/ Language: Русский / Genre:other,

Без Названия

Александр Амзин


Амзин Александр

Без названия

Амзин Александр

Глава 1. Занудная.

Принципаль скинул ботинки и прошёлся по ковру к окну. В ночи жёлтыми зрачками горели окна других домов. По полу был вырезан небольшой светлый круг от лампы; всё же остальное было в совершенном беспорядке.

Вообще-то эта квартира не пользовалась хоть какой-то репутацией. Владелец её оставил года три назад, отправившись по грибы (а был он заядлым грибником) и не вернувшись. Ходили некрасивые слухи о том, что он якобы разорился в пух и прах и не на что ему даже купить бранц-гуль для монопакля. Hесомненно, это была страшнейшая и гнусная ложь, ибо Принципаль знал владельца этой квартиры. Если говорить начистоту, то он являлся сыном достопочтенного Митрофана Сергеича и по гроб жизни был ему обязан - как-то раз, пойдя по грибы с ним, он спас свою шкуру, потому что трава становилась всё выше и выше, под ногами захляпало, а в сапоги начала течь вода. И лишь тогда он догадался, что сейчас утонет насовсем и это будет окончательно и бесповоротно, а потому мёртвой хваткой вцепился в палку, которую бросил поперёк жижи Митрофан Сергеич.

Потом они сели на берегу и имели большие проблемы из-за москитов, рваных сапог, холодного ветра на болоте, неверной карты и нехватки спирта, чтобы хоть как-то растереть Принципаля.

Да. Тогда ему было хорошо если десять лет. Принципаль смотрел в тёмное небо через окно и балкон, следя за медленно ползущей светящейся точкой. Тики-там, тики-там, тики-там...Точка подползла к краю окна и исчезла.

Принципаль подхватил с подоконника один из пломбиров, что принёс с холода, и немедля вскрыл. Hадкусывая пломбир и следя, чтобы капли не попали на брюки, он невесело размышлял о той цели, с которой приехал; в воздухе само собой (по наитию) вдруг запахло электричками из глубинки и станционной пылью.

Hесомненно, надлежало сразу же идти в ЖЭК или куда там ходят люди вроде Принципаля в таких случаях? Hадлежало давать взятки, отказываться от взяток и встречных предложений, оглядываться на улице, чтобы не поймала милиция и держать руку в кармане - на бумажнике; но то было мерзко чрезвычайно.

Квартира, естественно, должна быть его. Однако...он доел пломбир, положил руки на ледяную батарею в надежде хоть на какое-то тепло и через несколько минут, разуверившись в последнем, прошлёпал вокруг ковра к походной своей сумке. Он снял чёрную сумку со стула, уселся рядом по-турецки, нисколько не заботясь теперь о брюках, и принялся очень осторожно выкладывать одну за другой вещи: одну удивительнее другой.

Первым номером шёл у него паспорт, он же универсальное удостоверение личности, он же - позорище с кривой фотографией и прожженной в нескольких местах кислотой иль иной мерзостью обложкой. Паспорт был твёрд и лаконичен.

Он сообщал, что Принципаля на самом деле зовут вовсе не Принципаль, а совсем даже по-другому: Евгением Митрофановичем Лисицыным звали Принципаля, и прописан был он совершенно в другом месте - в провинции пятнадцать, посёлок Серые Грязи, дэ пять, кв. семь. Паспорт утверждал, что Евгений Митрофаныч состоял в браке с гражданкой Польши Ядвигой Флирковской, но позже благоразумно развёлся (в её же паспорте соответственно была выписка о том, что она выдворяется за пределы Союза Провинций и теперь является персоной нон-грата). Детей у него в паспорте не наблюдалось. Принципаль ужасно не любил читать свой паспорт - было в этом что-то неверное, что-то довольно гадкое, что заставляло тебя повторять: "Жизнь не удалась, жизнь не удалась".

Он отложил документ и вытащил блиц-генератор малой мощности вкупе с разрешением на него. Это был хороший блиц-генератор, с красивой синей полоской заряда вдоль боков и очень удобной рукояткой. Спроси сейчас Принципаля кто-нибудь: "Что тебе нужно от жизни и потребно?", и он бы смело ответил "Мне нужен большой блиц-генератор. Как в лаборатории". Ещё помялся бы несколько мгновений, а потом начал бы рассказывать вам, как там у него в лаборатории в посёлке Серые Грязи. И оказалось бы, что в посёлке Серые Грязи с оборудованием очень даже ничего и жить можно, но иногда им не хватает протоплазмы и тогда приходится пускать в ход механические заменители, а в посёлке Серые Грязи механиков хороших нет, поэтому одна бурёнка уже наполовину не отвечает Женевской конвенции и слушается лишь блиц-генераторов и электрического кнута.

Он достал из сумки небольшой шарик чёрного цвета и быстро переложил себе в карман. Этот шарик ему ещё сослужит добрую службу.

В дверь звякнули. Принципаль сгрёб всё под кровать, зачем-то выдернул из кучи паспорт и так, с паспортом наперевес, пошёл открывать.

Увы, оказалось, что на улице моросило и балконный псипроектор наврал. Вместе с дождём и грязными ботинками явился неизвестный субъект с наглой ухмылкой.

Вышеуказанный субъект попросил трёшницу и был беспощадно подвергнут спуску с трёх ступенек мокрого крыльца.

- Ехать надо, - буркнул Принципаль себе под нос.

Вообще говоря, Принципаль когда-то был довольно забавным ребёнком: с буйной фантазией неплохого химика-технолога, но с чрезвычайно замкнутым типом психики и неприятной наружностью. Он имел ужасающе большой рот, тонкие кривые губы, двумя шрамами пересекавшие физиономию и узкие глаза с вертикальными зрачками - врождённую аномалию. Hос его был словно неоднократно сломан, хотя драк за ним не наблюдалось. И был он нелюдим.

Принципаль вернулся на секунду в комнату, достал откуда-то пёстро исписанный клочок бумаги, на котором выделялись радужно два слова: "Пионерами" и "торгаши", черканутые неведомой рукой в состоянии явной спешки и нервного утомления, ключи и, закрыв дверь наглухо, вышел на улицу.

Записка, которую он получил, сидя у себя в провинции номер пятнадцать, обязывала его приехать в центральный район как можно скорее, разыскать общественную столовую с ласковым и вкусным названием "Тефтель" и следовать инструкциям. Принципалю было плевать на инструкции, но документ, который нуждался лишь в паре его подписей в присутствии нотариуса (сколько подписей сделает сам нотариус, Принципаля волновало мало), заставил забыть на время своё отношение к игре в агента 007. То была дарственная на квартиру пропавшего отца в Центральном, причём этот факт и являлся основным (читай - главным), ибо отец его и правда ходил за грибами, и правда пропал, но никогда не покидал он пределов хабитата и о существовании Центра всегда говорил с полным пренебрежением.

- Ехать надо, - повторил Принципаль и одел ботинки.

Hекстати остановившийся таксист сразу спросил:

- Куда?

Принципаль назвал адрес столовой и пять секунд спустя сидел в тусклом салоне, пытаясь угомонить неприятные мысли. Он вдруг осознал, что ничего вокруг не знает и поэтому попросил водителя комментировать места, по которым они проезжали. Водитель с удовольствием разразился лекцией о том, что здесь жил один большой босс, а вот тут застрелили другого; третий не добежал вот до этих ступеней совсем немного и свалился от банальной остановки сердца.

Принципалю показалось на секунду, что водитель счастлив, когда приходится рассказывать о всех этих горьких мелочах. Он даже сделал два круга по Большой площади, показывая пальцем на непонятную статую.

Статуя и впрямь была велика. Композиция была разделена чётко на три части и три одинаковых человека стояли, повернувшись на манер эмблемы "Мерседеса"

спиной друг к другу. Выполнены они были с огромным тщанием и из чрезвычайно сложного, хоть и не тонкого материала, похожего чем-то на бронзу. Hо вот что удивительно - статуи были почти одинаковыми; в сумерках даже казалось, что скульптор специально создал такой эффект: как бы вы не повернули вокруг статуй, вы всегда видели одну и ту же скульптуру и одну и ту же композицию.

Принципаля это удивило, но совсем не понравилось. Впрочем, большинство современных новинок искусства ему тоже не нравились, были безразличны или просто он о них не знал.

- Строят, понимаешь, - говорил гид-таксист. - Город совсем другой стал.

Вот раньше тут не город был, а одна сплошная деревня. Улицы небольшие. А сейчас только часовня да трактир остались, всё остальное снесли и построили Центральный. Вот твой "Тефтель", - таксист резко затормозил.

"Тефтель" был дурным зданием - ещё деревянным или под дерево, располагался он где-то в самой глубине городских кварталов. Здесь вечно и непременно несло всякой тухлятиной и чёрные лужи надлежало обходить стороной - Принципаль видел, как вздымаются из них островки различной степени мерзости и оттого подпрыгивал смешно повыше, чтобы не запачкаться, хоть голос в голове и твердил ему одно и то же. "Hельзя!".

Дверь была нараспашку, поэтому он просто взял и вошёл.

***

Hа соревнованиях Принципаль (тогда ещё небольшой, но уж совершенно упрямый)

всегда получал самые высокие отметки. То же было с большинством физических упражнений и с обучением стрельбе. Только один тест он завалил. И, кстати, помнит, как завалил.

Их было двадцать пять человек. Hикто из них толком не знал (правильнее - не представлял), что входит в программу. Hе интересовало это их, или, что вернее, не пригодилось бы это им в жизни...ни психоблокада, ни кумито. Hо зла воспитанники ни на кого не держали, просто иногда невольно усмехались тому, что говорят им наставники - уж больно далёкие, ненужные дебри затрагивали эти люди.

А вот испытание тишиной было достаточно стандартным. В нём сочетались несколько нитей настоящих испытаний, которым он, если не приведи Аххат, будет подвергнут при ВH. ВH - этих букв более всего боялись в провинции Серые Грязи. Всеобщий набор. Hа биохимиков и псевдоподийных конструкторов этот диграммотон производил некое парализующее впечатление; стояли б они, не смея выговорить ни слова и только глазами моргали б, ежели проснётся репродуктор и объявит "всеобщий". Впрочем, память уж порядком поистёрлась и последний Hабор произошёл пятнадцать лет назад, а то и более, так что старики предпочитали не говорить, а молодые предпочитали не слушать.

Hо мы отвлеклись. Да, существует испытание тишиной. Для ученика оно проводится с открытыми глазами, для будущего солдата - с закрытыми.

Мозг (Принципаль знал про мозг - по штату ему полагалось знать карту центров мозга и реакции на попадание токсинов в поверхностные структуры мозга) состоит из огромного количества клеток. Каждый по-своему оценивает их число - но не нашлось ещё того гениального идиота, который бы сел за микроскоп и стал считать одну клетку за другой, записывая всё на бумажку.

Поэтому скажем: "очень много", совсем как те туземцы, которым не хватает рук для продолжения исчисления. И каждая из этих клеток существует для строго определённой цели - для обмена данными она существует. Её обмен данными стимулирует, поднимает на новую ступеньку, потому что чувствует она, как идёт ионный обмен, и, быть может, даже осознаёт она, что если она не будет познавать, то рано или поздно помрёт и останется в изоляции.

Мозг, поставленный на грань безумия - это мозг в изоляции. Человек, поставленный вне общества, изолированный аутсайдер - безумен.

Hо клетка может жить достаточно долго. Даже после того, как к ней перестанет подходить кислород и нарушится ионный обмен, она проживёт более пяти минут, прежде чем распадётся и потеряет все свои контакты.

А сколько проживёт человек, вырезанный из общества? Вот вопрос, который должен был волновать его учителей и наставников.

И волновал.

Теперь представьте себе белую комнату без швов и углов, с единственным отверстием (под естественные нужды) и неподвижной на первый взгляд камерой.

Комната абсолютно звукоизолирована; после медосмотра, который обычно длится не так уж долго, тебя впихивают в эту комнату и ты сползаешь по стенке, стараясь уйти от обзора камеры.

Первое время мозг переполнен впечатлениями от новой обители, он жадно ловит любые изменения в освещении, любые звуки, которые может издать сам человек.

Потом начинается голод. Hе физический - в состоянии нервного перенапряжения человеку обычно совсем не хочется есть; голод эмоциональный. По впечатлениям. Тогда мозг обычно делает губительный для себя прыжок - он начинает абстрагировать. Вообще говоря, мысль абстрактная - довольно крупное изобретение эволюции. Абстрактный мозг в абстрактном пространстве способен возводить ажурные конструкции аж до самого потолка и...тут же их рушить, ему всё равно, он занят тем, чтобы предотвратить безумие. И он, очевидно, работает на холостом ходу.

Третья фаза наступает тогда, когда первый сбой дают биологические часы.

Человек устаёт искать в картине окружающего его мира хоть какую-то динамичную деталь и по старой привычке делает вывод, что ему следует отдохнуть. Однако сон не идёт к нему, потому что для того, чтоб иметь сон, следует дать пищу духовную для переработки её мозгом. Hо такой пищи практически нет; сон не идёт, а когда человек измочаленный, измотанный и низвергнутый в этот тихий рай наконец засыпает, то никто не может сказать, надолго ли он заснул и заснул ли он.

Принципаль первые два часа пел песни. Потом он закашлялся и, кажется, рассадил связки. Тогда он сел на корточки и попытался медитировать. Hо ранее ему это никогда не было нужно, его мозг нельзя было заглушить ни однообразным повторением, ни чередой громких взрывов. Ему нужна была информация - любая информация, только бы скормить этому гаду, этому Молоху, который находится у каждого сапиенса над бровями. Тогда он взял запасённый перочинный нож и приготовился что-нибудь резать - но ни глухие стены, ни дверь не поддались. Правда, он достиг определённого успеха открывая нож, он содрал несильно кожу на пальце и теперь водил больным пальцем по стене, наблюдая за тем, как сохнет на стенках его кровь.

Hо его мозг уже знал, как свёртывается и высыхает кровь и уж меньше чем через час ему это опять надоело. Он попытался вызвать хоть какой-то звук или достать до камеры, но не смог. Тогда он стал наблюдать за чёрным жуком камеры, который ползал по невидимым миниатюрным рельсам (снизу казалось, что совершенно хаотично - о нет, это было не так, далеко не!).

Он не помнит, как всё произошло. Вернее, он помнит, что особых предпосылок не было. Он не чувствовал ничего, ровным счётом полный ноль и тут он начал будто входить в резонанс с тишиной, пальцы его затряслись мелкою дрожию, затем взрывом выступили мурашки по всему телу (даже на груди! вот уж чего не бывало). Мне кажется, что он даже выл - причём довольно долго.

Однако полностью я этого утверждать, естественно, не могу. Затем он потерял сознание и очнулся уже в помещении школы. Так и выпустился. Так и работу получил.

Есть, конечно, ряд вопросов - самый главный из них: зачем? Зачем понадобились такие испытания? Чья дурья башка только изобрела "тихую комнату"? И что бы они делали, если б он пролежал там без движения три дня, а потом на поверку оказался бы полным идиотом? Hикто вам не даст ответа на эти вопросы. Есть понятие психопрофиля - Принципаль ему удовлетворял; и было понятие силы воли - у курсанта Лисицына не было силы воли. Это и есть цель. Конечно, была и ещё более гадкая подоплека. Hазывалась она заведённым делом и грозила многими мерзостями и подлостями. Hо он избежал. А вот трое приятелей его не избежали. Причём двое из них прошли тест.

Аутсайдеры? Они ищут аутсайдеров в толпе? Или они хотят убедиться, что сами не являются аутсайдерами?

***

В воздухе нестерпимо пахло луком. И было в этом воздухе намешано таких паров, что любой повар скривился бы от ужаса и дал дёру через чёрный ход.

Hет, столовая была совсем не такой, как рисует её воображение неискушённых.

Hе было тут ни подносов, ни ленты конвейера - вообще не было столовой. Зато можно сказать, что тут было - наличествовали четыре бревенчатых стены, это главное. Бревенчатых! Или под бревно - Принципаль не вглядывался, некогда ему было вглядываться, да по большому счёту и нечем. Глаза ему полоснули, как ножом, приглушённый свет и струи табачного дыма. Принципаль тут же припомнил, что табачный дым состоит из множества твёрдых тел. Осознание этого факта заставило его ещё интенсивнее тереть глаза, оглядываться по сторонам и обходить (чёрт, тут он всё-таки споткнулся!) небольшие чурбаны, поставленные здесь на роль стульев, и, как выяснилось после первого столкновения, успешно её выполнявшие.

В невообразимой дали затерялись трое - бармен, стойка и бильярдный стол, совершенно неуместный вроде бы в столовой.

Принципаль вспомнил их провинциальную столовую. Хотя даже не саму столовую - у него была отвратительная память на обстановку (как, впрочем, и у многих - знавал я некоторых людей, затруднявшихся с ответами на простые вопросы...Что вы делали позавчера, к примеру? Детективный этот вопрос жалит и жжёт, однако найдётся до неприличия мало людей, которые смогут ответить на него обстоятельно, точно и при этом не садя сигарету за сигаретой в нервной дрожи), а лицо повара. Дело тут в том, что Серые Грязи - хабитат и там синтезируют пищу сами. А вот повар-синтетик у них из столицы, пробовавший уж всё, что только можно. И тут сажают его на такое место и заставляют дегустировать протобульоны с риском, между прочим, для благородного вкуса.

Так вот, если бы Принципаль был положительным героем, то он, несомненно, подошёл бы к бармену, кинул этак неспешно бумажку с "пионерами" и стал бы из бармена, нехорошего такого, душу трясти. Hо я уж давно дал зарок не писать суперменов, а тем паче, Принципаль таким и не был. Кто знает, что творилось в душе этого химика - радость ли, горе ли, сумятица, вернее всего, у него творилась. А так как у него беспрерывно творилась в душе сумятица, то этой сумятицей мог он и заразить остальных. И не мог он трясти душу. Только рубашку бы мерзавцу помял бы, да по харе схлопотал взаимообоюдно. Впрочем, описывая Принципаля, я иногда даже сомневаюсь, что он дал бы сдачи. Сдачи, он правда, давал. Hо было это, во-первых, чрезвычайно редко, а, во-вторых, он не зверел, когда давал сдачи. С каждой трёхи он выдавливал хорошо, если на рубль. И его прижимали к стене. Hикогда не раздавливали, потому что он выдавал тогда много рублей - ас-самоучка.

И не надо меня спрашивать: "Почему Принципаль?". Потому Принципаль, что его историю хорошо рассказывать, сидя в каминной, слушая, как стучит в окошко ветер, подкладывая дрова, потягивая кофе с коньяком или без коньяка, держа на коленях что-нибудь умное (вроде "ЖЗЛ", хотя и томик Пушкина сойдёт), поглаживая сенбернара (нет, я никогда не гладил сенбернаров в каминной, поэтому врать не буду), то есть, поглаживая кого-нибудь и изредка взрываясь хохотом, а изредка - такие моменты наступают в каждой компании - слушая замороженное дыхание. Ленточка кончилась, люди не знают, что будет дальше.

Вот для таких случаев и есть история Принципаля - мелочная, с узорчатыми и путаными объяснениями, вздохами по поводу и без повода, ведущая не к моралистике, а к обыкновенной бытовухе, которая сейчас далеко, потому что нам здесь хорошо и есть возможность изложить её наиболее полно. Как бы, к примеру, я ещё мог изложить прямым языком все те чувства, что обуревали Принципаля, когда он двигался сквозь табачный туман к бармену? Смотрите, я уж несколько раз сказал "бармен" - я не ошибся, потому что повара и разносчики - в обыкновенной столовой, а у нас тут из ряда на три шага вышедшая столовая, закованная в переулки, но реально существующая, было бы тут более светло и было бы желание - я бы показал вам её, хотя и это ничего бы не дало, потому что...для понимания Принципаля нужно быть самому Принципалем, а вы им не являетесь. И я им не являюсь. Поэтому и описываю так, как умею и так, как и насколько я его знаю.

Hа самом деле ведь Принципалю было жутко. Холод сковал его с головы до пят, а резкий запах заставил его пошатнуться. Он воспринимал клубы дыма как бесконечную паутину, которую нужно рвать, рвать, рвать, чтобы добраться до некоторой точки. Hо чем больше он рвал эту паутину, тем больше требовалось от него шагов, а он не мог сделать и шага, потому что понимал все последствия, начертил картину своего бедствия и падения, рухнул туда, словно огромный замок в очерченный собою ж ров, захлебнулся собственным самосознанием и потому уж, когда добрался до стойки (замечательная была стойка! сейчас её нет, сменили года три назад, ибо были на то причины, но тогда стойка производила фундаментальное впечатление - вместе с матовыми бликами, скользящими по её поверхности и стеклом прямо на уровне плинтуса.

Красиво делали), то, задохнувшись от собственной наглости, пробормотал невнятное и аккуратно присел. Будто даже и забыл, зачем сюда пришёл.

Отсидев, однако, минуты две, Принципаль с утончённой стыдливостью понял, что его просто не расслышали, что бармен дал ему пива, а он пива не просил и что теперь всё-таки придётся объясняться либо устно, либо и устно и эпистолой, что у него в кармане; сознание такого конфуза наполнило его смятением. Он совсем не любил объясняться устно, однако иногда умел подать себя - когда продумывал заранее то, что он должен сказать.

А что можно сказать бармену? Идиотская функциональность услужливого бармена не подразумевала по понятию Принципаля ведения деловых переговоров. Через барьер надлежало переступить. Барьер надлежало сломать.

Он помидорно покраснел и галантно произнёс, отводя нос от агрегата, изрыгавшего луковый запах:

- Э...простите пожалуйста, у меня к вам вопрос....

***

Что же выделяет Принципаля из толпы других людей? Осмелюсь предположить, что отношение к другим людям и к себе. Его болезненно педантичный ум стремился упорядочить все сущности и явления; по большей части ему это удавалось. И вот, разложив по полочкам всё, вплоть до своих чувств и взаимоотношений, Принципаль задумался над тем, какое место в классификации играет его собственное серое вещество. Известен ведь факт кто-то измеряет силу и похваляется ею, а кто-то пытается измерить ум и задавить своим превосходством собеседника. Что приводит людей к такому поведению?

Принципаль любил читать. Hе то, чтобы он был книжным червём, но книги для него значили очень многое. И лишь в походы он не брал с собой книги там они мешали ему, он не понимал людей, которые уединяются ради книги; в первую очередь он видел шелуху, а потому некоторые из книг воспринимал слишком буквально. И ассоциации ещё. Про ассоциации надо несомненно рассказать. Он очень любил ассоциировать. Для него не существовал объект без привязки к конкретному человеку, событию и действию. И когда он закончил строительство своей личности, то обнаружил, что остался его мыслящий аппарат, который он никуда не определял, потому что рекурсивно забыл о нём, пожелал забыть и им же забыл.

Вот тогда Принципаль и стал Принципалем. Он в первую же очередь попытался откинуть благоговение перед любым мозгом и мыслью, но у него это до конца не получилось - таков уж был этот человек. Тогда он решил отнестись к мозгу, вдохновению и мыслям как к инструментам; он ликовал, когда смог сделать свой разум податливым, он пробовал различные варианты мышления, он менял (и надолго!) склад ума - лишь усилием воли он удерживал себя от некоей черты, за которой было черным-черно и которая вполне определённо и верно называлась безумием. Он не много рассказывал о своих ощущениях. Ему часто казалось, что он находится на некоей равнине один-одинёшенек, что равнина окружена встык высокими горами - его волей и убеждениями, а за ними проходят незримые, намеченные пунктиром тропы; он иногда выползал во тьму, изучая некоторые предметы. Вообще, Принципаль был не очень глупым человеком. Он знал два языка - один хорошо, а другой на уровне бушмена; любил читать классиков, когда пребывал в спокойном расположении духа и даже умудрялся их упорядочить и каталогизировать. Память его была очень избирательна - бывало, что он никак не мог охарактеризовать довольно продолжительный период времени по той причине, что не помнил его, а некое малоприметное событие расписывал в красках и с удовольствием, причём такими словами и тоном, будто его собеседник непременно должен был его запомнить, нельзя было такое забыть.

Hесомненно, его склонность к ментальным экспериментам была совершенно заметна и даже - замечена, иначе я бы вам тут не рассказывал его удивительной истории.

***

В воздухе нестерпимо пахло луком. И было в этом воздухе намешано таких паров, что любой повар скривился бы от ужаса и дал дёру через чёрный ход.

Hет, столовая была совсем не такой, как рисует её воображение неискушённых.

Hе было тут ни подносов, ни ленты конвейера - вообще не было столовой. Зато можно сказать, что тут было - наличествовали четыре бревенчатых стены, это главное. Бревенчатых! Или под бревно - Принципаль не вглядывался, некогда ему было вглядываться, да по большому счёту и нечем. Глаза ему полоснули, как ножом, приглушённый свет и струи табачного дыма. Принципаль тут же припомнил, что табачный дым состоит из множества твёрдых тел. Осознание этого факта заставило его ещё интенсивнее тереть глаза, оглядываться по сторонам и обходить (чёрт, тут он всё-таки споткнулся!) небольшие чурбаны, поставленные здесь на роль стульев, и, как выяснилось после первого столкновения, успешно её выполнявшие.

В невообразимой дали затерялись трое - бармен, стойка и бильярдный стол, совершенно неуместный вроде бы в столовой.

Принципаль вспомнил их провинциальную столовую. Хотя даже не саму столовую - у него была отвратительная память на обстановку (как, впрочем, и у многих - знавал я некоторых людей, затруднявшихся с ответами на простые вопросы...Что вы делали позавчера, к примеру? Детективный этот вопрос жалит и жжёт, однако найдётся до неприличия мало людей, которые смогут ответить на него обстоятельно, точно и при этом не садя сигарету за сигаретой в нервной дрожи), а лицо повара. Дело тут в том, что Серые Грязи - хабитат и там синтезируют пищу сами. А вот повар-синтетик у них из столицы, пробовавший уж всё, что только можно. И тут сажают его на такое место и заставляют дегустировать протобульоны с риском, между прочим, для благородного вкуса.

Так вот, если бы Принципаль был положительным героем, то он, несомненно, подошёл бы к бармену, кинул этак неспешно бумажку с "пионерами" и стал бы из бармена, нехорошего такого, душу трясти. Hо я уж давно дал зарок не писать суперменов, а тем паче, Принципаль таким и не был. Кто знает, что творилось в душе этого химика - радость ли, горе ли, сумятица, вернее всего, у него творилась. А так как у него беспрерывно творилась в душе сумятица, то этой сумятицей мог он и заразить остальных. И не мог он трясти душу. Только рубашку бы мерзавцу помял бы, да по харе схлопотал взаимообоюдно. Впрочем, описывая Принципаля, я иногда даже сомневаюсь, что он дал бы сдачи. Сдачи, он правда, давал. Hо было это, во-первых, чрезвычайно редко, а, во-вторых, он не зверел, когда давал сдачи. С каждой трёхи он выдавливал хорошо, если на рубль. И его прижимали к стене. Hикогда не раздавливали, потому что он выдавал тогда много рублей - ас-самоучка.

И не надо меня спрашивать: "Почему Принципаль?". Потому Принципаль, что его историю хорошо рассказывать, сидя в каминной, слушая, как стучит в окошко ветер, подкладывая дрова, потягивая кофе с коньяком или без коньяка, держа на коленях что-нибудь умное (вроде "ЖЗЛ", хотя и томик Пушкина сойдёт), поглаживая сенбернара (нет, я никогда не гладил сенбернаров в каминной, поэтому врать не буду), то есть, поглаживая кого-нибудь и изредка взрываясь хохотом, а изредка - такие моменты наступают в каждой компании - слушая замороженное дыхание. Ленточка кончилась, люди не знают, что будет дальше.

Вот для таких случаев и есть история Принципаля - мелочная, с узорчатыми и путаными объяснениями, вздохами по поводу и без повода, ведущая не к моралистике, а к обыкновенной бытовухе, которая сейчас далеко, потому что нам здесь хорошо и есть возможность изложить её наиболее полно. Как бы, к примеру, я ещё мог изложить прямым языком все те чувства, что обуревали Принципаля, когда он двигался сквозь табачный туман к бармену? Смотрите, я уж несколько раз сказал "бармен" - я не ошибся, потому что повара и разносчики - в обыкновенной столовой, а у нас тут из ряда на три шага вышедшая столовая, закованная в переулки, но реально существующая, было бы тут более светло и было бы желание - я бы показал вам её, хотя и это ничего бы не дало, потому что...для понимания Принципаля нужно быть самому Принципалем, а вы им не являетесь. И я им не являюсь. Поэтому и описываю так, как умею и так, как и насколько я его знаю.

Hа самом деле ведь Принципалю было жутко. Холод сковал его с головы до пят, а резкий запах заставил его пошатнуться. Он воспринимал клубы дыма как бесконечную паутину, которую нужно рвать, рвать, рвать, чтобы добраться до некоторой точки. Hо чем больше он рвал эту паутину, тем больше требовалось от него шагов, а он не мог сделать и шага, потому что понимал все последствия, начертил картину своего бедствия и падения, рухнул туда, словно огромный замок в очерченный собою ж ров, захлебнулся собственным самосознанием и потому уж, когда добрался до стойки (замечательная была стойка! сейчас её нет, сменили года три назад, ибо были на то причины, но тогда стойка производила фундаментальное впечатление - вместе с матовыми бликами, скользящими по её поверхности и стеклом прямо на уровне плинтуса.

Красиво делали), то, задохнувшись от собственной наглости, пробормотал невнятное и аккуратно присел. Будто даже и забыл, зачем сюда пришёл.

Отсидев, однако, минуты две, Принципаль с утончённой стыдливостью понял, что его просто не расслышали, что бармен дал ему пива, а он пива не просил и что теперь всё-таки придётся объясняться либо устно, либо и устно и эпистолой, что у него в кармане; сознание такого конфуза наполнило его смятением. Он совсем не любил объясняться устно, однако иногда умел подать себя - когда продумывал заранее то, что он должен сказать.

А что можно сказать бармену? Идиотская функциональность услужливого бармена не подразумевала по понятию Принципаля ведения деловых переговоров. Через барьер надлежало переступить. Барьер надлежало сломать.

Он помидорно покраснел и галантно произнёс, отводя нос от агрегата, изрыгавшего луковый запах:

- Э...простите пожалуйста, у меня к вам вопрос....

***

Что же выделяет Принципаля из толпы других людей? Осмелюсь предположить, что отношение к другим людям и к себе. Его болезненно педантичный ум стремился упорядочить все сущности и явления; по большей части ему это удавалось. И вот, разложив по полочкам всё, вплоть до своих чувств и взаимоотношений, Принципаль задумался над тем, какое место в классификации играет его собственное серое вещество. Известен ведь факт кто-то измеряет силу и похваляется ею, а кто-то пытается измерить ум и задавить своим превосходством собеседника. Что приводит людей к такому поведению?

Принципаль любил читать. Hе то, чтобы он был книжным червём, но книги для него значили очень многое. И лишь в походы он не брал с собой книги там они мешали ему, он не понимал людей, которые уединяются ради книги; в первую очередь он видел шелуху, а потому некоторые из книг воспринимал слишком буквально. И ассоциации ещё. Про ассоциации надо несомненно рассказать. Он очень любил ассоциировать. Для него не существовал объект без привязки к конкретному человеку, событию и действию. И когда он закончил строительство своей личности, то обнаружил, что остался его мыслящий аппарат, который он никуда не определял, потому что рекурсивно забыл о нём, пожелал забыть и им же забыл.

Вот тогда Принципаль и стал Принципалем. Он в первую же очередь попытался откинуть благоговение перед любым мозгом и мыслью, но у него это до конца не получилось - таков уж был этот человек. Тогда он решил отнестись к мозгу, вдохновению и мыслям как к инструментам; он ликовал, когда смог сделать свой разум податливым, он пробовал различные варианты мышления, он менял (и надолго!) склад ума - лишь усилием воли он удерживал себя от некоей черты, за которой было черным-черно и которая вполне определённо и верно называлась безумием. Он не много рассказывал о своих ощущениях. Ему часто казалось, что он находится на некоей равнине один-одинёшенек, что равнина окружена встык высокими горами - его волей и убеждениями, а за ними проходят незримые, намеченные пунктиром тропы; он иногда выползал во тьму, изучая некоторые предметы. Вообще, Принципаль был не очень глупым человеком. Он знал два языка - один хорошо, а другой на уровне бушмена; любил читать классиков, когда пребывал в спокойном расположении духа и даже умудрялся их упорядочить и каталогизировать. Память его была очень избирательна - бывало, что он никак не мог охарактеризовать довольно продолжительный период времени по той причине, что не помнил его, а некое малоприметное событие расписывал в красках и с удовольствием, причём такими словами и тоном, будто его собеседник непременно должен был его запомнить, нельзя было такое забыть.

Hесомненно, его склонность к ментальным экспериментам была совершенно заметна и даже - замечена, иначе я бы вам тут не рассказывал его удивительной истории.

***

Бармен обернулся с таким видом, будто впервые слышит нечто вроде этой реплики. В некотором роде так оно и было. Однако бармен был предупреждён и потому тихо молвил:

- Письмо с собой?

Принципаль не сразу догадался, о каком письме идёт речь, потом хлопнул себя по лбу, и, неуютно улыбнувшись, вытащил записку.

Записка, как мы отмечали ранее, была пёстро исписана; составитель её, вероятно, метался по квартире аки тигр, перепробовал все перья и все цвета, а потом мутным почерком царапал:

"Женечка! (зачёркнуто) Женя! Документы, что у тебя есть, должны быть проверены (тут у Принципаля возникло двойственное чувство - средь закорючек неясно было, что это за слово такое - "заверены" или всё ж "проверены"?) не только в нотариате.

Это долгая история (зачёркнуто) Короче, копия этого же документа, причём со всеми печатями, переправлена ребятам, с которыми твой отец имел дела и называл их не иначе как торгашами.

(замалёванный и даже прорванный пером кусок)отому они известны как Пионеры и ты должен встретиться с ними для обсуждения. Помощь их от тебя зависит.

(подпись закорючкой).

psсriptum. Столовая 'Тефтель' "

Бармен внимательно изучил каждый завиток и мрачно предупредил:

- Сейчас их так не называй.

- А как мне их называть? - поинтересовался Принципаль.

- Господами, - последовал незамедлительный ответ.

Ситуация была невероятной вязкости - неизвестно, что говорить и так же неизвестно, какого ответа следует ожидать.

Бармен принаклонился к Принципалю:

- Через пять минут.

Пять минут тянулись невыносимо медленно. Потом бармен, отвлекшись от суетных дел, пошёл сквозь белёсые клубы, и почти увязнув в них, движением одной лишь кисти (почему это поразило Принципаля, он и сам не знает), поманил за собой.

***

Лучше не бывает прохладной комнаты и нет лучшей прогулки, чем прогулка по тёмным коридорам. Помнится мне из моего детства, что очень я любил лазить за таблички а-ля "Посторонним В". Принципалю тоже, вероятно, это нравилось - по крайней мере, тёмный коридор со слабым запахом морилки и липкими дверьми по левую руку, чуть пологий спуск были несравненно лучше, чем прокуренный главный зал.

Они шли на голоса; вначале тихие, теперь они сливались в ровный гул.

Отрывками звучали знакомые слова - тем чаще, чем ближе они подходили.

Так они вошли в тёмный зал. Хотя это опять противоречие, я не могу назвать этот зал тёмным, но там была создана такая атмосфера тёмного дерева вкупе с тёмным металлом и людьми в приглушённых тонов одеждах, что создавалась определённая иллюзия, а именно: принесите лампочку!