/ / Language: Русский / Genre:adv_geo / Series: Неизвестный Жюль Верн

Агентство «Томпсон и К°»

Жюль Верн

Невиданными скидками агентство мистера Томпсона зазывает всех желающих в увлекательное путешествие по островам Атлантики: Канарским, Азорским, Мадейра... Путешественникам обещан первоклассный пароход со всеми удобствами, экскурсии, обеды и ужины, а также гид говорящий на всех языках — и все это за смешные деньги. Нет ли здесь подвоха? Это и проверит на себе разношерстная компания путешественников, доверившихся агентству «Томпсон и К°»... Роман дается в новом (1994) переводе и сопровождается классическими иллюстрациями Леона Бенетта.

Жюль Верн, Мишель Верн

Агентство «Томпсон и К°»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

ТРЕБУЕТСЯ ГИД-ПЕРЕВОДЧИК

Робер Морган, широко расставив ноги, уже несколько минут неподвижно стоял, вперив ничего не видящий взгляд в черную заклеенную афишами стену, перегородившую одну из самых неприглядных улиц Лондона. Потоки воды у кромки тротуара угрожали промочить ноги странному джентльмену. Задумавшись, он опустил зонтик, и вода без помех заструилась по его шляпе, по одежде, промочив ее насквозь.

Но ничего этого Морган не замечал. Не замечал, как негодует ручей, разбиваясь о его ноги, словно о две скалы, не чувствовал ледяного душа, хлеставшего по плечам. Все внимание Робера было поглощено таинственной работой его левой руки. Она взвешивала, брала и отпускала последние тридцать три франка, оставшиеся в кармане штанов.

Заброшенный судьбой в Лондон, этот человек, француз по происхождению, лишился последнего средства к существованию — потерял место воспитателя.

Проблемы, с которыми он теперь столкнулся, казались неразрешимыми. Однако, судя по внешности, Робер Морган был не из тех, кто легко отчаивается. Напротив, решительный взгляд темно-голубых глаз свидетельствовал о том, что их обладателю неизвестны окольные пути к цели, а светлая кожа, ясный лоб, обрамленный коротко постриженными волосами, длинные галльские[1] усы, нос с энергичной горбинкой вызывали симпатию и уверенность: этот малый добр и прямодушен. Такое впечатление подкрепляла и фигура: широкие плечи, сильные руки с узкими благородными кистями — все говорило об атлете-аристократе, хорошо знакомом со спортом. Увидев нашего героя, каждый ловил себя на мысли: «Ну и крепкий же парень».

Таких, как Робер, нелегко вышибить из седла. Но судьба бывает порой жестока, и у любого нога может выскочить из стремени. Так что же из того? Разве упавшему заказано вновь оказаться на коне?

Возвращаясь в сотый раз к вопросу: «Что же делать?», Робер поднял лицо к небу, как бы надеясь найти там ответ, и вдруг понял, что идет дождь, а сам он стоит посреди лужи напротив длинной черной стены с разноцветными афишами и объявлениями. Машинально — ведь из царства грез быстро не возвращаются — глаза пробежали какое-то объявление, сначала один раз, потом второй, третий, и тут строчка, припечатанная внизу маленькими буквами, заставила Моргана окончательно очнуться. Живо заинтересованный, он перечитал объявление в четвертый раз:

«Агентство Бейкер и компания»

Ньюгейт-стрит, 69, Лондон

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ТРЕМ АРХИПЕЛАГАМ

Острова: Азорские, Мадейра, Канарские

на комфортабельном пароходе «Тревелер» водоизмещением[2] 2500 тонн, с паровой машиной в 3000 лошадиных сил.

Бравый капитан Метью.

Отправление из Лондона — 10 мая в 7 часов вечера.

Возвращение в Лондон — 14 июня в полдень.

Все расходы во время тура входят в стоимость билета.

Экскурсии обеспечиваются транспортом и носильщиками.

На суше гарантируется пребывание в гостиницах первого класса.

Общая стоимость путешествия — 78 фунтов[3].

За всеми справками обращаться в бюро агентства Ньюгейт-стрит, 69, Лондон.

Требуется гид-переводчик

Робер подошел ближе, убедился, что понял все правильно — действительно требовался переводчик,— и сразу же решил, что будет им… если, конечно, подойдет «Агентству Бейкер и К°».

А если не подойдет? Или место уже занято?

Что касается первого предположения, то его следовало проверить как можно быстрее. Что же до второго — успокаивала догадка, что объявление, по-видимому, наклеено утром или, по крайней мере, вчера вечером.

Все же нельзя терять времени. Ведь месяц спокойной жизни для обретения утраченного равновесия, какая-то сумма денег, заработанная к возвращению — тратить на питание не придется,— и, наконец, интересное путешествие — все это для такого «богача», как Робер, было бы большой удачей.

Итак, он поспешил на Ньюгейт-стрит и ровно в одиннадцать часов открыл дверь дома номер 69.

Холл и коридор, по которым Морган шел в сопровождении служащего, производили благоприятное впечатление: добротные обои, по-видимому давно наклеенные, старые ковры — контора выглядела солидно.

Когда Робер оказался в просторном кабинете, из-за широкого стола поднялся джентльмен.

— Господин Бейкер? — спросил Робер.

— Его сейчас нет, но дела полностью передоверены мне,— ответил джентльмен, жестом приглашая Робера сесть.

— Я видел объявление,— немного смущенно начал посетитель,— в котором ваше агентство сообщает, что ему требуется переводчик. Хочу предложить свои услуги.

Помощник Бейкера посмотрел на Робера более внимательно и, немного помолчав, спросил:

— Какими языками владеете?

— Французским, английским, испанским и португальским.

— В самом деле?

— Я француз. О моем английском вы можете судить сами. Так же свободно говорю на испанском и португальском.

— Превосходно! Но этого недостаточно. Нужно еще хорошо знать места, означенные в маршруте. Переводчик должен быть одновременно и гидом[4].

Робер секунду помедлил.

— Именно так я и понимаю свою роль.

Помощник директора продолжал:

— Теперь об оплате. Вы заработаете триста франков[5]. Мы оплачиваем жилье, питание и мелкие расходы. Согласны на эти условия?

— Полностью,— сказал Робер.

— В таком случае не могли бы вы рассказать немного о себе?

— Конечно, но я в Лондоне совсем недавно. Впрочем, вот письмо от лорда Марфи, из него вы кое-что обо мне узнаете. В частности то, почему я остался без работы,— ответил Робер, подавая собеседнику достаточно лестное для себя послание, полученное утром.

Помощник директора был человек пунктуальный и серьезный. Читая, он как бы взвешивал каждое слово, извлекая из написанного самую суть.

— Где вы живете? — услышал Морган.

— Кеннон-стрит, двадцать пять.

— Я поговорю с Бейкером,— заключил представитель агентства, записав адрес,— кое-что перепроверю, и, если ваши сведения подтвердятся, можете считать себя работником нашей компании.

— Значит, решено? — переспросил Робер, все еще не веря услышанному.

— Решено,— подтвердил англичанин, вновь поднявшись из-за стола.

Робер поспешил закончить разговор словами благодарности и скоро,— ведь время — деньги,— очутился на улице, оглушенный неожиданностью происшедшего события.

Глава II

ПОЕДИНОК ДВУХ КОМПАНИЙ

На следующий день утром двадцать шестого апреля Роберу захотелось снова увидеть объявление, которое накануне показалось ему знаком судьбы.

Он легко нашел улицу, длинную черную стену и то место, где его застал ливень. Но найти объявление оказалось не просто. Краски, вчера еще довольно сдержанные, стали броскими и яркими. Серый фон стал ярко-голубым, а черные буквы превратились в огненно-красные. Очевидно, «Агентство Бейкер» обновило афиши.

Взгляд Робера пробежал объявление до конца, и молодой человек вздрогнул.

Последняя строка читалась сегодня совсем по-другому. Агентство сообщало, что экскурсию сопровождает гид-переводчик, говорящий на всех языках.

«На всех языках? — удивился Робер.— Но ведь мы так не договаривались».

Однако его недоумение сменилось тут же открытием: вверху объявления, где располагалось название фирмы, не значилось имени Бейкера.

«Агентство Томпсон и компания»,— прочитал Робер и понял — сообщение о гиде-переводчике, говорящем на всех языках, не о нем.

Разгадка оказалась простой. Кричащие краски на афише Томпсона бросались в глаза и отвлекали от других объявлений. Вчерашнее объявление Бейкера висело рядом.

«Ну и ну,— сказал про себя Робер, снова переводя взгляд на яркую афишу.— Как же я не заметил ее вчера? Но если объявлений два, то и путешествий тоже должно быть два?»

Он захотел еще раз убедиться в этом. За исключением названий фирмы, корабля и имени капитана, объявления были совершенно идентичны: вместо комфортабельного парохода «Тревелер» — комфортабельный пароход «Симью», вместо бравого капитана Метью — бравый капитан Пип,— вот и вся разница. Все же остальное повторялось слово в слово.

Стало быть, действительно речь шла о двух разных экскурсиях, организованных разными компаниями.

«Как странно»,— подумал Робер, забеспокоившись, сам не зная почему.

Его беспокойство возросло, когда он обнаружил четвертое отличие.

«Агентство Бейкер и компания» запрашивало за экскурсию 78 фунтов. «Агентство же Томпсон и компания» — 76. Понижение цены на два фунта может оказаться достаточным, чтобы переманить пассажиров. Робер, как мы видим, уже начал волноваться за своих хозяев. И так разволновался, что после обеда вернулся к объявлениям. Увиденное успокоило: Бейкер принял вызов.

Объявление, прежде довольно скромное, было заменено новым, даже более ярким, чем у конкурентов. И цена оказалась ниже, чем у Томпсона. Бейкер объявлял, что экскурсия по трем архипелагам стоит 75 фунтов.

Робер спал спокойно, хотя предвидел, что на этом дело не кончится. Вдруг Томпсон и компания примут вызов и снова понизит цену?

На следующий день его опасения оправдались. В восемь утра на афише Томпсона появилась белая полоса, где значилось: цена путешествия, включая все расходы,— 74 фунта.

На сей раз Робер был более спокоен. Раз уж Бейкер вступил в борьбу, он будет ее продолжать. И действительно, молодой человек, весь день внимательно следивший за происходящим, стал свидетелем того, как в течение дня яркие объявления несколько раз сменяли друг друга.

В половине одиннадцатого «Агентство Бейкер» снизило цену до 73 фунтов. Томпсон опустил ее до 72. В час сорок Бейкер утверждал, что для путешествия достаточно 71 фунта, а ровно в три часа Томпсон заявил о цене в 70 фунтов.

Прохожие заинтересовались схваткой, их забавлял этот аукцион наоборот. Они останавливались, чтобы посмотреть, послушать. Посмеивались и уходили.

Сражение, однако, продолжалось, и один ход стоил другого. День закончился победой «Агентства Бейкер», опустившего цену до 67 фунтов.

На следующий день газеты обратили внимание на происходящее. Однако истолковали события по-разному. «Таймс» осудил поведение «Агентства Томпсон и К0». Но «Пол Мэт гезет», а вслед за ней и «Дейли кроникл» вполне его одобрили. В конце концов, от конкуренции, от понижения тарифов выигрывают простые люди.

Как бы там ни было, реклама в прессе помогает тем, кто стремится одержать победу. Это стало ясно к утру двадцать восьмого. Около объявлений в этот день толпилось еще больше любопытных, все обменивались шутками.

Выпады с обеих сторон продолжались, соперники вели себя более решительно, размеры наклеенных полос становились просто угрожающими.

В полдень впереди было агентство Бейкера. Цена за экскурсию упала до 61 фунта.

— Ну, раз так,— воскликнул кто-то из толпы, насмешливо надув щеки,— возьму билет, когда цена дойдет до гинеи[6]. Сообщите мне по адресу: сто семьдесят пять, Уайт-Чепел, Тоби Лофер, эсквайр.

Толпа развеселилась. Не только этому лондонскому гаврошу[7], но и более опытным людям казался возможным подобный исход дела. Ведь уже были прецеденты. Например, ожесточенная конкуренция американских железных дорог, в особенности сражение, развернувшееся между компаниями Транк-Лайн, в результате чего цена билета от Нью-Йорка до Сент-Луиса упала до одного доллара.

Агентство Бейкера наслаждалось своей победой до вечера, а ближе к ночи победителем стал Томпсон. Но какой ценой! Желающий отправиться в путешествие должен был заплатить всего 56 фунтов!

Эта цифра стала известна публике, едва пробило пять утра. У Бейкера было, таким образом, достаточно времени, чтобы ответить. Но он этого не сделал. Устав от утомительной борьбы, он, очевидно, берег силы.

Таково было, по крайней мере, предположение Робера, который ощущал себя болельщиком в этом соревновании.

Так и случилось. Утром двадцать девятого он оказался свидетелем того, как расклейщики «Агентства Бейкер» приступили к решающему этапу борьбы. Удар на этот раз превзошел все ожидания. Цена, стремительно опустившись на 6 фунтов, упала до 50-ти фунтов. Томпсон и компания теперь вряд ли ответят Бейкеру: разумно ли снижать цену хоть на шиллинг?

Прошел целый день, а побежденные никак не реагировали. Робер считал уже дело законченным.

Но утром тридцатого его ожидал неприятный сюрприз. Ночью старые афиши «Агентства Томпсон» были сорваны, вместо них сверкали новые полосы. Своей вызывающей броскостью они, казалось, затмевали солнце.

На огромном объявлении гигантскими буквами значилось:

«Цена путешествия, включая все расходы,— 40 фунтов!»

Если Бейкер старался во что бы то ни стало победить Томпсона, то Томпсон, кажется, вознамерился просто раздавить соперника. И это удалось!

Сорок фунтов за такую продолжительную экскурсию! Это была цифра, ниже которой опускать цену разорительно для компании — так, очевидно, решили в «Агентстве Бейкер». Ведь прошел целый день, а агентство все не подавало признаков жизни.

Робер, однако, еще надеялся, что может последовать одна из тех самоубийственных выходок, когда люди действуют как бы в предчувствии конца света. Но вечером пришло письмо, разрушившее иллюзии молодого человека.

Не вдаваясь в объяснения, ему назначали свидание на следующий день, первого мая. Это приглашение, по-видимому, не сулило ничего хорошего в свете происходящих событий.

Робер явился утром точно в назначенное время.

— Я получил письмо…— начал было он, обращаясь к джентльмену, с которым разговаривал в прошлый раз.

Но тог перебил его, он не любил лишних слов.

— Да, хочу сообщить, что мы отказываемся от путешествия по трем архипелагам[8].

— Ну что поделаешь…— только и нашелся ответить Робер, удивленный тем, как спокойно сообщили ему эту новость.

— Если вы следили за объявлениями…

— Я их читал,— подтвердил молодой человек.

— В таком случае вы поняли, что дальше упорствовать невозможно. При цене в сорок фунтов наше предприятие становится нелепым. Чтобы соглашаться на такие условия, нужно быть круглым дураком.

— А как же «Агентство Томпсон»…— попробовал было возразить Робер.

— «Агентством Томпсон»,— решительно отрубил собеседник,— управляет или шутник, делающий глупости, или дурак, отпускающий шуточки. Либо то, либо другое.

Робер рассмеялся.

— А ваши пассажиры?…— спросил он.

— Мы уже вернули им почтой задаток плюс компенсацию за моральный ущерб. И вас я вызвал сейчас как раз для того, чтобы рассчитаться.

Но Робер отказался от платы. Получить за работу — это другое дело. Но воспользоваться трудным положением, в какое попало агентство,— на это он был не способен.

— Хорошо,— не настаивая, одобрил Робера его собеседник.— Взамен компенсации могу дать вам хороший совет.

— Какой же?

— Зайдите в «Агентство Томпсон и К°» и предложите свои услуги.

— Уже поздно,— ответил Робер,— место занято,

— Откуда вы знаете?

— Из объявления. К тому же «Агентство Томпсон» предъявляет к переводчику требования, которым я не соответствую.

— Вы это знаете только из объявления?

— Только из объявления.

— В таком случае,— вставая, закончил разговор джентльмен,— я очень советую попытаться, поверьте, шанс есть.

Робер вновь оказался на улице, разочарованный и подавленный. Едва получив место, он сразу его потерял. Опять он на мели, как и раньше. И есть ли смысл следовать только что полученному совету? А с другой стороны, уж лучше испытать судьбу до конца.

Морган решил положиться на обстоятельства. И Провидение оказалось к нему решительно благорасположенным: сам не зная, каким образом, он очутился перед конторой «Агентства Томпсон и К°», когда где-то неподалеку пробило десять часов утра.

Без особой уверенности Робер открыл дверь и сразу же оказался в просторном, роскошном зале. В середине выстроился полукругом ряд кассовых окон. Их было, по крайней мере, пятнадцать. В единственном открытом окне он заметил служащего, поглощенного работой.

По залу широкими шагами расхаживал человек, читая какой-то проспект и делая в нем пометки. Рука, сжимавшая карандаш, была украшена тремя перстнями — один на мизинце, два на указательном пальце. На руке, держащей бумагу, сияло целых четыре перстня. Среднего роста, полноватый, подвижный человек поигрывал золотой цепочкой, позвякивающей на его круглом животе. Взгляд его то опускался к бумаге, то обращался к потолку, как бы для того, чтобы почерпнуть там вдохновение. Он казался чрезвычайно возбужденным.

Самое удивительное, что это был англичанин. Хотя своей упитанностью, смуглым цветом лица, черными усами — всем своим видом вечно спешащего человека — он скорее походил на итальянца, который легко и быстро знакомится и сходится с людьми. Остальные детали подтверждали это впечатление. Смеющиеся глаза, вздернутый нос, темные курчавые волосы — все говорило о человеке хитром, но не глубоком.

Заметив Робера, джентльмен прекратил хождение, перестал читать, устремился навстречу, сложив губы сердечком, излучая благожелательность:

— Не можем ли мы быть чем-нибудь вам полезны? — Не дожидаясь ответа, он продолжал: — Речь, конечно, идет о путешествии к трем архипелагам?

— Да,— ответил Робер,— но…

— Отличное путешествие! Замечательное путешествие! — перебил его собеседник.— А цены такие низкие, что дальше некуда! Вот, пожалуйста, посмотрите на эту карту. Видите, какое нам предстоит путешествие? И за сколько? За двести фунтов? За сто пятьдесят? За сто? Нет, за смехотворную сумму в сорок фунтов всего-навсего, включая все расходы. Питание превосходное, каюты комфортабельные, во время экскурсий по суше к вашим услугам транспорт, носильщики, первоклассные гостиницы!

Он читал свой проспект.

Робер тщетно пытался остановить этот поток слов. С таким же успехом можно было остановить экспресс на полном ходу!

— Да, да… Вы знаете все это по объявлениям? И знаете, какую мы выдержали борьбу? Славный поединок, не правда ли?

Это словоизвержение могло продолжаться долго. Робер потерял терпение.

— Вы мистер Томпсон, не так ли? — спросил он.

— Я к вашим услугам,— ответил словоохотливый собеседник.

— Скажите, у вас действительно есть переводчик, как объявлено в афише?

— Что?! — воскликнул Томпсон.— Вы сомневаетесь? Можно ли отправляться в подобное путешествие без переводчика? Конечно, есть переводчик! Великолепный, говорящий на всех языках.

— Ну тогда,— сказал Робер,— мне остается только извиниться и откланяться.

— Как так?…— встрепенулся озадаченный Томпсон.

— Я хотел предложить услуги в качестве переводчика, но, поскольку место занято…

С этими словами Робер поклонился и направился к двери. Но Томпсон бросился за ним.

— Вон в чем дело! Нам необходимо объясниться. Прошу вас, идемте со мной.

— Но зачем?

Томпсон продолжал настаивать:

— Так нужно, идемте же!

Роберу пришлось подняться на второй этаж, в контору, скромная меблировка которой странным образом контрастировала с роскошью помещения на первом этаже. Неполированный стол из красного дерева, шесть соломенных стульев — вот и все.

Томпсон сел и пригласил Робера сделать то же самое.

— Сейчас, когда мы одни, я могу признаться, что переводчика у нас нет.

— Однако,— удивился Робер,— еще пять минут назад…

— Да, да,— подтвердил Томпсон,— пять минут назад я принимал вас за пассажира, за клиента!

И он засмеялся так добродушно, что Роберу не оставалось ничего другого, как разделить его веселье.

Томпсон продолжал:

— Место, стало быть, свободно. А рекомендации у вас есть?

— Я думаю, они вам покажутся излишними, когда вы узнаете, что еще час назад я был служащим «Агентства Бейкер».

— Так вы пришли от Бейкера? — воскликнул Томпсон.

Робер был вынужден рассказать от начала до конца все, что с ним произошло.

Томпсон ликовал. Лишить своего соперника всего, даже переводчика,— это было превосходно! Он смеялся, хлопал себя по ляжкам, вставал, садился, перескакивал с места на место, повторяя:

— Замечательно! Отлично! Чертовски забавно!

Наконец, немного успокоившись, он заключил:

— Ну, если так, то решено. А что вы делали до того как связались с этим несчастным Бейкером?

— Я был преподавателем,— ответил Робер,— преподавал свой родной язык.

— Какой? — осведомился Томпсон.

— Французский.

— Отлично! — одобрил Томпсон.— А знаете ли вы другие языки?

— Черт возьми,— ответил смеясь Робер,— в отличие от вашего великолепного переводчика, я знаю далеко не все. Кроме французского, владею, как видите, английским, а еще португальским и испанским.

— Прекрасно! — воскликнул Томпсон, не знавший ни одного языка, кроме английского, да и то не слишком хорошо.

— Если так, то все устраивается наилучшим образом,— сказал Робер.

Но Томпсон как-то внезапно поскучнел.

— Поговорим теперь об оплате. Боюсь быть нескромным, но сколько вы зарабатывали у Бейкера?

— Нисколько,— ответил Робер.— Мне было лишь обещано триста франков, без расходов на питание и каюту.

Томпсон задумался.

— Да,— пробормотал он,— триста франков — это не так много…

Он встал.

— Да, в самом деле, немного,— энергично повторил он, снова сел, задумался, погрузившись в созерцание одного из своих перстней.— Но для нас, после того как мы снизили цену для туристов до предела,— это, пожалуй, многовато.

— Значит, вы намерены платить мне меньше? — спросил Робер.

— Да,— вздохнул Томпсон,— намного меньше.

— А на сколько? — настаивал задетый за живое Робер.

Томпсон встал и прошелся по комнате:

— Дорогой мой, поставьте себя на мое место. Вы помните, какую схватку мы выдержали с этим проклятым Бейкером…

— Прошу вас короче,— прервал его Робер.

— Мы снизили цену на пятьдесят процентов, не так ли? Это верно как дважды два четыре. И чтобы возместить потери, мы нуждаемся в понимании наших сотрудников. Надеемся, что, следуя нашему примеру, они умерят свои запросы…

— …И согласятся на половинную оплату,— подсказал Робер.

Собеседник подтвердил его слова кивком головы.

Робер старался ничем не выдать своего разочарования. Томпсон же, стоя напротив, опять выпустил на волю джинна своего красноречия.

— Надо уметь приносить жертвы во имя общих интересов. Ведь именно об этом идет речь! Свести к минимуму расходы на дорогое путешествие и сделать доступным для многих то, чем раньше могли пользоваться только богатые. Не это ли высшее человеколюбие, черт возьми! Благородное сердце не должно быть равнодушно…

Робер оставался спокойным во время этого нескончаемого словесного потока. Он немного подумал и решил согласиться на 150 франков. Томпсон скрепил договоренность горячим рукопожатием.

Робер вернулся к себе все же довольный. Путешествие обещало быть интересным, и, в конце концов, представлялось настоящей удачей для человека, находящегося в бедственном положении. Оставалась только опасность появления еще одного агентства, затем третьего, четвертого и так далее. Не было оснований для уверенности, что это агентство последнее.

И тогда до какой смехотворной суммы может опуститься жалованье гида-переводчика?

Глава III

В ТУМАНЕ

Никаких новых событий, к счастью, не произошло. Наступило десятое мая. Когда Робер в этот день поднимался на борт, корабль, развернувшись носом в открытое море, заканчивал швартовку[9] к причалу, откуда он должен отправиться в рейс. Молодой человек пришел пораньше, но, поднявшись на корабль, понял, что торопился напрасно: еще не было ни одного пассажира.

Робер знал номер своей каюты. Он перенес туда легкий багаж и, освободившись от него, огляделся.

Человек в каскетке[10] с тройным галуном[11], очевидно это и был капитан Пип, прогуливался по мостику от левого борта к правому. Он жевал одновременно и сигару, и концы своих серых усов. Небольшого роста, с широко расставленными, как у таксы, ногами, грубоватый и симпатичный — типичный «морской волк».

Матросы приводили в порядок палубу. Они свертывали такелаж и снасти, готовясь к отплытию.

Когда работы закончились, капитан спустился с мостика в свою каюту. Помощник последовал за ним, экипаж скрылся в люке на носу. Один лишь лейтенант, встретивший Робера по его прибытии, оставался возле наружного трапа. На опустевшем корабле воцарилась тишина.

Робер от нечего делать решил осмотреть судно.

Спереди размещались экипаж и камбуз[12], трюм для якорей, цепей и различных снастей. В центре — машинное отделение. Корма принадлежала пассажирам.

На нижней палубе между машинами и тендером[13] располагались 60-65 кают. Среди них и каюта Робера, такая же, как у других.

Под каютами, в камбузе,— владения метрдотеля. Над каютами, между палубой и спардеком[14], — просторный, богато убранный салон, его почти целиком занимал длинный стол.

Свет сюда проникал через иллюминаторы, выходящие в коридор, рядом помещались комната для курения, читальня, каюта капитана по одному борту и смежные каюты помощника капитана и лейтенанта по другому борту, таким образом, что им было видно все это пространство и полубак.

Осмотрев корабль, Робер поднялся на верхнюю палубу как раз в тот момент, когда пробило пять часов.

Все вокруг досадным образом изменилось к худшему. Из-за тумана, пока еще небольшого, очертания домов на набережной стали нечеткими, силуэты носильщиков были едва различимы, а верхушки обеих мачт корабля терялись где-то в вышине.

На пароходе царила тишина. Только черный дым из трубы говорил о происходящей внизу работе.

Робер сел на скамью в передней части верхней палубы, затем, опираясь на поручни, стал смотреть по сторонам и слушать.

На борт поднялся Томпсон. Он дружески поприветствовал Робера и начал расхаживать по палубе, беспокойно поглядывая на небо.

Туман все сгущался. Домов на набережной теперь вообще не стало видно, о них можно было только догадываться по причудливым теням. Мачты ближайших кораблей казались в тумане нечеткими линиями, а воды Темзы скрылись в желтой мгле. Все было пропитано влагой.

Робер внезапно почувствовал озноб и заметил, что промок. Спустившись в каюту, надел плащ и вернулся на свой наблюдательный пост.

Около шести часов он заметил четыре еле различимые фигуры, столпившиеся перед одной из кают. Это была прислуга, они уселись на скамье и стали дожидаться прибытия своих будущих хозяев.

Первый пассажир появился только в половине седьмого. Робер его не увидел, он просто догадался об этом, проследив, как рванулся к трапу и тут же исчез, поглощенный туманом, Томпсон. Сейчас же забегали слуги, послышались голоса, неясные силуэты заскользили по верхней палубе.

Пассажиры стали прибывать один за другим, и Томпсон непрерывно сновал между салоном и трапом вместе с туристами. Трудно было разобрать, кто это: мужчины, женщины, дети? Они возникали и исчезали, словно призраки.

Наверное, он должен быть сейчас рядом с Томпсоном, помогать ему и выполнять свои обязанности переводчика? Сердце его вдруг защемила тоска. Он не мог, да и не хотел, понять причину этой боли.

Наверное, виной всему был туман. Эта непроницаемая завеса душила его, давила, как стены тюрьмы.

Робер стоял неподвижно, потерянный и одинокий, а на палубе, на набережной, в городе — везде продолжалась жизнь, звуки ее доносились до молодого человека как сквозь сон.

Корабль, однако, понемногу оживал. На палубе становилось все шумнее. Кто-то невидимый спрашивал, где его каюта. Появлялись и исчезали размытые туманом фигуры матросов.

В семь часов в кафе-салоне кто-то закричал, требуя грога. Через некоторое время сухой и высокомерный голос недовольно произнес:

— Мне кажется, я просил вас быть осторожнее.

Робер наклонился, чтобы разглядеть, что происходит.

В этот момент завеса тумана разорвалась на секунду, и Робер отчетливо различил трех женщин и мужчину. Они быстро шли по палубе в сопровождении Томпсона и матросов, несущих багаж.

Робер наклонился еще больше, чтобы разглядеть пассажиров получше. Но опять надвинулась пелена непроницаемого тумана. Незнакомцы исчезли.

Продолжая всматриваться в туман, молодой человек задумался. Кем он будет для этих людей? Для тех, кто живет в роскошных каютах, но ничем не доволен. Кто все время ругает метрдотеля и требует вкусной еды. Сейчас Робер почти жалел о том, что судьба забросила его на этот корабль.

Наступала ночь, усиливая тоску, навеянную туманом. Огней корабля не было видно так же, как и огней Лондона. В этом влажном уплотнившемся воздухе утопал гул огромного города, отходящего ко сну.

Во тьме около мостика раздался голос:

— Абель!…

Другой голос ему ответил. И снова послышалось:

— Абель, Абель, Абель!…

Донеслось неясное бормотанье. Затем четыре голоса соединились, выражая восклицаниями беспокойство и тревогу.

Пробежал какой-то толстяк, едва не задев Робера. Он непрерывно повторял: «Абель!… Абель!…»

Отчаянный вид его был в то же время настолько смешным, что Робер не мог не улыбнуться. Этот толстяк был также одним из его хозяев.

Раздались крик мальчика, всхлипывания и голос толстяка:

— Вот он. Со мной.

Все как будто входило в норму. Приглушенный гул не прекращался. Поток прибывающих пассажиров становился меньше. Вот он совсем прекратился. У освещенного трапа на мгновение возник Томпсон и исчез за дверью салона. Робер продолжал стоять неподвижно. Никто его не окликнул. Никому он не был нужен.

В семь тридцать моряки поднялись на первые выбленки[15] грот-мачты[16] и на бакштагах[17] флеш-мачты[18] укрепили сигнальные огни: зеленый — по правому борту, красный — по левому. Впереди, на штаге, должен быть белый пароходный огонь, но его не видно. Судно давно бы отправилось в путь, если бы не туман.

Но долго так продолжаться не могло. Без десяти восемь налетел короткий порыв ветра. Тучи сгустились. Мелкий холодный дождь смыл туман. Воздух прояснился. Появились огни, пока едва различимые.

На верхней палубе блеснули золотые нашивки. Заскрипели сходни. Капитан поднялся на мостик и крикнул в темноту:

— Все на палубу. Приготовиться к отплытию!

Матросы бросились по местам. Двое, как раз над Робером, готовились по первому сигналу отдать швартовы.

Послышалась команда капитана:

— Машина готова?

Корабль стало покачивать, над трубой взметнулся дым, винт сделал первые обороты, и хриплый невозмутимый голос ответил:

— Готова!

— Отдать швартовы по правому борту!

— Отдать носовые швартовы по правому борту! — повторил голос невидимого помощника капитана.

Веревка громко хлестнула по воде. Капитан скомандовал:

— Подать назад!

— Подать назад! — отозвалось в глубине.

Наступила полная тишина.

— Отдать кормовые швартовы по правому борту. Самый малый вперед!

Корабль закачало. Заработал двигатель.

Но вскоре после того, как были отданы швартовы, судно остановилось, чтобы взять на борт шлюпку. Затем снова все пришло в движение.

— Поднять шлюпку! — раздался голос помощника капитана. Заскрипели лебедки. И матросы в ритм своим усилиям затянули мрачноватую песню.

— Прибавить ходу! — приказал капитан.

— Прибавить ходу! — отозвался механик.

Вот уже остались позади стоящие на рейде корабли. Путь свободен.

— Полный вперед! — скомандовал капитан.

— Полный вперед! — повторил как эхо помощник из глубины машины. Винт завращался быстрее. Вода забурлила. Корабль убыстрил ход.

Дождь не прекращался. Не обращая на него внимания, Робер по-прежнему стоял, погруженный в грустные мысли.

Прошлое вновь ожило в его сердце. Мать, которую он почти не помнил, коллеж, где он, кажется, был счастлив, отец. Увы, все рухнуло, той жизни больше нет. Кто бы мог предположить, что однажды он один, без друзей, без средств, окажется переводчиком на борту судна, отправляющегося в путешествие, и его невеселое начало, кажется, не предвещает ничего хорошего?…

Сколько времени предавался он размышлениям? К действительности его вернул какой-то шум: крики, ругань, грохот сапог по палубе. Затем — ужасающий скрежет металла, огромная масса, выросшая по левому борту и тотчас исчезнувшая в ночи.

В иллюминаторах показались испуганные лица. Пассажиры выскочили из своих кают. Но голос капитана их успокоил. Все разошлись.

«На этот раз обошлось»,— сказал про себя Робер, поднимаясь на опустевшую верхнюю палубу.

Он отметил, что вокруг произошли изменения. Туман рассеялся, как будто сметенный взмахом крыла, в небе заблестели звезды, проступили довольно четкие очертания низкого берега.

Робер посмотрел на часы: пятнадцать минут десятого.

Огни Гринвича[19] остались далеко позади. С левого борта еще виднелись огни Вулвича, а на горизонте уже показался маяк Стоунмесс. Вот и он позади, а впереди зажегся Броуднесс. В десять часов корабль прошел маяки Тилбарнисс, а еще через двадцать минут обогнул косу Гоулхауз.

Робер увидел, что он прогуливается по палубе не один. В десяти шагах от него в темноте мерцала сигарета. Молодой человек, спокойно продолжая прогулку, бессознательно приблизился к освещенному иллюминатору салона.

Внутри было тихо. Пассажиры разошлись по своим каютам. Салон опустел.

Лишь одна пассажирка, почти напротив Робера, читала полулежа на диване. Он мог без помех рассмотреть тонкие черты лица, белокурые волосы, черные глаза, стройную фигуру, маленькую ножку, выступающую из-под элегантной юбки. Его привели в восхищение грациозная поза и изящная рука, перевертывающая страницы книги. Он нашел пассажирку очаровательной и в течение нескольких мгновений, совершенно забывшись, не мог оторвать от нее глаз.

Но человек с сигаретой кашлянул у него за спиной, и Робер, устыдившись своей нескромности, отошел от окна.

Огни за бортом продолжали мигать. В 11 часов 10 минут прошли мимо сигнальной станции. Теперь вдали были видны огни маяков Нор и Грейт-Нор, они казались часовыми, одиноко стоящими на посту в океане.

Робер решил немного поспать. Он спустился с верхней палубы и вышел к своему отсеку. Он был по-прежнему погружен в мысли.

О чем он думал? Продолжал ли недавний монолог? Или теперь его мысли занимала восхитившая его незнакомка? В двадцать восемь лет печальные мысли проходят так быстро!

Он очнулся в тот момент, когда его рука опустилась на дверную ручку каюты. Он обнаружил, что не один.

В то же мгновение открылись еще две двери. В соседнюю каюту вошла женщина, а в следующую — мужчина. Они обменялись приветствиями. Затем соседка Робера обернулась, бросив на него любопытный взгляд, и, прежде чем она успела скрыться в своей каюте, Робер узнал прекрасную незнакомку.

Он вошел к себе.

Закрывая дверь, Робер услышал, как корабль заскрипел, взметнувшись вверх, а затем в шуме пены упал вниз. Набежал первый вал, и снасти загудели под морским ветром.

Глава IV

ПЕРВЫЕ ЗНАКОМСТВА

Утром земля исчезла из виду. Небо было чисто от облаков, и солнце ярко освещало необъятное пространство моря. Стояла превосходная погода, и, как бы разделяя всеобщую радость, пароход легко покачивался на волнах, мягко разрезая морскую зыбь, поднимаемую легким бризом с норд-веста.

В четверть шестого капитан Пип спустился с рулевого мостика, где простоял всю ночь, и передал вахту помощнику.

— Курс на запад, Флишип,— сказал он.

— Хорошо, капитан,— ответил помощник и, поднявшись на мостик, отдал команду: — Вахте левого борта мыть палубу!

Капитан не сразу удалился в свою каюту. Он обошел пароход, оглядел все внимательным взглядом.

На полубаке, склонившись над форштевнем[20], посмотрел, как корабль взлетает на волне. Подошел к окну машинного отделения, беспокойно прислушался к гудению шатунов и поршней, ходящих взад-вперед.

Он уже собрался уходить, когда над люком показалась фуражка с галуном. Главный механик Бишоп вышел на палубу подышать свежим утренним воздухом.

Они пожали друг другу руки и молча обменялись взглядами. Капитан вопросительно посмотрел туда, где гремело и ревело железо.

Бишоп понял этот немой вопрос.

— Да, капитан… так и есть,— сказал он со вздохом.

Больше он ничего не стал объяснять, но капитан все понял, потому что не стал переспрашивать, а только с явным неудовольствием покачал головой. И они продолжили начатый капитаном обход вдвоем.

На верхнюю палубу поднялся Томпсон. С другой стороны навстречу ему приближался Робер.

— Господин Морган! — закричал администратор.— Хорошо ли спали, господин профессор? Довольны ли каютой? Отличная погода, не правда ли, господин профессор?

Робер инстинктивно оглянулся, ожидая увидеть кого-нибудь из пассажиров. Он не сразу понял, что эти слова имеют отношение к его скромной персоне.

Внезапно Томпсон стремительно скатился по трапу вниз.

Робер посмотрел вокруг, но не понял причины столь поспешного бегства. На верхней палубе не было никого, кроме двух пассажиров. Они только что появились. Неужели Томпсон убежал из-за них? Но внешний вид этих джентльменов вряд ли мог кого напугать, хотя и выглядели они весьма оригинально.

Француза можно легко принять за человека другой национальности, с англичанином же дело обстоит иначе. У детей Альбиона[21]слишком характерный облик, их узнают сразу.

Один из двух пассажиров, вышедших на палубу, всей своей персоной подтверждал справедливость этого наблюдения. Казалось, нельзя быть более англичанином, чем он. Его даже можно было бы назвать дважды англичанином, если бы не рост. Но и при среднем росте, будучи худощавым, он выглядел высоким.

Его длинные ноги шагали по земле гордо, как бы утверждая над нею свою власть. Ведь англичанин, куда бы ни забросила его судьба, всегда высоко держит знамя своей страны.

Пассажир напоминал обликом старое дерево. Остро выступающие локти и колени скрипели, как детали плохо смазанного механизма, и были похожи на сучья. Его суставам, видно, не хватало смазочной жидкости. Недостаток смазочного материала сказывался, судя по всему, также и на его характере.

К такому выводу пришел бы наблюдатель, смотря на него снизу. Сначала обращал на себя внимание длинный, тонкий и острый нос. По сторонам этого устрашающего клюва, на том месте, где обычно находятся глаза, блестели два уголька. А ниже — узкая щель, которую при хорошем знании анатомии следовало назвать ртом и которая свидетельствовала о недобром характере. Наконец, рыжая растительность вокруг лица, тщательно приглаженные волосы, прямой пробор до самой макушки дополняли впечатление об этом образе. Пробор и бакенбарды говорили о твердости характера и о чопорности.

Его лицо состояло как бы из холмов и равнин. Если верить, что Бог лепит людей своими руками, то этого человека он, видно, поторопился вылепить одним махом. Эти наблюдения могли привести к самым ужасным выводам, если бы в то же время его облик не наводил на мысль об уравновешенном характере.

Странный джентльмен отличался невероятной невозмутимостью. Он никогда не выходил из себя, не горячился, не повышал голоса и своим ровным спокойным поведением мог умиротворить любой вышедший из равновесия спор.

Джентльмен находился на верхней палубе не один. За ним следом двигалось нечто, напоминающее передвижную крепость,— еще один пассажир, такого же роста, как и первый, но гораздо шире и плотнее. Добродушный гигант огромных размеров.

Оба пассажира подошли к Роберу Моргану.

— Имеем честь говорить с профессором Робером Морганом? — спросил один из них так, будто перекатывал во рту камни.

— Да,— машинально ответил Робер.

— Переводчиком-гидом на корабле?

— Именно так.

— Очень рад, господин профессор,— холодно сказал джентльмен, закручивая кончики своих роскошных рыжих бакенбард.— Мое имя Саундерс.

Робер поклонился.

— А теперь, когда мы знакомы, позвольте представить вам господина Вана Пипербума из Роттердама. Мне кажется, он почему-то напугал нашего хозяина Томпсона!

Услышав свое имя, Ван Пипербум сделал реверанс.

Робер внимательно посмотрел на собеседника. Молодой человек видел, как Томпсон действительно обратился в бегство. Но чем вид пассажира так напугал администратора? И почему Саундерс счел нужным обратить внимание переводчика на столь странное обстоятельство?

— Ван Пипербум,— продолжал Саундерс,— говорит только на голландском, поэтому ищет переводчика.

Саундерс продемонстрировал визитную карточку голландца:

Ван ПИПЕРБУМ

ищет переводчика.

Роттердам

Пипербум счел своим долгом подтвердить написанное в карточке. Его голос, напоминающий звучание флейты, удивительно контрастировал с его внешностью.

— Inderdaad, mynheer, ik ken geen woord engelsch…[22]

— Господин Пипербум,— прервал его Робер,— я знаю голландский не больше, чем вы английский.

Но великан продолжал говорить, стараясь подкрепить свои слова доброжелательной улыбкой:

— …ach zal ik dikwyls uw raad inwinnen op die reis[23].

— Как! Вы не знаете голландского! Но разве это сказано не о вас? — воскликнул Саундерс, вытаскивая из своего кармана бумагу и протягивая ее Роберу.

Это была программа путешествия, на ее первой странице значилось:

«Профессор Сорбонны, владеющий всеми языками, соблаговолил предложить пассажирам свои услуги в качестве гида-переводчика».

Прочитав это, Робер поднял глаза на Саундерса, перевел их на бумагу, затем посмотрел вокруг себя, как бы надеясь найти на палубе объяснение факту, не доступному его пониманию. В этот момент он увидел Томпсона. Склонившись, тот казался погруженным в созерцание шатунов и поршней.

Оставив Саундерса и Пипербума, Робер ринулся к администратору, протягивая злополучную программу.

Но Томпсон был к этому готов. Томпсон всегда был готов ко всему.

Его рука дружески подхватила протянутую руку Робера, и, не теряя спокойствия, он повлек разгневанного переводчика за собой. Со стороны можно было подумать, что два друга мирно разговаривают о погоде.

Робер не дал так легко себя провести.

— Объясните, пожалуйста, что вы написали в вашей программе? — резко спросил он.— Разве я утверждал, что говорю на всех языках?

Томпсон доброжелательно улыбался.

— Ну-ну,— примирительно сказал он.— Ей-богу, это пустяки, мы ведь с вами деловые люди.

— Но нельзя же обманывать,— возмутился Робер.

Томпсон развел руками. Ради рекламы он был способен и не на такое!

— Видите ли, мой дорогой,— продолжил он,— вы напрасно сердитесь. Ведь здесь все сказано правильно. Вы француз, верно? Вы профессор? Вы ведь учились в Сорбонне и получили диплом о его окончании?

Томпсон наслаждался логикой своих доводов. Слушая себя и оценивая их как бы со стороны, он убеждал прежде всего самого себя.

Робер не был расположен к бесполезным препирательствам.

— Да, да, вы правы,— иронизируя, согласился он,— я, конечно, владею всеми языками. Это несомненно.

— Ну, разумеется, всеми «полезными» языками, разумеется. Мы просто забыли написать там слово «полезные». Так стоит ли придавать этому значение?!

Робер жестом показал на Пипербума, издали наблюдающего за ними. Аргумент был весьма красноречивый.

Но Томпсон, очевидно, придерживался иного мнения. Он ограничился тем, что с беззаботным видом прищелкнул пальцами и, сложив губы, сделал «пфу». Затем, с нарочитым спокойствием повернувшись на каблуках, он покинул своего собеседника.

Робер, может быть, и последовал бы за ним для продолжения разговора, но произошло еще одно событие, которое изменило его намерение. На палубе появился новый пассажир, направлявшийся к нему.

В этом пассажире, белокуром, стройном, было столько «не английского», что Робер сразу обратил на него внимание. И поэтому, услышав родную речь, обрадовался.

— Господин профессор,— обратился к нему новый знакомый очень приветливо, как все общительные люди,— мне рекомендовали вас как переводчика.

— Это именно так.

— Мне понадобятся ваши услуги, когда мы попадем в испанские владения. Прошу взять меня под особую опеку как своего соотечественника. Разрешите представиться: Роже де Сорг, лейтенант пехотной части, в отпуске для восстановления здоровья.

— Робер Морган. Целиком к вашим услугам, господин лейтенант.

Французы раскланялись. Офицер отправился в носовое отделение, а Робер вернулся к Саундерсу и его спутнику. Но тех уже не было на палубе.

Саундерс, отделавшись от надоедливого голландца, прогуливался теперь вокруг капитана Пипа, заинтригованный его поведением.

У капитана Пипа несомненно наблюдались странности и весьма оригинальные привычки.

Когда он испытывал чувство горя или, наоборот, радости — а в таких случаях человеку обычно хочется пооткровенничать,— капитан, напротив, как бы застегивался внутренне на все пуговицы, становился задумчив и молчалив. И только позже, когда завершалась в нем некая таинственная внутренняя работа, у капитана возникала потребность в «родственной душе», которой он мог бы полностью открыться. И рядом с ним всегда была эта «родственная душа», на четырех ногах, сантиметров на двадцать выше каблуков своего хозяина.

Верный друг из породы грифонов[24], несомненно не чистокровной, живо отзывался на кличку Артимон. Капитан звал Артимона и доверял псу соображения, возникавшие у него в связи с разными событиями.

В тот вечер капитан, как видно, еле удерживался от того, чтобы пооткровенничать. Едва расставшись с механиком Бишопом, он остановился у основания фок-мачты[25] и коротко позвал: «Артимон»!

Довольно неприглядный на вид пес грязновато-желтого цвета тотчас возник рядом с капитаном и, сев на задние лапы, поднял на хозяина умные глаза, всем своим видом показывая признаки живого внимания.

Капитан Пип раскололся не сразу. Он еще не был готов для душевной беседы. Некоторое время оставался неподвижен и нем, хмурил брови, оставляя Артимона в полной неизвестности.

Хозяин собирался поделиться с ним не радостью, а беспокойством. У «родственной души» на этот счет не было никаких сомнений: ее не могли обмануть гневно торчащие усы друга, его странно блестевшие глаза, косящие от ярости.

Капитан, теребя концы усов, переводил мрачный взгляд от шлюпбалки[26] на угольный тендер и с угольного тендера снова на шлюпбалку. После чего яростно сплюнул в море, топнул ногой и, уставившись на Артимона, негодующе заявил:

— Подумать только, какая недобросовестность, а, сэр!

Артимон огорченно опустил голову.

— А если вдруг погода устроит какую-нибудь каверзу, а?

Капитан помолчал и закончил, потирая свой злополучный нос:

— Вот будет история, а, мистер…

Так как эти сеансы откровений длились обычно недолго, Артимон счел, что на этот раз все сказано, и пошевелился. Но голос хозяина пригвоздил его к месту. Капитан насмешливо цитировал выдержки из рекламного проспекта:

— «Комфортабельный пароход». Ха, ха, ха! «Две тысячи пятьсот тонн водоизмещения». Ну и ну!

В двух шагах от него раздался глухой голос:

— Мерзкая посудина, хозяин!

Капитан проигнорировал эту прервавшую его размышления реплику.

— А три тысячи лошадиных сил? — продолжал он. — Проклятый хвастун!

— Маленьких лошадок, хозяин, три тысячи пони-сил,— продолжал тот же голос.

На этот раз капитан соблаговолил услышать собеседника. Метнув на него сердитый взгляд, он удалился. А четвероногий конфидент[27], снова превратившись в обычного пса, потрусил за ним.

Саундерс — именно ему принадлежали эти нескромные комментарии,— глядя на удаляющегося капитана, невероятно развеселился. Это веселье проявлялось необычно, сопровождаясь скрипом и судорогами во всех его суставах.

После завтрака пассажиры высыпали на верхнюю палубу: некоторые наслаждались прогулкой, другие сидели, объединившись в компании.

Одна из таких компаний привлекла внимание Робера. Довольно далеко от него на палубе сидели три пассажира: мужчина и две дамы. В женщине, читающей последний номер «Таймс», он узнал вчерашнюю прекрасную незнакомку, свою соседку по каюте.

Она была, очевидно, замужем или вдова двадцати двух — двадцати трех лет. Он не ошибся накануне, сочтя ее очаровательной. Утреннее солнце так же выгодно подчеркивало ее красоту, как и вчерашний вечерний свет.

Ее спутницей была молодая девушка лет девятнадцати — двадцати, судя по очевидному сходству, сестра.

Джентльмен рядом с женщинами с первого взгляда не внушал симпатии. Худой, с висящими усами, горбатым носом, все время отводящий глаза в сторону, он решительно не понравился Роберу.

«Впрочем, какое мне дело»,— подумал про себя гид.

И все же молодой человек почему-то не мог успокоиться. В его голове при взгляде на эту малосимпатичную личность невольно возникало воспоминание о вчерашнем курильщике на палубе, из-за которого ему пришлось уйти.

«Просто ревнивый муж»,— подумал Робер, поеживаясь.

В этот момент неожиданный резкий порыв ветра, холодного с утра, вырвал газету из рук молодой женщины. Робер кинулся за газетой, и ему удалось схватить ее в последний момент, когда она чуть не улетела навсегда в море. Робер преподнес пропажу своей очаровательной соседке и был награжден благодарной улыбкой.

Оказав эту скромную услугу, он собрался удалиться, но тут вмешался Томпсон. Хотя «вмешался» не то слово: он ринулся к Роберу.

— Браво, господин профессор! — воскликнул он.— Мистер Линдсей, мисс Кларк, миссис Линдсей, разрешите мне представить вам господина Робера Моргана, профессора Сорбонны. Профессор соблаговолил принять на себя неблагодарную миссию переводчика, это лишний раз доказывает — если, конечно, здесь требуются доказательства,— что наше агентство для своих пассажиров готово на все.

Томпсон, изрекая эту тираду, был великолепен. Робер же чувствовал себя неловко. Промолчав, он становился соучастником обмана. Но, с другой стороны, зачем спорить и доказывать правду? То, что говорил Томпсон, было в интересах Робера. К профессору, конечно, все будут относиться с большим почтением, чем просто к гиду.

Решив не занимать себя сейчас этими проблемами, Робер удалился, откланявшись.

— Это настоящий джентльмен,— сказала Томпсону миссис Линдсей, провожая Робера взглядом.

Томпсон одобрил ее слова выразительной мимикой: закивал головой, надул щеки, выпятил губы, всеми способами подчеркивая, какая значительная личность переводчик на пароходе «Симью».

— Я благодарна еще и потому, что в спасенной газете есть заметка об одном из наших пассажиров. Вот послушайте,— добавила она и громко прочитала: — «Сегодня, десятого мая, отправится в плавание пароход «Симью», зафрахтованный «Агентством Томпсон и К°». Нам известно, что среди пассажиров находится некто Э. Т., член клуба самоубийц. Несомненно, мы можем стать свидетелями чрезвычайного происшествия».

— Гм,— хмыкнул Томпсон.— Позвольте, пожалуйста, миссис Линдсей, вашу газету?

Взяв газету из рук миссис Линдсей, он внимательно перечитал заметку.

— Вот так дела! — воскликнул Томпсон.— Что же собирается сделать этот оригинал? Но, прежде всего, кто это?

Томпсон быстро пробежал глазами список пассажиров.

— Единственный, у кого инициалы Э. Т.,— это мистер Эдвард Тигг. Впрочем, вот он стоит опершись на ванты фок-мачты и устремив взгляд в открытое море. Несомненно это он. Какой мрачный вид!

Слова Томпсона относились к джентльмену лет приблизительно сорока, брюнету с вьющимися волосами, остроконечной бородкой, довольно крепкому на вид.

— Но что это за клуб самоубийц? — спросила мисс Кларк.

— Очаровательная мисс Кларк, вы американка, поэтому не можете знать, что клуб самоубийц — истинно английское заведение,— ответил почему-то с гордостью Томпсон.— Этот клуб объединяет людей, уставших от жизни и готовых свести с ней счеты то ли вследствие скуки, то ли из-за перенесенных страданий. Разговоры у них постоянно обращаются к этой теме в поисках самых оригинальных способов ухода из жизни. Без сомнения, мистер Тигг выбрал путешествие, чтобы реализовать какой-то особенный способ самоубийства.

— Бедняга,— одновременно отозвались обе сестры, с сочувствием устремив взгляды на несчастного.

— Ну, ну,— ответил Томпсон, он не казался растроганным,— все будет в порядке. Это известие всех развлечет. Позвольте вас покинуть, миссис Линдсей. Я сообщу всем новость, пусть не сводят глаз с этого оригинала.

— Какой славный человек этот Томпсон,— сказала Долли, когда словоохотливый администратор удалился.— Он не может к вам обратиться без лестных слов. «Очаровательная мисс Долли, восхитительная миссис Линдсей…» Он неистощим.

— Глупое дитя,— снисходительно пожурила сестру Элис.

— Матушка-ворчунья,— отозвалась Долли с милой улыбкой.

Пассажиры один за другим заполняли палубу.

Стремясь получше узнать тех, с кем свели его обстоятельства, Робер завладел креслом-качалкой и, заглядывая в список пассажиров, с удовольствием принялся наблюдать за гуляющими по палубе.

Список дополняли имена служащих из администрации и экипажа корабля. Робер увидел, что ему отведено достойное место.

Открывал список Томпсон, наградивший себя званием Главного Администратора. За ним следовал капитан Пип, затем Бишоп, главный механик. За Бишопом сообщалось о профессоре Робере Моргане. Главный Администратор ценил своего гида-переводчика.

За руководством экипажа следовало среднее звено, затем матросы и прислуга. При желании Робер мог бы остановить внимание на помощнике капитана Флишипе, на лейтенанте Брауне, на боцмане[28] господине Скае, на четырнадцати юнгах[29] и матросах, на втором механике и подчиненных ему шести кочегарах, на шести слугах и четырех горничных, на двух метрдотелях и двух неграх. Один из них отличался чрезвычайной худобой, а другой — чрезвычайной упитанностью. Какой-то шутник уже прозвал их мистер Сандвич и мистер Ростбиф.

Но Робера интересовали прежде всего пассажиры, их было шестьдесят три, он быстро пробежал глазами список. Ему доставляло удовольствие соединять имена с людьми, гуляющими по палубе.

Занятие это оказалось непростым, и Робер, возможно, в некоторых случаях пришел бы к ошибочным выводам, если бы Томпсон не пришел ему на помощь.

— Я вижу, чем вы заняты,— сказал он, усаживаясь рядом.— Хотите, помогу? Вам будет полезно иметь некоторое представление о самых интересных пассажирах. О семье Линдсей говорить не будем. Я вам ее представил утром. Вы знакомы с миссис Элис Линдсей, богатой американкой, мисс Долли Кларк, ее сестрой, и мистером Джеком Линдсей, ее деверем[30].

— Вы сказали деверем? — переспросил Робер.— Миссис Линдсей, стало быть, не замужем?

— Она вдова,— ответил Томпсон.

Ответ обрадовал Робера, хотя он и затруднился бы объяснить причину своей радости.

— Итак, идем дальше,— продолжил Томпсон,— начнем со старой дамы в десяти шагах от нас. Это леди Гайлбат, оригинальное существо, она всегда путешествует в сопровождении дюжины кошек и собак. Позади нее — слуга в галунах, держит на руках четвероногого фаворита[31]. Немного позади — молодая пара, с ней я еще плохо знаком. Но не нужно быть проницательным, чтобы догадаться — это молодожены в свадебном путешествии. Того толстяка, который невоспитанно всех расталкивает, зовут Джонсон. Известный выпивоха. Теперь вернемся назад. Видите длинную фигуру в просторном сюртуке? Это преподобный отец Кули, наш уважаемый священник.

— А этот чопорный джентльмен со своей женой и дочерью?

— О! — с уважением ответил Томпсон.— Это благородный сэр Гамильтон, благородная леди Эвангелина Гамильтон и благородная мисс Маргарет Гамильтон. Сколько в них достоинства! Как они сдержанны, недоступны! Никто, кроме разве леди Гайлбат, не может рассчитывать быть принятым в их общество.

Робер посмотрел на своего собеседника с любопытством. Этот человек забавно соединял в себе очень разные качества человеческой личности. При случае Томпсон — обычно неистощимый льстец — мог нанести своему противнику чувствительный удар.

Порыв его прошел, Томпсон встал с места. Он не любил заниматься одним и тем же долго.

— Не вижу больше никого интересного для вас, дорогой профессор,— сказал он.— С остальными вы познакомитесь постепенно. Позвольте мне вернуться к своим обязанностям.

— А тот толстяк,— удержал его Робер,— вон тот, с ним три дамы и мальчик, и он, похоже, что-то потерял?

— А, этот…— начал было Томпсон,— впрочем, я предоставляю вам удовольствие самому с ним познакомиться, ведь, если не ошибаюсь, он направляется именно к вам.

Человек, о котором шла речь, действительно, будто внезапно приняв решение, шел прямо к Роберу. Он приблизился к переводчику, Томпсон же постарался в этот момент скрыться.

— Черт возьми! Сэр,— воскликнул он, вытирая лоб,— я едва вас нашел. Господин Морган? — спрашиваю всех. «Господин Морган? Такого не знаю». Вот что мне все отвечали. Вы сможете в этом убедиться, если захотите.

Робер был неприятно удивлен таким бестактным началом знакомства. Но оснований обижаться как будто не было — оскорбить его явно не собирались. Пока глава семьи говорил, три женщины все время делали реверансы, а юный наследник восхищенно таращил глаза.

— Могу я знать, с кем имею честь говорить? — сдержанно спросил Робер.

Сдержанность эта была вполне естественной. Ему совсем не хотелось близко знакомиться с этим невоспитанным толстяком, олицетворявшим собой глупость и самодовольство. И с его семьей, особенно с немолодой женой и двумя сухопарыми чопорными девицами. Им, видно, было уже под тридцать.

— Конечно, конечно, сэр,— ответил толстяк.

Но, прежде чем представиться, он принялся искать, куда бы усадить себя и свое семейство. Найдя складные стулья, все расположились с комфортом.

— Садитесь же,— обратилась эта бесцеремонная личность к Роберу.

Робер, решив подчиниться обстоятельствам, принял приглашение.

— Лучше всего беседовать сидя, не так ли,— закричал толстяк, разразившись громким смехом.— А-а, вы же хотите узнать, кто я? Мистер Блокхед, известный во всем квартале и уважаемый, сэр, очень уважаемый! Всякий подтвердит это. Бакалейный магазин Блокхеда, на Трафальгар-стрит! Это чистая правда, сэр, чистая, как золото.

Робер жестом показал, что верит.

— Вы спросите теперь, каким образом я, Блокхед, уважаемый бакалейщик, оказался на этом корабле? Я вам отвечу, что еще вчера не знал, что такое море. Кажется невероятно, да? Но вы же понимаете, друг мой, коммерция требует напряженного труда, если вы не хотите угодить в долговую яму. Вы мне возразите: а воскресенье? Воскресенье… В течение тридцати лет мы в воскресенье ни разу не выбрались за город. Но теперь, скопив состояние, ушли от дел.

— И захотели наверстать упущенное? — спросил Робер, делая вид, будто проявляет интерес.

— Не совсем так. Сначала мы просто отдыхали. Но потом это стало надоедать. Мы скучали по нашей привычной работе. Я часто говорил миссис Блокхед: «Не отправиться ли всем в небольшое путешествие?» Но она и слышать не хотела, знаете ли, такие траты. И вот десять дней назад я прочитал объявление «Агентства Томпсон». Как раз в этот день исполнился тридцать один год, как мы с Джорджиной поженились. И я, никому не сказав, взял билеты. Кто был доволен, так это мои дочери, представляю их вам: Бесс и Мери. Жена, конечно, немного поворчала. Но когда узнала, что за место Абеля я заплатил полцены… Абель — это мой сын. Поздоровайся с сэром, Абель! Джентльмена прежде всего отличает вежливость. Да, сэр, полцены, так как Абелю будет десять лет только второго июня. Повезло, не правда ли?

— И вы не разочарованы? — спросил Робер просто для того, чтобы не молчать.

— Не разочарованы? Не то слово. Мы восхищены. Корабль! Море! Каюты! Прислуга! Необыкновенно! Я говорю, что думаю, сэр, чистая правда, сэр.

Робер снова жестом одобрил его слова.

— Но это еще не все,— продолжал энергичный собеседник.— Когда я узнал, что буду путешествовать в обществе профессора из Франции… я никогда не видел ни одного профессора из Франции!

Роберу едва удалось скрыть замешательство.

— Потом мне пришла в голову мысль убить сразу двух зайцев. Для вас ведь не составит труда дать моему сыну несколько уроков французского языка? Абель уже кое-что знает.

— Ваш сын уже…

— Да, да. Он знает всего несколько слов, но произносит их прекрасно. Ну-ка, Абель, скажи свою фразу сэру.

Абель встал и, как школьник, отвечающий урок, произнес слова, без всякого сомнения, не понимая их смысла.

— Невозможно себе представить, до чего забавны и смешны эти почтенные бакалейщики,— проговорил он с хорошим французским произношением.

Робер не мог сдержать улыбки, к великому неудовольствию Блокхеда и его семьи.

— Не вижу ничего смешного,— обиделся бакалейщик.— Абель говорит превосходно. Этой фразе научил его один французский художник.

Желая поскорее расстаться с Блокхедами, Робер извинился за то, что не может давать уроки: его работа не оставляет свободного времени. Он решил во что бы то ни стало отвязаться от надоедливого господина, и случай ему помог.

Ван Пипербум из Роттердама ходил по палубе взад-вперед в поисках переводчика. Он обращался к пассажирам, но никто не мог его понять. С каждой неудачной попыткой его лицо удлинялось и все более и более мрачнело.

Поведение этого несчастного заставило Блокхеда насторожиться.

— Кто этот джентльмен и на каком языке говорит? — спросил он Робера.

— Это голландец,— ответил Робер,— и положение его не из приятных.

При слове «голландец» Блокхед поднялся.

— Абель, за мной,— скомандовал он.

Когда Пипербум заметил приближающихся, он тоже устремился к ним. Может быть, наконец он найдет переводчика?

— Mynheer, kunt u my den tolk van het schip wyzen?[32] — спросил он, вежливо обращаясь к Блокхеду.

— Сэр,— торжественно ответил Блокхед,— я никогда не видел голландца. Я счастлив и горд, что мой мальчик видит представителя народа, прославившегося своими сырами.

Пипербум широко открыл глаза, теперь в свою очередь ничего не понимал он, и продолжал настаивать:

— Ik versta u niet, mynheer. Ik vraag u of gu my den tolk van het schip wilt…

— …wyzen[33],— закончил за него Блокхед по-голландски фразу, которую только что услышал и запомнил.

При этом слове лицо Пипербума засияло. Наконец-то! Но Блокхед продолжал уже на родном языке:

— Я чрезвычайно доволен, что мне довелось услышать голландскую речь. Вот они, преимущества длительных путешествий,— добавил он, повернувшись к своей семье, не сводившей с него глаз.

Пипербум снова помрачнел. Нет, этот понимает его не больше, чем другие.

Внезапно он прямо зарычал. Внизу, на палубе, голландец заметил Томпсона. Этого-то уж он знал. Он видел его в агентстве, когда имел глупость приобрести билет. Теперь он добьется своего…

Томпсон мог бы уклониться от встречи с голландцем. Утром он так и сделал, но на этот раз остался поджидать врага. Рано или поздно, объяснение все равно должно состояться. Какая разница, сейчас или позднее.

Пипербум подошел к Томпсону и вежливо произнес все ту же фразу: «Mynheer, kunt u my den tolk van het schip wyzen?» Томпсон сделал знак, что не понимает. Пипербум настойчиво повторил свой вопрос громче. Томпсон твердо стоял на своем.

Пипербум сделал третью попытку объясниться, на этот раз так громко, что пассажиры обратили на него внимание. Даже мистер Флишип на капитанском мостике, казалось, заинтересовался происходящим. Один только Томпсон оставался невозмутимым. Он спокойно повторял рукой жест непонимания.

Тогда выведенный из себя бесполезностью своих усилий, Пипербум потерял всякое чувство меры. Голос его сорвался на крик. Он задыхался от возмущения. Наконец он бросил под ноги Томпсону переведенную ему кем-то смятую программу, как свой последний аргумент. Он купил билет, поверив программе.

В этих обстоятельствах Томпсон сделал то, что он и должен был сделать. Он с достоинством подобрал программу, тщательно разгладил ее руками, сложил и спокойно спрятал в карман. Только после этого соизволил поднять глаза на Пипербума, лицо которого выражало неописуемый гнев.

Томпсона это не испугало.

— Сэр,— сказал он сухо.— Хотя ваш жаргон[34] чудовищен, я понимаю, о чем вы говорите. Вы недовольны программой. Но все равно это не дает вам права обращаться с ней подобным образом. Так, сэр, не поступают джентльмены.

Пипербум не мог ничего возразить. Он весь превратился в уши, изнемогая от нечеловеческих усилий хоть что-нибудь понять. Его тоскливый взгляд свидетельствовал, что он потерял всякую надежду быть услышанным.

Поражение противника воодушевило Томпсона. Он смело сделал два шага вперед; его противник отступил шаг назад.

— Чем не устраивает вас эта программа? — спросил он решительным тоном.— Вы недовольны каютой? Вы жалуетесь на питание? Чего вам не хватает? Ну ответьте же!… Нет, не в этом дело? Тогда почему вы сердитесь? Только потому что не нашли переводчика?

Томпсон произнес последние слова с нескрываемым негодованием. Он был восхитителен. Яростные интонации, энергичные жесты окончательно сокрушили и без того поверженного противника. Несчастный был оглушен, потерян, руки его дрожали.

Пассажиры окружили спорящих, не скрывая своего интереса.

— Разве это моя вина! — воскликнул Томпсон, беря в свидетели само небо.— Да, в программе говорится о переводчике, владеющем всеми языками. Но ведь никто из пассажиров не жалуется, кроме вас!

Он обвел всех взглядом человека, уверенного в своей правоте, и продолжал с торжествующим видом:

— Только вы один. Конечно, сэр, наш переводчик владеет всеми языками, но не голландским же. Это не язык. Это диалект, местное наречие, сэр. Если голландец хочет, чтобы его понимали, пусть остается дома.

Дружный смех сотряс палубу и трюм. В течение двух минут на корабле царило непобедимое веселье, в котором было мало милосердия.

Оставив поверженного противника, Томпсон снова поднялся на верхнюю палубу и теперь прогуливался среди пассажиров совершенно спокойно.

Смех еще не успел стихнуть, когда склянки позвали всех к обеду.

Томпсон сразу вспомнил о Тигге. На время администратор забыл о нем из-за инцидента с Пипербумом. Отвлечь Тигга от мыслей о самоубийстве можно, потворствуя его желаниям. В данном случае следовало предложить ему удобное место за столом.

Увиденное успокоило Томпсона. Осведомленность пассажиров о тайне Тигга уже приносила свои плоды, милосердные души позаботились о несчастном. Тигг шел к столу в сопровождении двух дочерей Блокхеда, между ними и занял место. И сразу же началась борьба за то, кто подвинет скамеечку ему под ноги, кто отрежет хлеба, кто подаст лучшие кусочки мяса. Сестры проявляли поистине христианское усердие, они делали все, чтобы вернуть ему вкус к жизни.

Томпсон сел в центре стола, капитан Пип — напротив. Заняли отведенные им места леди Гайлбат и леди Гамильтон. Остальные пассажиры разместились по своему усмотрению, в зависимости от симпатий. Робер, занявший место с краю, оказался между Роже де Сортом и Саундерсом, недалеко от семьи Линдсей.

Обед начался в тишине. Но как только утолили голод, начались разговоры, сначала на частные темы, затем на общие.

Во время десерта Томпсон счел уместным произнести прочувственную речь.

— Я обращаюсь ко всем, кто меня слушает,— воскликнул он в опьянении триумфа,— не правда ли, мы замечательно путешествуем? Кто не предпочел бы наш плавучий ресторан ресторану на суше?

Эта преамбула была встречена всеобщим одобрением. Томпсон продолжал:

— Пусть каждый сравнит себя с тем, кто путешествует в одиночку. Жизнь такого плачевна, он предоставлен только самому себе, своим возможностям. Мы же находимся в прекрасном салоне, в избранном и доброжелательном обществе. И все это благодаря новой форме бизнеса путешествий. Скоро это удовольствие для немногих станет доступным для всех.

Утомленный длинной речью, Томпсон перевел дыхание. Он хотел продолжать, но тут случилось неожиданное.

Слушая администратора, юный Абель Блокхед все больше и больше бледнел. Если на свежем воздухе он не почувствовал первых признаков морской болезни, обычного следствия усиливающейся качки, то как только покинул палубу, приступ сразу же дал о себе знать. Из розового он стал бледным, потом зеленым. И стоило только налететь большой волне, как мальчик уткнулся в свою тарелку.

— Прямо как от сильной дозы ипекакуаны[35], — флегматично обронил Саундерс в полной тишине.

Многие пассажиры деликатно отвернулись, семья же Блокхедов обратилась в бегство. В течение одной минуты на лицах девиц сменились все семь цветов радуги. Они встали и поспешно удалились, оставив Тигга на произвол судьбы. Мать, унося на руках несчастного ребенка, устремилась следом. За ней, держась за взбунтовавшийся живот, следовал мистер Абсирфус Блокхед.

После того как прислуга навела порядок, Томпсон попытался продолжить свое прерванное выступление. Но общество уже не было настроено слушать его. Почти через каждую минуту кто-нибудь из гостей вскакивал и исчезал с искаженным лицом. Все надеялись, что свежий воздух исцелит внезапный недуг, то и дело увеличивающий количество своих жертв. Вскоре стол опустел на две трети, на местах остались лишь самые крепкие.

Таковой была семья Гамильтонов. Морская болезнь не могла справиться с этими могучими людьми. Они продолжали трапезу, не обращая никакого внимания на то, что происходит вокруг.

Леди Гайлбат чувствовала себя хорошо, но тоже ушла в сопровождении слуги и четвероногого любимца, вид и поведение последнего явно говорили о недомогании.

Не поддался болезни также и Элиас Джонсон. Подобно Гамильтонам, он как бы не замечал вокруг себя никого. Но в этом не было высокомерия. Он с аппетитом ел, особенно много пил. Бокалы сменялись перед ним как по волшебству, к великому негодованию соседа, преподобного Кули.

Насколько Джонсон много пил, настолько Пипербум из Роттердама много ел. На каждый бокал, выпитый Джонсоном, Пипербум отвечал тем, что проглатывал огромный кусок. Он уже остыл от ярости, лицо его было безмятежно. По всей видимости, голландец примирился со своей участью и, отбросив мучившие его заботы, предавался спокойному чревоугодию.

За огромным столом осталось только двенадцать пассажиров, среди них Робер, семья Линдсей, Роже, Саундерс и вышеперечисленные персоны во главе с Томпсоном и капитаном Пипом.

Круг избранных был узок, но внушал почтение. Так считал Томпсон, горевший желанием вернуться к столь неудачно прерванной речи.

Однако обстоятельства, похоже, были против него. В тот момент, когда Томпсон собирался открыть рот, в тишине возвысился скрипучий голос.

— Стюард,— позвал Саундерс, отодвинув тарелку,— неужели нельзя принести просто два яйца. Неудивительно, что все болеют. Даже желудок морского волка не вынесет такой пищи!

Это заявление казалось слишком придирчивым. Еда, далеко не безупречная, была, в общем, довольно сносной. Но какое это имело значение для постоянно недовольного Саундерса, внешность которого соответствовала его характеру. Если судить по облику, он представлял собой тип неисправимого брюзги. А возможно, у него имелась какая-то тайная причина не любить Томпсона, сознательно искать поводы к агрессивным выпадам и сеять раздор между Главным Администратором и его подчиненными.

Оставшиеся в салоне путешественники не смогли сдержать смеха. Не смеялся один Томпсон. И если он в свою очередь позеленел, то причиной была отнюдь не морская болезнь.

Глава V

В ОТКРЫТОМ МОРЕ

Мало-помалу жизнь на борту парохода пошла привычным ходом. В восемь утра приглашали к чаю, затем собирались за столом в полдень и семь часов вечера.

Томпсон отдавал предпочтение французским вкусам и привычкам. Он упразднил многочисленные приемы пищи на английский манер под предлогом, что из-за большого числа экскурсий это неосуществимо. Не пощадил даже столь дорогой английскому желудку «five o'clock»[36]. Усиленно расхваливая полезность своих гастрономических нововведений, Томпсон постепенно приучал туристов к образу жизни, который, как он утверждал, будет наиболее целесообразным, когда они достигнут архипелага. Такая забота о пассажирах, конечно, больше всего преследовала другую цель — сэкономить на питании.

Жизнь на борту казалась однообразной, но не скучной. Море было зрелищем, предлагавшим все новые впечатления. Навстречу шли корабли, проплывали мимо неизвестные земли, оживляя однообразную линию горизонта.

Впрочем, такое случалось пока не часто. Только в первый день обозначился в тумане французский берег порта Шербур на южном горизонте. С тех пор над бесконечным водным простором с кораблем в центре не подымалась никакая твердь.

Пассажиры привыкали к такой жизни. Они проводили время в разговорах и прогулках, не покидая верхней палубы.

Разумеется, речь идет только о здоровых пассажирах. К несчастью, число их не увеличилось с того самого дня, когда аудитория Томпсона столь ощутимо поредела.

Экипажу корабля пока не приходилось преодолевать особых трудностей. Моряк вполне бы удостоил эту погоду эпитетом «прекрасная». Но пассажиры, не привыкшие к морской качке, постоянно привередничали.

Надо признать, однако, что эту переменчивость погоды пассажиры не принимали всерьез. Они вели себя спокойно, независимо от того, какая набегала волна. И капитан Пип, по-видимому, убедился в этом и выразил четвероногому конфиденту свое удовлетворение точно так же, как ранее он выражал неудовольствие и гнев.

Как видим, мореходные достоинства «Симью» не избавляли путешественников от неудобств, причиняемых морем, и возможность оценить организаторский талант Главного Администратора имели лишь немногие.

Саундерс был всегда среди самых стойких. Он переходил от одного пассажира к другому, его принимали благожелательно — всех забавляло его свирепое жизнелюбие. Каждый раз, когда он сталкивался с Томпсоном, происходил такой обмен взглядами, который можно сравнить только с дуэлью. Главный Администратор не забыл неуважительного поведения пассажира в самый первый день. Саундерс же не предпринимал ничего, чтобы смягчить это впечатление. Напротив, он пользовался всяким поводом, чтобы выразить свое нерасположение к порядкам на корабле. Стоило, к примеру, не вовремя позвать к столу, как он появлялся с программой в руках и клеймил Томпсона в самых гневных выражениях. Несчастный Главный Администратор стал избегать этого слишком требовательного пассажира.

Более всего Саундерс сблизился с семьей Гамильтонов. Чтобы преодолеть высокомерную необщительность этой семьи, нужно было иметь с ними что-то общее. Гамильтон, как и Саундерс, был из тех людей, кто рождается и умирает брюзжа и доволен только тогда, когда находится повод ворчать и придираться. Во всех претензиях Саундерса Гамильтон следовал за ним. Эти два постоянных раздражителя стали настоящим кошмаром Томпсона: они выражали недовольство буквально всем.

Трио Гамильтонов превратилось после сближения с Саундерсом в квартет, а затем стало квинтетом[37]. Барон допустил в свое общество и Тигга. В отношении к нему отец, мать и дочь не проявляли своей обычной чопорности. Можно предположить, что они вели себя так не без основания. А поведение мисс Маргарет давало повод строить разные догадки.

Тигг, таким образом, был под присмотром, и опасность ему не грозила. Поэтому отсутствие Бесс и Мери Блокхед никого не беспокоило. Если бы они были здесь! Но сестры еще не пришли в себя, так же, как и их отец, мать и брат. Все члены этой замечательной семьи продолжали страдать от морской болезни.

Еще два пассажира, на которых морская качка не оказывала никакого действия, в отличие от Саундерса и Гамильтона ничего не требовали и выглядели вполне довольными. Один из этих счастливцев был Ван Пипербум из Роттердама. Отчаявшись добиться неосуществимого, он успокоился и стал жить в свое удовольствие. Лишь время от времени, как бы для очистки совести, произносил все ту же фразу. Пассажиры в конце концов выучили ее наизусть. В остальное время голландец ел, пил, курил, спал. Его жизнь на корабле заключалась только в этом. Большое тело Пипербума, пышущее вызывающим здоровьем, тяжело колыхалось. То там, то здесь возникала его огромная трубка с густым облаком дыма.

Джонсон вел себя похожим образом, как бы дополняя этого философа. Два-три раза в день он появлялся на верхней палубе, ходил по ней шумно, сопя, пыхтя и отплевываясь, похожий на бочку. Затем направлялся в салон-кафе, и все слышали его голос, громко требующий коктейля или грога. Приятным его назвать было нельзя, но, по крайней мере, он никому не мешал.

Жизнь Робера казалась пока спокойной. Порой он обменивался несколькими фразами с Саундерсом, чаще с Роже де Соргом. Тот проявлял явное расположение к своему соотечественнику. Робер, если и не спешил опровергнуть легенду о себе, автором которой был Томпсон, все же и не утверждался в качестве знающего все языки. Он проявлял сдержанность.

Познакомиться с семьей Линдсей поближе пока не представлялось случая. Утром и вечером они приветствовали друг друга, и не более того. Робера, однако, все сильнее интересовала эта семья, и он почувствовал нечто вроде ревности, заметив, что Роже де Сорг сблизился с американцами, чему способствовали и соседство кают, и расположение к ним Томпсона.

Ничем пока не занятый, Робер с утра до вечера бродил по палубе среди пассажиров. Некоторые из них вызывали особый интерес, но чаще всего его взгляд невольно устремлялся за кем-либо из семьи Линдсей. Чувствуя нескромность своего внимания, он старался отводить глаза, но невольно снова и снова обращал взгляд гуда, куда его влекло как в гипнозе. Робер незаметно для себя стал другом сестер, жил их интересами, догадывался о потаенных мыслях, понимал их без слов. Он все время издали наблюдал за смешливой Долли и особенно за ее сестрой Элис. Любуясь спокойным обаянием старшей сестры, он угадывал в ней глубокую и чарующую душу.

Влекомый мысленно к спутницам Джека Линдсея, молодой человек постоянно размышлял и о нем самом. Первое неблагоприятное впечатление не только не прошло, а, наоборот, изо дня в день все больше усиливалось. Робер утверждался в самом отрицательном к нему отношении и крайне удивлялся, почему Элис и Долли предприняли путешествие в обществе такого человека. Как они не замечают того, что видно ему?

Робер был бы еще больше удивлен, если бы узнал об обстоятельствах, предшествующих этому путешествию.

Братьям-одногодкам Джеку и Уильяму Линдсеям было по двадцать лет, когда умер отец, оставив им значительное наследство. Но близнецы были совершенно непохожи друг на друга по характеру. Уильям, продолжая дело отца, приумножил свое состояние. Джек, напротив, свое промотал. Меньше чем через четыре года он остался ни с чем.

Загнанный жизнью в тупик, он вынужден был всячески изворачиваться и прибегать к сомнительным способам добывания денег. Поговаривали намеками о его нечистой картежной игре, о каких-то махинациях в спортивных обществах, о подозрительных биржевых операциях. Он был скомпрометирован, его перестали принимать в порядочных домах.

Таково было положение дел, когда в двадцать шесть лет Уильям встретил и полюбил Элис Кларк, очень богатую сироту восемнадцати лет, и женился на ней.

К сожалению, Уильям родился под несчастливой звездой. Почти шесть месяцев спустя после женитьбы его принесли домой мертвым. Несчастный случай на охоте сделал молодую женщину вдовой.

При жизни, как выяснилось, Уильям привел в порядок все свои дела. Он не питал иллюзий относительно своего брата и завещал состояние жене, поручив ей назначить Джеку приличную пенсию.

Для Джека это был тяжелый удар. Он пришел в ярость и проклял брата. Из человека недоброго он превратился в человека ожесточившегося.

Поразмыслив, он успокоился и решил вместо того, чтобы биться головой о стену, изменить обстоятельства выгодным для себя образом. Воспользовавшись неопытностью своей невестки, Джек вознамерился путем методической осады жениться на ней и таким образом овладеть богатством, которое, как он считал, должно принадлежать ему.

В соответствии с этим планом, он изменил образ жизни, перестал давать поводы для скандальных слухов.

Однако прошло уже пять лет, а Джек так и не осмелился объясниться с Элис. Ему трудно было переступить барьер, воздвигнутый перед ним холодностью женщины. Но вот, кажется, представился благоприятный случай. Будучи с сестрой в Европе, Элис познакомилась с объявлением «Агентства Томпсон» и, поддавшись внезапному порыву, решила отправиться в путешествие. Джек, набравшись смелости, предложил свои услуги в качестве спутника сестер. В первый момент это покоробило Элис, но, подумав, она смирила свою неприязнь. Ведь Джек уже долгое время вел вполне пристойную жизнь. Может быть, пришло время открыть двери дома брату покойного мужа.

Конечно, Элис решительно бы ему отказала, если бы только могла знать планы своего деверя, если бы умела читать его мысли. Она убедилась бы, что Джек остался все тем же, может быть, даже стал еще хуже, что его ничто не может остановить. Он готов идти на любую низость, даже преступление, чтобы заполучить состояние брата.

До сих пор Джек не позволял себе никаких намеков относительно планов женитьбы. На борту «Симью» он тоже вел себя сдержанно, молчал, находился рядом, выжидал, не выдавая своих намерений. Настроение его испортилось, когда сестрам был представлен Роже де Сорг, сразу расположивший к себе сестер живым и добрым нравом. Джек успокоился только тогда, когда убедился, что Роже гораздо больше интересуется Долли, чем ее сестрой.

Других пассажиров «Симью» Джек не принимал в расчет. Присутствие Робера едва замечал.

Элис не была столь высокомерна. Ее женская проницательность сразу помогла ей отметить очевидное несоответствие между служебным положением Робера и его обликом, оценить вежливую сдержанность, с какой он принимал лестные слова некоторых пассажиров, в частности Роже де Сорга.

— Что вы думаете о вашем соотечественнике? — спросила она однажды француза, когда тот завел речь о Робере.— Мне кажется, он необщителен.

— Он горд и знает себе цену,— ответил де Сорг, не пытаясь скрыть очевидной симпатии к переводчику.

— В его положении вести себя так может только очень достойный человек,— сделала заключение Элис.

Однако Робер скоро вынужден был покончить со своей отчужденностью и приступить к выполнению прямых обязанностей гида-переводчика еще до того, как «Симью» причалит к первому острову.

После того как корабль вышел из пролива Ла-Манш, он постоянно следовал курсом вест-зюйд-вест, немного южнее того курса, которым надлежало идти, чтобы достичь Азорских островов. Капитан Пип вел корабль на самые западные острова, чтобы показать их пассажирам. Судя по тому, как шли дела, осуществить эту возможность предстояло довольно скоро.

— Могли бы вы, господин профессор,— спросил Роже на четвертый день путешествия,— сказать, какие острова будут на нашем пути первыми?

Робер растерялся. Таких подробностей он не знал.

— Ну ладно,— примирился с этим Роже,— мы спросим у капитана. Ведь Азорские острова принадлежат Португалии, не так ли? — возобновил он вопросы после непродолжительного молчания.

— Кажется, да,— пробормотал Робер.

— Признаюсь, дорогой профессор, что совершенно ничего не знаю об архипелаге,— продолжал Роже.— Вы думаете, будет что-нибудь интересное?

— Конечно.

— А что именно? — допытывался Роже.— Природные достопримечательности, не так ли?

— Несомненно,— посмешил подтвердить Робер.

— А поселения?

— Само собой разумеется.

Роже озадаченно посмотрел на собеседника. Лукавая улыбка скользнула по его лицу. Он снова приступил к расспросам:

— Побеспокою вас еще немного, господин профессор. Программа предусматривает высадку только на трех островах: Фаял, Терсейра и Сан-Мигель. Есть ли другие острова на архипелаге? Миссис Линдсей хочет знать, сколько же их всего, а я не могу ей ответить.

Роберу показалось, что его пытают. Слишком поздно осознал он свою неосведомленность там, где должен все знать и отвечать на любые вопросы.

— Пять,— уверенно ответил он.

— Большое спасибо, господин профессор,— насмешливо поблагодарил Роже, прощаясь.

Робер бросился в свою каюту. Перед отплытием из Лондона он предусмотрительно обзавелся книгами, содержащими сведения о местах, где пролегал маршрут корабля. Почему он не изучил эти книги раньше?

Робер взял справочники по Азорским островам. Увы! Он ошибся, утверждая, что островов всего пять. Их оказалось девять. Робер почувствовал себя посрамленным. Он даже покраснел, хотя никто его не видел. Он поспешил наверстать упущенное и целые дни проводил, не отрываясь от книг. Лампа в его каюте горела далеко за полночь. Роже все понял, и это обстоятельство его позабавило.

«Зубри, дорогой, зубри,— отметил он про себя.— Ты такой же профессор, как я папа римский».

Утром седьмого дня плавания, то есть 17 мая, в восемь часов Саундерс и Гамильтон подошли к Томпсону, и Саундерс очень официально заметил, что, согласно программе, «Симью» должен был ночью бросить якорь в Орте, столице острова Фаял. Томпсон рассыпался в извинениях, списав нарушения в программе на погоду и состояние моря. Разве можно предусмотреть, что придется бороться с таким ветром и такими волнами? Саундерс и Гамильтон не удостоили его препирательством. Они констатировали отступление от расписания, и этого им было достаточно. Оба с достоинством удалились, и барон дал выход своей желчи в кругу семьи.

Можно предположить, что и корабль и стихия будто почувствовали недовольство столь значительного лица. Ветер с утра начал слабеть и внезапно стих совсем. Как следствие этого спала волна. Судно устремилось вперед быстрее. Ветер вскоре превратился в легкий бриз, и путешественникам показалось, что они в водах мирной Темзы.

Как только установилась спокойная погода, на палубе показались наконец один за другим несчастные пассажиры, не выходившие на палубу целых шесть дней. Их побледневшие, осунувшиеся лица свидетельствовали о пережитых страданиях.

Безучастный среди всеобщего оживления, Робер, опираясь на поручни, вглядывался в горизонт, высматривая землю.

— Извините, господин профессор,— раздался позади голос,— не находимся ли мы сейчас на месте исчезнувшего континента, называемого Атлантидой?[38]

Робер обернулся и увидел перед собой Роже де Сорга, Элис и Долли.

Если Роже, задавая этот вопрос неожиданно, надеялся «поймать» соотечественника, то он просчитался. Его урок пошел Роберу на пользу, и гид хорошо подготовился.

— Именно так,— ответил он.

— Атлантида действительно существовала? — спросила Элис.

— Кто знает,— ответил Робер.— В рассказах об этом континенте перемешаны и истина и вымысел.

— Но ведь существуют свидетельства и доказательства ее существования? — снова спросила Элис.

— И не одно,— ответил Робер, вспоминая сведения, почерпнутые из путеводителя.— Есть рассказ бессмертного Платона[39]. Благодаря ему знания об Атлантиде дошли до нас. Они передаются из одного столетия в другое, их источник — в глубине веков. Платон заимствовал сведения об Атлантиде у Крития[40], тот услышал о ней в возрасте семи лет от своего прадеда Дропидаса. А Дропидас только повторил рассказанное ему Солоном[41], одним из семи греческих мудрецов, законодателем Афин. Солон узнал от жрецов египетского города Саис, основанного восемь тысяч лет назад, об ожесточенных войнах между жителями одного греческого города, древнее Саиса[42] на тысячу лет, и народами, жившими на огромном острове, по ту сторону Геркулесовых столбов. Если верить этим свидетельствам, то атланты жили за восемь — десять тысяч лет до Рождества Христова и населяли как раз эти места.

— Каким же образом,— опять спросила Элис,— мог исчезнуть огромный континент?

Робер развел руками.

— И от него ничего не осталось?

— Ну почему же,— возразил Робер.— Хребты, горы, вулканы сохранились. Собственно, острова Зеленого Мыса, равно как и Азорские, Мадейра, Канарские,— это, по-видимому, то, что осталось от континента. За исключением самых высоких вершин все погрузилось в океан, исчезло в волнах — города, строения, люди. Вместо плуга его равнины теперь бороздят корабли.

Робер говорил уже не по справочнику. Он высказывал собственные мысли. Он фантазировал.

Слушатели были взволнованы. Хоть и случилось это десять тысяч лет назад, все равно потрясало воображение. Путешественники смотрели на волны и думали о тайнах, поглощенных бездной. Здесь когда-то зеленели поля, цвели цветы, солнце освещало землю, погруженную теперь в вечный мрак. Здесь пели птицы, жили, любили и страдали люди. А теперь тайны жизни, человеческие страсти окутывал непроницаемый морской саван.

— Извините, сэр,— раздался за спиной Робера голос, я услышал только конец вашего разговора. В этих местах, если я правильно понял, произошли страшные события. Море поглотило землю. Но странно, сэр, в газетах об этом ничего не сообщалось!

Слушатели вздрогнули от неожиданности и, обернувшись, увидели почтенного Блокхеда в сопровождении семьи. Как побледнели и вытянулись их лица!

Роже счел своим долгом ответить:

— Это вы, сэр! Поздравляю с выздоровлением. Как, вы не читали в газетах об этом событии? Но, уверяю вас, о нем уже очень давно говорят.

Склянки к обеду помешали Блокхеду ответить.

— Вот что всегда приятно слышать,— воскликнул он и рванулся в салон в сопровождении Джорджины и Абеля.

Странное дело! Мисс Бесс и мисс Мери не бросились за ним, как можно было этого ожидать после столь долгого поста, а устремились совсем в другую сторону. Они взяли в эскорт вновь обретенного Тигга. Несколько отстав от них, следовали Гамильтоны.

Тигг оказался в роли современного Париса[43], его оспаривали три богини нового образца. Пословица говорит, что в царстве слепых и кривой — король, что на безрыбье и рак рыба. В этом трио мисс Маргарет была настоящей Венерой[44], надменная Мери вполне сошла бы за Юнону[45], а роль Минервы[46] более всего подходила мисс Бесс по причине ее воинственной угловатости. Вопреки греческому мифу Минерва и Юнона сейчас торжествовали. Венера же позеленела от злости.

Наконец-то все места за столом были заняты! При виде столь непривычно большого числа обедающих расчетливый Томпсон оказался во власти самых противоречивых чувств.

В конце обеда Блокхед обратился к нему через весь стол:

— Дорогой сэр, я сейчас узнал, что в этих местах произошло бедствие. Целая страна оказалась под водой. Предлагаю объявить сбор пожертвований в пользу потерпевших. Сам я вношу один фунт.

Томпсон очень удивился:

— О каком бедствии вы говорите, сэр? Черт меня побери, если когда-нибудь слышал что-либо подобное.

— Да нет, я не выдумываю,— настаивал Блокхед.— Я знаю о пострадавших от самого господина профессора. А другой французский джентльмен утверждает, что об этом писали в газетах.

— Ну да,— воскликнул Роже, поняв, что речь идет о нем,— конечно, это так. Но все это произошло не сегодня, а очень давно. Постойте, дайте-ка вспомнить! Два года?… Нет, пожалуй, больше. Да, теперь вспомнил. Атлантида погрузилась в океан восемь тысяч четыреста лет назад до Рождества Христова.

Все за столом дружно засмеялись. Блокхед остался с разинутым ртом. Может, он и рассердился бы, так как шутка могла показаться обидной, но внезапно кто-то крикнул:

— Земля по левому борту!

В мгновение ока всех как ветром сдуло из салона. Лишь капитан Пип остался на месте и спокойно закончил обед.

— Они что, никогда не видели землю? — спросил он у верного друга, лежавшего у его ног.

Пассажиры высыпали на верхнюю палубу.

Но их глаза, непривычные к морским далям, лишь спустя четверть часа сумели рассмотреть на горизонте точку, похожую на облако.

— У нас по курсу,— сказал Робер своим слушателям,— должен быть Корву — самый северный и самый западный остров архипелага.

Азорские острова образуют три группы. В одной, главной, пять островов: Фаял, Терсейра, Сан-Жоржи, Пику и Грасьоза. В другой, на северо-западе, два острова — Корву и Флориш. Третья группа, на юго-востоке, тоже состоит из двух островов: Сан-Мигель и Санта-Мария и целой цепи рифов, называемой Дезерта. Удаленные от ближайшего континента на 1550 километров, эти острова, все разной величины, имеют около восьмидесяти тысяч квадратных километров общей площади и насчитывают 170 000 жителей. Они находятся на большом расстоянии друг от друга.

Свой приоритет в открытии архипелага пытаются доказать разные страны. Но независимо от этих споров принято считать, что первыми на островах с 1427 по 1460-е годы обосновались португальские колонисты. Они-то и дали архипелагу название по имени распространенной здесь породы птиц. Первые поселенцы приняли их за разновидность ястребов или коршунов.

Все эти сведения Робер сообщил слушателям по просьбе Томпсона. Едва он открыл рот, как большинство путешественников окружили его: все жаждали услышать французского профессора, Робер имел успех, он оказался в центре всеобщего внимания. Гид и не собирался уклоняться от импровизированной лекции. Ведь это входило в его обязанности.

Блокхед, забыв об обиде, продвинул юного Абеля в первый ряд. «Слушай профессора из Франции,— повторял он ему,— слушай профессора из Франции».

Другим внимательным слушателем неожиданно оказался Ван Пипербум из Роттердама. Что могло заинтересовать его в словах, совершенно непонятных для голландских ушей? Это оставалось тайной. Но он стоял в первом ряду и не уходил. Открыв рот и подставив ухо, он старался не упустить ни одного слова. Для него, видно, не имело значения, понимает он или нет: голландец не любил платить денег напрасно.

Через час остров Корву стал уже не облаком, очертания его были вполне реальными, хотя и недостаточно отчетливыми: расстояние до острова насчитывало еще 24 мили. В то же время на горизонте показалась другая земля.

— Флориш,— объявил Робер.

Корабль шел быстро. Вскоре можно было различить отвесную скалу на высоте метров трехсот над водой.

«Симью» приблизился к ней на три мили, затем капитан последовал вдоль берега.

Скала все не исчезала из виду, высокая и безжизненная. У основания ее громоздились камни и валуны, о них бешено бились волны. Путешественники поеживались от страха, они едва верили Роберу, когда тот уверял, что столь негостеприимный на первый взгляд остров населяет около тысячи человек.

За исключением редких цветущих долин всюду простиралась бесплодная, безжизненная земля, черные базальтовые скалы, нагроможденные по капризу какой-то высшей силы.

— Перед вами последствия землетрясений,— пояснил Робер.

При этих словах, расталкивая слушающих, вперед вышел разгневанный Джонсон.

— Что вы сказали, сэр? — вскричал он.— Вы говорите о землетрясениях? Они еще случаются на Азорах?

— Бывали,— ответил Робер.

— А в настоящее время?

— На Флорише и на Корву в настоящее время не наблюдались, но этого нельзя сказать об островах Сан-Жоржи и Сан-Мигель.

Услышав такой ответ, Джонсон покраснел от гнева.

— Но это же обман! — воскликнул он, поворачиваясь к Томпсону.— Надо предупреждать людей, вносить это в программу. Ну вот что, господа, вы можете сходить с корабля, а я этой глупости не сделаю. Запомните: я ни на шаг не сдвинусь с корабля!

После столь энергичного заявления Джонсон шумно удалился, и вскоре его голос грохотал уже в салоне.

Спустя полчаса «Симью» подплывал к южной оконечности пустынного острова. В этом месте скалистый берег был низким и оканчивался косой под названием Пейсквейро. Капитан повернул на восток и приближался к острову Флориш, корабль отделяло от острова Корву не более десяти миль.

Флориш становился все виднее, и зрители могли получить о нем общее представление. Прежде всего бросалась в глаза вершина Морру Гранди высотой 942 метра, затем взгляд спускался к долинам, к морю. Флориш был больше Корву, он достигал пятнадцати миль в длину и девяти в ширину, имея площадь около ста сорока квадратных километров и население не меньше девяти тысяч человек. На вид он также казался более приветливым: спускающиеся к океану холмы, покрытые зеленым ковром, редкие деревья с пышными кронами, пастбища на солнечных склонах. Ниже простирались поля, окаймленные застывшей лавой. Эта безмятежная картина производила умиротворяющее впечатление.

Приблизившись к косе Альбернаш, на северо-восточной оконечности острова, капитан Пип повернул прямо на восток. «Симью» пересек канал, разделяющий острова-близнецы, расположенные вблизи веселого Флориш, в то время как Корву постепенно таял на горизонте. Капитан пошел сначала на юго-восток, затем — на юг. К четырем часам после полудня «Симью» оказался вблизи столицы Санта-Круш; путешественники уже видели дома, освещенные солнцем. Повернув еще раз, «Симью» оставил позади оба первых острова и на всех парах устремился к Фаялу.

От Санта-Круша до Орты, столицы Фаяла, около ста тридцати миль. Пароход проплывет их приблизительно за одиннадцать часов.

На следующий день программа ожидалась насыщенная, и палуба опустела рано. Робер тоже направлялся в каюту, когда к нему подошел Роже де Сорг и дружески пожелал ему спокойной ночи.

— Кстати,— сказал он, когда они прощались,— позволю себе нескромность полюбопытствовать, мой дорогой соотечественник, в каком университете Франции вы преподавали?

Робер рассмеялся, нимало не смутившись.

— Только в воображении господина Томпсона,— ответил он весело.— Этим званием я обязан лишь ему; и, поверьте, сам я к этому нисколько не причастен.

Робер удалился. Роже задумался, глядя ему вслед.

— Он никакой не профессор. Это очевидно. Гидом стал случайно. Очень меня интересует этот господин.

Сделав жест, как бы отгоняющий от себя надоедливые мысли, Роже спустился в каюту. Но, уже засыпая, продолжал бормотать:

— Никак не могу отделаться от мысли, что где-то уже видел этого человека. Но где?…

Глава VI

ПЕРВЫЕ БЕЗОБЛАЧНЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Когда на следующий день Робер поднялся в семь часов на палубу, корабль неподвижно стоял на якоре в порту Орта, столице острова Фаял. Со всех сторон на горизонте виднелась земля.

Укрепленный с флангов фортами[47], город выстроился амфитеатром, вознося друг над другом колокольни церквей. На самом верху возвышалось громадное сооружение — некогда иезуитский[48] монастырь.

На севере взгляд упирался в гору Понта-Эспаламака, загородившую рейд с одной стороны. На юге он встречал две скалы, обрамляющие гору Монти-Кейдому. Там была плотина, разделявшая порт и Понта-да-Гуйя, кратер остывшего вулкана. Кратер в ненастную погоду служил убежищем для рыбаков.

Далее взгляд свободно простирался до западной оконечности острова Сан-Жоржи, примерно на расстояние двадцати миль.

На востоке виднелся огромный массив Пику, гора и остров. Берег острова появлялся из воды внезапно, постепенно переходя в отвесную вершину две тысячи триста метров над водой. Саму вершину Робер видеть не мог. Туман не позволял взгляду проникнуть дальше ста двадцати метров. От этого вихря испарений воздух находился в непрерывном движении, в то время как внизу дули юго-восточные пассаты. Наверху клочья туч постоянно отделялись от облаков, без конца меняющих форму, и исчезали, уносимые пассатами.

Под этой непроницаемой пеленой, на склоне, спускающемся к морю, располагались в окружении полей, лугов и деревьев многочисленные кинта[49], где зажиточные обитатели Фаяла находили убежище от москитов и летнего зноя.

Робер восхищался этой панорамой, когда голос Томпсона вывел его из задумчивости:

— Добрый день, господин профессор, замечательный вид, не так ли! Если вы не возражаете, в это утро я хотел бы воспользоваться вашими услугами. В соответствии с программой пассажиры должны, как вы знаете, сойти на берег в восемь часов. Нам с вами нужно кое-что подготовить.

Подчиняясь заданию в столь деликатной форме, Робер в сопровождении Томпсона оставил корабль. Следуя морским берегом, они добрались до первых домов Орты. Вскоре Томпсон остановился, указывая на довольно большое здание с вывеской на португальском языке. Робер перевел:

— Отель де ла Виерж.

— Пусть будет отель де ла Виерж. Войдем и поговорим с хозяином.

Но у хозяина, по всей видимости, не было столько энергии, сколько у путешественников. Он еще не встал. Пришлось ждать около четверти часа, пока он выйдет.

Между хозяином и Томпсоном завязался разговор. Робер переводил вопросы и ответы.

— Можете вы нам приготовить завтрак?

— Сейчас?

— Нет, к одиннадцати часам.

— Ну конечно. И стоило меня беспокоить так рано.

— Дело в том, что нас очень много.

— Я вижу только двоих.

— Да, мы двое и, кроме нас, еще шестьдесят три человека.

— Черт возьми! — воскликнул хозяин, почесывая затылок.

— Так как же? — упорствовал Томпсон.

— Ладно,— сказал хозяин решительно,— к одиннадцати часам приготовим шестьдесят пять завтраков.

— Сколько это будет стоить?

Хозяин на мгновение задумался.

— Вам подадут яйца, свинину, рыбу, курицу и десерт на двадцать три тысячи рейсов[50], включая вино и кофе.

Двадцать три тысячи рейсов — это примерно два франка на человека — было баснословно дешево. Но Томпсон придерживался другого мнения. Он начал ожесточенно торговаться. В конце концов сошлись на семнадцати тысячах рейсов.

Потом стали торговаться относительно транспорта. После десятиминутного спора хозяин обязался за тридцать тысяч рейсов предоставить на следующий день в распоряжение туристов шестьдесят пять лошадей и мулов[51], в основном мулов. Повозок на острове не было.

Оказавшись свидетелем этих споров, Робер с удивлением обнаружил, что Томпсон, полагаясь на счастливый случай, совершенно не подготовился к экскурсии.

«Все это не сулит ничего веселого»,— отметил про себя молодой человек.

Договорившись с хозяином, Томпсон и Робер поспешили к пассажирам.

Путешественники толпились на набережной и с нетерпением ждали администратора. Один только Элиас Джонсон остался на борту, демонстрируя таким образом протест против обмана. А вечно недовольный Саундерс молча показал Томпсону на своих часах, что большая стрелка уже перешла за половину восьмого.

Томпсон же был приветлив, оживлен, озабоченно потирал лоб, изображая активность. Он выстроил пассажиров наподобие некоего подразделения.

Англичане привыкли путешествовать таким образом и легко подчиняются требованиям почти военной дисциплины. Для них это естественно, и они послушно образовали шестнадцать рядов по четыре человека в каждом. Один лишь Роже де Сорг удивлялся и едва сдерживал распирающий его смех.

В первом ряду шествовала леди Гайлбат, а рядом с ней сэр Гамильтон. Это место принадлежало им по праву. Таково было мнение самого барона, и он, казалось, готов был лопнуть от удовлетворения. Остальные руководствовались личными симпатиями. Роже стал четвертым в ряду семейства Линдсей.

Себя Томпсон, естественно, в колонну не поставил. Он появлялся то там, то здесь, возвращая на место выступающих из строя, обуздывая поползновения к свободе, подобно полководцу или, если употребить более точное выражение, подобно наставнику, надзирающему за процессией дисциплинированных зубрил.

По сигналу колонна двинулась и, не нарушая порядок, прошла вдоль моря, перед отелем де ла Виерж. Хозяин отеля проводил туристов с порога удовлетворенным взглядом. Шагов через сто путешественники вслед за Робером повернули налево и вошли в город Орта. Насколько же непривлекательным оказался он вблизи! Город состоял из одной улицы, расходящейся в стороны в самом ее конце. Прогулка по этой узкой, кособокой, плохо вымощенной улице не сулила ничего приятного. Солнце уже беспощадно припекало затылки и спины. То и дело слышались жалобы, но Томпсону, хотя и с трудом, удавалось пока подавлять проявления недовольства.

Стены некрасивых домов, грубо сработанные из материала лавы, были чересчур толстыми, для того чтобы противостоять землетрясениям. Предельно простые строения отличались разве что неопрятностью и грязью. Как правило, первый этаж занимали магазины, конюшни и помещения для скота. На верхних, жилых, этажах из-за жары и соседства с животными стоял отвратительный запах, роились омерзительные насекомые. Ради такого зрелища вряд ли стоило отправляться в путешествие.

Широкий балкон, веранда, окруженная решетчатой оградой, как бы удлиняли каждый дом. Скрывшись в нем как в крепости, местные бюргеры подолгу наблюдали за улицей, подглядывая за соседями, обсуждая тех, кого посылал к ним случай. Но в это утреннее время балконы еще пустовали, их владельцы имели привычку оттягивать час пробуждения.

Редкие прохожие с удивлением оглядывались на путешественников. На порогах лавочек показывались хозяева. Что за десант? Не захвачен ли остров, как во времена узурпатора дона Мигэла?[52]

Все шло как надо. Томпсон имел полное право гордиться собой. И он гордился. Но вот кого просто невозможно было превзойти, так это сэра Гамильтона. Каждая клетка его очень прямого тела, взгляд, не замечающий ничего ближе пятнадцати шагов,— все свидетельствовало о неслыханном самоутверждении. Такое отношение к окружающему чуть не сыграло с ним злую шутку. Он не мог снизойти до того, чтобы смотреть себе под ноги, споткнулся на неровной мостовой и растянулся во весь рост. Если члены сэра Гамильтона не пострадали, то, по несчастью, он лишился абсолютно необходимого для него предмета: разбил монокль[53]. Это была сущая беда. Близорукий, ничего не видящий, какое удовольствие от путешествия мог он теперь получить?

Бдительный распорядитель Томпсон все видел. Он посоветовал барону обратиться в магазин оптических товаров, скромная витрина которого была им замечена ранее. С помощью Робера с хозяином магазина заключили соглашение. Торговец взялся починить разбитый монокль к утру следующего дня.

По пути пассажиры осматривали церкви и монастыри без всякого интереса. Переходя от одной обители к другой, они добрались до возвышенности над городом и, усталые, но не нарушающие порядка, остановились у ворот старинного монастыря иезуитов, обращенного к морю. Здесь колонна распалась, и по знаку Томпсона вокруг Робера образовался круг. Блокхед вытолкнул Абеля в первый ряд, недалеко от него утвердил свое тяжелое неудобное тело Ван Пипербум из Роттердама.

— Перед вами старинный монастырь иезуитов,— объявил Робер, стараясь быть похожим на профессионального гида.— Наиболее примечательное здание на Азорах. Посещение его входит в нашу программу. Должен, однако, сказать, что если это здание и привлекает внимание своими пропорциями, то художественного интереса не представляет.

Уставшие туристы не стали настаивать на осмотре монастыря. Один только сэр Гамильтон потребовал продолжения экскурсии согласно программе и вошел внутрь.

Блокхед глубокомысленно заметил, что следует изучить пропорции, раз они считаются достойными внимания, но никто не стал слушать уважаемого бакалейщика.

— Перейдем, стало быть, к следующему пункту нашей программы,— сказал Робер и прочитал: — «Великолепная панорама. Обзор. Время — пять минут». Перед вами,— пояснил он,— остров Пику. На севере — остров Сан-Жоржи. На острове Пику среди нагромождения «кинта» расположен квартал «Магдалина», где жители Фаяла проводят лето.

После того как Робер, подробно рассказав об этой местности, выполнил свои обязанности гида, туристы разбрелись кто куда. Внизу у самого моря расположился город Орта. Напротив возвышался Пику, его вершина исчезала в тумане. Пролив между островами сверкал на солнце. Вода переливалась отблесками вплоть до багряных берегов Сан-Жоржи.

Гамильтон, осмотрев монастырь, вернулся, и колонна быстро построилась привычным порядком. Она уже пришла в движение, когда этот несносный пассажир снова потряс программой. В ней отмечалось: «Великолепная панорама. Пять минут». Невозможно было лишить барона этих пяти минут.

Подчиняясь его фантазиям, колонна, повернувшись на восток, позволила себе роскошь полюбоваться видами еще пять минут. Беспомощный же в своей слепоте Гамильтон вместо востока смотрел на запад. В таком направлении он мог видеть только фасад старого монастыря иезуитов. А это при всем желании не могло сойти за «великолепную панораму». Но барон добросовестно лицезрел стену в течение отведенных в программе пяти минут.

Колонна наконец тронулась в путь. Бдительный глаз Томпсона сразу обнаружил, что двух пассажиров не хватает. Внимательно осмотрев колонну, администратор установил, что исчезли молодожены. Томпсон нахмурил брови. Он не любил отступлений от правил. Но тут же сообразил, что благодаря этому обстоятельству он может потребовать у хозяина гостиницы скидку.

В гостинице за столом сэр Гамильтон сел напротив Томпсона, никто у него это место не оспаривал. Мери и Бесс Блокхед благодаря маневрам оказались вдали от своей семьи и могли целиком отдаться заботе об опекаемом ими Тигге.

Когда первый голод был утолен, Томпсон взял слово и попытался вызвать туристов на разговор, узнать их мнение об экскурсии.

— Великолепно! — воскликнул Блокхед.— Просто великолепно!

Но, кажется, он остался одиноким в своей оценке.

— Ужасный город! — сказал один.

— И какая грязь,— подтвердил другой.

— А какая некрасивая улица!

— Какие скучные дома!

— Как припекает солнце!

— Какие скверные мостовые!

Это последнее восклицание принадлежало барону.

— И какая гостиница! — сказал в свою очередь Саундерс голосом скрежещущей пилы.— По всему видно, что нам предлагают гостиницы высшего класса.

Следовало признать, что Саундерс был во многом прав. Действительно подали яйца, ветчину, курицу. Но все остальное оставляло желать лучшего. На несвежей скатерти были дыры, вилки оказались железными, сомнительной чистоты тарелки в течение трапезы не менялись.

Томпсон пошел в наступление:

— Имеет ли смысл убеждать господина Саундерса в том, что понятие «гостиница первого класса» относительно? Скромная харчевня в окрестностях Лондона на Камчатке считалась бы комфортабельной гостиницей.

— Как если бы,— перебил его Гамильтон,— будучи в любой латинской стране, населенной представителями другой расы, мы оказались бы в английской колонии…

Барон не смог закончить свою мысль, потому что все стали шумно подниматься из-за стола. Томпсон с удовлетворением отметил, что колонна снова построилась. Каждый встал на место, которое занял утром. Никаких протестов! Понятие о своем месте, видно, присуще людям изначально.

И опять, но при гораздо большем стечении народа, колонна последовала по улице, где злополучный барон разбил монокль. Проходя мимо места, где случилось несчастье, барон бросил беглый взгляд на магазинчик, хозяин которого обещал ему помочь. Торговец находился на пороге. Он тоже узнал своего клиента. И, как показалось Гамильтону, посмотрел на него осуждающим взглядом.

Колонна повернула налево, миновала последние дома. Дальше дорога пошла вдоль причудливо извивающейся реки. Но растянувшиеся в длинную цепь туристы уделяли мало внимания ее живописным, постоянно меняющимся берегам. Все красоты, не означенные в программе, для них будто не существовали. Более того, они как бы и вообще не существовали.

Через полмили столкнулись с преградой — чудовищным нагромождением скал, отсюда река низвергалась водопадом. Колонна свернула и продолжала подыматься по склону.

Жара была в самом разгаре, но переносили ее довольно легко. В овраге, где проходил путь, было много деревьев. Кедры, орешники, каштаны, буки отбрасывали освежающую тень.

Восхождение продолжалось полчаса, и вдруг горизонт раздвинулся. Дорога, продолжая тянуться все увеличивающимся в своих размерах оврагом, вскоре вышла на большую равнину.

Томпсон дал знак, и туристы, подобно маневрирующим солдатам, быстро сомкнулись вокруг Робера. Гиду это чисто английское поведение показалось смешным, но он постарался не выдать своего к этому отношения и спокойно пояснил:

— Перед вами, дамы и господа, места первых поселений фламандцев[54], которые колонизовали остров до португальцев. Как вы, наверное, заметили, жители этой долины во многом сохранили язык, внешний облик, одежду своих предков.

Робер умолк. В конце концов, стоит ли продолжать рассказ, если туристы не в состоянии ничего замечать сверх программы. Впрочем, все казались довольными, поскольку то, что значилось в программе, хотя бы издали, мимоходом, они увидели. Не послышалось ни вопроса, ни замечания.

По сигналу Томпсона колонна построилась, как дисциплинированное подразделение. Все равнодушно отвернулись от пленительного пейзажа.

И совершенно напрасно. Сжимаемая покатыми холмами, испещренная ручейками, эта поистине фламандская долина дышала вергилиевским[55] очарованием. Плодородные пастбища, где паслись стада быков, сменялись полями пшеницы, маиса, ячменя. В лучах солнца блестели прихотливо разбросанные светлые дома.

— Настоящая нормандская Швейцария,— проговорил Роже.

— Уголок нашей страны,— меланхолично откликнулся Робер.

Обогнув город Орта с севера, колонна свернула направо, и фламандская долина исчезла. Вместо полей путешественников теперь окружали огороды. Лук, картофель, горох чередовались с арбузами, тыквами, дынями.

Но пришла пора распроститься с этим благодатным краем. Туристы стали спускаться к городу.

Дорога шла мимо бесконечных вилл, великолепных садов. Экзотические[56] местные виды растений сменялись европейскими, иногда чрезвычайно больших размеров. Пальма росла рядом с дубом, акацией, бананом и апельсином. Липа и тополь соседствовали с эвкалиптом, ливанский кедр — с бразильской араукарией. Фуксии достигали высоты больших деревьев.

Было четыре часа пополудни. Косые лучи заходящего солнца почти не проникали сквозь могучую крону огромных деревьев. После страны Ханаан[57] путешественники попали в земной рай.

Туристы невольно замедлили шаг. В прозрачной тени деревьев, ласкаемые в тишине теплым бризом[58], они наслаждались дивной прогулкой.

Дошли до западного форта, затем проследовали вдоль парапета.

Пробило полпятого, когда прибыли в порт. Колонна разделилась. Одни предпочли подняться на борт. Другие разошлись по городу, кто куда.

Робер должен был отправиться в отель де ла Виерж, чтобы убедиться, что все готово на завтра. После этого он собирался вернуться на «Симью», но в этот момент наткнулся на сэра Гамильтона.

Тот был разъярен.

— Сэр,— сказал он резко.— Случилось что-то непонятное. Оптик, с которым я договорился утром, категорически отказывается чинить мой монокль. Я совершенно ничего не понимаю в его проклятой тарабарщине, поэтому соблаговолите пойти со мной, чтобы объясниться.

— К вашим услугам,— ответил Робер.

Войдя в магазин несговорчивого торговца, Робер начал громко и энергично с ним спорить. Что-то, видно, очень насмешило гида, он подавлял отчаянное желание расхохотаться. Когда взаимный обмен репликами кончился, Робер обратился к барону:

— Сеньор Луиш Монтейру отказывается работать, потому…

— Почему же?…

— Потому только, что вы не поприветствовали его в этот полдень.

— Что такое? — воскликнул ошеломленный Гамильтон.

— Именно так! Когда мы после обеда проходили мимо, сеньор Луиш Монтейру стоял в дверях. Он вас видел, и вы его тоже узнали, он в этом убежден. Однако вы не соблаговолили послать ему приветствие. Такова ваша вина в его глазах.

— Пошел он к черту! — вскричал разгневанный Гамильтон.

Роберу с трудом удалось ему объяснить, насколько строги в своих правилах жители Азорских островов. Они во всем следуют этим правилам неукоснительно. Если вы хотите нанести визит вашему другу, то предварительно должны испросить у него разрешение. Если вас лечит врач, обувает сапожник, обслуживает булочник, то только при условии, что вы их приветствуете при встрече и одариваете подарками в определенные дни.

Все это трудно и медленно доходило до барона. Однако он вынужден был смириться. Робер успокоил церемонного Луиша Монтейру, извинившись перед ним от имени барона, и торговец вновь пообещал отремонтировать монокль.

Гамильтон и Робер поднялись на борт «Симью», когда сигнал созывал к столу. Обед прошел весело. Все восхищались началом путешествия, радовались царившему между ними согласию.

Если город Орта в какой-то мере и разочаровал туристов, то все сошлись на том, что природа была великолепна. Никто не забыл ни сравнения долины со Швейцарией, ни роскошных полей вблизи Понта Эскаламака, ни восхитительного возвращения вдоль моря под благословенной тенью больших деревьев.

Особенно горячо и пылко высказывался Блокхед. Он несколько раз повторил своим соседям, что никогда — вы понимаете, никогда! — не видел ничего подобного.

Что касается не согласного с таким мнением меньшинства, то им пришлось занять оборонительные позиции. Подавляющее большинство, оказавшееся на стороне Главного Администратора, вынудило Гамильтона и Саундерса хранить молчание.

Саундерс казался особенно мрачным. Почему? Неужели его характер был настолько отвратительным, что радость других вызывала у него протест? Или его самолюбие страдало от какой-то тайной причины, когда он видел, что все кругом довольны? Можно было вполне принять эту версию, слыша, как яростно, какими презрительными эпитетами он награждает своих спутников, довольных путешествием.

Не выдержав всеобщего веселья, он встал из-за стола и в скверном настроении поднялся на верхнюю палубу.

Свежий ветер постепенно успокоил его. На его тонких губах появилась ироническая улыбка.

— Да,— прошептал он,— это же пока медовый месяц. Все еще впереди…

Глава VII

НЕБО ЗАТЯГИВАЕТСЯ ТУЧАМИ

Едва забрезжила заря, сон пассажиров прервал непонятный шум. Машина гудела, палуба резонировала от ударов. Самые упорные «сони» вынуждены были отказаться от своего любимого удовольствия. Чертыхаясь и ворча, путешественники, даже не умывшись, высыпали на верхнюю палубу. По борту парохода стояли на якоре баржи с мешками угля; краны поднимали мешки и сбрасывали в трюм.

— Замечательно,— громко сказал Саундерс, когда Томпсон проходил мимо.— Неужели нельзя было заняться погрузкой на два часа позднее?

Это справедливое замечание вызвало одобрение.

— Действительно, неужели нельзя было подождать? — энергично одобрил Саундерса Гамильтон.

— Я тоже так считаю,— согласился с ними пастор[59] Кули, как правило очень покладистый.

Томпсон будто ничего не слышал. Улыбаясь пассажирам, он подходил то к одному, то к другому. Трудно было не поддаться его непобедимому доброжелательству.

В программе на этот раз значилась экскурсия на гору «Кальдейра», к «котлу», как обычно назывались вулканы на Азорских островах. Отправление точно в восемь часов. На набережной путешественников ожидали ослы и погонщики ослов.

Несмотря на обещания хозяина гостиницы, лошадей достать не удалось, и ни одно из этих благородных животных не унизило своим присутствием коротконогих собратьев. Только ослы, шестьдесят пять ослов и шестьдесят пять погонщиков, по одному на каждого осла! При виде этого стада среди туристов послышались протесты. Ехать на ослах! Сначала многие решительно отказались. Одни, например пастор, сослались на ревматизм, другие, например леди Гайлбат, выдвигали чисто женские доводы, третьи, в частности сэр Гамильтон, считали, что это унижает их достоинство.

Саундерс особенно не распространялся на этот счет, но казался отнюдь не самым последним из протестующих. Томпсон вынужден был дать объяснения. Протесты женщин, перебранка погонщиков, крики несогласных — все слилось в небывалой дисгармонии[60].

В глубине души большая часть путешественников благосклонно принимала происходящее, несмотря на комизм ситуации. Запертые в каютах на семь суток, выстроенные в шеренги на восьмой день, сейчас они расслабились. Эти чиновники, офицеры, торговцы, рантье[61], люди солидные по возрасту и положению, будто вернулись во времена своей молодости. И как молодые, так и старые, как тучные, так и худые — все весело уселись на ослов. Физиономия Саундерса становилась все более надменной, по мере того как оживлялись его спутники. Не говоря ни слова, он вскочил на своего осла.

Тигг ехал впереди.

Пока все спорили, его ангелы-хранители, Бесс и Мери, не теряли времени даром. Они осмотрели каждого из шестидесяти пяти ослов и все седла и выбрали для Тигга самое лучшее животное. И тот волей-неволей уселся на этого осла. Девицы продолжали окружать его самыми нежными заботами. Хорошо ли ему? Чего не хватает? Их заботливые руки проверяли длину стремени. Они подали ему узду, если применительно к ослу ее можно так назвать.

На Азорах нет вожжей. Их заменяет погонщик, вооруженный длинной острой палкой. Погонщик все время идет рядом с ослом и управляет им с помощью этой палки. Если осел движется слишком быстро или спуск оказывается крутым, погонщик просто-напросто придерживает животное за хвост.

— Это где как,— смеясь сказал по этому поводу Роже.— У нас удила крепятся с другой стороны, вот и вся разница.

Когда можно было трогаться в путь, Томпсон заметил, что три осла остались без владельцев. Среди отсутствующих значился напуганный возможными землетрясениями Джонсон. Двумя другими были, конечно, исчезнувшие накануне молодожены.

В восемь тридцать наши всадники — вернее сказать, ословсадники — двинулись в путь. Впереди «гарцевал» Томпсон, сбоку — его помощник Робер, а позади, привычно выстроившись по двое, следовала вся колонна.

Шествие эскорта[62] из шестидесяти двух кавалеристов-ословсадников в сопровождении стольких же погонщиков стало настоящей сенсацией на главной улице города. Все, кто смог вырваться из сладких объятий сна, появились в дверях и окнах. Среди них был и весьма церемонный Луиш Монтейру. Одетый в просторное пальто, прислонившись к косяку двери, он невозмутимо смотрел, как движется длинная кавалькада[63] туристов, и ничем не выдавал своего отношения к увиденному. Но вдруг эта олицетворяющая хорошие манеры статуя оживилась, взгляд заблестел: он увидел сэра Гамильтона.

Не будучи вооружен моноклем, барон все же узнал своего сурового учителя вежливости и, помертвев в душе, послал ему самое теплое приветствие. Гордый Луиш Монтейру ответил на него, согнувшись до земли, и сразу же вернулся в свою лавку. Получив наконец удовлетворение, он без сомнения начал теперь чинить монокль.

Вскоре колонна подошла к тому месту, где главная улица разделялась на два направления. Всадники повернули направо, как вдруг раздались крики, восклицания. Все остановились, Томпсон рванулся к месту происшествия.

На мостовой лежали два тела. Одно — тело осла, другое, массивное,— тело Пипербума из Роттердама.

У голландца не оказалось никаких следов ушиба. Томпсон увидел, как тот спокойно поднялся и печально посмотрел на поверженное животное. Хотя осел Азорских островов очень вынослив, пределы нагрузки существовали и для него. Вес Пипербума перешел эти пределы, и осел, надорвавшись, околел.

Констатация этого факта вызвала смятение. Минут через десять кончина осла была признана официально. Что теперь делать? Ведь всякое другое животное при таком седоке ожидает, без сомнения, та же участь.

— Ох, черт возьми,— закричал потерявший терпение Томпсон,— не можем же мы оставаться здесь до вечера! Если один осел не справляется, пусть дадут нам двух!

Услышав это заявление, переведенное Робером, погонщик стукнул себя по лбу и быстро куда-то умчался. Немного спустя он вернулся в сопровождении трех спутников и четырех ослов. Каждая пара ослов была связана между собой оригинальным приспособлением из двух крепких шестов. Между шестами пристроилось сплетенное из ремней кресло. Под аплодисменты путешественников Пипербума посадили в этот гамак, и караван продолжил путь.

Робер по просьбе Томпсона спросил о назначении другой, запряженной таким же образом пары ослов. Погонщик измерил взглядом массивное тело Пипербума.

— Для смены,— сказал он.

Хотя эта операция прошла довольно быстро, все же было уже девять часов, когда колонна снова тронулась в путь. Томпсон попросил головного погонщика двигаться как можно быстрее. Нужно наверстывать время, чтобы, как задумано, проделать до ночи туда и обратно путь в восемнадцать километров, отделяющий Кальдейру от Орты. Но погонщик отрицательно покачал головой, выражая тем самым сомнение в возможности ослов идти с большей скоростью. Робер успокоил нетерпеливого Томпсона, объяснив, что погонять азорских ослов — бесполезное дело. Это медлительные животные. Но надежность и твердость их шага еще предстоит оценить на трудных дорогах.

— Но, по крайней мере, сейчас дорога хорошая,— проворчал Томпсон.

Дорога и в самом деле была пока нетрудной, хотя и узкой. Миновав на окраине Орта апельсиновые плантации, колонна оказалась в широкой долине, где простирались поля, там и здесь пересекаемые буковыми рощами. Копыта ослов твердо ступали по ровному склону. Но по мере того, как туристы все больше удалялись от моря, местность менялась. Буки сменились густо растущими соснами, затем постепенно кончилась всякая растительность, и дорога, превратившись в тропинку, стала петлять.

Здесь-то ослы и показали, на что они способны. Управляемые погонщиками, которые понукали их голосом и палками, умные животные в течение полутора часов поднимались по крутым тропам сыпучей и каменистой земли, не сделав ни одного неверного шага.

Пипербум на этом подъеме не раз попадал в критическое положение. При внезапных поворотах его гамак часто оказывался висящим за пределами тропы. Но он оставался внешне спокоен, и, если даже и испытывал какой-то страх внутри, трубка его продолжала попыхивать все так же невозмутимо.

Поднявшись на вершину, туристы оказались в долине. Это было плато, окруженное холмами. Здесь Пипербуму сменили животных, чтобы дать уставшей паре заслуженный отдых.

Когда путешественники огляделись вокруг, им показалось, что они в другой стране. Богатство природы соседствовало здесь с человеческой нищетой. Плодороднейшая почва заросла сорняками. Лишь кое-где зеленели поля люпина, маниоки, ямса, выделяясь среди всеобщего запустения. Заросли сорняков сменялись зарослями кустарника: миртом, можжевельником, самшитом, низкорослым кедром. Вдали виднелось несколько домов, а точнее, лачуг. Часов в одиннадцать на пути оказалась деревня, кишащая свиньями и собаками. Дорогу среди них удавалось пробивать с трудом. Изредка появлялись жители, в основном женщины, строгие и молчаливые, одетые в широкие пальто с огромным капюшоном, скрывающим лица. Все говорило о нищете островов, где жизнь из-за отсутствия дорог концентрировалась на побережье.

Пробил час пополудни, когда туристы добрались до конечной точки Кальдейры, на высоте 1021 метра. Усталые и голодные, они стали роптать, на этот раз поддержав Гамильтона и Саундерса. Многие жаловались, что не соблюдается программа. У людей с покладистым характером, как правило, хороший аппетит, и неудивительно, что стали протестовать как раз самые выдержанные и миролюбивые.

Но очень скоро все опять круто изменилось. Путешественники добрались до вершины Кальдейры. И, будь они трижды англичанами со всей присущей им чопорностью, все равно не смогли бы остаться равнодушными к представшей перед их взорами великолепной картине.

В лазурной безбрежности посреди моря и ослепительного солнца у их ног простирался остров. Он был весь как на ладони: вершины, отроги, ложбины, ручьи, убеленные пеной рифы. Далеко на северо-востоке вздымалась вершина острова Грасьоза. Ближе и восточнее возвышался над волнами длинный остров Сан-Жоржи, и сквозь туман неясно проступал на далеком горизонте вулкан Теруер. Взгляд уходил в бесконечность и, следуя по кривой на север, запад, юг, внезапно упирался в гигантский массив Пику.

По счастливой случайности Пику был свободен от тумана. Он величественно возвышался в спокойствии прекрасного дня, превосходя по высоте окружающие горы на тысячу метров.

После молчаливого пятиминутного созерцания путь продолжился, и метров через двести глазам предстало зрелище совсем другого характера. Перед туристами, стоящими на гребне, появился кратер старого вулкана. Земля здесь обрывалась, резко опускаясь с высоты, на которую туристы забрались с таким трудом. По краям этой шестисотметровой бездны между неровными холмами виднелись узкие долины с непроходимыми зарослями. На самом дне, под прямыми лучами солнца, сверкало озеро. Один скучающий англичанин когда-то запустил туда золотоперых карпов. Вокруг озера паслись овцы, светлыми пятнами выделяясь на ярко-зеленом фоне травы и более темном фоне лесных зарослей.

Программа предполагала спуск в глубь потухшего кратера. Но, учитывая позднее время, Томпсон предложил нарушить правило. Некоторые туристы выразили протест. Но другие, а их было большинство, высказались за возвращение. Как ни странно, сэр Гамильтон оказался одним из самых яростных сторонников возвращения. Ведь его положение было плачевным. Тщетно следовал он взглядом туда, куда указывал Робер, добросовестно поворачивал голову к Пику, Сан-Жоржи, Грасьозе, Терсейре, к озеру в глубинах вулкана. Лишенный монокля, сэр Гамильтон не видел этих чудес и хотел компенсировать все потери, ублажив свой желудок.

Как обычно, большинство одержало верх, и колонна тронулась в обратном направлении. Вниз пошли быстрее. В два часа туристы прибыли в деревню, через которую проходили при подъеме. Здесь, как объявил Томпсон, предполагалось пообедать.

Даже самые доверчивые не поверили в возможность осуществления этого плана, когда вошли в убогое селение, едва насчитывающее дюжину лачуг. Непонятно, как Томпсон надеялся найти здесь пищу для ста двадцати семи человек, изнемогающих от голода. Впрочем, можно было предположить, что у него и на этот раз не было никакого плана и что он рассчитывал только на удачу.

Караван остановился на тропинке, посередине деревенской улицы. Ослов, погонщиков, туристов сейчас же окружили свиньи, собаки, дебильного[64] вида дети, число их делало честь легендарной плодовитости азорских женщин.

Беспокойно оглядевшись, Томпсон принял решение. Позвав на помощь Робера, он направился к самой большой лачуге. У ее входа человек, по виду напоминающий разбойника, наблюдал непривычное для него зрелище. Роберу удалось объясниться с этим крестьянином не без труда. В конце концов Томпсон объявил, что обед будет через час.

Все возмущенно зароптали. Это уж слишком. Но Томпсон, используя свое красноречие, умел убеждать. Он не скупился на самые лестные комплименты, на самые изысканные любезности. Подождать нужно всего лишь час. Он заверял, что обед будет готов в три с половиной часа.

Крестьянин, с которым договорился Томпсон, исчез и вскоре вернулся в сопровождении двух мужчин и пяти женщин. Они вели животных. Туристы обратили внимание на украшенную изящными рогами корову. Рост ее не превосходил восьмидесяти сантиметров, то есть размера большой собаки.

— Корова породы корво,— объяснил Робер.— Остров специализируется на разведении этой породы.

Стадо и люди исчезли в лачугах, и через час обед действительно подали.

Это был ни на что не похожий обед.

Лишь немногие могли поместиться в доме. Остальные расположились на свежем воздухе — кто за большим камнем, кто на пороге. Всем положили на колени тыквенные половинки, заменявшие тарелки. Рассчитывать на вилки и ножи, естественно, не приходилось.

Глядя на эти приготовления, Саундерс про себя радовался, у него поднималось настроение. Ну разве это мыслимо, чтобы такая уважаемая публика терпела подобное? Конечно, последуют недовольства, протесты…

И действительно, непродуманность действий, безответственные импровизации Главного Администратора начинали вызывать недовольство пассажиров.

Робер понимал, какому испытанию подвергает Томпсон терпение своих клиентов. Можно ли предлагать такую трапезу состоятельным бюргерам[65], привыкшим к комфорту, и богатым изнеженным дамам? Но в отличие от Саундерса его эта ситуация не радовала. Он по мере своих возможностей старался как-то исправить просчеты шефа.

Обойдя лачуги, Робер отыскал более или менее приличный стол и несколько скамей. С помощью Роже он перенес все в тень кедра. Продолжив поиски, молодые люди достали вилки, посуду, ножи, три оловянных прибора. Невиданная роскошь! Через несколько минут сестры Линдсей сели за весьма оригинально сервированный стол.

Двух французов вознаградили за это полные благодарности взгляды. Избавляя своих спутниц от необходимости есть руками, они спасали американкам более чем жизнь и ничего за это не требовали. Собственная находчивость доставляла им необыкновенное удовольствие. Заразившись весельем Роже, Робер отбросил свою обычную сдержанность и непринужденно сел за стол.

И вот обед начался, если только можно употребить такое выражение. Повара превратились в живописных официантов, которые, обходя прихотливо рассевшихся туристов с огромным глиняным горшком, наполняли тыквенные тарелки каким-то сомнительным варевом, обильно сдобренным пряностями. По мнению поваров, пряности отвлекали внимание гостей от слишком простого, резкого вина. Другие деревенские официанты подавали ломти хлеба, гигантские размеры которых приводили в ужас даже обладателей самых крепких желудков.

— Это край хлебного изобилия,— объяснил Робер в ответ на эмоциональную реакцию Элис.— Каждый крестьянин съедает его в день не меньше двух фунтов. Одна из местных поговорок гласит: «Ешь все с хлебом — и будешь здоровым».

Европейские желудки мало приспособлены для такой еды. Пережевывая грубое тесто из маисовой[66] муки, многие путешественники молча выражали протест, что было видно по их лицам.

Сестры Линдсей и их спутники восприняли приключение с обедом весело. Стол сиял белизной тарелок и создавал атмосферу деревенского праздника. Молодые люди веселились от души, и Робер совсем забыл о своих обязанностях гида. Он стал таким, каким и был — живым и обаятельным. Но, к несчастью, в то время как он бессознательно забыл о возложенной на него служебной ответственности, она неумолимо напоминала о себе. Незначительное обстоятельство вернуло его к реальности.

За рагу последовал салат. Конечно, сейчас не время было привередничать, но это несъедобное, несмотря на уксус, которым было приправлено, блюдо возмутило гостей. И Робер, по требованию Томпсона, стал выяснять у крестьянина, что это такое.

— Это салат,— ответил тот убежденно.

— Но он очень жесткий, ваш салат,— возразил Робер.

— Жесткий? — удивился крестьянин.

— Ну да, жесткий, неудобоваримый.

— Не знаю,— возразил туземец, пытаясь понять собеседника,— я не нахожу его жестким.

— Ах, не находите? Но он к тому же и несоленый.

— Нет, посолен морской солью. Салат лежал в ней долго.

— А для чего? — полюбопытствовал Робер.

— Чтобы отбить горечь.

— Должен вас огорчить, горечь осталась.

— Это потому, что он не отмок как следует.

Больше от этого пня ничего нельзя было добиться. Приходилось подчиниться обстоятельствам. Гости набросились на маисовый хлеб, и, вопреки всем сомнениям, многие британские едоки даже сочли, что его мало.

У вернувшегося к своим обязанностям Робера веселье как рукой сняло. Он закончил обед в одиночестве, замкнувшись в своей обычной отчужденности.

В четыре с четвертью часа караван продолжил путь. Ослам волей-неволей приходилось ускорять шаг. Спуск по извивающейся тропинке был стремительным. Держа ослов за хвосты, погонщики неслись по крутому скользкому склону. Дамы и даже мужчины не раз проявляли беспокойство. Один только Пипербум сохранял невозмутимость. Поглотив огромное количество пищи и не высказав никакого неудовольствия, он мирно покачивался на двух ослах. При таком комфорте он презирал все другие трудности дороги, и, как бы аккомпанируя его хорошему настроению, над ним непрерывно висело облако сигарного дыма.

На улице Орты Гамильтон в сопровождении Робера поспешил за своим моноклем. Он получил его с выражением крайней любезности, на которую не стал отвечать. Как только его желание было удовлетворено, он опять сделался надменным, как обычно.

В восемь часов погонщики, получив плату за свои услуги, удалились вместе с ослами. Пассажиры, голодные и измученные, собрались за столом «Симью», и никогда еще корабельная кухня не имела такого успеха.

Молодожены тоже были за общим столом. Где пропадали два дня — они и сами толком не знали. Поглощенные друг другом, супруги ничего не видели вокруг.

Саундерс тоже чувствовал себя превосходно, но совсем по другой причине. Томпсоновская авантюра с обедом не прошла ему даром, вызвав возмущение путешественников. Саундерс не мог скрыть удовлетворения. И не мог отказать себе в удовольствии испортить Томпсону настроение.

— Стюард,— позвал он громко,— принесите мне еще один ромштекс, пожалуйста.

И затем обратился к барону через весь стол:

— Питание в заведениях высшего класса, я говорю о сегодняшнем обеде, имеет, по крайней мере, ту положительную сторону, что делает терпимой еду на борту корабля,— закончил он иронически.

Томпсон подпрыгнул на стуле словно ужаленный, однако ничего не ответил. Да и что он мог ответить? Общественное мнение на этот раз было не на его стороне.

Глава VIII

ПРАЗДНИК ТРОИЦЫ

Этой ночью утомленные экскурсией пассажиры спали долго. Когда утром двадцатого мая некоторые туристы поднялись на верхнюю палубу, корабль был уже далеко от Фаяла.

Отправившись из Орты в семь с половиной часов, «Симью» следовал так, чтобы путешественники получили некоторое представление об островах, где планировалось высаживаться.

Когда Роже, сопровождая своих американских спутников, появился на палубе, корабль, проходя вдоль южного побережья Пику, оказался напротив горы, спускающейся к морю лестницей предгорий. Была видна столица острова Лажинс, высоко наверху — францисканский монастырь[67]. Столицу окружали разбросанные повсюду хижины. Конические крыши были сделаны из сплетенных злаковых стеблей, и поэтому город походил на деревню.

Побережье казалось суровым, но это впечатление мало-помалу смягчалось. Горы постепенно снижались, взору открывались прекрасные пастбища.

Туристы прошли пригород Кальеа, обогнули восточную оконечность Пику, и, когда склянки зазвонили к обеду, стал виден остров Сан-Жоржи.

Все утро Робер не выходил из каюты. Роже не преминул обратить внимание сестер Линдсей на его отсутствие.

— Морган изучает остров Терсейра,— ответил смеясь де Сорг,— до чего же интересный у нас гид.

Вопросительный взгляд Элис заставил его объясниться, при этом француз не позволил себе ничего оскорбительного в адрес Робера, отнюдь нет. Однако заметил, что внешность господина Моргана и его манеры странным образом контрастируют с его скромными обязанностями. По убеждению Роже, гид не осведомлен в том, что касается его ремесла. Эти его соображения только подтвердили собственные наблюдения Элис о переводчике «Симью».

— Я абсолютно уверен,— заключил Роже,— что где-то видел его. Но где? Обязательно вспомню, и тогда станет ясно, почему столь светский человек выдает себя за профессора.

После этого разговора Робер еще больше заинтересовал Элис. И когда после обеда он поднялся на палубу, она обратилась к нему с вопросом, шутливо рассчитывая привести в замешательство.

«Симью» в это время продвигался между Пику и Сан-Жоржи. Он шел вдоль острова, представляющего собой плато[68] длиной в тридцать миль и шириной в пять, как бы заброшенного сюда капризом природы.

— Что это за остров? — спросила Элис у Робера, когда в поле зрения появились дома в несколько этажей.

Но Робер уже изучил путеводитель от корки до корки.

— Урселина,— ответил он.— Именно здесь в тысяча восемьсот восьмом году произошло последнее самое страшное землетрясение в этих краях, вызвавшее ужас у жителей Пику и Фаяла. Пробудились пятнадцать кратеров, один из них был поистине гигантским. В течение двадцати пяти дней вулканы извергали пламя и лаву. Город неизбежно бы погиб, если бы не чудо: поток лавы изменил направление и устремился в море.

— А потом?

Этот вопрос задал Джонсон. История с вулканом заинтересовала его, он прервал свою прогулку и прислушался. Робер обратился к нему.

— С тех пор,— сказал он,— извержений не было, но почти каждый год остров встряхивает. Сан-Жоржи моложе других Азорских островов и, как и западная часть острова Сан-Мигель, больше других подвержен воздействию подземных процессов.

— Ол райт,— удовлетворенно отозвался Джонсон и сразу отошел.

Почему он остался доволен ответом Робера? Не потому ли, что ответ оправдывал его решение не сходить на землю? Такое поведение было вполне в его духе, и с самого начала путешествия он не менял своих привычек. Утром, в полдень и вечером он минут пять прогуливался по палубе, толкая пассажиров, дымя сигаретой и что— то бормоча. Затем его не было слышно. Чем он занимался остальное время, можно было легко догадаться. Цвет его лица, постепенно становясь все более красным, давал на этот счет самые точные и красноречивые разъяснения.

В два часа пополудни «Симью» обогнул мыс Розалиш и, прибавив скорость, направился на северо-запад, на Грасьозу. Пассажиры успели разглядеть северный берег Сан-Жоржи с выступающей над морем метров на шестьсот скалой. А вдали уже вырисовывались более спокойные и плавные очертания Грасьозы. К четырем часам «Симью» находился в трех милях от этого острова, но по сигналу капитана Пипа неожиданно повернул к Терсейре. Его высокий берег виднелся милях в двадцати пяти.

На палубе показался Пипербум, сопровождая очень сердитого Томпсона. Робер, оставив своих собеседников, подошел к администратору.

— Возможно ли,— обратился тот к Роберу, показывая на невозмутимого голландца, как всегда окутанного облаком дыма,— втолковать что-нибудь этому дымящему бегемоту?

Робер сделал беспомощный жест.

— Очень досадно,— ответил Томпсон.— Представьте себе, он категорически отказывается компенсировать мне убытки.

— Какие убытки? — поинтересовался Робер.

— Ну как же? А раздавленный осел, а четыре других осла и погонщики дополнительно. Мне это обошлось в копеечку.

— Он отказывается?

— Категорически. Я уже изнемог, объясняясь с ним жестами. Как будто имеешь дело с камнем. Посмотрите только на него.

Пипербум, раскинувшись в кресле, почти совсем исчез в дыму. Глядя в небо и посасывая трубку, он полностью отрешился от ничтожных забот этого мира. Робер с невольной улыбкой перевел взгляд с гневного лица Томпсона на безмятежное лицо пассажира.

— Все имеет свою оборотную сторону,— ответил он, разведя руками, и Томпсон был вынужден с этим согласиться.

В шесть тридцать «Симью» находился всего в нескольких милях от западного берега Терсейры. Уже давно маячила его вершина, возвышаясь на тысячу метров. На юге склон плавно спускался к морю и круто обрывался. Повсюду виднелись явные следы еще недавних подземных потрясений. Темными пятнами выделялись на зеленом фоне долин потоки лавы, возвышались то здесь, то там конусы пепла и пемзы, медленно разрушаемые дождем и ветром.

В семь часов стала видна гора Бразилия. Еще через полчаса, обогнув этот дикий мыс, вышли к городу Ангре. В восемь часов корабль стал на якорь, не потушив, однако, котлов.

Удобная позиция в центре ангрского рейда открыла пассажирам одну из самых великолепных панорам, какой только мать-земля могла порадовать взоры своих детей. Позади — безбрежное море с четырьмя островами справа и слева и черные отвесные скалы с другой стороны, образующие как бы огромное ложе, где безмятежно распростерся город Ангра. Защищенный с севера и юга фортами, в лучах заходящего солнца, город выстроил амфитеатром белые дома, колокольни, соборы. Дальше среди холмов виднелись небольшие поселения, апельсиновые деревья и виноградники, плавно поднимающиеся вверх.

Воздух был мягким, погода великолепной, веял свежий бриз. Очарованные пассажиры находили, что только меньшие масштабы отличают этот залив от неаполитанского.

Но в наступившей ночи скоро все исчезло.

Капитан Пип, привыкший к такой красоте, направлялся в свою каюту, когда матрос подвел к нему только что поднявшегося на борт человека.

— Сэр,— обратился к капитану незнакомец,— я узнал, что ваш корабль прибывает на ангрский рейд, и решил присоединиться к экскурсии, если только…

— Это совершенно меня не касается,— прервал его капитан.— Бистоу,— обратился он к матросу,— проводите джентльмена к мистеру Томпсону.

Гость вошел в каюту как раз в тот момент, когда Томпсон обсуждал с Робером программу на следующий день.

— К вашим услугам, сэр,— сказал администратор в ответ на просьбу вновь прибывшего.— Хотя на корабле не так много места, но все же это возможно… Вам известны наши условия?

— Нет, сэр,— ответил гость.

Томпсон на мгновение задумался, видно, собирался вычесть из общей суммы стоимость уже проделанного пути. И все же сказал, хотя и не без колебания:

— Цена путешествия сорок фунтов…

— Отлично,— прервал его пассажир.— Так как нас трое…

— А вас трое?

— Да, мои два брата и я. С нас, следовательно, сто двадцать фунтов. Вот они.

Достав из бумажника банкноты, он положил их на стол.

— С этим можно было не спешить,— вежливо заметил Томпсон. Пересчитав деньги, он спрятал их и счел себя обязанным выдать квитанцию.— Выдано, извините, кому? — задержал он перо.

— Дону Игину Родригишу да Вега,— ответил пассажир, и Томпсон записал.

Робер в течение всего этого времени молча наблюдал за вновь прибывшим туристом. Относительно его национальности не могло быть никакого сомнения. Высокий, широкоплечий, черноволосый, с черной бородой — конечно, португалец. И это предположение подтверждалось его плохим английским произношением.

Дон Игину, взяв квитанцию, сложил ее, спрятал в кошелек, затем немного помолчал, как бы в нерешительности. Ему хотелось что-то сказать, довольно важное, судя по его поведению.

— Еще один вопрос,— промолвил наконец португалец.— Когда мы покидаем Терсейру?

— Завтра,— ответил Томпсон.

— А в котором часу?

Для дона Игину, очевидно, это было чрезвычайно важно, потому что он явно нервничал.

— Завтра вечером, часов около десяти,— ответил Томпсон.

Дон Игину удовлетворенно вздохнул. Он сразу стал раскованнее.

— В ваши планы, возможно, входит осмотр Ангры? — приветливо осведомился он.

— Да,— подтвердил Томпсон.— Именно так.

— Не могу ли я быть вам полезен в качестве гида? Я хорошо знаю город.

Томпсон поблагодарил.

— Охотно принимаю вашу помощь. Тем более что это даст возможность немного отдохнуть господину профессору Моргану, которого я имею честь вам представить.

Дон Игину и Робер обменялись приветствиями.

— Буду на набережной завтра утром в восемь часов,— сказал дон Игину, попрощавшись и направляясь в свою каюту.

Он был точен. В воскресенье, двадцать первого мая, высаживаясь на берег во главе своих пассажиров, Томпсон обнаружил его на набережной. Под присмотром Главного Администратора колонна в безупречном порядке тронулась в путь.

Дон Игину оказался прекрасным гидом. Он водил туристов по Ангре с уверенностью, какой не могло быть у Робера. Знакомил их с улицами, заходил в церкви.

Все это время барон следовал за ним по пятам.

Надо сказать, что с самого начала путешествия сэр Гамильтон чувствовал себя одиноко. Его несколько развлекал Саундерс, но тот не был человеком его круга. Среди пассажиров он не нашел подходящего для себя собеседника, если не считать леди Гайлбат. Но она всегда занята своими кошками и собаками. Ее сердце и время заполняли только они. Едва приобщившись к повадкам Цезаря, Иова, Александра, Блэка, Фанна, Панча и прочих, барон категорически не захотел продолжать свое образование в этой области и стал избегать старую пассажирку. Неуважительный француз, без сомнения, назвал бы ее занудой.

Итак, сэр Гамильтон оказался совершенно один. Поэтому, едва только он услыхал аристократическое имя нового пассажира, как сразу понял, что небо послало ему настоящего джентльмена, и попросил Томпсона познакомить их. Благородный англичанин и благородный португалец обменялись рукопожатием. По тому, сколько искренности и открытости они вложили в этот жест, было видно, что они нашли друг друга!

С этой минуты барон буквально не отходил от португальца. У него наконец был друг! Во время обеда на борту корабля он завладел доном Игину, усадил рядом с собой. Дон Игину принимал все эти знаки внимания с подобающей почтительностью.

За столом собрались все, кроме молодоженов. Их постоянное отсутствие казалось всем естественным.

Томпсон взял слово.

— Я думаю,— сказал он,— что выражу общее мнение, если поблагодарю дона Игину да Вега за труд, который он взял на себя этим утром.

Дон Игину сделал протестующий жест.

— Ну конечно же,— настаивал Томпсон.— Без вас, сеньор, нам не удалось бы так быстро и обстоятельно осмотреть Ангру. Я хотел бы знать ваше мнение: чем можно заполнить вторую половину дня?

— Но разве вы не знаете, что сегодня Троица![69] — вскричал дон Игину.

— Троица? — повторил Томпсон.

— Ну да. Один из самых главных католических праздников, отмечаемых здесь особенно торжественно. Я занял место, откуда хорошо будет видна процессия с крестом.

— Чем он примечателен, этот крест? — осведомился барон.

— Своей ценностью,— ответил Игину.— Стоимость драгоценных камней, украшающих его, превосходит шесть миллионов франков.

Томпсон был в восторге от нового пассажира. Высокомерию и важности Гамильтона не было предела.

Дон Игину, покидая борт «Симью», счел нужным дать совет, ужаснувший многих пассажирок.

— Дорогие друзья,— сказал он,— мне хотелось бы вас предостеречь…

— Слушайте внимательно,— поддержал его Томпсон.

— По мере возможности избегайте толпы.

— Это будет нелегко,— заметил Томпсон, показывая на улицы, заполненные народом.

— Да,— согласился дон Игину.— Все же пытайтесь избегать контактов.

— Но почему? — полюбопытствовал Гамильтон.

— Мой дорогой барон, об этом не совсем удобно говорить. Дело в том, что жители этого острова не совсем чистоплотны, они страдают двумя болезнями. Название одной очень непристойно, речь идет о чесотке. Что касается другой…

Дон Диего остановился, как бы затрудняясь найти мало-мальски приличные слова. Томпсон, которого не пугали никакие трудности, пришел к нему на помощь. Обратясь к пантомиме, он снял шляпу и энергично покрутил у виска, вопросительно глядя на дона Игину.

— Совершенно точно,— подтвердил тот посмеиваясь, тогда как дамы отвернулись, шокированные таким натурализмом.

По совету дона Игину туристы шли по самым безлюдным и пустынным улицам, тогда как толпа сосредоточилась на тех магистралях, где должна проходить процессия. Они все же встретили несколько человек, оборванных, растрепанных и грязных.

— Просто разбойники! — отозвалась Элис.

— Вот именно! — подтвердил Томпсон.— Вы знаете, кто эти люди? — спросил он у дона Игину.

— Не больше, чем вы.

— Не переодетые ли это агенты полиции? — предположил Томпсон.

— Тогда надо признать, что они переодеты очень искусно! — насмешливо воскликнула Долли.

Вскоре колонна вышла на площадь, где под палящим солнцем собрались толпы людей.

— Располагайтесь здесь, дамы и господа,— сказал Игину.— Я воспользовался своим знакомством с правителем Терцера, чтобы занять место у дворца.

Все принялись благодарить португальца.

— Теперь,— продолжал Игину,— позвольте ненадолго вас покинуть. Перед отъездом я должен еще кое-что сделать. Впрочем, я вам больше не нужен. Вы всё отлично отсюда увидите и, думаю, примете участие в праздничном представлении.

С этими словами Игину поприветствовал всех и исчез в толпе. По всей видимости, он нисколько не боялся заразиться. Туристы тотчас же о нем забыли. Приближалась пышная праздничная процессия.

По широкой улице, которую полиция освобождала перед кортежем, в благоухании ладана двигались золотые и серебряные знамена, статуи, хоругви. Среди белых платьев девушек сверкали мундиры; голоса, сопровождаемые трубами и литаврами, возносили к небесам молитвы тысяч верующих, а в церквах раздавался перезвон колоколов, славящих Спасителя.

Верующие пели:

«Иисусе, Иисусе!»

Зрелище было великолепным. Вот показался епископ в фиолетовом облачении, красиво контрастирующем с ослепительным золотом его балдахина[70]. Он шел медленно и осторожно обеими руками держал драгоценный ковчег. Впереди несли крест. Его камни отражали солнечные лучи тысячами разноцветных брызг.

Внезапно какое-то грубое вмешательство расстроило процессию совсем близко от епископа. Не понимая, что происходит, подхваченная волной любопытства, толпа подалась вперед.

Но никто ничего не увидел. И англичане, хотя место, где они стояли, было очень удобным, не поняли, что же происходит. Балдахин качался словно корабль на волнах, затем вместе с крестом исчез в гигантской воронке толпы, как в морской пучине. Раздались крики, вопли. Взвод полиции во главе кортежа тщетно пытался остановить поток бегущих. Вот и все, что можно было увидеть.

В какой-то момент кордон полицейских был прорван, и туристы, невольно став частью обезумевшей толпы, оказались вовлеченными в общий людской поток.

Встав рядом, Роже, Джек и Робер охраняли Элис и Долли. Им помогло то, что они стояли в углу, в тупике.

Все кончилось внезапно. Площадь как-то сразу оказалась пустынной.

Там, где как в водовороте исчезли епископский балдахин и крест, сейчас были только полицейские, они нагибались, поднимались, приходили, уходили, вынося жертвы непонятной паники. Как всегда, они прибыли слишком поздно.

— Мне кажется, что мы вне опасности,— сказал Робер.— Но я думаю, нужно вернуться.

— Куда? — осведомился Джек.

— На борт «Симью». Все происходящее, в конце концов, нас не касается, и, я полагаю, надежнее всего мы будем чувствовать себя под английским флагом.

Присутствующие не могли не согласиться с этим доводом и поспешили добраться до корабля. Там уже собралось большинство пассажиров, оживленно обсуждавших удивительное событие. Некоторые возмущались, и, конечно, не последним среди них был сэр Гамильтон.

— Позор! Позор! — повторял он на разные лады.

— Вот что такое португальцы! Если бы Англия показала этим азорцам, что значит настоящая цивилизация, это не могло бы случиться!

Саундерс ничего не говорил, но выражение его лица было красноречиво. Если бы он желал Томпсону наибольшего зла, то ничего лучше, чем это происшествие, не придумал бы. По теории вероятности, по крайней мере, десяток пассажиров не явятся на борт, а это означает невозможность продолжения экскурсии и вынужденное возвращение в Англию. Появление первых пострадавших особенно не изменило прекрасного настроения этого неповторимого пассажира. Но Саундерс заметно помрачнел, когда на борт стали подниматься последние туристы. Он был раздосадован.

Во время обеда Томпсон сделал перекличку и обнаружил, что отсутствуют только двое. Но вскоре и эти двое появились в салоне, конечно же в образе молодоженов. Саундерс, признав, что все в сборе, стал похож, как обычно, на недовольного дога. Молодая пара была верна себе — то есть демонстрировала по отношению к остальному миру абсолютное равнодушие. Ни он, ни она и не подозревали о событиях, происшедших в течение дня. Сидя рядом, они были заняты лишь друг другом, вели разговор скорее глазами, чем языком, и внешние события оставались за пределами их мира, не вторгаясь в него.

Еще одним вполне довольным жизнью человеком, как и эта трогательная пара, был сэр Джонсон. В этот день он побил все рекорды, еще немного — и достиг бы высшей стадии опьянения. Насколько его состояние позволяло ему понять ситуацию, сэр Джонсон мог только радоваться своему упорству в нежелании ступить на землю Азорских островов.

Четвертой совершенно счастливой личностью был Тигг. Его телохранительницам пришлось испытать минуты величайшего беспокойства, когда он был почти унесен потоком. Какой лучше этого случай покончить счеты с жизнью мог представиться оригиналу, жаждущему смерти? Ценой героических усилий Бесс и Мери удалось уберечь Тигга и защитить его от толпы, при этом им приходилось пускать в ход свои длинные ноготки. Тигг остался цел и невредим и счел даже, что его спутницы слишком преувеличили опасность этой свалки.

Однако для Бесс и Мери все кончилось не так уж благополучно. Синяки на теле долго не позволяли им забыть праздник Троицы на острове Терсейре.

Столь же пострадавшим, но по другой причине, оказался их отец, почтенный Блокхед, вынужденный одиноко обедать в своей каюте. Он не был ранен. Но Томпсон заметил у своего пассажира признаки зуда и счел нужным предложить бакалейщику вести себя осторожно и держаться в изоляции. Блокхед принял этот удар судьбы со смирением и не выказал гнева.

— Кажется, я подцепил местную болезнь,— говорил он дочерям, уже не сдерживаясь и вовсю расчесывая себя.— И эта неприятность случилась только со мной.

Дон Игину появился на палубе, когда мистер Сандвич подавал жаркое. Он привел с собой братьев.

Поскольку дон Игину объявил их братьями, сомневаться в этом никто не стал. Но очень уж явным было несходство родственников. Насколько в доне Игину чувствовалась порода, настолько его братья казались вульгарны и грубы. По внешности они напоминали борцов: один — высокий и сильный, другой — коренастый, крепко сбитый и широкоплечий.

Примечательно, что оба имели признаки недавнего ранения. У высокого была перевязана левая рука, у более низкого правую щеку пересекал шрам, залепленный пластырем.

— Позвольте представить вам,— обратился дон Игину к Томпсону,— моих братьев, дона Жакопу и дона Криштофу.

— Они желанные гости на борту «Симью»,— ответил Томпсон.— Я с сожалением вижу,— продолжал он, когда братья сели за стол,— что господа ранены…

— По несчастью, споткнулись и, падая, поранились о разбитое лестничное стекло,— перебил его Игину.

— Ах так,— отозвался Томпсон.— А я хотел спросить, не пострадали ли джентльмены в страшной уличной драке. Но вы опередили меня с ответом.

При этих словах Робер машинально посмотрел на Жакопу и Криштофу, и те, как ему показалось, вздрогнули. Но, очевидно, братья в самом деле ничего не знали о прискорбном происшествии, потому что дон Игину искренне удивился:

— О какой драке вы говорите? Что-нибудь случилось?

Все просто поразились: как могли братья де Вега не знать о происшествии, взбудоражившем весь город!

— Боже, все очень просто,— ответил дон Игину.— Мы же не выходили из дома. Впрочем, может быть, вы преувеличиваете, наверное, это была мелкая уличная потасовка.

Все зашумели, Томпсон рассказал дону Игину о том, что произошло. Тот озадаченно произнес:

— Не могу понять, как набожный народ мог так вести себя во время процессии. Но предоставим разобраться в этом им самим. Мы ведь уезжаем вечером, не так ли? — добавил он, обращаясь к Томпсону.

— Да, конечно,— ответил тот.

Не успел он закрыть рот, как раздался пушечный выстрел, отчего вздрогнули окна салона. Звук растаял как эхо, и никто не обратил на него внимания.

— Вы плохо себя чувствуете, дорогой друг? — осведомился барон у внезапно побледневшего дона Игину.

— Это лихорадка, я подцепил ее в Прайе. В этом городе решительно нездоровый климат,— ответил португалец. На лице его вновь появились обычные краски.

С палубы раздался голос капитана Пипа:

— Мальчики, поворачивать на брашпиль[71].

Сразу же послышался сухой мерный звук коловорота, бьющегося о железную обшивку. Пассажиры поднялись на верхнюю палубу, чтобы присутствовать при отплытии.

За время обеда стемнело. В ястребиной черноте были видны только огни Ангры, оттуда все время доносился шум.

Над палубой раздался голос Флишипа:

— Поднять якорь!

— Так держать! — командовал капитан с мостика.

Снова раздался звук падения брашпиля, и якорь уже подымался со дна, когда в ночи на расстоянии двух кабельтовых от «Симью» послышался оклик.

— Пару,— приказал старший механик.

— Еще,— подтвердил со своего мостика капитан.

Двухвесельная шлюпка вынырнула из темноты и подошла к левому борту корабля.

— Мне нужен капитан,— сказал по-португальски человек, увидеть его мешала темнота. Робер перевел.

— Я здесь,— ответил капитан Пип, спустившись с мостика и подходя к борту.

— Этот человек,— перевел Робер,— просит спустить трап, чтобы подняться на борт.

Просьба была удовлетворена, и на палубу прыгнул полицейский, все его узнали по мундиру. Судя по блестящим галунам, у него был высокий чин. Между ним и капитаном состоялся с помощью Робера следующий разговор:

— Имею честь говорить с капитаном «Симью»?

— Вы говорите именно с ним.

— Вы прибыли вчера вечером?

— Вчера вечером.

— И собираетесь отчаливать?

— Да.

— Вы слышали пушечный выстрел?

Капитан повернулся к Артимону.

— Вы слышали пушечный выстрел, мистер? Я не понимаю, почему это должно быть нам интересно?

Инспектор удивился.

— Вы не знаете, что порт закрыт и на все корабли рейда наложено эмбарго?[72] Вот приказ,— ответил он, подавая Роберу документ.

— Хорошо,— с философской невозмутимостью сказал капитан,— если порт закрыт, мы останемся. Бишоп, опустить цепи,— скомандовал он.

— Извините! Одну минуту,— запротестовал Томпсон.— Нельзя ли договориться? Спросите, господин профессор, почему порт закрыт?

Но представитель власти оставил Робера без ответа, он направлялся к одному из пассажиров.

— Я не ошибаюсь? — воскликнул он.— Дон Игину на борту «Симью»!

— Как видите,— ответил тот.

— Вы нас покидаете?

— О, я надеюсь вернуться.

Между двумя португальцами завязался оживленный разговор. Суть его дон Игину перевел своим спутникам.

Оказывается, во время послеобеденной драки неизвестные злоумышленники, воспользовавшись созданным ими самими беспорядком, похитили драгоценный крест. В отдаленном переулке найдено древко, без камней, стоимость которых оценивается в шесть миллионов франков. Поэтому правитель наложил эмбарго на все корабли, пока шайка похитителей не будет поймана.

— И это надолго? — поинтересовался Томпсон.

Инспектор сделал неопределенный жест. На лице Томпсона появилось испуганное выражение. Кормить сто четыре человека на борту! В копеечку влетит эта задержка!

Все протесты Робера были бесполезны. Приказ отмене не подлежит.

Но еще большую ярость инцидент вызвал у Саундерса. Опять отступление от программы! Это вывело его из себя.

— По какому праву нас удерживают,— энергично запротестовал он.— Мы идем под британским флагом и не обязаны подчиняться португальцам.

— Совершенно верно,— присоединился барон.— И, кроме того, какая нужда подчиняться полицейскому, не может же он один задержать корабль, где шестьдесят шесть пассажиров плюс экипаж!

Томпсон жестом указал на форты, которые виднелись в темноте, и этот немой довод убедил спорщиков. Барон ничего не ответил. К счастью, у него нашелся неожиданный сторонник.

— Если вас останавливают форты,— сказал дон Игину, наклоняясь к уху Томпсона,— то они не опасны. Порох и пушки там есть. Но этого нельзя сказать про ядра.

— У них нет ядер? — не поверил Томпсон.

— Может, и найдутся какие-нибудь никуда не годные. Но вряд ли хоть одно войдет в пушку! Как, впрочем, и на всех других островах архипелага.

— Мой добрый Игину,— воскликнул растроганный барон.— Вы, португалец, оказываетесь нашим союзником?!

— В данном случае я торопящийся пассажир,— уклончиво ответил дон Игину.

Томпсон колебался. Конечно, решиться на такой шаг непросто. Но, с другой стороны, досадно так нелепо затягивать путешествие, терпя убытки и недовольство пассажиров. Скрежет зубов Саундерса, насмешки Гамильтона, секреты форта, раскрытые доном Игину,— все это заставило его решиться на риск. Он позвал Пипа.

— Капитан,— сказал Томпсон,— корабль, как вы знаете, задерживается по приказу португальских властей.

Капитан утвердительно кивнул.

— Если, однако, я прикажу вам отчалить, вы это сделаете?

— В ту же секунду, сэр.

— Вы находитесь под огнем фортов Ангры, как вам известно.

Капитан Пип посмотрел на небо, затем на море, потом на дона Игину и сморщил нос с видом величайшего презрения. Если бы он высказался, то не сумел бы выразить яснее, что при таком спокойном море в темноте ночи он боится португальских ядер не больше, чем яблок.

— В таком случае,— поставил точку Томпсон,— я приказываю сниматься с якоря.

— Тогда не могли бы вы отвести в салон это карнавальное чучело?

Идя навстречу энергичному пожеланию капитана, Томпсон пригласил инспектора в салон подкрепиться.

Едва они ушли с палубы, как капитан негромко приказал команде готовиться к отплытию. С большой осторожностью подняли коловорот, стараясь не произвести предательского шума. В несколько минут в полной тишине подняли якорь. Экипаж работал с яростным старанием.

«Симью» пришел в движение. Когда инспектор в сопровождении Томпсона снова поднялся на палубу, то заметил, что корабль изменил позицию по отношению к огням города.

— В чем дело, капитан? — испугался он.

— Я вас не понимаю,— галантно ответил тот.

— Господин инспектор,— перевел Робер,— думает, что мы сорвались с якоря.

Капитан посмотрел на полицейского, изобразив на лице удивление.

— В самом деле? — промолвил он с деланной простоватостью.

Инспектор знал свое дело. Он взглянул на молчаливый экипаж и все понял. Вынув из кармана свисток, блюститель порядка издал пронзительный звук с довольно странными модуляциями, хорошо слышный в ночи. На парапетах фортов замелькали огни.

Ангра была защищена двумя фортами: с юга Морру-ду-Бразил, с севера Сан-Жуан-Батишта. Именно на последний течение медленно несло «Симью», когда свисток прервал оцепенение.

— Сэр,— холодно заявил капитан,— еще один свисток, и я выброшу вас за борт.

По его тону инспектор понял, что дело принимает серьезный оборот, и, когда эти угрожающие слова ему перевели, отказался от своих намерений.

Как только заработал брашпиль, из трубы парохода стали извергаться клубы дыма и даже огня. Это входило в планы капитана, накапливающего таким образом запасы пара, которые предстояло использовать позднее. Перегруженные клапаны шумно свистели, а клубы дыма над трубой все больше и больше уменьшались. Вскоре они совсем исчезли.

В этот момент одновременно раздались два пушечных выстрела и два снаряда, пущенные с противоположных фортов, упали на расстоянии пятисот метров от каждого борта. Это было предупреждение.

От такой неожиданности Томпсон побледнел. Ведь дон Игину говорил, что у них нет ядер?!

— Капитан, остановитесь! — испуганно закричал он.

И многие пассажиры, наверное, поддержали бы хозяина парохода. Однако, по крайней мере, один из них хранил героическое молчание. Это был почтенный бакалейщик. Он, конечно, испугался. Он даже дрожал, надо честно признать это, но ни за что в жизни не отказался бы от удовольствия принять участие в первом в своей жизни сражении. Подумать только! Он никогда такого не видел!

Роже де Сорг также готов был принять выпавший жребий. По какой-то ассоциации[73] эти пушечные выстрелы напомнили ему о Фаяле и очень его позабавили.

«Ну вот! Теперь нас еще и обстреляли,— подумал он, держась за бока.— Ну это уж слишком!»

Капитан поднялся на мостик.

— Сожалею, сэр, но на этот раз не могу вам подчиниться,— твердо заявил он Томпсону.— После того, как мы по приказу моего судовладельца снялись с якоря, на корабле командую я. И с Божьей помощью я выведу корабль в открытое море. Клянусь всеми святыми, английский капитан не отступит.

Никогда в жизни капитан не произносил столь длинной тирады.

В соответствии с его замыслом корабль шел с умеренной скоростью. Судно представляло собой легко уязвимую цель благодаря огням, их капитан, к великому удивлению всех, не приказал потушить. Он взял направление к форту Сан-Жуан-Батишта.

Хитрость капитана оказалась дальновидной. Успокоенные, видно, тем, что судно приближается к форту, оттуда прекратили стрельбу.

— Румпель[74] на левый борт! — внезапно скомандовал капитан.

И «Симью», сверкал огнями, на всех парах устремился в открытое море.

Вслед раздались три выстрела. Один снаряд, выпущенный из форта Сан-Жуан-Батишта, просвистел над мачтами. Капитан слегка поморщил нос. Его маневр удался. Форт стал теперь безопасен. Что же касается двух других снарядов, пущенных с Морру-ду-Бразил, то первый упал позади «Симью», а второй — капитан успел затормозить на ходу — пропорол море в двух кабельтовых от корабля.

После пятого выстрела капитан отдал приказ погасить все огни и закрыть машинное отделение. Подчиняясь движению руля, корабль повернулся и полным ходом пошел к земле.

Он обогнул рейд[75], оставшись незамеченным в темноте.

Затем пароход смело прошел мимо скал Морру-ду-Бразил. Если бы свисток инспектора раздался с этого места, дело кончилось бы плохо. Но с самого начала маневра капитан предусмотрительно отвел инспектора в каюту и приставил людей из экипажа сторожить его.

Опасность осталась позади. С форта Сан-Жуан-Батишта не стреляли, а с Морру-ду-Бразил продолжали расстреливать пустоту.

«Симью» быстро прошел вдоль побережья, сливаясь с темными скалами. Обогнув мыс, он повернул в открытое море, прямо на юг. А пушки двух фортов, продолжая свой бесполезный дуэт, все еще метали ядра, не приносящие никому вреда.

Уйдя в открытое море на три мили, капитан не отказал себе в удовольствии устроить блестящую иллюминацию на всем корабле. Затем приказал спустить шлюпку инспектора в море. Он вежливо проводил его до трапа и, помахав фуражкой, сказал, несмотря на то, что португалец не мог оценить его английского юмора:

— Видите, сэр, как английский моряк играет в прятки с португальскими ядрами? Вот это я называю настоящим делом. Имею честь приветствовать вас, сэр.

С этими словами капитан собственноручно перерезал канат у лодки, пляшущей на волнах, поднялся на мостик и приказал следовать курсом зюйд-вест. Затем, поглядев на небо, на море, на Терсейру, исчезающую в ночи, с достоинством сплюнул в море.

Глава IX

КАСАЮЩАЯСЯ ЮРИСПРУДЕНЦИИ

Двадцать второго мая «Симью» рано утром бросил якорь в Понта-Делгаде, столице Сан-Мигеля, последней своей остановке на Азорских островах.

Этот остров, с населением сто двадцать семь тысяч жителей и площадью семьсот семьдесят квадратных километров, был самым крупным островом архипелага. Его столица, где насчитывалось семнадцать тысяч человек, являлась четвертым по значимости городом Португальской империи. Он защищен с востока и запада двумя мысами: Понта-Делгада, давшим ему имя, и Понта-Гале. Дамба длиной восемьсот пятьдесят метров делала еще более закрытым рейд города, способный принимать до ста кораблей.

«Симью» встал на якорь между этой дамбой и берегом, среди парусных и паровых судов. На севере Понта-Делгада поднималась вверх террасами[76]. Симметрично расположенные светлые дома тонули в море роскошных садов, окаймляющих город зеленым ореолом.

Большинство пассажиров проснулось поздно, поэтому высадку на берег перенесли на послеобеденное время. На весь остров Сан-Мигель отводилось три полных дня, а на Понта-Делгаде должно было с лихвой хватить пяти часов, и можно было не спешить.

Однако этот план не прошел без споров.

Некоторые пассажиры выразили недовольство. Само собой разумеется, Саундерс и Гамильтон были в их числе. Опять отступление от программы! Это становится невыносимо! Они будут жаловаться администрации. Администрация ответила, что господа могут сойти на землю, если они этого желают. Саундерс возразил, что сделает это только вместе с администратором и переводчиком и за счет агентства. Томпсон посоветовал ему объединиться со своими друзьями. Разговор закончился в резких тонах.

В конце концов, утром корабль покинули только двое: это была, конечно, молодая пара, путешествовавшая сама по себе. Томпсон был уверен, что теперь увидит их только в момент отправления.

Саундерс и Гамильтон остались на корабле. Вместе с четырьмя-пятью спутниками, такими же «приятными», как и они сами, эти двое гуляли по палубе, обмениваясь изысканными колкостями по адресу агентства.

Группа несогласных не была многочисленной. Тем не менее с ее существованием приходилось считаться. Томпсон констатировал, что на сторону его недругов переходят все новые сторонники. Впервые легкий, но реальный раскол начал разделять пассажиров «Симью» на два лагеря, к счастью, пока не равных по количеству. Причина казалась пустяковой, но, подкрепленный всеми предшествующими разногласиями, последний случай сделался несоразмерным по значимости.

Томпсону приходилось быть терпеливым.

После обеда лодки высадили пассажиров на набережной Понта-Делгады. Среди них не было несговорчивого Джонсона и находящегося в изоляции Блокхеда. Разногласия, казалось, забыты. Все отправились осматривать город, соблюдая привычный порядок.

Осмотрели церкви и монастыри и под непрекращающийся перезвон колоколов бродили до вечера по узким нечистым улицам.

Какое разочарование! Дома, кажущиеся такими привлекательными издали, вблизи выглядели некрасивыми, грубыми. На дорогах свободно гуляли огромные свиньи, так что приходилось расчищать себе путь. А зеленые сады скрывались от глаз за огромными заборами. Только издали можно было видеть верхушки кустов белых роз или камелий. На острове Сан-Мигель они обычно достигают размеров большого дерева.

Прогулка испортила туристам настроение, и все охотно согласились вернуться.

Колонна спускалась со склона уже не в таком порядке, как при подъеме. Конечно, английское уважение к дисциплине для сынов Альбиона — вещь слишком серьезная, но все устали. Порядок рядов стал нарушаться, появились отстающие. Томпсон, заметив это, только вздыхал.

На набережной туристы столкнулись с непредвиденными событиями. Здесь собралось много людей, они гневно кричали и угрожающе вздымали кулаки. Было очевидно, что представители двух враждующих сторон обмениваются оскорблениями, которые вот-вот перейдут в потасовку. Неужели начинается то же, что случилось на Терсейре?

Томпсон и его пассажиры не знали, что им делать. Пробиться к корабельным шлюпкам сквозь эту толпу казалось невозможным. Нельзя воспользоваться и местными лодками, потому что не было ни одного моряка. Все сосредоточились напротив корабля на набережной, где вот-вот вспыхнет скандал.

Неожиданно Томпсон закричал и стал беспокойно метаться по набережной. Он увидел, что отделившиеся от берега шесть лодок направляются к «Симью». После недавнего случая на Терсейре администратор имел основания опасаться за судьбу корабля. Гребли веслами, три последних лодки явно преследовали три первых.

Ухватив за уключину одну из ближайших лодок, Томпсон влез в нее вместе с Робером, Роже и семьей Линдсей. Лодку быстро отвязали, подняли якорь, и четыре гребца взялись за дело. Их примеру поспешили последовать другие пассажиры. Все кинулись к лодкам, мужчины сели за весла. Почти все англичане умеют грести, и минут через пять небольшая флотилия была в пути.

Добравшись до корабля, Томпсон успокоился. Находящиеся в шести лодках люди были явными врагами, и их соперничество оказалось на руку тем, кто был на корабле. Каждый раз, когда кто-то выдвигался вперед, лодка противной стороны становилась поперек и мешала приблизиться к трапу, охраняемому десятком моряков.

— Что случилось, капитан? — спросил запыхавшийся Томпсон, вскакивая на палубу.

— Ничего не знаю,— флегматично ответил тот.

— Как, вы не знаете, чем вызвана эта заварушка?

— Нет, сэр. Я находился в своей каюте, когда господин Флишип сообщил, что на борт поднялась молодая особа и что из-за этого на набережной собралась толпа. Я не знаю, есть ли связь между этими двумя фактами, малышка говорит на таком жаргоне, что совершенно ничего нельзя понять.

— И что вы сделали с этим ребенком?

— Она в салоне, сэр.

— Я иду к ней,— вдохновенно произнес Томпсон, как будто шел на смерть.— А пока, капитан, наблюдайте порядок на вверенном вам корабле.

Вместо ответа Пип иронически улыбнулся в усы.

Никакой опасности не было. Пассажиры без труда пересекли территорию, разделяющую враждующие стороны, один за другим поднялись на борт. Такую осаду «Симью» мог выдерживать долго.

Было ясно, что новая пассажирка имеет противников на острове и что у нее есть там и сторонники. И помощи их пока хватало, чтобы отбиться от врагов.

Томпсон и Робер вошли в салон. Как и сообщил капитан, на диване, спрятав лицо в ладони и содрогаясь от рыданий, ничком лежала молодая девушка. Услышав, что приближаются мужчины, она живо поднялась и смущенно поприветствовала их, приоткрыв очаровательное личико.

— Мадемуазель,— начал Робер,— вокруг корабля ссорятся люди. Имеет ли это отношение к вашему здесь присутствию?

— Я думаю, что да,— ответила девушка и заплакала еще сильнее.

— В таком случае, прошу вас все объяснить. Как вас зовут?

— Таргела Лобату.

— С какой целью вы прибыли на борт?

— Чтобы искать защиты от моей матери,— решительно ответила молодая жительница Азорских островов.

— От вашей матери!

— Да, она нехорошая женщина. Кроме того…

— Что же еще? — настаивал Робер.

— Кроме того, еще потому, что… Жоакин Салазар…

— Кто такой Жоакин Салазар?

— Мой жених,— ответила Таргела, пряча лицо в ладони.

Робер с досадой покрутил усы. Дело принимало веселый оборот.

— Англичане прибыли на остров совсем не для того, чтобы защищать влюбленных девушек от тех, кто против их избранников,— нетерпеливо заметил Томпсон.

Робер, однако, рассудил, что некоторых моральных наставлений будет достаточно, чтобы остудить горячую голову юной островитянки.

— Ну, ну, дитя мое,— сказал он примирительно,— возвращайтесь домой. Вы не подумали, как нехорошо противиться своей матери.

Таргела стремительно выпрямилась.

— Она мне не мать,— закричала девушка хрипло, и щеки ее побледнели от гнева.— У меня не было родителей, и меня отдали этой женщине. Я ношу ее имя, потому что нет другого. Но даже если бы она и была мне матерью, то не имела бы права разлучать меня с Жоакином!

Бросившись на диван, Таргела снова залилась слезами.

— Все это печально, сэр,— сказал Томпсон Роберу.— Но история этого ребенка нас не касается, мы ничего не можем для нее сделать. Дайте ей это понять.

Но как только Робер начал об этом говорить, Таргела решительно подняла лицо.

— Вы можете, можете! — закричала она.— Есть закон.

— Закон? — переспросил Робер.

Но как он ни пытался объяснить девушке, что она заблуждается, для Таргелы закон был на ее стороне. Впрочем, если господа англичане хотят получить подтверждение, пусть позовут Жоакина Салазара. Он недалеко. И ответит на все вопросы.

Не дожидаясь ответа, Таргела увлекла Робера на палубу, подвела его к борту и указала с улыбкой, осветившей ее свежее, юное лицо, на рослого молодого человека в ближайшей к кораблю лодке.

— Жоакин, Жоакин,— позвала Таргела.

В ответ раздались крики со всех сторон. Рулевой изловчился и вскочил на палубу парохода, в то время как оставшиеся в лодке продолжали отбиваться от своих противников.

Перед пассажирами стоял красивый парень с решительным и честным лицом. Первым делом он заключил Таргелу в объятия и наградил ее, взяв в свидетели небо, двумя звучными поцелуями, что вызвало вопли во враждебном лагере. Влюбленные стали живо что-то обсуждать. Затем Жоакин, повернувшись к пассажирам, с любопытством наблюдавшим за этой сценой, поблагодарил их за помощь его дорогой Таргеле.

Робер добросовестно переводил. Томпсон недовольно морщился. Какой, однако, дипломат, этот парень! Явно хочет завоевать симпатии экипажа и пассажиров.

Жоакин тем временем продолжал свой рассказ. Таргела говорит правду. По закону Азорских островов молодые люди могут вступить в брак по собственному выбору. Для этого достаточно покинуть жилище родителей, уйдя тем самым из-под их власти, и тогда судья обязан дать влюбленным разрешение на брак. В деталях Жоакин этого закона не знает, но можно немедленно отправиться к судье, и тот даст господам англичанам разъяснение как о нравственной стороне поведения мачехи Лобату, так и относительно прав Таргелы и ее жениха.

На вопрос, почему Таргела выбрала убежище не в доме какого-нибудь друга, а на палубе «Симью», он ответил, что бедняки не имеют друзей. Кроме того, ее мачеха, Лобату, колдунья и ростовщица, держит в руках добрую половину бедняков городских предместий, о чем и свидетельствует происходящее на набережной. На земле Таргелу могли схватить. На борту же «Симью», под защитой благородных англичан, она чувствует себя в безопасности.

Жоакин умолк.

Последний его довод всех убедил. Юноша сразу привлек на свою сторону сэра Гамильтона. Парень бессознательно старался убедить именно этого джентльмена, чопорный и важный вид которого говорил о том, что это самый непреклонный слушатель. И действительно, сэр Гамильтон растаял. Слушая Жоакина, он одобрительно кивал головой.

Томпсон, не зная как поступить, бросал на всех вопросительные взгляды.

— Что вы об этом думаете, капитан? — спросил он.

— Гм…— ответил капитан, оборачиваясь.

Позади, как всегда, стоял верный Артимон.

— Вы, английский джентльмен,— спросил он своего старого друга,— вы отказали бы в помощи женщине?

— Гм…— произнес в свою очередь Томпсон, растерянно глядя на пассажиров.

— Право же, господа,— выступила вперед Элис Линдсей,— я думаю, ничего не предрешая, нам следует сделать то, о чем просит молодой человек. Надо пойти к судье, и пусть он объяснит нам наши обязанности.

— Будь по-вашему, миссис Линдсей,— воскликнул Томпсон.— Агентство ни в чем не отказывает своим пассажирам!

Раздались одобрительные возгласы. Видно, молодая пара всем понравилась. Но сэр Гамильтон в этих разговорах уже не участвовал. Раз инициатива перешла к американке, дело перестало его интересовать. Пусть эти португальцы и американцы разбираются сами. Англия в его лице умывает руки.

— Однако,— продолжал Томпсон,— это предприятие лучше перенести на послеобеденное время. Самое трудное — перейти черту, разделяющую враждебные стороны. Дорогой профессор, поручите задачу молодому человеку.

— Я берусь это сделать,— объявил Жоакин.

Подойдя к релингам, он заговорил с осаждающими. Как только стало ясно, что речь идет не о похищении с помощью иностранцев, а о законном решении суда, все сочли нужным подчиниться, причем каждая сторона думала, что она одержала победу.

Все стали расходиться, и, когда после обеда Томпсон и Робер вместе с Жоакином высадились на набережной, там было спокойно.

Все же в приемную судьи они прибыли в сопровождении большой толпы людей. Судьи не оказалось на месте, его пошли искать. Вскоре пришел человек средних лет, лысый, с лицом цвета жженого кирпича, свидетельствующем о желчном и раздражительном характере. Очевидно раздосадованный непредвиденным делом, он стал задавать вопросы своим поздним визитерам довольно резко.

Робер изложил суть дела. Но как ни был он краток, нетерпеливому судье и это показалось многословно. Его пальцы выбивали яростный марш на столе.

— У Лобату,— как бы телеграфно выбивал он слова,— репутация, достойная сожаления. У Жоакино Салазара и девицы Таргелы — репутация безупречная. У нее полное право искать убежище там где заблагорассудится и выходить замуж за кого угодно. Таков закон. Но я не могу дать распоряжения без личного подтверждения Таргелы, устного или письменного.

— Вот оно.— Жоакин протянул судье письмо.

— Хорошо,— одобрил тот и, схватив перо, сделал записи на листе бумаги.— Сегодня двадцать второе, бракосочетание двадцать пятого. Подпись: Паблу Терраро, церковь Святого Антония.

Судья встал и яростно поставил печать. В кабинет вошли два полицейских.

— Всего хорошего, господа,— сказал судья, и трое просителей очутились на улице.

— Вот дело и сделано, мой дорогой,— сказал Робер Жоакину.— Через три дня вы женитесь на Таргеле.

— О, господа, как я смогу вас отблагодарить? — воскликнул Жоакин, горячо пожимая руки своим благодетелям.

— Тем, что сделаете вашу жену счастливой,— ответил Робер смеясь.— Но как вы будете устраивать свадьбу?

— А что? — спросил Жоакин удивленно.

— Ну, вы не боитесь этих беснующихся на набережной?

— Ба! — беззаботно воскликнул молодой человек, показывая свои руки.— У меня есть вот это.

И, насвистывая танцевальную мелодию, он скрылся в темных улицах столицы Сан-Мигеля.

Глава X,

СВИДЕТЕЛЬСТВУЮЩАЯ О БЛАГОРАЗУМИИ ДЖОНСОНА

Остров Сан-Мигель имеет в плане форму длинного кувшина. В центре, у двух ручек, в самой узкой части кувшина расположены города: Понта-Делгада на юге и Рибейра-Гранди на севере. Удобная дорога, не подымающаяся выше двухсот метров, соединяет эти почти равные по числу жителей города, расстояние между которыми приблизительно восемнадцать километров.

Остальная часть острова, и справа и слева, представляет собой более возвышенную местность.

На ознакомление с восточным побережьем должно было хватить первого дня. На второй день, после ночи, проведенной в Рибейра-Гранди, куда предполагалось доставить ездовых животных, предстояло путешествие по западной части острова.

Учитывая извилистость дороги, планировалось делать каждый день около сорока километров. Это будет довольно трудно. Получив такие сведения от Робера и местных гидов, Томпсон решил перенести час выступления в путь с восьми часов утра, что предусматривалось программой, на шесть тридцать.

На это Гамильтон и Саундерс отреагировали бурной сценой, снова выражая недовольство изменением в программе.

— Запомните, сэр,— заключил Саундерс, растягивая слова.— Я не вый-ду в шесть с по-ло-ви-ной ча-сов!

— Я тоже,— заявил барон,— равно как и моя жена и дочь. Мы появимся на набережной ровно в восемь часов, как указано в программе, и рассчитываем увидеть там необходимые транспортные средства.

Требования Гамильтона и Саундерса были обоснованны, но, несмотря на стремление ладить со всеми пассажирами, в отношениях с этими двумя Томпсон начинал терять терпение. Поэтому ограничился тем, что сухо откланялся, не удостоив их ответом.

Оставив на борту прекрасную Таргелу, колонна путешественников по сигналу Томпсона ровно в семь часов двинулась в путь. Многие, однако, отсутствовали.

Это были, конечно, молодожены, напуганный возможными землетрясениями Джонсон, как нетрудно догадаться, Гамильтон и Саундерс, а также три пассажирки, возраст которых не позволял предпринимать длительные и утомительные экскурсии.

Колонна насчитывала пятьдесят четыре туриста, включая дона Игину да Вега. Его братья предпочли остаться на корабле.

Блокхед отправлялся в путь вместе со всеми благодаря настояниям дона Игину. Томпсон намеревался его изолировать, но португалец пообещал, что к завтрашнему утру больной избавится от своего недуга. Почтенного бакалейщика приняли в общество только при условии, что он будет держаться на расстоянии ста метров от туристов. Он следовал за всеми в одиночестве, со своим мулом и погонщиком, но совсем не сетовал на судьбу. Блокхед был из тех людей, кто видит в происходящем прежде всего положительную сторону. По характеру он счастливо отличался от сварливого Гамильтона.

Направляясь на восток, туристы в восемь часов оказались в сельской местности. Было полное впечатление, что они опять в окрестностях Орты. Те же поля зерновых культур и овощей. Те же породы растений. Но между островами существовало и различие, и оно было в пользу Сан-Мигеля. Здесь не остался невспаханным ни один метр плодородной земли. Не было корявых деревьев. Всюду великолепные хвойные леса, выращенные благодаря постоянным заботам местных властей. Они уже пятьдесят лет культивировали посадки на все новых и новых территориях.

В полдень караван вышел на большую долину.

— Долина Фурнаш,— сообщил проводник.

Окруженная цепью гор с голыми вершинами, долина имела форму большого круга радиусом примерно три километра. К юго-востоку линия гор, прегражденная речкой, опускалась. Туристы поднялись по этой речке до теплых источников Рибейра-Кенти, что значит горячая речка. На ее берегах возделывались ранние овощи. Путешественники находились вблизи деревни, ее позолоченные солнцем крыши они увидели издалека.

Это был замечательный уголок земли. Со всех сторон пробивались источники, горячие и холодные, но все насыщенные минеральными солями. Те, что не больше едва заметных струек, туземцы называли «ольяш». Другие отличались большими размерами. Один из них вливался в бассейн, имеющий форму раковины. Источник с шумом низвергался с метровой высоты, образуя водопад кипящей воды, где температура достигала 105 градусов по Цельсию. Все вокруг было наполнено серными испарениями, покрывающими почву и траву, растения и цветы окаменевшей коркой.

Блокхеду по настоянию Томпсона и предписанию дона Игину следовало вдыхать эти испарения. Таков был курс лечения в традициях народной медицины острова Сан-Мигель.

Средство оказалось сильнодействующим. Жар источника едва можно было терпеть даже на расстоянии. Блокхед, однако, не колебался и смело исчез в клубах пара. Он не имел ничего против такого необычного способа врачевания.

Когда Блокхед вышел из парилки, то никто не понял, вылечился он или нет, но было видно, что проварился основательно. Багровый, в поту, стекающему с лица на землю, он представлял собой жалкое зрелище.

Но это еще не все. По предложению дона Игину туристы остановились около другого источника, находящегося в двенадцати метрах от первого. Он был еще страшнее, чем первый, и кипел в глубине пещеры. Местные жители называли пещеру путем, ведущим в ад. Вода свистела ужасающе, а вокруг скопилось огромное количество мыльной грязи. На нее и рассчитывал дон Игину, чтобы окончательно вылечить больного.

Блокхед, раздевшись, несколько раз окунулся в грязь, температура которой достигала, по крайней мере, 45 градусов по Цельсию. Несчастный с трудом переносил купание. Его жалобные вопли перекрывал дружный смех немилосердных спутников. Ответом на этот смех были звуки, похожие на рычание.

Из пещеры валил густой дым, прочерчиваемый языками огня. Столб воды вздымался вверх и падал горячими брызгами на самых смелых зрителей.

Но и они не выдержали и отошли подальше. Чтобы вернуть им смелость, потребовались настоятельные заверения гидов: нельзя пропустить это редкое зрелище, тем более что объяснения этому явлению не может дать никто.

Блокхед ловко воспользовался суматохой и незаметно для всех избавил себя от дальнейшего пребывания в грязевых ваннах. Он уже купался в Рибейра-Кенти. Воды ее, достаточно теплые, ему казались просто ледяными.

Действительно ли метод дона Игину обладал врачующим действием? Или же болезнь Блокхеда была мнимой? Этот вопрос не занимал никого. Главное, почтенный бакалейщик считался теперь здоровым и был принят в общество.

Колонна выстроилась сразу после завтрака, приготовленного в деревне и во многом напоминающего фаяльское сельское пиршество. Уже собирались отправляться в путь, когда в деревню вошел второй караван.

Он состоял только из восьми человек. Но что это были за люди! Не кто иные как Саундерс, семья Гамильтон и их четыре погонщика, пустившиеся в путь точно по расписанию, то есть на полтора часа позже.

Саундерс и Гамильтон, сойдя с ослов, подошли к Томпсону. Тот, не замечая их, насвистывал мелодию.

— Можем ли мы здесь позавтракать, сэр? — спросил Саундерс.

— Право слово, не знаю,— ответил Томпсон небрежно.— Если вы обратитесь к тому вон хозяину на пороге харчевни, он, возможно, накормит вас… если только дамы и господа что-нибудь после себя оставили.

Томпсон подымал голову, освобождаясь от ига. Гамильтон был чрезвычайно удивлен этими попытками обрести независимость. Какой взгляд он бросил на Томпсона! В этот миг Саундерс с вожделением подумал, что за неимением другого блюда барон начнет свою трапезу с самого администратора.

Однако Томпсон повернулся к сэру Гамильтону спиной и дал колонне знак отправляться.

Покинув долину Фурнаш, караван некоторое время шел берегом озера, носящего то же имя и образованного во впадине кратера.

Туристы поднимались по извилистой тропинке, она постепенно вывела их к верхнему плато. Подъем был достаточно утомительным. Копыта животных ступали по хрупкой и сухой траве, усыпанной серой золой, хрустевшей как смятое накрахмаленное белье.

— Лагуна[77] Лагу-Секу,— объявил проводник.

— Сухое озеро,— перевел Робер.— Мы на месте остывшего кратера, бывшего озера протяженностью двести гектаров и глубиной тридцать метров. Озеро в свою очередь исчезло, и кратер был выровнен после извержения тысяча пятьсот шестьдесят третьего года, разрушившего эту часть острова. Во время извержения в недра земли обрушилась целая гора. Там теперь простирается озеро Фогу — озеро Огня. Мы его сейчас увидим.

И действительно, они его увидели, так же как и много других. Озера возникали на месте кратеров, одни из них достигали от ста до двухсот метров глубины, другие только двух или трех метров.

Со временем панорама становилась однообразней.

Уже поздней ночью туристы по крутым тропинкам спустились в город Рибейра-Гранди. Разбитые усталостью, они без аппетита поели в маленькой гостинице, где смена верховых животных ждала их для завтрашней экскурсии. Затем потребовали ночлега. Но в Рибейра-Гранди не было ни одной большой гостиницы, чтобы разместить столь многочисленное общество. Пришлось разделиться и устроиться в разных местах.

— Отправление завтра в семь часов,— объявил Томпсон.

Но увы! Скольких на следующий день не хватало! Предстояло их будить и собирать. Томпсон и Робер метались по городу в поисках опаздывающих, а это часто оказывалось напрасной тратой времени. Все чувствовали себя очень усталыми и жаловались на полчища клопов, не дававших им спать. Томпсон и его помощник едва собрали всех путешественников. От внушительного каравана осталось двадцать два туриста! И большая часть этих энтузиастов имела жалкий вид.

Среди не сдающих позиции, естественно, была семья Линдсей. Этих закаленных путешественников не могли напугать сорок километров пути. Равно как и Роже де Сорга, верного кавалера вечно смеющейся Долли. Как и Блокхеда и его семью. Мог ли почтенный бакалейщик упустить возможность повосхищаться! Кое-как он растолкал жену и дочерей. Те, еле поднявшись, нашли все же силы увлечь за собой Тигга.

Что касается Саундерса и трио Гамильтонов, явившихся с опозданием ровно на полтора часа, то они не отказались бы ни от одного пункта программы, приняли бы во всем участие, живые или мертвые. Верные своим непоколебимым принципам, они собирались отправиться в путь ровно в назначенное время.

Так как программа предусматривала отправление в восемь часов, то ровно в восемь часов они и оседлали своих ослов.

Поредевшая колонна покинула Рибейра-Гранди. Прибыв накануне слишком поздно, туристы не успели получить представление о городе, насчитывающем тринадцать тысяч человек. Стоило ли об этом сожалеть? Вряд ли. Кроме тех же источников, уж конечно не более примечательных, чем источники горячей долины, в городе не было ничего интересного.

Дорога проходила по плоской местности, изредка пересекаемой вулканическими конусами. Но вскоре она стала подниматься вверх — снова начались горы. Засаженные лесами склоны говорили об упорном человеческом труде, ни один клочок плодородной земли не был заброшенным.

Западный округ оказался населенным. То и дело встречались крестьянские семьи. Впереди обычно шествовал муж. Жена шла на десять шагов позади. Женщины были как призраки — робкие, незаметные, закутанные в широкие одежды с капюшоном, таким же, как на Фаяле, большим, но еще глубже надвинутым на голову. Увидеть их лица было невозможно. Проходя по одной деревне, туристы с удивлением увидели, как при их приближении женщины отворачиваются к стене.

— Они, наверное, некрасивые,— заметила Долли, по-своему, по-женски объясняя эту стыдливость.

При выходе из деревни дорога превратилась в тропинку. Метров на четыреста выше себя туристы отчетливо увидели гребень горы, постепенно исчезающей за горизонтом. С трудом поднявшись по узкой змеевидной тропе, они добрались до ровной площадки, но там все запросили отдыха. С утра было пройдено двадцать километров. И животные и седоки выбились из сил.

Через четверть часа колонна собиралась продолжить путь, как вдруг на вершине горы послышался шум. Одновременно появилось облако пыли, оно быстро перемещалось, следуя за изгибами тропинки.

Необъяснимый шум все усиливался. Раздавались странные звуки: то ли лай, то ли завывание, то ли блеяние. Даже проводники встревожились.

Заведя ослов в старое заброшенное строение, оказавшееся поблизости, путешественники почувствовали себя в безопасности. Запоздал один лишь Блокхед. Животное его находилось за углом дома, когда налетел ураган. В одно мгновение почтенный бакалейщик был сметен вихрем. Он исчез.

Его спутники закричали от ужаса.

Смерч умчался, неся свою разрушительную ярость дальше, и все увидели, что Блокхед, чихая, поднимается с земли. Никаких видимых ушибов на нем не было заметно.

Все бросились к нему. Он не выглядел ни смущенным, ни испуганным, на его лице можно было заметить лишь удивление. Он зачарованно проводил взглядом вихрь пыли, несущийся по склону.

— Что за свиньи! — воскликнул он с явным восхищением.

Конечно, то, что с ним случилось, приятным назвать нельзя, но его спутники нашли эти слова слишком уж крепкими. Нужно, в конце концов, выбирать выражения! Дамы отвернулись, сдерживая смех.

Тем не менее Блокхеда следовало оправдать. Он действительно был атакован стадом настоящих свиней. Что же касается причин паники, превратившей этих обычно спокойных животных в неуправляемое стадо, то и сами проводники не могли ничего понять.

Туристы достигли гребня в полдень. Величие представшего взору зрелища, похожего на то, что видели на Фаяле, заставило их застыть на месте.

Картина превосходила все, что может представить себе человеческое воображение. Земля разверзалась в форме чаши глубиной в четыреста метров, образуя удивительно правильный овал в двадцать восемь километров по окружности. Внутренние склоны, поросшие самой удивительной растительностью, постепенно спускались внутрь своеобразной долины, в середине которой была видна освещенная солнцем красивая деревня и два озера небесной голубизны.

Взгляд свободно охватывал весь остров целиком, следуя дальше, за пределы этой бездны. На севере — склоны, усеянные апельсиновыми рощами, затем поля и дома. К востоку взгляду открывалась гряда горных вершин и сельская местность, то цветущая, то изборожденная дикими черными оврагами. За побережьем Сан-Мигеля виднелось огромное зеркало моря, смутные контуры Терсейры на северо-западе и Санта-Марии на юго-востоке.

Поскольку времени на длительную остановку не было, путники быстро направились к деревне. По мере приближения очарование мало-помалу проходило и скоро исчезло совсем. Деревня, кажущаяся издали обманчиво красивой в лучах солнца, вблизи была грязной и бедной.

— Семь Градов,— объявил Робер.

Это пышное имя как нельзя более не соответствовало нагромождению жалких лачуг.

— Только бы нам дали здесь поесть,— проскрипел зубами Роже.

Небогатых запасов деревни вполне хватило на немногочисленную группу туристов. Через полтора часа, кое-как восстановив силы, тронулись в обратный путь. О том, чтобы осмотреть вулканы, овраги, пропасти в долине кратера, полюбоваться живописными каскадами, не могло быть и речи. Не хватало времени.

— Мы путешествуем по-английски,— весело сказал Роже своему соотечественнику.— Зачем любоваться чем-то сверх нормы, если положенное по программе количество километров уже пройдено!

Деревню Семь Градов от Понте-Делгады отделяло около одиннадцати километров. Путешественники вышли после обеда в три часа и должны без труда пройти это расстояние до захода солнца.

Они следовали теперь по южным склонам долины, оглядываясь время от времени на деревню. По мере удаления она становилась все привлекательнее.

Во время первой половины пути никто не обмолвился и словом. Вцепившись в шеи мулов, скорчившись в седлах, путешественники молчали, поглощенные тяжелым подъемом по каменистой дороге. И какое облегчение все испытали, когда за гребнем пахнуло свежим бризом океана. Языки развязались. Ну о чем же еще могли они говорить, если не о только что увиденном?

— Разрешите осведомиться, дорогой профессор,— спросил Томпсон у Робера,— каково происхождение той бездны, мимо которой мы только что проходили, и откуда появилось имя «Семь Градов»?

— Происхождение ее,— ответил Робер,— все то же. Это потухший вулкан, кратер его наполнен дождями. Только этот кратер значительно больше, чем другие, вот и все. Что касается имени «Семь Градов», то, очевидно, это воспоминание о Семи Городах, основанных на фантастическом острове Антилия семью легендарными епископами, сосланными из Португалии во время нашествия мавров. По преданию, города, основанные епископами, погрузились в море вместе с островом. Назвав так кратер, возникший одновременно с землетрясением и извержением тысяча четыреста сорок пятого года, народ, очевидно, хотел увековечить память об этом событии.

— Так недавно! — воскликнул Томпсон испуганно, став сразу похожим на Джонсона.— Я думал, что подобные явления давно уже прекратились.

— И да и нет,— сказал Робер.— Очень сильные извержения имели место в тысяча пятьсот двадцать втором и тысяча шестьсот пятьдесят втором годах. Остров Сан-Мигель и особенно западная его часть, где мы находимся, более всего подвержены вулканическим воздействиям. Последнее серьезное пробуждение вулкана датировано тысяча восемьсот одиннадцатым годом. Это достаточно недавно.

— То есть девяносто девять лет назад! — воскликнул все более взволнованный Томпсон после непродолжительного подсчета.

— Не более,— подтвердил Робер.

Но Томпсон хотел гарантий.

— Думаете ли вы, господин профессор, что подобные катастрофы могут повториться?

— Об этом я ничего не знаю,— с улыбкой ответил Робер.— Известно, что на Азорах вулканическая деятельность имеет тенденцию к затуханию. Тем не менее…

Робер не успел закончить фразу. Люди и лошади внезапно смешались в кучу, как будто потеряв опору под ногами. В один миг все вскочили на ноги.

— Вот вам и ответ,— сказал Робер Томпсону.

Один из проводников вдруг испустил крик ужаса и со всех ног кинулся в долину.

Туристам действительно грозила страшная опасность. Прямо под ними земля задвигалась в ужасающих конвульсиях. Она колыхалась, сталкивая между собой тяжелые валы песка, слышался шум, похожий на рычание тысяч диких зверей. Солнце спряталось в тусклом облаке пыли.

Несчастные путешественники находились в тот момент между двух огромных скал, отвесные стены их образовали что-то вроде коридора шириной примерно пятьсот метров. Вслед за проводниками все бросились к скале, под укрытие выступа. И сделали это вовремя.

По склону уже неслись, раскалываясь, комья земли. Кусок горы отвалился и падал. Обвал с каждым метром набирал силу и скорость. От шума закладывало уши.

Сердца туристов замирали от ужаса.

Очень скоро защищающая их скала была снесена водоворотом камней и стала одним из снарядов, бомбардирующих долину. Теперь путешественникам негде было укрыться, они остались беззащитными и поток камней как разъяренное стадо катился в нескольких метрах от них.

Это продолжалось секунд двадцать. Природа давно уже обрела обычное великолепное спокойствие, а испуганные свидетели катаклизма[78] все еще не могли прийти в себя. Одни лежали под огромной стеной, другие, крестясь, стояли спиной к скале, в нечеловеческом усилии пытаясь сделаться меньше.

Первой вернулась к действительности Элис Линдсей. Она внезапно обнаружила, что находится в щели между огромными камнями. Как она здесь очутилась? Кто ее сюда привел? Деверь? Или скорее всего Робер? Он, не отдавая себе в этом отчета, защищал ее, закрывая своим телом!

— Вот уже во второй раз, если вспомнить события на Терсейре, Я должна выразить вам свою благодарность,— сказала Элис.

Робер, казалось, не понял ее.

— Но, мадам, разве не сделал бы любой другой в подобных обстоятельствах то же самое?

Этот разговор вывел спутников из парализовавшего их столбняка. Все встряхнулись, скинули с себя оторопь.

Нельзя было теперь и думать о том, чтобы идти в Понта-Делгаду по тропинке. Из-за обвала склон горы, по которому предстояло спускаться, усеивали обломки. Серьезным обстоятельством было и то, что большинство животных погибло. На оставшихся посадили женщин и с предосторожностями тронулись вперед, ступая по неровному пути, заваленному глыбами земли и камней.

Перед отправлением проводники стали звать своего исчезнувшего товарища. Их призывы остались без ответа. Очевидно, в своем безумном бегстве к долине несчастный был застигнут камнепадом и спал теперь под тяжелым покровом земли и глыб двадцатиметровой толщины.

Следовало торопиться, ведь происшедшее могло повториться. Но продвигались в таких условиях медленно. До Понта-Делгады еще десять километров. Это расстояние прошли за два часа и без двадцати девять, валясь от усталости, но целые и невредимые, путешественники поднялись на борт «Симью».

Их спутники, Саундерс и Гамильтоны, вернувшись по дороге, уже давно находились на корабле. Они очень порадовались своей пунктуальности, когда узнали о том, что произошло.

Но больше всех торжествовал, конечно, Джонсон, его решение не покидать корабль оказалось не таким уж неумным.

— Кажется, сэр,— обратился он без всяких церемоний к Роберу,— вы чуть не остались там сегодня навсегда?

— Действительно так.

— И со мной было бы то же самое, если бы я имел глупость за вами последовать?

— Возможно, сэр,— ответил Робер.— Соблаговолите все же заметить, что мы все вернулись.

— Кроме проводника, насколько мне известно,— возразил Джонсон.— Его участь постигнет других в следующий раз. Но скажите, пожалуйста, после Сан-Мигеля мы идем на Мадейру, не так ли?

— Да, сэр, на Мадейру,— ответил Робер, еще не зная, куда клонит этот оригинал.

— А там тоже случаются землетрясения?

— Не думаю,— сказал Робер.

— Таким образом, нам совершенно ничего не угрожает на этом прекрасном острове?

— Ну да,— ответил Робер,— ничего, кроме разве что наводнений.

— Наводнений?— перебил его Джонсон.— Вы сказали: наводнений. Так вот, сэр, запомните, пожалуйста,— добавил он, скандируя слова.— Нога моя не ступит на ваш проклятый остров Мадейра!

И неисправимый перестраховщик, повернувшись, ушел в салон, громко требуя аперитив.

Если Джонсон торжествовал, то Томпсона ожидала большая неприятность.

Едва он поднялся на борт, как к кораблю подошла большая лодка. В мгновение на палубе оказалось около двадцати полицейских во главе с офицером.

— Сэр,— строго сказал офицер на сносном английском языке,— в порт прибыл сторожевик «Камоэнс», и мы узнали о том, что произошло на рейде в Ангре. Мне не хочется говорить о внешнеполитической стороне этого события, это дело дипломатов. Мое дело — найти воров. Ваше поведение заставляет думать, что вы их скрываете. Поэтому мы запрещаем вам и вашим пассажирам покидать корабль и входить в контакт с жителями до того, пока на корабле не произведут обыск.

Эту речь офицер произнес тоном, не допускающим возражений. Англичане порой ведут себя вызывающе. В данном случае об этом нечего было и думать. Томпсон только лишь спросил:

— Когда обыск?

— Завтра.

— И на какое время придется задержаться?

— Не знаю. Но думаю, пока не будут найдены злоумышленники. Приветствую вас, господа.

С этими словами офицер дотронулся рукой до фуражки и сел в лодку, оставив Томпсона в полном отчаянии.

Глава XI

СВАДЬБА НА ОСТРОВЕ САН-МИГЕЛЬ

Следующее утро на борту было невеселым. Туристы думали о том, что могли бы уехать еще накануне, до встречи с португальской полицией, если бы не потеряли целый день до прибытия на Фаял. Никто и подумать не мог о таком. Можно ли было предвидеть, что сторожевик догонит беглецов на Сан-Мигеле?

Лишь немногие пассажиры приняли случившееся спокойно. Большинство же не церемонясь высказывало недовольство и возлагало ответственность на Томпсона, хотя он и сам оказался жертвой. Зачем надо было так открыто противиться властям острова Терсейра? Если бы действовали осмотрительнее, все было бы иначе.

Более того, если вернуться к самому началу, то вина агентства станет еще более очевидной. Если бы вопреки программе пароход не прибыл на Фаял на день позже семнадцатого, то от острова Терсейра они отплыли бы раньше и, следовательно, пассажиры не попали бы в эту бессмысленную историю с ворами, которая еще неизвестно чем кончится.

Самые непримиримые, Саундерс и Гамильтон, более всех настаивали на последнем обвинении. Это соображение, как ничто иное, подтверждало безусловный смысл их пунктуальности. Они громко рассуждали о последствиях нарушения программы в кругу одобряющих их спутников, среди них со своей постоянной трубкой был и Ван Пипербум из Роттердама.

Понял ли голландец, в какую попал историю? Во всяком случае, он не скупился на одобрительные жесты, не понимая, впрочем, ни слова, в длинных речах лидеров оппозиции.

Среди яростных обвинителей оказался и дон Игину. Он выходил из себя от гнева. Что за потребность в перемене мест двигала португальцем? Какое значение имела для него задержка, если было видно, что он не знает, куда девать время?

Томпсон ходил мимо враждебно настроенных пассажиров с побитым видом. Он вынужден был слушать, как не переставая брюзжит Саундерс. Предложить людям приятное путешествие сроком на месяц, взять с них солидную сумму, а затем запереть на неопределенное время в порту Понта-Делгады — здесь было от чего рассердиться и самым терпеливым. Он чувствовал и видел, что еще немного — и от него откажутся те, кого он до сих пор считал своими сторонниками. Некоторые другие, например священник Кули, не высказывались так яростно и агрессивно, как Гамильтон и Саундерс, но постоянно давали понять, что, если положение в ближайшее время не изменится, они откажутся от путешествия и первым же рейсовым пароходом вернутся в Англию. Это был тревожный сигнал.

На чью поддержку перед лицом своих недоброжелателей мог рассчитывать Томпсон? Только на Блокхедов. Они не подвергали сомнению восторженное отношение ко всему происходящему главы семьи. Почтенный бакалейщик всегда улыбался и заявлял всем, кто его слушал, что не будет огорчен, если начнутся дипломатические осложнения.

Семья Линдсей и Роже занимали нейтральную позицию — ни за, ни против администрации. Их совсем не волновало то, что беспокоило их спутников. В Понта-Делгаде Элис и Долли получали удовольствие как от взаимного общения, так и от общества веселого французского офицера.

Роже совсем вытеснил нелюдимого деверя Элис. Жизнь на корабле благоприятствовала этому. Де Сорг уже не расставался с обеими сестрами, и их дружба стала предметом многих досужих разговоров. Но какое это имело значение для американок, привыкших к жизни, свободной от условностей? Роже также совершенно не обращал внимание на сплетни. Неистощимый оптимизм француза постоянно сопровождал сестер. Их общение то и дело прерывалось взрывами смеха. И сейчас происходящее было тоже лишь предлогом для шуток: Роже без конца потешался над тем, как «безукоризненно» организовано путешествие.

Робер постепенно становился ближе к этим трем спутникам. На расположение и доброжелательность соотечественника он отвечал тем же. Его постоянно влекло к Элис, проявлявшей к нему явный интерес. Скромный переводчик все больше и больше оправдывал лестное мнение о себе трех пассажиров. Он полюбил разговоры, очарование которых чувствовал все больше и больше. Этому способствовали его частые встречи с сестрами.

Томпсон, даже считая своими сторонниками людей нейтральных, вынужден был признать, что его ряды поредели. Он ломал голову, как выйти из трудного положения с полицейскими. Первым движением было намерение обратиться к британскому консулу. Но запрет вступать в контакт с берегом делал это невозможным. Томпсон безуспешно пытался поговорить с лейтенантом, командиром полицейского отряда на борту «Симью». Но тот ответил, что до обыска помочь ничем не может.

Капитан Пип издали присутствовал при этих разговорах. Не слыша слов, он догадывался об их смысле и гневно теребил свой нос, в то время как его глаза делались ужасающе большими и косили. То, что его судовладелец унижался перед этим португальским полицейским, было, по разумению честного капитана, недостойно. Если бы Томпсон посоветовался с ним, то бывалый моряк, конечно, предложил бы ему какой-нибудь выход, вроде того, чтобы гордо уйти днем под пушками фортов.

Но Томпсон не прибегал к услугам лихого капитана. Он пытался примирить и удовлетворить всех.

Самой нетерпеливой была Таргела. Если бы не эти события, она стала бы уже женой Жоакина. Она горела желанием уговорить неумолимого офицера, полагая, что по отношению к ней он может оказаться не таким непреклонным. Она решилась на этот шаг, когда увидела, что Жоакин со своей лодки делает ей отчаянные знаки.

Таргела решительно направилась к лейтенанту и рассказала ему, в каком положении она оказалась из-за ареста корабля. И, то ли поверив в ее правоту, то ли из-за того, что эта история получила огласку на острове, то ли просто из-за прекрасных глаз просительницы, офицер уступил. Он послал на берег эмиссара[79], и тот вскоре вернулся с приказом высадить Таргелу, но с условием, что на набережной ей устроят самый тщательный обыск. Это условие убедило в строгости и жесткости карантина[80] даже тех, кто до сих пор не склонен был принимать дело всерьез.

Молодая девушка сразу же воспользовалась свободой. Прежде всего она поблагодарила Томпсона и Элис Линдсей. Американка была к ней особо благосклонна, и Таргела пригласила ее и всех ее спутников на свою свадьбу.

Томпсон на приглашение ответил лишь неопределенной улыбкой, Элис же его приняла, но, конечно, с учетом обстоятельств.

Выполнив долг благодарности, Таргела радостно упорхнула.

Было около четырех часов, когда в большой лодке прибыли трое, по всей видимости магистры[81]. Их сопровождали три женщины. Среди прибывших Томпсон сразу же узнал немногословного судью, с ним администратор имел дело два дня назад. Именно судья произнес слово, тотчас же переведенное Робером.

— Обыск,— коротко бросил он, поднявшись на палубу.

Томпсон молча поклонился и полностью предоставил ход дела новоприбывшим. Перед тем как приступить к обыску, они задержались ненадолго у наружного трапа, оглядев весь корабль внимательным взглядом.

Затем судья попросил Томпсона позвать пассажиров на палубу. Так как это уже произошло, Томпсон ограничился тем, что жестом указал на обступивших их обеспокоенных путешественников.

— Господа,— объявил судья,— на Терсейре совершена кража на сумму шесть миллионов франков. Поймавшему вора назначена премия в шестьдесят тысяч франков. Вы понимаете теперь, какое значение правительство придает этому происшествию, возмутившему наше набожное население. В связи с подозрительным поведением вашего судовладельца и капитана,— при этих словах капитан обменялся с Артимоном взглядом, выражающим презрение, и с высоты капитанского мостика презрительно плюнул в море,— мы склонны предполагать, что вор скрывается среди вас. Вы все заинтересованы, следовательно, в том, чтобы подчиниться инструкциям, которые я уполномочен вам передать и которые в случае необходимости я заставлю выполнять с применением силы.

Судья сделал паузу. Эту, очевидно, заранее подготовленную речь он произнес на одном дыхании. Теперь он снова возвращался к своей обычной отрывистой краткости.

— Пассажиры — на верхнюю палубу,— сказал он, поворачиваясь к Томпсону,— экипаж — на полубак[82]. Вас будут охранять мои люди все то время, пока мы будем осматривать корабль.

В соответствии с этим приказом, переведенным Робером, все, включая капитана, гневно жующего усы, собрались на верхней палубе, в то время как экипаж сгрудился на полубаке. Один из пассажиров незаметно отделился от остальных и направился в свою каюту. Этим пассажиром был дон Игину.

Что собирался он делать в глубине корабля? Почему не подчинился приказам португальского правительства? Может, он просто отправился к братьям, ведь их не было на палубе?

— Все пассажиры в сборе? — спросил судья.— Сделайте перекличку.

Томпсон подчинился. Но в конце проверки на имена дона Игину, дона Жакопу и дона Криштофу да Вега никто не отозвался.

Судья нахмурил брови.

— Позовите этих господ,— приказал он.

Слуга, посланный за братьями, привел их. Они были явно не в своей тарелке и выглядели так, будто недавно дрались.

— Почему вы не вышли вместе со всеми? — строго спросил судья.

Как обычно, дон Игину ответил за всех.

— Я и мои братья не знали о вашем присутствии на борту,— спокойно ответил он.

— Гм,— отозвался судья.

Робер мог бы поклясться, что видел португальца среди пассажиров, однако предпочел ни с кем пока не делиться этим наблюдением.

Судья продолжал допрашивать братьев.

— Вы португальцы, господа? — спросил он.

— Да,— ответил дон Игину.

— Вы сели на корабль в Лондоне?

— Нет, на острове Терсейра,— возразил Игину.

— Гм,— второй раз отозвался судья, бросая на дона Игину проницательный взгляд.— И у вас ни с кем из пассажиров нет личных отношений?

Гамильтон внутренне кипел, присутствуя при этом немыслимом допросе. Разве так обращаются с джентльменами? Он не мог этого выдержать.

— Извините,— перебил он,— у сеньора да Вега есть здесь друзья и он найдет поручителей.

— С кем имею дело? — спросил педантичный судья.

Гамильтон выпрямился.

— С бароном Джорджем Гамильтоном,— ответил тот высокомерно.

Судью это нисколько не смутило.

— Очень хорошо, сэр, очень хорошо,— сказал он спокойно.

Затем, настоятельно рекомендуя пассажирам ни под каким предлогом не уходить с палубы, он исчез в одном из люков. Дон Игину обменялся с Гамильтоном теплым рукопожатием.

Начался обыск. Полицейские последовательно обшарили трюмы, машинное отделение, каюты. В ходе тщательного поиска, проводимого чиновником, судя по его виду человеком чрезвычайно проницательным, осмотрели все потаенные углы и закоулки.

Пассажирам пришлось ждать довольно долго. Прошло два часа, когда судья впервые показался на палубе. Второй раз он появился в начале седьмого. По его нахмуренному виду можно было понять, что ничего не нашли.

— Господа,— сказал он, ступая на палубу.— Сейчас мы будем обыскивать палубу и снасти. За это время, дамы и господа, соблаговолите позволить моим людям осмотреть себя.

Поднялся ропот возмущения. Кольцо полицейских стянулось туже.

— Вы скоро будете свободны,— сказал судья,— сопротивляющихся уведем с собой и изолируем, пока правительство не примет о них решение. Начните перекличку.

Сопротивление было бессмысленно. Один за другим пассажиры заходили в каюты и подвергались осмотру. Теперь стало понятно присутствие среди полицейских женщин.

Судья обыскал весь корабль. Были подняты канаты, полицейские осмотрели марсы[83], не забыли даже оконечности мачт. Не пропустили ни одного закоулка, обыск проводился с необыкновенной въедливостью.

Но и лучший из сыщиков не мог бы ничего найти там, где ничего не было. С этой невиданной охоты судья возвращался не солоно хлебавши. К семи часам все было проверено и перерыто. Никаких результатов.

— Вам возвращается свобода действий,— сухо сказал судья Томпсону, направляясь к трапу.

— Мы можем, следовательно, сойти на берег?

— Можете.

— И, конечно, покинуть остров,— сознательно спровоцировал его Томпсон.

— Вы должны дождаться ответа на рапорт, направленный на остров Терсейра.

И судья исчез вместе с эскортом, оставив Томпсона в растерянности. Корабль не покинули только десять полицейских во главе с лейтенантом, им было поручено наблюдение за «Симью».

Во время оживленного разговора за обедом все единодушно осуждали португальское правительство. Куда ни шло задержать корабль до обыска. Но задерживать после обыска!

От всего, впрочем, люди устают, и от гнева тоже. Элис, воспользовавшись наступившей ненадолго тишиной, сообщила своим спутникам о приглашении очаровательной Таргелы. Раздосадованные арестом пассажиры приняли приглашение с большим удовольствием, чем можно было предположить. Вынужденные весь долгий день оставаться на борту, они обрадовались перспективе ночной прогулки и оригинального праздника. К девяти часам почти в полном составе все вошли в зал, где Таргела устроила бал по случаю бракосочетания с дорогим Жоакином и где под звуки музыки танцевало не меньше сотни мужчин и женщин.

Англичан встретили приветливо. Все знали, что благодаря их стараниям устроилось счастье молодых людей. Без них свадьбе чего-то не хватало. Туристов принимали от чистого сердца.

Танцы на время прекратились и скоро возобновились снова. Кадрили сменяли польки, вальсы следовали за мазурками. А к одиннадцати часам гости стали требовать:

«Лаланда! Лаланда!»

Образовали круг, и Таргела с Жоакином, по желанию гостей, стали исполнять национальный танец, любимый танец всех сословий Азорских островов.

Лаланда — родной брат испанского болеро. Те же движения ногами, гибкие опрокидывания корпуса, те же задорные жесты. Таргела танцевала умело; когда кастаньеты умолкли, молодой паре долго аплодировали.

В полночь праздник был в полном разгаре. Под действием фаялского вина веселье достигло предела. Однако пассажирам пора было домой.

Перед уходом Элис Линдсей решила осуществить одно намерение. Если уж случай связал их с судьбой молодых людей, то почему бы не продолжить благородное дело вслед за тем, что уже сделано? Таргела, так умело и тактично обратившаяся к их покровительству, добилась своего. Но теперь ей надо создать семью. Конечно, с таким молодцом, как Жоакин, жизни бояться нечего. Но небольшая сумма денег, которую туристы легко могли бы собрать, очень была бы кстати молодоженам на первое время. Она стала бы приданым Таргелы и обеспечила бы ей и ее счастливому мужу благополучие.

Итак, Элис пошла по кругу, и, справедливости ради надо сказать, никто не поскупился.

Блокхед первый раскошелился на два ливра, что для почтенного бакалейщика являлось вполне приличной суммой. Саундерс, Томпсон и Тигг не сочли возможным пожертвовать меньше.

Джонсон, без сомнения, дал бы столько же, если бы, верный своей клятве, не остался на борту корабля.

Роже вложил в руку прекрасной американки пять золотых французских луидоров[84].

Гамильтон, вопреки отвратительному характеру, имевший доброе сердце, уменьшил свой капитал на четыре ливра[85].

Элис горячо поблагодарила великодушного барона, затем, продолжая обход, обнаружила, что стоит перед Робером.

Не показывая ни малейшего смущения за скромность своего дара, Робер с достоинством дал прекрасной просительнице португальскую монету в тысячу рейсов, и Элис почувствовала, что невольно покраснела до корней волос.

Раздосадованная этой слабостью, Элис поспешила поблагодарить кивком головы и быстро отошла к следующему пассажиру.

Им оказался не кто иной, как благородный дон Игину. Если Гамильтон одарил как принц, то дон Игину одарил как король. Его подарок был великолепен — сорок ливров. Он сделал его с расчетом на эффект, развернув банкноту таким образом, чтобы все имели возможность прочитать стоимость. Это было несколько безвкусно, но Элис не обратила внимания на такую мелочь.

Вдохновленные прекрасным началом, стали развязывать кошельки и другие пассажиры. Не отказал никто. Каждый дарил в зависимости от размера своего состояния.

Кончив сбор, Элис сообщила, что сумма составляет двести ливров. Результат был великолепен. Элис внесла и свою личную лепту. Но, в отличие от тщеславного дона Игину, она сделала это без демонстрации и сумму ее пожертвования не узнал никто.

Будучи скромной, она не захотела вручать новобрачной неожиданное приданое сама и поручила это паре путешествующих молодоженов. В тот вечер по великой случайности они присутствовали на празднике и с удовольствием взяли на себя приятную миссию.

Молодая англичанка передала португальской подруге собранное для нее приданое, сопроводив дар горячим поцелуем. Она не могла все же не открыть имени той, кому Таргела была стольким обязана. Элис выслушала слова пылкой признательности Таргелы и ее мужа. Для них пять тысяч франков — это целое состояние. Никогда в жизни они не забудут добрую фею, подарившую им такое счастье.

Таргела со слезами благодарности переходила от одного пассажира к другому, а растерянный Жоакин пожимал всем руки.

Пора было, однако, домой.

Пожелав счастья взволнованным молодоженам, туристы направились к выходу.

Таргела и Жоакин провожали их. Видя трогательную благодарность юной пары, никто из путешественников не пожалел о затратах. И когда все удалялись, Таргела и Жоакин, взявшись за руки, долго стояли в дверях и смотрели, как уходят люди, с которыми судьба свела их всего на один день.

Туристы должны были продолжить путешествие, но теперь оно наполнилось особым смыслом,— ведь было сделано доброе дело.

Глава XII

НЕОЖИДАННЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ МОРСКОЙ БОЛЕЗНИ

Пассажиры, покинув Таргелу и ее счастливого мужа и вернувшись на борт, увидели пятерых полицейских наблюдателей. Они ходили по палубе, в то время как их товарищи вместе с офицером спали в отведенной для них каюте. И, однако, несмотря на бдительную охрану, когда двадцать шестого мая взошло солнце, «Симью» покачивался уже в открытом море более чем в тридцати милях от Сан-Мигеля.

Чтобы удрать, не надо было на этот раз бояться португальских ядер. Все произошло незаметно, под покровом густого тумана, к двум часам ночи окутавшего море непроницаемой пеленой. Лейтенант и его пять полицейских в свой черед спали, другие пять были ловко схвачены и обезоружены, и корабль спокойно ушел, как будто не существовало ни правительства, ни его декрета.

Выпущенный на волю час спустя, лейтенант понял, что вынужден сдаться на волю победителей и принять условия капитуляции. Его люди были бессильны что-либо сделать. «Симью» увозил их, намереваясь высадить только на Мадейре.

Потрясенный таким поворотом событий, лейтенант беспокойно ходил по палубе. Он думал, что все это повредит его продвижению по службе, и лицо его было печальным. А в это время над всей безбрежностью моря появилась утренняя заря.

Капитану Пипу тоже было не до отдыха. «Симью» проходил мимо скал, называемых здесь «Муравьями», и эти скалы были очень опасны. К тому же корабль испытывал сильную килевую качку и продвигался вперед с трудом.

Если все заботы достались капитану, то остальные от них были освобождены. По крайней мере, так считал Томпсон. Он безмятежно спал в своей каюте, сжав кулачки, когда его разбудила рука, опустившаяся на плечо.

— Что случилось? Сколько времени? — спросил администратор, протирая глаза.

Он увидел мистера Сандвича.

— Шесть часов, сэр,— с уважением ответил тот.

— А в чем дело? — нетерпеливо повторил Томпсон.

— Слуга утверждает, что из каюты португальского джентльмена и его братьев доносятся стоны. Он боится, что пассажиры заболели, и не знает, что делать.

— Хорошо. Иду,— сказал Томпсон недовольно.

Войдя в каюту португальцев, администратор не пожалел о том, что его побеспокоили. Дон Игину и его братья действительно были больны. Они лежали на спине, бледные, с закрытыми глазами, в холодном поту и непрерывно стонали. Страдания их казались невыносимыми.

— Ну и дела,— пробормотал Томпсон.

Он успокоился, угадав признаки морской болезни, вызванной сильной качкой. Правда, болезнь протекала весьма своеобразно.

Тем не менее человеколюбие требовало оказать несчастным помощь. Томпсон, надо отдать ему должное, сделал все, что мог. И не его вина, что все старания оказались напрасны. Состояние братьев, по-видимому, все ухудшалось. Администратор с беспокойством обнаруживал симптомы, обычно не свойственные морской болезни. Португальцы время от времени становились то бледными, то пунцовыми. Они, казалось, делали нечеловеческие усилия прийти в себя, но тут же обессиливали. В дыхании появился свист, тело леденело, лицо приобрело мертвенную бледность.

Томпсон решил, что положение критическое, и разбудил Робера.

Робер, к сожалению, не мог помочь шефу, и оба признали, что неспособны облегчить участь больных. А те все более походили на умирающих.

— Что-то все же надо делать,— сказал Робер.— А если спровоцировать рвоту?

— Каким образом? Вы знаете средство?

— Теплая вода,— предложил Робер.

— Попробуем! — закричал Томпсон. Он совсем потерял голову.

Средство, к которому посоветовал прибегнуть Робер, сразу же дало результаты. После второго стакана теплой воды добровольные санитары получили очевидное доказательство его эффективности.

Но что же увидели Робер и Томпсон? Что открылось их удивленным взорам?

Они с предосторожностями промыли тазы, и тогда…

Их ослепил блеск.

Изумруды, рубины, жемчуга — более пятидесяти различных драгоценных камней сверкало на дне!

Томпсон и Робер растерянно посмотрели друг на друга. В эту минуту им все стало ясно. Вот они, воры — осквернители креста с острова Терсейра! Полиция Азорских островов не ошиблась, подозревая экипаж «Симью» в укрывательстве грабителей.

Робер первым обрел дар речи.

— Это слишком серьезная тайна, чтобы о ней знали только двое,— сказал он.— Следует позвать кого-нибудь из пассажиров, преподобного отца Кули, например.

Томпсон кивком выразил согласие.

Когда преподобный Кули вошел в каюту, где задыхались братья да Вега, больные были в том же состоянии. Вероятно, из их желудков удалось извлечь не все. Следовало продолжить процедуры, чтобы в этом убедиться.

Таким оригинальным способом вскоре было получено еще триста драгоценных камней, в основном алмазов. И больные наконец почувствовали явное облегчение. Теперь причиной их недомогания была только морская болезнь, и опасаться за жизнь братьев не следовало.

Трое «понятых», пересчитав камни, передали их Томпсону. Затем составили протокол весьма необычного события.

Заперев драгоценности, Томпсон отправился к лейтенанту, капитулировавшему несколько часов назад.

Но когда администратор вышел на палубу, перед ним возникла фигура вездесущего Саундерса. За ним, как всегда, следовала его тень — сэр Гамильтон. Их вид выражал недовольство.

— Минутку, сэр,— сказал Саундерс, останавливая Томпсона на ходу.— Мы хотели бы знать, когда кончатся эти безобразия.

— Какие безобразия? — бросил Томпсон нетерпеливо.— В чем дело?

— Как вы разговариваете, сэр! — надменно закричал Гамильтон.— Мы желали бы знать, наконец, долго ли будут попираться все обещания относительно соблюдения программы путешествия, ведь мы имели глупость ей поверить!

Как! Опять эта программа! — поглощенный куда более важными делами, Томпсон вместо ответа только пожал плечами и, нервно оттолкнув Гамильтона, быстро последовал по направлению к каюте лейтенанта.

Барон задохнулся от ярости.

Найдя лейтенанта, Томпсон увел его к себе, сказав, что предстоит важный разговор.

— Лейтенант,— обратился он к собеседнику,— вам пока не везло в военных действиях.

— Да, сэр,— ответил лейтенант, насторожившись.

— Мы сейчас увозим вас на Мадейру.

— Кажется так, сэр.

— Для нас обоих это неприятное дело, и я думаю, если бы предоставился случай разрешить его к обоюдной выгоде…

— Это невозможно,— сказал лейтенант.

— Вы знаете,— невозмутимо продолжил Томпсон,— что ваше правительство обещало премию за поимку вора?

— Да,— подтвердил лейтенант,— но я не вижу…

— Постойте, лейтенант, постойте! Может быть, мы сможем договориться. Поскольку этот вор, а вернее, эти воры…

— Эти воры?

— Они у меня, я их поймал,— спокойно сказал Томпсон.

— Ну да? — удивился лейтенант.

— Они у меня, равно как и большая часть украденных сокровищ!

Бледный от волнения лейтенант, неспособный произнести ни слова, схватил Томпсона за руку. И тот предложил следующее:

— Вы понимаете, что премия принадлежит мне. Сделаем так: вы скажете, что ушли сами, специально, чтобы поймать воров, присутствие которых подтвердит ваше заявление. А я готов отдать вам пятую, в крайнем случае четвертую часть причитающегося мне вознаграждения.

— Ну и ну…— пробормотал лейтенант непонятно с каким отношением к словам собеседника.

— Так как, принимаете предложение? — настаивал Томпсон.

— А если я откажусь?

— Если вы откажетесь,— ответил Томпсон,— то условимся, что я ничего вам не говорил. Я высаживаю вас на Мадейре, оставляю воров себе и передаю их в руки английского консула[86].

Голова лейтенанта работала лихорадочно. Отказаться от предложения Томпсона — значит вернуться в Сан-Мигель с повинной, стыдясь того, что дал провести себя как мальчишку. Принять его — значит, напротив, вернуться с почетом, потому что успех оправдывает все. Даже если вероятность получения своей доли премии ничтожно мала, то все равно такой поворот дела кажется более выгодным. Это поднимет его репутацию в глазах начальства, ведь он может приписать себе заслугу захвата грабителей.

— Я согласен,— сказал он решительно.

— Очень хорошо,— одобрил Томпсон.— В таком случае оформим дело сейчас же.

Между двумя сторонами было подписано компромиссное соглашение на только что выдвинутых условиях. Томпсон передал офицеру драгоценности и потребовал расписку. Затем облегченно вздохнул и поздравил себя с благополучным окончанием опасного дела.

В то время как Томпсон вел переговоры, в сердце Гамильтона накапливался гнев.

Едва придя в себя от шока, в какой повергла его наглость Томпсона, барон, кипя от возмущения, кинулся в погоню за нахалом. Найти его он не мог и обратился к капитану Пипу. Спустившись со своего мостика, тот прогуливался, безмятежно выкуривая утреннюю сигару.

— Капитан,— сказал барон, едва сдерживаясь,— могу ли я знать, к кому на этом корабле обращаться с протестом?

Капитан развел руками, давая понять, что не знает.

— К Артимону, быть может,— предложил он рассеянно.

— Капитан! — возмущенно рявкнул Гамильтон, красный от гнева.

— К вашим услугам, сэр,— миролюбиво ответил капитан.

— Я считаю, что здесь надо мной поиздевались достаточно. И поскольку за маршрут корабля ответственность несете вы, то соблаговолите сказать, почему позади я все еще вижу скалы «Муравьев»? Почему в десять утра мы все еще напротив Санта-Марии? Почему после восьми часов плавания еще виден остров Сан-Мигель?

— Сан-Мигель? — переспросил капитан недоверчиво.

— Да, сэр, Сан-Мигель,— сурово отрезал барон, показывая на черное пятно на горизонте между «Муравьями» и Санта-Марией.

Капитан взял подзорную трубу.

— Если это Сан-Мигель,— сказал он иронически,— то Сан-Мигель с паровым двигателем, так как он дымит.

И капитан поднялся на свой мостик. А разъяренный барон принялся перебирать в уме самые страшные планы мести.

Слова Гамильтона, как бы они ни воспринимались капитаном, были все же справедливы. Но морскому волку не следовало об этом говорить. Он и сам хорошо знал, что скорость упала с двенадцати узлов[87] до восьми.

Капитан позвал старшего механика Бишопа. И тот не сказал ему ничего обнадеживающего. С самого начала отплытия Бишоп тщетно раздувал огонь в котле: давление не увеличивалось. Причиной, очевидно, было плохое качество угля, загруженного в Орте. Английские запасы кончились, пришлось перейти на новую партию угля, и результаты сказались немедленно.

Механик ничего больше добавить не мог, и капитан его ни о чем больше не спросил. Разумные люди не бьются головой о стену, желая невозможного. Поскольку корабль не мог делать более восьми узлов, то именно с этой скоростью и пришлось идти. В Мадейру, таким образом, «Симью» прибудет с опозданием на двадцать четыре часа. Для особого беспокойства как будто причины не было: барометр показывал нормальное давление.

Но настроение у капитана все же испортилось. Хорошее расположение духа ненадолго вернулось к нему за обеденным столом, где он сидел, как обычно, напротив Томпсона. Но, поднявшись на мостик, Пип увидел ту же точку, на которую указал сэр Гамильтон, и обретенное равновесие снова было нарушено. Точка маячила прямо по курсу следования «Симью», и эта навязчивость наводила на тревожные мысли.

Не послало ли правительство Сан-Мигеля за ними погоню? Однако это мог быть и пароход, совершающий регулярные рейсы между Азорами и Мадейрой. Ответ на этот вопрос даст только время.

Заботы капитана не были известны пассажирам верхней палубы. Там не наблюдалось привычного многолюдия. Сильное волнение моря поубавило число любителей прогулок. Немногочисленные пассажиры стояли, держась за поручни, чтобы сохранить равновесие.

Сэр Гамильтон подставлял ветру и морю лицо, словно исхлестанное пощечинами. Ни за что на свете не обратился бы он сейчас ни к одному живому существу. Его чувства адресовались только природе. Оскорбленный барон вновь и вновь возвращался к утренней сцене. А в это время мисс Маргарет Гамильтон под наблюдением матери разговаривала с Тиггом. Недомогание дочерей почтенного бакалейщика ненадолго вернуло ему свободу. Гамильтон слушал их разговор молча. Он был очень одинок. Ах, если бы дон Игину находился рядом! Но португалец лежал в своей каюте, измученный морской болезнью, и Гамильтон с горечью чувствовал, что покинут всеми.

Очень ли омрачало настроение барона его близких? Наверное, очень, если судить по их сочувственным лицам.

Долли была чем-то занята, и Элис Линдсей, оставшаяся одна, села на свое любимое место на корме. Держась за поручни, она рассеянно смотрела на море. Весь ее вид выдавал печаль, камнем лежавшую на сердце.

В десяти шагах от нее неподвижно застыл Джек. Было видно, что в нем происходит сложная внутренняя борьба.

После длительного размышления Джек, по-видимому, принял решение. Он медленно подошел к своей невестке и сел рядом.

Погруженная в мысли, Элис не заметила присутствия своего сумрачного спутника.

— Элис…— прошептал Джек.

Элис вздрогнула и подняла на деверя отсутствующий взгляд.

— Элис,— продолжал Джек,— мне бы хотелось серьезно с вами поговорить. Сейчас подходящий момент, палуба совсем пуста.

— Я слушаю вас, Джек,— доброжелательно ответила Элис, удивленная таким торжественным началом.

— Мне скоро, как вы знаете, исполнится тридцать один год. Конечно, это еще не преклонный возраст, но я собираюсь изменить свою жизнь и не хочу попусту терять время. Жизнь, какую я вел до сих пор, внушает мне отвращение. Я хочу другой, наполненной и плодотворной. Я думаю о женитьбе.

— Очень хорошая мысль,— одобрила Элис, удивленная моментом, выбранным для подобного признания.— Вам остается лишь найти себе спутницу. Думаю, это будет нетрудно.

— Я уже нашел ее, Элис,— перебил Джек.— Женщина, которую я ношу в своем сердце, существует. Я давно ее знаю, уважаю и люблю. Но любит ли она меня, или могу ли я надеяться, что когда-нибудь полюбит?

У женщин есть замечательный инстинкт, предупреждающий их об опасности. С первых же слов Джека Элис почувствовала эту опасность. Она сказала коротко и холодно:

— Надо спросить об этом у ней самой.

Джек заметил перемену в голосе своей невестки и усилием воли подавил вспышку гнева.

— Это я и делаю,— ответил он,— и с тревогой жду решения своей судьбы… Элис,— продолжал Джек, тщетно выждав, не ответит ли его спутница,— не хотите ли вы сохранить то же имя, выйдя замуж вторично?

Нервно теребя платок, Элис быстро повернулась к своему деверю.

— Какая внезапная страсть и какое непредвиденное предложение,— сказала она с горечью.

— Внезапная! — вскричал Джек.— Зачем вы так говорите, Элис. Неужели вы не замечали, как я вас люблю?

— Не произносите этого слова,— перебила его Элис.— Нет, ничего не замечала. А если бы заметила, то неужели у меня хватило бы безрассудства отправиться в путешествие вместе с вами?

— Вы ко мне жестоки,— сказал Джек.— Чем я вызвал такое отношение? Если мое предложение для вас неожиданно, то возьмите время на размышление, испытайте меня, но не лишайте же надежды.

Элис Линдсей посмотрела деверю в глаза.

— У вас нет никакой надежды,— сказала она твердо.

Джек закрыл лицо руками, выражая глубокую скорбь. Элис была тронута.

— Джек,— сказала она мягко.— Здесь какое-то недоразумение. Может быть, вы невольно себя обманываете. Может быть, причина этого заблуждения в том положении, в каком оказался каждый из нас.

— Что вы хотите сказать? — поднял голову Джек.

— Я была женой вашего брата недолго…— продолжала Элис, осторожно выбирая слова,— и, наверное, вы не можете согласиться с тем, что его состояние перешло ко мне. Если вы считаете себя обиженным, обойденным…

Джек сделал протестующий жест.

— Я понимаю, насколько это деликатное дело. Я стараюсь не произносить слов, которые могли бы вас оскорбить. Простите, если это не получается. Вы находитесь в стесненных обстоятельствах. Естественно, вы подумали о женитьбе, она поправила бы дела и устранила то, что, по-вашему, несправедливо. Под влиянием таких соображений вы приняли за любовь обычную родственную привязанность.

— Продолжайте,— сухо сказал Джек.

— Если это правда, Джек, все можно уладить. Я имею счастье быть богатой, очень богатой… Не могу ли я оказать вам родственную помощь? Не могу ли я помочь… вам в жизни… короче, предложить приданое, что позволило бы вам найти женщину, питающую к вам более сильные чувства, чем ваша невестка?

— Вы бросаете мне кость как собаке,— проворчал Джек, опустив глаза.

— Что вы говорите? — вскричала Элис.— Значит, я не нашла нужных слов. Вы не можете себе представить, как я этим огорчена…

Элис не смогла закончить фразы. Внезапно отшвырнув кресло, Джек встал.

— Довольно притворства,— сказал он жестко, с недобрым блеском в глазах.— Зачем так обставлять отказ. Вы меня отвергаете. Хватит, не будем больше об этом говорить.

Элис, расстроенная этой сценой и ее бурным завершением, уединилась в каюте, Джек удалился, дрожа от гнева. Мало-помалу гнев его остыл, и он с холодной головой стал анализировать то, что произошло.

«Следует ли отказываться от вожделенного наследства? Никогда,— твердо решил он.— Значит, надо получить деньги другим способом, если Элис не хочет стать моей женой».

Элис не появилась к обеду. Сестра постучалась в ее дверь, но Элис хотела побыть в одиночестве.

Она вышла из каюты только на следующий день. Деверь и невестка вели себя так, будто между ними ничего не произошло. Каждый оставался верен своему решению и прятал его в глубине души.

Двадцать седьмого мая море успокоилось, и количество пассажиров на палубе увеличилось. Отсутствовали только братья да Вега и семья Блокхедов.

В то время как жизнь на борту входила в обычный ритм, капитан, напротив, все больше отдавался беспокойным мыслям. Озадаченный, он ходил по мостику, потирая нос и бросая косые взгляды на ту самую точку, которую сэр Гамильтон принял за возвышенность Сан-Мигеля.

Утро двадцать восьмого мая началось для него как всегда. Поднявшись на палубу, он навел подзорную трубу на объект, занимавший его мысли.

— Черт возьми,— проворчал он, обращаясь к Артимону,— мы попали в дьявольскую историю, а, сэр?

У него уже давно не было сомнений на этот счет. «Симью» теперь следовал к Мадейре не обычным курсом. Предполагалось в соответствии с программой сначала обогнуть остров Порту-Санту. Эта дорога не совпадает с прямым путем, соединяющим столицу Сан-Мигеля с Мадейрой. Однако неизвестный корабль шел не этой короткой прямой дорогой, а все время держался на расстоянии четырех миль от «Симью». Было очевидно, что он преследует путешественников.

То, что интервал между кораблями не уменьшался, в какой-то мере успокаивало капитана. По крайней мере, Пип не проигрывал в скорости. Да и что в этом удивительного? Ведь португальский корабль загрузил тот же уголь, что и «Симью».

Но капитан знал, что погоня не будет вечной. «Симью» в конце концов прибудет в Мадейру, а там — португальская власть.

Капитан постоянно возвращался к этим соображениям, не предпринимая, однако, никаких действий. Если бы он был единственным хозяином корабля, то ни за что не сдался бы преследователям. Он на всех парах устремился бы вперед, выжимая из горючего все возможное. Посмотрели бы тогда, у кого больше пороха! Но, к сожалению, он хозяин лишь наполовину и при условии, что приведет «Симью» на этот проклятый рейд Фуншала, столицу Мадейры. Все это выводило его из себя!

Когда двадцать восьмого мая на горизонте показалась вершина Порту-Санту, капитан понял, что нужно принимать решение. Он сообщил свои соображения Томпсону.

К его удивлению, Томпсон принял сообщение совсем не так, как тот ожидал.

— Вы считаете, капитан, что это португальский корабль?

— Думаю, что да, сэр.

— И что он нас преследует?

— Боюсь, что да, сэр.

— В таком случае, капитан, нам остается делать только одно.

— Что же, сэр?

— Остановиться.

— Остановиться?

— Ну да, капитан, остановиться.

Капитан, казалось, был весьма озадачен.

— Аминь, сэр,— произнес он энергично, без всякого на этот раз упоминания о всех святых.

Он героически выполнил приказ. Двигатель остановился. Расстояние между «Симью» и преследующим кораблем стало постепенно уменьшаться. Это был португальский военный корабль. Через двадцать минут только одна миля отделяла его от «Симью».

Томпсон спустил на воду шлюпку и помог сесть в нее нескольким полицейским. Капитан Пип все еще не мог опомниться. Похоже, отдают заложников? Однако лейтенант и шесть его подчиненных оставались на борту. Удивление капитана достигло предела, когда он увидел, что те тоже направляются к шлюпкам, волоча большие тяжелые тюки.

В этих тюках находились благородный дон Игину Родригиш да Вега и его братья. Еще не оправившиеся от морской болезни, они не оказывали сопротивления. Капитан видел, как их, бесчувственных и неподвижных, перенесли через релинги.

— Ну и ну,— удивлялся капитан, не находя всему этому никаких объяснений.

Сэр Гамильтон был поражен еще больше капитана. Возмущенный таким обращением с джентльменами, он, однако, предусмотрительно не стал выражать свои обычные протесты. Он ограничился тем, что попросил объяснений у матроса, оказавшегося рядом.

Гамильтону не повезло. Матрос был загорелым, бронзовым, с душой, наполненной покоем от долгого созерцания морских просторов. Его не интересовали всякие пустяки, он ничего не знал, потому что не хотел знать. На вопрос барона он только пожал плечами. Однако соизволил вынуть трубку изо рта.

— Эти чудаки,— объяснил он,— наглотались камней. Наверное, это запрещено в Португалии.

Гамильтон вынужден был довольствоваться таким ответом. Правду Гамильтон узнал позднее, вместе с остальными пассажирами. Для тщеславного барона это было оскорбительно.

— Помните о нашем договоре,— сказал Томпсон лейтенанту, когда тот покидал корабль.

— Будьте покойны,— ответил офицер.

Лодка отчалила. Избавившись от живого груза, она вернулась на «Симью», и винт корабля заработал снова.

Капитан Пип все еще ничего не понимал. А Томпсон пока пребывал в тревоге. Несмотря на заверения лейтенанта, администратор боялся, не будет ли военный корабль опять преследовать их, да еще теперь на расстоянии пушечного выстрела?

Но лейтенант, очевидно, сдержал слово и его объяснения сочли удовлетворительными. Военный корабль описал по правому борту полукруг и исчез, уйдя за горизонт. В это время на юге показался берег Порту-Санту.

В полдень «Симью» проследовал вдоль этого острова, особенно гористого в своей северной части, затем повернул на зюйд-зюйд-вест и устремился прямо к Мадейре, возносящей над водой свою гигантскую громаду.

Два часа спустя состоялось знакомство с мысом Сан-Лоренсу, затем потянулись возвышенные острова Дезерташ, дикие скалы Сальвадуш. Глазам пассажиров открылся северный берег острова.

Создавая Мадейру, Творец, очевидно, не стремился к чему-то новому: те же вертикальные скалы, вытянутые полуострова, горы, разделяемые глубокими и темными долинами. Одним словом — модель Азорских островов, но только увеличенных размеров.

Над дикими берегами возвышалось под небом еще одно море — море зелени, вздымались волнами гигантские деревья. Украшенные этими лесами словно коврами, громоздились друг над другом горы. В центре на высоту тысяча восемьсот пятьдесят метров возносился пик Руиву.

Постепенно вырисовывался северный берег, и наконец к трем часам путешественники обогнули мыс Сан-Лоренсу, восточную оконечность острова. «Симью» приблизился к рейду на расстояние двух миль. Можно было легко различить сигнальную мачту и маяк.

Капитан подошел к берегу еще ближе, и взглядам пассажиров открылось южное побережье.

Сначала показались низкие скалы и язык суши, соединяющий мыс с островом. Затем берег поднялся, образуя чудовищные контрфорсы[88], поддерживающие центральные горы. За ними скрывались привлекательные с такого расстояния деревни: Мажику, Санта-Круш, Каникал — Робер называл их по порядку.

В четыре часа показался мыс Гаражу. Несколько оборотов винта — и он позади. И вот «Симью» уже бросает якорь на фуншалском рейде, среди многих других кораблей и флагов самых разных стран.

Глава XIII

РАЗГАДКА АНАГРАММЫ

Мадейра расположена в девятистах километрах от самого ближайшего пункта Европы, в семистах километрах от Марокко, четырехстах километрах от Канарских островов, четырехстах шестидесяти морских милях[89] от острова Санта-Мария. Она имеет длину примерно семьдесят километров, располагаясь на тридцать третьем градусе северной широты и семнадцатом градусе западной долготы.

Невозможно себе представить более грандиозный оазис в морской пустыне.

Гористая цепь, вознося центральный гребень на высоту тысячи девятисот метров, спускается к северному берегу острова. От нее отделяются боковые цепочки, образуя как бы притоки главного хребта. Цепочки бегут к морю среди глубоких долин. Здесь буйствует причудливая растительность, украшая берега подобно кружевам, направляясь к северу с одной стороны и к югу — с другой.

У острова мягкие очертания. Неповторимый зеленый покров, смягчая острые углы и округляя вершины, падает вниз каскадами.

Ни в одном другом месте земного шара нет такой буйной растительности. На Мадейре наши кустарники — это большие деревья, а наши деревья — настоящие великаны. Здесь в еще большем количестве, чем на Азорах, растут рядом породы самых разных поясов, цветы и плоды всех пяти континентов. На тропинки свешиваются розы, и достаточно нагнуться, как сразу же в траве найдешь землянику.

Можно себе представить, как выглядел этот райский уголок во времена его открытия. В ту далекую эпоху остров представлял собой сплошной гигантский лес. Каждый дюйм земли приходилось отвоевывать. Первые поселенцы расчищали непроходимые заросли с помощью пожаров. Хроника передает, что огонь бушевал здесь шесть лет подряд. Считается, что плодородие почвы во многом оказалось результатом этого, может быть, необходимого, но варварского способа завоевания земли.

Богатству растительности на Мадейре способствует еще и счастливый климат, в этом отношении немногие страны могут сравниться с островом. Лето здесь холоднее, чем на Азорах, а зима теплее, летняя и зимняя температуры различаются не больше, чем на десять градусов. Это настоящий рай для людей.

В начале каждой зимы сюда прибывает много больных, особенно из Англии. Приезжают в край янтарного песка и лазурного неба за здоровьем. У жителей острова каждый год остается около трех миллионов франков. А могилы тех, кто уже не может уехать домой, превращают остров, по образному выражению островитян, «в самое большое кладбище Лондона».

На южном берегу находится город Фуншал — столица острова. Каждый год в гавани бросают якоря около тысячи кораблей. Многочисленные рыбацкие баркасы разбрасывают днем на море белые полотна своих парусов, а ночью расцвечивают порт обманчивой приманкой огней.

Едва «Симью» встал на якорь, как сразу же был окружен множеством лодок, управляемых полуголыми детьми. Изъясняясь на англо-португальском жаргоне, они предлагали цветы и фрукты. Или просили пассажиров бросить в море монету и стремительно прыгали за ней в воду.

Как только служба здравоохранения разрешила посещение острова, к пароходу устремились лодки туземцев, предлагающих помощь при высадке на берег. Но было уже пять часов вечера — время довольно позднее для осмотра Фуншала.

Покинуть корабль решили только двое пассажиров. Этими нетерпеливыми были все те же молодожены, которые оставались верны себе под любыми небесами и широтами. Сопровождаемые одобрительными взглядами своих спутников, муж и жена с небольшими вещевыми мешками направились к лодке, сделав ей знак приблизиться.

Остальные не захотели спускаться на берег. В программе на осмотр Фуншала отводилось шесть полных дней, так что времени было достаточно.

«26-31 мая — стоянка в Фуншале». Вот и все, что лаконично говорилось в программе. Была ли такая краткость упущением со стороны Томпсона? Или же он считал, что в городе нет ничего особенно интересного? Программа не давала никаких разъяснений на этот счет.

Гамильтон решил потребовать дополнительную информацию.

Со времени их последней стычки он и Томпсон не разговаривали друг с другом. В отношениях со своими двумя привередливыми пассажирами, Гамильтоном и Саундерсом, Томпсон вел себя теперь независимо. Постоянно приветливый и шумный, он становился холоден, спокоен и вежлив, когда сталкивался с этими двумя.

Барон подошел к ненавистному администратору.

— Почему, сэр,— спросил он высокомерно,— вы не даете разъяснений, какие предполагаются экскурсии в течение шести дней стоянки на Мадейре?

— Смотрите программу, сэр,— сухо ответил Томпсон.

— Допустим,— поджал губы Гамильтон.— Ну, по крайней мере, вы хоть можете сказать, где мы будем жить?

— Смотрите программу, сэр,— невозмутимо повторил Томпсон.

— Но там ничего не написано, в вашей программе,— настаивал Гамильтон.— В какой мы будем гостинице… Ничего там нет!

— А корабль, сэр? — возразил Томпсон.

— Как,— закричал Гамильтон,— вы хотите держать нас на борту «Симью»?! И это называется осмотром Мадейры?

— Смотрите программу, сэр,— в третий раз сказал Томпсон, поворачиваясь спиной к раздраженному собеседнику.

Но, уйдя от Сциллы, он попал к Харибде[90] — несчастный администратор оказался лицом к лицу с новым врагом.

— Конечно, сэр,— раздался скрипучий голос Саундерса,— следует сообразовываться с программой. Но ваша программа — сплошной обман, могу сказать это при всех.

И Саундерс сделал рукой жест, будто беря в свидетели всех образовавших вокруг кольцо.

— Как! — продолжал Саундерс.— Неужели на всем острове нет ничего достойного внимания? Вы обращались с нами как со стадом баранов там, где не было ни дорог, ни людей. И осмеливаетесь держать нас на борту вашей… вашей…— Саундерс искал нужное слово,-…вашей галоши,— нашел он его наконец,— когда мы оказались в более или менее цивилизованной стране!

Томпсон, подняв глаза к небу и запустив руки в карманы, позвякивал связкой ключей, ожидая конца этой грозы. Такое поведение окончательно взбесило Саундерса.

— Это вам так не пройдет! — закричал он.

— Вот именно,— поддержал его Гамильтон.

— В Лондоне мы обратимся с жалобой в суд!

— Это уж точно! — энергично поддержал его барон.

— А сейчас я спускаюсь на землю и отправляюсь в гостиницу. Слышите? В гостиницу первого класса, сэр! И живу там за ваш счет!

С этими словами Саундерс исчез в каюте и вскоре показался снова с чемоданом. Он кликнул лодку и торжественно и шумно покинул корабль.

Большинство пассажиров не протестовало столь бурно, но тем не менее разделяло недовольство Саундерса. Плохую организацию путешествий осуждали многие. Они предпочли бы не ограничиваться осмотром одной только столицы.

Элис и Долли решили путешествовать по острову по собственной программе. Естественно, с ними был и Роже. Француз намеревался получить у Робера некоторые необходимые для этого сведения. А также хотел воспользоваться случаем и выяснить давно интересовавший его вопрос относительно личности корабельного гида, его происхождения.

— Позвольте задать вам несколько вопросов,— сказал он, подходя к Роберу после ужина и не пряча лукавой улыбки.

— К вашим услугам,— ответил Робер.

— Семья Линдсей и я,— продолжал Роже,— хотели бы совершить экскурсию в глубь острова. Не могли бы вы посоветовать нам, какой выбрать маршрут?

— Я? — почему-то растерялся Робер, и при свете фонарей Роже увидел, что тот покраснел.— Но я совершенно ничего не знаю о Мадейре!

Робер во второй раз дал себя поймать на том, что пренебрегает своими обязанностями. Это его огорчало и унижало. Какая у него слабая воля! Все время посторонние мысли отвлекают его от того, что должно быть для него главным!

— В самом деле? — удивился Роже.— Но вы ведь корабельный гид-переводчик!

— Действительно так,— сухо подтвердил Робер.

— Как же случилось, что вы ничего не знаете о Мадейре?

Робер предпочел оскорбляющим его оправдательным словам молчание, он развел руками.

Роже продолжал чуть насмешливо:

— У вас, наверное, не было возможности заглянуть в справочники? Я давно не вижу по ночам света в вашей каюте.

— Что вы хотите сказать? — опять покраснел Робер.

— То, что говорю, черт возьми!

Робер ничего не ответил в замешательстве. Что-то располагающее было в поведении его собеседника, несмотря на иронию. С дружеской фамильярностью взяв его за руки, Роже сказал в упор:

— Ну, дорогой мой, признайтесь, что вы такой же гид, как я папа римский!

— Я вас не понимаю,— попробовал защищаться Робер.

— Зато я понимаю,— настаивал Роже.— Вы такой же переводчик, как я матрос. Разве я похож, например, на священника? Должен заметить, если вы и оказались гидом, то плохим!

— Но…— запротестовал Робер, пытаясь улыбнуться.

— Конечно, я прав,— энергично продолжал Роже.— Вы делаете свое дело неважно. Не вы направляете, а вас направляют. И всегда у вас лишь общие слова, заимствованные из путеводителя. Если это называется гид…

— Но, наконец…— запротестовал Робер.

Роже снова прервал его, добродушно улыбаясь:

— Не упорствуйте, ваше инкогнито шито белыми нитками. Вы такой же профессор, как моя трость, и такой же гид, как моя сигара. Вы надели маску, дорогой, не так ли?

— Маску? — повторил Робер.

— Ну конечно, прикинулись гидом. Вы надели эту личину, как надевают взятый напрокат костюм.

Робер почувствовал озноб. Ему больше не хотелось в самолюбивом упорстве отвергать дружбу, предлагаемую с таким доверием.

— Вы правы,— произнес он.

— Черт возьми! — удовлетворенно сказал Роже, увлекая за собой Моргана.— Я давно об этом догадался. Хорошо воспитанный человек узнает другого и под слоем угольной пыли. Но теперь, я надеюсь, вы продолжите ваши признания. Как вы попали в такое положение?

Робер вздохнул.

— Причиной была любовь?

— Нет,— ответил Робер.— Бедность.

Роже остановился и сжал руку своего соотечественника. Этот жест тронул Робера. А де Сорг продолжал:

— Бедность!… Дорогой мой, расскажите все. Ведь делиться своими неприятностями — такое облегчение, и вы не найдете слушателя, который посочувствует вам более, чем я. Ваши родители живы?

— Умерли.

— И мать и отец?

— И мать и отец. Мать, когда мне было пятнадцать лет, отец полгода назад. Все это время я вел жизнь богатого, даже очень богатого человека, и только после смерти отца…

— Я понимаю,— сказал Роже с глубокой симпатией.— Ваш отец был светский человек, один из тех прожигателей жизни…

— О, я нисколько его не обвиняю,— быстро перебил собеседника Робер.— Он был ко мне добр. Его душа и кошелек всегда были для меня открыты. Что касается остального, то он имел право жить как ему хотелось. Тем не менее в один прекрасный день я оказался без гроша в кармане. Все, что осталось в наследство, через две недели после смерти отца перешло к кредиторам. У меня не осталось почти ничего. Следовало подумать о том, как зарабатывать себе на хлеб. Не имея привычки преодолевать трудности жизни, я, надо признаться, растерялся. Вместо того чтобы противостоять беде, остаться в Париже, воспользоваться связями, я почувствовал какой-то глупый стыд из-за своей бедности и решил исчезнуть. Переменил имя и уехал в Лондон, там очень скоро потратил последние сбережения. К счастью, удалось найти место преподавателя, и я начал даже вынашивать разные планы, например, хотел попытать счастья в какой-нибудь французской колонии. И вдруг снова потерял работу и оказался в отчаянном положении. Тогда я решил воспользоваться первым же подвернувшимся случаем. Этому случаю суждено было материализоваться в образе мистера Томпсона. Вот в немногих словах вся моя история.

— Она не очень веселая,— сказал Роже.— Но вы сказали, что изменили имя…

— Да.

— А ваше настоящее имя? Если уж вы столько мне рассказали…

Робер горько улыбнулся.

— Боже мой! Но я прошу вас хранить тайну, иначе я стану на корабле притчей во языцех. Признаюсь, что решился на это из самолюбия. Я не хотел, чтобы потешались над моим настоящим именем. И, как в детстве, сделал анаграмму.

— И следовательно, Морган — это?…

— Морган — это Грамон. Прибавьте сюда бесполезную теперь частицу «де» и титул маркиза — и вот вам моя полная личность.

Роже с горечью воскликнул:

— Черт возьми! Я ведь был уверен, что знаю вас! Вы должны вспомнить, что в детстве мы встречались. Я имел честь быть принятым у вашей матери. Я думаю даже, что мы дальние родственники.

— Именно так,— подтвердил Робер.— Я вас вспомнил, как только услышал ваше имя.

— И после этого вы упорствовали в своем инкогнито! — упрекнул Роже.

— Зачем было его нарушать? — сказал Робер.— Ведь только ваша настойчивость заставила меня раскрыть имя.

Некоторое время оба соотечественника молчали.

— А ваша должность переводчика?…— внезапно спросил Роже.

— Что? — не понял Робер.

— Хотите ли вы с ней расстаться? Я с радостью готов вам помочь.

— А как я с вами расплачусь? Нет-нет! Я очень тронут вашим предложением, но не могу его принять. Если я низвел себя до такого состояния, если покинул страну и друзей, то прежде всего чтобы не быть никому обязанным. В этом я буду упорствовать и теперь.

— Может быть, вы и правы,— ответил Роже задумчиво.

Два француза долгое время ходили по палубе, взявшись за руки. В свою очередь, Роже немало рассказал новому другу о себе.

Разойдясь по своим каютам, случайные спутники почувствовали, что взаимные признания сблизили их. На борту корабля было теперь, по крайней мере, два друга.

Робер думал о том, что его одиночество наконец кончилось. И сознание того, что, оставаясь для всех гидом-переводчиком в глазах одного человека он тот, кто есть на самом деле, стало для него моральной опорой.

С этими приятными мыслями Морган зажег лампу и погрузился в изучение Мадейры и ее столицы Фуншала. Необидные насмешки Роже напомнили ему о необходимости наверстать упущенное. На другой день гид чувствовал себя уверенно и был готов отвечать на любые вопросы.

Чтобы достичь берега, находящегося на расстоянии полумили, корабельные лодки не годились. Море было неспокойно, и это затрудняло высадку. Для безопасности пассажиров пришлось взять местные лодки и местных моряков, хорошо знающих особенности берега.

— Знаете, господин профессор,— сказал Томпсон Роберу,— на Мадейре все говорят по-английски, похоже, у вас намечается что-то вроде отпуска. Загляните только к одиннадцати часам в отель «Англетер» и, если хотите поспеть к ужину, будьте на корабле в восемь вечера.

Лодки путешественников скоро достигли суши. Но причалить оказалось не так-то легко. Был базарный день, поэтому баркасы и лодки всех видов загромоздили подход к берегу. Стоял оглушительный гвалт. Ревели, хрюкали, блеяли животные — каждый на своем языке.

Животных высаживали, бросая при общем веселье в воду. Пассажиры «Симью», затерянные в этом шумном стаде, должны были причаливать на глазах публики, выражающей к ним самое разное отношение. Те, кто на берегу принимал животных для препровождения на рынок, проявляли полное равнодушие. Большее внимание уделяла им хорошо одетая публика, в основном англичане. Они прогуливались по плотине и разглядывали вновь прибывших.

Помимо надежды обнаружить друзей и близких среди гостей острова, гуляющие англичане проявляли интерес и к самому процессу высадки на берег. Для зрителей это было своеобразное представление.

Перевозчики останавливаются в двадцати метрах от берега и ждут волну, она вынесет лодку на берег среди кипящей пены, устрашающей, но не опасной. Матросы Мадейры ловко выбирают момент причаливания, неудачи у них очень редки.

Но в этот день не обошлось без происшествия. Одна лодка остановилась немного дальше от берега, чем следовало. Уходя назад, волна потянула лодку за собой. Трое сидевших в ней, застигнутые второй волной, были опрокинуты, лодка перевернулась. Путешественники выкупались на славу. Они могли теперь не завидовать овцам и быкам.

Кто же были эти трое? Не больше не меньше как Эдвард Тигг, Абсирфус Блокхед и барон Джордж Гамильтон. В хаосе высадки они оказались вместе, и им выпало познакомиться с Мадейрой таким своеобразным образом.

Трое невольных купальщиков отнеслись к случившемуся по-разному.

Тигг — довольно флегматично. Как только волна отступила, он спокойно отряхнулся и оказался вне пределов досягаемости коварной стихии. Слышал ли он крики Мери и Бесс Блокхед? Если и слышал, то скорее всего подумал так: если отец вертится в волнах подобно морской гальке, то волноваться за него вполне естественно.

Сам же отец ликовал. Вокруг смеялись, но Блокхед смеялся больше всех. Это купание вознесло его почти на небеса. Матросы вынуждены были вытаскивать бакалейщика из воды, иначе он в детском восторге дождался бы второй волны. Воистину счастливый характер был у почтенного Блокхеда!

В отличие от Тигга и Блокхеда Гамильтон рассердился. Едва поднявшись, он среди всеобщего смеха направился к Томпсону. Не говоря ни слова, барон продемонстрировал мокрую одежду тому, кого считал виновником всех своих несчастий.

Томпсон понял, что легко ему не отделаться, и предложил барону вернуться на борт, где тот мог бы сменить одежду. Но Гамильтон отказался наотрез:

— Чтобы я еще раз сел в эту проклятую лодку!

Ярость Гамильтона подогревалась присутствием Саундерса. Усмехаясь, тот наблюдал с берега за неудачной высадкой. И всем своим видом будто хотел сказать: «Надо было покинуть вчера корабль вместе со мной. Как видите, я оказался сухим».

— В таком случае, сэр,— предложил Томпсон,— может, кто-нибудь из ваших спутников…

— Конечно! Конечно! — перебил Блокхед.— Я принесу сэру Джорджу Гамильтону все, что нужно. Я бы даже не возражал…

Против чего не возражал бы почтенный бакалейщик? Может, против того, чтобы искупаться во второй раз?

Он не получил этого удовольствия. Второе его плавание прошло благополучно, одежда была барону доставлена.

Большая часть пассажиров к этому времени разошлась. Роже сразу же завладел Робером.

— Вы свободны? — спросил он.

— Совершенно свободен,— ответил Робер.— Здесь все говорят по-английски.

— В таком случае не согласитесь ли вы сопровождать меня?

— С большим удовольствием.

Через три шага Роже пошутил:

— Только не заблудитесь, пожалуйста.

— Будьте спокойны,— весело ответил Робер, он только что просмотрел план Фуншала.

И действительно, в первые полчаса гид ошибся только пять раз, премного развеселив этим Роже.

Высадившись напротив башни, где возвышалась мачта маяка, два путешественника тотчас же очутились на узких извилистых улочках Фуншала. Но уже через сто метров они замедлили шаг. И очень скоро, морщась от боли, остановились совсем. Такую мостовую не могла выдержать никакая обувь. Дорога, состоящая из осколков базальтовых пород, больно ранила ноги. О тротуаре не приходилось и мечтать. Тротуар был роскошью, неизвестной на Мадейре.

В одиннадцать часов за обеденным столом, в отеле «Англетер», собрались все пассажиры «Симью», кроме исчезнувших по обыкновению молодоженов и, конечно, Джонсона.

Как этот обед отличался от обеда на Фаяле! Туристы сразу отметили разницу. Можно было подумать, что находишься в Англии, если бы не картофельное варенье, приготовленное монахинями монастыря Санта-Клары и поданное на десерт. Это безвкусное лакомство не имело у гостей успеха.

После обеда Роже объявил своему спутнику, что целиком рассчитывает на него при прогулках по Фуншалу вместе с семьей Линдсей.

— Однако,— добавил он, отводя его в сторону,— наши дамы не выдержат длительной ходьбы по такой кровожадной мостовой. Есть ли в этой стране какой-нибудь транспорт?

— Никакого транспорта на колесах, — ответил Робер.

— Черт возьми,— отозвался обеспокоенный Роже.

— Но есть нечто лучшее, чем колесный транспорт.

— И что это…

— Гамак[91].

— Гамак? Очаровательно! Гамак! Прогулка в гамаке будет великолепна. Но где найти эти гамаки, о мудрейший наш гид?

— На площади Шафариш,— смеясь ответил Робер.— Если хотите, можно пойти туда сейчас же.

— Конечно,— согласился восхищенный Роже.

Попросив Элис и Долли подождать, Роже последовал за своим соотечественником. Но на пути к цели Роберу не хватило его познаний, и он вынужден был обратиться к прохожему с просьбой показать дорогу.

— В путеводителе, стало быть, нет плана города, не так ли? — безжалостно констатировал Роже.

Миновав толпу прибывших на базар провинциалов, на большой площади Шафариш, украшенной фонтаном, французы без труда наняли два гамака.

Элис и Долли с удовольствием в них разместились, и наша небольшая компания отправилась в путь.

Прежде всего посетили Палаццо Сан-Лоренсу, прошли вдоль фортификационных сооружений[92]. С флангов их охраняли круглые, окрашенные в желтый цвет башни, где располагалась резиденция правителя Мадейры. Затем, повернувшись на восток, добрались до красивого ухоженного городского сада рядом со столичным театром.

Дамы покинули гамаки только перед собором XV века. Зрелище, правда, не было достойно внимания: храм утратил свой первоначальный вид из-за многочисленных переделок, производимых местной администрацией.

От посещения других церквей воздержались: Робер заметил, что они недостаточно интересны. Исключение сделали только для монастыря францисканцев, где, по словам Робера, сохранилась некоторая «достопримечательность».

Чтобы попасть в монастырь, туристы должны были пересечь весь город. Улицы, окаймленные белыми домиками с зелеными ставнями и украшенные железными балконами, следовали одна за другой, одинаково извилистые, лишенные тротуаров и умощенные все тем же безжалостным камнем. На первых этажах зазывающе распахивались окна магазинов, но, судя по бедности витрин, они вряд ли могли удовлетворить даже самого нетребовательного покупателя. Некоторые из этих магазинов торговали специфической продукцией острова: вышивкой, кружевами, циновками, мебелью. На витринах ювелирных лавок были выставлены браслеты…

Время от времени приходилось уступать дорогу идущим навстречу. Пешеходов встречалось мало, как правило, они передвигались в гамаках, иногда на лошади. В последнем случае за животным следовал слуга, отгоняющий москитов и неукоснительно повторяющий ее ритм: слуга шел рысью, когда шла рысью лошадь, галопом, когда лошадь переходила на галоп. И никогда не жаловался, какими бы ни были скорость и расстояние.

Иногда навстречу попадались «карру» под непромокаемым балдахином. Это повозка на коньках, скользящих по гладким камням. «Карру» тащили быки с колокольчиками, двигаясь предусмотрительно медленно. Как правило, быков вел мужчина, а впереди шел подросток — будущий почтарь.

— Два запряженных быка, медленным и спокойным шагом…— начал Роже, перефразируя известное стихотворение Буало.

— Везут по Фуншалу ленивого англичанина,— подхватил Робер шутливое перекраивание стиха.

Характер города постепенно менялся. Магазинов становилось меньше, улицы делались уже, кривее, мостовые — невыносимее. В то же время становился круче подъем. Начинались кварталы бедняков. Раскрытые окна домов, прилепившиеся к скалам, позволяли видеть скудную обстановку внутри. При взгляде на эти мрачные жилища становилось понятно, почему население острова все время сокращается от болезней, казалось бы, не подходящих для этого счастливого климата: скарлатина, проказа, не говоря уже о чахотке, которая пошла от англичан, приезжающих сюда, чтобы от нее избавиться.

Несущие гамак не сетовали на крутизну склона. Они продолжали шествие ровным и уверенным шагом, обмениваясь приветствиями со встречными.

«Карру» здесь не попадались. Их заменили «каррину», что-то вроде санок, великолепно приспособленных к этим горным склонам. «Каррину» попадались на каждом шагу, скользя с самой разной скоростью. Везли их обычно двое крепких мужчин, с помощью веревок, закрепленных на повозке.

Дамы сошли на землю перед монастырем францисканцев. Обещанная «достопримечательность» представляла собой большую залу в часовне, стены которой были выложены тремя тысячами человеческих черепов. Местные гиды не могли объяснить происхождение этой странной архитектуры.

Наглядевшись, путешественники стали спускаться по склону. Два пешехода сразу же отстали, так как не могли двигаться по мостовой быстро. Они награждали ее самыми нелестными словами.

— Ну и улицы здесь! — возмутился Роже, останавливаясь.— Не желали бы вы немного передохнуть или, по крайней мере, замедлить шаг?

— Я как раз собирался предложить вам то же самое,— ответил Робер.

— Чудесно! Я воспользуюсь нашим уединением, чтобы сделать вам предложение.

Роже напомнил, что вместе с сестрами Линдсей они наметили на завтра экскурсию в глубь острова. Понадобится переводчик, и Роже рассчитывает на своего друга.

— Боюсь, что это трудноисполнимо,— усомнился Робер.

— Почему?

— Потому что я работаю на всех туристов, а не на некоторых из них.

— Но мы не будем обосабливаться. Пусть с нами идут все, кто хочет. Те, кто останется в Фуншале, где все говорят по-английски, не нуждаются в переводчике. Весь город можно осмотреть за два часа, включая часовню с черепами. Впрочем, это должен решать мистер Томпсон, я с ним вечером поговорю.

Два друга догнали своих спутниц внизу. Те остановились, привлеченные смехом и восклицаниями, доносившимися из одного дома. Через некоторое время мимо туристов прошло шествие, сопровождаемое звуками веселой музыки и праздничными песнями.

Роже удивленно воскликнул:

— Но… но… Прости меня, Боже, но ведь это похороны!

И действительно, на плечах четырех мужчин двигалось нечто вроде носилок, где спала вечным сном маленькая девочка.

Со своего места туристы хорошо видели лоб, окаймленный белыми цветами, закрытые глаза, скрещенные на груди руки — на кладбище везли мертвого ребенка при всеобщем ликовании.

Относительно церемонии не могло быть ошибки, относительно факта смерти — тоже. Желтый лоб, сморщенный нос, две застывшие маленькие ножки, выступающие из-под складок платья, неподвижность тела — все было подлинным.

— Как это понять? — прошептал Роже, в то время как толпа медленно шла мимо.

— Ничего непонятного,— ответил Робер.— В этой католической стране полагают, что души умерших детей попадают сразу на небо и становятся ангелами. Зачем их тогда оплакивать? Не следует ли радоваться их смерти тем больше, чем сильнее любили их на земле? Поэтому и поют радостные песни. После церемонии друзья семьи маленькой покойницы поздравляют ее родителей.

— Какой странный обычай! — сказала Долли.

— Да,— прошептала Элис,— очень странный… но утешающий.

Как только они добрались до гостиницы, где собрались туристы, чтобы вместе отправиться на корабль, Роже познакомил Томпсона со своим планом. Томпсон охотно согласился, он всегда был рад избавиться от лишних ртов.

Администратор не только принял предложение сразу, но начал активно пропагандировать эту не входящую в программу экскурсию.

Желающих нашлось мало. Зачем лишние траты, когда путешествие и так слишком дорогое!

Нашелся все же один турист, одобривший эту идею и присоединившийся к экскурсантам.

— Поистине, сэр,— сказал он резко,— это путешествие должны были организовать для нас вы.

Кто мог быть этим пассажиром, если не тот же непреклонный Саундерс?

За ним, воодушевленный его примером, последовал барон, и конечно, Блокхед, заявивший, что восхищен идеей.

Больше никто не изъявил такого желания.

— Следовательно, нас будет восемь,— заключил Джек.

Элис поморщилась и посмотрела на своего деверя с удивлением. При их отношениях он должен был бы воздержаться от экскурсии. Но Джек отвернулся и не видел того, чего не желал видеть.

Элис вынуждена была не выдавать своего недовольства, но ее обычно ясное лицо омрачилось. Она упрекнула Роже в том, что он обнародовал их планы. Роже извинился и добавил, что во время путешествия в глубь острова будет необходим переводчик. Кроме того, сказал он серьезно, мистер Морган знает страну и будет гидом.

— Может, вы и правы,— ответила Элис,— но я все же немного недовольна тем, что вы приняли его в наше общество.

— Почему? — спросил весьма удивленный Роже.

— Потому что экскурсия придаст нашим отношениям характер близкой дружбы. Для нас, женщин, это деликатный вопрос. Я согласна, что мистер Морган привлекателен. Но все же это человек зависимый, неизвестного происхождения, у него нет поручителя…

Роже с удивлением выслушал эти неожиданные принципы гражданки свободной Америки. Обычно Элис вела себя в подобных делах независимо. Он не без некоторого тайного удовольствия отметил внимание, которое женщина, по своему состоянию высоко стоящая в обществе, оказывала скромному служащему агентства.

Элис невольно выдавала себя, говоря о возможной близкой дружбе с Морганом, ее занимала мысль о его происхождении, она сожалела, что у него нет поручителя.

— Прошу меня извинить, но у него есть поручитель,— перебил молодую женщину собеседник.

— Кто же?

— Я. Я за него ручаюсь,— серьезно сказал Роже и распрощался с Элис.

Слова Роже заинтриговали Элис, ведь любопытство — главная черта всех женщин. Она долго не могла заснуть в своей каюте. Ее волновала загадка Моргана и, с другой стороны, мучила ложность ее отношений с деверем.

Почему она не покинула корабль? Почему не прервала путешествие, которое, впрочем, не следовало предпринимать с самого начала? Это был единственный логический выход, он поставил бы все на свои места. Вынужденная это признать, Элис, однако, чувствовала в глубине души, что все ее существо протестует против такого решения.

Она открыла иллюминатор и с наслаждением подставила лицо теплому бризу.

В эту ночь рождалась новая луна. И небо и море тонули в черноте. Сверху были звезды, внизу — огни корабля, стоящего на якоре.

Волнуемая беспокойными мыслями, Элис долго сидела задумавшись, вглядываясь в темное пространство, в то время как с пляжа до нее доносился вечный шепот гальки.

Глава XIV

КУРРАЛ-ДАШ-ФРАЙАШ

На следующий день в шесть часов по утренней прохладе от отеля «Англетер», куда были доставлены восемь гамаков, караван из восьми путешественников тронулся в путь. Шестнадцать носильщиков сопровождали еще шестнадцать сменных. К восьми часам сделали короткую остановку в Камара-ди-Лобуш, затем решительно устремились в гору по дороге, прозванной из-за ее крутизны Мата-Беф, что значит Убийца быков.

Люди брали штурмом и побеждали тропинку, доканывающую быков. Одно удовольствие было смотреть на носильщиков гамака. Два часа подряд, сменяясь через каждые пятнадцать минут, они ровным шагом без единой жалобы поднимались по крутому склону. Только к десяти часам устроили отдых. Дорогу тут пересекал небольшой почти пересохший ручей, и вместо надоевших камней здесь был ровный грунт. После часа ходьбы носильщики, пройдя заросли старых каштанов, унылую степь, где от прежнего леса сохранилось лишь несколько сосен и наконец мелколесье пахучих кустарников, остановились около грубой ограды. За ней виднелись красивые стены кинты Кампанариу.

Эта кинта, когда-то великолепная, теперь представляла собой жалкие развалины. Туристы не стали искать помещение для обеда, а предпочли расположиться на открытом воздухе, на площадке. Носильщики расчистили ее от камней и колючего кустарника, а также от всяких отбросов — следов мадейрской нечистоплотности. Из вещевых мешков достали продукты, постелили на землю белую скатерть.

Пока под наблюдением Робера накрывали на стол, туристы остановили свое внимание на двух каштанах, возвышающихся возле кинты. Самый большой из них — настоящая достопримечательность острова — был более одиннадцати метров в окружности.

Но разыгравшийся после тяжелого подъема аппетит заставил всех поспешить за импровизированный стол. Однако и тут не обошлось без неприятностей: стол окружили козы и грязные оборванные дети. Угрозами и подачками с трудом удалось всех прогнать.

Только путешественники вошли во вкус обеда, как внимание их привлекла странная личность, показавшаяся в дверях кинты. С лицом кирпичного цвета, всклокоченной бородой и гривой волос, которые в чистом виде, наверное, должны быть светлыми, этот человек, опираясь на дверной косяк, жадно смотрел, с каким аппетитом туристы поглощают еду.

— Добро пожаловать в мои владения,— сказал он, приподнимая остатки огромного сомбреро[93], от которого, впрочем, остались только поля.

— Ваши владения? — переспросил Робер, приподнявшись и отвечая на приветствие хозяина.

— Да, мои владения кинта ди Кампанариу.

— В таком случае, сеньор, извините иностранных туристов за бесцеремонность, с какой они расположились на вашей земле.

— Не надо извинений,— возразил собеседник на вполне сносном английском языке.— Счастлив оказать вам гостеприимство.

Робер и его спутники смотрели на подошедшего с удивлением. Их взгляды переходили от его жалкой личности к лачуге — жилище этого странного собственника. Последнему, казалось, доставляет удовольствие удивление гостей.

— Позвольте представиться дамам самому, поскольку оказать мне эту услугу некому. Надеюсь, дамы простят такую невежливость дону Мануэлу ди Гойа, вашему покорному слуге.

Благородный оборванец произнес эту тираду полувеличественно, полушутливо. Но его, несмотря на подчеркнутую вежливость, выдавали глаза. Они не могли оторваться от обильного стола и перебегали от паштетов к ветчине, ласкали соблазнительные фляги и очень красноречиво говорили о страданиях желудка.

Элис сжалилась над несчастным хозяином. Радушным жестом она пригласила сеньора Мануэла разделить их трапезу.

— Благодарю, охотно принимаю приглашение,— ответил тот, не заставляя себя упрашивать.— И не считайте, что вы попали в плохую компанию. Эта грубая внешность скрывает «моргаду», как нас здесь называют. Вы видите одного из крупнейших земельных владельцев острова.

Видя вопросительно-ошеломленные взгляды туристов, дон Мануэль рассмеялся.

— А! — воскликнул он.— Вы спросите, как же выглядят остальные? У других еще больше дыр, чем у меня, а дома еще хуже моего.

Глаза моргаду блестели. Сюжет своего рассказа он, по-видимому, принимал очень близко к сердцу.

— Все очень просто, все произошло из-за идиотских законов, царящих в стране. Принадлежащие нам земли, которые мы сами не можем обработать, наши отцы сдали в аренду фермерам. Те могут продать землю либо завещать ее своим детям, но отдают владельцу половину дохода. Арендатор может строить на арендованных землях дома и все что ему угодно. А владелец по истечении срока аренды, для того чтобы снова стать хозяином, должен выкупить ее за полную стоимость своего владения. Но кто из нас может это сделать? И вот, будучи номинально владельцами, мы в реальности лишились всего. Такое положение длится уже двадцать лет, и вот результат. Я унаследовал от моих дедов достаточно земли, чтобы построить на них город, а не могу даже починить свой дом.

Лицо моргаду помрачнело. Он машинально протянул стакан, его наполнили. Утешение оказалось хозяину по душе, он все чаще стал этим пользоваться. Теперь он почти не говорил, он наедался на две недели и напивался на месяц. Временами его взгляд смягчался, глаза туманились, становились влажными, наконец они совсем закрылись. Упав на землю, моргаду сладко заснул.

Отправляясь в дорогу, путешественники не стали его будить.

— Как нелегко найти разумное решение социальных проблем,— заметил Роже.— С такими законами крестьяне скоро станут феодалами.

— А феодалы крестьянами,— меланхолично подхватил Робер.— И придет их очередь совершать революцию.

Роже ничего не сказал в ответ на этот печальный аргумент. Общество тронулось в обратный путь молча.

Отдохнувшие носильщики шли быстро. К тому же дорога спускалась вниз. Менее чем через полчаса узкая тропинка привела экскурсантов к небольшой естественной платформе на вершине Кабу-Жиран.

С этого узкого гребня они увидели южную сторону острова. Перед ними — пустынный силуэт Порту-Санту, без деревьев, без какой-либо поросли. На западе — город Кальета, позади него высокие горы в дымке тумана. На востоке — Камара-ди-Лобуш, Фуншал и мыс Сан-Лоренсу.

До захода солнца предстояло пройти еще много километров, и это не позволяло предаваться долгому созерцанию.

Носильщики шли по-прежнему бодро. Этот способ передвижения, хотя и был неутомительным, оказывался неудобным для бесед. Путешественники не имели возможности обмениваться впечатлениями, они находились далеко друг от друга. Пассивно покачиваясь в гамаках, туристы любовались великолепным пейзажем.

Дорога то поднималась, то опускалась, а высота постепенно увеличивалась. Вместо тропических зарослей появилась растительность умеренных широт. Вместо пальм, кактусов, папоротников теперь попадались дубы, кедры, грабы.

Неутомимые носильщики шли все так же легко. Спустившись в долину, они поднимались на следующий гребень, снова опускались и снова поднимались, будто не чувствуя усталости. На тринадцатом подъеме при заходящем солнце показался город Магдалена.

Через четверть часа гамаки остановились перед приличной на вид гостиницей. Их тут же окружила орава детей, выпрашивающих милостыню.

Мягкие тумаки Робера и Роже не остановили сорванцов. Только Саундерс нашел способ избавиться от попрошаек. Взяв пригоршню мелких монет, он пересчитал их и бросил в сторону. Вся орава жадно кинулась за добычей, а Саундерс вынул блокнот и сделал запись. Затем, убирая блокнот в карман, повернулся к заинтересованному этими маневрами Роберу.

— Надеюсь, вы подтвердите мистеру Томпсону расходы, что я записал? — агрессивно спросил он дребезжащим голосом.

На следующий день отправились в путь с самого утра. Дорога была длинной. Особенно трудным оказался переход от Магдалены к Сан-Винсенти, где предстояло заночевать.

Сначала в течение приблизительно двух часов шли той же дорогой, что была пройдена накануне. Затем носильщики, свернув налево, пошли по козьей тропе, вьющейся в глубине узкой долины.

По крутой каменистой дороге носильщики продвигались медленно, хотя и уверенно. Они часто сменяли друг друга и каждые четверть часа делали короткую остановку.

К десяти часам чем-то обеспокоенные носильщики остановились.

— Что случилось? — раздался сварливый голос барона.

— Непредвиденные обстоятельства,— ответил Робер,— и это нас несколько задержит.

По его примеру туристы спустились на землю.

— Но что же это все-таки такое? — спросила в свою очередь Элис.

— Ничего серьезного, миссис Линдсей, успокойтесь,— поспешил ответить Робер.— На нас надвигается лешти, как здесь называют восточный ветер,— вот и все.

— Лешти?

— Смотрите.— Робер показал в сторону моря.

В атмосфере произошли необычные изменения. Горизонт обложило желтое облако. В этой туче, похожей на расплавленное золото, воздух трепетал так, словно его палило огнем…

— Это облако,— объяснил Робер,— предвещает порыв ветра со стороны Сахары. Проводники делают все возможное, чтобы нас защитить.

— Как,— воскликнул Гамильтон,— мы задержимся из-за этого облачка?!

Не успел он договорить, как ветер достиг туристов. В одно мгновение стало невероятно жарко. В воздухе носился обжигающий песок.

Даже в городе уберечься от ветра пустыни невозможно. Песок, перенесенный через моря, проходит всюду, проникая даже сквозь очень плотно закрытые окна. На дороге же, где не было укрытия, положение становилось просто невыносимым.

Казалось, в воздухе совсем не осталось влаги. Обжигающие порывы ветра вздымали вверх пожелтевшие за несколько минут листья. Ветки бессильно никли.

Туристы задыхались. По примеру проводников они прятали лицо в одежду, но это не помогало. Песок, проникая в бронхи, вызывал приступы мучительного кашля.

Выносить это становилось все более невозможно. К счастью, Робер нашел выход. Рядом, вдоль тропинки, шли борозды «левадуш»,— изобретение, которым славится Мадейра. Затратив огромные усилия, жители Мадейры покрыли весь остров сетью миниатюрных акведуков[94], подводящих в жилые районы питьевую воду с горных вершин. Роберу пришла мысль превратить ближайший акведук в убежище от обжигающего дыхание ветра африканской пустыни.

По его распоряжению в канавке сделали перекрытие из камней. Вода пошла через край, падая каскадом и закрывая влажным занавесом образовавшийся грот[95].

Грот, к несчастью, был слишком мал, чтобы вместить всех туристов. В нем укрылись Элис и Долли. Оставалось еще одно место. Мужчины занимали его по очереди, меняясь каждые пять минут. Когда они входили в убежище, их обдавал душ, доставляя немыслимое удовольствие.

Проводники были этого лишены. Трудно сказать, испытывали ли они страдания. Прислонившись к скалам и спрятав головы в просторные капюшоны, они ждали неподвижно и терпеливо.

Их терпение подвергалось испытанию довольно долго. Обжигающий ветер дул часа четыре.

И вдруг запела птица. Ей ответили другие. Стали распрямляться листья деревьев. Проводники поднялись, откинув капюшоны.

Через двадцать секунд лешти как-то внезапно прекратился и сразу подул свежий бриз.

— Конец,— сказал один из проводников, а туристы закричали «ура».

Прежде чем продолжить путь, следовало пообедать. Быстро расправившись с провизией и утолив жажду из брызжущего каскада, снова оказались в пути.

Опоздание более чем на пять часов все осложняло. Теперь они не смогут прибыть в Сан-Винсенти до наступления ночи.

Но опоздание ли тревожило проводников, когда в семь часов они вышли к Паул-да-Серра, обширному плато, на высоте тысячи пятисот метров? Их явно угнетало что-то другое, и они молча спешили, насколько позволяли силы.

Страх проводников был столь очевиден, что обеспокоенная Элис спросила об этом у Робера, когда их гамаки оказались рядом во время одной из тех коротких остановок, которые проводники делали теперь все реже. Роже успокоил ее, предположив, что страх проводников объясняется приближением ночи. Но даже и среди бела дня переход через Паул-да-Серро заставил бы их дрожать: здесь, по местным преданиям, обитали злые духи.

Туристам этот суеверный страх оказался только на руку. Как только они очутились на плато, гамаки понеслись с головокружительной скоростью. Носильщики не шли — они просто неслись по унылой безлесной местности, совсем неприглядной в сумерках.

К восьми часам прошли три мили. Плато кончилось, начался спуск. Проводники вздохнули с облегчением и запели.

Тропинка падала почти отвесно, темнота делала спуск еще более трудным. Усталость вскоре взяла верх, пение прекратилось, проводники сменялись каждые две минуты.

В девять тридцать оказались наконец в Сан-Винсенти в гостинице. Ее хозяин, услужливый и предупредительный, расточал любезности перед своими припозднившимися клиентами.

Надобность в гамаках кончилась. Туристы должны были пересесть на лошадей. Теперь им предстояло следовать по великолепной дороге, соединяющей город с Фуншалом.

Покидая на следующий день гостиницу, расположенную на самом берегу моря, путешественники прошли через деревню Сан-Винсенти, красиво приютившуюся в глубине зеленой долины, окруженную со всех сторон скалами. Затем дорога снова начала петлять, лошади рванулись с крутого спуска горы.

Погода с недавнего времени резко изменилась. Лешти больше не было, но не было и безоблачного неба. Ветер нагнал большие тучи, закрывшие весь горизонт,— явление для Мадейры очень редкое. Прошли всего метров двести, как окунулись в густой туман, едва позволявший различать ухабистую дорогу. Воздух был насыщен электричеством, надвигалась гроза.

Люди и животные тяжело переносили такое напряжение. Этот способ передвижения позволял туристам общаться, но они молчали. Животные поднимались с трудом, нагнув головы и раздувая ноздри, шерсть их блестела от пота.

Но через два часа после отправления альпинисты, достигнув перевал Энкуэмада, вдруг вынырнули из тумана. Внизу на гребне гор, гонимые легким бризом, висели облака, а над облаками расстилалась чистая лазурь. И на севере и на юге взгляд, не встречая препятствий, следовал до самого моря.

На этой высоте воздух был свежим. Носильщики тоже почувствовали его благотворное влияние. Но кавалеристы стали испытывать неудобства: дорога перешла в узкую тропинку.

От перевала Энкуэмада начался спуск по южному склону острова. Сузившаяся дорога шла ущельем, в его глубине бурлил горный поток, с высоты казавшийся до удивления маленьким.

В течение полутора часов продвигались между скалой, с одной стороны, и пропастью — с другой. Экскурсантам показалось, что они слишком долго идут по этому пути, как вдруг тропинка, став широкой дорогой, свернула направо.

Но никто не торопился выходить на дорогу. Сгрудившись, туристы смотрели вниз. Они находились на краю старого кратера, восьмисотметровой бездны, прекрасного творения Создателя.

Все с благоговейным молчанием созерцали эту некогда наполненную пламенем пропасть.

В доисторические времена здесь кипели огненной лавой сотни вулканов, заполняя море, испаряя воду, сотворяя побережье. Затем неистовство Плутона утихло, вулканы потухли, безжизненная раскаленная лава стала островом, возникла жизнь. Последний вулкан еще бушевал, когда все остальные уже успокоились и в течение веков волны накатывались на уже охладевшие берега. Прошли еще века, и, в свою очередь, затих и этот вулкан. Расплавленные скалы затвердели, образовался гумус — почвенный слой, появились растения. В местах, отвоеванных у леса с помощью пожаров, возникли деревни. Страшный кратер превратился в «Куррал-даш— Фрайаш» — «парк монахинь». В глубине парка журчал ручей.

Это место, свидетель всех ужасов Земли, производило сильное впечатление. Следы прошлых катаклизмов еще сохранились: головокружительные пропасти, нагромождения огромных скал, причудливая фантазия окружающей природы. Слева от вулкана туристы видели «Торриньаш»: на высоту тысячи восьмисот восемнадцати метров поднимались горы-близнецы. Справа возвышался пик Ариеру. Прямо — самая высокая вершина Мадейры — пик Руиву.

В глубине пропасти со временем появилась растительность, возникла деревня Либраменту — дома и колокольня.

По программе намечался спуск в эту деревню. Там даже рассчитывали пообедать. Однако путешественники колебались, они понимали, что лошадям трудно спускаться в глубину куррала по тропинке. А подняться оттуда будет, наверно, еще трудней. Проводники успокоили туристов: они предусмотрели все трудности. И путешественники начали спуск.

Тропинка оказалась опасной только на вид, идти по ней было легко.

Но обоим французам все же приходилось постоянно заботиться об Элис и Долли.

Робер решился предложить помощь своей спутнице не без колебаний. До сих пор он не позволял себе такой вольности. Однако какое-то смутное чувство побудило его преодолеть сдержанность. Элис часто обращалась к нему, делилась впечатлениями, в какой-то мере даже искала общества. Удивленный и растроганный Робер спрашивал себя, уж не выдал ли его Роже.

И все-таки, как бы ему ни хотелось, он не мог выйти за пределы вежливой учтивости. Морган полагал, что только такое поведение приличествует переводчику, и поначалу оставлял иногда американку в довольно затруднительном положении. Пусть ей помогают другие — барон, Саундерс, Джек Линдсей, думал он.

Но Гамильтон и Саундерс были заняты только собственными персонами. А Джек шел позади. Если он и обращал внимание на свою невестку, то выражалось это в том, что бросал порой на нее взгляды, которые заставили бы вздрогнуть того, кто нечаянно их поймал. Эти взгляды от Элис переходили к пропасти и не предвещали ничего доброго. Может, он ее туда и не решился бы сбросить, но уж точно не оказал бы помощь, если бы ей грозила опасность упасть.

Поэтому Робер вынужден был обратить внимание на оставленную всеми Элис. В трудных местах он машинально предлагал ей руку, она опиралась на нее совершенно естественно, и так они, даже не заметив, дошли до центра куррала и до Либраменту.

По мере спуска воздух наливался тяжестью. А когда закончили обед, вдруг повеяло свежим ветром. Видно, где-то началась гроза. На гребнях Арриеру и Руиву, вероятно, шел дождь, вершины их скрывались за непроницаемой для глаз пеленой.

В долине же обошлось без дождя. Небо было серое, но земля оставалась сухой и, по-видимому, погода не собиралась меняться. Местный житель, с которым решили посоветоваться, отнесся к плану спуска в глубь куррала неодобрительно. Он посмотрел на подернутую туманом вершину Руиву и с сомнением покачал головой.

Робер пытался задавать ему вопросы, но ничего более определенного вытянуть из крестьянина не удалось. Тот ограничился только напутствием не приближаться к руслу.

«Вероятно, старик опасается наводнения, они бывают здесь часто»,— догадался Робер. Во время грозы в горах по руслам пересохших рек стремительно несутся потоки воды. Такой паводок длится несколько часов и оставляет после себя опустошительные разрушения. Предостережение этого человека забывать не следовало.

Через полчаса всем показалось, что погода разъяснивается. В небе совсем не было туч. Если на вершинах гор и плавали облака, то они быстро расходились.

И туристы забыли об осторожности. Почва стала каменистой и неровной, а несколькими десятками метров ниже, рядом с руслом, по которому текла безобидная струйка воды, расстилался прекрасный песок. Он был как освежающий бальзам для уставших ног.

Путешественники сошли на этот песок и весело устремились вперед. Робер и Роже в расщелинах скал собирали для своих спутниц розы, фиалки, боярышник.

Долина постепенно сужалась и наконец совпала с руслом. А русло уходило в коридор, ограничиваемый отвесной стеной слева и привлекательным склоном справа. Через пятьсот метров туристов должны были ждать лошади.

Перед тем как углубиться в этот коридор, путешественники огляделись. Взгляд охватывал расстояние, равное примерно километру. Вдали виднелась колокольня Либраменту. Небо становилось все чище. Погода не предвещала ничего неожиданного.

По словам поэта, кого Юпитер[96] хочет наказать, того лишает разума. Ведь предупреждений путешественникам было достаточно. И тех, что Робер заимствовал из путеводителей, и тех, что высказал крестьянин из Либраменту. Но, успокоенные хорошей погодой, они последовали вдоль русла в новом направлении.

Метров через триста Робер, полагая, что туристы должны находиться рядом с местом, где их ожидают лошади, пошел на разведку. Он поднялся на правый берег и стал пробираться между скалами, а его спутники продолжали путь.

Не прошло и двух минут, как они остановились. В глубине куррала раздался непонятный грохот, он усиливался с каждой секундой.

К забывшим осторожность туристам сразу вернулись и память и разум. Все поняли, что означает этот грохот, и мгновенно бросились на правый берег. Роже поддерживал Долли, остальные заботились каждый о себе. С лихорадочной поспешностью все поднялись на крутой склон горы.

Теперь Долли, Роже, Гамильтон, Блокхед и Саундерс оказались в безопасности… Джек, находившийся все время на некотором отдалении, залез на скалу.

Они сделали это вовремя.

Грохот превратился в свист, рев, завывание. Надвигался огромный яростный поток, несущий за собой камни. Элис бессознательно побежала за деверем. Немного замешкавшись из-за падения, она достигла подножия скалы, когда тот забрался уже на вершину. Она тоже сделала попытку залезть наверх, но поняла, что не успеет. Вода подступила очень близко.

Надо подняться всего на два-три метра — и достаточно. Но для этого она нуждалась в помощи. Если бы Джек…

— Джек! — крикнула она.

Услышав крик, Джек посмотрел вниз. Он ее увидел. Нагнулся, подал руку.

И тут по его губам пробежала дьявольская улыбка. Взгляд метнулся от невестки к угрожающему ей потоку. После короткого колебания он выпрямился, убрал руку, и Элис, закричав от ужаса, исчезла в водовороте.

Очень бледный, задыхающийся, Джек покинул место драмы. Он присоединился к своим спутникам. Никто ничего не узнает. Джек подошел к пребывавшей в полуобморочном состоянии Долли и хлопотавшему возле нее Роже.

Робер стремительно бежал к месту катастрофы. Он все видел с высокой скалы и кинулся на помощь. Но опоздал. Однако успел стать свидетелем отвратительной сцены.

О наказании злодея молодой человек сейчас не думал. Он как безумный промчался мимо остолбеневших спутников и бросился в поток. Долли мгновенно поняла, что случилось. Она закричала и упала на руки Роже.

Глава XV

ЛИЦОМ К ЛИЦУ…

Удача, кажется, начала изменять Томпсону. Дела на «Симью» шли все хуже. Гидра недовольства все смелее поднимала голову.

Как и накануне, пассажиры сошли тридцатого мая на берег. Как и накануне, они собрались за завтраком в гостинице «Англетер» и, как и накануне, посвятили день прогулке по Фуншалу и его окрестностям.

Но вечером, уже на борту, при мысли о том, что в течение еще четырех дней придется делать то же самое, всем стало так тошно, что тридцать первого мая половина пассажиров отказалась покидать корабль.

Томпсон, уверенный, что все идет отлично, кажется, не понимал, что происходит, и не заметил всеобщего недовольства. Он и бровью не повел, когда сошел на берег во главе сильно уменьшившегося отряда, чтобы позавтракать в гостинице.

Тем не менее ему все-таки скоро пришлось открыть глаза и уши.

Среди проскучавших целый день на рейде нарастало недовольство. И когда Главный Администратор вечером вернулся на борт, ему пришлось признать, что туристы, обычно такие спокойные, просто ходуном ходят от возмущения.

Назревал бунт. Он разразился утром первого июня, когда к дурному расположению духа тех, кто просидел на «Симью», добавилось недовольство остальных. Те тоже сердились из-за того, что третий день бестолково слонялись по городу, и были теперь полны решимости больше так не развлекаться.

Вот почему первого июня Томпсон оказался на переправе один. Не совсем, правда, один. У него был спутник в лице Вана Пипербума из Роттердама, поскольку тот оставался глух к происходящему, по известным причинам. Он невозмутимо следовал повсюду за единственным своим начальником. Томпсон для этого слоноподобного пассажира стал постепенно кем-то вроде погонщика.

В течение трех дней он ни разу от него не отстал. Куда шел Томпсон, туда шел и Пипербум. И сейчас он был с ним, как бы сохраняя верность командиру, которого предали солдаты. Увидев, что его «эскорт» сократился до одной единицы, Томпсон, потеряв обычную самоуверенность, остановился. Он так растерялся, что ему послышалось, будто Гамильтон и Саундерс сказали: «Программа, сударь, программа». Чтобы выполнить воображаемое требование этих педантов, наводивших на него ужас, он подошел к трапу. И тогда на палубе раздались возмущенные крики собравшихся там пассажиров. Томпсон снова в нерешительности остановился. Его окружили двадцать разъяренных туристов.

Один из них заговорил от имени своих попутчиков.

— Итак, сударь,— сказал он, пытаясь сохранить спокойствие,— вы едете сегодня в Фуншал?

— Да, конечно,— ответил Томпсон с деланным простодушием.

— А завтра, а послезавтра?

— Также.

— Так вот, сударь,— сообщил пассажир, повышая голос,— смею заявить, что мы находим это слишком однообразным!

— Ну что вы! — воскликнул Томпсон, как бы не понимая, о чем идет речь.

— Да, сударь, однообразным! Скверно заставлять нормальных людей шесть дней подряд гулять по такому городу как Фуншал; мы рассчитывали на интересные прогулки, экскурсии…

— Тем не менее, сударь,— заметил Томпсон,— в программе ничего подобного не обещано.

Пассажир громко вздохнул, как это делают, когда хотят сдержать гнев…

— Вот именно, и мы никак не можем понять, почему! Почему на Мадейре вы не предлагаете нам то же, что во время пребывания на Азорских островах?

Причина же была в том, что одновременно с европеизацией нравов местных жителей и цены также приблизились к «среднеевропейским». Томпсон побоялся, что здесь, в стране, избалованной англичанами, экскурсии окажутся слишком дорогими. Но разве мог он назвать такую причину?

— Нет ничего проще,— ответил он, призвав себе на помощь свою самую любезную улыбку.— Агентство подумало, что пассажиры, устав от постоянных совместных походов, с удовольствием отправятся кто куда хочет. Здесь это просто благодаря тому, что местные жители знают английский язык…

— Так вот! Агентство ошиблось,— прервал его оратор с верхней палубы,— и следовательно…

— Ошиблось?! — воскликнул Томпсон, в свою очередь прерывая представителя протестующей стороны.— Ошиблось! Я рад, однако, что вы ставите мне в вину лишь это заблуждение.

Он вышел на середину палубы и продолжил, переходя от одного пассажира к другому:

— Господа, вы же знаете, что агентство ничего не пожалеет, лишь бы угодить своим пассажирам. Агентство ни перед чем не остановится, если можно так сказать!

Он постепенно все больше вдохновлялся:

— Агентство, господа, друг пассажиров! Преданный и не знающий усталости друг. Да что я говорю! Оно для них как мать, господа! — Томпсон расчувствовался, он даже прослезился.— К счастью, никто не обвиняет наше агентство в том, что оно намеренно пренебрегло хоть какой-нибудь возможностью доставить вам удовольствие. Подобное обвинение возмутило бы меня. Возмутило бы, осмелюсь сказать. В то время как ошибиться!… Ошибиться — это другое дело. Я мог ошибиться. Я допускаю, что ошибся. Любой может ошибиться. Прошу извинить за это, господа, прошу извинить. Ошибка не в счет, господа, договорились?

— Тогда давайте исправим эту ошибку,— непреклонно сказал тот же пассажир, пропустив мимо ушей всю эту бесполезную болтовню.

— Каким образом, сударь? — любезно спросил Томпсон.

— Завтра же организуйте экскурсию, вместо того чтобы томить нас еще два дня в Фуншале.

— Но это невозможно! — воскликнул Томпсон.— Агентство ничего не приготовило, ничего не предусмотрело. У нас нет времени. Экскурсию следует организовывать заранее, не торопясь. Она требует серьезной подготовки…

Взрыв смеха прервал речь Томпсона. Все помнили, как «хорошо» были подготовлены агентством предыдущие экскурсии! Но смутить Томпсона не удалось.

— Невозможно,— повторил он очень твердо.

И что-то в его интонации убедило всех, что здесь он не уступит.

— Тогда давайте уедем отсюда! — послышался чей-то голос.

Томпсон не замедлил воспользоваться этим предложением.

— Уехать, господа? Но я как раз об этом и думаю. Агентство к вашим услугам, разве нужно это повторять. Итак, проголосуем: кто за отъезд?

— Да, да, хотим уехать! — закричали пассажиры в один голос.

— Будет сделано как вы желаете,— заявил Томпсон.— И в данной ситуации, и как всегда, осмелюсь заметить!

Он не пошел на берег и дал капитану Пипу новые указания. В это время Пипербум, поняв, что сегодня решительно никто не собирается в Фуншал, спокойно устроился в кресле и закурил свою неизменную трубку. Его великолепное безразличие распространялось на любые непредвиденные обстоятельства.

Как бы там ни было, корабль не мог отплыть немедленно. Следовало дождаться возвращения восьми пассажиров. Они, впрочем, должны скоро вернуться. А Томпсону предстояло в их ожидании проявить свои необыкновенные дипломатические способности. Хотя воюющие стороны и подписали мирный договор, в их сердцах не было настоящего мира. Против Томпсона повернулись как противники, так и сторонники поспешного отплытия.

Томпсон решительно ничего не хотел замечать. Пассажиры с ним не разговаривали, едва не отворачивались, когда он появлялся. Но эти стрелы пролетали мимо цели. Со свойственной ему невозмутимостью администратор проходил сквозь толпу врагов, не забывая, по своему обыкновению, всем улыбаться.

Но время шло, и с каждым часом Томпсону становилось все более не по себе. Вот-вот вернутся на корабль Саундерс и Гамильтон. Что скажут о новых изменениях в программе эти недоброжелатели? От таких мыслей у Томпсона по спине побежали мурашки.

Но пробило пять часов, шесть, семь, а экскурсанты не возвращались. За ужином пассажиры недоумевали: в чем причина опоздания? А члены семьи Гамильтонов и Блокхедов начали уже серьезно тревожиться. Всеобщее беспокойство увеличилось, когда окончательно стемнело.

— Что могло случиться, сударь, то уже произошло,— прошептал на ухо преподобному Кули Джонсон, еле ворочая языком. Его собеседнику пришлось отвернуться, чтобы не задохнуться в винных парах, исходивших от философствующего выпивохи.

В половине десятого, когда Томпсон собрался в Фуншал узнать, в чем дело, к правому борту подошла лодка. Один за другим на палубу поднялись запоздавшие туристы.

Но вернулись не все.

Каким веселым было начало экскурсии, и как грустно она закончилась. До чего же длинной показалась обратная дорога в Фуншал!

Во-первых, приходилось все время успокаивать Долли: ее разум, казалось, помутился от отчаяния. Одному Роже удавалось находить слова, хоть немного утешающие девушку.

Когда наконец усталость взяла свое и Долли перестала рыдать, француз сумел убедить ее, что господин Морган ловок и смел и, конечно, спасет женщину, которой предан всем сердцем. Роже без устали повторял это с такой уверенностью, что в душе бедняжки затеплилась надежда.

Он помог Долли добраться до дороги, где их ждали лошади, усадил в седло и пошел рядом.

Джек был мрачен, молчалив и погружен в свои мысли. Он не стал, будучи родственником Элис, претендовать на роль нуждающегося в утешении. Его хладнокровие могло бы показаться странным, если бы все не были так поражены катастрофой и могли хоть что-нибудь замечать. Они шли молча и думали только о печальном происшествии. И ни у кого не было той надежды, которую Роже, жалея Долли, упорно ей внушал.

Туристы медленно следовали вдоль восточного склона Куррал-даш-Фрайаш, не отрывая глаз от кипящей воды. Гнев ее постепенно затихал. С наступлением ночи добрались до Новой дороги, и она увела людей от потока, поглотившего их друзей.

В Фуншале какая-то лодка перевезла туристов на «Симью», где Томпсон ждал их возвращения с нетерпением и тревогой. Поэтому он бросился навстречу опоздавшим.

Первым из лодки поднялся барон. Скрежет за его спиной выдавал и присутствие ужасного Саундерса. Томпсон был лицом к лицу с одним из своих врагов. Второй был рядом.

— Как поздно вы вернулись, господа! — воскликнул Томпсон. Он призвал себе на помощь самую располагающую улыбку, не подумав о том, что в темноте она не произведет своего действия.— Мы все в страшном беспокойстве.

При отношениях, установившихся между этими двоими и Главным Администратором, выражение такого беспокойства должно было весьма удивить Гамильтона и Саундерса. Но мысли их были заняты совсем другим. Гамильтон и Саундерс слушали Томпсона рассеянно, в то время как другие экскурсанты, поднявшись на палубу, встали полукругом и молча замерли.

— Мы ждали вас с тем большим нетерпением,— словоохотливо продолжил Томпсон,— что в ваше отсутствие господа и дамы попросили меня, можно сказать, потребовали от меня, чуть-чуть изменить нашу программу…

Последние слова Томпсон произнес с опасением. Не получив ответа, он осмелел.

— Нет, действительно, изменение пустяковое. Господа и дамы нашли, что мы слишком задержались в Фуншале, и пожелали сократить свое пребывание здесь и сегодня же вечером сняться с якоря. Я полагаю, вы не станете возражать — ведь в результате мы наверстаем два дня из трех, проведенных в пути.

Ответа снова нет. Удивленный, что все получается так просто, администратор присмотрелся к только что прибывшим внимательнее. Внезапно до его сознания дошло, что они ведут себя странно: Долли плакала, склонившись на плечо Роже. Четверо их измученных спутников ждали, когда болтливый Томпсон даст им вставить слово. Судя по выражению лиц, они собирались сказать что-то важное.

Томпсон охватил взглядом всю группу экскурсантов и только тут обнаружил, что не хватает двоих.

— Что-то случилось? — спросил он задрожавшим голосом.

Будто по некоему таинственному знаку, пассажиры вдруг тесно окружили Томпсона.

— Миссис Линдсей?…— уточнил он.— Мистер Морган?…

Саундерс жестом, полным отчаяния, указал на рыдавшую Долли. Джек Линдсей, выступив немного вперед, собрался было заговорить, но вдруг попятился, побледнел, вытянув вперед руку, как бы защищаясь.

Происходящее настолько захватило всех присутствующих, что никто не видел, что происходит у другого борта. Вместе с Джеком все посмотрели туда, куда смотрел он.

И тогда при свете бортовых фонарей пассажиры различили две фигуры. Там стоял Робер Морган, с окровавленным лбом, в насквозь промокшем костюме. Он поддерживал Элис Линдсей. Молодая женщина едва держалась на ногах, но вид у нее был решительный.

На вопрос Томпсона ответила Элис.

— Мы здесь,— сказала она, не сводя со своего деверя лихорадочно горящих глаз.

— Мы здесь,— повторил Робер.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава I

НАД ТОМПСОНОМ СГУЩАЮТСЯ ТУЧИ

Развитие событий подтверждало правоту Саундерса. Над Томпсоном сгущались тучи, и вот наконец случилось то, что этот злоязычный пророк предсказывал еще в Орте.

Было совершенно ясно — что-то нарушилось в отношениях между Главным Администратором и его подопечными.

Говорят, хороший сон может заменить голодному желудку обед. Но хорошее расположение духа раздраженным туристам не могло вернуть ничто. Утром второго июня недовольные пассажиры заполнили прогулочную палубу.

Накануне вечером назревающее недовольство было нейтрализовано последними событиями. Они стали единственной темой разговоров и тем самым смягчили первые утренние встречи администратора с туристами. В ином случае скорее всего разразилась бы гроза.

Пассажиры сочувствовали миссис Линдсей, подвергшейся такой опасности, но особенно восхищались Робером Морганом. Для попутчиков француза, давно уже оценивших хорошие манеры и корректность Робера и относившихся к нему лучше, чем к пустомеле Томпсону, он стал теперь героем. И встреча, ожидавшая его на палубе, польстила бы самолюбию любого.

Но, видно, волнения и физические нагрузки предыдущего дня утомили Робера; может быть даже, он был ранен во время схватки с бурным потоком: Робер не вышел утром из каюты и не предоставил своим поклонникам возможность выразить восхищение.

Тогда все набросились на свидетелей происшествия. Саундерсу, Гамильтону, Блокхеду приходилось не один раз вспоминать подробности драматических событий.

Однако нет неисчерпаемых тем, и эта тоже оказалась исчерпанной. Когда все детали были рассказаны и пересказаны, когда Роже объявил, что его соотечественник еще чувствует себя не совсем отдохнувшим, но, вероятно, появится к обеду, туристы перестали заниматься Элис и Робером и вернулись к собственным проблемам.

И тогда все крепко взялись за Томпсона. Если бы речи имели вес, его, безусловно, раздавили бы насмерть. Жертвы агентства, разделившись на группы, выражали свои претензии в гневных тирадах. Снова вспомнили все грехи администратора. Ни о чем не забыли. Гамильтон и Саундерс позаботились об этом.

Тем не менее, несмотря на усилия двух недоброжелателей, недовольство оставалось лишь на словах. При этом ни один не подумал довести свои претензии до сведения Томпсона. Да и к чему? Даже если бы он очень захотел, ничего сейчас нельзя изменить из того, что уже произошло. Поскольку хватило глупости поверить обещаниям агентства, приходилось терпеть последствия до конца путешествия, близкого, впрочем, к завершению. Но будет ли последняя его треть лучше, чем две первые?

Пока последние дни путешествия начинались неважно. Не успели уйти с Мадейры, как терпение пассажиров опять подверглось испытанию. Не нужно быть моряком, чтобы заметить, что скорость движения сильно упала. Где были те двенадцать узлов, выдержанные… в течение нескольких первых дней. Сейчас еле-еле выходило пять миль в час. Обычное рыбацкое судно могло взять «Симью» на буксир.

О причине этого чрезвычайного замедления легко было догадаться по шуму паровой машины. Она стонала, задыхаясь, и ее стоны сопровождались свистом пара, прорывающегося сквозь все щели.

Таким ходом до Канарских островов идти не менее двух дней, это совершенно ясно. Но что поделаешь. Так и доложил капитан Пип весьма расстроенному Томпсону. Очередное опоздание наносило ощутимый ущерб его агентству.

Все переносили новую неприятность молча, понимая, что гневаться бесполезно. Пассажиры пребывали в этом состоянии в продолжение всего обеда. Хотя, видит Бог, качество обеда тоже могло бы послужить поводом для совершенно обоснованных претензий.

Томпсон всячески старался как-то сократить расходную часть бюджета. О стремлении сэкономить можно было судить прежде всего по корабельному меню. Как отличался обед от того, в гостинице, когда Саундерс дал выход своей желчи!

Но никто не высказал недовольства: заведомо бесполезная затея. Каждый закончил трапезу молча. Томпсон, наблюдая краем глаза за своими жертвами, мог предположить, что он окончательно их укротил. Не сложил оружия один Саундерс. Он аккуратно занес этот факт в свой блокнот, куда записывал расходы каждый день. Ничего не следует забывать. Все претензии будут предъявлены компании в конце пути.

Робер, появившийся на верхней палубе около двух часов пополудни, несколько оживил невеселое собрание. Пассажиры бросились ему навстречу. Многие из тех, кто до этого момента еще ни разу к нему не обращались, от души пожали ему руку. Переводчик вежливо выслушал похвалы, на которые никто не скупился, и, как только позволило приличие, удалился с Долли и Роже.

Долли посмотрела на молодого человека глазами, полными благодарных слез, и схватила его руку. Робер, сам очень взволнованный, не стал уклоняться от выражения столь естественной признательности. Правда, он был немного смущен и потому обрадовался, когда соотечественник пришел ему на помощь.

— Теперь мы остались одни,— промолвил Роже,— и я надеюсь, вы расскажете, как вам удалось спастись!

— О да, господин Морган,— попросила Долли.

— Что вам сказать,— начал Робер.— В общем-то все очень просто…

Долли слушала его, затаив дыхание.

Он бросился в поток через несколько секунд после падения Элис и почти сразу настиг ее. Но в этом бешеном водовороте ему не удалось бы не только спасти миссис Линдсей, но и спастись самому, если бы не дерево — огромное дерево, со всеми своими ветвями, вырванное где-то на вершине горы. Дерево в нужный момент оказалось рядом и послужило плотом. С этого момента ничего предпринимать не требовалось. Пока их несло на этом дереве, миссис Линдсей и он были вне опасности. Используя толстую палку в качестве багра, в какой-то момент удалось подтолкнуть спасительный плот к берегу. Дерево увязло в песке. Остальное понятно без объяснений. Совершенно выбившись из сил, они добрались до какой-то крестьянской хижины. Оттуда, в гамаках, вернулись в Фуншал, затем появились на «Симью». Как раз вовремя, чтобы успокоить своих попутчиков.

Таков был рассказ Робера. Долли еще не один раз просила его повторить все сначала, пока не выяснила детали до мельчайших подробностей. В этот момент прозвучал гонг к ужину. День пролетел как во сне.

Трое друзей, занятые собой, не замечали до сих пор настроения своих попутчиков, но за ужином поневоле пришлось обратить на это внимание. Вечернее застолье, как и утреннее, прошло тихо. Бросалось в глаза, что всем ужасно скучно. Исключением были ненасытные Джонсон и Пипербум. Эти, наверное, вообще никогда не унывали, один — непросыхающая губка, другой — бездонная утроба.

Пипербум, как обычно, собирался после ужина закурить трубку. Дым ее унесет с собой все мелкие человеческие неприятности. Безразличный к качеству пищи, он ее в данный момент просто поглощал.

Джонсон был достойной парой для этой машины по перевариванию пищи. Он сидел на другом краю стола, опустошая бутылки в таком количестве, что мог привести в изумление самого избалованного подобным зрелищем зрителя. Пьянея, он застывал на своем стуле, с пунцовым лицом, с дрожащими руками, с мутным, ничего не видящим взглядом.

Неспособные что-либо понять, они не знали, что все окружающие недовольны путешествием. Да если бы и узнали, не поверили бы. Может ли быть более приятным путешествие, во время которого набираешься градусов, пока не воспламенишься, и ешь, пока не лопнешь?

Но за исключением этих двух, остальные пассажиры чувствовали крайнюю неудовлетворенность. И если сотрапезники Томпсона не объявили еще ему открытую войну, то уж, во всяком случае, найти среди них доброжелателя администратору было нелегко.

Правда, один друг еще оставался. С первого взгляда любой непосвященный заметил бы этого пассажира среди остальных. Он пытался со всеми заговаривать, и при этом громко. Не важно, что его слова не находили ответа и терялись, как в вате, в холодной отчужденности попутчиков.

В десятый раз принимался он рассказывать подробности драмы, едва не стоившей жизни миссис Линдсей, и, не обращая ни малейшего внимания на безразличие слушателей, находил все новые слова восхищения в адрес Робера Моргана.

— Да, господа,— восклицал рассказчик,— это героизм! Мы видели, с какой скоростью надвигалась волна высотой с дом. Это было ужасно, и, чтобы прыгнуть в воду, господину профессору потребовалось необычайное мужество. Я, тот, кто вам об этом рассказывает, не сделал бы этого, признаюсь, нет. Говорю правду, чистую как золото, господа, чистую как золото!

Конечно, в лице достойнейшего почтенного бакалейщика Томпсон имел настоящего друга. И все же — как подводит нас мелочность — и этого верного друга Томпсон в какой-то момент едва-едва не потерял.

Все только что вышли из-за стола и поднялись на прогулочную палубу. Но тишина здесь с появлением пассажиров почти не нарушилась. Один Блокхед продолжал делиться со всеми прекрасным настроением, в коем он пребывал. В первую очередь он обращался к своей дорогой семье, увеличившейся за счет Тигга: две его надзирательницы не спускали с него глаз.

— Абель! — торжественно говорил Блокхед.— Запомните на всю жизнь то, что довелось вам увидеть во время этого великолепного путешествия! Надеюсь…

На что надеялся Блокхед? Бакалейщик не успел объясниться на сей счет. К нему подошел Томпсон с какой-то бумажкой в руках.

— Простите меня, господин Блокхед,— сказал Томпсон,— но я должен представить вам мой счетец. Коммерсант всегда предпочитает улаживать дела сразу.

В тот же миг Блокхед заволновался. Его добродушная физиономия утратила свое радостное выражение.

— Счет? — повторил он, отталкивая рукой протянутую ему бумагу.— Между нами не может быть счетов, сударь, как мне кажется. Мы, сударь, заплатили за свои места.

— Не все заплатили…— поправил его Томпсон, ласково улыбаясь.

— Как это не все? — пробормотал Блокхед.

— Вам изменяет память, позволю себе заметить, мой друг,— настойчиво продолжал Томпсон.— Если вы окажете мне любезность вспомнить, то память подскажет вам, что вы заплатили за четыре полных места и еще за полместа.

— Да, так,— сказал Блокхед, широко открывая глаза.

— Ну вот,— продолжил Томпсон,— полместа — это билет для вашего сына, присутствующего здесь господина Абеля, которому еще не исполнилось десять лет к моменту отплытия. Нужно ли напоминать его отцу, что именно сегодня он достиг этого замечательного возраста?

По мере того как Томпсон говорил, Блокхед становился все бледнее. Какой удар по его кошельку!…

— Ну и что…— попробовал он возразить упавшим голосом.

— Теперь больше нет причины для скидки на билет господина Абеля,— ответил Томпсон.— Но тем не менее, во имя сохранения наших добрых отношений и учитывая, что путешествие уже близко к завершению, наше агентство решило предъявить счет лишь на половину суммы, которую ему следует доплатить. Вы увидите, что это десять фунтов, и ни пенсом больше.

С этими словами Томпсон вложил счет в руку своего пассажира, замершего в растерянности, и, сложив губы сердечком, стал ждать ответа. Лицо Блокхеда окончательно утратило благодушное выражение. Какой гнев выразило бы оно, если бы только тихая душа бакалейщика была знакома с этим неистовым чувством. Но Блокхед не ведал гнева. С побелевшими губами, сморщив лоб, он продолжал молчать, совершенно подавленный, под чуть насмешливым взглядом Томпсона.

К своему несчастью, Томпсон рассчитывал на реакцию одного лишь Блокхеда. Но у того нашлись грозные союзницы. Внезапно Главный Администратор в двух дюймах от своих глаз увидел три пары отточенных коготков, а за ними — три рта с острыми зубами. И в тот же момент в его ушах раздался утроенный крик. Миссис Джорджина и нежные мисс Мери и мисс Бесс явились спасать главу семьи.

Томпсон развернулся в сторону атакующих, но при виде этих трех лиц, перекошенных яростью, почувствовал панический ужас. И быстро отступил. Назовем вещи своими именами, он сбежал. А миссис Джорджина, мисс Бесс и мисс Мери бросились в объятия мистера Абсирфуса Блокхеда. Бакалейщик с облегчением перевел дыхание.

Глава II

ВТОРАЯ ТАЙНА РОБЕРА МОРГАНА

На борту «Симью» все еще спали, когда на следующее утро Джек Линдсей показался у трапа, ведущего к палубе. Он прошелся по палубе, в задумчивости сел на скамью по левому борту, машинально взялся за поручень, и его рассеянный взор устремился вдаль.

Легкая дымка у горизонта указывала на приближение к первому из Канарских островов. Но Джек не видел далекого гранитного берега. Его внимание было поглощено другим. Он бесконечно анализировал свое положение под разными углами зрения. Снова и снова переживал сцену у разбушевавшегося потока. Слышал как наяву крик Элис. В этом месте драмы он всякий раз задавался вопросом, от которого никак не мог отделаться и который сильно его беспокоил. Поняла ли тогда Элис, что он сделал?

Если поняла, если видела, как внезапно отдернул он протянутую ей руку, то, вероятно, Элис начнет действовать и выдаст его! Что ему тогда делать?…

Но, придирчиво рассматривая этот эпизод со всех сторон, он успокаивал себя. Нет, Элис не заговорит. Она никогда не согласится покрыть позором имя, которое носит. Даже если знает правду, будет молчать.

Джек так долго размышлял об этом, что в конце концов совсем успокоился. Он убедил себя: ничто не мешает ему жить, как и раньше. Следовало, однако, признаться самому себе, что его внезапный план провалился: Элис жива, она по-прежнему хозяйка своего состояния. Но, если бы она и погибла, притязания Джека на наследство не стали бы более реальными. В этом случае следовало завоевать Долли, что было бы не легче, чем жениться на ее сестре, это он знал хорошо. Отчаяние заставило девушку забыть о принятых в обществе условностях, сделало очевидным ее сердечную привязанность даже для самых ненаблюдательных. Ее сердце принадлежало Роже де Соргу, и Джек не мог ни на что надеяться.

В таком случае, к чему все старания?

«Если только не…» — прошептал ему внутренний голос. Но Джек передернул плечами, отвергая опасные мысли. До сих пор он о таком и не помышлял, неужели теперь он может превратиться в убийцу двух женщин?… Это, конечно, безумие. Подобное преступление было бы опасным. Родственник, который является единственным наследником погибших молодых женщин, естественно, первым попадет под подозрение. Да и каким образом можно обмануть Роже де Сорга?

Нет, не оставалось ничего другого, как только ждать. Спокойно жить, выжидая, не представится ли другой удобный случай добиться своего. Главное, быть уверенным, что нет свидетелей покушения на жизнь Элис. Но Джек полагал все же, что в этом отношении ему ничего не угрожает. Они были совершенно одни с Элис, когда она протягивала ему умоляюще руки. Никого рядом не было.

Когда Джек в который раз возвращался к этим мыслям, он почувствовал, как на плечо легла и твердо его сжала чья-то рука. Он вздрогнул и резко встал. Перед ним стоял Робер Морган.

— Сударь…— проговорил Джек, пытаясь придать своему голосу интонацию уверенности.

Робер жестом прервал его, еще сильнее сжимая плечо.

— Я все видел! — только и сказал он с угрозой в голосе.

— Сударь,— попытался возразить Джек,— я не понимаю…

— Я все видел! — повторил Робер еще более решительно, и эти слова прозвучали как предупреждение.

Джек, освободившись от руки Робера, резко выпрямился и, не желая больше притворяться, высокомерно сказал:

— Как вы себя ведете. Странные манеры у служащих агентства! Кто дал вам право до меня дотрагиваться?

— Вы,— ответил Робер, не обращая внимания на содержавшийся в словах американца оскорбительный намек.— Схватить за руку убийцу имеет право каждый.

— Убийцу! Убийцу,— повторил Джек Линдсей, не теряя спокойствия.— Как у вас все просто… Таким образом, вы намерены меня арестовать? — спросил он насмешливо, не делая ни малейшей попытки оправдаться.

— Пока нет,— холодно сказал Робер.— Сейчас я ограничусь предупреждением. И если на этот раз я оказался между миссис Линдсей и вами только по воле случая, то отныне так будет всегда.

Джек пожал плечами.

— Договорились, друг мой, договорились,— согласился он с издевательской наглостью.— Но вы сказали: «Пока!» Значит, позже…

— Я расскажу об этом миссис Линдсей,— прервал его Робер, сохраняя спокойствие.— И она решит сама, как поступить, когда все узнает.

На этот раз Джек утратил насмешливый тон.

— Вы расскажете Элис?! — воскликнул он, и глаза его вспыхнули гневом.

— Да.

— Вы этого не сделаете!

— Я это сделаю.

— Берегитесь! — прорычал Джек, угрожающе надвигаясь на переводчика.

Теперь наступила очередь Робера пожать плечами. Джек усилием воли вернул себе невозмутимость.

— Берегитесь,— повторил он свистящим шепотом.— Берегитесь…

И, не дожидаясь ответа, быстро удалился.

Робер задумался. Оказавшись наедине с отвратительным родственником молодой женщины, он со всей прямотой сказал то, что хотел, не прибегая ни к каким уловкам. Возможно, этого урока будет достаточно, ведь обычно злодеи трусливы. Робер догадывался, какие скрытые причины подтолкнули Джека Линдсея на это неосуществленное преступление. Но теперь, когда негодяй знает, что за ним наблюдают, миссис Линдсей уже не будет угрожать опасность.

Расставшись с неприятным попутчиком, Робер, не желая больше о нем вспоминать, выбросил происшедшее из головы и устремил взгляд к горизонту, где недавнее пятнышко превратилось в высокий пустынный остров, а к югу от него едва заметно проступали другие участки суши.

— Что это за остров, господин профессор? — прозвучал у него за спиной насмешливый вопрос.

Робер, обернувшись, оказался лицом к лицу с Роже де Соргом. Гид обрадовался ему, но промолчал. Названия этого острова он не знал.

— Чем дальше в лес, тем больше дров! — воскликнул Роже, с откровенной насмешкой в голосе, но вполне дружелюбно.— Значит, мы забыли заглянуть в наши замечательные путеводители. Как хорошо, что я проявил некоторое прилежание.

— Да полно вам! — промолвил Робер.

— Нет, послушайте. Остров перед нами — это Алагранса, то есть Веселый, господин профессор. Почему он веселый? Может, потому, что на нем никто не живет? Бесплодный дикий кусок суши, где люди появляются только в период сбора лакмусового лишайника, растения-красителя. Лишайник — одно из богатств архипелага. Южнее, прямо под этим облачком, расположился остров Лансароте. Между ним и Алагрансой можно разглядеть Грасьосу — еще один необитаемый островок, отделенный от Лансароте узкой протокой. Рио и Монта-Клара — это просто скалы, они часто оказываются роковыми для мореплавателей.

— Очень вам благодарен, господин гид,— поблагодарил Робер с нарочитой серьезностью, улучив момент, когда Роже переводил дыхание.

Соотечественники одновременно рассмеялись.

— Признаюсь, что непозволительно пренебрегаю своими обязанностями вот уже несколько дней. Но, кстати, стоило ли мне терять время на прогулки по Мадейре?

— Разве вы провели это время так уж бесполезно? — возразил Роже, указывая жестом на Элис и Долли. Дамы обнявшись шли по направлению к своим спутникам.

Уверенная походка миссис Линдсей показывала, что силы полностью к ней вернулись. Небольшая бледность и чуть заметные ссадины на лбу и на щеках были последним напоминанием о приключении, которое едва не привело её к гибели. Робер и Роже бросились навстречу американкам. При виде друзей те сразу разъединили руки.

Элис долго держала руку Робера, а глаза молодой женщины лучше всяких слов говорили о ее благодарности.

— Рад видеть вас, мадам! — воскликнул Робер.— Вам уже можно покидать каюту?

— Да, вполне,— ответила Элис улыбаясь,— вполне можно благодаря вам. Вы спасли меня, рискуя собой,— добавила она.

— О мадам, что в этом особенного? Мужчины гораздо сильнее женщин. Мужчины…

Смутившись, Робер не смог закончить фразы. Он испугался, что скажет какую-нибудь глупость.

— Давайте об этом больше не говорить,— нашелся он.— Я счастлив, что так получилось, и не хотел бы,— как ни странно это звучит,— чтобы было иначе. То, что все обошлось благополучно, для меня радость и награда, и вы не должны считать, что чем-то мне обязаны.

И, желая покончить с дальнейшими проявлениями благодарности, он стал рассказывать про острова, все более заметно выступающие на горизонте.

— Мы приближаемся, сударыни, к концу нашего путешествия,— скороговоркой начал он.— Прямо перед вами — первый из Канарских островов, Алагранса. Пустынный остров, невозделанная и необитаемая земля. Собирают здесь только лакмусовый лишайник. Это растение-краситель является одним из главных богатств архипелага. Южнее виден остров Рио, отделенный проливом Монта-Клара от другого необитаемого островка…

Робер еще не закончил свое выступление, как Роже смеясь его прервал.

— Черт побери, какой винегрет! — воскликнул офицер, выслушав эту вольную интерпретацию своей недавней лекции.

— Мне решительно нужно еще немного почитать о Канарских островах,— в тон ему подхватил Робер.

Утром путешественники были в пяти милях от Алагрансы. «Симью» взял курс на юг. Через час, когда склянки позвали пассажиров к завтраку, корабль проходил мимо скалы Монта-Клара.

Кормили пассажиров все хуже и хуже. Многие с этим смирились и как будто ничего не замечали. Но Элис на этот раз не смогла сдержать невольной гримасы.

— Жизнь не может состоять из одних удовольствий, мадам,— громко заметил Саундерс через весь стол.

Элис молча улыбнулась. Томпсон же сделал вид, будто не слышал слов своего яростного преследователя. Он ограничился тем, что аппетитно причмокнул языком. Лично он был доволен своей кухней.

Когда все поднялись на палубу, корабль миновал островок Грасьоса и двигался со все уменьшающейся скоростью вдоль берега Лансароте.

Моргану полагалось, наверное, находиться на своем посту, в полной готовности к вопросам пассажиров обо всем, что открывалось их взору. Да, таковы были его обязанности, но гид почему-то не показывался на палубе.

Впрочем, он не рассказал бы ничего интересного. К тому же однообразные пустынные пространства дикого берега Лансароте понемногу наскучивали путешественникам.

Сначала шла отвесная скала Риско-де-Фамара, затем более пологий участок побережья, покрытый вулканическим пеплом и усеянный черными конусами. И в самом конце — Плайа-Кемада — Обожженный Берег,— название говорило о его полной бесплодности. Повсюду один и тот же пустынный пейзаж, скалы, голубоватые растения с толстыми ветвями. Только они способны пустить здесь корни. Нет ни одного сколько-нибудь интересного города. Вся жизнь побережья сосредоточена в нескольких бедных деревушках, названия которых никому ничего не говорят.

На острове два торговых центра. Один — Тегизе, расположен в глубине материка, другой — Арресифе, на восточном берегу в удобной, прекрасно защищенной со всех сторон гавани.

Люди смогли обосноваться только в этих местах, открытых для северо-восточных пассатов, несущих с собой благотворную влагу. Остальную часть острова засуха превратила в настоящую пустыню.

Вот все, что Робер Морган мог бы рассказать, если бы находился на палубе. Но на этот раз туристам пришлось обойтись без гида, чего, впрочем, почти не заметили. Они были одинаково безразличны и к курсу корабля, и к течению времени. Даже Блокхед после вчерашнего разговора с администратором выглядел весьма подавленным. Лишь Гамильтон и Саундерс не потеряли воинственного задора.

Роже, по обыкновению, не отходил от американок. Те то и дело повторяли, что удивлены отсутствием Робера. На это француз замечал, что Роберу необходимо изучить свой путеводитель. Видит Бог, насколько в самом деле была велика эта нужда!

Как только разговор заходил о Робере, остальные темы сразу забывались, и у переводчика должно было звенеть как раз в том ухе, которое слышит добрые вести. Долли говорила, что она находит его очень славным, а Роже энергично ее в этом поддерживал.

То, что Морган совершил ради миссис Линдсей, думал Роже, само по себе уже делает его героем. Но Робер Морган — из тех, кто в любых обстоятельствах поступает так же без лишних слов. Это настоящий мужчина.

Элис слушала эти разговоры, глядя вдаль, где все было так же смутно, как в ее растревоженной душе.

— Здравствуйте, Элис! Рад, что вы здоровы,— раздался голос за ее спиной.

Миссис Линдсей вздрогнула, однако быстро справилась с испугом.

— Спасибо, Джек,— спокойно ответила она.— Я действительно чувствую себя прекрасно.

— Для меня не может быть ничего более приятного, чем это известие,— вздохнул с облегчением Джек.

Первый момент встречи, которого он так боялся, прошел благополучно. Его невестка вела себя как обычно.

Это так подбодрило его, что он, человек нелюдимый, необычайно оживился. Он вмешался в общий разговор. Удивительное дело, он был почти весел. Долли и Роже не могли прийти в себя от удивления и вежливо поддерживали разговор. А мысли Элис по-прежнему витали где-то далеко.

К четырем часам «Симью», оставив позади остров Лансароте, шел уже вдоль берегов Фуэртевентуры, и, если бы не пролив в десять километров шириной, никто бы не заметил, что это два разных острова.

Робер все не появлялся. Роже, заинтригованный его отсутствием, постучал в каюту друга. Господина профессора там не было.

Его увидели лишь за ужином, который прошел так же скучно, как и обед. Только ужин кончился, Робер снова исчез, а Элис, поднявшись на палубу, увидела в наступающей темноте, что в каюте ее спасителя зажегся свет.

До поздней ночи Морган так и не показался, и, когда американки уходили спать, в каюте прилежного гида было все так же светло.

— Он закусил удила! — сказал со смехом Роже, провожая сестер в каюты.

Элис легла не сразу, она утратила обычное спокойствие. Что-то в мире для нее изменилось, но она не хотела себе сознаться, что именно. Ее сердце терзала печаль.

Судя по шороху перелистываемых в соседней каюте страниц, господин Морган был у себя и действительно читал. Но вот Элис вздрогнула. Звук отодвинутого стула и сразу за тем хлопнувшая дверь сообщили нескромному уху, что Морган вышел из каюты.

«Не потому ли, что там нет нас?» — невольно подумалось Элис.

Тряхнув головой, она отогнала эту мысль и решительно закончила свой туалет. Через пять минут она была уже в постели. Сегодня ей не удастся, наверное, заснуть быстро, как обычно.

После длительного затворничества Робер испытывал потребность в свежем воздухе. Он вышел на палубу.

Нактоуз[97] на верхней палубе, светящийся в ночи, привлек его внимание. Он сразу увидел, что курс корабля лежит на юго-запад, и сделал из этого вывод, что «Симью» направляется к острову Гран-Канария.

Робер вернулся на корму и сел в кресло. Рядом кто-то курил, но Морган его не заметил. Взгляд молодого человека некоторое время блуждал над невидимым в ночи морем, затем он, обхватив голову руками, глубоко задумался.

— Ей-богу, профессор, сегодня вы что-то уж очень мрачны,— сказал вдруг куривший.

Робер вздрогнул и резко встал. Куривший встал одновременно с ним, и при свете бортовых фонарей Робер узнал своего соотечественника Роже де Сорга. Тот приветливо улыбался.

— Да, так и есть, я чувствую себя не очень хорошо.

— Заболели? — сочувственно спросил Роже.

— Нет, не то, скорее устал, утомился.

— Последствия вашего прыжка в воду?

Робер сделал неопределенный жест.

— Но тогда для чего вам было закрываться на целый день в каюте? — продолжал Роже.

— Согласитесь, мне нужно заниматься! — настаивал на своем Робер.

— Но где вы скрывались, чтобы изучать свои дурацкие путеводители? Я несколько раз стучал вам в дверь, и мне никто не ответил.

— Видно, вы наведывались как раз тогда, когда я выходил подышать свежим воздухом.

— Но не с нами! — упрекнул Роже.

Морган промолчал.

— Не я один удивлен вашим отсутствием. Дамы много раз повторяли, что сожалеют об этом. Признаюсь, я отправился разыскивать вас по просьбе миссис Линдсей.

— Неужели? — не сдержал восклицания Робер.

— Постойте, а ваше затворничество действительно продиктовано необходимостью, сознайтесь честно? — мягко, но настойчиво поинтересовался Роже.

— Никакой другой причины нет.

— В таком случае,— твердо заявил Роже,— это никуда не годится, вы неправы. Из-за того, что вас не было с нами, день прошел скверно. Мы все скучали, а миссис Линдсей особенно.

— Весьма странно! — пробормотал Робер.

О просьбе миссис Линдсей де Сорг сказал непреднамеренно, но не мог не заметить, какое впечатление произвели на его друга эти слова.

У Робера от волнения изменился голос, а на лице отразились одновременно и замешательство и радость.

«Ах, вон оно что!» — подумал осененный своим открытием Роже.

— Вообще-то,— заговорил он после паузы,— может быть, я преувеличиваю, объясняя плохое настроение миссис Линдсей вашим отсутствием. Представьте себе, всю вторую половину дня нам пришлось терпеть этого противного Джека Линдсея. Невероятно, этот тип был сегодня веселым. Но его малоприятные любезности выносить труднее, чем его неприветливость. И неудивительно, если одно только его присутствие испортило настроение миссис Линдсей.

Роже посмотрел на Робера, но тот даже не шелохнулся. Он продолжил:

— Тем более что бедной женщине пришлось отбивать эту бесконечную атаку в одиночку. Мы ее подло бросили одну, мисс Долли и я.

При этих словах Робер вопросительно взглянул на своего соотечественника, но тот и не думал замолкать.

— Как вы находите мисс Долли? — спросил он, толчком подвигая свое кресло поближе к Моргану.

— Восхитительной,— откровенно ответил Робер.

— Правда? — обрадовался Роже.— Так вот, я хочу вам первому сказать. Эту восхитительную девушку, как справедливо вы заметили, я люблю и хочу жениться, как только вернемся домой.

Робер нисколько не удивился такому признанию.

— Я догадывался об этом,— сказал он одобрительно.— По правде говоря, ваш секрет для всех пассажиров — секрет Полишинеля[98]. Тем не менее, позвольте один вопрос. Вы не подумали о том, что брачному союзу с девушкой может воспрепятствовать ваша семья?

— Моя семья? — ответил Роже, сжимая руку добровольного советчика.— У меня нет семьи. Если не считать дальних родственников, которых мои дела абсолютно не касаются. И потом, влюбиться без ума — это не значит лишиться ума. Да будет вам известно, что действовал я при этом весьма осмотрительно. Как только мы пришли на Азорские острова, а я уже страстно хотел жениться на Долли,— я по телеграфу запросил сведения о семье Линдсей и получил их на Мадейре. Сведения подтвердили, что порядочный человек должен считать за честь стать мужем мисс Долли… или ее сестры,— добавил он, помолчав.— Что касается Джека Линдсея, то на его счет телеграф не сообщил мне ничего, о чем бы я уже не догадывался сам.

Робер молча с облегчением вздохнул.

— Что-то вы стали молчаливы, дорогой мой! — снова заговорил Роже.— Уж не обдумываете ли вы возражения…

— Нет, напротив, я могу только пожелать вам удачи,— живо отозвался Робер.— Мисс Долли очаровательна, и вы — счастливчик. Но, слушая вас, я сознаюсь, в какой-то момент позавидовал вам, прошу простить мне это недостойное чувство.

— Позавидовали! Почему? Какая женщина смогла бы отвергнуть господина маркиза де Грамона…

— …Переводчика, обладателя ста пятидесяти франков, если можно еще на них рассчитывать, зная Томпсона,— с горечью закончил его фразу Робер.

Роже беспечно махнул рукой, отвергая это замечание.

— Подумаешь, какая важность! — беззаботно присвистнул он.— Разве любовь меряют на франки? Сколько раз уже, и именно американки…

— Ни слова больше! — резко прервал Робер речь своего друга, сжав ему руку.— Откровенность за откровенность. Выслушайте мое признание, и вы поймете, что я не расположен шутить на эту тему.

— Слушаю вас.

— Вы только что спрашивали, нет ли у меня причины держаться в стороне. Так вот, такая причина есть.

«Так, так»,— мысленно сказал Роже.

— Вы можете свободно следовать душевному влечению к мисс Долли. Вы не скрываете, что любите, что счастливы. А меня удерживает страх, что я полюблю.

— Страх, что полюбите! Вот уж чего не следует пугаться!

— Да, страх. Происшествие, благодаря которому мне посчастливилось оказать услугу миссис Линдсей, кажется, возвысило меня в ее глазах…

— Уверяю, что у вас не было необходимости возвышаться в глазах миссис Линдсей,— уверенно прервал его Роже.

— Это событие сблизило нас, сделало менее заметной разницу в нашем положении, мы стали почти друзьями,— продолжал Робер.— Но и оно позволило мне лучше разобраться, хорошо разобраться в моих чувствах. Увы, я не уверен, что сделал бы то, что сделал, если бы не был влюблен!

Робер замолчал на мгновение. Потом снова заговорил:

— Именно потому, что я осознал это, я не воспользуюсь своими дружескими отношениями с миссис Линдсей.

— Какой же вы странный влюбленный! — сказал Роже с необидной иронией в голосе.

— Для меня это вопрос чести,— ответил Робер.— Я не знаю, как велико состояние миссис Линдсей, но можно думать, что оно весьма значительно, даже если судить только по тем свидетельствам, которыми я располагаю.

— Каким свидетельствам? — спросил Роже.

— Считаю для себя недопустимым,— продолжил Робер, никак не разъясняя сказанного,— чтобы считали, будто я ухаживаю за богатым приданым. А мое плачевное положение позволяет делать какие угодно предположения на этот счет.

— Послушайте, мой дорогой,— возразил Роже,— ваша деликатность делает вам честь. Но вы не подумали о том, что строгость, с какой вы судите себя, является для меня укором? Думая о мисс Долли, я не могу быть рассудительным, как вы.

— Вы не в таком положении, как я. Вы богаты…

— По сравнению с вами, да,— согласился Роже,— но по сравнению с мисс Долли я беден. Мое состояние — ничто рядом с ее приданым.

— По крайней мере, ваше состояние гарантирует вам независимость,— сказал Робер.— Впрочем, мисс Долли любит вас, это совершенно очевидно.

— Надеюсь,— сказал Роже.— А если бы вас любила миссис Линдсей?

— Если бы миссис Линдсей любила меня!…— повторил безнадежно Робер.

И тут же встал, тряхнув головой, как бы отгоняя это безумное предположение. Роже встал рядом, и друзья долго стояли молча.

Вахтенный матрос уже давно отбил полночь, а они все смотрели на волны и мечтали. У одного мечты были грустные, у другого — полные надежд.

Глава III,

В КОТОРОЙ «СИМЬЮ» ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ СОВСЕМ

Поднявшись утром четвертого июня на верхнюю палубу, пассажиры могли бы заметить в отдалении высокие берега Гран-Канарии. «Симью» бросит якорь в этом архипелаге. В Тенерифе — вторая, и последняя, остановка.

Канарский архипелаг состоит из одиннадцати островов и островков, расположенных полукругом. Если с северо-восточной оконечности двигаться к северо-западной, то по порядку будут идти: Алагранса, Монта-Клара, Грасьоса, Лансароте, Лобос, Фуэртевентура, Гран-Канария, Тенерифе, Гомера, острова Иерро и Пальма. Здесь живет около двухсот восьмидесяти тысяч жителей. Самые восточные острова отделяет от Африки морской пролив шириной более ста километров. Их общая площадь составляет более двухсот семидесяти пяти квадратных миль.

Канарские острова являются испанской провинцией. Ими управляет губернатор,— он находится в Санта-Крусе на Тенерифе,— и два верховных алькальда.

Метрополия всегда несколько пренебрегала этой провинцией. Только так и можно объяснить неналаженность связей архипелага с миром, хотя географическое положение уготовило ему роль одного из главных постоялых дворов на большой океанской дороге.

Канарские острова различны по величине, но все имеют одинаково дикий вид. Повсюду — отвесные базальтовые скалы и только у самого моря — узкая кромка побережья. При виде этих суровых с металлическим блеском стен путешественник удивится, узнав, что раньше острова назывались «Счастливыми». Но, проникнув в глубь острова, он перестанет удивляться такому названию, вернее, его удивит уже другое.

Острова имеют вулканическое происхождение. Центральный, главный вулкан окружен цепью мелких вулканов. Слово «счастливый», вызывающее недоумение при первом знакомстве с островами, становится понятным после посещения кратеров потухших вулканов, защищенных от горячих африканских ветров. А также после посещения долин между вулканами и плато. Там царит вечная весна, земля дает до трех урожаев в год, не требуя особых трудов.

Гран-Канария — среди островов архипелага не самый большой. Он выделился среди других и стал главным только благодаря мужеству его первых обитателей во времена захвата островов Жаном де Бетанкуром. Право же, такой способ завоевания первенства ничем не хуже других.

Выбрав это место для стоянки, «Агентство Томпсон» доказало, что подошло к составлению программы серьезно, так как Гран-Канария — типичный остров архипелага. Правда, здесь нет такой выдающейся вершины, как на Тенерифе, зато берега у него самые неприступные, так что даже рыбы не могут отложить здесь икру. Долины самые уютные, русла рек самые глубокие, и вообще ландшафт имеет самые привлекательные особенности.

Тем не менее агентству можно было бы сделать вполне справедливое замечание. Чтобы увидеть достопримечательности, которыми располагает Гран-Канария, чтобы иметь хотя бы представление о них, следовало бы совершить экскурсию в глубь острова, по крайней мере, сделать небольшую вылазку за город. Но программа совершенно этого не предусматривала.

«2-го июня — прибытие в Лас-Пальмас, в 4 часа утра. В 8 часов — экскурсия по городу. Отплытие на о. Тенерифе, в тот же день, в полночь» — вот что сообщала программа.

Правда, прибудут они в Лас-Пальмас не второго, а четвертого июня, но из-за этого агентство не собирается менять планы. Второго ли, четвертого ли попадут они в Лас-Пальмас, но возьмут курс на Тенерифе в тот же день. Не считаясь с тем, что на Гран-Канарии туристы почти ничего не увидят.

Впрочем, пассажиры против этого не возражали. Ни у кого не нашлось бы сил как-то выразить протест — все устали. Да и были ли основания для недовольства? Агентство в данном случае как раз выполняло то, что обещано в программе. И если бы Томпсон вдруг предложил остаться здесь еще на один день, большинство пассажиров отказались бы: многим уже надоело путешествовать.

К одиннадцати часам «Симью» находился на траверзе[99] столицы Лас-Пальмас — города пальм. Пассажиры смогли налюбоваться в свое удовольствие. Судно, все так же вздыхая и постанывая, еле двигалось вперед будто привязанное.

Впервые, с тех пор как пароход покинул Лондон, пассажиры увидели нечто действительно экзотическое. В устье Гинигуанды, на склонах горы, расположился город, похожий на восточный: узкие улочки, белые дома с плоскими крышами. Роже де Сорг назвал его «глиняным городом».

К полудню «Симью» бросил наконец якорь в порту Ла-Лус, в трех километрах от города.

Расстояние от города предстояло пройти пешком, поэтому Томпсон, только закончилась швартовка, сошел на берег. Его подопечные вслед за ним спускались на землю, и он пытался выстроить их в колонну, как делал это во время первых стоянок на Азорских островах.

Но куда делась прежняя дисциплина? Все ворчат и бунтуют. Требования Томпсона встать в строй выполняются с явной неохотой. Ряды распадаются, не успев построиться.

Через четверть часа, несмотря на все усилия, удалось собрать не более десяти пассажиров: среди них — невозмутимый Пипербум из Роттердама, а также господин Абсирфус Блокхед, к которому вернулось обычное благодушное расположение духа, как только был снят вопрос о доплате.

Основная масса туристов держалась отдельно. Они стояли компактной группой, и, несмотря на все усилия, администратору не удалось их выстроить.

— Ну же, господа! Давайте же, господа! — выкрикивал Томпсон, обращаясь к непокорным.

— С нас довольно, сударь,— грубо отрезал Саундерс, хотя никто не просил его отвечать от имени всех.— Мы терпеливо ждем обещанных программой средств передвижения и носильщиков.

С этими словами Саундерс помахал в воздухе листком, где черным по белому было об этом написано.

— Но, господа, где же я их возьму? — жалобно вопросил Томпсон.

— Отлично! — снова изрек Саундерс скрипучим голосом.— Значит, я постараюсь раздобыть себе повозку сам.

Он, как обычно в подобных случаях, достал из кармана блокнот.

— Но эти расходы я тоже занесу на ваш счет! И вам, сударь, придется расплатиться в Лондоне,— добавил он и двинулся в путь. Все его суставы при этом заскрежетали самым воинственным образом.

— Я с вами, дорогой друг, я с вами,— крикнул сэр Джордж Гамильтон, ни на шаг не отстававший от предводителя. За ним последовали и сопровождавшие его леди Гамильтон и мисс Маргарет.

Вслед за ними к Саундерсу стали присоединяться другие, и уже через несколько минут две трети всех туристов двинулись следом за Саундерсом.

Поблизости от порта Лус находилось небольшое селение, где можно было найти все необходимое для кораблей, заходящих в порт. Повозки стояли у ближайших домов, и стоило Саундерсу сделать знак, как они двинулись ему навстречу.

Однако этих четырех колясок не хватило на всех, и, когда они увезли взявших их приступом пассажиров, большинство сепаратистов вернулись на берег. Отряд Томпсона получил подкрепление, на которое уже не рассчитывал.

В этот момент миссис Линдсей в сопровождении своей сестры и Роже тоже сошла на берег. Томпсон, завидев ее, захлопал в ладоши, чтобы всех поторопить.

— Ну же, господа, по местам, пожалуйста! — вскричал он.— Время идет, подумайте об этом!

Миссис Линдсей в качестве путешественницы вела себя обычно покладисто и совсем не походила на Саундерса. Но, видно, ей надоело маршировать в смешной шеренге. Как бы там ни было, ей явно пришлось не по вкусу приглашение, косвенно обращенное и к ней.

— Как,— прошептала она, меряя взглядом длинную пыльную дорогу, где не было ни домов, ни деревьев,— все это пройти пешком?

— Я буду рад, мадам, прогуляться в город за коляской,— предложил Робер.

Протесты других по тому же поводу его не слишком трогали. Но то, что сказала миссис Линдсей, было для него очень важно. Любезное предложение вырвалось у Робера непроизвольно, но он тут же был вознагражден. Миссис Линдсей приняла это благосклонно, как само собой разумеющееся.

— Если бы вы были так добры…— промолвила она, улыбнувшись Роберу. Но в тот же момент последовала еще одна просьба.

— Поскольку вы, господин профессор, идете в город,— подключилась к разговору леди Гайлбат,— не будете ли вы так любезны заказать коляску и для меня?

Хотя просьба звучала вежливо, Робер все-таки отметил про себя, что леди вполне могла бы послать за коляской своего верзилу-лакея, стоявшего у нее за спиной с болонкой в руках. Тем не менее он вежливо поклонился пожилой путешественнице и заверил, что готов оказать ей эту услугу.

Но ему тут же пришлось пожалеть о своей любезности. Все разом стали просить молодого человека о том же самом.

На лице Робера промелькнула тень досады. Выполнить просьбу миссис Линдсей — удовольствие, поручение леди Гайлбат — так и быть! Но обеспечить колясками всех пассажиров — это уж слишком! Роже де Сорг великодушно пришел ему на помощь.

— Я пойду с вами, дорогой друг,— сказал он Роберу.— И мы привезем все коляски, какие есть в этом городе.

Путешественники закричали «браво», а Робер взглядом поблагодарил соотечественника. Роже снова выручил его.

Друзья быстрым шагом дошли до города и без труда раздобыли коляски. Возвращаясь, они на полпути встретили Томпсона во главе жалкой колонны. В ней было не больше дюжины туристов, самых бедных или самых скупых. Робер отправил своего спутника исполнять поручение до конца, а сам, как того требовали его обязанности, присоединился к отряду.

Нельзя сказать, что Робер сделал это с удовольствием. Но выбора у него не было, он встал впереди рядом с Томпсоном и без особого энтузиазма двинулся в путь.

Когда добрались до первых домов на окраине города, Робер, а вслед за ним и Томпсон, оглянулись и обнаружили, что отряд разбрелся. На каждом повороте дороги, под каждым цветущим кустом, в тени деревьев дезертиры один за другим покидали колонну, и постепенно весь строй как бы растаял. За спиной у Томпсона не было никого, если не считать громадного Вана Пипербума из Роттердама. Тот покорно остановился одновременно со своим предводителем и терпеливо ждал.

Робер и Томпсон переглянулись.

— Бог мой,— сказал наконец администратор, пряча улыбку,— господин профессор, мне остается лишь вернуть вам свободу, раз так получилось. Я, с вашего разрешения, вернусь на судно.

И Томпсон повернул назад, а за ним как привязанный пошел и голландец.

Робер повеселел и, размышляя, что ему теперь делать, услышал вдруг радостный голос француза:

— Эй, какого черта вы здесь? Где ваш отряд? — Роже сидел в коляске напротив молодых американок.

— Мой отряд? — ответил Робер ему в тон.— Мне бы тоже хотелось знать, где он. Начальник отряда только что вернулся на корабль в надежде обнаружить там своих солдат.

— Он там увидит только бесподобного Джонсона,— засмеялся Роже.— Этот оригинал никогда не сойдет на землю. Но вы-то что теперь будете делать?

— Ничего, как видите.

— Ну, в таком случае,— сказал Роже, освобождая рядом с собой место,— вы будете нашим гидом.

Рио-де-Гвинигуанда разделяет Лас-Пальмас на две неравные части: в верхнем городе живет знать и чиновники, в нижнем сосредоточена торговля; он тянется вплоть до западного мыса, до крепости Кастильо-дель-Рей.

Четверо туристов гуляли по столице то пешком, то в коляске; потом, когда устали, вернулись на «Симью». Если бы кто-нибудь стал их расспрашивать, вот что он мог бы услышать:

«Лас-Пальмас — ладно построенный город с узкими улицами, сплошь в тени. Природный ландшафт постоянно заставляет то карабкаться в гору, то спускаться с горы. Здесь мало интересных памятников. Исключением можно считать собор в стиле испанского Возрождения[100]. Очарование мавританского[101] обличья города, когда смотришь на него с моря, вблизи пропадает. Ничто не напоминает о Востоке — ни улицы, ни дома, ни жители, щеголяющие в европейских нарядах, по последней парижской моде».

Вот и все впечатления от прогулки. Да и как могло быть иначе? Разве туристы углубились в жизнь этих людей, разве было время оценить их любезность, обходительность, экспансивность[102], из-за чего слишком часто обнажаются кинжалы? Разве путники заходили внутрь жилищ, где за красивыми фасадами скрываются крохотные комнатки, но где основную часть дома занимает гостиная, размеры которой являются предметом соперничества местных жителей между собой? Разве возможно за время короткой прогулки понять людей, в душе которых соединяются благородное достоинство испанцев и наивная гордость гуанчей[103], других предков? Впрочем, о них здесь стараются не упоминать.

В этом основной недостаток кратких поездок. Людей с их сложной жизнью понять за время одной экскурсии невозможно. Турист способен оценить только пейзаж. Но при этом не следует торопиться. Нужно задержать свой взгляд. Однако программа агентства плохо этому способствовала.

У Робера не было даже и того весьма приблизительного представления о Лас-Пальмасе, какое его друзья составили о городе во время экскурсии. Он ничего не видел вокруг, кроме миссис Линдсей. Морган не отрывал взгляда от молодой женщины: вот она идет вверх по улице, вот спускается вниз по склону, вот задает вопросы или отвечает с милой улыбкой.

Забыв о твердом намерении быть сдержанным, Робер весь отдавался сиюминутному счастью. Но как только вернулся на палубу «Симью», тяжелые думы, на какое-то время покинувшие его, нахлынули снова. Зачем себя обманывать? Зачем вступать на путь, пройти по которому не суждено? Его мучила тревога от того, что он был, наверно, слишком откровенен или выдал себя взглядом. И богатая американка заподозрила нищего обожателя в самых презренных помыслах.

При этих мыслях лицо его заливала краска стыда и он давал себе обещание впредь держаться на расстоянии, даже если из-за этого суждено потерять дружеское расположение миссис Линдсей. Но судьба все решила по-другому. Линия каждой жизни начертана на небесах, события развиваются как им положено, и никому не дано изменить их ход.

В то время, когда четверка туристов поднималась на борт, между Томпсоном и капитаном Пипом шел оживленный разговор. Предмет обсуждения был, очевидно, весьма серьезен; Томпсон покраснел и, по своему обыкновению, отчаянно жестикулировал. Капитан же, напротив, невозмутимый, отвечал ему коротким словом или чаще энергичным жестом, который мог означать только категорический отказ. Заинтересованные разговором, миссис Линдсей и ее спутники остановились в нескольких шагах. Впрочем, спор привлек внимание и других пассажиров, столпившихся на верхней палубе.

Все недоумевали оттого, что труба «Симью» не дымилась. Корабль будто и не собирается отплывать, хотя отравление намечено в полночь. Все терялись в догадках и с нетерпением ждали окончания переговоров капитана с администратором, чтобы получить наконец объяснение.

Склянки пробили к ужину, а разговор на палубе и не думал кончаться. Пассажиры заняли свои места, рассчитывая что-нибудь узнать за столом.

Но ужин как начался, так и закончился, а Томпсон не счел нужным удовлетворить любопытство своих сотрапезников. Впрочем, их одолевали и другие заботы.

Жизнь на «Симью» постепенно ухудшалась во всех отношениях. Томпсон, решив, очевидно, что все ему сойдет с рук, то и дело переходил границы дозволенного. Ужин в тот вечер оказался почти несъедобен; возмущение вызвали и крошечные порции. Аппетит у пассажиров только начал разыгрываться, а уже подали десерт.

Все за столом переговаривались, поглядывая на Томпсона, но тот, казалось, чувствовал себя вполне комфортно. Никто, однако, не осмеливался высказать недовольство вслух. Как всегда, первым начал Саундерс, совершенно бесцеремонно обратясь к стюарду скрипучим голосом:

— Стюард!

— Да, сэр,— подошел к нему господин Ростбиф.

— Я съел бы еще кусок этой отвратительной курицы. Считаю, что лучше умереть от отравления, чем от голода.

Господин Ростбиф, кажется, не понял, в чем соль этой великолепной шутки.

— Курицы больше нет, сударь,— ответил он откровенно.

— Тем лучше! — воскликнул Саундерс.— В таком случае дайте что-нибудь другое. Ничто не может быть хуже того, что нам подавали.

— Другое, сударь! — воскликнул Ростбиф.— Но, сударь, на судне больше нет съестного. Господа туристы ничего не оставили на ужин прислуге.

Нужно было слышать, с какой горечью Ростбиф произнес эти слова!

— Господин Ростбиф, вы, верно, смеетесь надо мной? — прогремел Саундерс голосом, в котором слышалось приближение грозы.

— Я, сударь? — удивился Ростбиф.

— В таком случае, что это за шутки? Мы что, терпим здесь бедствие, как на плоту «Медуза»?[104]

Ростбиф развел руками, не понимая, о чем идет речь. Этим жестом он также снимал с себя ответственность, перекладывая ее на Томпсона. А тот, будто ничего не слышал, с отсутствующим видом ковырял во рту зубочисткой. Тогда взбешенный Саундерс стукнул по столу так, что вся посуда подпрыгнула, и рявкнул:

— Я с вами разговариваю, сударь!

— Со мной, господин Саундерс? — удивился Томпсон.

— Да, с вами! Вы что, решили уморить нас всех голодом? По правде говоря, это — единственный способ заставить нас молчать.

Томпсон сделал удивленные глаза.

— Вот уже третий день,— гневно продолжал Саундерс,— то, что нам дают за столом, не стала бы есть даже собака. Мы долго терпели. Но наше терпение иссякло — и присутствующие здесь господа это подтвердят.

Речь Саундерса имела успех. В парламентском вестнике об этом было бы сказано: «Горячее одобрение» и «Бурные аплодисменты». Все поддержали Саундерса. С разных сторон слышалось «Совершенно верно!» и «Вы, конечно, правы!». Начался ужасный шум.

Роже веселился от души. Путешествие превращалось в сплошное развлечение. Элис, Долли и Роберу тоже было смешно.

Тем временем Томпсон, никак не выдавая своего беспокойства, пытался добиться тишины. Вероятно, у него в запасе имелся внушительный аргумент.

— Признаю,— сказал он, когда установилась относительная тишина,— что ужин сегодня не так хорош, как раньше…

Общий крик возмущения не дал ему закончить.

— …как раньше,— продолжал Томпсон совершенно спокойно,— но агентство в этом вовсе не виновато, и господин Саундерс не стал бы так говорить, если бы знал, как обстоят дела.

— Пустые разговоры! — грубо оборвал его Саундерс.— Этим меня не купить! Вам придется заплатить мне звонкой монетой,— добавил он, вытаскивая из кармана свой неизменный блокнот,— как только мы вернемся в Лондон. В том числе и за очередной моральный ущерб, нанесенный всем нам сегодня.

— Довожу до сведения присутствующих,— снова заговорил Томпсон, никак не реагируя на реплику Саундерса,— что Канарские острова, как вы знаете, находятся вблизи Африки. Сюда с континента завезли саранчу. Ее набеги очень редки, но мы как раз попали в неудачный момент: здесь все уничтожено саранчой. И если агентство стало сокращать порции, то только потому, что на Канарах действительно не хватает съестного.

— Будет вам,— неумолимо возразил Саундерс.— Скажите лучше, что все стоит дорого.

— Но ведь я так и сказал,— как ни в чем не бывало заявил Томпсон, и всем стало окончательно ясно, что больше всего беспокоит администратора!

Пассажиры были обескуражены подобной откровенностью.

— Да, действительно! — сказал Саундерс.— Но мы с этим разберемся, когда вернемся в Лондон. А пока единственное, что можно сделать,— это уйти с острова сейчас же. Поскольку нельзя поужинать на Гран-Канарии, сделаем это на Тенерифе.

— Прекрасная мысль! — послышалось со всех сторон.

Томпсон жестом потребовал тишины.

— Относительно этого, господа,— сказал он,— с вами сейчас поговорит наш уважаемый капитан.

— И он вам скажет, что сняться с якоря нельзя,— проговорил капитан Пип.— К сожалению, машины нуждаются в серьезной прочистке, все прокладки следует заменить. На это потребуется не меньше трех дней. Таким образом, продолжить путь мы сможем не ранее седьмого июня.

Слова капитана подействовали на пассажиров удручающе. Еще целых три дня просидеть на корабле!

— Да еще при таком питании! — добавил Саундерс, он упорно бил в одну точку.

Гнев вскоре прошел, осталось скверное настроение. Тем не менее пришлось встать из-за стола и подняться на верхнюю палубу.

А в этот момент в бухту вошел огромный пароход, один из тех, которые выполняют регулярные рейсы между Англией и ее колониями на юге Африки. Судно возвращалось в Лондон, и на «Симью» об этом немедленно узнали.

Некоторые пассажиры решили воспользоваться случаем и отправились на пароход со всем своим багажом. Среди этих нетерпеливых была и леди Гайлбат со сворой собачек.

Томпсон сделал вид, что ничего не заметил. К тому же беглецов было немного. То ли из соображений экономии, то ли по каким другим причинам, но большинство пассажиров не покинуло «Симью».

Саундерс тоже остался, но не из-за денежных соображений. Пересесть на другое судно? Ну уж нет! Томпсон у него в руках, и следует дело довести до конца. У неутомимого преследователя не было, кажется, более сильного чувства, чем жажда мести.

Но не у всех не покинувших «Симью» были столь же серьезные, как у Саундерса, причины остаться.

Почему, например, миссис Линдсей собиралась продолжить путешествие, которое принесло ей столько неприятностей? Чем объяснить ее верность «Агентству Томпсон»? Робер пытался найти ответ на эти вопросы. Он стоял на палубе, в нескольких шагах от Элис, и не сводил с нее глаз. А миссис Линдсей смотрела на проплывающий мимо огромный пароход и, казалось, не видела его. Нет, она не собирается покидать «Симью». Доказательство тому — слова, обращенные к Роже:

— Надеюсь, эти два дня мы не будем сидеть на корабле?