, находились вокруг стола «Симью», изнуренные, проголодавшиеся, и никогда еще стряпня главного пароходного кока не имела такого успеха.

Новобрачные, вернувшиеся немного раньше, тоже сидели за табльдотом. Где провели они эти два дня? Может быть, и сами они этого не знали. Понятно, что они ничего не видели и еще теперь как будто ничего не замечали, кроме того, что касалось их самих.

Сондерс не имел оснований для рассеянности. То, что он подметил, наполняло радостью этого милого джентльмена. Какая разница между сегодняшним обедом и вчерашним! Вчера весело болтали, были радостны! Сегодня же все имели мрачные лица и ели среди молчания. Положительно, затея с завтраком не сходила Томпсону так легко, как он мог рассчитывать. Сондерс не был в состоянии сдержать до конца прилива счастья. Надо было хоть чем-нибудь задеть Томпсона.

– Официант, – позвал он громко, – пожалуйста, еще ромштекс.

Потом, обращаясь через стол к баронету-союзнику, сказал:

– Пища «первоклассных отелей» имеет по крайней мере ту хорошую сторону, что рядом с ней пароходная стряпня кажется сносной.

Томпсон привскочил на своем стуле, точно ужаленный. Однако не ответил. И в самом деле, что мог он ответить? Оппозиция на этот раз имела за собой общественное мнение.

Глава восьмая

Празднование Троицы

Утомленные беспокойной экскурсией, пассажиры «Симью» спали до позднего утра следующего дня. Когда 20 мая, около девяти часов утра, первые из них поднялись на спардек, то оказалось, что они находятся уже далеко от острова Файаль.

Снявшись из Орты в половине восьмого, пароход направлялся к Терсеру по извилистой линии, чтобы ознакомить туристов с островами, на которые им не придется высаживаться.

Когда Рожер, сопровождая американок, показался на палубе, «Симью», следуя вдоль южного берега острова Пико, находился почти напротив этой горы, ниспадающей в море террасой из все уменьшающихся уступов. Виднелся Лаженс, главный город острова, с возвышающимся над ним францисканским монастырем, окруженным хижинами, конические крыши которых из переплетенного тростника производили впечатление лагеря.

Побережье оставалось суровым, поля же мало-помалу смягчались. Высоты, образующие средний хребет острова, понижались и покрывались прекрасными пастбищами.

Около половины одиннадцатого миновали местечко Калвейя. Полчаса спустя обогнули восточную оконечность острова Пико, и остров Св. Георгия открылся в момент, когда колокол звал к завтраку.

В течение всего утра Робер оставался у себя в каюте. Рожер не преминул указать миссис Линдсей на его отсутствие.

– Он зубрит описание Терсера, – сказал он ей, смеясь. – Ах, курьезный, право, у нас чичероне!

Поймав вопросительный взгляд Алисы, он пояснил, что, конечно, восклицание его не заключало в себе никакого неприятного намека – напротив. Но помимо того, что элегантные манеры господина Моргана странно расходились с его скромной функцией, он также – Рожер в том убедился – был крайне невежествен во всем, что касалось его мнимого ремесла. В общем, это лишь подтверждало замечание, сделанное Алисой насчет переводчика «Симью».

– Наконец, – заключил Рожер, – я, безусловно, уверен, что встречал его где-то. Где? Не знаю. Но я это вспомню и узнаю также, почему этот, очевидно светский, молодой человек напялил на себя шкуру профессора.

Результат этого разговора был тот, что любопытство Алисы Линдсей возросло. Поэтому, когда Робер взошел на палубу после завтрака, она обратилась к нему, желая поставить его в тупик.

«Симью» продвигался в это время между островами Пико и Св. Георгия. Он уже шел вдоль последнего острова, представляющего своего рода запруду в тридцать миль длиной и только пять шириной, набросанную в этом месте капризом природы.

– Какой это город? – спросила Алиса у Робера, когда пароход проходил перед группой домов, громоздившихся один над другим.

Но Робер уже наизусть знал свой путеводитель.

– Урселина, – отвечал он. – Тут в тысяча восемьсот восьмом году произошло последнее, и самое ужасное землетрясение, какое когда-либо переживали эти места. Оно навело панику на жителей Пико и Файаля. Пятнадцать кратеров, из них один громадный, открылись сразу. В продолжение двадцати дней они извергали пламя и лаву. Город был бы непременно разрушен, если бы поток лавы каким-то чудом не свернул в сторону и не направился к морю.

– А потом?

Этот вопрос предложил ему Джонсон. Надо полагать, что вулканическая проблема привлекала его в силу неведомых причин, ибо он подошел как раз в момент, когда Робер начал объяснение. Немедленно англичанин прервал свою прогулку и стал внимательно прислушиваться. Робер обернулся к нему.

– С тех пор, – сказал он, – не было извержения в собственном смысле слова. Но не проходит и года, чтобы почва не подвергалась содроганию. Остров Святого Георгия, впрочем, более недавнего происхождения, чем другие Азорские острова, вместе с западной частью острова Святого Михаила наиболее подвержен такого рода несчастьям.

– All right![14] – сказал Джонсон с довольным видом и продолжал свою прогулку без всяких церемоний.

Почему остался он доволен? Потому что ответ Робера оправдывал решение его не сходить на берег? Чудак этот, казалось, слишком занимался собой. Такой образ жизни, по-видимому, был в его вкусе, и со времени отъезда он ни в чем не изменил своих привычек. Утром, в полдень и вечером его видели в течение пяти минут ходящим взад и вперед по палубе, причем он задевал локтями, толкался, курил, плевал, бубнил какие-то несвязные слова, потом его уже не было слышно. Что до занятий, поглощавших остальное его время, то их легко было угадать. Цвет его лица, более красный в полдень, чем утром, и вечером, чем в полдень, и заметно сгущавшийся изо дня в день, давал в этом отношении очень точные указания.

В два часа дня «Симью» обогнул мыс Розалес, в который к северо-востоку заостряется оконечность острова Св. Георгия, и быстро направился к острову Грасиоса на северо-западе. Пассажиры могли тогда видеть северный берег острова Св. Георгия, заканчивающийся утесом высотой в шестьсот метров. К четырем часам «Симью» находился не более чем в трех милях от этого острова, мягкостью очертаний своих составляющего контраст с другими землями архипелага, когда по сигналу капитана Пипа повернул и скорым ходом направился к Терсеру, высокое побережье которого обрисовывалось на расстоянии двадцати пяти миль.

В эту минуту Пипербом показался на палубе, за ним вышел Томпсон, весь красный. Последний сделал знак Роберу, который, немедленно оставив собеседников, отправился на зов главного администратора.

– Неужто окончательно невозможно, господин профессор, – сказал он ему, указывая на большущего голландца, по обыкновению окруженного густым облаком дыма, – объясниться с этим толстокожим?

Робер жестом заявил о своем бессилии.

– Вот досада! – вскрикнул Томпсон. – Представьте себе, этот господин совершенно отказывается от дополнительной платы.

– Какой дополнительной платы? – спросил Робер.

– А за павшего под ним осла да за трех других ослов и трех добавочных погонщиков.

– И он отказывается?

– Совершенно. Я измаялся, объясняя ему это словами и знаками. Все равно что об стенку горох. Посмотрите, какой у него невозмутимый вид!

Действительно, Пипербом, преспокойно растянувшись в кресле, мысленно витал в облаках. Вперив глаза в небо, потягивая трубку с правильностью поршня, он, казалось, окончательно и далеко отбросил пошлые заботы мира сего. Робер с иронической улыбкой сравнивал раздраженное выражение Томпсона и благодушное лицо его пассажира.

– Судьба имеет свои превратности! – проговорил он, сделав неопределенный жест, и Томпсон волей-неволей должен был удовольствоваться этим ответом.

В половине седьмого вечера «Симью» находился всего в нескольких милях от западного берега Терсера. Уже давно виднелась вершина его вулкана, высота которой превышает тысячу метров. К югу склон его казался довольно мягким, скользившим до самого моря, где земля оканчивалась крутым утесом. Но со всех сторон замечались следы недавней подземной работы. Пласты лавы выделялись своим темным цветом на зелени долин, вздымались конусы пепла и пемзы – хрупкие возвышенности, медленно разрушаемые дождем и ветром.

В семь часов показался мыс – гора Бразиль, казалось заграждавшая путь. Через полчаса показался город Ангра. Раньше восьми часов якоря были брошены на рейде, и капитан Пип мог отдать команду: «Стоп!»

Поместившись в середине Ангрского рейда, пассажиры «Симью» могли созерцать одну из самых дивных панорам, которыми мать-Земля радует взоры своих чад. Позади – беспредельное море, усеянное четырьмя островками; направо и налево – черные, грозные утесы, понижающиеся с одной и с другой стороны, точно для образования необъятного ложа, где город Ангра изящно вытягивается.

Прикрытый с севера и с юга своими фортами, он поднимал амфитеатром под умирающими лучами заходящего солнца свои белые дома, колокольни и купола. Дальше, служа рамкой для картины, лазоревые холмы с кинтами, апельсиновыми насаждениями и виноградниками вздымались отлогой лестницей до самых полей, зеленых и плодородных, венчавших последние вершины. Воздух был теплый, погода прекрасная, душистый бриз долетал с близкой земли. Облокотившись на ванты, пассажиры любовались пейзажем.

Нечувствительный к соблазну этого побережья, капитан Пип собирался удалиться к себе в каюту, когда матрос привел к нему человека, только что подъехавшего в лодке.

– Капитан, – сказал этот господин, – узнав о вашем прибытии на рейд Ангры, я хотел бы присоединиться к вашим пассажирам, если только…

– Это дело, – прервал капитан, – меня не касается. – Бисто, – прибавил он, обратившись к матросу, – отведите этого господина к мистеру Томпсону.

Томпсон обсуждал с Робером в своей каюте завтрашнюю программу, когда вошел незнакомец.

– Весь к вашим услугам, – отвечал администратор при первых же заявлениях вновь Прибывшего. – Хотя число мест, которыми мы располагаем, довольно ограничено, все-таки еще можно… Вам известны, полагаю, условия путешествия?

– Нет, – отвечал тот.

Томпсон с минуту соображал. Не следовало ли скинуть с общей платы известную сумму, соответствовавшую совершенному уже проезду? Наконец он заявил, хотя и с некоторым колебанием:

– Плата, сударь, сорок фунтов стерлингов.

– Прекрасно, – сказал иностранец. – Так как нас трое…

– Ах, вас трое?..

– Да, два моих брата и я. Это, значит, составляет сто двадцать фунтов. Получите.

И, вынув из портфеля пачку кредитных билетов, он выложил ее на стол.

– Нет никакой спешности, – учтиво заметил Томпсон, и, сосчитав деньги и сунув их в карман, принялся писать расписку.

– Получил от господина?.. – спросил он, держа перо в ожидании.

– Дона Ижино Родригеса де Вейга, – отвечал незнакомец.

Робер тем временем молча наблюдал этого нового туриста. Хотя он и держался важно, но это, как говорится, не шло ему. Высокий, широкоплечий, с черной бородой и волосами, со смуглой кожей, – насчет национальности его, во всяком случае, нельзя было ошибиться. Предположение это подтверждалось еще иноземным акцентом, с каким он говорил по-английски.

Дон Ижино, взяв расписку из рук Томпсона, тщательно сложил ее и положил на место кредитных билетов, потом с минуту помолчал, точно в нерешительности. Что-то еще оставалось сказать, что-то важное, судя по серьезной физиономии нового пассажира.

– Еще словечко, – произнес он наконец. – Не можете ли мне сказать, когда вы рассчитываете уйти из Терсера?

– Завтра же, – ответил Томпсон.

– Но… в котором часу?

Дон Ижино задал этот вопрос несколько нервным голосом, тотчас же немного сбавив важность.

– Вы, вероятно, намереваетесь, – продолжал он более любезным тоном, – посвятить этот день осмотру Ангры?

– Да, действительно.

– Я мог бы в таком случае быть вам отчасти полезен. Я знаю во всех подробностях этот город, в котором прожил больше месяца, и готов быть в вашем распоряжений, чтобы служить чичероне моим новым товарищам по путешествию. Томпсон поблагодарил.

– Принимаю с признательностью, – ответил он, – тем более что ваша любезность даст возможность немного отдохнуть господину профессору Моргану, которого я имею честь представить вам.

Дон Ижино и Робер обменялись поклонами.

– Завтра утром, в восемь часов, я буду на набережной и весь в вашем распоряжении, – сказал португалец, простившись и сев в свою лодку.

Дон Ижино Родригес де Вейга оказался точен. Высаживаясь на берег в воскресенье, двадцать первого мая, во главе своих пассажиров, Томпсон нашел его на набережной. Под бдительным надзором главного администратора туристы тотчас же пустились в дорогу, поддерживая безупречный строй.

Дон Ижино оказался очень ценным помощником. Он водил своих товарищей по Ангре с такой уверенностью, какой не мог бы обнаружить Робер; прошел с ними по улицам города, более широким, более правильным, лучше застроенным, чем единственная улица Орты. Он сопровождал их по церквям, в этот час переполненным толпами верующих.

Все это время баронет ни на шаг не отступал от него.

Сэр Хамильтон, надо признаться, с самого отплытия «Симью» оставался один-одинешенек. Нет никакого сомнения, что мистер Сондерс немного развлекал его. Но это не было серьезное знакомство, не был человек его общества. До сих пор, однако, приходилось довольствоваться им, так как список пассажиров не представлял ничего более важного. Леди Хейлбутз, пожалуй?.. Но она только и занималась своими кошками да собаками. Эти животные составляли единственную ее семью. Они одни занимали ее мысли и наполняли ее сердце. Однажды посвященный в особенности нрава Цезаря, Иова, Александра, Блэка, Фанна, Понча, Фулиша и других, баронет избегал расширения своих сведений на их счет и с тех пор прилагал особенные усилия, чтобы избегать старой пассажирки, которую любой непочтительный француз, не колеблясь, назвал бы несносной трещеткой.

В общем, сэр Хамильтон действительно был одинок.

Услышав аристократически звучащее имя нового пассажира, он сообразил, что Небо послало ему настоящего джентльмена, и немедленно представился через посредство Томпсона. Затем благородный англичанин и благородный португалец обменялись вежливыми рукопожатиями. По размашистости и искренности, которые они вложили в этот приветственный жест, видно было, что оба считали себя людьми одного круга!

Начиная с этой минуты баронет не отставал от нового гида. Наконец у него был друг. За завтраком, состоявшимся на пароходе, Хамильтон завладел доном Ижино, устроил для него место около себя. Последний покорялся ему с гордым равнодушием.

За столом все были в полном составе, если не считать молодую чету, отсутствие которой в местах стоянок становилось уже естественным.

Томпсон держал слово.

– Я думаю, – сказал он, – что буду выразителем всех присутствующих, поблагодарив дона Ижино де Вейга за труд, который он соблаговолил взять на себя сегодня утром.

Португалец сделал жест вежливого протеста.

– Да! – настаивал Томпсон. – Без вас, синьор, мы не осмотрели бы Ангру ни так скоро, ни так хорошо. Теперь я спрашиваю себя: что нам остается делать, чтобы заполнить послеобеденное время?

– Да оно все заполнено! – воскликнул дон Ижино. – Разве вы не знаете, что сегодня Троица?

– Троица? – повторил Томпсон.

– Да, – продолжал дон Ижино, – один из самых больших католических праздников, который здесь справляется особенно торжественно. Я распорядился оставить для вас место, откуда вы будете превосходно видеть эту очень красивую процессию, в которой фигурирует распятие, заслуживающее внимания.

– Что же такого особенного в этом распятии, любезный дон Ижино? – спросил баронет.

– Его богатство, – отвечал тот. – Оно не представляет, правду сказать, большой художественной ценности, но стоимость драгоценных камней, которыми оно буквально усыпано, говорят, превышает десять тысяч конто (шесть миллионов франков)!

Томпсон был в восторге от вновь завербованного пассажира. Что касается сэра Хамильтона, то он ходил гоголем.

Дон Ижино с точностью сдержал свои обещания.

Оставляя «Симью», он счел, однако, своим долгом дать совет, напугавший не одну пассажирку.

– Любезные спутники, – сказал он, – добрый совет мой, прежде чем отправляться…

– Это… – перебил Томпсон.

– …это по возможности избегать толпы.

– Нелегко это будет, – заметил Томпсон, указывая на улицы, черные от народа.

– Признаюсь, – согласился дон Ижино. – Но делайте по крайней мере что можно, чтобы избежать столкновения.

– К чему, однако, эти предосторожности? – спросил Хамильтон.

– Господи, причину не совсем удобно сообщать, любезный баронет. Дело в том… что жители этого острова не особенно опрятны и крайне подвержены двум болезням, имеющим одну и ту нее особенность – это невыносимый зуд. Одна из этих болезней носит очень некрасивое название – чесотка. Другая же!..

Дон Ижино остановился, не будучи в состоянии найти пристойный синоним. Но Томпсон, которого не пугала никакая трудность, пришел ему на помощь. Прибегнув к пантомиме, он снял шляпу и энергично почесал голову, посматривая на португальца вопросительным взглядом.

– Именно! – сказал тот, смеясь, тогда как дамы отвернулись, скандализованные этой вещью, в самом деле противной.

Вслед за доном Ижино туристы шли окольными путями, пробирались по почти пустынным переулкам; толпа же направилась в главные городские артерии, по которым должна была проследовать процессия. Несколько человек все-таки показались в этих переулках. Оборванные, грязные, несчастные, они вполне оправдывали замечания, сделанные на их счет не одним туристом.

– Какие разбойничьи рожи! – сказала Алиса.

– Действительно, – подтвердил Томпсон. – Не знаете ли, кто эти люди? – спросил он дона Ижино.

– Не больше вас.

– Уж не будут ли это переодетые полицейские? – надоумил Томпсон.

– Надо признаться, что переодевание очень удачное, – насмешливо прибавила Долли.

Скоро, впрочем, прибыли на место. Колонна вдруг вышла на обширную площадь, где толпа копошилась под сверкающим солнцем. Португалец благодаря ловкому маневру успел провести своих товарищей до маленькой возвышенности у основания здания обширных размеров. Тут под охраной нескольких полицейских было оставлено свободное пространство.

– Вот ваше место, милостивые государыни и государи, – сказал Ижино. – Я воспользовался знакомством с губернатором Терсера, чтобы удержать для вас это место у подножия его дворца.

Все рассыпались в благодарностях.

– Теперь, – продолжал он, – вы позволите мне покинуть вас? Перед отъездом мне нужно еще сделать кое-какие приготовления. К тому же я вам больше не нужен. Под охраной этих полицейских вы находитесь в чудных условиях, чтобы все видеть, и я полагаю, что вы будете присутствовать при любопытном зрелище.

Произнеся эти слова, дон Ижино изящно раскланялся и пропал в толпе. Он, очевидно, не боялся заразы. Туристы скоро забыли о нем. Процессия приближалась, показываясь во всей своей пышности.

Вверху улицы, в широком пространстве, расчищенном перед кортежем полицией, золотые и шелковые хоругви, статуи, несомые на плечах, венки, балдахины продвигались в благовонном дыме ладана. Мундиры блестели на солнце среди белых нарядов молодых девушек. Голоса звенели, поддерживаемые духовыми оркестрами, несшими к небу молитву десяти тысяч человек, между тем как из всех церквей звучными волнами несся трезвон колоколов, также певших славу Господу.

Вдруг точно дыхание ветерка пронеслось над толпой. Один и тот же крик вырвался из всех уст:

– Христос! Христос!

Зрелище было торжественное. В резко выступающем на золоте балдахина фиолетовом облачении показался, в свою очередь, и епископ. Он шел медленно, поднимая обеими руками чтимый великолепный потир. И перед ним в самом деле несли распятие, драгоценные камни которого преломляли в бесчисленные искры солнечные лучи, ослепительно сияя над простертой в эту минуту на земле толпой.

Но внезапно неожиданное движение, казалось, потревожило процессию в непосредственной близости от епископа. Колоссальное волнение, балдахин качается, как судно, потом исчезает одновременно с богатым распятием в сборище, как в море, потом крики, скорее завывания, обезумевший народ бежит, полицейский наряд в голове кортежа тщетно силится осадить неудержимую волну бегущих – вот все, что можно было видеть, не зная настоящей причины.

Вмиг кордон агентов, защищавший туристов, был прорван, и, сделавшись составной частью неистовой толпы, они были унесены как соломинки ужасным потоком.

Ухватившись друг за друга, Рожер, Джек и Робер успели защитить Алису и Долли. Угол здания, к счастью, помог им.

Удивительное явление сразу прекратилось. Внезапно улица оказалась пустой и безмолвной.

Вверху ее, в пункте, где в бешеном водовороте исчезли балдахин епископа и распятие, еще суетилась одна группа, большей частью состоявшая из полицейских, раньше бывших в голове кортежа и, по обыкновению, явившихся теперь слишком поздно. Они нагибались, поднимая и перенося в ближайшие дома жертвы необъяснимой паники.

– Теперь, мне кажется, всякая опасность устранена, – сказал Робер через несколько минут. – Я думаю, мы хорошо поступим, отправившись искать товарищей.

– Где? – возразил Джек.

– На «Симью», во всяком случае. Эта история, в конце концов, нас не касается, и я считаю, что, как бы то ни было, мы будем в большей безопасности под покровительством английского флага.

Все признали справедливость этого замечания. Поэтому поспешили добраться до берега, потом переправиться на пароход, где большинство пассажиров уже собрались и оживленно толковали о перипетиях этого приключения. Многие распространялись в едких жалобах. Некоторые даже говорили, что надо потребовать хорошего вознаграждения от лиссабонского кабинета, и в числе их, само собой разумеется, видное место занимал сэр Хамильтон.

– Это срам! Стыд! – твердил он на все лады. – Тоже эти португальцы!.. Если б Англия захотела меня послушать, то цивилизовала бы эти Азорские острова, и тогда наступил бы конец подобным скандалам!

Сондерс ничего не говорил, но лицо красноречиво выражало его мысли. В самом деле, если б он захотел пожелать Томпсону неприятностей, то не мог бы выдумать худших. Тут была одна неприятность. По крайней мере пассажиров десять не хватит на перекличке, а после такой драмы это расстройство «каравана» и возвращение в Англию. Прибытие первых оставшихся в живых не изменило довольства этой милой натуры. Сондерс не мог, конечно, ожидать, что вся партия погибла во время несчастья. Однако чело его омрачилось, когда он увидел, что последние пассажиры каждую минуту прибывали на пароход. Тогда он подумал, что это все было шуткой.

К обеду Томпсон произвел проверку и узнал, что недостает только двух лиц. Но почти тотчас же они спустились в столовую в образе двух новобрачных, и Сондерс, удостоверившись, что пассажиры «Симью» в полном составе, опять принял выражение неугомонного дога.

Молодая чета имела свой обычный вид, то есть обнаруживала в отношении всего окружающего столь же забавное, сколько и безусловное безразличие. Очевидно, ни муж, ни жена не подозревали о серьезных событиях, происшедших в этот день. Сидя бок о бок, они, как всегда, ограничивались беседой между собой, в которой язык принимал меньше участия, чем глаза, а общий разговор перекрещивался вокруг, не задевая их.

Если кто-либо и был так же счастлив, как эта трогательная чета, то это был Джонсон. В этот вечер он отличился. Еще маленькое усилие – и он дошел бы до полного опьянения. Насколько его состояние позволяло ему понимать происходившие вокруг него разговоры, он радовался своему упорному решению ногой не ступать на Азорский архипелаг и радостно витал в винных парах.

Тигг был четвертым счастливым лицом этого многочисленного собрания. Когда он, как и остальные, был подхвачен неистовой толпой, оба его телохранителя с минуту переживали жестокий страх. Какой лучший случай мог еще представиться этой душе, влюбленной одновременно в смерть и в оригинальность? Ценой героического усилия Бесси и Мэри успели удержать Тигга около себя, защищая его с преданностью, оказавшей действие только благодаря их костлявым формам. Тигг вышел невредимым из свалки и считал, что, за исключением него, все товарищи слишком преувеличивали ее значение.

Увы, не то было с злополучной Бесси и несчастной Мэри. Покрытые шишками, с разукрашенными синяками телами, они имели полное основание никогда не забывать праздника Троицы на острове Терсер.

Незадачливый отец их, почтенный Блокхед, принужден был обедать один в своей каюте. Он, однако, не был ранен, но с самого начала обеда Томпсон, заметив у своего пассажира признаки беспокойного свербежа, счел благоразумным ввиду подозрительности случая предложить ему уединиться. Блокхед подчинился этой изоляции охотно. Он как будто даже не был огорчен особенным отличием, которым судьба наградила его.

– Кажется, я схватил местную болезнь, – многозначительно сообщил он своим дочерям, усердно почесываясь. – Только я один и имею ее!..

Дон Ижино явился на пароход, когда слуга мистер Сандвич подавал жаркое. Он привез и двух своих братьев.

Дон Ижино и оба его товарища имели одних и тех же родителей, как он заявил. Но родства этого, наверное, никто бы не угадал. Меньшего сходства и нельзя было бы найти. Насколько дон Ижино на всей своей персоне носил отпечаток породы, настолько братья его имели вульгарный и простой вид. Один из них, высокий и полный, другой – приземистый, толстый, судя по внешности, были бы вполне на своем месте в каком-нибудь балагане борцов.

Странная особенность – оба как будто недавно были ранены. Левая рука более рослого была обернута платком, на правой же щеке меньшего имелся шрам, края которого соединяла повязка из спарадрапа.

– Позвольте мне, – сказал дон Ижино Томпсону, указывая на двух своих товарищей, – представить вам моих братьев, дона Жакопо и дона Кристофо.

– Милости просим, они желанные гости на «Симью», – ответил Томпсон… – К сожалению, вижу, – продолжал он, когда Жакопо и Кристофо заняли места за столом, – что они ранены…

– Это во время беготни перед отъездом от неудачного падения на лестнице, – прервал дон Ижино.

– А! – произнес Томпсон. – Вы наперед отвечаете на мой вопрос. Я хотел спросить вас: не помяли ли таким образом этих господ во время страшной сумятицы сегодня днем?

– О какой сумятице говорите вы? Разве что приключилось с вами?

И пошли восклицания. Как эти господа Вейга могли не знать о приключении, которое должно было встревожить весь город!

– Боже мой, да это очень просто, – отвечал дон Ижино. – Целый день мы не выходили из дома. Впрочем, возможно, что вы невольно преувеличиваете какую-нибудь свалку, не имеющую значения…

Раздались возражения, и Томпсон рассказал Ижино о происшедшем. Последний заявил, что крайне удивлен.

– Не могу объяснить себе, – сказал он, – каким образом благочестивое население этого острова посмело вести себя так во время процессии. Предоставим будущему дать решение этой загадки. Ведь вы уходите все-таки сегодня вечером? – прибавил он, обернувшись к Томпсону.

– Непременно, – отвечал тот.

Не успел он окончить последнего слова, как от пушечного выстрела глухо задрожали окна салона. Немногие услышали и никто не обратил внимания на этот гул, стихший как эхо.

– Вы нехорошо чувствуете себя, любезный друг? – спросил баронет дона Ижино, вдруг побледневшего.

– Маленькая лихорадка, схваченная в Праге. Город это решительно нездоровый, – отвечал португалец, лицо которого опять приняло нормальный цвет.

Голос капитана Пипа донесся с палубы:

– На брашпиль, ребята!

Почти тотчас послышалось сухое постукивание захватки, падавшей на железо зубчатого колеса. Пассажиры взошли на спардек, чтобы присутствовать при отплытии.

Небо заволокло во время обеда. Среди ночи не видно было ничего, кроме огней Ангры, откуда долетал смутный гам.

Голос мистера Флайшипа раздавался на носу.

По приказу капитана пар зашипел в цилиндрах, машина заходила, винт ударил несколько раз по воде.

– Пожалуйста, прикажите поднять якорь с грунта, мистер Флайшип, – скомандовал капитан.

Захватка брашпиля снова защелкала, и якорь уже покидал дно, когда чей-то голос раздался среди ночи в двух кабельтовых от «Симью».

Обернувшись к носовой части, капитан прибавил:

– Пожалуйста, держать хорошо, мистер Флайшип!

Какая-то двухвесельная лодка вышла из мрака и пристала к левому борту.

– Я хотел бы поговорить с капитаном, – обратился по-португальски человек, которого ночь мешала разглядеть.

Робер перевел просьбу.

– Я здесь, – сказал капитан Пип, сойдя с мостика и облокотившись на планшир.

– Господин этот просит, капитан, – опять перевел Робер, – спустить ему трап, чтобы подняться на пароход.

Просьба эта была уважена, и вскоре на палубу вскочил человек, форму которого все могли узнать, так как днем видели ее на плечах своих бесполезных охранников. Судя по галунам, блестевшим на его рукаве, этот полицейский был более высокого чина. Между ним и капитаном при посредстве Робера сейчас же завязался следующий разговор.

– Имею честь говорить с командиром «Симью»? – Да.

– Прибывшим вчера вечером?

– Вчера вечером.

– Мне показалось, что вы делали приготовления к отплытию?

– Действительно!

– Вы, значит, не слышали пушечного выстрела? Капитан Пип обернулся к своему псу Артемону:

– Слышал ты пушечный выстрел, дружище? Не вижу, в чем может нас касаться этот выстрел?

– Капитан спрашивает, – свободно перевел Робер, – какое отношение имеет этот пушечный выстрел к нашему уходу?

Надзиратель казался удивленным.

– Разве вы не знаете, что порт закрыт и что эмбарго наложено на все суда, находящиеся на рейде? Вот приказ губернатора, – ответил он, разворачивая бумагу перед глазами Робера.

– Хорошо, – проговорил философски капитан Пип, – если порт закрыт, то мы не уйдем. Травить цепь, мистер Флайшип! – крикнул он в сторону носовой части судна.

– Виноват! Виноват! Одну минуту! – воскликнул Томпсон, подходя. – Может быть, найдется способ уладить дело? Господин профессор, будьте добры, спросите у этого господина, почему порт закрыт.

Но представитель власти не ответил Роберу. Оставив его без всяких церемоний, он вдруг направился к одному из пассажиров.

– Нет, не ошибаюсь! – воскликнул он. – Дон Ижино на «Симью»!

– Как видите, – ответил тот.

– Вы, значит, покидаете нас?

– О, в надежде вернуться!

Между двумя португальцами завязался оживленный разговор. Позже дон Ижино передал товарищам сущность его.

Во время давки днем злоумышленники, еще неизвестные, воспользовались беспорядком, происшедшим от их нападения, чтобы завладеть знаменитым распятием. В одном из отдаленных переулков нашли только деревянную часть оправы, лишенную своих драгоценных камней общей стоимостью шесть миллионов франков. Вследствие этого губернатор наложил эмбарго на все суда, пока шайка воров-святотатцев не будет изловлена.

– И это может продолжаться?.. – спросил Томпсон.

Надзиратель сделал неопределенный жест, на который Томпсон ответил разочарованной гримасой. В таких условиях каждый день задержания будет тягостен для него.

Но, как ни был взбешен Томпсон, Сондерс бесновался еще больше. Новая помеха для выполнения программы! Это выводило его из себя.

– По какому праву задерживают нас здесь? – произнес он энергично. – Полагаю, под покровительством нашего флага нам нечего подчиняться приказаниям португальцев!

– Совершенно верно, – одобрил баронет. – И затем, какая надобность слушаться этого полисмена? Полагаю, он не думает серьезно один остановить пароход, имеющий шестьдесят шесть пассажиров кроме штаба и экипажа!

Томпсон указал пальцем на форты, темные массы которых обрисовывались среди мрака, и этот немой ответ, несомненно, показался красноречивым баронету, ибо он не нашел что ответить. К счастью, неожиданная помощь подоспела к нему.

– Неужто форты вас останавливают? – шепнул дон Ижино на ухо Томпсону. – Они совсем не опасны. Порох и орудия, конечно, имеются в них. Что же касается ядер, это совсем другое дело!..

– Они не имеют ядер? – недоверчиво переспросил Томпсон.

– Может быть, и остается у них несколько штук, которые валяются, – утверждал дон Ижино вполголоса. – Но где там!.. Ни одного такого, которое могло бы принести вред! И ни на одном форте архипелага!

– Как, милейший Ижино! – вскрикнул баронет в удивлении. – Вы, португалец, присоединяетесь к нам в этом случае.

– В данный момент я лишь торопящийся пассажир, – несколько сухо ответил он.

Томпсон находился в нерешительности и колебался. Рискнуть в таком приключении было бы слишком опасно. С другой стороны, не досадно ли видеть, что путешествие прерывается, к общему неудовольствию пассажиров и к великому ущербу агентства? Скрежет зубов Сондерса, ехидство Хамильтона, новое заявление дона Ижино побудили его решиться на смелый шаг. Он позвал капитана Пипа.

– Капитан, – обратился он к нему, – пароход, вы знаете, задержан по приказу португальских властей.

Капитан подтвердил кивком.

– Если бы… однако… я… Томпсон, приказал вам уходить… исполнили бы вы?

– Немедленно.

– Вы между тем под огнем фортов Ангры, как вам небезызвестно.

Капитан Пип посмотрел на небо, потом на море, потом на дона Ижино и, наконец, ущемил себе нос с видом крайнего пренебрежения. Словами он не высказал бы яснее, что при таком спокойном море в такую тихую ночь он не больше, чем рыба морская, боялся бомб португальских канониров.

– В таком случае, – продолжал Томпсон, – я приказываю вам сняться с якоря.

– Если так, – отвечал капитан с величайшим спокойствием, – то не можете ли вы минут на пять завести в салон этого господина с постной физиономией?

Повинуясь желанию, выраженному в такой твердой форме, Томпсон пристал к надзирателю с просьбой выпить чего-нибудь.

Только он исчез вместе со своим гостем, как капитан опять поставил экипаж на брашпиль. Для предосторожности убрали лишь захватку, чтобы избежать потрескивания. В несколько минут якорь был поднят, взят на кат, потом на фиш, и все это среди полной тишины. Команда начала работу с огромным рвением.

Лишь только якорь покинул дно, пароход стало относить. Разница в положении относительно огней города уже сделалась заметной, когда надзиратель поднялся на палубу в компании Томпсона.

– Командир, пожалуйста! – крикнул он с палубы капитану, бывшему на своем посту, на мостике.

– Что угодно? – отвечал тот приветливо, склоняясь на перила.

– Господин надзиратель, – сказал Робер, переводя сделанное замечание, – думает, что ваш якорь дрейфует, командир.

Капитан оглянулся вокруг с недоверчивым видом.

– Он так думает? – заметил он добродушно. Надзиратель знал свое дело. Одним взглядом он обвел безмолвный экипаж и немедленно смекнул, в чем дело. Вынув тогда из кармана длинный свисток, он извлек из него такой пронзительный звук со странным переливом, который среди ночной тишины должен был быть слышен далеко. Скоро стало очевидно, что так и было на самом деле. Огоньки забегали на фортах.

Ангра защищена двумя фортами: «Морроду-Бразиль» (Бразильская гора) на юге и «Иоанн Креститель» – на севере. Ко второму течение понемногу относило «Симью» бушпритом вперед, когда свисток поднял тревогу.

– Милостивый государь, – хладнокровно заявил капитан, – еще один свисток – и я велю выбросить вас за борт.

Надзиратель понял по голосу капитана, что игра становится серьезной, и, когда угроза была ему точно переведена, он намотал ее себе на ус.

С тех пор как опять взялись за брашпиль, труба «Симью» извергла облака дыма, даже с пламенем. Это входило в планы капитана, который таким образом подготовлял запас пара, чтобы использовать его позже. И в самом деле, клапаны, хотя и тяжело нагруженные, шумно выпускали пар, пока светящийся панаш трубы уменьшался. Вскоре он совсем исчез.

В эту минуту сразу раздались два пушечных выстрела и два ядра с каждого из фортов ударили рикошетом метрах в пятистах от обоих бортов. Это было предупреждение.

Ввиду такого неожиданного оборота Томпсон побледнел. Что же рассказывал дон Ижино?

– Остановите, капитан! Остановите! – кричал он отчаянным голосом.

Большинство пассажиров присоединились к этой просьбе. Все-таки нашелся по крайней мере один, хранивший героическое молчание. И это – почтенный бакалейщик. Он, конечно, был взволнован! Даже дрожал, надо откровенно признаться. Но ни за что на свете он, однако, не отказался бы от удовольствия присутствовать, в первый раз в жизни, при битве. Подумать только! Он никогда этого не видел!

Рожер де Сорт тоже не уступил бы своего места ни за какие блага. В силу странной ассоциации идей эти выстрелы вызывали в памяти его водевильный обед в Файале, и он испытывал непонятное наслаждение.

«Теперь нас бомбардируют! – думал он, подбоченясь. – Это уж слишком».

Услышав голос Томпсона, капитан выпрямился на вахтенном мостике.

– Очень сожалею, сударь, что на этот раз должен не послушаться вас, – сказал он высокомерным тоном, которого не знали за ним. – Отправившись в плавание по распоряжению моего арматора, я отныне единственный хозяин на пароходе. Я поведу его в открытое море, если так угодно Богу. Клянусь памятью матери, английский капитан не уступит!

За всю свою жизнь бравый моряк еще не произнес такой длинной речи.

Согласно его приказаниям пароход двинулся средним ходом. Маневр этот способен был удивить каждого: пароход не устремился в море. Представляя благодаря своим огням, которых капитан, к великому удивлению всех, не велел тушить, очень ясную и легкую для прицела мишень, он направлялся к форту «Иоанн Креститель» по прямой линии.

Впрочем, вскоре стало очевидно, что хитрость удалась. Успокоенные, несомненно, направлением, по которому пароход следовал, форты прекратили огонь.

– Лево руля! – скомандовал вдруг капитан. И «Симью», все еще освещенный, на всех парах повернул в открытое море.

Немедленно раздались три пушечных выстрела, сделанных один за другим, но одинаково безвредных.

Один из снарядов, пущенный фортом «Иоанн Креститель», со свистом пролетел над клотиком. Капитан радостно ущемил себе нос. Маневр его удался, ибо дальше берег защищал от выстрелов.

Что касается двух других снарядов, посланных с форта «Морро-ду-Бразиль», то первый из них упал сзади «Симью», а второй, так как капитан остановился на месте, скользнул по воде в двух кабельтовых от бушприта.

Едва сделан был пятый пушечный выстрел, как по команде капитана Пипа все огни, в том числе определяющие положение судна, были потушены на «Симью».

Брезентом прикрыли машинный люк. В то же время под действием руля пароход описал круг и на всех парах вернулся к берегу.

Он обогнул таким манером рейд по линии, где городские огни только что погасли! Среди темной ночи он должен был пройти и прошел незамеченным.

Перерезав рейд во всю его ширину, «Симью» с крайней смелостью скользил вдоль скал «Морроду-Бразиль». В этом месте новый свисток оказался бы роковым. Но с самого начала маневров капитан предусмотрительно убрал надзирателя вместе с двумя гребцами из его лодки в каюту, где с них не спускали глаз.

Впрочем, казалось, всякая опасность миновала. Ставший теперь, сам того не зная, единственно опасным, форт «Иоанн Креститель» не стрелял, между тем как «Морроду-Бразиль» упорно бомбардировал в его направлении пустое пространство.

«Симью» быстро шел вдоль берега, слившись с темными скалами. Достигнув оконечности мыса, он обогнул его и направился в открытое море, прямо на юг, тогда как оба форта, решившись возобновить свой бесплодный дуэт, посылали в восточную сторону свои ядра.

Очутившись в трех милях от берега, капитан Пип позволил себе удовольствие ярко осветить пароход. Затем велел вывести надзирателя и гребцов и попросить их вернуться к себе в лодку. Вежливо проводил он его до трапа и, склонившись на поручень, держа в руке фуражку, счел своим долгом заметить, хотя несчастный надзиратель, не зная ни слова по-английски, не был в состоянии оценить тонкость замечания:

– Видите, сударь, как английский моряк играет в прятки с португальскими пушечными ядрами. Это я называю маленькой перипетией. Имею честь кланяться вам!

Сказав это, капитан собственным ножом перерезал фалинь лодки, которая качалась за кормой, поднялся на вахтенный мостик, взял курс на юго-восток, потом посмотрел на море, на небо, наконец, на Терсер, черная масса которого исчезала в ночи, и гордо сплюнул в воду.

Глава девятая

Вопрос права

Рано утром 22 мая «Симью» бросил якорь перед Понта-Дельгада, главным городом острова Св. Михаила, в последнем месте стоянки у Азорских островов.

Площадью в семьсот семьдесят квадратных километров, насчитывающий около ста двадцати семи тысяч обитателей, этот остров – самый значительный во всем архипелаге, и столица его, с семнадцатью тысячами жителей, – четвертый город Португальского королевства. Он защищен с востока и с запада двумя мысами: Понта-Дельгада, давшим ему свое имя, и Понта-Гале, косой в восемьсот пятьдесят метров длины, делающей совершенно безопасным его закрытый рейд, достаточный для ста судов.

Между этой косой и берегом стал на якорь «Симью» среди многих других паровых и парусных судов. На севере террасами поднималась Понта-Дельгада, пленительная своими ярко-белыми домами, симметрично расположенными. Со всех сторон сверкают они мало-помалу, теряясь в массе прекрасных садов, точно зеленым ореолом окружающих город.

Так как большинство пассажиров еще нежились в койках, то высадка на сушу назначена была после завтрака. Три дня посвящалось острову Св. Михаила, а четырех или пяти должно было вполне хватить для осмотра Понта-Дельгады – значит, не приходилось торопиться.

Однако решение это было принято не без бурных протестов. Некоторые выражали очень живое неудовольствие. Сондерс и Хамильтон находились среди наиболее брюзгливых, само собой разумеется. Еще одно нарушение программы! Это становилось невыносимым!

Они отправились со своими сетованиями к администрации. Та ответила, что господа эти свободны съехать на берег, когда им угодно. Сондерс возражал, что все должны высадиться с администратором и переводчиком, и за счет агентства. Томпсон посоветовал ему тогда уговорить товарищей, и объяснение закончилось в довольно язвительном тоне.

В результате только два пассажира высадились утром: сторонящаяся всех молодая чета, путешествовавшая на свой лад. Томпсон был уверен, что увидит их снова только в час отъезда.

Что касается Сондерса и Хамильтона, то они должны были сдерживать свою досаду. Вместе с четырьмя-пятью компаньонами, почти такими же несносными, они коротали досуг, обмениваясь милыми намеками.

Эта оппозиционная группа не была многочисленна. Однако она существовала, и Томпсону пришлось убедиться, что она приобретает приверженцев. Впервые слабый, но действительный раскол разделял гостей «Симью» на два лагеря, к счастью неодинаково сильных. Причина была пустая, но казалось, что все прежние неприятности вернулись на память и сплотились, чтобы раздуть без всякого основания настоящий скандал.

Томпсон оправился от этого вовремя.

После завтрака, когда лодки высадили всех, кроме непримиримого Джонсона и «зачумленного» Блокхеда, на набережную Понта-Дельгады, всякое недоразумение казалось забытым, и туристы под руководством Робера приступили к осмотру города, выстроившись в ряды, правильность которых возвещала о восстановленном согласии.

Осмотрели таким образом церкви и монастыри, находящиеся в Понта-Дельгаде, и под непрестанный звон колоколов до вечера толкались на узких и грязных улицах.

Какое разочарование! Дома, такие легкие и белые издали, вблизи оказывались тяжелыми и массивными. На мостовых развязно разгуливали большей частью громадные свиньи, среди которых приходилось прокладывать дорогу. А высокие ограды скрывали от взоров туристов зеленеющие сады. Из-за гребня этих стен едва замечались кое-где макушки пышных розовых кустов или камелий, обыкновенно достигающих на острове Св. Михаила высоты большого дерева.

Эта прогулка, по-видимому, огорчала туристов. Поэтому объявление о возвращении на пароход было принято с удовольствием.

Группа, спускаясь по склону, уже не шла в том дивном порядке, который она до сих пор поддерживала. Несомненно, уважение к дисциплине было слишком велико, чтобы эти холодные англичане осмелились сразу и открыто пренебрегать ею. Но явное утомление давало себя чувствовать. Неравные дистанции отделяли ряды, из которых одни увеличились в ущерб другим. Были отстающие. Томпсон замечал это и вздыхал.

По прибытии к морю туристов ожидал сюрприз. На набережной кишела многочисленная толпа, из которой неслись раздраженные крики. Кулаки угрожающе поднимались в воздух. Очевидно, тут были две партии, предварительно обменивающиеся руганью и готовые перейти к тумакам. Неужели свалка, разыгравшаяся на Терсере, опять повторится?

Томпсон остановился в нерешительности, а за ним и пассажиры. Невозможно было пробраться к лодкам через сборище, заграждавшее доступ к ним. Оставались местные шлюпки, в которых, конечно, не было недостатка в порте, но чего недоставало, это гребцов.

Вдруг Томпсон издал крик. Шесть лодок отчалили от набережной, и, провожаемые ревом толпы, удалялись под веслами двумя различными группами, причем одна, по-видимому, гналась за другой. Во всяком случае, они направлялись прямо к «Симью», а после испытанной на Терсере азорской буйности приходилось серьезно опасаться за судно. Среди возраставшего волнения Томпсон ходил взад и вперед по набережной.

Вдруг он принял решение. Подтянув за бечеву одну из ближайших лодок, он смело сел в нее, увлекши за собой Робера, которого сопровождали Рожер, и Джек Линдсей. В минуту конец был отдан, якорь поднят, и под напором четырех гребцов лодка быстро направилась к пароходу.

Возбужденные этим примером, другие пассажиры поспешили проделать то же самое. Шлюпки заполнились, мужчины схватили весла, знакомые большинству англичан, и через пять минут целая флотилия в миниатюре подняла волнение в водах порта.

Томпсон, пристав к «Симью», отчасти успокоился. Шесть подозрительных лодок действительно принадлежали двум враждебным партиям, и их антагонизм явился неожиданной помощью для пассажиров «Симью». Каждый раз, как одна из них пыталась сделать движение вперед, враждебная лодка становилась поперек и делала невозможным причал к трапу, впрочем охраняемому десятком матросов.

– Что тут такое, капитан? – спросил запыхавшийся Томпсон, вскакивая на палубу.

– Решительно ничего. Я был в своей каюте, когда мистер Флайшип явился предупредить меня, что какая-то молодая девушка поднялась на пароход, и что две группы, угрожающе махая руками, собрались на набережной. Не знаю, вытекает ли один факт из другого, потому что я не мог понять ни одного слова из проклятого жаргона этой девушки.

– А что же вы сделали с ней, капитан?

– Она в салоне.

– Пойду туда! – трагически произнес Томпсон, словно шел на смерть. – Пока же, капитан, продолжайте охранять судно, за которое вы несете ответственность.

Капитан вместо ответа усмехнулся с презрительным видом.

Положение, впрочем, не казалось критическим. Пассажиры без труда перерезали линию обеих воюющих сторон. Один за другим они взбирались на пароход. «Симью» мог долго без ущерба для себя противостоять этой странной блокаде. В общем, было ясно, что если в силу неизвестных мотивов «Симью» имеет врагов на острове Св. Михаила, то располагает там, также в силу неведомых причин, твердыми союзниками, содействия которых, по крайней мере пока, было достаточно для его защиты.

Между тем Томпсон и Робер вошли в салон. Как и сказал капитан, они нашли там молодую девушку, буквально свалившуюся на диван, с лицом, закрытым руками, сотрясаемую рыданиями. Услышав приближение двух мужчин, она поспешно поднялась и, сделав скромный поклон, открыла прелестное лицо, которое в эту минуту выражало жестокое смущение.

– Мадемуазель, – сказал Робер, – вокруг парохода какая-то сумятица. Не можете ли сказать нам, не имеет ли это обстоятельство какого-нибудь отношения к вашему присутствию здесь?

– Увы, сударь, я думаю, имеет, – ответила девушка, залившись слезами.

– В таком случае прошу вас объясниться. Прежде всего, ваше имя?

– Таржела Лобато.

– И почему, – продолжал Робер, – вы явились на пароход?

– Чтобы искать защиты от матери моей! – решительно ответила молодая азорка.

– От вашей матери?

– Да, это злая женщина. И затем…

– И затем?… – допытывался Робер.

– …и затем, – пробормотала Таржела, щеки которой зарделись, – из-за Жоакимо Саласара.

– Жоакимо Саласара? – повторил Робер. – Кто это такой?

– Мой жених, – отвечала Таржела, закрывая лицо руками.

Робер крутил усы с огорченным видом. Дело принимало отчасти смешной оборот. Что делать с этой девушкой? Как нетерпеливо заметил Томпсон, он прибыл на остров Св. Михаила не для того, чтобы брать под свою защиту любовные интриги девиц, встретивших препятствие для своих чувств. Робер все-таки полагал, что немного нравоучения будет достаточно, чтобы успокоить эту шальную голову.

– Послушайте, послушайте, дитя мое, – сказал он добродушным тоном, – вам надо вернуться домой. Вы, наверное, не подумали, что нехорошо восставать против матери.

Таржела с живостью выпрямилась.

– Она не мать мне! – воскликнула она, и щеки ее побледнели от внезапного гнева. – Ребенком я была отдана этой негодной женщине, фамилию которой ношу за неимением другой, только имя Таржела – мое. Но, кроме того, даже если бы она была моей матерью, то не имела бы права разлучать меня с Жоакимо.

И, упав на скамью, Таржела опять залилась слезами.

– Все это мило, любезный друг, – сказал Томпсон Роберу. – Но, в конце концов, как бы ни было печально положение этой девушки, оно нас не касается, и мы ничего не можем сделать для нее. Пожалуйста, объясните ей… Пора покончить с этой комедией.

Но при первых же словах, произнесенных Робером, Таржела подняла лицо свое, озаренное торжествующей радостью.

– Вы можете это! Вы можете! – воскликнула она. – Это закон.

– Закон? – переспросил Робер.

Но тщетно подступал он к вопросу со всех сторон. Закон стоял за нее, Таржела знала это. Впрочем, если господа англичане желают быть более осведомлены, почему не позвать им Жоакимо Саласара? Он тут, недалеко. Он все знает. Он ответит на все вопросы.

И, не дожидаясь ответа, Таржела увлекла за собой Робера на палубу, подвела его к абордажным сеткам левого борта и показала ему с улыбкой, осветившей все ее свежее лицо, высокого человека, стоявшего в одной из лодок.

– Жоакимо! Жоакимо! – позвала Таржела.

На зов этот последовали в ответ возгласы. Рулевой же, повернув лодку, пристал к «Симью», взобрался на палубу, после чего его лодка вернулась и заняла свою прежнюю боевую позицию.

Это был действительно красивый парень, с открытым и решительным лицом. Взобравшись на пароход, он первым делом поднял на руки девушку и наградил ее «перед небом и землей» двумя звонкими поцелуями, еще усугубившими гам и крик в двух враждебных лагерях. По исполнении этого долга между женихом и невестой завязался оживленный разговор; наконец Жоакимо, обернувшись к пассажирам, с любопытством смотревшим на эту сцену, в теплых выражениях поблагодарил их за помощь, которую они оказали его дорогой Таржеле.

Робер точно перевел. Томпсон же состроил гримасу. Какой, мол, дипломат этот парень! Не обяжет ли он его теперь перед экипажем и пассажирами?

Между тем Жоакимо продолжал свое импровизированное обращение. То, что говорила Таржела, правда.

Азорские законы разрешают молодым людям вступать в брак по собственному желанию, прибегнув лишь к следующему средству. Стоит им покинуть дом родителей, чтобы тем самым уклониться от их власти и подпасть под власть судьи, который тогда обязан дать желанное разрешение.

Впрочем, Жоакимо не знал в точности этого закона, но можно хоть сейчас отправиться к коррежидору,[15] и он осведомит господ англичан как о нравственности госпожи Лобато, так и о правах ее питомицы Таржелы и жениха ее Жоакимо. Если бы спросили его, почему девушка избрала убежищем «Симью», а не дом какого-нибудь друга, то он ответил бы: просто потому, что бедняки не имеют друзей. Кроме того, старуха Лобато, немножко ведьма, немножко ростовщица, застращиваниями или посулами привлекла на свою сторону половину пригородного простонародья, как это доказывала настоящая манифестация. На суше Таржела, значит, подвергалась бы опасности быть забранной домой. На «Симью» же под защитой благородного английского народа этого не может случиться.

Сказав это, искусный говорун смолк.

Последняя фраза подействовала. Доказательством того служила замеченная молодым азорцем перемена в поведении сэра Хамильтона. Не зная его, он, однако, задался целью убедить этого господина, изысканные манеры которого выдавали его как самого неприятного из слушателей. И вот Хамильтон бесспорно растаял. Он даже одобрил кивком заключение выслушанной речи.

Томсон в нерешительности, украдкой бросал взгляды направо и налево.

– Что думаете вы, капитан, насчет всего этого? – спросил он.

– Гм! – произнес капитан, скромно отворачиваясь. За ним на своем посту находился верный Артемон.

– Разве вы как английский джентльмен станете при таких условиях отталкивать женщину?

– Право, сударь, мне кажется, – сказала Алиса Линдсей, смело выступив из кружка туристов, – мне кажется, не предрешая вопроса, можно было бы сделать то, что предлагает этот юноша, то есть отправиться к коррежидору, который и решит, как быть.

– Пусть будет по-вашему, миссис Линдсей! – воскликнул Томпсон. – Агентство ни в чем не отказывает своим пассажирам.

Раздались крики «браво!». Очевидно, молодая чета завоевала симпатии пассажиров «Симью». К этим аплодисментам только сэр Хамильтон не присоединился. Удивительное явление: его обычная манера, корректная, но холодная, сразу вернулась к нему. Так как ведение дела некоторым образом взяла на себя американская гражданка, то оно сразу перестало его интересовать. Теперь оно должно было быть улажено двумя низшими нациями – португальцами и американцами. Англия в его лице была уже здесь ни при чем.

– Во всяком случае, – заметил Томпсон, – попытку эту можно будет сделать только после обеда, час которого уже давно наступил. Тогда останется прорваться через линию осаждающих. Вам следовало бы, господин профессор, потолковать на этот счет с парнем.

– Я берусь за это, – заявил Жоакимо. Подойдя к борту, он обратился к обеим сторонам, передав им о принятом решении. Сообщение его встретило различный прием. Но, наконец, раз дело шло не об увозе, не о похищении при содействии иностранцев, раз оно должно было получить правильное решение, оставалось только подчиниться ему, и все подчинились, причем каждая сторона вольна была приписывать себе победу. Доступ к «Симью» тотчас очистился, и когда по окончании обеда Томпсон и Робер в сопровождении Жоакимо высадились на набережной, то нашли, что настроение тут господствовало относительно спокойное.

Однако в канцелярию судьи они шли, провожаемые довольно многочисленной толпой. Коррежидора там не оказалось, и один из служащих должен был отправиться искать его. Вскоре он появился. Это был человек средних лет, лысый, смуглый, на вид раздражительного и желчного темперамента. Рассерженный, несомненно, этим непредвиденным беспокойством, он резко допрашивал своих поздних посетителей.

Робер в немногих словах ознакомил его с обстоятельствами и спросил его мнение. Но как ни кратко излагал он дело, он оказывался еще слишком многоречивым, на взгляд нетерпеливого коррежидора, барабанившего пальцами крайне бурный марш по столу, за которым сидел.

– Госпожа Лобато, – ответил он, – пользуется плохой репутацией. Жоакимо Саласар и Таржела – прекрасной. Полное право последней – уйти куда угодно и выйти замуж за кого угодно, когда я, коррежидор, так постановлю. Таков закон. Однако я могу сделать подобное постановление только в том случае, если Таржела потребует этого устным или письменным заявлением.

– Вот оно, – живо проговорил Жоакимо, протягивая бумагу коррежидору.

– Хорошо! – одобрил тот, схватив перо, которым сделал грозный росчерк на печатном бланке. – Сегодня – двадцать второе мая. Венчание – двадцать пятого. Обратитесь к дону Пабло Терраро, в церковь святого Антония.

Коррежидор встал и с силой нажал звонок. По этому сигналу два служащих явились в кабинет судьи.

– Доброго вечера, господа! – поклонился судья, и трое заинтересованных вскоре очутились на улице.

– Вот дело ваше и улажено, милейший, – сказал Робер Жоакимо. – Через три дня вы с Таржелой поженитесь.

– О, господа, господа, как мне вас благодарить! – вскрикнул Жоакимо, горячо пожимая руки обоим услужливым иностранцам.

– Сделав жену свою счастливой, голубчик, – сказал Робер, смеясь. – А как же вы будете до дня свадьбы?

– Я? – спросил Жоакимо удивленно.

– Да. Не боитесь вы всех этих недавних неистовцев?

– Ба! – беззаботно произнес молодой человек, показывая свои кулаки. – У меня есть чем защищаться.

И, весело насвистывая мотив какого-то танца, он исчез в темной улице главного города острова Св. Михаила.

Глава десятая

В которой доказывается, что Джонсон – мудрец

Остров Св. Михаила имеет продолговатую форму. В середине его, у двух бухт, образующих узкую часть, два города: Понта-Дельгада – на юге и Рибейра-Гранде – на севере. Дорога, хорошая и легкая, к тому же имеющая подъем не больше двухсот метров, соединяет эти два города, почти одинаковые по количеству жителей и отстоящие один от другого на расстоянии около восемнадцати километров.

Остальная же часть острова, направо и налево от перешейка, имеет более возвышенный профиль. Западная сторона оставалась на другой день после ночи, проведенной в Рибейра-Гранде, где ожидались верховые животные из Понта-Дельгады. Одного дня должно было хватить на посещение восточной части острова.

Принимая во внимание извилистость путей, приходилось считать на каждый день сорок километров. В общем, довольно трудная задача. Собрав сведения у Робера и у проводников, Томпсон счел нужным перенести на шесть часов утра отъезд, по программе назначенный на восемь.

Это решение стоило ему сцены со стороны Хамильтона и Сондерса. Оба аколита стали сильно жаловаться на постоянные перемены в программе, которая, однако, должна бы соблюдаться как закон.

– И, сударь, заметьте себе следующее, – заключил Сондерс, подчеркивая каждый слог: – Я не по-е-ду в по-ло-ви-не седь-мо-го!

– И я тоже нет, – заявил баронет, ревностно подражавший своему образцу, – и леди Хамильтон не поедет, и мисс Хамильтон. Мы все будем на пристани ровно в восемь часов, как это значится в вашей программе, и рассчитываем найти обещанные ею перевозочные средства. Заметьте себе это!

Замечания Хамильтона и Сондерса, может быть, и были основательны, но Томпсон, несмотря на все свое желание угодить пассажирам, чувствовал, что теряет терпение с этими двумя господами. Он ограничился тем, что сухо поклонился им, не дав никакого ответа.

Оставив на пароходе молодую Таржелу, кавалькада, совершенно такая же, как та, что была в Файале, на другое утро, ровно в семь часов, тронулась в путь по знаку Томпсона. При этом оказалось, что многие дезертировали.

Отсутствовала молодая чета. Отсутствовал боязливый Джонсон, продолжавший избегать землетрясений.

Не было также Хамильтона и Сондерса. Не было, наконец, двух или трех пассажирок, которым возраст мешал предпринять такую большую экскурсию.

Группа насчитывала лишь пятьдесят четыре туриста, в том числе дона Ижино де Вейга; братья его предпочли остаться на пароходе.

Благодаря дону Ижино Блокхед тоже находился между туристами. Томпсон безжалостно устранил бы его, если бы португалец не вступился, пообещав, что наутро больной совершенно выздоровеет. В силу этого заверения почтенный бакалейщик был допущен, но с условием, что будет держаться в ста шагах от последнего ряда. Ехал он поэтому один, не имея другой компании, кроме своего осла и погонщика, и, по-видимому, не особенно огорчался своим ненормальным положением. Блокхед был из тех, кто умеет интересоваться всем, всегда принимать все с хорошей стороны. Счастливый характер, противоположный привередливому характеру Хамильтона!

Выехав из города в восточном направлении, туристы в восемь часов были в открытом поле. Они могли подумать, что вернулись в окрестности Орты. Те же зерновые хлеба и овощи. Вдали поднимались зеленеющими массами те же породы деревьев. Все-таки вскоре сказалась существенная разница между Файалем и островом Св. Михаила, причем в пользу последнего. Здесь не было бесплодных пространств, здесь не было ни одной пяди земли, которая не обрабатывалась бы. Не было низкорослых рощ на вершинах, видных из долин, везде росли высокоствольные ели, замечательные результаты постоянных усилий местной администрации, в течение пятидесяти лет неустанно насаждающей деревья.

Незадолго до полудня караван вышел на край обширной долины.

– Валь дас-Фурнас, – сказал шедший впереди погонщик.

Окруженная поясом гор, долина эта принимает почти точную форму большого круга, радиусом около трех километров. К юго-востоку линия гор понижается, чтобы пропустить течение реки, которая через узкое ущелье проникает в долину на северо-востоке.

Туристы поднялись вдоль Рибейра-Кенте, или Теплой реки, с берегами, занятыми под культуру овощей, до теплых источников, находящихся с другой стороны деревни, позлащенные солнцем, крыши которой виднелись в двух километрах.

Этот уголок природы своеобразен. Со всех сторон протекают источники, одни горячие, другие холодные: все они в высокой степени минерализованы. Некоторые, состоящие из едва заметной струи воды, получили от местных жителей название Ольяс или Глаза. Были и большие. Один из них бьет ключом в бассейн. С большим шумом бросает он почти на метр высоты столб кипящей воды, температура которой поднимается до 105 градусов. Вокруг источников воздух затемнен серными парами, осаждающимися на землю и покрывающими былинки, растения и цветы настоящей каменистой корой.

Блокхед по настойчивому желанию Томпсона должен был приблизиться к этим парам. Таково было лечение, придуманное доном Ижино, применявшим в данном случае популярное на острове Св. Михаила средство, которое инстинкт животных, донимаемых паразитами, уже давно указал человеческому уму.

Это было, несомненно, действенное средство. Под ветром едва можно было выдерживать жару источника. Блокхед, однако, не колебался и храбро исчез за пологом жгучих паров. В сущности, он не прочь был испробовать это необыкновенное лечение.

Когда Блокхед вышел из своей бани, он, может быть, и не вылечился, зато, несомненно, выпарился.

Однако мучения его этим еще не кончились. По указанию дона Ижино туристы собрались около другого источника, в десяти метрах от первого. Этот источник, носящий имя Педро Ботелью, еще более сильный, кипит в глубине пещеры, и невидимая вода его шипит, а наружу выступает огромное количество мыльной грязи, на которую и рассчитывал дон Ижино, чтобы завершить лечение больного.

По его указанию Блокхед, скинув одежду, несколько раз погрузился в эту грязь, температурой по крайней мере до сорока пяти градусов по Цельсию. Несчастный Блокхед уже положительно не в состоянии был больше терпеть и скоро издал вопль, в ответ на который раздался раскат смеха его безжалостных товарищей.

Но вдруг эти крики, этот смех покрыл страшный гул. Из пещеры вырвался густой дым, изборожденный угрожающими огненными языками, между тем как водяной сноп поднялся в воздух и жгучим дождем стал падать на туристов.

Все в ужасе бежали. Чтобы вернуть им смелость, необходимо было уверение погонщиков, что явление это происходит часто и с тем большей силой, чем сильнее шум, производимый близ источника, и что никто никогда не мог дать удовлетворительного объяснения этому явлению.

Что касается Блокхеда, то он воспользовался паникой, чтобы бежать из своей грязевой ванны. Он уже купался в Рибейра-Кенте, вода которого, более теплая, однако, казалась ему восхитительно прохладной.

Действительно ли указанное доном Ижино средство отличалось свойствами, которые ему приписывают туземцы, или же Блокхед страдал лишь воображаемой болезнью, но верно лишь то, что почтенный бакалейщик, начиная с этого момента, считался выздоровевшим и мог принимать участие в общей жизни.

После завтрака, с большим трудом добытого в деревне, – завтрака, который смахивал на тот, что состоялся в Файале, колонна к двум часам опять выстроилась. Она собиралась идти дальше, даже сделала несколько шагов вперед, когда в деревню въехала другая группа…

Эта группа состояла всего из восьми персон: Сондерса, сэра, леди и мисс Хамильтон в сопровождении четырех погонщиков; все они выехали в назначенный час, то есть на полтора часа позже.

Хамильтон и Сондерс слезли с ослов и с серьезным видом подошли к Томпсону, который рассеянно насвистывал сквозь зубы какой-то мотив.

– Можем ли мы надеяться найти здесь завтрак? – спросил Сондерс.

– Право, сударь, не знаю, – отвечал Томпсон с милой развязностью. – Не желаете ли обратиться к тому трактирщику, что стоит у дверей; быть может, он удовлетворит вас… если, конечно, эти господа и дамы оставили что-нибудь съедобное…

Томпсон эмансипировался. Он поднимал голову. Он сбрасывал иго. Хамильтон был крайне удивлен этим покушением на независимость. Какой же бросил он на него взгляд! Сондерс жадно ждал, что за неимением более цивилизованного блюда баронет удовлетворит свой голод, накинувшись на дерзкого администратора. Но тот небрежно повернулся спиной и без всяких церемоний подал оставшимся верными ему сигнал к отъезду.

Покинув Валь дас-Фурнас, караван в течение некоторого времени шел вдоль озера того же названия, заполнявшего овальную впадину, бывшую когда-то кратером. Затем туристы должны были подняться по вьющейся тропинке, которая постепенно привела их к верхним плато. Подъем этот был довольно утомительный. Вскоре ноги животных стали ступать по рыхлой и сухой почве, состоявшей исключительно из какого-то серого пепла, похрустывавшего под копытами.

– Lagoa secca! – объявил проводник.

– Сухая лагуна, – перевел Робер. – Мы находимся на месте прежнего кратера, который заменило озеро площадью двести гектаров и глубиной триста метров. Озеро, в свою очередь, исчезло, и кратер был нивелирован извержением тысяча пятьсот шестьдесят третьего года, перевернувшим эту часть острова. Во время землетрясения гора-вулкан провалилась в недра земли. На месте этой горы находится ныне Огненное озеро, полагаю, мы его сейчас увидим.

И они действительно увидели его, а также много других, даже слишком много. То были просто кратеры, обратившиеся в озера, из коих одни достигают ста или двухсот метров глубины, другие же имеют не более двух или трех метров. Наконец вид сделался слишком однообразным.

Уже наступила ночь, когда туристы по крутым тропинкам спустились к городу Рибейра-Гранде. Разбитые усталостью, они едва смогли пообедать в жалкой гостинице, где свежие верховые животные ждали их для завтрашней экскурсии. Немедленно потребовали постелей. Но ни одна гостиница в какой-нибудь Рибейра-Гранде не могла разместить такое многочисленное общество. Пришлось разделиться на несколько групп, да еще счастье, что помещения были приготовлены заранее.

– Собираемся ровно в семь часов для отъезда, – заявил Томпсон.

Увы, скольких лиц недоставало к этому часу на следующее утро! Надо было трубить сбор. Томпсон, с одной стороны, Робер – с другой, бегали по городу в поисках запоздавших. Большей частью это был бесполезный труд. Все заявляли, что разбиты, и горько жаловались на то, что эскадроны воинственных клопов непрестанными атаками делали сон невозможным. Кое-как Томпсон и его помощник успели собрать треть путешественников. Двадцать два человека – вот что оставалось от внушительного каравана! Да и то большинство этих неустрашимых имели жалкий вид!

Между двадцатью двумя туристами, естественно, находилась и семья Линдсей. Не этих закаленных путешественников мог свалить переезд в сорок километров и не Рожера де Сорта, верного кавалера смеющейся Долли.

То же самое относилось к Блокхеду и его семье. Мог ли почтенный бакалейщик пропустить случай для своей способности восхищаться? Волей-неволей он увлек свою жену и дочерей, которые продвигались, пожалуй, несколько тяжелым шагом, ведя с собой Тигга.

Что касается Сондерса и трио Хамильтон, прибывших накануне в Рибейра-Гранде с полуторачасовым опозданием, то они старались не пропустить ни одного пункта программы; живые или мертвые, они должны были закончить экскурсию. Верные своим неизменным принципам, они намеревались и дальше отправиться в путь только в назначенный час.

Программа объявляла отъезд в восемь часов – только в восемь часов они сели на своих ослов, и вчерашняя история, наверное, возобновилась бы, если бы не лень их товарищей.

В меньшем составе колонна туристов вскоре оставила позади себя последние дома Рибейра-Гранде. Явившись поздно, уходя рано, неустрашимые путешественники не успели познакомиться с городом, население которого превышает тринадцать тысяч жителей. Должны ли были они жалеть об этом? Ничуть. Помимо источников гораздо худших, чем имеющиеся в Валь дас-Фурнасе, эта большая деревня, грязная и плохо застроенная, не представляет ничего интересного.

В продолжение получаса дорога шла по довольно ровной местности, усеянной многочисленными вулканическими конусами. Но скоро почва стала возвышенной. Опять вступили в область гор. Поля сохраняли отпечаток богатства и плодородия. Все говорило о терпеливом труде человека, ни один горный хребет не оставался пустынным и лишенным растительности, не было ни одного уголка плодородной земли, которая не обрабатывалась бы.

В этом западном округе население, казалось, было более густое. На каждом шагу встречались крестьяне. Муж величественно шел впереди, жена – смиренно в десяти метрах позади. Робкие, безличные, закутанные в большой плащ с капюшоном, они проходили, точно призраки, так что лиц их нельзя было рассмотреть. По мере того как путешественники удалялись от населенных центров, капюшоны все более закрывались. И часов около десяти, проходя через деревню, они с удивлением увидели, как женщины при их приближении скромно поворачивались к стенам.

По выходе из деревни дорога обратилась в тропинку, а подъем заметно усилился. В четырехстах метрах над собой туристы увидели хребет горы, склон которой скрывал от них горизонт. С трудом карабкаясь по изгибам кручи, они достигли половины подъема и все стали просить о передышке. С утра пройдено было двадцать километров в очень утомительных условиях. Животные и ездоки выбились из сил.

Через четверть часа караван собирался продолжить путь, как вдруг смутный шум послышался на вершине горы. В то же время поднялось облако пыли, быстро несшееся, как бы следуя по излучинам тропинки.

Необъяснимый шум с каждым мигом возрастал. Странные звуки вырывались откуда-то. Мычание, вой, лай. Сами погонщики, казалось, были встревожены.

Отогнав своих ослов под защиту покинутой хижины, к счастью находившейся поблизости, все вскоре очутились в безопасности. Только несчастный Блокхед не успел этого сделать вовремя. Круп его осла еще был за постройкой, когда пыльное облако налетело как молния. Этого было достаточно. В одно мгновение злополучный бакалейщик был подхвачен, унесен – исчез!

У товарищей его вырвался крик ужаса.

Но смерч уже миновал, унося дальше свою разрушительную ярость, а Блокхед встал, чихая, по-видимому не раненый.

Бросились к нему. Он не был даже взволнован. На его благодушном лице читалось только истинное изумление. И между тем, как взгляд его следил за пылью, несшейся по склону, неожиданное восклицание сорвалось с уст потрепанного путешественника.

– Какие свиньи! – проговорил Блокхед с выражением истинного удивления.

Конечно, то, что случилось с ним, было неприятно, однако товарищи нашли его выражение несколько сильным. Черт возьми, надо уметь сдерживаться! Дамы отвернулись, подавляя смех.

Но после того, как дело прояснилось, пришлось извинить Блокхеда. То были действительно свиньи, настоящие свиньи, страшный натиск которых он выдержал. Что касается происхождения паники, причины, вызвавшей неудержимый натиск стада этих обыкновенно безобидных животных, то и сами погонщики не знали ее.

Было ровно двенадцать часов дня, когда туристы достигли вершины. Как и на высоте Файаля, величие зрелища приковало их к месту.

Превосходя все, что может представить себе воображение, почва углублялась перед ними в форме необъятного котла глубиной четыреста метров правильного овального очертания, двадцать восемь километров в окружности. По ту сторону узкого хребта спуск немедленно следовал за подъемом. Внутренние склоны, снабженные самой прекрасной растительностью, мягко шли до самой глубины этой впадины, среди которой, омываемая двумя озерами, более голубыми, чем небо, раскинулась хорошенькая деревенька.

Переносясь через пределы этой пропасти, взор свободно пробегал по всему острову. К северу был хаос крутизны, скатов, усеянных купами апельсиновых деревьев, дальше виднелись поля и дома. К востоку – океан вершин и пейзаж, то зеленеющий, то изборожденный черными ложбинами. Наконец, за побережьем острова Св. Михаила замечались блики бесконечного зеркала моря, неясные очертания островов Терсер на северо-западе и Св. Марии – на юго-востоке.

Времени не было для долгой остановки здесь, и компания быстро направилась к деревне. По мере приближения прелесть ее понемногу рассеивалась, а когда подошли к ней вплотную, то оказалось, что она не более и не менее грязная и жалкая, чем другие.

– Семь Городов, – сообщил Робер, указывая на деревню.

Это великолепное название и правда подходило к такому скопищу жалких хижин…

– Лишь бы найти здесь завтрак! – сквозь зубы процедил Рожер.

Ограниченных средств деревни, однако, хватило для сократившейся численно партии туристов. Через полтора часа, кое-как восстановив силы, они могли пуститься в обратный путь. О посещении вулканов, ложбин, многочисленных пропастей в долине кратера не было и речи, равно как и о восхищении живописными водопадами, находящимися в нем. Не хватало времени.

– Это чисто английская манера путешествовать, – весело заметил Рожер своему соотечественнику. – Видеть что-нибудь? К чему? Лишь бы отмахать известное число километров!

Приблизительно одиннадцать миль отделяют деревню Семь Городов от Понта-Дельгады. Отправившись около трех часов пополудни, путешественники должны были легко пройти это расстояние до захода солнца.

Вступили они в долину с северной стороны и теперь поднимались по южному склону, не без того чтобы время от времени бросить взгляд сожаления на деревню, прелесть которой возрастала по мере того, как они удалялись от нее.

В продолжение первой части пути туристы не обменялись ни единым словом. Склонившись на шею своих ослов и мулов, уцепившись за седла, все молчали, поглощенные тяжелым подъемом по каменистой тропинке. Какой вздох облегчения вырвался у них, когда они взобрались на хребет и им прямо в лицо пахнул ветерок с моря. Языки развязались! А о чем было говорить, как не о зрелище, которое открылось?

– Не можете ли сказать нам, господин профессор, – спросил Томпсон Робера, – каково происхождение пропасти, через которую мы только что прошли, и откуда название Семь Городов?

– Право, – отвечал Робер, – происхождения они одного и того же. Дело идет о семи погасших вулканах, кратеры которых заполнила вода. Этот более обширен, чем другие, – вот и все. Что касается названия Семь Городов, то это, вероятно, в память семи городов, основанных на фантастическом острове Антилия семью легендарными епископами, которые удалились из Португалии во время вторжения мавров. Согласно народному поверью, эти города были поглощены морем вместе с островом, на котором находились. Народ, несомненно, хотел увековечить легенду, назвав таким образом этот кратер, происшедший также от провала почвы во время извержения тысяча четыреста сорок пятого года.

– Так недавно! – вскрикнул Томпсон с ужасом, напомнившим страхи Джонсона. – Надо полагать, явления эти по крайней мере давно уже прекратились?

– Да и нет, – сказал Робер. – Другие извержения, очень сильные, происходили в тысяча пятьсот двадцать втором и тысяча шестьсот пятьдесят втором годах. Кроме того, остров Святого Михаила, и особенно западная его часть, где мы находимся, подвержены вулканическим сотрясениям. Последняя серьезная тревога относится к тысяча восемьсот одиннадцатому году. Это сравнительно недавно.

– Ровно девяносто семь лет тому назад! – вскрикнул Томпсон, на этот раз серьезно взволнованный после молчания, посвященного быстрому вычислению.

– Не больше, – философски заметил Робер. Но Томпсон желал быть успокоенным.

– Думаете ли вы, господин профессор, что подобные катастрофы могут снова повториться?

– Право, сударь, положительно ничего не знаю, – ответил Робер, улыбаясь. – Верно, что на Азорских островах, как и в других местах, вулканическая деятельность имеет большую тенденцию к уменьшению, однако…

Робер не успел ответить. Словно почва вдруг провалилась у них под ногами; люди и животные попадали, смешавшись в кучу. Никто, к счастью, не получил ни малейшего ушиба. В одну минуту все были на ногах.

– Вот ответ, – сказал Робер Томпсону.

Но вдруг один из погонщиков издал страшный крик, протянув руки к хребту, потом пустился бежать в долину, обезумев от испуга.

Ужасная опасность в самом деле угрожала туристам. Меньше чем в ста метрах, как раз напротив них, почва изгибалась в страшных конвульсиях. Среди раскатов и рычаний, как в ста зверинцах, она поднималась, точно море, причем ее тяжелые песчаные волны сталкивались. Солнце уже пряталось за тусклым облаком пыли.

Несчастные путешественники в эту минуту находились между двумя громадными скалами, отвесные стены которых образовали подобие ущелья, метров около пятисот в ширину и столько же в длину. Вслед за проводниками они бросились к скале, выступ которой мог их спасти.

Земля, разверзшаяся со страшным треском, устремилась по скату. Часть горы обвалилась и упала, быстрота обвала, сначала слабая, ускоряясь с каждым метром, стала головокружительной. Гул сделался оглушительным. Туристы смотрели на все это с замирающим сердцем, со стиснутыми губами.

При первом толчке укрывавшая их скала обрушилась. Потерявшись в вихре, она обратилась в один из метательных снарядов, которыми гора бомбардировала долину. Теперь уже ничто не защищало путешественников, и расходившаяся масса глыб бурно катилась мимо них.

В двадцать секунд все кончилось. Но природа уже успела обрести свое прежнее спокойствие, а неподвижность испуганных катастрофой зрителей все еще не была нарушена ни одним жестом. Одни лежали у подножия громадной скалистой стены, другие стояли, скрестив руки, прислонившись к ней спиной, в сверхчеловеческом усилии сжаться; жизнь, казалось, покинула их.

Прежде других пришла в себя Алиса Линдсей. Она вдруг увидела себя прикорнувшей в выемке скалы. Как она туда попала? Кто укрыл ее там? Ее деверь? Или, скорее, Робер, который, даже не отдавая себе в том отчета, продолжал заслонять ее своим телом.

– Вот уже второй раз, начиная с давки в Терсере, я обязана вам признательностью, – сказала она, высвобождаясь.

Робер, казалось, не понимал ее.

– Право, сударыня, вы обязаны мне не больше чем всякому другому, кого случай поставил бы эти два раза около вас.

Движение Алисы нарушило чары, сковывавшие ее товарищей. Все встряхнулись, и мало-помалу сердца забились у всех ровней.

Для возвращения в Понта-Дельгаду нечего было искать тропинки. Выровненная бешеным приступом земли и скал, гора отныне понижалась правильным склоном, который был усеян множеством глыб, остановившихся при падении. Еще более печальным фактом было то, что большая часть верховых животных погибла. Те, что уцелели, были отданы женщинам, и несчастные туристы с предосторожностями пустились по изрезанной ложбинами почве.

Перед уходом пять или шесть погонщиков стали звать своего исчезнувшего товарища. Тщетны были их призывы. Во время безумного бегства в долину несчастный – это было более чем верно – был настигнут обвалом и теперь, вероятно, почивал под тяжелым саваном земли метров в двадцать.

Отправились дальше, не теряя времени. Надо было торопиться; то, что произошло сейчас, могло еще повториться. Однако шествие по проваливавшейся почве поневоле было медленное, и только к ночи удалось выйти на дорогу. Десять километров еще отделяло их от Понта-Дельгады. Это расстояние сделали в два часа, и около девяти часов туристы были на «Симью», разбитые от усталости, но здравые и невредимые.

Товарищи их, вернувшиеся из Рибейра-Гранде по дороге, уже давно находились там. Узнав о сегодняшних происшествиях, они радовались, что поленились рано встать.

Но был один человек, торжествовавший еще больше, чем они. Это Джонсон, решение которого в конце концов оказалось совсем не таким глупым.

– Кажется, сударь, – напрямик заметил он Роберу, – вы все чуть не остались там сегодня?

– Действительно так.

– Э, – продолжал Джонсон, – то же случилось бы со мной, если бы я имел глупость следовать за вами!

– Вероятно, – отвечал Робер. – Заметьте, однако, что все мы благополучно отделались.

– Кроме одного погонщика все-таки, как я слышал, – возразил Джонсон преспокойно. – Другие могут пострадать в другой раз!.. Но скажите мне, пожалуйста, ведь по оставлении острова Святого Михаила мы отправимся на Мадейру, не так ли?

– Да, на Мадейру, – отвечал Робер, не зная, куда, собственно, этот чудак клонит.

– А на Мадейре тоже бывают землетрясения?

– Не думаю, – сказал Робер.

– Хорошо, – заметил Джонсон, – значит, на этом восхитительном острове положительно нечего бояться.

– Нет… не вижу основания… кроме разве наводнений…

– Наводнений? – прервал Джонсон. – Наводнений? Они, значит, бывают там.

– Иногда.

– Очень хорошо, – холодно заключил он. – Тогда заметьте себе, – прибавил он, скандируя свои слова: – Моей ноги не будет на вашем проклятом острове Мадейра! – И неисправимый лежебока вернулся в столовую, где вскоре послышался его голос; он требовал подкрепляющего и возбуждающего аппетит напитка.

Как только Томпсон явился на пароход, к борту его пристала лодка. В одно мгновение на палубу вскочили человек двадцать полицейских со старшим офицером во главе.

– Милостивый государь, – сухо произнес офицер на сносном английском языке, – авизо «Камоэнс» прибыло в наш порт. Оно доставило нам сведения о беспримерных фактах, театром которых был рейд Ангры. Я не намерен заниматься этим делом, касающимся нашей дипломатии. Только один пункт касается меня – это задержание вора. Ваше поведение заставляет нас думать, что вы даете ему убежище; поэтому вы не должны отлучаться из порта Понта-Дельгады. Пассажирам и вам самим безусловно запрещается сообщаться с берегом, прежде чем на вашем пароходе не будет произведен обыск.

Эта речь была произнесена тоном, не допускавшим возражения. Англичанин подчас может быть нахален. Тут и думать об этом не приходилось. Томпсон стал, как говорится, тише воды, ниже травы.

– Когда состоится обыск? – спросил он.

– Завтра, – ответили ему.

– А на сколько времени пароход будет задержан?

– Этого я не знаю, – заявил полицейский офицер. – Полагаю, на столько, сколько нужно будет, чтобы найти виновного и заключить его в тюрьму. Ваш покорный слуга, господа.

С этими словами офицер слегка прикоснулся к краю своей фуражки и спустился в лодку, оставив Томпсона в полном отчаянии.

Глава одиннадцатая

Свадьба на острове Св. Михаила

Утром 25 мая пробуждение на «Симью» было грустным. Еще вчера, даже позавчера путешественники должны были бы уехать, если бы не потеряли день перед высадкой в Файале.

Никто не думал об этом последствии. Когда «Симью» покинул рейд Ангры, там не было никакого другого парохода. Можно ли было предвидеть, что «Камоэнс» прибудет туда вовремя, чтобы захватить беглецов на острове Св. Михаила?

Не все пассажиры спокойно принимали этот новый инцидент. Большинство не стеснялись обнаруживать свое дурное настроение и отчасти несправедливо приписывали Томпсону ответственность за неудачу, первой жертвой которой являлся он сам. Какая надобность была открыто бросать вызов властям Терсера? Если бы он действовал с большей осмотрительностью, то дело, несомненно, приняло бы другой оборот.

Мало того, когда восходили к первоначальной причине, то оказывалось, что вина агентства очевидна. Если бы, вопреки его обязательствам, туристы не прибыли на Файаль 18-го числа вместо 17-го, то оставили бы Терсер вечером 24-го мая. Тогда бы пассажиры «Симью» никоим образом не были замешаны в эту нелепую историю с ворами, развязки которой нельзя было и предвидеть.

Непримиримые Сондерс и Хамильтон выступали с самыми пылкими укоризнами по этому поводу. Они громко разглагольствовали среди одобрявшего их кружка, в первом ряду которого стоял, потягивая трубку, Пипербом.

Понял ли голландец, в каком неприятном положении находился он, а также его товарищи? Во всяком случае, он не скупился на знаки одобрения, слушая, хотя и не понимая страстных речей лидеров оппозиции.

Дон Ижино тоже обращал на себя внимание среди наиболее ярых обвинителей. Он горячился и не жалел сильных выражений. Он, португалец, грозил своей же стране репрессиями Сент-Джеймского кабинета. Какая спешность передвижения томила португальского сеньора? Какое значение имело опоздание для человека, который, по его же словам, не знал, как убить время?

Когда Томпсон проходил около враждебной группы, брюзгливым Тиртеем которой являлся Сондерс, то смиренно сгибался в три погибели. В душе он извинял своим пассажирам их дурное настроение. Предложить людям приятное путешествие в продолжение почти целого месяца, заставить их выложить за это приличную сумму, затем держать их в порте Понта-Дельгады – это могло обозлить самых терпеливых. Еще немного – и даже те, которые до сих пор оставались ему верны, покинут его, он это видел, чувствовал. Не распространяясь в бурных обвинениях, как Сондерс, Хамильтон и их приверженцы, некоторые, например священник Кулей, уже намекали, что если дело не уладится быстро, то они откажутся от начатого путешествия и возвратятся в Англию на пароходе, ежемесячно совершающем рейсы на остров Св. Михаила. Это был серьезный симптом.

Ввиду такой внушительной оппозиции какие же сторонники оставались еще у Томпсона? Только семья Блокхед, рабски подражавшая оптимизму своего главы. Почтенный бакалейщик по-прежнему имел сияющий вид и заявлял всякому желавшему выслушать его, что, в общем, ничего не имеет против того, чтобы быть замешанным в дипломатические недоразумения.

Что касается семейства Линдсей и Рожера, то они держались нейтрального положения, не были ни противниками, ни сторонниками администрации, оставаясь просто индифферентными. Они очень мало занимались происшествиями, которые так волновали их товарищей. В Понта-Дельгаде, как и в других местах, они испытывали удовольствие находиться вместе, и жизнерадостное настроение французского офицера сообщалось им всем.

Благоприятствуемый общительной жизнью на пароходе, он легко завладел местом, оставленным угрюмым и молчаливым Джеком. С самого отъезда обе сестры и Рожер уже не расставались, и их дружба не переставала давать пищу злым языкам спутников. Но какое значение это имело для свободных американок? А Рожер тоже, по-видимому, не больше интересовался этими сплетнями. Без всякой скрытности он открывал своим подругам драгоценное сокровище своего веселья. Долли и он особенно хохотали. В данную минуту новый инцидент служил еще предлогом к бесконечным шуткам, и Рожер не переставал потешаться над путешествием, так хорошо организованным.

К этим трем пассажирам мало-помалу присоединился и Робер. Он стал менее дичиться, разговаривал. И скромный переводчик, по мере того как его раскусывали, оправдывал лестное внимание пассажиров, допускавших его в свое общество. Разумно оставаясь на своем месте, он в их присутствии отбрасывал надетую им поддельную ливрею, становился самим собой и подчас отдавался беседам, в которых находил все большую прелесть. Во время обвала у Семи Городов только благодаря случаю он удостоился благодарности Алисы Линдсей.

Но даже считая этих безразличных клиентов в числе своих решительных сторонников, Томпсон вынужден был признать, что его партия очень сократилась, и ломал себе голову, ища средств положить конец такому прискорбному положению. Первым средством, очевидно, было обращение к британскому консулу. К несчастью, запрещение иметь какое-либо сношение с землей делало это невозможным. Томпсон сделал, правда, безуспешную попытку перед офицером, командовавшим полицейским нарядом, прибывшим на «Симью». Надо было ждать обыска. До тех пор ничего нельзя было предпринять.

Капитан Пип издали присутствовал при разговоре, приведшем к такому решению. Он угадывал слова беседовавших, даже не слыша их, и от злости жестоко мял кончик своего носа, тогда как зрачки его страшно скашивались. Видеть, как его арматор доведен до унижения, до зависимости от произвола португальского полицейского – это превышало понимание бравого капитана. Если бы Томпсон спросил его, то честный моряк посоветовал бы какой-нибудь насильственный выход, например гордо удалиться средь бела дня, развернув флаг, под пушками фортов.

Но администратор и не думал справляться о мнении капитана. Ища примирения, он старался повременить, пока удовлетворяя всех. Трудная задача.

Между наименее терпеливыми находилась и бедная Таржела. Не случись этого несчастья, недалека была бы минута, когда она стала бы женой Жоакимо. Она горела желанием повидать неумолимого офицера, который, может быть, оказался бы менее непреклонным к ней. Она задумала предпринять эту смелую попытку, когда Жракимо, явившийся в лодке, делал ей отчаянные знаки.

Таржела решительно подошла к полицейскому офицеру и изложила ему положение, в которое ее поставило распоряжение губернатора. Была ли то правота ее дела, или, скорее, огласка, которую ее история получила на острове, или просто влияние прекрасных глаз просительницы? Во всяком случае, офицер поддался убеждению. Он послал на берег служащего, который вскоре привез разрешение высадить Таржелу с условием, чтобы она подчинилась тщательному обыску.

Выпущенная молодая азорка быстро воспользовалась своей свободой. Прежде, однако, она отправилась поблагодарить Томпсона и Алису Линдсей, особенно сочувственно отнесшуюся к ее делу. Обоим она сказала горячее «спасибо», мило пригласив их на бал в вечер своей свадьбы вместе со всеми остальными пассажирами.

Томпсон на это приглашение ответил лишь слабой улыбкой, Алиса же приняла, хотя и с оговорками, налагаемыми обстоятельствами.

Исполнив долг благодарности, Таржела радостно убежала.

Было около четырех часов, когда большая лодка подвезла к пароходу трех особ, в которых легко было узнать судейских чиновников; сопровождали их две женщины, роль которых оставалась неизвестной. Между прибывшими Робер с первого взгляда узнал коррежидора, которого видел за два дня до этого. Судья заговорил первый, но произнес всего лишь одно слово, тотчас же переведенное Робером.

– Обыск, – сказал он, взойдя на палубу.

Томпсон молча поклонился.

Прежде чем приступить к объявленному обыску, они на несколько минут остановились у входа на судно, бросая испытующие взгляды на общий вид его.

Когда коррежидор нашел, что осмотр продолжался достаточно долго, он предложил Томпсону пригласить пассажиров на спардек.

– Господа, – произнес коррежидор, – кража на сумму десять тысяч конто (шесть миллионов франков) была совершена на острове Терсер. Премия в один процент, то есть сто конто рейс (шестьдесят тысяч франков), предлагается тому, кто откроет вора. Это указывает вам на важность, которую правительство придает настоящему делу, вызвавшему негодование нашего благочестивого населения. Ввиду подозрительного поведения ваших арматоров и капитана (при этом капитан Пип обменялся с Артемоном взглядом жалости и с высоты мостика пренебрежительно сплюнул в море) существует подозрение, что вор скрывается между вами. В ваших интересах, если вы хотите рассеять недоразумение, покорно подчиниться предписаниям, которые мне поручено передать вам и которые я в случае надобности заставлю исполнить силой.

Коррежидор сделал паузу. Он одним духом произнес это обращение, очевидно заранее приготовленное. Теперь он переходил к своей обычной краткости.

– Пассажиров и офицеров на спардеке, – сказал он, поворачиваясь к Томпсону, – экипаж на баке будут стеречь мои люди, пока мы не осмотрим пароход.

Согласно этому приказанию, переведенному Робером, все, до капитана, бешено пожевывавшего свои усы, сгруппировались на спардеке, между тем как матросы были оттеснены на бак. Только один из пассажиров отделился от остальных и, никем не замеченный, углубился в центральный коридор, ведший в каюты. Пассажир этот был дон Ижино.

Что нужно было ему внутри судна? Почему португалец один не повиновался приказаниям португальских властей? Может быть, он просто отправился искать своих братьев, которых редко видели после их прибытия на пароход?

– Пассажиры ваши все налицо? – спросил коррежидор, когда все собрались. – Впрочем, благоволите сделать перекличку.

Томпсон исполнил это желание. Но дойдя до последних строк списка, тщетно вызывал он дона Ижино, дона Жакопо и дона Кристофо де Вейга.

Коррежидор насупился.

– Пригласите этих господ, – приказал он.

Слуга послан был за ними и вскоре привел троих братьев. Они явно были не в своей тарелке. Покрасневшие, они точно только что ссорились.

– Почему это, господа, вы не вместе с остальными пассажирами? – спросил коррежидор строго.

Дон Ижино, по обыкновению своему, отвечал от имени братьев и от своего имени.

– Мои братья и я, сударь, – проговорил он кротко, – не знали о вашем присутствии на пароходе.

– Гм!.. – произнес коррежидор.

Робер ничего не сказал. Он, однако, мог бы поклясться, что только что видел благородного португальца среди других пассажиров, но благоразумно оставил при себе это наблюдение.

Впрочем, коррежидор не окончил допрос братьев де Вейга.

– Вы, кажется, португальцы, господа? – спросил он.

– Действительно, – отвечал дон Ижино.

– Вы сели на этот пароход в Лондоне?

– Нет, только в Терсере, – отвечал дон Ижино.

– Гм!.. – во второй раз произнес коррежидор, бросив пронизывающий взгляд на дона Ижино. – И, само собой разумеется, вы не имеете на этом пароходе никаких личных связей?

Хамильтон кипел гневом, слушая этот невероятный допрос. Разве так говорят с джентльменами? Он не мог выдержать…

– Извините, – сказал он, – у господ де Вейга нет недостатка в связях, и им нетрудно будет найти здесь поручителей.

– С кем имею честь? – спросил хитрый коррежидор.

– Хамильтон, сэр Джордж Хамильтон, – сообщил он спесивым тоном.

Коррежидор, казалось, не был особенно ошарашен.

– Очень хорошо, сударь! – сказал он развязно.

Потом, еще раз приказав всем пассажирам не оставлять спардека ни под каким предлогом, он исчез в одном из проходов, между тем как дон Ижино обменивался с Хамильтоном горячим рукопожатием.

Обыск начался. Полицейские ищейки последовательно обходили складочные каюты, трюм, машинное отделение, помещение экипажа, чтобы закончить пассажирскими каютами. Во время этого тщательного осмотра, руководимого чиновником, вид которого говорил о проницательности, ни один уголок, наверное, не остался неисследованным.

Пассажиры должны были долго ждать. Два часа прошло, пока коррежидор вернулся на палубу. Хмурое выражение его лица выдавало, что он ничего не нашел.

– Поскорей, поскорей, господа, – сказал он, взойдя на спардек. – Теперь мы приступим к осмотру палубы и снастей. Тем временем мужчины и женщины благоволят подвергнуться личному обыску.

Движение возмущения пробежало в группе пассажиров. Полицейский наряд сжал кольцо.

– Очень хорошо! Прекрасно! – сказал коррежидор. – Вы свободны. Я удовольствуюсь тем, что уведу сопротивляющихся и заключу их в тюрьму, пока губернатор не решит. Городовые, начинайте перекличку.

Всякое сопротивление становилось невозможным. Один за другим пассажиры сходили в свои каюты в сопровождении полицейского. Тогда-то выяснилось назначение двух женщин, привезенных коррежидором.

Коррежидор обошел весь пароход. Канаты были переворочены, люди взбирались на марсы до самых клотиков. Ни один уголок не был забыт во время обыска, произведенного с удивительной тщательностью.

– Разрешается свободное сообщение с землей, – едко заметил он наконец Томпсону, направляясь к трапу.

– Мы, значит, можем съехать на берег?

– Да.

– И покинуть остров? – допытывался Томпсон.

– Для этого, – сухо отвечал коррежидор, – вам придется подождать, пока мы не получим ответа на доклад, который немедленно пошлем на остров Терсер.

И пока Томпсон стоял на месте как вкопанный, коррежидор исчез, уводя с собой полицейский наряд, досмотрщиков и досмотрщиц. Только десять городовых с надзирателем остались с поручением стеречь арестованный пароход.

За обедом разговор был оживленный. Все единодушно и строго осуждали поведение португальского правительства. Задерживать «Симью» до обыска еще куда не шло! Но после!..

Однако все приедается, и злоба тоже. Скоро Алиса смогла среди относительного успокоения рискнуть передать попутчикам приглашение хорошенькой Таржелы. Встречено оно было лучше, чем можно было бы рассчитывать со стороны раздраженных туристов. Вынужденные оставаться на пароходе весь день, они с удовольствием приняли перспективу ночной прогулки и оригинального зрелища.

Таким образом, около девяти часов почти в полном составе вошли они в зал, где Таржела праздновала союз с милым своим Жоакимо и где около сотни мужчин и женщин плясали под звуки веселой музыки.

Англичан встретили радостными кликами. Не они ли были истинными виновниками счастья молодых людей? Без их присутствия свадьба не была бы полной.

На минуту прерванные танцы возобновились. Кадрили следовали за польками, вальсы за мазурками. К одиннадцати часам поднялся общий крик:

– Ландун! Ландун!

По этому сигналу все образовали круг, и Таржела с Жоакимо сочли долгом удовлетворить своих друзей, исполнив национальный танец, к которому азорцы всех классов питают истинную страсть.

Ландун – родной брат испанского болеро. Те же топанья на месте, те же гибкие откидыванья тела, те же мятежные, вызывающие лица. Надо полагать, Таржела искусно исполнила этот характерный танец, потому что долгие рукоплескания приветствовали молодую чету, когда кастаньеты замолкли.

К полуночи торжество было в разгаре. Файальское вино привело танцующих в крайне веселое настроение. Пассажиры «Симью» собирались уходить.

Однако прежде Алиса, посоветовавшись с товарищами, решила привести в исполнение пришедшую ей в голову мысль. Так как случай впутал их в судьбу этих молодых людей, то почему бы в добром, сердечном порыве не закончить то, что они начали? Таржела, так невинно просившая их покровительства, получила его. Конечно, с таким бойким парнем, как Жоакимо, молодая чета имела все шансы преуспевать. Но во всяком случае денежная сумма, которую туристам нетрудно было собрать между собой, облегчила бы ее будущее. Это было бы приданым Таржелы, и Жоакимо, став ее счастливым супругом, в то же время сделал бы хорошее дельце. Выдать замуж Таржелу – хорошо; обеспечить ее – еще лучше.

Блокхед первый разорился на два фунта стерлингов, что составляет порядочную сумму для бакалейщика, а Сондерс, Томпсон и Тигг не сочли возможным дать меньше.

Рожер галантно передал милой пассажирке пять французских луидоров, или сто франков.

Хамильтон, который, несмотря на свой неприятный характер, в сущности, имел доброе сердце, сократил по этому случаю свой капитал на четыре фунта стерлингов.

Алиса горячо поблагодарила щедрого баронета, потом, продолжая благотворительный сбор, она почувствовала себя неловко, очутившись перед Робером.

Не сказав ни слова, ничуть не устыдившись скромности своего приношения, Робер с жестом, полным гордого изящества, передал хорошенькой собирательнице пожертвований португальский мильрейс (шесть франков), и Алиса вдруг почувствовала, что помимо своей воли покраснела до корней волос.

Рассерженная своей слабостью, причины которой не могла объяснить, Алиса поблагодарила Робера и, быстро отвернувшись, подошла к следующему пассажиру.

Это был не кто иной, как благородный дон Ижино. Если Хамильтон держался по-княжески, то дон Ижино – по-королевски. Кредитный билет в сорок фунтов стерлингов – таков был дар, который он вручил миссис Линдсей, Быть может, он проявил слишком много тщеславия, быть может, разворачивал этот билет так, чтобы все могли его видеть, с медлительностью, осуждаемой хорошим тоном, но это уж грешок южанина, и Алиса не остановилась на такой мелочи.

Наэлектризованные таким примером, другие пассажиры тоже щедро раскошелились. Никто не отказывал в приношении, более или менее крупном, сообразно своему состоянию.

По окончании сбора Алиса торжественно провозгласила итог в двести фунтов стерлингов. Это был превосходный результат. Чтобы получить его, чтобы так закруглить сумму, Алиса сама сделала крупный взнос. Но она не подражала тщеславной показушности дона Ижино, и никто даже не знал, сколько она дала.

Из того же чувства скромности и добровольного самоустранения она не захотела лично передать новобрачной неожиданное приданое, а поручила это молодой нелюдимой чете, совершавшей на «Симью» такое своеобразное путешествие. В этот вечер молодые случайно находились в общей компании, и поручение это им досталось по праву.

Англичанка и преподнесла португалке приданое, только что составленное для нее, сопровождая подарок горячим поцелуем. Однако она не захотела утаить имя доброй пассажирки, которой в действительности Таржела была обязана признательностью. Алисе пришлось принять пылкую благодарность новобрачных. Пять тысяч франков составляли для них состояние, и никогда они не могли забыть доброй феи, обеспечившей их будущность.

Другим пассажирам тоже досталась своя доля в этом порыве благодарности. Таржела, обливаясь слезами, переходила от одного к другому, а Жоакимо, потеряв голову, пожимал всем руки.

Надо было, однако, уходить.

С большим трудом уняли волнение новобрачных, и туристы направились к дверям зала среди восторженных кликов.

До самого выхода Таржела и Жоакимо провожали их, сторицей платя им за благодеяние восхищенным чувством. И когда они уже успели выйти, молодые еще долго оставались у порога, держась за руки, вперив глаза во мрак ночи, глядя, как исчезают эти случайные посетители, эти туристы, продолжающие свое путешествие, которое в силу доброго дела, посеянного в одном из уголков необъятного мира, не могло отныне считаться бесполезным.

Глава двенадцатая

Странное влияние морской болезни

Когда пассажиры, оставив Таржелу и ее счастливого мужа, вернулись на пароход, то нашли на нем пятерых полицейских, приставленных для наблюдения за пассажирами и ходивших по палубе, в то время как пятеро их товарищей в матросской каюте и офицер в предоставленной ему комнате предавались сладкому сну. А между тем, несмотря на такой бдительный надзор, «Симью», когда взошло солнце, свободно плыл по беспредельному морю в тридцати милях от острова Св. Михаила.

Чтобы бежать, на этот раз не нужно было бравировать португальскими пушками. Все свершилось само собой, под прикрытием густого тумана, который к двум часам утра окутал море непроницаемой завесой. Поручик и пятеро из его людей спали, запертые на ключ, другие пятеро были захвачены, и «Симью» спокойно ушел, точно приказа губернатора и не существовало.

Через час выпущенный офицер увидел, что вынужден подчиниться закону победителей и пойти на постыдную капитуляцию. Люди его были обезоружены, и «Симью» увозил их с целью высадить на Мадейре.

Удрученный внезапной неудачей, несчастный поручик прохаживался с озабоченным видом, думая лишь о том, насколько это приключение повредит его карьере.

Капитан Пип тоже не искал отдыха, вполне, однако, заслуженного. Помимо опасности, грозившей со стороны группы рифов под названием Муравьи, сама погода требовала его присутствия. Хотя шторма, собственно говоря, не предвиделось, море все же было необыкновенно бурным. «Симью» шел против течения едва продвигаясь, с тяжелой килевой качкой.

Если капитан брал на себя, таким образом, все заботы, то, по-видимому, для того, чтобы другие пользовались покоем. Таково было по крайней мере мнение Томпсона, который со спокойной совестью крепко спал со времени отъезда. Но вдруг от прикосновения чьей-то руки к его плечу он вздрогнул и проснулся.

– Что такое? Который час? – спросил он, протирая себе глаза.

Тогда он увидел черное лицо второго метрдотеля, Сандвича.

– Лакей из пассажирского помещения послал меня предупредить вас, что страшные стоны слышатся из каюты, занимаемой португальским бароном и его братьями. Он боится, что они сильно больны, и не знает что делать.

Томпсон подумал, что дело, должно быть, серьезное, если решили его разбудить.

– Хорошо. Я иду туда, – ответил он с досадой.

Когда он попал в каюту португальцев, то не пожалел об этом. Дон Ижино и братья его, казалось, были действительно очень больны. Багровые, с закрытыми глазами, с лицами, покрытыми холодным потом, они лежали навзничь, наполняя каюту нестерпимыми, удручающими стонами. Страдания их, вероятно, были невыносимы.

– Какой ужасный концерт! – пробормотал Томпсон.

При первом взгляде он, однако, успокоился, узнав признаки морской болезни, вызванной зыбью. Хотя и более сильное, чем обыкновенно, страдание это еще не становилось более опасным.

Тем не менее человечность требовала прийти на помощь беднягам, и Томпсон, к чести его будь сказано, не изменил этому долгу. Целый час он ухаживал за ними, и не по его вине старания эти оставались бесплодными.

В самом деле, казалось, состояние троих братьев ухудшалось. Кроме того, Томпсон с беспокойством заметил симптомы, которых обыкновенно не бывает при морской болезни. Время от времени лица больных от багрового цвета переходили к красному. Тогда они как будто делали сверхчеловеческие усилия, но вскоре падали в изнеможении, со свистящим дыханием, похолодевшей кожей, мертвенно-бледным лицом.

В семь часов утра Томпсон счел их положение настолько критическим, что велел разбудить Робера, испытывая потребность посоветоваться с ним.

К несчастью, Робер не мог подать своему начальнику никакого совета, и оба они вынуждены были признать себя бессильными помочь больным, к которым начинало более подходить определение «умирающие».

– Надо, однако, испробовать что-нибудь, – сказал Робер, когда уже было часов восемь. – Если бы попытаться вызвать у них рвоту, останавливающуюся на полпути…

– Как же? – спросил Томпсон. – Знаете вы какое-нибудь средство?

– Горячей водой, – предложил Робер.

– Попробуем! – воскликнул Томпсон, уже терявший голову.

Сильное средство, указанное Робером, тотчас же оказало действие. После второго же стакана горячей воды ухаживавшие за больными убедились в действенности своего лечения.

Но что же увидели Робер и Томпсон? Сомнение легко было выяснить. В воде не имеется недостатка. Чашки опять были тщательно вымыты, и тогда… тогда ослепительное зрелище представилось им!

Изумруды, рубины, бриллианты – более пятидесяти драгоценных камней бросали лучи свои из глубины загрязненных чашек!

Растерявшись, Томпсон и Робер безмолвно переглядывались. В одно мгновение для них все стало ясно. Вот они, воры-святотатцы, унесшие распятие на острове Терсер, – главные по крайней мере, и азорская полиция не ошибалась, обвиняя «Симью» в том, что он служил им убежищем! Какой иной тайник, чем желудок, могли найти виновные, когда им грозил обыск на острове Св. Михаила?

Робер первым овладел собой.

– Тайна эта слишком велика, чтобы нам можно было одним обладать ею, – сказал он. – Поэтому я просил бы вас пригласить одного из ваших пассажиров, хотя бы преподобного Кулея.

Томпсон согласился и послал слугу за почтенным священником.

Когда последний вошел в каюту, где тяжело дышали братья де Вейга, положение было то же самое. Не могло ли, однако, случиться, что воры еще хранили в глубине своих желудков несколько похищенных драгоценных камней! Чтобы убедиться в этом, оставалось только продолжать лечение, уже оказавшееся столь успешным.

Вскоре более трехсот драгоценных камней, большей частью превосходных бриллиантов, были извлечены из утроб португальцев этим оригинальным способом.

Трое больных, избавленных от своей тайны, по-видимому, почувствовали значительное облегчение. Если они еще страдали, то теперь лишь от обыкновенной морской болезни. Тогда об этом странном происшествии составлен был протокол, врученный на хранение пастору Кулею; потом камни, последовательно сосчитанные тремя понятыми, были переданы Томпсону, который, заперев их на ключ, отправился за поручиком, всего несколько часов тому назад вынужденным совершить позорную капитуляцию.

Но когда администратор выходил из каюты, перед ним выросла тень, и тень эта была – неизбежный Сондерс в сопровождении сэра Хамильтона; оба держались с достоинством, спокойно и сурово, как и подобает недовольным пассажирам.

– Одно слово, сударь, – сказал Сондерс, останавливая Томпсона. – Нам хотелось бы знать: до каких пор рассчитываете вы продолжать свои шутки?

– Какие шутки? – нетерпеливо пробормотал Томпсон. – Что еще тут?

– Какой тон вы принимаете! – воскликнул Хами-льтон высокомерно. – Да, мы желаем, наконец, знать, долго ли вы будете еще так дерзко нарушать все обещания программы, которой мы имели глупость поверить?

Как, опять нападки на программу! Томпсон, занятый более важными вопросами, пожал плечами и бросился на палубу, нервно устранив Хамильтона.

Найдя поручика, Томпсон увел его в каюту, предупредив, что имеет сделать ему важное сообщение.

– Поручик, – сказал он, когда они уселись, – военное счастье только что было против вас.

– Действительно, сударь, – отвечал поручик, держась настороже.

– И мы везем вас теперь на Мадейру.

– По-видимому, так.

– Это для нас обоих неприятное приключение, смею сказать, и думаю, что если бы представился хороший способ уладить дело, к нашему общему удовольствию!..

– Трудно! – заметил поручик.

– Может быть, – продолжал Томпсон, – вам небезызвестно, что ваш губернатор предложил награду в один процент тому, кто поймает вора?

– Да, – подтвердил поручик, – но я не вижу…

– Подождите, подождите! Может быть, мы еще столкуемся. Потому что этот вор… вернее, эти воры…

– Эти воры?..

– Я поймал их, – спокойно проговорил Томпсон.

– Ну? – произнес поручик.

– Они в моих руках, – подтвердил Томпсон, – и по крайней мере добрая часть похищенных бриллиантов!

Поручик, бледный от волнения, не будучи в состоянии произнести ни слова, схватил Томпсона за руку. Последний продолжал развивать свое предложение.

– И поэтому, вы понимаете, поручик, обещанная премия принадлежит мне. Так вот, уладьте как-нибудь наше дело, сказав, например, что вы умышленно уехали с целью поймать воров, открытие которых придаст значение вашим словам, и я готов уступить вам пятую часть, четверть, если понадобится, от причитающейся мне награды.

– О, это не важно! – воскликнул офицер с равнодушием, не заключавшим ничего лестного для португальского правительства.

– Ну, согласны? – настаивал Томпсон.

– А если откажусь?

– Если вы откажетесь, – отвечал Томпсон, – тогда будет так, как будто я ничего не говорил. – Я преспокойно высажу вас на Мадейре и удержу воров, чтобы передать их в руки английского консула, который сумеет обеспечить за мной честь открытия и выгоду от нее.

В голове поручика происходила быстрая работа. Отвергнуть предложение Томпсона – значит, возвратиться на остров Св. Михаила как человек, давший взять себя врасплох, точно ребенок. Принять их – значит, напротив, вернуть военные почести, ибо успех все оправдывает. Даже если пренебречь шансами когда-либо получить что-нибудь от обещанной награды, это приключение все же будет ему еще выгодно, сослужит службу в глазах начальства, потому что он сможет в таком случае приписать себе всю заслугу поимки воров.

– Принимаю, – сказал он решительным тоном.

– Очень хорошо, – одобрил Томпсон. – Тогда, если вам угодно, мы сейчас уладим дело.

Соглашение, основания которого только что были набросаны, было составлено и подписано обеими сторонами. Томпсон немедленно передал офицеру найденные драгоценные камни и попросил выдать в том расписку. Теперь он мог вздохнуть, довольный тем, что привел к благополучному концу это важное дело.

Пока Томпсон так удачно вел переговоры, страшный гнев накоплялся в сердце Хамильтона.

Выйдя из оцепенения, в которое его повергла дерзость администратора, баронет, весь кипя гневом, пустился в погоню за ним. Но не мог его настигнуть. Тогда он обратился к капитану Пипу, который, сойдя с мостика, спокойно прогуливался, куря свою утреннюю сигару.

– Капитан, – произнес он сдержанным голосом, – могу ли я знать, кому заявлять мне на пароходе свои претензии?

– Артемону, может быть! – заявил тот с мечтательным видом.

– Капитан! – вскрикнул баронет, побагровев от ярости.

– Сэр? – возразил капитан спокойно.

– Капитан, я нахожу, что здесь уже достаточно издевались надо мной. Так как вы отвечаете за ход парохода, то не удостоите ли сообщить мне, почему это еще видны последние утесы Муравьев? Почему в десять часов утра мы едва находимся против острова Святой Марии? Почему после восьмичасового плавания остров Святого Михаила еще в виду?

– Святого Михаила? – повторил капитан недоверчиво.

– Да, Святого Михаила, – строго подтвердил баронет, показывая черную точку, которая перерезала линию горизонта между Муравьями и Святой Марией.

Капитан взял в руки подзорную трубу.

– Если это Святой Михаил, – сказал он насмешливо, – то это остров на парах! Он дымится!

И капитан поднялся на свой мостик, между тем как взбешенный баронет строил страшные планы мести.

Как невежливо ни были приняты замечания Хамильтона, они тем не менее были справедливы. Капитану недолго пришлось ждать, чтобы самому в том убедиться. С рассветом след за кормой показал ему, что скорость «Симью» с двенадцати узлов внезапно упала до восьми.

Вызванный мистер Бишоп не высказался успокоительно. От самого отплытия он тщетно подбавлял жару. Невозможно было увеличить давление. Причиной, конечно, было дурное качество угля, взятого в Орте. До тех пор пользовались запасом английского, но после острова Св. Михаила поневоле понадобилось прибегнуть к недавно погруженному, и плохое действие его тотчас же дало себя почувствовать.

Мистер Бишоп ничего не прибавил, и капитан более ни о чем не спросил его. Раз нельзя превысить восьми узлов, то будут делать восемь узлов – вот и все, и придут на Мадейру с новым опозданием на двадцать четыре часа. Море обнаруживало склонность к спокойствию, барометр оставался на умеренной высоте, капитану нечего было беспокоиться, и он не беспокоился. Он только хранил от этой неудачи несколько дурное расположение духа, излишек которого должен был отозваться Хамильтону.

Эта буря, как ни была она невелика, однако избавила бравого капитана от накопившегося в нем гнева. Такой ровный характер не мог замедлить прийти в равновесие. Поэтому за завтраком он в самом лучшем расположении духа сидел против Томпсона за столом, который вследствие волнения значительно пустовал.

Однако капитан снова омрачился, когда, взойдя на мостик, увидел ту же точку, которую указал ему Хамильтон, упорно державшуюся в следе за кормой «Симью». Это упорство заставило его задуматься.

Уж не послан ли пароход в погоню за ними губернатором острова Св. Михаила? Правда, это мог также быть пакетбот, совершающий обыкновенные рейсы между Азорскими островами и Мадейрой. Время решит вопрос.

Эти заботы вахтенного мостика были неведомы спардеку, и, однако, он не отличался своим обычным оживлением. Крупная зыбь не только уменьшила число прогуливающихся, но еще как будто вчерашнее недовольство продолжало тяготеть над пассажирами, чувствовавшими себя хорошо. Они ходили взад и вперед в одиночку. Не соблазняясь комфортом приятно сгруппированных стульев, большинство держались врозь, уцепившись за сетки, чтобы сохранить равновесие.

Хамильтон, с уязвленным сердцем, подставлял под ветер свой лоб, красный от обиды. Ни за что на свете он не заговорил бы теперь ни с кем, и его злоба была направлена против всех. Уйдя в свое достоинство, он до устали воспроизводил утренние сцены, между тем как дочь его под надзором леди Хамильтон разговаривала с Тиггом, обретшим свободу вследствие недомогания девиц Блокхед.

Хамильтон следил за этой любезной беседой. Только он оставался одинок. Если бы хоть его друг дон Ижино был тут. Но дон Ижино лежал в своей каюте, сваленной морскою болезнью, и Хамильтон с горечью считал себя покинутым всеми.

Отразилась ли грусть баронета на его товарищах? Можно было бы поклясться в том при виде их мрачных лиц.

Долли занята была кое-какими починками, а Алиса Линдсей, на минуту оставшись одна, пошла присесть на край кормы, на месте, которое она особенно любила. Прислонившись к сектору гакаборта, она устремила на море блуждающий взгляд, полный беспричинной грусти, которой удручена была ее душа.

В десяти шагах от нее Джек, неподвижный, казалось, тоже отдался какой-то трудной и сложной работе. После продолжительного размышления Джек медленным шагом направился к невестке и сел рядом с ней. Поглощенная мечтами, она даже не заметила присутствия угрюмого и молчаливого субъекта.

– Алиса! – пробормотал Джек.

Миссис Линдсей вздрогнула и устремила на деверя глаза, еще подернутые тонкой дымкой дали, которую они только что созерцали.

– Алиса, – продолжал Джек, – я желал бы серьезно поговорить с вами. – Минута мне кажется удобной, так как весь спардек опустел. Желаете, Алиса, выслушать меня?

– Я слушаю вас, Джек, – добродушно ответила она, несколько удивленная торжественным обращением.

– Скоро, как вам известно, – продолжал он, – мне исполнится тридцать один год. Это, конечно, еще не старость, но мне нельзя терять времени, раз я решил изменить свою жизнь. Существование, которое я вел до сих пор, противно мне. Мне нужно другое, полезное и плодотворное. Словом, Алиса, я думаю о женитьбе.

– Очень хорошо, Джек, – одобрила Алиса, немного удивленная моментом, выбранным для такого признания. – Вам остается лишь найти себе жену, а это вам будет нетрудно.

– Это уже сделано, – прервал Джек Линдсей. – По крайней мере есть такая женщина, которую я избрал в глубине души. Уже давно я ее знаю, уважаю, люблю. Но любит ли меня она, Алиса, и могу ли я надеяться, что когда-нибудь полюбит?

У женщин удивительный инстинкт, предупреждающий их об опасности. При первых же словах Джека Алиса почувствовала, что ей угрожает. Отвернув голову, она ответила холодно и коротко:

– Надо было бы спросить ее об этом, голубчик.

Джек заметил перемену, жесткость в голосе невестки. Искра гнева блеснула в его глазах. Однако энергичным усилием он успел себя победить.

– Это я и делаю в данную минуту и с томлением жду ее решения. Алиса, – продолжал Джек после тщетного ожидания ответа, – не желали бы вы сохранить ту же фамилию за новым мужем?

Комкая носовой платок судорожно сжатыми пальцами, с глазами, полными слез, Алиса живо обернулась к деверю:

– Вот так внезапная страсть и неожиданный вопрос! – сказала она тоном – горькой насмешки.

– Внезапная страсть! – воскликнул Джек. – Можете ли вы так говорить, Алиса. Правда ли, что вы никогда не замечали, как я вас люблю?

– Не произносите больше этого слова, – резко прервала его Алиса. – Нет, никогда я не замечала того, о чем вы говорите. Ах, Боже мой, если бы я увидела что-нибудь подобное, была ли бы я настолько безрассудной, чтобы позволить вам сопровождать меня в путешествии?

– Вы жестоки ко мне, Алиса, – сказал Джек. – Чем заслужил я такой гнев? Если моя попытка до такой степени неожиданна для вас, заставьте меня ждать, подвергните меня испытанию, но не отнимайте у меня всякую надежду.

Миссис Линдсей посмотрела прямо в лицо своему деверю.

– Напротив, всякую надежду! – произнесла она твердо.

Джек склонил голову на руки со всеми явными признаками глубокого страдания. Алиса была тронута этим.

– Послушайте, Джек, – сказала она мягко, – тут какое-то недоразумение. Может быть, вы невольно ошибаетесь. Быть может, – закончила она, – наше положение отчасти причина этой ошибки.

– Что хотите вы этим сказать? – спросил Джек, поднимая голову.

– Я так недолго была женой вашего брата, – продолжала Алиса, с осторожностью выбирая слова, – что, пожалуй, вас задело, когда мне досталось все его состояние. Вы, пожалуй, сочли себя… обойденным… обобранным…

Джек Линдсей сделал жест протеста.

– Мы на слишком деликатной почве, – продолжала Алиса. – Я прилагаю все усилия, чтобы не произносить слова, которое могло бы огорчить вас. Но вам придется извинить меня, если я этого не смогу. С другой стороны, может быть, вы очутились в несколько стесненном положении… как знать? Или даже почти разорены? Естественно, в таком случае вы подумывали о браке, который загладил бы то, что, на ваш взгляд, есть несправедливость. Весь отдавшись этому проекту, вы приняли за любовь простую семейную привязанность.

– Продолжайте, – заметил Джек сухим тоном.

– Так вот, Джек, если это правда, то все может еще уладиться. Так как я имею счастье быть богатой, даже очень богатой, то не могу ли я братски прийти вам на помощь? Немогу ли я… покрыть ваш пассив… если он существует… затем помочь вам устроиться и, наконец, предоставить состояние, которое позволило бы вам найти женщину более расположенную к вам, чем ваша невестка.

– Словом, хотите бросить обглоданную кость, – проворчал Джек, потупив глаза.

– Что вы говорите?! – воскликнула Алиса. – Вероятно, я очень неудачно выразилась, если слышу такой ответ. Вы не можете себе представить, как мне больно…

Миссис Линдсей не могла докончить. Резко оттолкнув свое кресло, Джек встал.

– Пожалуйста, избавьте меня от жеманства, – произнес он вдруг твердым голосом. – Лишне обставлять ваш отказ такими прикрасами. Вы меня отталкиваете. Больше не будем об этом говорить. Мне самому остается решить что делать.

Оставив невестку, которая, очень взволнованная этой сценой и завершившей ее бурной выходкой, скрылась в свою каюту, Джек удалился, дрожа от гнева. Однако мало-помалу гнев этот улегся, и тогда он мог спокойно обдумать положение.

Следовало ли ему отказаться от состояния, которого он добивался? «Никогда», – решил он энергично. Оставалось найти способ присвоить его, раз Алиса отказывалась сделаться его женой.

К обеду она не вышла. Напрасно сестра стучалась к ней в дверь. Алиса упорно желала остаться одна. Только на следующий день она возобновила обычную пароходную жизнь. Но тогда, казалось, происшедшее между невесткой и деверем было забыто. Каждый из них, несомненно, в глубине души принял решение.

Днем 27 мая море значительно смягчилось, и число здоровых пассажиров сразу увеличилось. С наступлением вечера только братья де Вейга и семья Блокхед не украшали своим присутствием спардека.

Между тем как жизнь принимала, таким образом, свое мирное течение на «Симью», капитан, напротив, как будто предался все более мрачным мыслям. Рассеянный, озабоченный, он вот уже два дня прогуливался по мостику, грозно теребя свой нос. И глаза его все скашивались на точку, которую сэр Хамильтон принял за вершину острова Св. Михаила.

Утром 28 мая капитан держался по обыкновению и, взойдя на мостик, направил подзорную трубу на точку, сделавшуюся для него пунктом помешательства.

– Тысяча чертей, – проворчал он по адресу Артемона, опуская инструмент, – мы попали в дьявольскую историю!..

Уже давно всякое сомнение исчезло. «Симью» в действительности не направлялся прямо на Мадейру. Согласно программе надо было сперва обогнуть остров Порто-Санто, а путь к нему из Понта-Дельгады образует значительный угол с прямой линией, соединяющей Мадейру со столицей острова Св. Михаила. Между тем неизвестный пароход следовал по тому самому пути, который, собственно, не вел никуда, держась на неизменной дистанции около четырех миль. Он, значит, продолжал погоню, в этом не могло быть сомнения. Такое постоянство в расстоянии, разделявшем оба судна, отчасти успокоило капитана. По крайней мере португальский пароход не выигрывает в скорости. И что тут удивительного? Разве он не запасся углем также на Азорских островах? Но ведь переезд не будет вечно длиться. В конце концов прибудут же они на Мадейру, а Мадейра – еще Португалия.

Вот уже сорок восемь часов, как капитан рассматривал этот вопрос со всех сторон, не приходя ни к какому удовлетворительному решению. Будь он хозяином, он бы, скорее чем подчиниться новому лишению свободы, бросился куда глаза глядят и шел бы, пока не израсходовал весь свой уголь и все годные для топлива части оснастки. Тогда бы увидели, который из двух пароходов имеет более обширные угольные ямы! К несчастью, хозяином он был лишь наполовину и при условии вести «Симью» на проклятый рейд Фуншала, славного города Мадейры. Поэтому капитан не переставал беситься.

Ему нужно было принять известное решение, когда 28 мая, около десяти часов утра, на горизонте показалась вершина Порто-Санто. Бедный мистер Пип должен был сдаться и доложить об этом Томпсону – а уж лишне говорить, как тот повесит нос.

К радостному удивлению капитана, сообщение не было так плохо принято, как он того ожидал.

– Вы, значит, думаете, капитан, – сказал Томпсон, – что пароход португальский?

– Думаю, так.

– И что он гонится за нами?

– К сожалению, думаю.

– Что ж? В таком случае, капитан, я не вижу другого выхода, кроме одного.

– И это, сударь?

– Просто остановиться.

– Остановиться!

– Господи! Ну да, остановиться!

Капитан стоял изумленный, с повисшими руками, выпученными глазами.

– Пусть будет так! – произнес он наконец с усилием, уже не клянясь на этот раз памятью матери.

Геройски исполнил он полученное приказание. Винт перестал работать, «Симью» остановился, и расстояние, отделявшее его от преследовавшего парохода, постепенно уменьшилось. Это действительно было португальское военное судно, о чем говорил длинный вымпел, развевавшийся на грот-мачте. Через двадцать минут какая-нибудь миля отделяла его от «Симью».

Тогда Томпсон велел спустить лодку, надо полагать для полицейских. Пип не мог успокоиться. Вот и заложников выдают.

Удивление капитана не имело пределов, когда он увидел появление полицейских, особенно же когда рассмотрел, какие странные тюки они переносили.

Эти тюки были не кто иной, как благородный дон Ижино де Вейга и его два брата. Еще ошеломленные морской болезнью, своего рода живые трупы, они не пытались оказать никакого сопротивления. Капитан смотрел, как их перетаскивали через борт, бесчувственных и бессознательных.

– Вот тебе на! – бормотал бравый мистер Пип, не будучи в состоянии найти объяснение происходящему.

Как ни был он изумлен, но Хамильтон был удивлен еще больше него. Возмущенный обращением с джентльменами, он, однако, благоразумно удержался от протестов. Временно по крайней мере он удовольствовался тем, что спросил кое-каких разъяснений у матроса, около которого случайно стоял.

Хамильтон попал неудачно. Старый, загорелый, закаленный, с душой, слишком широкой от долгого созерцания беспредельного моря, чтобы интересоваться человеческими мелочами, этот матрос ничего не знал и в своем великолепном равнодушии не желал ничего знать. На вопрос баронета он пожал плечами в знак неведения. Однако удостоил вынуть трубку изо рта.

– А это пассажиры, – пояснил он. – Скрывают, камней наелись. Кажись, это запрещено в Португалии.

Хамильтон должен был удовольствоваться этим ответом. Довольный своим объяснением, старый матрос опять потягивал трубку и, уносясь взором вслед за быстрыми волнами, уже думал совершенно о другом.

Правду Хамильтону довелось узнать позже, одновременно с другими пассажирами. Это было жестокое испытание для тщеславного баронета.

– Помните о нашем уговоре, – сказал Томпсон поручику, когда тот прощался.

– Будьте спокойны, – отвечал офицер. При этих словах лодка оттолкнулась. Затем, переправив свой груз на авизо, она пристала к «Симью», винт которого снова пришел в движение.

Капитан Пип по-прежнему не мог взять всего этого в толк. Томпсон же не совсем был спокоен. Не возобновит ли погоню авизо теперь, когда находится на расстоянии пушечного выстрела?

Надо полагать, что офицер честно сдержал свое обещание и что объяснения его найдены были удовлетворительными. Действительно, вскоре авизо описал большой полукруг вправо и исчез на горизонте, к северу, в то время как на юге стали обрисовываться берега Порто-Санто.

К полудню они шли вдоль этого гористого, особенно в северной своей части, острова, потом «Симью» взял курс на северо-северо-запад и направился прямо к Мадейре, отстоявшей еще в тридцати милях и начинавшей уже подниматься своей колоссальной массой над водой.

Через два часа опознали мыс Сан-Лоренсо, за ним высились Десертас, три островка которых пополняют архипелаг вместе с рифами Салважес. В эту минуту северный берег острова разворачивался перед глазами пассажиров по всей дикой мощи.

Создавая Мадейру, Господь, по-видимому, не пытался сделать ничего нового. Все те же высокие отвесные утесы, острые и дикие мысы, обрывистые горы, отделенные глубокими и мрачными долинами. В общем, модель Азорских островов, но увеличенная, удесятеренная.

Над каменистыми берегами тянется другое море – море зеленое, вместо волн ряды несметных гигантских деревьев. Устланные этим высокоствольным лесом как травой, горы громоздятся, все увеличиваясь, в середине подавляемые пиком Руиво, в тысячу восемьсот пятьдесят метров.

Мало-помалу сбоку выступил северный берег, наконец, мыс Сан-Лоренсо; восточную оконечность острова обогнули около трех часов. «Симью» приблизился к нему на расстояние меньше двух миль, и легко можно было заметить сигнальную мачту и маяк на краю.

Капитан тогда еще ближе подошел к земле, и весь южный берег развернулся перед глазами восторженных пассажиров.

То были сначала низкие скалы, образующие мыс Сан-Лоренсо, равно как косу, связывающую его с северной частью острова. Потом берег покрыли чудовищные уступы, поддерживающие центральные горы. За каждым из них прятались деревни, восхитительные на таком расстоянии: Мачико, Санта-Крус, Канисаль, которые Робер называл, когда проходили мимо них.

В четыре часа новый мыс, Кабо-Гаражан, поднимался перед пароходом. Нескольких оборотов винта достаточно было, чтобы обогнуть его, и несколько минут спустя «Симью» бросил якорь на рейде Фуншала, среди многочисленных судов, на мачтах которых развевались флаги всех наций.

Глава тринадцатая

Решение анаграммы

В девятистах километрах от ближайшего пункта Европы, в семистах от Марокко, в четырехстах от Канарского архипелага и в четырехстах от острова Св. Марии Азорской группы, Мадейра имеет в длину около семидесяти километров и находится почти в точке пересечения тридцать ъретьего градуса северной широты и девятнадцатого градуса западной долготы.

Невозможно и представить себе более грандиозного оазиса среди морской Сахары.

От горной цепи, которая, поднимая свой крайний хребет до тысячи девятисот метров, проходит у северного побережья острова, как бы образуя его гигантский позвоночник, отделяются боковые звенья этой линии вершин. К северу и к югу, отделенные глубокими долинами, полными самой разнообразной растительности, они постепенно спускаются в море, изрезывая его, как кружевом, своими обрывистыми мысами.

Круты, прихотливы берега этой царицы северной Атлантики. Точно какой-то гигантский пробойник вырезал их каменную массу. Несравненный плащ зелени, смягчая слишком острые углы, округляя слишком заостренные вершины, падает каскадами до края утесов.

Ни в каком другом месте Земного шара растительность не отличается такой мощью и такой полнотой. На Мадейре наши кусты становятся деревьями, наши же деревья достигают колоссальных размеров. Там еще больше, чем на Азорских островах, уживаются рядом растения, свойственные самым различным климатам, произрастают цветы и фрукты всех пяти частей света. Тропинки обрамлены розами, и достаточно нагнуться, чтобы набрать земляники среди травы.

Что должен был представлять этот райский остров в момент его открытия, когда деревья, ныне относительно молодые, насчитывали много веков и покрывали горы своей гигантской зеленью? В ту пору остров был обширным лесом, не оставлявшим и пяди земли для земледелия, и первый губернатор вынужден был поджечь эти непроницаемые чащи. Летопись передает, что пожар длился шесть лет подряд, и говорят, что плодородие почвы происходит от этого, может быть необходимого в свое время, вандализма.

Больше всего Мадейра обязана этой пышной растительностью своему благодатному климату. Не многие края могут сравниться с ней в этом отношении. Менее высокая летом, чем на Азорских островах, менее низкая зимой, температура этих двух сезонов едва ли разнится на десять градусов по Цельсию. Это – рай для больных.

Поэтому они, особенно англичане, во множестве спешат сюда в начале зимы искать здоровья под лазурным небом. Отсюда ежегодный доход в три миллиона франков, остающихся в руках местных жителей, между тем как могилы, вырытые для тех, которые уже не покинут этот остров, делают из него, согласно известному меткому выражению, «самое большое кладбище Лондона».

На южном берегу Мадейры, у самого моря, громоздится амфитеатром главный город – Фуншал. Около тысячи судов ежегодно заходят на его открытый рейд, который бесчисленные рыбачьи лодки днем бороздят своими парусами, а ночью – фонарями.

Только «Симью» бросил якорь, как был окружен множеством лодок, управляемых полунагими детишками, крики которых сливались в резкий диссонанс. На своем английско-португальском жаргоне они предлагали цветы, фрукты или просили у потешавшихся пассажиров бросить в воду монету, и эти удивительные пловцы доставали ее на глубине.

Когда санитарный надзор разрешил свободное сообщение с землей, туземные лодки пристали к судну, предлагая высадить пассажиров на берег.

Бесплодные предложения в этот день, так как было уже больше пяти часов, – слишком поздно, чтобы предпринять осмотр Фуншала.

Только два путешественника сочли нужным покинуть пароход. В этих нетерпеливых легко было узнать молодую чету. Каждый с сумкой в руке, они вместе направились к шлюпке, которой незаметно сделали знак. С притворно-смущенным видом и со скрытой радостью, сверкавшей в потупленных глазах, они прошли быстро и скромно среди своих товарищей, сочувственные взгляды которых долго провожали их.

Остальные остались на пароходе. Программа заключала пребывание в течение шести дней на Фуншале; времени было тем больше, что в ней не упоминалось ни об одной экскурсии.

«26, 27, 28, 29, 30 и 31 мая пребывание в Фунша-ле» – вот что значилось в программе. Было ли это упущение со стороны Томпсона? Или же он предполагал, что Мадейра не имеет никакого пункта, заслуживающего внимания? На этот счет программа не давала объяснений.

Хамильтон взялся добыть дополнительные сведения.

После последней стычки они с Томпсоном не разговаривали. В отношении двух своих брюзгливых пассажиров, Хамильтона и Сондерса, администратор отбросил всякие церемонии. Всегда торопящийся, занятый, крайне любезный со всяким из их товарищей, он лишь с этими двумя оставался вежлив и холоден. Баронет сделал над собой усилие и подошел к ненавистному Томпсону.

– Как это, милостивый государь, – спросил он заносчивым тоном, – вы не объявляете ни о какой экскурсии в течение шестидневной стоянки у Мадейры?

– Посмотрите в программу, – отвечал сухо Томпсон.

– Прекрасно, – сказал Хамильтон, кусая себе губы. Не желаете ли вы по крайней мере сказать нам, где вы намерены поместить нас?

– Посмотрите в программу, сударь, – повторил Томпсон невозмутимо.

– Да она ничего не говорит на этот счет, ваша программа. Никакого указания, ни одного названия гостиницы. Ничего.

– А этот пароход? – возразил Томпсон.

– Как! – вскрикнул Хамильтон утрированно. – Неужто вы помышляете держать нас в плену на «Симью»? Это называется у вас смотреть Мадейру?!

– Посмотрите в программу, сударь, – в третий раз сказал Томпсон, повернувшись спиной к своему раздражительному пассажиру.

Но несчастный администратор из Харибды попал в Сциллу – очутился лицом к лицу с новым врагом.

– В самом деле, – произнес скрипучий голос Сондерса, – надо заглянуть в программу. Но ваша программа просто надувательство, могу сослаться в том на всех этих господ!

И Сондерс размашистым жестом взял в свидетели всех пассажиров, кружок которых мало-помалу образовался вокруг обеих воинствующих сторон.

– Как, – продолжал Сондерс, – неужто нет ничего любопытного на этом острове, чтобы показать нам? После того как вы таскали нас, как стадо, по необитаемым и бездорожным краям, вы смеете удерживать на… на вашем… в вашей… Сондерс колебался.

– …вашей лохани, вашей проклятой лохани, – на шел он наконец выражение, – удерживаете нас теперь когда мы прибыли в несколько цивилизованный край.

Томпсон, уставившись взором в небо, опустив одну руку в глубину кармана и слегка перебирая связку ключей, флегматично ждал конца бури. Такое отношение еще больше раздражило Сондерса.

– Так нет же! – вскричал он. – Это вам не сойдет!

– Совершенно верно! – поддержал Хамильтон.

– Посмотрим, есть ли судьи в Лондоне!

– Действительно, – снова энергично заметил баронет.

– И для начала я съезжаю на берег! Отправляюсь в гостиницу. В первоклассную гостиницу, сударь. И устраиваюсь там на ваш счет!

С этими словами Сондерс спустился по лестнице в каюту. Вскоре он показался с чемоданом в руке, нанял лодку и покинул пароход шумно и величественно.

Большая часть пассажиров хоть и не предавалась таким бурным протестам, тем не менее одобряла их. Не было ни одного, который бы строго не осуждал легкомыслие агентства Томпсона, а многие не довольствовались даже осмотром главного города Мадейры.

Алиса и Долли решили немного осмотреть остров, и Рожер, естественно, должен был принимать участие в этом путешествии. Он взялся добыть у Робера предварительные необходимые сведения. Он желал, воспользовавшись случаем, выяснить недоумение насчет переводчика с «Симью», уже давно интриговавшее его.

– Пожалуйста, маленькую справку, – сказал он не без насмешливой улыбки, подойдя к Роберу после обеда.

– Весь к вашим услугам, – отвечал тот.

– Семейство Линдсей и я, – продолжал Рожер, – желали бы совершить экскурсию вглубь Мадейры. Не будете ли вы любезны указать нам наилучший маршрут?

– Я? – воскликнул Робер, и Рожер увидел при свете фонаря, как он покраснел. – Да я не могу вам сказать! Решительно ничего не знаю насчет этого острова!

Во второй уже раз Робер спохватился, что совершенно пренебрег своими обязанностями. Это огорчало и унижало его. Как слаба, однако, была его воля! Какие мысли отвлекали его от того, что должно было быть для него существенным?

Услышав это признание в полном неведении, Рожер сделал вид, что очень недоволен.

– Как! – сказал он. – Ведь вы – чичероне-переводчик на пароходе.

– Действительно, – отвечал Робер ледяным тоном.

– Как же это вы так не осведомлены насчет Мадейры?

Робер, предпочитая молчание унизительной защите, отвечал уклончивым жестом.

Рожер принял насмешливый вид.

– Уж не потому ли, – намекнул он, – что вы не имели досуга, чтобы заглянуть в свои книжки? Уже давно ваш иллюминатор не освещается по вечерам…

– Что хотите вы этим сказать? – спросил Робер, покраснев.

– То, что говорю, черт возьми!

Робер, немного сбитый с толку, не отвечал. Нечто дружественное звучало в голосе его собеседника под ироническими словами. Сначала Робер колебался в растерянности, но тотчас же сообразил. К великому изумлению его, Рожер, взяв его под руку с неожиданной фамильярностью, сказал ему в упор:

– Полно, любезный, признайтесь! Ведь вы такой же переводчик, как я папа римский.

– Признаюсь, не понимаю, – защищался Робер.

– Я понимаю, – возразил Рожер. – Этого достаточно. Очевидно, что вы теперь состоите переводчиком, почти так же, как я моряком… Непрофессионально!.. Во всяком случае, друг мой, если вы и переводчик, то, надо признаться, неважный!

– Однако, – протестовал Робер, наполовину улыбаясь.

– Конечно, – энергично утверждал Рожер. – Вы очень плохо отправляете свою должность. Не вы руководите, а вами руководят. И никогда от вас не услышишь ничего, кроме нескольких сухих слов, почерпнутых из какого-нибудь путеводителя. Это называется чичероне!..

– Но ведь… – повторял Робер.

Рожер снова оборвал его. С доброй улыбкой на тубах, с протянутой рукой, он остановился против него и сказал:

– Не упорствуйте в вашем инкогнито, уже обнаруживающемся. Не профессор вы и не чичероне, ведь это просто маскарад, признайтесь…

– Маскарад? – повторил Робер.

– Ну да! Вы напялили на себя шкуру переводчика-чичероне, как надевают прокатный фрак.

Робер вздрогнул. Что намерение офицера было доброе, он не мог в том сомневаться. Должен ли он был из упорной гордости отвергнуть при своем одиночестве дружбу, которая предлагалась ему с таким доверием?

– Это правда, – сказал он.

– Ей-Богу! – спокойно произнес Рожер, пожимая ему руку и увлекая его в дружескую прогулку. – Я уже давно отгадал. Хорошо воспитанного человека можно узнать и под слоем сажи кочегара. Но теперь, раз уж вы начали свои признания, то я надеюсь, что будете продолжать их. Что довело вас до того, что вы поступили на это место?

– Бедность, – отвечал Робер.

Рожер остановился и взял в свою руку руку соотечественника. Это сердечное отношение тронуло Робера, и он без труда открылся, когда тот заметил:

– Бедность!.. Послушайте, милейший, расскажите мне это. Рассказать свое горе – значит найти облегчение, и вы никогда не найдете более сочувственного слушателя. Ваши родители?..

– Умерли. Мать – когда мне было пятнадцать лет; отец – всего шесть месяцев тому назад. До тех пор я вел жизнь, которую ведут все богатые молодые люди, даже очень богатые, и только со смертью моего отца…

– Да, я понимаю, – сказал Рожер тоном глубокого сочувствия. – Ваш отец был один из тех светских людей, тех виверов…

– Я не виню его, – живо прервал Робер. – Всю свою жизнь он был добр ко мне. Рука его и сердце всегда были открыты для меня. Во всем остальном он волен был устроить свое существование по-своему. Как бы то ни было, через несколько дней я увидел себя без гроша в кармане. Из всего наследства через две недели после смерти моего отца мне не осталось почти ничего. Тогда надо было подумать, как зарабатывать себе на хлеб. К несчастью, непривычный к трудностям такой жизни, я, признаюсь, на минуту потерял под собой почву. Вместо того чтобы выдержать бурю, остаться в Париже и воспользоваться связями, я почувствовал глупый стыд от своего нового положения. Решив исчезнуть, я переменил фамилию и отправился в Лондон, где скоро истощились мои последние ресурсы. Случайно раздобыл я место учителя и уже начинал оправляться от потрясения и строить новые проекты вроде того, чтобы отправиться искать счастья в какой-нибудь французской колонии, когда снова очутился на мостовой. И я должен был ухватиться за первый подвернувшийся случай. Звался случай этот Томпсоном. Вот в немногих словах вся моя история.

– Невесела она, – заявил Рожер. – Вы, кажется, сказали, что переменили фамилию?

– Верно.

– А ваша настоящая фамилия? Надеюсь, это не будет нескромностью, раз мы дошли до такой откровенности?..

Робер улыбнулся с некоторой горечью.

– Господи, я уже столько вам рассказал. Прошу только хранить это в тайне и не делать из меня притчу во языцех на пароходе. Впрочем, как я уже признался вам, это из самолюбия, которое теперь считаю глупым, я позволил присвоить себе новое имя. Я не хотел, чтобы мое имя подвергалось насмешкам. Мне казалось, что я роняю его этим. Какие глупости! Словом, я стал придумывать новую фамилию и не нашел ничего лучшего, как сделать ребяческую анаграмму моей настоящей фамилии.

– Таким образом, под Морганом?..

– …под Морганом скрывается маркиз де Грамон.

У Рожера вырвалось восклицание.

– Ей-Богу, – вскрикнул он, – я был уверен, что знаком с вами! Если память у вас хорошая, то вы должны припомнить, что мы временами виделись еще детьми. Я имел честь бывать у вашей матери. Мы даже дальние родственники, думается мне.

– Все это верно, – признался Робер. – Я вспомнил об этом, лишь только услышал ваше имя.

– И вы упорствовали в своем инкогнито?! – воскликнул Рожер.

– К чему было открывать его? Но обстоятельства заставили меня ответить на ваши вопросы.

С минуту оба соотечественника прогуливались молча.

– А как же с вашей должностью переводчика? – спросил вдруг Рожер.

– Что же? – сказал Робер.

– Хотите вы оставить ее? Я, само собой разумеется, в полном вашем распоряжении.

– Как же я заплачу вам? Нет, нет, дорогой. Я тронут вашим предложением больше, чем в состоянии выразить, но не могу принять его. Если я довел себя до такого жалкого состояния, если я оставил друзей и родину, то именно с целью ничем не быть обязанным никому. И в этом я буду упорствовать.

– Впрочем, вы правы, – сказал Рожер с мечтательным видом.

Еще долго соотечественники прогуливались под руку, и понемногу Рожер, в свою очередь, пустился в признания.

Недаром молодые люди открывались так друг другу. Расставаясь, они видели, как упали разделявшие их преграды. На «Симью» по крайней мере находились теперь два друга.

Робер испытывал благодатное впечатление от этой непредвиденной перемены. Наступил конец нравственному одиночеству, в котором он пребывал уже больше шести месяцев. Переводчик для всех, он считал нравственной поддержкой сознание, что в глазах одного человека он все-таки вернул свое достоинство.

Отдаваясь этим приятным мыслям, он зажег свечу и погрузился в изучение Мадейры, и в особенности Фуншала. Незлобивые насмешки Рожера доказали ему необходимость этого. Он старался наверстать потерянное время и изучал свой путеводитель до поздней ночи. Таким образом, он приобрел широкие сведения и готов был ко всяким придиркам, когда пробил час отъезда.

Чтобы переправиться на берег, отстоящий в полумиле, не приходилось прибегать к пароходным лодкам.

Море, всегда бурное в Фуншале, делает высадку там довольно трудной. Содействие местных лодок и моряков, очень опытных, необходимо для безопасности пассажиров.

– Вы знаете, господин профессор, – сказал Томпсон Роберу, садясь с ним в лодку, – что на Мадейре все говорят по-английски, – здесь вы пользуетесь своего рода отпуском. Только в одиннадцать часов утра все сойдутся в «Английской гостинице» и в восемь часов вечера на пароходе все желающие воспользоваться табльдотом.

В несколько минут лодки приблизились к берегу. К несчастью, доступ к нему был загроможден. День был базарный, как сообщил один из моряков, и проход был загражден всякого рода барками, с которых слышался оглушительный концерт. Сваленные на них в кучу животные хрюкали, мычали, блеяли. Каждое по-своему шумно выражало свое страдание.

Их высаживали одно за другим. Несложная выгрузка, состоявшая просто в том, что их бросали в воду с громким криком и смехом. Пассажиры «Симью» высаживались, смущенные этим шумным стадом на глазах у публики, безразличной, бравшей предназначенных для рынка животных на галечном берегу, и внимательной, элегантной, в большинстве состоявшей из англичан, которые, прохаживались по набережной, ища какое-нибудь знакомое лицо среди вновь прибывших.

Впрочем, помимо смутной надежды встретить приятеля среди посетителей острова прогуливающиеся не могли не интересоваться маневрами высадки. В ней всегда имеется момент неуверенности, не лишенный известной прелести, хотя, пожалуй, не для действующих лиц.

Метрах в двадцати от песчаного берега моряки, перевозящие вас, останавливаются и ждут вала, который должен вынести их лодки на землю, среди кипящей пены, более страшной, чем опасной. Мадейрские лодочники выбирают психологический момент с замечательным искусством, и неудачная высадка очень редка.

Однако в этот день она должна была случиться. Остановившись немного поодаль от берега, одна из лодок не совсем вынесена была на него волной, которая, уйдя, оставила лодку на мели. Трое сидевших в ней поспешили тогда оставить ее, но, захваченные новой волной, были опрокинуты, залиты, лодка же перевернулась килем вверх. Эти три пассажира ни в чем не могли позавидовать телятам и баранам, продолжавшим издавать жалобные крики.

И кто же были эти три пассажира? Не более и не менее, как Эдуард Тигг, Абсиртус Блокхед и баронет Хамильтон. Среди сумятицы отъезда они оказались вместе, чтобы в компании познакомиться с Мадейрой таким оригинальным образом.

Невольные купальщики отнеслись к приключению по-разному.

Тигг флегматично. Лишь только волна выбросила его на сушу, он философски отряхнулся и спокойным шагом удалился подальше от нового покушения вероломной стихии. Слышал ли он только крик, изданный мисс Мэри и мисс Бесси Блокхед? Если слышал, то скромно рассудил, что вполне естественно кричать, когда видишь, что папенька катается в воде как булыжник.

Что же касается самого папеньки, то он ликовал. Вокруг него смеялись, но он еще больше смеялся. Быть так близко к опасности утонуть – он был на седьмом небе от этого. Неловким матросам, бывшим причиной беды, пришлось увести его, без чего в своем восхищении он получил бы второй душ в том самом месте, где ему достался первый. Счастливый характер был у почтенного бакалейщика!

Если Тигг оставался спокоен, а Блокхед радовался, то Хамильтон был взбешен. Поднявшись, он направился к Томпсону, целому и невредимому среди общего смеха, который это неуместное купание вызвало на обеих террасах пляжа. Не говоря ни слова, он показал ему на свою мокрую одежду, считая его виновником всех напастей.

Томпсон понял, что ему надлежит сделать в этом случае, и предложил свои услуги несчастному пассажиру, предоставив ему шлюпку, чтобы отвезти его на пароход, где он мог бы переменить платье. Но тот наотрез отказался.

– Опять садиться в одну из этих гнусных лодок, нет, сударь!

Ярость Хамильтона возрастала вследствие присутствия Сондерса. С насмешливым взглядом тот следил за бурной высадкой. «Так, мол, тебе и нужно! Я вот сух», – казалось, иронически говорил он баронету!

– В таком случае, сударь, – возразил Томпсон, – разве что один из ваших товарищей…

– Прекрасно! Прекрасно! – прервал Блокхед. – Я привезу сэру Джорджу Хамильтону все, что он пожелает. Я даже не прочь…

Не прочь чего был бы честный бакалейщик? Вероятно, еще раз выкупаться!

Этого удовольствия ему не досталось. Вторая переправа прошла без инцидента, и одежда баронета прибыла по назначению сухой.

Большинство пассажиров уже разошлись. Рожер тотчас же завладел Робером.

– Свободны вы? – спросил он его.

– Совершенно, – ответил тот. – Господин Томпсон только что сообщил мне эту приятную новость.

– В таком случае не хотите ли повести меня куда-нибудь?

– С большим удовольствием, конечно, – заявил новый друг офицера.

Но, сделав несколько шагов, последний остановился и иронически заметил:

– Ах, впрочем, как бы нам не заблудиться!

– Будьте спокойны, – весело ответил Робер, только что просматривавший план Фуншала.

Однако он не меньше пяти раз ошибался в течение получаса, к великой потехе Рожера.

Высадившись почти против башни, поддерживающей сигнальную мачту, оба путешественника тотчас же углубились в узкие и извилистые улицы Фуншала. Но не сделали они и ста метров, как замедлили шаг. Скоро они даже совсем остановились с мучительной гримасой по адресу отчаянной мостовой, калечившей им ноги. Ни в каком месте Земного шара нет более бесчеловечной мостовой. Состоя из обломков базальта с острыми краями, она справляется с самой упорной обувью. О тротуаре, конечно, нечего было и думать. Тротуар – неизвестная на Мадейре роскошь.

Табльдот в «Английской гостинице» собрал к одиннадцати часам всех пассажиров «Симью», кроме молодоженов, по-прежнему невидимых, и Джонсона, возобновившего причуды, которыми, он отличался уже на Азорских островах.

Какая разница между этим завтраком и файальским! Туристы живо оценили разницу и считали, что агентство в первый раз сдержало свои обещания. Они почти что воображали себя в Англии, не будь варенья из картофеля, изготовленного сестрами монастыря Сан-та-Клара и поданного к десерту. Это экзотическое лакомство, довольно приторное, не имело никакого успеха у гостей.

После завтрака Рожер снова забрал своего соотечественника и заявил ему, что безусловно рассчитывает на него, что желал бы вместе с семьей Линдсей посмотреть Фуншал.

– Однако, – прибавил он, отводя его в сторону, – мы не можем предлагать дамам сколько-нибудь продолжительную прогулку по адской мостовой, прелести которой мы испытали сегодня утром. Нет ли какого-нибудь экипажа в этой местности?

– Никакого экипажа, по крайней мере колесного, – отвечал Робер, но здесь существуют гамаки, которые носятся специальными носильщиками.

– Гамаки! Прекрасно! Прогулка в гамаках будет восхитительна. Но где найти эти блаженные гамаки, о, сведущий чичероне!

– На площади Шафарис, – отвечал Робер, – улыбаясь, – и я поведу вас прямо туда.

– Даже названия улиц знаете теперь?! – воскликнул Рожер удивленно.

Попросив Алису и Долли подождать их, Рожер последовал за соотечественником. Но когда они очутились на улице, знания изменили последнему. Скоро он был доведен до унижения спрашивать у прохожих дорогу.

– Так и я мог бы! – безжалостно заявил Рожер. – Разве нет плана в вашем путеводителе?

На площади Шафарис, довольно обширной и в середине украшенной фонтаном, кишела многочисленная толпа крестьян, пришедших на рынок. Французы легко нашли станцию гамаков и наняли два.

Когда Алиса и Долли устроились в них, маленькая компания пустилась в дорогу.

Сначала направились к дворцу Сан-Лоренсо, прошли вдоль неправильной линии его фортификаций с круглыми, окрашенными в желтый цвет башнями, за которыми обретал губернатор Мадейры. Потом, возвращаясь к востоку, они прошли через публичный сад, очень красивый и хорошо содержащийся, разбитый около фуншальского театра.

Только у собора дамы оставили свои гамаки. Это здание XV века потеряло весь свой характер от последующих побелок, которые постоянно возобновляла местная администрация в заботах о сохранении памятника.

Что касается других церквей, то Робер утверждал, что они не заслуживают особенного внимания; поэтому решили воздержаться от посещения их и направились к францисканскому монастырю, в котором, по словам переводчика, находилась одна достопримечательность.

Чтобы добраться до этого монастыря, туристы должны были пройти почти через весь город. Обрамленные белыми домами с зелеными решетчатыми ставнями и железными балконами, улицы, одинаково извилистые, следовали одна за другой, лишенные тротуаров и вымощенные теми же неумолимыми булыжниками. В нижних этажах заманчиво открывались магазины, но при виде их бедных витрин сомнительно было, чтобы даже наименее разборчивый покупатель вышел оттуда удовлетворенным. Некоторые из этих магазинов предлагали любителям сувениры Мадейры. Это были вышивки, изделия из листвы американского алоэ, циновки, маленькие вещицы наборной работы. В лавках ювелиров громоздились кучи браслетов в форме эклиптики с выгравированными на ней знаками Зодиака.

Время от времени надо было посторониться, чтобы пропустить какого-нибудь проезжего, направлявшегося в противоположную сторону. Он обыкновенно был в гамачке, иногда верхом на лошади, и в этом случае за ней следовал неутомимый арьеро, в обязанности которого входило отгонять москитов.

Арьеро – специальный тип жителей Мадейры. Никогда он не отстает. Он бежит, когда лошадь идет рысью, скачет – когда она идет галопом, и никогда не жалуется, каковы бы ни были скорость и продолжительность езды.

Иногда же катающийся чванно восседает под непромокаемым навесом карро – экипажа на полозьях, скользящего по гладким камням. Влекомое быками с колокольчиками на шее, карро двигается с осторожной медлительностью, управляемое мужчиной и предшествуемое мальчиком, который исполняет обязанности форейтора.

– Два больших выряженных быка медленным шагом… – начал Рожер, подгоняя известные стихи Буало.

– …катают в Фуншале лентяя-англичанина, – закончил Робер, довершив искажение.

Мало-помалу, однако, характер города менялся. Магазины встречались реже, улицы становились более узкими и кривыми, мостовые – еще более непримиримыми. В то же время подъем усиливался. Начинались бедные кварталы, где дома, прислонившись к скале, показывали через открытые окна свою жалкую обстановку. Эти мрачные и убогие жилища объясняли, почему население острова косят болезни, которые и не должны бы быть известны в этом благодатном климате: золотуха, проказа, не говоря уж о чахотке, занесенной сюда приезжающими лечиться англичанами.

Носильщики гамаков не смущались крутизной спуска. Они продолжали идти ровным шагом, по пути обмениваясь приветствиями.

В этих крутых местах уже не попадались карро; их заменяли своего рода сани, удивительно приспособленные к этим горным склонам, – так называемые карино. Каждую минуту они проносились, скользя со всей скоростью и управляемые двумя сильными мужчинами с помощью веревок, укрепленных впереди.

Дамы сошли наземь перед францисканским монастырем, почти в конце подъема. Возвещенная достопримечательность состояла из обширного помещения, служившего часовней и по стенам инкрустированного тремя тысячами человеческих черепов. Впрочем, ни чичероне, ни погонщики не могли объяснить путешественникам происхождения этого причудливого сооружения.

После того как вдоволь насмотрелись на «достопримечательность», стали спускаться по склону, и оба пешехода скоро отстали, не будучи в состоянии следовать рядом по мостовой, для которой они не жалели самых крепких эпитетов.

– Какой ужасный способ мостить улицы! – вскрикнул Рожер, остановившись. – Имеете ли вы что-нибудь против того, чтобы передохнуть с минуту или по крайней мере умерить шаг?

– Я собирался предложить вам это, – отвечал Робер.

– Прекрасно. И я воспользуюсь нашим одиночеством, чтобы попросить вас кое о чем.

Рожер напомнил тогда приятелю, что г-жа Линдсей и он намерены предпринять на другой день экскурсию вглубь острова. Во время этой экскурсии переводчик необходим, и Рожер рассчитывает, мол, на своего нового друга.

– То, что вы хотите, очень трудно, – возразил Робер.

– Почему? – спросил Рожер.

– Да потому, что я принадлежу всем туристам, а не нескольким из них.

– Мы не будем составлять отдельной партии, – ответил Рожер. – Кто захочет, тот и пойдет с нами. Что же касается остальных, то им не нужен переводчик в Фуншале, где все говорят по-английски; притом же этот город можно осмотреть в два часа вместе с часовней с черепами. Впрочем, все зависит от Томпсона, с которым я поговорю сегодня вечером.

У подножия склона французы догнали своих дам, остановленных довольно многочисленным сборищем. Внимание, казалось, привлекал один дом, откуда доносились крики и возгласы.

Вскоре кортеж выстроился и прошел перед туристами под звуки игривой музыки и веселых песен.

Рожер издал крик удивления.

– Но… но… Господи прости! Да ведь это похороны!..

В самом деле, вслед за первыми рядами процессии четыре человека несли на плечах какие-то носилки, на которых покоилось вечным сном маленькое тело девочки.

Со своего места туристы ясно видели все подробности: лицо, окруженное белыми цветами, сомкнутые глаза, сложенные руки трупа, который несли таким образом в могилу, среди всеобщего веселья.

Нельзя было и думать, что это какая-нибудь другая церемония, невозможно было усомниться, что девочка была мертва. Нельзя было ошибиться, смотря на этот пожелтевший лоб, на заострившийся нос, на выступавшие из-под платья окоченелые ноги, на полную неподвижность маленького существа.

– Что за загадка такая? – пробормотал Рожер, между тем как толпа медленно текла.

– Тут нет ничего загадочного, – ответил Робер. – Здесь, в этом набожном и католическом крае, верят, что дети, будучи свободны от всякого греха, после смерти занимают место рядом с ангелами небесными. Зачем же тогда оплакивать их? Не должно ли, Напротив, тем более радоваться их смерти, чем более любили их при жизни? Отсюда веселые песни, которые вы только что слышали. После церемонии друзья семьи явятся толпой поздравлять с покойницей родителей, которые еще с трудом подавляют в душе свое человеческое, неодолимое горе.

– Какой странный обычай! – сказала Долли.

– Да, – пробормотала Алиса, – странный. Но красивый, нежный, утешительный также.

Только прибыли в гостиницу, где туристы собрались, чтобы в полном составе вернуться на «Симью», как Рожер сообщил свою просьбу Томпсону. Тот был очень рад избавиться от нескольких ртов! Он не только встретил просьбу без возражения, но еще и горячо пропагандировал эту внепрограммную экскурсию.

Не много приверженцев собрал он. Охота нести еще дополнительные расходы на путешествие, и без того дорого стоившее!

Однако нашелся один, заявивший, что присоединяется к экскурсантам. Он даже поздравил Рожера с удачной идеей.

– Право, милостивый государь, – сказал он голосом стентора, – вам бы следовало в общих интересах организовать все это путешествие!

Кто мог быть этот бесцеремонный пассажир, если не неисправимый Сондерс?

Заразившись примером, баронет тоже примкнул, а равно и Блокхед, заявивший, что он в восторге, даже не объясняя причины своего восторга.

Больше ни один пассажир не примкнул к ним.

– Нас, значит, будет восемь, – заключил Джек самым простым тоном.

Алиса насупилась и посмотрела на деверя со строгим удивлением. При их теперешних отношениях не должен ли он был проявлять большую сдержанность? Но Джек отвернулся и не видел того, чего не желал видеть.

Миссис Линдсей была принуждена не обнаруживать своего неудовольствия, и настроение ее, обыкновенно светлое, омрачилось. Когда пассажиры «Симью», кроме тех, которые должны были участвовать в завтрашней экскурсии, вернулись на пароход, она не могла не упрекнуть Рожера в том, что он разгласил их проект. Офицер извинялся как мог. Он-де думал, что переводчик будет полезен внутри острова. Кроме того, прибавил он серьезно, Морган благодаря знанию края может служить им и путеводителем.

– Может быть, вы и правы, – отвечала Алиса, не сдаваясь, – все-таки я немного сержусь, должна вам это сказать, за то, что вы привлекали его к нашей компании.

– А почему? – спросил Рожер, искренне удивленный.

– Потому что, – возразила Алиса, – подобная экскурсия поневоле придаст нашим отношениям известный дружественный характер. Это несколько щекотливо для двух женщин, когда дело идет о личности вроде господина Моргана. Согласна с вами, что с внешней стороны он очень привлекателен. Но ведь это человек, исполняющий низшую должность, неизвестно, откуда он, никто между нами не может за него поручиться.

Рожер с удивлением слушал это изложение принципов, столь необычное в устах гражданки свободной Америки. До сих пор миссис Линдсей обнаруживала меньшую щепетильность. Не без какого-то тайного удовольствия замечал он особенное внимание, которое женщина, стоявшая так высоко над случайным переводчиком, уделяла этому скромному служащему агентства Томпсона. Еще бы! Она говорила о «дружественных отношениях» с ним. Она беспокоилась по поводу того, откуда он, жалела, что никто не может за него поручиться.

– Виноват! – прервал он. – Есть поручитель.

– Кто же?

– Я формально ручаюсь вам за него, – серьезно проговорил Рожер, поспешивший проститься, любезно поклонившись.

Любопытство – господствующая страсть женщины, и последние слова Рожера возбудили любопытство миссис Линдсей. Поднявшись в свою комнату, она не могла уснуть. Заданная ей загадка раздражала ее; с другой стороны, ее сердило ложное положение в отношении своего деверя. Почему она не покидала пароход? Почему не прерывала она путешествия, которого никогда не должна была бы предпринимать? Это решение было бы единственно логичным. Оно выяснило бы положение. Алиса принуждена была признать это. И, однако, в глубине ее души неодолимая неприязнь глухо поднималась против этого решения.

Она открыла окно, и теплый ветерок восхитительно пахнул ей в лицо.

Было новолуние. Небо и море были черные, усеянные огоньками, звездами – вверху, фонарями стоявших на якоре судов – внизу.

Долго еще, волнуемая смутными мыслями, Алиса мечтала перед заполненной таинственным мраком ширью, а с берега к ней поднималась вечная жалоба валунов.

Глава четырнадцатая

Курраль-Дас-Фрейаш

(Парк Монахинь)

На следующее утро восемь гамаков находились напротив «Английской гостиницы». В шесть часов караван, сократившийся до такого небольшого числа участников, пустился в дорогу, пользуясь восхитительной утренней свежестью.

Под веселые шаги шестнадцати носильщиков, сопровождаемых другими шестнадцатью для перемены, группа продвигалась по Новой дороге, хорошо содержащейся, в продолжение полутора часов следуя вдоль моря. Около восьми часов сделали короткий привал в Камора-де-Лабош, потом решительно взяли в гору по тропе, благодаря своей сильной крутизне получившей название Мата-Ботэш, то есть Убивающая Волов.

Эту тропу, где волы гибнут, люди брали приступом. Стоило видеть носильщиков гамаков. В продолжение двух часов, меняясь каждые пятнадцать минут, они взбирались по тяжелому подъему ровным шагом, не издавая ни единой жалобы. Только около десяти часов они запыхались. Дорога пересекала маленький поток, в эту пору высохший, и мостовая уступала место земле в пару.

Еще час ходьбы; затем, миновав лес старых каштанов, пустынную степь, где от прежнего леса остается несколько елей, и, наконец, ланду, поросшую пахучим вереском, носильщики остановились у грубой ограды, за которой виднелись красные стены кинты Кампанарио.

Некогда изящное здание, эта дача была теперь жалкой развалиной. Чем искать в ней убежища для завтрака, туристы предпочли устроиться на открытом воздухе, в месте, которое носильщики очистили от колючек и камней, равно как от всякого рода отбросов, накопившихся там вследствие неопрятности мадейрцев. Вынули из сумок провизию, постелили наземь белую скатерть. В общем, «стол» имел привлекательный вид.

Пока его накрывали под надзором Робера, туристы, бросив мимоходом взгляд на прекрасную панораму, пошли любоваться двумя каштановыми деревьями, поднимающимися около кинты, из которых большее – настоящая достопримечательность острова – имеет одиннадцать с лишком метров в окружности.

Но скоро аппетит, обостренный крутым подъемом, привел путешественников к импровизированному столу. Неприятный сюрприз: вокруг него собрались козы и оборванные детишки. Угрозами и подачками кое-как удалили эту орду. Самый невзыскательный желудок не переварил бы ее присутствия.

Путешественники одолели только половину завтрака, когда внимание их было привлечено странной личностью, показавшейся в дверях полуразрушенной дачи. Грязный, одетый в жалкие отрепья, с лицом кирпичного цвета, обрамленным всклоченной бородой и растрепанной шевелюрой, которая в чистом виде, вероятно, была белой, человек этот, опираясь на косяк, смотрел на голодных пришельцев. Наконец он решился и небрежным шагом приблизился к ним.

– Милости просим ко мне, – сказал он, приподнимая остатки широкой шляпы, у которой торчали лишь одни поля.

– К вам? – спросил Робер, вставая и отвечая на поклон учтивого хозяина.

– Да, ко мне, на дачу Кампанарио.

– В таком случае, сеньор, извините туристов-иностранцев за бесцеремонность, с которой они вторглись в ваше владение.

– Лишние извинения, – протестовал мадейрец на сносном английском языке. – Очень рад предложить вам гостеприимство.

Робер и его товарищи смотрели на старика с любопытством. Взгляды их перебегали с его жалкой личности на развалины, служившие жилищем этому странному домовладельцу. Последний, казалось, наслаждался удивлением своих гостей.

– Позвольте мне, – сказал он, – самому представиться дамам, так как тут нет никого, чтобы оказать мне эту услугу. Надеюсь, они извинят эту некорректность дону Мануэлю де Гойашу, их покорному слуге.

В самом деле, и под своими лохмотьями благородный бедняк не терял величественного вида. Он произнес свою тираду полувысокомерным-полуфамильярным тоном, в общем – превосходно. Однако вежливость не помешала его глазам жадно забегать. Гипнотизированные соблазнительной сервировкой, они переносились к паштетам и окорокам, мимоходом лаская соблазнительные фляжки, и очень красноречиво выражали жалобу голодного желудка.

Алисе стало жалко несчастного хозяина. Она пригласила сеньора дона Мануэля де Гойагпа принять участие в завтраке.

– Благодарю, сеньора, с удовольствием принимаю, – ответил он, не заставляя себя больше просить. – И не думайте, пожалуйста, что вы завтракаете в дурном обществе. Под немного потертым внешним видом кроется моргадо (сеньор), как нас здесь называют, и вы видите перед собой одного из самых богатых землевладельцев Мадейры.

Перед нерешительным взглядом туристов дон Мануэль рассмеялся.

– А! – воскликнул он. – Вы, несомненно, спрашиваете себя, каковы другие. Что ж! Их одежда имеет еще больше дыр, чем моя, а их дома – меньше камней, чем моя кинта, – вот и все. Ничего нет проще, как видите.

Глаза моргадо сверкали. Очевидно, предмет был близок сердцу его.

– Нет ничего нет проще благодаря глупым законам, управляющим этим краем. Наша земля, которую мы, однако, не можем сами обрабатывать, сдана нашими отцами в аренду, по здешнему обычаю, на очень долгие сроки. Аренда становится собственностью фермера. Он ее уступает, продает, завещает своим детям и лишь платит владельцу половину своих доходов. Кроме того, он может возводить стены, строить дома, делать всякие сооружения, какие только ему заблагорассудится на сданном ему внаем участке, и хозяин по истечении аренды для вступления во владение своим имуществом должен выкупить все это по номинальной стоимости. Кто же из нас в состоянии это сделать? Собственники в принципе, мы в действительности лишены своего имущества, особенно после того, как вторжение филоксеры позволило нашим арендаторам отказаться от всяких обязательств под предлогом, что доходы их ничтожны. Вот уже двадцать лет, как это продолжается, и вы видите результаты. Я имею от своих предков столько земли, что можно было бы на ней построить город, и не могу даже починить этого дома!

Лицо моргадо омрачилось. Машинально протянул он свой стакан, который соседи поспешили наполнить. Это утешение, несомненно, приходилось ему по вкусу, потому что он частенько прибегал к нему. Он уже почти не говорил. Он ел на пятнадцать дней и пил на целый месяц. Постепенно взгляд его смягчился, глаза стали мутными, потом нежными. Скоро они совсем закрылись, и моргадо, мягко склонившись на землю, блаженно заснул.

Путешественники не хотели будить его, чтобы проститься.

– Далеко приходится искать разрешения социального вопроса, – сказал Рожер перед уходом. – Вот оно, ей-Богу! При таком законе крестьяне не замедлят сделаться господами!

– А господа – крестьянами, – меланхолично заметил Робер. – Их черед теперь поднять возмущение.

Рожер не нашел что ответить на этот грустный аргумент, и маленькая группа молча продолжала путь.

Подкрепившись, отдохнув, носильщики продвигались быстрым шагом. Впрочем, теперь спускались. Меньше чем за полчаса узкая и прихотливая тропинка привела экскурсантов на маленькую естественную платформу, составляющую вершину Кабо-Жиран.

С этой узкой возвышенности они видели южную сторону острова. Напротив них Порто-Санто, без единого дерева, выступал своим резким профилем. На западе – местечко Кальета с высокими и туманными горами на заднем плане, на востоке – Камора-де Ла-бош, Фуншал и мыс Сан-Лоренсо.

Но число километров, которое оставалось еще пройти до захода солнца, не позволяло долгого созерцания. Поэтому поспешно тронулись, и по дороге носильщики пошли живее.

Этот способ путешествия, будучи спокойным, менее всего удобен для разговора. Изолированные одни от других, не будучи в состоянии обмениваться впечатлениями, туристы лениво давали себя укачивать, смотря на движение чудесного пейзажа.

Дорога то поднималась, то спускалась, но с каждой новой долиной средняя высота увеличивалась, а растительность менялась. Мало-помалу тропические породы уступили место деревьям умеренных краев. Дубы, кедры, клены заменили пальмы, папоротники, кактусы.

На спусках или подъемах неутомимые носильщики шли тем же гибким и длинным шагом. Спускаясь в глубину долины, они поднимались затем на хребет, чтобы опять опускаться и снова подниматься, не уставая. Тринадцать раз уже проделали они это, когда в заходящем солнце показалось местечко Магдалена.

Четверть часа спустя гамаки остановились перед довольно приличной с виду гостиницей среди сборища оборванных ребятишек, громко гомонивших, прося милостыню.

Чтобы прогнать их, Робер и Рожер тщетно распределяли им легкие шлепки. Сондерс, однако, нашел действительно практичное средство. Достав в жилетном кармане горсть медяков и аккуратно подсчитав их, он швырнул их вразброс. Жадная толпа тотчас же кинулась на добычу, а Сондерс, вынув из кармана записную книжку, тщательно занес в нее свой расход. Потом, сунув ее обратно, обратился к Роберу, которого этот маневр заинтриговал.

– Можете заявить господину Томпсону, что я аккуратно веду свой счет, – сказал он тоном, в котором слышался скрежет зубовный.

На другой день с зарей отправились в путь. Переход был длинный, утомительный, особенно от Магдалены до Сан-Винсента, где предстоял ночлег.

Сначала, на расстоянии двух километров, следовали по дороге, пройденной накануне; затем носильщики, свернув влево, стали взбираться по козьей тропинке, змеившейся в глубине узкой и мрачной долины.

По этому крутому и скалистому подъему они не особенно быстро продвигались, несмотря на свою смелость. Каждую минуту они сменялись, и каждые четверть часа приходилось останавливаться для короткого отдыха.

К десяти часам сделали привал. В то же время между носильщиками завязался оживленный разговор.

– Что такое? – спросил сварливый голос баронета.

– Случай, – ответил Робер, – который, несомненно, прервет наше путешествие.

Следуя его примеру, товарищи немедленно сошли на землю.

– Но что такое, наконец? – спросила, в свою очередь, Алиса.

– Ничего особенного, миссис Линдсей, успокойтесь, – поспешил ответить Робер. – Маленький лэсте – восточный ветер – вот и все.

– Лэсте?

– Посмотрите, – ответил переводчик, указывая на море.

Странная перемена произошла в атмосфере. Какой-то желтоватый туман заволакивал горизонт. Вокруг этого обширного облака, точно из расплавленного железа, воздух вибрировал как под влиянием чрезмерной жары.

– Это облако, – пояснил Робер, – возвещает нам порыв ветра из Сахары, и носильщики пытаются поскорей обезопасить нас от него.

– Как, – вскрикнул Хамильтон, – мы должны остановиться из-за этого облака!..

Не успел он докончить фразы, как метеорологическое явление дало себя почувствовать группе туристов. В одну минуту жара стала нестерпимой и воздух наполнился тонкой и жгучей песчаной пылью.

Даже в городе невозможно укрыться от этого ужасного ветра пустыни. Песок, который он переносит через моря, проникает всюду, несмотря на плотно закрытые окна. На горной же тропинке, лишенной всякой защиты, положение было опаснее. Скоро оно стало невыносимым.

Воздух, казалось, уже утратил всю свою влагу. Листья деревьев, пожелтевшие в несколько минут, слетали под горячим дыханием, и сухие ветви печально висели. Трудно было дышать. Тщетно туристы закрывали лица, по примеру носильщиков, – они задыхались. Песок, проникая в бронхи, вызывал приступ сильного кашля, и жгучая жажда начинала терзать всех.

Такое положение не могло продолжаться. К счастью, Робер нашел средство против него.

По сторонам тропинки, по которой следовали путешественники, шла с незапамятных времен одна из левад, составляющая славу Мадейры. Ценой гигантского труда мадейрцы покрыли свой остров настоящей сетью миниатюрных водопроводов, предназначенных для направления питьевой воды с вершин гор в обитаемые места. Роберу сразу пришла мысль искать у находившегося поблизости сооружения помощи против жгучего дыхания, доносившегося из африканской пустыни.

По его почину в леваде было набросано заграждение из камней. Скоро вода стала переливаться, падать каскадом, закрывая влажной завесой впадину в склоне горы.

Этот грот, к несчастью, был слишком мал, чтобы все туристы могли в нем укрыться. Но Алиса и Долли по крайней мере нашли там убежище. Оставалось еще одно место. Его поочередно занимали мужчины. Каждые пять минут они сменялись, и получаемый ими обязательный душ при входе во впадину и выходе из нее приходился им по вкусу.

Что касается носильщиков, то им надо было отказаться от этих передышек. Впрочем, страдали ли они? Прислонившись к скале, закутав голову широким капюшоном, они ждали неподвижно и терпеливо.

Но вдруг запела пташка. Другие тотчас же ответили ей. Листья деревьев один за другим стали развертываться, и носильщики поднялись, отбросив капюшоны.

Через несколько секунд лэсте вдруг прекратился и без всякого перехода его сменил восхитительной свежести ветерок.

– Имибате, – назвал его один из носильщиков, между тем как туристы хором издали восторженное «ура».

Прежде чем продолжать путь, следовало приступить к завтраку, так запоздавшему. Поэтому принялись за взятую с собой провизию, жажду же утолили в благодатном водопаде, который позаботились уничтожить перед уходом.

К сожалению, это запоздание более чем на пять часов удлиняло экскурсию. Без всякого сомнения, раньше наступления ночи нельзя было прийти в Сан-Винсенте.

Омрачила ли носильщиков уверенность в этом, когда около семи часов они вышли на Пауло-да Серра – обширное плато, находящееся на высоте тысячи пятисот метров? Охваченные страхом, безмолвные, они спешили, насколько позволяли силы.

Их томление стало настолько очевидно и вообще настолько несоразмерно с вероятной причиной, что г-жа Линдсей открыла свое беспокойство Роберу, когда их гамаки случайно соприкоснулись во время одного из коротких привалов, становившихся все реже вследствие странного нетерпения погонщиков. Даже среди бела дня они с дрожью проходили по Пауло-да Серра, которое, по местному верованию, является излюбленным местопребыванием чертей.

Туристам нечего было жаловаться на этот суеверный страх. Только они поднялись на плато, как носильщики взяли головокружительную скорость. Они уже не шли, а бежали безмолвно среди пустынного пейзажа, без клочка обрабатываемой земли, без единого деревца, причем сумерки делали эту возвышенность еще более мрачной. Полная безлюдность, только вдали кое-какие стада паслись в жидкой зелени и тимьяне.

До восьми часов прошли три мили, которые плато имеет в ширину, и начался спуск под песни носильщиков, свидетельствовавшие о наступившем облегчении.

Вскоре утомление погасило песни носильщиков, сменявшихся каждые две минуты на спуске по отвесной тропинке.

В половине десятого наконец прибыли в Сан-Винсенте к подъезду гостиницы, хозяин которой, любезный и предупредительный, рассыпался в любезностях перед запоздалыми пассажирами.

В Сан-Винсенте кончилась роль гамаков. Дальше туристы могли следовать на лошадях по прекрасной дороге, соединяющей это местечко с Фуншалом.

Оставив на другое утро гостиницу, находящуюся на самом берегу моря, они перерезали деревню Винсенте, изящно расположенную в глубине зеленеющей долины, составляющей контраст с обрывистыми скалами, которыми она со всех сторон окружена. Потом дорога снова пошла зигзагами и лошади двинулись по крутому горному спуску.

Погода со вчерашнего дня совершенно изменилась. Не было уже, правда, восточного ветра, но не видно было и голубого неба. Редкое на Мадейре явление: ветер гнал крупные тучи, загромождавшие низшие слои атмосферы. Не успели туристы взобраться на высоту в двести метров, как вступили в туман, позволявший видеть лишь дорогу, довольно неровную. Кроме того, воздух был насыщен электричеством; грозила буря. Животные и люди страдали от этого напряжения. Последние, безмолвные, не пользовались удобствами, которые новый способ передвижения представлял для беседы; первые же, понурив голову, со свистящими ноздрями, поднимались с тягостным усилием, и шерсть их уже сочилась потом.

Но через два часа после отъезда, достигнув ущелья Энкуэмада, сразу вышли из тумана. Под ними облака, гонимые легким бризом, разрывались о ребра гор; над ними же была глубокая, свободная от паров лазурь, между тем как их взоры уносились на север и на юг, до далеких морских волн.

Воздух на этой высоте был свежий. Несущие и несомые почувствовали благотворное влияние перемены температуры. К несчастью, дорога, обратившись в тропинку, тоже противилась быстрой езде.

У ущелья Энкуэмада начинался спуск с южного косогора острова. Сначала туристы должны были пройти вдоль нескончаемой скалы в виде полукруга – Роша-Альта. Совершенно сузившись, дорога тянулась вдоль обрывистого узкого прохода, в глубине которого протекал поток, казавшийся на расстоянии маленьким.

В продолжение полутора часов приходилось продвигаться, имея с одной стороны скалу, с другой – пропасть. Несмотря на помощь арьеро, эта часть пути начинала казаться экскурсантам очень длинной, но по выходе из узкого прохода скала вдруг окончилась, а тропинка, снова превратившись в дорогу, свернула направо.

Однако никто не спешил ступить на эту дорогу, теперь превосходную. Все, выстроившись тесным рядом, смотрели.

Они находились на краю прежнего центрального кратера Мадейры. Перед ними на глубине восьмисот метров открывалась пропасть, не поддающаяся описанию, и они в изумлении созерцали одну из самых красивых декораций, созданных возвышенным искусством Творца.

Молча погружали они свои взоры в эту бездну, некогда, в доисторические времена, полную огня, когда остров весь горел, как громадный маяк в необъятном океане. Долго тут сверкала молния, текла лава из ста вулканов, заполняя море, отгоняя воду, образуя берега. Затем плутоническая сила притихла, вулканы потухли, неприступная головня сделалась островом. Последний кратер, в то время как волны уже целые века омывали остывшие берега и все другие кратеры унялись, еще должен был грохотать. Но протекли еще века, и его гнев в свой черед угас. Расплавленные скалы затвердели, оставив между собой эту удивительную пропасть с дикими стенами; потом образовался чернозем, стали пробиваться растения, наконец, могла основаться деревня: страшный кратер обратился в Курраль-дас-Фрейаш (Парк Монахинь), в глубине которого журчит ручей.

Все-таки сильное впечатление производит это место, где грохотали все ужасы земли. Следы этих ужасов оно еще носит. Никто не в состоянии описать его головокружительные стремнины, удивительное нагромождение колоссальных скал, прихотливую фантазию деталей.

Кольцо хмурых гор окружает его.

Налево туристы видели Торринваш, поднимавший свои башни-близнецы на тысячу восемьсот восемнадцать метров; направо – пик Аррьеро, высотой тысяча семьсот девяносто два метра; напротив – самую высокую вершину Мадейры, пик Руиво, вздымавший на тысячу восемьсот сорок шесть метров свое чело, окутанное туманом.

Глубина пропасти с течением времени покрылась дивной растительностью, а в середине показались, как точки, дома и колокольня Либраменто.

План экскурсии заключал в себе спуск в эту деревню. В ней даже рассчитывали найти завтрак. Между тем компания колебалась, убедившись в невозможности пустить лошадей по страшной тропинке, которая множеством излучин уходила вглубь курраля. Легко было бы спуститься на восемьсот метров, но трудно подняться.

Арьерос успокоили туристов. Так как склоны кратера, начиная с этого пункта, непрестанно понижались, то приходилось карабкаться самое большее сто метров и пройти внизу около двух миль, чтобы найти дорогу и лошадей.

Всякое затруднение, таким образом, устранялось, и тревожный спуск начался.

Тропинка, впрочем, была более страшна, чем опасна. Тем не менее она оказалась очень трудна для женщин, и Алиса с Долли должны были воспользоваться помощью Робера и Рожера.

Не без колебания осмелился Робер предложить помощь американке. До сих пор он не позволял себе такой вольности. Однако какое-то смутное влечение побуждало его немного выйти из своей скромной сдержанности. С самого начала этой экскурсии миссис Линдсей часто обращалась к нему, сообщала ему свои впечатления, допускала, даже отчасти искала его общества. Робер, удивленный и очарованный, спрашивал себя: уж не выдал ли его Рожер?

Однако, как велико ни было его желание, он еще не вышел из строгой и холодной вежливости, подобавшей его положению, и в первые минуты спуска не без сожаления предоставил своей даме самой бороться с трудностями тропинки. Тут находились другие, имевшие больше прав, чтобы подать руку помощи, – баронет, Сондерс и особенно Джек Линдсей.

Но Хамильтон и Сондерс, казалось, были исключительно заняты своими драгоценными особами, Джек же спускался последним с рассеянным видом. Он не интересовался своей невесткой и лишь порой бросал на нее взгляд, который заставил бы призадуматься тех, кто подметил бы его. Действительно, ничего нежного не было в этом взгляде, который он переводил с Алисы на бездну, открывавшуюся вдоль тропинки. Может быть, он и не толкнул бы туда невестку, но наверное не вытащил бы ее, если б она оступилась и упала.

Робер поэтому принужден был последовать за оставленной женщиной. В наиболее трудном месте он машинально подал руку, на которую Алиса оперлась самым естественным образом, и довел ее таким образом до глубины курраля. Они дошли до Либраменто, сами того не заметив.

По мере того как спускались с большой высоты, атмосфера становилась удушливой. Но к концу завтрака вдруг поднялся свежий ветер. Очевидно, где-то уже разразилась гроза. Должно быть, уже шел дождь на пиках Арьеро и Руиво, вершины которых скрывались за непроницаемыми облаками.

Во всяком случае, в долине не было дождя. Если небо было серо, то земля оставалась сухой, и не казалось, что это положение должно перемениться. Один из носильщиков, спрошенный по этому поводу, высказался утвердительно. Так, он скорчил неодобрительную гримасу, когда узнал о намерении туристов пройти по курралю две мили. Нерешительный взгляд его на минуту остановился на украшенной облачным султаном вершине Руиво; потом он беспокойно покачал головой.

Тщетно Робер приставал к нему с вопросами; он не мог ничего извлечь из этого олуха, ограничившегося без всяких дальнейших объяснений тем, что советовал путешественникам не приближаться к краю потока.

Робер сообщил это товарищам.

– Вероятно, – сказал он, – проводник боится наводнения, которые так часто бывают здесь. Когда гроза разражается дождем в горах, то часто случается, что потоки, почти высохшие в это время года, вдруг удивительно поднимаются. Прилив длится только несколько часов, но оставляет после себя полное разрушение. Поэтому мы хорошо сделаем, если последуем совету этого крестьянина.

Однако после получасовой ходьбы стало очевидно, что погода проясняется.

Туристы полагали, что можно отбросить осторожность. Почва к тому же становилась очень скалистой, между тем как в пятнадцати метрах ниже, на самом краю потока, сократившегося до безобидной струи воды, простиралось ложе из тонкого песка, которое должно было служить прекрасным ковров для усталых ног.

Путешественники вступили на этот эластичный песок, действительно очень удобный для ходьбы. Робер и Рожер собирали цветы для дам – розы, фиалки, сотнями росшие в щелях скал.

Но скоро долина, от самого Либраменто все сужавшаяся, уже ограничивалась ложем потока. Последний тут сразу сворачивал в узкий проход, имевший слева отвесную стену, тогда как правый берег, труднодоступный вследствие заграждавших его глыб, поднимался относительно мягкой покатостью до дороги, где в пятистах метрах дальше должны были ожидать лошади.

Прежде чем углубиться в этот проход, туристы предусмотрительно оглянулись назад. Вид открывался больше чем на километр, и вдали виднелась колокольня Либраменто. Небо все больше прояснялось. Ничего ненормального не замечалось в долине.

Юпитер, говорит поэт, лишает рассудка тех, кого хочет погубить. В предупреждениях, однако, путешественники не имели недостатка: письменные указания, почерпнутые Робером из книг, устные от крестьянина Либраменто, собственный опыт не отказывали им в советах. Но все презрели эти советы, даже тот, кто давал их, и успокоенная наступлением хорошей погоды компания доверчиво следовала в новом направлении потока.

Пройдя метров триста, Робер предложил произвести разведку, в уверенности, что они находятся недалеко от условленного места. От слова он перешел к делу, вскарабкался по правому берегу и быстро исчез между скалами, пока его товарищи продолжали медленно подниматься.

Не прошло и двух минут, как они остановились на месте. Глухой и страшный гул доносился из глубины курраля, увеличиваясь с каждой секундой.

Тотчас же память и рассудительность вернулись к неосторожным туристам. Все сообразили, что означает этот гул, и сразу бросились на правый берег, причем Рожер поддерживал Долли; остальные же заботились каждый о себе. С лихорадочной поспешностью поднялись они по крутому склону горы.

В одну минуту Долли, Рожер, Хамильтон, Блокхед и Сондерс были вне опасности, тогда как Джек немного поодаль находился наверху небольшой скалы.

Гул постепенно перешел в шипение, вой, рев, и волна уже приближалась, громадная, бешеная, несшая в своих желтоватых складках бесчисленные обломки.

Бессознательно Алиса следовала за своим деверем. Запоздав вследствие падения, она взобралась к подножию скалы, когда он был уже на вершине ее. Сначала она силилась тоже вскарабкаться на глыбу, но скоро сообразила, что у нее не хватает времени. Грозный поток был уже в каких-нибудь ста метрах.

Между тем, если бы она успела подняться еще на два-три метра, то, может быть, этого было бы достаточно. Но чтобы взобраться, ей необходима была помощь. Лишь бы Джек…

– Джек!.. – крикнула она.

В ответ на ее зов деверь потупил глаза. Он видел ее. Тотчас же наклонился, протянул ей руку…

Но какая адская улыбка заиграла на его губах? Какой затаенный взгляд с быстротой молнии перенес он с невестки на грозившую волну?

После короткого колебания он выпрямился, не оказывая помощи, о которой его молили, между тем как Алиса издала крик отчаяния, быстро подавленный завывающим потоком.

Бледный, запыхавшийся, точно после тяжелого труда, Джек одним прыжком удалился с места драмы. Никто никогда не узнает. И взор его уже обратился к Долли, которая была в полуобмороке и которой оказывал помощь Рожер, склонившись на колени.

Одновременно с Джеком Линдсеем Робер пустился бежать изо всех сил и присоединился к остальным. С высоты склона он видел, как поток катил свои ужасные волны. Увы, он явился слишком поздно! Однако вовремя, чтобы узнать только что происшедшую ужасную драму, если не виновника ее. Существует свидетель, который по крайней мере покарает.

Великий Боже! Робер и не думал карать! С обнаженной головой, багровым лицом, безумием в глазах, он что было духу пронесся мимо изумленных товарищей и, не произнеся ни слова, одним прыжком исчез в потоке, обратившемся в огромную и страшную реку, между тем как Долли, внезапно поняв, какое несчастье постигло ее, обвела глазами окружающих и, издав душераздирающий крик, упала на руки оцепеневшего Рожера.

Глава пятнадцатая

Лицом к лицу

Закатывалась ли звезда Томпсона? Бесспорно, отношения портились на «Симью».

Тридцатого мая пассажиры высадились на берег с утра. Как и накануне, они собрались за табльдотом «Английской гостиницы» и, как и накануне, провели день в осмотре Фуншала и его окрестностей.

Вечером же, когда они вернулись на пароход, мысль, что в продолжение четырех дней им придется проделывать то же, что и в первые два дня, внушила им такое отвращение, что половина их отказалась сходить на берег на следующий день.

Томпсон, умышленно остававшийся слепым и глухим, делал вид, что не замечает всеобщего недовольства. Без протеста принял он этот отказ, экономный для него, и с радостным лицом высадился во главе своей поредевшей партии, чтобы председательствовать за завтраком.

Однако ему пришлось открыть глаза и уши.

В течение этого скучного дня, проведенного им на рейде, наиболее упрямые пассажиры составили заговор, и когда главный администратор взошел на пароход, то не мог не признать, что известное брожение существовало между туристами, обыкновенно занятыми своими заботами. Очевидно, готовилось возмущение.

Оно вспыхнуло утром 1 июня, когда к дурному настроению тех, которые упорно не желали оставить «Симью», присоединилось еще недовольство других. Эти тоже обозлились за десять часов, в третий раз глупо проведенных в скитаниях по улицам Фуншала, и решили больше не возобновлять экскурсий.

Поэтому-то, когда наступил момент схода на берег, Томпсон оказался один у трапа, хотя и не совсем. У него еще имелся компаньон в лице Пипербома из Роттердама, бывшего глухим, и не без причины, ко всем внешним возбуждениям.

На него революционная пропаганда не оказывала никакого действия. Он невозмутимо следовал по стопам единственного лица, официальный характер которого ему был известен, и Томпсон понемногу становился вожаком этого слона.

В последние три дня голландец ни на шаг не отставал он от него. Куда шел Томпсон, туда и Пипербом. И теперь еще он был последним верным соратником покинутого начальника.

Видя, что свита его сведена до одного человека, Томпсон, несмотря на обычную свою самоуверенность, чувствовал смущение и не покидал пароход. Что должен был он делать? Ему почудилось, что Сондерс и Хамильтон ответили: «Программа, сударь, программа». Как только он опустился на первую ступеньку лестницы, громкий ропот послышался среди пассажиров, собравшихся на спардеке.

Томпсон опять остановился в нерешительности. В одно мгновение двадцать раздраженных лиц окружили его.

Один из пассажиров заговорил за всех.

– Итак, сударь, – сказал он, силясь сохранить спокойствие, – вы сегодня отправляетесь в Фуншал.

– Конечно, – отвечал Томпсон, принимая невинный вид.

– И завтра? И послезавтра?

– Тоже.

– Ну-с, сударь, – заметил пассажир, повышая голос помимо собственной воли, – позволю себе сообщить вам, что мы находим это монотонным.

– Возможно ли! – воскликнул Томпсон с прелестной наивностью.

– Да, монотонным. Нельзя заставлять рассудительных людей посещать шесть дней подряд город вроде Фуншала. Мы рассчитывали на прогулки, на экскурсии…

– Однако, милостивый государь, – сказал Томпсон, – программа ничего такого не обещает.

Пассажир тяжело перевел дыхание, как человек, пытающийся подавить свой гнев.

– Это верно, – заметил он, – и мы тщетно ищем причины. Не можете ли вы сказать нам, почему вы на Мадейре не поступаете так, как на Азорских островах?

Причина была та, что цены «цивилизуются» вместе с нравами обитателей и Томпсон боялся расходов на экскурсию в этом крае, избалованном англичанами. Но мог ли он выставить подобный довод?

– Нет ничего проще, – ответил он, призывая на помощь самую любезную свою улыбку. – Агентство полагало, что пассажиры ничего не будут иметь против того, чтобы немного отдохнуть от обычного строя, что они устроят частные экскурсии, более легкие здесь благодаря распространенности английского языка, что…

– И что же? Агентство ошиблось, – холодно прервал его оратор со спардека, – стало быть…

– Ошиблось! – воскликнул Томпсон в свой черед, прерывая представителя жалобщиков. – Ошиблось! Очень рад, что мне ставят в вину простую ошибку.

Он вскочил на палубу, стал перебегать от одного пассажира к другому.

– Потому что, в конце концов, господа, агентство, как вам известно, ничего не жалеет, лишь бы угодить пассажирам. Агентство, смею сказать, ни перед чем не отступает.

Он горячился.

– Агентство, господа!.. Оно – друг своих пассажиров! Друг неутомимый и преданный! Что говорю я! Оно для них как мать родная!

Томпсон расчувствовался. Еще немного, и, казалось, он заплачет.

– К счастью, оно не обвиняется в том, что умышленно упустило что-нибудь приятное. Такое обвинение возмутило бы меня. Да, прямо скажу – возмутило бы!.. Между тем как ошиблось!.. Ошиблось – нечто совсем другое! Я мог ошибиться! Допускаю… Всякий может ошибиться. Прошу извинить, господа! Ошибка – не в счет, не так ли, господа?

– Остается лишь исправить ее, – сказал пассажир холодным тоном, дав пройти этой словоохотливости.

– Каким образом? – любезно осведомился Томпсон.

– Устроив завтра же экскурсию, вместо того чтобы держать нас еще два дня в Фуншале.

– Невозможно! – воскликнул Томпсон. – Агентство ничего не приготовило, ничего не предвидело. Времени у нас не хватает. Экскурсия требует предварительного зрелого изучения. Она требует больших приготовлений…

Общий взрыв смеха прервал слова Томпсона. Ну и хороши же были приготовления, сделанные агентством для предыдущих экскурсий! Но Томпсон не сдавался.

– Невозможно! – повторил он с новой энергией. Что-то такое в голосе его показывало, что на этот счет он будет непоколебим. Устрашенный оратор не настаивал.

– Тогда уедем отсюда! – воскликнул насмешливый голос из среды пассажиров.

Томпсон привскочил при этом предложении, но тотчас же одобрил его.

– Уезжать, господа? Да я ничего так не хочу. Агентство к вашим услугам, и лишне повторять вам это. Давайте подвергнем голосованию отъезд.

– Да, да, – единодушно кричали пассажиры.

– Ваше желание будет исполнено, – заявил Томпсон, – в данном случае, как и всегда, смею сказать!

Отказавшись сойти на берег, он дал новые инструкции капитану Пипу; тем временем Пипербом, видя, что не придется поехать в Фуншал в этот день, мирно вытянулся в кресле и закурил свою вечную трубку. Ничто не могло смутить его превосходного равнодушия.

Однако нельзя было немедленно сняться. Надо было подождать возвращения восьмерых пассажиров, уехавших накануне. Это возвращение, впрочем, не затянется. Раньше пяти часов вечера они возвратятся на пароход.

В течение этого дня Томпсон имел случай проявить редкие качества дипломата. Хотя между враждебными сторонами и был заключен договор, но в сердцах не царил мир. Противники и сторонники этого отъезда были, в общем, враждебны Томпсону.

Он делал вид, что ничего не знает. Никто не говорил с ним. Все отворачивались, когда он приходил. Эти уколы скользили по нему. По обыкновению своему улыбаясь, он шнырял между враждебными группами со свойственной ему развязностью.

Однако часам к пяти его охватило чувство беспокойства. Сондерс и Хамильтон должны были возвратиться. Что скажут эти вечные брюзги по поводу нового нарушения программы?

Но пробило пять часов, шесть, семь, а экскурсанты не возвращались. За обедом пассажиры говорили об этом необъяснимом запоздании, и семейства Хамильтон и Блокхед уже серьезно беспокоились.

Их тревога еще увеличилась, когда стемнело, а о путешественниках не было еще слышно. Что могло приключиться с ними?

– Все, сударь, все, что угодно! – конфиденциально сообщил Джонсон сиплым голосом священнику Кулею, который откинулся, спасаясь от дыхания осторожного пьяницы.

В половине десятого Томпсон уже собирался отправиться в Фуншал за справками, когда наконец какая-то лодка пристала к левому борту «Симью». Последовательно взошли на палубу запоздалые экскурсанты – увы, в меньшем количестве!

Радостный отъезд, грустное возвращение. Каким долгим казался им путь, приведший их обратно в Фуншал!

Прежде всего должны были заняться Долли, которая вследствие катастрофы, казалось, лишилась рассудка. Долго и тщетно все хлопотали вокруг нее. Только Рожер добрыми словами успел успокоить ее ужасное отчаяние.

Когда наконец усталость смягчила рыдания несчастной молодой девушки, он старался внушить ей надежду. Морган молод, ловок и смел. Он спасет женщину, ради которой рисковал жизнью. Целый час Рожер непрестанно твердил это, и мало-помалу относительное спокойствие вернулось истерзанной душе Долли.

Тогда он помог ей подняться до дороги, где ждали лошади; затем, посадив ее в седло, оставался около нее, упорно повторяя слова надежды.

Джек, мрачный и ушедший в себя, не пытался вмешаться. Он не пользовался своими родственными связями, чтобы взять на себя роль утешителя. Его равнодушие показалось бы даже странным его товарищам, если б они не были слишком поражены внезапной катастрофой, чтобы замечать что-нибудь вокруг себя. Молчаливо продвигались они, думая о плачевном событии, только что завершившемся. Ни один из них не питал надежды, которую Рожер из жалости старался внушить Долли.

Медленно следовали они по дороге вдоль восточного склона Курраль-дас-Фрейаш до места пресечения его с Новой дорогой. Во время этого долгого перехода они не переставали шарить глазами в бурлившей воде, ярость которой, по-видимому, унималась. С наступлением ночи они достигли Новой дороги, которая быстро удалялась от потока, где исчезли их двое друзей.

Через час они были в Фуншале, откуда лодка перевезла их на «Симью», где Томпсон ждал с нетерпением и томлением.

В этом томлении он черпал отчаянную смелость.

Он устремился навстречу запоздавшим. Первым как раз показался баронет. Ворчание, слышавшееся за ним, обличало присутствие Сондерса. Томпсон имел перед собой одного из двух своих врагов. Другой был недалеко.

– Как поздно возвращаетесь вы, господа! – воскликнул он, призывая на выручку свою самую ласковую улыбку, не соображая, что темнота парализует ее эффект. – Мы уже начинали чертовски беспокоиться.

При отношениях, существовавших между ними и главным администратором, выраженное им беспокойство могло лишь удивить Хамильтона и Сондерса. Но, озабоченные другим, они слушали Томпсона, не понимая его, между тем как прочие экскурсанты, в свою очередь поднявшись на палубу, выстроились полукругом, неподвижные и молчаливые.

– Мы ждали вас с тем большим нетерпением, – продолжал Томпсон словоохотливо, – что в ваше отсутствие эти господа и эти дамы просили у меня, требовали от меня, смею сказать, изменения в программе.

Последние слова Томпсон произнес дрожа. Не получив ответа, он стал смелее:

– Нет, собственно, небольшого! Пассажиры, находя пребывание в Фуншале несколько долгим, желали бы сократить его, уехав сегодня же вечером. Полагаю, вы не будете ничего иметь против этой комбинации, дающей нам выиграть два дня на три дня запоздания?

По-прежнему – никакого ответа. Томпсон, удивленный легкостью своего успеха, более пристально посмотрел на своих немых слушателей. Странность их поведения вдруг поразила его. Долли плакала, склонившись на плечо Рожера. Четыре спутника их хмуро ждали, чтобы болтливый Томпсон позволил им вставить словечко, которое должно было быть серьезным, судя по выражению их лиц.

Одним взглядом Томпсон пробежал группу и увидел в ней пробел.

– Что-нибудь случилось с вами? – спросил он задрожавшим вдруг голосом.

Точно вызванное таинственным предупреждением молчание водворилось между пассажирами, лихорадочно теснившимися вокруг Томпсона.

– Миссис Линдсей?.. – допытывался тот. – Господин Морган?

Сондерс сокрушенным жестом комментировал глухое рыдание Долли. Затем Джек Линдсей, выступив вперед, хотел было заговорить, как вдруг отпрянул, побледнев, с протянутой рукой.

Интерес этой сцены захватил общее внимание. Никто не думал заниматься происходившим в другом конце парохода. В ответ на движение Джека все взоры обратились в сторону, куда он указывал.

При свете фонарей появилась трагическая группа. С окровавленным лбом, в мокрой одежде, выпачканной илом, предстал Робер Морган, поддерживавший обессилевшую Алису Линдсей, но энергично поднявшую мертвенно-бледное лицо.

Она ответила на вопрос Томпсона.

– Мы здесь, – сказала она просто, устремив лихорадочно пылавшие глаза на своего деверя, который попятился, еще более бледный.

– Мы здесь, – повторил Робер голосом, в котором гремели обвинение, угроза, вызов.

Часть вторая

Глава первая

Апрельские утренники

Итак, события оправдывали ожидания Сондерса. Горизонт Томпсона заволакивался, и уже начинались апрельские утренники, просвет которых едкий пророк заметил еще на небосклоне Орты. Повторится ли впредь спор вроде того, что Томпсон поддерживал с большинством своих пассажиров? Будущее покажет это, но уже ясно, что между главным администратором и управляемыми что-то оборвалось.

Сон, говорят, может заменить для голодного желудка обед, но он не в состоянии был вернуть хорошее настроение раздраженным туристам. И утром 2 июня спардек полон был недовольными лицами.

Счастье Томпсона, что гнев их отвлекли вчерашние события. Единственный предмет разговора, захватывавший внимание всех, смягчил первые схватки, которые без того были бы очень бурны.

Пассажиры единодушно жалели, что миссис Линдсей подверглась такой опасности, и особенно превозносили геройство Робера Моргана. Для товарищей по путешествию, уже достаточно расположенных к нему вследствие корректности его манер, а также, надо сознаться, вранья Томпсона, он становился важной особой, и ему готовился лестный прием в момент появления его на палубе.

Но, несомненно утомленный вчерашним волнением и физическим напряжением, пострадавший в борьбе с бешеным потоком, Робер все утро не выходил из своей каюты и не давал поклонникам случая выразить вполне законный энтузиазм.

Тогда они набросились на свидетелей драмы. Сондерс, Хамильтон, Блокхед должны были представить многочисленные версии драматического приключения.

Однако нет такого сюжета, который нельзя было бы исчерпать, и настоящий сюжет тоже истощился. Когда все подробности были рассказаны и повторены, когда Рожер передал, что соотечественник его страдает лишь от чрезмерной усталости и что он, вероятно, встанет после полудня, все перестали заниматься Алисой и Робером и отдались своим личным заботам. Тогда они порядком отделали Томпсона. Если бы неприятные слова можно было взвесить, то Томпсон, несомненно, был бы задавлен их тяжестью. Разбившись на группы, жертвы агентства излили свою желчь в бранчливых разговорах. Весь длинный список жалоб снова огласился. Ни одна не была забыта, в этом отношении можно было положиться на Хамильтона и Сондерса.

Однако, несмотря на усилия этих двух провокаторов, дурное настроение оставалось платоническим. Никому не приходило в голову представить жалобу Томпсону. К чему? Ведь он, даже если бы хотел, не мог бы ничего изменить в прошлом. Раз они имели глупость поверить обещаниям агентства, оставалось подчиниться последствиям этого до конца, впрочем близкого, путешествия, последняя треть которого, конечно, будет не лучше первых двух.

Пока эта треть начиналась плохо. Только покинули Мадейру, как новая неприятность подвергла испытанию терпение пассажиров. «Симью» не плыл. Не нужно было быть моряком, чтобы заметить невероятное уменьшение его скорости. Куда девались двенадцать узлов? Теперь едва делали пять миль! Рыболовный пароход мог с успехом подать им буксир.

Что касается причины этого крайнего замедления, то ее легко было угадать по шуму машины, которая стонала, задыхалась, жалобно постукивала среди свиста паров, вырывавшихся через смычки.

Таким ходом понадобилось бы сорок восемь часов, чтобы прибыть на Канарские острова, – это понятно было всякому. Но что же делать! Очевидно, ничего, как заявил капитан Пип Томпсону, огорченному опозданием, очень невыгодным для его интересов.

Эту неприятность перенесли молча. Понимая бесполезность гнева, отделывались грустью. Утомление заменило на лицах всякое угрожающее выражение.

Это спокойствие должно было быть очень глубоким, если пассажиры не оставляли его за все время завтрака, состоявшегося в обычный час. Однако Господь свидетель, что этот завтрак мот подать повод к самым законным жалобам!

Надо полагать, что Томпсон хотел восстановить бюджетное равновесие, жестоко нарушенное последовательными запозданиями, ибо забота о сбережениях отражалась на пище. Какая разница между этим завтраком и тем, за которым Сондерс впервые излил свою желчь.

Тем не менее даже тогда никто не думал высказывать жалоб. Каждый молча ел поданную посредственную пищу. Томпсон, все же немного запуганный, искоса посматривал на своих клиентов и был вправе считать их окончательно укрощенными. Только Сондерс не складывал оружия и тщательно отметил новое неудовольствие в записную книжку, куда он заносил свои ежедневные расходы. Ничего не следовало забывать. За расходы и неудовольствия они сочтутся одновременно.

Робер, появившись около двух часов на спардеке, сообщил некоторое оживление угрюмому собранию. Все пассажиры спешили навстречу ему, и не один из тех, что еще никогда не обменялись с ним словом, теперь горячо пожимал ему руку. Переводчик с учтивой скромностью принимал похвалы, которых ему не жалели, и лишь только подвернулся удобный момент, удалился с Долли и Рожером.

Когда докучливая толпа рассеялась, Долли со слезами радости на глазах схватила обе его руки. Робер, тоже сильно взволнованный, не без труда уклонялся от выражения столь естественной признательности. Все-таки, несколько смущенный, он был благодарен соотечественнику за то, что тот пришел ему на помощь.

– Теперь, когда мы одни, – сказал Рожер через несколько минут, – вы, я полагаю, расскажете нам подробности спасения?

– Да, да, господин Морган! – молила Долли.

– Что могу я вам рассказать? – отвечал Робер. – В сущности, нет ничего легче и проще.

Однако, несмотря на свои отговорки, он принужден был уступить и передать своим друзьям рассказ, который Долли страстно слушала.

Бросившись в поток через несколько секунд после Алисы, он, к счастью, сейчас же настиг ее. Но никогда бы он не спас г-жу Линдсей и сам бы не спасся из бешеного течения со страшными водоворотами, не подвернись ему громадное дерево, вырванное у одного из верхних скатов горы и проносившееся так близко, что могло быть обращено в своего рода плот. С этой минуты роль Робера сводилась к немногому. Уцепившись за дерево, госпожа Линдсей и он находились почти вне опасности. Пользуясь толстой веткой вместо багра, он успел оттолкнуть к левому берегу спасительный ствол, верхушка которого застряла в песке. Остальное случилось само собой. С большими усилиями они добрались, истощенные, до крестьянской хижины. Отсюда на гамаках прибыли в Фуншал, затем на «Симью» и вовремя успокоили своих товарищей.

Таков был рассказ Робера. Долли несколько раз заставляла повторить его, желая знать все до мельчайшей подробности.

Грустное настроение витало над пароходом, обращая минуты в часы, часы – в века. Если трое поглощенных беседой ничего такого не заметили, то за столом невольно убедились в этом. Вечером он был такой же молчаливый, как и днем. Все скучали – это бросалось в глаза, – кроме разве ненасытных Джонсона и Пипербома. Могли ли когда-нибудь скучать эти господа: один – ненасытная губка, другой – бездонная пропасть?

Оба, не будучи в состоянии говорить и понимать, не знали окружающего недовольства. Если б они знали, то не примкнули бы ни к кому… Можно ли представить себе более приятное путешествие, когда пьешь до зеленого змия и ешь до отвала?

Но помимо этих двух счастливцев за столом видны были лишь хмурые лица. Очевидно, если находившиеся здесь не были явными врагами Томпсона, то ему по крайней мере трудно было бы найти между ними друга.

Однако у него еще оставался один друг. С первого же взгляда вновь пришедший различил бы этого пассажира среди других. Он говорил, и даже очень громко. Ему не важно было, что слова его не находили отклика и терялись, точно ватой, заглушенные враждебной холодностью остальных.

Во второй раз передавал он драму, чуть было не стоившую жизни миссис Линдсей, и, не смущаясь невниманием соседей, рассыпался в выражениях удивления по адресу Роббера Моргана.

– Да, сударь, – воскликнул он, – это героизм! Волна была высотой с дом, и мы видели, с какой скоростью она неслась. Это было ужасно, и, чтобы броситься туда, господин профессор должен был обладать необыкновенной смелостью. Я, признаться, не сделал бы этого. У меня что на уме, то на языке.

О, конечно! В лице почтенного бакалейщика Томпсон имел настоящего друга. И, однако, такова сила жадности! Администратор чуть было не потерял его навсегда.

Только что встали из-за стола. Пассажиры поднялись на спардек, тишину которого они едва нарушали. Один лишь Блокхед продолжал сообщать urbi et orbi свое вечное довольство, и особенно своей милой семье, увеличившейся присутствием несчастного Тигга, не выпускаемого его двумя тюремщицами.

– Эбель, – торжественно говорил Блокхед, – никогда не забывай того, что тебе дано было видеть во время этого прекрасного путешествия. Я надеюсь…

Какова была надежда Блокхеда? Бакалейщик не успел высказаться на этот счет. Томпсон подошел к нему, держа в руках бумагу.

– Вы извините меня, господин Блокхед, – сказал он, – если я представлю вам маленький счетец. Как бывший коммерсант, вы не сочтете неуместным, чтобы дела велись аккуратно.

Блокхед сразу заволновался. Его простодушная физиономия приняла менее радостное выражение.

– Счет? – повторил он, отталкивая рукой бумагу, которую протягивал ему Томпсон. – Мне кажется, никаких счетов у нас не может быть. Мы, сударь, заплатили за свои места.

– Не совсем… – поправил Томпсон, улыбаясь.

– Как – не совсем?! – бормотал Блокхед.

– Память изменяет вам, смею доложить, милостивый государь, – стоял на своем Томпсон. – Если вы изволите припомнить, вы в общем заплатили за четыре полных места и за полместа.

– Верно, – сказал Блокхед, тараща глаза.

– Полместа предназначалось для вашего сына Эбеля, которому в момент отъезда еще не было десяти лет. Должен ли я напомнить отцу, что именно сегодня он достиг этого милого возраста?

Блокхед заметно бледнел, по мере того как Томпсон говорил. Так хватить по карману!..

– И что же?.. – допытывался он надорванным голосом.

– Нет больше никакого основания, – отвечал Томпсон, – впредь делать Эбелю скидку. Однако для достижения соглашения и ввиду того, что путешествие частью закончено, агентство добровольно отказалось от половины следуемой ему суммы. Вы можете видеть, что счет достигает десяти фунтов стерлингов и ни на один пенс больше.

Сказав это, Томпсон деликатно сунул бумагу в руки обескураженного пассажира и с затаенным дыханием ждал ответа. Лицо Блокхеда потеряло свою обычную ясность. Как пришел бы он в ярость, если бы его кроткая душа была доступна такому бурному чувству! Но Блокхед не знал, что такое гнев. С бледными губами, наморщенным лбом, он стоял молча, подавленный несколько насмешливым взглядом Томпсона.

К несчастью, последний не знал сил своего пассажира. Безобидный Блокхед имел страшных союзников. Главный администратор вдруг увидел перед самым своим носом три пары снабженных острыми когтями рук, три вооруженных страшными клыками рта, и в то же время в ушах его раздался женский крик. Миссис Джорджина и милейшие мисс Мэри и Бесси пришли на помощь главе семьи.

Томпсон повернулся к осаждающим и при виде этих лиц, судорожно передернутых от гнева, был охвачен паническим страхом. Быстро стал он отступать. Вернее, он обратился в бегство, предоставив миссис Джорджине, мисс Бесси и Мэри броситься в объятия мистера Абсиртуса Блокхеда, который едва переводил дыхание.

Глава вторая

Вторая тайна Робера Моргана

Все еще спали на «Симью», когда на другое утро Джек Линдсей поднялся по лестнице, ведшей из кают. Неверным шагом прошелся он по спардеку, затем, машинально присев на одной из скамей у левого борта, стал рассеянно смотреть на море.

Легкий пар на юго-восточной стороне горизонта возвещал близость первого из Канарских островов. Но Джек не видел этого серого облачка. Он уделял внимание лишь себе самому; он старался разобраться в своих собственных мыслях, поглощенный рассмотрением положения, которое со вчерашнего дня он не переставал изучать со всех сторон. Снова переживал он ужасную сцену. Снова слышался ему томительный крик, тщетно издаваемый Алисой. В этом месте драмы один вопрос уже в десятый раз навязывался ему, докучливый, беспокойный. Поняла ли его Алиса?

Если поняла, если ясно видела, как он с ненавистью отдернул руку, то она, несомненно, будет действовать, искать вне себя необходимую защиту, быть может, жаловаться. И тогда что делать ему?

Но более серьезный анализ фактов в десятый раз успокоил его. Нет, Алиса никогда не станет рассказывать этого. Никогда не позволит она вмешать в скандал свое имя. Даже если она будет знать, то смолчит.

Впрочем, видела ли Алиса, поняла ли она? Все должно было оставаться смутным при таком хаосе души. Думая об этом, Джек приходил к полному спокойствию. Стало быть, не имелось никаких препятствий, чтобы жить, как и раньше, со своими товарищами, не исключая и доверчивой Алисы…

«И живой!» – прибавил он про себя. В самом деле, в лучшем случае он должен был по крайней мере признать жалкую неудачу своего внезапно возникшего плана. Алиса находилась на «Симью» живая, по-прежнему обладая состоянием, которое отказывалась поделить. Если бы она умерла, надежды Джека были бы еще менее осуществимы. Покорить Долли ему было бы не легче, чем ее сестру, – этого он не мог не знать. Отчаяние девушки, отбросив на минуту все преграды условности, поставленные обычаями, позволяло бы и слепому узнать состояние ее сердца, а завладеть этим сердцем, всецело принадлежавшим Рожеру де Соргу, Джек должен был навсегда отказаться.

К чему же тогда все это?..

Разве что смерть… подсказывал ему внутренний голос. Но Джек, презрительно тряхнув плечами, отбросил эти безумные мысли. До сих пор оставаясь пассивным, может ли он обратиться в убийцу, открыто напасть на двух женщин?.. Все это безумие. За отсутствием других причин подобное преступление было бы слишком нелепым. Виновник, единственный наследник жертв, невольно навлек бы на себя первые же подозрения. И к тому же как обмануть ревнивый надзор Рожера де Сорга?

Нет, это не выдерживало критики. Ничего не оставалось делать, как только ждать. И ожидание было бы возможно, если бы не существовало ни одного свидетеля неудавшейся попытки. Но в этом отношении Джек считал себя безусловно вне опасности. Он был один с Алисой, когда она умоляюще протянула к нему руки. Никого другого не было там, когда бешеная волна захватила молодую женщину в свой водоворот. Разве мог это видеть кто-нибудь другой?

В момент, когда он ставил себе этот вопрос, Джек почувствовал, что чья-то рука энергично опустилась ему на плечо. Он вздрогнул и быстро поднялся. Перед ним стоял Робер Морган.

– Милостивый государь!.. – пробормотал Джек тоном, которому тщетно старался придать твердость.

Робер жестом оборвал его на слове.

– Я видел! – сказал он с угрожающей холодностью.

– Сударь, – пытался возразить Джек, – я не понимаю.

– Я видел! – повторил Робер более суровым тоном, в котором Джек мог различить торжественное предупреждение.

Освободившись, он выпрямился, и, не притворяясь более изумленным, заносчиво проговорил:

– Вот странные манеры! Агентство Томпсона своеобразно наставляет своих людей. Кто дал вам право трогать меня?

– Вы сами, – ответил Робер, не обращая внимания на желание оскорбить, заключавшееся в словах американца. – Всякий имеет право схватить за шиворот убийцу.

– Убийца! Убийца! – повторил Джек без волнения. – Это слишком смело сказано… Вы, стало быть, хотите арестовать меня, – прибавил он насмешливо, не делая ни малейшей попытки оправдаться.

– Пока еще нет, – холодно отвечал Робер. – Пока я ограничиваюсь предупреждением. Если вчера случай поставил меня между миссис Линдсей и вами, то знайте, что впредь я буду действовать по своей собственной воле.

Джек пожал плечами.

– Ладно, ладно, – согласился он с нахальной развязностью. – Но вы сказали: «Еще нет!» Это значит, позже…

– Я сообщу миссис Линдсей, – прервал Робер, не оставляя своего спокойствия. – Она решит, как быть.

На этот раз Джек потерял свою насмешливую манеру держаться.

– Предупредите Алису?! – воскликнул он со сверкающими от гнева глазами.

– Да.

– Вы этого не сделаете…

– Сделаю.

– Смотрите, будьте осторожны! – угрожающе крикнул Джек, делая шаг к переводчику.

Робер презрительно пожал плечами. Джек, сделав над собой усилие, принял бесстрастный вид.

– Будьте осторожны, – повторил он сипящим голосом. – Берегитесь вместе с ней!..

И, не дожидаясь ответа, он удалился.

Оставшись один, Робер задумался. Находясь лицом к лицу с ненавистным Джеком, он прямо продвинулся к цели и без колебаний довел до конца принятый план. Этого урока, вероятно, будет достаточно. Обыкновенно злые люди – трусы. Каковы бы ни были неведомые, хотя и подозреваемые причины, толкнувшие его на это полупреступление, Джек Линдсей, зная, что за ним следят, потеряет дерзость, и миссис Линдсей больше нечего будет бояться своего опасного родственника. К тому же в случае надобности за ним будут следить.

Покончив с этой короткой расправой, Робер презрительно отогнал от мыслей своих образ антипатичного попутчика и перенес свой рассеянный взор на юго-восточную сторону горизонта, где только что стоявшее облако обратилось в высокий и бесплодный остров, а еще южнее неясно выступали другие земли.

– Пожалуйста, господин профессор, скажите какой это остров? – спросил сзади него насмешливый голос.

Обернувшись, Робер очутился лицом к лицу с Рожером де Сортом. Чичероне улыбнулся, но сохранил молчание, так как не знал названия этого острова.

– Час от часу лучше! – вскрикнул Рожер с шутливым, но дружеским зубоскальством. – Мы, значит, забыли пробежать наш превосходный путеводитель. Хорошо еще, в самом деле, что я оказался менее нерадивым.

– Ба! – воскликнул Робер.

– Конечно. Остров, поднимающийся перед нами, есть остров Аллегранса, то есть Радости, господин профессор. Почему Радости? Может быть, потому, что не имеет обитателей. Необработанная, бесплодная, дикая, эта земля, в сущности, посещается только в пору сбора лакмусового лишайника, красильного растения, составляющего одно из богатств архипелага. Облако, которое вы видите к югу, указывает место, где находится большой остров Лансельте. Между Лансельте и Аллегрансой можно различить Грасиосу, другой необитаемый островок, отделенный от Лансельте узким каналом, Рио, а также Монте-Клару, скалу, часто являющуюся гибельной для мореплавателей.

– Большое спасибо, господин переводчик, – серьезно проговорил Робер, воспользовавшись моментом, когда Рожер остановился, запыхавшись.

Соотечественники рассмеялись.

– Правда, – продолжал Робер, – вот уже несколько дней, как я пренебрегаю своими обязанностями. Но зачем было заставлять меня терять время на экскурсию по Мадейре?

– Разве вы так дурно провели время, – возразил Рожер, показывая товарищу Алису и Долли, приближавшихся к ним, обнявшись.

Твердая походка миссис Линдсей обнаруживала, что здоровье ее восстановилось. Некоторая бледность и легкие синяки на лбу и на щеках оставались последними следами приключения, грозившего ей ужасной смертью. Робер и Рожер бросились навстречу американкам.

Алиса долго пожимала руку Робера, устремив на него взгляд более красноречивый, чем многословные благодарности.

– Вы, сударыня! – воскликнул Робер. – Уж не поступили ль вы неосторожно, так рано покинув каюту?

– Нисколько, – отвечала Алиса с улыбкой, – благодаря вам, спасшему меня с риском для собственной жизни во время нашего невольного путешествия – невольного для меня по крайней мере, – прибавила она, бросив ему взгляд еще более теплой благодарности.

– О, сударыня, что может быть более естественного? Мужчины гораздо менее хрупки, нежели женщины. Мужчины, вы понимаете…

В смущении, Робер запутался. Он чуть было не смолол глупость.

– Сударыня, – закончил он, – не будем больше говорить об этом. Я счастлив, что все так произошло, и даже не желал бы – ужасно эгоистичное слово, – чтобы всего этого не случилось. Наградой мне будет моя радость, и вы можете считать себя ничем не обязанной мне.

И с целью не допустить нового проявления чувствительности он поспешил отвести своих товарищей к борту, чтобы заставить их полюбоваться островами, все больше поднимавшимися над горизонтом.

– Видите, сударыни, мы приближаемся к концу нашего путешествия, – заговорил он. – Перед нами первый из Канарских островов – Аллегранса. Этот остров бесплодный, необработанный, и необитаемый, кроме времени сбора лакмусового лишайника, красильного растения, составляющего одно из богатств архипелага. Южнее виден остров Рио, отделенный проливом Монта-Клара от островка, тоже необитаемого, под названием Лансельте, и от Грасиосы, простой заброшенной скалы.

Робер не мог окончить своего фантастического описания. Смех Рожера оборвал его речь.

– Черт возьми, какая чепуха! – воскликнул офицер. – Мне надо еще немного проштудировать Канарские острова.

К десяти часам в пяти милях от Аллегрансы «Симью» почти прямо повернул на юг. Через час он проходил перед скалой Монта-Клара, когда колокол стал сзывать пассажиров к завтраку.

Еда становилась все более однообразной. Большинство пассажиров в свирепой безропотности своей, казалось, уже не обращали на это внимания. Но Алиса была несколько удивлена и в известный момент не могла даже удержаться от легкой гримасы.

– Это система компенсаций, сударыня, – смело крикнул Сондерс через стол. – Чем дольше путешествие, тем хуже стол.

Алиса улыбнулась, не отвечая. Что касается Томпсона, то он притворился, что не слышит своего противника, и ограничился тем, что в знак равнодушия щелкнул языком с довольным видом. Сам он был доволен своей кухней!

Когда взошли на палубу, пароход уже миновал островок Грасиоса и со все уменьшающейся скоростью следовал вдоль берегов Лансельте.

Для пояснения зрелища, представившегося глазам пассажиров, не должен ли был Робер Морган находиться на своем посту, выслушивать всякие вопросы, давать различные объяснения? Да, конечно, и, однако, чичероне «Симью» не было видно до самого вечера.

Впрочем, что мог бы он сообщить? Западный берег Лансельте однообразно разворачивается, обнаруживая необитаемость, которая становится монотонной, начиная с Азорских островов.

Сначала идет высокая скала, Риско-де Фамара, потом низкий берег покрывается вулканическим пеплом, откуда поднимается гряда черных конусов, достигающих наконец Плайа-Кемада (Сожженного пляжа), одно имя которого достаточно говорит о местности. Всюду запустение, мрачные утесы, и с ними сливаются грубые растения, одни лишь пускающие здесь корни. Ни единого сколько-нибудь значительного города на этом берегу, оживляемом лишь редкими бедными деревнями, названия которых имеет право не знать самый осведомленный чичероне.

Из двух коммерческих центров острова один – Теузе – находится внутри, другой же – Арресифе – на восточном берегу. В этих местах, подверженных северовосточным пассатным ветрам, приносящим с собой благодатную влажность, могла установиться известная жизнь, тогда как остальная часть острова, особенно же часть, вдоль которой теперь шел «Симью», превращена была сухим климатом в настоящую степь.

Вот все, что Робер Морган мог бы сказать, если бы знал и если бы находился тут. Так как ни того, ни другого не было, то туристам пришлось обойтись без чичероне, чего они, впрочем, как будто и не замечали. С тусклым взглядом и подавленным видом, они без всякого проявления любопытства смотрели, как бежит пароход, а с ним вместе и время. Только Хамильтон и Блокхед еще обладали отчасти своим обычным воинственным пылом.

Рожер после полудня, по обыкновению, находился в обществе американок; несколько раз последние выражали удивление по поводу отсутствия Робера, которое соотечественник его объяснял необходимостью изучать путеводитель.

И одному Богу известно, насколько необходимо было это изучение!

Разговор шел на эту тему, и если в ушах переводчика звенело, то не без основания. Долли находила его совсем в своем вкусе, а Рожер энергично оправдывал его.

– То, что он сделал для миссис Линдсей, – геройский поступок. Но Робер Морган из тех людей, которые просто и всегда исполняют то, что должно исполнить. Это – мужчина в истинном понимании этого слова.

Задумчиво слушала Алиса эти похвалы, устремив к горизонту взгляд тусклый, как мысли, волновавшие ее душу…

– Здравствуйте, Алиса! Рад видеть вас здоровой, – вдруг произнес человек, приближения которого трое поглощенных разговором не заметили.

Миссис Линдсей вздрогнула, но подавила свое чувство.

– Благодарю вас, Джек, – сказала она кротким голосом. – Здоровье мое превосходно.

– Для меня не может быть более приятной вести, – отвечал Джек, невольно издав вздох облегчения.

Первое столкновение, которого он так боялся, произошло наконец, и он вышел из него с честью. До сих пор его невестка по крайней мере ничего не знает.

Он настолько ободрился от этой уверенности, что настроение его, обыкновенно мрачное, оживилось. Вместо того чтобы держаться в стороне, он вмешался в разговор. Живительная вещь, он был почти весел.

Долли и Рожер, всегда жизнерадостные, вяло отвечали ему, между тем как Алиса словно ничего не слышала из того, что говорилось вокруг нее.

Часов около четырех пароход оставил позади себя остров Лансельте и пошел вдоль почти однообразного побережья Фортавентуры. Не будь здесь Бокаины, пролива в десять километров шириной, отделяющего оба острова, нельзя было бы и заметить перемены.

Робер упорно не показывался. Тщетно Рожер, заинтригованный его исчезновением, ходил в каюту, чтобы поднять своего приятеля. Господина профессора Моргана там не было.

Его видели только за обедом, который был так же плох, как и завтрак; затем он снова исчез, и Алиса, поднявшись на спардек, могла наблюдать, как с наступлением ночи осветился иллюминатор каюты ее неуловимого спасителя.

Весь вечер Робера не было видно.

– Он взбешен! – сказал, смеясь, Рожер, провожавший сестер.

Войдя в свою каюту, Алиса не улеглась спать с обычным спокойствием. Не раз она спохватывалась и видела себя сидящей и мечтающей, бессознательно прервавшей свой ночной туалет. Что-то переменилось, но она не могла сказать что именно. Необъяснимая тоска тяготила ее сердце.

В соседней комнате слышался шелест, свидетельствовавший, что Морган там и что он действительно работает. Но вот Алиса вздрогнула. Перелистывание прекратилось. Книга захлопнулась с сухим звуком, стул отодвинулся, и стук захлопнутой двери подсказал нескромно подслушивавшей, что Морган поднялся на палубу.

– Потому ли, что нас там нет? – невольно спрашивала себя Алиса.

Движением головы она отбросила эту мысль и решительно закончила свой туалет. Через пять минут, вытянувшись на койке, она пыталась заснуть.

Робер, после того как целый день провел взаперти, испытывая потребность в свежем воздухе, действительно вышел на палубу.

Светящийся среди ночи нактоуз привлек его. С первого взгляда он увидел, что они шли на юго-запад, и заключил отсюда, что «Симью» направляется к Большому Канарскому острову. От нечего делать он пошел на корму и сел в кресло рядом с каким-то курильщиком, которого даже не разглядел. С минуту взгляд его блуждал во мраке по невидимому морю, потом упал вниз, и вскоре он, держась за лоб рукой, забылся в глубоких думах.

– Ей-Богу, – произнес вдруг куривший, – вы очень мрачны сегодня вечером, господин профессор!

Робер вздрогнул и вскочил на ноги. Говоривший поднялся, и при свете фонарей Робер узнал своего соотечественника Рожера де Сорга с сердечно протянутой рукой и приветливой улыбкой.

– Правда, – сказал он. – Мне немного нездоровится.

– Нездоровы? – переспросил Рожер с интересом.

– Не совсем так. Скорей, утомлен, устал.

– Последствия вашего ныряния в тот день?

Робер сделал уклончивый жест.

– Но что это вздумали вы запереться на целый день? – продолжал допрос Рожер.

Робер повторил тот же жест, положительно годный для всякого ответа.

– Вы, несомненно, работали? – допрашивал офицер.

– Согласитесь, мне это необходимо! – ответил тот, улыбаясь.

– Но где, черт возьми, устроились вы, чтобы просматривать ваши хитрые книжонки? Я стучался к вам в дверь и не получал ответа.

– Вы, стало быть, приходили как раз когда я поднялся отдохнуть на палубу.

– Не с нами, однако? – сказал Рожер укоризненным тоном.

Робер хранил молчание.

– Не один я, – продолжал офицер, – удивлялся вашему исчезновению. Дамы тоже несколько раз выражали сожаление. Это отчасти по просьбе миссис Линд-сей я ходил в ваш форт, чтобы выгнать вас.

– Неужели это правда! – против своей воли воскликнул Робер.

– Послушайте, между нами, – дружески настаивал Рожер, – неужто ваше уединение вызвано любовью к труду?

– Никоим образом.

– В таком случае, – утверждал Рожер, – это заблуждение и вы не правы. Ваше отсутствие в самом деле испортило нам весь день. Мы были мрачны, в особенности миссис Линдсей.

– Какой вздор! – воскликнул Робер.

Замечание, сделанное Рожером без всякого намерения насчет недовольства миссис Линдсей, не представляло собой ничего необыкновенного. Поэтому он был крайне удивлен действием, произведенным этими простыми словами. Произнеся свое восклицание странным голосом, Робер тотчас же отвернулся. Он казался сконфуженным, лицо его одновременно выражало смущение и радость.

«А, вот оно!» – сказал себе Рожер. – Впрочем, – продолжал он после некоторого молчания, – может быть, я слишком далеко захожу, приписывая вашему отсутствию грустное настроение миссис Линдсей. Вообразите себе, что мы должны были после завтрака терпеть общество противного Джека Линдсея, прежде меньше расточавшего свои неприятные любезности. Против обыкновения, этот господин был сегодня в радостном расположении духа. Но его веселость еще тягостнее, чем его холодность, и нет ничего удивительного, если его присутствия достаточно было, чтобы нагнать тоску на миссис Линдсей.

Рожер посмотрел на Робера, который и не моргнул, затем продолжал:

– Бедняжка вынуждена была рассчитывать на свои собственные силы, чтобы выдержать этот нескончаемый приступ. Мы с мисс Долли малодушно покинули ее, забыв обо всем, даже о ее девере.

В этот раз Робер обвел взглядом соотечественника. Последний, впрочем, не заставил просить себя, чтобы сделать полное признание.

– Как находите вы мисс Долли? – спросил он приятеля, придвигая свое кресло одним толчком.

– Прелестной, – отвечал Робер искренне.

– Превосходно, – сказал Рожер. – Так вот, дорогой мой, я хочу, чтобы вы первый знали об этом. Эту прелестную девушку, как вы выразились, я люблю и рассчитываю жениться на ней по возвращении из путешествия.

Робер не казался особенно удивленным этой новостью.

– Я отчасти ожидал вашего признания, – заметил он, улыбаясь. – Правду говоря, ваша тайна сделалась на пароходе тайной Полишинеля. Однако позвольте задать вам один вопрос. Ведь вы едва знаете этих дам. Подумали ли вы о том, что ваш союз с их семьей может встретить затруднения со стороны вашей семьи?

– Моей? – ответил Рожер, пожимая руку доброжелательного советчика. – Да у меня нет ее. Самое большое – несколько дальних родственников. А затем, любить по-гусарски еще не значит любить безумно. В данном случае я действовал, должен вам сказать, с осмотрительностью старого нотариуса. Тотчас по прибытии нашем на Азорские острова – брачный ядовитый паук уже уколол меня в ту пору – я по телеграфу запросил насчет семьи Линдсей сведений, которые и были доставлены мне на Мадейру. Эти сведения, кроме разве касающихся Джека, – но в этом отношении телеграф не сообщил мне ничего такого, о чем бы я не догадывался, – были такие, что всякий человек чести должен был бы гордиться браком с мисс Долли… или с ее сестрой, – добавил он после паузы.

Робер слегка вздохнул, ничего не ответив.

– Что это вы вдруг примолкли, дружище? – заметил Рожер после короткого молчания. – Уж не имеете ли вы каких-нибудь возражений?

– Напротив, ничего, кроме поощрений, – живо вскрикнул Робер. – Мисс Долли восхитительна, и вы счастливец. Но, слушая вас, я, признаюсь, эгоистически подумал о себе и на мгновение позавидовал. Простите мне это предосудительное чувство.

– Позавидовали! А почему? Какая женщина будет иметь настолько дурной вкус, чтобы отвергнуть маркиза де Грамона?..

– …чичероне-толмача на «Симью» и обладателя ста пятидесяти франков, да еще сомнительных для того, кто знает Томпсона, – закончил Робер с горечью.

Рожер отверг возражение беззаботным жестом.

– Хорошее дело, нечего сказать, – шепнул он веселым тоном. – Как будто любовь измеряется деньгами. Не раз выдавали, и особенно американок…

– Пожалуйста, ни слова больше! – прервал Робер коротко, схватив за руку своего друга. – Признание за признание. Послушайте мое, и вы поймете, что я не могу шутить на этот счет.

– Я слушаю, – сказал Рожер.

– Вы только что спрашивали меня, было ли у меня какое-нибудь основание, чтобы держаться в стороне. Ну-с, да, было…

«Вот сейчас все выяснится», – подумал Рожер.

– Вы можете свободно отдаться склонности, влекущей вас к Долли… Вы не прячете своего счастья любви. Меня же страх любви парализует.

– Страх любви! Вот еще страх, которого я никогда не буду знать!

– Да, страх. Непредвиденное событие, во время которого мне посчастливилось оказать услугу миссис Линдсей, естественно, подняло меня в ее глазах…

– Вы не нуждались, будьте уверены, в том, чтобы подняться в глазах миссис Линдсей, – открыто прервал его Рожер.

– Это событие внесло большую интимность в наши отношения, сделало их менее иерархическими, почти дружескими, – продолжал Робер. – Но в то же время позволило мне заглянуть в себя, увидеть ясно, слишком ясно. Увы, решился ли бы я на то, что сделал, если бы не любил!

Робер умолк на мгновение, потом продолжал:

– И вот, потому что это сознание пришло ко мне, я не хотел воспользоваться и в будущем не воспользуюсь моей новой дружбой с миссис Линдсей.

– Какой, однако, вы странный влюбленный! – сказал Рожер с симпатичной иронией.

– Это для меня – вопрос чести, – ответил Робер. – Я не знаю, каково состояние миссис Линдсей; но, полагаю, оно значительно, если принять во внимание хотя бы кое-какие факты, свидетелем которых я был.

– Какие факты?

– Мне неподобало бы, – продолжал Робер без дальнейших объяснений, – прослыть за искателя богатого приданого, а мое жалкое положение оправдывало бы всякие предположения на этот счет.

– Послушайте, дорогой, – возразил Рожер, – эта деликатность делает вам честь, но не подумали ли вы, что строгость ваших чувств немного осуждает мои? Я меньше вас рассуждаю, когда думаю о мисс Долли. Мое состояние ничто в сравнении с ее состоянием.

– Но его по крайней мере достаточно, чтобы обеспечить вашу независимость, – сказал Робер. – И к тому же мисс Долли любит вас – это очевидно.