/ Language: Русский / Genre:adv_history, / Series: Великий Моурави

Время Освежающего Дождя

Анна Антоновская


А.Антоновская. «Великий Моурави». Книга третья Мерани Тбилиси 1978

Анна Арнольдовна Антоновская

Великий Моурави

Роман-эпопея в шести книгах

Книга третья

Время освежающего дождя

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Робко расцветала первая роза. Хорешани заботливо полила нежный цветок и подвинула фаянсовый кувшин ближе к теплым лучам. Счастливый вестник родной земли – рассада была прислана из замка ее отца, князя Газнели, и, по фамильному обычаю, выращена ею перед рождением ребенка.

– Клянусь тринадцатью святыми отцами, он узнал меня! Смотри, смеется!

– Как же не узнать четырнадцатого святого? Два часа в праздничной одежде над люлькой стоишь, а Моурави тебя с утра ждет.

– Э, незачем торопиться! Моурави и католикос со светильником по всей Картли царя ищут… – Дато опустился на подушку у ног Хорешани. – Знаешь, дорогая, у отца был полон дом детей, родились, росли, голосили на все местечко, но я их не замечал, а вот… – кивнул на люльку, – никак успокоиться не могу, удивляюсь и не понимаю: жил, жил, и вдруг – сын… Одно меня тревожит – очень тоненькая стала, совсем, как тогда… – Дато любовно коснулся похудевшей руки. – Помнишь, в Метехи, возле дерева я первый раз тебя поцеловал, ты смеялась, а у меня под ногами земля дрожала… А теперь ты ко мне спокойна, словно ручей в позднюю осень.

– Не тревожься напрасно. Женщина родит ребенка, немножко посердится, почему мужчина тоже не мучился, и торопится повторить глупость, а он, как гусь после воды, еще веселее перья топорщит. О чем только бог думал, когда создавал Адама?

– О войне, наверное!

Дато и Хорешани обернулись и расхохотались. Гиви, как всегда, ворвался без предупреждения и уже сидел на ковре около люльки, склонившись над малюткой.

– Взял! Взял! Клянусь ста тридцатью воинами святого Гоброна, взял! – И Гиви неистово заплясал. – Пять дней я томился.

– Что ты дал ему? – встревожился Дато.

– Кинжал, конечно.

– Гиви, какой амкар тебя придумал? На что двухмесячному азнауру оружие? – всплеснула руками Хорешани.

– А что, ему крест нужен? Спасибо! Уже однажды такое случилось. Настоятель Трифилий в люльку крест подкинул, Бежану тоже два месяца было, а взял. Теперь в рясе ходит сын Великого Моурави… Думаешь, наш Георгий повеселел от этого? Бабо Кетеван прямо сказала: «Что первое ребенок схватит, тем и владеть будет». Я двенадцать кинжальчиков амкару Сиушу заказал, в каждом кармане по три ношу, все время на страже. У какого «барса» родится сын, пусть непременно к оружию потянется. На что нам монахи?

Старая мамка укоризненно взглянула на смеющихся Хорешани и Дато и поставила на скатерть кувшин и чашу:

– Пей, азнаур, слова твои золотом падут на судьбу ребенка.

Дато пытался отобрать кинжальчик, но, к восторгу Гиви и суеверной радости мамки, малютка крепко держал рукоятку.

– Оставь, батоно, – мамка решительно отклонила руку Дато, – пусть он сто лет не выпускает оружие и врагов истребляет, как Давид Строитель.

– Да живет без конца имя Давида! Но чем плохо, если маленький Дато будет сражать проклятых, как Георгий Саакадзе? – И Гиви залпом осушил три чаши подряд, приговаривая: – За Великого Моурави! За прекрасную Хорешани, подарившую нам нового азнаура! За «Дружину барсов»!

Мамка вновь наполнила чашу и напомнила о крестинах: нехорошо, когда воин два месяца живет без имени. Ангел у изголовья так тяжело вздыхает, что огонь в светильнике вздрагивает. Черт тоже в покое не оставляет, хотя близко и не подходит, – икона на люльке, – но в очаге зеленый язык показывает, просит люльку покачать, любит, если ребенок некрещеный.

– Э, мамка, доброму азнауру черт не повредит!

– Правда, батоно Дато, но лучше, если ангел узнает имя и сообщит его горам, ущельям и рекам.

Циала, первая и последняя возлюбленная Паата, подавила стон. Уже третий день сидела она неподвижно в углу, кутаясь, несмотря на тепло, в черный платок. Из Ирана в Картли ее переправил, конечно, в полной тайне, Сефи-мирза. Он передал ей пояс, который был на Паата в страшный день, передал и свой наказ: «Не сразу направься к матери моего друга, раньше через ханум Хорешани извести…»

Выслушав несчастную, Хорешани горестно подумала: «Легко сказать – извести, еще совсем рана свежа, минуло лишь полгода. Хорошо, что Саакадзе обременен заботами и не заметил приезда Циалы».

– Я за черта не заступаюсь, – кричал Гиви, – но пусть и ангел не спорит! Назовем – Дато. Будут в «Дружине барсов» два Дато: большой и немножко меньший. «Барсы» не должны стареть. Вот Миранда сына ждет, я уже сказал – Ростомом назову, согласилась.

– Госпожа Хорешани, богом молю, назови – Паата.

– Нет, Циала, не проси, слишком тяжело часто повторять это имя… – И, обрывая разговор, Хорешани поспешно вышла.

«Как странно, – подумала Хорешани, – ни разу не упоминал Георгий о погибшем сыне, ни разу не выдал своих страданий!» – Она порывисто отдернула прозрачный малиновый занавес, распахнула настежь окна своей комнаты.

Вдали дымчатыми клубами по изломам гор скользили облака. На узкой улочке молодой амкар в чем-то убеждал уста-баши, а тот в раздумье покручивал седой ус. Плеснуло голубым шелком знамя: барс, потрясающий копьем. Задорно шагали метехские копейщики, подпрыгивали на цаги золотые кисти, на поясах сверкали ханджалы, отнятые у шах-севани в Марткобской битве. Саакадзевцы! Хорешани тепло улыбнулась.

Через мост, где раньше, позвякивая колокольчиками, тянулись караваны с чужеземными товарами и на белых верблюдах восседали купцы, сейчас медленно ползли арбы с зеленью, птицей в клетках, дровами из окрестных деревень.

Словно после тяжелого сна пробуждался Тбилиси. Уже кое-где красят балконы синей и оранжевой краской, вытряхивают паласы, чинят медные тазы, рукомойники. На плоских крышах женщины рассевшись вокруг чаш, перебирают рис.

Внезапно взвизгнули дудуки – трое кутил в черных чохах, с весенними цветами на остроконечных папахах задорно прославляли солнце и вино. Теперь бездельникам не надо искать предлога: решили год праздновать победу.

Хорешани перевела взгляд на другой берег Куры. Там над Метехским замком реет знамя, врученное католикосом Георгию Саакадзе, которое он грозно пронес сквозь огонь битв по картлийской и кахетинской землям. Начальник Метехского замка, ее отец, сам водрузил эту святыню на башне Багратидов.

Отец! Неужели не прибудет? С тех пор как повенчалась она с Дато, разгневанный князь отказался ее видеть. Но она знала, отец сильно горюет. Из-за козней Церетели и Андукапара он остался одиноким. Вся фамилия Газнели истреблена якобы за свою приверженность к Саакадзе. Но всем известно: Моурави тут ни при чем, разбойники хотели присвоить богатые владения, и только чудом отцу удалось спастись. Озадаченные князья решили: Газнели – колдун. Пресвятая дева! Неужели первенец единственной дочери не размягчит сердце упрямого деда? Надеялась, обрадуется князь, поспешит к внуку… имя просила выбрать, но старик неумолим, прислал подарки и мамку, вынянчившую ее, Хорешани, приказав старухе охранять внука больше своей души, в сам – не отказывается и не приходит. Доколе ждать? Русудан, кажется, с Трифилием говорила. Русудан! Не радуется она возвышению Георгия, опасается князей, хотя они после Марткоби совсем пригнулись. Пригнулись, говорит Русудан, а из-под век искры летят… Все меняется. Вот церковь – раньше проклинала, а теперь каждое воскресенье служит молебны о здравии Великого Моурави. Народ ликует: новое время – время Георгия Саакадзе, время освежающего дождя. Азнауры спешат союз укрепить, амкары гордятся, уверяют, что всегда были верны Моурави, а сами только и мечтают разбогатеть… А неутомимые «барсы»? Как опьяненные носятся они по Картли, грозят все княжеские рогатки переломать на дорогах. Пануш и Матарс говорят: доски нужны для починки мостов.

«Барсы» от удачи совсем потеряли головы. И лишь Ростом и Элизбар в полной мере изведали поражение, поняв, что легче разрубить гору, украшающую край долины, чем комара, отравляющего тысячи тысяч жизней.

И все от щедрот царей! Кто просил Баграта Пятого наградить маленькое село Лихи большим сигелем на право впадения речной рогаткой? И вот благородные «барсы» вынуждены отступить перед натиском скаредности и алчности.

Не успели они, Ростом и Элизбар, осадить коней на церковной площади, как лиховцы вмиг заполнили ее, настороженно и воинственно поглядывая на азнауров. «Барсы» хотели было поговорить раньше со священником, но не могли нигде его обнаружить. Какой-то пожилой лиховец, нагло прищурив водянистые глаза, охал: «Уехал священник, только не заметил – на белом жеребце или на пегой кобыле. А куда – не сказал: может, туда, а может, сюда. Только если его нет там, то нет и тут». «Барсы» поняли: спрятался. А гзири и нацвали хмуро заявили: «Пусть азнауры народу скажут, зачем пожаловали».

Но, едва выслушав Ростома, лиховцы разразились такими неистовыми криками, что, казалось, вот-вот обнажат кинжалы. Лишь холодное молчание «барсов» несколько умерило пыл разошедшихся владетелей рогатки на Куре. Один из старейших, опираясь на суковатую палку, просил объяснить, почему их хотят лишить законного заработка: «Вода от воды свободна, а не от бога».

Ростом долго разъяснял, какой вред торговле от рогаток на дорогах и реках: «Тут черта вспомнить к месту, рогатки от рогатого». Насмешливые улыбки роились.

– Э-эй, люди! – стоя на коне, увещал Элизбар. – Блеск монет не блеск солнца. Корысть к счастью не приводит. Откажитесь от недостойных действий, и справедливость окажет вам помощь.

– Гоните рогатого, – вторил Ростом, – получите льготы.

– А князья уже отказались от рогатого? – ехидно спросил кто-то.

– Скоро и князья раскрепостят дороги.

– О-хо-хо-хо! – затряслись от смеха лиховцы, подталкивая друг друга.

– А может, скажете, – не задумал ли камень стать рыбой?

– Раскрепостят?! А мсахури князя Качибадзе сказал нам: «Никогда!».

Ростом понял, что первоначальный план уничтожения рогаток пока неосуществим, и принялся убеждать кричащих и жестикулирующих сократить хотя бы размер пошлины. Но одержимые отвергали все доводы; они и впредь разрешат плыть плоскодонным фелюгам, навтикам и плотам лишь после уплаты проездных пошлин, ибо эта часть Куры уже много веков у них на откупе. Разве не утвердил царь Баграт Пятый за Лихи право сбора проездных пошлин? А с какого веселого часа вода свободна от царя?

– Или для азнауров тайна, что большую долю пошлины царству отдаем? – надрывался широкоплечий лиховец, обнажая желтые клыки. – А сколько на церковь надо жертвовать?!

Пытались Элизбар и Ростом облегчить хоть крестьянам путь по Куре, ведь лиховцы тоже крестьяне, выходит – братья.

– Братья? – взвизгнул какой-то толстяк, багровея. – А что для нас делают эти братья?! Что?! Раз хоть привезли подарки? Если не головку сыра, хоть головку чеснока?

Ростом сумрачно оглядел разодетых грузных лиховцев. Они надвинулись такой плотной стеной, что и шквал не смог бы разъединить их. Нет, тут нужны другие меры. Но какие?.. Если не мед из кувшина, то хоть меч из ножен.

– Мы тоже крестьянам за все платим! – надрывался нацвали, придерживая кинжал, пятнистый, как форель.

– Чтоб черт подавился вашей платой! – в сердцах воскликнул Элизбар. – И с нас же взыскал! Половину поклажи отбираете! Кто вы, если не хищники?! Хуже стражи у княжеских рогаток на дорогах!

И снова безудержные крики, брань. На середину площади вдруг выскочила жена нацвали с лоснящимися красными щеками, будто на них кизил давили, завопила, заколотила себя по голове, как бесноватая, разразилась проклятиями, и лишь браслеты на ее руках вызывающим и откровенно наглым звоном как бы выдавали ее притворство.

– Вай ме! В нищих хотите нас обратить?!

– Такое еще никто не придумал! – подхватили другие женщины, хвастливо выставляя напоказ свои наряды.

– Никто! Со времен Баграта Пятого!

– У меня пять дочек. Может, вы, азнауры, им приданое сделаете? – продолжала свирепеть жена нацвали.

– Почему мы? – хладнокровно проговорил Ростом. – Пусть владыки монастырей выдадут замуж твоих бедных дочек, ведь с монастырских вы ничего не берете.

– Святые отцы за нас бога молят, а вы…

– А мы – сатану! – плюнул Элизбар, сжимая нагайку. – Сатану! Чтобы жир из вас вытопил, иначе лопнете.

– Нехорошо говорите, азнауры, – буркнул седой толстяк, как-то странно искривив рот. – Когда княжеские мсахури приплывают, всегда уважение оказывают.

– Княжеские? Еще бы! – Элизбар насилу сдерживал себя, чтобы не пустить в ход нагайку. – Ведь вы с них восьмую часть берете. Выходит: с бархатной куладжи – нитку, а с заплатанных шаровар – кисет? Запомните: каждый кажется себе великаном. А для вас рай может и на земле засиять, когда голыми останетесь.

– Куда же вы, азнауры?! – выкрикнул старик Беридзе и с внезапным проворством схватил уздечку, придерживая коня Ростома. – Кто видел, чтобы Лихи отпускало гостя без угощения? Э-э, сыновья, внуки, просите!

– Без угощения – как можно?! За одно бог пошлет два, – раздались дружные голоса. – Войдите в дом.

– Мы, отец, в гости только к друзьям ездим. – И Ростом, осторожно высвободив уздечку, тронул коня. – Но советую запомнить: иногда вода и обратно течет…

Выслушав подробный рассказ «барсов», Моурави решил своей властью обуздать речных разбойников. Но вмешалась церковь: речная подать приносит царству большой доход… «И церкви», – с негодованием подумал Саакадзе и решил, что самая страшная рогатка на путях к восстановлению царства – церковь, но ее силу пока не преодолеть.

Мысли Хорешани вновь вернулись к тому, что беспрестанно так тревожило ее.

На склеп стал похож Метехи. Будто никогда не журчали там фонтаны, не звенели струны чонгури, не лилась песня. Лишь князь Газнели, ее отец, бродит по замку и… ждет царя. Зураба Эристави раздражают безлюдные замки, – может, потому настаивает, чтобы фамилия Саакадзе поселилась в Метехи? Георгий отказался: еще подумают – трон замыслил узурпировать. Арагвинские владетели огорчились, всегда мечтали о царских покоях для Русудан. Но умная Русудан предпочла дом, предложенный ей Мухран-батони, пока строители воздвигают Моуравис Сахли возле Авлабарских ворот… Мухран-батони в большом почете у духовенства… Что затеял Георгий? Приказал спешно чинить главные караван-сараи. Большие дела задумал. Из Стамбула от Осман-паши должны прибыть гонцы. Везир султана прислал ферман, льстиво уверяет, что князь Шадиман – песок у ног Саакадзе, а торговлю надо строить на прочном камне. Гонцы передадут дары Стамбула и восхитятся победой Моурав-бека над шах-собакой, который в битвах предпочитает коварство взмаху сабли… О, Георгий осторожен, он оказывает католикосу царские почести, а князья твердо знают: правитель царства – Георгий Саакадзе.

Еще многое перебрала в памяти Хорешани, следя за изменчивым переливом сумерек… Где-то гулко стукнула дверь, кто-то громко вскрикнул. Возбужденно вбежал Дато, к его лбу прилипли мокрые волосы:

– У католикоса большой съезд! Собралось княжество, высшее духовенство. Купцы лавки закрыли, амкары молотки отбросили. Народ гудит вокруг священного дома.

– Успокойся, дорогой, садись, расскажи, что случилось?

– Георгий царя нашел!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Под темными сводами озабоченно пробегали служки с фолиантами и свитками. Суетливо проходили монахи, развевая, словно черные крылья, широкие рукава. Из внутренних покоев доносился разноголосый говор. По узкой витой лестнице, опираясь на посохи, подымались Феодосий, архиепископ Голгофский, и Даниил – архиепископ Самтаврский. На их темных мантиях серебрились парчовые полосы, а на греческих клобуках поблескивали кресты.

Тбилели, сдвинув брови, степенно шел по сводчатому проходу. Из глубины ниши задумчиво смотрел Иоанн Креститель. В массивных подставках горели желтые свечи, бросая неверные блики на сереброчеканный оклад.

Обратив вопросительный взор на икону, тбилели остановился, поправил на груди панагию, пробормотал: «Мирские дела захлестнули церковь, но хуже, если миряне обходятся без церкви… В какую же преисподнюю, прости господи, провалился фолиант с записью древнекняжеских фамилий?.. Доказать можно любое, в ветхих пожелтевших сказаниях двоякий смысл, а истина в том, что выгоднее. Ежели выгодно, можно убедить, что сатана – служитель неба, ибо из страха к злому духу люди прибегают к защите всевышнего. Сейчас во имя доброго начала необходимо доказать древнецарское происхождение князя…»

Порывисто дыша, подбежал послушник, таинственно зашептал, опасливо оглядываясь:

– Преподобный отец, свиток не отыскался и в Анчисхатском приделе. Но богоугодный Евстафий держит в памяти великие и малые сказания. Он сейчас записывает их на оборотной стороне ветхого пергамента.

Проведя успокоенно по широкой бороде, тбилели заговорщически подмигнул Иоанну Крестителю и приказал послушнику направиться в келью Евстафия:

– Пусть продолжает благое писание старыми зелено-серыми чернилами, скупо подбавляя медную пыль. А что во благовремение не поспеет, изустно добавит, усердно смотря в фолиант…

За оградой шумела площадь. Цокот, ржание, звон стремян, возгласы врывались в узкое овальное окно.

У распахнутых ворот дворца, где жил католикос, осаживали коней князья Верхней, Средней и Нижней Картли. Конюхи подхватывали поводья и вели взмыленных скакунов боковой тропой в просторные конюшни. А князья, встреченные церковными азнаурами, проходили между двумя башнями по тенистой аллее.

Медовые испарения миндальных деревьев смешивались со смолистым запахом седолистого пшата. Из мохнатых, сильно пахучих трав выглядывали огненные маки, а за пирамидальными тополями в глубине переливались радугой причудливые цветы. Обширный сад обрывался возле мраморных ступеней голубым цветом весеннего шафрана, как бы желая умиротворить земные страсти.

По обе стороны черных с позолотой дверей стояли два монаха с образом богородицы и старинным евангелием. Пропуская мимо себя князей, они приподымали свои святыни, беспрестанно повторяя: «Входи с мыслью о боге».

В палате торжественно возвышался трон католикоса. Позади темнела предостерегающая фреска «Недреманое око». По стене в три ряда тянулись нарисованные ангелы с копьями, а под ними, положив руки на рукоятки шашек, безмолвствовали живые азнауры. По правую сторону трона размещалось высшее белое и черное духовенство, шурша тяжелым шелком ряс. По левую – княжество.

Опустившись в резное кресло неподалеку от трона, Зураб Эристави надменно провел рукой по усам, обозревая переполненную палату. Это он, владетель Арагвский, помог Великому Моурави согнать сюда блистательную стаю «змеиного» князя. Трудно поверить, чтобы позеленевший Джавахишвили или побледневший Церетели искренне восхищались подмогой Зураба из Ананури Георгию из Носте. Но их гнев ни к чему, ибо не они, а ностевец уже два часа совещался с католикосом. Два часа? Нет, уже полгода длятся их келейные беседы, и, наверно, католикос не понимает сам, почему так настойчиво марткобский победитель ищет для Картли царя. Ищет? Давно нашел! Только… хитрит.

Знатные азнауры держатся отдельно, горделиво поглядывая на князей. Это их вождь совещается с владыкой церкви. Квливидзе, дотрагиваясь до чешуйчатого кисета, висящего на кожаном с золочеными пуговками поясе, добродушно улыбается. Он любуется Нодаром, широкие плечи которого облегает малиновый атлас. Хвала Победоносцу Георгию! Сын не обманул его чаяний: Георгий Саакадзе, тоже победоносец, приблизил к себе Нодара, наградив его званием юзбаши. Невесту тоже одобрил – сестра Дато Кавтарадзе. Как только замок отважного азнаура Квливидзе будет отстроен, он отпразднует свадьбу и уложит под стол азнауров всех грузинских царств и княжеств. Марани уже отстроены и наполнены лучшими винами.

Не менее довольны азнауры Асламаз и Гуния. Кичатся они рубашками из дамасской ткани, расшитой по краям бирюзой и золотой нитью, но еще больше – свежими рубцами на загорелых, цвета каштана, лицах. Особенно привлекает взоры князей «Дружина барсов». На черной повязке Матарса, прикрывшей пронзенный стрелою глаз, сверкает багдадский изумруд, «обладающий силой предвидения». Пануш скрепил свою расшитую серебром синюю куладжу иранской застежкой из двух золотых львов, сжимающих в лапах алмазный шар. Гиви с ног до головы в узбекской парче, и, глядя на него, жмурятся даже сами «барсы». Всегда чем-то озабоченный Ростом обвил шею ожерельем из индийских жемчужин. Элизбар гордится афганским ханжалом, рукоятка которого испещрена загадочными изречениями, и перстнем с лунным камнем в форме полумесяца – память о зарубленном им хане. Маленький павлин со сверкающим хвостом из алмазов, смарагдов, рубинов и сапфиров красуется на груди Дато. Эту эмблему жизни и роскоши подарил ему Саакадзе у покоренных стен Кандагара за удачные переговоры с упрямым раджой о сдаче крепостных ключей. Строгий наряд оттеняет мужественную красоту Даутбека. На зеленых цаги кожаные кисти, а на поясе – сафьяновый кисет с огнивом, кремнем, серой и трутом. И единственная ценность – громадная золотая пуговица на фиолетовой куладже, изображающая Будду, с надписью: «Высокочтимый владыка трех миров». Только Димитрий в куладже «смирного» цвета – вечном трауре по своей погибшей любви; на правой руке его тускнеет неизменный браслет, некогда надетый дедом в час обручения на братство с Нино.

Ударил колокол Анчисхати, его звон подхватил Сионский собор, и тотчас отозвались колокола остальных тбилисских церквей. Католикос вышел из своих покоев, сопровождаемый Георгием Саакадзе, настоятелем Кватахевского монастыря Трифилием, архиепископом Феодосием и многочисленной духовной свитой.

Шел Моурави чуть позади католикоса, почтительно опустив голову, но ни духовенство, ни княжество уже не верили в его смиренность. Некоторые владетели, к собственному удивлению, спешили выразить радость, но многие испытали трепет.

Приветливо раскланиваясь с князьями, Саакадзе мысленно усмехнулся: «Их слишком много, и все – мои враги, но без Шадимана они не так ядовиты, и Андукапар, воющий в замке Арша, как волк в турецком сундуке, не может им помочь. Сейчас время становления царства, всеми мерами надо избегать междоусобиц и даже пустячной вражды».

Католикос Евдемос в клобуке с белым покрывалом, осенив крестным знамением церковников и князей, опустился на патриарший трон и поднял жезл – знак высшей духовной власти в Иверии: две изогнутые змеи, образуя контуры сердца, поддерживают золотое яблоко, увенчанное лучистым крестом.

В тревожном ожидании взирали князья на католикоса. После марткобской победы это были уже третьи важные переговоры, первые состоялись, когда еще дымилась Кахети и в камышниках Иори монахи Алавердского монастыря хоронили павших воинов. В те дни Пеикар-хану, спасшемуся с остатками разгромленных тысяч, удалось вызвать на помощь хана Карабаха. Саакадзе снова двинул войско на кизилбашей, но на этот раз он не довольствовался победой над Пеикар-ханом, а вторгся в пределы Ганджинского и Карабахского ханств. Потеряв все войско, бросив пушки и знамена, Пеикар-хан бежал в Иран. А Саакадзе, совместно с Зурабом и подоспевшим Мухран-батони, отодвинул иранскую границу далеко на юго-восток. Оставив Асламаза и Гуния в крепости Татлу, он поручил им надзор за границей, а сам, гоня перед собой знатных пленников, вернулся в Тбилиси. Буйно встречал народ Великого Моурави, восторженные крики, казалось, потрясли Шах-Тахты, где Шадиман неутомимо шагал по зубчатым стенам в тщетном ожидании помощи от Пеикар-хана.

Большую часть трофеев Саакадзе вручил католикосу на нужды церкви, но не забыл и о казне царства, опустошенной войнами, себе же взял только голову Карчи-хана. В великолепной чалме, с подкрашенной бородой, внушая ужас врагам и наполняя восторгом друзей, она долго красовалась на высоком шесте у ворот дома, в котором жил Моурави.

Католикос повелел служить по воскресным дням молебны о здравии «Сына отечества» – Георгия Саакадзе.

Во время вторых переговоров, когда стук мечей сменился стуком амкарских молотков и на обагренной кровавым ливнем земле вновь зазеленели всходы, владыка, заканчивая проповедь, сказал:

«…Великий Моурави не увлекся страстями, не возвеличился первенством в народе, преданном ему душой и сердцем, а денно и нощно стал укреплять завоеванное и мудро принялся за устройство дел царства…»

Князья, предавшиеся шаху Аббасу, в смятении сбросили чалмы и, надев на себя старинные кресты, торопились выразить Саакадзе чувства покорности и дружбы. К радости князей, Саакадзе просил забыть все старое, объединиться во имя родины, дабы общими усилиями восстановить царство. И вновь заговорил о пустующем троне.

И, едва дослушав Моурави, каждая группа князей торопилась выдвинуть наиболее ей выгодного ставленника. Но молчание католикоса и Саакадзе обрывало их надежды.

И вновь, как и при первых переговорах, согласились с настоятелем Трифилием – ждать Луарсаба, еще раз направить посольство в Московию: «Пусть русийский царь принудит шаха Аббаса вернуть Картли ее венценосца, на дань народ не поскупится».

Моурави не возражал. Шах, конечно, Луарсаба не отпустит. Значит, незачем спорить с духовенством. Но медлить дальше невозможно, положение царства требует скорых решений, а утверждать законы может только царь, или правитель, или княжеский Совет. Но последнее Саакадзе считал преждевременным: князья еще не приучены, пока разумнее держать их в страхе перед возможным воцарением Георгия Саакадзе.

Неизвестно кем посеянные слухи ползли к замкам. Князья шептали о требовании азнауров избрать на царство Великого Моурави.

Из замков к католикосу скакали гонцы с письменными заверениями в готовности присягнуть любому царю, род которого исходит от древнего династического дерева, но только не когтистому «барсу» из Носте.

Послания с печатями могущественных князей тщательно просматривались Георгием на тайных беседах с католикосом. Он относился сочувственно к нетерпению князей… Спор о Луарсабе между шахом и русийским царем может затянуться, а князья, никем не управляемые, конечно, не замедлят начать между собой грызню. Царство, еще не окрепшее после нашествия полчищ шаха Аббаса, вконец расшатается и станет приманкой «добрых» соседей. Не меньший вред и для церкви: могут пошатнуться ее устои, размываемые магометанскими потоками.

И вот тогда начались третьи всекартлийские переговоры.

Первым говорил Трифилий. Трудно было узнать в нем одержимого монаха, с обнаженной шашкой носившегося по Марткобской равнине. Мягким движением поправив на тяжелой рясе параманд, он смиренно сокрушался:

– Обсуждение с Московией медлительно, яко с клюкой тащиться. Царь Михаил и патриарх Филарет сочувствуют верному церкви Луарсабу. Но уже печатью скреплена их торговая дружба с шахом Аббасом. В Исфахан пошли караваны с мехами и другими товарами.

За купцами не преминут последовать послы, которые от имени царя Русии будут просить шаха Аббаса… Князья не дослушали, ропот прошел по палате:

– Доколе ждать? Караван может заблудиться в пустыне!

– Царя! Владыка, дай нам достойного царя!

– Богоравного!

Католикос вытянул жезл и в наступившей тишине потребовал клятвы подчиниться его выбору.

Князья осенили себя крестным знамением и сложили руки на груди в знак покорности. Бесстрастные глаза католикоса столкнулись с бесстрастными глазами Моурави. Владыка встал и сурово объявил царем абхазов, картвелов, ранов, кахов и сомехов, шаханша и ширванша, – богом посланным, юного Кайхосро, внука Мухран-батони.

Только теперь поняли князья, что Георгий Саакадзе обвел их вокруг своих жестких усов. «Шакал в шкуре барса! – свирепствовали владетели. – Кого он хочет обмануть своим спокойным лицом? Мухран-батони! Друг Саакадзе! Недаром они уже дважды за весну пировали у Русудан!..» Но разве из страха иметь царем Саакадзе они сами не обещали присягнуть хотя бы черту?.. Кстати о черте: уж не лучше ли получить в цари Георгия Саакадзе? Легче сбросить!.. Впрочем, можно еще поспорить!

– А почему не избрать царевича Вахтанга? – заговорил Цицишвили. – А чем плох царевич Арчил? Не он ли прославлен как первый охотник в грузинских землях? И разве мало царевичей Багратидов?

– Не мало, но желающих быть пешкой в игре Саакадзе в «сто забот» – ни одного, – шепнул старик Магаладзе своему соседу Квели Церетели.

«Безмозглый козел! – опасливо подумал Церетели. – Зарыл у себя в огороде чалму и притворяется верным сыном богородицы. Еще может испортить мне дружбу с Моурави».

Хмуро выслушал католикос предложение Цицишвили и повысил голос:

– А чем царевичи прославили себя в дни ниспосланных господом за грехи наши испытаний? Одни заперлись в Метехи, другие в неприступных замках, а третьи следили за ветром – куда он подует.

– Владыка, Мухран-батони даже не светлейшие! – почти простонал светлейший Липарит младший.

Старший упорно молчал, не в силах разобраться в своих чувствах.

– А где об этом сказано? – Трифилий добродушно прищурил глаза. – В древних гуджари церковь узрела другое! Преподобный отец Евстафий, воспомни Фому Неверующего и допусти князей перстами коснуться пергамента, донесшего – слава творцу – до нас правду веков.

Отец Евстафий, благоговейно изгибаясь, вынес на середину палаты запыленный свиток со множеством печатей, свисающих на шелковых шнурах. Служки бесшумно поставили перед Евстафием аналой, и он молитвенно возложил на него свиток. Прикрыв ладонью рот, Евстафий глухо откашлялся и медленно начал:

– «Да прославится сущий, истинный, единый бог отец, от которого всё. Да благословится бог – первоначальное слово, премудрость, им же вся быша. Да воспевается божественный дух, в нем же всяческая…»

Князья напряженно слушали, стараясь вникнуть в смысл изрекаемого монахом текста.

– «…Подобно тому, как три человека имеют три лица и одно естество, которое походит только на самого себя и больше ни на что другое… Святая же троица есть равночастная – то есть три лица имеют одну равную часть; ни начала, ни времени, ни конца не имеют, ибо…»

Палавандишвили почувствовал нервное подергивание колена, точь-в-точь как во время проповедей в кафедральном соборе…

– «…одно от другого ни в чем не отличимо, только отец рождает, сын же рождается, а святой дух исходит! Отец – нерождаемый, поелику не родился от кого-либо, как и ум человеческий, ибо оный ниотколе не рождается; а сын и слово рождаемы, поелику рождены от отца, как и слово человеческое рождено от ума; а святой дух ни рождаем, ни нерождаем, ибо если бы был рождаем, то он был бы сыном; а если бы был нерождаем, то был бы отцом…»

Трифилий благодушно оглядывал князей, они незаметно переминались с ноги на ногу, тщетно стараясь скрыть зевоту… А Евстафий продолжал раскатывать бесконечный свиток:

– «…Искуситель вознамерился истребить имя царя в земле Иверской. Но бога, в троице почитаемого, мы, грешные есьмы, его милосердием держимся…»

Цицишвили насупился, он начинал задыхаться от приторной слюны: «Что мы – телята, из кож которых выделывается пергамент для подобных свитков?! Куда, в какой запутанный лес тащит нас на райском аркане коварный монах?»

Поглаживая клинообразную бороду, тбилели едва слышно спросил: «Может, преподобный Феодосий сегодня разделит со мной скромную трапезу?». А Евстафий все разматывал и разматывал свиток; слова его падали, как дождевые капли на камень:

– «…заступничеством и молитвою пречистой и преславной богородицы приснодевы Марии движемся и пребываем доныне промежду тремя львиными пастями…»

Мераб Магаладзе прикинул глазами свиток: слава троице – будто не больше трех аршин осталось! Но пусть хоть еще три дня хрипит монах, три князя Магаладзе, отец и два сына, благоговейно будут слушать. Не следует забывать – их владение не более чем в трех агаджа от Носте.

Вдруг князья насторожились. Евстафий повысил голос:

– «…с одной стороны Леки скверные, с другой стороны Перс, а с третьей Турок. Но бог наш, в троице воспеваемый и серафимами славимый, взирая на благочестивый и православный род Иверский, направил мысли премудрого главы церкви на ветвь царей грузинских, ведущих линию свою от воссиявшего великого Израиля. Во мраке времен и веков предки князей доблестных Мухран-батони, защищая мечом и щитом своим землю Иверскую, вели великую битву с хосроями и сапарами, Киром и Надиром, Лукуллом и Помпеем…»

«Шадиман, спаси нас!» – хотел выкрикнуть Церетели и выкрикнул:

– Спаси нас, владыка!

– Спаси от бесцарствия! – торопливо подхватил Тамаз Магаладзе.

– Хвала тебе, католикос! – шумно подхватил Зураб.

– От хвалы католикос живых хоронить начал… – шепнул Липарит князю Газнели.

Но старик, сдвинув густые, словно посеребренные брови, негодующе отмахнулся:

– Святой отец, прими мою сыновнюю покорность!

Тихо открылись двери. Послушники внесли зажженные светильники. На темных ликах ангелов заиграли блики. У стены продолжали неподвижно стоять церковные азнауры.

Вперед выступил Цицишвили, он заверял честью меча своего, что князья всегда верны клятве, но юный Кайхосро не искушен в делах царства. Он не в силах укрепить размытые кровавым ливнем стены замков – столпов Картли, не в силах воплотить в жизнь чаяния князей. Кайхосро благороден, но слишком юн.

– Юн? – удивился Моурави. – А разве Давид Строитель не взошел на престол шестнадцати лет? И разве при нем не укрепился костяк царства? А разве тяжелое бремя венца не легло на нежные плечи юной Тамар? И не она ли довела до ослепительного блеска Грузию? А русийский царь, ныне царствующий, благословенный Михаил, шестнадцати лет возведен благоразумными боярами на высокий престол Русии!.. Что?.. За него правит патриарх Филарет милостивый? Но и Картли не обеднела разумными мужами.

Князья тревожно посмотрели на католикоса, на властное лицо Саакадзе… Кто из двух будет Филаретом?

Скрытое недовольство возмутило Шалву Ксанского:

– Разве мы не поклялись подчиниться воле владыки?

Католикос властно стукнул жезлом:

– Великое и тяжелое дело лежит на вас. Из любви к Христу поразмыслите до восхода небесного светила обо всем здесь сказанном. Да осенит вас разумною мыслью творец. Вы – поборники царства, и за вами – решающее слово.

Осенив крестным знамением палату, католикос вышел. За ним почтительно последовал Саакадзе.

В белой квадратной башне Метехи, после короткого отдыха и торопливой еды, собрались князья. Они безучастным взором скользили по царской затейливой утвари, сверкающей в глубине ниш, не чувствовали под ногами шелковистого ковра, не слышали шума Куры, бьющейся под скалой.

Кроме Газнели и Шалвы Ксанского, все опасались воцарения Мухран-батони. Друзья Саакадзе – страшное дело! Гнев и уныние охватили владетелей. Хмурился и Зураб: род Эристави не менее прославлен, но он, Зураб, никогда не пойдет против Саакадзе. Да и неразумно. Моурави принял решение – значит, не отступит. И католикос ради престижа своего не изменит задуманное. Зачем же быть смешным?

Зураб резко прервал князей:

– С кем спорить хотите, доблестные? Саакадзе крикнет: «Э-хэ, грузины!», и полчища плебеев схватят оружие и ринутся на ваши замки. Католикос крикнет! «Церковь в опасности!», и монахи, подобрав рясы, начнут избивать вас крестами.

– Тем более, что право Мухран-батони на картлийский престол доказано, – добавил Эристави Ксанский.

– Если трудолюбивый книжник Евстафий еще поусердствует во славу владыки неба, он может из древних гробниц извлечь истину из истин: не только династия Багратидов ведет свой род от побочного сына иудейского царя – пророка Давида и жены его Урии, но и Мухран-батони, – усмехнулся Липарит в свисающие усы.

Старик Магаладзе тревожно оглянулся на Зураба и незаметно толкнул сына.

– Древние гуджари священны! – закричал Тамаз.

– Их писали…

– Жрецы! – перебил Мераба побледневший Джавахишвили.

– Но если их достоверность подтверждает католикос?! – Газнели стукнул кулаком по ручке кресла.

– Тогда они достоверны! – хмуро буркнул Цицишвили.

– Значит?..

Едва за Махатскими холмами порозовели края неба, Зураб покинул Метехи. Он спешил предупредить Саакадзе об опасном решении влиятельных князей: притворно покориться католикосу и запереться в своих замках, делая вид, что дела царства их не касаются.

Саакадзе молча разглаживал поседевшие, точно запорошенные легким инеем виски. Потом внимательно посмотрел в глаза Зураба, где с некоторых пор притаилась какая-то дума.

– Благо, друг мой, если враждебные нам князья не будут лепить из царства подобие своих княжеств. Но не следует забывать, что большая часть войска в их руках. Сейчас не время враждовать с владетелями. Я знаю шаха Аббаса – он придет. Объединив мечи, мы сумеем нанести тирану мощный удар.

Саакадзе поспешил к католикосу. Проехав площадь Болтовни, он свернул к Речным воротам, где его ждал Даутбек.

Опасение, что купцы и торговцы покидают Тбилиси, оказалось не напрасным. Отсутствие на престоле царя и боязнь княжеских смут из-за картлийской короны, страх перед возможностью нашествия шаха Аббаса подрывают веру в прочность наступившего мира. И чем состоятельнее горожанин, тем быстрее он устремляется из Тбилиси – укрыть свое имущество и товар в горных тайниках.

Выслушав Даутбека, Моурави приказал усилить стражу у городских ворот и дать наказ сотникам: препятствовать выезду горожан, не представивших печати минбаши Даутбека, вежливо сваливая причину строгости на обнаглевших разбойников, рыскающих по дорогам и тропам.

Когда Моурави вошел в палату, она вновь была переполнена. Пристальным взглядом Моурави обвел толпу князей: «Да, их слишком много, пять рядов, и почти все мои враги».

– Кто, наивный, может думать, что гроза, потрясшая Картли и Кахети, прошла? – властно заговорил Моурави. – Разве «лев Ирана» не отращивает новые когти? Разве султан не поджидает, когда среди нас начнутся раздоры? Кто из верных сынов отечества может сейчас думать о личном? Не уподобятся ли князья, мечтающие укрыться в своих замках, черепахе? Втянув голову в панцирь, она считает себя в безопасности, не подозревая, что ее крепость вместе с ее осторожностью можно бросить в кипящий котел. А разве шах простит князьям измену исламу? Или Цицишвили думает снова сменить шлем на чалму? Или светлейший Липарит рассчитывал на плохой слух шаха, когда проклинал ислам со всеми двенадцатью имамами? А может, Джавахишвили не знает привычку шаха сдирать кожу с тех, которые изменили, и с тех, которые остались верны?..

Зашуршали рясы, среди духовенства послышался легкий смех.

– …Теперь о царе, – продолжал Саакадзе, – мудрый владыка не случайно выбрал Мухран-батони. Кто из вас не восхищался отвагой юного Кайхосро? Кто не любовался в битвах и на военных советах силой его меча и блеском его речей? Кто может найти на знамени Мухран-батони темные пятна? Разве не проявили они мужество, не изменив святой церкви даже перед свирепой угрозой шаха? С царем Луарсабом кончается прямая линия Багратидов. А побочная уже достаточно показала себя. Кто скучает по ничтожному Баграту Седьмому? Или, скажем открыто, по глупому Симону Второму? Нет, князья, пусть не все так, как вам хочется, но во имя Картли объединитесь, помогите царю и церкви. Вы знатны боевым опытом и разумом, богаты славными делами предков. Пришел срок показать пример мужества и… самоотречения.

Повеселели князья, заговорило тщеславие, а может, усладила тонкая лесть. Уже казалось им: Саакадзе прав, именно на княжестве лежит великое бремя обновления царства; его опорой и украшением будут возрожденные в своем блеске знамена владетелей. И уже каждый норовил попасть в поле зрения Саакадзе, громко шептал своему соседу о зоркости Великого Моурави, об его снисхождении к некоторым недальновидным, – и тут каждый отчетливо произносил фамилию кого-либо из князей, сидящих поодаль.

Но льстивый шум не обманул Саакадзе, не укрылось сомнение наиболее влиятельных, он решил окончательно обезоружить их:

– Кто из грузин не знает: с чужого верблюда не споря слезай. Если Луарсаб вернется, благородный Кайхосро первый воскликнет: «Любимый царь, я свято охранял твой трон, прими его и владей!» Зачем нам связывать свое будущее, пусть владыка благословит Кайхосро на два года правителем Картли. Испытаем, как он себя покажет, потом станем венчать на царство.

Намек Саакадзе, что фамилия Мухран-батони только временно возвысится над ними, окончательно успокоил князей. Лишь Цицишвили, Липарит и Джавахишвили по-прежнему не доверяли Моурави, но они поняли – решение княжеством принято…

В палате нарастал гул, церковные азнауры выстроились в два ряда от дверей к престолу. Прислужники зажгли разноцветные лампады и вокруг возвышения – светильники на высоких подставках.

По знаку тбилели двери распахнулись, седой монах вынес на фиолетовой бархатной подушке митру – венец католикоса, за ним в черных торжественных облачениях следовали настоятели монастырей.

Осенив себя широким крестным знамением, тбилели поднял митру, увенчанную крестом на золотом глобусе. Засверкало множество алмазов, яхонтов, изумрудов, рубинов и жемчужных нитей.

Католикос, приняв митру, возложил ее на себя, Моурави преклонил колено. За ним – князья. Подняв крест, католикос возвестил:

– Мы, во Христе, католикос Картли и святые архипастыри, вырешили: по древности и достоинствам предков и прародителей возвести на престол Багратидов верного сына церкви Иверской, душой возвышенного и десницей сильного Кайхосро из достойного рода Мухран-батони. Да прославятся деяния его в вечности! – Аминь! – колоколом ударило в палате…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Димитрий продолжал горячиться:

– Камни с ума сошли! Полтора месяца, словно лягушки, не только вниз, но и наверх скачут!

Крепостные стены казались заброшенными. В опаловом мареве персидское знамя повисло бесцветным лоскутом. Молчаливо высились десять башен передней стены, а за ними вторая линия башен и укреплений.

Саакадзе оглядел мрачный Табори и, круто повернув вправо, поехал на шум падающей воды. За ним тронули коней Димитрий, Даутбек, Дато, Гиви и Эрасти.

Из сторожевых башенок, воздвигнутых Димитрием вокруг крепостной горы, выскакивали дружинники и приветствовали Моурави поднятием копий. Сотники спешили успокоить Димитрия: минувшей ночью черт не бесил охрану пляской камней.

Разъяренный поток низвергался с крутой скалы. Кони жадно прильнули к вспененной воде. Внимание Саакадзе привлекла полуразрушенная сакля по ту сторону Инжирного ущелья.

Димитрий пожал плечами: он обшарил все расселины в горах, примыкающих к цитадели. Хозяин сакли – старый пасечник – медом славится, пчелы его лакомятся цветами сада эмиров, а сам он закусывает налогами с меда.

Саакадзе предложил направиться к пасечнику: о таком эмирском меде он еще на багдадской стене мечтал.

Кони привычно взбирались по тропе, заросшей орешником и кизилом. Пряный запах жасмина и роз наполнял ущелье. Внезапно встревоженно заметался рой пчел. Из-под навеса в середине пчельника вышел сухощавый старик с красно-желтой бородой, приложил ладонь к глазам, вглядываясь в подъезжающих, и, узнав Саакадзе, суетливо закланялся, умоляя отведать меда.

Словно не заметив тревоги пасечника, Саакадзе стал расспрашивать его о темных и оранжевых пчелах, посоветовал приобрести белых мегрельских – хороший дают воск. Пасечник пустился рассказывать о жизни пчел, о соперничестве маток, о пользе, какую приносят пчелы садам в дни опыления.

– Вардан Мудрый внук тебе или племянник? – неожиданно спросил Саакадзе.

– Его жена – моя дочь, батоно… – смешался пасечник.

– Богатый купец, а отца в какую скорлупу бросил, – сочувственно посетовал Саакадзе.

– Только летом живу здесь, батоно, пчел очень люблю, они безгрешные.

– Воск богу продаешь, а мед – черту?

И, уже не обращая внимания на старика, Саакадзе повернул коня к спуску. Димитрий беспокойно заерзал в седле, нащупывая рукоятку шашки:

– Ты что, Георгий? Думаешь, этот пчелиный пастух медом подмазывает Шадимана?

– Нет. Думаю – воском вощит.

Дато чуть с седла не свалился. Эхо в ущелье подхватило раскатистый смех.

Проехав Банный мост, они свернули на улицу Красильщиков. Обычно шумная и пестрая от холстов, развешанных во дворах и на плоских крышах, улица сейчас была молчалива и скучна. Даутбек с досадой махнул нагайкой – амкары жаловались ему, что уже второй месяц нечего красить.

– Пусть красят бороды, – засмеялся Дато. – А если правду сказать – сами виноваты. В такое время двигаться надо, искать дорогу к торговле.

Озабоченно прислушивался Саакадзе, но улица Оружейников тоже погрузилась в тишину: не звенела сталь, не стучали по наковальне молоты, валялся неубранный сор, тулухчи разливали по кувшинам мутную воду.

Выехав на улицу Чеканщиков, «барсы» придержали коней. С Майданной площади неслись неистовый свист и крики, восторженный рев заглушал удары барабанов. Никем не замеченные, друзья подъехали к белому навесу помещения, сейчас пустому, лишь на грубом столе валялись гусиные перья и в глиняной чашке сохли чернила. А базарные смотрители, гзири и сам городской нацвали, навалившись на передние ряды, жадно глазели на огороженную площадку. Поединок баранов был в разгаре.

К любимому праздничному зрелищу амкары готовились задолго. Уста-баши – оружейник Гогиладзе и шорник Сиуш славились искусством обучать баранов для боя. Они держали их на цепи, не позволяя никому подходить, чтобы борцы не привыкли бодаться не по правилам. Накануне боя их поили настоем из ячменя, аккуратно подпиливали кончики рогов. Сиуш разрисовал своего барана голубыми разводами, а Гогиладзе – розовыми; челки у баранов горели мареной.

Еще за день бирючи-глашатаи оповестили майдан о предстоящем бое. И вот вся площадь до краев залита толпой, бранью и восторгом поощряющей баранов.

То прыгая друг около друга, то упрямо упершись лбами и сцепляясь рогами, то вздыбливаясь и раздражаясь от железных шипов ошейников, каждый из борцов стремится вонзить свой рог противнику в сердце. Брызги крови летят и от голубого и от розового барана. Озлобленный хрип и яростный стук рогов доводят зрителей до исступления.

Саакадзе хмуро выехал из майдана, процедив сквозь зубы:

– Какой сегодня праздник?

– Веселый праздник, спасибо шаху Аббасу! – отозвался Дато. – Нет кожи, нет железа, нет тканей.

– Но краска для двух баранов все же нашлась, – вздохнул Эрасти.

До самого дома Саакадзе молчал, молчали и удрученные «барсы», Даутбек размышлял о тяжелых испытаниях, и лишь Гиви никак не мог успокоиться и допытывался у Дато: на кой черт нужен черту мед?!

В просторном дарбази Русудан любовно пододвинула Зурабу серебряное блюдо с фазаном. Зураб отпивал холодное красное вино, любуясь неувядаемой красотою сестры.

Он только что из Крцаниси. В летнем доме князя Липарита было малое совещание, выбиралось посольство к Мухран-батони. Князья, долгие годы враждовавшие между собой, теперь поняли свое предназначение, и ни одна буря не расшатает больше крепких, непоколебимых княжеских устоев.

Русудан иронически улыбнулась. Она уверена, что, пока существуют Шадиманы и Андукапары, не может быть устойчивого мира. Нельзя доверять безмятежному небу, когда за горой сгущаются тучи.

Опустив чашу на ковер, Зураб заинтересовался: уж не думает княгиня Русудан об азнаурах, вновь сумевших оседлать эти тучи? Но каждому фрукту свое время. Сейчас Георгий Саакадзе князь не только по титулу, но и по делам. Он должен презреть мелкое сословие и вместе с князем Арагвским подняться на недосягаемую вершину могущества. Помогая ему в войнах, Зураб рассчитывал на его признательность.

Русудан надменно вскинула голову:

– Бог не обидел памятью Георгия, он никогда не забывает ни друзей, ни врагов. Но приходится удивляться, почему Зураб готов так легко примириться с волчьей стаей? Неужели он забыл, как Шадиман обманом выманил арагвинское войско, а потом в темную ночь, в ущелье, подкрадывался к замку благородного Нугзара, их доблестного отца, где собралась фамилия не только Саакадзе, но и Эристави Арагвских? Неужели Зураб надеется на какую-либо перемену в «змеином» князе?

Наполнив до краев, Зураб высоко поднял чеканную чашу:

– Как я пью это вино, так заставлю Шадимана выпить чашу его собственной крови! Я прибью шкуры друзей его к порогам моего замка! Я…

Едва переводя дух, вбежал Автандил и задорно похвастал своей удачей: готовясь к званию «барса», он сейчас в метании копья победил меткого Элизбара.

– Щенок! – вдруг загремел Зураб, вскакивая. – Кого ты можешь победить? – и, оглядев Автандила с головы до ног, неожиданно размахнулся и ударил его по щеке:

Автандил зашатался, беспомощно заморгал, держась за щеку, но вдруг остервенело скинул куладжу, сорвал со стены шашку и взревел:

– Защищайся, князь!

Зураб едва успел схватить с тахты свою шашку.

Сверкнули клинки, высекая искры. Рассвирепевший Автандил в бешенстве наносил удары. Зураб, отступая, с трудом отбивался. Сначала они метались по дарбази, и Зураб то ощущал спиной деревянную облицовку стены, то пятился к нишам, сбивая роговые светильники, то вскакивал на тахту, то прижимался к узорным столбикам. Наконец Автандил вытеснил оскорбителя из дарбази. Лязг шашек послышался где-то наверху.

Русудан наполнила чашу вином и стала отпивать спокойными глотками, вытирая губы кончиком расшитого платка. Раздались грохот, звон разбитого стекла, гудение падающей меди, крики, топот ног. В дарбази вбежала Дареджан, жена Эрасти:

– Княгиня, княгиня, горе мне! Они убьют друг друга!

Русудан, надкусив засахаренное яблоко, протянула ей чашу:

– Садись и пей, Дареджан. Не так легко убить Зураба Эристави и Автандила Саакадзе.

И действительно, обежав верхний этаж, позвенев клинками на плоской крыше, скатившись с каменных лестниц, противники впрыгнули через окно в дарбази, наполняя его грохотом.

– Куда усадить его, моя прекрасная мать? – И Автандил притиснул Зураба к стене.

– Усади его поближе к вину, мой сын! – И Русудан доверху налила чашу брата.

Автандил, тесня Зураба к тахте, ловким ударом выбил из его рук шашку и принудил опуститься на мутаку. Восхищенный Зураб разразился хохотом. Дареджан незаметно перекрестилась.

– Теперь я вижу, что в тебе течет кровь князей Эристави Арагвских! – Зураб бурно обнял племянника, трижды поцеловал и протянул ему, сняв с пальца, рубиновый перстень.

– Спасибо, дорогой дядя, а все же запомни, победил тебя сын Георгия Саакадзе.

Едва успели слуги распахнуть ворота и схватить коня под уздцы, как разгоряченный Бежан, сын Эрасти, захлебываясь, рассказал Моурави о поединке: «Сколько посуды перебито! Ковер порвали! Медный котел с инжирным вареньем с крыши столкнули!»

Шагая к лестнице, Саакадзе с притворной серьезностью расспрашивал Бежана – рубился ли Зураб как хевсур или наносил боковые удары по-картлийски, и не нападал ли Автандил сзади?

Мальчик подробно рассказывал про все приемы нападения и защиты.

Остановившись на площадке и нарочито задумавшись, Саакадзе наконец одобрительно произнес:

– Придраться не к чему, бодались по правилам!

Эрасти ухватился за каменные перила. Бежан негодующе посмотрел на хохочущего отца и погрозил ему своей маленькой шашкой.

Саакадзе в своей комнате выслушивал Зураба.

– Жаль, Георгий, что не удостоил ты посещением Совет князей.

– Не из гордости или смирения отклонил я приглашения владетелей, мой брат Зураб. Озабочен я. Только шесть месяцев минуло, как мы изгнали врага и и на отнятом рубеже поспешили устроить заслон. А сколько еще предстоит дел, чтобы народ мог считать себя в безопасности. Думаю, я не ошибся, прежде всего обратив внимание на деревни. Земля опустела, заросла сорняком. Не дымятся очаги, всюду камни и обгорелые пни. Дети болеют, многие крестьяне бежали в монастыри искать спасения. Царство поредело. Я отправил амкаров-плотников в деревни, особенно пострадавшие от неистовства кизилбашей. Пануш, Элизбар, Матарс, даже дед Димитрия без устали мечутся от Гори до Тбилиси, им поручил я восстановить старогорийскую дорогу. Мосты наводят пока деревянные, не хватает монет тесать камни. А Тбилиси? Вот я сейчас с майдана. Амкарства в будни празднества устраивают… Страшное дело! Торговля гибнет. А нет торговли – нет богатства, а нет богатства – нет устойчивости страны.

Зураб, опершись руками о колена, настороженно вслушивался.

– Георгий, давно одна мысль смущает меня. Почему ты сам не возглавил царство? Народ тебя любит…

– Народ любит, и церковь предлагала, но разве я поставлю под угрозу отечество, во имя которого отдал больше, чем славу? Так неужели сам обесценю великую жертву? Разумеется, некоторые князья из дружбы, другие из страха пойдут за царем Георгием из рода Саакадзе, но самые влиятельные восстанут. Знаю, знаю, что хочешь сказать… Конечно, мы победим, но есть победы страшнее поражения. Шах и султан только и ждут раздоров наших, они не замедлят наброситься на Картли, еще более ослабевшую от междоусобиц, и примирят враждующих огнем и мечом… Нет, мой Зураб, я никогда не думал о личном, моя печаль о любезной моему сердцу родине… Кто бы мог сравниться со мной в Иране? Слава лежала на острие моего меча, золото топтал мой конь. А сердце? Сердце билось только для Грузии. И сейчас не уничтожать я собираюсь князей, а объединять для высшей цели. В союзе владетельных фамилий – наша сила.

– Сила мудрости твоей равна силе твоего меча. Мой Георгий, наконец-то ты князь! – торжествующе произнес Зураб. – Так скрепим добрым вином нашу нерушимую дружбу… Брат для брата в черный день!

– Да будет!

Они сдвинули чаши, точно сближали свои судьбы.

Поздним вечером, когда Зураб спал крепким сном, укрывшись медвежьей шкурой и по привычке положив у изголовья обнаженную шашку, Дато и Гиви, обвязав копыта коней войлоком, бесшумно выскользнули из Тбилиси через Дигомские ворота и свернули на обходную тропу. Только шелест плащей и хрип скакунов нарушали тишину.

На резном балконе, расстегнув ворот и вглядываясь в звездную мглу, Саакадзе приказывал Эрасти позвать наутро мелика и устабашей амкарств на большое торговое совещание.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Два всадника осадили коней у сторожевой башни Мухрани. Залаяли собаки. Торопливо открылись железные ворота. Дато усмехнулся: князья в нетерпении. Под каменным сводом слуги высоко держали пылающие факелы. Вахтанг, протирая глаза, с притворной тревогой встретил «барсов»: «Почему в такой поздний час взмылили коней? Здоров ли Георгий? Уж не заболела ли, спаси святой Шио, княгиня Русудан?»

Дато непроницаемо выслушал лукавящего князя и изысканно заверил его в цветущем здоровье семьи Саакадзе. Но если главенствующий Мухран-батони не находится в приятном сне, от Моурави привез он ему спешное слово…

Пока Дато дожидался возвращения Вахтанга, из низких овальных входов, как из расщелин, высыпали внуки старого князя. Их было множество, все черноглазые и воинственные. Они тотчас закружили Гиви и увлекли его в глубь замка, в свой любимый уголок. Там постоянно выли шакалы и урчали медведи…

Старый князь не спал, в опочивальне мерцала синяя лампада, отбрасывая неясные блики на старинную утварь и оружие. В углу склонился над свитками старый князь. Переступив порог, Дато осторожно кашлянул.

Мухран-батони с нарочитым удивлением вскинул глаза, потом радушно поздоровался, предложил отведать еды и вина, отдохнуть с дороги, а утром… Но Дато сослался на недосуг и просил разрешения изложить важное дело.

Старый князь, сожалея, покачал головой. Люди не умеют ценить мудрость созерцания. А он хотел показать приобретенную им редкостную чашу времен царицы Тамар, или – если азнаур любит травлю кабанов в дремучих зарослях – стоит взглянуть на новый приплод в псарне, сердце усладится.

Но Дато обладал не меньшим дипломатическим терпением и, сокрушаясь, что лишен счастья немедленно предаться безмятежной охоте, пожелал старинной чаше никогда не быть пустой. В счастливый день ангела старейшего из Мухран-батони да искрится в ней дампальское вино, слава погребов Самухрано! В солнечный день ангела наследника знамени Вахтанга да пенится в ней белое одзисское вино, восхищенный дар дружественных Эристави Ксанских! В прекрасный день ангела Мирвана, бесстрашного витязя, пусть неустанно льется в древнюю чашу атенское вино!

Перечисляя дни ангелов всех сыновей и внуков, Дато сердечно желал чаше то искриться, то сверкать, то играть вином хидиставским, метехским, ховлинским, ниабским, тезским – белым, розовым, красным, оранжевым, бархатисто-черным, зеленым, – с удовольствием замечая, как багровеет нос у Мухран-батони и нетерпеливо дергаются усы.

Наконец Дато решил, что пора заговорить о цели своего приезда. Он пожелал чаше в день ангела Кайхосро, отмеченного божьим перстом и любовью католикоса, мерцать белым талахаурским вином, как слезами радости осчастливленного народа. И, не давая опомниться старому князю, изложил все происшедшее в палате католикоса, на советах князей у Газнели и в летнем доме Липарита.

Дослушав, старый князь вдруг вскипел:

– Что же, волки рассчитывают на мою оплошность? Отдать им старшего внука на растерзание? Не дождутся такого! Луарсаб опытнее был, и то проглотили… Думают, Мухран-батони возвеселится, набросится на их предательское угощение!

Дато восхищался мухранским хитрецом: «Приятно охотиться на кабанов с таким опытным охотником».

– Высокочтимый князь, мудрость созерцания подсказывает тебе правильное решение. Великий Моурави тоже так думает. Пусть князья раз прискачут, два, три. Пусть умоляют, льют из глаз воду; пусть католикос пришлет настоятеля Трифилия с церковной знатью. Они, конечно, будут просить, потом угрожать божьей карой. У благородного Мухран-батони каменная воля, но не сердце. Он, может, и смилуется.

Мухран-батони опустил на свиток перо, ударил молоточком в шар и приказал подать дампальское вино. И лишь когда виночерпий наполнил две чаши и неслышно вышел, медленно проговорил:

– Передай Георгию: как с ним решили, так тому и свершиться… – Помолчав, добавил: – Жаль, друг, торопишься, ночью опасно щенка возить, может застудить горло… Для твоего сына подарок приготовил, следом с чапаром пришлю.

Зная цену жертвы, приносимой князем, Дато поблагодарил великодушного хозяина:

– Вырастет мой первенец, на охотах с восторгом будет вспоминать твою щедрость.

– Кстати, об охоте… Передай Моурави: отважный Кайхосро не забывает, как бился он под знаменем Георгия Саакадзе. И с неменьшей радостью собирается с ним на волков и лисиц.

Дато и бровью не повел, хотя хорошо понял скрытый смысл обещания. Опорожнив последнюю чашу, Дато заторопился: еще до рассвета необходимо попасть в Кватахевский монастырь.

Старый князь протянул Дато кувшин с прадедовским вином и попросил вручить отцу Трифилию: «Пусть пьет на здоровье и неустанно молится о доме князей Мухран-батони, а их щедрость к Кватахеви не оскудеет…»

Скучающий Гиви прогуливался по аллее яблонь. Небо уже розовело, и там, где оно рассекалось синеющей горой, плыли легкие туманы, цепляясь за верхушки леса. Оттуда веяло предутренней прохладой и запахом ландышей.

Скоро два всадника проехали вброд Ксанку и скрылись в орешнике.

Когда за крутым поворотом показались монастырские купола, Дато нарушил молчание:

– Гиви, если кто будет спрашивать, говори: конь подкову потерял, в лесу заночевали.

– Смешно придумал, Дато. Кто поверит, что Гиви сядет на коня, не осмотрев копыт? Удобнее сказать: воевал-воевал, девушку в лесу встретил.

– Лучше женщину, скорее поверят! – засмеялся Дато. – Давай свернем в лощину – здесь всюду лазутчики рыскают. Если Квели Церетели пронюхает, где мы были, князья насторожатся, могут рухнуть подпорки трона Кайхосро.

В царском караван-сарае расстилали паласы, из Темных рядов выносили груды ковровых подушек. Косые полосы голубого света падали сквозь круглое отверстие, вырывая из полумглы бассейн, где булькала вода, слегка отдавая серой.

Сначала к воротам караван-сарая подошли каменщики. У каждого за поясом молоток – в знак отсутствия работы. Они столпились, озабоченно переговариваясь и прислушиваясь к выкрикам глашатаев. Потом стали стекаться ученики, подмастерья, мастера других ремесленных цехов, за ними сами уста-баши и их помощники – ах-сахкалы.

Главный глашатай, размахивая белым тростником, продолжал выкрикивать повеление городского нацвали: «Горожане! Милостью неба вновь солнце решило позолотить жизнь Тбилиси! Приближается час веселого стука молотков! Сегодня Великий Моурави будет вести в караван-сарае большой разговор! Не ленитесь свесить с балконов ковры, паласы, пестрые шали! Выносите на крыши мутаки и подушки! Садитесь и смотрите!»

Еще вчера Пануш в своем духане «Золотой верблюд» охотно делился новостью, услышанной якобы от Папуна: в караван-сарай Моурави пожалует в одеянии, которое ослепило пашей, когда он принимал ключи покоренного Багдада, на коне, разукрашенном золотым персидским убором.

Вот почему разодетые тбилисцы заранее взобрались на крыши полюбоваться проездом Георгия Саакадзе. Грызя орехи, они озирались на соседей и бросали скорлупу в папахи: Саакадзе особым указом запретил сбрасывать с крыш отбросы и выплескивать на улицу помои.

Где-то закричали: «Ваша! Ваша!» Что-то блестящее, режущее глаза появилось в конце улочки. Но это только сверкал медью гзири.

Снова ожидание. Какой-то весельчак, свесившись с крыши, под одобрительные возгласы зубами сдирал шапки с прохожих. Один из оскорбленных, подпрыгивая, силился достать бездельника кинжалом, но тут вновь раздалось восторженное: «Ваша! Ваша-а!» и в конце улочки опять появилось что-то блестящее, режущее глаза. Но это только блестел котел с простынями на голове банщика.

Все так увлеклись бранью и насмешками, что не заметили, как, окруженный «барсами», Саакадзе въехал во двор караван-сарая. Джамбаз был оседлан простым седлом, а будничную азнаурскую чоху лишь расцветила изумрудами афганская шашка.

Великий Моурави прибыл к уста-баши как равный, не кичась роскошью, и они, польщенные, окружили его, помогая слезть с коня.

Тепло поздоровался Саакадзе с предводителями амкаров – вспомнилась первая встреча с ними на выборах у оружейников. Сколько ветров с того дня прошумело в ущельях, сколько отгремело битв!

Взойдя на возвышение, Саакадзе не опустился на приготовленную для него ковровую подушку, пока старейший уста-баши, девяностолетний суконщик Ясон, не занял своего места. И, словно не замечая произведенного впечатления, Саакадзе стал медленно перебирать янтарные четки.

Расхватывая мутаки и подушки, амкары шумно рассаживались и, заметив в руках Саакадзе четки, быстро вытаскивали свои, а писцы развернули свитки и приготовили гусиные перья. Но Саакадзе молчал, выжидательно смотря на тбилисского мелика.

Мелик решил не повторять вчерашней ошибки, когда он на малом торговом совете у Саакадзе рьяно отстаивал свое право на взыскание двойных пошлин с купцов, которые будут прибывать в Тбилиси, на что Саакадзе заметил, что раньше фазана ловят, а потом его ощипывают… И теперь мелик, отсчитывая удары четок Саакадзе, сосредоточенно ждал слова нацвали. Но нацвали молчал, свирепо уставясь глазами на гзири. Он, нацвали, вчера тоже допустил оплошность, требуя сохранения за собой права брать за причал плотов налог в свою пользу. Саакадзе охотно согласился, при условии, чтобы нацвали за свой счет починил городские причалы.

Гзири, радуясь, что его голос в городе пятый по старшинству, избегал столкнуться глазами с нацвали и в свою очередь угрожающе взглянул на таруги – базарного смотрителя.

Саакадзе продолжал перебирать четки, ибо, по мудрому правилу исфаханских купцов, кто первый заговорит – тот уже в убытке.

Вчера на предварительном разговоре старейшие амкары упорствовали: для них Великий Моурави уже царь, пока не венчанный. Католикос может возложить корону на царя по праву сильного. Разве в стальной деснице Георгия Моурави шашка не картлийского амкарства?

Но купцы, осторожно подбирая слова, поддержали Саакадзе: «Незачем собак дразнить! Опасно. Князья переполошатся, и магометане за насмешку примут. А сейчас не время войны, а время торговли…»

Молчание становилось слишком длительным. Четки то замирали, то резко стучали в руках.

«Их не пересидеть!» – подумал Сиуш и, вздохнув, взял у подмастерья свиток:

– Вот, Моурави, по твоему велению мы все точно записали, ничего не скрыли. Откуда взять материал для изделий, если полчища шаха Аббаса потоптали наши земли? Ни людей, ни скота не оставили. Шелконосные деревья вырубили и пожгли. А откуда быть меди, серебру? Вся страна на опрокинутый кувшин похожа. Наши писцы убитых подсчитали: в одной Кахети восемьдесят тысяч. А в плен кизилбаши сто тридцать тысяч угнали. Много амкарских семейств разбежалось, много амкаров среди пленных в Иране.

– А сколько осталось одиноких? – спросил Саакадзе. – Среди них много богатых. Ведь каждый из них делает большой вклад в братский сундук за принятие в почетные амкары.

– А что, разве даром платят? – пожал плечами Сиуш. – Кто лишился близких, мы ему семью заменяем: умрет – надо щедрые похороны устроить, щедрые слезы пролить; дважды в год на поминальных обедах всех амкаров с восхода до захода угощать, пока не догорят толстые свечи и священник не устанет петь псалмы и не заснет под печальный плач зурны.

– Ну, кроме убытка, и прибыль бывает, – улыбнулся Саакадзе, – некоторые по двадцать, тридцать лет живут и ежегодно вносят, что с них полагается.

Амкары переглянулись, и оружейник Гогиладзе нехотя буркнул:

– Это в спокойное время, а за последние два года, спасибо шаху Аббасу, покойники все монеты из амкарского сундука на свои могильные плиты перетащили.

– Выходит, обеднели! – посочувствовал Ростом.

Амкары молчали.

– Значит, не можете принять на себя починку караванных путей? – сурово спросил Даутбек.

– И починку мостов – тоже нет! – отрезал кожевник Эдишер.

– Понимаю, моих заверений вам мало, – миролюбиво произнес Саакадзе.

– Мы знаем, Моурави, силу не только твоего меча, но и слова, – сказал суконщик Ясон, – верны тебе и сделаем, как пожелаешь. А только, если сам не захотел печатью царства владеть, дай нам царя. Ни одно важное дело без скреплений царевой подписью богом не благословлено.

– А если католикос скрепит? – живо спросил Дато.

– Мало, – сокрушенно ответил Ясон, – караванные дороги нужны и чужеземцам, а боги у нас самостоятельные. Крест католикоса турецкому купцу – как мне чалма муллы. Ставленники неба лишь силу креста и полумесяца признают, а торговые люди земной мудростью движутся. Поэтому и убеждать их должно или монетой или шашкой.

– Ты, Моурави, хорошо знаешь, – вступил в разговор Сиуш, – аллах плохой характер имеет: как правоверных взнуздал, так до страшного суда скакать вынуждены. Вот торговец Асад Бек-оглы один намаз пропустил, а ночью у него крысы запас халвы растаскали. У нас легче. Вардан Мудрый три воскресенья в церковь не ходил, торговал, а наш бог и внимания на это не обратил.

Мелик снисходительно прищурился, повертел бирюзовый перстень на указательном пальце и, точно собираясь что-то отмерить, небрежно откинул рукава шелковой чохи.

– Мудрый купец Вардан часто без благословения всемогущего обходился, а царя Баграта Скупого до сего часа помнит. Единственный раз вознамерился на привезенную им из Шемахи драгоценную ткань не наложить царской пошлинной печати. Царь Баграт проведал об этом и запретил оценивать парчу дороже, чем холст тбилисской выделки. Только не менее мудрый князь Шадиман мог спасти мудрого купца Вардана, посоветовав ему преподнести драгоценную ткань скупому царю, за что богоравный милостиво разрешил Вардану продать слоновые бивни, привезенные вместе с тканью, за тройную цену поставщикам царского оружия.

Густо захохотали амкары, держась за серебряные пояса. Под сводами караван-сарая прокатилось гулкое эхо.

– Видишь, Моурави, – вытирая пестрым платком слезы, проговорил старый пурщик Бекар, – даже парчу сбыть без царя нельзя, а ты задумал торговлю поднять.

– Если магометане пронюхают, что без царя живем, нас, как халву, растащат, – добавил солидный дукандар – владелец лавки пряностей. – Стадо должно иметь пастуха, торговля – мелика, амкары – уста-башей, войско – полководца, а царство – царя.

– Вы правы, друзья мои, – сказал Саакадзе, – но разве избранный церковью и владетелями царь уже не на пути к трону? Потом, кто подумал, что царство, поднявшись на высоту победы, нуждается в ваших кисетах? Кто из вас прочел марткобские свитки с перечислением трофеев, захваченных мною у персидских сатрапов? Вот здесь уважаемый Ясон верно говорил: следует убеждать или монетой, или шашкой. Оба средства хороши, ко монета звенит громче, когда защищена шашкой. Закрепить отвоеванное нужно, новые века идут, новые дела! Вот я и решил создать постоянное войско, жду царя. Тоже люблю иногда надежной подписью скреплять задуманное.

Амкары насторожились. Ясон подался вперед, приложив ладонь к уху. Купцы многозначительно переглядывались, и четки стучали все тише.

Помолчав, Саакадзе медленно продолжал, словно в раздумье:

– Соберу тысяч двадцать дружинников, а может, сорок, пятьдесят, – конных и пеших. Всех одеть и вооружить придется, шашки, папахи, чохи, цаги, а коням – седла, подковы, чепраки – все нужно будет. Хотел точно узнать, сколько у купцов товара, а у амкаров – изделий. У кого много – больше закажу, у кого мало – меньше.

Амкары и купцы покраснели, словно вынырнули из кипящей воды. Сиуш огромным ярким платком вытер на затылке капельки пота. Мелик так и застыл с приподнятой бровью.

– Можно проверить… – нерешительно начал и опасливо оборвал оружейник Гогиладзе.

– Небогатым на год можно пошлины уменьшить, – продолжал Саакадзе, – уже положил об этом царя просить…

– Если никто не будет пошлин платить, чем царство содержать? – забеспокоился Сиуш.

– Чужеземным купцам закажу половину.

– Как можно такое, Моурави? – вскрикнул Эдишер. – А наши амкарства что будут делать?

– Не хочу вас обременять, друзья. Я полагаю, у вас, купцов, мало осталось товаров. Что найдете, заберу, а остальное купим на стороне…

– Неслыханное дело, Моурави!.. Значит, мы на наши лавки должны замки повесить!

– Что же, с замками риску меньше, – сказал Саакадзе, поднимаясь с места, – а впрочем, подумаю.

Шумно вскочили амкары, купцы, стараясь не потерять солидность, но не в силах скрыть тревогу. Они окружили Даутбека, Ростома, Дато, пытаясь их задобрить. Эрасти, с удовольствием разминая ноги, кричал конюхам, чтобы скорее подводили коней: Моурави торопится!..

Наутро дудукчи затрубили в дудуки, а барабанщик забил в дапи. Главный глашатай с миндальной веткой на остроконечной шапке оповещал город о намерении Великого Моурави отправить в турецкие санджаки два больших каравана:

– …Начинается время веселой монеты! Караванный путь через Хеоба и Самцхе-Саатабаго безопасен! Все повороты охраняют молодцы – дружинники царских азнауров!..

Купцы всполошились, бросились к мелику, там уже толпились уста-баши. Не успел Эдишер шепнуть: «Только бы не опоздать!», как Сиуш схватил папаху. За уста-башами ринулись к Саакадзе и мелик, и нацвали, и гзири.

ГЛАВА ПЯТАЯ

На зеленый двор Мухранского замка въехали князья. Многочисленная свита бряцала оружием; ржали кони, стремясь к стойлам. Радушные возгласы домочадцев, слуг, приживальщиков сливались с приветствиями старых и молодых Мухран-батони.

Зураб, оправив хевсурский нагрудник с золотыми крестиками, отвесил поклон старому князю и, войдя в зал, приступил к задушевному разговору. Но Мухран-батони отмахнулся:

– Знаю, запросто не приехали. Наверно, опять о нуждах царства беседа. Раньше еда, отдых, а завтра обсудим.

Упрямство Мухран-батони слишком хорошо известно, сопротивляться бесполезно, тем более что слуги уже пронесли на вертеле зажаренного кабана, а в больших чеканных кувшинах – искристое вино. В трапезной под высокими сводами на видном место поблескивали персидские сабли, щиты и копья, отбитые у Эреб-хана. В полумгле каменных углов висели рядами древние мечи и кольчуги, на них еще темнели пятна крови наездников Чингиса и арабов. На толстой цепи с потолка, расписанного фресками, спускался светильник со множеством обвитых серебром рогов, из которых подымались цветные свечи.

Сам светлейший Липарит, любитель утвари, удивлялся обилию золотой посуды, ловко разносимой прислужниками.

В конце длинной трапезной сидели, по старшинству лет, бесчисленные приживальщики и приживальщицы, одетые кто в платье, схожее с княжеским, а кто – с азнаурским, времен Луарсаба Первого. Они раболепно подхватывали заздравные тосты, шумно встречали остроумные сравнения старого Мухран-батони или скорбно вздыхали, когда поминали мертвых. Если же отмечали подвиги кого-либо из витязей, мужчины приосанивались и важно подкручивали белые как снег или черные как смоль усы. А когда говорили о возвышенной любви, старые девы, откидывая со щек полинялые букли, бросали на Зураба обжигающие взгляды и тотчас застенчиво опускали выцветшие ресницы.

На другом конце трапезной восседал старый Мухран-батони в окружении сыновей и внуков. Гости, облокотясь на атласные мутаки, насыщались едой и разговором.

Красивая и величавая семья Мухран-батони вызывала у князей гордость и восхищение. Двенадцать внуков одновременно подымали чаши, осушали и опрокидывали над головами. Старший, Кайхосро, блистал одеянием витязя и остроумием, а младший, двенадцатый, рвался из рук няньки и настойчиво тянулся к чаше.

Мухран-батони с нарочитой суровостью отвечал на шаири, не переставая нежно поглядывать на любимца.

«Саакадзе в выборе царя не ошибся», – думали гости и шептались:

– Саакадзе?

– Почему он?

– Ведь католикос…

Чаши звенели все звонче, пенились азарпеши, неслись пожелания:

– Здравствуй, азарпеша, прощай, вино!

После обильной еды и многих вин размякшие гости и обитатели замка последовали за Мухран-батони в сад, отягощенный розами. Гремели панду. Налившееся пунцовым соком солнце медленно склонялось к гребням гор, волоча за собою, как мантию, длинные тени.

Танцовщицы услаждали взор горской пляской, певцы, перебирая струны пандури, славили знамена гостей, чем окончательно приворожили сердца владетелей к знамени Мухран-батони: «Не о своем роде повелел петь, как поступают в других замках, а о боевых фамилиях».

Особенно польстил мествире. По-прежнему на его черных цаги вздрагивали кожаные кисти, а на белой короткой чохе жарко горели позументы. Уже годы покрыли свежим инеем его мятежные кудри, но голос, то мягко певучий, то призывно протяжный, разливался весенним буйством. Сначала он песней благословил витязей, отдающих свой меч и сердце родной Картли, потом, нанизывая слова, как на золотую нитку бусы, воспел мужа, носящего имя Георгия Победоносца, который поднялся из глубин ущелья, согнул в подкову полумесяц и обломал когти «царственному льву».

В пылу восхищения и под действием хмеля, не совсем поняв, о каком Георгии поет мествире, князья срывали со своих ожерелий подвески, сдергивали с пальцев перстни и щедро бросали мествире в его белую войлочную шапку…

Между двумя пирами князья сообщили хозяину о решении Совета духовенства и княжества. Но, едва их дослушав, Мухран-батони вскочил и, побагровев от гнева, стал выговаривать: чем провинился он перед княжеством, что составилось о старом воине такое невыгодное мнение?.. Неужели князья думают: Мухран-батони воспользуется временным отсутствием Луарсаба, данного богом?.. Разве Мухран-батони не знал, о чем совещались в Тбилиси?.. Знал, потому и не приехал… На земле Самухрано выпал из десницы Луарсаба меч Багратидов!.. Но кто может сомневаться в преданности Мухран-батони древней династии?

До полудня владетели безрезультатно уговаривали упрямого мухранца. Хмурясь и покусывая ус, он повелел принести чашу времен царицы Тамар и указал на орнамент:

– Вот, доблестные, чему поучает мудрость созерцания. Взгляните: за царем скачут витязи, а если повернуть сосуд – царь скачет за витязями. Я сказал… все.

Огорченное посольство направилось в Тбилиси…

От Ксанского ущелья до Дигомского поля Зураб угрюмо молчал. Странно, неужели его подозрения о тайном сговоре старого собачника с Моурави неверны? Неужели он, Зураб, в крупном разговоре напрасно упрекал Георгия в скрытности? Нет, не похоже, чтобы помимо Саакадзе созрел такой персик… Ведь сам царствовать собирается. Значит, по своему выбору намерен поставить пешку на доску «ста забот» и – как искусный игрок – выиграть! А он, Зураб Эристави, покоритель Хевсурети, снова при нем? «Верный союзник! Может, Шадиман когда-то был прав, насмешливо называя меня отточенным мечом на поясе Георгия Саакадзе… Даже в таком необычном деле со мной не посоветовался… Значит, даже с друзьями не откровенен… Страшный человек! А Русудан? Клянется, будто не сомневалась, что изберут царевича Багратида…»

Когда миновали Дигомское поле, Палавандишвили посоветовал отправиться к католикосу.

– Не лучше ли сперва к Саакадзе? – съязвил Цицишвили.

Князья испуганно на него оглянулись.

– Думаю, князь, тебе ближе к Шадиману! – Зураб резко хлестнул коня.

Газнели неодобрительно посмотрел вслед ускакавшему Зурабу.

– Напрасно, Иесей, рискуешь. Не к погоде с Георгием Саакадзе шутить. Слышал, как пел мествире? Как мыслишь – какого Георгия он возвеличивал? Народ за Саакадзе – так было в Сурами, так было в Марткоби, и так будет в битве с тобой.

Но Цицишвили сам уже назвал себя неосторожным мулом: «Вот Газнели меня учит, а давно ли из-за Хорешани готов был целиком искоренить азнаурское сословие?» Он догнал Зураба и предложил ему жеребенка чистых арабских кровей.

Зураб мысленно подсчитал, сколько дружин Цицишвили можно использовать, если Андукапар вздумает спуститься с Арша, и учтиво поблагодарил:

– Князь для князя во веки веков!

– Князь для князя в черный день, дорогой Зураб! Ибо нашим знаменам предстоят великие испытания… Не следует заблуждаться: мы сейчас в положении плебеев…

Вечерело. С башни Майданских ворот всадников окликнула стража. Молча пожав друг другу руки, они разъехались по улочкам города.

Обогнув мост, Зураб в раздумье остановился. Не направиться ли к Георгию?.. Русудан обрадуется…

Очень недовольна, что ее брат, Зураб, отдельный дом купил. Но нельзя кейфовать за столом у сестры и обдумывать меры предосторожности против ее мужа… Цицишвили прав, – тяжелое время переживают князья… На поводу у азнауров! Это ли не позор!..

Дядю Зураба шумно встретили Автандил и Иорам. Сели за вечернюю еду. Но Зураб был малословен, явно торопился с беседой. И едва остался наедине с Моурави, как сразу в ироническом тоне рассказал о притворном сопротивлении старика Мухран-батони…

– Не время хитрить, – сумрачно проговорил Саакадзе, – дела царства в застое, царя ждут.

– А почему ты, Георгий, так за владетелей Мухрани? Разве нет более преданных князей, следовавших за тобою и по бархатной дороге и по колючей тропе над пропастью?

– Ты первый, мой Зураб, но церковь выбрала Мухран-батони…

– Церковь! Неужели я так поглупел за время единоборства с твоими врагами, что не узнал руки, поворачивающей судьбу Картли?

Долго и осторожно Саакадзе доказывал шурину, почему католикос во имя спокойствия царства остановил выбор на юном Кайхосро Мухран-батони.

Зураб уже не скрывал раздражения и сожалел, что свернул к «барсу барсов», видно забывшему о могуществе знамени Эристави Арагвских! Он смотрел в недопитую чашу и все больше хмурился: «Да, прав Цицишвили, великие испытания предстоят князьям, но…»

Саакадзе долго шагал по извилистой дорожке между темными чинарами. Не нравился ему разговор Зураба. Уж не напрасна ли дружба Моурави с князьями?.. Нет, не напрасна. К счастью, сейчас князья зависят от Моурави, а не Моурави от них. А расчет и ненависть по-прежнему разделили владетелей на враждебные группы… Но к какой же из них примкнул друг Зураб? Один он не осмелился бы выражать открыто неудовольствие при избрании царя… ну, скажем, правителя. Значит, есть немало притаившихся до выгодного часа. Но кто они и много ли их? Сейчас нелегко найти способ обнаружить самых опасных. Вот если бы…

Саакадзе остановился… Жаль, Шадиман не на свободе! Отблеск костров обагрял крепостные стены, и, казалось, высоко в небе выступали из мрака башни. Там, страшась ночного нападения, прятался Исмаил-хан, и там же, изыскивая средства вырваться из плена, томился Шадиман! Вот – настоящая приманка! А почему бы не перебраться «змеиному» князю в замок Марабду, тоже в крепость и даже более удобную? Подальше от кизилбашей и поближе к дружественным ему князьям…

Эрасти осторожно набросил плащ на могучие плечи Моурави. В отсветах поздней луны серый бархат казался серебряным. Саакадзе усмехнулся: из двух опасностей надо выбирать меньшую…

Где-то несмело прокричал первый петух…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Цирюльник с ожесточением точил бритву. Эрасти видел, как выборные от амкарства уже входили на двор, а цирюльник, не обращая внимания на вопли и нещадную ругань, продолжал скоблить его дергающиеся щеки. Эрасти удалось выхватить из ножен шашку и пригрозить нерадивому. Бритва проворно забегала, кося жесткую щетину.

Дверь тихо скрипнула, Русудан остановилась на пороге комнаты Саакадзе. В чаше стыл утренний соус. На подоконнике требовательно чирикали воробьи. Она перевела взгляд на Георгия, выводящего гусиным пером на вощеной бумаге какие-то знаки, и неслышно удалилась.

А в дарбази Георгий обдумывал завершительный разговор. Даутбек встречал амкаров и купцов, выбранных от наиболее важных цехов и торговых рядов. И оттого, что в углу стояло знамя ностевского владетеля, а на стенах сверкало невиданное оружие, и оттого, что в огромной индийской вазе благоухали редкие цветы, – робость охватывала пришедших. Они в смущении вспоминали свою развязность в спорах с Моурави в караван-сарае.

Лиловый, затканный серебром атлас раздвинулся. Ожидающие облегченно вздохнули. Вошли Дато, Ростом, Димитрий – близкие и любимые Саакадзе. Но и азнауры сегодня сдержанны. Дато не шутит, Димитрий не клянется, что будет кого-нибудь полтора часа рубить или целовать, а Ростом, всегда стремящийся создать себе известность, – будь то в замке или на майдане, – сейчас холодно поздоровался и, раскрыв нарды, стал подбрасывать игральные кости.

Но вот показался Эрасти и порывисто объявил: «Моурави скоро пожалует». Сиуш удивленно заметил, что на исцарапанной бритвой шее оруженосца висел не крест, а серебряный барс с бирюзовыми глазами.

Напряжение росло, угнетала тишина. Старосте купцов, не раз водившему караваны с мареной в Эрзурум, чудилось, что мимо него прошла вереница верблюдов с тюками благополучия, а он затерялся в раскаленных песках пустыни неудач. От мучительного полусна вернул его к действительности властный голос.

Саакадзе выразил надежду, что купцы обдумали все высказанное им за последнюю неделю и многое поняли. Нельзя по-прежнему ничего не замечать дальше порога своих лавок, нельзя отгородиться от жизни Картли и смотреть безразлично, как нищает майдан в Тбилиси.

Мелика поразила перемена. Еще два дня назад Моурави казался простым и доверчивым, соглашаясь на сегодняшний тайный разговор с выборными, сейчас же сидел в мерцающем перламутром арабском кресле замкнутый и недоступный.

Эрасти пододвинул чубук и высек огонь. Саакадзе с наслаждением затянулся. Это было еще не виданное зрелище. Амкары с трудом подавили желание перекреститься. Из широко раздутых ноздрей Саакадзе валил серо-синий дым. «Может, дэви? – ужаснулся Эдишер. – Иначе почему такую силу имеет?!» И он смущенно подтолкнул Сиуша: на цагах Саакадзе горели два изумруда, обладающие даром предвидения.

Староста купцов робко заявил: скоростной гонец, посланный тбилисскими караван-сараями, вчера вернулся с печальной вестью. Дорога на Шемаху закрыта. Всюду персидская стража. Те смелые караваны, которые ушли из пределов Грузии, не достигли чужеземных майданов. Персидский шелк опутал берега Каспийского озера. В мечетях муллы проклинают грузинский товар.

Саакадзе оборвал его унылое причитанье: «Если персидские муллы проклинают, то турецкие будут благословлять. Если дорога на Шемаху закрыта, то на Эрзурум свободна, а кто идет – всегда дойдет. Купцы издревле способствовали обогащению царства. Они никогда не устрашались преград: моря переплывали и пустыни пересекали, наполняя родную страну изобилием и благосостоянием. Так пристало ли теперь, когда миновали испытания и тучи далеко ушли за черту Картли, нарушать веками установленный обычай?»

Купцы и амкары выжидали. Саакадзе резко отодвинул чубук.

– Почему у людей короткая память? Почему не хотят помнить случившееся? Когда сераскер Джгал-оглы воевал с шахом Аббасом (Саакадзе развернул пергаментный свиток), вот как запечатлели монахи печальную быль: «Царствовал голод, купцы разбежались, и жители Вана съели собак, кошек, ослов, лошадей и кожи. Нищие толкли могильные кости, а потом умирали нос к носу. Мать сварила сына, а отец продал дочь за два просяных хлеба. Погибли тысячи тысяч и десятки тысяч, а уцелевшие бежали в Джезире, Багдад, Арабистан, Тебриз, Казвин, Хорасан и там на чужбине умерли, и ни один из тысяч не вернулся. От Салмаста до Стамбула и на север до Амида и Алапа жили лишь медведи, кабаны, волки-людоеды и гиены…»

Выборные в смятении смотрели на Саакадзе, словно от него зависело нагнать или предотвратить этот ужас. Сиуш на миг представил себе, как в Тбилиси живые грызут мертвых, и неистово вскрикнул:

– Моурави, ты все видишь! В твоей руке судьба Картли! Говори – что нужно? Хоть не очень богаты, но сделаем.

– Купцов не остановят моря и пустыни!

– Торговать мы будем!

Саакадзе поднялся, поднялись и остальные. Он подошел к нише, отдернул занавеску. На полке виднелся поднос с золотистым виноградом.

Мелик выразил изумление – как мог в начале лета созреть такой вкусный виноград?

– Я хочу еще больше удивить друзей. Это прислал мне с гонцами везир Осман-паша. Прошу попробовать!

Мелик несмело потянулся за кистью, взял и Эдишер и вдруг нелепо закашлялся. Саакадзе рассмеялся:

– Вот чем угощает меня султан: виноградины выдуты из легкого золота. Примите на память о новом пути. Пошлем в Стамбул караван с лучшими изделиями…

Заходило солнце, лучи мягкими дорожками ложились на палас. Автандил широко раздвинул занавес и пригласил гостей отведать фазанов, уже томящихся на вертеле…

В этот час сумрачные князья доносили католикосу о неудаче переговоров. В тесных кельях с узкими окнами, смотрящими на Куру, не было лишь Саакадзе. Он сослался на неотложность беседы с хозяевами майданов. Такое поведение сбивало с толку: если скрытно плел паутину в пользу Мухран-батони, почему не интересуется дальнейшим?

И вновь обсуждали: кто же займет пустующий трон?

Каждый из владетелей желал услышать свое имя. Но церковь не поддержит, остерегается междоусобиц. И несказанно обрадовались предложению Трифилия отправиться вторично к Мухран-батони…

Солнце к вечеру тяжело окунулось в облако, и ксанская вода покрылась пунцовой рябью.

– Если верить приметам, – с досадой буркнул Цицишвили, – такой закат предвещает ливни. Выходит – спешим к слезам.

Внезапно буйно пронесся ветер, пригибая молодые дубы. Загрохотал гром и оборвался где-то за ущельем. И тотчас наступила тишина. В зарослях умолкла лесная дичь, в мглистом воздухе неподвижно распластались ветви, и невольно кони замедлили шаг. Меж стволов засветились синим холодным огоньком гнилушки. Какая-то жуть сизым дымом поползла с отрогов…

В тишину врезался оглушительный лай. Лязгнуло железо, и опять распахнулись ворота замка Мухрани. Но что такое? Двор наполнен прыгающими, визжащими и лающими собаками. Старый князь, его сыновья и внуки в охотничьих одеждах радостно кинулись навстречу. Оказалось, что никогда так вовремя не жаловали дорогие гости… Ловчие выследили горных турачей, предстоит небывалая охота.

Будто не замечая озадаченности послов, Мухран-батони приказал к заре подать благородным князьям охотничьи плащи и оружие.

Вмиг была подана в Охотничьем зале легкая еда из двадцати смен.

С первым светом из конюшни вывели не княжеских коней, а отборных кабардинских скакунов под богатыми седлами и чепраками, каждому князю с отличительным знаком его знамени.

Старый князь упрашивал принять коней в дар за честь, оказанную дому Мухран-батони.

Послам ничего не оставалось, как, выразив искреннюю признательность, выехать на охоту и три дня гоняться то ли за Мухран-батони, осатанело лазающим по скалам, то ли за турачами, осатанело прыгающими по скалам…

А когда под веселые рулады рожков вернулись в замок и, отпировав удачную охоту, снова приступили к делам посольства, Мухран-батони нахмурился. Разве он не ясно выразил свою мысль? Разве его внук Кайхосро не достаточно твердо заявил о невозможности выполнить просьбу картлийского княжества? Почему, имея такого мужа, как Георгий Саакадзе, ищут правителя Картли? Да, правителя, ибо никто не смеет занять престол законного царя, временно отсутствующего.

Князья ужаснулись: а что, если?.. Все понятно, Саакадзе тайно хлопотал не о Мухран-батони, а о себе, и могущественная фамилия обещала ему помощь. Нет, не бывать такому! Князья не подадут на свою голову меч Георгию Саакадзе.

Посольство бросилось в Тбилиси умолять церковь вмешаться. Князья уже не замечали ни цвета Ксанки, ни тишины, ни грома. Они как одержимые пронеслись через городские ворота.

Католикос казался встревоженным: лучшего ставленника он не видит. Придется прибегнуть к высшей силе. Он подумает, посоветуется с богом.

– Не с богом, а с Саакадзе! – шепнул светлейший Липарит нахмурившемуся Газнели. – Слышал, он завтра возвращается с твоим Дато после осмотра старогорийской дороги. За верблюдов принялся.

Газнели вспылил и прохрипел:

– Кстати возвращается: хочу внука крестить. Давно пора, дела царства задержали…

Наутро Трифилий посетил Хорешани и сообщил о желании ее отца повидать внука и совместно назначить день крестин. Католикос дал согласие воспринять из купели первенца Хорешани.

В доме поднялась суматоха. Но Хорешани заявила: «Большого пира не будет. У Саакадзе траур».

Узнав об этом, Русудан поспешила к Хорешани, стала выговаривать: «Как можно первого сына бедно крестить?! Пусть будет, назло врагам, большой пир! Пусть видят, как рождаются в семье азнауров новые воины! Пусть знают: одного отнимут – десять на его место станут. О, зачем у Русудан Саакадзе так мало сыновей!» К вечеру вновь прибыл Трифилий и сообщил, что Газнели надеется видеть Георгия и Русудан на обсуждении церемонии крестин. Потом настоятель мягко говорил об одиночестве князя, о счастье иметь наследника. Может, и своеволен немного, но надо уступить, ибо только о судьбе внука печалится.

Хорешани пыталась вызвать настоятеля на более откровенную беседу. Но Трифилий, пообещав прибыть завтра с князем, торопливо попрощался.

«Как бы упрямый отец не раздумал!» – вздохнула Хорешани и направилась в комнату Циалы.

Черная ткань покрывала зеркало. Сквозь настежь раскрытую дверь виднелся сад, фиолетовые, розовые, синие цветы услаждали взор, но не могли усыпить страдание. Циала резко отвернулась от них, и ее взгляд упал на миниатюру: под лиловым балдахином смуглолицый юноша ласкает черноокую девушку, а с золотистого дерева, щебеча, улыбаются им две разноцветные птички. Вокруг склонили головки, словно приветствуя возлюбленных, пестрые, как шелковый ковер, цветы.

«Где мой Паата? – с горечью подумала Циала. – Живое счастье уходит, а нарисованное живет!»

Хорешани бережно вытерла платком заплаканные глаза девушки.

– Не знаю, княгиня, как пересилить себя. Ни к еде прикасаться, ни гулять в саду не могу. Зачем любоваться цветами, если лучший цветок моей жизни погиб?

Ласково провела Хорешани рукой по иссиня-черным косам.

– Если окончательно решила, тогда, после поминок по нашему любимому Паата, устрою тебя в монастырь святой Нины. Там игуменья Нино – она тоже напрасно родилась.

– Нет, госпожа, нельзя в монастырь… Паата завещал мне другое. Если позволишь, на время останусь. Только возле тебя нахожу силы жить.

– Живи, моя Циала, хоть сто лет. Но что ты задумала?

– Замуж выйти.

– Замуж?! – Хорешани изумленно посмотрела на девушку.

– Да, госпожа, замуж. Хочу иметь сыновей, много. Я из них выращу сильных воинов. Старший отомстит за Паата, своей рукой убьет шаха Аббаса, если бешеный лев сам не издохнет. Второй – его наследника. Третий за меня отомстит, за грузинок, проливших реки слез. Каждый выполнит мою клятву! Если дочери родятся – тоже… Красотой соблазнят и умертвят собственными руками. Некрасивые – ведьмами станут, отраву будут варить, черную судьбу предсказывать, страх между врагами сеять…

– Что ты задумала, Циала? Возможно ли своих детей погубить?

– Счастливыми сделать! На что мне покорные рабы? Пусть будут страшными, я тоже ради них на вечную муку иду.

– За что же обрекаешь на муку вечную мужа? Ведь за разбойника не пойдешь?

– Мне все равно, госпожа. Только бы был грузин. И напрасно винишь, – муж, умирая, скажет: «Самым довольным я на земле жил!»

Глубокая дума охватила Хорешани. Только беспредельно любящая грузинка может решиться на такую жертву. Надо помочь, облегчить, если возможно – предотвратить. И строго вымолвила:

– Поступай, Циала, как подсказывает сердце. Но раньше двух лет о замужестве не говори со мной. Кто знает, не предстоит ли нам, женщинам, еще худшее?

Циала упала на ковер, зарыла лицо в платье Хорешани.

Порыв ветра сорвал черное покрывало с зеркала. И, словно протестуя, живая жизнь бурно отразилась в нем…

Князь Газнели едва скрывал нетерпение. Он почти не спал ночью, еще раз осмотрел подарки внуку, Хорешани и даже «головорезу» Дато. Хорешани! Ни одна княгиня не в силах равняться с ней, похожей на светлый сон. Забыть все условное, прижать дочь к груди и, как в детстве, гладить шелковые кудри. Скрывая набежавшую слезу, он наклонился к затканной бирюзовыми незабудками шали. Нет! Он не поддастся искушению, не погубит задуманного.

Князь, сопровождаемый Трифилием и Георгием Саакадзе, после долгих лет разлуки вошел в дом дочери и холодно поздоровался.

Но Хорешани превосходно знала отца: от нее не скрылось, как дрогнули его веки. Она покрыла поцелуями его покрасневшее лицо.

– Где внук? – сдавленно проговорил Газнели, потом долго вглядывался в пышущего здоровьем младенца.

Мальчуган проснулся. Он тоже внимательно вглядывался в деда, потом схватил его за указательный палец, на котором блестело фамильное кольцо с печатью, притянул к себе и заулыбался улыбкой Хорешани.

Старик задрожал, схватил ребенка и взволнованно крикнул:

– Отдай! Отдай мне внука!

– Он твой, мой отец.

– Я не о том…

Незаметно вошла Русудан, тихо опустилась на угловую тахту.

Сперва Дато даже не понял. Князь требует внука? А разве не все деды имеют право на воспитание своих внуков?

Но Газнели свирепел. Разве он не ясно выражает свою волю? Вся фамилия Газнели перебита, лишь ему, знающему подземные ходы Метехи, удалось спастись от шадимановской своры. Немало помог быстрый приход Саакадзе. И вот теперь, на склоне лет, ему, последнему Газнели, достались обширные поместья, богатства фамилии. Обязан он или не обязан передать свое знамя наследнику? Или род Газнели должен исчезнуть, как пыль с ковра?

– Нет, благородный князь, пусть исчезнут фамилии твоих врагов, а князья Газнели да размножатся, как цветы после весеннего дождя!.. – ответил Дато.

Газнели почувствовал, как смягчается его сердце от умной речи азнаура. И он уже несмело заявил, что был бы вполне счастлив, если бы жили все вместе.

Хорешани наотрез отказалась:

– Не азнаурское дело забираться в царский замок, пока еще Луарсаб жив. Оскорбительно пользоваться печальной судьбой царя и без приглашения располагаться в высоком владении.

Пожалуй, дочь и права, но не дело оставить без надзора Метехский замок, порученный ему династией Багратиони. А его наследник должен жить при нем! Должен принять при крещении фамилию Газнели и зваться князем! Должен быть сразу в наследных правах утвержден! В этом его, князя Газнели, непреклонная воля!

Русудан вскинула глаза на побелевшую Хорешани и тяжело дышащего Дато. Единственного сына отнимает… Но разве это худшее? Русудан незаметно дотронулась до четок Трифилия.

Настоятель кашлянул:

– Благородное желание князя вызывает восхищение… Лишь витязя могла осенить подобная мысль. Ведь не свирепому шаху в аманаты сына отдаете.

Дато вздрогнул: даже намек на судьбу Паата привел его в ужас. Помолчав, Трифилий еще задушевнее продолжал:

– Пути господни неисповедимы! Кто отважится предопределить судьбу каждого? Азнаурам предстоит немалая борьба… Шадиман жив, и его приверженцы размножаются, аки змеи… Не лучше ли для младенца быть под щитом разума и силы? Метехи – твердыня надежная. Не следует разжигать жадные взоры, пусть князья ведают, что достоянием фамилии Газнели будет обладать законный наследник, находящийся до рыцарского возраста под защитой своего деда-вельможи и под защитой прославленного в битвах и на поприще дел царства азнаура Дато Кавтарадзе.

– И под защитой Георгия Саакадзе! – твердо добавил Моурави.

– И под защитой церкви! Аминь! – Трифилий осенил себя крестным знамением.

Задумчиво разглядывала Хорешани цветок, выращенный ею в ожидании сына. Не прав ли настоятель? Кто знает, как повернутся затеи Георгия? Может, снова предстоят скитания? А разве похоже, чтобы Дато оставил Георгия в несчастье или радости?

– Отец… Какое имя ты решил дать внуку?

– Назовем – Дато!

Дато хотел кинуться к князю, обнять его, но воздержался: «Судьба! Вот и Георгий с князем согласен – значит, ждет вновь на нашем пути сражений и угрозы!»

Дато горячо поблагодарил:

– Пусть будет, как пожелал отец Хорешани! Пусть будет, как пожелали друзья.

– Пусть будет, как пожелал бог, азнаур. Ты прославил свое имя, пусть и твой сын будет достоин знамени Газнели и звания «барса».

Газнели вынул фамильное кольцо и, скрепляя дружбу с азнаурами, надел на палец Дато:

– Моурави, отдаю под твою руку семь сотен дружинников, вооруженных и с запасом еды. Если мало будет, проси еще. Начальником над ними назначаю моего Дато. Пока большего – маленькому будет свое время.

Долго обсуждали церемонию крестин. Русудан с теплой благодарностью посматривала на Трифилия, его тонкий ум способствовал счастливому исходу. Но бедная Хорешани опять бездетна!

А когда чуть взошел месяц, князь Газнели взял крошечного Дато, крепко прижимая дорогую ношу, вскочил на коня и поскакал в Метехи.

Колыбель из орехового дерева утвердилась в полукруглой башне, главенствующей над кипучей Курой. За сумрачным сводом осторожно стелился сумрачный свет, и лишь «нанинао» – колыбельная нарушала здесь непостижимо стойкую тишину веков.

Жеребенка за горою
Вы стреножить не беритесь.
Удальцы, от вас не скрою,
Ждет его Газнели, витязь

Узок полог колыбели,
Так трубите громче в роги!
Чтоб пред ним орлы робели,
Тигры жались на пороге,

Гнулась чтоб под ним тропинка,
И с восходом, на досуге,
Розу знатная грузинка
Поднесла к его кольчуге.

Тише! Сон не детский снится:
Выше звезд возносит знамя
Картли грозная десница.
Он растет. И сила с нами!

Путь всегда открыт герою
Голос в страшной битве звонок,
Потому ждет за горою
Белокрылый жеребенок

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Третье посольство князей отправилось совместно с посольством католикоса.

Железные ворота Мухранского замка были замкнуты и молчаливы. Безмолвствовали и дружинники на сторожевых башнях. Удушливо палило солнце. Но настоятеля Трифилия не смутило небесное пламя. Он угрожал гневом церкви: «Если верные сыны не желают помочь в затруднительный час, что же требовать от Шадимана?»

Выступили четыре монаха-соглагольника, епископ выразительно прочитал послание «святого отца». Горячо молили Зураб, Липарит, Цицишвили. И старый князь сдался, но решительно настаивал: Кайхосро Мухран-батони временно будет правителем Картли. Если за три года не явится законный царь, тогда, напутствуемый католикосом, правитель будет венчаться на царство в первопрестольном Мцхета, сливая династии Багратидов и Мухран-батони.

Вахтанг же – отец Кайхосро и Мирван – дядя, требовали при возложении на Кайхосро венца утвердить за ним титул: «Правитель Картли Багратион-Мухрани». Князья охотно согласились.

И вот – торжественный въезд в Тбилиси. Кайхосро на белом аргамаке с золотой отметиной. Сдвинув ряды и звеня конским убором, следовала личная свита: двадцать князей пожилых, сорок молодых и восемьдесят азнауров знатных фамилий. А дальше тянулись мсахури с отрядами охраны, сотни чубуконосцев, оруженосцев и прочих слуг. В одеяниях преобладали цвета знамени Мухран-батони. Среди азнауров выделялся золототканой куладжей и афганским оружием почетный азнаур князь Автандил Саакадзе. Блестел дамасской сталью сын Ростома. Тщеславился ханской саблей Нодар Квливидзе. Молодые азнауры Верхней, Средней и Нижней Картли горделиво гарцевали в одеждах времен Георгия Блистательного.

Чуть позади Кайхосро, грозно сдвинув брови, ехал старый князь, а еще подальше, за Вахтангом, – фамилия Мухран-батони: женщины на белых конях, мужчины – на серых с оранжевыми бабками. Под золотыми обручами развевались лечаки, на остроконечных папахах блестели орлы, терзающие серебряных змей.

На некотором расстоянии, впереди царственного поезда ехали тридцать два всадника в шишаках и кольчугах, по четыре в ряд, на вороных, белых, гнедых и золотистых скакунах. Время от времени, чередуясь, шестнадцать всадников вскидывали длинные тонкие трубы и выводили воинственные напевы. Другие, несмотря на ярко слепящее солнце, вздымали шестнадцать медных факельниц, из которых извергался густой красный огонь, бросая изменчивые отблески на знамена Багратидов и Мухран-батони.

Взбудораженные горожане с надеждой взирали на колеблющийся огонь, как смотрят на огонь возрожденных очагов.

Суровый монах окропил колокола святой водой. Звонарь Сиона перекрестил главный колокол, закатал рукава, взялся за веревку и выплеснул на город звон.

Из узкого окна палаты католикоса выглянул Бежан Саакадзе, перевернул страницу летописи и крупно начертал:

«Да не оскудеет милость бога безначального и бесконечного! В сей день, благословленный святой равноапостольной Ниной, желанный церковью Кайхосро из рода Мухран-батони вступил через Дигомские ворота в Тбилиси».

Из Самухрано тянулись в Тбилиси обозы с продуктами, гнали баранов и телят. Метехи ожил, царские повара словно проснулись после заколдованного сна и с усердием готовили тончайшие яства.

Старший конюший Арчил, переживший четырех царей, приказал подвластным ему конюхам вычистить конюшни и выкрасить двери в фамильный цвет Мухран-батони. Очистили птичник от персидских птиц и загнали туда медведей. Начальник псарни вывез в Твалади, где обитала царица Мариам, собрание охотничьих рогов Георгия Десятого и подобострастно приготовил для своры молодого правителя новые подстилки и чаши.

Гордый и счастливый, распоряжался князь Газнели, ведь в его покоях качается в посеребренной люльке маленький Дато. Верная мамка поет ему старинные песни витязей.

Правитель Кайхосро повелел замку праздновать неделю, а не две, как подобало: пока не царь. Саакадзе напротив, настоял на двухнедельных празднествах в городе: незачем потакать скромности молодого правителя.

Под сенью высоких стен, вокруг Метехи раздавались разгульные звуки зурны. Лилось вино, из замка слуги выносили обильное угощение. Пировала толпа. Расцветали радужные надежды: наконец кончилось страшное время бесцарствия, свободно можно торговать, свободно покупать, устойчиво думать о будущем.

– Здоровье Кайхосро! – провозглашали торговцы.

– Здоровье Моурави! – гаркали дружинники.

– Выпьем! – кричали амкары.

– Выпьем! – вторили купцы.

Били в дайры, проносились в танце лекури разодетые женщины на плоских крышах Тбилиси.

С чувством глубокого смущения вошел Кайхосро в покои царя Луарсаба. Холодно блестел перламутр арабских диванов, сумрачно тускнела в нише потухшая курильница. Все здесь, казалось, настороженно следит за Кайхосро, и от этого неприятного ощущения как-то не по себе стало молодому правителю. Вон там из темного угла блеснула стеклянными глазами мертвая пантера, когда-то подаренная ностевцем Саакадзе наследнику Луарсабу и отравленная царедворцем Шадиманом. А там вон прижалась к стене персидская ваза и над ней криво повисла детская шашка. Кайхосро задумчиво шагал по голубому ковру, еще хранившему запах любимых благовоний изысканного Багратида.

Править царством – это не сражаться. Клинком взмахнул – дорогу проложил; а царство – дремучий лес с крутыми, извилистыми тропами. С той теплой ночи, когда через месяц после марткобской победы в Мухранский замок прискакал Георгий Саакадзе, он, Кайхосро, потерял покой. До самой зари дед и Моурави, запершись, беседовали. Потом Моурави исчез, а дед долго ходил помолодевший, горделивый, горящими глазами поглядывая на фрески прадедов в сводчатом переходе. За трапезой он загадочно разговаривал. И по тому, что дед подарил ему, Кайхосро, своего любимого коня с золотой отметиной и свой меч, Кайхосро понял: дед именно его благословляет на главенство в Самухрано. Но почему? Старший в роде – его отец, Вахтанг, да живет он вечно! Потом дядя Мирван, потом… Разве самое важное, что он старший внук? И при чем тут Саакадзе? И то верно: Великий Моурави всячески отличал его в Марткобской битве. Может, намерен возвести в сан полководца? Нет, рано. А дед, желая скрыть необузданную радость, продолжал ходить, сдвинув серебряные брови. Потом снова приезжал Саакадзе, и под черным щитом ночи тайно велись беседы. Затем – скрытые тьмой гонцы. Вдруг Саакадзе совсем перестал посещать Самухрано, но зачастил Дато Кавтарадзе, прибывая, как заговорщик, в полночь и исчезая под утро. И с каждым таким появлением он, Кайхосро, чувствовал приближение неумолимой судьбы. Уже не волновали запретные поцелуи служанки в густой листве аллеи, ее розовые покатые плечи; уже не прельщала скачка на диком коне; уже не торчали лихо подкрученные усики. Томило ожидание… И вот Кайхосро в смятении оглядывал царские покои Багратидов. Дед говорит: поможем. Саакадзе говорит: поможем. Настоятель Трифилий говорит: поможем. Отец, дядя – все хотят помочь. А кто из грузин не знает: хотели воробьи помочь барсуку летать, да уронили в реку. Если богом не дано – всякая помощь бесцельна. Опыт старцев, может, придет, но ликование – вряд ли.

Саакадзе облегченно вздохнул. Наконец он, полновластный хозяин Картли, приступит к устройству дел царства. Кончится навязанный войной Совет князей, церковь отойдет немного в тень. Тяжела длань католикоса… Кайхосро! Три года должен он подчиняться воле Моурави. Так условились. «И плата немалая: царский трон!» – думал Саакадзе, входя в покои правителя на первую беседу.

Фамильная гордость и мягкость подсказали Кайхосро правильное поведение. Он рассмеялся на подчеркнуто-почтительный поклон, попросил Моурави дарить ему по-прежнему внимание и наставление. Но Саакадзе желал, чтобы соблюдались веками освященные правила царского замка, особенно в присутствии князей. И, изложив начальное мероприятие об освобождении от подушного налога царских крестьян, участников войны с кизилбашами, просил обдумать и скрепить подписью указ.

Беседа была коротка, Саакадзе торопился.

Необычно в доме Саакадзе. Едва слышно ступают слуги, осторожно ставя на скатерть блюда с яствами и подносы с высокими стопками хлебных лепешек.

Мамка в черном платке, с опухшими от слез глазами, внимательно наблюдает за слугами. Она только что вернулась из Сиона. Сегодня полугодие страшной смерти Паата. Храм не мог вместить всех, стремящихся выразить сочувствие Русудан и Георгию. Мамка, расставляя на скатерти сосуды, говорила вслух сама с собою: «Святой католикос служил панихиду, хор иноков прибыл из Кватахевского монастыря. Четыре колонны укутаны в черный шелк, возле разместились княгини с траурными цветами на платьях. Слева от алтаря плакальщицы в белых покрывалах рыданием наполняли храм; справа азнауры держали вместо свечей переломленные персидские сабли. Нато Эристави рвала на себе распущенные волосы, от ее крика сокращалось пламя литых свечей. Струились слезы женщин, шумно всхлипывали мужчины. Одна Русудан неподвижно смотрела на пречистую богородицу, держащую на коленях младенца, а Георгий тяжело смотрел на коня Георгия Победоносца».

Мамка смахнула крупную слезу. «Бежан, белее воска, в монашеском одеянии, возвышается за отцом Трифилием, а Автандил… О мое дитя! Черным огнем мести сверкали его глаза!»

– Скажи Циале, пусть сегодня придет в мой дом, – шепнул Георгий при выходе из Сиона.

– Откуда узнал? – изумилась Хорешани. Она всячески скрывала приезд девушки, не желая усилить печаль друзей пространным рассказом.

– Откуда? Гиви помог тебе скрыть тайну. А о поясе осторожно намекнул: «Ты, Георгий, не удручайся, пояс Паата сохранила заботливая Циала».

Хорешани едва удержала неуместную улыбку:

– Этот кувшин – от рождения с трещиной. Хорошо – к Русудан не докатился.

– Я запретил. Но теперь, думаю, время. Пусть Русудан до конца выпьет чашу страдания. Надо помнить о живых.

– Да, Георгий, лучше, чтобы она узнала все.

Многие приехали из отдаленных замков. Некоторые воспользовались подходящим случаем оказать внимание Саакадзе, другим хотелось хоть раз видеть слезы Русудан. Но и тени нет на лице высокомерной! Изо льда сделана или из мрамора?

Русудан была со всеми любезна, с достоинством беседовала с монахами, князьями и слегка смягчалась, встречая тоскующий взгляд Циалы. Ее любил Паата…

Гости разъехались рано, их не удерживали. «Не свадьба», – холодно сказал Даутбек недоумевающему князю Джавахишвили.

Слуги закрыли ворота, погасили лишние светильники, задвинули на ставнях засовы. В комнате приветствий оставлен большой ковер, нет ни мутак, ни подушек. Сюда собрались близкие Саакадзе, съехались «барсы» с семьями и родителями. Дед Димитрия, уже слегка сутулящийся и прихрамывающий на правую ногу, поминутно смахивал набегающие слезы. Приехал Папуна, худой и молчаливый.

После марткобских дней он удалился в Носте, и ни доводами, ни просьбами, не могли заманить его в Тбилиси. Все знали – невыразимо по Паата тоскует друг. «Пусть среди ящериц успокоится», – убеждал Даутбек. «А может, Хорешани права: не следует оставлять одного?» – возражал Дато. Согласен с Хорешани был и Саакадзе: «Надо трудным делом отвлечь напрасную печаль». Но не только из-за Паата страдал благородный Папуна. Тэкле! Бедное дитя! Зачем так безжалостно ступает за ней черная судьба? Зачем на нежные плечи свалилась непосильная ноша разбитого счастья? Не задумался бы Папуна взять все невзгоды на себя. Не задумался бы жизнь отдать во имя ее лучшего дня. Он поедет в проклятую Гулаби, он сделает все, чтобы спасти светлую, подобную весеннему облаку Тэкле.

Хорешани, подавив вздох, опустилась на ковер возле неподвижной Русудан. Саакадзе дотронулся до колена Зураба и сдавленно проговорил:

– Вижу, друг, сердишься! Напрасно! Только желание не слишком обременять друзей заставляет меня иногда сохранять в тайне замыслы. А чувства мои к тебе, любимому Зурабу, известны.

Зураб низко опустил потемневшее лицо. Едва слышно потрескивали в светильниках фитили. Саакадзе испытующе поглядывал на князя. Тихо стучали черные четки в пальцах Трифилия. Мучительное безмолвие нарушил Саакадзе:

– Говори, Циала, говори все. Сейчас мы одной душой будем слушать о последнем часе незабвенного Паата. Да послужит нам гордым утешением жертвенный подвиг во имя родины. Говори!

– А может, Георгий, сегодня устала Русудан? – спросил Папуна.

– Нет, друг, есть тяжести, которые лучше сразу перенести. Говори, девушка.

Циала, казалось, вся ушла в воспоминания. Она не выронила из памяти ни одного слова, ни одного вздоха Паата. И, как молитву, передала последний день любимого:

– Когда шах-севани пришли за Паата, он улыбнулся мне: «Не убивайся, Циала, есть чувство, за которое не страшно умереть. Молодость, красота – все проходит, вечны любовь и ненависть. Научи этому своих детей…» Открыла глаза – пусто. Вошла старая Фатьма, вскрикнула: «Два дня ты в мертвом сне лежала». Я вскочила, о госпожа Русудан, не знала я, куда бежать из удушливой темноты. Пьетро делла Валле усадил меня, заставил выпить целебные капли и печально сказал: «Перестань умолять, девушка! Разве я сам не знаю, что надо делать? Мои миссионеры с трудом нашли земные останки сына Георгия, шах приказал выбросить обезглавленного Паата в грязную канаву, но, омытый и одетый во все белое, благородный картлиец предстал перед господом богом, ибо в последнее мгновенье отрекся от корана, осенив себя крестным знамением…»

Циала обхватила голову руками и простонала:

– …Горе мне! Не помню, как жила… говорят, хотела убить себя, говорят, два месяца болела… Когда очнулась, узнать решила, где могила Паата. Пришла опять к господину Пьетро. Начала молиться, но святая дева с желтыми волосами непонятно заулыбалась. Пьетро отказался указать могилу: вдруг шаху вздумается надругаться над прахом. «Тебя, – сказал, – будут пытать: лучше будь в неведении…» Еще прошло много черных дней. Ценности были у меня, – не знаю, кто взял. Богатые одежды были, – не знаю, кто носил их. Господин Пьетро к доброй женщине поместил, она силком кормила меня, лечила травами. Был ночью дождь. За мной пришел слуга. Зачем скрытно зовет делла Валле? Не успела войти, он взял за руку, повел в другую комнату без окон, там стеклянный гроб стоял, и над ним светила синяя лампада. Встал в углу человек и сбросил с себя плащ монаха. Я вскрикнула: Сефи мирза!

«Слушай внимательно, Циала, – сказал он, – мне посчастливилось устроить тебе побег. На рассвете придут два монаха, одетые купцами, они довезут тебя до пределов Картли. Расскажи лучшей из матерей, ханум Русудан, сколь доблестен был мой друг Паата в черный час…» Сефи-мирза долго молчал, я видела, как парча дрожала от стука его сердца. Потом он грустно произнес: "Мой властелин, шах Аббас, повелел мне быть в пору испытания в мечети. Я пришел, тоска заледенила мою грудь. Там ханы возносили молитвы аллаху, Караджугай-хан, Эреб и Али, содрогаясь, простирали руки к шаху. Повелитель был страшен в своем гневе, его проклятия сотрясали купол: «О всемогущий! Не ты ли дал мне власть на земле, подобную власти твоей на небе?! Не ты ли благосклонно взирал на эту мечеть, воздвигнутую в честь тебя?! Так почему отвернул лицо истины от деяний моих?! О всемогущий алла!» – «Яалла!» – трепеща от ужаса, воскликнули ханы. Пламя разгоралось в глазах шах-ин-шаха: «О всесильный! Вложи в мое сердце свирепость раненого тигра! Взметни мою мысль страшным огнем! Вложи в мою руку карающий меч Мохаммета! Разбуди шайтана, и пусть раскаленными крыльями гонит он неверного Саакадзе над пропастью ада! Нет, о аллах, подскажи мне мщение, от которого застонал бы камень!.. Я слушаю тебя! О алла!» – «Яалла!» – трепеща от ужаса, воскликнули ханы… Господин Пьетро поднес чашу с холодной водой к белым устам Сефи-мирзы. Пока царевич молчал, прикрыв глаза, Пьетро зажег три высоких свечи.

Я склонился ниц, – продолжал царевич. – В благоговейном безмолвии все взирали на «льва Ирана», а он распростер руки, и ханы верили, что он слышит голос аллаха. Вдруг лицо шаха посветлело. Рядом со мной облегченно вздохнул Караджугай-хан: «Аллах подсказал „льву Ирана“ радостную месть». Шах Аббас взошел на мраморное возвышение:

«Где достойный сын достойного отца?» – Он грозно оглядел молящихся.

Али-хан шарахнулся к выходу. Вскоре в мечеть бесшумно вошел Паата. Я не узнал голоса шах-ин-шаха, так вкрадчив был он и так зловещ:

«Паата, мой любимец, где отец твой, Георгий Саакадзе?»

«Великий шах Аббас, – мужественно ответил Паата, – ты сам послал его на поле чести».

«Не тяготит ли тебя разлука с твоим воинственным отцом?»

«Любой путь на родину будет мне усладой».

«Паата, ты радость моих глаз, – свирепо и ласково говорил шах. – О, как надменно ты поднял голову!»

«Я сын Георгия Саакадзе!»

«Мой тигренок, выскажи мне, твоему покровителю, что ты хочешь иметь, отправляясь в далекое путешествие?»

«Меч и щит моего отца!»

«Молись!!!»

Благородный Паата бесстрашно осенил себя крестным знамением. Повелитель Ирана яростно схватил светильник и швырнул. Я пал ниц, за мною ханы…"

Циала провела рукой по лбу:

– Сефи-мирза протянул мне пояс: «Передай ханум Русудан. Этот пояс был на Паата в мечети. Мой верный раб выкупил его у палача…» Сефи-мирза поклонился католику, закутался в черный плащ и исчез в нише.

Циала вынула лежащий на ее груди пояс, поцеловала долгим поцелуем, словно прощалась, и положила на колени Русудан, продолжавшей неподвижно сидеть на ковре.

Опять молчали, боясь вспугнуть священную тишину, которая навсегда смежила молодые глаза Паата. Русудан взяла пояс, обвила вокруг шеи и властно проговорила:

– Георгий, прекрасная душа Паата отлетела в вечность, тело его должно быть перевезено сюда и похоронено в Эртацминдском монастыре, где покоится…

– Твое желание будет выполнено, моя Русудан.

Саакадзе велел слугам зажечь боковые светильники и расстелить скатерть на ковре. Посередине, на огромном серебряном блюде, стоял жертвенный олень, зажаренный на окропленном святой водой вертеле; на развесистых рогах мерцали желтые огоньки. И рядом, до краев наполненная красным вином, пенилась чаша Паата.

Тризну устроил Саакадзе по древнегорскому обычаю, как завещала для себя когда-то бабо Зара…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В книгохранилище Метехского замка по-прежнему бабочки играли на вытканных пальмах, а на черном дереве ниш поблескивали перламутровые листья. Виднелись те же массивные рукописные книги, гуджари. И лишь в восточной угловой нише прибавилось два свитка: жизнеописание царя Георгия Десятого из династии Багратидов и жизнеописание царя Луарсаба Второго.

Правитель Кайхосро в царском наряде рассеянно повторял:

– Определение о воинской повинности?.. Чеканка новых монет?.. Закон об объявлении караванных дорог достоянием царства?.. Указ об ограничении пошлин?.. Повеление о снятии рогаток в княжеских владениях?..

– Что удивляет тебя, Кайхосро? Определение о воинах, обязанных перед родиной? А разве оно не подготовлено временем? Разве царица Тамар без постоянного войска могла бы выиграть Шамхорское сражение и разбить могущество алеппского султана Нукреддина? А разве Давид Строитель не счел за благо создать войско в шестьдесят тысяч мечей для одержания знаменитых побед?

– Но ты, Моурави, без постоянного войска выиграл Сурамскую и Марткобскую битвы.

– Когда отечество в опасности, народ творит чудеса. Но какая разумная власть станет рассчитывать лишь на благородный порыв необученных дружин?

– Моурави, я с благоговением внимаю тебе, но разве князья согласятся на такой закон? Ведь крестьян для войска придется брать из княжеских владений.

– Я радуюсь, мой Кайхосро, твоему пониманию сложности дела. Но интересы царства превыше интересов отдельных княжеств. И теперь как раз время заставить князей согласиться.

– Но я не разумею, кто будет содержать постоянное войско? Ты сам говоришь – царство обеднело, казна пуста.

– Об этом я тоже подумал, мой молодой правитель. Считаю возможным и царских и княжеских крестьян освободить от винной и хлебной подати на время их пребывания в войске, дабы они являлись со своим запасом. А семьи их, на время отсутствия работников, освобождались бы наполовину от подушной подати. Азнауры должны нести повинность, начальствуя над сотнями, потомственные азнауры и князья, как сардары – над тысячами.

У Кайхосро в глазах запрыгали золотые бабочки книжных ниш, и он робко заметил, что такое беспримерное новшество возмутит владетелей, ибо нарушит веками освященное право разделения Картли на четыре знамени. И не полагает ли Моурави, что князья после утверждения правителем закона о едином войске пустят в ход индийский яд или персидские ханжалы?

– И об этом размышлял я, мой Кайхосро, и, конечно, не намерен подвергать твою жизнь опасности. Подпись правителя Картли скрепят католикос и Моурави. Должен тебя огорчить: чеканка монет также не всем владетелям придется по вкусу. Почему? Скажем так: владетель отдает крестьянину в аренду кусок земли и получает взамен овцу, зерно, вино и мед. А какую пользу имеет от этого царская казна? Чужеземные купцы из-за ненадежности путей перестали отягощать себя грузными караванами и привозят в кисетах или хурджинах редкостные изделия и благовония. Их приобретает знать, а пошлинные сборы ускользают, и казна, долженствующая содержать и оборонять царство, остается без прибыли. Такое больше терпеть Картли не может. Не замкнутая меновая торговля, недоступная широкому народу, а открытая с помощью золотых и серебряных монет должна обогатить царство. Но для караванов необходимо восстановить и охранять пути верной азнаурской стражей. Народ не может жить по-старому, он победил, он вправе требовать и для себя хоть долю радости, благополучие семьи, непотухающий огонь очага. А какое благо получает сейчас крестьянин? Кроме непосильной подати, еще непосильные пошлины. Рогатки на дорогах, пересекающих княжеские владения, сдавили горло Картли. Царство задыхается, у каждой рогатки князья за провоз сдирают семь шкур. Нередко глехи прибывают на майдан с опустошенной арбой. Знай, дорогой: то, что тебе было выгодно как князю, теперь убыточно как царю.

Долго еще Моурави разъяснял молодому царю мудрость царских дел.

– Обо всем договоренном представлю тебе готовое определение на подпись. Ради отвлечения князей от лишних дум пригласи их всех на трехнедельное пиршество: молодежь повеселится, отцы наметят новые соединения фамилий, свадебные пиры отвлекут от скучных дел царства. Под веселый шум многое можно узаконить… И церковь поможет. Если в чем сомневаешься, с благородным Мухран-батони, своим дедом, поговори: он тебе плохое не посоветует.

Некоторое время Кайхосро учащенно дышал, словно старался сбросить придавивший его дуб. Он любил фехтование на саблях, ловко сбивал стрелой кубок с шеста, был первым в конной игре в мяч, любил подставить спину под клокочущий водопад, любил пощекотать за ухом медведя. Все это помогло ему чувствовать себя на Марткобской равнине, как на площадке родного замка. Но сейчас, кажется, медведь щекочет за ухом царя. Он отдал бы крестьянам все редкостные товары, а князьям – всех крестьян за возможность вскочить с трона на коня и галопом нестись через все рогатки обратно в Самухрано.

Кайхосро направился в покои деда. Какое счастье: Мухран-батони остался на время в Метехском замке. Еще с порога Кайхосро выкрикнул, задыхаясь, о страшном намерении Саакадзе вывернуть наизнанку Картли, как шкуру замученной пантеры.

– Кто-нибудь видел тебя у моих дверей? – Мухран-батони спокойно продолжал посасывать чубук кальяна.

– Нет… кажется, – растерянно пролепетал Кайхосро.

– Постарайся, чтобы и обратный путь был столь же удачным… Если кто из придворных встретит, скажи – переходы осматривал. Вырази неудовольствие: в средней нише Охотничьего зала – паутина, на цветочном балконе потускнел мозаичный столбик. Метехи – не Мухрани, где прислужницы, сладко щурясь, разглядывали тебя, как чурчхел. Вернись в свои покои, ударь дважды молоточком в шар, – войдет царский азнаур, вели пригласить к тебе доблестного Мухран-батони, старейшего в роде. Приказ отдавай не оборачиваясь, – подданные не должны видеть лицо своего царя. Надоедает.

Через час Мухран-батони в парадной куладже остановился перед стражей, поправил на себе оружие, пригладил усы и почтительно вошел в дверь, распахнутую перед ним царским азнауром.

Но, прикрыв плотно дверь и убедившись, что их никто не подслушивает, Мухран-батони снял оружие, расстегнул куладжу, поудобнее устроился в кресле.

– Моурави предлагает сократить власть князей? Какая печаль! О клике Шадимана заботится – хвала такому делу! Моурави к величию Картли стремится, а такая дорога не бархатным чепраком покрыта. Обо всем заранее со мной договорился: следуй за Моурави – взойдешь на престол Багратидов.

– Но мудрость поучает: «Не следуй за правдой, она истощает зрение». Разве пирами и свадьбами ослепишь князей? И разве при царице Тамар не давали волю купцам? И не пришлось ли потом разогнать карави? Разумно ли повторять ошибки?

– Я так и предполагал – поглупеешь, как только возвеличишься. Если плод случайно созреет зимой, он неминуемо погибнет. Что было рано при Тамар, своевременно при Кайхосро.

– Осмелюсь напомнить, мой благородный дед: рогатки и в твоем Самухрано придется снять. Или так оговорено?

– Я первый сниму, – пример мой обяжет многих.

– Но твой нацвали всегда радовался значительному доходу от проездных пошлин.

– И теперь будет радоваться, ибо убыток тебе как князю – прибыль тебе как царю. Двойные пошлины, собираемые царскими нацвали и торговыми, поступают в казну царства, а правитель, или царь, в этом деле имеет свою личную долю. Прибыль тебе как царю – это двойное обогащение тебя как владетеля. Только богатство и сила – надежный щит престола. Разве не предлагал Моурави меч и сердце Луарсабу? Разве не умолял о постоянном войске? Не упрашивал обуздать своенравие князей? Луарсаб поверил Шадиману – и погиб. Да, я не оговорился – погиб безвозвратно! Так вот, сломив волю враждебных нам князей, объединившись с Зурабом Арагвским, Шалвой Ксанским, Газнели и еще некоторыми, мы крепко возьмем власть в свои руки. Через три года будем венчать тебя на царство. Об этом – все. Поговорим о короне. Корона Багратидов состоит из гладкого венца с травами и репьями поверху, из восьми дуг, яблока и креста. В кресте небольших алмазов – пятьдесят, красных яхонтов – одиннадцать; в двух ободках по яблоку – небольших алмазов тридцать один и столько же красных яхонтов.

– Я с восторгом слушаю тебя, мой дорогой дед, но разве может быть удобной чужая папаха?

– Гордость требует терпения. Скоро пир для князей устроишь, предлог – день ангела. Будь вежливым, но недоступным. Какой голос сначала подымешь, тот за тобой и утвердится. Под льстивое журчанье немало полезного можно даже с помощью князей провести.

Кайхосро уныло смотрел на крепкие цаги своего деда.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Пройдя винный ряд, «барсы» одновременно задержали шаги: вкусный запах только что выпеченного лаваша обволакивал улочку.

Гиви уже готов был схватить самый зарумяненный лаваш и, как в детстве, плотно скатав его, запустить в рот, но Димитрий одернул деревенского «барса».

– Полтора часа буду натирать тебе уши выпеченным тестом! Ты что – забыл, кто ты?!

– Ты теперь почетный азнаур, победитель Карчи-хана, и лаваш тебе должны подавать на серебряном блюде, – насмешливо добавил Ростом.

– Лучше смотрите на городские весы, – оборвал Дато пререкания друзей, – около них пять кривых ароб, и то с одной зеленью.

«Барсы» вышли на площадь майдана. Покупателей было много, но весы, над которыми колыхался царский флаг, почти бездействовали. Сегодня, как и вчера, через Майданские ворота скудно ползли арбы и изредка семенили ослики с перекидными корзинами.

Ростом хмуро заметил, что купцам и перекупщикам здесь только в нарды играть. И правда, у весов уже не было никаких товаров, когда медленно опустился флаг, означающий, что торговля с горожанами прекратилась и наступили часы оптовой торговли.

Друзья пересекли площадь. У Темных рядов они вновь остановились, наблюдая, как с четырех верблюдов сгружали кипы грузинского шелка, вносили в просторный склад и сбрасывали поверх запыленных тюков.

– Вот почему наш Георгий и с князьями любезен, и с купцами подружился. Но скоро майданы пробудятся от зимней спячки! – убежденно закончил Даутбек.

Видя слоняющихся «барсов», амкары вздыхали: опять Моурави не прибудет, – уже несколько дней, как обещал. Вчера площадь поливали, позавчера лавки приукрашивали, навесы чинили. Вино то ставили на стойки, то уносили в подвалы. Хотел Моурави товары отобрать для первого каравана в турецкий пашалык. А сегодня не только нацвали и гзири, даже асасы не появляются, майдан тоже не полили, не стоит даром тратить воду.

Но именно в эту минуту по Метехскому мосту простучали копыта. Высокий всадник, сопровождаемый другим, круто завернул на улицу Веселых аробщиков.

– Моурави скачет! – завопил подмастерье, бросив дубить кожу.

– Моурави! Моурави! – понеслось по всему майдану.

Из темных лавок высыпали амкары, возбужденно переговариваясь.

– Вино, вино поставь! – кричал Сиуш ученику, устремляясь навстречу Саакадзе.

Моурави осадил коня, спрыгнул и шепнул Даутбеку:

– Не отходи далеко – возможно, придется поспорить с твоими любимцами.

На майданной площади сразу стало шумно и тесно. Бежал нацвали, за ним гзири, протирая сонные глаза. Из-под навесов вылезли асасы и принялись оттеснять толпу, силясь громкими окликами привлечь на себя внимание Моурави.

Провожаемый амкарами, Саакадзе направился в лавку Сиуша. По пути он здоровался с уста-башами и старейшими амкарами и с таким удовольствием выпил преподнесенную ему чашу с янтарным вином, как будто никогда лучшего не пивал. Следуя его примеру, «барсы» до дна осушали чаши и шумно ставили их на исколотую шилами стойку.

Саакадзе не дал разыграться веселью и сразу приступил к делу. Снял с крюка стремена на кожаных ремнях и стал проверять их крепость.

– Таких десять тысяч пусть твое амкарство мне приготовит.

Сиуш от восхищения онемел. Саакадзе тепло улыбнулся в усы:

– Запиши, Эрасти!

Ростом пробовал уздечки, Димитрий рассекал воздух крепкими нагайками, Гиви стаскивал со стен подпруги. Даутбек и Дато осматривали седла. А Папуна с умышленной озабоченностью вертел сбрую, пугая Сиуша. Быстро бегало по пергаменту гусиное перо, которое Эрасти то и дело вытирал о свои волосы.

Потом всей гурьбой отправились в ряды кожевенников. Там амкары уже знали, что Саакадзе заказывает самые лучшие изделия на десять тысяч царских дружинников.

Майданная площадь запестрела разноцветным сафьяном, войлоком, кубачинским сукном, бурками, козьей шерстью, островерхими папахами; появились амкары, обвешанные колчанами, пращами, ремнями. Их окружили «барсы», старательно рассматривая образцы.

Внимание Саакадзе привлекли цаги. Он поднимал то синие, то красные, то голубые. Пробовал прочность носка, густоту кистей. Нагнулся к груде подков, выбрал самую большую, согнул ее пальцем и хмуро отбросил.

– Хо-хо-хо! – раздалось по майдану.

В гущу толпы, размахивая хворостиной, въехал на арбе, нагруженной сыром, раскрасневшийся дед, напомнивший Саакадзе деда Димитрия. Оказалось, что в Дигоми – окрестной деревне – разнесся слух: Моурави приобретает сыр не на обмен, а на звонкие монеты. Этому не поверили, но на всякий случай снарядили в город отважного деда.

Расхохотался Саакадзе, загоготали и амкары. Какой-то старый дукандар шутливо стал убеждать деда, что самая глупая голова сыра у него на плечах. Димитрий нахмурился, он не любил шуток над дедами, но Саакадзе приказал Эрасти закупить весь сыр и расплатиться с дедом монетами.

Амкары дивились, следуя за Моурави. А с площади еще долго слышались возгласы огорченного деда, ругавшего односельчан за отказ послать с ним вдобавок еще три арбы сыра и пять корзин с петухами.

В боковой улочке Даутбек поздравил Георгия с началом новой, монетной торговли.

Долго оставался Саакадзе на улице Оружейников, тесно заполненной амкарами всех цехов.

На середину оружейного ряда ученики вынесли длинные скамьи и стойку. Рядом с Саакадзе сели уста-баши, ах-сахкалы и старейшие мастера.

Наступало время кожи и стали.

«Барсы» начали пробовать образцы наступательного оружия – колющего и режущего, сгибали, выверяли точность линии клинков, осматривали рукоятки. Димитрий, вращая над головой дамасскую сталь, словно рассекал свистящий ветер. Гиви перебирал пращи, вкладывал в них заостренные камни и устремлял их в знойную синеву, безошибочно определяя дальность полета. Ростом надел по локоть нарукавник с железною перчаткой и, натягивая тетиву, испытывал гибкость пальцев. Саакадзе внимательно следил за друзьями, а Эрасти раскладывал перед ним доску и уголь.

– Да, любезные амкары, – произнес Саакадзе, – оружие ваше достойное, но годы ушли вперед. Турки теперь вооружены не только копьями, но и тарпанами, секущими с одного взмаха всадников и коней. – И, взяв уголь, начертал на доске длинную рукоятку со всаженной в нее выгнутой полумесяцем пилой. – Вот, мастера, как видите, тарпан соединяет в себе копье и саблю. Турки оттачивают его с двух сторон, а мне вы сделайте внутреннюю линию с острыми зубцами. Пока тысячу штук, для легких конников. В бою они будут охотиться за вражескими начальниками. А стрелы приготовьте мне по татарскому образцу: толще и длиннее наших. Копья смастерите – тысячу метательных и две тысячи ударных. Шашки, конечно, будете ковать грузинские, легкого веса пять тысяч, тяжелого – три. Потом еще один заказ, особенно приятный для азнаура Димитрия: полторы тысячи стрел для обучения, с деревянными шишечками на конце вместо копейца. Теперь не мешает подумать о панцирях и для коней. – Саакадзе начертил две пластины в форме топоров, соединенных ремнями. – Турки называют этот панцирь «буиндуком» и считают важной защитой коня в битве. Летом, кроме того, буиндук особенно выгоден, ибо не позволяет коню мотать головой и отгонять мух, что всегда раздражает всадника в часы битвы. Буиндуков нужно мне не менее шести тысяч.

Амкары, увлеченные познаниями Саакадзе в оружейном деле, беседовали с ним, как со старшим уста-баши. Обсуждались мельчайшие подробности заказа. Записывал не один Эрасти, но и Димитрий, и Ростом, и цеховые писцы. Обусловливалась цена, сроки. Саакадзе обещал, что царство оплатит заказ не только кожей, медью, железом, но – наполовину – и серебряными монетами новой чеканки.

Амкары старались не очень выдавать свою радость, сосредоточенно следя, как Саакадзе подписывал пергамент с перечислением заказов.

Уста-баши обмакнул указательный палец в киноварь и приложил его к пергаменту ниже подписи Моурави. Эта «печатка» была равносильна клятве на кресте.

Договорившись о присылке задатка, Саакадзе поднялся и пожелал амкарам покровительства святого Давида.

За Махатскими холмами чуть посинело небо; с плоских крыш Банной улочки снимались просушенные полотнища. Майдан затихал.

Сопровождаемые амкарами Моурави и «барсы» направились к кольчужникам ознакомиться с оборонительным оружием.

Лавки кольчужников Саакадзе оглядывал особенно тщательно. В темных углах отсвечивали серым блеском тончайшие проволочные сетки и струили синеву панцирные пластины. В них запутывались наконечники вражеских стрел, об них ломались неприятельские сабли. Заинтересовал Саакадзе трехстворчатый панцирь, украшенный сложным орнаментом. Саакадзе снял его и вынес на свет.

Владелец, мастер с тройным багровым подбородком и усами, свисающими до рукоятки кинжала, принялся расхваливать свою работу:

– Двадцать тысяч молний ударят – не расколют. Голубой буйвол свалится с неба – не согнет. Огонь из горы выйдет – не расплавит. В самом Дамаске…

– А ну, надень! – перебил Саакадзе словоохотливого амкара.

Оружейник застегнул панцирные ремни и кичливо закинул голову. Саакадзе обнажил тяжелый меч и ударил по панцирю. Сверкнули искры, оружейник едва удержался на ногах, испуганно схватившись за дерево. В панцире зияла пробоина. Кругом зашумели, зацокали амкары.

– Теперь вижу, что ты сам – голубой буйвол! – сурово произнес Саакадзе. – Для каких воинов – для своих или вражеских – приготовил этот глиняный таз?

И, повернувшись, направился к лавке боевых шлемов. Вызывающе сверкали они одной линией с устремленными вверх наконечниками, опущенными сетками и стальными перьями впереди. И тут не поскупился амкар на похвалы изделиям своего цеха:

– Если метехская скала на этот шлем обрушится – сама пылью рассыплется. Лев набросится – зубы поломает. Полумесяц натолкнется – дождевыми каплями разбрызгается.

Амкар с большим рвением нахлобучил на себя шлем с серебряным султаном.

– А ну, сними! – приказал Саакадзе.

Нехотя амкар опустил шлем на стойку. Саакадзе вскинул меч и ударил по шлему. Сверкнули искры, охнули амкары, заливисто засмеялся Гиви. Шлем, расколотый пополам, гулко стукнулся о землю. Оружейник остолбенел.

– Зажги самую толстую свечу перед Иоанном Крестителем за то, что не испытал твою работу на твоей голове! Запомни: амкар, делающий плохое оружие, хуже кизилбаша, ибо подвергает опасности битву, – сурово сказал Саакадзе, вкладывая меч в ножны.

Он был встревожен и решил поручить Даутбеку Оружейный ряд.

Старый чеканщик Ясе встретил хмурого Саакадзе на пороге своей темной лавочки. Уже с неприязнью Саакадзе спросил чуть сутулившегося чеканщика, чем он может похвастать. Ясе сокрушенно развел руками.

– Э-эх, батоно Георгий, разве это щиты? – указал он на развешанные щиты разных форм и размеров. – Курица клюнет – пробьет. Мышь захочет – прогрызет. Много раз я новый год новым щитом встречал, а сейчас рука ослабла, от скуки чеканю. А когда молодым был, очень любил с горы восходом солнца любоваться, все думал: вот самый крепкий щит на голубой куладже… Не знаю – или прослышал про меня, или рассказал кто, только в чистый четверг призвал меня к светлому трону царь Первый Луарсаб и повелел выковать такой щит, чтобы ни конный, ни пеший не мог поразить богоравного, прикрывающего собой царство. Я месяц думал, ел только лепешки и пил холодную воду, потом вознес молитву Георгию Победоносцу, ушел в горы и там стал чеканить щит для Картли. А когда принес в Метехи, царь удивился: на голубой коже горело вечным огнем солнце. Трудно и долго дрался Первый Луарсаб с шахом Тахмаспом и с ханом Шеки Ширванским, но всегда возвращался со сверкающим щитом… Э-эх, батоно Георгий, уходят в темную ночь и цари, а щит неизменно из веке в век восходит на голубое небо…

Слушали в глубоком молчании. Саакадзе внезапно обнажил меч и со всего размаха ударил по самому невзрачному щиту. Сверкнули искры, лязгнула сталь, щит невредимо продолжал висеть на ремне. Саакадзе еще сильнее ударил по щиту, ливнем посыпались искры, а щит зазвенел еще веселее, словно насмехался.

Амкары-чеканщики возбужденно продвинулись вперед: их праздник, их гордость, старый Ясе не одно боевое дело отметил новым щитом… Вот его ранний щит из орехового дерева, обтянутый желтой кожей, взлетает на нем стая ласточек, – это когда первый Симон отражал кизилбашей шаха Худабанде. Вот медный, обтянутый синим сафьяном, заклепанный шишечками, в сиянии звезд низвергается переломленный полумесяц, – это когда османы разрушили Вардзийский монастырь и на них обрушились глыбы пещерных комнат. А вот коричневый, обтянутый кожаными шнурами, – это когда Десятый Георгий разбил османов в Триалетской битве. А вот бирюзовый, любимый цвет Второго Луарсаба, в середине щита в серебряных когтях орла бьется змея, – это когда в Сурамской битве был уничтожен Татар-хан…

Саакадзе обнял чеканщика и трижды поцеловал в губы, прикрытые проржавленными усами. Отстегнул изумрудную застежку и приколол к потертой чохе Ясе.

– Видно сразу, дорогой Ясе, что ты недаром любил подыматься на вершины. Кто выше стоит, у того глаза зорче. Твой чекан и через триста лет боевым звоном будет сзывать воинство на битву за родину. Поручаю тебе возглавить чеканку десяти тысяч солнц, которые своими лучами должны ослеплять врагов.

Через несколько дней майдан был вновь взбудоражен. Звеня колокольчиками, важно проходили двугорбые верблюды, направляясь на двор царского караван-сарая. Там уже расположились погонщики, грузчики и охрана.

Потом, как обещал, приехал и Моурави, а с ним и азнауры. Они с меликом обходили склады купцов, забитые кипами грузинского шелка и ящиками с мареной. Эти товары с первым караваном направлялись в Эрзурум и дальше – в Диарбекир. Картли выходила на чужеземные майданы.

Купцы с гордостью показывали образцы, окрашенные драгоценным корнем. Недаром картлийская марена прославлена в землях арабов и даже в Индостане. Саакадзе посулил отправить вскоре второй караван с мареной в страну раджей.

Кипы связывались во вьюки, скрипели перья, стучали гири. Верблюды опускались на колени, принимая на спину горы шелка. Задорно перекликались караван-баши, погонщики. Коки тащили кувшины с водой, пурщики – груды лавашей, снаряжая караван.

Затем Саакадзе поручил «барсам» склады Темных рядов, а сам с меликом стал обходить торговые лавки. Эрасти и два ностевских дружинника неотступно следовали за Моурави. Он заходил даже в крохотные лавчонки и, как бы случайно, прошел мимо раскрытых дверей богатой лавки Вардана Мудрого.

Купцы переглянулись. Когда встревоженный Вардан догнал Моурави и, низко кланяясь, просил осмотреть его товары, приобретенные еще до войны у иноземных купцов, Саакадзе рассмеялся:

– Не хочу соперничать с князем Шадиманом: твои иноземные товары всегда нравились ему; береги, ведь и сквозь каменные стены можно предлагать редкости.

Вардан обезумевшим взглядом провожал Моурави и мелика: «Погиб! Моурави все разведал, недаром пчеловод напугал. Бежать, бежать, не озираясь!.. – Вардан рванулся в лавку и, не обращая внимания на испуг сыновей, Гургена и Дарчо, заметался от полки к полке, ощупывая атлас и парчу. – Бежать? Бросить все? Нет, лучше караван нагрузить, семью забрать, уйти будто в Абхазети на большой базар, а на морском берегу нанять турецкую фелюгу и уплыть в Трапезунд, там распродать товар и через Багдад пробраться в Исфахан… Может, шах Аббас пожелает знать о здоровье царя Симона? Или расспросит о князе Шадимане? Или сокрушится об Исмаил-хане? Могу донести о многом. Недавно в тайной пещере под водопадом пчеловод нашел склеенный орех и принес мне к обеду. Расколол, а там шелковый платок, испещренный знаками: чубукчи извещает о желании князя Шадимана… Бросить все?.. Только вчера князю Туманишвили под залог мельницы дал бархат и мех на новые куладжи, фамилия готовится к пиру в Метехи. Старая Каранбежани тоже под залог виноградника забрала жемчуг для дочерей; условились: за виноградником ее глехи будут ухаживать, а урожай мои слуги для меня заберут. И еще… Э-э, Мудрый, немало глупостей наделал! Разве время украшать бездельников своим богатством?.. И Шадимана трудно оставить, обещал возвести меня в мелики, метехским купцом утвердить, вот почему играю с чертом. Нельзя мне на фелюге кататься. А если страшный Моурави в подземелье бросит?.. Если кожу с живого сдерет? Ведь ему важно знать, на какой аршин Шадиман свои желания мерит! – Вардан похолодевшей рукой ухватился за стойку. – Иногда думать опасно: надо забрать товар, ценности, семью и ускользнуть в Абхазети. Но не сразу, – еще несколько дней, и тень моя на пороге не ляжет, спрячусь. Если стража придет, жена скажет: за товаром уехал в Имерети…»

Вардан приказал закрыть лавку и опустил огромный ключ в карман.

Допив четвертую чашечку турецкого кофе, Саакадзе наблюдал, как Вардан с нарочитой медлительностью проходил через майданную площадь. В помещении мелика были лишь старейшие купцы. Они сообщили, что собрали с купцов значительную дань на починку дорог, мостов и на содержание стражи в башнях и караван-сараях.

Саакадзе и виду не подал, как обрадовала его эта победа. Он похвалил купцов за разумную меру, тем болев что Пануш и Матарс, как известно, уже три месяца следят за восстановлением караван-сараев на новых путях. Одно лишь скрыл Саакадзе – что тайный гонец Осман-паши предложил торговую дружбу со Стамбулом и что Папуна и Элизбар спешно выезжают в Эрзурум для большого разговора с турецкими купцами.

Прощаясь, Саакадзе поручил Даутбеку дела майдана, но и сам обещал в неделю раз приходить в дом Даутбека и Димитрия для обсуждения с меликом и старейшими купцами торговых дел. А если важное случится, пусть купцы и мелик прямо к нему жалуют: для них всегда найдется свободный час.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Банная комната Тваладского замка сияла розовым мрамором с голубыми жилками. Блики разноцветных стекол играли в прозрачной воде бассейна.

Молодая прислужница стала раздевать госпожу и помогла ей войти в бассейн. Мариам с наслаждением подставила дряблые плечи под журчащую воду, самодовольно оглядывая купальню, которую с такой любовью Луарсаб приготовил для своей возлюбленной Тэкле.

А прислужница, откинув огненные косы, стала перебирать струны чанги и притворно возликовала.

Жилки в розовом мраморе
Голубые, небесные…
И на суше, и на море
Есть царицы чудесные.

Красотой, нежной кожею,
Лунным всплескам подобные,
С жаром солнечным схожие,
Стать созвездьем способные.

Но тускнеют красавицы,
Изменяются в облике,
Лишь в купальню направится
Мариам в легком облаке,

В покрывале, усеянном
Лалом, славимом пяльцами,
Осчастливит бассейные
Струи тонкими пальцами.

Так в купальне, как на море,
Затрепещут прелестные
Жилки в розовом мраморе
Голубые, небесные…

И чем проникновеннее славила молодая прислужница мнимые прелести венценосной госпожи, тем более втайне злорадствовала. О, с каким бы ощущением сладости нуги на губах она закончила б песенное восхваление дерзостью грифонов. Вот они с отвращением уставились на мумию в жемчужной пене, фыркнули, накрепко прикрутили краны и отвернулись к влажной стене.

Нежась, Мариам опустилась на мраморную скамеечку, ощущая приятное ласкание воды. Снова в Твалади! А давно ли она томилась в лицемерной Имерети?

Следуя наставлениям Трифилия, по прибытии к имеретинскому царю в Цихедарбази, в Куполовидный замок на берегу Риони, Мариам пригласила к себе духовником кутатели – митрополита Кутаиси. Она стала щедро жертвовать на церковь и медленно воздвигать свой дом рядом с Окрос-чардахи – золотой галереей.

Но в главном Мариам не оправдала надежд Трифилия: она не была приятной собеседницей и, тем более, желанной гостьей на царских пирах. При любом случае она громко вздыхала, бестактно напоминая, что ее супруг – могучий Георгий Десятый, царь Картли, был духовно главенствующим над всеми грузинскими царями, а она вот должна скитаться по чужим землям и безрадостно думать о судьбе Луарсаба, томящегося в плену. Старательно изводила Мариам имеретинского католикоса Малахия: ведь Луарсаб из-за религии страдает, почему же церковь так спокойна к судьбе венценосца? Она требовала посольства в Московию, настаивала на объявлении войны шаху Аббасу, тюремщику царей грузинских. И чем упорнее были ее домогательства, тем невыносимее становилось ее присутствие в замке имеретинского царя.

Царица Тамара, не утратившая доброты в водовороте дворцовых интриг, сочувствовала Мариам, но не могла забыть лебединой песни светлой Тэкле, чутьем угадывая причастность Мариам к гибели любимой Луарсаба, ибо Мариам всячески отклоняла беседу о странном исчезновении Тэкле.

Выручил царицу Тамару князь Леон Абашидзе, начальник царского замка. Он уговорил «назойливую» объехать владетельные княжества и настоять на втором общем послании русийскому монарху.

Мариам последовала его совету. Вперед выехал азнаур Датико, оставленный князем Баака с наказом оберегать царицу от всех бед.

Таким поручением Датико не был осчастливлен. С той памятной ночи, когда из Метехского замка исчезла светлая Тэкле, он возненавидел Мариам. Ведьма приостановила его жизнь, оторвала от великодушного начальника, князя Баака. Прошумела Сапурцлийская битва, громом прокатилась Марткобская, а он, обреченный на тягостное бездействие, должен был заботиться о сундуках потускневшей царицы.

Объезжая владетельные княжества Западной Грузии, Датико сразу заметил, что весть о посещении царицы Мариам принималась без особой радости.

Осторожный намек Датико не остановил старую царицу. Чем упрямее она требовала в владетельных замках посольства в Русию, тем замкнутее становились владетели.

Нагруженная скудными дарами, проклиная коварство бывших друзей, Мариам вернулась в Имерети. У городских ворот Кутаиси ее пышно встретило духовенство и придворная знать. Леон Абашидзе, теребя завитой ус, поздравил достойную Мариам с благополучным возвращением и почтительно известил: слава творцу, дом ее спешно закончен. Царица Тамара разукрасила его коврами и турецкими диванами, не позабыла наполнить водоем морской рыбой и скотный загон сернами.

Едва сдерживая гнев и слезы, Мариам поняла: ее любезно выпроводили из царского замка.

Позвав терпеливого Датико, стала выговаривать: победа в Марткоби всем принесла славу, а ей – унижение. Несправедливый век! Вот царица Тамар, воспетая Руставели, тоже разбила персов, и ей досталась богатая добыча, а знамя калифа пожертвовала она хахульской божьей матери. А она, Мариам, разве не пожертвовала бы знамя Карчи-хана Кватахевскому монастырю?! А ожерелье калифа, подаренное великой Тамар Хахульской иконе? И она, царица Мариам, тоже воспела бы ожерелье Пеикар-хана в стихах победы, если бы находилась в Метехи, а не у лицемеров, сладких до приторности и кислых до отвращения. Но она долее не унизит себя, она возвращается в Тбилиси.

Датико, переминаясь с ноги на ногу, устало предложил, что он сам отправится вперед, дабы приготовить покои и приличествующую встречу. Осторожность царского азнаура спасла Мариам от нового позора.

Саакадзе воспретил ей въезд не только в Метехи, но и в Тбилиси: теперь налицо необходимость восстановления царства, а не время каверз.

Мариам вновь погнала Датико с жалобой к Трифилию. Глубоко задумался настоятель Кватахеви. Как поступить? Освобождения Луарсаба он домогался, желая избавиться от враждебных ему царей, унизивших его низведением Кватахевского монастыря, ранее первенствовавшего над всеми и влиявшего на дела царства, до степени простой обители. Сейчас Саакадзе возвысил монастырь, а католикос хотел возвести настоятеля в сан митрополита Мцхетского. Но он, Трифилий, любит Кватахеви, как любой князь свое владение. Здесь настоятель Трифилий полновластен, здесь он милует и наказует. На земле богородицы кватахевской все больше селятся крестьяне, умножающие трудом своим и податями богатство и знатность обители.

Еще на одну возможность намекает Саакадзе: католикос стар… Но допустит ли духовенство? Лучше не искушать рок. Удастся – значит, господь благословил, а не удастся – значит, господь не обидел раба своего мудростью.

Трифилий надел под рясу меч и отправился в Тбилиси, где часто бывал по делам царства.

Долго, но безрезультатно воин-настоятель убеждал Саакадзе, твердо решившего не впускать вредную лисицу в Тбилиси.

Но Хорешани и Трифилий доказывали Саакадзе, что неловко перед народом: царицу в ее город не пускают. Покинутая всеми, старая, какой вред от нее?

Саакадзе пожал плечами: «Мариам слишком мало думала о народе, и народ о ней давно забыл, а вред от старой ведьмы всегда большой». И обернулся к Русудан, упорно хранившей молчание:

– А ты как думаешь, моя Русудан?

– Не семейное это дело, дорогой Георгий. Но если верная Хорешани и глубокочтимый настоятель просят – отказывать не следует.

– Не обязательно в Тбилиси, можно и в другое место.

– А куда же, любезная Хорешани?

– В Твалади. Мариам обрадуется.

– И от Магаладзе недалеко, могут развеселиться и волки. Но пусть будет по-вашему: желаю, чтобы не пришлось потом сожалеть, – закончил Саакадзе.

Словно несомый попутным ветром, мчался Датико по сурамской дороге. Картли! Любимая Картли! Каждая травинка, цветок, камень наполняли душу восторгом.

Мариам начала с того, что изодрала кружевную шаль. В Твалади? Ни за что! Ее место в Метехи! И что за нищенское содержание определил ей, царице, ностевский плебей! Но письмо Хорешани несколько охладило Мариам: «…Если не согласишься на Твалади, с трудом выпрошенном для тебя отцом Трифилием, то на лучшее не рассчитывай до возвращения из персидского ада светлого царя Луарсаба! Твалади от Тбилиси ближе, чем Цавкиси…»

«Нет! Нет! Только не страшный Цавкисский замок, – содрогнулась Мариам. – Там всегда убивают! Потом настоятель прав, возле монастыря буду, советоваться можно. И Нино Магаладзе – жаба – рядом. И Хорешани – фазанка – обещает навещать! А главное, в свой собственный удел еду…»

Мариам оглядела купальню. Здесь она чувствует себя помолодевшей. Луарсаб должен вернуться, и хорошо, что без Тэкле. Купальня останется свободной. Мариам сладко потянулась на лежанке, закинув руки под голову.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Шумно в зале приветствий. Все «барсы» в сборе. Утром приехали Пануш и Матарс, вызванные Даутбеком. Два дня, как вернулись из Эрзурума Папуна и Элизбар.

Сначала говорили об Исфахане. По сведениям, собранным Папуна и Элизбаром от турецких лазутчиков в Эрзуруме и на путях, шах Аббас вновь увеличивает свои орды. Мазандеранские тысячи, изрядно пострадавшие при разгроме Карчи-хана, пополняются сарбазами, сгоняемыми ханами в шахский город. В мечетях муллы призывают сынов пророка отомстить неверным гурджи за коварство.

Но эти вести не встревожили Саакадзе: он, как полководец, хорошо знает: никакие священные вопли не помогут. Раньше двух лет не собрать шаху Аббасу ста тысяч войска, предназначенного для покорения восточных грузинских царств. Этого срока вполне достаточно, чтобы самим укрепить Картли и Кахети созданием постоянного войска и возведением новых крепостей и сторожевых башен на пограничных рубежах.

Пануш вздохнул: он и Матарс хорошо помнят эти башни! У него, Пануша, горло забито каменной пылью, а у Матарса единственный глаз видит лишь дерево для мостов. Лучше бы послал их Георгий сражаться хоть с шамхалом, который хоть и притаился сейчас, но: только «лев Ирана» – в Грузию, собака Шамхалата – в Тушети.

Друзья сочувствовали, Саакадзе улыбался: он знает, его «барсы» не поленятся замахнуться шашкой, но время клинка еще придет и, к сожалению, скорее, чем бы хотелось. Следует помнить, что плохие дороги нужны, чтобы калечить коней врага, а не для того, чтобы привлекать богатые караваны.

Папуна иронически прищурился: он думает, и князьям по гладкой дороге удобнее скакать на сборище заговорщиков. Удивленный возглас Гиви: «Если князьям удобно, почему сами не чинят?» – был встречен дружным смехом.

– Полтора часа не может помолчать! Такой разговор испортил.

– Не сердись, Димитрий! Если дела царства не разбавить весельем, даже у мудрецов не хватит терпения.

– Э, Папуна, я думал, ты только вином любишь разбавлять беседу о князьях! – воскликнул Дато. Он, как и все «барсы», радовался возвращению к Папуна если не былой жизнерадостности, то хотя бы спокойствия.

– Князья и без моих забот сами себе помогут, дорогой Дато. С тех пор как, спотыкаясь на испорченных мостах, они поспешили с дарами в церковь, разматывая попутно чалмы, я всякое уважение к ним потерял.

– А разве плохо, что опять в Христа поверили? – удивился Гиви.

– Может, не в Христа, а в Саакадзе?

– Ты угадал, Элизбар… Так поверили, что готовы на коленях ползти к этому порогу.

– Нет, Дато, ползти далеко; на конях привыкли, а пешком – разве что от страха…

– Помолчи, Гиви, полтора козла тебе в рот!

– Достаточно и одного, – проронил Папуна.

– Георгий, на серьезную беседу не приглашай эту тыкву на двух ногах: всегда придумает что-нибудь…

– Ты не прав, Димитрий, пусть Гиви не мдиванбег, но он воин. Немало врагов сражено его меткой шашкой, он заслужил право обсуждать судьбы царства.

«Барсы» с любовью слушали друга-вождя. «Чем он привязал нас к своему стремени?» – хмуро думал Ростом. И, словно угадывая его мысли, Саакадзе вдруг заговорил:

– Вот Ростом – разумный воин, а не всегда доволен мною. Но каждый собственной мерой измеряет жизнь. Так вот, Ростом, тебе поручаю возведение новой крепости у Верблюжьего пастбища. Будешь строить по моему плану: двойной высоты, с квадратными башнями ковровой кладки по углам. Советую остерегаться не одних врагов, но и друзей, ибо друг, не понимающий твоих замыслов, способен навредить больше врага, – и, точно не видя замешательства Ростома, властно повысил голос: – Я всегда говорил и повторяю, никого не неволю, но кто со мной шагает по крутой тропе, не должен спотыкаться.

Окинув быстрым взглядом огорченных «барсов», Папуна поспешил рассказать веселый эрзурумский случай: некий каваран-баши, косоглазый сириец, подсунул своему сопернику, турецкому купцу, вместо благовоний отраву для мышей. Вторая жена трехбунчужного паши спать не могла без розового масла, и в тот счастливый миг, когда за нею наконец пришел черный евнух, она от восхищения вылила на себя весь сосуд, проданный ей за дорогую цену злополучным купцом. Долгожданная ночь пронеслась, увы, не на ложе паши, а в бассейне, где прислужница, по указанию евнуха, терла несчастную жесткой рукавицей, стараясь изгнать отвратный мышиный запах. Брезгливый паша приказал не приводить к нему жену раньше шести полумесяцев. Сейчас караван-баши наслаждается во всех оазисах, а купец разорился, ибо ни одна турчанка не покупает у него больше не только благовоний, но и коши для отхожего места.

Долго «барсы» корчились от хохота. Успокоившись, они выслушали более важные сообщения Папуна.

В Эрзуруме ему и Элизбару немало пришлось повозиться, пока нашелся охотник, решившийся снарядить первый караван в Тбилиси. По своенравию судьбы, это был тот самый купец, которого изгнали гаремные гурии. Возненавидев мышей, он замыслил поправить свои дела на тбилисском майдане.

Гиви заволновался: не вздумал бы злосчастный привезти в Тбилиси мышиные благовония, а если привезет – не соблазнились бы девушки!

– Буйвол, опять разговор портишь! Полтора сосуда тебе на голову!

Неожиданно Элизбар шумно вздохнул и, молитвенно скрестив руки, признался: это он подкупил косоглазого сирийца, ибо купец благовоний мутил эрзурумский майдан, отговаривая от торговли в Тбилиси. А теперь первый верблюда копьем подгоняет.

Такое признание привело «барсов» в неистовое веселье. Дато даже расцеловал Элизбара, но Даутбек нахмурился:

– Вот какой мерой вынуждены мы загонять купцов в Картли.

– Не о чем, друг, печалиться. В торговле еще и не то бывает, в политике – тоже. Чем мышиный яд хуже индийского? Один красавицу огорчает, другой царя в гроб укладывает… Так вот, Папуна, тебе придется встречать…

– Не проси, Георгий! Как решил: поеду к Тэкле, не могу бросить дитя, за что столько должна терпеть?

– А чем можешь помочь? Луарсаба стережет Али-Баиндур-хан, а Тэкле царя сердца своего не оставит.

– И это знаю, Даутбек. Но почему я должен забыть о Тэкле? Может, Керим что-нибудь надумал.

– Пусть так, но куда ты намерен направить Луарсаба? В Картли его место занято! В Имерети? Разве успокоит гордого Багратида скитание по чужим царствам? А Тэкле? Или не ранит ее сердце ядовитым кинжалом унижение Луарсаба? Трудное дело затеял ты, друг.

– Э, Дато, не бросай даром слов, – упрямо мотнул головой Папуна, – я должен спасти дитя и на многое решусь. Никто, даже бог, меня не удержит.

«Барсы» вопросительно поглядывали на Саакадзе, но он молчал, углубившись в дебри своих дум. А думы были невеселые.

Дато понимающе опустил руку на плечо Папуна и решил круто повернуть разговор:

– Но, друг, как думаешь попасть в Гулаби? Ангелом полетишь? На путях схватят. Хорошо, если сразу убьют, но не верю я в доброту кизилбашей – истязать начнут. Если проскачешь благополучно границу, в крепости опознают, слишком ты знаменит в Иране.

– Э-э, Дато, если человек всегда будет дрожать за свою бархатную шкуру, то сладость жизни перцем защекочет в носу.

Пытался увещевать и Элизбар: эрзурумские купцы прониклись к Папуна уважением, верят ему, и что будет, если опять придется направить к ним верблюдов? Нельзя дела царства на ветер кидать.

Казалось, Саакадзе уже принял решение – он провел мизинцем по упрямому лбу.

Вчера азнаур Датико открыл ему, что царица Мариам украдкой посылает письмо Луарсабу. Но если Луарсаба не сломили муки Тэкле, не умилостивят и жалобы матери, погубившей его радость. Видно, отец Трифилий что-нибудь придумал для спасения Луарсаба, а может, и для воцарения. Не исключен сговор с патриархом Русии…

Папуна рискнет жизнью не только ради Луарсаба, но и ради Моурави, и не утаит от него все затеянное настоятелем Кватахеви.

– Поезжай, дорогой, если задумал. Удастся вызволить мужа Тэкле – обрадуюсь. Потом будешь решать остальное… Ты переоденешься слугой гонца картлийской царицы, его всюду пропустят; седую бороду наклеишь, слегка сгорбишься в скудной одежде и так проскользнешь в Гулабскую крепость.

– Ты шутишь, Георгий?! Чтобы Папуна показался Тэкле в наряде шута!

– Лучше в наряде шута, чем с выколотыми глазами: тогда совсем Тэкле не увидишь. Поступай, как я сказал!

Папуна знал упрямство друга. Махнув рукой, он заявил, что ради удовольствия «барсов» готов и бороду прилепить, и выкрасить хной последние волосы, торчащие на его голове, как грива облезлого коня.

Смягчая свой суровый приказ, Саакадзе сообщил, что он уступает давнишней просьбе «барсов» и собрал их не только для обсуждения дел, но и для приема Автандила в их дружину.

– Победа! Победа! Победа! – выкрикнули «барсы», обрадованные таким удачным завершением тяжелой беседы.

Взволнованный и торжествующий Димитрий вынес на середину ностевское знамя. Элизбар суетливо поправил на тахте подушки. Пануш подтянул цаги и расправил на них кисти, а Гиви начал жаловаться.

– Когда меня принимали, другой ветер дул. Сейчас на шелковых мутаках восседаете, а тогда дуб облепили. В разорванных шароварах любовались, как разъяренный бугай налетал на сук, когда мои пятки уже болтались на верхней ветке. От хохота Георгия дуб качался, точно не рогатый за мной гнался, а черепаха. А теперь что? Пожалуйте бугая на вертеле кушать!

– Разумны твои замечания, дорогой, – заметил Дато, – но некопченого бугая трудно найти, а дуба здесь нет, давай-ка заставим Автандила обежать три раза вокруг тебя.

– Хоть так…

«Барсы» так шумно повалились на тахту и так гоготали, что на всех лестницах раздались поспешные шаги.

Выждав, покуда утихнут шутливые возгласы, Саакадзе взял со стены шашку Нугзара Эристави. Эрасти бросился к дверям. И словно этого ждали, в зал приветствий вошли разодетые Русудан, Хорешани, Дареджан, Миранда – жена Ростома, мамка и все старые и молодые прислужницы. За ними чинно следовали слуги, от главного повара до младшего конюха. Из других дверей появились мсахури, от седого смотрителя дома до юного сокольничего. Женщины расселись на узких тахтах, покрытых шелковыми коврами. Иорам Саакадзе и Бежан Горгаслани старались держаться возле Моурави, жадными глазами впивались в шашку Нугзара.

«Барсы», обнажив клинки, окружили взволнованного Автандила. Протянув шашку Нугзара рукояткой к востоку, Моурави произнес напутствие и закончил его пожеланием славному Автандилу Саакадзе так же достойно вздымать арагвийский клинок над вражескими головами, как вздымали его доблестный дед и отец, слуга любезной Картли.

Автандил принял из рук Моурави реликвию семьи. По старшинству вторым говорил Даутбек. Он поздравил Автандила с высокой честью и пожелал ему возглавить юных витязей, идущих на смену старшим в отважной дружине.

Потом порывисто говорил Димитрий, волнуясь – Матарс, высокопарно – Ростом, тепло – Элизбар и задушевно – Пануш. А Папуна попросту расцеловал Автандила.

Красиво говорил Дато. Он ликовал, что молодой друг начал свое испытание на звание «барса» на Марткобской равнине и закончил поединком с Зурабом Эристави Арагвским, неустрашимым в битве и крепким в дружбе, как скала. Ничего не сказал только один Гиви: ему не позволили краснословить, боясь нарушить торжество обряда.

Целовали знамя, а после, скрестив клинки, приняли клятву вновь посвященного: до конечного часа делить с «Дружиной барсов» сладость счастья и горечь испытаний.

Эрасти на щите поднес турий рог, оправленный серебром, с вычеканенным барсом, потрясающим копьем. Еще вчера этот клятвенный сосуд от амкарств вручил Сиуш молодому Саакадзе.

Не успел ослепительный рог вызвать восхищение и сверкнуть в руках нового «барса», как вошел с бурдючком под мышкой дед Димитрия. Он подкинул тугой бурдючок и, притопнув ногой, сообщил о разочаровании злых духов четырех ущелий, которые не смогли удержать его в Носте, и о радости ангелов восьми троп, приведших его в дом, наполненный отвагой.

Дед сдернул тесьму с лапки бурдюка, и в рог хлынула янтарная влага. Потрясая бурдючком, он нараспев приговаривал:

«Цминда Шио! Пусть льется счастье в твое сердце, как в этот рог льется вино! Цминда Элиа! Пусть, как пыль от ветра, бежит враг от твоей шашки! Цминда Гиорги! Пусть, как свеча от огня, так плачет твой недруг от твоих грозных слов!»

Автандил отпил и передал рог деду Димитрия. Дед отпил и передал рог Саакадзе. Саакадзе отпил и передал рог Даутбеку. Так, по старшинству, переходил рог от «барса» к «барсу». Последним выпил Элизбар и, поцеловав рог, вернул Автандилу.

Девушки, ударяя в дайра, задорно пропели:

Радуй нас!
Дайра, пой!
Сладок час,
близок бой,
Автандил
вышел наш,
И завыл
кизилбаш.
Задрожал,
как туман.
Кинь ханжал
свой в саман!
Сам беги
за Аракс!
Дайра, жги!
Радуй нас!

И плавно перешли к нежной мелодии, предвещая витязю любовь.

Русудан подошла к сыну, обеими руками приблизила его голову к своим глазам и проникновенно напутствовала его на будущие сражения с врагами и нерушимую дружбу с близкими. Лишь на миг дрогнул ее голос, но, торопливо откинув вуаль, она весело объявила, что олень заскучал на вертеле и жаждет показать «барсам» зарумянившиеся бока.

– Друзья, сегодня наш день! – сказал Саакадзе, положив руку на плечо Автандила.

За накрепко закрытыми воротами, сбросив тяжесть мантии Великого Моурави, пирует с «барсами» Георгий Саакадзе. Он чувствует себя вновь молодым ностевцем, расположившимся над горным обрывом. На скатерть ставятся не те дорогие яства на серебряных подносах, что подаются ежедневно, а те, что с аппетитом поедались в родном всем «барсам» Носте. И вино льется, привезенное дедом Димитрия, управителем богатого замка Саакадзе, и посуда глиняная, и сладости далекой юности, наивно-затейливые.

Пирует Георгий Саакадзе с друзьями, раскатист его смех, остроумны шутки; полны чаши вином родной земли. Знает Георгий, эти пиры его «барсам» дороже любой награды. Знает: лишь такая чаша с вином воскрешает былую жизнерадостность Папуна. Знает: Эрасти готов отдать две жизни за такой пир… И еще знает: только в эти часы он по-настоящему ощущает теплоту жизни, он искренен, он принадлежит себе, семье и друзьям. И еще знает: все меньше становится таких часов. Вот почему так жадно прижимает он глиняную чашу к своим губам, вот почему так любовно смотрят его горящие глаза, так ласков голос…

И Русудан любит эти редкие пирушки. Навек затаила она тоску по незабвенному Паата. Ни одна душа не должна видеть ее слезы, слышать тяжелый вздох. Дорогое горе не для чужих взглядов. И близких незачем печалить: безвозвратно ушедшее не возвращается.

По-матерински обнимает Русудан «барсов», ласково кладет она на тарелку Хорешани шипящие куски оленя, гладит косы счастливой Дареджан, наполняет чашу сияющему Гиви, крепко пожимает руку растроганному Папуна, желая бархатной дороги. Она шутливо вступает в стихотворный спор с Георгием, до ее последнего вздоха, до ее последней мысли – Георгием из Носте.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Малейший шорох у калитки пугал Вардана. Он в страхе начинал метаться по дому. С той злополучной встречи на майдане прошло тринадцать дней, но ничего особенного за это время не произошло. Наоборот, в лавку приходил Эрасти, купил для своей Дареджан нарядную парчу, заплатил, почти не торгуясь. Этот саакадзевец, всевидящее око всезнающего Георгия, даже не спросил, почему за прилавком нет хозяина. Потом навестил Ростом, купил шаль, пожалел, что нет костяной шкатулки: в день ангела хотел жене подарить. Но именно эти прибыльные посещения еще сильнее встревожили Вардана. Некоторое время он укрывался у родственников, никто его не искал, но когда он возвращался домой, то шарахался даже от своей тени.

Не скупясь на проклятия, Вардан скрытно принялся снаряжать караван.

Сегодня он доволен, сборы окончены и соседи оповещены: гостить в Сурами собралась семья, поэтому арба удобно застлана паласом. Но соседи не догадываются, что в шерстяных тюфяках спрятаны драгоценности, а под тюфяками парча и бархат, тайком перетасканные из лавки. Четыре верблюда нагружены сафьяном, шелковой тканью, сукном и цветным холстом для торговли в Имерети. На рассвете выедут, к шеям верблюдов уже подвязаны колокольчики.

Уселись на широких тахтах вокруг прощальной еды. Но и нежное мясо цыплят застревает в горле. У женщин от слез покраснели веки, – жаль бросать дом, накопленное годами добро. Птиц ежедневно десятками над огнем крутили, как на свадьбу. Вот и сейчас в медном котле утопает в пряностях чахохбили. Но не успела Нуца, жена Вардана, положить лучший кусок в чашу, стоящую перед пчеловодом, ее отцом, пришедшим проститься, как в калитку сильно заколотили тяжелой колотушкой.

Гурген, старший сын, вскоре вернулся, бледный и онемевший. За ним следовали Эрасти и вооруженные дружинники. Вардан точно прирос к тахте, он не в силах был разжать зубы, в которых торчало подрумяненное крылышко цыпленка. Пот холодными каплями затускнел на темном лбу. Комната наполнилась той жуткой тишиной, которая разражается воплями.

Но Эрасти благодушным приветствием рассеял страх. Пожелав добрым горожанам приятной еды, он просил не нарушать богом благословенную семейную трапезу.

Вардан встрепенулся: если этот чертов хвост, по обычаю, высказал пожелания, значит плохое не замышляет. Справившись наконец с крылышком, Вардан робко попросил гостя, присланного ангелом, и отважных воинов оказать честь его скромному столу.

Чем дальше, тем больше оживлялся Вардан, суетились женщины, настойчиво угощали сыновья. Гости с удовольствием раздирали жирных кур, смачно облизывали пальцы, осушали чашу за чашей терпкого прохладного вина, вытирая затылки пестрой тканью. Лишь когда старшая невестка внесла третий поднос с медовыми сладостями, Эрасти беззаботно сообщил, что Моурави ждет Вардана на разговор.

Нельзя сказать, чтобы обрадовало такое приглашение, но Вардан понимал: сопротивляться бессмысленно. Потом – если бы его вздумали кинуть в подземелье, Эрасти не ел бы у него хлеба и не пил вина. Вардан почти спокойно надел воскресный архалук и отправился с Эрасти.

Входя в дом Саакадзе, купец снова оробел. Зачем зовет? Более получаса томился он в зале приветствий, осаждаемый тяжелыми мыслями. Почему-то назойливо преследовало: напрасно столько птиц перерезал, многие неслись, трех наседок с яиц согнали, а племенного петуха сварили. И так ясно слышалось кудахтанье встревоженного птичника, что, когда вошел Саакадзе, Вардан Мудрый развел руками, сокрушенно простонал: «Что будешь делать, многое в жизни напрасно творит человек».

Саакадзе пропустил мимо ушей запоздалое признание, небрежно ответил на подобострастный поклон и принялся расспрашивать о торговых буднях майдана.

Купец ободрился; забыв о мучивших его ужасах, он весь ушел в подробное описание вьюков и кип. Не поскупился и на черную краску для многочисленных своих врагов – этих баранов, тормозящих расцвет базара. Зато немногих друзей он представил как ангелов, страдающих за грехи сословия.

Внимательно слушал Саакадзе купца, советовался, как исправить беду, говорил о скором обогащении тбилисского купечества и так очаровал Вардана, что тот стал путанно виниться.

А Саакадзе продолжал развивать обширный план, точно сидел перед ним давнишний его советник. Вот первый караван из Эрзурума прошел уже Ахалцихе. За ним потянутся вереницы верблюдов с турецким товаром. Наверное, и Вардан заготовил на обмен немало тюков, недаром «Мудрым» прозвали его – от рождения владел даром предвидения.

Купец в смущении молчал, теребя архалук, сжимая и разжимая толстые пальцы.

– Думаю, мелик прав, и для тебя настанет в Тбилиси горячее время. Или окончательно намерен переселиться в Иран?

– Моурави и в мыслях не помышлял о таком, – пролепетал Вардан.

– Почему? В Иране тоже неплохо обменять товар, купцы всегда прокладывали дорогу в дружественные и вражеские земли. Царства многим обязаны смелости купцов. Прямо скажу: купцы – полководцы богатства. Раньше приходит монета, а за нею клинок. Аршин имеет такую же власть, как и меч, ибо они равно утверждают могущество страны.

Вардан широко раскрыл глаза, ощущая сладость взлета. В этот миг он готов был поклясться Саакадзе в вечной покорности.

– Семью напрасно беспокоишь, арбу разгрузи. Сыновей пошли обратно в лавку торговать. А жена и невестки пусть очаг восстанавливают, нехорошо, когда знатный купец живет в опустошенном доме…

– Моурави! Моурави!

– О чем мы говорили?.. Так вот, дело у меня в Исфахане есть, тебе решил доверить.

Вардан насторожился. Как мог он не догадаться, что лишь необычайное дело могло вынудить Моурави пригласить к себе купца, враждебного азнаурам. Кровь хлынула к его пожелтевшим щекам, он весь напружинился, подался вперед, словно через стойку к богатому покупателю:

– Все исполню, Моурави, прикажешь – и в гарем царице Тинатин письмо отвезу.

– Зачем в гарем? Отвезешь шаху Аббасу.

Вардан отпрянул, изумление на его лице сменилось ужасом:

– Ша-ах Аб-ба-су? Пи-исьмо?!

– Да, от князя Шадимана Бараташвили.

Вардан покачнулся и заслонил себя рукой, словно защищался от сабельного удара:

– От-от-ку-да во-во…

– Не хитри со мной, Вардан, пользы мало! Стоит ли излагать, как ты даже камешки в вестников превратил? Не бледней: если бы наказать задумал, не терял бы время на беседу с тобой. Не страшусь я князя Шадимана, и за твоими усилиями мои «барсы» следят с улыбкой. Лучше скажи, что обещал тебе князь, когда снова водворится в Метехи?

– Да… давно обещал метехским купцом поставить.

– За такие услуги? Мало.

– Награду обещал…

– Мало.

– Землю… виноградник.

– Мало. Разве сам ты не можешь приобрести виноградника? Хотя бы у старой Каранбежани… Я тебе большую награду приготовил.

– Моурави, пусть твое приказание будет мне наградой.

Саакадзе прошелся, потом тяжело опустился на тахту. Темная тень коснулась лица:

– Отправишься в Исфахан и привезешь тело моего сына Паата. Слушай внимательно, верблюдов нагрузишь шелком.

– Моурави, кто пропустит?

– На грузинской земле моя грамота все ворота откроет, а на персидской – печать Исмаил-хана.

– От-от-ку-да во-во-зьму?!

– С пятницы до понедельника охраны у водопада не будет. Три дня в твоей власти. Поступай, как в торговле: три раза отмерь и один раз обмерь. На исфаханском майдане разглашай о коварстве Георгия Саакадзе, об угнетении князей головорезами-"барсами". Не жалей черной краски на описание мук царя Симона, магометанина, князя Шадимана и Исмаил-хана. Несколько дней занимайся там исключительно торговыми делами… Потом скрытно… не мне учить мудрого купца… проберешься к католическим миссионерам. Если делла Валле не покинул Исфахан, ему поведай мою просьбу. Пусть монахи уложат в кованый сундук останки Паата и передадут тебе, – Саакадзе снял с мизинца кольцо, с которым никогда не расставался, и протянул Вардану: – Покажи Петре это кольцо, а если итальянца нет, – все свершат миссионеры. Вручишь им от меня золото. Четыре кисета с туманами тебе на расходы… Привезешь сундук, узнаю Паата… получишь в подарок дом, звание метехского купца и… тбилисского мелика.

На несколько мгновений оглушенный Вардан потерял способность шевелить языком. Потом нахлынувшая радость взметнула его, и он заерзал на тахте, точно собирался в пляс:

– Мелика?! Мелик!! Считай, Моурави, что я уже полностью выполнил твое повеление!

– Но если обман замыслишь или кольцом злоупотребишь – не обижайся: твоих сыновей повешу, женщин в сословие месепе перепишу, а внуков туркам продам.

Вардан даже зацокал, сокрушаясь таким недоверием:

– Моурави, разве хороший купец не знает, что ему выгодно? Я тоже христианин и о смерти не забываю. Посмею ли перед богом обманывать тебя в таком деле? Мелик! – И вдруг забеспокоился: – А что скажет старый мелик?

– Мало об этом печалюсь. Раз не мог удержать торговлю майдана, значит, на продырявленный бурдюк похож. Уверен – ты, Вардан, иначе поведешь дело, торговую власть тебе доверяю…

Вардан облизнул губы, вынул четки и проворно застучал ими. Невероятное блаженство охватило его. Власть! Могущество на майдане! То, о чем мечтал, как о несбыточном сне, внезапно прибило щедрой волной. Он готов был упасть на колени, целовать цаги властного раздатчика счастья и несчастья. Готов был петь, до боли в пальцах сжимал янтарь. И вдруг, желая доказать тут же свою преданность, начал уверять, что оставить на три дня водопад без стражи опасно. Пусть дружинники только не замечают путника, одиноко ползущего по крутой тропинке.

– Нет, Вардан, стражу сниму, как сказал, на три дня… Тайна должна быть сохранена.

– Но если узнают, могут бежать.

– Кто? Исмаил-хан? Куда?.. И двух часов не пройдет, будет убит. Симон? И часа не прогуляет, будет пленен: давно Мухран-батони аркан приготовили. Князь Шадиман? Никогда не осмелится, для этого ему пришлось бы проделать нелегкий путь: сползти по западному склону, пересечь под высоким мостом Цавкисский ручей, верхней тропинкой войти в кустарники Инжирного ущелья, обогнуть крепостной ход и Татарское ущелье, а там еще добраться до Мта-Бери и по скалистому подъему ускакать за Телетский отрог. Лишь ночью, оставив за собой мост у Шав-Набади, он почувствует близость Волчьей лощины. А оттуда один полет стрелы до башен Марабдинского замка. Пешком добираться блистательному князю невозможно, значит, его чубукчи должен заранее спуститься и приготовить двух коней, ибо большему числу всадников рискованно такое путешествие. И еще – сейчас полнолуние – тотчас заметят: надо серебристые плащи накинуть на себя и коней, копыта серым войлоком обвязать. Видишь, сколько трудностей? Нет, Шадиман наудалую не пойдет.

– Ты прав, Моурави, но запомни: я предупреждал.

– Так вот, во вторник караван поведешь. Нужно торопиться.

– Моурави, когда соизволишь выслушать, что поручил мне князь Шадиман?

– Возвратишься из Исфахана, расскажешь, и что поручил тебе князь и что ответил шах. Но если хочешь до отъезда о себе напомнить, достань мне по сходной цене табун молодняка в триста голов.

Саакадзе подозвал Эрасти, велел принести пять кисетов с золотом, вновь повторил устное послание католическим миссионерам, дал указания на случай препятствий при перевозе кованого сундука. Все предусмотрел Моурави, и восхищенный Вардан поднялся, нагруженный золотом и мудрыми советами.

Темнело. Эрасти и дружинники отправились провожать сиявшего счастьем купца. Бледно-желтое пятно фонаря покачивалось в руках передового дружинника, освещая тесно сдвинутую домами улочку. А наверху из-за гор уже виднелся краешек луны.

Утро начиналось обычно. Хорешани, Русудан и Гиви ушли в Метехи навестить маленького Дато. Дареджан за что-то отчитывала повара. Из конюшни вывели коней и повели к Куре купать.

Саакадзе вызвал Матарса и Пануша и срочно послал в Дзегви – проверить, как амкары-каменщики чинят мост для караванов. Потом ускакали Ростом и Элизбар возводить квадратную сторожевую башню. Папуна, получив кисет с монетами, ушел с Димитрием закупать подарки для Тэкле, а Эрасти – для матери и отца, оберегающих покой несчастной царицы.

Дом затих. Саакадзе заперся с Даутбеком и Дато в своей комнате, выходящей окнами в сад, за которым извивалась Кура.

Чем яснее говорил Саакадзе, тем меньше понимали его друзья. Уже не довольствовался Георгий десятью тысячами постоянного войска и решил дополнить их двадцатью сотнями азнаурской конницы.

Даутбек сокрушался: где взять столько коней? Еще не оправились азнауры от марткобской битвы. Но Саакадзе напомнил, что существуют не только победители – азнауры, но и побежденные – князья, и против них неустанно надо держать шашку обнаженной.

– Тебе, Даутбек, поручаю сговориться с Квливидзе. Устройте малый азнаурский съезд, можно в Носте, я тоже прибуду. Сейчас скрываться незачем. Напротив, дай заработать глашатаю, пусть кричит по майдану: «Азнауры дружины собирают, готовятся встретить гостей из Ирана». Пусть об устойчивости Картли кричит, о воинственности грузин, о щедрости молодого правителя. Лазутчиков кругом достаточно, эти новости дойдут до Исфахана, – полезно знать и Стамбулу. Так поступал умный шах Аббас, когда хотел прославить свои деяния и устрашить соседей. Азнаурский съезд – важный труд царства. Его возглавишь ты, Даутбек. Обрадуется и Квливидзе, давно мечтает восхитить азнауров своим строящимся замком с усыпальницей. Выедешь завтра с Димитрием. Хочу дары в монастырь святой Нины послать в знак посвящения Автандила.

– Что ты, Георгий? – изумился Даутбек. – Возможно ли хоть на один день оставить крепость? На глазах Димитрия камешки не перестают прыгать, а если узнают о его отъезде…

– Никто не проведает. Вижу, скучает мой Димитрий, давно не видал золотую Нино, пусть сердце согреет… Охранять Инжирное ущелье до возвращения его будет Эрасти с арагвинцами. Без моего желания ничто не свершится. Поезжайте спокойно. Не тайна, мой Даутбек, тебя Димитрий больше нас всех любит, да и ты…

– Жалею, – слегка смутился Даутбек, – ведь никогда Димитрий не изведает счастья очага.

– А ты?

– Тоже нет, Георгий. Незачем перед вами скрывать, – из дружбы к Димитрию, пусть его рана не вскроется моим счастьем. Хотя, спасибо небу, счастьем не жертвую, сердце никого не держит… Но не об этом сейчас разговор, все сделаем по твоему замыслу.

Помолчали. Дато с уважением слушал мужественного друга, во имя дружбы отрешившегося от личной радости. О благородных порывах думал и Саакадзе: может, так лучше, меньше слез… Слез?.. Саакадзе вздрогнул: откуда такие мысли?

– Даутбек, – внезапно спросил Саакадзе, – ты никогда не думал о нашем сходстве?

– Думал, Георгий, как будто совсем не похожи, но чем-то совсем одинаковы. Может, когда-нибудь пригодится… Знаешь, сейчас пришло в голову: хорошо, что в Носте собираемся, нельзя надолго от народа уходить. Носте – это твой колодец, откуда можешь без конца черпать любовь и признательность народа. Из Верхней, Средней и Нижней Картли туда приходят глехи, месепе, даже мсахури, посмотреть, как у тебя крестьяне живут. Не возгордился ли ты? Не позабыл ли звание вождя народа? Не обложил ли его двойной данью? По всей Картли идут споры. Если хочешь, чтобы пламя веры в тебе не погасло, надо подбрасывать ароматные ветви.

– Прав Даутбек, нам всем следует навещать свои уделы, – проникновенно сказал Дато. – Говорят, мой отец совсем голову потерял от богатства, дом в три этажа с башнями воздвиг, всех глехи и месепе работой и податью замучил, моим именем злоупотребляет…

– Ты об отце как о чужом говоришь, так тоже не совсем хорошо.

– Дорогой Даутбек, не могу любить за одно родство, за дела люблю. Слышал, Георгий, отец собирается просить тебя о потомственном азнаурстве. Откажи!

– Нет, мой Дато, уже сам решил наделы увеличить и родителей «барсов» перевести в потомственные азнауры. Католикос скрепит подписи правителя, тогда во веки веков никто не посмеет отнять звание и дарованное. Надо все предвидеть, еще не окончен путь борьбы, князья живы, Шадиман тоже: неразумно оставлять близких без защиты. Азнауры с большими наделами и с собственными дружинниками будут защищены, как панцирями. В Носте объявлю об этом. И еще объявлю: всех участников Марткобской битвы перевожу в мсахури – будь то глехи или месепе. А мсахури – в азнауров. Поговори с отцом серьезно и незаметно ограничь его власть.

– Советуешь мне выехать в Носте?

– Нет, Дато, на тебя возлагаю большую заботу: скрытно собрать сведения – сколько в Картли монастырей, каким достоянием владеет каждый, какой землей, лесом, виноградниками, садами. Крайне важно выяснить число семейств глехи, хизани, месепе, мсахури. И в отдельный список внести церковных азнауров… Полгода даю тебе на такую перепись.

– Что ты замыслил, Георгий? – одновременно вскрикнули Дато и Даутбек.

– Хочу проверить, какая часть царства покрыта черной рясой. Тебе поможет монах Бежан, сын Георгия Саакадзе. Он сейчас трудится над гуджари церковных владений. В последний приезд уверял меня, что один Кватахевский монастырь обладает большим состоянием, чем треть азнаурского сословия, и гордился тем, что благодаря бережливой руке духовных иерархов грузинская церковь сохранила громадное количество недвижимых владений. – Саакадзе усмехнулся. – Он напомнил мне, что царь Александр еще в гуджари тысяча четыреста сорок второго года не только осуждает, но и проклинает тех, которые завладевают церковным имением и вещами, считая это величайшим преступлением, ибо вещи и имения в лице церкви пожертвованы самому Христу – нашему спасителю. Вот, друзья, в чем самое сильное препятствие для развития царства.

– А какую силу можно противопоставить силе благочинных владетелей? – угрюмо спросил Даутбек.

– Об этом и твердит Бежан. И хотя я с ним не спорил, он закормил меня доводами из старых гуджари. Полагаю, что для посещения Кватахеви у тебя, Дато, удобный случай. Ты еще не отблагодарил Трифилия за участие в крестинах маленького Дато. Погости день, два, гуляй по густым аллеям с Бежаном и тебе нетрудно будет направить его мысли к разговору о величии святых обителей.

– Георгий, враждуй хоть с богом, хоть с чертом, но только не с церковью!

– Я тоже так полагаю, мой Дато. Ты, разумеется, с Гиви поедешь. Хорешани спокойнее, когда Гиви рядом с тобой скачет.

Даутбек тревожился все сильнее: «Что он затевает? Почему „барсов“ из Тбилиси выпроваживает?»

Забеспокоился и Дато: «Странно, никогда от нас ничего не скрывал. Наверное, такое замыслил, что реки побегут вспять!»

– Итак, друзья, завтра отправитесь в путь. Медлить нельзя, до вторжения шаха Аббаса надо земные дела закончить, потом настанет долгое время войны.

Со двора несся веселый шум, Даутбек распахнул окно. В тени старого каштана Иорам Саакадзе и Бежан Горгаслани яростно фехтовали, повторяя поединок Автандила и Зураба. На каменной ступеньке, кутаясь в легкую вуаль, Дареджан с гордостью следила за ловкими ударами сына и лишь изредка с напускным гневом выговаривала за слишком азартные нападения. Облокотясь на резные перила балкона, Русудан писала матери, княгине Нато Эристави, послание на вощеной бумаге, обмакивая гусиное перо в золотые чернила. Она приглашала приехать в Носте погостить и привезти Маро и Хварамзе из Ананурского замка, где дочери ее продолжали жить ради горного воздуха и приданого, над которым трудились двадцать крестьянок, вышивая от зари до звезд шелками по кисее, золотом и серебром – по бархату и атласу. Русудан сообщала о своем выезде с семьями «барсов» в Носте на жаркие месяцы.

Едва колыхались листья дикого каштана. Из глубины сада веяло тонким запахом пунцовых роз.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Если бы князя Шадимана Бараташвили спросили, почему сегодня он так тщательно одет, почему цирюльник с таким усердием придал его выхоленной бороде форму ассирийского клина и надушил лучшими благовониями, – Шадиман даже не смог бы сослаться на пятницу, ибо, несмотря на старания муллы и уговоры Исмаил-хана принять веру Магомета, он так и не соблазнился случаем усладиться множеством жен.

После утренней легкой еды в личных покоях, куда он ради сохранения аппетита не приглашал ни царя Симона, ни Исмаил-хана, он отправился на обычную прогулку по крепостной стене. Князь усиленно заботился о цвете лица и крепком телосложении. Заботился о ясных мыслях: никто не должен в нем найти горестную перемену, когда он вернется в Метехи. Что может быть смешнее желтого лица, дрожащих рук и подгибающихся колен?! Разве с таким омерзительным видом можно рассчитывать на уважение? Какой глупец фрескописец мог сказать, будто облысевшая голова внушает страх? Или, что усы, свисающие подобно кошачьим хвостам, приятнее пушистых колец, покоящихся на свежих щеках. Для борьбы нужны не только твердость воли и кипучесть мысли, но и изысканность.

Шадиман остановился у круглой башни ковровой кладки и пристально, как ежедневно, стал вглядываться в очертания Тбилиси, стараясь угадать, что делается за Метехскими воротами.

Сердце Картли находилось в пределах взгляда Шадимана, но оно было так недоступно, что казалось бесконечно далеким. Словно он, князь Бараташвили, укрылся не в Таборис-мта, а в иранской крепости и виденное им не более как мираж в пустыне.

На скалистом пике Таборис-мта реяло персидское знамя, Шадиман усмехнулся: шах Аббас всю жизнь мечтал увидеть свое знамя над Тбилиси, но почему-то не царь царей, а князь князей должен любоваться крылатым львом с солнцем на спине. А Тбилиси так же далек от Аббаса, как Метехский замок от Шадимана.

У огромного каменного водоема, куда собиралась питьевая вода, сменялся караул. Этот источник жизни охранялся день и ночь сарбазами – грузинам не доверяли. Из крепостной церкви, превращенной в мечеть, вышли, совершив второй намаз, царь Симон с немногочисленной свитой и Исмаил-хан с персидскими военачальниками.

Шадиман спрятался за выступ. Бедный Симон! Усердием к аллаху старается приблизить помощь шаха. Но еще неизвестно, когда «солнце вселенной» озарит его поруганный трон. Предусмотрительнее поступил князь Шадиман, он на пять лет припас в переходах первой и второй стены вино, рис и хлебные зерна. Пригнанное по его велению отборное стадо удачно размножилось и услаждает осажденных сочным мясом, густым молоком и питательным жиром. А в садах зреют миндаль, упругие персики, пряный инжир.

Конечно, Саакадзе может внезапно изменить план осады и повести яростный приступ. Его всадники все чаще и чаще объезжают подножие крепостных скал. Поэтому ханы заставляют сарбазов стоять на страже бойниц и зубчатых укреплений, а на площадках заготовлены смола, метательные камни, чаны для кипятка. Слышится персидский говор, бьют исфаханские барабаны, кричит на минарете муэдзин… И кажется, будто кусок Ирана повис над грузинским городом.

В ожидании лучшего происходят битвы с княгинями и княжнами, имевшими неосторожность въехать в крепость за царем Симоном. Одноусый царь в угоду Исмаил-хану воспретил грузинкам ходить с открытым лицом. Бедная княгиня Натиа; она накануне вечером оплакивала на груди Шадимана свою горькую участь, и ему пришлось утешать неосторожную до первого намаза.

Немало хлопот Исмаил-хану и с гаремом. Жены требуют веселья, сладостей. Повара без устали жарят птицу и приготовляют из меда дастархан. Марабдинцы, как шуты, часами танцуют перед занавешенными окнами царского дворца, часами назойливо визжит зурна; ловят сорок и понуждают их трещать: «Победа царю Симону!»

– А главное – не с кем поговорить… Саакадзе всегда отличался прозорливостью и в Метехи не поселился. Прав: за золотом и к сакле поползут, а за… скажем, Симоном Вторым и в крепость никто не торопится.

Только все напрасно, дорогой Георгий, сколько ни сверкай – потускнеешь, и скоро… Так подсказывает разум. Когда хочешь достигнуть вершины крутой горы, подымайся медленно по тропе, нельзя гнать коня по скале, непременно свалишься… Давно хотел дать тебе совет, Великий Моурави: если, правда, затеял в одном котле сварить рыбу, мясо и лакомства; раньше попробуй сам, потом угощай друзей… Что? Царство обороняется народом? Пустое! Сам себе не веришь. Если бы в Сурамском бою не было полководца Саакадзе, не было бы и победы, хотя бы в двадцать раз больше сбежалось скотов, ибо народ – это стадо. Сама церковь признает это – «паства»! А католикос – главный пастушок! Нет, Георгий, должен тебя просветить: как нельзя выровнять всю землю, так немыслимо уравнять всех людей. Есть лес – есть кустарник. Есть долины – есть прогалины. Попробуй все смешать под одним шатром – самого мутить начнет. Как ты сказал? Прогалины можно сделать долинами? Но для этого надо вырубить лес, а на такое немало времени нужно. А ты как намерен? Князя выгладить под азнаура? Месепе под мсахури? Царя под правителя?.. Не торопись. Раньше займись сословием крестьян, у них всего пять различий, попробуй всех превратить в месепе или в мсахури, повоюй с ними оружием, убеждением, что у бога все крестьяне в одной цене… На это у тебя уйдет не меньше двадцати пяти лет… Потом примись за азнауров. Пусть все привилегии разделят между собой и не стремятся к княжескому званию. На это у тебя уйдет не меньше пятидесяти лет. Затем отбрось рукава чохи и возьмись за князей – светлейших, владетельных и мелкопоместных. Докажи, что все они одинаковы, как близнецы. Если они тебя сразу не убьют, то на это у тебя еще уйдет не меньше ста лет. А через триста лет будут опять главенствовать князья, кичиться азнауры, возделывать землю крестьяне… Нет, Георгий, тебе не удастся твоя игра. Я люблю беседовать с тобою: умом ты не обижен, но иногда удивляешь слепотой… Что тебе надо? К чему мчишься?.. Впрочем, известно – к пропасти…

Шадиман вошел во внутренний двор укрепления Шах-Тахты – пяти круглых башен, объединенных зубчатой стеной. Косые тени густо падали на Цавкисский мост. Шадиман поднялся по витой лесенке на среднюю башню: вот оттуда, из-за Телетских гор, должен прийти шах Аббас… разрушить Картли, нет – власть Саакадзе!..

Сойдя вниз и миновав боковые ворота, Шадиман вышел на шиферный выступ, где в белых тюрбанах, облокотившись на копья, застыли сарбазы. А там, за тройной линией стен, расстилались обширные фруктовые сады тбилели, и в мареве виднелся сад грузинских царевен. Шадиман нехотя провел ладонью по глазам: слишком долго сегодня с тобою беседовал, Георгий, устал… Если бы хоть убедил в чем…

Внезапно Шадиман подался вперед: уж не наваждение ли? Нет, две серые огромные черепахи ползут вверх. Шадиман с неожиданной проворностью сбежал ко второй линии стен, потом к первой.

– Ява-а-аш! Ява-а-аш! – закричали сарбазы, натягивая тетиву.

Один из ползущих поднялся и, размахивая полотенцем с изображением персидского льва, пошел прямо на сарбазов.

Дежурный онбаши сердито вышел ему навстречу. Вдруг на лице его промелькнуло приятное изумление.

Короткий разговор, и он повел смелых гостей каменистой тропой к железным воротам.

К этим же воротам стремился Шадиман. Кто они? Гонцы? Неужели из Ирана? Может, войска подходят?

Шадиман учащенно дышал, он почти бежал, но и Исмаил-хан, извещенный юзбаши, тоже торопился. Шадиман умерил шаги.

– Святая божья матерь иверская! Это Вардан Мудрый! – закричал со стены чубукчи Шадиман.

Действительно, в ворота входил, задыхаясь, Вардан, за ним – его старший сын Гурген. Они казались пришельцами из далекого, недосягаемого мира.

Если бы не гордость, Шадиман кинулся бы купцу на шею, но, взглянув на дергающиеся усы Исмаила-хана, сдержанно спросил:

– Вардан, как мог ты рискнуть, да еще днем?

– Всю ночь ползли, светлейший князь, очень повезло… Победа дому Сабаратиано! Пусть враги, взглянув на твое цветущее лицо, рассыплются пеплом! Очень повезло. У этого носатого черта, Димитрия, что-то случилось, ускакал в Носте, за ним другие саакадзевцы.

– Как ты сказал?

– Саакадзевцы… так зовут сейчас приверженцев страшного Моурави.

Шадиман тягостно подумал: плохо! Мысль о династии Саакадзе начинает проникать в сознание плебеев, надо наступать немедленно.

Исмаил-хан всецело завладел Варданом, торопясь с расспросами.

– Нет, высокочтимый хан, меня никто не посылал, более двадцати лет служу я верно моему господину, светлейшему князю Шадиману.

– Значит, путь свободен, раз ты сюда пришел? – прервал его хан.

– Свободен? Я с сыном десять раз жизнью рисковал и кисет с серебром дружинникам роздали. Очень повезло, начальник стражи у водопада в Инжирном ущелье – мой кунак. За тайный пропуск в крепость обещал ему табун в триста коней. Доверчивый кунак не сомневается, что я только ради торговли стремился в крепость. Вот тюк с парчой для ханум захватил. Посулил, если выгодно продам, еще полкисета серебра ему отсыпать.

– Удостой мой слух соловьиными песнями, – погладив эфес сабли, сказал Исмаил-хан. – Твоя доброта да будет примером паломникам в Кербелу. Чтобы увидеть князя, серебро швыряешь, табун коней, как горсть песка, бросил. Пехлеван? Велю с тебя шкуру снять – повернешь язык к правде!

– Напрасно грозишь, хан, и так скажу: не пехлеван я, но знаю: князь Шадиман – щедрый князь. За хорошую весть вернет мне серебро и табун, откуда иначе взять бедному такое богатство для расплаты?

Шадиман понимал: хан не допустит беседы наедине, хотя купец именно за этим и пришел:

– Говори, Вардан, у меня нет тайн от благородного сардара… Но, может, ты устал? Отдохнуть, поесть хочешь? Вон сын твой еле на ногах стоит.

– Ты угадал, светлейший господин, теперь скажу главное. В Исфахан караван веду, конечно, не явно. Не пожелаешь ли послание Караджугай-хану отправить? Или благородный сардар окажет мне доверие? Или царь Симон осчастливит?

– Почему ты и сын в серебристые плащи закутались?

– Светлейший князь, сейчас луна…

– Чубукчи, накорми купцов и проводи в покои Исмаил-хана. – Шадиман едва заметно опустил веки.

Чубукчи, дотронувшись до левого уха, учтиво поклонился.

Сардару невыносимо хотелось потащить к себе купцов сейчас же, но Шадиман уже повернулся и спокойно зашагал. Исмаил-хан догнал его и почти насильно уволок в свой дворец, на праздничную еду. Он неотступно следовал за Шадиманом, даже за пилавом не спускал с него подозрительных глаз, стараясь разгадать мысли «змеиного» князя.

Еще дымился в фаянсовых чашках крепкий кофе, а прислужники уже ввели принаряженных купцов. Вардан пустился в подробный рассказ, как он ловко обманул майдан, поверивший в его намерение отправиться в Эрзурум торговать картлийскими изделиями. Турция ему, конечно, как перец – кошке! Он стремится в благословенный Иран, поведать доблестному Караджугай-хану о состоянии Картли. Но чтобы вступить в пределы земель шах-ин-шаха, ему нужна пропускная грамота от сардара персидских войск в Тбилиси.

Вардан не поскупился на проклятия дому Саакадзе, всем его сторонникам и даже скоту и деревьям. Страшный Моурави преследует несчастного купца за преданность князю Шадиману. Торговля плохая, Вардан беднеет, его благосостояние тает, как свеча. Счастливый час возвращения царя Симона в Метехи – вот в чем спасение Вардана!

Подробное описание дел Картли, которой без стеснения правит Саакадзе, привело в ярость сидевшего до сих пор безмолвно царя Симона. На его тюрбане заколыхался султан, мерцая алмазами.

Украдкой следя за царем Симоном, купец в упоении продолжал извещать о самовластии ностевского «барса», захватившего в придачу церковь вместе с епископами и католикосом. Верные люди в Метехи клялись, что князьями Мухран-батони некоторые уже начинают тяготиться, но пока боятся восстать…

Еще о многом хотел расспросить Шадиман, но купец вежливо напомнил, что ему необходимо вернуться наступающей ночью. Князь встал, – он пойдет заготовить послание Караджугай-хану, а если сардар сочтет удобным, пусть подробно изложит шах-ин-шаху положение дел.

Но едва Шадиман вошел в свои покои, как чубукчи взволнованно зашептал:

– Два коня у пчельника ждут, тоже в серебристых плащах… Верхней тропой, через кустарники Инжирного ущелья… За телетский отрог… Ночью через мост у Шав-Набади… Лесом, через Волчью лощину… А оттуда один полет стрелы до башен Марабдинского замка. Вардан все проверил, медлить нельзя. Пока хан томит купцов, надо схватить плащи и ускользнуть. Вардан обещает по дороге в Иран свернуть в Марабду, тогда выслушает твои приказания и попросит передать сыну триста жеребят в уплату за двух коней и устройство побега.

Шадиман размышлял: бесспорно – это единственный случай покинуть ненавистный плен. Но бежать? Скрыться? Такое не к лицу светлейшему Шадиману. Посвятить Исмаила? Но не захочет ли сардар, вместо Шадимана и чубукчи, воспользоваться лунными плащами для себя и царя Симона? Тогда… тогда надо…

Начертав витиеватое послание, Шадиман закончил его пожеланиями вечной жизни доблестному Караджугай-хану, звездоносцу шах-ин-шаха.

Чубукчи, словно тень, следовал за Шадиманом. За пазухой у чубукчи грелись кисеты с драгоценностями… Но князь в раздумье остановился у крепостной стены. Внизу, в наступающей мгле, Тбилиси казался роем светлячков… Скоро совсем стемнеет, а потом взойдет луна. Ночь коротка, надо торопиться…

Хан тоже приготовил послание «льву Ирана». Симон наполнил свой свиток жалобами, умоляя властелина спасти его и Картли от узурпатора Саакадзе.

Словно узник, Вардан сидел в овальном переходе, окруженный сарбазами. У него было достаточно времени для тревог и размышлений… Выйдя в тот вечер от Моурави, ослепленный неожиданными возможностями, он почти бежал, чтобы скорее обрадовать семью. Но позже его охватило сомнение: прочно ли обещание Саакадзе? Правда, все знают, решения свои Моурави не меняет, но судьба его меняется слишком часто… И разумно ли сразу отвернуться от князя Шадимана? Пусть он сейчас бессилен, но это временно, ибо он князь и, конечно, в Метехи вернется… А вдруг, пока вернется, Саакадзе уже выполнит все обещания? Что же, тогда Шадиман еще выше подымет своего поставщика редчайших изделий и вестей. Разум купца подсказывал служить честно обоим… Хоть бы скорее с Шадиманом поговорить!..

Но Исмаил-хан решил не допускать тайной беседы. Сардар инстинктивно чувствовал, что Шадиман заинтересован в каком-то сообщении. Может, предательство готовит князь? Грузины – да охранит Али каждого правоверного от встречи с ними! – все из одной глины вылеплены. Вот Саакадзе – да поразит его копье Мохаммета! – получил из алмазных рук шах-ин-шаха звание «Непобедимый» и оправдал его, разгромив в Картли иранское войско. Но не омрачит мою память шайтан, – Саакадзе не князь по крови.

Размышления хана прервал вошедший Шадиман…

Хан изумился: бисмиллах! Разумный из разумных, князь Шадиман сам намерен спуститься в логово «барсов»! А если Саакадзе приступом возьмет Марабду? Не возьмет? Церковь не допустит?

Шадиман внимательно разглядывал ногти хана: как отвратительно поблескивает шафран.

– Нет, храбрый из храбрых Исмаил-хан, Саакадзе сейчас не затеет междоусобицу, невыгодно. Но и я не собираюсь поступать опрометчиво. Из Марабдинского замка буду сноситься с Исфаханом. Купец Вардан еще не раз тайно отправится в Иран. И скрытно, но неуклонно я стану объединять князей для общего восстания. Когда шах-ин-шах – да будет путь его усеян розами! – подойдет к Картли, все князья устремятся к нему навстречу и сложат у его ног свои знамена. Если же сейчас не воспользуемся случаем, придется нам до седых бород томиться на этих камнях. Разве купец не просвещал нас, какие меры принимает Саакадзе? Если мне не удастся снарядить князей, то для персидских войск, которые вступят в Картли, повторится опасность Упадари.

Исмаил-хан понял тяжелую правду в словах князя. Из Марабды, несомненно, легче будет торопить Исфахан с присылкой помощи. А Шадимана аллах не обидел силой убеждения и ненавистью к Саакадзе.

Выслушав повеление хана вручить два плаща князю Шадиману, купец повалился в ноги: как рискнет он с сыном без лунных плащей скатываться вниз? Лишь по этой примете в него не пошлют сотни отравленных стрел.

Улыбаясь, Шадиман напомнил купцу свойство горных ущелий: пусть он неустанно вопит, и это благополучно донесет до слуха его родственника, начальника стражи у водопада, весть о торжественном въезде Вардана Мудрого на собственном седле.

Через час Шадиман и чубукчи, закутанные в серебристые плащи, перешли через третьи линии и поползли по отрогу.

А еще через два часа Вардан и его сын, снабженные пропускными грамотами в персидское ханство Шемаху, тоже со всеми предосторожностями направились вниз, то и дело, пока их могли слышать сарбазы, выкрикивая чье-то нелепое имя: Гюльбяра!..

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Лишь на второй день к вечеру прискакал Эрасти с арагвинцами. Он сообщил Саакадзе о бегстве князя Шадимана Бараташвили. У сторожевых башен остался Автандил, теперь царь Симон может считать себя в полной безопасности, больше никто не нарушит сон крепости.

Пропускную грамоту у Гургена, сына купца, Эрасти отобрал, дабы Вардан не передал ее кому-нибудь другому. Так сказал он купцу, но на самом деле Эрасти хотел снабдить ею Папуна и этим избавить его от необходимости находиться неотступно при азнауре Датико.

Саакадзе в раздумье зашагал по комнате. Распахнув окно, Эрасти поставил на скатерть матовый глиняный кувшин с водой, обернутый куском холста, и тихо вышел.

Наедине с собой Георгий решил привести в ясность свои действия. "Все ли правильно в моих поступках? Пожалуй, я не совершил роковых ошибок. Раньше всего необходимо было удалить Шадимана из крепости. Его знание дел царства, знакомство с путями к замкам, вернее – к сердцам и мыслям князей, его советы Исмаил-хану в дни нового вторжения персидских полчищ грозили бы неисчислимыми бедствиями. Чем дальше движется время, тем ближе нашествие шаха. Оставшись без «преданного» князя, одноусый Симон еще более попадет под влияние Исмаил-хана, а чем больше истукан омусульманится, тем невероятнее его второе воцарение. Церковь не допустит. Рассчитываю на хитрость «змеиного» князя, вероятно, не открывшего Исмаил-хану все потайные замки Картли и приберегшего самые крепкие для шаха Аббаса, дабы выторговать первенство при безмозглом царе Симоне или… при любом ставленнике «иранского льва». Необходимо разъединить друзей, обессилить Шадимана и обезвредить Исмаил-хана. Сейчас Тбилисская крепость подобна пустыне, в сыпучих песках которой увязнут мечты шаха Аббаса.

Может, было бы разумнее устроить побег Исмаил-хану? Завлечь сардара в Инжирное ущелье и обезглавить?.. Нет, смешно радовать своим безумством шаха Аббаса. Взбешенный «лев» ринулся бы на Картли раньше, чем намеревался. Напротив, то, что Исмаил-хан занозой засел в сердце Грузии, успокаивает хищника, и он медленно готовится к прыжку. Так медленно, как это необходимо Картли для почетной встречи…

Но опасность не только в персах: извечная вражда с князьями только притихла. Может, лучше открытый бой, ибо знаешь тогда, какая сила у врага? Сейчас время лести и восхищения Великим Моурави, и – как бы коротко оно ни было – воспользуюсь им, не переставая остерегаться князей. Думаю, для устрашения других следует ударить по рукам наиболее опасных. Не случайно хмурится Зураб, – кто-нибудь его подстрекает, сочувствует: «Обойден ты, доблестный Эристави Арагвский! Одно осталось тебе – следовать, как глупцу, за колесницей Саакадзе!» А того не умыслит, что благодаря Саакадзе стал Зураб владетелем Арагвского княжества, что искусство боя передал ему Саакадзе, как отец сыну! Но что пользы в упреках? Если начали мутить, не остановятся на Зурабе… И выудить невозможно, притаились… на самое дно спрятались… Нужна соблазнительная приманка. И Саакадзе закинет в мутное болото удочку… На Шадимана клюнет даже самый осторожный водяной паук. Да, Шадиман – это крючок, за который цепляется власть князей…

Но почему же ты, Саакадзе, выманив Шадимана из крепости, просто не убил опасного врага? Это мне мог бы подсказать даже Гиви. Пришлось бы так ответить простодушному другу: «Я, Саакадзе, не терплю детских решений. Враг должен быть раньше использован, а потом уничтожен».

Окрылившись в Марабде, Шадиман невольно станет помогать мне обнаруживать тех князей его клики, которые притаились до более счастливых дней. Нет сомнения, услышав клич, они радостно ринутся в змеиное гнездо, дабы участвовать в новом заговоре. Тут мои «барсы» и разведчики пересчитают неосторожных путешественников к изысканному владетелю. А пока пусть Шадиман развлекает новостями «властелина вселенной». Другое скажу, князь Шадиман: я обеспокоен. Вдруг тебе вздумается самому оборвать свою замечательную жизнь. Что? Шадиманы просто не умирают? Я на это и рассчитываю… Еще ничего не изменилось? Не надо торжествовать преждевременно? Князья окопались в своих замках, по-прежнему сильны войском и могущественными угодьями? Пожалуй, теперь как раз время укротить их спесь. Но Саакадзе не совершит ошибки, не вступит в спор. Зачем? Не одним топором можно выкорчевать прогнившие пни, иногда помогает и огонь. Огонь тщеславия, пожирающий княжеское сословие. А пламя без дыма не бывает. Дым скуки выкурит владельцев из каменных гнезд… Тбилиси встрепенется, если наполнить кубок весельем. Метехские пиры уже недостаточны, нужны фамильные празднества. Эристави Ксанский обещал устроить пир в Тбилиси по случаю обручения сына с дочерью Великого Моурави. Для этого он спешно воздвигает красивый дом, наподобие своего замка. Мухран-батони тоже торопятся выстроить дворец против Метехи, для пребывания семьи, я тоже строю… Не успеет об этом разнестись молва, как все родовитые князья захотят украсить Тбилиси фамильными дворцами.

Да, любезный Шадиман, сейчас я не пойду на замки войной. Рано. Лучше я воздвигну в Тбилиси мраморные дарбази, где начнутся пиры в честь могущественных княжеских фамилий и прославления их предков. А покровительницами дарбази приглашу именитых княгинь, кичливых и расточительных. Бедные мужья! Да возрадуются купцы и амкары!

Не удостоишь ли ты, князь Шадиман, своим посещением дарбази книжников и мужей науки. Там встретит тебя покровительница княгиня Липарит и вспыхнет от удовольствия. Множество князей в ослепительных одеждах, окруженные нарядной свитой, возрадуют твой взор. Первое восхваление мы с тобой посвятим царю Давиду, возобновившему жизнь Грузии. Книжники изысканно воспоют могучие деяния царя-витязя, жреца науки и сабленосца.

Восхищенный, ты пожелаешь под звуки тимпанов отправиться со мной в узорчатый дарбази, где тебе улыбнется покровительница пира, приятная тебе княгиня Цицишвили… Почему не слышу твоего радостного смеха, князь Шадиман? Ведь тут в сборе все твои приверженцы. Ты устрашал их, что Моурави уничтожит блеск фамилий и знамен, придушит Картли дешевой буркой. А перед тобою сверкают в самых фантастических сочетаниях парча, бархат и драгоценности. Ты изумлен: почему княгини прибывают в великолепных носилках? Кто придумал такую разорительную роскошь? Я! Я, мой Шадиман! Я использовал тщеславие князей и сумел распахнуть их сундуки, досель наглухо замкнутые для царства. Да возрадуются купцы и амкары! Да хлынут широкой рекой пошлины в царский сундук щедрот! А княжеская расточительность обратится в дешевые бурки для шестидесяти тысяч постоянного войска.

Не забыта мною и аспарези для состязаний, рыцарских турниров, джигитовок, олимпийских игр. Вокруг аспарези, по греческому образцу, возведу амфитеатр из черного дерева с золотым орнаментом. И здесь будут толпиться князья с семьями, а покровительствовать согласилась красавица княжна Палавандишвили.

Обладающая умом и изысканным вкусом Русудан станет покровительницей ваяния и стенописи. Из Греции, из Италии прибудут ваятели и живописцы. В Метехи правитель, а за ним все князья, богатые азнауры, купцы захотят украсить свои жилища фресками, лепкой и орнаментами. Как в древнем мире, пусть украсит наши площади множество мраморных изваяний, изображающих полководцев, отважных воинов, добродетельных жен и красавиц, радующих наши взоры и облагораживающих мысли! Не оставлю бездействовать лучшую из лучших – Хорешани. Ее беспристрастие, открытое сердце и справедливость известны: с трудом убедил ее возглавить в Метехи Совет присуждающих лавры. Знатных и приятных женщин Хорешани под свою руку сама выбрала, а по моей просьбе – Чолокашвили и Джандиери. На что мне кахетинские княгини? Кахетинские князья мне больше нужны. Уже по замкам зашумели оживленные разговоры. К зиме Тбилиси наполнится веселым гулом и звоном… Скажи, мой друг Шадиман, кто из князей при таком положении захочет остаться в твоем замке? Никто! Княгини и княжны заедят. Тебе хорошо известны нравы твоего сословия, мне тоже. Замки опустеют, лишь в жаркие месяцы туда станут возвращаться владетели. Там, вспоминая отрадный Тбилиси, они примутся нанизывать жемчуг на шелковые нитки, готовясь к новой зиме. Для состязаний и пиров нужны богатые одежды. И тут, мой друг Шадиман, да возрадуются купцы и амкары. Князьям придется выгонять на тбилисский майдан скот, табуны, привозить шерсть, шелка, вино, кожу, мед и многое другое. На предметы роскоши наложу тройные пошлины. Прослышав о новой эре, со всех стран, даже из городов итальянских, в Тбилиси начнут стекаться караваны. Уже не придется мне кланяться Вардану… Напротив, двойной налог введу на золотые изделия, благовония, бархат и парчу. Ты, кажется, злорадствуешь: «Попался Саакадзе! От золотой заразы раньше всех погибнут азнауры, им тоже нельзя отказать в тщеславии…»

Ты прав, дорогой, человеку свойственна слабость. Но азнаурам я строго воспрещу проживание в пирующем Тбилиси. Они лишь дважды в год будут приглашаться на большие празднества и состязания. Остальное время должны жить суровой жизнью воинов в своих наделах, должны подготовлять азнаурские дружины, которые войдут в постоянное войско царства. Опытных, старых азнауров назначу начальниками над тысячами, молодых – над сотнями, юных – над десятками… Во всех деревнях введу обучение воинскому делу. Любой мальчик, достигнув семи лет, начнет изучать искусство боя не по-домашнему, а по-дружинному… Затем примусь за осуществление сокровенного – сбор очередного воинства. Каждый дым выставит чередового воина, который будет внесен в особый свиток, хранящийся у тысяцкого. Семья снабдит обязанного перед родиной дружинника конем, оружием, запасом еды и вином на все время его пребывания в войске царства. Но тяжелое бремя не должно целиком лечь на крестьян. Семьи очередных дружинников будут освобождены от подушной подати. Воин, носящий звание: «обязанный перед родиной», должен чувствовать заботу царства о его очаге. Пока князья опомнятся, – как горная трава после освежающего ливня, вырастет могучее доблестное войско… Князей не так легко обмануть?.. Не обмануть, а обезвредить намерен кичливых. Все равно князья не откажутся от собственного войска? Ничего, Шадиман, скоро всякий князь будет, так же как и крестьянин, от каждого дыма посылать в царское войско чередового, в случае бедности наделяя его тунгами вина и зерном.

При Метехском замке создам три Совета. Тайный, верховный, при правителе – из пяти влиятельнейших мужей. Второй – из пятнадцати князей, прославленных фамилий Верхней, Средней и Нижней Картли. И третий, общесословный, – из тридцати представителей мелко-владетельных князей и почетных азнауров. Купцы и амкары испокон веков имеют свои Советы, решающие дела торговли и амкарств; о себе заботиться они умеют сами, в этом их сила. И самое главное: объединение грузинских царств и удельных княжеств под одним скипетром. Раньше намерен присоединить Кахети. Как ты на это смотришь, мой Шадиман? Приветствуешь, не удастся? Почему? Разве не картлийское войско спасло Кахети от присоединения к Ирану?.. Первый удар мести шаха Аббаса будет по Кахети, на этот раз и камней не оставит. Разум подсказывает: слияние под одним скипетром двух царств избавит Кахети от черной смерти. Еще сомнительно, – решится ли шах Аббас напасть на укрепленную страну, сильную численностью войск, объединенную ненавистью и защищаемую Георгием Саакадзе. А если кахетинцы не захотят добровольно присоединиться? – кажется, спросил ты, Шадиман? – Ну, что ж, тогда придется заставить их поумнеть… Думаю, не позднее зимы будем праздновать объединение… После общего одобрения руку к золотому пергаменту приложит правитель, скрепит католикос, – объединение ему выгодно… И ни один смертный не посмеет тогда высказать неудовольствие, не накликав на себя проклятие церкви и узду Советов. Вторым важнейшим шагом будет военный союз с атабагом Месхети – Манучаром: султан Мурад грозит лишить Манучара права независимого владетеля и превратить древнюю Месхети в турецкий пашалык. Манучар уже присылал ко мне гонцов, желая выведать мои намерения. Я не прочь с мечом в руке стать посредником между Самцхе-Саатабаго и Турцией, но внушу Манучару, что для усиления мощи царства, способной оградить Месхети, необходимы совместные действия, которые принудят Гурию и Самегрело стать под общегрузинское знамя. Скрепив союз с Манучаром, я обогну Сурамские горы и через проход Хеоба, Ахалцихе и Абастумани выйду к Озургети… Не думаю, чтобы Мамия Гуриели стал долго спорить с «Непобедимым» – покорителем Багдада и Кандагара. Внезапный мой приход в земли Западной Грузии притупит меч мегрельских Дадиани. Леван, конечно, последует примеру Мамия, и Зугдиди подымет общегрузинское знамя. Стремительным прорывом в Абхазети и захватом Сухум-кале я заставлю светлейшего Шервашидзе вспомнить о зловредной щедрости царя Александра Багратида, который раздробил Грузию на отдельные царства и княжества, раздав их во владение своим сыновьям. Закончив окружение Имеретинского царства и захватив все торговые пути, ведущие в него, я поставлю царя Георгия перед выбором: Имерети или объединится с Восточной Грузией, или задохнется, как фитиль, высохший в лампаде. И знай, пока не расширю границы от Никопсы до Дербента, как было при царице Тамар, – не успокоюсь. Был «Золотой век» – наступит солнечный. Ты опять усмехаешься?.. Моим правнукам придется осуществлять мои замыслы?.. Ошибаешься, на все мною задуманное мне понадобится десять лет. Не рассчитывай, что твоим друзьям, кизилбашам или османам, удастся помочь тебе. Кто бы ни пришел, разобьется о солнечный щит грузина…"

Георгий расправил плечи, словно обрел могучие крылья, глаза полыхнули юношеским пламенем:

"Грузия, страна моя, прославленная науками и воинской доблестью, я навсегда твой, первый обязанный перед родиной…

Я тобою доволен, князь Шадиман, сегодня ты приятный собеседник…"

Саакадзе с удовольствием оглядел свою комнату: на простой скатерти – глиняная чернильница, гусиные перья, своды грузинских законов, свитки переписей, сказания о войнах Александра Македонского, Ганнибала, о деревянном коне, перехитрившем Трою… На стенах – личное боевое оружие, в углу грузинская бурка, на грубоватой тахте заботливо положены тюфяки с шехинской шерстью и легкое шерстяное покрывало.

Отпив большими глотками прямо из кувшина холодной воды, Саакадзе осторожно сложил постель, впихнул ее в нишу, растянулся во весь могучий рост на жесткой тахте, подложил под голову мутаку и заснул крепким сном утомленного дружинника.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Если даже огромную бирюзу, похожую на озеро, созерцать безгранично, то глаза начнут слезиться от голубой назойливости. Но если серый камень без всякого стеснения оскорбляет твой взор, то никто из правоверных не посмеет удивиться, почему Али-Баиндур-хан с таким отвращением смотрит на желтую равнину, пересеченную глинобитными заборами и полувысохшими арыками.

Куполообразное небо одним краем уцепилось за бойницы крепости, а другим ушло в праздничную даль – к шумящему роскошью Исфахану. Использованы уже все радующие хана развлечения. Половина его гарема перекочевала на верблюдах в этот глухой сарай, но бессильны согреть хана полные обещаний пляски. Все наскучило! Разве поехать на охоту и излить на кабанов благодарность судьбе? Но тревожась за коронованного пленника, он отменил верховую езду по улочкам Гулаби и от безделья часами гонял ржущего жеребца вокруг сонной крепости.

Али-Баиндур негодовал на жителей: собаки, точно сговорились не обвешивать на майдане ханских слуг, не облегчать тюки знатных купцов, не убивать хотя бы банщиков! Мало ли чем эти недогадливые собаки могли дать повод для его правосудия? Правда, он не упускал случая самолично прибить гвоздем к дереву левую ладонь вора, или аккуратно отрезать ухо подслушивающему, или выколоть глаза подглядывающему, или сделать ханжалом надрез на лбу наглеца, недостаточно почтительно склонившегося перед его конем. Но возмездие за будничные проступки не приносит острых ощущений, и кровь слишком спокойно течет в толстых жилах Али-Баиндура. Один только раз по-настоящему был доволен хан: когда поймали лазутчика. Негодяй явился под видом индусского факира, собирал толпы и веселил их неожиданным превращением квакающей жабы в фаянсовую красавицу или пыли – в белоснежный ханский рис. Базарный люд охотно кидал факиру в колпак замусоленные бисти.

Вдруг кто-то шепнул: «Турецкий лазутчик!» Никто не поверил, но все испугались. Сарбазы понеслись в крепость с приятной новостью. Факира схватили.

Хан допрашивал его на базарной площади. Корчась на раскаленном железе, факир кричал: он только бедный странник, зарабатывающий тяжелым трудом кусок черствой лепешки и чашу прохладной воды.

Али-Баиндур добродушно кивнул головой и велел отрубить факиру кисть левой руки. Лазутчик не сознавался. Хан печально вздохнул и приказал отрубить кисть правой руки… Потом, под восторженные крики сарбазов и восклицания толпы, палач ловко отрезал кусок от зада факира и запихнул ему в рот… Подождав, хан приказал содрать с упрямца пыльную кожу, но внезапно просвистела стрела, вонзилась в сердце несчастного, и он с благодарным вздохом замертво повис на веревках.

От огорчения хан подавился собственной слюной.

Конные сарбазы тотчас оцепили базар, но ни у кого не нашли не только самострела, но даже палочки. Разразившись угрозами, хан приказал найти дерзкую собаку и с сожалением покинул базар.

Вечером старик Горгасал рассказывал дома о благородном поступке Керима, избавившего несчастного факира от невыразимых мук.

Тэкле содрогнулась: во власти этого зверя царь Луарсаб!

Горгасал успокоительно улыбнулся: царь Луарсаб во власти шаха Аббаса. Без повеления «льва Ирана» даже ресница не упадет с глаз царя Картли.

Из-за глинобитного забора доносился заунывный призыв муэззина, где-то глухо перекликались ночные сторожа. В сводчатом углу притаенно мерцала лампада. Небольшая комнатка, где спала Тэкле, радушно убрана стариками Горгаслани – матерью и отцом Эрасти. Пол и стены закрыты мягкими коврами. Потолок окрашен в бледно-голубой цвет с желтенькими звездочками. Посредине свешивается маленький светильник с пятью оленьими рогами. По вечерам Горгасал зажигал пять розовых свечей, и комната озарялась нежным светом. Чего только не придумывал он ради удобства Тэкле! Кроме широкой тахты с бархатными мутаками и атласными подушками, в глубокой нише на резном столике расставлены сосуды с благовониями, гребни, белила и украшения, к которым, впрочем, Тэкле и не прикасалась. Когда наступала темнота, Горгасал тщательно закрывал ставни на толстые засовы, хотя домик, обнесенный высокой глинобитной стеной, стоял на пустыре, не имея вблизи соседей. Именно поэтому купил его Горгасал и постарался избавиться от хозяйки, предложив ей переселиться к дочери в рабат Хамадана, прибавив один туман на приобретение баранов.

Снаружи облупленный, ссутулившийся домик ничем не отличался от таких же строений гулабских бедняков. Два чахлых деревца роняли скудную тень на опаленную солнцем траву. Но на заднем дворике, куда выходило окно опочивальни Тэкле, ласкали взор яркие полевые цветы и высокая сочная трава, которой лакомились два белых ягненка. В случае, если кому-нибудь вздумается постучаться в калитку, ставни в домике закрываются, и старуха Мзеха, укутавшись в заплатанную чадру, ложится у дверей и, корчась на грязной циновке, кричит истошным голосом. Услышав: «Черная оспа!» – непрошеный гость бросится прочь от опасной лачуги. Но никто непрошенно не стучался, ибо знакомых, кроме Керима, не было, а посторонний не смел самовольно переступать порог, за которым обитали женщины, будь они даже нищими. Уступая просьбе Мзехи, посадил Горгасал на заднем дворике яблоню: глазам приятно.

Тэкле была безучастна ко всему. С первым светом она вскакивала и, не чувствуя вкуса, проглатывала мацони и ломтики мяса и затем бежала по запутанным улочкам, мимо унылых арыков.

Изо дня в день царица Тэкле стояла с протянутой рукой против страшной башни, где томился Луарсаб. Как из синей опрокинутой чаши, низвергался зной, расплавляя камень и глину, пролетал косой дождь, жадно поглощаемый песком, внезапный ветер кружил, вздымая пыль, и, словно на гигантских серо-черных столбах, качалось нахмуренное небо, – но Тэкле стояла неподвижно с протянутой рукой. И досадовала, когда в сгустившиеся сумерки ее уводила Мзеха.

Однажды в страшном смятении Тэкле прибежала среди дня. Сарбаз, давший ей бисти, изумленно уставился на розовеющий палец. Она сжала ладонь, но плохо намазанная глина предательски трескалась дальше. Сарбаз упорно не сводил глаз с ее руки… Потом направился к стоящим у ворот крепости сарбазам, и они, подозрительно поглядывая на нее, зашептались…

Горгасал встревожился: что, если донесут Али-Баиндуру? Ему не много надо, чтобы догадаться, и тогда сарбазы ворвутся в домик и увидят, какие здесь нищие. Старики ужаснулись, им вспомнился факир… Горгасал метнулся в курятник, откуда он упорно пробивал подземный ход, который должен был тянуться на семь полетов стрелы. Но ход еще не закончен. Все же сюда решили укрыть Тэкле, перенесли тюфяки, еду и светильники. А в домике закрыты наглухо все ставни, убрана посуда, скатаны ковры. Дверь опочивальни Тэкле завешена грязным мешком. На пороге циновка и заплатанная чадра. Могут и сарбазы испугаться черной болезни.

Томительно тянулся день. Яркое солнце подернулось серым маревом. Молчание отзывалось в душе, как стон пронзенного оленя.

Ломая в отчаянии руки, слонялась по дворику Тэкле. Как взволнуется царь, не увидя ее на обычном месте, еще подумает: устала. Нет, Луарсаб знает – нельзя устать любить. «О Тэкле, любовь – это великая мука, – сказал ей когда-то царь Луарсаб. – Мука, угодная небу, ибо только с помощью бога можно одним словом „нет!“ оборвать, разрушить земные блага». «Нет, – сказал Луарсаб грозному шаху Аббасу, – я не приму магометанства!» И все могущество шаха превратилось в прах у ног царя Картли Луарсаба Второго… Но одним коротким словом «Да» царь может вернуть все… И это «Да» никогда не услышит «лев Ирана»… Не услышит, ибо царь Луарсаб страшной мукой любит свою розовую птичку и не нарушит ее веры в величие царя царей ее сердца.

Время ползло медленно, нудно, как подыхающая змея. Растекались приглушенные звуки флейты. Тэкле знала – после сигнала никто не смеет оставаться возле крепости. В этот час она прощалась на целую ночь с узким окошком на верху круглой башни… О, только бы завтра стоять там с протянутой рукой, вымаливая у судьбы крупинки надежды!

На небе засветились первые звезды. Где-то в траве застрекотал и тотчас умолк кузнечик. Словно черный клубок, упала ночь.

Ни звука, ни огонька. Но за глинобитным забором неясные шорохи и притаенный шелест травы. Горгасал успокоительно отошел от двери:

– Настал час нашего благополучия. Сегодня как раз последняя ночь перед новым полумесяцем, – ни один перс, будь то даже сарбаз, и уха не высунет за дверь.

– Но нигде не сказано про ухо Али-Баиндура, – вздохнула Мзеха, – на базаре клянутся, что у него железные копыта, потому твердо и ходит.

– Сейчас хан об этом не помнит. В эту ночь душами правоверных повелевает лавашник, которому отрубили голову. А когда он упал, ферраш-баши захохотал: «Бисмиллах! Тебя без башки в рай Мохаммета не впустят!» Лавашник испугался, вскочил, схватил голову под мышку и бросился бежать. Такое было, клянутся персиане, на двадцать третий день после новой луны. Сегодня все двери крепко закрыты, – правоверные боятся, как бы по ошибке лавашник со своей запыленной головой вместо рая не забежал в их жилище.

Железный толкач ударил в калитку раз и, еще сильнее, два раза.

– Керим! – радостно вскрикнул Горгасал. Мзеха засуетилась, вспыхнул светильник. И Тэкле увидела озабоченное лицо Керима.

– Царь?..

Керим поспешил успокоить. Царь здоров, он знает, что Керим вечером удостоится видеть царицу. Керим стал рассказывать, как сарбаз крепостной стражи клялся, будто бы рука нищенки подобна руке гурии. Сначала сарбазы смеялись, потом их охватило подозрение… Хорошо, что к нему, Кериму, пришли. Он мысленно содрогнулся, но тут же начал шутить, думая о том, как бы оттянуть время и удалить опасного сарбаза. Пока сарбазы покатывались от хохота, он все обдумал и, укоризненно поглядывая на сарбаза, обещал назавтра проверить сказанное им, и если его слова будут лживы, как лай собаки, то Керим не будет Керимом, если не заставит обманщика поцеловать пальцы гурии… Но сегодня, дабы рассеять наваждение шайтана, Керим дал две монеты сарбазам, советуя направиться в каве-ханэ, а увидевшего чудо отправил в соседнее поселение за персиками для жен ханов и позволил остаться там на ночь. Обрадованный сарбаз вскочил на коня и умчался, подобно стреле, ибо третья жена садовника благосклонно дарит ему и запрещенные плоды. Но завтра царица должна, как всегда, стоять у камня, и руки ее да будут подобны высохшим веткам… ибо Али-Баиндуру полезнее остаться в неведении.

Наутро Тэкле стояла с протянутой рукой у придорожного камня. Окружившие «нищенку» сарбазы хохотали до слез. Смущенный виновник переполоха смотрел на черно-желтую высохшую жилистую руку и никак не мог понять, почему вчера ему померещилась белая роза в переливах утренней зари. Но что еще хуже – старуха, встревоженная смехом стражи, шарахнулась, чадра на миг приоткрылась, и пораженные сарбазы, увидев исчадие ада, в ужасе разбежались.

Керим выслушал сбивчивые рассказы сарбазов и заставил виновника откупиться угощением в шербет-ханэ.

С этого дня вся стража обходила придорожный камень и только непосвященный иногда бросал в грязную ладонь «нищенки» полбисти.

За ночь Горгасал из бычьего пузыря смастерил перчатки, раскрасил их тусклыми травяными красками. С неменьшим умением он сделал маску, при виде которой даже лавашник, если ему придется пробегать через Гулаби, выронит свою запыленную голову.

Но Керим решительно потребовал, чтобы светлая царица по пятницам не выходила из дому, ибо ее появление в эти дни может навести крепостных сарбазов на мысль о причастности «нищенки» к веселой семье шайтанов, и тогда правоверные забросают ее камнями. Тем более, что благородный князь Баака Херхеулидзе тоже обеспокоен и просит не искушать судьбу. Благоразумие одобрит и светлый царь.

Тэкле покорилась. Она боялась всего, что могло помешать ей находиться вблизи Луарсаба.

Искренне радовались старики Горгаслани. Наконец будет день, когда бедное дитя отдохнет от мучений. Можно вымыть густые волосы, вычистить ступни банным камнем, душистой пеной понежить хрупкие плечи. И пятница стала истинным праздником для преданных ностевцев. А вечером железный толкач три раза ударял в калитку, и Керим, который, по уговору, обязательно в этот день бывал у царя и князя Баака, точно передавал слова, сказанные для Тэкле.

Боясь вспугнуть ласковые слова, она старалась даже не шевелить густыми ресницами, обрамляющими глубокие агатовые глаза…

Сначала Тэкле безучастно относилась к заботам стариков, заменивших ей отца и мать, но скоро поняла их беззаветную преданность. Ведь они могли бы жить в родном Носте. Их сын Эрасти любим властелином Картли. Она даже как-то предложила старикам уехать. Мзеха расплакалась. Чем она провинилась, что светлая царица гонит ее прочь? Горгасал сгорбился, опустился на ступеньку и безмолвно следил за копошившимся муравьем. Тэкле обняла стариков и решила чаще радовать их. Отныне она хвалила приготовленные для нее рассыпчатые сладости или с притворным удовольствием любовалась незатейливыми петушками и дракончиками, для нее вырезанными из дерева.

Горгасал всегда избегал закупать продукты на базаре, отправляясь за ними в окрестные деревни. Там он сетовал на скупость господина, не желающего переплачивать гулабским торговцам. Но после тревожного дня он стал уходить в еще более отдаленные поселения. На гулабский же базар он выносил незатейливые деревянные игрушки и, если их удавалось продать, покупал черствый лаваш и тут же с жадностью его поедал. Никто не обращал на него внимания. Базар кишел беднотой, точь-в-точь в таких же плащах и в истоптанных до дыр чувяках. У полосатых навесов, на пороге лавчонок, у горящих мангалов толпилось множество стариков, голодными, умоляющими глазами выпрашивающих кусок черствой лепешки.

Али-Баиндур упорно искал предлога выбраться из Гулаби. Он опасался так долго находиться вне предела глаз шаха Аббаса. К тому же, как дичь охотника, его манило разведывательное дело. Но вернуться в Исфахан возможно только в случае… Хан все чаще поглядывал на шею Луарсаба и быстро отворачивался, встречая упорный взгляд Баака.

Пробовал Али-Баиндур запугать шаха, описывая Гулаби как гнездо лазутчиков и заговорщиков, стремящихся устроить побег царю Луарсабу. «Пойманный факир во многом признался…» – заканчивал Али-Баиндур свое послание к шаху.

Но шах Аббас через Эреб-хана посоветовал Али-Баиндуру пополнить гарем новыми наложницами. Они помогут хану сокращать скучные ночи. Трудно обмануть хитрого льва! Но если бы хоть одна крупинка подозрения попалась Али-Баиндуру, тогда… Шах сразу бы решился.

Али-Баиндур делился своими предположениями с преданным Керимом: надо раскрыть какой-нибудь заговор… Ведь и Кериму больше нравится Исфахан?

Керим вздыхал: «В эту проклятую аллахом Гулаби никто не пригоняет караванов, никто не приходит пешком. А после казни факира ни один чужестранец не появляется. На днях приплелся один канатоходец, но, предупрежденный кем-то, ночью исчез».

Помрачневший хан велел Кериму отправиться к гадалке. Пусть предскажет конец мукам Али-Баиндур-хана…

Вскочив на коня, Керим повернул к малому мосту. Последнее время он зачастил к красивому каменному дому с высокой кирпичной оградой, за которой шелестели деревья и благоухали розы. Не любовь тянула его к прекрасной гречанке, скучающей в одиночестве, а какие-то еще смутные планы.

Нет, в Исфахан он не вернется. Все его помыслы там, в веселой Картли, где его господин Георгий Саакадзе, где благородные «барсы», где его духовный брат – Эрасти Горгаслани… Веселый Тбилиси! Шумные праздники, где красавицы с миндалевидными глазами и тонкой талией, как гурии, едва касаясь земли, проносятся в танце, не боясь целомудренного прикосновения к одежде даже незнакомца. Керим мечтает взять жену грузинку. Хорошо породниться с кем-нибудь из «барсов». Эрасти намекал на младшую сестру Элизбара и еще говорил: «Если придется по сердцу, отдам тебе красивую племянницу, дочь Вардиси, как раз подрастет». Иншаллах! Он выедет в Картли с освобожденным царем Луарсабом, с благородным Баака, с прекрасной из прекрасных царицей Тэкле и родителями Эрасти, его духовного брата.

Гречанка поспешила приколоть к своему плетенному из красного сукна поясу два изумрудных цветка и сбежала по лестнице. Она встретила Керима не только радостно, но и с упреком: разве ее глаза уже потускнели? или поблекли щеки? или жар поцелуев охлаждает кровь?

– Нет! Нет, видит аллах, красива ханум, как первая роса на лепестках! Как нежный луч восходящего солнца! Как первая звезда на потемневшем небе! Но…

И Керим, вздыхая, рассказал о скучающем Али-Баиндуре с его надоедливым разговором. Ни одна пери ханского гарема не в силах удержать своего властелина хотя бы до полуночи на любовном ложе. Да и вряд ли найдется подобная пери в целом Иране.

Задорно откинув золотую бахрому с круглой шапочки, гречанка расхохоталась: жаль, сердце ее пленил недостойный соблазнитель, иначе она сумела бы продержать на своем ложе непоседу хана до прибытия ее беспутного мужа, который ради наживы вот уже год носится по морям, подобно дельфину.

Керим еще глубже вздохнул: жаль, его ревнивые мысли всегда у порога дома волшебной гречанки, иначе он поспорил бы с нею на жемчужное ожерелье, что и одной полной ночи не удержать ей разборчивого хана на своем жарком ложе.

Гречанка гневно топнула красной бархатной туфлей: о, пусть Керим не дразнит дочь Афродиты, иначе она вынуждена будет доказать… Конечно, жемчужное ожерелье ей меньше нужно, чем Кериму рога… но на память о его глупости она и жемчуг примет!

Спор распалил гречанку. Сбросив легкую шаль, она требовала немедленно притащить на ее ложе застывшего хана, но Керим убеждал раньше подумать. Да и Али-Баиндура нелегко заставить тащиться за медом, ибо привык получать его, не двигаясь с места.

Уговорившись обо всем и получив по заслугам за обидное сомнение в чарах своей возлюбленной, Керим покинул дом с высокой кирпичной стеной, когда побледневшее небо погасило последнюю звезду…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Когда-то для царя Картли Луарсаба второго все дни недели, как на турнире семь витязей, кружились в ослепительных одеждах. И не потому, что они были одинаково солнцелики, а потому, что приносили одинаковое ощущение легкости и безоблачности жизни. Иногда среда наполнялась обильной охотой или любовной удачей, в воскресенье грохотало веселым громом, гулко отдаваясь в сводчатых переходах Метехи. Но здесь, в глухой персидской крепости, Луарсаб остро ощущал изменчивость дней.

Воскресенье Али-Баиндур приказал превратить в день уборки. Из вытряхиваемых ковров подымалась пыль, и царю и князю Баака поневоле приходилось несколько часов проводить в чахлом садике у высокой стены. Большой пышный сад был для них закрыт, ибо там, как уверял Али-Баиндур, гуляли его жены. Когда же шел проливной дождь, Баака устраивал царя в тесной нише, а сам неподвижно стоял перед входом, не обращая внимания на дождь.

Когда же палило нещадное солнце и камни, раскалялись докрасна, Баака снимал с себя шелковый пояс и покрывал им голову царя, становясь так, чтобы тень падала на Луарсаба. Можно было бы укрыться в проходах крепости, но там толпились сарбазы.

По вторникам Али-Баиндур устраивал «пытку воспоминанием». Сарбазы со звериным ревом часами штурмовали круглую башню, где томился Луарсаб. Они повторяли приступ Ломта-горы – «горы львов». Над узким решетчатым окошком втыкались в трещины стены метательные копья. Потрясая щитами, сарбазы карабкались по приставленным лестницам. И в пересвисте персидских стрел вздрагивало знамя Картли, привешенное на крюке посредине башни. Учение заканчивалось, когда сарбазы, с потными лбами под красными шапками, достигали знамени и, сбросив его вниз, с яростными криками «алла! алла!» топтали нежный голубой шелк.

Но Луарсаб и тут не удостаивал хана протестом. Напротив, Баака уверял, что царь доволен развлечением. От гнева и отчаяния Али-Баиндур готов был изрубить учтивого князя.

В четверг Луарсаб оставался без горячей еды, ибо, как убеждал хан, главный повар отправлялся в дальний рабат за лучшими овощами для венценосного гостя.

Но самым страшным днем стала для Луарсаба пятница. Тэкле не стояла напротив башни, и светоч его жизни угасал на сутки… В этот день его охватывал безумный страх: а вдруг Тэкле больна?.. Но, быть может, она захочет пройти хоть мимо? И он упорно от зари до мглы простаивал у решетки.

Напрасно Баака убеждал в невозможности появления царицы в пятницу – священный день правоверных. Все понимал Луарсаб, но не отходил от окошка, как чудо разглядывая камень, на который иногда опускалась его розовая птичка.

Казалось, о нем совсем забыли и Тбилиси, и Исфахан. Обещанная помощь от русийского царя не приходила. Очевидно, не удалось посольство в Московию, как обещал Трифилий, его духовный отец, напутствуя царя Картли в проклятый плен.

Черепахами проползли три года. И вот однажды в Гулаби прискакал старший сын Караджугай-хана – Джафар-хан. Он привез Луарсабу подарки от его сестры Тинатин, прекрасной Лелу, и согревающее письмо. Привез подарки благородному князю Баака, всегда чтимому Караджугай-ханом – любимым полководцем шах-ин-шаха. Джафара взволновали желтоватые отеки на лице Луарсаба. Молодой хан обрушился на Али-Баиндура: разве не ему доверили драгоценную жизнь царя? Тут же приказал внести в круглую башню фаянсовые сосуды с цветами.

Появились подносы с дастарханом, кувшины с грузинским вином, шербет и лучшие фрукты. Джафар учтиво просил царя и Баака разрешить ему совместную еду с ними. К негодованию Али-Баиндура, его к столу не пригласили…

Но еще больше возмутился Али-Баиндур, когда Джафар устроил в честь царя охоту в окрестной степи и, кроме своей свиты, взял только небольшую охрану.

Али Баиндур пробовал возражать: «Луарсаб может ускакать дальше своей стрелы, застрявшей в какой-нибудь каменной куропатке». Джафар резко его оборвал: «Так повелел шах-ин-шах!»

Мертвая бледность покрыла темные скулы Али-Баиндура: а вдруг шах Аббас решил вернуть упрямцу царство? Ведь Луарсаб – брат любимой жены шаха! Не придется ли поплатиться ему, хану, головой за чрезмерную строгость? А что, если упрямец решит не дожидаться милости «льва Ирана» и прямо с охоты взбежит на свой престол? Ведь он зять изменника Саакадзе! Не придется ли ему, хану, поплатиться головой за недосмотр? И Али-Баиндур, не смея сам, без приглашения, присоединиться к Джафару, послал Керима во главе охраны…

Ночью перед охотой Луарсаб, кажется, в десятый раз, перечитывал послание Тинатин. Он старался с помощью Баака проникнуть в истинный смысл написанного:

«…мой брат, прекрасный, как луна в четырнадцатый день ее рождения. Картли благодарила тебя за щедроты твои, я – за жизнь твою. Но, кроме солнца, есть тьма. Ад состоит из семи пространств. В джегеннеме есть ущелье, в нем семь тысяч зданий, в каждом здании семь тысяч келий, в каждой келье семь тысяч черных змей, в желудке каждой змеи семь тысяч кувшинов, наполненных ядом. И все это вместилось в одной черной душе Саакадзе. Дышащий адским огнем джинн из Носте сейчас владеет всем твоим царством. И в его когтях трепещет твоя розовая птичка. Сколь великодушен и терпелив могущественный „лев Ирана!“ Да будет тебе известно, что он на одной шелковинке подвешен к небу. Сейчас большие и малые страны в смятении. Дует ветер, вырывая с корнем все деревья и разрушая все здания, снося все горы, засыпая все моря, но величие шаха Аббаса непоколебимо. И неразумно тебе противиться доброй воле шах-ин-шаха. Внемли и моей мольбе! Воспользуйся пребыванием в Гулаби сына Караджугай-хана, отважного Джафара… Да будет твое решение решением богоравного. Путь твой к Картли лежит через мудрость. Приблизь время к своим желаниям. Что можно сегодня – нельзя завтра. Пришли с Джафар-ханом послание к шах-ин-шаху – грозному к врагам и милостивому к покорным. Все в полной мере возвратится к тебе. Иначе бойся, – терпение шаха может иссякнуть, и никогда не воссияет на твоем челе золотой венец».

Много еще нашла Тинатин ласковых слов и убедительных доводов. Луарсаб знал: послание это диктовалось Мусаибом, читал его грозный шах. Но Тинатин сумела вложить в строки, выведенные золотыми чернилами, тайный смысл. Иначе не запугивала бы джегеннемом и не советовала приблизить время к желанию…

Луарсаб задумчиво смотрел на мигающий огонек светильника. И вдруг с необычайной теплотой произнес:

– Мой верный друг Баака, все прощаю я Георгию Саакадзе за марткобскую победу. Пусть Моурави управляет царством. Кто добывает мечом, да воспользуется добытым.

– А муки царицы Тэкле? – тихо проронил Баака.

Низко склонил голову Луарсаб и больше до рассвета не произнес ни слова…

Четыре конных сарбаза, вскинув к небу медные керренаи, извлекали из них ужасный рев. И тотчас, словно мутный поток, прорвались из глиняных коридоров улиц заплатанные серо-коричневые плащи, грязно-бурые шапки, истоптанные, выцветшие чувяки.

Толпа с жадным любопытством теснилась к крепостным воротам. Не только выезд Джафар-хана нарушил будни гулабцев. Никто не оповещал базар, но торговцы уже с утра рассеянно смотрели на весы, то и дело поворачивая головы в сторону крепости. Старый чувячник еще на рассвете увидел, как сарбазы купали двух арабских коней и потом, накинув на них рысьи шкуры, провели их через большой мост. Значит, и второй конь предназначен знатному всаднику!

Пробудился и местный ферраши. Он нарядился в праздничную одежду и кожаным бичом усердно отгонял от крепостных ворот наиболее назойливых.

Дрожащей рукой Тэкле закрывала сердце. Не услышал бы кто, как стучит оно! Нетерпеливые горящие глаза сверлят глухое железо ворот. «Святая богородица, помоги мне!» – подхваченная непреодолимой силой, Тэкле рванулась вперед.

Лязгнули запоры, из раскрытой железной пасти выехали разодетые всадники. Впереди, в парчовом азяме, в чалме, вышитой золотом, – Керим, сопровождаемый двумя онбашами и рослыми телохранителями с длинными копьями наперевес. Затем следовал Луарсаб, от него по правую руку – Баака, по левую – Джафар-хан. Замыкали выезд охотники с соколами в клобучках и отряд сарбазов, вооруженных золочеными луками и стрелами.

На миг Луарсаб зажмурил глаза; открывавшийся перед ним простор слепил, как первый снег. Странное чувство восторга охватило его. В первый раз за три года он вскочил на коня… Нет, конечно, эта круглая страшная башня – жилище черных змей джегеннема, куда попал он, заблудившись на волшебной охоте в Картли! Больше не закрыто от него бирюзовой чадрой небо, картлийские горы, скинув зеленые папахи, буйно приветствуют его… Но почему рядом с ним не скачет старый Мухран-батони? Почему загадочно не улыбается Нестан? Почему огонь ревности не опаляет глаза Гульшари?.. О Иисусе!.. Луарсаб в смятении натянул поводья.

Не обращая внимания на многозначительный окрик Керима, Тэкле обхватила ногу коня и глазами, озаренными восторгом, глядела на побледневшего Луарсаба. Густая сетка укрывала ее от взоров любопытных.

– Мой Баака, – громко сказал Луарсаб, – передай бедной женщине полтумана. Скажи, пусть помолится за грозного шах-ин-шаха, за царственную Лелу, за Сефи-мирзу… ибо нет царя царей, кроме «льва Ирана», и жизнь смертных в его воле.

Тэкле опомнилась, намек об опасности дошел до ее сознания. Баака протянул монету, с упреком сказал:

– Ты заслоняешь путь царю!..

Схватив оброненную монету, Тэкле отбежала в сторону и долго стояла у высохшего колодца, следя, как оседает густая пыль, взбудораженная конскими копытами…

Удачу охоты Джафар-хан приписывал присутствию царя Картли. Спущенные соколы уже давно так ловко не преследовали и не клевали цапель и журавлей. Из крыла убитого вожака журавлей Джафар вытащил перо, попросил Луарсаба дотронуться и воткнул себе в чалму.

Яркие шатры разбросали вблизи зарослей дикого пшатника, и они казались огромными цветами, окаймленными серебристыми листьями. На вертелах повара подрумянивали сочную дичь и в медных кувшинчиках варили крепкий кофе.

Луарсаб точно пробудился, он без устали мчался через овраги и кустарники в погоне за козулей или антилопой. А иной раз на всем скаку осаживал коня, высоко закинув голову, следил за полетом диких голубей. Розовая тень сменила желтизну его щек, глаза заблестели привольным блеском. Довольный, наблюдал за ним Джафар-хан.

Неотступно следовали за царем Баака и Керим. Больше никому не позволил Джафар охотиться рядом. Но была и скрытая цель: он захотел, чтоб Луарсаб изведал радость свободы… Нет сомнения, царь больше не захочет вернуться во власть Али-Баиндура, предпочтет отправиться в Исфахан, где примет мохамметанство, а вместе с новой верой и свое царство…

Пятый день охоты был посвящен крупной дичи.

Луарсабу необычно везло, и он все дальше углублялся в степь…

– Не опасно ли? – забеспокоились онбаши.

Джафар отмахнулся:

– Керим в своем колчане имеет и отравленную стрелу.

Действительно, Керим по пятам следовал за царем и князем. Распластавшись на песчаном бугре, Луарсаб натянул тетиву, выжидая джейрана. Рядом неожиданно вытянулся Керим. И хотя на расстоянии агаджа не было ни души и никто не мог их услышать, Керим говорил шепотом:

– Удостой вниманием, царь, покорного тебе Керима. Аллах послал мне мысль, и я не отвернулся от нее. Видишь, там, за кустами кизила, высохший арык, он тянется на расстоянии полудня езды, на дне арыка под камнями я спрячу меха с водой, в хурджини – еду на много дней и простую одежду персидского сборщика податей, иншаллах! Завтра, когда небо пошлет первый свет, мы снова прискачем сюда, ибо джейран укрылся в трещинах земли. Когда, как сейчас, даже тень человека не будет омрачать твой взор, ты, повелитель грузин, и благородный князь Баака спуститесь в арык. Копыта коней я обмотаю войлоком. И даже птица не уловит окончания вашего пути по высохшей глине. Пусть аллах направит ваших коней за солнцем. Только первый день будет опасным, потом невидимая рука счастливой судьбы приведет вас к кахетинским тропам. Через Шемахинские горы нетрудно попасть к тушинам, храбрецы радостно проводят царя Картли в Кватахевский монастырь. Полдня никто не будет преследовать, ибо я предстану перед Джафар-ханом только в полдень в изодранной одежде, с пустым колчаном, на загнанном до белой пены коне. Погоню поведу по караванному пути Азербайджана. Три дня будем скакать до границы и три дня возвращаться обратно. Да прикроет вас тень пророка! Внимательно слушали Луарсаб и Баака. На мгновение лицо Луарсаба озарилось несказанной радостью: «Картли! Моя Картли! Там кончатся все страдания. Мы снова в Метехи с Тэкле, с моей розовой птичкой! – Луарсаб вздрогнул: – Тэкле!» Глубокая дума легла на его чело. Где-то в кустах метнулась лисица, но никто не шелохнулся.

Баака тревожно поглядывал на царя. О, как хорошо он знал эту глубокую складку на переносице, не предвещающую ясной погоды.

Луарсаб заговорил упавшим голосом:

– Дорогой Керим, если бы я вновь воцарился, одарил бы тебя не только поместьями и званием князя, но я моей дружбой, ибо ты поистине мне и царице брат… вот почему я не хочу подвергать жизнь светлой Тэкле и твою смертельной опасности. Как могу я бросить ее? Как могу отдать тебя на растерзание зверю Али-Баиндуру?

Керим горячо заверял царя, что он будет невредим: ведь хан верит ему, как себе. Конечно, огорченный Керим будет кричать неразумные слова, кататься по земле.

И когда Али-Баиндур, разослав погоню в четыре конца, сам поскачет к грузинским пределам, он, Керим, вместе с царицей и верными Горгаслани, исчезнет незаметно из Гулаби. Пусть аллах ослепит Керима, если через месяц он не доставит благополучно царицу в Картли.

Луарсаб печально улыбнулся, бедный Керим, он плохо знает Али-Баиндура. Погоню хан непременно направит, а глашатаи будут обещать за поимку двух переодетых грузин тысячу туманов. Из всех рабатов и кочевых стоянок устремятся в погоню жаждущие обогащения. Бесспорно, коней можно перекрасить или бросить и себя превратить в седых дервишей и с помощью творца вселенной добраться до Тушети, но не о себе беспокоится он, Луарсаб. Первое, что предпримет Али-Баиндур, – это допрос пыткой Керима. Каждый, решающийся на такой поступок, должен помнить судьбу факира.

– Знаю, знаю, мой Керим, – перебил Керима Луарсаб, – ты будешь молчать и под пыткой. Но подумай о судьбе царицы Тэкле: если приключится подобное несчастье, она с двумя стариками останется без защиты… И еще, спаси Христос, сарбаз может вспомнить случай с треснувшей глиной на нежном пальце… Остальное мне не надо тебе предсказывать… Нет, мой Керим, мой Баака, я царицу Тэкле не оставлю, как она не оставляет меня. Мы до последнего вздоха будем вместе.

– Но, благородный царь из царей, это единственный посланный аллахом случай! – с огорчением вскрикнул Керим. – Единственный и неповторимый, ибо любезность Джафар-хана исходит от желания склонить царя Картли к мохамметанству, а после твоего отказа тебя ждет плен.

– Да, мой Керим, в этом ты прав, но я уже решил…

Баака молчал, седеющие усы понуро свисали, но глаза по-прежнему были полны сурового достоинства.

– Светлый царь, – тихо сказал Баака, – разве ты не испытываешь страшную муку каждый день, видя нежную, подобную цветущей ветке миндаля, царицу в одежде нищенки? План Керима мне кажется смелым, но надежным… Увы, мой царь, это редчайший и… я чувствую, Керим прав – последний случай.

Луарсаб прикрыл ладонью глаза и долго лежал так не двигаясь. Потом поднялся, как-то сразу осунулся, и плечи его опустились, точно под непосильной тяжестью:

– Пойдемте, мои верные дети… Джафар-хан, может, уже тревожится.

Еще два дня длилась охота. Она перенеслась на берег небольшой речки, где были развешаны тенета. Сюда слеталось множество пернатой дичи. И соколы нетерпеливо клевали серебряные цепочки и стремительно взлетали к голубым высям. Но Луарсаб уже потерял всякий вкус к охоте. Он тосковал по Тэкле, рвался обратно в свою темницу…

Джафар-хан с большой похвалой отозвался о Кериме. Он зорок, но не назойлив, храбр, но не безрассуден, умен, но немногословен. Лицо его приятно располагает.

– Хорошо ли он следил за грузинами? – спросил Али-Баиндур.

– Как ястреб за лебедями. Когда в час вечерней зари я учтиво спросил царя: не беспокоит ли его тенью следующий за ним Керим, пленник ответил: «Я его не замечаю». А князь добавил: «Комар меньшее зло по сравнению со змеею».

– Бисмиллах! Значит, он все же щекотал им пятки?

– Не найдешь ли ты, хан, приятным уступить мне Керима? Он достоин украшать свиту моего отца, Караджугай-хана. Могу оставить за него пять онбашей.

Судорога свела губы Али-Баиндура. Все знают: Караджугай – могущественный хан, ему все доступно, но, да будет Джафару известно, и за двадцать онбашей Керим не продается, ибо он предназначен не для праздной жизни, а для загадочного пути через каменистые пороги и холодные волны. Подобно чеканщику, терпеливо шлифующему драгоценность, хан Али-Баиндур много лет превращал простого кизилбаша в драгоценного попутчика тайных дел. Сарбазы за Керима готовы огонь глотать. А как оберегает он пленника? Вот недавно, застав служанку, убирающую по воскресеньям покои царя, беседующей с Баака, он тотчас же удалил болтунью, сам разыскал в ближайшем рабате немую старуху. Нет, Али-Баиндур только тогда может быть спокоен, когда Керим возле него.

Джафар с сожалением вздохнул и отправился в круглую башню. Он долго беседовал с Баака, потом, огорченный, спросил царя – какой ответ довести до царственного слуха Лелу-ханум?

Луарсаб вынул из ларца уже написанное послание и передал хану.

– Бисмиллах! А что сказать отцу моему? Это он упросил шах-ин-шаха отпустить меня в Гулаби. Преклоняясь перед мудростью Луарсаба, благородный Караджугай видит благо для Гурджистана в возвращении на царствование аллахом ниспосланного царя.

– Сколь я взволнован вниманием лучшего из лучших, чтимого мною, великодушного полководца Караджугай-хана! Словами трудно выразить… Если богу будет угодно и я еще увижу радость, поделюсь ею с мудрым Караджугай-ханом. Кто из богоравных отказывается добровольно от своего трона? Но возвращаться к нему по дороге предательства, отрекаясь от предков, покоящихся под сенью креста? Нет, такое не угодно небу и не прощается народом. Мое сердце открыто перед тобой, достойный сын Караджугай-хана. Не хочу хитрить, тяжел мне плен, но он ниспослан владыкою неба за грехи мои. Да будет так.

С глубоким уважением смотрел Джафар на царя-узника. Несчастье не сломило его гордости, не пригнуло к стопам шах-ин-шаха. Он не написал унизительного послания, не умолял о пощаде. Залитый кровью отцов и братьев ослепительный трон Сефевидов не знал такой возвышенной силы и гордого смирения.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Ускакал Джафар-хан. Камень, песок, зелень промелькнули перед его взором. Он остановил коня у Демавенд-горы, полюбовался, как добывают белый мрамор. Потом в Заендеруде на коне горделиво проехал по Исфаханскому каменному мосту, ласкающему глаз, и, призываемый шахскими барабанами, свернул к Давлет-ханэ. Там, у резных ворот, вытянув медные хоботы, сверкали шесть пушек, привезенных из морского города Ормуза. Подбежавшему черному прислужнику Джафар небрежно бросил поводья и, встреченный тридцатью пышно разодетыми молодыми ханами, несущими почетную стражу у покоев шаха Аббаса, весело прошел мимо решетчатых окон. Блеск золотой лепки ложился на его довольное лицо. Он снова увидел на стенах изображение грифонов, крылатых коней и пленительных красавиц…

Али-Баиндур даже сплюнул, уставившись на облупленную гурию, намалеванную на побеленной стене передней комнаты, где он обычно выслушивал крепостных юзбашей. Кипучая зависть повернула его мысли от Джафара. Под решетчатым окном залаяла скучающая собака. Али-Баиндур схватил чашу с водой и выплеснул в окно. Взвизгнув, собака отбежала. Но хан так и застыл с чашей, точно впервые увидел задний двор: толстые стены из сырцового кирпича, треснувшие от землетрясения, желтеющие низкие помещения сарбазов, конюшни и возле – кучу навоза в которой деловито копошились воробьи.

Потеряв надежду вырваться из Гулаби, Али-Баиндур стал вымещать свою злость на Луарсабе, повинном в его муках «Выходит, – думал хан, – что не царь картлийский прикован к моему стремени, а я держусь за хвост его лошади».

Утонченными издевательствами решил хан довести Луарсаба до отчаяния или до…

Но ни словом, ни видом не показывал Луарсаб, как тяжки для него придуманные ханом унижения. Ниша в садике, где укрывался от дождя и зноя Луарсаб, была заделана. В часы прогулок царя сарбазы начинали вытряхивать и чистить свои одежды, одеяла и тюфяки. Невыразимая пыль и запах потных рубах душили Баака, а Луарсаб продолжал невозмутимо шагать по взрытым дорожкам.

Еще тяжелее стало с едой. Несмотря на большие суммы, выдаваемые князем на содержание царского стола, обед подавался скудный, остывший, часто из испорченных продуктов. Овощи и фрукты – самых дешевых сортов и полусгнившие.

Баака пробовал протестовать, Али-Баиндур ехидно засмеялся: «Бисмиллах! Кто усомнится, что в Метехи лучшая еда? И сад там благоухает розами, а не тюфяками сарбазов!» И Али-Баиндур с нарочитой небрежностью принимался посасывать чубук кальяна.

Раньше нечистоты вывозились ночью, с черной стороны крепости. Теперь каждый понедельник зловонные бочки провозились днем мимо круглой башни. Точно по приказу, первая бочка останавливалась, поджидая остальные. Когда собирались все, поезд медленно двигался, нудно скрипя высокими деревянными колесами.

Луарсаб задыхался, холодная испарина покрывала его лоб. Не спасала ни высота, ни крепко закрытые оконца. А Тэкле? Она стояла, не двигаясь, у придорожного камня. И слезы оскорбления скатывались по бледным щекам Луарсаба.

Керим забыл о сладком сне; озабоченный, он старался смягчить тяжелое положение царя. Ему вдруг понравилось, как ханум Мзеха жарит кур, печет посыпанный шафраном комач, или приготовляет пилав, подкрашенный гранатовым соком, или отваривает свежую рыбу, приправленную кизилом и зеленью.

Радуясь возможности угодить другу, Мзеха укладывала яства в горячие фаянсовые чаши, закрывала чистой камкой и размещала в корзине, которую Керим уносил под широким плащом.

Никто из караульных сарбазов не догадывался, что, проверяя каждую ночь проходы круглой башни, Керим условно стучал, дверь чуть приоткрывалась, и Баака обменивал вновь принесенное на корзину с пустой посудой и остатками пищи…

В эту пятницу особенно нещадно палило солнце, охрана лениво топталась у ворот башни, прижавшись к стене, что-то бормотал сквозь сон крепостной чапар. Сарбазы тупо следили за огромными сине-желтыми мухами, назойливо облеплявшими вздрагивающие бока измученной собаки.

Онбаши, изнемогающий от безделья, сосредоточенно пересчитывал шрамы на своих шафрановых скулах. Вдруг он оживился, протер глаза. Нет – не мираж! К башне подъезжали два всадника в грузинских чохах. Сарбазы так стремительно схватили под уздцы коней, точно боялись, как бы видение не исчезло.

Нарядный азнаур ловко спешился, за ним – его слуга. На просьбу прибывшего проводить его к Али-Баиндуру онбаши рассмеялся: «Хан сейчас кейфует в тенистом саду у прохладного фонтана, и пока он сам не позовет, ни один правоверный не смеет беспокоить всесильного».

Азнаур клялся, что у него важное дело. Но чем больше он пытался убедить, тем задорнее сквернословили сарбазы.

Наконец онбаши догадался послать за ага Керимом. Обрадованный чапар метнулся к воротам. Онбаши внимательно разглядывал прибывших смельчаков. Приехавший с азнауром слуга повернулся, вытянул из кармана цветной платок и стал вытирать потные уши фыркающих скакунов. На повелительный окрик азнаура он заботливо заткнул платок за пояс, поспешно снял запыленный плащ с плеч господина и принялся чистить его цаги.

Подошедший Керим покосился на усердствующего слугу и учтиво спросил азнаура, зачем гнали коней и откуда? Азнаур учтиво сообщил, что торопились с важным делом к Али-Баиндур-хану, а путь свой держали из далеких грузинских земель.

Керим бесстрастно слушал, и лишь на виске его запульсировала голубая жилка. Вдруг он заметил пристальный взгляд слуги:

– А тебе кто нужен?

– Ящерицы…

Сарбазы захохотали. Слуга флегматично вытащил из-за пояса платок и тщательно вытер седую бороду. Азнаур сообщил присутствующим о том, что его слуга приготовляет из ящериц целебный бальзам.

– Для души, – приложив руку к сердцу, добавил слуга и принялся описывать свойство стеллиона – горной ящерицы. – Толщина и мясистость не мешает ей ловко цепляться за отвесные камни. Любит она карабкаться и по заборам.

– Если для души, – подмигнул Кериму онбаши, – то лучший бальзам – жена хилого чувячника. Она тоже мясиста и, свидетель шайтан, не хуже твоей ящерицы прыгает через забор.

Сарбазы, опершись на копья, тряслись от хохота. Под нарастающий гогот стражи слуга спокойно посоветовал онбаши именно после жены чувячника смазываться ящерным бальзамом. Особенно хорошо в подобных случаях помогает ароматная мазь, вываренная из цинка. Эта приятная ящерица блещет гладкой чешуей и охлаждает желание, а ее ломкий хвост напоминает о назойливых мужьях, не всегда хилых.

Вдруг Керим побледнел и свирепо закричал:

– Клянусь Кербелой, этот джинн с ума сошел! Или ему неизвестно отвращение Али-Баиндура и к ящерицам, и к сомнительным лекарям? Исчезни, как дым!..

Уважаемого азнаура приму, а ты убирайся!

– Куда? На моем коне тюк с подарками знатному хану.

– Твоего коня тоже приму, он тебе вреден…

– А куда мне пойти? На базар? В дом для путешественников?

– Бисмиллах! Какое мне дело, куда ты отправишься? Хоть к шайтану под большой мост!

Азнаур бросил слуге несколько монет, Керим, не обращая больше на него внимания, приказал ввести коней в крепость и вежливо пригласил азнаура следовать за ним.

Провожаемый веселыми пожеланиями сарбазов не опоздать на кейф к шайтану, слуга медленно побрел к базару.

В харчевне, насыщенной запахом бараньего жира, он потребовал люля-кебаб, с голодной поспешностью завернул его в лаваш и, казалось, весь ушел в удовольствие от пряной еды. Потом, не торопясь, вышел на опустевшую улицу, разыскивая большой мост.

Темнело. Под каменной аркой сонно шевелилась зеленоватая вода. А на откосе поник дремотными ветвями пшат.

Когда мост утонул в сгустившейся мгле, послышался скрип песка. Керим, потрясенный, взволнованный, засыпал слугу вопросами: что привело друга в пасть бешеного льва?..

– Где Тэкле? – спросил Папуна.

– Здесь…

– Обманываешь! Почему она не на страже своего горя?

Керим поспешил успокоить Папула рассказом, почему царица в пятницу не должна покидать свой дом.

Проходя по горбатым улочкам, стиснутым глинобитными заборами, Керим свернул к оврагам, заросшим кустами трагаканта. Длинный путь позволил Кериму подробно поговорить и о страданиях нежной, как лепесток лилии, царицы и о возвышенном, как витязь Мохаммета, царе.

Разноречивые чувства волновали Папуна: согласись Луарсаб на побег, что будет в Картли? Снова смута, ненависть, кровь!.. А Тэкле? Может, Георгий и помирится с Луарсабом, но до трона не допустит. Глупец, попавшийся в западню шаха, годами заставляет страдать дорогое дитя у проклятой темницы. За такую Тэкле я бы тридцать раз поклонился Магомету. Ведь, прибыв в Картли, не трудно после пыльного путешествия снова выкупаться в святой воде и благочестиво улечься на христианском ложе.

Керим засмеялся.

– Ты что? Разве я вслух думал? – спросил Папуна.

– Вслух, ага Папуна. Счастье, что только я мог услышать твои мысли.

– А по-твоему, я не прав?

– Сердце, сверкающее подобно алмазу, не может быть неправым… Я осмеливаюсь тоже так думать… Аллаху следовало бы больше заботиться о бедняках, тогда меньше слезились бы глаза у нужды и меньше блестели бы алчностью у ханов. Жаль, не я на небе сижу.

– Бритый котел! Неужели ты думаешь, аллахи сидят на небе?

– А где же?

– В головах мулл и монахов.

– Страшное изрекают твои уста, ага Папуна.

– Правда всегда страшна, ибо обнажена, как обезьяна. Напротив, ложь любит так нарядиться, что за нею все бегают, как за танцовщицей.

– Ага Папуна, думаю, через три дня ты исчезнешь из Гулаби. Любящие тебя не позволят тебе дразнить судьбу.

– Э, Керим, если верить фарситской мудрости, то у каждого правоверного судьба висит на его собственной шее.

Открыв калитку на условный стук, Горгасал отпрянул: они, бедные люди, гостей не принимают. И внезапно бросился обнимать Папуна – по голосу узнал.

За темным пологом послышался нежный голос Тэкле. Папуна приложил палец к губам, – в таком виде он не покажется царице! И пока Керим и Горгасал доказывали неразумность его намерения, Папуна успел содрать седые усы, захватил горсть земли, смочил из кувшина водой и усиленно принялся стирать со щек желто-коричневую краску.

Керим в отчаянии схватился за голову, но Горгасал его успокоил: он сошьет для Папуна страшную маску.

Долго Тэкле, то смеясь, то всхлипывая, как в детстве, осыпала поцелуями Папуна, затем с потемневшими от ужаса глазами упала на тахту. Святая влахернская божья матерь! Куда приехал, Папуна? Нет! Нет! Сегодня же, дорогой друг, должен покинуть проклятое место!

– Невозможно, моя Тэкле, я подвергну Датико подозрениям.

– Датико? Датико тоже потерял разум?

– Напротив, за время путешествия со мной – поумнел. К тому же он привез письмо царю…

– Письмо? От… от Трифилия? Керим!..

– Дорогое дитя, я уже сказал, Датико поумнел, он предпочел тяжесть плена совместно с Баака счастливой жизни в Твалади с ведьмой.

– Прекрасная царица цариц, – перебил Керим, видя нетерпение Тэкле, – азнаур привез письмо царю от высокорожденной матери, царицы Мариам. Написанные по-персидски слова прочитал Али-Баиндур и благосклонно допустил азнаура в круглую башню.

– Но что написала Мариам моему царю?.. – От возрастающей тревоги у Тэкле дрожали ресницы.

– Жалуется царица Мариам: плохая у нее жизнь, просит царя смириться перед шахом, пожалеть ее.

– А еще? О чем еще просит бессердечная женщина? Почему докучает царю, и без того удрученному?

– Прекрасная из прекрасных цариц, мудрец сказал: «Взгляни на солнце, и да оставит тебя печаль твоя». Да излечится от печали царь Луарсаб, ибо он созерцает солнце в твоем сердце…

– Я хочу видеть послание! Должна видеть! Керим, мой дорогой Керим, если бы ты знал! – Голос Тэкле дрогнул, большая слеза блеснула на опущенных ресницах.

Сердце Керима сжалось. Разве ему жаль отдать жизнь за сестру Георгия Саакадзе? Но как достать послание? Легче пощекотать ухо шайтана.

– Царица, ты прочтешь послание, хотя бы мне пришлось лишиться…

– Своего аллаха, – поспешно перебил Папуна. – Э, друзья, я вижу, вы забыли привычку Папуна запивать вкусную еду хорошим вином.

– Сейчас, сейчас, дорогой. У Мзехи все готово, – засуетился Горгасал.

Не хотела Тэкле омрачать час встречи и силилась скрыть охвативший ее страх. Папуна так искусно притворялся веселым, что обманул даже Тэкле. Любуясь искрами вина, выдавленного из лучшего винограда самим Горгасалом, он раньше выпил за ангелов-хранителей этого дома, а потом принялся рассказывать о государственных мероприятиях Георгия Саакадзе, о расцвете Картли, о всем том, что могло отогнать грустные мысли.

Жадно слушал его Керим: «Аллах да осветит мой путь в Грузию!»

Старикам хотелось выпить за здоровье Георгия Саакадзе, но они воздержались. Без конца подымали чаши за прекрасного царя Луарсаба и только мысленно благословляли Моурави, давшего их семье благополучие.

Керим был молчалив: он обдумывал рискованное дело… И как только позволило приличие, распрощался с близкими его сердцу, но несчастными друзьями. Папуна он воспретил выходить, пока не выяснит, безопасен ли путь.

– Напрасно ты, Керим, сокрушаешься, – успокаивал Горгасал, – если Папуна и выйдет на улицу, то с таким лицом, что даже «барсы» примут его за незнакомого соседа.

– Тем более, – добавил Папуна, – у меня пропускная грамота от самого Исмаил-хана…

Керим шагал по безмолвным закоулкам. Да поможет ему всемилостивый аллах! Надо еще раз попытаться спасти царя Луарсаба.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Лесные вершины терялись в синеве. Легкие перистые облака тянулись на север, где поджидали их семь снежных братьев, чтобы в летний полдень кружить их в глубоких ущельях. Террасами спускались покрытые изумрудным налетом поля. На крутых холмах нахохлились сторожевые башни, а под ними струятся сизые дымки деревень. В незримой дали теряется остывшая от весеннего буйства Кура. Лишь изредка ветерок доносит жар картлийских долин. Ностури гордо плещется в зеленых берегах, играет с солнечным лучом искристая форель, а над сероватыми отвесами повисли огромные прохладные камни.

Над высокой квадратной башней реет знамя Саакадзе: на багровом поле барс, потрясающий копьем. На нижних плитах башни еще видны почерневшие языки огня – память о нашествии Шадимана. Их не велел трогать Моурави. Обновленные зубцы стен сверкают шифером, и настороженно смотрят из бойниц мощные самострелы.

В разросшийся сад по мраморным ступенькам сбегают Маро и Хварамзе – съесть неспелое яблоко и поведать друг другу девичьи сны. Носятся, опьяненные свободой, Иорам и Бежан, сын Эрасти. Они то скачут на неоседланных конях через мост, где в молодости скакали их деды, то, схватив лук и колчан, бросаются в лес за маленькими лисицами, то собирают мальчишек и устраивают на церковной площади марткобский бой, и по всему Носте – от водяной мельницы до старой часовенки – слышатся ликующие крики победителей и вопли побежденных…

Воинственное Носте пробуждается юным поколением…

Больше всех хлопочет дед Димитрия: ему Саакадзе поручил разместить по лучшим домам ожидаемых из Верхней, Нижней и Средней Картли азнауров. Те из них, кто отличился в Сапурцлийской и Марткобской битвах, получили приглашение в замок самого Саакадзе.

Дед Димитрия от радостного возбуждения даже охрип. Он покрикивает на внука, уговаривающего его беречь себя:

– Уже берег, от скуки чуть не состарился. Спасибо Георгию, он хорошее средство знает, как продлить человеку жизнь. Около него все молоды.

И, не дослушав озабоченного внука, убегает то к Павле – посмотреть, хорошо ли убрана кунацкая, то к Кетеван – проверить, достаточно ли у нее одеял и мутак для приема гостей, то к старому Шалве – позаботиться о стойлах для лошадей… От резких движений у деда иногда начинает ныть нога, он прихрамывает, но тут же испуганно оглядывается – не заметил ли кто? – и с нарочитой молодцеватостью бежит дальше.

От деда Димитрия зависело, к кому, сколько и каких азнауров поместить. Заискивания и споры соседей сладкой волной приливали к его душе. Он с притворным равнодушием, хмурясь, выговаривал обступившим его соседям:

– Не горячись, Иванэ, знаю – больше трех не сможешь разместить, тесно у тебя, все равно, пятерых не дам. Всем гости нужны. Мариам, пришли внука в мой дом, пусть возьмет кувшин меда и барашка. Не притворяйся богатой, твой подвал знаю лучше, чем ты… Шалва, по особой просьбе Георгия, прибавлю тебе еще одного гостя…

И дед хлопотливо мчался дальше, сопровождаемый гудящей толпой.

Княгиня Нато Эристави, смотря на хлопоты в замке, тихо говорит Дареджан:

– Георгий – уже давно князь, больше чем князь, а съезд азнауров у себя устраивает. Самые знатные владетели за счастье сочли бы получить приглашение в Носте…

– И такое будет, светлая княгиня! Еще сто теплых дней проложит бог на пути гостей в Носте…

Солнце клонилось к равнине. Сквозь колючие изгороди улочек чернела наливающаяся сладким соком ежевика. Всюду по канавкам пробивалась к огородам хлопотливая вода, по которой важно плыли утята. В тени амбара коза деловито выщипывала травку, пробивающуюся сквозь камни.

Ностевцы шли группами, с жаром обсуждая желание Саакадзе поговорить с народом. Что хочет сказать Великий Моурави своей деревне? Много воды унесла Ностури с тех пор, как Георгий стоял покорно перед царями, – теперь монахи пишут на пергаменте о новом времени, когда цари покорно выслушивают мудрые советы победителя Карчи-хана. Что ему сейчас Носте? Одна из крупинок его необъятных владений. Что ему теперь прадед Матарса с его шутками? Или дядя Петре с повисшими, как крылья цыпленка, усами? Разве Георгий не пирует со светлейшими в Метехи? А кто из грузин не знает, что на атласной куладже Саакадзе сверкает монета Давида Строителя? По ночам оживает лик царя и убеждает Георгия достроить недостроенное когда-то царем. Волшебная сила вливается в кровь Моурави, поэтому, когда ходит, под его ногами рассыпаются камни. О чем же говорить большому полководцу с маленьким человеком? Так, обсуждая, тревожась и любопытствуя, подошли они к заветному бревну. Спокойно, как и десятилетия назад, оно лежало между рябыми кругляками, и казалось – старый чувяк, разинув рот, грелся на каменистом берегу.

Важно размещались старики на бревне, у каждого любимое место и желанный сосед. И никто бы не осмелился нарушить годами установленный порядок. Но сейчас посредине бревна лежал маленький коврик. Справа и слева подкатили два свежеобструганных ствола.

Не забыли и об удобствах гостей, как называли старики приходящих по воскресеньям соседей послушать рассказы дедов о рыцарских временах Грузии или о свойствах зверей и птиц, а иногда и посоветоваться о важном деле. Для них мальчишки, гордясь порученным делом, живо соорудили против главного бревна каменные сиденья.

Но сегодня даже гостям не хватило места, ибо ни в одном доме не осталось даже малыша. Весь берег Ностури походил на огромный стан. От моста до расколотого молнией граба расселись ностевцы на кругляках, на разостланных бурках. Кто-то притащил доску и пристроил ее между ветвями двух деревьев. На нее тотчас, как скворцы, взлетели мальчишки.

Было шумно, радостно и тревожно… Жадно поглядывали на мост, через который вот-вот проскачет Саакадзе, сопровождаемый «барсами» и окруженный оруженосцами, конюхами и разодетыми слугами.

Прадед Матарса довольно провел рукой по белоснежным усам. Георгий и «барсы» действительно показались на мосту, но только пешком и без пышной свиты. Молодежь, выросшая во время пребывания Георгия в Иране, с боязливым любопытством поглядывала на подошедшего владетеля Носте. Все поднялись и нерешительно стали приветствовать. Одни поспешно стаскивали папахи, другие угодливо кланялись. Некоторые подались в сторону. Старуха Кетеван торопливо перекрестилась. Петре, некогда друживший с Шио, отцом Георгия, безмолвно указал на коврик.

– Вот и я состарился, – усмехнулся Саакадзе, усаживаясь между стариками.

И сразу задышалось легко. Шумно рассаживали на почетные места «барсов». Прадед Матарса вдруг весело замахал войлочной шапчонкой:

– Как можешь, Георгий, такое говорить? Разве ты можешь состариться? Ты замыслами старше даже этой горы, а сердцем моложе этих листьев.

– Буйная река всегда между спокойными берегами несется, потому и усадили тебя, Моурави, посреди стариков.

Ностевцы сияли: конечно, Георгий свой, – сразу виден ностевец. Кто говорил, что Саакадзе больше надменен, чем владетель Гурии?.. И про одежду много лишнего рассказывали. Откуда выдумали, что вся куладжа дорогими камнями расшита, а цаги украшены алмазами? Может, и правда, ожерелье изумрудное носит, но только по праздникам, в будни не будет народ богатством смущать.

Саакадзе с затаенной радостью вглядывался в знаковые лица. Вот Павле, такой же крепкий, на Марткобской равнине сына потерял… Сына!.. А какой молодец старый Таткиридзе! И всегда чем-то озабоченный Петре. Все незыблемо, как было давно… Это хорошо, есть еще свидетели моей юности…

Вдруг Саакадзе, по исфаханской привычке, резко повернулся:

– Ты чем там занялся?

– Смотрю, как может за одной спиной столько народа стоять.

Саакадзе пристально оглядел парня с дерзкими глазами, над которыми дугами раскинулись черные брови.

– Чей?

– Сын азнаура Датико. Отец от царицы Мариам к князю Баака в Гулаби сбежал, а я – к тебе, Моурави. Прими в личную дружину.

– Как звать?

– Арчил-верный глаз!

– Копьем владеешь?

– Владею.

– Щитом?

– Непременно.

– Клинком?

– Увидишь! – И, нагнувшись, вырезал клинком на бревне: «Здесь сидел Великий Моурави, слушая народные думы».

А ностевцы шумели, как Ностури в дни весеннего разлива. Каждому хотелось рассказать о своих нуждах, о том, что не мешало бы построить новый мост, завести лучших коней, стада увеличить. Народ за войну обеднел… Возобновить шерстопрядильню. Куда запропал старый Горгасал? Мальчики хотят оружия, – иначе как на коня посадить? А князья, богатые азнауры и монахи после Марткоби все растащили. Никто о Носте не вспомнил, совести нет.

– А о девушках наших кто-нибудь подумал? С чем замуж выдавать? Кроме истоптанных чувяков, ничего не осталось! – волновался дядя Матарса, имевший пять сыновей и шесть дочерей.

Даутбек отчужденно прислушивался к разговорам односельчан. Мир их маленьких дел ограничивался двумя реками и кольцом трех хребтов. Земля, скот, ну, еще шерстобитка… Неужели это он, Даутбек, видел резные столбы индусских храмов? Золоченые паланкины на белых слонах?.. Даутбек даже протер глаза:

– Говорите о более важном. Время сейчас наше, молодое. Может, новые дома надо строить из белого камня, вырезать красивые узоры? Полезно и крыши черепицей покрыть, дабы дождь вам на головы не лил.

– Э, Даутбек, лучше дождь, чем кровь. Не время еще красивым домам, – разве совсем победили магометан, чтобы богатством дразнить? – сокрушался Петре.

– Не успеем проснуться – персы идут! – выкрикнул прадед Матарса. – Не успеем за еду сесть – турки идут! Не успеем проглотить зерно – казахи идут! Поэтому, когда спать ложимся, вместо жены, копье держим.

– Ничего, мусульмане сейчас не такие торопливые, а копье хорошее дело, жена любит мужа с копьем…

– Иначе кто ее будет защищать от копья нечестивца перса?.. – под дружный хохот добавил Гиви.

– Всегда что-нибудь такое скажет, гладкий ишак! Хорошо – девушки далеко стоят!

И ностевцы еще сильнее загоготали, вторя раскатистому смеху Саакадзе. Ростом нахмурился, ему показалось, что «барсы» слишком вольничают, что Моурави слишком просто с народом держится, уваженье может потерять. И он преувеличенно громко сказал:

– Если персов так опасаетесь, то тем более должны о посеве думать. Ждете новую войну – надо увеличивать запасы. А по нижнему течению Ностури поля не засеяны, вчера мой конь свободно по дикой траве шагал.

– Э, дорогой, ты не туда коня гнал, – обидчиво заметил дед Димитрия, – лучше бы по верхнему течению, там джонджоли растут, мой Димитрий от них поумнел.

Старики одобрительно поддакивали. Дато поторопился загладить неловкость:

– А сколько, дорогие соседи, коней вам не хватает?

– Как раз столько, сколько Георгий Саакадзе даст, – подмигнул старикам прадед Матарса.

– А овец – на два курдюка больше, – начал было пастух, теребя спутанные рыжеватые космы. На него зашикали, – говорил Саакадзе:

– Мои ностевцы, я думал о ваших нуждах, потому и приехал. Выберите пятерых, кому больше верите, во главе пятерых деда Димитрия советую поставить. Пусть сосчитают, сколько скота каждому семейству нужно, сколько мотыг, лопат – закажу амкарам. Скот у тушин закупим, уже сговорился с Анта Девдрис. Сто пар буйволов обещали на сукно обменять мтиульцы… А коней?.. Триста жеребят уже в дороге, сын купца Вардана вместе с табуном сюда прибудет, а с ними и товары. На троицу большой ностевский базар устроим… как когда-то! – Переждав, пока смолкнет восторженный гул, он продолжал: – Вы, почетные деды, правы: не надо искушать алчного врага, но иногда не богатство соблазняет, а беспомощность. Вот почему, думаю, прав и Даутбек. Красивые постройки нужны, чтобы знали нашу силу. И прежде всего – большой караван-сарай. Вижу, вы удивлены, но меняют русла не только реки, а и торговые пути. Старый путь тянулся через Шемаху к Ирану. Новый пройдет через земли Носте к Самцхе-Саатабаго и дальше – к Турции. Теперь купцы стали прихотливы – если нет удобного места для ночлега верблюдов, то в такие места не сворачивают даже для приятной беседы на мудром бревне. А если воздвигнем обширный караван-сарай, то в Носте начнется веселая торговая жизнь. Пошлины, которые будем взимать за право торговли и за постой в караван-сарае, пойдут на укрепление Носте, на вооружение, на устройство коврового промысла и на выделку красивых глиняных кувшинов по персидским образцам.

Ностевцы слушали, как зачарованные. Дед Димитрия вскочил, от волнения у него порозовели щеки и жадным блеском сверкнули глаза. Он пытался что-то сказать, но его перебили громкими пожеланиями:

– Да живет наш Георгий!

– Да прославится имя Великого Моурави!

– Проснулся! Давно уже прославилось! – сердито вскрикнул дед Димитрия и, боясь, что его опять заглушат, неистово замахал палкой и взвизгнул не своим голосом: – Георгий, если сын мне, – помни: я первый базарный староста! Никто лучше меня купцов не знает…

– А может, и ишаков? – вставил прадед Матарса.

Всегда добродушный дед вдруг вспылил. Он осыпал друга упреками: не время на солнце белую бороду сушить, когда рядом Саакадзе Георгий. Кто не может понять дел общества, пусть лучше не занимает места на бревне.

– Не все на бревне занимают место головой, – сощурился прадед Матарса.

Неизвестно, чем бы кончился разгорающийся поединок, если бы не треснула ветвь и, под гогот и смех, не посыпались бы сверху мальчишки. Элизбар, за спину которого уцепился кучерявый сорванец, схватил его за шиворот, как котенка, и подбросил обратно на дерево, где он тотчас и скрылся в густых ветвях. «Барсы» довольно ухмылялись, им вспомнилось детство. Хохотал и Георгий. Когда успокоились деды и внуки, вновь вскарабкавшиеся на ветви, Саакадзе задушевно сказал:

– Дорогой дед, я, с твоего разрешения, уже записал тебя в списки главным старостой… Процветайте, мои земляки! Чем богаче будет народ, тем больше будет городов и тем сильнее будет царская власть, а чем сильнее будет царь, тем слабее князья.

– Твоя правда, Георгий! Что кликнешь в винный кувшин, тем он тебе и отзовется, – вздохнул старый мельник, мечтавший избавиться от мучной пыли и стать виноделом. – Большое дело для Носте задумал, Георгий!

– Э, большое дело не всегда только радость приносит, – возразил прадед Матарса, – с купцами тоже не мешает осторожность. Купцы тоже не ангелы – хотят богатеть, а как такое можно, если чужую спину не согнешь? Я не жадный и не купец, а недавно рассердился и не по совести торговал. А как можно по совести, если князья поперек горла стоят?

– Чтобы князьям оса в ухо залетела! – в сердцах пожелал дед Димитрия.

– Лучше ниже! – прибавил прадед Матарса.

Снова зашумели старые и молодые.

– Ничего, деды, – сказал Саакадзе, – скоро погоните ваших буйволов по свободным дорогам. Рогатки будут сняты.

– Пусть благословят тебя триста шестьдесят пять святых Георгиев! Слыхали про такое и уже радовались. Но, говорят, князья не согласны.

– Не согласны, Петре, пока Моурави шашкой по шее не дал.

– Лучше ниже! – снова крикнул повеселевший прадед Матарса.

– Как обещал, друзья, – рогатки будут уничтожены. Немного еще потерпите.

– Э-э, люди! Кто видел, чтобы Георгий даром слова бросал? – старался перекричать восторженный гул дед Димитрия.

– Еще не родился такой!

– Георгий! Наш Георгий!

– Ждите, друзья, скоро купцы сюда прибудут.

– Георгий, пока купцы прибудут, ты бы о нас подумал!

– Подумал, дорогая бабо, – Саакадзе улыбнулся дряхлой Кетеван, некогда дружившей с его бабо Зара. – У амкаров заказал для женщин кисею и миткаль для летней одежды. Выберите пять женщин, пусть сосчитают, сколько невест в Носте, обычай не изменим, всем приданое сделаем, а осенью свадьбы отпразднуем. И еще – пусть выборные от парней сосчитают, сколько коней и клинков им нужно. Советую Арчила-верный глаз во главе поставить. А для мальчиков отдельный список необходим. Поручу моему сыну Иораму и Бежану Горгаслани… Тут кто-то о старике Горгаслане вспомнил, – внук его тоже неплохим растет… И еще, мои друзья, надо дома чинить, сады возрождать, поля как можно больше засевать. Сейчас в этом ваше богатство. Я здесь проживу еще пятнадцать дней, все вырешить успеем, а что не успеем – буду приезжать. Мой замок знаете. Двери на замке никогда не держал от народа…

Давно покинул Саакадзе берег. Уже небо порозовело, стремительно пронеслись ласточки, легкая зыбь пробежала по водам Ностури, а ностевцы все еще толпились вокруг коврика, на котором сидел Георгий. Говорили все сразу, под конец устали и согласились с прадедом Матарса: отделить на бревне глубоким надрезом почетное место и никому больше на него не садиться, – как будто всегда Георгий Саакадзе сидит со старейшими.

Еще камни верхней башни сохраняли ночную свежесть и молодой месяц не спешил уходить за курчавые вершины, а Георгий уже беседовал с Дато и Даутбеком. «Орлиное гнездо», как называла Русудан комнату Георгия на верхней башне, было крепко замкнуто, хотя никто и не мог проникнуть туда.

Остальные «барсы» ускакали по азнаурским владениям. На съезд они все снова вернутся в любимое Носте.

Развертывая на каменном столе свитки, Саакадзе продолжал говорить о достигнутом. Путем тонкой игры с духовными и светскими владетелями удалось водворить в Метехи юного Кайхосро, исполнителя воли азнаурского сословия. После съезда азнауров предстоит съезд князей, где они скрепят все то, что тайно порешат азнауры. Главное сейчас – укрепить власть царя, а добиться этого можно только созданием постоянного войска.

Даутбек усомнился в уступчивости католикоса, которому невыгодно будет скрепить указ. Опираясь на права, приобретенные еще со времен византийского императора Константина Великого, установившего сбор в пользу церкви, монастыри без стеснения расширяют свои привилегии.

Дато вынул из-за пояса пергаментный свиток, весь испещренный крестиками и знаками. Сведения, собранные Дато, полностью подтверждали опасения Саакадзе. Царские земли обезлюдели, долины превратились в пустыри, заросшие сорной травой, деревни похожи на кладбища. Церковный звон все больше притягивает крестьян на тучные поля и в цветущие сады, защищенные монастырскими стенами. Черные владетели привлекают крестьян льготами: они получают больший земельный надел, чем имели у небогатых азнауров. Дни, выделенные для обработки собственно монастырской земли, считаются добровольным даром крестьян. Их не запрягают в ярмо, девушек не бесчестят, детей не меняют на скот и собак. Монастыри дают крестьянам в долг коров, овец, птицу, а обратно получают продуктами или монетами. Многие, желая избавить близких от жалкой жизни, охотно отдают своих детей в послушники. Льстит и то, что сразу возвышаются над своим крестьянским разрядом. Работая на монастырь, крестьянин стремится обеспечить себе царство небесное и поэтому не тяготится сборами в пользу церкви. Последние войны с шахом Аббасом расшатали веру в устойчивость царской власти, церковь же, хотя и разорена врагами, все же стоит крепко и не отбирает у вдов и сирот ни землю, ни имущество, лишь бы платили оброк.

– Спорить с церковью, Георгий, трудно. Вот что пишет католикос: «Кто из знатных или незнатных неправильно лишит церковь или монастырь собственности, как то: имения, деревни, людей, земли и тому подобного, тот да будет проклят! А кто из епископов не будет заботиться о сохранении в целости церковных имений, тот да будет проклят от святых соборов, да состоит под определенным святыми апостолами наказанием и да будет удален от святой церкви».

Некоторое время Саакадзе молча перечитывал свитки, подчеркивая гусиным пером цифры.

– Самое страшное, друзья мои, – заговорил он, – бесплодие благодаря монастырям принимает угрожающие, размеры. После вторжения персидских полчищ увеличилось число монахов и монахинь. Немало на поле битвы полегло мужей, сыновей и женихов – этим пользуются монастыри, сулящие женщинам утешение. Но много и мужчин ищет спасения в монастырях от княжеского ярма и податей, непосильных для разоренных войною хозяйств. Устойчивое царство не может мириться с другим царством внутри себя, которое, в зависимости от своих выгод, неограниченно распоряжается подданными картлийского престола. К счастью, в каждой крепости есть уязвимое место, и в крепости католикоса такой трещиной является положение церковных азнауров. Монастыри требуют от них строгого соблюдения тех же порядков по отношению к крестьянам, какие узаконены католикосатом в монастырских владениях. Но то, что легко богатой церкви, не под силу маленьким хозяйствам церковных азнауров. Постоянное войско откроет им двери к богатству и славе. Церковные азнауры сейчас тянутся ко мне. Необходимо тайно помочь лучшим их фамилиям откупиться от церкви. Запиши, Дато: Карсидзе, Элиозашвили, Квалиашвили, Таниашвили, Кадагишвили, Зумбулидзе, Кавришвили, Тухарели, Бочоридзе, Ананиашвили, Мамацашвили. Эти – уже готовые начальники сотен. Усиливая сословие азнауров, мы тем самым укрепляем единовластие царя – значит, ослабляем владетелей. В конце концов после долгой борьбы и церкви придется подчиниться царству. Нам предстоит важное и длительное дело, но…

Георгий прислушался к ржанию коней и вышел на площадку. Иорам и Бежан, размахивая нагайками, выехали из ворот и понеслись к мосту.

– Видели? – рассмеялся Георгий. – Мальчики спешат уже на съезд. Не мешает и нам последовать их примеру. Даутбек, дня через два начнут собираться в Носте азнауры. Ты еще успеешь отвезти католикосу знак моей признательности.

Саакадзе достал из ниши кулазани – узкогорлый серебряный кувшин, зирандази с золотыми застежками и тринадцать драгоценных пуговиц, из коих двенадцать для венца, а одна для парадной мантии. Даутбек недоуменно наблюдал за другом, а Дато, улыбаясь, вертел гусиное перо, понимая: этими дарами Саакадзе хочет усыпить подозрительность первосвятителя.

– Сегодня, – продолжал Георгий, – еще придется поговорить со стариками о шерстопрядильне.

– Поручи лучше деду Димитрия, зачем тебе заботиться о мелочах.

– В цепи, Даутбек, все звенья одинаковы. Силу надо черпать из своего колодца. Такой колодец для меня – Носте… Вот что: на съезде не все скажем азнаурам, учтем опыт далеких лет.

– Тогда, Георгий, другое было, царь законный сидел.

– И теперь законный, Дато, больше чем законный – «обязанный». Будет о царстве радеть – удержится; возомнит о себе, начнет своим величием кичиться – другого посадим.

– Опасно царями, как мячом, играть. Народ уважение потеряет. Лучше за крепко закрытыми дверями этого учить.

– Пока не могу жаловаться, мой Даутбек: не только Кайхосро, но и старик Мухран-батони во всем послушен мне. Немножко тревожат князья, только для виду примирились они с Кайхосро. А сейчас важно все силы спаять и так повернуть, чтобы владетели сами под знамена постоянного войска поставили своих дружинников, хотя бы из месепе и глехи… Думаю, умный Шадиман такое же им посоветует. Для князей выгодно предоставить Саакадзе обучать их воинов высшей науке боя. А если Шадиман думает, что в удобную минуту князья потребуют от царя вернуть им их дружины и угостят меня раскаленным ядром, то он ошибается: от Георгия Саакадзе войско не уходит.

– Ты так говоришь о «змеином» князе, точно он против тебя уже плетет паутину в Метехи.

– В Метехи нет, а в Марабде наверно…

– В Марабде? А кто его туда впустил?

– Я.

Дато и Даутбек вскочили, готовые закричать, но они на миг потеряли дар речи и лишь тяжело дышали.

– Понимаю вас, мои воины… очень понимаю, но без содействия Шадимана мне не удастся убедить князей. А без княжеских дружин – будем говорить прямо, заблуждаться опасно, – слишком мы сейчас малочисленны. Шах Аббас может пожаловать в любой день. И не только это…

Вытерев пот со лба, Даутбек большими глотками опорожнил глиняный кувшин.

– Теперь я разгадал, почему ты выпроводил «барсов» из Тбилиси!

– Да, я решил один ответить за этот рискованный шаг. Пусть Шадиман раскинет свои ветви, дабы муравьи могли узреть расцвет ядовитых цветов.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

По старогорийской дороге и по горным тропам съезжались к Носте азнауры. Царские азнауры прибыли одетые в цвета правителя Кайхосро из рода Мухран-батони. Церковные азнауры щеголяли куладжами и чепраками любимых цветов католикоса. Были здесь и княжеские азнауры, и не только принадлежащие дружественным фамилиям – Зураба Эристави, Мухран-батони, Ксанских Эристави, но даже зависимые от Цицишвили, Амилахвари, Джавахишвили, Липарита. Времена переменились, возросла сила Георгия Саакадзе. Многие из них уже не скрывали желания избавиться от своих владетелей и стать вольными азнаурами царства. Они нарядились в цвета знамени Великого Моурави. Лишь Гуния и Асламаз продолжали носить одежду изысканных цветов Луарсаба Второго.

Сторожевые дружинники заметили, что за каждым азнауром следовало не менее трех слуг, вооруженных копьями и самострелами. Всадники сразу заполнили большой двор замка, но едва успели разместить в конюшнях азнаурских коней, как тут же были расхватаны ностевцами и, как почетные гости, отведены в назначенные им для постоя дома.

Старый Квливидзе, слегка раздавшийся в плечах, и возмужалый Нодар, удивительно похожий на своего отца, пожаловали на следующий день. Эта кичливость вызвала у «барсов» ироническую усмешку. Но Саакадзе прощал все слабости тщеславному азнауру из-за его заслуг.

Наконец дозорные на зубчатой стене известили о прибытии кахетинских азнауров: прославленного метателя дротиков Гараканидзе и побелевшего в боях малословного Нацвлишвили, близких к двору Теймураза – Сулханишвили и Таниашвили, друга гомецарских тушин отважного Заала Деканозишвили и советника царского Совета прозорливого Лома Шатберашвили.

Этих азнауров, влиятельных и уважаемых в Кахети, Саакадзе особенно ждал. Они должны были стать проводниками его, пока тайного, замысла объединения двух царств – Картли и Кахети.

Два дня праздновали встречу. Наполовину опустели огромные кувшины в марани, на вертелах румянились целиком зажаренные телята, вместе с дымом костров вздымались боевые песни. Весь третий день захмелевшие гости спали непробудным сном. На четвертый, освеженные водой Ностури, с важным видом государственных мужей, расселись на широких тахтах в зале беседы.

Георгий предложил почтить память азнауров, павших на полях битв. Все молча встали, на миг замерли, потом обнажили шашки, вскинули вверх и одновременно опустили, образовав на ковре сверкающий круг, Асламаз, ревностный исполнитель древних азнаурских обрядов, поправил ожерелье из монет серебряного чекана и, многозначительно переглянувшись с Гуния, вслед за Саакадзе торжественно вложил клинок в ножны.

Первым говорил Даутбек:

– Много снегов скатилось с гор, много листьев, сожженных солнцем, развеял ветер с того времени, когда собирались мы здесь утверждать право азнауров на жизнь и вручили Георгию Саакадзе вместе со своими судьбами копье и щит. Князья тогда победили, но кто скажет, что бесследно прошли наши усилия? Разве мы такие, какими были двадцать лет тому назад? Разве не восторжествовало справедливое желание заменить одряхлевшие княжеские устои новыми крепкими столпами царства? Пусть и впредь наши кони яростным ржанием устрашают врага, посягающего на Иверскую землю! Пусть стрелы наши метко разят загораживающих нам путь! Дела Упадари, Ломта-горы и Марткобской равнины стали не только достоянием летописи монахов. Нет! Они наполнили новым смыслом нашу жизнь и указали Картлийскому и Кахетинскому царствам путь к могуществу и расцвету.

Азнауры сидели молча, с волнением прислушиваюсь к гордым словам. Квливидзе смотрел на Даутбека, пораженный возникшим сходством Даутбека с Георгием Саакадзе, и вдруг порывисто вскочил.

– В чем дело, азнауры? Кто разбил Карчи-хана? Кто гнал Вердибега? Мы – царские азнауры! Очень хорошо! А что мы имеем? От кого трясся Пеикар-хан? От кого пополз в каменную щель «змеиный» князь? От нас, царских азнауров! Очень хорошо! А что мы имеем? По-прежнему в Метехи князья занимают наследственные места! По-прежнему в их руках – знамена! Двадцать лет тому назад я хвастал: четыре сотни поведу в бой, а теперь скромно скажу: пять тысяч возглавлю! У меня хоть и седеющие усы, но я умею держать их кверху, – он лихо подкрутил пышный ус, – и конь мою ногу хорошо знает. Пора азнаурам собирать силу, а кто запаздывает на переправе к азнаурской стороне, пусть на себя сердится…

– Некоторые уже пробовали запаздывать, – прервал Дато взволнованную речь Квливидзе, – но не об этом теперь разговор. Прямо скажу: время сейчас наше, но оно еще беспокойнее, чем тогда. Детство союза азнауров прошло, но с облаков ничего не падает, – все на земле. А кто хочет много получить, пусть много и посеет.

– Дато прав, – недовольный намеком, произнес Асламаз, – нельзя терять часы на воспоминания. Пусть Моурави скажет свое слово.

Но Саакадзе осторожно подходил к своей главной цепи. Он просил каждого рассказать о положении своего хозяйства, в какой мере пострадало оно от вторжения шаха Аббаса.

Четыре дня скрипели гусиные перья. Ростом и Элизбар аккуратно записывали фамилию говорящего, потом его сведения: сколько у каждого людей – глехи, хизани и месепе, сколько коней, голов скота, запасов еды и оружия.

Азнауров поразило новшество: раньше верили друг другу на слово, а сейчас каждое слово, как печать, ложилось на вощеную бумагу. Церковные азнауры насторожились: а что, если Саакадзе не только хочет возместить убытки, понесенные от войны? На всякий случай они были не прочь уменьшить свое достояние, но Дато простодушно заявил: Нодар Квливидзе, Асламаз, Гуния и Элизбар будут разъезжать и проверять наличие внесенного в список; может быть, кто-либо из кичливости преувеличивает свое имущество…

Затем Дато предложил создать казну союза азнауров. Эта казна должна пополниться вкладами всех азнауров в соответствии с их доходами. Богатство придаст союзу устойчивость и государственную значимость. «Сундук священных щедрот» – так, по примеру византийцев, он будет назван – должен быть окован медью и храниться в Кватахевском монастыре, в келье настоятеля Трифилия. Тайну замка будут знать только казнохранители. Дато от имени «барсов» предложил троих – Асламаза, Гуния и Даутбека.

Одобрительный гул пронесся по залу. Гуния, Асламаз и Даутбек были носителями азнаурской чести.

Польщенные и сразу выдвинувшиеся в первый ряд вершителей азнаурских дел, Асламаз и Гуния поклялись с большим рвением заняться обогащением казны азнаурского сословия.

Дато незаметно шепнул Димитрию:

– Молодец Георгий, хорошо придумал! Теперь Асламаз и Гуния будут скакать по владениям, вынюхивая, точную ли долю положили азнауры в сундук.

– А если кто скроет доход, надо посоветовать: пусть полтора месяца у того гостят и каждый день по полтора барана съедают.

– Теперь, друзья, – продолжал Дато вслух, – обсудим, на что наши мдиванбеги будут выдавать монеты. Думаю, раньше всего на покупку коней и оружия. Потом на увеличение хозяйства, если у азнаура подвернется подходящий случай приобрести землю, виноградник, лес или баранту. Потом, следуя древнему обычаю амкаров, – если черный день переступит порог: дом сгорит, или падеж скота, или градом виноградник побьет. Взамен дружеской помощи потерпевший азнаур должен о солнечный день вернуть взятое и добавить для роста казны.

Порешили также, для пресечения побегов и вымирания, не облагать азнаурских крестьян чрезмерной податью. Напротив, всеми средствами помогать процветанию крестьянских домов – такой разумной мерой азнауры увеличат собственное благосостояние. До вечерней еды обсуждали способы уклонения княжеских азнауров от постоянных или разовых податей, налагаемых на них владетелями, и от участия в междоусобных войнах князей.

Но съехавшиеся азнауры чувствовали, что не только для узких сословных дел собрал их Георгий Саакадзе, погруженный в большие заботы о царстве.

И вот настал день… Солнце роняло уже отвесные лучи на башню. Напрасно Русудан повелела застольным слугам повторить призыв к еде ударом дапи. Азнауры затаив дыхание продолжали слушать своего полководца.

В своей речи Саакадзе напомнил о неслыханном поражении, нанесенном опытным войскам шаха Аббаса, об изумлении Турции, воспринявшей подвиг картлийцев как чудо. Он указал, что мстительный шах готовится к еще более беспощадной войне с Кахети и Картли. Но государственные мужи должны предвидеть все ходы врага.

– Мы всегда были малочисленнее наших врагов и потому не могли действовать натиском всего войска. Используя гористую и пересеченную оврагами местность, реки и леса, ущелья и долины, мы старались заманить врага туда, где он не мог развернуть свои силы. Мы победили в Сурами, победили в Марткоби. Но теперь враг знает наши слабости и не поддастся на наши уловки. Нам не удастся только народным ополчением и разрозненными царскими и княжескими дружинами отразить вторжение вражеского войска, сильного знанием боевого дела. Мы обязаны перед родиной создать постоянное огнебойное войско, подчиненное единой воле, и установить его численность в шестьдесят тысяч…

Зашумели азнауры. Изумленные возгласы перемежались с недоуменными вопросами, недоверчивыми предположениями.

– Как мыслишь, Георгий, объединить ветер, огонь и воду, – кричал Зумбулидзе, азнаур мцхетского епископа, – если даже азнаурское сословие с мучением объединяем?

– Кто из князей рискнет передать личные дружины под царское знамя? – растерянно разводил руками Микеладзе, азнаур князя Липарита.

– А как думаешь, Георгий, составить одно войско из разных царств? – безнадежно вздохнул кахетинец Гараканидзе.

– Из разных царств невозможно, но из единого грузинского народа непременно создадим!

Азнаурам почудилось, что шестьдесят тысяч кольчуг свалились им на головы. Выпученные глаза пронырливого Шатберашвили рассмешили Гиви, он фыркнул. Дато отдавил ему ногу и громко сказал:

– Застольные слуги устали приглашать почетных гостей.

Да и Саакадзе понял: надо дать время азнаурам усвоить услышанное.

Пожалуй, это был единственный обед в жизни Квливидзе, проведенный им в глубоком молчании. Тщетно «барсы» пытались расшевелить умолкших, казалось, на всю жизнь азнауров.

Ночью в удобных покоях замка они не спали. Облокотясь на мутаки, перешептывались: осуществим ли задуманный Георгием Саакадзе переворот?

Но на утренней беседе Моурави поразил азнауров еще сильнее. Он обратился к кахетинцам с внушительным словом. Напомнив, что начальный удар шаха Аббаса падет на опустошенную Кахети и для страны будет смертельным, он властно указал: спасение в одном – сами кахетинские азнауры должны настоять на сборе кахетинских дружин, которые вольются в общее постоянное войско, подвластное ему, Георгию Саакадзе. Необдуманных слов он, Саакадзе, не бросает и сумеет отразить мстительного «льва Ирана» на дальних рубежах.

И снова в речи Моурави, прозвучала та сила, которая покорила самых непокорных. Он говорил о том, что Кахети первая, еще в прошлом веке, шагнула вперед, использовав Гилян-Шемахинский путь для развития торговли. Не только тавады, но и сами цари бойко торговали на караванных путях вином, шелком, коврами, тканями, конями, овцами, красящими растениями. Оживленно застучали молотки амкаров. Выросшие города – Загеми, Греми, Базари – разукрасились величавыми зданиями. Возросшее благосостояние помогло Кахети избежать позора торговли рабами. Там грузин не продавал грузина, как товар, исконным врагам – османам, как это посейчас делают в Имерети, Самегрело, Гурии. Укрепление царской власти помогло кахетинским Багратидам обуздать тавадов, опираясь на мелкопоместных князей и азнауров; помогло провести новые военные установления. Еще с XI века Эристави, некогда назначенные царем управлять семью эриставствами, на которые была разделена Кахети, стали потихоньку прибирать к рукам доверенные им земли. А к XVI веку эти умные тавады, под видом блюстителей интересов царства, присвоили эти земли и почувствовали себя богоравными. Но кахетинские цари уже успели сковать сильное государство и сумели заменить Эристави множеством управителей, ограничив их деятельность торговыми и хозяйственными делами, а военные дела подчинить четырем воеводствам.

– Но, Георгий, каждый садрошо возглавлялся там епископом, которому вручалось воинское знамя в знак предводительства.

– Ты забыл, Сулханишвили, что наши епископы тогда служили царству и духом, и золотом, и мечом, и крестом. Духовные отцы не уподоблялись светским владетелям и не думали только об обогащении своих монастырей.

– И сейчас, Георгий, полезно разделить твои шестьдесят тысяч на четыре садрошо и поставить во главе их картлийских епископов…

– Неправильно думаешь, азнаур Зумбулидзе, – насторожился, как на охоте, Сулханишвили. – Если Моурави намерен привлечь и Кахети, то надо все по-братски делить: двух епископов от вас, двух – от нас.

– Вы рассуждаете мудро, но только не время сейчас полагаться на духовных. Кесарево – кесарю, божье – богу! – И Саакадзе многозначительно перевернул песочные часы.

– Давид Строитель, объединяя Грузию, привлек духовенство, – не унимался Зумбулидзе.

– Но какое духовенство? Конечно, не то, которое действовало заодно с родовыми тавадами. Царь поступал твердо, он собрал Руис-Урбнисский собор и разобщил владетелей и духовных отцов… Руками церкви усмирил церковь. Отныне назначенные по личным достоинствам владыки преданно проводили политику царя, укрепляя царство, ибо, как говорил Давид, пока Грузия внутренне не окрепнет, бессмысленно думать об отражении чужеземного врага. Вам, азнауры, предстоит главенствовать над постоянным, войском. Вам, и никому больше!

Азнауры переглянулись, им показалось, что они сразу возвысились и под ногами у них затвердела земля.

Когда улегся общий шум, Микеладзе воскликнул:

– Эх, Георгий, если бы я мог вырваться от своего князя и стать царским азнауром, клянусь тринадцатью сирийскими отцами, посвятил бы себя служению нашему общему делу!

– Что ж, можно тебе помочь, – медленно произнес Саакадзе.

– Помочь? Чем?

– Землю отрежем у реки Ксани. Хозяйство, какое оставишь, по закону, у князя, получишь от царя, должность займешь в Метехском замке – начальником охраны четвертой башни. А с твоим патрони, князем Липаритом, я сам поговорю.

Глубокое впечатление произвел этот разговор на церковных и княжеских азнауров.

– Начальником четвертой башни? Очень хорошо! А Газнели не пронюхает, что у него над головой не наследственный князь, а безродный азнаур на башне торчит? Если пятая башня освободится от князя, моего Нодара не забудь.

– Напрасно смеешься, друг Квливидзе! У кого будет войско, у того будет и власть.

Трудно сказать, что пережили азнауры в эти дни необычайных решений. Все окружающее казалось им преображенным, – даже в щебете птиц им слышались восхищенные возгласы. Даже трава не гнулась под цаги, даже небо улыбалось розовыми лучами. И сами себе они представлялись великанами гор и ущелий. В непринужденных беседах, в дружеском кругу за искристым вином порешили собираться дважды в год, в Носте: весной – на фомину неделю и осенью – в праздник маджари. Третий ежегодный съезд – в Тбилиси. Порешили всем сословием поддерживать Моурави.

– Собираться будем в рождественский месяц с семьями, – заявил Саакадзе, – пусть женщины тоже повеселятся, молодежь побушует, фамилии сблизятся теснее. И, главное, введем в обычай совместно праздновать всем азнаурам первый день нового года.

Восторг охватил азнауров: покичиться в Тбилиси красотой дочерей, доблестью сыновей, переженить их, – пусть множится азнаурское сословие! С жаром принялись обсуждать, где кому поселиться, у каких купцов снять не месяц жилища. Дато пригласил к себе два семейства, Ростом – Асламаза и Гуния. Жившие вместе Димитрий к Даутбек заручились согласием трех азнауров. Саакадзе предложил свой замок Квливидзе с семьей.

Азнауры так увлеклись разговором о предстоящих утехах, что позабыли о той тяжелой повинности, какую наложил на них их предводитель.

С теплым чувством Саакадзе смотрел на седеющих и молодых азнауров. Можно многое требовать, но надо вовремя ободрить радостью.

Прогуливаясь по верхнему саду, за часовенкой, Саакадзе поздравил Асламаза и Гуния: для них ему удалось подобрать триста белых и триста черных коней. Пусть готовят всадников, шесть сотен вновь будут названы тваладской конницей. Избегая шумной благодарности, он подошел к Квливидзе и обрадовал его подарком – двумя соколами-охотниками, за которыми он специально посылал в Самегрело.

На трехдневный пир по случаю возобновления союза азнауров были приглашены Зураб Эристави, отец Трифилий и Анта Девдрис. Саакадзе умышленно просил прибить тушина с сыновьями, желая вовлечь в военный союз Гомецарское общество.

Шумны и веселы азнауры. Пока не избрали тамаду, Квливидзе был мрачнее грозовой тучи, нервно покусывал пышный ус и ревниво оглядывал предполагаемых соперников.

Но никто и не думал оспаривать привилегий боевого азнаура. Под неистовые рукоплескания и громовые удары в бубны Квливидзе торжественно был избран тамадой на все три дня.

Сразу позабыли о том, что в жизни существует тишина. Угорело метались с кувшинами виночерпии, бегали с яствами оруженосцы, праздник расцветился приветственными тостами.

Трифилий, шурша шелковыми рукавами рясы, благословил стол, поздравил с возрождением союза азнауров и благодушно сообщил о предстоящем съезде церковников: католикос готовится к пастырской проповеди об укреплении церкви.

Саакадзе вздрогнул, – это начало конца! Какого конца? Вредно закрывать глаза на правду – конца его дружбы с церковью… Отец Трифилий предостерегает.

Он посмотрел на встревоженных Дато и Даутбека и прочел в их глазах те же опасения.

Эрасти выхватил из рук виночерпия сосуд и, наполнив до краев огромный рог, протянул Георгию.

– Прошу, азнауры, – сказал Саакадзе, – осушить рог за здравие благочестивого отца Трифилия, лучшего друга не только моего дома, но и домов всех азнауров. Настоятель Кватахеви всегда поддерживал наше стремление к укреплению царства. Да процветает церковь – ходатай перед богом за дела мирские!..

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Многобашенный замок погружен в мертвый сон. На тройных зубчатых стенах не видно дозорных, за круглыми каменными выступами не слышно призывных труб к охоте, не ржут нетерпеливые кони, не колышется фамильное знамя на главенствующей четырехугольной башне.

Небо безмолвно склонилось над боковым ущельем, и жаркий воздух не оглашается ни радостными, ни скорбными звуками.

Путник, проезжая Марабду, испуганный молчанием, невольно хлестнет коня и, не оглядываясь, промчится мимо владения некогда всемогущего Шадимана Бараташвили.

Но как обманчива притаенная тишь заросшей лесом горы! Как притворно молчит, зарывшись в полевые цветы, марабдинское поле!

За крепко замкнутыми, окованными тяжелым железом воротами расплавленной смолой кипит жизнь. День и ночь скрытые высокими зубцами дозорные зорко следят за извилистыми дорогами, уходящими в Картли, Турцию и Иран.

Сотни месепе роют подземный ход, и каждый выброшенный лопатой комок земли, каждый взмах кирки пробивают потайной путь к намеченной Шадиманом цели. Сотские и десятские гонят по улицам замка боевые персидские тележки. И под резкие воинские окрики дружинников снова и снова повторяют шах-севанские приемы, перенятые Шадиманом у Исмаил-хана в тбилисской крепости. На всех башенных площадях, выступах высятся чаны, под ними желтеют бревна и хворост. Котлы с ядовитым жиром и смолой вытянулись вдоль внутренних стен. Рядом наготове черпалки. Мешки с каменной пылью, красным песком и солью пока прикрыты рогожами. Под недубленой кожей хранятся бычьи пузыри, наполненные серой.

Под покровом мглы на верблюдах, конях и арбах свозятся в замок со всех владений князя зерно, мед, вино, сушеные фрукты, сыр и все, что возможно через подставных лиц тайно скупить на майданах, в деревнях и местечках.

Отары баранты, стада коров, буйволиц и коз пасутся на сочных лугах, примыкающих к подножию черной башни. Множество различных птиц заполнило обширные птичники. Шадиман готовится к длительной осаде. Появление князя, сопровождаемого чубукчи, вызвало в Марабде суеверный ужас: «Только черт за обещанную князем душу помог ускользнуть от Саакадзе…» Недаром, шептались обитатели замка, князь Шадиман в день луны, облитый ее серебром, не снял папаху, не протянул руку вверх и не вынул меч из ножен. И вот луна выказала свою силу и с помощью змей отравила родниковую воду. В полном неведении высокий Залико из Мухати напоил коня и сам с жадностью напился. Говорят, конь к ночи сдох, а Залико пять дней в огне метался, пока жена не догадалась обрызгать цепь очага святой водой.

Не менее перепугал марабдинцев приказ чубукчи ловить сетью возле родника поганых змей, волочить их в замок и выпускать в особые клетки, наполненные мягким золотистым песком. Так их уже несколько тысяч. А «змеиному» князю все мало!

Осторожно оглядываясь на замок, тихонько сокрушались марабдинцы: «Как поступил проклятый чубукчи в день прилета ангелов! Все осторожно ходили, не подымали правую руку, дабы, упаси бог, не задеть ангела, сидящего у каждого на плече. А чубукчи, прислужник черта, размахнулся и выбил у своего ангела правый глаз. Встревожились крылатые и, не дожидаясь вечера, улетели на небо. Теперь на целый год марабдинцы без них остались. Только черт доволен, хвостом пыль до верхнего леса поднял, овцы чихать не устают…»

Многие из княжеских слуг охотно сбежали бы из замка, но верные мсахури, вооруженные колючими палками, зорко следят за каждым. Женщин и детей тоже как пленников держат.

Княжна Магдана, дочь Шадимана, еще больше побледнела. Как тень, слоняется по дико разросшемуся саду и молчит, молчит, вселяя страх и жалость.

Слухи и шепоты подползали к замку, окружая его незримым кольцом. Но жалобы чубукчи на затаенную враждебность крестьян вызывали у князя только недобрую усмешку.

Едва вечерняя заря окрашивала Алгетские высоты, дверцы кованых ворот открывались, бесчисленные слуги и дружинники выходили с кирками, лопатами и принимались рыть второй ров. Им с усердием помогали согнанные марабдинцы. Но едва утренняя заря золотила Дманисские изломы, все уползало в замок, и ворота наглухо захлопывались.

Сам Шадиман, сопровождаемый только чубукчи, скрытно даже от преданных мсахури, проверял подземный ход… Подкоп шел не в сторону Ирана, а в сторону Тбилиси. Можно переодетым скрыться в Гурии или в Самегрело – там гостей не выдают. Но это невероятное предположение: замок готов к пятилетней осаде, а шах Аббас не позволит Саакадзе столько времени хозяйничать в Картли.

И Шадиман, тщательно вытирая сафьяном листья любимого лимонного дерева, своевременно перевезенного из Метехи, обдумывает дальнейший ход в игре с Саакадзе в «сто забот».

Снова верные лазутчики расползались по Тбилиси, Гори Мцхете и… Носте. Махара, сын погибшего Отара, удачно пробрался в Имерети, Гурию и даже Абхазети. Он привез неутешительные вести: повсюду прославляется имя Георгия Саакадзе. Самые знатные ищут с ним дружбы и не прочь породниться. Но замужество двух дочерей Саакадзе решено. Старшую берет Иесей Эристави Ксанский, а вторая уже сосватана за внука Теймураза Мухран-батони…

– Ниже царской родни народный вождь не признает? – усмехнулся Шадиман.

О ностевском съезде азнауров князь проведал тотчас же, тем более, что Саакадзе не делал из этого тайны: глашатаи надрывали горло, извещая майдан о «великом событии».

Шадиман решительно вынул из ларца гусиное перо. Пора действовать, пора собрать разбредшееся стадо. Пора скрепить княжеское сословие одной золотой цепью. Или безнадежно ослепли благородные? Или опоены мертвой водой? Страшная глыба движется на князей, а они, подобно неразумным детям, любуются блеском ледяного обвала.

Ранним утром во владения Джавахишвили, Липарита, Цицишвили, Квели Церетели, Амилахвари, Эмиреджиби и Магаладзе понеслись гонцы. Под чепраками спрятаны послания с настойчивым предложением немедленно посетить Марабду, где князь Шадиман ждет от шаха Аббасе ответ на полное описание дел Картли. Разобщение долее преступно, честь княжеств требует немедленных действий, надо договориться. Марабда – ворота, через которые вернется могущество владетелей.

Особое внимание уделил Шадиман князю Андукапару, в любезном послании прося забыть вражду и ради спасения княжеского сословия выступить, кольчуга к кольчуге, меч к мечу, на жестокий бой с Саакадзе…

С крайней осторожностью пробирался Махара, переодетый странствующим монахом, в замок Арша. В этом подзвездном гнезде, не менее чем Шадиман в Марабде, готовился Андукапар выдержать любую осаду.

Он знал, что где-то в тайниках теснин Гудамакарских Саакадзе притаил стражу, подстерегающую каждый его, князя Андукапара, шаг. Вот еще на той неделе, в одной агаджа от Арагви, схватили очередного гонца, направленного им в Тбилиси, но, выведав, что гонец держит путь к князю Амилахвари, тут же отпустили. Лишь миновав Мцхета, очухался посланный. А пользы? Меньше, чем из камня меду! Кровный брат так перепугался, что выгнал аршинца и приказал впредь на глаза не показываться. Но князь Андукапар не сомневался, что именно ему предстоит возглавить княжеское возмущение и смести с истинного пути нечисть, ибо Шадиман, запертый в крепости, сам жаждет освобождения. И он продолжал гнать гонцов и в Тбилиси и в Имерети. Иные из них попадались, но и те, которые проскальзывали, приносили вести, способные вызвать только отвращение: в Картли, поддерживаемый церковью, безраздельно господствовал ностевец; в Имерети, куда рвалась скучающая Гульшари, князь Леван Абашидзе без прикрас объявил гонцу, что против Моурави не пойдет ни царский двор, ни католикос Малахия.

Гульшари не преминула выдрать букли у старой приживалки, вышвырнуть за окно венецианский сосуд и расцарапать щеки двум прислужницам. Ее гневные выкрики слышались даже в оружейном зале, куда укрылся Андукапар: «Как, мне, дочери царя Баграта, отказывают в гостеприимстве?! Советуют пасть к ногам ностевского плебея? О бедная царица Мариам! Сколько должна была выстрадать она от жестокосердных имеретин, если сбежала под хвост „барса“!».

Гульшари приказала разыскать князя, и когда Андукапар, вытирая шелковым платком вспотевший лоб, ступил на белый ковер в покоях княгини, она заявила ему, что не в силах дольше томиться в проклятом Арша, где, кроме снега и надоедливых звезд, можно наслаждаться лишь тупостью князя Андукапара. Она сама напишет Левану Дадиани, и не одному Левану, – Мамия Гуриели дружил с ее отцом… Наконец неплохо пробраться в Абхазети, из этого медвежьего логова легче всего ускользнуть, хотя бы в Турцию, а оттуда – в Исфахан.

Уныло слушал Андукапар свою гневную супругу. Если не пожелал принять их царь Имерети, нечего рассчитывать на остальных владетелей. Видно, боятся Саакадзе, и никому нет выгоды ссориться из-за непомерно прекрасной Гульшари с непомерно страшным «барсом». Андукапар угадал, посланный гонец вернулся с вежливым советом Мамия Гуриели – подождать лучшей погоды для рискованного путешествия. Но что хуже всего – заарканенному гонцу саакадзевцы дали пинка в зад и отпустили его, даже не обыскав. Саакадзе не боится его, князя Андукапара.

Ответ светлейшего Мамия несколько охладил Гульшари, гордо заявившую, что она не удостоит отныне ни одного владетеля просьбой о помощи и сама изыщет способ пробраться в Исфахан.

Можно себе представить изумление и радость князя, когда перед ним возник Махара. Прикинувшись равнодушным, Андукапар поспешил запереться с Гульшари и с жадностью несколько раз прочел приглашение князя Шадимана пожаловать в Марабду на совет князей.

Но буря восторга скоро сменилась тревогой: легко сказать – в Марабду! Если гонцов отпускают – значит, выслеживают более знатного зверя, а может, нарочно поощряют – пусть, мол, князь без опаски покинет Арша. Но стоит ему перешагнуть последнее укрепление у крутого спуска, как саакадзевские черти выскочат из расселин и пленят его, гордого носителя фамильного знамени.

Отказаться? Но не вызовет ли это насмешку Шадимана и собравшихся в Марабде князей? И потом, если сейчас не впрячься в общую колесницу мести, придется навек остаться в Арша, ибо, победив Саакадзе, князья начнут расправляться с отступниками. Нет, пора присоединиться к знамени Сабаратиано ради уничтожения плебея и снова водвориться в Метехи… Под власть Симона? А может быть, шах крепок памятью и глупого заменит умным?

Два дня ждал Махара решения князя. Он успел осмотреть укрепления замка Арша. Пять горных вершин соединились, чтобы сжать в своих могучих объятиях замок. Плоские скалы без выступов с четырех сторон обрывались в пропасть. Одна лишь узкая тропа с едва заметными насечками для пешеходов продолблена в южной скале. Но взбираться по ней к замку могли только желанные князю, ибо она от подножия до вершины преграждалась четырьмя железными воротами, примкнутыми краями к каменной круче.

Гуляя под облаками по выступу второй стены, Махаpa встретил вынырнувшего из тумана слугу, который объявил радостную весть: «Князь готов в путь».

Уже зябкий рассвет забрезжил на остроконечных грядах, когда крик совы известил о безопасности, и Андукапар, переодетый мсахури, и Махара – монахом, осторожно, опираясь на крючковатые палки, стали спускаться по едва заметным насечкам. Затем в сопровождении двух телохранителей вскочили на коней и свернули не к теснинам Гудамакарским, где, наверное, притаились лазутчики Саакадзе, и не к руслу Арагви, где безусловно устроена засада, а к каменистой горе, круто обрывающейся в пропасть.

Один из телохранителей, вбив железный клин в расщелину, привязал к нему канат и ловко спустился на ближайший выступ. Там вновь закрепил канат за зубчатый камень и подал знак орлиным клекотом. Другой телохранитель обвязался веревкой, которую свободной петлей соединил с канатом, и, держась за веревку, стал сводить под уздцы фыркающего коня. Андукапар сползал, зажмурив глаза. Под ним зияла бездна, словно дьявол оскалил пасть; над ним, как непривязанный шатер, качалось едва лиловеющее небо – вот-вот оторвется.

Нет, по этой накатанной чертом полосе он не проведет Гульшари, а иного пути для них не существует, пока Саакадзе владеет Картли, – так думал Андукапар, с трудом подавляя желание ринуться в пропасть, манящую каменной глубиной… Телохранитель подхватил князя, они стояли на уступе, силясь перевести дух. Сверху посыпалась каменная крупа: выпучив глаза, съезжал на корточках Махара, таща за собой упирающихся коней. На всю жизнь осталось в памяти князя это безумное путешествие. Спускаясь на второй выступ, кони стонали, ручьи пота катились с их крупов, гривы дыбились, а блестящие белки наливались кровью.

По гранитной глади сползали на разостланных бурках. Справа и слева дымились провалы. Дыхания не хватало. Андукапар дрожал от озноба, судорожно цепляясь за острые камни.

Что произошло дальше, как возникла тонкая нить, превратившаяся в горную речку, как сквозь серо-фиолетовый туман соскользнули к подножию, – Андукапар почти не помнил. Очнулся он от раскатов хохота, эхом прыгающего в горах:

– С ума сошли! Мы с зари вами любуемся! Какой масхара поволок вас по тропе смерти?

На зеленой полянке рослый саакадзевец у костра мешал в котле ароматное гоми. Андукапар тупо уставился на потешающихся дружинников, и вдруг до его сознания дошло: не узнали!

– Что будешь делать? – подражая слугам, заговорил Андукапар. – Разве проклятый князь дорожит жизнью человека? Всех избавил Моурави от страданий, только о мсахури и глехи князя Андукапара не вспомнил.

– А почему сами не избавились? – возмутился самый молодой из дружинников. – Ишачьи дети! Все люди по земле ходят, а вы подобно змеям извиваетесь.

– Будешь извиваться, – заплакал Махара, он тоже узнал саакадзевцев, – если всю семью пленниками держат. Убежим – даже детей князь поклялся вздернуть на дереве.

– Постой, постой, ты же монах!

– Что ж, разве ряса спасает чистого служителя креста от погрязшего в грехе князя? Пришел из святой обители повидаться с близкими: брат с чадами своими изнывает в Арша, сестра с детьми муки ада от княгини терпит. И вот вынужден, уклониша очи свои, не взирать на небо.

Дружинники, отойдя, переговаривались шепотом. Андукапар сосчитал: нет – много, пятнадцать, и не следует забывать, чьей выучки! Проклятый, даже под землей нельзя скрыться! Подкупить? Сразу схватят. Умолять? Еще больше заподозрят…

Андукапар подошел к хурджини телохранителя, достал лепешку, кусок сыра и, опустившись на траву, стал жадно есть. То же самое поторопились сделать остальные, с содроганием думая, что произойдет, если саакадзевцы обыщут самый облезлый, засаленный хурджини, где в одной суме спрятано завернутое в шелковый багдади княжеское одеяние, а в другой – дорогая еда: два искусно зажаренных каплуна и в серебряном плоском дорожном кувшине янтарное вино.

Достав медный кувшин, Махара подошел к весело журчащей воде, сначала сам напился, затем принес остальным. С невероятным отвращением – после слуг – прильнул к горлышку Андукапар, перекрестившись по-стариковски, как это делали его рабы.

Молодой дружинник с жалостью посмотрел на них, взял свой бурдючок, наполнил доверху кожаную чашу и преподнес раньше Андукапару, как старшему, чья седая борода, помимо воли князя, не переставала трястись.

– Правда, твой князь – собака, если в такой путь не взвалил каждому на коня бурдюк с вином! Пей за здоровье Моурави, который и о таком, как ты, не забывает.

– Да прославится имя Великого Моурави! – радостно выкрикнул Андукапар, перекрестил чашу и залпом выпил прохладное вино, в душе желая с каждым глотком погибели всем «барсам» и «барсятам».

Телохранители ощутили неловкость: князь – хорошо знали они – не поднес бы им после пережитого ужаса и по капле из своего фамильного кувшина. А тут?.. Они с такой непритворной жадностью проглатывали угощение, что окончательно рассеяли подозрение дружинников.

– По какому делу ползете?

– По важному, батоно, – поспешил ответить Андукапар, уже успевший все обдумать.

– Это сами видим, раз головы не жалеете!

– Может, черту сватать княгиню Гульшари?

– Хорошо, с нами князь не спустился, – засмеялся Махара, – ваш разговор не пришелся бы ему по вкусу.

– Ты прав, монах, хорошо для князя, что не спустился, мы бы его сразу по рогам узнали.

– Бедный князь: из-за своей щедрой княгини папаху не может носить, башлыком обходится!

– Ох-хо-хо-хо! – разносилось эхо по ущелью.

Много усилий стоило Андукапару не выхватить спрятанную в шарвари шашку и не расправиться с саакадзевцами, а заодно и со своими рабами, но на этот раз он предпочел подхватить веселость и заливисто захохотал, но вдруг недоверчиво, как бы по привычке оглянулся:

– Вам хорошо смешить ущелье, а я – старший мсахури рогатого – даже хвостатому не пожелал бы свататься к княгине, ибо она и черта в теленка превратит. – И дружески ударил по плечу обалдело смотревшего на него телохранителя.

Тот понял этот знак и принялся осыпать проклятиями и насмешками темный дом Амилахвари. Лишь один Махара недовольно пробурчал, что господина бог послал, иначе от кого такую власть князь имеет? Если его хлеб только нюхаешь, и то грех ругать. А по делу едут они очень важному: князь задумал с братом посоветоваться, как дальше жить. Княгиня скучает, хочет в Тбилиси, но устрашается гнева Моурави.

Заметив настороженность дружинников, Андукапар перебил Махара:

– Вот князь Андукапар и решил просить Мцхетского митрополита быть посредником между ним и Моурави, потому и монаха с нами погнал: один свалится – трое дойдут, трое убьются – один дойдет, с конями тоже так.

– Утешьте раба верующего, добрые воины, – подхватил Махара, – Христа бога нашего евангельское слово к вам: не оставляйте на опасном пути странника, и не оставляемы будете. А я, яко кроток есмь и смирен сердцем, прилежно вознесу моление о жизни вашей любославной и преблаженной.

Саакадзевцы переглянулись, и их начальник спросил уже более доверчиво:

– А обратно как будете возвращаться?

– По ответу и дорога ляжет, азнаур, – польстил дружиннику Андукапар, – если митрополит уговорит Моурави, открыто поедем, если Моурави откажет – опять придется черта беспокоить и по его спине карабкаться к замку.

Пока шли эти разговоры, телохранители расстелили бурки, стреножили коней и, упросив дружинников постеречь их, сами тотчас захрапели.

Подобное спокойствие окончательно рассеяло подозрение саакадзевцев, и когда на рассвете слуги князя поднялись и уже, как свояки, расположились вокруг котла, причмокивая и облизывая усы, начальник ободряюще проговорил, что провожатых с ними не может послать, а бурдючок с вином даст, и если придется им вернуться, то покажет покорным ишакам более удобную тропу для подъема в замок.

Андукапар содрогнулся: неужели нашли уязвимое место? По возвращении необходимо тщательно осмотреть все окрестности замка.

Вздыхая и кряхтя, он влез на коня, за ним – остальные.

Они рассыпались в благодарностях за вино и сочувствие. О, как бы им хотелось гнать коней! Гнать так, чтобы искры летели из-под копыт. Но они продолжали ехать неторопливым шагом, чувствуя за собой слежку. Лишь к полудню тонкий слух Махара удостоверил, что за ними больше никто не следит. Но даже тут они не решались ускорить рысь. Только когда ущелье наполнилось густым мраком, свернули с пути, углубляясь в горный лес. И здесь замертво свалились с коней, ибо ночь напролет не смыкали глаз, крепко сжимая под чохами клинки.

Лесистые горы, заросшие овраги, клубящиеся расщелины и узкие теснины – вот путь надменного Андукапара Амилахвари от замка Арша до замка Марабды!

Остальным князьям тоже нелегко было решиться на рискованное путешествие к князю Шадиману. Получив свитки, пропитанные тонким ароматом благовония, с золотыми заглавными буквами и витиеватой печатью Сабаратиано, князья и обрадовались, и перепугались. Они устремились к Цицишвили и целый день обсуждали – как быть? Не рано ли? Может, подождать дальнейших действий Саакадзе? Или не следует допускать укрепления могущества «барса»? Но пока он с князьями почтителен, обо всем советуется. Другой, будь это даже владетель, вспомнив старое, не удостаивал бы почестями. Разумнее всего отказаться от приглашения Шадимана и поставить в известность Саакадзе об их преданности. Но если Шадиману удалось бежать от диких «барсов», значит, у него нашлись сообщники среди близких Саакадзе… А что, если намек на Марабдинские ворота означает пропуск через них войск шаха? Совесть подсказывает немедля оповестить Саакадзе, но выгода сомнительна, а что такое совесть в крупной игре, раз на доску взамен костей бросается будущее княжеских знамен? В конце концов князья решили отправиться якобы на оленью охоту в Джавахети…

Остались одни Магаладзе, и хотя владетели пригрозили им, взяв слово о молчании, но Тамаз и Мераб намеревались в удобный час ничего не утаить от Моурави. В Марабду князья прибыли глухой ночью, в одеждах скромных азнауров. Появление Андукапара всех поразило и обеспокоило. Особенно Фирана Амилахвари, – он пришел в ужас и от безумного путешествия брата и от своего риска видеться с ним. Испытывали тревогу и остальные.

Шадиман усмехнулся:

– Вот как стали жаловать ко мне друзья!

Но он тут же похвалил Андукапара за отвагу, а других за осторожность, хотя Саакадзе сейчас не до слежки. Он плетет сети для улова князей, которыми собирается кормить азнауров.

Князья хмурились. Саакадзе открыто заявил в Метехи: «Собираю азнауров, время трудное, пусть каждый примет на себя добровольное обложение. Также необходимо увеличить охраны на рубежах…»

Шадиман развеселился, он сочно хохотал, поглядывая с иронией на бывших друзей.

– Никогда не думал, что вас так легко обвить вокруг дуба. Или вы Саакадзе не знаете? Если открыто о чем говорит, значит, другое замыслил, а что – нетрудно догадаться.

– Пока многое для князей делает – сам князь, – все больше раздражался Джавахишвили, помня наказ жены опасаться ссоры с Саакадзе и не поддаваться «змеиному» князю, – Саакадзе во всем советуется с владетелями, напрасно ты, Шадиман, восстанавливаешь нас против Моурави!

Джавахишвили с тоской вспомнил, что княгиня уже приготовила десять нарядных каба, чтобы блистать в Тбилиси, возглавляя порученное ей Моурави дело – быть покровительницей дарбази танцоров.

По той же причине беспокоился и Цицишвили. Он решил говорить открыто:

– Нам сейчас невозможно проявлять строптивость. Католикос в Моурави видит опору церкви. Народ каждое воскресенье свечи за его здоровье у икон ставит… Надо честно признать: он, а не мы, спас Картли. Два раза он спасал, и в третий спасет, как справедливо сказал Мухран-батони.

– Значит, из благодарности к Саакадзе в кабалу проситесь?

– Время новое, князь, не замечаешь, – сухо оборвал его Липарит.

Шадиман вздрогнул, то же самое говорил ему в Горийской крепости Георгий Саакадзе. Помолчав, Шадиман медленно отчеканил:

– Время действительно новое, меркнут знамена знатных фамилий, князья добровольно уступают свои права плебеям, в сами, как месепе, топчутся у порога мальчишки Кайхосро, ставленника ностевца.

– Напрасно так думаешь, Шадиман, старик Мухран-батони слишком горд и с крутым нравом. Только по его совету правит Картли внук, и пока разумно.

– Полезнее для тебя, Квели, так не думать, Саакадзе вас всех в кулак зажал, и это – только начало.

– Вижу, Шадиман, ты многого не знаешь… Народ, амкары, даже духовенство с признательностью возложили бы на Великого Моурави царский венец, он сам благородно отказался.

– Зачем ему преждевременно фазанов дразнить? Он и так царь, а что еще не венчаный, это его мало беспокоит. Одержит третью победу – вы ему все равно на коленях венец поднесете… но уже не как могущественные князья, а как разжалованные слуги… Неужели совсем ослепли? Неужели не видите, куда гнет плебей? Одно знайте: пока он не уничтожит княжеское сословие – не успокоится. Это на съезде азнаурам обещал.

– А ты, князь, их разговор из Марабды слышал? – спросил Цицишвили.

– Нет, у меня не такие длинные уши, как у некоторых… Твой азнаур Микеладзе вчера моему лазутчику в придорожном духане проговорился. И даже хвастал, что Саакадзе обещал освободить его от скупого и неприятного князя.

Андукапар злорадно смеялся: согласный во всем с Шадиманом, он кипел ненавистью к изменникам сословия.

Липарит силился скрыть гнев. С некоторых пор он стал остерегаться Квели Церетели, явного лазутчика Саакадзе. Страх попасть снова под влияние опасного и бессильного сейчас Шадимана, узника в своей Марабде, вынудил князя Липарита сдержанно сказать, что если Великому Моурави потребуются еще азнауры, он, светлейший Липарит, тоже с удовольствием предоставит, ибо Саакадзе не себе берет, а царству.

– Не для снятия ли рогаток на княжеских землях нужны Саакадзе азнауры? – спросил язвительно Шадиман.

Этот вопрос для князей был самым тяжелым.

Такая разорительная для владетелей мера обогащала мелкоземельных азнауров, особенно крестьян. Но князьям важнее было спасти свои обширные владения с их пастбищами, лесами, фруктовыми садами, виноградниками, красильнями, давильнями, мельницами и маслобойнями. «А с новыми ливнями, – думали они, – могут вернуться и рогатки». Саакадзе молчал, а Мухран-батони уже дважды затевал разговор о рогатках, которые, по его понятию, мешают развитию внутренней торговли и хозяйству.

Шадиман внимательно слушал. Позор! Князья начинают походить на рабов!

– Знаете, доблестные, если в рогатках уступите, все покатится вниз.

– Ужаснулся и я сначала, но Саакадзе попросил список убытков, понесенных от войн с шахом, и разделил трофеи между князьями и церковью, – заметил Джавахишвили.

– Молодец Саакадзе: дал яблоко, взял яблоню!

– Любезный Шадиман, Моурави старается не для себя. Уже доказал, – в цари не пошел, добычей не воспользовался, сыном пожертвовал… А мы чем пожертвовали? Моя княгиня права: потомство нас осудит, если в тяжелый день царству не поможем.

– Ты ли это говоришь, Фиран Амилахвари? Не твой ли брат, отважный Андукапар, заперт узурпатором, как преступник, в замке Арша? Ты, мой зять, был исконным врагом плебея из Носте.

– Был, а теперь раздумал. Моего же брата открыто обвиняю, что он больше о своей особе хлопочет, чем о фамилии. Тот, кто не сумеет войти в доверие Моурави, будет тащиться за колесницей победителя.

– А ты, мой младший брат, – вскипел Андукапар, – страдалец за честь фамильных знамен, уже тащишься… только не за колесницей, а за ишаком победителя.

Шадиман в растущем смятении наблюдал за перепуганными, не доверяющими друг другу князьями.

– Неплохо приручил вас, доблестные, Саакадзе, но меня он не усыпит. Вовремя вернулся я в Марабду…

– Бежал, князь, – Квели Церетели оглянулся на друзей, он, как и Магаладзе, предпочитал живую кошку дохлому льву.

– Значит, совсем забыли царя Луарсаба, оборонявшего на Ломта-горе ваши знамена?

– Если такой разговор вышел, князь, – побагровел Липарит, вспоминая последнюю встречу с царицей Мариам, своей двоюродной сестрой, оплакивающей по сей день участь венценосного сына, – то не Саакадзе, а ты предал царя. Ты, угождая шаху, уговаривал богоравного вернуться в Картли и изменнически выдал его кровожадному льву.

И одержимые гневом князья стали упрекать Шадимана в гибели царя.

– У Теймураза не было такого прозорливого советника, потому и уцелел, – язвил Джавахишвили.

Шадиман смеялся, откинувшись на спинку кресла и шелковым платком вытирая глаза. Ударил в ладони и велел слугам подать лучшее вино.

– Предлагаю, князья, осушить рог за остроумие! А заодно дружно выпьем за бегство ваше с Ломта-горы в час победы царя Луарсаба! Вы, а не я, бросились тогда к шаху Аббасу, по дороге наматывая на свои красивые головы чалмы из фамильных знамен! Вы, а не я, ради спасения владений увели дружины и оголили подступы к царской стоянке! Вы, а не я, приняв магометанство, предали царя и церковь! А сейчас, подобно малым детям, упрекаете меня, Бараташвили, в желании сохранить фамильные владения от меча сардара Саакадзе! Выпьем, князья! Выпьем за дружбу! – и потряс пустым рогом.

Спорили яростно, до мрака. И, несмотря на ливень, на грозные раскаты грома, потрясающие ущелье, на черные провалы ночи и на слепящие клинки молний, скрещивающиеся на миг и пропадающие в изломах гор, – раздраженные князья вскочили на коней и ускакали из замка.

Остался лишь Андукапар, не слишком торопясь в Арша. Вернуться туда он решил более удобной тропой, поэтому, улучив момент, он потребовал от брата пропускную грамоту, якобы для гонца, направляющегося к нему, Андукапару, в фамильный замок.

Князь Амилахвари-младший было заупрямился, но красноречиво обнаженная шашка принудила его начертать:

"…Мой дорогой брат Андукапар, твою благородную просьбу выполняю. При удобном случае буду просить Великого Моурави заключить мир с тобой и снять осаду с замка Арша, дабы мог ты тоже присоединиться к усилиям князей помочь Моурави в восстановлении царства.

Руку приложил я, во Христе пребывающий, верный Моурави, князь Фиран Амилахвари".

Шадиман не удерживал князей. Он понял: победитель владеет притягательной силой, и каждый стремится попасть в круг его сияния. Придется действовать иначе… Любой ценой, словом и золотом! Поможет самый умный – Зураб Эристави. Немыслимо тигру и джейрану жить дружно в одной клетке, это противно закону земли.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

От строящейся мечети двенадцати имамов до Табриккале – замка шахских сокровищ – толпился пестрый исфаханский люд. Вот полуобнаженные индийцы неистово бьют кулаками в барабаны, похожие на бочонки; вот предсказатели, окружив себя тарелочками для сбора денег, раскачиваются над продолговатыми книгами с изображениями ангелов, чертей и драконов; вот семь плясунов, с головы до ног вымазанных маслом, смешанным с сажей, кружатся с немыслимой быстротой, вызывая восхищение зевак; вот, обнявшись и вздымая клубы пыли, возятся борцы, а фокусники вытаскивают из ушей серебряные монеты. В ярких лучах плещутся разноцветные шали наряженного Исфахана.

Сегодня любимая жена шаха Аббаса, величественная Лелу, празднует трехлетие своего внука Сэма, сына Сефи-мирзы. С утра малый двор заполнился подарками, около каждого стоит слуга, выкрикивая имя хана и ханши, приславших знак своей любви и почитания. На возвышении возле подарка шах-ин-шаха застыли пятнадцать слуг. Араб в красном тюрбане и ослепительно белом плаще держит под уздцы берберийского жеребенка, долженствующего расти вместе с маленьким мирзой Сэмом. На руках других слуг – седло, осыпанное бирюзой, сбруя из синего сафьяна, бархатная длинная подушка с золотой бахромой для первой боевой сабли, которую вручит шах Аббас внуку в день, когда ему исполнится тринадцать лет.

Лелу – вернее, Тинатин, как ее звали в Картли – знает: какие бы ценности ни прислали ханы, восхищаться будут только подарками «льва Ирана». Все преподношения будут выставлены напоказ чужеземным послам, миссионерам, купцам, дабы они разнесли по всем странам, как могуществен шах Аббас, внуку которого приносят столь великолепные дары.

На шумное празднество пригласила Тинатин не только всех жен шаха, но даже всех наложниц. Узнав об этом, шах сказал:

– Аллах щедро наградил тебя, Лелу, возвышенным сердцем…

– О мой, повелитель, женщина, на которую хоть раз упал твой алмазный взгляд, для меня желанная гостья, – ответила Тинатин.

Вспоминая сейчас разговор с грозным супругом, Тинатин в смятении думала: "Где же ее возвышенное сердце, если и на этот раз она не решилась просить шаха смилостивиться над Нестан? Бедная княгиня! Как горько поплатилась она за измену Зураба… Сколько слез, сколько страданий! В тот страшный день, когда обезглавили Паата, насильно была омусульманена и Нестан. Повелитель Ирана приказал Мусаибу отдать блистательную княгиню в служанки незначительной Гулузар, трехсотой хасеге, из-за этого счастливого счета взятой в Давлет-ханэ как дар бухарского купца. Несмотря на сверкающие голубым отсветом глаза, стройный стан и золотисто-каштановые косы, шах Аббас даже не взглянул на нее… Святая дева, как согнулась прекрасная Нестан под черным покрывалом рабыни, когда младший евнух провожал ее на девятый двор, в домик Гулузар. Боясь гнева шаха за сочувствие к изменникам, Тинатин не посмела просить отдать ей Нестан. О, нет, даже короткая тень не должна лечь на Сефи-мирзу! Он так счастлив! Черкешенка не обманула ни сердца Сефи, ни любви Тинатин. Она нежна, как лепестки роз, подобны меду ее слова. А сколь покорно она склоняет свою гордую голову к коленям Тинатин… Шах Аббас потребовал, чтобы Сефи взял еще жену и пятнадцать хасег… Как загрустила черкешенка, как опечалился благородный Сефи, воспитанный тайно в христианской чистоте. С большой хитростью удалось Тинатин убедить шаха отменить свой приказ: новые жены и наложницы родят сыновей, и они начнут алчно взирать на священный трон «льва Ирана»… Только Сефи верен ему, только он молит аллаха три раза в день о ниспослании тысячи тысяч лет горячо любимому и почитаемому шаху из шахов, его отцу, властелину вселенной.

Шах охотно согласился: конечно, как всегда, умная Лелу права. Она неустанно стоит на страже спокойствия шаха, а если Сефи надоест ложе первой жены, он может взять служанку. Тинатин сама подобрала черкешенке десять красивых девушек, приведенных из Грузии, даже двух монашенок. Да, Тинатин готовила наследника шаха не только сильного мыслями об Иране… Грузия! Грузия по-прежнему владела ее сердцем. Царь Луарсаб и шах Сефи будут тесно связаны интересами своих стран, будут непобедимыми союзниками… Что? О чем она думает? Господи Иисусе! Тинатин отшатнулась: «Кто? Кто здесь?!»

Перед нею стояла старшая прислужница, держа ларец. Она забыла, какое ожерелье сегодня желает надеть высокорожденная ханум.

Тинатин вновь задумалась о судьбе несчастной Нестан. Как только она переступила порог домика хасеги, Тинатин вызвала к себе счастливицу, так прозвали Гулузар в гареме. Усадив рядом, Тинатин поздравила наложницу с шахским вниманием и спросила, понравилась ли ей грузинка? Гулузар растерялась. Евнух ей сказал: «Для черной работы держи!» Тинатин одобрительно улыбнулась: «Наш милостивый шах-ин-шах справедлив, он наказывает и милует… Княгиня Нестан сейчас мохамметанка, она у тебя почетная гостья, запомни это, ибо когда шах-ин-шах найдет, что княгиня достаточно наказана за вероломство мужа, то позволит поселиться у меня, ее любимой подруги еще по детским годам, проведенным в замке моего отца, царя Картли».

Повторяя мысленно разговор, Тинатин не без удовольствия вспомнила, как испугалась хасега: «Бисмиллах! Лишь бы не разгневать мать Сефи-мирзы!» И тут же поклялась, что она сама будет служанкой у княгини. Только в редкие посещения евнухом ее домика начнет умышленно кричать на солнцеподобную госпожу. Пусть евнух передаст Мусаибу о страдании княгини Нестан.

Тинатин достала из резной шкатулки рубиновое ожерелье и подарила ошеломленной наложнице вместе с туго набитым золотыми туманами кисетом, предназначенным для содержания Нестан. Затем пригласила бывать у нее по пятницам на веселом кейфе с ханшами… Что было тогда с потрясенной Гулузар! Она плакала, смеялась, целовала руки благодетельницы и с тех пор, как служанка, угождала Нестан. Тинатин еще ни разу не виделась с несчастной подругой, решив, если придет благоприятный ответ от Луарсаба, упросить шаха сжалиться и подарить ей княгиню… А если?.. О нет, нет! Луарсаб должен, наконец, ради Тэкле, покориться воле шаха… Где скрывается бедная Тэкле, столь лучезарная и столь мужественная? Может, в монастыре ждет своего счастья! Оно придет, должно прийти! Под властью свирепого и подлого Али-Баиндура не может долго томиться царь Картли.

Но этот день принес Тинатин большие огорчения.

Во время пира, улучив минуту, когда расшалившиеся ханши перекидывались цветами, старшая жена Караджугай-хана шепнула Тинатин о приезде из Гулаби хана Джафара. Караджугай огорчен – да защитит аллах правоверного от гнева шах-ин-шаха! – царь Луарсаб твердо сказал: «Нет!»

Побледневшая Тинатин взволнованно проронила:

– Может быть, в парчовом мешке молодого хана и для меня есть послание?

– Аллаху угодно было расположить сердце картлийского царя к моему Джафару, но Караджугай раньше покажет послание…

– Бисмиллах! Кто смеет думать иначе? Только…

– Да успокоится твое сердце, прекрасная Лелу, Караджугай не омрачит шах-ин-шаху праздник. Лишь завтра узнает повелитель о приезде Джафара.

Многолетняя привычка глубоко прятать свои мысли и чувства помогла Тинатин скрыть охватившие ее печаль и беспокойство. Как примет шах новый отказ Луарсаба? Она с благодарностью поцеловала добрую ханум, предупредившую ее. Надо обдумать неизбежную беседу с шахом Аббасом, отвести гнев и немилость от Луарсаба. О, как тяжела участь гаремной жены, хотя и любимой!

Вторая неприятность произошла неожиданно. Прислужницы ввели маленького Сэма для принятия от ханш поздравлений и ручных подарков.

Принцесса, сестра шаха, некогда привезшая в Исфахан царевну Тинатин, протянула Сэму серебряную клетку с голубой птичкой. Мальчик некоторое время сосредоточенно следил, как прыгала она по жердочкам, потом вытащил птичку из клетки и, с остервением оторвав ей головку, бросил ее в подол ошеломленной принцессы.

Тинатин нахмурилась. Вспомнился испуг придворных в час рождения Сэма. Его сжатые ручонки были полны густой крови. Когда донесли об этом шаху Аббасу, он сказал: «Да будет известно – этот пехлеван щедро омоет свои руки в крови». Тинатин вновь содрогнулась. А Сэм продолжал с презрением швырять в лицо ханшам изящные преподношения.

Наступило неловкое молчание. «Бисмиллах! Хорошо, что не он наследник трона Сефевидов», – с ужасом подумала каждая из ханш.

Тинатин приказала увести Сэма. Он упрямился, кричал, грозил всем оторвать голову, вот только немного вырастет. Сбросил с бронзовой подставки китайскую вазу… Черкешенка робко взглянула на Тинатин и поспешно унесла сына.

Празднество стало для Тинатин мукой. О, много дала бы она за возможность остаться одной. Но даже прозорливая жена Караджугай-хана не заметила ее тревоги.

Когда на следующий день шах Аббас пришел, по обыкновению, обедать к Тинатин, глаза его извергали пламя гнева. Он хотел обрушиться на нее за настойчивую просьбу отправить к Луарсабу молодого хана. Но вдруг смягчился – она так пленительно приколола к его груди ярко-красную розу – знак молодой любви… А еда? Только Лелу-Тинатин могла угадать, что сегодня пожелает съесть шах-ин-шах. А напитки? Раньше, чем налить ему в золотую чашу, она пробовала их сама. Бисмиллах! Нигде не сказано, что умный отвечает за глупца!

И «лев Ирана», повеселев, принялся за вкусные яства, наслаждаясь остроумием любимой жены, рассказывающей о вчерашнем пире… Облизывая пальцы, он уже сам придумывал, как бы смягчить неприятную весть.

Все это не укрылось от зоркой Тинатин. «Пора», – подумала она и притворно сдвинула насурмленные брови. Вчера старшая жена Эреб-хана поделилась с ней новостями, слышанными от купца Вардана, бежавшего из Тбилиси. Своевольный Саакадзе всех князей превратил в рабов, издает торговые законы, полезные для Турции, но вредные для Ирана.

– О мой повелитель! О свет моих очей! Не я ли многие годы молила тебя не доверять страшному шайтану?

Шах смущенно погладил тонкие пальцы Тинатин.

– Видит аллах, раскаиваюсь я, не внимал советам твоим и верного Караджугая. Только вас не обманул проклятый шакал! Но призыв мой к мести услышан пророком. Обезглавлен его выродок, и он сам падет под пытками, каких не изведал ни один человек со дня сотворения неба.

– Мой могущественный повелитель, схватить его могут только князья Гурджистана по повелению преданного тебе царя. А что может сделать смешной Симон? Его бессилие порочит звание венценосца.

– Моя Лелу, не я ли искренне хочу вернуть царство Луарсабу? Не я ли благосклонно разрешил Караджугай-хану отправить Джафара в Гулаби? Но упрямец и на этот раз дерзко отверг мою доброту. Безумец! Мое терпение может иссякнуть!

– О алмазный источник моей жизни, твоя доброта равна бездонному морю… Но разве Луарсаб изменил тебе? Разве не против Саакадзе защищался? Разве не злодей погубил преданного тебе царя? Теперь видно, почему рвался Саакадзе в Картли. Я знаю брата: как верен он своей церкви, так верен своему слову…

Шах задумчиво смотрел на ванскую кошку; вытянув на шелковой подушке пушистый огненный хвост, она, мурлыкая, щурилась, поглядывая на застывшего в клетке сине-оранжевого попугайчика. «Аллах свидетель, – мысленно упрекал себя шах, – все ближе, упорнее подбираются к сине-оранжевым горам Грузии широкобородые джяуры с ледяной равнины. Только сила моего уме еще крепит дружбу мою с московским царем. А разве царь Теймураз, как червь, не подтачивает мою переправу к Гурджистану? И кто может сравниться в искусстве боя с коварным Саакадзе? Недаром я медлю… Лелу во всем права, – только Луарсаб может отдать под мое покровительство Картли и Кахети, ибо с тайной надеждой ждут князья – эти презренные изменники, меняющие веру, как чувяки… Даже Шадиман, ловко бежавший из крепости в свой замок, заверяет меня в послании, что царю Симону не покорится ни народ, ни князья, ни церковь. Надо выслушать купца Вардана. А что, если вернуть Луарсабу царство? Невозможно! Скажут, шах Аббас Сефевид слабее царя Луарсаба Багратида… Но воцарение Луарсаба – гибель Саакадзе!»

– Лелу, не известно ли тебе пребывание жены Луарсаба?

– Мой могущественный повелитель, – внутренне содрогаясь, пролепетала Тинатин, – разве мои мысли и сердце не открыты перед тобой, как книга сказаний? Я первая просила бы тебя пленить Тэкле, только ради нее на все решится Луарсаб… Может, купцу из Тбилиси известно, где спрятал ее Саакадзе или «змеиный» князь.

– Твои слова проливают свет на темное дело. Возьми послание Луарсаба, к тебе оно.

– Я прочту, когда солнце покинет мои покои… – Тинатин небрежно бросила свиток на ковер и любовно склонилась, благоговейно целуя шафрановые ногти.

«Жизнь Луарсаба в безопасности! Святая дева, защити его!» – мысленно молила Тинатин, продолжая бархатом своих глаз ласкать шаха.

Едва опустился занавес за шахом, Тинатин жадно схватила послание Луарсаба. Она читала дорогие строки, и слезы туманили глаза.

"…Моя любимая, никогда не забываемая царственная сестра. Сколь радостно моему сердцу, что цветешь ты в саду всесильного шах-ин-шаха подобно розе, что «солнце Ирана» благосклонно бросает лучи на счастливый твой день. Твое довольствие подсказывает тебе заботу о недостойном царе Картли… Да будет известно, человек, изменивший своей вере, изменит всему… Перед тобой я не хочу притворяться: все мои думы о дорогой Картли. Но знай, как не изменю я вере, так не изменю шаху Аббасу. Пусть его всепобеждающая рука защитит мое отечество. Я готов быть покорным ему, как сын отцу, как луна солнцу… Осуши свои слезы, моя великодушная Тинатин, величественная в своей любви к властелину Ирана Лелу… Сколь благодарен твой брат за память о розовой птичке. Не знаю, где она, но мое сердце с нею… В долгие бессонные ночи я тоскую о безвозвратно ушедшем счастье, ибо вернуться в Картли могу только под звон церквей, а этому, видно, не бывать… Не печалься, моя сестра, – охота и свежий ветер укрепили меня, хотя не мог я полностью наслаждаться бегом коня, ибо всюду слышал голос Тэкле: «Как жить могу я без царя сердца моего?!»

Тинатин беззвучно плакала. С таким трудом ей удалось устроить поездку Джафара… План прельстить Луарсаба свободой подсказала она. Видимо, брат понял ее послание, так почему же не воспользоваться охотой? Почему не ускакали? Ведь Баака с ним… Святая дева! Тинатин схватилась за сердце: Тэкле в Гулаби, он не мог оставить ее… «Как жить могу!..» Боже правый, защити и помилуй дитя твое!.. Кто? Кто оберегает царицу?

В смятении Тинатин металась по роскошным покоям… Нет, она многого не знает. Но как оставаться в неведении? Не догадался ли шах? Иначе почему спросил о Тэкле?.. Нет, этого бог не допустит!..

Тинатин накинула легкое покрывало и скользнула в сводчатый проход. Толпа молодых евнухов склонилась перед царственной всесильной Лелу. Но она, не обращая на них внимания, спустилась в сад. За нею никто не посмел следовать, ибо высокая ханум любила гулять одна.

Сначала Тинатин зашла к Сефи. Сын, отбросив чубук кальяна, выбежал навстречу и стал радостно целовать руки лучшей из матерей. Черкешенка засуетилась с дастарханом. Прислужницы неслись с подносами, кувшинчиками, но Тинатин отказалась от угощения, она просто хотела навестить и успокоить любимых. Маленький Сэм, конечно, своенравен. Строгость не помешает: вырастет – благодарить будет, и тихо добавила: «Нужен еще сын, пусть двое растут».

Пообещав завтра гостить у них целый день, Тинатин снова вышла в сад. Обогнув стройные кипарисы, она по извилистой дорожке спустилась к озеру, окаймленному лилиями, задумчиво посмотрела на тихо плывущих лебедей, погладила белый лепесток.

По старшинству посетила трех законных жен и поблагодарила их за внимание к Сэму. Затем незаметно по боковым аллеям приблизилась к домику Гулузар. Оглянувшись, резко рванула юбку и громко позвала слуг.

Выскочила старая служанка; узнав Тинатин, всплеснула руками, бросилась обратно с криком: «Алла! Алла!». Гулузар застыла на пороге.

– Дорогая Гулузар, мне захотелось сорвать спелый кизил, но не всегда наши желания проходят без ущерба. Не найдется ли у тебя иглы?

– Ханум, освети мой дом. Войди благосклонно, как солнце входит одинаково в Давлет-ханэ и в жилище бедняка. Повергаюсь к стопам твоим, зрачок глаз моих да послужит тропинкою для ног повелительницы!

Трое прислужниц раболепно кланялись, молили, целовали ноги. Тинатин как бы раздумывала, потом улыбнулась той же улыбкой, которой улыбался Луарсаб, пленяя сердца:

– Хорошо, дорогая Гулузар, тем более что я проголодалась. И пока твои прислужницы починят платье, угости меня крепким каве.

Войдя в комнату встреч, Тинатин похвалила вкус наложницы – вышивку, натянутую еще на пяльцах. Гулузар то краснела, то бледнела от счастья. Она уже предвкушала зависть двухсот девяноста девяти наложниц, – ни одну не удостоила своим посещением повелительница.

Улучив минуту, когда рабыни выбежали за новыми кувшинчиками и подносами, Тинатин едва слышно проронила:

– Пошли двух нарвать кизила… вспомнила детство. А третья пусть займется иголкой. Буду гостить у тебя столько времени, сколько понадобится для этой работы.

Тинатин проворно отстегнула золотую пряжку. В своем волнении хасега не заметила, что на Тинатин были не шальвары, как полагалось, а еще одна прозрачная юбка. Выбежав, она приказала Айше и Асме взять самые большие корзины и шепнула:

– Ханум пожелала сочного кизила, смотрите, раньше заката солнца не возвращайтесь. Пусть завтра проклятые хасеги лопнут от зависти, узнав, сколько прогостила у меня любовь шах-ин-шаха.

То же самое она шепнула старухе, благоговейно опустив на ее колени порванную юбку. А каве она подаст сама. И, схватив подносик и серебряный кофейник, поспешила из комнаты.

К восторгу наложницы, ханум выпила две чашки, съела рассыпчатое тесто, погрызла миндаль в меду и, словно случайно, вспомнила о Нестан.

Гулузар встрепенулась: вот чем она еще больше может расположить к себе Лелу.

– О первая ханум Ирана, удостой вниманием княгиню, ее печаль подобна туману осени, слезы ее подобны росинкам на изумрудных листьях.

– Да, добрая Гулузар, милосердие подсказывает повидать княгиню, но приличествует ли мне…

Гулузар принялась горячо убеждать не противиться доброму сердцу.

Как бы колеблясь, Тинатин заметила:

– Не подслушивает ли старуха? Ведь весь гарем будет смеяться над Гулузар – не к ней пришла в гости Лелу, а повидать княгиню…

Но наложница еще сильнее заволновалась: старуха плохо слышит и сидит в самой далекой комнате. А пока будет царственная Лелу беседовать, она, Гулузар, станет на страже у дверей: лишь кто приблизится, она громко засмеется, и княгиня успеет покинуть комнату встреч.

Боясь новых возражений, Гулузар поспешно скрылась за легкой занавеской.

С волнением прислушивалась Тинатин. Наконец шелест шелка – и горячие руки обхватили ее шею.

Задыхаясь, Тинатин шептала: прекрасна ее подруга, еще нежнее стали лепесткам подобные щечки, еще сочнее кизиловые уста. Нестан тоже не уступала в изысканных сравнениях. Обе с упоением вслушивались в грузинские слова. О, как отрадна речь родины! Каждая буква – звук струны чонгури!..

Они говорили и не могли наговориться, целовались и не могли нацеловаться. Плакали девичьими слезами, радуясь детской радостью… А время шло, и его не хватало, как воды в пустыне.

– Не печалься, моя Нестан. Скоро солнце разольет лучи на твоей дороге.

– Нет, моя любимая Тинатин, солнце навсегда ушло с моего пути.

– Как можешь сердить бога? Разве Зураб хоть на один час забывает, где ты?

– На всю жизнь забыл… Я знаю Зураба: нашел бы способ вырвать меня отсюда, если бы продолжал любить. Разве мало монахов, которых можно переодеть купцами?

– Нестан! Ты навела меня на хорошую мысль, да будет тебе известно, купец Вардан прибыл из Картли.

– Вардан Мудрый? Лазутчик Шадимана? Что же, он без хозяина остался, или нового приобрел?

– Нет, моя Нестан, Вардан остался верен князю: Шадиман бежал в Марабду.

– Беж-а-а-ал? Кто мог выдумать такое?

– Мусаиб. Мудрый купец устроил мудрому князю побег. «Барсы», эти хищники Саакадзе, в полном неведении.

Зеленые глаза Нестан потемнели от изумления: Шадиман бежал от «барсов»! Неужели умная Тинатин верит в немыслимое?.. От «барсов» и ястреб не улетит, если они не захотят… Значит… Но почему?.. Ведь Шадиман опаснее змеи!..

Нестан терялась в догадках, она хотела поделиться сомнениями, но спохватилась. Тинатин ненавидит Саакадзе как виновника гибели царя; она может выдать Вардана как лазутчика Саакадзе.

– Но какая мне польза от его приезда?

– Моя Нестан, сердце подсказывает, что Вардан привез послание не только шаху от Симона глупого, Исмаила веселого и Шадимана лукавого, но и тебе – от Зураба любящего.

– Нет, если и привез, то от доброй Хорешани или сострадательной Русудан…

– В часы раздумья меня осенила мысль. Мусаиб одобрил мое желание купить у Вардана грузинские товары. Я приглашу гарем полюбоваться тонкими вышивками. Прирученная мною Гулузар придет со своей прислужницей, под густой чадрой никто не увидит ее зеленых глаз и желтых кос. Улучи миг, пусть Вардан увидит тебя; если привез послание, передаст с товаром, если нет – в Тбилиси расскажет Зурабу, что узрел тебя в черной одежде рабыни. Купец дважды придет ко мне, захочешь послать ответ в Тбилиси – положишь в кисет, – у купцов свой закон: если возьмет плату – выполнит поручение.

– Моя Тинатин, непременно напишу Хорешани и Русудан… если… если от Зураба не будет знака его любви.

Тинатин взглянула в окно, торопливо вынула из-за пояса узенькую трубочку и протянула Нестан:

– Это послание Луарсаба, я переписала его по-грузински для тебя; ты лучше меня знаешь царя Картли, подумай и помоги, успокой мою тревогу.

Чуть шелохнулась занавеска, осторожно выглянула Гулузар и счастливым голосом проговорила:

– Высокорожденная ханум, прислужницы уже притащили кизил, еле донесли, и старуха благоговейно починила твое одеяние.

– Благодарю тебя, моя Гулузар. Зови девушек.

Нестан, поцеловав Тинатин, выскользнула в боковую дверь.

Возбужденно рассказывали прислужницы, как вскарабкивались на самые верхушки за лучшими ягодами. «Да удостоит ханум, прекрасная, подобная пуне в четырнадцатый день ее рождения, прикоснуться к кизилу, такому же алому, как ее губы».

Тинатин раздала прислужницам по маленькому кисету.

– Я вижу, вы слишком старались, завтра советую на майдане купить, что глазам понравится. А это тебе на память, дорогая Гулузар, о моем посещении! – И, надев на палец пораженной наложнице рубиновый перстень, поспешно покинула домик.

В проточной воде аквариума дремали причудливые рыбки, догорали светильники, а сон все еще не смежил пушистых ресниц Тинатин. Завтра предстоит серьезный разговор с благородным Сефи. Хорошо ли поступает она? Но ради сердечной раны одной женщины нельзя ставить под угрозу царство… Два царства! Жестокий с детства Сэм не должен наследовать великодушному Сефи… Да хранит влахернская божья матерь трон Сефевидов от изверга, ибо что станется тогда с Грузией, вечной приманкой Ирана?

На другое утро, гуляя с сыном, Тинатин задушевно расспрашивала его: так ли он счастлив с черкешенкой, как в первые годы?

– Вполне счастлив, огорчает меня лишь непонятный характер Сэма.

– О нем мой разговор с тобой, любимый Сефи. Сядем в тень, – Тинатин опустилась на скамью, окруженную кустами роз, сорвала одну, вдохнула аромат и приколола к груди Сефи.

Он опустился у ее ног, любовно гладя руки матери, целуя концы легкой шали.

– Я слушаю тебя, лучшая из лучших матерей.

Тинатин осторожно заговорила об обязанностях знатного мужа в Иране, о законах, которые не следует забывать. Многое может быть тяжело, но немногое можно выставлять напоказ:

– Я знаю, мой любимый Сефи, ты счастлив, но… уже все шепчутся – слава аллаху, пока тихо, – Сефи-мирза, как христианин, одной женой довольствуется… Пусть сохранит тебя и меня небо от такого подозрения шаха.

– Да сохранит! – вздрогнул Сефи. – Ты хочешь сказать, моя замечательная мать, что я должен взять вторую жену?

Тинатин молчала, ей было тяжело нанести удар в сердце не только черкешенке, но и обожаемому сыну.

– Аллах видит, как трудно будет объяснить все Зюлейке… Каждое утро, открывая глаза, она шепчет: «Будь благословен наступающий день, я и сегодня единственная жена у возлюбленного».

– Зюлейка не смеет ревновать – четыре года владела она всецело твоим сердцем, только мои усилия охраняли ваше ложе… Но ты не христианин, кому церковь предписывает единобрачие.

– Я всегда преклонялся перед чистотой законов Христа…

Тинатин испуганно прикрыла ладонью рот Сефи и невольно оглянулась на темнеющие кипарисы.

– Не тревожься, моя добрая мать, здесь у меня прислужницы все грузинки, а евнухов я не держу – некого стеречь. Может, ты уже выбрала мне вторую жену? Неужели третью дочь Караджугая?

– Нет, я не хочу роднить тебя даже с Караджугаем… Хочу еще на несколько лет помочь Зюлейке остаться единственной женой.

– О моя замечательная мать, что ты придумала?

– Упросить шаха подарить тебе хасегу.

– Хасегу? Но разве это не то же самое? Хасега – женщина, а Зюлейка ревнует меня даже к мраморным изображениям.

– С Зюлейкой я сама поговорю, пусть благодарит аллаха, что шах, уступая моим просьбам, не повелел взять тебе в законные жены дочь Исмаил-хана, сестру Юсуф-хана, дочь Эреб-хана и еще пятьдесят хасег, собранных купцами в разных странах.

Сефи вскочил, учащенно дыша. Только теперь он понял, сколько труда стоили матери эти четыре года его безоблачного счастья с Зюлейкой.

– Моя покорность тебе до последнего часа, лучшая из лучших матерей. Но кто эта хасега?

– Мой выбор пал на Гулузар. Не красней, она чиста, как роза, которая трепещет на твоей груди… Шах-ин-шах даже не видел ее и не увидит. Для тебя берегла я голубоглазую Гулузар. Лишь предстала передо мною, я пленилась ее красотой и скромностью. Гулузар предана мне, и знай, Сефи: от нее ты должен иметь сына, – на том моя воля!

Сефи понял все и склонился к коленям матери. Нежно, как в детстве, Тинатин, успокаивая его печаль, гладила шелковистые волосы.

Лениво перекликались розовые скворцы. Сад, насыщенный запахом персидских цветов, дремал. Томил полуденный зной, и белая пена фонтана казалась кипящим молоком.

Зашуршали листья, и выглянувшая Зюлейка беспокойно забегала глазами. Тинатин поднялась, взяла обеими руками ее голову, поцеловала в дрожащие губы.

– Верь, любимая дочь, моя нежность к тебе не иссякла, как не может иссякнуть вода в море. Я сохраню тебе радостную жизнь с Сефи-мирзой, но участь мохамметанки поистине тяжела. Смотри на меня, моя Зюлейка: у шах-ин-шаха четыре жены и триста хасег, а я, при моей скромной красоте, сумела сделать пребывание со мной властелина Ирана приятным, никогда не надоедая слезами и жалобой, но всегда угождая изысканными изречениями, лаская слух мыслями и веселой беседой в час еды. Хочешь любви возлюбленного – будь всегда разнообразно приятной.

– Я внимаю тебе всем сердцем, госпожа моя, но… да свершится предначертанное аллахом, пусть властелин неба защитит меня от горестных слез.

Внимательно всматривалась Тинатин в черкешенку, удивляясь себе: «Неужели раньше не замечала, – красива, но глупа; глупа не умом, а сердцем». Покачав укоризненно головой, Тинатин негромко сказала:

– Только аллах любит слезы, ибо они ему не мешают лицезреть сокровенную прелесть, но для земных услад надо избегать выцветших глаз, покрасневшего носа и слюнявых, обвисших губ.

Зюлейка сверкнула агатовыми зрачками, смахнула рукавом слезу со щеки и срывающимся голосом выкрикнула:

– Нарушить твою приятную беседу с повелителем моего сердца я решилась… Ибо еда стынет, а холодный пилав подобен поцелую змеи.

– Как осмелилась ты, Зюлейка, так непочтительно разговаривать с царственной матерью моей? Или ты забыла, кому мы обязаны нашим счастьем?

– Я ничего не забыла, преклоняю к стопам царицы цариц свою голову, но Сэм не любим госпожой, и я – в тревоге.

– Теперь вижу, чья сущность в маленьком Сэме, а еду твою я не приму даже в горячем золотом котле, ибо она неприятно напомнит мне вкрадчивое мурлыканье тигрицы!

Иногда затаенная сила, томившаяся в крови, неожиданно выплескивается, и человек сам с удивлением прислушивается к ее буйству. Тинатин-Лелу и черкешенка Зюлейка с удивлением оглядывали друг друга, точно впервые встретились на узкой тропе.

К радости Сефи, прибежала служанка и, запыхавшись, сообщила, что светлую госпожу ожидает женщина в черной чадре.

Тинатин спокойно подошла к мраморной беседке.

– Что тебе, женщина?

Нестан встрепенулась; перед нею стояли Тинатин и прислужница Зюлейки.

– Госпожа, ты вчера забыла шаль…

– Зачем поторопилась? Отнесла бы в мои покои, как раз я иду туда, проводи! А ты, девушка, скажи моим прислужницам, пусть подадут полуденную еду в гранатовые покои.

Тинатин равнодушно пошла вперед. Нестан, набросив на лицо вуаль и держа на вытянутой руке шаль, как рабыня, следовала за подругой. Тинатин шептала:

– О моя Картли! Сладкий сон далекого детства… никогда не увижу я Метехи.

– И я тоже.

– Моя Нестан, ты вернешься к жизни, лишь бы Луарсаб снова воцарился.

– Прекрасная Тинатин, есть два способа вернуть Луарсабу трон. Или устроить ему побег, или… магометанство он не примет, но ради Тэкле… она в Гулаби.

– Святая богородица! Бедное дитя! Я догадалась об этом, прочтя послание Луарсаба. Но Тэкле не допустит Луарсаба унизиться ради нее, как и он.

– Тогда первое.

– Тоже было: не воспользовался охотой, чтобы не расстаться с Тэкле.

Слезы душили Нестан; вот где возвышенная любовь! Тинатин мягко утешала: скоро они сумеют видеться чаще, и время разлуки с любимым мужем не будет тянуться, как утомленный караван в пустыне.

А Нестан думала: «Будет тянуться вечно, ибо Зураб разлюбил меня».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Вардан присел на корточки и затаив дыхание наблюдал за площадью большого майдана. Гуськом тянулись навьюченные ослы, – при каждом взмахе бича погонщика Вардан ощущал на своей спине обжигающий рубец. Мелькали ткани в руках торговцев, – и при каждом взмахе аршина Вардан чувствовал удар по пяткам. Разматывалась на лотках золотая и серебряная тесьма, – а Вардану казалось, что вокруг его шеи обвивается грубая веревка. На шампуры нанизывали пряное мясо, – Вардану мерещилось раскаленное железо в руках палача, выкалывающего ему глаза. Холодная испарина выступала на его лбу.

Он, конечно, сын ишачьей дочери, иначе как мог бы полезть в пасть к черту? Человек всегда жаден. Разве у него, Вардана, в его тбилисском саду не зарыты три кувшина с монетами? Или лавка его не полна товаров? Зачем же сунулся он в такое опасное дело?.. Зачем?

Но напрасно упрекал себя мудрый Вардан: на исфаханский майдан ежедневно прибывало слишком много караванов, чтобы скромный въезд купца из Гурджистана мог обратить на себя чье-либо внимание.

Самому Вардану его пять запыленных верблюдов были дороже всех богатств Ирана. Он заботливо перенес тюки в отведенное помещение, удобно устроил верблюдов и пошел присматриваться к торговому дню Исфахана, а заодно поразведать, как здоровье ханов, кто сейчас в почете у шаха, кто нет.

Только на третий день, надев шелковый архалук и толстый позолоченный чеканный пояс, Вардан направился к Караджугай-хану.

Едва дослушав его, гостеприимец бросился к домашнему советнику хана. Не прошло и двух часов ожидания, хотя приличие требовало не меньше четырех, как Вардан предстал перед Караджугаем и его старшими сыновьями.

Приняв от коленопреклоненного купца три послания, Караджугай вскрыл только свиток Шадимана.

Своим посланием Шадиман старался не только разжалобить, но и посеять тревогу. Он подробно нарисовал, какие новые торговые пути прокладывает Саакадзе к Турции. О возрастающей дружбе свидетельствуют послы и гонцы везира, обивающие пороги Метехи, куда Саакадзе втиснул безвольного внука собачника Мухран-батони.

Караджугай морщился: как будто шах-ин-шах сам обо всем не знает; но даже отважное стремление князя вернуться в Метехи не вынудит «льва Ирана» вновь опрометчиво направить свои стопы в картлийскую тину.

Помня указания Саакадзе, купец на расспросы хана, захлебываясь, рассказывал о неприятных новшествах в Картли. Моурави совсем ослеп от власти, он подымает на вершину торговых дел только ставленников азнауров, а обнаглевшие амкары, выковывая оружие для Саакадзе, стуком молотков оглушают путника за два агаджа.

– По-твоему, купец, торговля и амкарства обогащают Картли?

– Высокочтимый хан из ханов, – обогащают сундуки правителя и Моурави. Недаром он возвел новые сторожевые башни на границе Картли с ханствами, подвластными Ирану. Недаром арбами свозит туда оружие, стрелы и медные котлы для кипячения смолы, в каменщики тащат мешками острую мраморную пыль.

– А на турецкой границе не строит башни предусмотрительный полководец?

– Не строит, благородный хан из ханов, с османами золотым виноградом дружбу скрепил. Еще, говорят, Саакадзе дал клятву султану так осветить полумесяц, чтобы солнце на спине льва навеки померкло.

Караджугай не сводил глаз с купца, и от этих проницательных глаз мурашки забегали по спине рассказчика: кажется, перестарался!

– Удостой мой слух, купец, пояснением: почему вместо довольства от дел Саакадзе ты в недостойной ярости? Ведь, обогащая страну, он обогащает тебя?

– Меня? О святой Саркис! Защити и помилуй раба твоего! – с ужасом выкрикнул Вардан, почувствовав, как веревка из золотой тесьмы все сильнее затягивает ему горло.

Но этот искренний ужас ввел в заблуждение зоркого хана, и он уже мягче спросил:

– Вижу, тебя не на шутку напугал Саакадзе.

– О хан из ханов! – Спазмы радости сдавили грудь Вардана.

И снова Караджугай истолковал это иначе. Да и непонятно, почему он вдруг заподозрил купца. Ведь послание привез он не от Саакадзе, а от князя, которого нельзя заподозрить в дружбе с изменником Ирана.

– Говори все, купец, уши мои открыты для истины. Но если ложью намерен затуманить меня, не удивляйся изощренности палачей.

– Глубокочтимый Караджугай-хан, двадцать пять лет меня обогащал князь Шадиман Бараташвили, а сейчас лавку мою обходят даже амбалы, ибо Саакадзе только меня не замечает на майдане… Я уже собрался, захватив семью с товаром, бежать тайно в Иран, но увидел, сон, будто змея в княжеской короне дерется с барсом; поэтому решил раньше проведать, не собирается ли Шадиман вернуться в Метехи, или ему приятнее состариться в крепости?

Вардан пустился в повествование, как за табун коней и кисеты с монетами ему удалось пробраться в крепость и устроить побег князя. Светлейший убедил его, что ждать конца власти Саакадзе недолго. Лишь бы шах-ин-шах – да продлит аллах драгоценную жизнь до конца света! – внял мольбам князей… И вот он, Вардан, по приказанию князя припадает к стопам советника «льва Ирана» с мольбой о заступничестве.

Караджугай строго заметил, что советовать «тени божьей на земле» может только пророк. Но он, «грозный глаз шаха», передаст послание царя Симона и Исмаил-хана. Погладив шрам на левой щеке, добавил: пусть посланник поторгует в Исфахане и запасется товаром более надежным, чем турецкий, ибо, как бы купец ни скорбел о судьбе страны, о торговле он не забывает…

Вардан провел на майдане три дня, а в воскресенье отправился к миссионерам поблагодарить хотя и католического, но все же бога, за удачную торговлю, а также пообещать поставить толстую свечу в случае благополучного завершения своего путешествия.

На площадке мраморного портика, опирающегося на строгие колонны, Вардана встретил молчаливый миссионер в черном облачении. Он весьма удивился, выслушав желание купца принять благословение от Пьетро делла Валле, и стал доказывать, что с такой просьбой надо обратиться к патеру итальянских монахов кармелитского ордена отцу Тхадео ди Сэнт Елизео.

Но Вардан упорно настаивал на своем. Монаху надоела беспрерывная речь и беспокойные жесты паломника, и он отправил Вардана с молодым послушником к дому делла Валле.

Напрасно и тут хотели от него отделаться, купец упорно твердил, что он хочет облегчить душу принятием святых таинств.

И так молитвенно сложил руки, и так вопрошающе вскинул плутовские глаза к небу, что Пьетро делла Валле нетерпеливо спросил:

– Говори, откуда ты и зачем прибыл?

Благочестие мгновенно сползло с лица Вардана. Он вынул кольцо и положил его перед тайным посланником римского папы Урбана VIII. Хотя итальянец сразу узнал, чье оно, но притворился непонимающим. Даже после подробного описания, зачем несчастный Вардан здесь, Пьетро холодно заметил, что сын Моурави, преславный Паата, из христианского сострадания погребен монахами, и он, гость персидского шаха, больше ничего не знает. Купцу следует договориться с миссионерами.

Вардан отказался: дело требует большой тишины, ибо, если кто из шахских лазутчиков догадается о поручении Саакадзе, то благородному итальянцу придется отправить в Картли два праха.

Подумав, делла Валле обещал уговорить монахов помочь купцу… Пусть придет в католический храм в следующее воскресенье. Вардан возмутился: исфаханская земля жжет ему пятки, он только тогда вымоет свое лицо водой, когда очутится за пределами «солнца Ирана». А до этого дня холодный и горячий пот от бесед с ханами вполне заменяет ему баню.

Пьетро, смеясь, посоветовал явиться через четыре дня.

Все эти дни Вардан замечал, что за ним неотступно скользит какой-то человек в одежде дервиша. Заходил ли он в шире-ханэ выпить каве, или бродил по торговым рядам индийских купцов, или кружился у стен монетного двора – сераб-ханэ, всюду за ним следовал безмолвный дервиш.

И вот настал наконец счастливый день, когда Вардан собрался к Пьетро делла Валле.

Навстречу, подхлестываемый погонщиком, понуро плелся тощий ослик. На нем, сидя лицом к хвосту, угрюмо покачивался кади – судья. Поверх его богатой одежды на шее болтались внутренности овцы. Половина бороды была сбрита, что придавало лицу наказываемого двоякое выражение. Руками он крепко держался за хвост, от чего неприятно вздрагивал ослик. Джарджи – глашатай, идя рядом, выкрикивал вину судьи, взявшего по пятнадцать туманов с каждой из тяжущихся сторон. И, захлебываясь от восторга, вещал: «Так всемогущий, справедливый шах Аббас обещает поступить с каждым, кто захочет одновременно пить драгоценную воду из двух источников!»

Вардан с завистью смотрел на судью: «Счастливец! Если бы и меня за двойное служение: Георгию Саакадзе и Шадиману – подвергли только прогулке на осле, пусть даже приказав держаться за хвост зубами!»

Воспользовавшись суматохой, Вардан юркнул в боковой проход Кайсерие и, выйдя на темную улочку, поспешил к католическому храму.

Пьетро встретил купца радушно и сообщил, что прах Паата уже приготовлен к дальнему путешествию. Он завернут в белое полотно, сильно пропитанное бальзамом. В ночь, когда купец окажется готовым покинуть Исфахан, гроб вынесут из прохладного погреба в шелковом ковре и зашитым в тюк.

Купец понял: теперь остается одно – как можно скорее исчезнуть из пасти шайтана. Но тут его ждало новое препятствие.

Караджугай еще раз удостоил его беседой, во время которой купец чувствовал себя, как живой петух на вертеле. Подозрительный хан объявил о желании шах-ин-шаха удостоить купца беседой. Пусть торговых дел мастер ждет спокойно солнечного часа, ибо прибывшее из Русии посольство должно удостоиться первым созерцать властелина Ирана. А кроме того, старший евнух гарем-ханэ, Мусаиб, советник шаха, уступая просьбам жен, разрешил купцу Вардану пригнать его верблюдов с грузинским товаром на малый двор Давлет-ханэ. Особенно хотелось ханшам купить бисерные вышивки и тонкие, как паутина, кружевные покрывала.

Накануне Мусаиб долго беседовал с Тинатин…

Мусаиба боялись. От него зависело внимание шаха, евнух мог годами не показывать властелину ту или иную хасегу, мог рассказывать про законную жену всякие небылицы и, напротив, совсем незнатную наложницу выдвинуть на первое место, сравнив ее поцелуй со вкусом меда. А это значит – богатство, много слуг, много драгоценностей, гордость опуститься на ложе «льва Ирана».

И обитательницы гарема, ненавидя страшного евнуха, заискивали перед ним, одаривали дорогими подношениями, льстивыми заверениями. Но Мусаиб слыл не только у ханов, а даже у шаха, умным и прозорливым. Он знал цену лести, ибо каждая женщина гарема, даже служанка, готова была подмешать яду в его еду. Он платил красавицам той же монетой.

Как-то, отдыхая за кальяном на цветочном лугу, где резвились молодые принцессы, дочери и племянницы шаха, Мусаиб заметил большие лучезарные глаза, смотрящие на него в упор.

– Царевна Лелу хочет меня о чем-то спросить?

– Да, Мусаиб, – Тинатин опустилась рядом, – как называется страна, где ты жил мальчиком?

Мусаиб вздрогнул: вот уже пятьдесят лет, как никто не интересовался его детством. И сам он забыл о нем.

Забыл об острове, потонувшем в кипарисах, о первом поцелуе смуглянки, растворившемся в годах. И вот девочка, дочь грузинского царя, всколыхнула его душу.

– А зачем тебе чужая жизнь?

– Дорогой Мусаиб, ты всегда такой одинокий, скрытая грусть светится в твоих глазах, я сразу заметила это, ибо сама грущу об оставленных мною в родной стране.

Мусаиб помолчал, потом тихо посоветовал царевне ни с кем не делиться ни своей грустью, ни своей радостью.

– Мне скрывать нечего, – ответила Тинатин, – мои думы никому вреда не принесут, но ты умнее всех, не откажи в полезном слове. Настоящая дружба начинается с открытой беседы, ты обо мне знаешь все, я о тебе ничего.

Изумленно смотрел суровый евнух на девушку, едва вышедшую из детского возраста. Он давно проник в извилины женского сердца и сразу понял чистоту ее помыслов и чувств. Враг откровенности, он рассказал ей о том, как любил ползать по влажному песку, вылавливая маленьких крабов, как дружил с крылатыми парусами, странствуя по морской пустыне. Из памяти его выплывает чужой берег, где над синей гладью возвышались разрушенные храмы, а возле – козы пощипывали зеленую траву. Там его схватили и продали на невольничьем рынке в Бейруте…

На другой день Мусаиб ругал себя: наверно, эта девчонка, так ловко выведавшая у него тайну жизни, потом досыта нахохоталась с подругами. В сад Мусаиб вышел мрачнее тучи. Наложницы разбежались, боясь стать жертвой его гнева. Исчезли даже принцессы, сад казался вымершим… Но кто-то осторожно коснулся его руки. Он обернулся, и улыбка расплылась по сухому желтому лицу. Перед ним стояла заплаканная Тинатин.

– Глаза твои опухли? Раньше я не замечал у тебя склонности к слезам. Скажи, кто посмел обидеть царевну?

– Судьба, Мусаиб. Я плакала за себя и за тебя. Я тоже одинока, с каждым днем мне становится страшнее, не лишай меня, дорогой Мусаиб, расположения и отеческого совета.

Давно заглохшие чувства проснулись в груди евнуха, ему захотелось иметь друга, как раз такую чистую девушку, с кем можно обо всем говорить. И дружба возникла настоящая, большая и долгая…

Мусаиб воспитал шаху любимую жену, приказав евнухам зорко следить за обитательницами гарема, не допуская ни одну удостоиться высокого звания.

Многим обязана Тинатин верному Мусаибу. Но и евнух обязан многим царственной Лелу. Он подолгу сидел у нее, угощался вкусным шербетом и любимыми яствами, приготовленными для него. С каждым годом беседа становилась интереснее, а игра в нарды или в «сто забот» тоньше и сложнее. Шаху Мусаиб не переставал повторять: нет в подлунном мире сердца, преданнее сердца ханум Лелу, нет ума светлее ее ума, нет любви ярче любви Лелу к повелителю Ирана.

И, как бирюзовые изразцы после дождя, для шаха всегда были свежи глубокие глаза Тинатин. А когда она родила ему сына, казалось шаху, что он сбросил с плеч тяжелый груз военных лет и вновь стал Аббас-мирзою, юным правителем Герата. Теперь он не замечал красоты хасег, режущих взор пестротой шелков и сверканьем камней. Он соглашался с Мусаибом, что скромная из скромных и возвышенная из возвышенных Лелу – жемчужина, наполняющая Давлет-ханэ розовым светом.

Отпивая из фарфоровой чашечки душистое каве, Мусаиб выжидательно поглядывал на слегка смущенную доброжелательницу.

– Ты знаешь, мой Мусаиб, – тихо проговорила она, – источник моих тайн для тебя открыт всегда… хочу твоих мыслей в очень тонком деле.

– Говори, ханум. Но я не обижусь, если у тебя есть от меня тайны, ибо человек многое скрыл бы и от аллаха, если бы аллах не обладал способностью все видеть.

Тинатин притворилась непонимающей и еще тише выразила неудовольствие: жестокие наклонности Сэма внушают опасения, а Зюлейка потакает отвратительным поступкам сына.

– Царственная Лелу хочет для Сефи-мирзы другую жену?

– Нет, хасегу.

– Уже выбрала?

– Да. Ты, вероятно, заметил мое внимание…

– К Гулузар?

– Да, мой Мусаиб… Она самая неискушенная.

– Ты хочешь, моя госпожа, чтобы Гулузар родила Сефи-мирзе сына?

– Да… Жену не стоит брать: шах-ин-шах – да продлит аллах его жизнь до конца света! – будет спокойнее, если в гарем-ханэ окажется меньше законных жен и сыновей.

– Гулузар уже знает о твоем благосклонном намерении?

– Нет, мой Мусаиб, я раньше хотела проверить ее, на днях даже посетила домик хасеги. А сейчас жду твоего совета и помощи.

Мусаиб облегченно вздохнул: ему, конечно, донесли о посещении царицей наложницы. Огорченный, он думал, что Лелу украдкой захотела повидаться с Нестан. Это его встревожило: значит, Лелу уже перестает доверять другу, а сама рискует попасть в немилость к шаху. Но нет, первая ханум по-прежнему откровенна с ним, приблизила Гулузар ради сына, а княгиня Нестан тут ни при чем. Мусаиб повеселел, попросил еще чашку каве и, насколько мог, мягко сказал:

– Свет моей одинокой старости, все желанное тобою – для меня повеление. Я сумею убедить шах-ин-шаха подарить Сефи-мирзе хасегу, но тогда княгине придется переселиться к другой, или пожелаешь оставить ее у Гулузар?

– Твоя мудрость да послужит мне отрадой, ибо долгие колебания мои происходили как раз из нежелания причинить новые огорчения Нестан. Шах-ин-шах в своем милосердии скоро позволит мне взять бедную в мой дом.

– О княгине шах-ин-шаху не буду напоминать, она переселится вместе с Гулузар в голубой дом, он примыкает к саду Сефи-мирзы…

Тинатин благодарно улыбнулась. Потом поговорили о предстоящем приходе купца Вардана. На просьбу Тинатин разрешить покупать и наложницам Мусаиб многозначительно ответил: пусть придут со служанками. Но Тинатин будто не поняла намека и выбрала евнуху лучший персик, начиненный толченым орехом.

Не притронувшись к утренней еде, Вардан, полный страха и волнения, складывал роскошные вышивки. Для шахских жен – в отдельный, темно-синий, бархатный хурджини, для остальных – в холщовые тюки. Особенно тщательно он обернул в камку простые коши, в них зашито послание княгини Хорешани. Но как найдет он Нестан среди сотен закутанных мумий? Может, сама догадается, зачем Мудрый, как глупец, сел в раскаленную персидскую жаровню.

Эти думы купца прервал стук в дверь. Торопливо прикрыв сундук с кисетами, Вардан оттолкнул медный засов. Бесцеремонно отстранив его, в комнату вошел старый дервиш, следивший за ним в эти дни. Вардану особенно неприятным показалось его грязное коричневое сморщенное лицо.

Дервиш как-то странно подпрыгнул, потом вскинул руки и прогнусавил:

– Любящие «льва Ирана» – в цветнике единения! Любящие «льва Ирана» – да проникнутся великодушием! Да будут принесены в жертву прославления «льва Ирана» жизнь каждого и имущество!

Вновь подпрыгнув, как обезьяна, протянул руку и потребовал уступить на благую цель пять бисти. Вардан рассердился: что он, меняла?! Или богатый хан?! Притом же Вардан – христианин, и у него на родине достаточно своих монахов, требующих то на бога, то на черта…

Но дервиш пустился в изощренные объяснения:

– Дервиш – избранный, милосердие и владыка прощения, лекарство от всех болезней. Избранный – родник доброты и сострадания, источник благости и мудрости! Избранный – друг всех, жестоко страдающих. Дервиш сострадает положению купца!

Вардан рассвирепел: он занят торговлей, сейчас за ним придут прислужники Давлет-ханэ, и он направится в гарем-ханэ, а избранный пусть убирается в шайтан-ханэ. Для такого путешествия вполне достаточно и двух шаев. И Вардан швырнул дервишу крохотные монетки.

Дервиш расхохотался, опустил монетки за пазуху и заявил, что он не уйдет, пока купец не добавит еще один туман, иначе он сообщит добрым слугам великодушного «льва» не о вышивках, а о послании от ханум Хорешани.

Выпучив глаза, Вардан несколько мгновений молчал, но, как дикий козел, почуяв смертельную опасность, вдруг ощетинился. Как смеет жалкий дервиш подозревать знатного купца, удостоенного высоким доверием и преданного «солнцу Ирана»? Вот придут ферраши, и он расскажет, как оклеветал гостя из Картли святой бездельник, от которого отвернулся даже всемилостивейший аллах, отметив его отвратной рожею.

Еще долго ругал Вардан нахального дервиша… И внезапно замолк, словно поперхнулся: где он слышал этот, сразу ставший приятным голос, где слышал добродушный, предвещающий радость смех?

– Молодец, Вардан, перед твоим путешествием в рай Магомета я хотел тебя испытать. Не страшись никаких угроз и не поддавайся ни на какие запугивания. Держись, как сейчас, и с тобой ничего не приключится.

– Азнаур Папуна! – простонал Вардан, едва не потерявший сознание.

– Купцы редко бывают благодарны, а я пришел помочь тебе советом, как передать послание княгини Хорешани.

– Азнаур Папуна, во имя пречистой богородицы!

– Положи и мое послание в простые коши. Княгиня недаром полжизни прожила в Метехи, сразу догадается купить у тебя обувь. Как только княгиня возьмет коши, громко скажи: «Три дня на майдане у входа в Кайсерие буду торговать бисерными кошами и кисеей. Если ханум пожелают осчастливить купца – лучшие приготовлю».

Оставив Вардану кисет с серебряными пол-абасси для задабривания шахских прислужников, Папуна скрылся за дверью.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Тенистые кипарисы окружали домик делла Валле, подстриженные кусты роз тянулись вдоль ровной аллеи. У входа в дом дремал кот, щурясь на солнце. Где-то мелодично пела вода.

Расстегнув кружевной воротник, Пьетро с увлечением перечитывал двадцать первую главу сочинения монаха" кармелита Томазо ди Гезу, посвященную делам Грузии. Он подчеркивал золотыми чернилами описание поездки нунция Стефано Коленца к царю грузинскому Симону I в 1545 году. В послании папе Павлу III царь Симон – дед царя-узника Луарсаба – заверял в своей преданности святейшему престолу.

Пьетро делла Валле не переставали волновать судьбы грузинских царств. Он порицал медлительность римской церкви, которая в течение трех четвертей столетия не сумела утвердить свое влияние в христианской Грузии. Сейчас, когда персидский шах понес не только военное, но и религиозное поражение, делла Валле надеялся при содействии Георгия Саакадзе провести в жизнь планы «коллегии пропаганды веры» и подчинить Грузию святой руке папы Урбана VIII.

Он уже отослал в Рим новую реляцию с советом направить в картлийский город Гори, лежащий на перепутье дорог, связывающих грузинские царства, миссионеров феатинского ордена, славящихся своим умением завоевывать расположение туземцев. Советовал также учесть опыт монахов капуцинского ордена, начавших свою пропаганду в Грузии еще в 1615 году. Святые отцы не навязывали сразу католическую веру, а главным образом занимались врачеванием жителей, не беря за это платы, помогали в жизненных делах и нередко оказывали материальную помощь пострадавшим от бесчисленных войн с мусульманами. Такой политики, в более широком размере, должны были придерживаться в Грузии, по мнению делла Валле, дипломаты римской церкви. Для успешного утверждения идей католичества нужно не только сблизить страны общностью веры, торговли и науки, но и уделять внимание военным делам. Присылка артиллерии и ознакомление с аркебузерией окончательно утвердят в умах православных грузин благоговение к главе западной церкви и тем подготовят путь к переходу их в католичество. Благоразумно не медлить, так как патриарх московский Филарет слишком рьяно начинает звонить в колокола, и русский звон может умилить единоверную московитам Грузию.

Делла Валле увлеченно заносил свои мысли на шелковистую бумагу. Громкая перебранка за калиткой отвлекла его внимание. Он послал слугу итальянца узнать, какая бешеная собака кусает там стражника.

Узнав, что какой-то дервиш нагло требует встречи с ним, Пьетро, неизменно любопытный, велел его впустить. Отложив перо, он вопросительно оглядел обезьяноподобного пришельца в колпаке и коричневом халате.

Холодный прием не смутил дервиша. Он заявил, что хочет поспорить о преимуществах аллаха перед Христом. На сдержанное предложение спорить об этом с миссиомерами дервиш разразился таким хохотом, что Пьетро закрыл уши:

– Я поступил необдуманно, впустив тебя.

– Двое поступают необдуманно, – ответил дервиш: – Тот, который идет задом и попадает в колодец, и трус, который ради кичливости прицепил меч и был вовлечен в драку.

– Многословие – большой вред.

– Трое боятся того, в чем нет вреда: птица, которая поднимает ноги к небу, опасаясь падения; журавль, который стоит на одной ноге, не желая причинить слишком большую тяжесть земле; и летучая мышь, возомнившая себя розовым скворцом и поэтому не летающая днем из-за боязни быть изловленной и посаженной в клетку.

Делла Валле заинтересованно посмотрел на дервиша и с легкой иронией проговорил:

– Ты пришел по делу, а в твоих речах пустота!

– Четыре предмета могут быть названы пустыми: река, в которой нет воды; страна, где нет умного царя; сад, в котором нет деревьев; и женщина, у которой нет мужа.

Дервиш бесцеремонно опустился на арабский табурет. Пьетро, едва сдерживая смех, с нарочитым раздражением отодвинул золотые чернила.

– Ты утомил себя и надоел мне!

– Пятеро утомляют себя и надоедают другим; ищущий истину в спорах с глупцами, невежда, поучающий мудреца, путешественник, едущий на ленивом селе, глупый везир глупого султана и тот, кто ищет недосягаемого и невозможного.

Делла Валле наполнил чашу вином и подвинул дервишу:

– Пей, иначе ты невыносим!

– Невыносимы шестеро: дряхлый старик, притворяющийся юным; зубная боль, искривляющая лицо красавицы; смерть, которая входит без приглашения; льстец при дворе султана; гробовщик, который носит покойников; скупой хозяин, угощающий гостя вином без закуски.

– Дьявол! – вскрикнул делла Валле. – Ты испытываешь мое терпение!

– Семеро испытываются терпением: воин – в сражении, щедрый – при раздаче милостыни, отшельник – при встрече с гурией, обжора, прислуживающий шаху на пиру, дервиш – при беседе с миссионером, невольник…

Делла Валле выхватил шпагу, но дервиш невозмутимо покачал головой:

– Бисмиллах! Восьмерых аллах наказал недогадливостью: миссионера, любящего вино, Пьетро, забывшего любовь к ближнему, делла Валле, не узнающего друга, римлянина, из-за мрачной тени не замечающего веселого человека…

Тут дервиш пустился в такие дебри мусульманской мудрости, что вошедший отец Тхадео то багровел, то белел, едва сдерживая гнев. А Пьетро лишь разводил руками.

Дервиш сам налил себе полную чашу вина, смакуя выпил и сквозь зубы процедил:

– Пьетро, я, кажется, напрасно трачу время на просвещение чужеземного друга ага Саакадзе.

Делла Валле живо оглядел дервиша и попросил отца Тхадео начать мессу без него. Папуна проводил монаха веселым взором и поинтересовался: неужели синьор не узнал любителя вина из содружества «барсов»?

Но Пьетро хмуро заметил, что ни в раю, ни в аду он не знает ничего, что походило бы на дервиша.

– Ни в аду, ни в раю? Ты прав. Дом Георгия Саакадзе никак не похож на эти поистине опрометчиво созданные богом ханэ.

Опорожнив еще одну чашу, назойливый гость заявил, что он, Папуна Чивадзе из Носте, очень обрадован тем, что его не узнали, ибо отныне может спокойно проходить даже мимо «льва Ирана».

Делла Валле схватил Папуна за грудь и, приблизив его к себе, только тут заметил на его лице искусно сделанную из бычьего пузыря маску. Полный радостных чувств, он на миг забыл об опасности, которой подвергает себя Папуна, и просил доставить ему удовольствие увидать приятное лицо друга.

Папуна, вздыхая, обещал в другой раз предстать перед благородным Пьетро не как шут, а с глазами и носом, придуманными лично для него богом. Теперь же пусть друг уделит ему внимание для важного разговора.

До последней звезды длилась их тихая беседа…

Под заостренной крышей четырехугольной беседки Вардан разложил свой изящный товар.

Обитательницы гарема, словно пчелы – цветок, облепили беседку. Прельщали затворниц не столько бисер и сафьян, сколько необычность присутствия в гареме чужеземного купца. Жены и наложницы разоделись как на большой праздник. Каждая старалась купить изделия получше, тщеславясь богатством, дабы купец подумал, что она самая любимая шахом жена.

Четыре законных жены, сидя на почетном месте, снисходительно улыбались суете и громкому говору наложниц. Они с удовольствием рассматривали подносимые им прислужницами дорогие воздушные покрывала, усеянные звездами из бисера или расшитые нежными шелками и каменьями. Немалое восхищение вызывали и бархатные коши. Расхватывались и нагрудники с золотыми листьями и жемчужными цветами. Стоял такой шум, что не только Мусаиб, но и привычные к женской болтовне рядовые евнухи затыкали уши.

Когда все дорогие товары были распроданы, подошли прислужницы, и среди них – Нестан. Она нагнулась к покрышке для сундука и пожалела, что не осталось багдади, вышитого изумрудами и цветами.

– Жаль, ханум, не знал твой вкус, – ответил Вардан, – три дня на майдане у входа в Кайсерие буду торговать бисерными кошами и кисеей. Еще два тюка осталось. Есть покрывало цвета зари, есть бохча из белого атласа, вышитые банные подстилки; а вот, ханум, может быть, тебе эти понравятся? – И он вынул из тюка простые коши.

Глаза Нестан затуманились, оранжевые – любимый цвет Хорешани. От Зураба – ничего, а она так ждала изумрудный знак.

– Бери, ханум, дешево отдам – шесть абазов.

– Это, по-твоему, дешево?

– Если нравится, Нестан, бери, – я заплачу, – и Гулузар кинула купцу горсть монет.

Нестан нехотя взяла коши и спрятала под чадрой. А Вардан еще громче выкрикнул:

– Если ханум захотят осчастливить купца – три дня на майдане у входа в Кайсерие буду торговать…

Утомленный непривычным днем, гарем рано погрузился в сон. Не спалось только Нестан. В крохотной решетчатой комнатке, примыкавшей к эйвану, она нащупала под подкладкой коши послание и жадно прильнула к нему, стараясь уловить истинный смысл отрывочного письма, без начала и конца.

"…не омрачай свои изумруды слезами. Мужчины избегают померкших глаз, но не перестают любить золотое руно. Необходимо приблизить час веселья… В поисках ящериц ходит по майдану волшебник, если пойти следом за ним, то увидишь Орлиную башню… Многое случается раз в жизни… Многое неповторимо. Смелые думы рождают смелое дело… Кто из бедных затворниц найдет мое послание… да проникнет в его суть и наполнит новым веселым светом тридцать дней…

Послано из радостного гарема великодушного хана…"

Нестан распорола подкладку другой коши, нашла клочок белого шелка, на котором были начертаны зеленой краской три слова: «Барс возле Мудрого».

Это была записка от Папуна, которую он передал Вардану.

«Барс! – Спазмы сдавили горло Нестан. – Кто из друзей прибыл спасти ее? О святая Мария! – Слезы хлынули из ее глаз. – „Возле Мудрого“! А Мудрый нарочно повторял: „Три дня…“ Сегодня первый, еще два! О господи, только бы не опоздать!» – Нестан пестрым платком вытерла бегущие слезы.

Озадаченная Гулузар, вернувшись с купанья, упорно добивалась, чем так взволнована прекрасная княгиня.

– Как же мне не горевать, – призналась Нестан, – купила коши, а они мне велики.

– О аллах, стоит ли из-за этого портить глаза! Купец еще три дня будет торговать на майдане. Айша обменяет тебе.

– Сколь добра ты ко мне, нежная Гулузар, но боюсь, купец на этот раз предложит крошечные.

– Тогда пойдешь вместе с Айшей, она тоже хочет купить кисет для своего брата.

Тревога охватила Нестан: не заподозрит ли евнух? Но тут же вспомнила, как месяца два назад евнух свободно отпустил ее с Айшей на полбазарного дня… О иверская божья матерь, помоги бедной княгине Эристави!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

На север, запад, восток и юг выходили четыре двора посольского здания. Множество покоев и комнаток предназначалось для послов и их огромной свиты. Широкий ручей, обсаженный по обоим берегам высокими яворами, протекал через два двора, несколько беседок и устремлялся через зал к главному восьмиугольному водоему, выложенному мраморными плитами. Наверху также тянулись роскошные покои, их окна, похожие на двери, смотрели в сад через открытые галереи.

Русийское посольство, возглавляемое Василием Коробьиным и дьяком Евстафием Кувшиновым, было намного крепче своих предшественников. Фергат-хан ежедневно посещал посольство и заботливо осведомлялся: полностью ли доставлены на посольскую поварню шестнадцать овец, сто кур и двести батманов вина, плодов и кореньев. Хан уже не осмеливался требовать «целования шаховой ноги», как когда-то домогался у князя Засекина. Не стояли часами послы у шахского порога, как пришлось томиться в Гандже Михайле Никитичу Тихонову с полуденной еды до вечера. Не осмеливались шаховы люди водить за нос русийских послов, как поступили с князем Барятинским, развлекая его осмотром Исфахана, чтобы скрыть подготовку нашествия на Грузию.

Василий Коробьин и дьяк Кувшинов готовились ко второму приему их шахом Аббасом. В их спокойном, уверенном поведении при шахском дворе чувствовалась окрепшая сила Русии.

Миновало лихолетье. Боярская дума уже замышляла возвести оружейный завод в городе Туле. Из-под пепла, каким покрыли ее вражеские полчища, вновь поднималась Русия в своей страшной для врагов силе.

Настал черед подумать о казне царства. Первостепенный доход приносит торговля с Востоком, между тем право провоза товаров через Московию в Иран, Индию и Среднюю Азию принадлежит иноземцам. И тут поднялись торговые верхи гостиной и суконной сотни, потребовавшие транзитного торга. Ни купцам Голштинии, ни купцам Брабанта незачем тешиться волжским простором – под московским флагом поплывут корабли мимо берегов гилянских в глубь Персии.

Вот почему так спешно прибыли в Исфахан Коробьин и Кувшинов. Кроме торговых дел, им поручено вести разговор о грузинских царствах. От царя Теймураза сидел в Москве послом игумен Харитон. Сидел долго, выжидательно и добился-таки царского приема. Царь всея Руси соблаговолил взять под свою защиту царей Иверии, передал игумену три ответных послания и обнадежил добиться от шах-аббасова величества отказа от новых вторжений в пределы Грузии.

В ожидании второго приема Коробьин описывал шахский стольный город Исфахан. Он, не спеша, диктовал дьяку: «…рожь кизилбаши считают ни во что и не сеют ее. А для корма коней пользуют резку из рисовой соломы…»

Хозяйские наблюдения прервал приход католического монаха. Посольский толмач Семен Герасимов перевел приветствие «трудящимся во славу церкви и процветания христовых царств».

Послы сдержанно ответили, что царь-государь всея Руси печалится о всех христианских царях.

– Санта Мария! Почему же с нехристями дружбу, как полевой кафтан, крепкими нитками сшиваете? – удивился монах, слегка коверкая персидскую речь.

– Дружба торговая – не церковная.

– Но божия… Во славу девы Марии каждый купец молит творца ниспослать ему прибыльное дело, а по-мирскому сказать – помочь выгоднее обмануть ближнего, за что обещают светлейшего престола смиреннейшим слугам вклады и толстые свечи…

Коробьин и Кувшинов, выслушав озорной перевод, так и застыли от изумления. Посол подозрительно оглядел католика:

– Ты кому бьешь челом – богу али сатане?

– Повинуюсь истинному наместнику Христову. Поэтому и проник в настоящий смысл вашего, особого приезда в Иран, ибо не только о торговой дружбе будете плести разговор с шахом, но и о военном союзе против турок, а турки грузинам дружбу и военную предлагают и торговую.

– Непригоже грузинцам против единоверной Руси идти!

– Санта Мария! А пригоже оставлять в пасти «льва Ирана» единоверного царя?