/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

Сборник Рассказы 19091924

Артур КонанДойль

Содержание:1. Артур Конан-Дойль: Возвращение на родину 2. Артур Конан-Дойль: Хозяин Фолкэнбриджа 3. Артур Конан-Дойль: Нашествие гуннов 4. Артур Игнатиус Конан Дойл: Отозвание легионов (Перевод: Э. Михалев)5. Артур Конан-Дойль: Ужас расщелины Голубого Джона 6. Артур Конан-Дойль: Сухопутный пират (Насыщенный час) 7. Артур Конан Дойл: Святотатец 8. Артур Конан-Дойль: Состязание 9. Артур Конан-Дойль: Вот как это было 10. Артур Конан-Дойль: Ад в небесах 11. Артур Конан-Дойль: Опасность! (Перевод: Crusoe)12. Артур Игнатиус Конан Дойл: Задира из Броукас-Корта 13. Артур Конан-Дойль: Кошмарная комната 14. Артур Конан-Дойль: Подъемник 15. Артур Конан Дойл: Как Ватсон учился делать "фокусы"

Конан-Дойль Артур

Возвращение на родину

Артур Конан Дойл

Возвращение на родину

Перевод Николая Колпакова

Весной 528 года небольшой бриг совершал свой обычный пассажирский рейс вдоль азиатского берега между Халседоном и Константинополем. В утро нашего рассказа, а день этот был праздничный, был днем святого Георгия, судно переполняли паломники, направляющиеся в великий город, чтобы принять участие в религиозных праздничных торжествах, которыми всегда отмечается день этого святого великомученика - одного из самых почитаемых святых из всего огромного сонма святых Восточной церкви. Погода стояла прекрасная, дул легкий бриз, так что пассажиры в приподнятом, праздничном настроении наслаждались без приступов морской болезни многочисленными красивыми сооружениями, которыми отмечены подступы к пышной и самой величайшей столице во всем мире.

На носу маленького брига стояли два путника любопытного вида. Один, очень красивый мальчик лет десяти-двенадцати, с тонкими, правильными чертами лица, темными вьющимися волосами и живыми карими глазами, которые светились умом и радостью жизни. Второй, старый и исхудалый, с изможденным лицом и серой бородой, суровые черты лица которого то и дело озаряла улыбка, когда он видел, с каким радостным волнением и любопытством его юный спутник разглядывает отдаленный красивый город и множество судов, снующих по узкому проливу.

- Смотри, смотри! - кричал мальчик. - Видишь эти большие красивые корабли, которые выплывают вон из того маленького залива? Наверняка, отец благочинный, это самые большие корабли из всех на свете.

Старик, который был настоятелем монастыря святого Никифора в Антиохии, положил руку на плечо мальчика.

- Тише, Лев, не кричи, так громко, ибо, пока мы не повидались с твоей матерью, нам надо таиться. А эти красные галеры, они и вправду самые крупные из всех, ибо это боевые корабли императорского военного флота, которые вышли из Феодосийской гавани. Как только обогнем вон тот зеленый мыс, так сразу попадем в бухту Золотой Рог, где стоят на якоре торговые суда. Теперь, Лев, посмотри вон за те здания и большой собор. Видишь длинный ряд колонн, стоящих лицом к морю? Это императорский дворец.

Мальчик с большим интересом посмотрел в указанном направлении.

- И моя мать живет там? - прошептал он.

- Да, мой мальчик, твоя мать, великая императрица Феодора и ее муж, великий Юстиниан, живут в этом дворце.

Мальчик взглянул пытливо в лицо старику.

- Отец Лука, а ты уверен, что моя мать в самом деле будет рада видеть меня?

Настоятель отвернулся, чтобы избежать вопрошающего взгляда мальчика.

- Ничего нельзя сказать точно, Лев. Но попробовать надо. Если окажется, что там нет места для тебя, мы тебе всегда будем рады в нашем монастыре. Отец Лука, а почему ты не известил мою мать, что мы приедем? Почему ты не подождал ее распоряжений?

- На расстоянии, Лев, легче отказать. Императорский гонец задержал бы нас, и все. Но когда она увидит тебя, Лев, твои глаза, так похожие на ее собственные, лицо твое, которое напомнит ей того, кого она когда-то любила, тогда, если в груди ее бьется живое сердце, а не камень, оно откроется для тебя. Говорят, император ни в чем не может ей отказать. У них нет собственных детей. И тебя. Лев, ждет великое будущее. Когда оно наступит, не забудь тогда бедную братию монастыря святого Никифора, которая приютила тебя, когда у тебя не было никого на свете.

Десять лет назад несчастная богомерзкая женщина, одно имя которой вызывало омерзение на Востоке, где она была столь же известна своим распутством, как знаменита своей красотой, подошла к воротам маленького уединенного монастыря и упросила монахов взять на воспитание ее малютку сына, свидетельство ее греха. Там он и пребывал с тех пор.

Сама же Феодора, продажная шлюха, вернулась в столицу и благодаря необычайному повороту колеса Фортуны вначале увлекла, а потом и завоевала прочную и глубокую любовь Юстиниана, наследника трона. И когда его дядя, император Юстин, умер, молодой человек сделался самым великим и могущественным монархом на свете и не только возвысил Феодору до положения своей супруги и императрицы, но и дал ей неограниченную власть, равную по могуществу и независимости его собственной. И вот эта женщина, некогда развратная и скверная, обрела чувство собственного достоинства и гордости, отрезала напрочь все то, что напоминало хоть чем-то о ее прошлой жизни, и скоро доказала свою способность быть великой императрицей, более сильной и мудрой, чем ее супруг, и между тем жестокой, мстительной и непреклонной, став поддержкой для друзей и беспощадной для врагов. Такова была женщина, к которой настоятель, отец Лука из Антиохии, вез Льва, ею забытого сына. Если Феодора и вспоминала когда-либо те далекие дни, когда она, покинутая своим любовником Эцеболусом, правителем африканского Пентаполиса, прошла пешком через всю Малую Азию, чтобы оставить свое дитя у монахов, то единственная мысль, которая при этом у нее возникала, так это о том, что монастырская братия далека от мирских дел и никогда не отождествит императрицу Феодорус той несчастной скиталицей Феодорой, и потому плод ее греха навсегда останется тайной для ее царственного супруга.

Настоятель, не раз бывавший в Константинополе по монастырским делам, шел уверенным шагом человека, который знает, куда он идет, тогда как мальчик, испуганный, но тем не менее довольный потоком спешащих людей, шумом и грохотом проезжающих экипажей, вереницей красивых, величественных зданий, крепко держался за края свободно свисающих одеяний своего наставника и то и дело с любопытством озирался по сторонам. Пройдя крутые и узкие улочки, которые вели вверх от моря, они дошли до широкой, просторной площади, в центре которой возвышалась красивая громада Святой Софии - величайшего храма, начатого Константином и освященного святым Иоанном Златоустом, теперь служившего местом пребывания патриарха и являющегося центром Восточной церкви.

Миновав Софийский собор, путники пересекли выложенный мрамором Августинум и увидели справа от себя золоченые ворота ипподрома, через которые катили огромные толпы народа, ибо, хотя утро было посвящено религиозной церемонии, день отдавался мирскому праздничному гулянию. Не успели мальчик со стариком пройти арку, как их остановил грубый окрик грозного часового в шлеме с золотым гребнем, который склонил перед их грудью сверкающее копье в ожидании, пока дежурный офицер разрешит им пройти дальше. Однако отец-настоятель был предупрежден еще раньше, что все препятствия можно обойти, если упомянуть имя евнуха Базилия, который был нечто вроде управляющего дворцом и имел звание паракимомиена, то есть придворного, который спит у дверей императорской спальни. Заклинание подействовало мгновенно, ибо при одном упоминании имени этого всемогущего царедворца протосфатий, начальник дворцовой гвардии, который случайно оказался рядом, немедленно приказал одному из гвардейцев провести двух путников под охраной к царскому вельможе.

В дверях одной палаты расшитые золотом занавеси раздвинулись, и стражник передал старика и мальчика немому негру, который стоял на страже внутри. Когда они вошли, жирный смуглый человек с широким, как у бабы, дряблым безволосым лицом, расхаживавший взад-вперед по небольшой комнате, обернулся к ним с противной зловещей улыбкой. У него были толстые, слегка вывороченные губы и отвислые щеки, над которыми сверкала пара злобных глаз, полных напряженного внимания и трезвого расчета.

- Вы проникли во дворец, использовав мое имя, - проговорил он зловеще. - я хвалюсь тем, что любой может пройти ко мне таким путем. Но это не к добру для тех, кто пользуется моим именем без должной серьезной причины.

- Я не сомневаюсь, ваша светлость, - промолвил монах, - что важность моего дела дает мне право войти во дворец. Единственно, что меня беспокоит, так это то, что оно столь важно, что я не имею права сообщить о нем ни вам, ни кому другому, кроме императрицы Феодоры, поскольку она единственная, кого это касается.

Толстые брови евнуха сдвинулись над его злыми глазами.

- Старик, - проговорил он угрожающе, - на свете нет той тайны, касающейся императрицы, которую нельзя было бы сказать вначале мне. И если ты отказываешься говорить, то, конечно, никогда не увидишь ее. Почему я должен допустить тебя к ней, если не знаю, что у тебя за дело?

Настоятель решился.

- Если я совершаю ошибку, то падет грех на вашу голову, - сказал он. Так вот знайте, вот это дитя - сын Феодоры-императрицы, оставившей его в нашем монастыре еще грудным десять лет назад. Вот свиток папируса, смотрите: он докажет вам, что сказанное мной бесспорно и не вызывает сомнений.

Евнух Базилий развернул свиток, в то время как глаза его устремились на мальчика. На лице царедворца отражалась смесь удивления услышанной новостью и коварства: как ее использовать с пользой для себя.

- Да, он действительно вылитый портрет императрицы, - проговорил он, а затем бросил с внезапно вспыхнувшим подозрением: - Уж не это ли сходство зародило в твоей голове такой план, старик?

- Есть только один способ ответить на ваш вопрос, - ответил твердо настоятель. - Спросить саму императрицу, правда или нет то, что я сказал, и сообщить ей радостную весть, что ее сын жив и здоров.

Искренность, с какой были произнесены эти слова, свидетельство папируса и красивые, как у императрицы, черты лица мальчика уничтожили последние сомнения в голове евнуха. Факт был непреложный, но какую выгоду он может извлечь из него, вот вопрос. Он стоял, зажав рукой свой жирный подбородок, на котором не росло им единого волоска, и обдумывал сообщение так и эдак в своей коварной голове.

- Старик, - проговорил он наконец, - сколько еще человек знают об этом?

- Никто на всем белом свете, - был ответ. - Только дьякон Бэрдас в монастыре да я. И больше никого.

- Ты уверен в этом?

- Абсолютно.

Евнух решился действовать. Если он будет единственным человеком при дворе, который знает о тайне, то сможет легко подчинить себе властную императрицу, тогда, о-о... Император Юстиниан наверняка об этом ничего не знает. Вот был бы для него удар. Да такое может вызвать его охлаждение к Феодоре. Она, конечно, примет меры, чтобы тот так ничего и не узнал. В общем, если ом, Базилий-евнух, будет ее доверенным лицом по данному делу, то это сблизит его с ней. Все эти мысли молнией проносились в его коварной и алчной душе, пока он стоял с папирусом в руках, глядя на отца-настоятеля и мальчика.

- Подождите меня здесь, - сказал он, - я сейчас вернусь.

Прошло несколько минут. Вдруг занавеси в противоположном конце комнаты раздвинулись, и евнух, пятясь задом, согнув свое толстопузое тело в глубоком поклоне, появился вновь. Следом за ним вошла какая-то энергичная женщина, одетая в роскошное, шитое золотом платье, поверх которого была накинута пурпурного цвета мантия. Пурпурный цвет сам по себе явствовал, что это не кто иная, как императрица, однако гордая осанка, неукротимая властность больших темных глаз и идеальные черты надменного лица - все говорило о том, что это Феодора, которая, несмотря на свое низкое происхождение, была так величественна и красива, как ни одна женщина в мире. Исчезли всякие замашки лицедейки, которым дочь Акакия, скомороха, научилась в цирке, как исчез легкий шарм распутницы, а то, что осталось, было достойно подруги великого государя императора: сдержанное царственное величие человека, который каждым вершком был властелином.

Не обращая внимания на двух мужчин, Феодора подошла к мальчику и впилась долгим вопросительным взглядом (в котором вначале виднелась сплошная подозрительность, но потом перешла в признание), в большие лучистые глаза, которые были копией ее собственных. Впечатлительный мальчик вначале неприятно вздрогнул под холодным, недоверчивым взглядом женщины, но когда ее взор потеплел и размягчился, его нежная и чуткая душа тотчас откликнулась, и он с криком: "Мама!.. Мама!.." - бросился в ее объятия, руки его обвились вокруг ее шеи, а лицо зарылось на ее груди. Поддавшись внезапному естественному и страстному порыву, руки императрицы сомкнулись вокруг хрупкого тела мальчика, и Феодора прижала его на мгновение к своему сердцу. Затем сила духа властительницы половины мира вернулась к женщине, она оттолкнула сына от себя и знаком приказала всем оставить ее одну. Стоящие поблизости рабы безмолвно подхватили двух путников под руки и вывели из палаты. Евнух Базилий задержался, глядя на свою госпожу, которая упала на диван обессиленная, губы ее побелели, грудь тяжело вздымалась и опускалась от сильного волнения. Она подняла взор и встретила коварный пытливый взгляд управителя и женским чутьем прочла угрозу, затаившуюся в глазах царедворца,

- Я в твоей власти, - проговорила она едва слышно. - Император не должен знать об этом.

- Я ваш раб, - ответил вельможа, улыбаясь как-то двусмысленно. - Я орудие в ваших руках. Если такова ваша воля, чтобы император ничего не знал, то кто посмеет сказать ему?

- А этот монах?.. Сам мальчик?.. Что с ними делать?

- Да только одно, ради вашего спокойствия...- отвечал евнух. Женщина с ужасом посмотрела на него. Пухлые руки евнуха показывали на пол. Там внизу под этим красивым и пышным дворцом находились страшные подземные казематы, где мрак навсегда скрывал свет, где было царство мрачных переходов и темных закоулков, безмолвных чернокожих стражей и внезапных резких криков и стонов во тьме. Вот на что указывал лукавый царедворец.

Страшная борьба разрывала ее грудь. Красивый и нежный, как мечта-, мальчик был ее сыном, плоть от плоти ее, кость от кости ее. Она знала об этом вне всяких сомнений и раздумий. Это был ее единственный сын, и она всем сердцем рвалась к нему. Но Юстиниан! Она знала странные причуды императора. Ее прошлое было позабыто. Он стер его полностью специальным императорским указом, так что она стала как бы заново рожденной одной его волей и соединена с ним персонально. У них не было детей, так что один вид ребенка, который не был его собственным, мог задеть его за живое. Он мог стереть из своей памяти ее постыдное прошлое, но если оно примет конкретные формы вот этого красивого ребенка, он уже не сумеет отмахнуться от этого прошлого, словно его никогда не было. Все ее женское чутье и близкое знакомство с монархом говорили, что никакое ее обаяние и влияние не смогут спасти ее от гибели. Юстиниан мог так же легко развестись с ней, как когда-то возвысил ее до себя.

- Предоставьте все мне, - продолжало склонившееся над ней темное настороженное лицо лукавого царедворца.

- Но ведь это значит смерть?

- Ничто другое небезопасно, государыня. Но если ваше сердце слишком жалостливое, то можно вырвать язык и выколоть глаза.

Она мысленно представила, как раскаленное железо приближается к этим чудесным детским глазам, и содрогнулась.

- Нет-нет, - торопливо воскликнула она. - Уж лучше смерть.

- Пусть будет так. Вы как всегда мудры, великая государыня, ведь только смерть гарантирует полное молчание и безопасность.

- А как же монах?

- Его тоже.

- Но что скажет святой Синод! Ведь он человек сановный - настоятель монастыря. Что подумает патриарх?

- Заставьте его молчать, а они пусть потом что хотят, то и делают. Как мы, дворцовая стража, могли знать, что заговорщик, схваченный с кинжалом в рукаве сутаны, действительно тот, за кого он себя выдавал?

Феодора вновь содрогнулась и уткнулась в диванные подушки.

- Вы не говорите и не думайте об этом, я все сделаю, как надо, - молвил коварный искуситель. - Скажите только, что поручаете это дело мне. Ну, а если вы не решаетесь выговорить такие слова, то кивните головой, и я восприму это как ваше согласие.

- Пусть будет так, - произнесла она наконец.

Евнух не стал терять времени зря. Ведь исполнив приказ, он станет (не считая оставшегося в Малой Азии ничтожного монаха, чьи дни и без того сочтены) единственным человеком, знающим тайну императрицы, а следовательно, единственным, кто будет способен обуздать и принудить к покорству эту властолюбивую натуру. Спешно выйдя в коридор, где его ожидали два путника, он подал зловещий знак, хорошо известный в то жестокое время. Мгновенно немые стражи, стоящие рядом, схватили старика и мальчика и быстро потащили их в дальнюю половину дворца, где смрадный запах готовящейся пищи говорил, что где-то рядом кухня. Несчастных путников грубо толкали вниз по многочисленным вымощенным камнем мрачным проходам, пока они не достигли другой лестницы, уходившей так глубоко вниз под землю, что тяжелый воздух был влажен, а капли влаги, проступившие, вокруг из стен, показывали, что они спустились ниже уровня моря.

В конце самого дальнего нижнего коридора находилась дверь, ведущая в одинокое большое сводчатое помещение, лишенное всякого убранства, в центре которого виднелась большая, обитая железом дубовая крышка: Она лежала на грубом, ограждающем устье колодца каменном парапете, с высеченными на нем изречениями древних, недоступных пониманию восточных мудрецов, ибо постройка этого древнего колодца уходит в глубь веков VI была произведена задолго до основания греками Византии. В те времена, когда выходцы из Халдеи и Финикии возвели здесь жилища из огромных, неподвластных действию времени каменных глыб намного ниже нынешнего города Константина.

Дверь за путниками захлопнулась, и евнух обратился к стражникам и знаком приказал им снять тяжелую крышку, которая закрывала этот колодец смерти. Перепуганный мальчик издал раздирающий крик и прижался к отцу-настоятелю, тщетно старавшемуся растопить сердце безжалостного царедворца.

- Надеюсь... надеюсь... вы не убьете невинного ребенка?! - воскликнул он. - Что он сделал? Разве его вина, что он пришел сюда? Во всем виноват я один, я и дьякон Бэрдас, - это наш грех. Если кого-то надо наказать, накажите нас. Мы стары и пожили достаточно. Сегодня или завтра - нам все равно умирать. А он такой юный, такой красивый, вся жизнь у него впереди. О господин, сжалься над бедным ребенком, пожалей дитя, поимей сердце, не убивай его!

Старец бросился на колени и обхватил ноги евнуха, тогда как мальчик горестно рыдал, глядя перепуганными глазами на черных безмолвных рабов, которые стащили крышку с древнего колодца. Вместо ответа на страстные мольбы отца-настоятеля царедворец поднял с пола кусок камня, что откололся от стены, и бросил его в колодец. Можно было слышать, как тот стуча по древним сырым замшелым стенам до тех пор, пока спустя долгое время не упал с всплеском в далекий подземный водоем. Затем евнух Базилий снова повторил жест рукой, и черные рабы набросились на мальчика и оттащили его от защитника и покровителя отца-настоятеля. Крик бедного ребенка был таким пронзительным и душераздирающим, что никто не услышал шума шагов императрицы. Она ворвалась в каменный склеп, и ее руки обвили сына.

- Назад! - гневно вскричала она рабам. - Этого не будет. Никогда Нет-нет, мой дорогой, моя радость!.. Они тебя не тронут!.. ...Я была безумной, решившись на такое... безумной и дурной. О, мой милый!.. Подумать только, что твоя мать могла решиться обагрить свои руки твоей кровью. Поцелуй меня, Лев! Дай мне хоть раз почувствовать нежную сладость губ моего собственного ребенка. Так, теперь еще раз! Нет, довольно, больше не надо, а то у меня не хватит сил, и я не смогу больше ничего сказать и сделать.

- Старик, - обратилась императрица к отцу-настоятелю, - ты так близок к смерти, что я и подумать не могу по твоему почтенному возрасту и виру, что слова лжи могут осквернить твои уста. Ты в самом деле все эти годы хранил мою тайну?

- Великая государыня, скажу вам по совести и правде. Клянусь святым Никифором, покровителем нашего монастыря, что кроме старого дьякона Бэрдаса, никто больше не знает.

- Тогда наложи печать молчания на свои уста и дальше. Если ты был верен в прошлом, то я не вижу оснований, зачем тебе болтать в будущем. А ты, Лев, - Феодора взглянула своими изумительными по красоте глазами на сына со странной смесью суровости и любви, - могу я тебе доверять? будешь ты верно хранить тайну, которая тебе не поможет, но зато легко погубит твою мать?

- О мама! Я никогда не причиню тебе вреда. Клянусь, я буду молчать!

- Я верю вам обоим. Вашему монастырю я сделаю богатые подношения, так, чтобы ты, мой мальчик, жил, не зная лишений, и благословлял тот день, который привел тебя в мой дворец. А теперь идите. Я никогда больше не хочу тебя видеть. Если такое случится, то ты, может быть, найдешь меня в мягком и добром настроении, а может, и в злом и свирепом. Первое может меня погубить, а второе - тебя. Но не дай Бог, если пойдут какие-то слухи, тогда я решу, что вы нарушили данное мне слово и в этом "случае, клянусь святым Георгием, вы все вместе с монастырем и его братией будете уничтожены. Это будет вечный урок всем, кто нарушает верность императрице.

- Я никогда ничего не скажу, - отвечал твердо отец-настоятель. - Ни я, ни дьякон Бэрдас, ни мой воспитанник Лев. За нас троих я ручаюсь, но как быть с другими, вот с этими рабами, с этим правителем? Нас ведь могут наказать за вину других.

- Этого не случится, - отвечала решительно императрица, и ее взгляд стал твердым и беспощадным. - Эти рабы - они немые, у них у всех вырван язык, так что они не могут ни слова рассказать о тех тайнах, свидетелями которых они оказались. Что касается тебя, Базилий...

Она подняла властно свою белую, лилейную руку и сделала тот самый приговаривающий к смерти жест, какой он сам использовал всего полчаса назад.

Черные рабы набросились на него, словно охотничьи псы на оленя.

- О моя всемилостивейшая государыня, за что? Что я плохого сделал? закричал он тонким, пронзительным, ломающимся голосом. - Почему я должен умереть? Будь великодушна, прости, если что не так,

- Ты обратил меня против моей родной крови... Ты подстрекал меня убить моего собственного сына!.. Ты собирался воспользоваться моей тайной против меня! Я это сразу прочла в твоих глазах. Жестокий палач, вкуси же сам участь, на которую ты слишком часто обрекал других.

- Твой удел - смерть! Я сказала!

Старик с мальчиком в ужасе кинулись бежать из сводчатого подземелья. Когда они на пороге оглянулись назад, то увидели гордо выпрямившуюся фигуру императрицы в золототканой одежде. Они также мельком увидели покрытый зеленым лишайником зев колодца и раскрытый красный рот евнуха, когда он кричал и умолял при каждом рывке мускулистых рабов, тащивших его с каждым шагом все ближе и ближе к краю колодца. Зажав уши руками, мальчик со своим наставником выбежали из подземелья и уже издали услышали визгливый крик падающего вниз царедворца, а затем тяжелый, всплеск воды, донесшийся из далекой темной бездны.

Конан-Дойль Артур

Хозяин Фолкэнбриджа

Артур Конан Дойл

Хозяин Фолкэнбриджа

Боксерская легенда

Том Крибб, чемпион Англии, закончив свою активную боксерскую карьеру двумя знаменитыми боями с грозным Молине, приобрел на углу Хеймаркет и Пэнтон-стрит таверну под названием "Британский герб". Обитая зеленым сукном дверь, вела из-за стойки в большую, оклеенную красными обоями комнату, где Крибб хранил свои сокровища: фотографии, кубки, почетные пояса - трофеи многочисленных побед выдающегося боксера. В этой уютной комнате обыкновенно собирались любители спорта из аристократии. Смакуя отличные вина Тома Крибба, они вспоминали прошедшие матчи, обсуждали последние новости и договаривались об устройстве новых боев. Приходили сюда и собратья Крибба по профессии, особенно те, кто познал нужду или попал в беду. Все знали об отзывчивости чемпиона: он никогда не захлопывал двери перед коллегой, если только доброе слово или сытный обед могли поднять настроение товарища.

Утром того дня, о котором пойдет речь, 25 августа 1818 года, в уютном пристанище Крибба сидели двое. Одним из них был сам хозяин, сильно располневший за семь лет, что прошли с той поры, когда, готовясь к своему последнему бою, он с тренером, капитаном Барклеем, проходил по горным дорогам миль по сорок в день. Высокий, широкоплечий, с могучей грудью, Крибб весил чуть ли не 280 фунтов, но его мужественное, с крупными чертами лицо и решительный взгляд свидетельствовали, что дородность трактирщика пока не заглушила боевой дух боксера.

Было около одиннадцати часов утра, а перед Криббом на столе уже стояла огромная кружка горького эля. Привычными движениями он резал брусок прессованного черного табака для жевания и мозолистыми пальцами перетирал ломтики в мелкую крошку. Несмотря на свое боевое прошлое, Крибб выглядел как и подобало выглядеть добродушному, почтенному содержателю гостиницы, смирному, доброму, довольному своей жизнью человеку.

Зато его собеседнику, по-видимому, жилось совсем не так легко, и выражение лица у него было иное.

Это был высокий, хорошо сложенный человек, лет на пятнадцать моложе чемпиона. Волевым выражением лица и шириной плеч он напоминал Крибба в расцвете сил. С первого взгляда было очевидно, что перед вами профессиональный боксер. Любой знаток бокса оценил бы его прекрасные природные данные шестифутовый рост, мощную мускулатуру, великолепное сложение при ста восьмидесяти фунтах веса - и предсказал бы, что, если он наделен еще и смелым сердцем, то далеко пойдет в своей спортивной карьере. Том Уинтер, или Спринг, как он предпочитал себя называть, действительно одержал на родине, в Хирфордшире, ряд замечательных побед. Успехи на провинциальном ринге были подкреплены двумя победами над сильными тяжеловесами в Лондоне. Но вот три недели назад молодому боксеру пришлось пережить горечь поражения от знаменитого Пэйнтера, и он все еще тяжело переживал неудачу.

- Не вешай носа, парень, - сказал чемпион, взглянув на своего расстроенного собеседника из-под мохнатых бровей. - Слишком уж ты принимаешь это к сердцу, Том.

Молодой боксер лишь тяжело вздохнул.

- Не только тебя - побеждали и других, однако они не раскисали так и даже становились потом чемпионами Англии. Вот я, чемпион страны, сижу перед тобой. А разве меня не поколотил Джордж Николс в Бродуотере в 1805 году? Ну и что? Я не бросил ринг, и вот, пожалуйста: когда из Америки приехал Большой Блэк, разве против него выставили Джорджа Николса, а не меня? Говорю тебе: продолжай драться и, черт побери, ты еще станешь чемпионом.

Том Спринг покачал головой.

- Ни в коем случае, отец, ведь для этого придется драться с вами!

- Но не могу же я вечно оставаться чемпионом. Это бессмысленно. В будущем году на ринге файвз-корт я публично, перед всем Лондоном, откажусь от своего звания. И мне хочется передать его тебе. Мне уже не выдержать серьезной тренировки. Прошло мое время.

- Знаете, отец, я ни за что не буду оспаривать ваш титул, пока вы сами от него не откажетесь. А потом посмотрим.

- Ладно, Том. Не волнуйся и жди подходящего момента. А пока для тебя всегда найдутся здесь постель и кусок хлеба.

Спринг стукнул себя кулаком по колену.

- Знаю, отец. С того самого дня, как я приехал из Фаунторпа, вы относились ко мне, как к родному сыну.

- У меня верный глаз. Быть тебе чемпионом.

- Хорош чемпион! Нэд Пэйнтер побил меня в сорок раундов.

- Да, но до этого-то побил его ты.

- И опять побью, клянусь богом!

- Так оно и будет, мой мальчик. Вот Джордж Николс никак не хотел встретиться со мной еще разок. Он знал, что ему не поздоровится. На выигранные деньги он купил себе в Бристоле мясную лавку и живет-поживает, в ус не дует.

- С Нэдом Пэйнтером я еще разделаюсь. Но у меня не осталось ни шиллинга за душой. Те, кто финансировал мои матчи, потеряли в меня веру. Если бы не вы, отец, хоть с сумой иди.

- Что, у тебя совсем ничего нет, Том?

- Мне не на что даже поесть. Все деньги, до последнего пенни, я оставил на ринге в Кингстоне вместе со своим добрым именем. Не знаю, как и жить, если не удастся сейчас же договориться хоть об одном матче. Но кто теперь согласится поддержать меня?

- Вот уж напрасно, дружище! Люди, понимающие толк в боксе, всегда тебя поддержат. Несмотря на неудачу с Нэдом Пэйнтером, ты все равно один из лучших боксеров. Но ведь есть и другие возможности немного заработать. Сегодня утром здесь побывала одна дама. Одета со вкусом, ничего показного, кричащего, а на дверце кареты герб - и вот... Она спрашивала тебя.

- Спрашивала меня? Дама?! - Молодой боксер вскочил, в его глазах отразился ужас. - Отец, уж не хотите ли вы сказать...

- Ничего плохого, мой мальчик. Я на такое не пойду. Тут уж ты не сомневайся.

- Но вы же сами сказали, что я могу немного заработать.

- Пожалуй. Во всяком случае, заработать достаточно, чтобы перебиться в это трудное время. Тут, кажется, есть что-то для тебя подходящее. Она имеет отношение к боксу. Она интересовалась твоим ростом, весом, спрашивала, какого я мнения о твоих способностях. Можешь не сомневаться, ничего плохого о тебе я не сказал.

- Уж не собирается ли она устроить матч?

- Видишь ли, дама эта, по-видимому, кое-что смыслит в боксе. Она расспрашивала и о Джордже Купере, и о Ричмонде Черном, и о Томе Оливере, но все сворачивала на тебя, допытывалась верно ли, что ты лучший из этой компании, да заслуживаешь ли ты доверия. Вот это интересовало ее больше всего, можно ли тебе довериться. Честное слово, Том, будь ты даже боксером-архангелом, и то вряд ли смог бы оправдать все, что я о тебе наговорил.

В дверях показался буфетчик.

- С вашего позволения, мистер Крибб... Снова приехала дама в карете.

Чемпион положил на стол длинную глиняную трубку.

- Подойди сюда, мой мальчик, - сказал он и, потянув своего молодого друга за рукав, подвел его к узкому боковому окну. - Взгляни! Ты когда-нибудь видел более шикарную карету? А пару таких гнедых? Каждый рысак стоит не меньше двухсот гиней! Смотри: и кучер и ливрейный лакей - едва ли кто их перещеголяет! А вот и сама дама... Выходит из кареты... Подожди здесь, мой мальчик, пойду ее встречу.

Том Крибб ушел, а молодой Спринг остался у окна. Он нервно барабанил пальцами по стеклу. Неискушенный деревенский юноша, он не знал женщин большого света, но много слышал о западнях, подстерегающих неопытных людей в больших городах. Слышал он немало рассказов и о боксерах, которых приближали к себе богатые женщины, а потом бросали, как было с гладиаторами в Риме эпохи его заката. Не удивительно, что когда в комнату быстро вошла высокая женщина в вуали, он повернулся к ней с некоторой настороженностью и внутренним трепетом. Однако он несколько успокоился, заметив позади дамы грузную фигуру Тома Крибба, что избавляло его от беседы с глазу на глаз. Дверь за ними закрылась, и леди подчеркнуто неторопливо сняла перчатки. Затем так же неторопливо, сверкая бриллиантами на пальцах, подняла густую вуаль. Только после этого она, наконец повернулась к Спрингу.

- Это он и есть? - спросила она.

Они стояли, рассматривая друг друга с интересом, постепенно сменившимся взаимным восхищением. Она видела перед собой великолепно сложенного юношу, привлекательности которого ничуть не умаляла ни подавляемая застенчивость, ни краска смущения, залившая его щеки. А он видел женщину лет тридцати - высокую, смуглую, властную, с величественной осанкой. Каждая черта ее гордого, прекрасного лица говорила об аристократическом происхождении. Это была женщина, рожденная для придворной жизни. Склонность повелевать была у нее в крови, но ее смягчала очаровательная женственность. Глядя на нее, Том Спринг говорил себе, что еще никогда - ни в жизни, ни в мечтах - он не видел более красивой женщины. Тем не менее какой-то внутренний голос предупреждал его об опасности. Да, у нее прекрасное, непостижимо прекрасное лицо. Но выражает ли оно искренность и доброту? К восхищению ее красотой у Тома примешивалось подсознательное чувство антипатии.

Дама же думала о своем. Она уже не видела в молодом боксере человека и теперь критически рассматривала его как машину, предназначенную для определенной цели.

- Рада познакомиться с вами, мистер... мистер Спринг, - сказала она, осматривая его с придирчивостью барышника, покупающего коня. - Он вовсе не так высок, как вы меня заверяли, мистер Крибб. Мне помнится, вы говорили о шести футах.

- Так оно и есть, сударыня, но это не бросается в глаза. Только тощие кажутся высокими. Вот посмотрите, наши головы на одном уровне, хотя я и лишился шерсти на макушке, а во мне ведь шесть футов.

- Какой у него объем груди?

- Сорок три дюйма, сударыня.

- На вид вы очень сильны, мистер Спринг, это верно. Надеюсь, вы к тому же и смелы?

Спринг пожал плечами.

- Не мне говорить об этом, сударыня.

- Насчет смелости - уж это я могу вас заверить! - поспешил вмешаться Крибб. - Почитайте, сударыня, номер "Спортивной хроники" с отчетом о встрече Тома с Нэдом Пэйнтером. Как он держался против Нэда! До самой последней секунды, пока тот из него дух не вышиб. Я был его секундантом, и уж мне-то все известно. Могу показать вам куртку, которая была тогда на мне, и вы сразу поймете, до чего Том вынослив.

Дама жестом руки отклонила предложение Крибба.

- Но ведь Спринг все же проиграл, - холодно заметила она. - Человек, побивший его, несомненно, лучший из них двоих.

- Извините, сударыня, но я не могу с вами согласиться. А мое мнение, кроме джентльмена Джексона никто в боксерском мире оспаривать не осмелится. Мой парень однажды уже побил Пэйнтера и снова побьет его, если ваша милость сочтет возможным финансировать матч.

Дама вздрогнула и гневно взглянула на чемпиона.

- Почему вы так меня назвали?

- Прошу прощения. По привычке. Я так всегда обращаюсь к дамам.

- Я запрещаю вам называть меня "ваша милость".

- Хорошо, сударыня.

- Я здесь инкогнито. Вы оба должны обещать мне, что не будете наводить обо мне никаких справок. Иначе нам не о чем больше разговаривать.

- Хорошо, сударыня. Я даю слово. Спринг, конечно, тоже. Осмелюсь, однако, заметить, что я не в состоянии запретить своим буфетчикам и подручным разговаривать с вашими слугами.

- Мой кучер и лакей знают обо мне не более вашего. Но у меня мало времени, перейдем к делу. Мне кажется, мистер Спринг, вы сейчас ничем не заняты.

- Совершенно верно, сударыня.

- Со слов мистера Крибба я знаю, что вы готовы драться с кем угодно и в каком угодно весе.

- С любым двуногим! - воскликнул Крибб.

- С кем вы хотите, чтоб я дрался? - спросил молодой боксер.

- Это вас не касается. Если вы действительно согласны драться с кем угодно, имя вашего противника не имеет значения. У меня есть основания не называть его.

- Как хотите, сударыня.

- Вы прекратили тренировку всего несколько недель назад. Сколько вам нужно времени, чтобы полностью войти в форму?

- Недели три, возможно, месяц.

- Хорошо. Я буду оплачивать все расходы по тренировке и, кроме того, платить вам два фунта в неделю. Вот задаток, пять фунтов. Вы будете драться, когда я сама найду, что вы готовы, а обстоятельства благоприятны. Если схватка закончится вашей победой, вы получите пятьдесят фунтов. Вас устраивают мои условия?

- Вполне, сударыня, вы очень щедры.

- И помните, мистер Спринг, я выбираю вас не потому, что вы самый лучший боксер - на сей счет существуют два мнения, - а потому, что вы порядочный человек, как мне дали понять, и вам можно довериться. Да, условия матча должны остаться в секрете.

- Понимаю. Буду молчать.

- Это частный матч. И ничего больше. Тренировку вы начнете завтра.

- Слушаюсь, сударыня.

- Я просила бы мистера Крибба тренировать вас.

- С удовольствием, но, с вашего позволения, сударыня, разве он ничего не получит, если проиграет схватку?

Лицо женщины исказилось, ее кулаки сжались.

- Ни единого пенни! Ни единого пенни, если проиграет! - воскликнула она. Он не может... не смеет проиграть!

- Ну что ж, сударыня, я никогда не слышал о подобных условиях. Но я сижу на мели, а беднякам выбирать не приходится. Я сделаю все, как вы сказали. Буду тренироваться, пока вы не скажете "хватит", а потом драться там, где вы прикажете. Надеюсь, схватка состоится на большом ринге?

- Да, - ответила она, - ринг будет большой.

- И далеко от Лондона?

- В пределах ста миль. Что вас еще интересует? Мне пора ехать.

- Я хотел бы спросить, сударыня, - озабоченно сказал Крибб, - смогу ли я быть его секундантом? Я помогал ему в двух последних боях.

- Нет! - резко ответила женщина.

Она молча повернулась и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Через несколько мгновений ее изящная карета промчалась мимо окна, свернула на оживленный Хеймаркет и вскоре затерялась в потоке уличного движения.

Боксеры молча посмотрели друг на друга.

- Ну-с, черт побери, это, пожалуй, почище любого петушиного боя! воскликнул наконец Крибб. - Во всяком случае, пять фунтов у нас в кармане, мой мальчик. Однако как все странно!

После недолгого обсуждения было решено, что Том Спринг будет жить и тренироваться в таверне "Замок", в Хемпстед-Хите, с тем чтобы Крибб мог приезжать туда и наблюдать за ним. На следующий день Том перебрался в "Замок", захватив с собой гири, гантели и скакалку, и сразу приступил к тренировкам, чтобы как можно скорее войти в форму. Однако и ему и его добродушному тренеру трудно было заставить себя серьезно относиться к делу.

- Очень скучаю по табаку, отец, - заметил молодой боксер в конце третьего дня, когда они присели отдохнуть после упражнений. - Право, ничего со мной не случится, если выкурю трубочку.

- Знаешь, мой мальчик, вообще-то это против моих правил, но вот тебе табак и трубка. Честное слово, я не могу себе представить, что сказал бы капитан Барклей из Юри, если бы увидел боксера, который курит во время тренировки! Вот уж он не давал спуска! Он заставил меня сбросить сорок с лишним фунтов, когда тренировал ко второму матчу с Черным.

Спринг закурил и, окружив себя облаком голубого дыма, откинулся на спинку скамейки.

- Вам, отец, было легко соблюдать строгий режим. Вы знали, что вам предстоит. Вы знали место, время, противника. Вы знали, что, когда через месяц выйдете на ринг, в зале будет десять тысяч болельщиков и что они поставили на обоих противников, может, сотню тысяч фунтов. Вы знали, с кем вам придется схватиться и как действовать, чтобы победить. У меня же все иначе. Думаю, это чисто женский каприз и все кончится ничем. Если бы я был уверен, что дело предстоит серьезное, я бы скорее сломал трубку, чем закурил.

Том Крибб озадаченно поскреб затылок.

- Я и сам ничего не понимаю, мой мальчик, кроме одного: платит она прилично. А вообще, если здраво рассудить, кто из лучших боксеров-профессионалов может выстоять против тебя ну хоть полчаса? Уж только не Стрингер, ты его уже побеждал. Купер? Но он сейчас в Ньюкасле. Ричмонда ты сможешь побить, даже не снимая пиджака. Гэсман весит меньше ста семидесяти фунтов. Если еще Билл Нит из Бристоля. Так оно и есть, мой мальчик! Пожалуй, дама решила выпустить против тебя Гэсмана или Билла Нита.

- Но тогда почему не сказать прямо? Я бы постарался получше подготовиться к встрече с Гэсманом, а тем более с Биллом Нитом. Но, черт побери, не могу я тренироваться по-настоящему, не зная, кого увижу перед собой на ринге.

Внезапно беседа боксеров была прервана. Открылась дверь, и в комнату вошла дама. При виде боксеров ее смуглое, красивое лицо вспыхнуло гневом. Она посмотрела на них с таким презрением, что оба с виноватым видом вскочили на ноги. Так они и стояли, потупив глаза и переминаясь с ноги на ногу, словно два огромных провинившихся пса перед раздраженной хозяйкой. Длинные трубки все еще дымились у них в руках.

- Так! - наконец проговорила она, яростно топнув. - И это называется тренировкой!

- Мы очень сожалеем, сударыня, - сконфуженно сказал Крибб. - Я не думал... Я ни на секунду не предполагал...

- Что я приеду проверить, не напрасно ли плачу вам? Конечно, этого вы не предполагали. - Она резко повернулась к Тому Спринту. - Болван! Вас побьют, и тем все кончится.

Юноша сердито посмотрел на нее.

- Я попросил бы вас обойтись без брани, сударыня. У меня тоже есть самолюбие. Согласен, курить во время тренировки - самое последнее дело. Вот перед вашим приходом я и говорил Тому Криббу, что если бы вы не относились к нам как к детям, а сказали бы, где и с кем мне придется драться, я бы сумел взять себя в руки.

- Что верно, то верно, сударыня, - подтвердил чемпион. - Я уверен, что это будет либо Гэсман, либо Билл Нит. Ведь никого другого нет. Так что вы только намекните, и я обещаю, что к нужному дню наш парень будет в самой отличной форме.

Дама презрительно усмехнулась.

- По-вашему, боксировать могут только те, кто зарабатывает на жизнь кулаками?

- Бог мой, так, значит, речь идет о любителе? - воскликнул изумленный Крибб. - Но не можете же вы, в самом деле, требовать от Тома Спринга, чтобы он тренировался три недели для схватки с каким-то аристократом-любителем!

- Больше я не скажу ни слова, - резко ответила дама. - Не ваше дело, кто противник. Но знайте, если вы будете тренироваться так, как сегодня, я выгоню вас и найму другого, более серьезного человека. Не думайте, что меня легко обмануть только потому, что я женщина. В боксе я разбираюсь не хуже любого мужчины.

- Это я сразу понял, с первого вашего слова, - сказал Крибб.

- Поняли - и не забывайте. И не ждите новых предупреждений. Если снова провинитесь, найму другого.

- Вы так и не скажете, с кем мне предстоит драться?

- Нет и нет. Можете поверить, вам или любому другому боксеру в Англии потребуются все силы и умение, чтобы с ним справиться, будь вы даже в самой лучшей спортивной форме. Ну, а сейчас немедленно приступайте к тренировке и смотрите, чтобы я вновь не застала вас без дела.

Она смерила обоих здоровяков надменным взглядом, повернулась на каблучках и величественно вышла из комнаты.

Как только захлопнулась дверь, Крибб протяжно свистнул, посмотрел на своего сконфуженного друга и вытер цветным платком лоб.

- Ну, мой мальчик, придется нам теперь заняться всерьез.

- Правильно, - с серьезным видом отозвался Том Спринг. - Придется нам теперь заняться всерьез.

В течение следующих двух недель дама несколько раз неожиданно появлялась в гостинице, чтобы удостовериться, что ее боксер и в самом деле добросовестно готовится к предстоящей схватке. Обычно она появлялась в помещении для тренировок, когда ее меньше всего ждали, но все же ни разу не имела повода обвинить Тома Спринга и его тренера в недостатке рвения. Том, надев перчатки, подолгу колотил мешок, совершал тридцатимильные прогулки, пробегал милю за почтовой каретой, запряженной хорошей лошадью, и без конца прыгал через скакалку. Много пота пришлось ему пролить, пока не наступил день, когда его тренер с гордостью сказал, что он "согнал последнюю унцию жира и может драться не на жизнь, а на смерть".

Лишь единственный раз дама пришла не одна, а в сопровождении какого-то высокого, хорошо сложенного молодого человека с аристократическими манерами. Его можно было бы назвать очень красивым, если бы не изуродованный в результате какого-то несчастного случая нос. Скрестив руки на груди, он задумчиво смотрел на великолепный торс полуобнаженного боксера, работавшего с гантелями.

- Ну как, по-твоему, подойдет? - спросила дама.

Молодой щеголь пожал плечами.

- Не нравится мне вся эта затея. Не могу кривить душой и уверить, что нравится.

- Ну как же так, Джордж! Я только этим и живу сейчас.

- Знаешь, это как-то не по-английски. Что-то от средневековой Италии, от Лукреции Борджиа. Женщины одинаково неистовы в любви и в ненависти во все века, но твой способ выражения этих чувств явно устарел для Лондона девятнадцатого столетия.

- Но разве не следует его проучить?

- Да, да! Но, думаю, можно найти другой способ.

- Ты уже испробовал другой способ, а чего добился?

Молодой человек мрачно усмехнулся, отвернул манжету сорочки и взглянул на глубокий рубец на запястье.

- Немногого, что и говорить, - признался он.

- Ты попытался и потерпел неудачу.

- Это верно.

- Так что же остается? Суд?

- Нет, нет, только не это!

- Значит, теперь моя очередь попытаться, и я никому не позволю мне мешать.

- Cara mia! Кто осмелится тебе помешать! Я во всяком случае, и в мыслях этого не держу. Но и помочь тебе ничем не смогу.

- А я и не прошу твоей помощи.

- Верно, ты способна справиться и одна... А теперь, с твоего позволения, если тебе здесь больше нечего делать, вернемся в Лондон. Сегодня поет Гальдони, и я во что бы то ни стало должен попасть в оперу.

Визитеры уехали: он - легкомысленный и беззаботный, она - с решительным, как у самой Судьбы, лицом.

Наконец наступил день, когда Крибб смог сообщить даме, что Спринг находится в наилучшей форме.

- Не в моих силах сделать больше, сударыня. Сейчас он может драться, если даже призом будет целое королевство. Лучше он уже не будет - лишняя неделя только повредит.

Дама окинула Спринга взглядом знатока.

- Он делает вам честь, - произнесла она. - Сегодня вторник. Он будет драться завтра.

- Прекрасно, сударыня. Куда ему придти?

- Внимательно выслушайте меня. Все должно быть сделано так, как я скажу. Вы, мистер Крибб, приведете его в таверну "Золотой крест" на Чаринг-Кросс в среду к девяти часам утра. Там он сядет в дилижанс, отправляющийся в Брайтон, и сойдет в Тандридж-Уэлсе у таверны "Королевский дуб". Здесь он поест того, что можно есть боксерам перед схваткой. В таверне он будет ждать, пока к нему не подойдет грум в темно-красной ливрее. Грум либо передаст ему все, что нужно, на словах, либо вручит письмо с соответствующими распоряжениями.

- А мне разве нельзя с ним поехать?

- Нет.

- Право, сударыня, ну хотя бы до Танбридж-Уэлса! Войдите в мое положение: готовить-готовить парня, а потом вдруг бросить его в самый решающий момент!

- Ничего не поделаешь. Вы слишком известны. О вашем появлении немедленно узнает весь город и это может сорвать мои планы. О вашей поездке не может быть и речи.

- Что ж, подчиняюсь, но я очень огорчен.

- Мне, наверно, надо захватить с собой боксерские трусы и башмаки с шипами? - поинтересовался Спринг.

- Ни в коем случае! Прошу вас не брать ничего, что могло бы выдать вашу профессию. Наденьте ту же самую одежду, что была на вас при нашей первой встрече. Вы должны выглядеть мастеровым или ремесленником.

На озадаченном лице Тома Крибба появилось выражение полнейшего отчаяния.

- Без секунданта, в обычной одежде, в башмаках... Это же совсем не по правилам! Честное слово, сударыня, я сгораю от стыда, что участвую в таком деле. Какой же бой без секунданта? Просто драка, и ничего больше. Я слишком далеко зашел, чтобы умыть руки, но раскаиваюсь, что впутался в эту историю.

Несмотря на то, что указания дамы шли вразрез с профессиональной этикой, воля этой властной женщины восторжествовала, и все было сделано так, как она распорядилась. В девять часов утра Том Спринг уже сидел в дилижансе, отправлявшемся в Брайтон, и махал рукой Тому Криббу, стоявшему у дверей "Золотого Креста" в окружении своих поклонников из официантов и конюхов таверны. Была та мягкая пора года, когда лето незаметно переходит в осень и зеленая листва буков и папоротника покрывается первой позолотой. Выросший в деревне юноша вздохнул всей грудью, как только дилижанс, запряженный шестеркой серых в яблоках лошадей, оставил позади скучные улицы Саутварка и Льюишема. Он любовался чудесными видами, которые открывались перед ним, когда дилижанс проезжал мимо тщательно ухоженных садов и полей Ноула, а потом, перевалив Риверсайд-Хилл, огибал широкие просторы Кентской низменности. Миновав Танбриджскую школу и Саутборо, дилижанс покатил по крутой дороге, петлявшей среди причудливых обнажений песчаника, и остановился перед большой таверной ее и называла дама в своих последних наставлениях. Спринг вышел из дилижанса и заказал в столовой бифштекс с кровью, как рекомендовал тренер. Едва он покончил с ним, как появился слуга в темно-красной ливрее и с удивительно невыразительным лицом.

- Прошу прощения, сэр, не вы ли мистер Спринг... мистер Томас Спринг из Лондона?

- Это я, молодой человек.

- В таком случае я должен передать вам следующее указание: вы пробудете здесь ровно час после еды, потом сядете в фаэтон, который найдете у входа в таверну, и я доставлю вас куда надо.

Молодой боксер никогда не терял хладнокровия, что бы ни происходило на ринге и вокруг него. Истошные крики болельщиков, возбужденные вопли толпы, вид противника только бодрили его, заставляли радостно биться его смелое сердце и вызывали в нем желание доказать, что он вправду является центром кипящих страстей. Но теперешнее одиночество и неопределенность действовали на него гнетуще. Он бросился на кушетку, набитую конским волосом, и попытался вздремнуть, но волнение и беспокойство гнали сон, и в конце концов он встал и принялся мерить шагами пустую комнату. Вдруг из-за двери показалась чья-то широкая румяная физиономия. Заметив, что его присутствие обнаружено, незнакомец вошел в комнату.

- Прошу прощения, сэр, - сказал он, - мне кажется, я имею честь разговаривать с мистером Томасом Спрингом?

- К вашим услугам.

- Боже мой! Я чрезвычайно польщен, что вы находитесь под крышей моего дома. Моя фамилия Кордери, сэр, я владелец этой старомодной гостиницы. Я так и думал, что мои глаза не обманывают меня. Я всего лишь скромный любитель бокса, сэр. В сентябре прошлого года я был в Маулси. Вы тогда побили Джека Стрингера из Роклиффа. Замечательный бой, очень красивый бой, осмелюсь сказать. Мое суждение не так уж легковесно, сэр; вот уже много лет не было ни одного матча в Кенте или Суссексе, на котором вы не увидели бы Джо Кордери у самого ринга. Спросите мистера Грегстона из таверны "Чопхауз" в Холборне, он вам кое-что расскажет о старом Джо Кордери. Между прочим, мистер Спринг, вы к нам случайно пожаловали не для того, чтобы провести бой? Сразу видно, что вы в прекрасной форме. Буду весьма признателен, если вы откроете мне секрет.

У Спринга мелькнула мысль, что, доверившись владельцу гостиницы, он, возможно, узнает больше, чем расскажет сам, но он был человеком слова и не забыл, что обещал молчать.

- Просто хочу спокойно провести день в деревне, мистер Кордери. Вот и все.

- Вот те раз! А я-то надеялся, что наклевывается добрая потасовка. У меня есть нюх на такие дела, мистер Спринг, не думал я, что предчувствие меня обманет. Но вам-то лучше знать. Может, позже мы с вами съездим взглянуть на мои плантации хмеля - сейчас самое подходящее время года, сэр.

Том Спринг не умел хитрить, и его неуклюжие отговорки вряд ли звучали очень убедительно, но тут, в самый разгар их беседы, в комнату вошел официант и сообщил Спрингу, что его ожидает фаэтон. Глаза Кордери заблестели от любопытства и нетерпения.

- А вы, кажется, утверждали, будто никого не знаете в наших краях, мистер Спринг!

- Видите ли, мистер Кордери, есть тут у меня один добрый приятель, он и прислал за мной свою двуколку. Вероятно, я вернусь в город ночным дилижансом. Через час-другой я загляну сюда, и мы с вами выпьем по чашке чаю.

У дверей гостиницы стоял четырехместный фаэтон, запряженный прекрасным черным рысаком, на козлах сидел слуга в темно-красной ливрее. Том Спринг уже уселся было рядом с ним, но слуга торопливо шепнул, что у него есть распоряжение посадить мистера Спринга сзади. Том опустился на заднее сиденье, и фаэтон тут же умчался. Взволнованный Кордери, теперь уже совсем убежденный в том, что затевается нечто очень интересное, побежал в конюшню, громко приказал конюхам запрягать и уже через несколько минут бросился по горячим следам вдогонку за фаэтоном, расспрашивая на каждом перекрестке о черном рысаке и кучере в темно-красной ливрее.

Тем временем фаэтон несся по направлению к Кроуборо. Когда до него оставалось всего несколько миль, кучер свернул с шоссе на узкую дорогу, обрамленную буками, рыжевато-коричневая листва которых образовывала тенистый свод. По этому рыжевато-золотистому тоннелю впереди фаэтона в том же направлении шла высокая, грациозная дама. Когда коляска поравнялась с ней, кучер остановил лошадь. Дама отступила в сторону и взглянула на седоков.

- Хочу верить, что вы в наилучшей форме, - сказала она, пристально рассматривая боксера. - Как вы себя чувствуете?

- Спасибо, сударыня, самым лучшим образом.

- Я сяду рядом с вами, Джонсон. Нам еще довольно далеко ехать. Поезжайте через Нижний Уоррен, а затем сверните на дорогу, огибающую Гравел Хэнгер. Я скажу, где остановиться. Но не торопись, у нас в запасе двадцать минут.

Словно в необычном сне, перед молодым боксером проплыл лабиринт уединенных аллей. Но вот фаэтон остановился у какой-то калитки; за ней начинался густо заросший молодой порослью ельник. Дама вышла из коляски и жестом приказала Спрингу последовать ее примеру.

- Ждите нас в дальнем конце аллеи, - распорядилась она, обращаясь в кучеру. - Мы задержимся здесь. Мистер Спринг, будьте добры, идите за мной. Я отправила письмо, в котором назначила здесь свидание.

По извилистой тропинке они быстро пересекли ельник, перебрались через изгородь и оказались в соседнем лесу, наполненном глухим кудахтаньем фазанов. Пройдя его, они попали в чудесный холмистый парк, по которому там и сям были разбросаны могучие дубы; парк вплотную подходил к красивому особняку елизаветинской эпохи, от фасада которого спускались украшенные балюстрадами террасы. По парку, направляясь к лесу, шел человек.

Дама схватила боксера за руку.

- Вот ваш противник! - воскликнула она.

Они стояли в тени деревьев и хорошо видели незнакомца, тогда как от него их скрывала тень деревьев. До него оставалось еще несколько ярдов. Том Спринг рассматривал его с огромным интересом. Это был высокий мужчина могучего сложения, одетый в синий сюртук с позолоченными, сверкавшими на солнце пуговицами, белые бриджи из рубчатой материи и сапоги для верховой езды. Он шел быстрой, энергичной походкой и время от времени ударял себя по ноге хлыстом. Внешность и осанка выдавала в нем волевого, энергичного человека.

- Послушайте, да ведь это же джентльмен! - воскликнул Спринг. - Нет, сударыня, это не по моей части! Я ничего не имею против этого человека, а у него не может быть зла против меня. Что я должен с ним сделать?

- Подраться с ним! Избить его! Для этого я вас и привезла.

Том Спринг с возмущением отвернулся.

- Я приехал сюда вести честный бой, сударыня, а не избивать человека, который и не помышляет о драке. Схватка не состоится.

- Вы еще не успели разглядеть его как следует, а уже струсили! - прошипела дама. - Боитесь, что он вас побьет?

- Думайте как хотите, но дело это не для меня.

Дама побледнела от досады и гнева.

- Болван! - крикнула она. - Неужели все сорвется в последнюю минуту? Вот здесь, в бумаге, пятьдесят фунтов. Вы отказываетесь от пятидесяти фунтов?

- Это дело для труса. Мне оно противно.

- Для труса? Этот человек тяжелее вас на тридцать фунтов и сильнее любого боксера-любителя в Англии!

Молодой боксер почувствовал некоторое облегчение. В конце концов заработанные честным путем пятьдесят фунтов очень ему пригодятся. Вот только бы убедиться, что перед ним достойный противник и что он не против помериться силами.

- Откуда вы знаете, что он так силен? - спросил Том.

- Еще бы не знать! Я его жена.

Она повернулась и мгновенно исчезла в кустарнике. Незнакомец был уже совсем близко, и при взгляде на него Спринг почти перестал колебаться. Он увидел массивного человека лет тридцати, с широкой грудью, мрачным, грубым лицом, густыми нависшими бровями и жесткой складкой губ. Весил он не меньше двухсот десяти фунтов и двигался походкой натренированного атлета. Заметив стоящего под деревом Спринга, неизвестный ускорил шаги и легко перепрыгнул через разделявшую их изгородь.

- Эй, ты - крикнул он, останавливаясь в нескольких ярдах от Спринга и оглядывая его с ног до головы. - Кто ты, черт тебя возьми, откуда ты, черт возьми, появился и какого черта тебе нужно на моей усадьбе?

Тон незнакомца был еще оскорбительнее, чем его слова. Щеки Спринга залил румянец гнева.

- Послушайте, мистер, - сказал он. - Быть вежливым ничего не стоит. С какой стати вы так со мной разговариваете?

- Ах ты негодяй! Да я пинками выгоню тебя из усадьбы. Стоишь на моей земле и еще осмеливаешься дерзить? - Незнакомец поднял хлыст и угрожающе двинулся на Спринга. - Уйдешь ты или нет? - крикнул он, занося хлыст.

Уклоняясь от удара, Том Спринг отскочил в сторону.

- Не торопитесь, мистер, - сказал он. - Если уж по справедливости, то вам следует знать, с кем вы имеете дело. Я Спринг, профессиональный боксер. Может быть, вы обо мне слышали?

- Так я и думал, что ты мерзавец из этой породы. Я уже имел дело с вашей братией и еще не встретил ни одного, кто мог бы выстоять против меня хоть пять минут. Может, хочешь попробовать?

- Если только вы посмеете поднять на меня хлыст, мистер...

- Так вот же тебе! - И незнакомец со всего размаха ударил юношу хлыстом по плечу. - Будешь ты теперь драться?

- А я за тем и приехал. - Спринг облизнул сухие губы. - Бросайте, мистер, свой хлыст. Драться так драться. Я как раз натренирован и готов схватиться с кем угодно. Вы сами напрашиваетесь. Что ж, только не пеняйте потом.

Незнакомец уже снимал синий сюртук со своих широких плеч. Под сюртуком оказалась жилетка из атласа с узорами в виде веточек, он снял и ее и вместе с сюртуком повесил на сук ольхи.

- Значит, говоришь, натренирован? - бормотал он. - Черт побери, сейчас я с тобой разделаюсь... Будет тебе тренировка!

Если Том Спринг еще сомневался, не злоупотребляет ли он своим преимуществом, то теперь его сомнения окончательно рассеялись. Перед ним стоял уверенный в себе, физически великолепно развитый человек. Особенно ясно это стало после того, как незнакомец снял черный атласный галстук с большим рубином и сорвал с толстой, мускулистой шеи тесный белый воротничок. Затем он не спеша отстегнул золотые запонки и засучил рукава, обнажая мощные волосатые руки, которые могли бы послужить моделью для скульптора.

- Подойди поближе к изгороди, - предложил он, закончив подготовку, - там просторнее.

Боксер не отставал в приготовлениях от своего грозного противника. Повесив на куст шляпу, сюртук и жилет, он вышел на открытое место.

- По-уличному или по правилам? - хладнокровно спросил любитель.

- По правилам.

- Отлично. Принимай стойку, Спринг. Давай попробуем.

Они стояли друг против друга на опушке леса, на круглой, поросшей травой поляне, через которую пробегала тропинка. С лица незнакомца сошло вызывающее, надменное выражение, теперь на его губах играла мрачная усмешка, а глаза под густыми бровями яростно сверкали. Судя по стойке, он был весьма опытным боксером. Том Спринг, легко передвигаясь вправо и влево и выжидая момент, когда противник откроется, внезапно понял, что ни Спрингер, ни даже сам Пэйнтер не представляли для него такой опасности. Левая рука любителя была вынесена вперед, правая защищала несколько отклоненный назад корпус, голова надежно прикрыта. Спринг попытался нанести легкий удар в солнечное сплетение и одновременно в лицо, но любитель моментально обрушил на Тома серию сокрушительных ударов, от которых он лишь с большим трудом уклонился. Спринг отскочил назад но противник продолжал его преследовать. Один из сильных ударов отбросил вниз правую руку Спринга, второй, в плечо, свалил его на землю, и незнакомец упал на него. Они тут же вскочили на ноги и, зло взглянув друг на друга, снова приняли боевую стойку.

Теперь уже не оставалось сомнений, что любитель не только тяжелее, но и сильнее Спринга. Ему удалось еще дважды свалить Тома с ног. В одном случае он сбил его тяжелыми ударами, в другом просто швырнул на спину. Такие падения могли бы отбить охоту продолжать бой у менее стойкого человека, но Том Спринг видел в них лишь мелкие неприятности, неизбежные в его профессии. В синяках, с трудом переводя дыхание, он вновь мгновенно вскакивал с земли. Изо рта у него текла тонкая струйка крови, но твердый взгляд голубых глаз говорил, что его боевой дух не сломлен.

Постепенно Спринг освоился с агрессивной тактикой противника и все успешнее отражал его атаки. Любитель продолжал нападать и в четвертом раунде, но Том изменил тактику защиты. До сих пор он только отступал и потому проигрывал. Теперь, выждав момент, когда противник вновь ринулся на него, Том левой рукой нанес мощный прямой удар, усиленный не только рывком самого Спринга, но и резким встречным броском противника. Столкновение оказалось настолько сильным, что Спринга отбросило назад, любитель же закачался, отступил и, закрыв лицо рукой, прислонился к дереву.

- Пора, пожалуй, на том и закончить, - предложил Спринг, - не то вам придется плохо.

Любитель невнятно выругался и сплюнул кровь.

- Давай дальше! - крикнул он.

Том понимал, что сейчас его задача не из легких. Получив жестокий урок, любитель уже не пытался выиграть бой наскоком и не надеялся поколотить опытного боксера так, как он поколотил бы на деревенской ярмарке какого-нибудь неотесанного увальня. Теперь он не просто пускал в ход кулаки, а продумывал и рассчитывал каждый свой удар и умело перемещался по площадке. Спринг признал про себя, что, если бы незнакомец прошел профессиональную тренировку, он мог бы с успехом противостоять первоклассным боксерам. Он умело защищался и отвечал молниеносными контратаками. С железной стойкостью он переносил любые удары, а когда ему удавалось войти в клинч, с силой швырял на землю более легкого Спринга. И все же ошеломляющий удар, на который он сам напросился своей тактикой в начале боя и который заставил его трезвее взглянуть на своего противника, все больше на нем сказывался. Он уже не так быстро ориентировался, его удары становились все слабее. К тому же он дрался с самым осторожным и хладнокровным из всех прославленных боксеров, не упускавшим ни единой возможности нанести удар или воспользоваться полученным преимуществом. Медленно, раунд за раундом его выматывал расчетливый и стремительный противник, наносивший сильные и точные удары. Наконец любитель в изнеможении остановился; он задыхался, его лицо (вернее, то, что не было залито кровью) побагровело от напряжения. Он дошел до предела человеческой выносливости. Его противник, тоже покрытый синяками и избитый, но по-прежнему хладнокровный, готовый к бою и по-прежнему опасный, стоял и ждал.

- Я же говорю, что лучше на том и прекратить, - повторил Спринг. - С вами кончено.

Но самолюбие не позволяло побежденному примириться с подобным исходом. Зарычав от бешенства, забыв о всяких правилах, он снова ринулся на Спринга, осыпая его градом беспорядочных ударов. В первое мгновение этот натиск ошеломил Спринга. Затем он сделал шаг в сторону, нанес удар, и незнакомец, взмахнув руками, рухнул на землю. Он распростерся на траве, раскинув огромные руки и ноги и обратив к небу обезображенное лицо.

Спринг молча смотрел на лежавшего без сознания человека, пока не почувствовал на своей обнаженной руке чье-то мягкое и теплое прикосновение. Рядом с ним стояла та же дама.

- Не теряйте времени! - воскликнула она, сверкая черными глазами. - Бейте его!

Вскрикнув от отвращения, Спринг оттолкнул женщину, но она схватила его за руку.

- Я заплачу вам семьдесят пять фунтов...

- Бой окончен, сударыня. Я больше до него не дотронусь.

- Сто фунтов! Целых сто фунтов. Они у меня здесь, в корсаже. Вы отказываетесь от ста фунтов?

Спринг отвернулся. Неожиданно женщина метнулась мимо него, намереваясь ударить поверженного каблуком в лицо, но Спринг грубо оттащил ее.

- Отойдите! - крикнул он, встряхивая даму. - Постыдились бы бить лежачего.

Мужчина застонал и повернулся на бок. Потом он с трудом сел, провел влажной рукой по лицу и, пошатываясь, поднялся на ноги.

- Ну что ж, - произнес он, пожимая широкими плечами, - схватка была честной, мне не на что жаловаться. В свое время я был любимым учеником Джексона, но вы оказались лучше меня.

Внезапно взгляд его упал на лицо разгневанной женщины.

- А, Бетти! - воскликнул он. - Так это тебя я должен благодарить! Как же я не догадался, когда получил твое письмо!

- Да, мой повелитель, - ответила женщина, насмешливо приседая. - Это меня ты должен благодарить. Все подстроила твоя жена. Я спряталась вот за теми кустами и смотрела, как тебя избивали, словно собаку. Ты не получил всего, что мне хотелось, но, думаю, с таким лицом ты не скоро сможешь пленять женщин. Помнишь, что ты тогда сказал, мой повелитель? Помнишь эти слова?

Несколько мгновений незнакомец ошеломленно молчал, затем схватил валявшийся на земле хлыст и взглянул на женщину из-под нависших бровей.

- Ты сущий дьявол! - воскликнул он.

- А что скажет гувернантка? - спросила женщина.

Побелев от ярости, незнакомец бросился на нее с занесенным хлыстом, но Спринг, раскинув руки, быстро встал между ними.

- Так не годится, сэр. Я не могу этого допустить.

Незнакомец злобно посмотрел на жену из-за плеча боксера.

- Так это все в отместку за дорогого Джорджа! - горько усмехнулся ом. - Но и бедный Джордж со своим сломанным носом, видимо, уже получил отставку. Ты что, перешла на боксеров? Путаешься со спортсменом?

- Лжец! - воскликнула женщина.

- А, сударыня, задело? Ну что ж, вот вы вдвоем и предстанете перед судом за браконьерство и физическое насилие. Какая будет картина, бог мой, какая картина!

- Ты не сделаешь этого, Джон!

- Не сделаю?! Подождите здесь минуты три, и вы увидите, сделаю или нет.

Он сорвал с дерева свою одежду и, все еще пошатываясь, побежал через поле, свистком созывая своих людей.

- Живо! Живо! - крикнула дама Спрингу. - Нельзя терять на минуты! Бледная и дрожащая, она задыхалась от волнения. - Он поднимет на ноги всю округу. Это будет ужасно... Ужасно!

Женщина побежала по узкой извилистой тропинке, и Спринг, одеваясь на ходу, бросился за ней. По полю, справа от них уже спешил на свисток вооруженный лесник. Два батрака, метавшие сено, прекратили работу и, не выпуская вил, оглядывались по сторонам. Но дорога оставалась пока безлюдной, а фаэтон поджидал их. Лошадь мирно пощипывала траву у обочины, на высоких козлах дремал кучер. Дама быстро вскочила в коляску и знаком подозвала Спринга.

- Вот ваши пятьдесят фунтов, - сказала она, передавая ему завернутые в бумагу деньги. - Вы идиот, что не воспользовались случаем и не превратили их в сотню. Мы с вами в расчете.

- Но куда же мне идти? - спросил боксер, растерянно всматриваясь в разбегавшиеся во все стороны тропинки. - Куда мне идти?

- К дьяволу! - крикнула женщина. - Гони, Джонсон!

Фаэтон сорвался с места и исчез за поворотом дороги. Том Спринг остался один.

Со всех сторон неслись крики и свистки. Он понимал, что теперь, когда даме удалось избавиться от неприятной перспективы разделить с ним его судьбу, ей совершенно безразлично, попадет он в беду или нет. Собственно, и сам Том Спринг начал испытывать безразличие ко всему. Он был до смерти утомлен, от падений и ударов у него болела голова, к тому же его глодала обида. Он медленно побрел по дороге, не имея ни малейшего представления о том, где надо свернуть на Танбридж-Уэлс. В отдалении послышался лай собак, и он понял, что их пускают по его следу. Убежать от них нельзя, и Том решил, что с таким же успехом может подождать собак и здесь. Он вырвал из изгороди кол потяжелее и, крайне обозленный, угрюмо присел в ожидании того, что ему предстояло.

Но первым появился не враг, а друг. Из-за поворота дороги вылетела двуколка с впряженным в нее резвым рыжим коньком. Двуколкой правил румяный владелец гостиницы "Королевский дуб". Он бешено размахивал кнутом и поминутно оглядывался назад.

- Прыгайте ко мне, мистер Спринг, прыгайте! - крикнул он, натягивая вожжи. - И люди и собаки... Сейчас они будут здесь... Садитесь скорее! Пошел, Рыжик!

Больше он не проронил ни слова, пока они буквально не пролетели, словно на скачках, две мили и не оказались в безопасности на Брайтонской дороге. Только здесь он бросил вожжи на спину коня и толстой ручищей хлопнул Тома Спринга по плечу.

- Великолепно! - воскликнул он. Его большое красное лицо сияло от восторга. - Боже мой, как это было прекрасно!

- Что? - удивился Спринг. - Вы видели бой?

- С начала до конца! Клянусь честью! И подумать только, что я дожил до счастья стать одним-единственным зрителем такого матча! О, это было замечательно! - кричал он в бурном восторге. - Видеть, как его милость упал, словно бык от удара в затылок, а ее милость, сидя за кустами, хлопала в ладоши! Я предчувствовал, что предстоит что-то интересное, и следил за вами всю дорогу. Когда вы остановились, я привязал Рыжика к дереву в рощице и через лес прокрался за вами. И хорошо, что так сделал, потому что сейчас вся округа поднята на ноги.

Спринг в крайнем изумлении бессмысленно глазел на своего спутника.

- Его милость! - наконец выдохнул он.

- Именно, мой мальчик, лорд Фолкэнбридж, вице-губернатор, председатель суда графства, пэр королевства - вот кто ваш противник.

- Боже милосердный!

- А вы не знали? Пожалуй, это к лучшему. А то вы быть может, и не отколотили бы его так основательно. Но имейте в виду, если бы вы не победили его, то уж он отделал бы вас как следует! В нашем графстве нет человека, способного выстоять против него. Браконьеров и цыган он избивает по двое, по трое сразу. Его тут все боятся. Но вы отдули его за милую душу. О дружище, это было прекрасное зрелище!

Но Спринг, слишком ошеломленный услышанным, не отвечал. Лишь после того, как он оказался под гостеприимным кровом гостиницы, умылся и плотно поел, он пригласил к себе мистера Кордери. Том рассказал ему о событиях, которые предшествовали этому необыкновенному приключению, и попросил хозяина гостиницы объяснить ему, что все это может значить Кордери внимательно выслушал гостя, то и дело тихонько посмеиваясь. Потом он вышел из комнаты и тут же вернулся с истрепанной газетой и разгладил ее на коленях.

- Это "Пентайльский вестник", мистер Спринг, - другую такую сплетницу, как эта газетка, не скоро найдешь. Если они пронюхают про сегодняшнее дело, то уж не упустят случая как следует его преподнести. Однако мы с вами никому не скажем! Ее милость вряд ли станет болтать, да и его милость, думается, тоже попридержит язык, хотя он во гневе и устроил за вами погоню. Вот, мистер Спринг, послушайте. Я прочитаю, а вы курите свою трубку. Это номер за июль прошлого года, а говорится тут следующее:

"ПОТАСОВКА В ВЫСШЕМ ОБЩЕСТВЕ

Теперь уже не секрет, что разногласия, уже сколько лет существовавшие между лордом Ф. и его очаровательной супругой, в последние дни достигли апогея. Чрезмерное увлечение его милости спортом, а также внимание, которое он, как говорят, уделял живущей у него в доме особе низкого звания, давно уже вызывали недовольство леди Ф.

Последнее время она искала утешения в дружбе с неким джентльменом назовем его сэром Джорджем У...ном. Сэр Джордж, известный дамский угодник и прекрасно сложенный молодой человек, с удовольствием взялся утешать прелестную страдалицу. Однако результат оказался весьма печальным как для чувств ее милости, так и для красоты джентльмена. Лорд Ф. с группой слуг захватил парочку врасплох во время свидания недалеко от своего особняка. Несмотря на протесты дамы, лорд Ф. пустил в ход свою силу и умение и постарался наказать несчастного Лотарио так, чтобы, как он выразился на прощание, сэр Джордж не мог уже более пленять женщин своей внешностью. Леди Ф. покинула его милость и уехала в Лондон, где, несомненно, ухаживает сейчас за своим обезображенным Аполлоном. Есть все основания предполагать, что дело закончится дуэлью, хотя ко времени сдачи номера в печать мы еще не располагали точными сведениями".

Владелец гостиницы отложил газету.

- Вы удостоились чести попасть в высшее общество, мистер Томас Спринг! сказал он.

Боксер провел рукой по своему избитому лицу.

- Знаете, мистер Кордери, - сказал он, - меня вполне устраивает и низшее общество.

Конан-Дойль Артур

Нашествие гуннов

Артур Конан Дойль

Нашествие гуннов

Рассказ

Перевод С.Маркиша

В пятый том "Сочинений" вошли роман "Белый отряд", который переносит читателя в далекую эпоху второй половины XIV века, когда две сильнейшие в то время европейские монархии, Англия и Франция, вели жестокую войну, вошедшую в историю под названием Столетней, а также рассказы "Сквозь пелену", "Нашествие гуннов", "Состязание".

В середине четвертого века состояние христианской религии было возмутительно и позорно. В бедах кроткая, смиренная и долготерпеливая, она сделалась, познав успех, самонадеянной, агрессивной и безрассудной. Язычество еще не умерло, но быстро угасало, находя самых надежных приверженцев либо среди консервативной знати из лучших родов, либо среди темных деревенских жителей, которые и дали умирающей вере ее имя*. Меж двумя этими крайностями заключалось громадное большинство рассудительных людей, обратившихся от многобожия к единобожию и навсегда отвергших верования предков. Но вместе с пороками политеизма они расстались и с его достоинствами, среди которых особенно приметны были терпимость и благодушие религиозного чувства. Пламенное рвение христиан побуждало их исследовать и строго определять каждое понятие в своем богословии; а поскольку центральной власти, которая могла бы проверить такие определения, у них не было, сотни враждующих ересей не замедлили появиться на свет, и та же самая пламенная верность собственным убеждениям заставляла более сильные партии раскольников навязывать свои взгляды более слабым, повергая Восточный мир в смуту и раздор.

______________

* "Язычник" - по-латыни paganus. Первоначальное значение этого слова "мужик", "деревенщина".

Центрами богословской войны были Александрия, Антиохия и Константинополь. Весь север Африки тоже был истерзан борьбою: здесь главным врагом были донатисты, которые охраняли свой раскол железными цепами и боевым кличем "Хвалите Господа!". Но мелкие местные распри канули в небытие, когда вспыхнул великий спор между католиками и арианами, спор, рассекший надвое каждую деревню, каждый дом - от хижины до дворца. Соперничающие учения о гомоусии и гомиоусии*, содержавшие в себе метафизические различия настолько тонкие, что их едва можно было обнаружить, поднимали епископа на епископа и общину на общину Чернила богословов и кровь фанатиков лились рекою с обеих сторон, и кроткие последователи Христа с ужасом убеждались, что их вера в ответе за такой разгул кровавого буйства, какой еще никогда не осквернял религиозную историю мира. Многие из них, веровавшие особенно искренне, были потрясены до глубины души и бежали в Ливийскую пустыню или в безлюдье Понта, чтобы там, в самоотречении и молитвах ждать, Второго пришествия, уже совсем близкого, как тогда казалось. Но и в пустынях звучали отголоски дальней борьбы, и отшельники из своих логовищ метали яростные взоры на проходивших мимо странников, которые могли быть заражены учением Афанасия или Ария.

______________

* Единосущие и подобосущие (греч.). Ариане утверждали, что бог-сын в Троице всего лишь подобен богу-отцу, их противники, - что отец в сын одинаковы по самой своей сущности.

Одним из таких отшельников был Симон Мела, о котором пойдет наш рассказ. Католик, верный догмату Святой Троицы, он был возмущен крайностями в гонениях на ариан, крайностями, сопоставимыми лишь с теми зверствами, какие в дни своего торжества чинили ариане, мстя за свои обиды братьям во Христе. Устав от нескончаемых раздоров, уверенный, что конец света действительно вот-вот наступит, Симон Мела бросил свой дом в Константинополе и в поисках тихого прибежища добрался до готских поселений в задунайской Дакии. Продолжив путь на северо-восток, он пересек реку, которую мы теперь называем Днестром, и тут, найдя скалистый холм, возвышавшийся над безграничною равниной, устроил себе келью подле вершины, чтобы окончить свои дни в самоотречении и размышлениях. В речных струях играла рыба, земля изобиловала дичью, и дикие плоды усыпали деревья, так что духовные упражнения отшельника не слишком часто и не слишком надолго прерывались поисками пищи телесной.

В этом отдаленном убежище он рассчитывал обрести полное уединение, но надежда его оказалась тщетной. Примерно через неделю после прибытия греховное мирское любопытство овладело Симоном Мелой, и он пустился осматривать склоны высокого скалистого холма, который его приютил. Пробираясь к расщелине, прикрытой ветвями оливковых и миртовых деревьев, он вдруг наткнулся на пещеру, в устье которой сидел старец, седобородый, седовласый и ветхий - такой же отшельник, как он сам. Столь долгие годы он прожил в одиночестве, что человеческая речь почти совсем изгладилась из его памяти; но в конце концов слова потекли свободнее, и он смог сообщить, что зовут его Павел из Никополя, что он грек и тоже удалился в пустыню ради спасения души, убегая от еретической скверны и заразы.

- Вот уж не думал, брат Симон, - сказал он, - что встречу еще кого-то, кто в тех же святых исканиях забредет так же далеко. За все эти годы, а их было так много, что я и счет потерял, я ни разу не видел человека, кроме одного или двух пастухов там вдали, на равнине.

Широкая степь, блиставшая под солнцем свежею зеленью травы и колыхавшаяся под ветром, тянулась от их холма к восточному горизонту ровно и непрерывно, как море. Симон Мела пристально поглядел вдаль.

- Скажи мне, брат Павел, - спросил он, - ведь ты живешь здесь так долго, - что лежит по другую сторону этой равнины?

Старик покачал головой.

- У этой равнины нет другой стороны, - отвечал он. - Здесь край света, и она уходит в бесконечность. Все эти годы я провел подле нее, но ни разу не видел, чтобы кто-нибудь ее пересек. Ясное дело, если бы другая сторона существовала, в один прекрасный день непременно появился бы путник оттуда. За большой рекой стоит римская крепостца Тир, но до нее целый день пути, и римляне никогда не прерывали моих размышлений.

- О чем же ты размышляешь, брат Павел?

- Сперва я размышлял о многих священных тайнах, но вот уже двадцать лет, как я постоянно сосредоточен мыслью на одном - на природе Логоса. А что думаешь ты об этом наиважнейшем предмете, брат Симон?

- Тут не может быть двух мнений, - отвечал с уверенностью младший отшельник. - Логос - это, конечно, не что иное, как имя, которым святой апостол Иоанн обозначает божество.

Старый отшельник испустил хриплый вопль ярости, его темное, иссохшее лицо бешено исказилось. Схватив громадную дубину, которую он припас, чтобы отбиваться от волков, старик замахнулся на своего собеседника.

- Вон отсюда! Вон из моей кельи! - закричал он. - Неужели я для того прожил на этом месте так долго, чтобы увидеть, как его испоганит гнусный приспешник негодяя Афанасия? Проклятый идолопоклонник, запомни раз и навсегда, что Логос есть лишь эманация божества и ни в коем случае не равен ему - ни сущностью, ни вечностью! Убирайся вон, тебе говорят, или я расшибу твою дурацкую башку вдребезги!

Взывать к рассудку взбешенного арианина было бесполезно, и Симон удалился в скорби и изумлении от того, что даже здесь, на самой дальней оконечности ведомого человеку мира, уединенный покой пустыни разбит и разрушен духом религиозной борьбы. Понурив голову, с тяжестью на сердце спустился он в долину, и снова поднялся к своей келье близ макушки холма, и по дороге дал себе слово никогда больше не видеться с соседом-арианином.

Год прожил Симон Мела в уединении и молитве. Не было никаких оснований ждать, что кто-нибудь или когда-нибудь явится в эту крайнюю точку обитаемой вселенной. И все-таки однажды молодой римский офицер Гай Красс приехал из Тира, проведя целый день в седле, и взобрался на холм к анахорету, чтобы с ним поговорить. Он происходил из всаднической семьи и все еще держался старых верований. С интересом и удивлением, но в то же время и с некоторой брезгливостью разглядывал он аскетическое устройство убогого жилища.

- Кому вы угождаете такою жизнью? - спросил он.

- Мы свидетельствуем, что дух наш выше плоти, - отвечал Симон. - Если мы бедствуем в этом мире, то верим, что пожнем плоды в мире будущем.

Центурион пожал плечами.

- Среди наших есть философы - стоики и другие, - которые рассуждают так же. Когда я служил в герульской* когорте Четвертого легиона, мы стояли в самом Риме, и я часто встречался с христианами, но не смог услышать от них ничего такого, чего бы уже не знал раньше - от собственного отца, которого вы в своей заносчивости назвали бы язычником. Да, правда, мы при знаем многих богов, но уже давно никто не принимает этого буквально и всерьез. А наши представления о до блести, долге и достойной жизни те же, что у вас.

______________

* Герулы - кочевое германское племя; герульские воины часто служили наемниками и у своих сородичей-германцев и у римлян.

Симон Мела покачал головой.

- Если у вас нет священных книг, - возразил он, - чем же вы руководитесь на путях к жизни?

- Если ты прочитаешь наших философов, и прежде всего божественного Платона, ты убедишься, что есть и иные вожатаи, способные привести к той же цели. Не попадалась ли тебе случайно книга нашего императора Марка Авралия? Разве не открываешь ты в ней все добродетели, какие только могут быть у человека, - а ведь он ничего не знал о вашей вере. А задумывался ты когда-либо над словами и делами нашего умершего императора Юлиана - я ходил под его командою в свой первый поход, против персов? Можешь ли ты указать мне человека более совершенного?

- Такие речи ни к чему не ведут, - сурово промолвил Симон. - оставим их, довольно! Остерегись, пока еще есть время, и прими истинную веру, ибо конец света близок, и когда он настанет, тем, кто зажмурился перед светом, пощады не будет!

Сказавши так, он снова обернулся к молитвенной скамеечке и распятию, а молодой римлянин в глубокой задумчивости зашагал вниз по склону, сел на коня и поехал к своей отдаленной крепостце Симон провожал его взглядом до тех пор, пока бронзовый шлем центуриона не превратился в светлую бусинку на западном краю великой равнины; ибо это было первое человеческое лицо, которое он видел за весь этот долгий год, и бывали минуты, когда его сердце томилось тоскою по людским голосам и лицам.

Еще год миновал, и, не считая перемены погоды и медленного чередования весны и лета, осени и зимы, дни были неотличимы друг от друга. Каждое утро, открыв глаза, Симон видел все ту же серую полосу далеко на востоке, наливавшуюся красным до тех пор, покуда яркая кайма не пробьется над дальним горизонтом, которого никогда не переходило ни одно живое существо. Медленно шествовало солнце по широкой дуге в небесах, и тени, падавшие от черных скал над пещерой, перемещались, подсказывая отшельнику срок молитвы и время размышлений. Ничто на свете не могло отвлечь его взор или рассеять мысли, ибо травянистая равнина внизу была из месяца в месяц столь же пустынна, как небо над головой. Так текли долгие часы, и вот уже красная кайма скользит и сползает на другом краю неба, и день кончается в том же жемчужно-сером сиянии, в каком начался. Как-то раз два ворона несколько дней подряд кружили вокруг одинокого холма, в другой раз белый орел-рыболов прилетел с Днестра и пронзительно клекотал в вышине. Иногда на зелени равнины показывались красноватые точки - это паслись антилопы, и часто волк выл во мраке у подножия скал. Такова была бедная событиями жизнь пустынника Симона Мелы, и тут наступил День гнева.

Была поздняя весна 375 года. Симон вышел из кельи с пустою тыквой в руке, чтобы зачерпнуть воды из родника. Солнце уже село, и темнота подступала, но последний розовый свет еще мерцал на скалистой вершине, поднимавшейся за холмом. Выйдя из-под уступа, прикрывавшего его жилище, Симон выронил тыкву и замер в изумлении.

На вершине стоял человек - черный контур в гаснущем свете. Облик его был странен, почти уродлив: короткая, сутулая фигура, большая голова совсем без шеи и какой-то длинный прут, торчавший между плечами. Он стоял, наклонившись, вытянув голову, и очень внимательно разглядывал равнину на западе. Через миг он исчез, и одинокая черная вершина была нагой и холодной на фоне неверного мерцания востока. Потом опустилась ночь, и чернота разлилась повсюду.

Симон Мела долго не мог тронуться с места, гадая, кто же этот странный незнакомец. Как и всякий христианин, он слыхал про злых духов, которые обычно являлись отшельникам в Фиваиде и на окраине Эфиопской пустыни. Странное обличье этого одинокого существа, темные его очертания, чуткая, напряженная поза, напоминающая скорее о свирепом и хищном звере, нежели о человеке, - все помогало пустыннику уверовать, что наконец-то он столкнулся с одним из тех исчадий преисподней, в существовании которых он сомневался столь же мало, сколько в собственном существовании. Большую часть ночи он провел в молитве, не сводя глаз с двери своей кельи, с черно-фиолетовой, в частых звездах завесы, закрывшей низкий свод. В любой миг какое-нибудь ползучее чудище, какая-нибудь рогатая мерзость могла уставиться на него, и, уступая человеческой слабости, млея от ужаса при этой мысли, он отчаянно взывал к своему распятию. Но в конце концов усталость взяла верх над страхом, и, упав на постель из сухой травы, он уснул и спал до тех пор, пока яркий свет дня не вернул его к действительности.

Пробуждение было позднее - позднее обычного, - солнце успело подняться высоко над горизонтом. Выйдя из кельи, он оглядел вершину напротив, но она была пуста и молчалива. Ему уже начинало казаться, что та странная, мрачная фигура, которая так его напугала, была лишь видением, примерещившимся в сумерках. Его тыква валялась на том же месте, где упала, и он поднял ее, собираясь продолжить путь к роднику. И вдруг он понял, что совершилась какая-то перемена. Воздух гудел и дрожал. Ворчливый гул несся со всех сторон, неопределенный, невнятный, низкий, но густой и мощный, слабея и усиливаясь, дробясь и отдаваясь в скалах, стихая до глухого шепота, но ни на миг не исчезая вовсе. В крайнем изумлении Симон поднял глаза к голубому, безоблачному небу. Потом вскарабкался на скалистую макушку холма, укрылся в тени и окинул взором равнину. Даже в самом диком сне не могло ему привидеться ничего подобного.

Все широкое пространство было покрыто конниками - сотни, тысячи, десятки тысяч конников ехали медленно и безмолвно с неведомого востока. Топот бесчисленных копыт и вызывал глухое содрогание воздуха. Некоторые проезжали так близко, что, глядя вниз, он ясно видел отощавших, но жилистых коней и странные сутулые фигуры смуглых всадников: они сидели на самой холке, короткие ноги свисали, не опираясь на стремена, но человеческое тело, похожее на бесформенный узел, покачивалось так уверенно и твердо, словно срослось воедино с телом животного. У этих ближайших к нему он видел лук, колчан, длинное копье и короткий меч, свернутое кольцом лассо за спиною, и это свидетельствовало, что перед ним не безобидная орда кочевников, но гигантское войско на марше. Его взгляд скользил все дальше, дальше, но до самого горизонта, который теперь мелко колыхался, не было ничего, кроме этой чудовищной конницы. Головной отряд уже давно миновал скалистый остров, на котором жил Симон Мела, и теперь он мог понять, что впереди авангарда шли разведчики, направлявшие движение всего войска, и что одного из них он и видел накануне вечером.

Весь день отшельник, зачарованный поразительным зрелищем, робко прятался в тени скал, и весь день внизу, по равнине, катилось море всадников. Симону случалось видеть кишащие народом причалы Александрии, он видел толпу на ипподроме в Константинополе, но никогда не мог он себе представить такого множества людей, какое теперь проходило перед его глазами, появляясь с востока, от той черты горизонта, которая прежде была краем света. Время от времени плотные потоки всадников разрывал табун кобылиц с жеребятами, тоже под присмотром верховых, временами то были стада коров, временами вереницы повозок с кожаными навесами, но потом, после каждого разрыва, вновь шли конники, конники, сотни, тысячи, десятки тысяч, медленно, неиссякаемо, безмолвно - с востока на запад. Долгий день миновал, свет померк, упали тени, но великий поток не останавливался.

Ночь принесла новое и еще более поразительное зрелище. Симон заметил, что многие вьючные лошади нагружены хворостом - теперь он увидел назначение этого груза. По всей равнине замерцали сквозь мрак красные точки, они росли и светлели, превращаясь в трепещущие столбы пламени. К востоку и к западу, насколько хватало глаз, тянулись огни. Белые звезды сияли в широком небе над головой, красные - на бескрайней равнине внизу. И отовсюду поднимался глухой, невнятный шум человеческих голосов, смешанный с мычанием коров и ржанием лошадей.

Прежде чем отречься от мира, Симон был и солдатом и дельцом, и то, что он видел теперь, не оставляло в нем ни малейших сомнений. Из истории он знал, что римский мир беспрерывно подвергался атакам все новых варварских полчищ, приходивших из "внешней тьмы", и что Восточная империя, возникшая всего пятьдесят лет назад, когда Константин перенес столицу мира на берега Босфора, уже страдала от тех же самых нашествий. Гепиды и герулы, остроготы и сарматы - все эти имена были знакомы ему. То, что передовой караульный Европы увидел со своего одинокого, отдаленного холма, было еще одною волной, хлынувшей на Империю и отличавшейся от предыдущих лишь неслыханными, невероятными размерами да странным обличьем воинов, которые ее составляли. Из всех цивилизованных людей он один знал об этой страшной тени, которая надвигалась, точно тяжелая грозовая туча, из неведомых глубин Востока. Он подумал о римских крепостцах вдоль Днестра, о разрушившемся дакийском вале Траяна у них за спиной, а потом - обо всей стране, открытой вплоть до самого Дуная, с разбросанными по ней беззащитными деревнями, даже не подозревающими об опасности. Разве не в силах он хотя бы поднять тревогу? Может быть, именно ради этого и привел его в пустыню Господь!

Тут внезапно он вспомнил о соседе-арианине, который жил в пещере пониже. Раз или два за минувший год он мельком видел этого долговязого сутулого старика - как тот, едва ковыляя, осматривает силки, поставленные на перепелов и куропаток. Однажды они случайно встретились у ручья, но старый богослов знаком приказал ему удалиться, словно Симон был прокаженный. Что-то думает он об этих неожиданных событиях? Несомненно, разногласия следует забыть в такой миг! И Симон, крадучись, стал спускаться по склону холма, направляясь к пещере второго отшельника.

Но жуткое молчание встретило его, когда он приблизился, и сердце Симона сжалось в ответ на мертвую тишину маленькой долины. Ни лучика света не пробивалось сквозь расщелину в скале. Он вошел, окликнул старика ответа не было. Тогда с помощью кремня и стального кресала он высек искру в сухую траву, которую употреблял вместо трута, и раздул огонек. Старый отшельник - белые волосы в малиновых брызгах - раскинулся на полу своей кельи. Осколки распятия, которым была пробита его голова, валялись рядом. Симон опустился на колени подле трупа и принялся расправлять его сведенные судорогой руки и ноги, бормоча слова заупокойной службы, как вдруг послышался стук копыт, поднимавшийся по долине, которая вела к жилищу пустынника. Сухая трава догорела. Симон, весь дрожа, притаился во мраке и твердил молитвы святой Деве, чтобы она укрепила его мышцы.

Возможно, новый пришелец заметил свет в пещере, а могло быть и так, что он услыхал от своих приятелей про старика, которого они убили, и любопытство привело его на место убийства. Он остановил лошадь у входа, и Симон, прячась в густой тени, отчетливо видел его в свете луны. Он сполз с седла, привязал повод к какому-то корню и теперь стоял, глядя в устье пещеры. Это был очень короткий и толстый человек с очень смуглым лицом и тремя рубцами на каждой щеке. Маленькие глазки сидели глубоко и казались черными отверстиями в тяжелом, плоском, безбородом лице. Ноги были короткие и очень кривые, так что он неуклюже переваливался на ходу.

Симон притаился в самом темном углу, сжимая в правой руке узловатую дубину, ту самую, которую богослов однажды поднял против него. Когда омерзительная, втянутая в плечи голова просунулась в темноту пещеры, он изо всех сил обрушил на нее свое оружие, а потом, когда дикарь упал ничком, бешено колотил до тех пор, пока бесформенное тело не обмякло и не замерло неподвижно. Одна кровля была над первыми убитыми Европы и Азии.

Жилы Симона бились и трепетали непривычною радостью действия. Вся энергия, накопленная за долгие годы покоя, хлынула потоком в этот час нужды. Стоя во мраке пещеры, он видел, словно на огненной карте, очертания великого варварского воинства, линию реки, места поселений, рассчитывал, каким образом можно всех предупредить. Молча ждал он, пока зайдет луна, а потом вскочил на лошадь убитого, спустился по ущелью и погнал ее галопом через равнину.

Повсюду горели огни, но он держался в стороне от света. Подле каждого огня он видел, проезжая мимо, кружок спящих воинов и длинную вереницу стреноженных коней. Миля за милей, лига за лигой тянулся этот исполинский лагерь. Наконец Симон добрался до пустой равнины, которая вела к реке, и скоро костры захватчиков обратились в туманное мерцание на черном фоне неба. Все быстрее и быстрее мчался он по степи, словно одинокий листок, который кружится впереди смерча. Заря, выбелившая небо у него за спиной, отразилась и в широкой реке впереди, и, нахлестывая усталого коня, он погнал его через отмели и погрузился в полные желтые воды Днестра.

Так это и произошло, что молодой римский центурион Гай Красс, обходя утром крепостцу Тир, заметил одинокого всадника, скакавшего к ним от реки. Истомленные, измученные, покрытые грязью и потом, а напоследок вымокшие в реке и конь и всадник были чуть живы. С изумлением наблюдал за ними римлянин, а когда они приблизились, узнал в оборванном человеке с взлохмаченными волосами и остановившимся взглядом пустынника с востока. Отшельник уже едва держался в седле, и римлянин поспешил навстречу и подхватил его на руки.

- Что такое? - спросил он. - Что случилось?

Но тот лишь указал движением головы на восходящее солнце.

- К оружию, - прохрипел он, - к оружию! День гнева настал.

И, взглянув туда, куда он показывал, римлянин увидел вдали за рекою громадную черную тень, медленно подвигавшуюся над равниной.

Артур Конан Дойл

Отозвание легионов

Римский вице-король Понтий сидел в атриуме своей роскошной виллы на Темзе и с изумлением смотрел на свиток папируса, который он только что развернул. Перед ним стоял гонец, маленький черный итальянец, 28 дней тому назад покинувший Рим; его черные глаза глядели устало, а оливковое лицо казалось еще темнее от пыли и пота. Вице-король смотрел на гонца и не видел его, так заняты были его мысли спешным и неожиданным приказом; ему казалось, что почва уходит под его ногами. Жизнь и все дело его жизни неудержимо рушилось.

— Хорошо, — сказал он, наконец, резким недовольным голосом, — ты можешь идти.

Человек поклонился и вышел из комнаты, шатаясь от усталости. Желтоволосый британский мажордом поспешно вошел за приказаниями.

— Здесь ли генерал?

— Он ждет, ваша светлость.

— Тогда введи его сюда и оставь нас вдвоем.

Несколько мгновений спустя Лициний Красс, предводитель британских войск, стоял перед своим начальником. Это был большой бородатый человек в белой гражданской тоге, обшитой патрицианским пурпуром. Его лицо было изрыто шрамами и сожжено солнцем в долгих германских и африканских походах; теперь оно выражало испуг, и он вопросительно взглянул на некрасивое и нерешительное лицо вице-короля.

— Я боюсь, что ваша светлость получили неприятные вести из Рима?

— Самые ужасные, Красс. Все кончено с Британией, и еще вопрос, удержится ли Галлия.

— Оставить границу? Неужели этот приказ спешный?

— Вот он, с собственной печатью императора.

— Но что является причиной, ваша светлость? Правда, носились слухи, но они казались слишком невероятными.

— До меня они тоже дошли на прошлой неделе, и я приказал сечь кнутом за их распространение. Но здесь все сказано ясно, насколько слова могут быть ясными. «Приведи все твои легионы на помощь Империи, не оставь ни одной когорты в Британии. Таков мой приказ».

— Но причина?

— Нужно отрубить конечности, чтобы сердце стало сильнее. Если отрезать Галлию и Британию — Италия может быть спасена. Старый Германский улей собирается взлететь еще раз. Свежие полки варваров идут из Дакии и Скифии; нужен меч для защиты Лигурийских переходов. Рим не может оставить в Британии четыре хороших легиона в полной праздности.

Солдат пожал плечами.

— Если легионы уйдут, ни один римлянин не будет чувствовать себя здесь в безопасности. Несмотря на все, что мы сделали — эта страна не наша; мы сдерживаем ее мечом лишь до тех пор, пока мы сами здесь.

— Да, все мужчины, женщины и дети латинской крови должны уйти вместе с нами в Галлию, галлы уже ждут нас в Порт-Дублисе. Отдай сейчас же приказ, Красс. Если Геруланскии легион отойдет от Адрианских стен, он может взять с собой северных колонистов. Иовианцы могут захватить с собой народы запада, а батавы — восточных жителей, если они хотят собраться у Камборикума. Ты присмотришь за ними.

Он на один момент закрыл лицо руками.

— Опасное дело, — воскликнул он, — рубить корни у такого крепкого дерева!

— Для того чтобы дать место сорной траве, — горько проговорил солдат. — Боже мой, чем кончат эти несчастные британцы! От одного океана до другого не найдется ни одного племени, которое не сядет к ним на шею, как только последний римский ликтор повернется к ним спиной. Даже и теперь этих горячих западных силуров едва можно держать в повиновении.

— Пусть собаки грызутся между собой, как хотят, пока не победит сильнейшая, — проговорил римский губернатор. — Хорошо еще, если победитель оставит искусства и законы, которые мы принесли, и если британцы останутся тем, чем мы их сделали. Но нет; придет медведь с севера и волк из-за моря; раскрашенные дикари выйдут из-за стен, саксонские пираты из воды и возьмут в свои руки управление страной. Они разрушат все, что мы охраняли, сожгут все, что мы строили, опустошат наши посевы. Но жребий брошен, Красс, иди исполнять приказ.

— В течение одного часа я разошлю гонцов. Как раз сегодня утром пришло известие, что варвары проникли через старую брешь в Северной стене и их форпосты на юге достигли Виновии.

Губернатор пожал плечами.

— Это нас более не касается, — сказал он; вслед затем горькая улыбка показалась на его орлином гладко выбритом лице. — Как ты думаешь, кого я принимал сегодня утром?

— Не знаю.

— Карадока, Регнуса и Кельция-икенийца, которые подобно многим другим богатым британцам воспитывались в Риме; они хотели развить передо мной свои планы управления страной.

— Каковы их планы?

— Они хотят править сами. Римский солдат засмеялся.

— Прекрасно, теперь их желание будет исполнено, — сказал он, кланяясь и направляясь к выходу. — Всего хорошего, ваша светлость, тяжелые дни наступают для вас и для меня.

Час спустя британская депутация предстала перед губернатором. Это были хорошие, стойкие люди, которые, рискуя своей жизнью, всеми силами отстаивали свою родину. С другой стороны, они сознавали, что при милостивом правлении Рима они находятся в безопасности до тех пор, пока от слов не перейдут к делу. Они стояли теперь серьезные и несколько сконфуженные перед троном вице-короля. Кельций был черноволосый, смуглый маленький икениец, Карадок и Регнус высокие, средних лет, светловолосые, чистого британского типа. Они были одеты в драпированные тоги шафранного цвета по латинскому образцу, вместо повязки и туники, как носило большинство их соотечественников на острове.

— Ну? — коротко спросил губернатор.

— Мы пришли сюда, — смело начал Кельций, — как представители большинства наших соотечественников с намерением послать через вас нашу петицию Императору и римскому Сенату. Мы торопимся получить от них разрешение на управление страной, согласно нашим старым обычаям.

Он замолчал, как бы ожидая взрыва в ответ на свою дерзость; но губернатор только серьезно качал головой, как бы давая ему знак продолжать.

— Мы имели свои собственные законы, прежде чем Цезарь вступил на землю британцев, и они хорошо исполняли свое назначение, с тех пор, как наши предки пришли из страны Гама. Мы не дети и не выскочки среди других наций; наша история в преданиях нашего народа ведет свое начало с более древних времен, чем история Рима, а теперь мы измучены и унижены игом, которое вы на нас наложили.

— Разве наши законы несправедливы? — спросил губернатор.

— Закон Цезаря справедлив, но он всегда останется законом Цезаря. Наши родные законы составлены нашим народом применительно к их нуждам, и мы очень желали бы их вернуть.

— Вы говорите по-римски, точно родились на форуме, вы носите римскую тогу, ваши волосы приглажены по римской моде, разве все это не признаки Рима?

— Мы согласны перенять все науки и искусства, которые могут дать нам Рим или Греция, но мы хотим остаться британцами, и пусть нами правят британцы.

Вице-король усмехнулся.

— Клянусь крестом св. Елены, вы не осмелились бы говорить так с кем-нибудь из моих предшественников. Это было бы концом вашей политики. Одно то, что вы могли решиться предстать передо мной и так много говорить, всегда будет служить доказательством нашего милостивого правления. Но я хочу побеседовать с вами относительно вашей просьбы. Вы сами прекрасно знаете, что эта страна никогда не была единым королевством, а всегда имела много различных племен и предводителей, которые воевали друг с другом. Неужели вы желаете вернуть это время?

— То было в злые времена язычества, во времена друидов и дубовых рощ, теперь мы все одной крови и связаны общим Евангелием мира.

Вице-король покачал головой.

— Если бы весь мир думал так, тогда жилось бы спокойнее, — сказал он. — Но более вероятно, что это благое учение мира мало поможет вам, когда вы столкнетесь лицом к лицу со служителем бога войны. Что можете вы предпринять против татуированных жителей севера?

— Ваша светлость знает, что многие из храбрейших легионеров — британской крови. Это будет нашей защитой.

— А дисциплина, а умение отдавать приказания, знакомство с военным делом? Всего этого вам недостает. Вы слишком долго опирались на костыль.

— Время будет трудное, но когда мы перешагнем через него, Британия возродится.

— Нет, она только будет под другим суровым господством, — сказал римлянин. — Пираты уже носятся у восточных берегов; если бы римляне не отправили туда саксонцев, они завтра уже высадились бы на берег с мечами и факелами. Я вижу день, когда Британия действительно будет единой, но это произойдет лишь потому, что вы и ваши близкие либо умрете, либо спасетесь бегством в западные горы. Все будет сплавлено вместе, и если из плавильной печи выйдет лучший Альбион, то это будет после долгих лет мучительной борьбы, и ни вы, ни ваш народ не примете в этом участия.

Регнус, высокий кельт, улыбнулся, пожав своими широкими плечами.

— С помощью Божией и наших собственных рук мы надеемся на лучший конец, — сказал он, — дайте нам возможность, и мы снесем удар.

— Вы говорите как человек, которому нечего терять, — сказал вице-король, грустно покачивая головой. — Я вижу эту громадную страну с ее фруктовыми садами и рощами, с ее красивыми виллами и городами, обнесенными стеной, с ее мостами и дорогами, и все это дело Рима. Эти триста лет мирной жизни пройдут, как сон, и от них не останется и следа. Но я хочу, чтобы вы знали, что ваше желание будет исполнено. Как раз сегодня я получил приказ увести легионы.

Три британца переглянулись с неописанным изумлением, их первым порывом была дикая радость, но вслед за ней пришло сомнение.

— Действительно, это удивительные новости, — задумчиво сказал Кельций. — Когда уйдут легионы, ваша светлость, и кого вы оставите для нашей защиты?

— Все легионы уйдут, — сказал вице-король. — Вы, конечно, обрадуетесь, услыхав, что по истечении месяца здесь не останется ни одного римского солдата и ни одного римлянина, без различия пола, возраста и класса, которые смогут последовать за мной.

По лицам британцев пробежала тень. Первый заговорил Карадок, серьезный и глубокомысленный человек.

— Это слишком поспешно, ваша светлость. То, что вы говорили относительно пиратов, к сожалению, верно. Из моей виллы на южном берегу близ форта Андерида я не далее как на прошлой неделе видел около восьмидесяти галер и хорошо знаю, что они набросятся на нас, как вороны на убитого быка. До истечения нескольких лет мы не можем остаться без вашей поддержки.

Вице-король пожал плечами.

— Теперь это ваше дело, — сказал он. — Вы получили то, что требовали. Рим должен заботиться о себе.

Последняя радость сбежала с лиц британцев. Перед ними живо встало все ужасное будущее, а при одной мысли об этом у них сжималось сердце.

— На рыночной площади носятся слухи, что варвары проникли в брешь в Адриановой стене, — сказал Кельций. — Кто же теперь остановит их дальнейшее движение?

— Вы и ваши товарищи, — коротко проговорил римлянин.

Еще ярче встало будущее, и ужас выразился на лицах депутатов.

— Но, ваша светлость, если легионы нас покинут, то в течение месяца придут дикие скотты в Еборакум и северяне на Темзу; мы можем укрыться под вашей защитой, а через несколько лет нам будет уже легче справиться, но не сейчас, ваша светлость, не сейчас.

— Умолкните! Несколько лет вы кричите нам в уши и возбуждаете народ. Теперь вы все получили. Чего же вам еще нужно? Через месяц вы будете так же свободны, как ваши предки, прежде чем Цезарь вступил на ваш берег.

— Ради Бога, ваша светлость, выкиньте это из головы! Это дело плохо обдумано. Мы пошлем в Рим, мы сами сейчас же направимся туда, мы падем к ногам Императора, встанем на колени перед Сенатом и вымолим оставить легионы.

Римский проконсул встал со стула и сделал знак, что аудиенция окончена.

— Вы можете делать, что хотите, — сказал он. — Я с моими людьми ухожу в Италию.

Все случилось так, как он предсказал. Прежде чем весна уступила лету, полки спустились по Аврельской дороге и направились к Лигурийским переходам, и все дороги в Галлии были запружены колясками и телегами, перевозившими британских и римских беглецов по этому трудному пути в их далекие страны. Прежде чем наступило следующее лето, Кельций умер, с него живого сняли кожу морские разбойники и прибили к дверям церкви близ Кестора. Регнус тоже умер — его привязали к дереву и убили стрелой при разгроме Иски раскрашенными людьми, Один Карадок остался в живых, но он был рабом у красного каледонийца Ельды, а его жена — наложницей у дикого предводителя западной Кимры Мордреда.

От разрушенных стен на севере до Вектиса на юге красивая страна британцев покрылась кровью, пеплом и развалинами. После многих лет она возродилась лучше, чем прежде, но, как верно предсказал римлянин, ни британцы, ни потомки одной с ними крови не получили в наследство того, что когда-то было их собственностью.

1. Печатается по изданию: Дойл А. К. «Полное собрание сочинений», т. 21 — СПб.: П. П. Сойкин, 1911.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

15.11.2010

Конан-Дойль Артур

Ужас расщелины Голубого Джона

Артур Конан-Дойль

Ужас расщелины Голубого Джона

Перевод В. Штенгеля

Этот рассказ был обнаружен в бумагах доктора Джеймса Хардкастля, скончавшегося от чахотки четвертого февраля 1908 года в Южном Кенсингтоне. Лица, близко знавшие покойного, отказываясь давать оценку изложенным здесь событиям, тем не менее единодушно утверждают, что доктор обладал трезвым, аналитическим умом, совершенно не был склонен к фантазиям и потому никак не мог сочинить всю эту невероятную историю.

Записи покойного были вложены в конверт, на котором значилось "Краткое изложение фактов, имевших место весною прошлого года близ фермы Эллертонов в северо-западном Дербишире". Конверт был запечатан, а на его оборотной стороне приписано карандашом:

"Дорогой Ситон! Возможно, вы заинтересуетесь, а может быть, и огорчитесь, узнав, что недоверие, с каким вы выслушали мой рассказ, побудило меня прекратить всякие разговоры на эту тему. Умирая, я оставляю эти записи; быть может, посторонние отнесутся к ним с большим доверием, нежели вы, мой друг".

Личность Ситона установить не удалось. Могу лишь добавить, что с абсолютной достоверностью подтвердились и пребывание покойного мистера Хардкастля на ферме Эллертонов, и тревога, охватившая в то время население этих мест вне зависимости от объяснений самого доктора.

Сделав такое предисловие, я привожу рассказ доктора дословно. Изложен он в форме дневника, некоторые записи которого весьма подробны, другие сделаны лишь в самых общих чертах.

"17 апреля. Я уже чувствую благотворное влияние здешнего чудесного горного воздуха. Ферма Эллертонов расположена на высоте 1420 футов над уровнем моря, так что климат тут очень здоровый и бодрящий. Кроме обычного кашля по утрам, меня ничто не беспокоит, а парное молоко и свежая баранина помогут мне и пополнеть. Думаю, Саундерсон будет доволен.

Обе мисс Эллертон немного чудаковаты, но очень милы и добры. Это маленькие трудолюбивые старые девы, и все тепло своих сердец, которое могло бы согревать их мужей и детей, они готовы отдать мне, человеку больному и чужому для них.

Поистине старые девы - самые полезные люди на свете, это один из резервов общества. Иногда о них говорят, что они "лишние" женщины, но что было бы с бедными "лишними" мужчинами без сердечного участия этих женщин? Между прочим, по простоте душевной они почти сразу открыли "секрет", почему Саундерсон рекомендовал мне именно их ферму. Профессор, оказывается, уроженец этих мест, и, я полагаю, что в юности он, вероятно, не считал зазорным гонять ворон на здешних полях.

Ферма - наиболее уединенное место в округе; ее окрестности необычайно живописны. Сама ферма - это, по сути, пастбище, раскинувшееся в неровной долине. Со всех сторон ее окружают известковые холмы самой причудливой формы и из такой мягкой породы, что ее можно крошить пальцами. Эта местность представляет собой впадину. Кажется, ударь по ней гигантским молотом, и она загудит, как барабан, а может быть, провалится и явит взору подземное море. И каким огромным должно быть это море - ведь ручьи, сбегающие сюда со всех сторон, исчезают в недрах горы и нигде не вытекают наружу. В скалах много расщелин; войдя в них, вы попадаете в просторные пещеры, которые уходят в глубь земли. У меня есть маленький велосипедный фонарик, и мне доставляет удовольствие бродить с ним по этим извилистым пустотам, любоваться сказочными, то серебристыми, то черными, бликами, когда я освещаю фонарем сталактиты, свисающие с высоких сводов. Погасишь фонарь - и ты в полнейшей темноте, включишь - и перед тобой видения из арабских сказок.

Среди этих необычных расщелин, выходящих на поверхность, особенно интересна одна, ибо она творение рук человека, а не природы.

До приезда сюда я никогда не слыхал о Голубом Джоне. Так называют особый минерал удивительного фиолетового оттенка, который обнаружен всего лишь в двух-трех местах на земном шаре. Он настолько редкий, что простенькая ваза из Голубого Джона стоила бы огромных денег.

Удивительное чутье римлян подсказало им, что диковинный минерал должен быть в этой долине; глубоко в недрах горы они пробили горизонтальную штольню. Входом в шахту, которую все здесь называют расщелиной Голубого Джона, служит вырубленная в скале арка; сейчас она совсем заросла кустарником. Римляне прорыли длинную шахту. Она пересекает несколько карстовых пещер, так что, входя в расщелину Голубого Джона, надо делать зарубки на стенах и захватить с собой побольше свечей, иначе никогда не выбраться обратно к дневному свету.

В шахту я еще не заходил, но сегодня, стоя у входа в нее и вглядываясь в темные глубины, я дал себе слово, что, как только мое здоровье окрепнет, я посвящу несколько дней своего отдыха исследованию этих таинственных глубин и установлю, насколько далеко проникли древние римляне в недра дербиширских холмов.

Поразительно, как суеверны эти сельские жители! Я, например, был лучшего мнения о молодом Армитедже, - он получил кое-какое образование, человек твердого характера и вообще славный малый.

Я стоял у входа в расщелину Голубого Джона, когда Армитедж пересек поле и подошел ко мне.

- Ну, доктор! - воскликнул он. - И вы не боитесь?

- Не боюсь? Но чего же? - удивился я.

- Страшилища, которое живет тут, в пещере Голубого Джона. - И он показал большим пальцем на темный провал.

До чего же легко рождаются легенды в захолустных сельских местностях! Я расспросил его, что же внушает ему такой страх. Оказывается, время от времени с пастбища пропадают овцы, и, по словам Армитеджа, их кто-то уносит. Он и слушать не стал, когда я высказал мысль, что овцы могли убежать и, заблудившись, пропасть в горах.

- Однажды была обнаружена лужа крови и клочья шерсти, - возражал он. Я заметил:

- Но это можно объяснить вполне естественными причинами.

- Овцы исчезают только в темные, безлунные ночи.

- Обыкновенно похитители овец выбирают, как правило, такие ночи, отпарировал я.

- Был случай, когда кто-то сделал в скале пролом и отшвырнул камни на довольно большое расстояние.

- И это - дело рук человеческих, - сказал я.

В конце концов Армитедж привел решающий довод, - он сам слышал рев какого-то зверя, и всякий, кто достаточно долго пробудет около расщелины, тоже его услышит. Рев доносится издалека, но все-таки необычайно сильно. Я не мог не улыбнуться: ведь я знал, что подобные странные звуки могут вызывать подземные воды, текущие в расселинах известковых пород. Такое недоверие рассердило Армитеджа, он круто повернулся и ушел.

И тут произошло нечто странное. Я все еще стоял у входа в расщелину, обдумывая слова Армитеджа и размышляя о том, как легко все это объяснимо, как вдруг из глубины шахты послышался необычайный звук. Как описать его? Прежде всего мне показалось, что он долетел откуда-то издалека, из самых недр земли. Во-вторых, несмотря на это, он был очень громким. И, наконец, это не был гул или грохот, с чем обычно ассоциируется падение массы воды или камней. То был вой - высокий, дрожащий, вибрирующий, как ржание лошади. Должен признаться, что это странное явление, правда, только на одну минуту, придало иное значение словам Армитеджа.

Я прождал возле расщелины Голубого Джона еще с полчаса, но звук этот не повторился, и я отправился на ферму, в высшей степени заинтригованный всем случившимся. Я твердо решил осмотреть шахту, как только достаточно окрепну. Разумеется, доводы Армитеджа слишком абсурдны, чтобы их обсуждать. Но этот странный звук! Я пишу, а он все еще звенит у меня в ушах.

20 апреля. В последние три дня я предпринял несколько вылазок к расщелине Голубого Джона и даже немного проник в самую шахту, но мой велосипедный фонарик слишком слаб, и я не рискую забираться особенно далеко. Решил действовать более методически. Звуков больше не слышал и склонен прийти к заключению, что я просто оказался жертвой слуховой галлюцинации, вызванной, по-видимому, разговором с Армитеджем. Разумеется, его соображения - сплошная нелепость, и все же кусты у входа в пещеру выглядят так, словно через них действительно продиралось какое-то огромное животное. Меня начинает разбирать любопытство.

Обеим мисс Эллертон я ничего не сказал - они и так предостаточно суеверны, но я купил несколько свечей и собираюсь производить дальнейшие исследования самостоятельно.

Сегодня утром заметил, что один из многочисленных клочьев шерсти, валяющихся в кустах возле пещеры, измазан кровью. Конечно, здравый смысл подсказывает, что, когда овцы бродят по крутым скалам, они легко могут пораниться, и все же кровавое пятно настолько потрясло меня, что я в ужасе отпрянул от древней арки. Казалось, из мрачной глубины, куда я заглядывал, струилось зловонное дыхание. Неужели же на самом деле внизу притаилось загадочное мерзкое существо?

Вряд ли у меня возникли бы подобные мысли, будь я здоров, но, когда здоровье расстроено, человек становится нервным и верит всяческим выдумкам. Я начал колебаться и был готов уже оставить неразгаданной тайну заброшенной шахты, если эта тайна вообще существует. Однако сегодня вечером мой интерес к этой загадочной истории вновь разгорелся, да и нервы немного успокоились. Надеюсь завтра более детально заняться осмотром шахты.

22 апреля. Постараюсь изложить как можно подробнее необычайные происшествия вчерашнего дня.

К расщелине Голубого Джона я отправился после полудня. Признаюсь, стоило мне заглянуть в глубину шахты, как мои опасения вернулись, и я пожалел, что не взял кого-нибудь с собой. Наконец, решившись, я зажег свечу, пробрался через густой кустарник и вошел в ствол шахты.

Она спускалась вниз под острым углом примерно на пятьдесят футов. Дно ее покрывали обломки камней. Отсюда начинался длинный прямой тоннель, высеченный в твердой скале. Я не геолог, однако сразу заметил, что стены тоннеля из более твердой породы, чем известняк, потому что там и сям можно было заметить следы, оставленные кирками древних рудокопов, и такие свежие, словно их сделали только вчера.

Спотыкаясь на каждом шагу, я спускался вниз по древнему тоннелю; слабое пламя свечи освещало неверным светом лишь маленький круг возле меня, и от этого тени вдали казались еще более темными, угрожающими. Наконец, я добрался до места, где тоннель выходил в карстовую пещеру. Это был гигантский зал, с потолка которого свисали длинные белые сосульки известковых отложений. Находясь в центральной пещере, я различал множество галерей, прорытых подземными водами и исчезавших где-то в недрах земли. Я стоял и раздумывал - не лучше ли мне вернуться или все же рискнуть и углубиться дальше в опасный лабиринт, как вдруг, опустив глаза, замер от удивления.

Большая часть пещеры была усыпана обломками скал или покрыта твердой корой известняка, но именно в этом месте с высокого свода капала вода, и тут образовался довольно большой участок мягкой грязи. В самом центре его я увидел огромный отпечаток, глубокий и широкий, неправильной формы, словно след от большого камня, упавшего сверху. Но нигде не было видно ни одного крупного камня; не было вообще ничего, что могло бы объяснить появление загадочного следа. А отпечаток этот был намного больше следа любого из существующих в природе животных и, кроме того, только один, а участок грязи был таких внушительных размеров, что вряд ли какое-либо из известных мне животных могло перешагнуть его, сделав лишь один шаг. Когда, изучив этот необычайный отпечаток, я вгляделся в обступившие меня черные тени, признаюсь, у меня на миг замерло сердце и задрожала рука, державшая свечу.

Но я тут же овладел собой, сообразив, насколько нелепо отождествлять этот огромный, бесформенный отпечаток на грязи со следом какого-нибудь известного людям животного. Такой след не мог бы оставить даже слон. Поэтому я решил, что никакие бессмысленные страхи не помешают мне продолжать мои исследования. Прежде чем отправиться дальше, я постарался хорошенько запомнить причудливую форму скалы, чтобы найти потом вход в тоннель римлян. Эта предосторожность была совершенно необходима, ибо центральную пещеру, насколько я мог видеть, пересекали боковые проходы. Уверившись, что запомнил, где выход, и, осмотрев запас свечей и спичек, я успокоился и стал медленно продвигаться вперед по неровному каменистому дну пещеры.

Теперь я подхожу к описанию места, где со мной стряслась неожиданная и роковая катастрофа. Ручей шириной около двадцати футов преградил мне дорогу, и некоторое время я шел вдоль него, надеясь отыскать место, чтобы перебраться на другую сторону, не замочив ног. Наконец, я дошел до подходящего места - почти на самой середине ручья лежал плоский камень, на который я мог ступить, сделав широкий шаг. Но камень, подмытый снизу потоком, был неустойчив, и когда я ступил на него, он перевернулся, и я упал в ледяную воду. Свеча погасла; я барахтался в кромешной тьме.

Не без труда удалось мне подняться на ноги; но вначале происшествие это скорее позабавило меня, нежели встревожило. Правда, свеча погасла и исчезла в потоке, но в кармане у меня оставались еще две запасные свечи, так что волноваться было нечего. Я тут же достал новую свечу, вытащил коробок со спичками, чтобы зажечь ее, и только тут с ужасом сообразил, в какое попал положение. Коробок намок, когда я упал в ручей, и спичку невозможно было зажечь.

Как только я понял это, сердце словно сдавили ледяные пальцы. Вокруг непроглядная, жуткая тьма. Такая тьма, что я невольно дотронулся рукою до лица, чтобы физически ощутить хоть что-нибудь. Я стоял, не шевелясь, и только огромным напряжением воли взял себя в руки. Я попробовал восстановить в памяти дно ущелья, такое, каким я видел его в последний раз. Но увы! Приметы, которые я запомнил, находились высоко на стене, их было не нащупать. И все-таки я сообразил, как примерно располагались стены, и надеялся, идя вдоль них, ощупью добраться до входа в тоннель римлян. Двигаясь еле-еле, то и дело ударяясь о выступы скал, я приступил к поискам. Но очень скоро понял, что это безнадежно. В черной бархатной тьме моментально теряется всякое представление о направлении. Не сделав и десяти шагов, я окончательно заблудился.

Журчание ручья - единственный слышный звук - указывало, где он находится, но едва я удалялся от берега, как сразу терял ориентировку. Надежда отыскать в полной тьме обратный путь через этот лабиринт известняков была явно неосуществимой.

Я сел на камень и задумался над своим бедственным положением. Я никому не сказал о намерении отправиться в расщелину Голубого Джона, и поэтому нельзя было рассчитывать на то, что меня станут тут разыскивать. Значит, приходилось полагаться только на самого себя. У меня оставалась единственная надежда: спички рано или поздно должны подсохнуть. Свалившись в ручей, я вымок только наполовину: левое мое плечо оставалось над водой. Поэтому я сунул спички под мышку левой руки: возможно, тепло моего тела высушит их. Но, даже учитывая это, я знал, что сумею раздобыть огонь лишь через несколько часов. А пока мне ничего не оставалось, как только ждать.

К счастью, перед уходом с фермы я сунул в карман несколько сухариков. Я тут же съел их и запил водой из проклятого ручья, ставшего причиной всех моих бед. Затем, на ощупь отыскав среди скал местечко поудобнее, я сел, привалившись спиной к скале, вытянул ноги и стал терпеливо ждать

Было нестерпимо холодно и сыро, но я пытался подбодрить себя мыслью, что современная медицина рекомендует при моей болезни держать окна открытыми и гулять в любую погоду. Постепенно убаюканный монотонным журчанием ручья и окруженный полнейшей темнотой, я погрузился в тревожный сон.

Как долго он длился, сказать не могу, может быть, час, а возможно, и несколько часов. Неожиданно я встрепенулся на своем жестком ложе, каждый нерв во мне напрягся, все чувства обострились до предела. Вне всякого сомнения, я услышал какой-то звук, и он резко отличался от журчания воды. Звук замер, но все еще стоял в моих ушах.

Быть может, это разыскивают меня? Но люди наверняка стали бы кричать, а этот звук, разбудивший меня, хоть и очень далекий, совсем не походил на человеческий голос.

Я сидел, дрожал и почти не осмеливался дышать. Звук донесся снова! Потом еще раз! Теперь он не прерывался. Это был звук шагов, да, несомненно, это двигалось какое-то живое существо. Но что это были за шаги! Они давали представление об огромной туше, которую несли упругие ноги. Это был мягкий, но оглушавший меня звук. Кругом по-прежнему была полная тьма, но топот был твердый и размеренный. Какое-то существо, несомненно, приближалось ко мне.

Мороз пробежал у меня по коже и волосы встали дыбом, когда я вслушался в эту равномерную тяжелую поступь. Это было какое-то животное, и, судя по тому, как быстро оно ступало, оно отлично видело в темноте. Я съежился на скале, пытаясь слиться с ней. Шаги зазвучали совсем рядом, затем оборвались, и я услышал шумное лаканье и бульканье. Чудовище пило из ручья. Затем вновь наступила тишина, нарушаемая лишь громким сопеньем и фырканьем.

Может быть, животное учуяло человека? У меня кружилась голова от омерзительного зловония, исходившего от этой твари. Я опять услышал топот. Теперь шаги раздавались уже на моей стороне ручья. В нескольких ярдах от меня послышался грохот осыпающихся камней. Едва дыша, я приник к скале. Но вот шаги стали удаляться. До меня донесся громкий плеск воды - животное снова перебиралось через поток, и наконец звуки замерли в том направлении, откуда они вначале послышались.

Долгое время я лежал на скале, скованный ужасом. Я думал о звуке, который донесся до меня из глубины ущелья, о страхах Армитеджа, о загадочном отпечатке на грязи, а теперь вот только что окончательно и неопровержимо подтвердилось, что где-то глубоко в недрах горы таится диковинное страшилище, нечто ужасное и невиданное. Я не мог представить себе, какое оно и как выглядит. Ясно было лишь, что оно гигантских размеров и вместе с тем очень проворно.

Во мне шла ожесточенная борьба между рассудком, утверждавшим, что такого не может быть, и чувствами, говорившими о реальности существования чудовища. Наконец, я уже был почти готов уверить себя, что все случившееся - только часть какого-то кошмарного сна и что причина галлюцинации кроется в моем нездоровье и ненормальных условиях, в которых я оказался. Но вскоре произошло нечто, положившее конец всем моим сомнениям.

Я достал из-под мышки спички и ощупал их. Они оказались совсем сухими. Согнувшись в три погибели в расщелине скалы, я чиркнул одной из них. К моему восторгу, она сразу вспыхнула. Я зажег свечу и, в страхе оглядываясь на темные глубины пещеры, поспешил к проходу римлян.

По дороге я миновал участок грязи, на котором видел ранее гигантский отпечаток. Тут я замер в изумлении: на грязи появилось три новых отпечатка! Они были невероятных размеров, их форма и глубина свидетельствовали об огромном весе того, кто их оставил. Меня охватил безумный страх. Заслоняя свечу ладонью, я в ужасе бросился к вырубленному в скале проходу, побежал по нему и ни разу не остановился передохнуть, пока, задыхаясь, - ноги у меня так и подкашивались, - не вскарабкался по последней насыпи из камней, продрался сквозь заросли кустарника и бросился на траву, озаренную мирным мерцанием звезд. Было три часа ночи, когда я вернулся на ферму. Сегодня я чувствую себя совершенно разбитым и содрогаюсь при одном воспоминании о моем ужасном приключении. Пока никому ничего не рассказывал. Тут следует соблюдать крайнюю осторожность. Что подумают бедные одинокие женщины, и как к этому отнесутся невежественные фермеры, если я расскажу им о том, что со мною случилось? Надо поговорить с кем-нибудь, кто сможет помочь мне и дать нужный совет.

25 апреля. Мое невероятное приключение в пещере Голубого Джона на два дня уложило меня в постель. Я не случайно говорю "невероятное", ибо испытал такое потрясение, как никогда в жизни. Я уже писал, что ищу человека, с которым мог бы посоветоваться. В нескольких милях от меня живет доктор Марк Джонсон, которого мне рекомендовал профессор Саундерсон. К нему-то я и отправился, как только немного окреп, и подробно рассказал обо всех странных происшествиях, случившихся со мной. Он внимательно выслушал меня, затем тщательно обследовал, обратив особое внимание на рефлексы и на зрачки глаз. После осмотра доктор отказался обсуждать рассказанное мною, заявив, что это не входит в его компетенцию. Он, однако, дал мне визитную карточку мистера Пиктона из Кастльтона и посоветовал немедленно отправиться к нему и рассказать все так же подробно. По словам доктора, Пиктон - именно тот человек, который мне необходим. Поэтому я отправился поездом в этот городок, расположенный в нескольких десятках миль от нас.

Мистер Пиктон, по-видимому, очень важная персона. Об этом свидетельствовали внушительные размеры его дома на окраине города. К дверям дома была прибита медная дощечка с именем владельца.

Я уже собрался позвонить, когда какое-то безотчетное подозрение закралось мне в душу и, войдя в лавчонку на другой стороне улицы, я спросил человека за прилавком, не может ли он рассказать мне что-нибудь о мистере Пиктоне.

- Конечно, - услышал я в ответ, - мистер Пиктон - лучший психиатр в Дербишире. А вон там его сумасшедший дом.

Можете мне поверить, что я тут же покинул Кастльтон и возвратился на ферму, проклиная в душе лишенных воображения педантов, не способных поверить в существование чего-то такого, что никогда не попадало в поле их кротового зрения. Теперь, немного успокоившись, я допускаю, что, пожалуй, сам отнесся к Армитеджу не лучше, чем доктор Джонсон ко мне.

27 апреля. В студенческие годы я слыл человеком смелым и предприимчивым. Припоминаю, что, когда в Колтбридже "охотились" за привидениями, именно я провел ночь в засаде на чердаке дома, где, по слухам, водились призраки. Годы, что ли, берут свое, но мне ведь всего тридцать пять лет, или это болезнь так ослабила мой дух, но только сердце мое, несомненно, каждый раз трепещет, стоит мне вспомнить об этой ужасной расщелине в горе и обитающем в ней чудовище.

Что же делать? Все дни напролет я только об этом и думаю. Промолчу я - и тайна останется неразгаданной. Если же хоть что-нибудь расскажу, сразу же возникнет альтернатива: либо всю округу охватит безумная паника, либо мне ни на йоту не поверят и, может быть, упрячут в дом для умалишенных. В общем, думаю, что всего лучше выждать и исподволь готовиться к новому походу в пещеру, который должен быть лучше продуман и организован, чем первый. Прежде всего я съездил в Кастльтон и приобрел самое необходимое - большую ацетиленовую лампу и хорошую двустволку. Ружье я взял напрокат и сразу купил к нему дюжину крупнокалиберных патроно.в, которыми можно свалить и носорога. Теперь я готов к встрече с моим пещерным другом. Только бы немного окрепнуть телом и душой! Уж я постараюсь покончить с ним!.. Но кто и что он такое? Ах! Вопрос этот не дает мне спать. Сколько гипотез Я строил и тут же отвергал! Все это так невероятно! И в то же время рев, следы лап, тяжелая поступь в ущелье. Этими фактами невозможно пренебречь.

Невольно вспоминаются старинные легенды о драконах и других чудовищах. Быть может, и они не просто плод фантазии, как полагаем мы? А если в основе этих легенд лежат реальные факты и мне единственному из смертных суждено приоткрыть эту таинственную завесу?!

3 мая. Капризы нашей английской весны уложили меня на несколько дней в постель, и за эти дни произошли события, истинный и зловещий смысл которых, пожалуй, никто, кроме меня, не может постичь. Должен сказать, что в последнее время здесь были темные безлунные ночи, а мне известно, что именно в такие ночи и исчезали овцы. И несколько овец действительно пропало. Две из них принадлежали мисс Эллертон, одна - старому Пирсону и еще одна - миссис Мултон. Четыре овцы за три ночи! От них не осталось и следа, и вся округа только и говорит о цыганах и похитителях овец.

Но случилось и нечто более серьезное. Исчез молодой Армитедж! Он ушел из своего дома поздно вечером в среду, и больше о нем не слышали. Армитедж - человек одинокий, поэтому его исчезновение не наделало шуму. Общее мнение таково, что он много задолжал, возможно, нанялся на работу в другом месте и вскоре напишет, чтобы ему переслали его пожитки. Но у меня на этот счет самые мрачные опасения. Разве не правильнее предположить, что недавнее исчезновение овец побудило Армитеджа принять какие-то меры, и это привело его самого к гибели? Он мог, например, устроить засаду на зверя, и чудовище утащило его в недра горы. Какой невероятный конец для цивилизованного англичанина двадцатого века! И все же я чувствую, что это вполне вероятно. Но если так, какова же моя доля ответственности за гибель этого несчастного и за все те беды, которые еще могут произойти? Несомненно одно: раз уж мне что-то известно, мой долг - добиться каких-то срочных мер, либо, в крайнем случае, предпринять что-то самому. Предстоит последнее, ибо сегодня утром я отправился в местное отделение полиции и все им рассказал. Инспектор записал мою историю в толстую книгу и с самым серьезным видом поблагодарил меня, но не успел я выйти за порог, как услышал взрыв хохота. Без сомнения, инспектор рассказывал о моем приключении.

10 июня. Пишу эти строки лежа в постели, последнюю запись я сделал в этом дневнике шесть недель тому назад. Я пережил ужасное потрясение - и физически и духовно, мало кому из людей довелось испытать такое. Однако я достиг своей цели. Опасность, таившаяся в расщелине Голубого Джона, исчезла навсегда. И это удалось сделать для общего блага мне, больному и беспомощному инвалиду. Постараюсь изложить случившееся с максимальной точностью, насколько это в моих силах.

В пятницу, третьего мая, ночь была темная, пасмурная. Самая подходящая ночь для прогулок чудовища. Около одиннадцати я вышел из дому, взяв с собой лампу и ружье и предварительно оставив на столике в спальне записку, в которой сообщал, что, если я не вернусь, искать меня следует около расщелины. Добравшись до входа в шахту римлян, я притаился среди скал, затенил лампу и стал терпеливо ожидать, держа наготове заряженное ружье.

Время тянулось томительно долго. Внизу в долине мерцали огоньки в окнах домиков фермеров, и до меня едва доносился бой часов на колокольне в Чэппель-Дэйле. Эти признаки существования других людей лишь усиливали чувство одиночества, и мне пришлось призвать все свое мужество, чтобы побороть страх и не поддаться искушению навсегда оставить эту опасную затею и скорее вернуться домой на ферму. Но самоуважение, заложенное в натуре каждого человека, упорно заставляет его идти к однажды намеченной цели. Одно только чувство собственного достоинства и спасло меня в тот момент; только оно укрепило меня в борьбе с инстинктом самосохранения, который гнал меня прочь от расщелины. Теперь я рад, что у меня хватило выдержки. Как бы дорого ни обошлось мне все это, мужество мое, во всяком случае, было безупречно.

На далекой церкви пробило полночь, затем - час, два. Это было самое темное время ночи. Тучи проносились низко над землей, в небе - ни звездочки. Где-то в скалах громко ухала сова, и более ни звука, только мягкий шелест листвы. И вдруг я услышал его!

Далеко в глубине тоннеля раздались приглушенные шаги, мягкие и в то же время такие грузные. Загрохотали камни, осыпаясь под могучей поступью гиганта. Шаги приближаются. Вот они уже рядом. Затрещали кусты вокруг арки, и в ночной тьме я увидел смутные очертания какого-то огромного, фантастического первобытного существа, бесшумно и проворно выходящего из тоннеля. Изумление и ужас парализовали меня. Я ожидал увидеть нечто страшное, и все же оказался совсем неподготовленным к тому, что предстало перед моими глазами. Я лежал, оцепенев и затаив дыхание, пока огромная черная туша не пронеслась мимо меня и не скрылась в темноте.

Но теперь я твердо решил дождаться возвращения чудовища. Со стороны спящей долины не доносилось ни звука, который свидетельствовал бы, что там бродит на свободе это воплощение ужаса. Ничто не подсказывало мне, как далеко ушло чудовище, что делает и когда может вернуться. Но на этот раз нервы ни на миг не подведут меня, оно не пройдет безнаказанно мимо. Стиснув зубы, я поклялся себе в этом, когда нацелил ружье со взведенным курком на вход в расщелину.

И все-таки я опять едва не пропустил его. Ничто не предвещало появления зверя, мягко ступавшего по траве. Внезапно, как темная быстрая тень, передо мной появилась громадная масса и устремилась к входу в расщелину. И снова моя воля была парализована - палец бессильно застыл на спусковом крючке. Невероятным усилием я стряхнул с себя оцепенение. В тот момент, когда чудовищная тварь, продравшись сквозь кусты, уже слилась с чернотой расщелины, я выстрелил в удалявшуюся темную тень. В свете яркой вспышки я мельком увидел косматую гору: грубую, ощетинившуюся шерсть, сероватую сверху и почти белую внизу, огромное тело на коротких толстых кривых лапах. Видел я все это лишь одно мгновение. Затем послышался грохот камней - чудовище кинулось в свое логово. И тут, почувствовав необычайный прилив сил и отбросив все страхи, я открыл свою мощную лампу, спрыгнул со скалы и, сжимая ружье, кинулся вслед за чудовищем в шахту римлян. Моя превосходная лампа заливала тоннель ослепительным светом, совсем непохожим на желтое мерцание свечи, с которой я пробирался здесь двенадцать дней тому назад. Стремительно несясь по тоннелю, я видел впереди чудовище; громадное тело его заполняло все пространство между стенами тоннеля. Шерсть, походившая на грубую бесцветную паклю, свисала длинными густыми космами, развевавшимися, когда зверь бежал. Своей шерстью животное напоминало гигантскую неостриженную овцу, но было значительно крупнее самого крупного слона, и почти квадратное. Сейчас мне самому кажется невероятным, что я отважился преследовать такое страшилище в недрах земли, но когда в жилах человека закипает кровь от сознания, что из рук ускользает добыча, в нем пробуждаются первобытные инстинкты охотника, и благоразумие летит к чертям. Сжимая в руке ружье, я изо всех сил бежал за чудовищем.

Я заметил, что животное очень проворно. Вскоре, к несчастью, мне пришлось убедиться на себе самом, что оно к тому же и коварно. Я вообразил, что зверь в панике спасается бегством и мне остается только преследовать его; мысль о том, что он может сам напасть на меня, даже не зародилась в моем разгоряченном мозгу. Я уже упоминал, что тоннель, по которому я бежал, ведет в большую центральную пещеру. В крайнем возбуждении я влетел в нее, боясь одного - упустить зверя. И вот в этот момент чудовище неожиданно повернулось ко мне. В один миг мы оказались друг против друга.

То, что я увидел в ослепительном свете лампы, навсегда запечатлелось в моей памяти. Зверь, как медведь, поднялся на задние лапы и навис надо мной - огромный, разъяренный. Ни в одном кошмарном сне я не видел ничего подобного.

Я сказал, что зверь встал на задние лапы, как медведь; в нем и было что-то медвежье, если только можно представить себе медведя раз в десять больше самого гигантского из живущих на земле, И его поза, и повадки, и длинные кривые передние лапы с желтоватыми когтями, лохматая шерсть, красная разверстая пасть с огромными клыками - все напоминало медведя. Только одним он отличался и от медведей и от любого из обитающих на земле существ. Я содрогнулся от ужаса, когда увидел, что глаза его, заблестевшие при свете лампы, были огромные, выпуклые, белые и незрячие.

Мгновение его огромные лапы качались над моей головой. Потом чудовище бросилось на меня, а я, все еще держа лампу, рухнул на землю и лишился сознания.

Очнулся я уже на ферме Эллертонов. Со времени этого ужасного происшествия в расщелине Голубого Джона прошло два дня. Похоже, что я всю ночь пролежал без сознания в шахте. У меня оказалось сотрясение мозга, левая рука и два ребра были сломаны. Оставленную мною записку нашли утром, и сразу же человек десять фермеров отправились на поиски; меня нашли в расщелине и отнесли домой, после этого я долго лежал в бреду.

От диковинного зверя не осталось и следа, не было даже пятен крови, которые бы указывали, что моя пуля попала в него, когда он убегал. Кроме моего бедственного состояния да еще отпечатков на грязи, в пещере не было ничего, что могло бы подтвердить мой рассказ.

С тех пор прошло уже шесть недель, я снова могу выходить и греться на солнышке. Как раз напротив меня высится отвесный склон холма и видны серые известковые скалы, а около них, сбоку, - темная дыра, обозначающая вход в расщелину Голубого Джона. Но она уже никогда больше не будет внушать ужас. Никогда больше ни одно загадочное существо не выползет из этого зловещего тоннеля и не проникнет в мир. Ученые и образованные люди, вроде доктора Джонсона, могут смеяться надо мной, но местные фермеры ни разу не усомнились в моей правдивости.

На следующий день после того, как ко мне вернулось сознание, сотни фермеров собрались у входа в расщелину Голубого Джона.

Вот что писал об этом "Кастльтонский курьер": "Наш корреспондент, а также несколько смелых и предприимчивых людей, прибывших из Матлока, Бак-сгона и других мест, тщетно требовали позволить им спуститься в шахту, чтобы обследовать ее до самого конца и досконально проверить невероятный рассказ доктора Джеймса Хардкастля. Местные фермеры взяли дело в свои руки. С самого раннего утра они усердно заваливали вход в шахту. Рядом поднимается крутой скалистый склон, и сотни добровольцев скатывали по нему огромные камни в расщелину, пока не завалили вход в нее. Так закончилось это происшествие, породившее столь великое волнение по всей округе.

Мнения местных жителей по этому поводу резко разошлись. Одни считают, что слабое здоровье и, возможно, некоторое повреждение мозга на почве туберкулеза вызывали у доктора Хардкастля странные галлюцинации. Они полагают, что навязчивая идея заставила доктора Хардкастля спуститься в тоннель и что там он ушибся при падении. Противная сторона утверждает, что легенда о загадочном чудовище, таящемся в ущелье, возникла задолго до приезда доктора Хардкастля, и многие фермеры рассматривают рассказ доктора и полученные им ранения, как подтверждение существования чудовища. Так обстоит дело и таким загадочным оно я останется, ибо нет никакой возможности дать более или менее научное объяснение изложенным выше событиям".

Со стороны газеты было бы более разумным прежде, чем печатать эту статью, направить ко мне своего корреспондента. Я проанализировал события так детально, как никто другой, и, быть может, помог бы устранить некоторые неясности в повествовании и тем самым приблизить вопрос к научному разрешению. Итак, попробую дать то единственное объяснение, которое, как мне кажется, способно пролить свет на эту историю. Гипотеза моя может показаться неправдоподобной, но никто не станет утверждать, что она вздорна.

Моя точка зрения такова - а она возникла, как видно из дневника, задолго до моих личных злоключений в расщелине Голубого Джона. Предполагаю, что в этой части Англии имеется огромное подземное озеро, а возможно, даже и море, которое питается великим множеством речушек, проникающих в недра земли через известняковые породы. Там, где есть большое скопление воды, должно быть и ее испарение с последующим выпадением влаги в виде тумана или дождя, а последнее предполагает наличие и растительного мира. Это, в свою очередь, допускает возможность существования животного мира, возникшего, как и подземный растительный мир, от тех же видов, которые существовали в ранний период истории нашей планеты, когда подземный и внешний миры общались более свободно.

Впоследствии в мире подземных глубин развились собственные флора и фауна; изменения коснулись также всяких существ, вроде того чудовища, которое я видел.

Оно могло быть пещерным медведем древнейших времен, невероятно выросшим и изменившимся в силу новых условий. Многие миллионы лет наземные и подземные обитатели жили обособленно и, развиваясь, все больше отличались друг от друга. Но вот в глубине горы образовалась брешь, позволившая одному из обитателей недр выходить через тоннель римлян на поверхность. Как и все обитатели подземного мира, животное утратило зрение, но потеря эта, несомненно, была возмещена развитием других органов. Животное могло находить дорогу наверх и нападать на овец, которые паслись на склонах близлежащих холмов. Что же касается темных ночей, которые чудовище выбирало для своих набегов, то, согласно моей теории, это можно объяснить болезненным воздействием света на выпуклые глаза животного, привыкшего к мраку. Вероятнее всего, яркий свет лампы и спас мне жизнь, когда я очутился с чудовищем один на один.

Таково мое объяснение этой загадки. Я оставляю эти факты на ваше усмотрение. Если вы сможете их объяснить, - сделайте это, предпочтете усомниться, - сомневайтесь. Ваше доверие или недоверие не могут ни изменить вышеизложенных фактов, ни оскорбить того, чья задача в этом мире уже близится к завершению".

Так заканчивается странный рассказ доктора Джеймса Хардкастля.

Конан-Дойль Артур

Сухопутный пират (Насыщенный час)

Артур Конан Дойль

Сухопутный пират (Насыщенный час)

Место - пустынный, окаймленный зарослями вереска участок шоссе Истборн-Танбридж близ Кросс-Инхенда. Время - половина двенадцатого ночи в одно из воскресений на исходе лета.

По дороге медленно двигался автомобиль - поджарый, длинный "роллс-ройс" с мягким ходом и тихо урчащим мотором. В ярком свете передних фар по сторонам проплывали, как на киноэкране, колеблемые ветром верхушки трав и кустарника и тут же отступали во мрак, казавшийся по контрасту еще более густым. Позади на полотне дороги отсвечивало рубиновое пятно от стоп-фары, однако ее тусклый красноватый свет не позволял разглядеть номерной знак. Это была открытая машина туристского типа, но даже в темноте безлунной ночи наблюдатель не мог бы не заметить какой-то бесформенности ее очертаний. Все стало ясно, когда автомобиль пересек широкий поток света, падавший из открытой двери придорожного коттеджа. Кузов машины был накрыт чехлом из сурового полотна. Даже длинный черный капот был тщательно задрапирован каким-то материалом.

Странным автомобилем управлял широкоплечий, плотный водитель; он был один в машине. Низко надвинув на глаза тирольскую шляпу, он сидел, сгорбившись над рулевым колесом. В тени, отбрасываемой шляпой, сверкал багровый кончик горящей сигареты. Воротник свободного, широкого пальто из материала, похожего на бобрик, был поднят. Человек сидел, подавшись вперед и вытянув шею, и пока автомобиль с переключенным на холостой ход мотором бесшумно скользил вниз по отлогой дороге, водитель, словно в каком-то нетерпеливом ожидании, пристально всматривался в темноту.

Издалека, с южной стороны, донесся приглушенный расстоянием автомобильный сигнал. В воскресную ночь в таком месте движение по дороге происходило преимущественно с юга на север - поток лондонцев, отдыхавших на побережье, возвращался в столицу. Человек в машине выпрямился и прислушался. Сигнал повторился в той же стороне. Человек снова нагнулся над рулем, все так же напряженно всматриваясь в темноту, потом внезапно выплюнул окурок и глубоко вздохнул. Далеко впереди, огибая поворот шоссе, показались две маленькие желтые точки. Вот они скрылись в выемке, потом снова вынырнули и снова исчезли. Водитель замаскированного автомобиля перешел от пассивного ожидания к действиям. Он достал из кармана черную маску, надел ее и приладил на лице, так, чтобы она не мешала видеть. На мгновение он включил ручной ацетиленовый фонарик, быстро оглядел себя и положил фонарь на сиденье рядом с маузером Потом он еще ниже надвинул шляпу, выжал сцепление и включил коробку скоростей. Вздрогнув и заурчав, черная машина словно подпрыгнула и, мягко дыша мощным мотором, помчалась по отлогому спуску. Шофер выключил передние фары и припал к рулю. Только мутно-серая полоса в темном вереске показывала линию дороги. Спереди донеслось лязганье и фырканье встречной машины, взбиравшейся на подъем. Напрягая старческие силы, она кашляла и хрипела, а ее мотор стучал, как больное сердце. Ярко-желтые лучи света еще раз скрылись из глаз - машина снова нырнула во впадину, а когда она выбралась на пригорок, между двумя автомобилями оставалось ярдов тридцать. Черная машина резко встала поперек дороги, преграждая путь, и человек в маске предупреждающе помахал ацетиленовым фонариком. Старенький автомобиль отчаянно взвизгнул тормозами и остановился как вкопанный.

- Эй, вы! - послышался раздраженный голос. - Так недолго и аварию устроить! Почему, черт возьми, вы не включаете передние фары? Я чуть на вас не наехал!

Луч фонарика осветил крайне рассерженного румяного молодого человека с голубыми глазами и русыми усами, одиноко сидевшего за рулем ветхого двенадцатисильного "уолсли". Внезапно сердитое выражение на его покрасневшем лице сменилось крайним недоумением. Водитель замаскированного автомобиля уже стоял на дороге, наводя на путешественника темный длинноствольный пистолет, за которым виднелась черная маска с мрачно смотревшими сквозь прорези глазами.

- Руки вверх! - послышался отрывистый, резкий приказ. - Руки вверх! Или...

Водителя "уолсли" никто не назвал бы трусом, тем не менее он поднял руки.

- Вылезайте!

Под дулом пистолета, по-прежнему освещаемый лучом фонарика, молодой человек вышел на дорогу. Он попытался было опустить руки, но суровый окрик заставил его отказаться от своего намерения.

- Послушайте, вы не находите, что все это как-то устарело, а? заговорил он. - Вы, наверно, шутите?

- Ваши часы! - приказал человек с пистолетом.

- Да что вы!

- Я сказал, ваши часы!

- Пожалуйста, берите, если они так вам нужны. Кстати, часы только позолочены. Вы либо опоздали лет на двести, либо ошиблись на несколько тысяч миль. Вам надо бы подвизаться в пустынях Австралии или в Америке. А здесь, на дороге в Суссексе, вам просто не место.

- Бумажник! - продолжал грабитель, тон и манеры которого исключали всякую мысль о сопротивлении. Ему тут же вручили бумажник.

- Кольца?

- Не ношу.

- Встать вон там. И не двигаться. - Грабитель прошел мимо своей жертвы, откинул капот "уолсли" и засунул в мотор руку со стальными плоскогубцами. Послышался треск перерезанной проводки.

- Черт бы вас побрал! - закричал хозяин "уолсли". Не уродуйте машину!

Он повернулся, намереваясь подойти к автомобилю, но грабитель молниеносно направил на него револьвер. Однако как ни быстро действовал неизвестный, в тот момент, когда он выпрямился над капотом, молодой человек заметил нечто такое, что заставило его вздрогнуть от изумления. Он хотел что-то сказать, но сдержался.

- Садитесь в машину! - приказал грабитель.

Молодой человек занял свое место.

- Ваше имя?

- Рональд Баркер. А ваше?

Человек в маске предпочел не заметить этой дерзости.

- Где вы живете?

- Мои визитные карточки в бумажнике. Можете взять одну из них.

Грабитель вскочил в "роллс-ройс", мотор которого все это время тихо урчал и пришепетывал, словно аккомпанируя их диалогу. Он с шумом спустил ручной тормоз, включил скорость, резко развернулся и на большой скорости объехал неподвижный "уолсли". Через минуту он уже был в полумиле от места происшествия и мчался, сверкая фарами, по дороге на юг. Мистер Рональд Баркер тем временем, светя себе фонариком, лихорадочно рылся в ящике с инструментами в поисках куска проволоки, которая позволила бы ему исправить электропроводку и продолжить путь.

Отъехав на безопасное расстояние, грабитель остановил машину и достал из кармана отобранные у Баркера вещи: часы он положил обратно, затем открыл бумажник и пересчитал деньги. Вся жалкая добыча составила семь шиллингов. Но ничтожные результаты затраченных усилий, видимо, не оказали на грабителя никакого впечатления, наоборот, лишь позабавили его; глядя при свете фонарика на две полукроны и флорин, он рассмеялся. Неожиданно его поведение изменилось. Он сунул в карман тощий бумажник, освободил тормоз и с тем же решительным выражением на лице, с каким только что провел свою первую операцию, помчался дальше. Вдали снова показались фары встречной машины.

Теперь грабитель действовал смелее. Приобретенный опыт, несомненно, внушил ему самоуверенность. Не выключая фар, он сблизился с встречной машиной, затормозил посредине дороги и потребовал, чтобы путешественники остановились. Те повиновались, ибо представшее им зрелище производило довольно внушительное впечатление. Они увидели два пылающих диска по бокам черного радиатора, а выше - лицо в маске и зловещую фигуру водителя. Золотистый сноп света, отбрасываемый пиратской машиной, выхватывал из темноты элегантный открытый двадцатисильный "хамбер"; за его рулем, растерянно мигая, сидел явно ошеломленный коротышка шофер в форменной фуражке. В окна машины с обеих сторон высовывались повязанные вуалетками шляпки и под ними изумленные лица двух хорошеньких молодых женщин. Одна испуганно визжала на все повышающейся ноте. Другая держалась спокойнее и рассудительнее.

- Возьми же себя в руки, Гильда! - шептала она. - Замолчи, пожалуйста, не будь такой дурой. Нас разыгрывает Берти или кто-то другой из мальчиков.

- Нет, нет! Это настоящий налет, Флосси! Это самый настоящий бандит. О боже, что же нам делать?

- Нет, но какая реклама! Какая потрясающая реклама! В утренние газеты уже не попадет, но вечерние, конечно, напечатают.

- А во что она обойдется нам? - простонала Гильда. - О Флосси, Флосси, сейчас я упаду в обморок! А может, нам лучше закричать? Ты только взгляни, как он страшен в этой черной маске!.. Боже мой, боже мой! Он убивает бедного маленького Альфа!

Поведение грабителя действительно внушало тревогу. Он подбежал к машине и за шиворот вытащил шофера из кабины. При виде маузера коротышка водитель тотчас же перестал протестовать, послушно откинул капот машины и вытащил из мотора свечи. Лишив свою добычу возможности двигаться, замаскированный бандит с фонариком в руке шагнул вперед и остановился у дверцы машины. На этот раз он не проявил той резкости, с которой обошелся с мистером Рональдом Баркером, и хотя его голос и манеры оставались суровыми, все же вел он себя учтиво.

- Сожалею, сударыня, что вынужден вас побеспокоить, - обратился он к дамам, приподнимая шляпу, и его голос был заметно выше того, каким он разговаривал со своей предыдущей жертвой. - Позвольте узнать, кто вы.

Мисс Гильда не могла произнести ничего связного, зато мисс Флосси оказалась особой с более твердым характером.

- Нечего сказать, хорошенькое дельце! - воскликнула она. - Хотелось бы мне знать, какое вы имеете право останавливать нас на дороге?

- У меня мало времени, - ответил грабитель более сухо. - Потрудитесь отвечать.

- Скажи же ему, Флосси! Ради бога, будь с ним мила! - шепнула Гильда.

- Мы артистки театра "Гэйети" в Лондоне. Возможно, вы слышали о мисс Флосси Торнтон и мисс Гильде Маннеринг? Всю прошлую неделю мы играли в "Ройял" в Истборне, а в воскресенье решили отдохнуть. Ну, вас устраивает мой ответ?

- Я вынужден потребовать ваши кошельки и драгоценности.

Обе дамы испустили пронзительный вопль, но, как и мистер Рональд Баркер незадолго до них, обнаружили, что непреклонное спокойствие незнакомца принуждает к повиновению. Они торопливо отдали кошельки, а на переднем сиденье автомобиля скоро выросла кучка сверкающих колец, браслетов, брошек и цепочек. В свете фонарика брильянты мерцали, словно электрические искорки. Грабитель прикинул в руке сверкающий клубок.

- Тут есть что-нибудь особенно вам дорогое? - спросил он, но мисс Флосси не собиралась идти на компромисс.

- Не разыгрывайте из себя Клода Дюваля! - воскликнула она. - Или берите все, или ничего не берите. Мы не намерены принимать из милости крохи нашего же собственного добра.

- За исключением ожерелья Билли! - поспешно заявила Гильда и протянула руку к короткой нитке жемчуга. Грабитель с поклоном вернул ей ожерелье.

- Что-нибудь еще?

Храбрая Флосси, а вслед за ней и Гильда внезапно разрыдались. Слезы женщин произвели совершенно неожиданный эффект: грабитель поспешно бросил драгоценности на колени ближайшей к нему дамы.

- Вот, возьмите. Все это только мишура. Для вас она представляет ценность, для меня никакой.

Слезы немедленно сменились улыбками.

- А наши кошельки можете взять. Реклама нам дороже всего. Но что у вас да странный метод зарабатывать на жизнь - это в наше-то время! Вы не боитесь, что вас поймают? Все это так удивительно, будто сцена из какой-то комедии.

- Возможно, из трагедии, - заметил бандит.

- О, надеюсь, что нет, я уверена что нет! - одновременно воскликнули обе артистки.

Но грабителю было некогда продолжать разговор. Далеко на дороге показались две маленькие светящиеся точки. Предстояло новое дело, и им нужно было заняться отдельно. Он развернул автомобиль, приподнял в знак прощания шляпу и поспешил навстречу очередной жертве, а мисс Флосси и мисс Гильда, высунувшись из приведенной в негодность машины и все еще переживая свое приключение, наблюдали за красным пятнышком стоп-фары, пока оно не слилось с темнотой.

Но в этот раз грабитель мог рассчитывать на более богатую добычу. Освещая дорогу четырьмя большими фарами, на возвышенность взбирался роскошный шестидесятисильный "даймлер"; его ровное глубокое похрапывание свидетельствовало о большой мощности мотора. Подобно старинному испанскому галиону с высокой кормой, груженному сокровищами, автомобиль шел своим курсом, но должен был остановиться, когда встречная машина развернулась у него перед самым радиатором. Из открытого окна лимузина высунулось разъяренное, покрытое красными пятнами лицо. Грабитель увидел высокий лоб с большими залысинами, отвислые щеки и маленькие злые глазки, проглядывающие из складок жира.

- Прочь с дороги! Сейчас же убирайся с дороги! - резким, скрипучим голосом крикнул путешественник. - Хери, поезжай прямо на него. Или иди и вышвырни его из машины! Он пьян, говорю тебе, он пьян!

До этого манеры современного сухопутного пирата можно было назвать даже учтивыми. Теперь они стали грубыми. Когда шофер, плотный, сильный человек, подстегиваемый выкриками своего пассажира, выскочил из машины и вцепился грабителю в горло, тот ударил его по голове рукояткой револьвера. Шофер со стоном упал на землю. Переступив через распростертое тело, незнакомец с силой рванул дверцу автомобиля, схватил толстяка за ухо, не обращая внимания на его вопли, выволок на дорогу. Потом, неторопливо занося руку, дважды ударил его по лицу. В тиши ночи пощечины прозвучали, как револьверные выстрелы. Побледневший, словно мертвец, и почти потерявший сознание толстяк бессильно сполз на землю возле машины. Грабитель распахнул на нем пальто, сорвал массивную золотую цепочку со всем, что на ней было, выдернул из черного атласного галстука булавку с крупным сверкающим брильянтом, снял с пальцев четыре кольца, каждое из которых стоило по меньшей мере трехзначную сумму, и, наконец, вытащил из внутреннего кармана толстяка пухлый кожаный бумажник. Все это он переложил в карманы своего пальто, добавив жемчужные запонки пассажира и даже запонку от его воротника. Убедившись, что поживиться больше нечем, грабитель осветил фонариком распростертого шофера и убедился, что тот жив, хотя и потерял сознание. Незнакомец вернулся к хозяину и начал яростно срывать с него одежду; полагая, что пришел его конец, толстяк задрожал и в ужасе заскулил.

Неизвестно, что собирался сделать бандит, но ему помешали. Какой-то звук заставил его повернуть голову, и он увидел невдалеке огни быстро приближающейся с севера машины. Несомненно, она уже повстречалась с ограбленными и теперь шла по его следу, набитая полицейскими со всей округи.

В распоряжении грабителя оставались считанные минуты. Он бросил валявшегося на земле толстяка, вскочил в машину и на полной скорости помчался по шоссе. Немного погодя "роллс-ройс" свернул на узкую проселочную дорогу и полетел по ней, не сбавляя хода. Лишь после того, как между ним и преследователями оказалось пять миль, неизвестный рискнул остановиться. В уединенном месте он пересчитал добычу всего вечера: тощий бумажник мистера Рональда Баркера, более толстые - четыре фунта в обоих кошельки актрис и в заключение великолепные драгоценности и туго набитый бумажник плутократа с "даймлера". Пять бумажек по пятьдесят фунтов, четыре по десять, пятнадцать соверенов [золотая монета достоинством в один фунт стерлингов] и некоторое количество ценных бумаг представляли солидную добычу. Для одного вечера вполне достаточно. Пират спрятал награбленное в карман, закурил и продолжал путь с видом человека, совесть которого абсолютно чиста.

В понедельник утром, на следующий день после насыщенного событиями вечера, сэр Генри Хейлуорти, хозяин Уолкот-олд-плейс, не спеша позавтракал и направился в кабинет, собираясь перед уходом в суд написать несколько писем. Сэр Генри был заместителем главного судьи графства, носил титул баронета и происходил из древнего рода; судействовал он уже десять лет и, кроме того, славился как коннозаводчик, вырастивший много отличных лошадей, и как самый лихой наездник во всем Уилде. Высокий и стройный, с энергичным, тщательно выбритым лицом, густыми черными бровями и квадратным подбородком, свидетельством решительного характера, он принадлежал к числу тех, кого предпочтительнее иметь в числе друзей, нежели врагов. Ему было около пятидесяти, но он выглядел значительно моложе. Единственным, что выдавало его возраст, была маленькая седая прядь, которую природа, подчиняясь одному из своих капризов, поместила над правым ухом сэра Генри, отчего его густые черные кудри казались еще темнее. В то утро он был рассеян и, раскурив трубку, уселся за письменный стол и глубоко задумался над чистым листом почтовой бумаги.

Внезапно он очнулся. Из-за скрытого лавровыми кустами поворота подъездной аллеи послышался отдаленный лязг металла, вскоре переросший в стук и грохот старенького автомобиля. Вот на аллее показался древний "уолсли", за рулем которого сидел румяный молодой человек с русыми усами. При виде него сэр Генри вскочил, но тут же снова опустился на стул. Через минуту слуга доложил о приходе мистера Рональда Баркера, и сэр Генри поднялся ему навстречу. Визит казался слишком ранним, но Баркер принадлежал к числу близких друзей сэра Генри. Каждый из них заслуженно слыл прекрасным стрелком, наездником и игроком в бильярд, общность интересов и вкусов сблизила их, и младший (и более бедный) из друзей обычно проводил в Уолкот-олд-плейс по меньшей мере два вечера в неделю. Сэр Генри с дружески протянутой рукой поспешил навстречу Баркеру.

- А! Ранняя пташка! - пошутил он. - Что это с вами? Если вы отправляетесь в Льюис, могу составить вам компанию.

Однако молодой человек держался как-то странно и невежливо. Не обращая внимания на протянутую руку и дергая себя за длинные усы, он стоял, вопросительно и раздраженно посматривая на судью.

- Ну-с, в чем же дело? - поинтересовался судья.

Молодой человек продолжал молчать. Он явно хотел что-то сказать, но не решался. Сэр Генри начал терять терпение.

- Вы, кажется, не в себе сегодня. В чем же все-таки дело? Вас что-нибудь расстроило?

- Да, - многозначительно ответил Рональд Баркер.

- Что же?

- Вы!

Сэр Генри улыбнулся.

- Садитесь, мой друг. Если вы недовольны мною, - я слушаю вас.

Баркер сел. Он, видимо, собирался с силами, прежде чем бросить обвинение, а когда наконец решился, оно напомнило пулю, вылетевшую из револьвера.

- Почему вы ограбили меня вчера вечером?

Судья не выразил ни удивления, ни возмущения. Ни один мускул не дрогнул на его спокойном, невозмутимом лице.

- Вы утверждаете, что я ограбил вас вчера вечером?

- На Мейфилдской дороге меня остановил высокий, крупный тип в машине. Он сунул револьвер мне в физиономию и отобрал бумажник и часы. Сэр Генри, это были вы.

Судья улыбнулся.

- Разве у нас тут нет других высоких, крупных людей? Разве только у меня есть автомобиль?

- Уж не думаете ли вы, что я не в состоянии отличить "роллс-ройс" от машины других марок? Это я, проведший полжизни в машине, а полжизни - под ней?! У кого, кроме вас, есть тут "роллс-ройс"?

- Мой дорогой Баркер, а вы не думаете, что подобный современный бандит, как вы его охарактеризовали, скорее всего, будет оперировать где-нибудь за пределами своего района? А сколько "роллс-ройсов" можно увидеть на юге Англии?

- Неубедительно, сэр Генри, неубедительно! Я даже узнал ваш голос, хотя вы и пытались его изменить. Однако довольно! Зачем вы это сделали? Вот чего я никак не могу понять. Ограбить меня, одного из своих ближайших друзей, человека, который помогал вам, как мог, во время выборов, ради каких-то дешевых часов и нескольких шиллингов... Нет, это просто невероятно!

- Просто невероятно, - повторил судья, улыбаясь.

- А потом еще эти бедняжки-актрисы, которые вынуждены сами зарабатывать себе на жизнь. Я ехал вслед за вами. Это же отвратительно! Другое дело с этой акулой из Сити. Если уж промышлять грабежом, то грабить подобных типов - дело справедливое. Но своего друга и этих девушек... Ну, знаете, просто не могу этому поверить.

- Тогда почему же верите?

- Да потому, что это так.

- Просто вы убедили себя в этом. Но чтобы убедить других, у вас нет никаких доказательств.

- Я готов под присягой показать против вас в полицейском суде. Когда вы рвали электропроводку в моей машине - какая возмутительная наглость! - я увидел выбившуюся из-под вашей маски вот эту седую прядь. Она-то и выдала вас.

При этих словах внимательный наблюдатель заметил бы на лице баронета чуть заметный признак волнения.

- У вас, оказывается, довольно живое воображение, - заметил он.

Гость покраснел от гнева.

- Взгляните сюда, Хейлуорти, - сказал он, открывая руку и показывая небольшой, с неровными краями треугольник черной материи. - Видите? Это валялось на дороге около машины молодых женщин. Вы, должно быть, вырвали кусок, когда выскакивали из автомобиля. Пошлите-ка за своим черным пальто, в котором вы обычно сидите за рулем. Если вы не позвоните сию же минуту прислуге, я позвоню сам и добьюсь, чтобы его принесли. Я намерен разобраться в этом деле до конца, и не стройте на сей счет никаких иллюзий.

Ответ баронета оказался неожиданным. Он встал, прошел мимо кресла Баркера к двери, запер ее на ключ, а ключ положил в карман.

- Вам-таки придется разобраться до конца, - сказал он. - Пока вы будете разбираться, я закрываю дверь на замок. А теперь, Баркер, поговорим откровенно, как мужчина с мужчиной, причем от вас зависит, чтобы наш разговор не закончился трагедией.

С этими словами он приоткрыл один из ящиков письменного стола. Его гость сердито нахмурился.

- Угрозы вам не помогут, Хейлуорти. Я выполню свой долг, вам не удастся меня запугать.

- Я и не собираюсь вас запугивать. Говоря о трагедии, я имел в виду не вас. Я хотел сказать, что нельзя допустить огласки этой истории. Родных у меня нет, но существует фамильная честь, и с этим невозможно не считаться.

- Слишком поздно об этом думать.

- Не совсем так. А теперь мне нужно многое рассказать вам. Прежде всего вы правы - это я вчера вечером остановил вас на Мейфилдской дороге.

- Но почему...

- Подождите. Я сам все расскажу. Вот взгляните. - Сэр Генри открыл ящик стола и вынул из него два небольших свертка. - Сегодня вечером я собирался отправить их по почте из Лондона. Один адресован вам, и я, разумеется, могу отдать вам сверток сейчас. В нем ваши часы и бумажник. Как видите, если не считать порванной электропроводки, вы не понесли никаких потерь в результате вчерашнего приключения. Другой сверток адресован молодым дамам из театра "Гэйети", и в нем находятся и кошельки. Надеюсь, вы убедились, что еще до того, как вы пришли разоблачить меня, я намеревался полностью возместить ущерб каждому из потерпевших?

- И что же? - спросил Баркер.

- А теперь перейдем к сэру Джорджу Уайльду. Возможно, вам не известно, что он глава фирмы "Уайльд и Гугендорф" - той самой, что основала этот гнусный "Ладгейтский банк". Иное дело - его шофер. Даю слово, я собирался вознаградить его. Но главное - хозяин. Вы знаете, я небогатый человек. Мне кажется, об этом известно всему графству. Я слишком много потерял, когда "Черный тюльпан" проиграл на состязаниях в Дерби. Были и другие затруднения. Потом я получил наследство - тысячу фунтов. Этот проклятый банк платил семь процентов по вкладам. Я был знаком с Уайльдом, и, встретившись с ним, я спросил, можно ли доверить свои деньги банку. Он ответил утвердительно. Я вложил свои сбережения, а через двое суток Уайльд объявил себя банкротом. В долговом суде выяснилось, что он уже в течение трех месяцев знал о неизбежном крахе. Знал, и все же взял на свой тонущий корабль все, что у меня было. Черт бы его побрал, ему-то что, у него и без того хватает. Ну, а я потерял все, и никакой закон не смог мне помочь. Он самым настоящим образом ограбил меня. При следующей встрече он расхохотался мне в лицо. Посоветовал покупать консоли [облигации государственной консолидированной ренты, по которым выплачивается два с половиной процента годовых] и сказал, что я еще дешево отделался. Тогда я поклялся во что бы то ни стало сквитаться с ним. Я принялся изучать его привычки. Я узнал, что вечерами по воскресеньям он возвращается из Истборна. Я узнал, что он всегда имеет при себе бумажник с крупной суммой денег. Так вот, теперь это мой бумажник. Вы хотите сказать, что мои поступки не вяжутся с требованиями мора ли? Клянусь, если бы у меня хватило времени я бы раздел этого дьявола догола, как он поступил со многими вдовами и сиротами!

- Все это понятно. Но при чем тут я? При чем тут артистки?

- Будьте сообразительнее, Баркер. Как вы думаете, мог бы я ограбить своего личного врага и остаться непойманным? Безнадежная затея. Я должен был разыграть роль обычного бандита, лишь случайно повстречавшего Уайльда. Вот я и появился на большой дороге, доверившись случаю. Мне не повезло: первым, кого я встретил, оказались вы. Какой же я идиот! Не узнать ваш старый рыдван по лязгу, с которым он взбирался на подъем... Увидев вас, я едва мог говорить от смеха. Однако мне пришлось выдержать свою роль до конца То же самое и с актрисами. Боюсь, тут я выдал себя, так как не мог присвоить безделушки женщин, но все же продолжал разыгрывать комедию. Потом появился тот, кого я ждал. Тут уж было не до фарса. Я намеревался обобрать его дочиста и обобрал. Ну, Баркер, что вы скажете теперь? Вчера я держал пистолет у вашего виска, а сегодня вы держите у моего.

Молодой человек медленно встал и с широкой улыбкой крепко пожал судье руку.

- Больше так не делайте, - сказал он. - Слишком рискованно. Эта свинья Уайльд жестоко с вами рассчитается, если вас поймают.

- Хороший вы парень, Баркер. Нет, больше я этим заниматься не собираюсь. Кто это сказал о "насыщенном часе"? [ссылка на строки из стихотворения английского поэта Т.О.Мордаунта (1730-1809): "...один насыщенный славными свершениями час стоит целого века бездействия"] Честное слово, это чертовски интересно! Настоящая жизнь! А еще говорят об охоте на лис! Нет я никогда не повторю вчерашнее, иначе не смогу остановиться.

На столе пронзительно зазвенел телефон, и баронет поднял трубку. Он слушал и одновременно улыбался своему гостю.

- Я сегодня задержался, - обратился он к нему, - между тем в суде графства меня ждет несколько дел о мелких кражах.

Артур Конан Дойл

СВЯТОТАТЕЦ

В то мартовское утро 92 года от Рождества Христова еще только начинало светать, а длинная Семита Альта уже была запружена народом. Торговцы и покупатели, спешащие по делу и праздношатающиеся заполняли улицу. Римляне всегда были ранними пташками, и многие патриции предпочитали принимать клиентов уже с шести утра. Такова была старая добрая республиканская традиция, до сих пор соблюдаемая приверженцами консервативных взглядов. Сторонники более современных обычаев нередко проводили ночи в пиршествах и погоне за наслаждениями. Тем же, кто успел приобщиться к новому, но еще не отрешился от старого, порой приходилось туго. Не успев толком соснуть после бурно проведенной ночи, они приступали к делам, составляющим ежедневный круг обязанностей римской знати, с больной головой и отупевшими мозгами.

Именно так чувствовал себя в то мартовское утро Эмилий Флакк. Вместе со своим коллегой по Сенату Каем Бальбом он провел ночь на одной из пирушек во дворце на Палатине, печально знаменитых царившей на них смертной тоской; император Домициан приглашал туда только избранных приближенных. Вернувшись к дому Флакка, друзья задержались у входа и стояли теперь под сводами обрамленной гранатовыми деревцами галереи, предшествующей перистилю.[1] Оба давно привыкли доверять друг другу и сейчас, не стесняясь, дали волю всю ночь сдерживаемому недовольству, на все корки ругая тягостно унылый банкет.

— Если б он хотя бы кормил гостей! — возмущался Бальб, невысокий, краснолицый холерик со злыми, подернутыми желтизной глазами. — А что мы ели? Клянусь жизнью, мне нечего вспомнить! Перепелиные яйца, что-то рыбное, потом птица какая-то неведомая, ну и, конечно, его неизменные яблоки.

— Из всего вышеперечисленного, — заметил Флакк, — он отведал только яблок. Признай по справедливости, что ест он еще меньше, чем предлагает. По крайней мере, никому не придет в голову сказать о нем, как о Вителлии, что своим аппетитом он пустил по миру всю Империю.

— Да, и жаждой тоже, как ни велика она у него. То терпкое сабинское, которым он нас поил, стоит всего нескольких сестерциев за амфору. Его пьют только возчики в придорожных тавернах. Всю ночь я мечтал о глотке густого фалернского из моих подвалов или сладкого коанского, разлива года взятия Титом Иерусалима. Послушай, может быть, еще не поздно? Давай смоем эту жгучую гадость с неба.

— Ничего не выйдет. Зайди лучше ко мне и выпей горькой настойки. Мой греческий лекарь Стефанос знает чудодейственный рецепт от утреннего похмелья. Что? Тебя ждут клиенты? Ну, как знаешь. Увидимся в Сенате.

Патриций вошел в атриум[2], нарядно украшенный редкостными цветами и наполненный сладким многоголосьем певчих птиц. На входе в зал его поджидал готовый к исполнению своих утренних обязанностей юный нубийский раб Лебс. Он был одет в снежно-белую тунику и такой же тюрбан. Одной рукой мальчик держал поднос с бокалами, а в другой графин с прозрачной жидкостью, настоенной на лимонных корках.

Хозяин наполнил один из бокалов горькой ароматной микстурой и собирался уже выпить, но так и не донес руку до рта, остановленный внезапным ощущением, что в доме у него произошло нечто из ряда вон выходящее. Все вокруг него, казалось, кричало о случившейся беде: испуганные глаза чернокожего подростка, встревоженное лицо хранителя атриума, сбившиеся в кучку угрюмые и молчаливые ординарии во главе с прокуратором или мажордомом, собравшиеся приветствовать своего повелителя. Врач Стефанос, александрийский чтец Клейос, дворецкий Пром — все отворачивались и отводили глаза, лишь бы не встретить тревожно-вопросительный взгляд хозяина.

— Да что, во имя Плутона, с вами со всеми случилось? — воскликнул изумленный сенатор, чье терпение после ночи обильных возлияний лучше было не испытывать. — Почему вы тут стоите, повесив носы? Стефанос, Ваккул, в чем дело? Послушай, Пром, ты же глава всех моих слуг в этом доме! Что произошло? Почему ты прячешь от меня глаза?

Дородный дворецкий, чье жирное лицо осунулось и покрылось пятнами, положил руку на запястье стоящего рядом с ним слуги.

— Сергий отвечает за атриум, мой господин. Ему и надлежит поведать тебе об ужасном несчастье, случившемся в твое отсутствие.

— Ну, нет, это сделал Дат. Приведите его и пускай он сам отвечает, — недовольным голосом отказался Сергий.

Терпение патриция кончилось.

— А ну, говори сию же секунду, негодяй! — закричал он в гневе. — Еще минута, и я прикажу отвести тебя в эргастул.[3] С колодками на ногах и кандалами на руках ты быстро научишься повиноваться! Говори, я приказываю! И не вздумай медлить!

— Венера, — пролепетал слуга, — греческая статуя работы Праксителя…

Сенатор издал вопль отчаяния и ринулся в дальний уголок атриума, где в маленькой нише за шелковым занавесом хранилась драгоценная статуя — величайшее сокровище не только его художественной коллекции, но, быть может, и всего мира. Резким движением раздвинув ширму, он замер в немой ярости перед обезображенной богиней. Красный светильник с благовонным маслом, всегда горевший у подножия, был разбит, а содержимое его разлилось. Огонь на алтаре угас, венок с головы статуи был сброшен. Но не это было самым страшным. Прекрасное тело обнаженной богини, изваянное из блестящего пантелийского мрамора пять веков назад вдохновенным греком и сохранившее до сей поры белизну и прелесть, подверглось — о, гнусное святотатство! — варварскому осквернению. Три пальца на изящной простертой руке были отбиты и валялись тут же на пьедестале. Над нежной грудью виднелась темная отметина от раскрошившего мрамор удара. Эмилий Флакк, самый тонкий и опытный ценитель изящного во всем Риме, хрипел и задыхался, держась за горло и взирая на ущерб, нанесенный его любимой скульптуре. Но вот он повернулся, обратив к рабам перекошенное судорогой лицо, и обнаружил, к своему вящему удивлению, что ни один из них даже не смотрит в его сторону. Все слуги застыли в почтительных позах, обратив взоры ко входу в перистиль. Теперь уже и сам хозяин увидел, кто вошел в его дом несколько мгновений назад. Весь его гнев моментально улетучился, уступив место смиренному раболепию, мало в чем отличному от поведения прислуги.

Посетителю было сорок три года. На чисто выбритом лице выделялись большие, налитые кровью глаза и четко очерченный нос. Массивная голова покоилась на короткой толстой, бычьей шее — отличительный признак всего семейства Флавиев. Он прошел через перистиль чванной раскачивающейся походкой человека, везде чувствующего себя дома. Но вот он остановился, подбоченился, рассеянно окинул взглядом склонившихся рабов и воззрился на хозяина. Грубое раскрасневшееся лицо гостя перекосилось в презрительной полуусмешке.

— Как же так, Эмилий? — заговорил он. — А меня уверяли, что в твоем доме самый образцовый порядок во всем Риме. Я вижу, ты сегодня чем-то озабочен?

— Чем могу я быть озабочен, когда сам Цезарь соблаговолил удостоить нас своим присутствием под крышей этого дома? — возразил царедворец. — Воистину, ты не мог преподнести мне более неожиданного и желанного подарка.

— Ерунда, просто я кое-что припомнил, — отмахнулся Домициан. — Когда ты и все остальные покинули меня, я не смог заснуть, и тогда мне пришло в голову подышать утренним воздухом, а заодно навестить тебя и увидеть, наконец, твою знаменитую греческую Венеру, о которой ты столь красноречиво распространялся в промежутках между возлияниями. Но, судя по твоему виду и виду твоих слуг, мой визит, похоже, оказался не ко времени.

— Нет-нет, повелитель, не говори так! Но я и в самом деле нахожусь в большом затруднении. По воле судеб твой благословенный приход совпал по времени с одним происшествием, как раз касающимся той самой статуи, к которой ты милостиво соизволил выразить интерес. Вот она, прямо перед тобою, и ты собственными глазами можешь узреть, как жестоко с ней обошлись!

— Клянусь Плутоном и всеми богами подземного мира, — воскликнул император, — что, будь она моей, кое-кто из вас пошел бы на корм рыбам! — с этими словами Домициан устремил гневный взгляд на съежившихся от страха рабов. — Ты всегда отличался излишним мягкосердечием, Эмилий. Все говорят, что в твоем доме цепи и кандалы давно заржавели без применения. Но это уж точно переходит все границы! Я лично прослежу за тем, как ты будешь разбираться с виновными. Кто ответственен за случившееся?

— Раб по имени Сергий, поскольку он следит за атриумом, — ответил Флакк. — Выйди вперед, Сергий. Что ты имеешь сказать в свое оправдание?

Дрожащий раб приблизился к хозяину.

— Если господин позволяет мне говорить, я скажу, что преступление совершил Дат-христианин.

— Дат? Кто это?

— Матулатор[4], мой господин. Я даже не знал, что он из этих ужасных людей, иначе никогда не допустил бы его сюда. Он пришел со своей метлой, чтобы убрать птичий помет. Взор его упал на Венеру, и в то же мгновение он набросился на нее и дважды ударил деревянной палкой от метлы. Мы все кинулись на него и оттащили прочь. Но увы! Увы! Было уже слишком поздно, — несчастный успел отбить у богини три пальца.

Император хмуро усмехнулся, а тонкое лицо патриция побледнело от ярости.

— Где он? — спросил Флакк.

— В эргастуле, господин, с колодкой на шее.

— Привести его сюда и собрать всех рабов.

Через несколько минут вся задняя часть атриума оказалась заполнена пестрой толпой слуг, исполняющих многочисленные обязанности по ведению хозяйства в доме знатного римского вельможи. Здесь присутствовал аркарий, или счетовод, с заткнутым за ухо стилом; лоснящийся от жира прегустатор, пробующий каждое блюдо, — он служил барьером между ядом и желудком господина; рядом с ним находился его предшественник, потерявший рассудок двадцать лет назад, отравившись соком канидийского дурмана; келарий, хранитель винного погреба, покинувший свои драгоценные амфоры, тоже явился на зов хозяина; был здесь повар с половником в руке; пришел напыщенный номенклатор, чьей обязанностью было объявлять имена приглашенных гостей, а вместе с ним кубикуларий, рассаживающий их за столом, силенциарий, отвечающий за тишину и порядок в доме, структор, расставляющий столы, карп-тор, разделывающий пищу, кинерарий, возжигающий огонь, и многие, многие другие.

Кто в страхе, кто с интересом, — все собрались посмотреть, как будут судить злополучного Дата.

За спинами мужчин прятался рой хихикающих и перешептывающихся женщин и девушек из бельевой, прачечной и ткацкой — Марии, Керузы, Амариллиды вставали на цыпочки или выставляли симпатичные любопытные мордашки поверх плеч представителей сильной половины прислуги. Сквозь эту толпу с трудом пробились двое дюжих молодцов, ведущих обвиняемого. Это был маленький смуглый человечек с грубыми чертами лица, неряшливо торчащей бородой и безумными глазами, горящими каким-то мощным внутренним огнем. Руки его были связаны за спиной, а шею охватывал тяжелый деревянный ошейник или фурка, одеваемый обычно на непокорных рабов. Кровоточащая царапина на щеке свидетельствовала о том, что в предыдущей потасовке ему уже крепко досталось.

— Это ты — мусорщик Дат? — задал первый вопрос патриций.

Преступник гордо выпрямился.

— Да, — сказал он, — мое имя Дат.

— Ответь мне, ты испортил мою статую?

— Да, я.

Ответ прозвучал с бесшабашной дерзостью, вызывающей невольное уважение. К гневу хозяина присоединилось острое любопытство.

— Почему ты так поступил? — спросил он.

— Это был мой долг!

— Почему же ты считаешь своим долгом уничтожать собственность хозяина?

— Потому что я христианин! — глаза его недобро сверкнули на смуглом лице. — Потому что нет другого бога, кроме Всевышнего и Предвечного, а все прочие суть идолища поганые. Какое отношение имеет эта голая шлюха к Тому, чьим одеянием служит свод небесный, а весь мир — лишь подставка для ног? Служа Ему, разбил я твою статую.

Домициан с усмешкой посмотрел на патриция.

— Ты ничего от него не добьешься. Эти всегда так рассуждают, даже со львами на арене. Аргументы всех римских философов бессильны переубедить их. Стоя пред моим лицом, они нагло отказываются принести жертву в мою честь.[5] Никогда еще мне не приходилось иметь дела с таким невозможным народом. На твоем месте я бы долго не раздумывал.

— Что же посоветует великий Цезарь?

— Сегодня днем состоятся игры. Я собираюсь показать нового охотничьего леопарда, присланного мне в подарок царем Нумидии. Этот раб может позабавить нас, когда голодный зверь начнет обнюхивать ему пятки.

Патриций на мгновение задумался. Он всегда по-отечески относился к слугам, и сама мысль отдать кого-то из них на растерзание была для него ненавистна. Быть может, все-таки, если этот твердолобый фанатик раскается в содеянном, ему удастся сохранить жизнь. Во всяком случае, попытаться стоило.

— Твое преступление заслуживает смерти, — сказал он. — Можешь ли ты привести какие-нибудь доводы в свою защиту, учитывая, что разбитая тобой статуя стоит в сотни раз дороже тебя самого?

Раб пристально поглядел на хозяина.

— Я не страшусь смерти, — сказал он. — Моя сестра Кандида умерла на арене, и я готов последовать ее примеру. Это верно, что я испортил твою статую, но взамен могу предложить тебе нечто во много раз более ценное. Хочешь обрести Слово Истины вместо твоего разбитого идола?

Император расхохотался.

— Ты ничего от него не добьешься, Эмилий, — повторил он. — Я давно знаю это проклятое семя. Он сам говорит, что готов умереть. Так зачем же ему мешать?

Но патриций по-прежнему медлил. Он решил предпринять последнюю попытку.

— Развяжите ему руки, — приказал он стражникам. — Теперь снимите фурку с его шеи. Так! Вот видишь, Дат, я освободил тебя, чтобы показать, что я тебе доверяю. Я не стану наказывать тебя, если ты сейчас признаешь свою ошибку перед всеми и подашь тем добрый пример всем моим домочадцам.

— Каким образом должен я признать свою ошибку? — спросил раб.

— Склони голову перед богиней и попроси ее о прощении за причиненный вред. Тогда, быть может, ты заслужишь и мое прощение.

— Хорошо, отведите меня к ней, — сказал христианин.

Эмилий Флакк бросил на императора торжествующий взгляд. Добротой и тактом он добился того, чего не смог добиться насилием Домициан.

Дат остановился перед искалеченной Венерой. Затем, внезапным рывком, он выдернул дубинку из руки одного из охранников, прыгнул на пьедестал и осыпал прекрасную мраморную женщину градом ударов. Раздался треск, и правая рука с глухим стуком упала на землю. Еще удар — и за правой последовала левая. Флакк приплясывал и вопил в ужасе, пока слуги отрывали взбесившегося святотатца от беззащитной статуи. Безжалостный смех Домициана потряс стены и эхом отозвался в зале.

— Ну, и что ты теперь скажешь, друг мой? — воскликнул он. — Все еще мнишь себя мудрее своего императора? Или по-прежнему считаешь, что христианина возможно укротить добротой?

Эмилий Флакк устало вытер пот со лба.

— Он твой, великий Цезарь. Поступай с ним, как тебе заблагорассудится.

— Приведете его к гладиаторскому входу в цирк за час до начала игр, — распорядился император. — Ну что ж, Эмилий, ночка у нас прошла весело. Моя Лигурийская галера ждет у причала на набережной. Пойдем прокатимся до Остии и обратно и освежим головы, прежде чем государственные дела потребуют твоего присутствия в Сенате.

1911 г.

Конан-Дойль Артур

Состязание

Артур Конан Дойль

Состязание

Рассказ

Перевод С.Маркиша

В пятый том "Сочинений" вошли роман "Белый отряд", который переносит читателя в далекую эпоху второй половины XIV века, когда две сильнейшие в то время европейские монархии, Англия и Франция, вели жестокую войну, вошедшую в историю под названием Столетней, а также рассказы "Сквозь пелену", "Нашествие гуннов", "Состязание".

В год от рождества Христова шестьдесят шестой император Нерон на двадцать девятом году своей жизни и тринадцатом году правления отплыл в Грецию в самом странном сопровождении и с самым неожиданным намерением, какое когда-либо приходило на ум монарху. Он вышел в море из Путеол на десяти галерах, везя с собою целый склад декораций и театрального реквизита, а также изрядное число всадников и сенаторов, которых опасался оставить в Риме и которые, все до последнего, были обречены умереть во время предстоящего путешествия. В свиту императора входили Нат, его учитель пения, Клувий, человек с неслыханно зычным голосом, - его обязанностью было возглашать императорский титул - и тысяча молодых людей, натасканных и выученных встречать единодушным восторгом все, что ни споет или разыграет на сцене их владыка. Такою тонкой была эта выучка, что каждый исполнял свою, особую роль. Иные выражали свое одобрение без слов, одним только низким, грудным гулом. Другие, переходя от одобрения к полному неистовству, пронзительно орали, топали ногами, колотили палками по скамьям. Третьи - и эти были главною силой - переняли от александрийцев протяжный мелодический звук, похожий на жужжание пчелы, и издавали его все разом, так что он оглушал собрание. С помощью этих наемных поклонников Нерон - несмотря на посредственный голос и топорную манеру - вполне основательно рассчитывал вернуться в Рим с венками за искусство пения, которыми греческие города награждали победителей в открытом для всех состязании. Пока его большая позолоченная галера с двумя рядами гребцов плыла по средиземноморским водам к югу, император сидел целыми днями в своей каюте, бок о бок с учителем, и с утра до ночи твердил песни, которые выбрал, и каждые несколько часов нубийский раб растирал императорское горло маслом и бальзамом, приуготовляя его к тому великому испытанию, которое ему предстояло в стране поэзии и музыки. Пища, питье и все упражнения были строго расписаны заранее, словно у борца, который готовится к решающей схватке, и бряцание императорской лиры вперемежку со скрипучими звуками императорского голоса неслось беспрерывно из его покоев.

А случилось так, что в эти самые дни жил в Греции козопас по имени Поликл. Он был пастухом - а отчасти и владельцем - большого стада, которое щипало травку по склонам длинной гряды холмов вблизи Гереи, что в пяти милях к северу от реки Алфея и не так далеко от прославленной Олимпии. Этот человек был известен по всей округе редкими своими дарованиями и странным нравом. Он был поэт, дважды увенчанный лаврами за свои стихи, и музыкант, для которого звуки кифары были чем-то столь естественным и неотъемлемым, что легче было повстречать его без пастушеского посоха, чем без музыкального инструмента. Даже в одиноких зимних бдениях подле стада не расставался он с кифарою, но всегда носил ее за плечами и коротал с ее помощью долгие часы, так что она сделалась частью его "я". Вдобавок он был красив, смугл и горяч, с головою Адониса и такою силою рук, что никто не мог с ним тягаться. Но все было не впрок, все шло прахом из-за его характера, такого властного, что он не терпел никаких возражений. По этой причине он постоянно враждовал со всеми соседями и, в припадках дурного настроения, проводил иной раз целые месяцы в горной хижине, сложенной из камней, ничего не зная о мире и живя лишь для своей музыки да для своих коз.

Однажды утром, весною шестьдесят седьмого года, Поликл со своим рабом Дором перегнал коз повыше, на новое пастбище, откуда открывался далекий вид на город Олимпию. Глядя с горы вниз, пастух был изумлен, заметив, что часть знаменитого амфитеатра покрыта тентом, словно давали какое-то представление. Живя вдали от мира и всех его новостей, Поликл и вообразить не мог, что там готовится: ведь до греческих игр, как он отлично знал, оставалось еще целых два года. Да, несомненно, идут какие-то поэтические или музыкальные состязания, о которых он ничего не слышал. А ежели так, есть, пожалуй, кое-какие возможности склонить судей на свою сторону; да и без того он любил слушать новые сочинения и восхищался мастерством больших певцов, которые всегда собирались по таким случаям. И вот, кликнув Дора, он оставил коз на его попечение, а сам, с кифарою за спиной, быстро зашагал прочь, чтобы посмотреть, что происходит в городе.

Добравшись до предместий, Поликл увидел, что они пусты; еще более он изумился, когда, выйдя на главную улицу, не встретил ни души и там. Ускорив шаг, он приблизился к театру, и тогда его ушей коснулся низкий, сдержанный гул, извещавший о стечении большого числа людей. Никогда, даже во сне, не мог он представить себе музыкального состязания такого размаха! Несколько солдат тесно загораживали ворота, но Поликл быстро протолкался внутрь и присоединился к толпе, которая наполняла широкое пространство под кровлею, растянутою над частью национального стадиона. Оглянувшись, Поликл увидел очень многих своих соседей, которых знал в лицо; они сидели на скамьях вплотную друг к другу и не сводили глаз со сцены. Еще он заметил, что вдоль стен выстроились солдаты и что среди присутствующих много молодых людей чужеземного обличья - в белых тогах и с длинными волосами. Все это он видел, но что это означает, сообразить не мог. Он наклонился к соседу, чтобы спросить, но солдат тут же ткнул его ратовищем копья и яростно приказал держать язык за зубами. Человек, к которому он обратился, решил, что Поликл просит подвинуться, и притиснулся к своему соседу еще плотнее; так пастух очутился на самой ближней к выходу скамье, и теперь все внимание его обратилось к тому, что происходило на сцене. Мета, известный певец из Коринфа и старый друг Поликла, пел и играл, не вызывая у слушателей особого воодушевления. Поликлу казалось, что Мета заслуживает большего; он громко захлопал в ладоши и тут же обнаружил, что солдат грозно нахмурился, а соседи взирают на него о каким-то недоумением. Но, как человек сильный и упрямый, он только захлопал еще громче, когда заметил, что большинство судит не так, как он.

Однако ж в совершенное и крайнее изумление повергло пастуха-поэта то, что за этим последовало. Когда Мета из Коринфа раскланялся и удалился под нерешительные и вялые рукоплескания, на сцену, встреченный бешеным энтузиазмом части собравшихся, вышел человек самой необыкновенной наружности - коротенький, жирный, неопределенного возраста, с бычьей шеей и круглым, тяжелым лицом, которое обвисало складками, точно подгрудок у коровы. Он был нелепо наряжен в короткую синюю тунику с золотым поясом. Шея и часть груди были открыты, и короткие, жирные ноги обнажены от котурнов до середины бедер, то есть до того места, где кончалась туника. В волосах у него блестела пара золотых крылышек, и такие же крылышки были на пятках - в подражание богу Меркурию. Следом шел негр с арфой, а рядом - богато одетый служитель со свитками нот. Странный этот певец взял арфу из рук раба и, подойдя к краю сцены, поклонился и улыбнулся ликующей аудитории "Верно, какой-нибудь хлыщ из Афин", - подумал Поликл, но тут же возразил себе, что лишь великий мастер пения мог встретить такой прием у греческих слушателей. Нет, очевидно, что это какой-то замечательный исполнитель, чья слава опередила его в пути! Поликл облегченно вздохнул и приготовился отдать душу во власть музыки.

Человек в синей тунике ударил несколько раз по струнам и вдруг разразился "Песнью о Ниобе". Выпрямившись на своей скамье, Поликл изумленно взирал на сцену. Мелодия требовала быстрого перехода от низких тонов к высоким и специально ради этого перехода была выбрана певцом. Низкие тона казались ворчливым и громким, но нестройным рычанием сварливого пса. Потом внезапно певец поднял лицо к небу, встал на цыпочки, вся приземистая его фигура вытянулась, голова затряслась, щеки, побагровели, и он издал такой вой, какой мог бы издать тот же самый пес, если бы ворчание его было пресечено хозяйским пинком. Тем временем арфа гнусаво тренькала, то отставая от голоса, то забегая вперед. Но всего более удивил Поликла отклик, который вызвало у аудитории это выступление. Каждый грек был опытный критик и столько же беспощаден в свисте, сколько расточителен в рукоплесканиях. Многие певцы, куда лучшие, чем этот дурацкий хлыщ, бежали с возвышения, спасаясь от града проклятий и насмешек. Но тут, когда человек умолк и вытер пот, обильно струившийся по жирным щекам, разразилась целая буря бешеного восторга. Голова у пастуха раскалывалась, он сжал виски ладонями, чувствуя, что разум покидает его. Бесспорно, это всего лишь музыкальный кошмар, сейчас он пробудится и будет хохотать, вспоминая нелепый сон. Но нет! Люди вокруг были настоящие, он видел лица своих соседей, восторженные клики, которые гремели у него в ушах, действительно испускали зрители, заполнявшие театр в Олимпии. Восхваления были в самом разгаре. Жужжальщики жужжали, крикуны выкрикивали, колотильщики с головою ушли в работу, молотя палками по скамьям, и то и дело проносился музыкальный циклон: "Несравне-е-н-н-о-о! Боже-е-ств-е-н-н-о-о!" - это вымуштрованная фаланга выводила нараспев свои похвалы, их дружные голоса покрывали всеобщую сумятицу, как гудение ветра заглушает рев моря. Это было безумие, нестерпимое безумие! Если его не остановить, - всей музыкальной справедливости в Греции конец! Совесть не даст Поликлу остаться безучастным! Он вскочил на скамью, замахал руками, и, напружившись, во всю силу легких, принялся протестовать против безумного суждения аудитории.

Сперва, среди сумятицы, его протест едва ли был замечен. Его голос тонул в общем реве, который вспыхивал вновь при всяком поклоне и самодовольной усмешке глупца-музыканта. Но мало-помалу народ вокруг Поликла перестал хлопать и уставился на него в крайнем недоумении. Тишина все ширилась, пока наконец громадное собрание не умолкло, глядя на этого разъяренного и прекрасного человека, который бешено кричал на них со своего места у выхода.

- Дураки! - бушевал он. - Чему вы рукоплещете? Чему радуетесь? И это вы называете музыкой? Да у малого нет голоса и в помине! Вы либо оглохли, либо сошли с ума, и да будет вам стыдно за ваше безумие - вот что я вам скажу!

Солдаты ринулись, чтобы стащить его со скамьи, и вся аудитория пришла в замешательство: иные, похрабрее, одобряли слова пастуха, иные требовали выгнать его вон. Тем временем удачливый певец, отдавши арфу черному прислужнику, расспрашивал людей на сцене, чем вызвано волнение среди публики. Кончилось тем, что глашатай с невероятно мощным голосом выступил вперед и объявил: если придурковатый субъект из задних рядов, который, по-видимому, расходится во мнениях с остальными зрителями, выйдет вперед и поднимется на возвышение, он может - если дерзнет - показать, на что способен он сам, и убедиться, достанет ли у него сил, чтобы затмить то изумительное и восхитительное выступление, которое все собравшиеся имели счастье только что услышать.

В ответ на вызов Поликл живо соскочил с сиденья, ему очистили проход, и минутою позже пастух, в небрежном своем наряде, с облезлой, облинявшей под дождем кифарою в руках, уже стоял перед напряженно ожидавшею толпою. Мгновение он помедлил, настраивая кифару - натягивая одни струны и отпуская другие, - а потом, под шум смешков и острот с римских скамей прямо перед ним, запел.

Готового сочинения у него не было, но он приучился импровизировать, перекладывая в песню все, что копилось на сердце, - просто из любви к музыке. И он стал рассказывать о любимой Зевсом стране Элиде, где они собрались в этот день, о нагих горных склонах, о сладостной тени облаков, об извилистой синей реке, о бодрящем воздухе нагорий, о прохладе вечеров, о красотах земли и неба. Рассказ был по-детски прост, но граждан Олимпии он брал за душу, потому что говорил о стране, которую они знали и любили. И тем не менее, когда Поликл наконец опустил руку, лишь немногие из них посмели выразить свое одобрение, и слабые их голоса захлестнул ураган свистков и жалобных стонов с передних скамей. В ужасе от столь непривычного приема Поликл отпрянул назад, и тут же его место занял соперник в синей тунике. Если прежде он пел плохо, то теперешнее его выступление уже невозможно и описать. Его визг, рычание, диссонансы и грубые, отвратительные неблагозвучия были оскорблением самому имени музыки. И однако всякий раз, как он умолкал, чтобы перевести дыхание или утереть мокрый от пота лоб, новый гром рукоплесканий прокатывался над аудиторией. Поликл спрятал лицо в ладонях и молил богов, чтобы ему остаться в здравом уме. Потом, когда страшное выступление окончилось и рев восхищения засвидетельствовал, что венок наверняка будет присужден толстомордому мошеннику, ужас перед публикой, ненависть к этому племени дураков и страстная жажда мира и тишины пастбищ овладели всеми его чувствами, всем существом. Он пробился через массу народа, столпившуюся по обе стороны сцены, и выбрался на свежий воздух. Его старый соперник и друг Мета из Коринфа ждал его снаружи; лицо Меты выражало тревогу.

- Скорей, Поликл, скорей! - закричал он. - Моя лошадка привязана вон за тою рощицей. Серая, в красной попоне. Скачи во всю прыть, потому что если тебя схватят, нелегкая предстоит тебе смерть!

- Нелегкая смерть?! О чем ты толкуешь, Мета? Кто этот малый?

- О, великий Зевс! Ты не знал? Где ж ты жил? Это император Нерон! Он никогда не простит того, что ты сказал о его голосе. Быстрей, друг, быстрей, или стража кинется следом!

Спустя час пастух был уже далеко на пути к своему дому в горах, и примерно в то же время император, получив олимпийский венок за несравненную красоту пения, хмуро расспрашивал, кто этот наглый тип, который позволил себе так высокомерно критиковать его искусство.

- Немедленно привести его ко мне, - сказал он, - а Марк с ножом и раскаленным железом пусть будет наготове.

- С твоего изволения, великий Цезарь, - промолвил Арсений Плат, офицер личной стражи, - его невозможно сыскать, и очень странные слухи носятся в воздухе.

- Слухи! - сердито вскричал Нерон. - На что ты намекаешь, Арсений? Говорю тебе, что этот малый - невежда и выскочка с повадкой грубияна и голосом павлина! И еще говорю тебе, что многие среди народа провинились не меньше, чем он: я слышал собственными ушами, как они хлопали ему, когда он спел свою смехотворную песню. Я уже почти решился сжечь этот город, у которого такие нечуткие уши, - пусть помнит Олимпия, как я побывал у нее в гостях!

- Нет ничего удивительного, Цезарь, что они высказались в его пользу, - ответил воин. - Сколько я понял из разговора, тебе - даже тебе! - было бы не стыдно выйти и побежденным из этого состязания.

- Мне? Побежденным? Ты рехнулся, Арсений! На что ты намекаешь?

- Никто не знает этого человека, великий Цезарь. Он спустился с гор и снова исчез в горах. Ты заметил дикую, необычную красоту его лица? Повсюду шепчутся, что великий бог Пан, в виде особой милости, снизошел до смертного, чтобы помериться с ним силою искусства.

Угрюмые складки на лбу Нерона разгладились.

- Конечно, Арсений! Ты прав. Никто из людей не осмелился бы бросить мне такой дерзкий вызов. И каков рассказ для римлян! Пусть гонец едет нынче же в ночь и пусть поведает им, как их император поддержал сегодня в Олимпии честь Рима!

Конан-Дойль Артур

Вот как это было

Артур Конан Дойл

Вот как это было

Перевод Е. Нестеровой

_Эта женщина обладала даром медиума. Вот что она записала однажды_.

Некоторые события, которые произошли в тот вечер, я помню очень отчетливо; другие похожи на туманный, прерванный сон. Вот почему трудно рассказать связно всю историю. Я не имею ни малейшего представления, что заставило меня тогда отправиться в Лондон и почему я вернулся так поздно. Все мои поездки в Лондон как бы слились в одну. Но, начиная с той минуты, когда я вышел из поезда на маленькой станции, я помню все чрезвычайно ясно. Мне кажется, я могу пережить все заново - каждое мгновенье.

Хорошо помню, как шел по платформе и смотрел на освещенные часы в конце перрона; на них было половина двенадцатого. Помню, как прикидывал, успею ли до полуночи добраться домой. Помню большой автомобиль с сияющими фарами, сверкающий полированной медью. Он поджидал меня у станции. Это был мой новенький Тобур", в тридцать лошадиных сил. Его как раз доставили в тот день. Помню, я спросил моего шофера Перкинса, как машина, и он ответил: "Отлично!"

- Я поведу сам, - сказал я, забираясь на сиденье водителя.

- Тут передача работает по-другому, - ответил он. - Может, лучше мне сесть за руль?

- Нет, мне хочется испытать ее, - настаивал я. И вот мы тронулись. До дома было пять миль.

Мой старый автомобиль имел обычный переключатель скорости, вделанный в углубление на панели. В новом автомобиле, чтобы увеличить скорость, нужно было нажать на рычаг, расположенный на специальном щите. Научиться этому было не трудно, и вскоре я был уверен, что все понял. Конечно, глупо начинать осваивать новую машину в темноте, но ведь мы нередко совершаем глупости и далеко не всегда расплачиваемся за них сполна. Все шло хорошо до Клейстон Хилл. Это один из самых неприятных холмов в Англии, длиной полторы мили, с тремя крутыми поворотами. Мой гараж расположен у самого подножья, а ворота выходят на Лондонское шоссе.

Едва мы миновали выступ этого холма, где самый крутой подъем, как начались неприятности. Я вел на предельной скорости и хотел сбросить газ, но переключатель вдруг заклинило между двумя скоростями. Я вынужден был опять прибавить газу. Мы мчались на бешеной скорости. Я рванул тормоза - один за другим они отказали. Это было еще полбеды: у меня оставался боковой тормоз. Но когда я всем телом навалился на него, так, что лязгнула педаль, а результата не последовало, я покрылся холодным потом. В это время мы мчались вниз по склону. Ослепительно горели фары, и мне удалось проскочить первый поворот. Затем миновали и второй, хотя чуть не угодили в кювет. Оставалась всего миля по прямой и один поворот внизу, а там - ворота гаража. Если я смогу проскочить в это убежище все в порядке: дорога к дому шла вверх, и машина сама остановится.

Перкинс вел себя безупречно; я хочу, чтобы об этом знали. Он был начеку и сохранял хладнокровие. Вначале я думал, не стоит ли круто повернуть и въехать на насыпь, но он как будто прочел мои мысли.

- Я бы не делал этого, сэр, - сказал он. - На такой скорости машина перевернется и придавит нас.

Конечно, Перкинс был прав. Он дотянулся до выключателя и повернул его. Машина шла теперь свободно. Но мы продолжали мчаться на бешеной скорости. Он схватился за руль. "Я поведу, - крикнул он. - Прыгайте, не упускайте шанс. Нам не одолеть этот поворот. Лучше прыгайте, сэр".

- Нет, - ответил я. - Я буду держаться до конца. Прыгай, если хочешь, Перкинс.

- Я останусь с вами, - прокричал он.

Если бы это был мой старый автомобиль, я бы резко нажал назад переключатель скорости и посмотрел бы, что будет. Думаю, это сбило бы скорость или в моторе что-нибудь сломалось. По крайней мере, это был шанс. Но сейчас я был беспомощен. Перкинс пытался подползти и помочь мне, но что сделаешь на такой скорости! Колеса свистели, огромный корпус машины скрипел и стонал от напряжения. Но фары ослепительно сияли, и машиной можно было управлять с точностью до дюйма. Помню, я подумал, какое страшное и в то же время волшебное зрелище мы представляем. Узкая дорога, и по ней мчится огромная, ревущая золотистая смерть...

Мы сделали поворот. Одно колесо поднялось над насыпью почти на три фута. Я думал, все кончено. Но, покачавшись мгновение, машина выпрямилась и помчалась дальше. Это был третий, последний поворот. Оставались ворота гаража. Они были уже перед нами, но, к счастью, чуть сбоку. Ворота находились около двадцати ярдов влево от шоссе, по которому мы ехали. Возможно, мне бы удалось проскочить, но, наверное, когда мы ехали по насыпи, рулевой механизм получил удар, и руль теперь поворачивался с трудом. Мы вынеслись на узкую дорожку. Слева я увидел раскрытую дверь гаража. Я изо всех сил крутанул руль. Мы с Перкинсом свалились друг на друга. В следующее мгновение, со скоростью пятьдесят миль в час, правое колесо ударилось что есть силы о ворота гаража. Раздался сильный треск. Я почувствовал, что лечу по воздуху, а потом... О, что было потом!

Когда сознание вернулось ко мне, я лежал среди каких-то кустов, в тени могучих дубов. Возле меня стоял человек. Вначале я подумал, что это Перкинс, но, взглянув снова, увидел, что это Стэнли - юноша, с которым я дружил, когда учился в колледже. Я всегда чувствовал к нему искреннюю привязанность.

Для меня в личности Стэнли было всегда что-то особенно приятное, и я гордился, что он симпатизировал мне. Я удивился, увидев его здесь, но я был как во сне, кружилась голова, я дрожал и воспринимал все, как должное, ни о чем не спрашивая.

- Ну и врезались! - воскликнул я. - Боже мой, как мы врезались!

Он кивнул, и даже в темноте я увидел его мягкую, задумчивую улыбку. Так мог улыбаться только Стэнли.

Я не мог пошевелиться. Сказать честно, у меня и не было ни малейшего желания двигаться.

Но чувства мои были удивительно обострены. При свете движущихся фонарей я увидел останки автомобиля.

Я заметил кучку людей и услышал приглушенные голоса. Там стояли садовник с женой и еще один или два человека. Они не обращали на меня никакого внимания и суетились вокруг машины. Внезапно я услышал чей-то стон.

- Его придавило. Поднимайте осторожно! - закричал кто-то.

- Ничего, это только нога, - ответил другой голос, и я узнал Перкинса. - А где хозяин?

- Я здесь! - воскликнул я, но, похоже, меня никто не услышал. Все склонились над кем-то, лежащим перед машиной.

Стэнли дотронулся до моего плеча, и это прикосновение было удивительно успокаивающим. Мне стало легко, и, несмотря на все, что случилось, я почувствовал себя совершенно счастливым.

- Ну как, ничего не болит?

- Ничего, - ответил я.

- Это всегда так, - кивнул он.

И вдруг меня охватило изумление. Стэнли! Стэнли! Но ведь Стэнли умер от брюшного тифа в Блюмфонтэне во время бурской войны! Это совершенно точно!

- Стэнли! - закричал я, и слова, казалось, застряли у меня в горле. Стэнли, но ты ведь умер!

Он посмотрел на меня с той же знакомой мягкой улыбкой.

- И ты тоже, - ответил он.

Конан-Дойль Артур

Ад в небесах

Артур Конан Дойл

Ад в небесах

(повесть, включающая так называемый дневник Джойса-Армстронга)

Перевод Ю. Жуковой

Все, кто углубленно размышлял над дневником Джойса-Армстронга, решительно отвергают утверждение, будто рассказ о необыкновенных явлениях, которые описываются там, - злостная изощренная мистификация некоего любителя мрачных и жестоких розыгрышей. Самый коварный интриган с необузданным воображением задумается, прежде чем связать леденящие кровь фантазии Джойса-Армстронга с бесспорными трагическими фактами, которые доказывают, что его фантазии - реальность. Хотя автор повествует о явлениях невероятных, даже чудовищных, наиболее образованная часть общества склоняется к мысли, что это отнюдь не вымысел и что мы должны пересмотреть свои представления после сделанных Джойсом-Армстронгом открытий. Лишь хрупкая и ненадежная преграда отделяет нас от грозных обитателей неведомого мира, которые в любую минуту могут вторгнуться к нам. Я попытаюсь изложить в своем повествовании, куда включу записки Джойса-Армстронга, в том, увы, неполном виде, как они были найдены, все известные на настоящее время сведения о том, что так волновало этого исследователя, однако я с самого начала хочу заявить читателям: быть может, кто-то усомнится в правдивости Джойса-Армстронга, но все, что касается пилота морской авиации флота Ее Величества лейтенанта Миртла и мистера Хея Коннора, не должно вызывать сомнений, их постигла та же смерть, что и автора записок.

Записки - или дневник - Джойса-Армстронга были найдены в поле, которое называется Лоуэр Хейкок, в миле к запалу от деревни Уизихем, стоящей на границе между графствами Кент и Суссекс. Пятнадцатого сентября сего года Джеймс Флинн, работающий у Мэтью Додда на его ферме "Чантри" в Уизихеме, увидел на краю тропинки, идущей вдоль живой изгороди луга Лоуэр Хейкок, трубку из корня верескового дерева. Через несколько шагов он поднял разбитый бинокль. И наконец в канаве, среди зарослей крапивы, увидел раскрытую книгу в полотняном переплете, которая оказалась вовсе не книгой, а отрывным блокнотом, причем несколько листков ветер прибил к кустам изгороди и трепал возле нижних веток. Работник подобрал листки, однако еще три или четыре листка, включая первый, так и не удалось отыскать, и в этом повествовании, где так важно каждое слово, к несчастью, зияют пробелы. Работник отнес блокнот своему хозяину, тот показал его доктору Дж.Г. Атертону из Хартфилъда. Этот джентльмен тотчас же понял, что рукопись следует передать специалистам для изучения, и она была отправлена в Лондон, в Клуб авиаторов, где сейчас и находится.

Две первые страницы отсутствуют. Нет также одной в конце, но это ни в коей мере не мешает пониманию того, что произошло. Естественно предположить, что в отсутствующих начальных страницах мистер Джой-Армстронг перечисляет свои рекорды в воздухе, о которых можно узнать из разных других источников и которые, как всем известно, не превзошел ни один авиатор Англии. Много лет он считался одним из самых отважных и образованных воздухоплавателей, и сочетание этих качеств дало ему возможность изобрести и испытать несколько новых авиационных приборов, в том числе и известное гироскопическое устройство, которое назвали его именем. Весь дневник написан очень аккуратно, чернилами, но последние строки нацарапаны карандашом, их едва можно разобрать - именно так и должно выглядеть послание, торопливо набросанное авиатором в летящем аэроплане. Могу также сообщить, что на последней странице и на обложке блокнота есть несколько пятен, и специалисты из министерства внутренних дел установили, что это кровь - без сомнения, кровь млекопитающего, возможно, человека. То обстоятельство, что в ней обнаружены тельца, имеющие большое сходство с малярийным микробом, а у Джойса-Армстронга была, как известно, перемежающаяся лихорадка, удивительная демонстрация могущества современной науки, которая вооружает своими знаниями наших исследователей.

А теперь немного об авторе этого эпохального документа. Те несколько друзей, которые действительно знали его близко, говорят, что это был поэт, мечтатель и при этом талантливейший инженер и изобретатель. Человек с большим состоянием, он очень много тратил на свое увлечение воздухоплаванием. В его ангарах близ Девайза стояло четыре аэроплана, которые принадлежали лично ему, и, как рассказывают, он за последний год поднимался в воздух более ста семидесяти раз. Характер у него был замкнутый, он нередко впадал в мрачное расположение духа и тогда избегал общества своих коллег-авиаторов. Капитан Дейнджерфилд, знавший его лучше, чем кто бы то ни был, утверждает, что по временам его эксцентричность грозила развиться в нечто более серьезное. Одним из симптомов он считал привычку Джойса-Армстронга брать с собой в полет дробовик.

Очень настораживало также Дейнджерфилда болезненное впечатление, которое произвела на его друга гибель лейтенанта Миртла. Миртл пытался поставить рекорд высоты и упал с тридцати тысяч футов. Как ни жутко об этом рассказывать, но головы у него не было, хотя изуродованное туловище и конечности были найдены. На всех встречах с друзьями-авиаторами Джойс-Армстронг, как утверждает Дейнджерфилд, неизменно спрашивал с загадочной усмешкой: "А где же все-таки голова Миртла, кто мне объяснит?"

Однажды после обеда в Школе авиаторов, которая находится под Солсбери, он завел разговор о том, что следует считать самой неотвратимой из всех опасностей, которые подстерегают авиатора. Выслушав своих коллег, которые называли кто воздушные ямы, кто дефекты в конструкции аэроплана, кто слишком большой крен при вираже, он лишь пожал плечами и отказался высказать свое мнение, а оно, судя по" его выражению, не совпадало с мнением коллег.

Следует особо отметить, что после его необъяснимого исчезновения было обнаружено, что он привел все свои дела в идеальный порядок, и это дает основания предположить, что он заранее предчувствовал беду. А теперь, после этого вступления, которое я счел необходимым дать, повествование продолжит сам Джойс-Армстронг, дневник которого начинается с третьей страницы залитого кровью блокнота:

"...Однако, когда я обедал в Реймсе с Козелли и Густавом Рэймондом, в разговоре выяснилось, что ни тот, ни другой и не догадываются о грозной опасности, которую таят верхние слои атмосферы. Я не стал рассказывать, что именно я думаю, но намеки мои были столь прозрачны, что, будь у них в мыслях нечто схожее, они бы непременно высказали свои предположения. Впрочем, чего от них ждать: оба они тщеславные глупцы, у них одно на уме - увидеть свои, никому не интересные имена, в газете. Замечу, что поднимались они чуть выше двадцати тысяч футов. А между тем даже многие стратонавты и альпинисты достигали куда более значительных высот, это всем известно. Опасная зона находится в верхних слоях атмосферы, если, конечно, мои предчувствия меня не обманывают.

Воздухоплавание развивается уже больше двадцати лет, и вполне резонно задать вопрос: почему же эти грозные явления начали проявляться только сейчас? Ответ напрашивается сам собой. В прежние времена, когда двигатели аэропланов были слабые и какой-нибудь "Гном" или "Грин" с его ста лошадиными силами использовался для любой цели, возможности полетов были чрезвычайно ограничены. Теперь же почти на всех машинах устанавливают трехсотсильные двигатели, и авиаторы легко достигают больших высот, причем это никого не поражает. Многие из нас помнят, как в дни нашей юности весь мир восхищался Гарро, когда он поднялся до девятнадцати тысяч футов, а перелет через Альпы стал величайшей из сенсаций. Сейчас возможности воздухоплавания неизмеримо возросли, и многие авиаторы поднимаются на огромные высоты. Авиаторы легко достигают тридцати тысяч футов, не испытывая неприятных ощущений, если не считать холода и недостатка кислорода. Что же это доказывает? Пришелец из других миров может тысячу раз опуститься на нашу планету и ни разу не увидеть тигра. И тем не менее тигры существуют, и если ему случится сесть на землю в джунглях, его могут сожрать. В верхних слоях атмосферы есть свои джунгли, и их населяют существа пострашнее тигров. Я уверен, что настанет время, когда эти места будут тщательнейшим образом нанесены на карту. Даже и сейчас я знаю два таких места в небе. Одно находится над департаментом Атлантические Пиренеи во Франции, между Биаррицем и По. Другое - в Уилтшире, прямо над моим домом, где я сижу и пишу свой дневник. У меня есть основания предполагать, что есть и третье, оно расположено между Гамбургом и Висбаденом. Я впервые задумался об этом, когда стали исчезать авиаторы. Все, конечно, твердили, что они упали в море, но меня такое объяснение никак не удовлетворяло. Вспомним хотя бы французского авиатора Веррье - его машину нашли неподалеку от Байонны, а бот сам он исчез без следа. Исчез также и Бакстер, хотя в Лестершире, в лесу, был обнаружен мотор его аэроплана и несколько металлических деталей. Доктор Миддлтон из Эймсбери, который наблюдал полет Бакстера в телескоп, рассказывает, что прежде, чем исчезнуть в облаках, машина, набравшая огромную высоту, вдруг несколькими рывками вздернулась вертикально вверх - доктор никогда бы не поверил, что такое возможно. Больше Бакстера никто никогда не видел. Газеты много писали об этом трагическом эпизоде, но ничего узнать так и не удалось. Было еще несколько сходных случаев, потом погиб Хей Коннор. Как потешалось наше общество над "неразрешимой загадкой небес", как изощрялась в издевательствах желтая пресса, но никто и пальцем о палец не ударил, чтобы добраться до сути дела. Хей спланировал на землю с огромной высоты. Из аэроплана он так и не вышел, умер прямо на сиденье. От чего он умер? У него было больное сердце, объявили врачи. Чушь! У Хея Коннора сердце было крепче моего. Знаете, что тогда сказал Венаблз? Венаблз - единственный, кто был с ним рядом, когда он умирал. Так вот, он рассказывает, что Хей дрожал и на лице у него был ужас. Он умер от страха, утверждает Венаблз, но не представляет, что же его так напугало. Хей произнес одно-единственное слово: "чудовищно...", так послышалось Венаблзу. Следствие не поняло, что это означает. Зато я понял. Чудовища! Вот последнее слово, которое произнес бедняга Гарри Хей Коннор, Да, он действительно умер от страха, Венаблз был прав.

Потом эта история с головой Миртла. Неужели вы верите - неужели человек в здравом уме способен поверить, будто сила удара при падении в состоянии вдавить голову человека, всю, целиком, в туловище? Не знаю, может быть, теоретически такое и возможно, только лично я в жизни не поверю, что это случилось с Миртлом. А жир на его одежде? Она вся скользкая от жира, сказал кто-то во время следствия. И никто не задумался над этим - ну не странно ли? Зато я задумался - но ведь я-то думаю обо всем этом давно. Я поднимался на большую высоту три раза - Дейнджерфилд ужасно потешался, что я всегда беру с собой дробовик, но эта высота оказалась недостаточной. Теперь у меня есть новый легкий "Поль Вероне" со стасемидесятипятисилъным двигателем "Робир", и завтра я без труда достигну тридцати тысяч футов. Нацелюсь на рекорд. Может быть, придется целиться и из ружья, даже стрелять. Конечно, то, что я задумал, опасно. Но если вас страшит опасность, не нужно вообще летать: облачитесь в халат, ноги - в войлочные туфли и сидите себе дома. Но я - я завтра совершу вылазку в воздушные джунгли, и если юс кто-то населяет, встречи не миновать. Бели я вернусь, мое имя будет у всех на устах. Бели нет, эти записки объяснят, какую я поставил себе цель и какой смертью погиб, ища подтверждения своей догадке. Но только ради всего святого: никакой чепухи о несчастных случаях и тайнах небес.

Я выбрал для полета туда мой моноплан "Поль Вероне". Моноплан идеальная машина, если вы задумали что-то серьезное. Бомон установил это еще много лет назад. Во-первых, она не боится сырости, а, судя по погоде, мне предстоит все время лететь в облаках. Мой "Поль Вероне" - маленький и изящный, послушен в управлении, как хорошо вышколенная породистая лошадь, мотор - десятицилиндровый роторный "Робур", развивает мощность до ста семидесяти пяти лошадиных сил. Модель - последнее слово авиационной техники: закрытый фюзеляж, круто выгнутое лыжное шасси, надежные тормоза, гироскопические стабилизаторы, три скорости, причем скорость меняется изменением угла подъема плоскости крыльев - по принципу жалюзи. Я взял с собой Дробовик и полтора десятка патронов. Видели бы вы физиономию моего механика Перкинса, когда я распорядился положить все это в машину. Оделся я как на Северный полюс: под комбинезоном два свитера, шерстяные носки, меховые сапоги, шлем, защитные очки. На дворе было жарко, душно, но ведь я готовился подняться на высоту Гималайских вершин, и должен был соответственно экипироваться. Перкинс понимал, что все это неспроста, и умолял меня взять его с собой. Может быть, я и взял бы, если бы летел в биплане, но; моноплан - машина для одного, если хочешь взять максимальную высоту. И, конечно, я захватил с собой мешок с кислородом: без него авиатор, который хочет поставить рекорд высоты, превратится в ледышку или задохнется - впрочем, возможно и то, и другое.

Прежде чем сесть в моноплан, я тщательно осмотрел крылья, штурвал, рычаг высоты. Насколько я могу судить, все было в порядке. Потом завел мотор, и машина плавно заскользила по полю. Едва лишь механики отпустили пропеллер, как она почти сразу поднялась в воздух на первой скорости. Я сделал два круга над полем возле моего дома, чтобы хорошенько разогреть мотор, помахал рукой Перкинсу и всем, кто провожал меня, выровнял крылья и дал полный газ. Миль восемь - десять мой "Поль Вероне" несся в струях попутного ветра, стремительный, как ласточка, потом я слегка приподнял его нос вверх и стал подниматься по гигантской спирали к затянувшим небо тучам. Самое главное - набирать высоту медленно, чтобы организм постепенно привыкал к все уменьшающемуся давлению.

День был душный, для сентября необычно теплый, но; пасмурный, все затихло в тягостном ожидании, как всегда бывает перед дождем. Время от времени с юго-запада налетали порывы ветра, один такой неожиданный и резкий, что застал меня врасплох и на миг повернул машину чуть не на сто восемьдесят градусов. Помню, когда-то вихри, бури и воздушные ямы представляли для авиаторов серьезнейшую опасность, но потом ее преодолела всепобеждающая сила, которой мы наделили наши моторы. Когда я поднялся до уровня туч стрелка моего альтиметра показывала три тысячи футов, - пошел дождь. Нет, не пошел - хлынул! Он барабанил по крыльям, сек мне лицо, залил очки, так что я ничего не видел. Я снизил скорость, потому что было трудно бороться с такой плотной массой дождя и ветра. Еще выше - и посыпал град, я бросился от него наутек. Один из цилиндров отказал - наверно, засорился клапан, подумал я, и тем не менее машина неуклонно и мощно набирала высоту. Немного погодя неисправность устранилась сама собой - уж не знаю, в чем там было дело, и я услышал глубокий низкий гул - все десять цилиндров пели уверенно и ровно, как один. Какое все-таки чудо наши современные глушители! Наконец-то мы получили возможность определять неполадки в работе моторов на слух. Как они стучат, визжат, скрежещут, когда что-то не в порядке! В прежние времена никто не слышал этих криков о помощи, ведь тогда их заглушал чудовищный рев мотора. Если бы только первые авиаторы могли вернуться к нам и увидеть современные аппараты, за чью красоту и совершенство они заплатили жизнью!

В половине десятого я приблизился к пелене туч. Подо мной сквозь завесу дождя смутно виднелась широко раскинувшаяся равнина Солсбери. Несколько авиаторов отрабатывали маневры на высоте не более тысячи футов, их машины были похожи на маленьких черных ласточек на фоне зеленой травы. Они наверняка недоумевали, что это я делаю так высоко, под самыми облаками. Вдруг картина, которую я видел внизу, задернулась как бы серым занавесом, и рядом, касаясь моего лица, заколыхались влажные складки тумана. Туман был липкий, холодный, тягучий. Но я поднялся над ливнем и градом, а это немалое достижение. Туча была темная и плотная, как лондонский туман. Спеша поскорее выбраться из туч, я направил машину чуть ли не вертикально вверх, и тут включилась аварийная сигнализация, я стал соскальзывать вниз. Мне и в голову не приходило, что вымокшие насквозь крылья так сильно увеличат вес самолета, и тем не менее облака мало-помалу начали редеть, скоро я вынырнул из их нижнего слоя. Над головой, на огромной высоте, был второй слой молочно-опаловый потолок кудрявых облаков, закрывший все небо от горизонта до горизонта; внизу - темный пол туч, закрывший землю тоже от горизонта до горизонта, а в пространстве между ними - моноплан, взбирающийся вверх по широкой спирали. В этих просторах среди облаков чувствуешь себя ужасно одиноко. Однажды мимо меня пронеслась большая стая каких-то мелких водяных птиц, они летели на запад - и до чего же быстро. От плеска их крыл и мелодичных криков на душе стало теплее. Мне кажется, это были чирки, но зоолог из меня никудышный. Теперь, когда мы, люди, стали птицами, стыдно не узнавать своих братьев.

Ветер, дующий внизу, взвихривал и колыхал волнами пелену туч. Вдруг тучи бешено закрутились, образовался как бы огромный водоворот, и сквозь возникшее окно я увидел, словно через дно воронки, кусочек далекого мира. Подо мной на солидной высоте летел большой белый биплан. Наверное, вез утреннюю почту из Бристоля в Лондон. Но вот тучи затянули окно, я снова остался в своем великом одиночестве.

В начале одиннадцатого я вошел в нижнюю кромку верхнего слоя облаков. Легкие прозрачные ленты тумана быстро плыли с запада. Все это время ветер напрерывно усиливался и теперь достиг шести с половиной баллов - двадцать восемь миль в час, судя по моим приборам. Было уже очень холодно, хотя мой альтиметр показывал всего девять тысяч футов. Мотор работал идеально, машина неуклонно шла вверх. Этот слой облаков оказался толще, чем я ожидал, но вот наконец туман стал редеть, превратился в золотистое сияние, я вынырнул из него и оказался в безоблачном небе, где ослепительно сияло солнце - в вышине золото и лазурь, внизу - сверкающее серебро, эдакое безбрежное светозарное море. Было четверть одиннадцатого, стрелка барографа показывала двенадцать тысяч восемьсот футов. Я поднимался выше, выше, внимательно вслушиваясь в глубокий мягкий гул мотора, глядя то на часы, то на тахометр, то на указатель уровня бензина, то на индикатор давления масла. Про авиаторов говорят, что им неведом страх, и это поистине верно. Когда приходится держать в уме столько всего одновременно, о себе просто забываешь. Я заметил, что на определенной высоте компас перестает давать правильные показания. Например, мой на пятнадцати тысячах футов показывал юг-юго-восток. Приходилось ориентироваться по солнцу и по ветру.

Я-то надеялся, что на этих высотах царит вечный штиль, но с каждой тысячей футов шторм разыгрывался все необузданней. Все заклепки моей машины, все соединения стонали и ходили ходуном, и когда машина накренялась во время поворота, ветер подхватывал ее, точно листок бумаги, и уносил с такой скоростью, какая и не снилась простому смертному. Но я каждый раз упорно разворачивал моноплан и ставил против ветра, потому что цель моя была куда важнее, чем просто поставить рекорд высоты. По моим расчетам, эти небесные джунгли находятся на небольшом пространстве над графством Уилтшир, и если я ввыйду в верхние слои атмосферы чуть дальше, весь мой труд пропадет даром.

Когда я около полудня поднялся до девятнадцати тысяч футов, ветер совсем рассвирепел, и я с тревогой поглядывал на оттяжки крыльев, ожидая, что они вот-вот лопнут или ослабнут. Я даже расчехлил лежащий сзади парашют и пристегнул его замок к кольцу на моем кожаном ремне - мало ли что, вдруг произойдет худшее. Я попал сейчас в такую переделку, когда за малейший недосмотр механика авиатор расплачивается жизнью. Но мой "Поль Вероне" мужественно противостоял натиску бури. Стойки и стропы дрожали и гудели, как струны арфы, но какое же это было великолепное зрелище - разбушевавшаяся стихия кидала и швыряла мой моноплан, как щепку, и все-таки он торжествовал над ней, властелином неба был он. Несомненно, и сам человек несет в себе частицу божественных сил, иначе ему бы не подняться столь высоко, над пределом, который определил для нас Творец, а он поднялся, благодаря бескорыстной преданности и отваге, которые он проявил, покоряя воздух. А еще твердят, что люди измельчали! Разве история человечества знает подвиг, сравнимый с этим?

Вот о чем я думал, поднимаясь по своей исполинской спирали в небо, и ветер то бил мне в лицо, то со свистом налетал из-за спины, а страна облаков внизу была так далеко, что я уже не различал больше серебряных долин и гор они слились в плоскую сияющую поверхность. И вдруг случилось нечто чудовищное, такого я еще не испытывал. Мне и раньше доводилось попадать в воздушные вихри, которые наши соседи французы называют tourbillon {Водоворот (фр.)}, но никогда они не были такими бешеными. В этой гигантской бушующей реке ветра, о которой я говорил, есть, оказывается, свои водовороты, столь же беспощадные, как она сама. Миг - и меня втянуло в сердцевину одного из них. Минуты две "Поль Вероне" крутило с такой скоростью, что я чуть не потерял сознание, потом вдруг машина канула вниз, в пустоту, образовавшуюся в жерле воронки. Я падал, как камень, левым крылом к земле, и потерял почти тысячу футов. Удержал меня в сиденье только ремень, я повис на нем, свесившись через борт, растерзанный, задохнувшийся, в мороке. Но я в любых обстоятельствах могу усилием воли взять себя в руки, чего бы мне это ни стоило - для авиатора это очень важное качество. Я почувствовал, что падаю медленнее. Этот tourbillon оказался, скорее, перевернутым конусом, чем воронкой, и теперь я был в самой ее вершине. Собрав все свои силы, я перевалился на другой борт, поставил машину в горизонтальное положение, потом повернул нос чуть в сторону. И тотчас же меня вынесло вон из вихря, я снова поплыл по гигантской реке ветра. Потрясенный, но торжествующий, я продолжал свой упорный подъем. Описывая спираль, я сделал большой крюк, чтобы снова не попасть в этот чудовищный смерч, и скоро оказался над ним уф, слава Богу. В час дня альтиметр показывал двадцать одну тысячу футов над уровнем моря. К моей великой радости я поднялся над бурей, мало того, теперь ветер стихал, каждая сотня футов это подтверждала. Зато было очень холодно, и начала подступать та особая тошнота, которую вызывает недостаток кислорода. Я в первый раз отвинтил пробку кислородного мешка и стал время от времени вдыхать глоток этого животворного газа. В мою кровь словно влилось шампанское, я ликовал, опьяненный радостью. Я кричал, пел, взмывая в ледяной безветренный мир высот.

Я очень хорошо понимаю, почему Глейшер полностью потерял сознание, а Коксуэлл был на грани бесчувствия, когда они в 1862 году поднялись в кабине воздушного шара на высоту тридцати тысяч футов: они неслись вертикально вверх с огромной скоростью. Нужно подниматься по плавной кривой под очень небольшим углом и щадить свой организм, постепенно привыкая к медленно падающему атмосферному давлению, тогда авиатору не угрожают столь катастрофические последствия. И еще я обнаружил на этой огромной высоте, что даже без кислородной маски можно дышать, не испытывая неприятных ощущений. Однако было очень холодно, мой термометр показывал ноль градусов по Фаренгейту. В половине второго высота была уже почти семь миль над уровнем моря, и я продолжал неуклонно подниматься. И тут оказалось, что разреженный воздух все хуже и хуже держит крылья моего "Поля Вероне", и потому пришлось значительно уменьшить угол подъема. Мне уже стало ясно, что, несмотря на легкий вес машины и мощный мотор, я скоро достигну потолка. А тут еще одна из свеч зажигания снова начала барахлить, в моторе появились перебои. На сердце было тяжело. Вдруг неудача?

И тут произошло удивительное явление. Что-то просвистело мимо меня, оставив длинный хвост дыма, взорвалось с громким шипением и окуталось облаком пара. Я оторопел - что бы это могло быть? Потом вспомнил, что ведь на землю постоянно сыплется град метеоритов, и если бы они почти все не сгорали в верхних слоях атмосферы, на ней было бы невозможно жить. Еще одна опасность для авиатора на больших высотах; две другие мне предстояло встретить, когда я приближался к сорока тысячам футов. Не сомневаюсь, что около внешней оболочки атмосферы риск поистине огромен.

Когда стрелка барографа остановилась на сорока одной тысяче трехстах футах, я понял: все, это предел. И причина не во мне. Физическое напряжение хоть и велико, но вполне переносимо, просто моя машина исчерпала все свои возможности. Разреженный воздух был плохой опорой для крыльев, при малейшем крене "Поль Вероне" срывался в скольжение на крыло, я с трудом заставлял его подчиняться рычагам управления. Будь мотор в идеальном состоянии, мы, может быть, и одолели бы еще тысячу футов, но он работал с перебоями, и теперь отказали уже два цилиндра из десяти. Хорошо, что я достиг зоны, к которой стремился, иначе не бывать бы мне сегодня здесь. А впрочем, действительно ли я ее достиг? Паря, точно гигантский ястреб, на высоте сорока тысяч футов, я отпустил штурвал, взял мой "Маннхейм" и стал внимательно смотреть вокруг. Небо было совершенно ясное, ни малейшего намека на присутствие тех грозных существ, которых я себе представлял.

Я уже сказал, что парил кругами. Вдруг мне пришло в голову, что стоит увеличить диаметр этих кругов и изменить свой путь в воздухе. Ведь если охотник идет в обычные земные джунгли за каким-то зверем, он исходит джунгли в поисках зверя вдоль и поперек. Мои рассуждения привели меня к выводу, что воздушные джунгли, которые я так часто рисовал в своем воображении, находятся где-то над графством Уилтшир. Это на юго-западе от моего имения. И сейчас я определил свое местонахождение по солнцу, потому что с компасом творилось Бог весть что, а земли не было видно - глубоко внизу простирался безбрежный океан серебряных облаков. Однако я со всей доступной мне точностью вычислил направление и повел моноплан прямо туда. Бензина мне хватит на час-полтора, не больше, но я могу позволить себе израсходовать его весь, до последней капли и потом медленно опуститься на землю в виртуозно пологом vol-plane. {Планирование (фр.)}

Вдруг я почувствовал какую-то перемену. Воздух впереди меня утратил свою хрустальную прозрачность. Он наполнился длинными косматыми лентами как бы очень легкого сигаретного дыма. Эти ленты медленно скручивались, свивались в кольца, они змеились, колыхались на солнце. Когда я пролетел сквозь этот дым, то почувствовал слабый вкус жира на губах, и все деревянные конструкции машины покрылись чем-то жирным и скользким. Видимо, в воздухе плыли мельчайшие частицы органического вещества. Но это не были живые организмы. Примитивная рассеянная взвесь раскинулась на много квадратных акров и обрывалась где-то у края бездны. Нет, конечно, это была не жизнь. Но, может быть, останки жизни? Или пища живых существ, пища гигантских чудовищ, ведь питаются же огромные киты крошечным планктоном, стаи которого плавают в океанах? С этой мыслью я поднял голову и увидел удивительнейшее из зрелищ, которое когда-либо представало глазам человека. Как передать словами то, что я видел в прошлый четверг?

Вообразите медузу, какие плавают у нас в море летом: по форме колокольчик, только огромного размера, гораздо больше, насколько я могу судить, чем купол на соборе Святого Павла. Медуза была нежно-розового цвета со светло-зелеными прожилками, и эта розово-зеленая субстанция была такой тонкой и прозрачной, что сквозь нее просвечивало ярко-синее небо. Это сказочно прекрасное существо ровно, плавно пульсировало. Из него свешивались вниз два длинных зеленых усика, они медленно раскачивались взад-вперед. Дивное видение царственно проплыло надо мной, неслышное, легкое и хрупкое, как мыльный пузырь, и столь же величаво стало удаляться.

Я начал разворачивать свой моноплан, чтобы еще полюбоваться этим чудом, и тут вдруг оказался среди целой флотилии этих медуз: они были маленькие, большие, но ни одной, равной по величине той, первой. Были и крошечные, но преобладали размером с воздушный шар, причем даже форма их повторяла верхнюю часть воздушного шара. Хрупкие, изысканно расцвеченные, они были словно выдуты из тончайшего венецианского стекла. Преобладали бледно-розовый и светло-зеленые тона, но, когда солнце пронизывало эти изящно очерченные создания, они начинали радужно переливаться. Мимо меня проплыло несколько сотен этих медуз - удивительная сказочная каравелла странных, никому не ведомых воздушных кораблей - существ, чьи контуры и материя, из которых они сотворены, находятся в полной гармонии с миром этих горных высот, на земле подобное совершенство немыслимо.

Но скоро мое внимание привлек другой феномен - змеи больших высот. Длинные, тонкие фантасмагорические кольца вещества, напоминающего пар, они вились в воздухе с такой невероятной скоростью, крутясь и извиваясь, что глазу было не уследить за ними. Некоторые из этих призрачных существ были длиной до двадцати и даже тридцати футов, но толщину их определить я затруднялся, потому что зыбкие очертания как бы таяли в небе. Эти воздушные змеи были светло-серого, дымчатого цвета с более темным узором внутри, и от этого они производили несомненное впечатление живых организмов. Одна из змей скользнула возле моего лица, и я почувствовал, как лицо обдало чем-то холодным, влажным, но субстанция была слишком эфемерна, мне и в голову не пришло, что от них можно ждать чего-то дурного, как я не ждал зла от прекрасных радужных колоколов-медуз, которых встретил раньше. Змеи были бесплотны, как сорвавшаяся с гребня волны пена.

Но мне предстояла куда более страшная встреча. С огромной высоты летело вниз багровое пятно тумана - маленькое, как мне показалось сначала, однако оно быстро росло, приближаясь ко мне, и скоро я понял, что на самом деле оно огромное, в несколько сотен квадратных футов. Состоящее из прозрачного студенистого вещества, оно тем не менее имело несравненно более четкие очертания и плотный состав, чем все виденное мною раньше. Было также больше признаков того, что это живой организм: два огромных темных диска по сторонам, которые вполне могли быть глазами, и белый узкий треугольник между ними, не просто плотный, а далее твердый на вид, изогнутый и хищный, точно клюв коршуна.

От чудовища исходило ощущение злобы, жестокости; к тому же оно все время меняло цвет - бледнело до нежно-розовато-лиловатого и постепенно наливалось грозно-багровым, таким густым, что от твари далее падала на меня тень, когда она оказывалась между мной и солнцем. На верхней выпуклой поверхности его гигантского туловища выступало три огромных горба - я бы назвал их пузырями и, разглядев, пришел к убеждению, что они наполнены каким-то чрезвычайно легким газом, который поддерживает в разреженном воздухе эту желеобразную массу. Существо передвигалось очень быстро, легко держа скорость моноплана, и этот чудовищный эскорт сопровождал меня миль двадцать, тварь летела надо мной, как стервятник, готовый кинуться на добычу. Рассмотреть, как именно она движется, было довольно трудно из-за очень большой скорости, но мне все-таки удалось: чудовище выбрасывало вперед что-то вроде длинной конечности из вязкой субстанции, и эта конечность подтягивала корчащееся туловище. А туловище это было такое студенистое и зыбкое, что форма его беспрерывно менялась, при этом чудовище становилось все более гадким и зловещим.

Я знал, что оно замыслило недоброе. Каждая багровая вспышка его безобразного тела лишь подтверждала это. Пустые выпуклые глаза, которые ни на миг не отрывались от меня, словно бы обволакивали тягучей холодной ненавистью, которой неведома пощада. Я направил моноплан вниз, чтобы уйти от него. И в тот же миг из этой несущейся по воздуху массы молнией вылетело длинное жало и точно плетка стегнуло мою машину по носу. Раздалось громкое шипенье, потому что жало коснулось разогревшегося мотора, а огромное туловище мерзкой твари съежилось, словно от неожиданной боли. Я ринулся в пике, но жало снова упало на моноплан, и пропеллер перерезал его - легко, как будто прошел сквозь завиток дыма. Сзади подкралось длинное, липкое, похожее на змею щупальце, обвилось кольцом вокруг пояса и потащило меня из фюзеляжа. Я стал отрывать его от себя, мои пальцы погрузились во что-то скользкое, клейкое, и на миг я освободился, но тут еще одно щупальце обмоталось вокруг моего сапога и так дернуло за ногу, что я упал на спину.

Падая, я ухитрился выстрелить из обоих стволов дробовика, хотя и понимал, что это бесполезно - все равно, что пытаться убить слона из игрушечного ружья, ведь нет у человека оружия, которое могло бы поразить эту гигантскую тушу. И все же хоть я не целился, мой выстрел оказался на удивление удачным: дробь прорвала оболочку одного из пузырей на спине твари, и пузырь с громким треском лопнул. Теперь я окончательно убедился, что был прав в своей догадке: да, эти огромные прозрачные пузыри надуты легчайшим газом, ибо гигантское, похожее на облако чудовище мгновенно начало валиться на бок, отчаянно извиваясь в попытках обрести равновесие, причем оно разевало свой белый клюв и щелкало им в бешеной ярости. Но я уже был далеко - я ринулся на полной скорости вниз по предельно крутой кривой, пропеллер и сила притяжения несли меня к земле, как аэролит. Далеко позади виднелось тусклое багровое пятно, оно быстро уменьшалось и наконец растворилось в синем небе. Я цел и невредим выбрался из джунглей в небесах, где обитают грозные кровожадные чудовища.

Оказавшись вне опасности, я сбросил газ, потому что спускаться на третьей скорости с такой высоты - вернейший способ угробить машину. Я планировал с восьмимильной высоты, описывая плавную великолепную спираль: вот я достиг слоя серебряных облаков, потом попал в слой грозовых туч, и, выйдя из него в проливной дождь, увидел землю. Подо мной был Бристольский залив, но в баке у меня еще оставалось немного бензина, и я пролетел двадцать миль на восток, а потом вынужден был сесть в полумиле от деревни Эшкомб. Там я купил у едущего мимо шофера три канистры бензина и в десять минут седьмого мягко приземлился на моем собственном лугу возле дома в Дивайзе, совершив путешествие, из какого не вернулся живым ни один смертный, пытавшийся его предпринять. Я видел несказанную красоту высот, я испытал несказанный ужас, попав на небе в ад: такая красота и такой ужас неведомы нам здесь, на земле.

Прежде, чем представить миру мое открытие, я поднимусь туда еще раз. Причина проста: я хочу не только рассказать о том, что видел, но и предъявить доказательства. Знаю, скоро за мной полетят другие и подтвердят истинность моих утверждений, и все же я должен с самого начала добиться, чтобы мне поверили. Будет нетрудно поймать одну из этих сказочно-прекрасных радужных медуз. Плывут они по воздуху медленно, и моноплан с легкостью перехватит стаю на ее неспешном пути. Вполне возможно, что в более плотных слоях атмосферы медуза растает, и я принесу на землю лишь горсть бесформенного студня. И все равно этот студень будет вещественным доказательством моих открытий. Да, я поднимусь туда, хоть риск велик. Этих багровых чудовищ не так уж много. Может быть, они мне и вовсе не встретятся. А встретятся - я сразу же ринусь в пике. Случись самое скверное, у меня с собой дробовик, и я знаю, куда..."

Дальше две страницы, к сожалению, отсутствуют. На следующей запись крупными корявыми разбегающимися буквами:

"Высота сорок три тысячи футов. Я больше никогда не увижу землю. Их три, и все они подо мной. Помоги мне Бог! Какой ужасной смертью я умру!"

Вот что написал в своем дневнике Джойс-Армстронг. Самого его после этого полета никто не видел. Обломки разбившегося моноплана были обнаружены в охотничьих угодьях мистера Бадд-Лашингтона, на границе между Кентом и Суссексом, в нескольких милях от того места, где нашли блокнот. Если расчеты несчастного авиатора верны и воздушные джунгли, как он их называл, действительно находятся только над юго-западной территорией Центральных графств, то, судя по всему, моноплан унес его оттуда на полной скорости, но эти омерзительные твари догнали его и сожрали в верхних слоях атмосферы над тем местом, где были найдены печальные останки. Какое жуткое зрелище: моноплан летит на огромной высоте, а под ним, не отставая ни на фут, скользят неведомые твари, навеки отрезав авиатора от земли, вот они начинают приближаться к своей жертве... нет, если об этом долго думать, можно сойти с ума. Я знаю, многие до сих пор потешаются, когда при них заходит речь о тех явлениях, которые я здесь описал, но даже закоренелые скептики вынуждены признать, что Джойс-Армстронг действительно исчез, и мне хочется, чтобы они задумались над словами из его дневника: "...эти записки объяснят, какую я поставил себе цель и какой смертью погиб, ища подтверждение своей догадке. Но только ради всего святого: никакой чепухи о несчастных случаях и тайнах небес".

Артур Конан-Дойль

Опасность!

Перевод Crusoe

Предисловие автора

Заглавная история («Опасность! – Crusoe) этого сборника написана за восемнадцать месяцев до войны (первой мировой – Crusoe). Я вознамерился привлечь внимание общества к великой опасности для нашей страны. История показала, насколько оправданной оказалась тревога и насколько – вплоть до мельчайших подробностей – точным оказалось предсказание. Вместе с тем и к великому счастью для всех нас, автор ошибся и отказал флоту в энергии и изобретательности – британские моряки нашли средства действовать в новых условиях и отразили армаду куда как более опасную, чем испанская в великой и неслышной битве под морскими волнами.

Но если автор так остро чувствовал опасность, почему он не предпринял иных мер, ограничился фантазией и не заявил о своих взглядах официальным лицам? Отвечу, что сделал всё возможное: лично посетил главных морских начальников, ведущих редакторов, передал в различные государственные учреждения три записки – одну в Комитет национальной обороны – и напечатал статью о грядущей беде в «Фортнайтли Ревю». Но к нашему общему несчастью, вопросы национальной безопасности непременно подчиняются нуждам партийной политики; очевидное, но пришедшее извне предупреждение об опасности для всего народа остаётся без внимания или отбрасывается замкнутым сообществом политических сектантов.

Нам надо воспротивиться подобной, дурной тенденции и побеспокоиться о будущем: помните, что пока опасность не пришла снова нужно принять на вооружение указанные в рассказе средства защиты – единственное, что предложено до сего времени. Разумное поощрение отечественного земледельца, туннели под Каналом, строительство подводного торгового флота: американский конструктор мистер Лейк считает, что при грузоподъёмности субмарин в 7 000 тонн стоимость доставки продуктов питания вырастет на 25 процентов. В эту войну туннель не помог бы нам с продовольствием – я этого не отрицаю; но при нейтралитете Франции грузы свободно пойдут в Британию с востока, через Марсель и события примут совершенно иной оборот.

Но нам нужно не только продовольствие. Транспортные суда, конвои, удвоенная потребность в тоннаже, задержки перевозок субмаринами и погодой, опасности, страдания, урон – безумно противиться дороге под Каналом и платить такую цену. Являет ли история подобный и к тому же недавно и тяжело наказанный пример национальной глупости? Сегодня ясно как божий день, что мы оправимся от людских и материальных потерь во Франции через долгие годы, но туннель (для начала хватило бы и одного) помог бы нам справиться с этим делом и высвободил бы суда для возврата Америке. Но одно совершенно ясно. Такая работа неподъёмна и чересчур ответственна для частной компании. Соблазн нагреть руки слишком велик. Туннель должно построить государство, он должен стать государственным предприятием и доходы пойдут на покрытие военного долга.

Артур Конан Дойль.

* * *

Удивительное дело: британцы с их репутацией практичного народа так и не разглядели истинной опасности. Каждый год они тратили по сто миллионов на армию и флот, спускали на воду эскадры дредноутов по два миллиона за броненосец, расточали огромные суммы на крейсера, содержали равно и исключительно сильные торпедные и подводные флотилии, не испытывали недостатка в авиации и особо преуспевали в гидропланах. Британская армия – невеликая числом, но самая дорогая из европейских – славилась самыми высокими качествами. Но в день испытания все внушительные британские вооружённые силы оказались не у дел и никак не заявили о собственном существовании. Страна рухнула вдруг и полностью как если бы не имела ни единого полка или броненосца. И это сделал я, капитан Джон Сириус, офицер флота одной из мельчайших стран Европы, командир отряда из восьми кораблей общей стоимостью в сто восемьдесят тысяч фунтов. Никто лучше меня не расскажет эту историю.

Не буду докучать вам обстоятельствами смерти двух миссионеров и перипетиями последовавшего спора вокруг колониальной границы. Морскому офицеру негоже распространяться о политике. Я вышел на сцену в день с объявления ультиматума. Король вызвал адмирала Хорли; последний взял меня с собой: Хорли имел случай узнать, что я открыл, и понял, как обратить к нашей пользе уязвимости Британии. Мы собрались вчетвером: король, министр иностранных дел, адмирал Хорли и я. Ультиматум истекал через сорок восемь часов.

Я не скажу ничего лишнего, если открою, что король и министр склонялись к капитуляции. Они не видели никакой возможности устоять против колоссальной мощи Великобритании. Министр успел составить ответ – согласие по всем пунктам и положил документ перед королём. Монарх смотрел на бумагу, и я разглядел на его щеках слёзы ярости и унижения.

– Боюсь, что иной альтернативы нет, сир – сказал министр. – Наш посол сообщает из Лондона: пресса и нация едины, как никогда. Чувства сильны, страсти совершенно вскипели после безрассудного поругания Малортом флага. Мы должны уступить.

Король обернулся к адмиралу Хорли.

– Чем вы располагаете, адмирал?

– Два броненосца, четыре крейсера, двадцать эсминцев и восемь субмарин.

Король опустил голову.

– Сопротивление немыслимо.

– Но, сир, – продолжил адмирал – отложите решение. Прошу вас выслушать капитана Сириуса – он предлагает ясный и точный план кампании против англичан.

– Глупости – раздражённо заявил король – Чем мы ответим? Как вы воображаете поразить огромную армаду?

– Сир – ответил я – клянусь жизнью: если вы последуете моему совету, мы поставим гордую Британию на колени за месяц, самое большее за шесть недель.

Я говорил очень твёрдо и привлёк внимание короля.

– Вы кажетесь уверены в себе, капитан Сириус.

– У меня нет сомнений, сир.

– Так дайте ваш совет!

– Я предлагаю вам, сир, собрать весь флот у фортов Бланкенберга и укрыть от атак за бонами и сваями. Он сможет продержаться до конца войны. Но восемь субмарин оставьте на моё усмотрение.

– А! Вы хотите атаковать английский линейный флот из-под воды!

– Сир, я и близко не подойду к вражеским броненосцам.

– Почему же?

– Потому что они могут мне навредить.

– Как это: моряк боится?

– Моя жизнь принадлежит стране. Это пустяк. Но восемь субмарин – наша единственная надежда. Я не могу рисковать ими. Ничто в мире не заставит меня драться.

– Так что вы собираетесь предпринять?

– Слушайте, сир.

Рассказ занял полчаса. Каждая деталь моего плана легла на место за долгие часы одиноких бдений. Я говорил ясно, твёрдо, определённо и приковал к себе общее внимание. Монарх не спускал с меня глаз. Министр обратился в неподвижную статую.

– Вы уверены?

– Совершенно, сир.

Король поднялся из-за стола.

– Ответа не посылать – сказал он. – Объявить обеим палатам, что мы остаёмся тверды перед угрозами. Адмирал Хорли, вы полностью ответственны за всё необходимое капитану Сириусу. Путь открыт, капитан Сириус. Вперёд, и пусть ваше слово станет делом. Благодарный король найдёт, как вас вознаградить.

Не буду утомлять читателя подробностями приготовлений в Бланкенберге; общеизвестно, что британский флот уничтожил и крепость, и все наши корабли в первую же неделю войны, но ограничу изложение собственным планом, доблестным и победоносным.

Толки о моих восьми субмаринах – «Альфа», «Бета», «Гамма», «Тэта», «Дельта», «Ипсилон», «Йота» и «Каппа» разошлись по всему миру и люди склонны видеть в них какие-то особенные качества. Это не так. Субмарины последней постройки – «Дельта», «Ипсилон», «Йота» и «Каппа» – имели равных (но не превосходящих) соперниц среди подводных флотов всех великих держав. «Альфа», «Бета», «Гамма» и «Тэта» безо всякого сомнения оставались современными кораблями: мы взяли за образец прежние британские субмарины класса F – водоизмещение в полностью погруженном состоянии восемьсот тонн, мощные нефтяные двигатели в шестнадцать сотен лошадиных сил, скорость надводного хода – восемнадцать узлов, подводного – двенадцать. Длина лодки сто восемьдесят футов, ширина – двадцать четыре. Английские субмарины могли оставаться под водой до девяти часов, радиус действия – четыре тысячи миль. Последнее слово техники в 1915 году, но наши четыре новейшие лодки превосходили их во всех отношениях. Не буду утомлять вас цифрами; скажу лишь, что мы смогли превзойти скорость прежних субмарин примерно на двадцать пять процентов и оснастили наши подводные лодки некоторыми уникальными вспомогательными приспособлениями. По моему требованию, оружейники заменили восемь больших торпед системы Бакдорфа – длина девятнадцать футов, вес полтонны, заряд двести фунтов орудийного пороха – на восемнадцать вполовину меньших снарядов и разработали для них особые аппараты. С новыми торпедами я стал меньше зависеть от берега.

Но вовсе без базы было не обойтись. Я сразу же отмёл Бланкенберг. Зачем мне порт? Порты захватят или блокируют. Мне годится любое место. В конечном счёте, я остановился на маленькой уединённой вилле в пяти милях от соседней деревни и в тридцати от ближайшего порта. Я приказал выбрать ночь потемнее, и в полной тайне доставить туда топливо, запасные части, торпеды, аккумуляторы, запасные перископы и прочие необходимые вещи. Теперь у меня была база для войны с Великобританией – маленький белый домик, дача отошедшего от дел кондитера.

Полностью снаряженные лодки залегли у Бланкенберга, воздерживались от всяких действий и наблюдали за морем. Британский флот собрался у наших берегов. Ультиматум ещё не истёк, но всем было ясно, что англичане непременно ударят. Четыре вражеских аэроплана обозревали нашу оборону с огромной высоты. Неприятель расположился в виду нашего берега; я поднялся на маяк и насчитал тридцать линейных кораблей помимо многочисленных крейсеров и тральщиков – британцы приготовились форсировать минные поля. Мы установили на подходах две сотни мин: половина контактных, половина с дистанционным подрывом, но этого оказалось недостаточно – враг уничтожил и крепость, и все наши корабли за три дня.

Я не стану рассказывать обо всех военных событиях и остановлюсь лишь на моих собственных делах, тем более что именно они дали решающий результат. Прежде всего, я послал четыре слабейшие лодки к базе. Им было приказано лечь на песчаное дно и выжидать на глубине в двадцать футов, всплывая лишь ночами. Я категорически запретил любые попытки контакта с врагом, даже при самой соблазнительной возможности. Четыре второразрядные субмарины должны были остаться невидимы и нетронуты до будущих распоряжений. Я назначил командиром резервной флотилии коммандера Панзу, пожал ему руку на прощание и передал листок из блокнота: тактический план и некоторые общие принципы действий в могущих наступить обстоятельствах.

Пришло время заняться главным отрядом. Я разделил его на два дивизиона: «Йота» и «Каппа», под моим собственным командованием и «Дельта» с «Ипсилоном» под началом кэптена Мириам. Кэптен ушёл в Канал: ему предстояло действовать самостоятельно; мой дивизион направился к Дуврскому проливу. Мириам доподлинно знал весь план кампании. Перед выходом я проинспектировал все лодки. Каждая шла в поход с запасом в сорок тонн нефти для надводного плавания и с полностью заряженными аккумуляторами для хода под водой. Все субмарины несли по восемнадцать торпед и по пятьсот снарядов для двенадцатифунтовой скорострельной пушки, смонтированной на палубе; при погружении, орудие укладывалось в водонепроницаемый контейнер. Мы погрузили в субмарины запасные перископы и антенну беспроводного телеграфа – в случае необходимости экипаж устанавливал её на рубке. Запаса продовольствия хватало на шестнадцать дней для команды в десять человек. Так был снаряжен наш подводный отряд: четыре субмарины. Им предстояло обратить весь флот и все армии Британии в бесполезное ничто. 10 апреля, на закате дня мы вышли в знаменательный поход.

Мириам ушёл раньше, в полдень – ему досталась самая удалённая позиция. Я вышел из гавани Бланкенберга вместе со Стефаном на «Каппе»: нам выпало действовать в одних водах, хотя и независимо. Мы посмотрели друг на друга; я помахал Стефану рукой, он ответил; сдвижные крышки люков закрылись. Водяные цистерны были уже заполнены, все клапана и отдушины закрыты. Я обратился к раструбу переговорной трубы и приказал механику дать полный ход.

Как только мы дошли до оконечности пирса и вокруг лодок заплясали белые гребешки волн, я резко опустил горизонтальные рули и ушёл под воду. Светло зелёный цвет воды за иллюминатором сменился на тёмно голубой, манометр показал глубину в двадцать футов. «Йоте» предстояло пройти под английскими кораблями и я, с опасностью запутаться в минрепах наших собственных контактных мин, довёл глубину погружения до сорока футов, поставил лодку на ровный киль и пошёл вперёд, на великое дело со скоростью двенадцать миль в час под упоительно мягкое жужжание электромоторов.

Я стоял у рычагов управления и, если бы рубка была из стекла, увидел бы над собой множество теней – корабли британского флота. Субмарина шла на запад; через девяносто минут я выключил электродвигатели и, не продувая цистерн, вышел на поверхность. Окрест было лишь море, дул сильный ветер и я решил не открывать надолго люк – запас плавучести оставался невелик – но всё же поднялся на рубку и глянул назад. Позади, в розовом зареве заходящего солнца виднелся Бланкеберг, чёрные трубы и надстройки вражеских кораблей, маяк и крепость. Раздался удар большого орудия, затем ещё один. Ультиматум истёк. Война началась.

Надводный ход субмарины в два раза больше подводного и рядом с нами не было ни одного судна: я продул цистерны и кит-убийца пошёл по водам. Всю ночь мы держали курс на юго-запад со средней скоростью в восемнадцать узлов. В пять утра я нёс одинокую вахту на крохотном мостике и увидел вдали, на западе редкие огоньки. «Йота» подходила к берегу Норфолка. «Ах, Джон, Джонни Булль – сказал я – ты получишь хороший урок, и именно я тебя выучу. Мне выпало преподать тебе, Джонни, что никто не может жить по собственным законам, как если бы вокруг никого не было. Побольше благоразумия и поменьше политиканства, Булль – вот смысл моего урока». Но затем пришло сострадание, я подумал о толпах беспомощных людей: шахтёрах Йоркшира, суконщиках Ланкашира, металлистах Бирмингема, докерах и рабочих Лондона и прочих людях, обречённых на голод моею рукой. Вот они христарадничают ради куска хлеба и я, Джон Сириус тому виной. Но что ж? Это война и если её начали дураки, то пусть и заплатят сполна.

Перед самым рассветом я увидел огни большого города – должно быть Ярмута в десяти милях З-Ю-З по правому борту: опасное, песчаное побережье со многими мелями. Я взял мористее; в пять тридцать мы поравнялись с плавучим маяком Лоустофта. Береговая охрана встретила нас сигналами-вспышками, блёклыми в белом, ползущем по волнам свете маячного огня. «Йота» оказалась среди оживлённого движения судов, по большей части рыболовецких и маленьких каботажных; на западе, у горизонта виднелись мачты большого парохода, меж нами и берегом шёл миноносец. Никто не атаковал субмарину и, судя по всему, и не догадывался о нашем существовании. Я не хотел обнаруживаться времени, заполнил цистерны, погрузился на десять футов и с радостью отметил, что на это ушло лишь сто пятьдесят секунд. Жизнь субмарины зависит от скорости погружения: вполне возможно, что прямо перед ней внезапно окажется быстрый противник.

До района крейсирования оставалось несколько часов хода, и я решил немного отдохнуть. Командование принял Ворналь. Он разбудил меня в десять утра; лодка шла надводным ходом, мы подошли к берегам Эссекса у Маплин-Сэндз. Наши английские друзья со свойственной им непосредственностью сообщили в газетах, что преградили Дуврский пролив от субмарин миноносным кордоном; странные потуги: можно ли остановить угря переброшенной через поток деревянной доской? Стефан успел пройти к позиции у западного входа в Солент без каких-либо трудностей. Я выбрал для крейсерских операций район устья Темзы и скоро оказался на месте со своей маленькой «Йотой», восемнадцатью торпедами, скорострельной пушкой и ясным планом, что и как делать.

Я прошёл в боевую рубку, поднял перископ (мы оставались под водой) и увидел в нескольких сотнях ярдов по левому борту плавучий маяк. На его платформе сидели два человека, но ни один не заметил, что рядом из-под воды вырос небольшой столбик. Погода способствовала действиям субмарины: достаточное, чтобы скрыть лодку волнение, и, вместе с тем, ясный день и хорошая видимость. Каждый из трёх моих перископов имел угол обзора в шестьдесят градусов. Я смотрел в них поочерёдно и полностью контролировал полукруг моря до самого горизонта. На севере, в полумиле от меня два английских крейсера выходили из устья Темзы. Я мог бы с лёгкостью отсечь их от берега и атаковать, но не стал уклоняться от плана. В отдалении, на юге виднелся эсминец – он шёл на восток, к Ширнессу. Я нашёл вокруг дюжину маленьких пароходов, но ни один из них не стоил внимания. Продовольственное снабжение больших стран не зависит от маленьких судов. Я снизил обороты двигателей до минимума: так, чтобы мы могли удерживаться под водой, и медленно пошёл через эстуарий в ожидании неизбежной встречи.

Ждать пришлось недолго. Во втором часу дня я увидел в перископ густое облако дыма на юге. Через полтора часа, передо мной поднялась туша большого парохода. Он шёл к устью Темзы. Я приказал Ворналю стать к торпедному аппарату правого борта, зарядить все прочие на случай промаха и медленно пошёл вперёд. Пароход шёл быстро, но нам не составляло труда отрезать его. «Йота» стояла почти на курсе парохода, я мог оставаться под водой, без нужды всплывать и обнаруживать себя и неторопливо пошёл навстречу вражескому судну. Это был очень большой пароход, не менее пятнадцати тысяч тонн, чёрный, с красным днищем и двумя светло-жёлтыми трубами. Судно глубоко сидело в воде и явно несло большой груз. На носу парохода толпились люди; думаю, что многие из них впервые увидели метрополию. И какой приём ожидал их!

Пароход надвигался в клубах дыма из труб, от его носа расходились две кипящие белой пеной волны. До английского судна оставалось четверть мили. Время пришло. Я дал полный ход и поставил субмарину точно по курсу парохода. Расчёт оказался точен. Расстояние сократилось до ста ярдов; я дал сигнал, услышал лязг и свист выстрела, немедленно и резко опустил руль и пошёл на погружение. Пришёл страшный удар удалённого взрыва, и лодка дала сильнейший крен. «Йота» чуть ли не легла на борт, зашаталась, затряслась и, в конце концов, стала на ровный киль. Я остановил моторы, всплыл и открыл люк. Возбуждённый экипаж выбрался наружу посмотреть, что случилось.

Пароход оставался в двух сотнях ярдов от нас и явно получил смертельную рану. Он почти стоял на корме. До нас доносились крики, по палубам во множестве бегали люди. Теперь я увидел название судна: «Адела», порт приписки Лондон. После мы узнали, что пароход шёл из Новой Зеландии с грузом мороженой баранины. Странно, но её команда и не подумала о субмарине; все были уверены, что пароход подорвался на плавучей мине. Правый борт на четверть разнесло взрывом, судно быстро погружалось, но дисциплина на борту оставалась изумительной. Мы видели, что пароход спускает одну переполненную шлюпку за другой, спокойно и споро, как если бы это было повседневным, рутинным занятием. Одна из спасательных лодок оставалась у парохода: люди ожидали окончания погрузки. Кто-то бросил взгляд в мою сторону, увидел совсем близко от себя боевую рубку субмарины, начал кричать и показывать на нас; люди в других лодках встали, чтобы получше всё разглядеть. Я не предпринял ничего; пусть все удовлетворят любопытство и доподлинно узнают, что пароход потопила именно субмарина. Кто-то из экипажа шлюпки полез обратно на пароход: должно быть, передать радиограмму. Это ничего не значило; иначе я легко бы свалил его с борта винтовочным выстрелом. Я помахал рукой людям с парохода, они помахали мне в ответ. Война – большое дело, она оставляет место эмоциям и, в то же время, беспощадна.

Стоящий позади Ворналь внезапно и удивлённо вскрикнул, схватил меня за плечо и повернул в противоположную от тонущей «Аделы» сторону. Я увидел идущее по фарватеру судно огромное, чёрное, с чёрными трубами с флагом знаменитого пароходства P amp;O. До него оставалось не более мили, и я прикинул: даже если субмарину и заметили, у парохода не остаётся времени отвернуть и уйти – мы опередим и настигнем его. Мы пошли прямо на чёрное судно, не опускаясь под воду. С парохода заметили тонущую «Аделу», затем увидели маленькое, движущееся по воде чёрное пятно и вдруг поняли, что судну грозит беда. Несколько человек кинулись на нос и начали палить в нас из винтовок. Две пули отскочили от четырёхдюймовой брони. Попробуйте остановить атакующего быка бумажными катышками, и вы поймёте, что значит для «Йоты» ружейный огонь. Выстрел по «Аделе» стал для меня уроком и в этот раз я выпустил торпеду с безопасной дистанции в двести пятьдесят ярдов. Мы попали в центр судна, раздался ужасный взрыв, но на этот раз субмарина осталась вне зоны удара. Пароход затонул чуть ли не мгновенно. Я слышал, что с ним ушло на дно две сотни людей, в том числе семьдесят матросов-индийцев и сорок пассажиров: мне жаль их. Да, я сожалею, но вместе с тем радуюсь, что исполнил свой план – пустил на дно огромный плавучий амбар.

То был чёрный день для компании P amp;O. Позднее мы узнали, что нашей второй жертвой стал первоклассный пароход: «Молдавия», пятнадцать тысяч тонн водоизмещения. В половину третьего мы взорвали «Куско» – судно в восемь тысяч тонн того же пароходства с грузом зерна из восточных портов. Пароход должен был получить тревожные радиограммы: не могу понять, отчего он не отвернул от опасности. В тот же день мы утопили ещё два судна: «Афинянка» (пароходство Робсона) и «Кормрэнт»: ни на одном из двух не было беспроводных установок, и пароходы слепо шли на погибель. В деле с «Кормрэнтом» мне пришлось всплыть и выпустить под его ватерлинию шесть двенадцатифунтовых снарядов. Оба судна спустили шлюпки и, насколько я знаю, обошлось без жертв.

Больше судов не появилось, но я никого и не ожидал – тревожные сообщения успели разойтись во все концы. Но у нас не было причин для огорчения. «Йота» утопила пять судов общим водоизмещением в пятьдесят тысяч тонн и, должно быть, изрядно ощипала лондонские рынки. И Ллойд – бедный старина Ллойд – в какое безумное положение мы тебя поставили! Я воображал передовицы лондонских вечерних газет и воющий Флит-Стрит. Пришёл вечер, и мы увидели забавный результат действий «Йоты»: из Ширнесса, подобно рою разъярённых ос вылетали миноносцы. Они сновали по эстуарию туда и сюда; над морем, в красном закатном небе парили чёрные точки – аэропланы и гидропланы. Они носились как растревоженное вороньё. Миноносцы обшарили всё устье и, наконец, обнаружили нас. Какой-то парень с острым зрением и биноклем заметил перископ с борта эсминца и полным ходом пошёл на субмарину. Не сомневаюсь, что он был бы счастлив протаранить «Йоту» даже ценой собственной гибели, но это вовсе не входило в программу. Я погрузился и пошёл на В-Ю-В, всплывая при случае. В конце концов, мы подошли к берегам Кента, оставив преследователей далеко в стороне; погоня светила прожекторами у восточного горизонта. Мы провели ночь в покое: в тёмное время суток субмарина может не более третьеразрядного миноносца. К тому же, все сильно устали и нуждались в отдыхе. Не только механизмы стальные, но и машины из плоти нуждаются в уходе – не забывайте об этом, капитаны, за приказами смазать и почистить насосы, компрессоры и двигатели!

Я поднял над рубкой радиомачту и без всяких помех связался со Стефаном. Он не смог дойти до места назначения из-за поломки двигателя, но успел всё исправить и теперь лежал у Вентнора. Наутро он предполагал перекрыть подходы к Саутгемптону. На пути вниз по Каналу «Каппа» утопила большое индийское судно. Мы обменялись добрыми пожеланиями. Он, как и я, нуждался в отдыхе. Я встал в четыре утра, поднял всю команду, и мы тщательно подготовили лодку. Субмарина истратила четыре торпеды и несколько осела на корму; я выровнял крен, закачав в переднюю цистерну равное весом количество воды. Мы проверили воздушный компрессор правого борта и мотор одного из перископов: механизмы попали под удар взрывной волны первой торпеды. К рассвету, после упорного труда корабль был в полном порядке.

Я не сомневался, что после первых тревожных сигналов многие суда нашли убежище в портах Франции, выждали до ночи, пересекли море и поднялись по реке. Я мог бы атаковать их, но не хотел идти на риск – работа субмарины в темноте всегда рискованна. Но кто-то мог и ошибиться в расчётах времени; в самом деле, мы встретили опоздавшее судно напротив мыса Варден. День застал его в пути. Я чуть было не упустил добычу. Быстроходный пароход делал по две мили против нашей одной, но мы настигли его на отмели. Я атаковал с поверхности – иначе не хватало скорости, корабль заметил «Йоту» в самый последний момент и рванулся прочь; мы промахнулись первой торпедой, но попали второй. Бог мой, что за удар! Корма поднялась в воздух. Я остался рядом и наблюдал, как они тонут. Судно погрузилось за семь минут, мачты и трубы остались на поверхности, за них цеплялись уцелевшие люди. Это была «Вирджиния», пароходство Бибби, двенадцать тысяч тонн с тем же грузом: продовольствие из восточных портов. Поверхность моря покрылась плавающим зерном. «При таком ходе дела – сказал Ворналь – Джон Булль затянет пояс на одну, а то и на две новые дырки».

И тут же пришла опасность – самая страшная за всё плавание. Я содрогаюсь от мысли, что наш славный поход мог окончиться прямо тогда, ещё в самом начале. Я поднялся на мостик и наблюдал, как «Виргиния» спускает шлюпки; люк был открыт, возле меня стоял Ворналь и вдруг раздался страшный свист и всплеск. Вода взметнулась вверх у самого борта и окатила нас с головы до ног. Мы посмотрели наверх, и вы можете представить наши чувства: прямо над субмариной, на высоте в несколько сотен футов словно ястреб парил аэроплан. Воздушный аппарат был оснащён глушителем и совсем не производил шума; если бы бомба не упала в море, мы никогда не узнали бы, кто потопил нас. Аэроплан описывал круг в надежде сбросить второй снаряд, но мы уже дали полный вперёд, опустили рули и уходили под воду. Я знал, как глубоко можно видеть с воздуха и удерживал угол погружения пока не оставил между «Йотой» и аэропланом добрых пятьдесят футов морской воды. Враг вскоре потерял лодку из виду, и мы спокойно всплыли у Маргита. Над лодкой не было никого и лишь вдалеке, над бухтой Херн, роились какие-то аэропланы.

У Магрита не оказалось достойных внимания целей, лишь несколько каботажных судёнышек и маленьких тысячетонных пароходов. Мы пролежали несколько часов под водой с поднятым перископом. Затем меня осенило. Установки Маркони передали всем судам с грузом продовольствия приказ: оставаться в водах Франции и идти через пролив в темноте. Я был уверен в этом, как если бы принял приказ на собственную радиоустановку. Что ж, где они там и мы. Вокруг не было ни единого признака неприятельских кораблей; я продул цистерны и всплыл. Береговая охрана англичан располагает отличной системой сигнализации. Я не успел дойти до Норд-Форландского маяка, когда три вражеских эсминца вышли на «Йоту» с разных сторон. Им было так же просто поймать меня, как трём спаниелям загнать дельфина. Ребячество, но я промедлил уйти под воду и распрощался с эсминцами на лишь дистанции пушечного выстрела.

Мы шли по песчаной отмели с большими навигационными затруднениями. Увязнуть носом в песчаном наплыве и остаться под водой навсегда – худшее несчастье для субмарины. Случись такое, «Йоте» пришёл бы конец, но нам не стоило бы особого труда выбраться через воздушный шлюз и дойти до берега по ложу океана с цилиндрами Флосса и электрическими фонарями. Спасибо превосходным картам: я смог выбраться из канала и дойти до открытого пролива. «Йота» всплыла около полудня, но невдалеке показался гидроплан, и я на полчаса вернулся под воду. Когда мы поднялись во второй раз, вокруг всё было спокойно, берег Англии остался далеко, у восточного горизонта. Я вёл «Йоту» вниз по Каналу, в обход Гудвиновых песков пока не увидел впереди линию чёрных точек: миноносный кордон Дувр-Кале. Мы ушли под воду за две мили от врага и всплыли в семи милях юго-западнее; никто на миноносцах так и не понял, что враг прошёл в тридцати футах под килями кордонных кораблей.

Я всплыл и сразу же увидел в полумиле большой пароход под германским флагом. Северогерманский Ллойд, «Алтона», маршрут Нью-Йорк – Бремен. Я полностью поднял субмарину на поверхность, помахал пароходу нашим флагом и с истинным удовольствием наблюдал за изумлённой командой «Алтоны»: должно быть они сочли наше появление в домашних водах Британии за беспримерную дерзость. Экипаж парохода сердечно приветствовал «Йоту», и размахивал в ответ германским триколором, пока мы не скрылись из виду.

Итак, я дошёл до берегов Франции и сразу же увидел, что ожидания оправдались. На внешнем рейде Булони стояли три больших британских парохода: «Цезарь», «Король Востока» и «Пасфайндер» не менее десяти тысяч тонн каждый. Думаю, они не предполагали опасности во французских водах, но трёхмильная зона и прочие статьи международного законодательства не значили для меня ровно ничего. С точки зрения правительства моей страны Британия находилась в блокаде, и любой груз продовольствия вместе с перевозящими его судами подлежал уничтожению. Законники могут поспорить об этом позже. Моё дело – применить все способы и уморить врага голодом. Через час три судна скрылись под волнами, а «Йота» шла к берегам Пикардии в поисках новой добычи. По всему Каналу, словно тучи мошкары, жужжали и рыскали английские миноносцы. Не могу представить, как они думали меня поймать; возможно, надеялись, что по счастливой случайности «Йота» поднимется из-под воды рядом с одним из миноносцев. Я более опасался кружащих тут и там аэропланов.

На море стоял штиль, и я несколько раз уходил на глубину до ста футов, пока не уверился, что враг потерял след. После уничтожения трёх судов в Булони я видел в небе два летящих вдоль Канала аэроплана и понял, что всем идущим в порт судам придана воздушная разведка. У Гавра стоял очень большой белый пароход, но он успел уйти раньше, чем мы до него добрались. Я пожелал Стефану или другим поймать его через недолгое время. Ужасные аэропланы испортили мне дневную охоту, но нескончаемые миноносцы не помогли англичанам спасти ни одного парохода. Я утешался тем, что не пропустил пищи в Лондон на своём участке. В конце концов, именно это и было нашей целью. Если можно исполнить задачу без расхода боеприпасов – тем лучше. До сих пор я выпустил десять торпед, потопил девять пароходов и тратил боезапас не попусту. Той же ночью «Йота» вернулась к берегам Кента и залёгла на дно в мелкой воде у мыса Донгенесс.

Мы подготовили лодку и были готовы к действию с первыми проблесками дня. Я рассчитывал поймать несколько судов опоздавших войти в Темзу в темноте. Действительно, по Каналу поднимался большой пароход с американским флагом. Мне было безразлично, какой флаг несёт судно, везущее военную контрабанду на Британские острова. Вокруг не было миноносцев; я вышел на поверхность и дал предупредительный выстрел поперёк курса парохода. Казалось, что судно не собирается остановиться, и я выстрелил второй раз, в надводный борт у носа. Пароход остановился; какой-то человек угрожал мне жестами с мостика. Я подвёл «Йоту» почти вплотную.

– Вы капитан? – спросил я.

– Что за… – не стану воспроизводить фигуры его речи.

– Есть ли на борту груз продовольствия?

– Это американское судно, вы, слепой таракан! – кричал он. – Вы что, флага не видите? «Вермондия», Бостон.

– Извините, капитан – ответил я – но мне некогда. На выстрел соберутся миноносцы, и я уверен, что ваши передатчики уже подняли тревогу. Сажайте людей в шлюпки.

Чтобы избавить его от иллюзий я отошёл и принялся всаживать снаряд за снарядом прямо в ватерлинию. После шести пробоин в борту капитан рьяно занялся шлюпками. Я выпустил очередь в двадцать снарядов и сэкономил торпеды; пароход начал крениться, через некоторое время лёг на борт, пролежал на воде две-три минуты и пошёл ко дну. Тонущее судно окружили восемь перегруженных шлюпок. Уверен что все спаслись, хотя и не приглядывался. События шли привычным чередом: со всех сторон спешили старые, добрые и совершенно бесполезные вражеские корабли. Я заполнил цистерны, направил нос вниз и отошёл на пятнадцать миль к югу. Думаю, что позади нас поднялась изрядная суматоха – так оно и вышло – но метания миноносцев ничем не могли помочь голодным очередям у лондонских булочных. Бедные пекари! Им оставалось лишь демонстрировать разъярённым толпам пустые кладовые.

Вы можете представить моё беспокойство: прошло достаточно времени, и я стремился узнать, что происходит в мире и что думают о происходящем в Англии. Я поймал рыбацкую лодку и потребовал газет: увы, они не захватили в море ничего кроме обрывка лондонской вечёрки с результатами скачек. Мы сделали вторую попытку и всплыли у маленькой прогулочной яхты из Истбурна, до смерти перепугав компанию на борту явлением субмарины из морских глубин. Тут нам улыбнулась удача: свежий утренний выпуск лондонского «Курьера».

Чтение оказалось интересным – настолько интересным, что я зачитал газету всей команде. Вы, несомненно, знаете броский стиль британских газетчиков – они дают суть основных новостей в шапке статьи. Судя по всему, английские журналисты пребывали в крайнем возбуждении. Вся газета состояла из одних заголовков. На первой полосе не было ни слова обо мне и моей флотилии. Нам отвели вторую страницу. Первая начиналась так:

ЗАХВАТ БЛАНКЕНБЕРГА.

УНИЧТОЖЕНИЕ ВРАЖЕСКОГО ФЛОТА.

ГОРОД В ОГНЕ.

ТРАЛЬЩИКИ ПРОДЕЛАЛИ ПРОХОД В МИННОМ ПОЛЕ. ПОГИБЛО ДВА ЛИНЕЙНЫХ КОРАБЛЯ.

ЭТО КОНЕЦ?

Конечно же, я всё это предвидел. Британцы захватили город. Они полагают, что это конец? Посмотрим.

На второй странице, после высказываний победоносных государственных мужей притулилась маленькая колонка:

ВРАЖЕСКИЕ СУБМАРИНЫ.

Отряд из нескольких вражеских субмарин вышел в море и причинил заметный ущерб нашему торговому флоту. В понедельник и большую часть вторника неприятель оперировал в районах устья Темзы и восточного входа в Солент. В понедельник, между Нором и Маргитом было потоплено пять больших пароходов: «Адела», «Молдавия», «Куско», «Кормрэнт» и «Афинянка»; подробности ниже. В тот же день, у Вентнора, был потоплен «Верулам» из Бомбея. Во вторник враг уничтожил «Виргинию», «Цезарь», «Король Востока» и «Пасфайндер» между Форландом и Булонью. Последние три судна стояли во французских водах: правительство Республики ответило самым энергичным протестом. В тот же день у мыса Нидлс были утоплены «Королева Савы», «Оронтес», «Диана» и «Атланта». Все грузовые суда получили радиограмму с запретом подниматься по Каналу, но есть огорчительные свидетельства активности как минимум двух вражеских субмарин на западе. Четыре судна с грузом скота из Дублина в Ливерпуль потоплены вчера вечером, в то время как три парохода из Бристоля: «Хильда», «Меркурий» и «Мария Тосер» взорваны у острова Ланди. Торговые потоки, насколько это возможно, переведены на безопасные маршруты, что, впрочем не исключает неприятных инцидентов и скорбных как для судовладельцев так и для Ллойда потерь. Мы можем утешаться тем, что разбой вскоре прекратится: все береговые базы неприятеля захвачены, а субмарина не может оставаться в море без ремонта более десяти дней.

На этом «Курьер» закончил рассказ о наших действиях. Следующий, небольшой параграф оказался куда как более красноречив:

«Вчерашняя биржевая цена пшеницы пятьдесят два шиллинга против тридцати пяти в последнюю довоенную неделю. Кукуруза поднялась с двадцати одного до тридцати семи, ячмень с девятнадцати до тридцати пяти, сахар (привозной песок) с одиннадцати шиллингов и трёх пенсов до девятнадцати шиллингов и шести пенсов.

– Славно, ребята – сказал я команде – уверяю вас, что эти немногие строчки значат больше чем целая страница о падении Бланкенберга. Пройдёмся по Каналу и ещё немного поднимем цены.

Лондонский товарооборот остановился – неплохо для одной маленькой «Йоты» – и мы не увидели никого кроме торпедных кораблей от Донгенесса до острова Уайт. Я связался со Стефаном и в семь часов наши лодки легли борт о борт в пяти милях на Ю-Ю-В от мыса Хенгистбури Хед. Море было спокойно; обе команды выбрались наружу и приветствовали товарищей с радостью и удовольствием. Стефан проделал изумительную работу. Я уже знал из лондонской газеты об его четырёх судах во вторник, но с тех пор он успел утопить не менее семи перенаправленных от Темзы в Саутгемптон пароходов. Среди последних удач Стефана был пароход в двадцать тысяч тонн с зерном из Америки, судно с грузом зерна из черноморских портов и два больших лайнера из Южной Африки. Я от всего сердца поздравил товарища с прекрасными результатами. Показался эсминец; он приближался в великой спешке, мы погрузились, всплыли у мыса Нидлс и провели там ночь. Нам не удалось обменяться визитами – на субмаринах не было шлюпок – но встали совсем рядом и смогли поговорить через задраенные крышки люков.

И «Йота» и «Каппа» истратили более половины торпед, но на субмаринах оставалось достаточно топлива и никому из нас не хотелось возвращаться на базу. Я рассказал Стефану о деле с бостонским пароходом, и мы согласились впредь и по возможности топить суда орудийным огнём. Пришло время проверить на деле старую присказку Хорли: «К чему субмарине пушка?» Я зажёг электрический фонарь и прочитал Стефану английскую газету: мы согласились, что Канал, по сути, перекрыт. Фраза о «безопасных торговых маршрутах» могла означать лишь одно: суда пойдут вокруг севера Ирландии в Глазго. Если бы ещё две подводные лодки! Мы перекрыли бы и этот путь. Вообразите, что может Англия против врага с тридцатью или сорока субмаринами – нам было нужно лишь шесть вместо четырёх для полного её уничтожения! После долгой беседы мы решили вызвать четыре второразрядные лодки и выставить их у севера Ирландии и запада Шотландии. Утром мне предстояло зайти в один из французских портов, запросить подкрепление шифрованной телеграммой и затем, вместе со Стефаном спуститься по каналу для работы в устье; двум другим лодкам оставалось Ирландское море. Ранним утром я подошёл к маленькой деревушке в Этрета, Бретань, дал телеграмму и взял курс на Фалмут. По пути я прошёл под килями двух британских крейсеров: они спешили к Этрета, узнав по радио о нашем появлении.

На полпути в электродвигателе произошло короткое замыкание и нам пришлось всплыть. Смена распределительного вала и замена некоторых шайб отняла несколько часов. Мы оказались в опасном положении: на поверхности, без возможности спрятаться под водой от миноносцев. Думаю, что совершенные субмарины будущего будут оснащены запасными двигателями. Но опытный инженер Монро починил мотор. Пока «Йота» лежала в дрейфе, меж нами и британским берегом проплыл гидроплан. Теперь я знаю, что чувствует мышь под травяным кустиком при виде ястреба в небе. Но всё окончилось хорошо; мышь обернулась водяной крысой и нырнула в спасительную и прекрасную зелень моря, в спокойный и безопасный мир.

«Йота» пошла на Этрета ночью, в среду и добралась до нового района крейсирования в пятницу днём. По пути я увидел лишь один большой пароход. Подводный террор очистил Канал. Капитан большого судна оказался умён, он выбрал правильную тактику и в целости добрался до Темзы. Пароход делал двадцать пять узлов и поднимался по Каналу противолодочным зигзагом, постоянно меняя курс и выполняя всякие неожиданные движения. Мы не могли ни догнать его, ни вычислить направление движения парохода и выйти наперерез. Разумеется, капитан не видел нас, но решил – и решил правильно – что где бы мы ни были, выбранная тактика поможет судну дойти до места назначения наилучшим образом. Он преуспел заслуженно.

Подобный трюк мог сработать лишь в широком Канале. Если бы мы встретились в устье Темзы, я рассказал бы вам иную историю. На подходах к Фалмуту я уничтожил трёхтысячетонную шхуну с маслом и сыром из Корка – единственная за три дня добыча.

Ночью (пятница, 16 апреля) я попытался вызвать Стефана, но не дождался ответа. До места встречи оставалось несколько миль; к тому же я знал, что Стефан не собирался идти в ночное время. Я был озадачен и смог лишь предположить, что беспроводная установка «Каппы» неисправна. Но увы!

Через непродолжительное время я добыл экземпляр «Вестерн Морнинг Ньюс» на траулере из Бригсхэма и мне открылась истинная причина молчания Стефана. «Каппа», её доблестный командир и отважный экипаж лежали на дне Канала!

Судя по газетной статье, Стефан успел потопить не менее пяти судов после того, как наши лодки разошлись. Думаю, это была лишь его работа: все пять были потоплены у южных берегов Дорсета и Девона орудийным огнём. Короткая телеграмма под заголовком «Потоплена вражеская субмарина» поведала, как Стефан встретил свою судьбу.

* * *

Фалмут.

Почтовый пароход «Македония» компании P amp;O пришёл прошлой ночью в порт с пятью пробоинами от снарядов по ватерлинии. Вражеская субмарина атаковала судно в десяти милях к юго-востоку от мыса Лизард, но не торпедами: враг, в силу неизвестных причин, вышел на поверхность и выпустил пять снарядов из полуавтоматической двенадцатифунтовой пушки. Судя по всему, капитан подводной лодки решил, что «Македония» не вооружена. На деле, экипаж парохода получил предупреждение о подводной угрозе в Канале и переоборудовал судно во вспомогательный крейсер. Команда «Македонии» открыла огонь из двух скорострельных орудий: снаряды снесли боевую рубку субмарины и, возможно, пробили корпус лодки. Субмарина мгновенно ушла на дно с открытыми люками. «Македония» удержалась на плаву только благодаря помпам.

Так погибла «Каппа» и мой отважный товарищ, коммандер Стефан и лучшая для него эпитафия нашлась в углу той же газеты под заголовком «Хлебная биржа»:

Пшеница (в среднем): 66, кукуруза 48, ячмень 50.

Стефана больше не было; от меня требовались энергические действия. Разработка плана не потребовала долгого времени, но сам план оказался сложен. Весь день (суббота) «Йота» спускалась вдоль берега Корнуолла и обогнула мыс Лендс-Энд, утопив по пути два парохода. Пример Стефана научил меня действовать торпедами по большим судам, но я был уверен, что британское правительство не вооружает суда менее десяти тысяч тонн водоизмещения, и я могу беспрепятственно использовать против них орудие. Оба парохода, «Йелланд» и «Плейбой» – последний из Америки – оказались совершенно безвредны; я приблизился к каждому на сотню ярдов и, после некоторой паузы на спуск шлюпок, быстро утопил. Какие-то пароходы остались в стороне, я слишком спешил выполнить новый план и не сходил с курса. Но незадолго до заката в пределах досягаемости «Йоты» показалась волшебная добыча и я не смог устоять перед искушением. Любой моряк с первого взгляда распознал бы гордого царя морей: четыре кремовые трубы с чёрным верхом, огромный чёрный корпус, красное днище, высокая, белая надстройка; красавец-пароход нёс по Каналу свои сорок пять тысяч тонн двадцатитрёхузловым ходом с лёгкостью пятитонного моторного судёнышка. Монарх океана, «Олимпик» компании Уайт Стар – крупнейший и прекраснейший из лайнеров. Что за картина! Голубое море вскипало кремовой пеной под огромным носом, и красавец-пароход шествовал вдоль берега Корнуолла в декорациях закатного розового неба с первой вечерней звездой.

Он был в пяти милях, когда мы нырнули и пошли на перехват. Я вычислил верно. Мы оказались на одной линии и ударили торпедой по чудесной картине. Лодку закружило в водовороте. Я увидел в перископ, как пароход дал крен и понял, что нанёс смертельный удар. «Олимпик» погружался медленно, времени на спасательные операции было достаточно. Море покрылось шлюпками. Я отошёл на три мили, всплыл, и вся команда вылезла из лодки посмотреть на удивительное зрелище. Пароход ушёл под воду носом, раздался ужасный взрыв, одна из труб взлетела в воздух. Мы должны были радоваться – но почему-то никто не радовался. Наши сердца, сердца истинных моряков отвернулись от вида замечательного судна, идущего ко дну как битая яичная скорлупка. Я прохрипел приказ; экипаж вернулся на свои посты и мы пошли на северо-запад. «Йота» обогнула мыс Лендс-Энд и я немедленно вызвал две лодки своего отряда. Мы встретились на следующий день у мыса Хартленд, в южной оконечности бухты Байдфорда. Канал на некоторое время остался без нашего присмотра, но англичане не могли знать об этом; я полагал, что потеря «Олимпика» остановит судоходство на день или даже на два.

«Дельта» и «Ипсилон» встали по обе стороны от моей лодки; я выслушал рапорты командиров, Мириама и Вара. Каждый истратил по двенадцать торпед; общий итог их работы составил двадцать два парохода. Одного человека из команды «Дельты» убило машиной, двое с «Ипсилона» обгорели при воспламенении топлива. Я забрал пострадавших на борт и откомандировал на каждую лодку по одному человеку из своей команды. Мы поровну, хотя и с великими трудностями при транспортировке, разделили и распределили запасы «Йоты» – нефть, продовольствие и торпеды – между двумя валкими кораблями. К десяти часам работы завершились; теперь обе лодки могли оставаться без берега ещё десять дней. На «Йоте» оставалось две торпеды, и я пошёл на север, в Ирландское море. Первую из двух я истратил тем же вечером на судно с грузом скота идущее в Милфорд-Хейвен. Ночью я вызвал четыре лодки северного отряда от Холихеда, но ответа не получил: слишком далеко для их, очень слабых, установок Маркони. Я добился приемлемой связи лишь в три часа наступившего дня и испытал великое облегчение: субмарины получили телеграфные инструкции и успели выйти на позицию. К исходу дня мы встретились с подветренной стороны острова Санда, у мыса Кинтайр. Передо мной выстроился ряд из пяти китовых спин, и я почувствовал себя настоящим адмиралом. Панза обрадовал меня замечательным рапортом. Отряд прошёл проливом Пентленд-Ферт, вышел к району крейсирования на четвёртый день, и успел уничтожить двадцать судов, не промахнувшись ни единожды. «Бета» оказалась в наихудшем состоянии; я приказал её командиру разделить топливо и торпеды между прочими тремя субмаринами и идти в паре со мной к дому. Мы пришли на базу в воскресенье, 25 апреля. Неподалёку от мыса Рат я взял газету на маленькой шхуне.

Пшеница, 84; Кукуруза, 60; Ячмень, 62.

Какие битвы, и какие бомбардировки могли с этим сравниться!

Британцы заперли берега Норланда тесной блокадой, кордон стоял за кордоном вражеские войска высадились в каждом порту, вплоть до самых маленьких. Но скромная вилла пенсионера-кондитера привлекла не более внимания, чем десять тысяч таких же прибрежных дач. Я поднял перископ и с радостью увидел её невзрачный белый фасад. Той же ночью я сошёл на берег, нашёл запасы нетронутыми и выставил для «Беты» сигнал – лампу в окне. «Бета» подошла к нам ещё до рассвета.

Не буду останавливаться на письмах, что ожидали меня в скромной штаб-квартире. Они навсегда останутся в нашей семье в назидание будущим поколениям. Среди прочих я распечатал и незабываемое поздравление от моего короля. Он пожелал видеть меня в Хауптвилле, но я позволил себе ослушаться – в первый и единственный раз. У меня было два дня – вернее две ночи, днём мы скрывались – на погрузку, но я не мог оставить базу и на минуту. На третье утро, в четыре часа «Бета» и мой маленький флагман вышли в море и направились к прежнему району, в устье Темзы.

В пути я читал наши газеты – погрузка не оставила мне времени развернуть их до отплытия. Британцы оккупировали все наши порты, но в прочем мы ничуть не пострадали. Страну и Европу связывали прекрасные рельсовые пути. Цены изменились ненамного, промышленность работала, как и прежде. Поговаривали о британском вторжении, но я нашёл это бессмыслицей: к тому времени, мои субмарины многому научили англичан и они не могли послать переполненные солдатами суда на бойню. Британия сможет использовать своих превосходных солдат на Континенте, когда пророет туннель, но пока туннеля нет, и английской армии для Европы не существует. Итак, родная страна оставалась в благополучии, и ей было нечего опасаться. Но Великобритания корчилась в удушье, мои пальцы сдавили ей глотку. В обычное время Англия ввозит четыре пятых потребляемого продовольствия; теперь же цены ускакали за все допустимые пределы. В закромах страны показалось дно, запасы нечем было пополнить. Ллойд поднял страховые платежи до несуразного процента, и пища попадала на прилавки по недоступным для населения ценам. В обычных обстоятельствах буханку продавали за пять пенсов; сегодня она стоила шиллинг и два пенса. Цена говядины поднялась до трёх шиллингов и четырёх пенсов за фунт, баранины до двух шиллингов и девяти пенсов. Прочее выросло пропорционально. Правительство ответило энергичными мерами и предложило местным аграриям щедрые премии. Осталось подождать пять месяцев и собрать урожай с полей Англии, но до этого срока – как писали газеты – половина острова успеет вымереть от голода. Власти взывали к патриотизму граждан, уверяли, что задержки в торговле носят временный характер и что всё будет хорошо, нужно лишь немного потерпеть. Но цены росли; росла и смертность, в особенности детская – не хватало молока, скот забили на мясо. В Ланкашире, среди шахтёров поднялось нешуточное восстание; в центральных графствах росло возмущение, в социалистическом Ист-Энде начался мятеж: голодные бунты перерастали в гражданскую войну. Влиятельные газеты писали о невыносимом положении и настаивали на немедленном мире, как средстве уйти от величайшей трагедии в истории страны. Мне предстояло на деле доказать их правоту.

2 мая я вернулся к Маплин-Сэндз – песчаной банке на севере эстуария Темзы. «Бета» ушла блокировать Солент вместо несчастной «Каппы». Теперь я совершенно удушил Британию – Лондон, Саутгемптон, Бристольский канал, Ливерпуль, Северный канал, Глазго – мои лодки сторожили все подходы. Позднее мы узнали, что большие лайнеры разгружались в Голуэе и на западе Ирландии – провизия в тех местах стоила дешевле, чем во всей остальной Британии. Правительство эвакуировало десятки тысяч в Ирландию, чтобы спасти от голодной смерти, но было не в состоянии перебросить на другой остров всё население. К середине мая начался массовый голод: пшеница стоила сто, маис и кукуруза – восемьдесят. Невыносимое положение проняло даже самых твердолобых.

В больших городах тучи голодных людей осаждали муниципальные здания и требовали хлеба; дети умирали на глазах у матерей; отчаявшиеся женщины собирались в толпы, набрасывались на официальных лиц и избивали их, зачастую до смерти. Крестьяне ели корни, кору и траву. В Лондоне, армия взяла под охрану жилища министров; гвардейский батальон занял круговую оборону вокруг парламента. На премьер-министра и министра иностранных дел сыпался град угроз; одно покушение следовало за другим. Правительство объявило войну при полном одобрении всех политических сил, и истинная вина лежит на недальновидных политиках и журналистах. Им стоило понять: пока Британия не обеспечена собственным продовольствием, пока не прорыт туннель на Континент – обширные расходы на армию и флот лишь пустая трата денег в виду противника с несколькими субмаринами и умелыми подводниками. Британия часто, но всегда без последствий вела себя неумно. Сегодня ей пришлось заплатить за глупость. Никому не дано испытывать судьбу слишком долго.

Если пуститься в подробное описание следующих за моим возвращением десяти дней, то всё уже написанное покажется читателю лишь кратким прологом. За время моего похода к базе и обратно торговые суда набрались храбрости и вновь пошли по Каналу. В первый же день я поймал четыре парохода, затем отошёл в море и утопил несколько судов во французских водах. Один раз нам пришлось совсем плохо: клапан заклинило камушком, и вода стала сочиться внутрь погруженной лодки; пришлось прервать атаку, но «Йота» сохранила запас плавучести. К концу недели Канал опустел и мы с «Бетой» ушли к западному побережью. Бристольский дозор порадовал меня отличными новостями и передал прекрасные известия от «Дельты» из Ливерпуля. Мы полностью выполнили задачу. Подводная блокада не могла совершенно прервать подвоз продовольствия, но подняла цены и сделала продукты питания недоступной для нищих и безработных масс роскошью. Правительство тщетно пыталось собрать продовольственные запасы и распределить скудный рацион меж гарнизоном осаждённого острова-крепости. Слишком тяжёлая задача, слишком страшная ответственность. Гордая и упрямая Англия не могла более держаться.

Я вспоминаю, как эта новость достигла меня. В тот день «Йота» лежала у мыса Селси Билл; я увидел маленький корабль, спускающийся по Каналу. Мы никогда не атаковали суда, идущие вниз. Я не имел для этого достаточно торпед и даже снарядов. Корабль вёл себя подозрительно: он шёл прямо на нас, медленно, противолодочным зигзагом.

– Ищет меня – подумал я – что за глупость! Он что, не понимает, чем это закончится?

Я лежал у поверхности и решил погрузиться, когда корабль подойдёт поближе. Меж нами оставалось полмили, когда корабль отвернул, показал корму, и я с изумлением разглядел его флаг: он нёс цвета моей родной страны, красный флаг с синим кругом! Сначала я принял это за хитрую уловку: враг хочет подойти на дистанцию выстрела, но схватил бинокль, подозвал Ворналя, и мы распознали корабль. Это была «Юнона», единственный уцелевший крейсер Норланда! Как может он поднимать флаг во вражеских водах? Я понял всё, обернулся к Ворналю и мы сжали друг друга в объятиях. Это было перемирие – или мир.

И это был мир. Мы подошли к «Юноне» под приветственные гудки, узнали счастливое известие и получили приказ немедленно идти в Бланкенберг; «Юнона» пошла по Каналу за остальными. «Каппа» возвращалась в порт надводным ходом. По пути через Северное море мы прошли через строй всего британского флота. Моряки свисали с бортов гроздьями и разглядывали субмарину. Теперь я увидел их лица: злые и печальные. Многие грозились кулаками. Не думаю, что они озлобились на понесённый ущерб – отдам британцам справедливость, Бурская война показала, что они не держат зла на храброго врага – по моему мнению, английские моряки сочли трусостью войну против торгового, а не военного флота. То же и арабы – они считают фланговую атаку недостойным и низким манёвром. Но война не большая игра, мои английские друзья. Махать кулаками – последнее дело, здесь нужно использовать мозги и найти у врага слабое место. Не стоит винить меня за то, что я нашёл ваше. Это входит в мои обязанности. Возможно, что когда пройдёт время и грусть незаслуженного поражения, вы отдадите мне должное, матросы и офицеры, сердящиеся майским утром на маленькую «Йоту»!

Оставлю другим описывать наше возвращение в Бланкенберг; ликующая толпа, замечательные празднества по мере прихода в порт каждой победоносной субмарины. Государство щедро вознаградило каждого моряка и им не придётся ни в чём нуждаться до конца своих дней. Мужественная стойкость, долгий поход в постоянном напряжении, стеснённом пространстве, спёртой атмосфере надолго останутся в летописях. Страна может гордиться такими подводниками.

Норланд не захотел оставаться среди врагов Великобритании и заключил мир на необременительных условиях. Мы понимали, что выиграли войну в уникальных обстоятельствах и ничего подобного более не повторится; пройдёт несколько лет, и островная империя вновь наберёт силу и станет ещё могущественнее после полученного урока. Было бы сумасшествием провоцировать такого антагониста. Отгремели многие и взаимные салюты, международный арбитраж установил колониальные границы, мы ограничили контрибуцию выплатами в сторону Франции и Соединённых Штатов за ущерб, нанесённый нашими субмаринами и признанный международным жюри. Тем война и закончилась.

Конечно же, Англия не будет впредь захвачена врасплох! Её ослепила глупая иллюзия – враг не пойдёт на торпедирование торговых судов. Здравый смысл должен был указать англичанам, что неприятель будет играть по своим правилам, и не будет спрашивать дозволения, но просто действовать, оставив разговоры на потом. Сегодня весь мир полагает, что если блокада объявлена, то для её поддержки хороши любые средства и что отрезая Британские острова от источников продовольственного снабжения противник применяет обычный при осаде любой крепости военный приём.

Вскоре после объявления мира, «Таймс» напечатала примечательную передовицу: своего рода конспект мнения здравомыслящей Англии о значении и уроках произошедшего. Несколько газетных параграфов станут прекрасным завершением моего рассказа.

Ужасное дело стоило нам изрядной части торгового флота, страна потеряла более пятидесяти тысяч мирных жителей. Осталось одно утешение – случайный победитель недостаточно силён, чтобы пожать плоды своей победы. Если бы нас унизила любая из первоклассных держав, корона, несомненно, потеряла бы все свои колонии и тропические приобретения, помимо выплаты огромной контрибуции. Мы сдались на милость победителя и не имели выбора, но приняли от него условия мира: к счастью, не тягостные. Норланд прекрасно понял, что не сможет воспользоваться временным преимуществом, и заключил с Британией благородную сделку. Но мы бы закончили имперское существование в лапах любой из великих держав.

Всё обошлось, но страна не ушла от опасности. Кто-нибудь может злоумышленно завязать с нами сору и применить продемонстрированное Норландом оружие, пока мы не успели привести свой дом в порядок. Правительству необходимо поспешить, использовать общественные средства и завезти на остров огромные запасы продовольствия. Новый урожай созреет через пару месяцев. После этого мы облегчённо вздохнём, и будем жить без чрезмерных опасений, хотя и с некоторой тревогой. Дискредитированные и недальновидные политиканы, приведшие Британию к полной беспомощности перед очевидным методом военной атаки, ушли и мы, несомненно, можем положиться на новое и бодрое правительство.

Направления реорганизации несомненны. Первое и самое важное: партийные лидеры должны понять, что есть нечто поважнее академических диспутов о протекционизме и фритрейдерстве – страна пребывает в неестественном и опасном состоянии, наше население не может прожить на собственном продовольствии даже впроголодь. Возможно, нам надо подумать о пошлине для импортёров или о субсидиях собственным земледельцам; возможно, что стоит обсудить сочетание того и другого. Но партии должны согласиться с принципом и согласиться с некоторыми отрицательными последствиями – несомненный и некоторый рост цен, ухудшения в качестве пищи рабочих сословий. Это так, но мы навсегда избавимся от ужаса, столь свежего в нашей памяти. В любом случае, время споров прошло. Это должно быть сделано. Мы видим неудобства, но есть и преимущества – процветание фермерских хозяйств, и, как мы верим, прекращение эмиграционного оттока земледельцев.

Есть и второй урок: нам надо немедленно проложить не однопутку, но двойной рельсовый путь под Каналом. «Таймс» должна покаяться перед читателем: мы многажды бранили проект туннеля на наших страницах, но теперь признаёмся в заблуждении – железная дорога и сопутствующие приготовления избавили бы нас от недавней капитуляции. Продукты пошли бы в Британию прямиком из Марселя. Вместе с тем, редакция не считает туннель панацеей: наши враги могут найти союзников в Средиземноморье, но в случае войны с какой-нибудь из стран Северной Европы подземный железнодорожный путь предоставит Англии неоценимые выгоды. С туннелем связаны некоторые опасности, но без туннеля нам грозят куда как большие беды. Иной дискутабельный вопрос – строительство большого числа грузовых субмарин; подводный торговый флот станет дополнительной гарантией от пережитой опасности, оставившей столь мрачную страницу в истории нашей страны.

Конан-Дойль Артур

Задира из Броукас-Корта

В тот год (происходило все в тысяча восемьсот семьдесят восьмом) добровольческая кавалерия южных графств Центральной Англии расположилась для учений близ Лутона, и вопрос, который мучил всех до единого в лагере, заключался не в том, как лучше приготовиться к войне в Европе, а как найти человека, которого не уложит за десять раундов сержант ветеринарной службы Бэртон. Громила Бэртон, как его называли, был девяносто килограммов костей и мышц, и от легкого шлепка его руки обычный смертный падал без чувств. Нужно было во что бы то ни стало найти ему партнера под стать, потому что он уже задрал нос выше собственной драгунской каски. Для этого и отправили Фредерика Мильберна, баронета и офицера, известного больше под прозвищем Бормотун, в Лондон — узнать, не согласится ли кто-нибудь из столичных боксеров приехать сбить спесь с самоуверенного драгуна.

Боксерский ринг тогда переживал свои худшие времена. Прежние кулачные бои прекратили в бесчестьи свое существование, задушенные мерзкой толпой всяческого отребья, которое, околачиваясь вокруг ринга, несло позор и гибель достойным боксерам, сплошь и рядом скромным, по смелости и мастерству до сих пор не превзойденным героям. К честному любителю спорта, которому хотелось просто видеть бокс без перчаток, как правило липли негодяи, и защититься от них у него не было никакой возможности, поскольку, будучи зрителем, он сам оказывался участником того, что по закону считалось правонарушением. Его могли раздеть среди бела дня, отнять у него кошелек, а если он этому противился, ему могли даже размозжить голову. Увидеть бокс мог лишь тот, кто был готов проложить себе дорогу к рингу палкой или хлыстом. Неудивительно, что посещать эти встречи стали только те, кому было нечего терять.

Эра специально отведенных для бокса помещений и разрешенных законом боев в перчатках тогда еще не наступила, и бокс пребывал в каком-то странном, неопределенном состоянии. Невозможно было его контролировать и так же невозможно было с ним покончить, ибо ничто другое не влечет к себе среднего британца с такой неодолимой силой. Поэтому встречи боксеров устраивали в конюшнях и в амбарах, ездили проводить их во Францию, тайно собирались ради них на рассвете где-нибудь за городом, в глуши, и потому же пышно расцвели всякого рода эксперименты и отклонения от правил. Сами боксеры опустились до уровня той обстановки, в которой проходили встречи. Открытый, честный бокс стал невозможен, и на первое место в списке победителей попадал тот, кто громче других хвастал своими победами. Лишь по ту сторону Атлантики появилась могучая фигура Джона Лоренса Салливена, которому судьбой было предначертано стать последним чемпионом старого бокса, без перчаток, и первым чемпионом нового.

Учитывая сказанное, понятно, что капитану добровольческой кавалерии, так любившему спорт, оказалось не слишком-то легко найти в боксерских салунах и в тех из пивных Лондона, где собираются любители спорта, такого человека, который наверняка управился бы с огромным сержантом ветеринарной службы. В конце концов сэр Фредерик остановил свой выбор на Альфе Стивенсе из Кентиш-Тауна, восходящей звезде средней весовой категории; этот боксер не знал еще ни одного поражения и в самом деле мог рассчитывать на звание чемпиона. Его профессиональный опыт и мастерство вполне возмещали разницу в двадцать килограммов между громадиной драгуном и им. Надеясь на это, сэр Фредерик Мильберн его и нанял, а затем приготовился отвезти в двуколке, запряженной двумя быстроногими серыми лошадьми, в лагерь добровольческой кавалерии. Они должны были выехать к вечеру, переночевать в Сент-Олбенсе и прибыть в кавалерийский лагерь на следующий день.

Когда боксер пришел к гостинице "Золотой крест", Бейтс, маленький грум, уже держал под уздцы приплясывающих от нетерпения лошадей. Стивенс, подтянутый человек с неестественно белым лицом, сел в двуколку рядом со своим нанимателем и помахал рукой кучке собратьев; грубоватые на вид в куртках без воротников, они пришли, чтобы попрощаться с товарищем. "Удачи тебе, Альф!" — прозвучал хриплый хор после того, как юный грум оставил лошадей, вскочил на свое место позади седоков и высокая двуколка, обогнув угол, выехала на Трафальгар-сквер.

Необходимость находить для лошадей дорогу в оживленном движении Оксфорд-стрит и Эджвер-роуд настолько поглощала внимание сэра Фредерика, что ни о чем другом он был не в состоянии думать, но когда за Хендоном начались пригороды и вместо бесконечной череды кирпичных зданий потянулись заборы, он отпустил поводья и перенес внимание на человека, сидящего рядом. Отыскал его сэр Фредерик путем переписки, по рекомендации, и потому теперь разглядывал с некоторым любопытством. Уже смеркалось, но то, что баронет увидел, вполне его удовлетворило. Рядом с ним сидел настоящий боксер: могучая грудь, широкие плечи, породистое продолговатое лицо, в глубоко посаженных глазах читаются смелость и упорство. А самое главное, его пока никому не удалось победить, и потому в нем все еще сохранялась та уверенность, которая неизбежно слабеет после хотя бы одного поражения. У баронета вырвался короткий смешок, когда он подумал о том, какой сюрприз он везет сержанту ветеринарной службы.

— По-моему, ты в неплохой форме, Стивенс? — спросил он, поворачиваясь к своему спутнику.

— Так точно, сэр, могу драться не на жизнь, а на смерть.

— Судя по твоему виду, это правда.

— Образ жизни у меня такой, какой нужно, сэр, но в прошлую субботу я должен был драться с Майком Коннором, и мне для этого пришлось сбросить вес еще до семидесяти килограммов. Потом он, как побежденный, заплатил сколько полагалось, и я к тому же, спасибо ему, сейчас в самой лучшей форме.

— Очень удачно. Тебе понадобятся все твои силы — у твоего противника преимущество в двадцать килограммов веса и десять сантиметров роста.

Молодой человек улыбнулся:

— Против меня, сэр, выступали и с большим преимуществом.

— Я на это рассчитывал. Но, ко всему, он еще и страшно драчлив.

— Что ж, сэр, наше дело стараться.

Скромный, но уверенный тон, каким говорил молодой боксер, понравился баронету. Внезапно в голову ему пришла забавная мысль, и он расхохотался.

— Ей-богу! — воскликнул сэр Фредерик. — Хорошенькая будет шутка, если на дороге сегодня мы встретим Задиру!

Альф Стивенс насторожился:

— Кто он такой, сэр?

— Этот вопрос задают все. Некоторые утверждают, что видели собственными глазами, другие говорят, что это сказки, но похоже все-таки, что он существует и что кулаки у него на редкость крепкие и оставляют после себя очень заметные следы.

— И где же он живет?

— Около этой вот дороги. Между Финчли и Эльстри, как говорят. Вообще, их двое, и они выходят по ночам в полнолуние и предлагают путникам драться по-старинному. Один дерется, другой поднимает с земли упавшего. Ну а уж дерется первый!.. Случалось, находят утром какого-нибудь беднягу, а у того лицо в лепешку — так над ним поработал Задира.

Альф Стивенс оживился:

— Мне, сэр, всегда хотелось попробовать себя в схватке по-старинному, но не было случая. Пожалуй, это для меня лучше, чем перчатки.

— Значит, ты не боишься драться с Задирой?

— Боюсь? Да я бы десять миль прошел только ради того, чтобы с ним встретиться!

— Вот было бы здорово! — воскликнул сэр Фредерик. — Ну что ж, сегодня как раз полнолуние, и к проезжающим он выходит вроде бы где-то здесь.

— Если он таков, как вы говорите, — сказал Стивенс, — быть не может, чтобы боксеры его не знали, разве что он просто любитель и занимается этим только ради развлечения.

— Кое-кто полагает, что он конюх или, может быть, жокей из беговых конюшен недалеко отсюда. А где лошади, там и бокс. Если верить тому, что рассказывают, в парке, через который мы сейчас проезжаем, и в самом деле случается что-то непонятное, жуткое… эй. Осторожней, черт тебя побери!

От удивления и гнева голос у баронета сорвался и стал пронзительным. Там, где они в эту минуту ехали, дорога ныряет круто вниз, в затененную густыми деревьями ложбину, и ночью будто бы въезжаешь в туннель. Внизу, где уклон кончается, стоят по сторонам дороги два больших каменных столба, на которых днем видны пятна лишайника и ржавчины, а также геральдические эмблемы, настолько пострадавшие от времени, что кажутся теперь просто неровностями камня. Красивые чугунные ворота, косо повисшие на ржавых петлях, свидетельствуют одновременно и о былом процветании, и о нынешнем упадке старой усадьбы Броукасов, которая находится в конце заросшей сорняками аллеи. И именно из этих старинных ворот и выскочила на середину дороги энергичная фигура и ловко схватила под уздцы лошадей, и те встали на дыбы, упираясь

— Роу, подержи лошаденок, ладно? — обернувшись, прокричал человек резким голосом. — Хочу перемолвиться словечком с этим вот расфуфыренным господинчиком, пока он еще не улепетнул.

Из тени вышел еще человек и молча взялся за уздечки. Этот был приземист, широк в плечах и одет в какой-то чудной коричневый плащ до колен с несколькими пелеринами, а обут — в ботинки и гетры. На голове ничего не было, и когда свет боковых фонарей двуколки упал на этого человека, стало видно угрюмое красное лицо — толстая нижняя губа, подбородок чисто выбрит, шея высоко обмотана черным шарфом. Когда он взял уздечки у своего более подвижного компаньона, тот во мгновение ока оказался у двуколки и положил мосластую руку на ее крыло, а его свирепые голубые глазки впились в путников; собственное его лицо было теперь ярко освещено и доступно обозрению. Шляпа была низко надвинута, но хотя на лицо падала тень, баронет и боксер отпрянули, ибо лицо было злобное, неумолимо жестокое, страшное, нос приплюснутый, и грубые черты этого лица выдавали натуру, которая не ждет от других пощады и не пощадит никого сама. Что до его возраста, то тут с уверенностью можно было сказать одно: человек, у которого такое лицо, еще не стар, однако уже успел испытать на себе все зло жизни. Холодные, свирепые глазки не спеша оглядели сначала баронета, а потом молодого человека с ним рядом.

— Точно, Роу, это расфуфыренный господинчик, как я тебе и говорил, бросил незнакомец через плечо своему дружку. — Но другой парень, пожалуй, годится. Ему бы в самый раз быть боксером. Так или этак, мы-то уж узнаем, на что он способен.

— Эй ты, как там тебя зовут, — сказал баронет, — ты чертовски нагл! Еще немного, и ты получишь хлыстом по физиономии!

— Поосторожней, хозяин! Считай, что я этого не слышал.

— Зато я слышал о тебе и о твоих замашках! — заорал разозленный офицер. Я покажу тебе, как останавливать моих лошадей на королевской большой дороге! Ты в этот раз ошибся, мой друг, в чем скоро и убедишься.

— Поглядим, — отозвался незнакомец. — Кто его знает, хозяин, может, мы все убедимся в чем-нибудь до того, как расстанемся, а пока придется одному из вас выйти и показать, умеет ли он работать кулаками, а то дальше не поедете.

В один миг Стивенс выпрыгнул из экипажа на дорогу.

— Если тебе так хочется подраться, тебе просто повезло, — сказал он, — я зарабатываю боксом себе на жизнь, так что не говори потом, что тебя не предупредили.

— Разрази меня гром! — радостно завопил незнакомец. — Да он и впрямь боксер, Джо, как я и думал! Наконец не какая-то размазня, а что-то настоящее. Вот, парень, ты и встретил того, кто тебя одолеет. Ты никогда не слыхал, что говорил мне лорд Лонгмор? "Обычному человеку тебя не побить, для этого нужен специально сделанный!" Вот что говорил лорд Лонгмор. Так-то вот!

— Это было до того, как появился Бык, — проворчал, впервые нарушив молчание, человек, державший лошадей.

— Хватит меня дразнить, Джо! Еще раз я услышу о Быке, и мы с тобой рассоримся. Бык меня побил однажды, но посмотрим, управится ли он со мной, если мы еще когда-нибудь встретимся. Ну, а ты, парень, что обо мне думаешь?

— Думаю, что наглости у вас предостаточно.

— Наглости? А что это такое, наглость?

— Бесстыдство, бахвальство, хвастовство — вот что.

Слово «хвастовство» подействовало на незнакомца удивительным образом. Он шлепнул себя по ляжке и разразился тонким, похожим на жеребячье ржание смехом, а следом за ним рассмеялся и его угрюмый приятель

— Лучше не скажешь, дорогуша, — проговорил этот последний. — Хвастун слово самое для него подходящее. Что ж, луна светит, но как бы ее не затянуло облаками. Давайте-ка начинайте, пока светло.

Баронет между тем все с большим изумлением разглядывал одежду незнакомца, остановившего лошадей. Многое в ней подтверждало, что незнакомец имеет отношение к лошадям, хотя даже в этом случае одет он был очень старомодно и странно. На голове у него красовалась когда-то белая, а теперь пожелтевшая касторовая, с длинным ворсом шляпа вроде тех, что носят некоторые кучера запряженных четверкой экипажей: тулья в виде колокола, а поля загнуты. Пуговицы на его фраке табачного цвета, с короткой талией, были стальные. Спереди, где фрак не закрывал грудь, виднелся полосатый шелковый жилет, ниже кожаные бриджи, а потом синие чулки и туфли. Вся его угловатая фигура излучала силу. Этот Задира из усадьбы Броукасов был явно личность незаурядная, а у молодого драгунского офицера вырвался смешок, когда он подумал, какую славную историю он будет рассказывать в офицерской столовой об этой чудной фигуре в одежде давних времен и о тумаках, которые тому достанутся от лондонского боксера.

Билли, юный грум, уже выхватил уздечки у крепыша и держал теперь лошадей сам, но лошади почему-то дрожали и покрылись потом.

— Сюда! — показав на ворота, скомандовал крепыш.

За воротами, куда он показал было зловеще темно и странно: столбы ворот были разъедены временем, над дорожкой, которая вела вглубь, тяжело нависли ветви деревьев. Ни баронету, ни боксеру то, что они увидели, никакого удовольствия не доставило.

— Куда это вы направляетесь? — спросил незнакомцев баронет.

— Здесь толком не подерешься, — отозвался крепыш. — Там, — он показал рукой по ту сторону ворот, — у нас есть местечко лучше некуда. Второго такого не найдешь.

— Для меня и дорога годится, — сказал Стивенс.

— Дорога годится только для любителей, — возразил человек в касторовой шляпе. — И уж никак не для двух настоящих боксеров вроде нас с тобой. Да ты, часом, не боишься ли?

— Ни тебя, ни десятка таких, как ты, — решительно ответил Стивенс.

— Ну так пошли и сделаем все как полагается.

Сэр Фредерик и Стивенс переглянулись.

— Я согласен, — сказал молодой боксер.

— Тогда пойдем.

Все четверо вошли в ворота. Позади них, в темноте, лошади били копытами и вставали на дыбы, и было слышно, как их тщетно пытается успокоить грум. Они прошли ярдов пятьдесят по дорожке, наполовину заросшей травой, а потом повернули вправо, через густые деревья, и вышли на круглую лужайку, трава которой в лунном свете казалась белой. Лужайку окружал низенький вал, тоже весь заросший травой, а за лужайкой, недалеко от нее, виднелась небольшая каменная летняя вилла с колоннами, из тех, которые так любили в восемнадцатом веке, при первых Георгах.

— Ну, что я вам говорил? — воскликнул крепыш. — Да разве хоть где-нибудь в двадцати милях от города найдешь лучшее место? Словно специально для бокса сделано. А теперь, Том, покажи, на что ты способен.

Все было как в неправдоподобном сне. Диковинные люди, странная их одежда, какая-то чудная речь, круглая лужайка, залитая лунным светом, вилла с колоннами — все сплелось в одно фантастическое целое. Только вид неловко сидящего на Альфе Стивенсе твидового костюма и маячившего над костюмом простого английского лица вернул баронета в реальный мир. Худощавый незнакомец, остановивший лошадей, уже снял касторовую шляпу, фрак, шелковый жилет, и его приятель стянул с него через голову рубашку. Стивенс, хотя раздевался спокойно и неторопливо, ждать себя не заставил. Боксеры стали друг против друга.

Но тут у Стивенса вырвался крик изумления и ужаса. Из-за того, что его противник снял касторовую шляпу, стало видно, как страшно изуродована его голова. Верхняя часть лба вдавлена, а между коротко остриженных волос и густых нахмуренных бровей шел широкий красный рубец.

— Боже! — воскликнул молодой боксер. — Да что же это у него с головой?

Восклицание Стивенса вызвало холодную ярость у его противника.

— Думай-ка ты лучше о своей голове, молодой человек, — пробурчал он. Сдается мне, скоро у тебя своих забот будет выше головы, так что про мою голову болтать не надо.

Услышав это, его приятель разразился хриплым хохотом.

— Хорошо сказано, Томми, дружок! — прохрипел он. — Ставьте на того, кому нет равных! Все золото Сити против апельсина!

Человек, которого он называл Томом, стоял с поднятыми над головой руками в середине естественной арены. Он вообще был крупный, но голый по пояс казался еще крупнее, а его мощная грудь, покатые плечи и подвижные мускулистые руки были идеальны для боксера. Мрачные глаза под изуродованными бровями свирепо поблескивали, а губы замерли в недоброй улыбке, более страшной, нежели гримаса ненависти. Молодой боксер, двинувшись ему навстречу, вынужден был себе признаться, что никогда не видел фигуры, которая бы внушала больший страх. Но его смелое сердце воодушевляла мысль, что он еще не встречал человека, который бы его одолел, и едва ли таковым окажется незнакомец, повстречавшийся ему случайно на сельской дороге. Поэтому, тоже улыбаясь, он стал в позицию и приготовился к бою.

Тут произошло нечто для него неожиданное. Нанеся отвлекающий удар левой, незнакомец послал другой, ошеломляюще сильный, правой, послал так молниеносно, что Стивенс чудом от него уклонился и едва успел, когда противник оказался рядом, ответить коротким, резким ударом. В следующее мгновение худые руки противника обвили его, и молодой боксер, подброшенный вверх, завертелся в воздухе, а потом тяжело упал на траву. Незнакомец, сложив руки на груди, отступил назад в то время как Стивенс, красный от гнева, поднимался на ноги.

— Послушай-ка, — закричал Стивенс, — что это за шутки?

— Это нарушение правил! — крикнул баронет.

— Какое еще, к дьяволу, нарушение? Лучше броска я в жизни не видывал! сказал крепыш. — Вы по каким правилам деретесь?

— По куинсберрийским, по каким же еще?

— Никогда о таких не слышал. Мы — по правилам лондонской боксерской арены.

— Ну что ж! — Гневно закричал Стивенс. — Я и бороться могу не хуже других. Больше ты меня не поймаешь

И когда незнакомец опять обхватил его, Стивенс обхватил его тоже, и, покачавшись и потоптавшись на месте, оба рухнули на землю. Так было три раза, и после каждого незнакомец, прежде чем возобновить бой, отходил к своему другу и садился передохнуть на зеленый вал вокруг лужайки.

— Что ты о нем скажешь? — спросил баронет Стивенса в один из этих перерывов.

Из уха Стивенса шла кровь, однако других повреждений видно не было.

— Он многое умеет, — ответил молодой боксер. — Не знаю, где он всему этому научился но опыт у него огромный. Хоть вид у него чудной, силен он, как лев, а тело твердое, как дерево.

— Не подпускай его вплотную. По-моему, в дальнем бою ты его превосходишь.

— Не очень-то я уверен, что превосхожу его хоть в чем-нибудь но сделаю что могу.

Они бились отчаянно, и по мере того, как сменялся раунд раундом, баронету стало ясно, что Стивенс встретил достойного соперника. Незнакомец умел отвлечь внимание соперника, был очень напорист, и эти качества в сочетании с молниеносностью ударов делали его чрезвычайно опасным противником. Казалось, что его голова и тело ударов не чувствуют, и ужасная улыбка ни на миг не покидала его губ. Кулаки у незнакомца были словно из камня, и никто не мог предвидеть, с какой стороны последует сейчас удар. У него был один, особенно страшный, апперкот в челюсть, и он снова и снова пытался нанести его, а когда наконец нанес, Стивенс рухнул на землю. Крепыш издал торжествующий вопль:

— В самое ухо, ей-богу! Ставьте на Томми — лошадь против курицы! Еще один такой удар, и ты побил его!

— Послушай, Стивенс, это заходит уже слишком далеко, — сказал баронет, поддерживая усталого боксера. — Что скажут в полку, если я привезу тебя, а на тебе живого места нет? Пожми руку этому парню и признай, что он победил, иначе ты не справишься с делом, ради которого едешь.

— Признать, что он победил? Ну уж нет! Сперва я собью с его безобразной рожи эту гнусную улыбку.

— А как же будет с сержантом!

— Скорее я вернусь в Лондон и никогда его не увижу, чем допущу, чтобы этот парень меня одолел.

— Ну что, еще мало получил? — спросил издевательски его противник, поднимаясь с поросшего травой вала, на котором сидел.

В ответ молодой Стивенс прыгнул вперед и, собрав все силы, на него набросился. Натиск его был так стремителен, что противнику пришлось отступить и несколько мгновений казалось, будто Стивенс берет верх. Но незнакомец, похоже, не знал вообще, что такое усталость. В конце этого долгого раунда он двигался так же легко и наносил такие же сильные удары, как и в его начале. Стивенс ослабил натиск, потому что изнемогал. Зато противник обрушил на него град яростных ударов, защищаться от которых у Стивенса уже не было сил. Еще секунда, и он повалился бы на землю, если бы не произошло нечто неожиданное.

Как уже говорилось, все участники описываемых событий, направляясь на лужайку, прошли через рощицу. И вдруг из нее донесся страшный, душераздирающий вопль. Вопль был нечленораздельный, пронзительный и невыразимо тоскливый. Услыхав его, незнакомец, уже сваливший Стивенса на колени, попятился и посмотрел в сторону рощицы. Лицо его выражало ужас, от улыбки не осталось и следа, рот приоткрылся.

— Снова гонится за мной! — закричал он.

— Держись, Томми! Ты уже почти победил его! А она ничего не может тебе сделать!

— Может! Еще как может! Я боюсь на нее посмотреть, боюсь! Ой, я уже ее вижу!

С криком ужаса он повернулся и побежал. Его приятель, громко ругаясь, подхватил сложенную на земле одежду и кинулся его догонять, и их бегущие фигуры исчезли в темноте под деревьями.

Стивенс тем временем, немного придя в себя, добрался при содействии сэра Фредерика до поросшего травой вала и прилег, положив голову на грудь к молодому баронету, а тот поднес к его губам фляжку с бренди. Вопли, между тем, становились все громче и пронзительней. И наконец из кустов выбежал, нюхая землю, будто отыскивал след и жалобно скуля, белый маленький терьер. Он пересек лужайку, не обратив никакого внимания на двух молодых людей, и тоже растаял в темноте под деревьями. Едва он исчез, сэр Фредерик и Стивенс вскочили на ноги и опрометью бросились к воротам, где их ожидала двуколка. Ими овладел ужас, панический, неподвластный воле и разуму. Дрожа, они вспрыгнули в экипаж, и только когда послушные лошади унесли их на две мили от зловещей ложбины, осмелились наконец заговорить

— Ты видел когда-нибудь такую собаку? — спросил сэр Фредерик.

— Нет, ни разу! — воскликнул Стивенс. — И не дай бог снова такую увидеть!

Уже поздно ночью путники остановились на ночлег в гостинице "Лебединый двор" близ Харпендена. Хозяин был знакомый баронета и с удовольствием присоединился к приезжим после ужина, чтобы выпить с ними стакан портвейна. Немолодой мистер Джо Хорнер, заядлый любитель бокса, готов был часами говорить о легендах ринга. Имя Альфа Стивенса он хорошо знал и смотрел на обладателя этого имени с величайшим интересом.

— Послушайте, сэр, вы ведь явно приехали сюда после боя, — сказал он боксеру. — А в газетах не было ни слова о том, что намечаются какие-то встречи.

— Не хочу говорить об этом, — буркнул Стивенс.

— Не обижайтесь, пожалуйста! Кстати, вы, случайно… — его улыбающееся лицо вдруг стало очень серьезным, — случайно, не видели, когда сюда ехали, того, кого называют Задирой из Броукас-Корта?

— Ну, а что если видели?

Хозяин страшно взволновался:

— Ведь это он чудом не убил Боба Медоуза! Задира остановил его у самых ворот старой усадьбы Броукасов. Вместе с Задирой был еще какой-то человек. Боб боксер высшего класса, но когда его нашли на лужайке около виллы, недалеко от ворот, на нем живого места не было, пришлось буквально собирать его по частям.

Баронет кивнул.

— А-а, так вы с ним встретились? — воскликнул хозяин.

— Что ж, пожалуй, стоит все рассказать, — проговорил баронет, глядя на Стивенса. — Да, мы встретились с тем, кого вы называете Задирой, и боже, до чего же он уродлив!

— Расскажите скорей! — попросил хозяин, сразу понизивший голос до шепота. — Правда ли то, что говорит Боб Медоуз, будто одежда на обоих этих людях такая, какую носили во времена наших дедов, и у того, который дерется, огромная вмятина на голове?

— Пожалуй, да… Одеты они были по-старинному, и такой странной головы я в жизни не видел.

— Боже милостивый! — воскликнул хозяин. — Известно ли вам, сэр, что Том Хикмен, знаменитый боксер, и его приятель Джо Роу, серебряных дел мастер из Сити, погибли в тысяча восемьсот двадцать втором году у тех самых ворот? Том Хикмен, пьяный, попытался проехать мимо встречного фургона. Убиты были и он и Джо, и колесо фургона проехало по голове Хикмена.

— Хикмен, Хикмен… — сказал баронет, будто пытаясь что-то вспомнить. — Уж не Хвастун ли?

— Да, сэр, он самый. Он побеждал на ринге благодаря своему удару в скулу, и никому не удавалось взять над ним верх, пока его не свалил Нийт — тот, кого называли Бристольским Быком.

Стивенс поднялся со стула белый как мел:

— Пойдемте, сэр. Хочется на воздух. Поедемте дальше.

Хозяин гостиницы хлопнул его по спине:

— Выше голову, дружок! Так или иначе, но вы дали ему отпор, а этого пока не удавалось никому. Сядьте и выпейте еще стакан доброго вина: уж если кто в Англии и заслужил его сегодня, так это вы. Если вы задали Хвастуну трепку, даже мертвому, вы уплатили ему долги многих. Знаете вы, что он сделал в свое время здесь, в этой самой комнате? Мне рассказывал старый сквайр Скоттер, который видел все своими глазами. В тот день Шелтон победил в Сент-Олбенсе Джона Хадсона, и Хвастун, поставивший на Шелтона, выиграл на этом порядочно денег. Он и его приятель Роу, проезжая мимо, остановились возле гостиницы и зашли сюда, и Том Хикмен был пьянешенек. Люди разбежались по углам, начали прятаться, чтобы он их не увидел, потому что Хвастун стал расхаживать по комнате, в руке у него была большая кухонная кочерга и сама смерть смотрела из его улыбки. Таким он бывал, когда выпьет, — жестоким, отчаянным, наводил страх на всех. Ну и что, вы думаете, сделал он кочергой, которую держал в руке? Была холодная декабрьская ночь, и перед камином лежал свернувшись и грелся песик терьер, как мне потом говорили. Одним ударом кочерги Хвастун перебил ему спину. Потом расхохотался, обругал шарахнувшихся от него людей и — назад к своей высокой двуколке, что стояла около гостиницы. А потом все узнали, что его привезли в Финчли, и голова у него раздавлена, как яйцо, всмятку. Да, еще вот что: поговаривают, что с той поры не раз видели эту собачку возле усадьбы Броукасов, всю в крови, спина перебита и скулит, будто ищет злодея, который ее убил. Так что теперь вы понимаете, мистер Стивенс: когда вы его колошматили, дрались вы не только за себя.

— Может, это и так, — отозвался молодой боксер, — но больше мне таких встреч не надо. С меня вполне хватит сержанта ветеринарной службы, — сказал он, повернувшись к баронету, — и, если вы не против, сэр, назад в город мы вернемся по железной дороге.

Конан-Дойль Артур

Кошмарная комната

Артур Конан Дойл

Кошмарная комната

Перевод В. Воронина

Гостиная Мейсонов имела весьма странный вид. Одна ее сторона была обставлена с большой роскошью. Широкие мягкие диваны, низкие уютные кресла, изысканные статуэтки и дорогие портьеры, висевшие на декоративных каркасах из металлических конструкций, служили подходящим обрамлением для красивой женщины, хозяйки всего этого великолепия. Мейсон, молодой, но богатый делец, явно не пожалел усилий и средств, чтобы удовлетворить каждое желание и каждый каприз своей красавицы жены. И то, что он поступил так, было вполне естественно: ведь она стольким пожертвовала ради него! Самая знаменитая танцовщица во Франции, героиня десятка пылких романов, она отказалась от блеска и удовольствия своей прежней жизни, чтобы разделить судьбу молодого американца, чьи аскетические привычки составляли такой разительный контраст с ее собственными. Пытаясь возместить ей утрату, он постарался окружить ее всей роскошью, какую только можно купить за деньги. Кое-кому, наверное, могло показаться, что с его стороны было бы тактичнее не выставлять этот факт напоказ и тем более не афишировать его в печати, но, если не считать подобных своеобразных черточек характера, он вел себя как муж, который ни на мгновение не переставал быть любовником. Даже присутствие посторонних зрителей не явилось бы помехой для публичного проявления его всепоглощающей страсти.

Но комната и впрямь была странной. Поначалу она казалась обыкновенной, однако же стоило понаблюдать подольше, как обнаруживались ее зловещие особенности. В ней царила тишина, полнейшая тишина. Не слышалось звука шагов - ноги бесшумно ступали по этим богатым мягким коврам. Борьба, даже падение тела происходили бы тут совершенно беззвучно. К тому же она, эта комната, была до странности бесцветной в постоянно приглушенном, как чудилось, освещении. Кроме того, не вся она была обставлена в одном вкусе. Создавалось впечатление, что, когда молодой банкир щедро тратил тысячи на этот будуар, на этот роскошный футляр для своего драгоценного сокровища, он не считался с затратами, но, напуганный внезапной угрозой оказаться неплатежеспособным, не довел дело до конца. В том конце, которым комната выходила на людную улицу, все поражало глаз своей роскошью. Зато в другом, дальнем конце, комната с голыми стенами имела спартанский вид и отражала, скорее, вкус аскетичнейшего из мужчин, чем вкус изнеженной любительницы удовольствий. Может быть, из-за этого она проводила здесь не так уж много времени - иногда два, иногда четыре часа в день; зато когда уж она бывала тут, она жила яркой и насыщенной жизнью. В стенах этой кошмарной комнаты Люсиль Мейсон была совершенно иной и более опасной женщиной, чем где бы то ни было.

Вот именно опасной! Кто бы мог усомниться в этом, увидев ее изящную фигуру, когда эта женщина лежала вытянувшись на огромном ковре из медвежьей шкуры, наброшенном на диван. Она опиралась на локоть правой руки, положив тонко очерченный, но решительный подбородок на кисть руки и устремив в пространство перед собой задумчивый взгляд своих больших и томных глаз, прелестных, но безжалостных, и в пристальной неподвижности этого взгляда угадывалась смутная и страшная угроза. У нее было красивое лицо - лицо невинного ребенка, и все яке природа пометила его неким тайным знаком, придав ему неуловимое выражение, говорившее, что под прелестной внешностью скрывается дьявол. Недаром было замечено, что от нее шарахаются собаки, а дети с криком убегают, когда она хочет приласкать их. Есть инстинкты, которые глубже нашего разума.

В тот конкретный день она была чем-то сильно взволнована. В руке она держала письмо, которое читала и перечитывала, слегка наморщив тонкие бровки и мрачно поджав очаровательные губки. Вдруг она вздрогнула, и тень страха, пробежавшая по ее лицу, стерла с него угрожающе кошачье выражение. Вот она приподнялась, продолжая опираться на локоть, и впилась напряженным взглядом в дверь. Она внимательно прислушивалась - прислушивалась к чему-то такому, чего страшилась. Потом на ее выразительном лице заиграла улыбка облегчения. Но мгновение спустя она с выражением ужаса сунула письмо за лиф платья. Не успела она спрятать письмо, как дверь резко открылась, и на пороге возникла фигура молодого мужчины. Это был ее муж Арчи Мейсон - человек, которого она любила, ради которого пожертвовала своей европейской славой и в котором видела теперь единственное препятствие к новому, и пленительному приключению.

Американец, мужчина лет тридцати, чисто выбритый, загорелый, атлетически сложенный, в безупречно сшитом костюме узкого покроя, подчеркивающем его идеальную фигуру, остановился в дверях. Он сложил руки на груди и с окаменевшим красивым лицом-маской, на котором жили одни глаза, посмотрел на жену пронзительным, испытующим взором. Она по-прежнему лежала, опираясь на локоть, но ее глаза глядели прямо ему в глаза. Что-то жуткое было в этом безмолвном поединке взглядов. В каждом были заключены и немой вопрос, и ожидание рокового ответа. Его взгляд, похоже, вопрошал: "Что ты замышляешь?" Ее - как будто бы говорил: "Что тебе известно?" Наконец Мейсон подошел, сел на медвежью шкуру рядом с ней и, осторожно взяв двумя пальцами ее нежное ушко, повернул ее лицом в свою сторону.

- Люсиль, - сказал он. - Ты хочешь отравить меня?

Она с ужасом на лице и с возгласом протеста на устах отпрянула от его прикосновения. От возбуждения она утратила дар речи - ее изумление и гнев выразились в метании рук и конвульсивной гримасе на лице. Она попыталась было встать, но он крепко сжал ей руку в запястье. И снова он задал свой вопрос, углубив на этот раз его ужасный смысл:

- Люсиль, почему ты хочешь отравить меня?

- Ты сошел с ума, Арчи! Ты сошел с ума! - задыхаясь проговорила она. Но кровь застыла у нее в жилах, когда последовал его ответ. Бледная как мел, с полуоткрытым ртом, она в немом бессилии смотрела, как он достает из кармана флакон и подносит его к ее лицу.

- Это из твоей шкатулки с драгоценностями! - воскликнул он.

Дважды пыталась она заговорить, и дважды ей это не удавалось. Наконец медленно, по отдельности роняя слова с кривящихся губ, она произнесла:

- Во всяком случае, я к этому никогда не прибегала. И снова он опустил руку в карман. Вынув сложенный листок бумаги, он развернул его и поднес к ее глазам.

- Вот заключение доктора Энгуса. В нем говорится, что здесь растворено двенадцать гранов сурьмы. У меня также есть свидетельские показания Дюваля, аптекаря, продававшего яд.

На ее лицо было страшно смотреть. Ей нечего было сказать. Ей ничего больше не оставалось, как лежать, бессильно уставив глаза в одну точку, подобно свирепой тигрице, попавшей в роковую западню.

- Ну?

Ответом ему был жест, исполненный отчаяния и мольбы.

- Почему? - спросил он. - Я хочу знать, почему? - Пока он говорил, взгляд его упал на уголок письма, выглядывавший из-за лифа. В мгновение ока он выхватил письмо. Отчаянно вскрикнув, она попыталась вырвать его, он одной рукой отстранил ее и пробежал письмо глазами.

- Кемпбелл! - ужаснулся он. - Это Кемпбелл!

Она вновь обрела присутствие духа. Ведь теперь скрывать было нечего. Ее лицо стало твердым и решительным. Глаза метали молнии.

- Да, - сказала она. - Это Кемпбелл.

- Боже мой! Кемпбелл - из всех мужчин!

Он встал и принялся быстрыми шагами мерить комнату. Кемпбелл, самый благородный человек, которого он только знал; человек, чья жизнь являла собой образец самопожертвования, мужества и прочих достоинств, отличающих божьего избранника! Однако и он тоже пал жертвой этой сирены, которая заставила его опуститься так низко, чтобы предать - в намерениях, если не в реальных поступках - человека, чью руку он дружески пожимал. Невероятно! И тем не менее вот оно, его страстное умоляющее письмо, в котором он просит его жену бежать с ним и разделить судьбу мужчины, не имеющего ни гроша за душой. Каждым своим словом письмо свидетельствовало о том, что Кемпбелл, по крайней мере, не помышлял о смерти Мейсона, которая устранила бы все препятствия. Нет, тот дьявольский план, глубоко продуманный и коварный, родился в стенах этого идеального обиталища.

Мейсон был человеком, каких мало, с умом философа, широкой душой и сердцем, исполненным нежного сочувствия к ближним. В первое мгновение его захлестнула волна горького разочарования. Он был способен в тот краткий миг убить их обоих - жену и Кемпбелла, и встретить собственную смерть со спокойной душой человека, исполнившего свой прямой долг. Но мало-помалу, пока он расхаживал взад и вперед по комнате, более милосердные мысли взяли верх. Как мог он винить Кемпбелла? Ведь ему известна неотразимость этой женщины, ее колдовских чар. И дело тут не только в ее физической красоте. Она обладала уникальной способностью показать мужчине, что она интересуется им, вкрасться в сокровенные уголки его души, проникнуть в святая святых его натуры, куда он не пускает никого, и внушить ему, что она вдохновляет его на честолюбивые дерзания и даже на служение добродетели. В этом-то и проявлялось роковое коварство расставленных ею сетей. Он вспомнил, как это произошло с ним самим. Тогда она была свободна - во всяком случае, он так думал, - и он имел возможность жениться на ней. А что если бы она не была свободна? Предположим, она была бы замужем. Предположим, она в точности так же завладела бы его душой. Сумел бы он остановиться на полпути? Сумел бы он в пылу неудовлетворенных желаний отказаться от нее? Ему пришлось признаться себе, что даже со своим сильным характером потомственного обитателя Новой Англии он не смог бы побороть себя. Почему же тогда он так негодует на своего несчастного друга, попавшего в подобное положение? При мысли о Кемпбелле сознание его исполнилось жалости и сострадания.

А она? Вот она лежит на диване в позе отчаяния - несчастная бабочка с поломанными крыльями: ее мечты развеяны, ее тайный замысел разгадан, ее будущее темно и неверно. Даже по отношению к ней, отравительнице, сердце его смягчилось. Он кое-что знал о ее прошлом. Избалованная с детства, необузданная, ни в чем не знавшая удержу, она с легкостью сметала все, что ей мешало. Никто не мог устоять перед ее вкрадчивым умом, красотой и очарованием. Для нее не существовало препятствий. И вот теперь, когда препятствие встало на ее пути, она с безумной и коварной решимостью стремилась устранить его. Но раз она хотела убрать его со своего пути, видя в нем препятствие, не означало ли уже само это то, что он оказался не на высоте, что он не сумел дать ей душевного спокойствия и сердечного удовлетворения? Он был слишком суров и сдержан для этой жизнерадостной и изменчивой натуры. Сын севера и дочь юга, они на какое-то время испытали сильное влечение друг к другу по закону притяжения противоположностей, но на этом невозможно построить постоянный союз. Ему с его аналитичным умом следовало бы понять и предусмотреть это. А раз так, ответственность за то, что произошло, лежит на нем. Сердце его смягчилось, и он пожалел ее как беззащитного малого ребенка, попавшего в беду. Какое-то время он, плотно сжав губы и стиснув пальцы в кулаки с такой силой, что ногти вонзились в ладони, расхаживал из угла в угол комнаты. Но вот, внезапно повернувшись, он сел рядом с ней и взял ее холодную и вялую руку в свою. Одна мысль пульсировала у него в мозгу:

"Что это: благородство или слабость?" Вопрос этот звучал у него в ушах, а его мысленный образ возникал у него перед глазами; ему почти зримо представлялось, как вопрос материализуется и он видит его написанным буквами, которые может прочесть целый свет.

В его душе шла нелегкая борьба, но он вышел из нее победителем.

- Дорогая, ты должна выбрать одного из нас, - сказал он. - Если ты уверена - понимаешь, уверена, - что замужем за Кемпбеллом ты будешь счастлива, я не буду помехой.

- Развод! - ахнула она.

- Можно назвать это и так, - вымолвил он, и рука его потянулась к пузырьку с ядом.

Она смотрела на него, и ее глаза зажглись новым странным чувством. Перед ней был мужчина, которого она не знала раньше. Жесткий, практичный американец куда-то исчез. Вместо него она в мгновенном озарении увидела героя, святого, человека, способного подняться до недоступных людям высот бескорыстной добродетели. Обе ее руки легли на руку, державшую роковой флакон.

- Арчи, - воскликнула она, - ты смог простить мне даже это!

- В конце концов ты только сбившаяся с пути малышка, - с улыбкой проговорил он.

Ее руки распростерлись для объятия, но в дверь постучали, и в комнату безмолвно - в той странной беззвучной манере, в которой двигались люди в этой кошмарной комнате, - вошла горничная с подносом. На подносе лежала визитная карточка. Она взглянула на нее.

- Капитан Кемпбелл! Я не хочу его видеть.

Мейсон вскочил.

- Напротив, - возразил он. - Мы очень ему рады. Сейчас же проводите его сюда.

Через несколько мгновений в комнату был введен молодой военный, рослый и загорелый, с приятным лицом. Он вошел, широко улыбаясь, но когда за ним закрылась дверь и лица хозяев вновь обрели естественное выражение, он в нерешительности остановился, переводя взгляд с одного на другого.

- Что-то не так? - спросил он.

Мейсон шагнул навстречу и положил руку ему на плечо.

- Я не таю обиду, - произнес он.

- Обиду?

- Да, я все знаю. Но я и сам мог бы поступить на твоем месте так же.

Кемпбелл отступил на шаг и вопросительно взглянул на женщину. Она кивнула и пожала изящными плечиками. Мейсон улыбнулся.

- Не бойся, это не ловушка, чтобы вынудить признание. Мы с ней откровенно обсудили положение. Послушай, Джек, ты всегда был порядочным и мужественным человеком. Бот пузырек. Неважно, как он сюда попал. Если один из нас выпьет его содержимое, это распутает узел. - Он говорил пылко, почти исступленно. - Люсиль, кому достанется флакон?

В кошмарной комнате действовала странная посторонняя сила. В ней находился еще один мужчина, хотя ни один из этих троих, стоявших на пороге развязки своей жизненной драмы, не замечал его присутствия. Никто бы не мог сказать, сколько времени он тут пробыл и как много слышал. Нечто зловещее и змеиное чудилось в его фигуре, скрючившейся у стены в самом дальнем от участников драмы углу комнаты. Он молчал и оставался недвижим - лишь нервно дергалась его сжатая в кулак правая рука. Прямоугольный ящик и хитроумно наброшенная поверх него темная материя скрывали его из виду. Напряженно-сосредоточенный, он с жадным вниманием следил за разыгравшейся перед ним драмой, понимая, что наступает момент, когда он должен будет вмешаться. Но те трое не думали об этом. Поглощенные борением своих собственных страстей, они забыли, что есть сила, более могущественная, чем они сами, - сила, которая могла в любой момент подчинить себе все и вся.

- Ты готов, Джек? - спросил Мейсон. Военный кивнул.

- Нет! Ради Бога, не надо! - вскричала женщина.

Мейсон вынул из пузырька пробку и, повернувшись к приставному столику, достал колоду карт, положил ее рядом с пузырьком.

- Мы не можем возложить ответственность на нее, - сказал он. - Ты, Джек, лучший из троих, тебе и испытать судьбу.

Военный приблизился к столу. Он притронулся к роковым картам. Женщина, облокотившись на руку, вся подалась вперед и смотрела как зачарованная.

Вот тогда - и только тогда - грянул гром.

Незнакомец поднялся во весь рост, бледный и мрачный.

Все трое вдруг ощутили его присутствие. Они повернулись к нему с напряженным вопросом в глазах. Сознавая себя хозяином положения, он обвел их холодным и грустным взглядов.

- Ну как? - спросили они в один голос.

- Скверно! - ответил он. - Скверно! Завтра будем переснимать весь ролик.

Конан-Дойль Артур

Подъемник

Артур Конан Дойл

Подъемник

Офицер авиации Стэгнейт должен был чувствовать себя счастливым. Он прошел через всю войну без единой царапины; у него была отличная репутация, и к тому же он служил в одном из самых героических родов войск. Лишь недавно ему исполнилось тридцать, и впереди его ожидала блестящая карьера. И, главное, рядом шла прекрасная Мэри Мак-Лин, и она обещала пройти с ним рука об руку всю жизнь. Что еще нужно молодому человеку? И все же на сердце у него было тяжело.

Он никак не мог объяснить этого и пытался найти причину. Вверху было голубое небо, перед ним - лазурное море, вокруг раскинулся прекрасный парк, где гуляли и развлекались люди. И, главное, на него снизу вверх вопросительно смотрело прелестное лицо. Почему же он никак не может отвлечься - ведь кругом все так весело? Снова и снова он делал усилие над собой, но это не обмануло интуицию любящей женщины.

- Том, что случилось? - спросила она. - Я вижу, тебя что-то гложет. Пожалуйста, скажи мне, может быть, я смогу чем-то помочь.

Он неловко рассмеялся.

- Да просто грех портить такую прогулку, - заметил он. - Как подумаю, готов себя заставить обежать рысью весь парк. Не волнуйся, дорогая, все пройдет. Думаю, просто я еще слишком взвинчен - хотя и пора бы прийти в себя. Служба в авиации или ломает человека, или делает его уверенным в себе на всю жизнь.

- Значит, ничего особенного?

- Да, ничего, и это хуже всего. Если есть что-то реальное, можно бороться. А я просто чувствую смертельную свинцовую тоску - здесь, в груди. Но ты прости меня, малыш! И что я за негодяй - так тебя растревожил!

- Но мне так хочется делить с тобой все - даже маленькие тревоги.

- Ничего, все прошло - ушло - исчезло. Давай больше не будем говорить об этом.

Она бросила на него быстрый проницательный взгляд.

- Нет, Том, видно, что с тобой что-то неладное. Скажи, дорогой, ты часто так себя чувствуешь? Ты выглядишь действительно неважно. Милый, сядем здесь, в тени, и ты расскажешь мне обо всем.

Они сели в тени огромной решетчатой башни, футов на шестьсот тянувшейся вверх.

- У меня есть очень странное свойство, - начал он. - Не знаю, говорил ли я об этом кому-нибудь. Когда мне грозит близкая опасность, у меня появляется странное предчувствие. Конечно, сегодня это просто нелепо - какая-то опасность в таком тихом мирном местечке. Наверное, это доказывает, как странно мы устроены. Но сегодня предчувствие в первый раз меня обманывает.

- А когда оно у тебя было раньше?

- Я был еще мальчишкой, когда однажды утром меня охватило это чувство. А днем я едва не утонул. Потом я чувствовал то же самое, когда в Мортон Хилл пришел грабитель и мне пулей пробило куртку. Дважды это случилось во время войны; я тогда чудом спасся: противник был значительно сильнее. Помню, когда я садился в кабину самолета, у меня возникло то же чувство. Оно появляется внезапно, как туман в солнечный день. Вот и сейчас - то же самое ощущение. Посмотри-ка на меня! Ничего не заметно?

Она действительно заметила перемену. За минуту из осунувшегося, измученного мужчины он превратился в смеющегося мальчишку. Она и сама засмеялась в ответ. Этот смех и развеял странные предчувствия, наполнив его душу живой, пляшущей радостью жизни.

- Слава Богу! - воскликнул он. - Это все сделали твои глаза! Я просто не мог вынести твой грустный взгляд. Да, это все глупый ночной кошмар. Больше я не верю в предчувствия. Теперь, малыш, у нас есть время прокатиться разок до ленча. Потом в парке будет полно народу, не стоит и пытаться. Выбирай, что хочешь: колесо обозрения, летающие лодки, или еще что-нибудь?

- Может быть, башню? - спросила она, глядя вверх. - Я думаю, свежий воздух и вид сверху наверняка немного развлекут тебя.

Он посмотрел на часы.

- Уже больше двенадцати, но, думаю, часа нам хватит. Но похоже, машина не работает. Эй, кондуктор, что там такое? Мотор сломался?

Человек покачал головой и указал на небольшую группу людей, толпившихся у входа.

- Они все ждут, сэр. Немного задерживаемся, сэр, механизм осматривают, но я жду сигнала с минуты на минуту. Если вы присоединитесь к остальным, обещаю, что ждать вам придется недолго.

Действительно, едва они приблизились к группе, стальные двери отъехали в сторону: знак, что машина скоро тронется. Пестрая толпа быстро просочилась сквозь вход и теперь стояла на деревянной платформе в ожидании. Народу было немного: парк обычно наполнялся только к середине дня. Это были добродушные и дружелюбные северяне, которые каждый год приезжают погостить к родным в Нортхэм. Они задрали головы и с любопытством следили за человеком, который опускал вниз стальной каркас. Казалось, это было опасное и рискованное занятие, но он двигался ловко и быстро, как будто спускался по лестнице.

- Вот это да! - сказал кондуктор, глядя вверх. - Похоже, Джим сегодня куда-то торопится.

- А кто это? - спросил Стэгнейт.

- Это Джим Барнес, сэр, наш лучший рабочий на этом аттракционе. Он чувствует себя там, наверху, как рыба в воде. Да, Джим проверяет каждую заклепку, каждый болтик. Этот парень - просто клад.

- Но не советую обсуждать с ним религиозные проблемы, - заметил кто-то из группы.

Служитель рассмеялся.

- Ну, тогда вы с ним уже знакомы, - заметил он. - Да, не стоит спорить с ним о религии.

- А почему? - поинтересовался офицер.

- Да дело в том, что он принимает все слишком близко к сердцу. Но в своей секте он считается просто светилом.

- Ну, это не так уж трудно, - заметил тот, кто знал Джима. - Я слышал, вся паства там - шесть человек. Джим - из тех людей, для которых небо - тот крохотный кусочек над головой, который он видит. Все остальное ему просто не нужно.

- Слушайте, не стоит, так разговаривать с ним, когда у него в руках молоток, - поспешно зашептал кондуктор. - Привет, Джим! Ну, как нынче дела?

Человек быстро скользнул вниз, пролетел последние тридцать футов и остановился на перекладине, сохраняя равновесие. Он внимательно рассматривал людей, стоявших в подъемнике. Его фигура в кожаных штанах и куртке, перетянутая коричневым поясом, из-за которого торчали клещи и другие инструменты, порадовала бы глаз художника. Он был высок и сухопар, с длинными руками и ногами. Все в его облике говорило о гигантской силе. Лицо его казалось удивительным: в нем чувствовалось несомненное благородство и одновременно что-то зловещее. У него были темные глаза и волосы, большой орлиный нос и длинная борода, ниспадавшая на грудь. Одной рукой он держался за перекладину, а другой сжимал стальной молоток, покачивая его у колена.

- Наверху все готово, - ответил он. - Я поднимусь вместе с вами, если вы не против.

Он спрыгнул с перекладины и присоединился к остальным.

- Наверное, вы всегда следите за подъемником? - спросила молодая леди.

- Это моя работа, мисс. С утра до самой ночи, а часто и с ночи до утра я здесь, наверху. Иногда мне кажется, что я вовсе и не человек, а птица и лечу по воздуху. Когда я лежу вверху на перекладине, эти создания носятся вокруг меня и кричат мне, пока я не начинаю кричать что-то в ответ этим бедным тварям.

- Да, у вас серьезная работа, - заметил офицер, глядя вверх на удивительную ажурную резьбу из стальных прутьев, которая четко выступала на фоне синего неба.

- Ах, сэр, поверите, нет ни одной гаечки, ни одного винтика, которые я бы не подкрутил. Вот мои помощники - молоток да гаечный ключ. Бог парит над землей, а я - над Башней, и у меня в руках - власть над жизнью и смертью, над смертью и жизнью.

Гидравлический механизм уже заработал, и подъемник медленно пополз вверх. Перед ними все шире открывалась панорама побережья и бухты. Зрелище было настолько захватывающим, что пассажиры даже не заметили, как платформа резко остановилась на высоте пятисот футов. Барнес пробормотал что, наверное, что-то неладно и, перепрыгнув, как кошка, расстояние, отделявшее их от металлической решетки, стал быстро карабкаться вверх и исчез из виду.

Маленькая пестрая толпа, подвешенная в воздухе, потеряла - в этих необычных условиях - свою английскую чопорность и начала обмениваться замечаниями. Одна пара, называвшая друг друга Долли и Билли, объявила, что они звезды цирковой программы и вызвала всеобщий смех своими довольно остроумными шутками. Пышногрудая мамаша, ее не по годам развитый ребенок и две супружеские пары составляли благодарную аудиторию.

- Ты ведь хотел бы быть моряком, верно? - спросил комик Билли мальчика в ответ на какую-то реплику. - Послушай, мальчуган, ты кончишь жизнь цветущим трупом, если не будешь поосторожнее. Вы только посмотрите, как он стоит на самом краешке! Нет, утром, да еще в такой ранний час я не могу этого вынести.

- Не пойму, при чем здесь ранний час? - удивился полный коммивояжер.

- Дело в том, что до полудня мои нервы никуда не годятся. Понимаете, когда я смотрю вниз и вижу людей, похожих на точки, я начинаю весь дрожать. Это у меня наследственное. Вся моя семья ведет себя так по утрам.

- Думаю, - сказала Долли, яркая румяная женщина, - что вчера вечером она вела себя точно так же.

Последовал общий смех, причем первым захохотал комик.

- На этот раз ты просто сводишь счеты, Долли. Я не против, если это касается драчуна Билли. Он все еще без чувств, как сообщили последние новости. Но когда смеются над моей семьей, я удаляюсь.

- Право, пора бы нам всем удалиться, - заявил коммивояжер, краснощекий господин холерического типа. - Что за безобразие - столько времени держать нас наверху! Я буду жаловаться компании!

- Ах, где здесь звонок? - завопил Билли. - Мне нужно срочно позвонить.

- Зачем? Позвать официанта? - спросила дама.

- Я хочу позвать кондуктора, водителя, кого-нибудь, кто водит эту старую калошу вверх и вниз. Что у них там, бензин кончился или пружина в часах сломалась, или еще что-нибудь стряслось?

- Во всяком случае, перед нами прекрасная панорама, - заметил офицер.

- Ну, с меня достаточно, - заявил Билли. - Я уже получил свою порцию панорамы, пора закругляться.

- Ах, я так волнуюсь, - запричитала полная мамаша.- Надеюсь, с подъемником ничего не случилось.

- Послушай-ка Долли, подержи меня за куртку. Я попытаюсь посмотреть, как идут дела. Ах, Боже мой, мне дурно, голова кружится! Представляете, внизу, прямо под нами лошадь, и она не больше мыши! Кроме того, я не вижу никого, кого бы занимала наша судьба. А где этот старый пророк Исайя, который поднимался с нами?

- Он быстренько улизнул, когда увидел, что назревают неприятности.

- Нет, вы послушайте, - возмущенно начала Долли. - Хорошенькое дело, нечего сказать. Болтаемся на высоте пятьсот футов и теряем драгоценное время. А я, между прочим, должна сегодня выступать в цирке в дневном спектакле. Да, не завидую я компании, если они не потрудятся спустить меня вовремя! Во всех афишах объявлено, что я буду петь новую песню.

- Новую песню? О чем же, Долли?

- Ну, скажу вам, это что-то сногсшибательное. Она называется "По дороге на Аскот". Я буду исполнять ее в шляпе диаметром четыре фута.

- Послушай, Долли, пока мы здесь ждем, устроим репетицию.

- Ах, нет, юная леди нас не поймет.

- Я буду очень рада послушать, - воскликнула Мэри Мак-Лин. - Пожалуйста, спойте!

- Но слова написаны на шляпе. Я не могу петь без шляпы! Но там замечательный припев:

"Если нужен амулет вам

По дороге на Аскот,

Попроси у дамы в шляпке.

Что размером с колесо".

У нее был приятный мелодичный голос и несомненное чувство ритма. Все стали дружно покачиваться в такт.

- А теперь все вместе! - крикнула она, и маленькая странная компания, которую свел вместе случай, изо всей мочи грянула припев.

Это было поистине великолепно, однако никакого ответа снизу не последовало. Всем стало ясно, что внизу либо ни о чем не догадываются, либо бессильны что-то предпринять. С земли не доносилось ни звука.

Пассажиры не на шутку встревожились. У коммивояжера даже спал румянец со щек. Билли еще пытался острить, но без успеха. Теперь главным среди них стал офицер в синем мундире. Все смотрели на него, наперебой задавая вопросы.

- Что вы посоветуете, сэр? Не думаете, что эта штука может упасть?

- Нет, никакой опасности нет... Но, тем не менее, глупо болтаться здесь. Пожалуй, я попытаюсь прыгнуть на эту перекладину. Может, увижу, что там стряслось.

- Ах, нет, Том, ради Бога, не оставляй, нас!

- Да, у некоторых прямо стальные нервы, - заметил Билли. - Легко сказать прыгнуть через дырку глубиной пятьсот футов.

- Смею утверждать, наверняка этот джентльмен делал в войну вещи потруднее.

- Ну, я бы на такое не пошел, даже если бы про меня написали во всех афишах и газетах. Пусть этим занимается старый Исайя. Это его работа, вот пусть он и делает, нечего мне ему помогать.

Три стороны подъемника были сбиты из досок, в которых прорубили окошки для наблюдения. Четвертая, выходящая на море, была открытой. Стэгнейт, насколько мог, высунулся наружу и посмотрел вверх. В это время над ним раздался резкий металлический звук, как будто лопнула натянутая струна. Наверху, футах в ста от него, показалась рука, которая что-то быстро делала среди проволочных конструкций. Больше ему ничего не удалось рассмотреть, но его успокоил вид этой крепкой мускулистой руки, которая что-то дергала, тянула, сгибала и скрепляла.

- Все в порядке! - сказал он, и при этих словах его товарищи по несчастью вздохнули с облегчением. - Там наверху кто-то чинит подъемник.

- Это, наверное, старый Исайя, - догадался Билли. Он вытянул шею, стараясь заглянуть за угол. - Правда, я его не вижу, но, держу пари, это его рука. Постойте-ка, а что это он держит? Похоже на отвертку или что-то в этом роде. Нет, клянусь Богом, это не отвертка, это напильник.

Пока он говорил, наверху вновь раздался резкий звук. Офицер тревожно нахмурился.

- Черт подери, именно такой звук издавал наш стальной трос, когда лопался, стренга за стренгой. Какого черта этот малый там возится? Эй, наверху! Что вы там делаете?

Человек прервал свою работу и теперь медленно скользил вниз на металлическую перекладину.

- Все в порядке, он спускается сюда, - успокоил Стэгнейт испуганных товарищей. - Все хорошо, Мэри. Не бойтесь. Нелепо думать, что он и вправду хочет оборвать трос, который нас всех держит.

Сверху свесились ноги в ботинках, потом появились кожаные штаны, пояс с висящими на нем инструментами, затем возникла вся фигура, и они увидели неприятное, смуглое лицо рабочего с орлиным носом. Он был без куртки, из-под расстегнутой рубашки виднелась волосатая грудь. Когда он появился, наверху снова раздались резкие лязгающие звуки.

Человек начал, не торопясь, спускаться и, наконец, встал балансируя, на перекладину, прислонившись к боковой раме. Он скрестил руки и смотрел из-под нависших черных бровей на пассажиров, жавшихся на платформе.

- Привет! - крикнул Стэгнейт. - Что там стряслось?

Человек стоял молча, не двигаясь, и в его твердом немигающем взгляде была неуловимая угроза.

Офицер рассердился.

- Эй! Ты что, оглох? - закричал он. - Долго еще мы будем тут болтаться.

Человек молчал. Что-то дьявольское проглядывало в его облике.

- Слышишь, парень, я буду на тебя жаловаться! - крикнул Билли прерывающимся голосом. - Ты не думай, я этого так не оставлю!

- Послушай! - закричал офицер. - У нас здесь женщины, и ты их пугаешь. Почему мы застряли? Машина сломалась, что ли?

- Вы здесь, - медленно ответил человек, - потому что я вбил клин в трос прямо над вами.

- Ты что, сломал подъемник? Да как ты посмел! Какое ты имеешь право так пугать женщин и причинять нам столько неприятностей?! Немедленно вытащи этот клин или хуже будет!

Человек не проронил ни слова.

- Ты слышишь что я говорю? Какого черта ты не отвечаешь? Что еще за шутки! С нас хватит твоих глупостей!

Мэри Мак-Лин в ужасе схватила своего возлюбленного за руку.

- Том, Том! - закричала она. - Посмотри на его глаза, посмотри на эти ужасные глаза! Это маньяк!

Наконец рабочий шевельнулся. Его темное лицо исказилось от ярости, злобные глаза засветились, как красные угольки, и он потряс в воздухе своей длинной рукой.

- Слушайте меня, грешники! - закричал он. - Истинно говорю вам, что те, кто безумны к чадам этого мира, и есть помазанники Божий и обитатели храма! Итак, говорю я вам, настал день когда униженные будут возвышены, а те, кто погряз во грехе, понесут кару за содеянное!

- Мама! Мама! - заплакал в ужасе мальчик.

- Тише, тише! Успокойся, Джек, - уговаривала малыша мамаша и вдруг закричала в порыве женского гнева:

- Из-за вас плачет ребенок! Хорош мужчина, нечего сказать!

- Лучше ему плакать сейчас, а не в вечной тьме. Пусть стремится спасти свою душу, пока еще есть время!

Офицер наметанным глазом измерил расстояние над пропастью до перекладины. Там было добрых восемь футов, а этот малый мог просто столкнуть его, прежде чем он успеет ухватиться за решетку. Пытаться прыгать сейчас было безрассудством. Он вновь сделал попытку вступить в переговоры.

- Послушай, парень, твоя шутка зашла слишком далека. Почему ты хочешь нашей гибели? Давай по-хорошему, полезай наверх и вытащи этот клин, а мы согласны никому не говорить об этом.

Сверху донесся леденящий душу треск.

- Боже мой, да это трос лопается! - закричал Стэгнейт. - Эй, ты, отойди в сторону! Я посмотрю, что там!

Рабочий вытащил из-за пояса молоток и с яростью помахал им в воздухе.

- Остановись, молодой человек! Остановись или иди сюда, если хочешь приблизить свой конец!

- Том, Том, ради Бога, не прыгай! Помогите! Помогите! Помогите!

Все разом закричали, взывая о помощи. Человек наблюдал за ними со злобной усмешкой.

- Там нет никого, кто бы вам мог помочь. Они не смогут подняться вверх, даже если и захотят. Вам лучше подумать о своей душе, чтобы не гореть в вечном огне. Слушайте, тот канат, что держит вас всех, лопается пядь за пядью. Есть еще один, но, когда лопнет первый, напряжение увеличится, и он тоже оборвется. Вам осталось пять минут жизни и целая вечность впереди.

У пленников вырвался стон ужаса.

Стэгнейт почувствовал, как у него на лбу выступил холодный пот. Он обнял дрожащую девушку. Если бы можно было хоть на минуту отвлечь этого мстительного дьявола, он мог бы прыгнуть и схватиться с ним!

- Послушай-ка, дружище! Мы предлагаем тебе способ получше. Ведь мы ничего не сможем поделать. Если тебе так хочется, поднимайся наверх и перережь трос. Иди да поскорей, и пусть все наконец кончится!

- Э, нет! Тогда вы сможете перепрыгнуть сюда и уцелеть. Нет, раз я взялся за это дело, я доведу его до конца.

Молодого офицера охватила ярость.

- Дьявол! - закричал он. - Что ты там скалишь зубы? Ничего, у тебя сейчас будет повод посмеяться! Эй, кто-нибудь, дайте мне палку!

Человек угрожающе замахал молотком.

- Итак, вперед! Предстань перед судом! - завыл он.

- Он убьет тебя, Том! Ради Бога, не надо! Если суждено умереть, умрем вместе!

- Я бы не делал этого, сэр, - заметил Билли. - Он собьет вас прежде, чем вы перепрыгнете. Долли, дорогая, держись! Обморок нам не поможет. Мисс, может, вы поговорите с ним? Вдруг он вас послушает?

- Скажите, почему вы так хотите нашей смерти? - дрожа заговорила Мэри. Что мы вам сделали? Если мы погибнем, вы наверняка будете раскаиваться. Ну, пожалуйста, будьте добрым благоразумным человеком и помогите нам вернуться назад, на землю.

На него с мольбою смотрело нежное прекрасное лицо. Казалось, на какое-то мгновение он смягчился. Но спустя секунду черты его опять исказились от злобы.

- Я обязан свершить свой долг, женщина. Негоже слуге Господа отвлекаться от своей задачи.

- Но почему вы считаете, что это ваша задача?

- Так повелел мне внутренний голос. Он вещал мне ночью и днем. Я слышал его, когда лежал здесь, наверху, и смотрел на этих грешников. Они сновали по улицам, и каждый был занят своими грешными помыслами. "Джон Барнес, Джон Барнес, - говорил голос, - тебе суждено подать знак всему грешному поколению, вещий знак, который явит им существование Бога и убедит, что есть высший суд над грешниками". Разве волен я ослушаться гласа Божьего?

- Но ведь это глас Дьявола! - воскликнул Стэгнейт. - Подумай только, в чем согрешила эта девушка или другие, за что ты хочешь лишить их жизни?

- Просто вы такие же, как все люди, - не лучше и не хуже. Каждый день они проходят мимо меня, толпятся на этом подъемнике. Я слышу их глупые крики, нелепые песни и суетную болтовню. Их волнуют только плотские желания. Слишком долго я стоял в стороне, наблюдая за ними и не решался торжественно возгласить это. Но сегодня настал день, день гнева, и уже приготовлена жертва. И не думайте, что речь слабой женщины может отвратить меня от ниспосланной мне миссии.

- Бесполезно! - заплакала Мэри. - Бесполезно! Я вижу смерть в его глазах.

С лязгом лопнула еще одна стренга троса.

- Покайтесь, о, грешники! Покайтесь! - завопил сумасшедший. - Еще один трос - и все кончено!

Стэгнейту казалось, что он видит дурной сон - какой-то ужасный ночной кошмар. Ведь на войне он столько раз смотрел смерти в глаза. И неужели сейчас в самом сердце мирной Англии, он оказался во власти какого-то маньяка? А его возлюбленная, та, которую он готов заслонить от малейшей опасности, беспомощно стоит перед этим ужасным человеком? Вся энергия, вся мужская гордость восстали в нем.

- Ну, нет, мы не умрем, как овцы на бойне! - воскликнул он, бросаясь на деревянную стену подъемника и тряся ее изо всех сил. - Навались, парни! Выбьем стенку! Это доски, они уже поддаются! Вали стенку! Отлично! Еще раз - все вместе! Пошла! Теперь сбоку! Пусть летит к чертям! Вот и славно!

Они выбили сначала заднюю, а потом и боковые стенки подъемника. Обломки досок и щепки полетели вниз, в бездну.

Барнес плясал на своей перекладине с молотком в руках.

- Не старайтесь! - орал он. - Это вам не поможет! День искупления пробил!

- До боковой перекладины меньше двух футов, - закричал офицер. - Прыгайте! Быстро! Все вместе! Я задержу этого дьявола!

Стэгнейт выхватил крепкую трость из рук коммивояжера. Теперь он стоял лицом к лицу с сумасшедшим, подзадоривая его прыгнуть на платформу. Снова раздался треск, зыбкая платформа стала раскачиваться. Через плечо он увидел, что все его товарищи были уже в безопасности на боковой перекладине. Они представляли собой странное зрелище и напоминали потерпевших крушение: неровный ряд людей, уцепившихся за стальную решетку. Однако их ноги стояли на твердом металлическом основании. Всего два стремительных шага, прыжок - и он уже висел рядом с ними. В то же мгновение убийца с молотком в руке перепрыгнул через пропасть на платформу. Только секунду они видели его - и долгие годы это зрелище преследовало их во сне: перекошенное лицо, сверкающие глаза, разметавшиеся от ветра волосы... Мгновение он балансировал на качающейся платформе. В следующую секунду, с душераздирающим скрежетом платформа полетела вниз вместе с ним. Наступила долгая тишина, и затем, далеко внизу, послышался глухой стук и треск...

Побледневшие от ужаса люди вцепились в холодные стальные решетки и смотрели вниз, в бездну. Стэгнейт первым прервал молчание:

- Все в порядке. Теперь они пришлют за нами спасателей, - крикнул он, вытирая пот со лба. - Но, видит Бог, на этот раз едва пронесло...

Артур Конан Дойль

Как Ватсон учился делать "фокусы"

(Из библиотеки Queen's Dolls House Library 1924) Перевод с английского Натальи Куниной

С самого начала завтрака Ватсон пристально наблюдал за своим другом. Наконец Холмс поймал его взгляд.

- Скажите, Ватсон, о чем вы так сосредоточенно думаете?

- О вас.

- Неужели?

- Да, Холмс. Я думаю о том, насколько удивительно, что ваши элементарные фокусы так долго не надоедают людям.

- Совершенно с вами согласен. Я припоминаю, что и мне приходила в голову похожая мысль.

- Вашим методам, - строго заметил Ватсон, - очень легко научиться.

- Без сомнения, мой друг, - улыбнулся Холмс. - Не будете ли вы столь любезны привести мне пример подобного применения моего метода дедукции?

- С превеликим удовольствием. К примеру, сегодня утром ваши мысли были заняты чем-то очень важным.

- Превосходно! И как вы об этом узнали?

- Вы всегда очень заботитесь о своей внешности, а сегодня даже забыли побриться.

- Бог мой! Поразительно! - воскликнул Холмс. - Я и не догадывался, дорогой Ватсон, что у меня есть такой способный ученик. Что еще подметил ваш острый глаз?

- Еще, Холмс, я знаю, что у вас есть клиент по имени Барлоу, и что вы не совсем успешно ведете его дело.

- Помилуйте, но как вы узнали?

- Я видел имя на конверте. Вы открыли письмо, тяжело вздохнули и с гримасой недовольства засунули его в карман.

- Просто великолепно! Вы удивительно наблюдательны. Я уверен, что и это еще не все.

- Еще, мой дорогой друг, мне кажется, что вы играете на бирже!

- А это-то вам откуда известно?..

- Вы открыли газету на странице финансовых новостей и издали восклицание, выражавшее заинтересованность.

- Меня поражают ваши способности, Ватсон. Я полагаю, это еще не все ваши наблюдения?

- Вы правы, Холмс. Поскольку вместо обычного домашнего халата вы надели черный сюртук, смею предположить, что вы ожидаете важного посетителя. - Что-нибудь еще?.. - Безусловно, я мог бы найти множество подобных мелочей, Холмс, но я хотел лишь показать вам, что вы неединственный умный человек на свете. - Не единственный. Но боюсь, милый Ватсон, что не могу причислить вас к их числу. - Что это значит, Холмс? -Мой друг, боюсь, что ваши умозаключения не совсем верны... - Вы хотите сказать, что я в чем-то ошибся?..

- Да, совсем немного Давайте по порядку: Я не брился, потому что отправил свою бритву к точильщику. Я надел сюртук, потому что, к сожалению, сегодня утром я иду к дантисту. Его зовут Барлоу, и в этом письме было подтверждение встречи. Страница с новостями о крикете находится сразу за финансовой страницей, и я открыл ее, чтобы посмотреть, кто выиграл - Суррей или Кент. Но, дорогой Ватсон, не останавливайтесь на достигнутом! Это элементарный трюк, и я не сомневаюсь, что скоро вы в совершенстве овладеете им.