/ / Language: Русский / Genre:prose_history

Галерея византийских императоров

Александр Кравчук

Книга крупнейшего польского ученого, знатока античности и писателя Александра Кравчука является продолжением знаменитой «Галереи римских императоров». В «Галерее византийских императоров» представлены фигуры правителей Константинополя начиная с 395 года, когда на трон взошел император Аркадий, и заканчивая 1081 годом — то есть годом прихода к власти династии Комнинов. Рассказывая об отдельных императорах, профессор Александр Кравчук, прекрасный знаток и популяризатор античности, одновременно знакомит читателя с историей Восточной Римской империи.

Александр Кравчук

«Галерея византийских императоров»

ПРЕДИСЛОВИЕ

Западная Римская империя пала в 476 году смертью весьма не геройской: вождь одного из германских племен просто отослал в Константинополь регалии императорской власти, принадлежавшие последнему императору, малолетнему Ромулу Августулу, а его самого отстранил от власти, назначив высокое содержание. Но если посмотреть на произошедшее событие с чисто формальной стороны, оно означало вовсе не конец империи, а ее объединение: ведь с этого момента вместо двух столиц (первой — на берегах Тибра и второй — на берегу Босфора) оставалась лишь одна. Надо полагать, что современники восприняли сей факт именно таким образом, вряд ли вообще осознав важность свершившегося, а потому и не обратили на него особого внимания. Мы смотрим на события со стороны, с перспективы минувших веков, и нас это их безразличие просто поражает: да как же можно было пройти мимо одного из важнейших событий мировой истории, практически его и не заметив? Но в то время для жителей западной части империи произошедшее стало лишь формальной сменой имени правителя и места его пребывания, а жителям восточных провинций, и в первую очередь самого Константинополя, оно принесло определенное удовлетворение: снова у нас один господин, одна столица и одна империя! Их нисколько не волновало, что этот господин на Западе фактически не имеет никакой власти — ведь там не стоят его армии, не действует его администрация. Для них важнее всего был символ: второго императора больше не было.

А раз уж империя продолжает свое существование, галерея ее правителей никак не может закончиться 476 годом. К тому же есть еще одна важная причина, не только формальная, но и юридическая, которая не позволяет завершить повествование об императорах рассказом о событиях этого года. Дело в том, что с 395 года, с того момента как империя распалась на две части, восточные императоры были ничуть не менее «римскими», чем западные, хотя их резиденция и находилась вовсе не в Риме. В обеих частях империи было абсолютно одинаковое государственное устройство, одни и те же законы, одни и те же традиции и, наконец, одна и та же господствующая религия. Поэтому совершенно естественным образом в галерее римских императоров должны оказаться и все те правители, которые с 395 года восседали на константинопольском троне, начиная с Аркадия. Ведь у него на это ничуть не меньше прав, чем у его брата Гонория, и то же самое касается наследников их обоих.

Так что вопрос начала вполне очевиден и ясен. А вот с концом возникают определенные проблемы — какую же следует установить границу, кем из правителей завершить нашу галерею? Византийская империя, будучи формально наследницей и продолжательницей империи Римской, просуществовала еще почти тысячу лет, до мая 1453 года, когда Константинополь был взят турками, а последний император, Константин XI, пал в боях на улицах своей столицы, и даже тело его так и не было найдено. В отличие от Рима, Византия погибла, защищаясь — героически, до последнего вздоха, и об этом не следует забывать.

И если принять чисто формальную точку зрения, то в этой галерее следовало бы представить всех сменявших друг друга на троне императоров аж до Константина XI. Их было около восьмидесяти (а то и все сто с лишним, если считать захватчиков-латинян и тех, кто правил лишь определенными частями страны, но на правах самостоятельного государства). Однако за эти десять веков существования Византии империя постоянно изменялась, и кое-какие из этих изменений были весьма существенными. Менялась не только внешняя форма государства — его границы на востоке и на севере. Преображались, причем принципиальным образом, государственный строй, экономика и система управления. Постоянно появлялись все новые и новые тенденции и течения в области религии, обычаев, в искусстве и литературе. Византии приходилось сталкиваться со все новыми и новыми соседями, которые обычно были настроены к ней весьма враждебно — но так или иначе они оказывали огромное влияние на самые разные сферы жизни, начиная от военного дела и торговли и заканчивая культурой. Границам империи угрожали персы и авары, славяне и арабы, турки и латиняне, причем эти последние выступали то как союзники, купцы, партнеры и конкуренты, то как опасные, наглые и жестокие захватчики. Так что повсеместно бытующее мнение о косности Византии с действительностью не имеет ничего общего. Разумеется, она хранила верность традициям, но это было в основном стремление к сохранению формы, уважения к унаследованным ценностям и символике, и порой оно сводилось лишь к соблюдению определенных ритуалов — к примеру, в области придворного церемониала. Но под этой порою жесткой внешней скорлупой кипела и развивалась настоящая жизнь — богатая и разнообразная, наполненная постоянно обновляющимся ярким содержанием.

Ученые выделяют в истории Византии несколько крупных, имеющих свои четкие отличия периодов. Некоторые из них отделены друг от друга важными событиями, которые широко известны своим драматизмом. Это касается периодов иконоборчества VIII и IX веков или взятия Константинополя крестоносцами в XIII веке. Иные эпохи, хотя и не менее важные, столь яркими событиями не выделяются, однако именно для них характерны глубочайшие внутренние преобразования.

Историк, который занимается Античностью и эпохой Средних веков, должен задуматься о том, сколь же долго на востоке действительно существовала Римская империя — то есть до какого момента в Византии реально сохранялись ее организационно-правовые формы и само ощущение того, что она является продолжательницей имперских идей и традиций? С формальной точки зрения так, конечно же, продолжалось до самого конца, наступившего в 1453 году, но нас интересует суть дела. И в ответе на этот вопрос историки демонстрируют редкое единодушие: трактовать Византию как сохранившуюся на востоке часть imperium Romanum можно лишь на протяжении V и VI веков. Это так называемый ранневизантийский период, имевший свои четкие временные рамки: с 395 года, то есть с момента вступления на трон Аркадия, до 610 года, когда погиб император Фока.

После него к власти пришел Ираклий, а за ним его потомки. Эта династия, властвовавшая ровно сто лет (до 711 года), стала первой по-настоящему своей, «домашней» династией византийских правителей. В истории Византии она сыграла очень важную, можно даже сказать переломную, роль. Ведь именно в годы ее правления в стране происходили серьезные изменения, как внутренние, так и внешние, которые полностью преобразили облик империи.

В результате внезапного нашествия арабов от империи были оторваны важнейшие и богатейшие восточные провинции: Сирия, Палестина, Египет, часть Месопотамии и Армении, а затем и Северная Африка. На Ближнем Востоке после упадка Персии возникла совершенно новая политическая и религиозная конфигурация. В то же время почти весь Балканский полуостров залила волна славян, заселивших обширные территории, а за ними на землях, лежащих к югу от нижнего течения Дуная, появились болгары.

Одновременно с этим великим переселением народов и изменением границ в течение всего VII века проходили глубокие реформы, охватившие как а органы центрального и местного управления, так и армию. Латынь, игравшая до сих пор роль государственного языка, постепенно уступала место греческому, а сам император отказался от использовавшейся его предшественниками римской, латинской титулатуры, сменив ее на простое греческое слово василевс. Этот, казалось бы, мелкий на первый взгляд, чисто формальный факт имел, однако, огромное историческое и символическое значение.

Итак, в период правления Ираклейской династии Византия в своем новом облике вступает в совершенно изменившийся внешний мир. Теперь у нее иные границы, иные соседи — арабы и славяне, а ее религии, христианству, впервые в истории приходится соперничать с другой, ничуть не менее фанатичной. Точно так же, как христиане свою веру, мусульмане единственно правильной и дающей спасение религией считают лишь ислам и потому считают своей священной обязанностью обратить в него все народы.

Но даже если, начиная с VIII века, Византия перестала быть римской по духу и форме — хотя и не по названию! — она после этого просуществовала еще почти 800 лет, все так же провозглашая, что именно она является единственной правомочной наследницей и хранительницей славы империи, и свято в это веря. Сменялись (зачастую насильственно) правители и династии. Постепенно изменялась администрация, менялась общественная, хозяйственная и даже религиозная жизнь — так что нет ничего более ошибочного, чем широко распространенное мнение о том, что Византия была государством косным, застывшим, мертвым, с жестким церемониалом. В то же самое время у ее все теснее и теснее сжимавшихся границ появлялись новые народы — и новые враги! Огромные изменения претерпевал даже этнический состав жителей внутри страны. И несмотря на все это, в народе живо было чувство гордости за непрерывное существование государства, за его культуру.

С другой стороны, историю этих восьми веков (считая все с того же начала VIII века) резко разграничивает один особенно важный, переломный период. Это события XII века, века Крестовых походов, сыгравших огромную роль в истории Европы (прежде всего Западной) и Ближнего Востока. В самой Византии с Крестовыми походами связывали величайшие надежды, а обернулись они для империи целой чередой страшных несчастий. Кульминацией их стало взятие крестоносцами Константинополя в 1204 году — один из самых позорных в истории нашего континента примеров предательства, варварства и прямого геноцида. К важнейшим последствиям этого события следует отнести также и длительный распад до тех пор единого, несмотря на все удары и невзгоды, государственного организма.

Таким образом, историю Византии в XII веке можно рассматривать лишь в тесной связи с тем, что в те времена происходило как в Западной Европе, так и в турецком мире. И это, в сущности, становится определенным пределом, ограничивающим работы типа «Галереи императоров», которые представляют течение событий в чисто хронологическом порядке и лишь с точки зрения одной из сторон. Поэтому данная книга и заканчивается 1081 годом, когда император Алексей I Комнин захватил столицу с помощью армии, состоявшей в основном из чужаков, поскольку именно на период его правления приходится первый из Крестовых походов и все связанные с этим последствия для Византии.

АРКАДИЙ

Flavius Arcadius

Родился около 377 г.

Правил с 17 января 395 г. до 1 мая 408 г.

РУФИН И ЕВТРОПИЙ

Аркадий был первенцем римского императора Феодосия и его жены Элии Флациллы. Мальчику было всего 6 лет, когда отец возвел его в ранг августа — то есть формально своего полноправного соправителя. Торжественная церемония по этому случаю состоялась 19 января 383 года в местечке Эвдом (Hebdomon) поблизости от Константинополя.

Аркадий провел детство в столице на берегах Босфора, там же он предпочитал жить и впоследствии, покидая Константинополь лишь для посещения городов Малой Азии. За всю свою жизнь он ни разу не покинул пределов восточной части империи. Отец с самого начала воспитывал его как правителя именно этой половины государства — Запад предназначался младшему брату Аркадия, Гонорию. Феодосий не упускал случая публично продемонстрировать своим подданным, как высоко он ценит и любит своего первенца. Еще маленьким мальчиком Аркадий трижды побывал консулом. Отец также повелел ему участвовать в одном из своих походов против готов, а потом вместе с сыном совершил триумфальный въезд в Константинополь. Феодосий охотно давал понять, что ту или иную просьбу подданных выполняет по просьбе своего первенца — это должно было помочь Аркадию завоевать популярность.

В воспитатели своим сыновьям, и прежде всего Аркадию, Феодосий выбрал двух выдающихся людей. Один из них, старец Фемистий, великолепный ритор и философ, придворный высокого ранга, был греком и принадлежал к числу почитателей старых богов. Второй, значительно более молодой Арсений, был родом римлянин из высокопоставленного семейства — он исповедовал христианство и уже был диаконом, когда Феодосий вызвал его в Константинополь. Впоследствии Арсений выехал в Египет, где жил в разных местах монахом или отшельником, прославившись как человек исключительного благочестия. Умер он в преклонном возрасте.

Такой выбор воспитателей ярко свидетельствует о том, что Феодосий хотел обеспечить своим сыновьям знакомство с обеими культурами империи — греческой и римской, а также знание двух языков и обеих религий — старой и новой. План был разумен, но в случае с Аркадием он не мог привести к успеху. Мальчик от природы был заторможенным и туповатым, лишенным каких бы то ни было способностей и интересов. Впрочем, и в плане физического развития Аркадий не отличался привлекательностью: невысокий, хилый, с вечно сонным взглядом, он не способен был даже четко и ясно выражать свои мысли. Он не был личностью и с самого начала безвольно подчинялся влиянию разных людей из своего ближайшего окружения.

Есть что-то очень символичное в том, что уже во время правления Аркадия, открывающего галерею византийских императоров, так ярко обозначились явления, характерные для византийского двора и в более поздние времена: слабость правителей, интриги женщин, евнухов, высокопоставленных светских и духовных лиц, показная набожность и мрачные преступления.

Аркадий был ревностным христианином. Уроки Фемистия не сделали его хотя бы чуть более терпимым к иноверцам — они не перевесили влияния Арсения и многих других лиц из дворцового окружения. Особенно яростным врагом язычников и еретиков проявил себя префект претория Руфин — главный советник Феодосия с 392 года. А ведь именно его император оставил Аркадию в качестве первого министра, когда сам в 392 году отправился на Запад в поход против самозванца Евгения.

Известие о том, что 17 января 395 года Феодосий скоропостижно скончался в Медиолане (Милан), хотя и было неожиданным, ничего на Востоке не изменило, если говорить о формальной и фактической системе управления государством. Аркадий в это время уже был императором, а Руфин продолжал выполнять свои функции, как и ранее. Ни простые обыватели, ни чиновники не ощутили никакой разницы, кроме той, что постановления теперь подписывали два императора — Аркадий и Гонорий, а не три, как было раньше, когда на документах стояли подписи императора Феодосия и обоих его сыновей.

Да, действительно, Западом теперь должен был править Гонорий, но подобные разделы уже практиковались раньше, и не раз. Впрочем, единство империи при этом сохранялось, поскольку Аркадий, как старший сын, становился первым августом — символическим главой государства. По мнению некоторых, был и еще один фактор, совершенно очевидным образом укреплявший единство государства. А именно, умирающий Феодосий оставил обоих своих юных сыновей на попечении одного и того же опытного военачальника — Стилихона. По крайней мере, так считал он сам и его окружение, тогда как иные утверждали, что под опеку Стилихона была отдана только западная половина империи — владения Гонория. И все же январь 395 года стал великим переломным моментом в истории, хотя никто из современников, вероятнее всего, даже не отдавал себе в том отчета: рождалось новое, крупное, самостоятельное государство, которому суждено было просуществовать более тысячи лет и сыграть огромную политическую и культурную роль в истории Европы, Ближнего Востока и всего средиземноморского мира.

Как же часто бывает, что действительно важные, знаменательные события с по-настоящему эпохальными последствиями проходят тихо и спокойно, практически незаметно даже для самых внимательных и образованных свидетелей, а то, что свершается с шумом и грохотом, под фанфары и барабанную дробь, нередко оказывается далеко не столь существенным, как может показаться наблюдателям. Общества легко обманываются видимостью и поддаются эмоциям, а мнение большинства сплошь и рядом бывает ошибочным. Впрочем, надо признать, что первые месяцы 395 года вовсе не настраивали на историософские размышления и на мысли о далеком будущем — грозные события настоящего следовали одно за другим, накатываясь мощной лавиной.

Гунны переправились по льду через замерзший Дунай и опустошали земли Фракии — если там еще оставалось что опустошать. Другие их орды прорвались за Кавказские горы и продвигались разорительным набегом по пространствам Малой Азии аж до самой Сирии — а ведь до сих пор это были относительно спокойные и безопасные от нападений территории.

Неожиданно появился враг и еще более грозный, поскольку совсем близкий — вестготы. За несколько лет до этого благодаря ловкой политике Феодосия они стали союзниками римлян и даже принимали участие в походе императора против Евгения. Но сразу же после смерти Феодосия готы взбунтовались и двинулись обратно на восток, разоряя земли до самого Константинополя. Вел их молодой вождь Аларих, пятнадцатью годами позднее прославившийся взятием Рима, а пока он лишь совершал свой первый выход на подмостки истории. Поводом к бунту послужило то, что заслуги Алариха в битвах с Евгением не были должным образом оценены и что он не получил никакого почетного воинского звания. А по сути он, скорее всего, пытался воспользоваться подходящим моментом смены властителей на римском троне. Однако ходили также слухи, что к нападению его склоняли некоторые весьма высокопоставленные сановники, которые при этом преследовали свои собственные интересы.

От Константинополя вестготы повернули на юг. Пройдя Фермопилы, они вторглись в греческие земли. Там они взяли и разграбили Афины и расположенный неподалеку от них Элевсин, славившийся мистериями в честь богинь Деметры и Персефоны. С тех пор мистерий в Элевсине больше не было никогда — к нескрываемой радости христиан, которые, по слухам, сами подбили варваров на уничтожение святилища. После этого захватчики сожгли Коринф, ворвались на Пелопоннес и там ограбили Олимпию, где за многие века скопилось множество ценных даров.

Вестготы безобразничали совершенно безнаказанно, поскольку на Балканах римских войск почти не было — их увел оттуда Феодосий, и во время набега они находились в Италии под командованием Стилихона. Тот, правда, поспешил на помощь оказавшимся в опасности землям, но не предпринял никаких действий для того, чтобы решительно расправиться с германцами. Поговаривали даже, что это именно он, из ненависти к Руфину, склонил Алариха к набегу.

А тем временем вестготы демонстративно не подвергали разграблению имения самого Руфина. Возможно, они поступали так по наущению Стилихона, стремившегося скомпрометировать перед лицом общественного мнения своего личного врага как покровителя варваров? А может быть, Алариху самому пришла в голову эта идея — перессорить между собой двух государственных деятелей и дискредитировать Руфина? Во всяком случае, по этому поводу в народе ходило множество престранных предположений — воистину византийский клубок интриг, подозрений и взаимных обвинений.

Руфина и без того ненавидели, поскольку он из жадности и природной жестокости беззастенчиво злоупотреблял своим положением: под любым предлогом конфисковывал имения, торговал должностями, выносил крайне суровые приговоры. С другой стороны, Руфин стремился обеспечить себе поддержку духовенства, яростно преследуя язычников и еретиков и одновременно закладывая монастыри и строя часовни.

При дворе подозревали, что Руфин лелеет чрезвычайно честолюбивые помыслы и жаждет выдать свою дочь за Аркадия. Однако его злейший враг, евнух Евтропий, сумел нанести упреждающий удар, женив Аркадия на красавице Евдоксии. Евдоксия была дочерью умершего за несколько лет до этого полководца по имени Бауто, франка по происхождению. После смерти отца она воспитывалась в доме непримиримого врага Руфина, Промота (он погиб в 391 году в бою с готами, попав в засаду, устроенную, как поговаривали, не без ведома самого Руфина). Брак был заключен в спешке, вызванной стремлением избежать возможного противодействия со стороны могущественного префекта. Поэтому свадебная церемония состоялась уже 27 апреля 395 года, спустя всего три месяца после смерти Феодосия, еще до окончания траура, а собственно, даже до похорон — тело покойного было доставлено в Константинополь из Медиолана лишь в ноябре того же года и восьмого числа того же месяца захоронено в соборе Святых Апостолов.

Красавица Евдоксия, как позже выяснилось, обладала отнюдь не прекрасными чертами характера. Она была жадна, мелочна, фанатично религиозна и находилась под влиянием духовенства, но в то же самое время способна была жестоко расправляться с вызывавшими ее недовольство священнослужителями. Но пока юная и неопытная императрица еще не занималась интригами, так что Руфин мог чувствовать себя в безопасности, хотя Евдоксия очень быстро приобрела огромное влияние на мужа.

Удар обрушился на префекта с совершенно иной стороны, причем абсолютно неожиданно. Осенью Аркадий — разумеется, с ведома Руфина, а скорее всего по его совету, — потребовал от Стилихона, чтобы он вернулся в Италию, поскольку никаких успехов в его борьбе с вестготами не наблюдалось. Император также приказал полководцу вернуть обратно те воинские части, которые входили в состав восточной армии и были взяты Феодосием в поход на запад. Стилихон подчинился воле правителя, сам отправился на запад, а в Константинополь отослал соответствующие воинские соединения под командованием Гайны. Гайна был готом по происхождению, он многие годы прослужил в римской армии и отличился в походе против Евгения.

27 ноября Гайна командовал войсками, возвратившимися в Константинополь и расположившимися в пригороде Эвдом. Император вместе с Руфином отправился туда приветствовать вернувшихся воинов. Но в какой-то момент торжественная церемония обернулась трагедией: по приказу Гайны солдаты окружили Руфина и убили его прямо на глазах у стоявшего рядом Аркадия. Все современники в один голос утверждали, что это было сделано в соответствии с тайным приказом, полученным Гайной от Стилихона.

Император, чье величество оказалось в буквальном смысле испачкано кровью его ближайшего советника, высокопоставленного сановника, мог лишь сделать вид, что все произошедшее свершилось с его ведома и согласия. Поэтому он тут же конфисковал все имения Руфина, однако не вернул их тем, у кого они были отобраны префектом, а подарил своему новому любимцу и всевластному советнику Евтропию.

С этого момента началось правление Евтропия, которое от предыдущего отличалось, пожалуй, лишь тем, что суды реже выносили виновным (или оклеветанным) смертные приговоры, зато чаще отправляли в ссылку, тогда как имущество у подсудимых отбирали точно так же, как и раньше — для удовлетворения ненасытной жадности евнуха и его приспешников.

В то же самое время усиливалось и влияние Евдоксии. Ее вечно сонный супруг, ленивый и неповоротливый в делах государственных, проявил завидное трудолюбие на ином поле деятельности. Уже в 397 году императрица родила своего первого ребенка — девочку, которая вскоре умерла. Через два года родилась еще одна девочка, которую назвали Пульхерией, еще через год — третья дочь, Аркадия, и, наконец, в 401 году на свет появился сын — ему дали имя деда, Феодосий. Последним ребенком, родившимся в 403 году, была еще одна девочка, Марина.

Ситуация в борьбе с захватчиками все еще оставалась сложной. Аларих снова вторгся в Грецию в 396 году, а потом и в следующем, а помощь Стилихона снова оказалась безрезультатной. Добиться удалось лишь того, что готы отступили на земли Эпира. Однако чуть позже Евтропию удалось найти удачное решение, которое помогло справиться с этой напастью — Алариха назначили командующим римскими войсками в Иллирии! Таким образом, вчерашний враг вдруг стал офицером самого высокого ранга, ответственным за спокойствие провинции и нерушимость границ. И, кроме того, он становился как бы стеной, разделявшей две части империи — а в сущности, два государства.

Отношения между Востоком и Западом перешли в стадию открытой враждебности уже в 397 году, когда Гилдон, командующий войсками в Северной Африке (то есть на территории современных Туниса и Алжира) — а эта провинция должна была оставаться в подчинении Гонория, — признал своим господином Аркадия. Эти земли всегда были житницей Рима — крупный город не мог существовать без регулярных поставок зерна, а поставлялось оно как раз отсюда. На берегах Босфора об этом прекрасно знали, и тем не менее приняли присягу Гилдона. Однако верные Гонорию войска уже в 398 году одержали над Гилдоном победу — оказать ему какую-либо помощь с востока было невозможно, прежде всего по причине слишком больших расстояний.

После этой истории в обеих столицах остался осадок взаимного недоверия и подозрительности, и эта трещина с годами лишь углублялась и расширялась. Имели место и тайные происки: поговаривали, что Стилихон финансировал заговоры на берегах Босфора и даже подсылал наемных убийц к Евтропию, который тоже в долгу не оставался. В Константинополе Стилихон официально был объявлен врагом народа, а его частные владения в восточных землях конфискованы.

Планы Евтропия в Африке не осуществились, но что касается азиатских провинций, страдавших от набегов орд гуннов, то там все обернулось иначе. Подозрительный евнух уже успел по тем или иным причинам и под самыми разными предлогами отстранить от дел самых талантливых полководцев, в том числе и знаменитого Тимасия, который был сослан в пустынный египетский оазис, так что пришлось ему самому вести армию в поход. И в этом походе Евтропию сопутствовала удача: в конце 397 и в начале следующего года ему удалось выдавить гуннов в Армению и далее за Кавказ. По возвращении в столицу он был встречен с триумфом. В его честь создавались скульптурные изображения и благодарственные надписи. В феврале 398 года, во многом благодаря влиянию Евтропия, архиепископом Константинополя после смерти Нектария был назначен специально вызванный для этого из Антиохии знаменитый проповедник Иоанн Златоуст.

Евтропий был на вершине славы, влияния, удачи. В том же году он получил от императора титул патриция и был назначен консулом следующего (399) года, став первым (и последним!) евнухом, удостоенным подобной почести.

Разумеется, все это вызвало волну возмущения, которое в Восточной империи не выплескивалось на поверхность, но в Западной проявилось совершенно открыто — там вообще отказались признать назначение Евтропия консулом. Не признали там и кое-какие изданные Аркадием законы, хотя формально империя все еще была единой и Аркадий был в ней старшим августом. Но действительность с каждым годом все более жестоко расправлялась с фикцией, и в последующие годы разногласия лишь углублялись. Уже существовало два государства — старый Рим и новый.

ГАЙНА И ЕВДОКСИЯ

В конце 398 года Константинополь и Халкидон пережили землетрясения, наводнения и пожары, причинившие серьезные разрушения. А весной следующего года из Малой Азии пришли известия о несчастьях иного рода: взбунтовались солдаты-готы, размещенные там на правах военных поселенцев. Непосредственным поводом к бунту якобы послужило то, что их вождь Трибигильд во время своего пребывания в столице не получил никаких даров от Евтропия — всевластного правителя, приближенного к императору. К восстанию присоединились и рабы готского происхождения, а их в этих краях было немало.

Опасаясь того, что орды Трибигильда могут попытаться переправиться через проливы в Европу, к Геллеспонту (современные Дарданеллы) были отправлены две армии, которые заняли позиции на обоих его берегах. Одной из них командовал Гайна, тот самый знатный гот, присланный четыре года назад Стилихоном с Запада — это его воины расправились тогда с префектом Руфином прямо на глазах у императора Аркадия. Командующий второй армией, Лев, был то ли хозяином мастерских по производству шерстяных тканей, то ли торговцем. Богатый, наглый и развратный, своим назначением он был обязан исключительно влиянию Евтропия. Вероятно, его основной задачей была слежка за Гайной, поскольку ходило немало слухов о том, что тот находится в сговоре со своими соплеменниками, и даже о том, что именно он подстрекал Трибигильда к бунту (Гайна якобы делал это по тайному приказу Стилихона, стремившегося любой ценой ослабить власть Аркадия).

Однако банды бунтовщиков свернули с дороги на Константинополь и, сея разорение на своем пути по Малой Азии, потянулись на юг. Гайна и Лев шли за ними, не осмеливаясь, однако, вступать в битву, поскольку их собственные солдаты (в основном германцы по происхождению) толпами бежали к Трибигильду. В конце концов, отчаявшись найти защиту, жители Памфилии и Писидии сами взялись за оружие и нанесли готам тяжелое поражение, отбросив оставшихся мятежников на побережье. Окончательно расправиться с ними Гайна отправил Льва, но тот ничего не смог сделать, и даже потерял многих своих солдат, которые сдались в плен Трибигильду. И, наконец, ночью лагерь Льва был атакован, а сам он, спасаясь бегством, утонул в болоте.

Одержавшие победу готы снова повернули на север, а Гайна даже и не пытался дать им бой. Напротив, он даже вступил с ними в переговоры и сообщил в Константинополь, что есть только одна возможность решить конфликт мирным путем — истинный виновник происшедшего, Евтропий, должен быть смещен с занимаемой должности.

В то же самое время в столицу пришло сообщение (как позже выяснилось, не соответствовавшее действительности) о том, что в поход на Константинополь готовятся персы. В этой ситуации Аркадий обратился с просьбой о помощи к Западной империи. Император Гонорий (а в сущности, командовавший всем Стилихон) готов был помочь, но тоже требовал отстранения Евтропия. Это была месть за то, что не так давно, поддерживая Гилдона, Евтропий пытался отобрать у Рима африканские провинции.

Несмотря ни на что, Аркадий все еще колебался, поскольку был искренне привязан к Евтропию. Но тут в дело вмешалась императрица Евдоксия. За четыре года до этих событий именно Евтропий устроил ее брак с Аркадием, стремясь обеспечить себе союзницу в борьбе с Руфином и укрепить свое влияние при дворе. Однако Евдоксия отличалась столь же ненасытной жаждой власти — пользуясь слабостью мужа, она хотела править самостоятельно, и Евтропий стал препятствием на ее пути. Воспользовавшись представившимся случаем, императрица решила окончательно избавиться от евнуха и разыграла перед мужем спектакль: вместе с детьми она, рыдая, явилась в императорские покои и стала жаловаться, что Евтропий грозится вышвырнуть ее из дворца.

Практически в течение одного дня всесильный евнух лишился всех своих титулов, должностей и привилегий. Опасаясь за свою жизнь, он бежал в один из монастырей, рассчитывая найти там приют, хотя совсем недавно сам способствовал принятию закона, запрещавшего монастырям предоставлять убежище. Столичные жители с нескрываемым злорадством воспользовались возможностью покуражиться над утратившим свое величие государственным деятелем (как это бывает всегда и везде!), хотя Евтропий никогда не жалел средств на то, чтобы обеспечить себе их благосклонность, устраивая игры и раздачу всяческих подарков. Волнения начались и среди военных.

Константинопольский епископ Иоанн Златоуст пытался защитить евнуха — ведь в какой-то мере именно ему он был обязан своим высоким положением. Он произнес проповедь, в которой, правда, обличал высокомерие грешника и, указуя перстом на дрожащую у алтаря фигуру, доказывал, сколь бренны все блага этого мира, но в то же время взывал верующих вступиться перед императором и молить его о милосердии для нечестивца. Несмотря на это, беспорядки ширились: на улицах грабили прохожих, совершались нападения на дома горожан. В конце концов, Евтропий бежал из монастыря, но на улице был схвачен. Собственность евнуха была конфискована, его лишили консульской должности — объявлено было, что он никогда ее и не занимал (впрочем, на Западе именно так всегда и считали), было издано распоряжение об уничтожении всех его статуй, а самого Евтропия сослали на Кипр. Все эти события происходили в конце 399 года. Но уже через несколько месяцев (во всяком случае, еще до конца года) евнуха вернули в столицу и здесь казнили.

Префектом претория стал Аврелиан — опытный управленец, враг германцев, ярый сторонник отстранения их от всех влиятельных должностей и в администрации, и прежде всего в армии. Его поддерживали находившийся уже в очень преклонном возрасте Сатурнин, когда-то командовавший войсками во Фракии, а также советник императора — Иоанн, приближенный императрицы (настолько, что их считали любовниками). Сама Евдоксия, хотя и дочь франка, была ярой противницей приема германцев на императорскую службу.

На Западе Стилихон крайне неприязненно отнесся к столь решительно антигерманскому политическому курсу Константинополя и к новой пришедшей к власти группировке. Скорее всего, именно для того, чтобы смягчить раздражение полководца, уже в конце 399 года Аврелиан был смещен со своей должности. Вместо этого он получил почетное звание консула следующего года (на Западе, впрочем, его консульство так и не было признано), а новым префектом претория был назначен его брат Евтихиан, который считался более умеренным противником германцев.

Тем временем Гайна добился заключения мирного соглашения с Трибигильдом, который был официально принят на службу в императорскую армию, но при этом вовсе не счел необходимым прекратить грабежи. Поэтому общественное мнение в столице утвердилось в том, что Гайна находится в сговоре со своим земляком, и стали шириться требования отдать Гайну под суд как предателя. Узнав об этом, полководец, стоявший лагерем под Халкидоном, пригрозил, что пойдет на Константинополь, если ему не выдадут его злейших врагов — Аврелиана, Сатурнина и Иоанна.

И его требование было исполнено — император уступил. Несчастные, наверняка уже успевшие распрощаться с жизнью, оказались в лагере Гайны. Но тот обошелся с ними весьма гуманно: им было приказано отправиться в ссылку в дальние края, но их имущество при этом не отобрали. В лагерь прибыл сам император и в соборе Святой Евфимий торжественно поклялся, что не будет поддерживать никаких заговоров против Гайны.

Префектом претория был назначен благоволивший к германцам Цезарий, личный враг Евдоксии. Гайна и его люди вошли в столицу, а воины местного происхождения были разосланы на службу по разным городам, так что столица фактически оказалась в руках готов.

Народ их страшно боялся, по столице расползались самые разные сплетни. Во-первых, поговаривали, что варвары собираются ограбить все меняльные конторы. Во-вторых, что они хотели ночью поджечь императорский дворец, но его спасли отряды ангелов-хранителей, явившихся под видом солдат в полном вооружении. Дело в том, что готы хотя и были христианами, но исповедовали арианство, что являлось еще одним поводом для столкновений. Они требовали, чтобы им для совершения богослужений передали одну из городских базилик, и император готов был на это согласиться, но константинопольский епископ Иоанн Златоуст решительно отказался выполнить такое решение, распорядившись вместо этого проводить службы в одной из базилик на готском языке, чем снискал благодарность Гайны и его людей.

Жители Константинополя пребывали в постоянном страхе, но под угрозой чувствовали себя в этом огромном городе и германские солдаты — ведь их здесь было менее двадцати тысяч. Они не могли поодиночке выходить на улицу, их не оставляли опасения, что в домах, во дворцах, в подземных укрытиях прячутся вооруженные отряды императорской гвардии, готовые ударить на них, как только подвернется подходящий момент. Чашу реальных и надуманных страхов и сомнений переполнило появление кометы.

Началось с того, что столицу покинул Гайна. Он вышел за городские стены с семьей и частью своей армии якобы лишь затем, чтобы поклониться голове святого Иоанна Крестителя в соборе, расположенном в близлежащем городке Эвдоме. В ночь с 11 на 12 июля оставшиеся в городе готы погрузили на вьючных животных и запряженные мулами повозки весь свой скарб и семьи и утром начали выходить за городские ворота. Но здесь разгорелся настоящий бой со стражниками, к которым немедленно присоединилось и городское население.

Гайна пытался вернуться в Константинополь, чтобы спасти своих земляков, но было уже слишком поздно. Он оказался перед закрытыми воротами, а на городских стенах его ждали толпы вооруженных горожан. В городе к тому моменту осталось около 7000 готов. Часть из них по приказу императора перебили прямо на улицах, часть — несмотря на все протесты Цезария — живьем сожгли в одном из соборов.

Столица была свободна от готов, но Восточная империя лишилась важнейшей части своих вооруженных сил, способных оградить ее от внешних врагов. Префект Цезарий прекрасно это понимал и поэтому отправил в лагерь Гайны епископа Иоанна с просьбой посредничать в переговорах. Но никакие соглашения были уже невозможны — слишком много пролилось крови, слишком сильны были взаимное недоверие и ненависть.

Гайна, к которому присоединились многие солдаты императорской армии, намеревался отправиться обратно в Азию, но для переправы ему удалось собрать лишь плоты и лодки. Тем временем Аркадий поручил командование остатками своей армии Фравите, который также по происхождению был готом, но неизменно верным императору. Имея в своем распоряжении суда военного флота, он сумел разогнать жалкие суденышки Гайны, а налетевший шторм докончил дело, потопив множество лодок.

В конце концов, у Гайны не осталось иного выхода для спасения и себя самого, и своих земляков, как пробиваться за Дунай, на родные земли, почти тридцать лет назад оставленные готами под напором гуннов. Готы перебили всех оказавшихся в их рядах инородцев и переправились через великую реку. Но там, на землях бывшей Дакии, уже прочно утвердились гунны. Их вождь Ульдин незамедлительно выступил в поход против готов. В конце 400 года в одной из битв Гайна был убит. Его отрезанную голову гунны отослали в Константинополь, где ее долго носили по улицам, насадив на копье. Император отблагодарил Ульдина, отправив ему богатые дары и заключив с гуннами мирный договор.

Одиссея Гайны и его племени могла бы послужить сюжетом для великой эпопеи. Сколько путешествий, приключений, войн и битв, сколько мужества и напрасно пролитой крови! К сожалению, нам лишь в общих чертах известны события, связанные с этими трагическими поисками земли, где можно было бы жить в мире и спокойствии.

Осенью все того же 400 года Фравита очистил Фракию от всевозможных банд и разбойничьих шаек. В качестве награды за свои победы он попросил разрешения молиться своим старым языческим богам (что было официально запрещено армейским уставом). Он также получил титул консула следующего года.

В апреле 401 года императрица Евдоксия наконец родила сына, которого в честь деда назвали Феодосием. Это событие еще больше укрепило ее положение при дворе. В это же время вернулись из изгнания Аврелиан и Иоанн, что способствовало укреплению антигерманской придворной партии. В результате первым пострадал от этого сам Фравита. По ложному обвинению его сначала арестовали, а затем и казнили.

Партия Евдоксии все более укрепляла свое положение. Сама она в 402 году получила титул августы, а ее советник и истинный виновник падения Фравиты Иоанн стал комитом. В армии началось повсеместное устранение офицеров германского происхождения. С определенной точки зрения эта политика была весьма резонна — ну как же можно доверять стеречь овец волкам? — но с другой стороны, она лишила государство значительной части его вооруженных сил. Именно поэтому в последующие годы армия Аркадия часто оказывалась бессильной и против гуннов во Фракии, и против орд кочевников Ливии, и против исавров в Малой Азии.

К счастью, удалось хотя бы на какое-то время избежать еще одной опасности: готы Алариха, вроде бы союзники империи, занимавшие до сих пор западные земли Балканского полуострова, в 401 году перешли через Альпы и пошли войной на Италию.

А жителей Константинополя в это время более всего занимали споры, разгоравшиеся между императорским двором и константинопольским епископом Иоанном Златоустом. Будучи с 397 года пастырем здешней христианской общины, он многого достиг на этом поприще. Иоанн не только был прекрасным проповедником, собиравшим тысячи слушателей, но прославился еще и тем, что активно и успешно развивал опеку над больными и убогими, умело направляя щедрые благотворительные взносы набожных дам. При этом он держал в ежовых рукавицах духовенство, к тому времени уже успевшее привыкнуть даже к кое-какой роскоши. Он без колебаний лишал должностей всех, кого считал недостойными занимать их. Впрочем, он сам был примером для окружающих, ведя прямо-таки аскетический образ жизни. Иоанн Златоуст возвысил уровень константинопольской епископской кафедры и укрепил ее верховенство — прежде всего над епископами Малой Азии.

Все это у одних вызывало восхищение, у других — неприкрытую ненависть. Искренне набожные Аркадий и Евдоксия поначалу относились к Златоусту с величайшим уважением, но потом их отношение к нему постепенно менялось. Причиной изменений стали проповеди епископа, который яростно бичевал в них жизнь богатеев, а также пороки и изъяны женщин. В этом был усмотрен намек на императрицу, и враги Иоанна, как из низших слоев духовенства, так и из иерархов, тут же за это ухватились, разжигая подозрения и недовольство.

Самым ярым противником Златоуста оказался Феофил, влиятельный епископ александрийский. В 403 году он прибыл в Константинополь на синод, созванный для рассмотрения дела Иоанна Златоуста. Заседания синода проходили бурно, на них не раз дело доходило до рукоприкладства, и, в конце концов, было принято постановление о снятии Иоанна с должности, а император приговорил его к ссылке.

Едва низложенный епископ покинул столицу, как заболела и умерла старшая дочь императорской пары. Это сочли проявлением гнева небес, и Иоанна тут же вернули обратно. Но это уже не могло его смягчить. В своих проповедях он все резче клеймил императрицу, а одну и вовсе начал с весьма прозрачного намека: «Снова танцует Иродиада, снова беснуется, снова требует, чтобы принесли ей на блюде голову Иоанна!»

И этим он сам подписал себе окончательный приговор. Решения нового синода и кровавые стычки в городе привели к тому, что в апреле 404 года Златоуста снова отправили в ссылку. Из ссылки он так никогда и не вернулся, хотя Евдоксия умерла уже в декабре все того же 404 года (причиной смерти стал выкидыш, и сторонники Иоанна сочли сей факт еще одним проявлением кары Господней).

Иоанн Златоуст побывал в разных местах: он жил и в городках армянского пограничья, и на восточном побережье Черного моря. На его возвращении настаивали и епископ Рима Иннокентий, и император Гонорий, но все их усилия ни к чему не привели. В Константинополе прекрасно знали, что возвращение изгнанника привело бы к серьезным беспорядкам в городе, где и без того в пылу борьбы сторонников и противников нового иерарха лилась кровь и пылали церкви.

Ненависть и жестокость, с которой преследовали друг друга приверженцы одного и того же течения в христианской религии, была воистину поразительна. Создается впечатление, что они слишком дословно поняли слова Евангелия: «Не мир пришел я принести на землю, но меч!» (Матф. 10:34)

Изнуренный длительными скитаниями, Иоанн Златоуст скончался 14 декабря 407 года в местечке Команы на черноморском побережье. Спустя тридцать один год его мощи были перевезены в Константинополь императором Феодосием II, сыном Аркадия, и захоронены в соборе Святых Апостолов, где стоят саркофаги императоров и их жен, в том числе и Евдоксии.

С 404 года Восточной империей фактически правил префект претория Анфемий, человек серьезный и рассудительный. Ему не пришлось противостоять серьезным напастям, хотя в 407 году он и столкнулся с определенными трудностями, когда Стилихон потребовал, чтобы Западу были отданы все балканские провинции, а науськанный им Аларих снова появился в Эпире. К счастью, до войны тогда дело не дошло, поскольку у Западной империи возникли свои проблемы в Галлии.

1 мая умер император Аркадий. Если бы не официальные церемонии, а также смена имени правителя и титулатуры, наверняка никто бы и не заметил, что место безвольного отца на императорском троне занял его такой же безвольный сын.

ФЕОДОСИЙ II

Flavius Theodosius

10 апреля 401 г. — 28 апреля 450 г.

Правил с 1 мая 408 г. до смерти

ПУЛЬХЕРИЯ И АФИНАИДА

После смерти Аркадия трон перешел к его всего лишь семилетнему сыну, поэтому в течение нескольких лет страной от его имени правили сановники. Среди них на первые роли очень быстро выдвинулся префект претория Анфемий, находившийся на этой должности с 404 по 414 год, то есть целых десять лет. Практически именно в его руках все эти годы была сосредоточена государственная власть Восточной империи.

Анфемий был выдающимся государственным деятелем, умным и надежным, он пользовался уважением как христиан, так и многочисленных еще в те годы язычников. Он многое сделал для развития Константинополя: построил новые городские стены (так называемые «стены Феодосия»), усовершенствовал систему поставок зерна из Египта. Что же касается внешней политики, здесь его задача облегчалась тем, что натиск врагов на границы Восточной империи в это время был просто несравним с той лавиной, под натиском которой трещала по всем швам оборона Западной империи. А когда правитель гуннов Ульдин все же переправился с войском через Дунай, его сумели вытеснить обратно. Удалось в эти годы установить и на редкость дружеские отношения с соседней Персией.

В 414 году Анфемий то ли умер, то ли ушел в отставку, но его преемники еще в течение нескольких лет успешно следовали его принципам и во внешней, и во внутренней политике.

Тем временем при дворе сначала обозначилось, а затем стало постепенно возрастать влияние Пульхерии — сестры малолетнего императора, которая была на восемь лет старше брата. Девушка принимала решения по всем вопросам, касавшимся воспитания брата и стиля жизни при дворе, а порой и по делам государственной важности. Нет никаких сомнений в том, что это была сильная личность. Фанатичная религиозность Пульхерии вызывала огромную симпатию у ее современников — христианских писателей. Вот выдержки из произведения одного из них, церковного историка Созомена:

«Пульхерия была мудра не по годам и отличалась разумом как бы божественным. Потому прежде всего и свое девство посвятила она Господу, и так же направляла жизнь сестер своих, Аркадии и Марины. А поступила она так, дабы не вводить во дворец никаких иных мужчин и тем уничтожить в зародыше всяческую ревность и интриги. И для увековечения собственного обета безбрачия и правления брата она воздвигла в Константинополе великолепный алтарь чудесной работы, сделанный из золота и драгоценных каменьев, и на передней его стороне велела сделать соответствующую надпись.

Взяв в свои руки бразды правления, Пульхерия правила прекрасно и достойно. Принимала справедливые решения, быстро воплощала их в жизнь и все записывала. Она умела красиво и складно говорить и писать как по-гречески, так и на латыни. А всю славу за свои достижения приписывала брату и только ему одному.

Она старалась, чтобы брат получал надлежащее его возрасту образование и осваивал необходимые правителю умения. Искусству верховой езды, владению оружием, литературе и наукам его обучали лучшие мастера своего дела. Сестра лично следила за тем, чтобы во время публичных выступлений мальчик демонстрировал царственное величие как своим поведением, так и осанкой. Она учила его, как надо носить одежды, как сидеть, как двигаться, как сдерживать смешливость, как выглядеть то ласковым, то грозным, в зависимости от места и ситуации, а также обучала, как следует милостиво выслушивать просителей.

Но превыше всего Пульхерия заботилась о благочестии брата. Она приучала его регулярно молиться и часто посещать церкви, щедро одаривать их и украшать драгоценностями, учила уважать священнослужителей и всех честных людей, пенить тех, кто занимается философией в соответствии с правилами и принципами христианства».

Исповедуемые Пульхерией цели и методы воспитания были, в ее собственном понимании, наиблагороднейшими из всех возможных, но нам, когда мы читаем этот и подобные ему отчеты о такой опеке, трудно удержаться от тихого сочувственного вздоха: бедный маленький император, беззащитная жертва набожности и деспотизма собственной сестры…

Старания девушки увенчались полнейшим успехом. Феодосий в течение всей своей жизни отличался примерным благочестием. Это подтверждается множеством источников, и, пожалуй, самый красноречивый рассказ оставил нам современник императора, церковный историк Сократ Схоластик. Из его высказываний можно составить длинный список добродетелей молодого императора:

«Хотя и рожденный в пурпуре, Феодосий лишен каких-либо следов высокомерия. У каждого, кто с ним разговаривает, создается впечатление, что он прекрасно ориентируется в самых разных делах и областях. Он стойко переносит невзгоды, холод и жару. Как можно точнее старается придерживаться христианских заповедей, часто постится, особенно по средам и по пятницам. Поэтому дворец порой бывает больше похож на монастырь, особенно на рассвете, когда император и его сестры, едва поднявшись с постели, тут же приступают к пению псалмов. Сам Феодосий, властитель империи, способен на память прочесть целые страницы Святого Писания и, зная его наизусть, ведет богословские споры с епископами, как давно возведенный в сан священнослужитель, а в своей библиотеке он собирает списки священных книг и труды их комментаторов».

Далее Сократ восхищается тем, как император терпелив, как он доступен, как умеет сдерживать свои эмоции, не мстя даже тем, кто его обидел. Он милует преступников, заслуженно и справедливо приговоренных к смерти, в последнюю минуту отменяя исполнение приговора. Присутствуя на играх в цирке, он без колебаний противостоит толпе, жаждущей, чтобы гладиатор в одиночку сражался с кровожадным зверем. Он с огромным уважением относится к священнослужителям, в особенности к тем, кто известен своим благочестием. После смерти одного из епископов он надел на себя его плащ, сильно поношенный и испачканный, веря в то, что благодаря этому на него снизойдет хоть какая-то частичка заслуг покойного праведника. А когда случилось так, что страшная буря разразилась как раз во время гонок на колесницах, присутствовавший на стадионе император приказал прервать соревнования, призвал толпы зрителей вознести молитву и сам первый запел псалом во весь голос, а они за ним повторяли, и черные тучи мгновенно развеялись.

Так пишет Сократ. А как оценить фигуру императора Феодосия II с перспективы минувших веков? Несомненно, это был человек симпатичный — мягкий, доброжелательный по отношению ко всем окружающим. В эпоху прочного мира и расцвета государства эти черты могли бы придать ему блеска, сделать хорошим и популярным правителем. Но в те времена, в которые пришлось жить Феодосию, эти мягкость, милосердие, подверженность чужому влиянию были крайне опасны. К счастью для Восточной империи, основной удар в борьбе с захватчиками в эти годы пришлось принять на себя не ей. Очень уж сомнительно, что успешно отразить грозного противника смог бы этот император, пугавшийся даже при повышении голоса его собственной сестрой и целыми днями с благоговением копировавший красиво иллюстрированные книги, за что он и получил прозвище Каллиграфа.

Наконец наступил момент, когда пора было подумать о выборе супруги для взрослеющего молодого человека. И эту обязанность также возложила на себя Пульхерия.

Еще столетия спустя в странах византийской культуры пересказывали историю о том, каким образом была найдена подходящая невеста для молодого императора. Рассказ этот, конечно же, постепенно приукрашивался и обрастал всяческими выдуманными подробностями, но все же основная его канва вполне исторична и достоверна.

Случилось так, что в Константинополь приехала девушка-гречанка поразительной красоты, да к тому же еще и хорошо образованная, что в те времена было весьма необычным. Звали ее Афинаидой, а ее отец Леонтий (в некоторых изложениях его называют Гераклитом), коренной афинянин, в течение многих лет был в родном городе профессором университета — преподавал софистику. После его смерти Афинаида и двое ее братьев не смогли договориться о справедливом разделе унаследованного имущества. Афинаиде пришлось покинуть отцовский дом в Афинах, и вместе с теткой (сестрой матери) она отправилась в столицу, где жила другая ее тетка — сестра отца. Та близко к сердцу приняла возникшую у племянницы проблему и активно занялась ее решением. Втроем женщины отправились на аудиенцию к благочестивой госпоже Пульхерии и изложили ей свое дело, причем Афинаида восхитила всех красноречием, которым она владела в совершенстве — сказались полученные от отца уроки.

В одной из византийских хроник продолжение этого рассказа изложено следующим образом: Пульхерия, увидев девушку столь дивной красоты, да еще и незаурядного ума, сначала предусмотрительно поинтересовалась, сохранила ли она свою девственность, и получила ответ, что отец тщательно оберегал дочь от соблазнов, зато часто вел с ней философские споры и таким образом дал прекрасное образование. Тогда Пульхерия поспешила к своему брату и сказала так:

— Я нашла девушку, молодую и невинную, красиво одетую, прекрасно сложенную, с безукоризненным носиком и белой как снег кожей. У нее большие глаза, густые белокурые волосы, грациозная поступь и море обаяния. Родом она гречанка, хорошо образованна, и к тому же девица.

Феодосий послал за своим лучшим другом и доверенным лицом Павлином, а сестру попросил, чтобы та под каким-нибудь предлогом привела Афинаиду в свои покои, где оба они смогут рассмотреть девушку, укрывшись за занавесью. И как только он ее увидел, то сразу же и влюбился.

Однако существовало одно препятствие. И дело было вовсе не в том, что девушка была дочерью скромного профессора — все упиралось в религию. Леонтий, как и многие интеллектуалы того времени, был язычником, почитателем старых богов, и воспитал дочь в своей вере. Об этом свидетельствовало и имя, которое дал ей отец, выразив в нем одновременно и привязанность к родному городу, и поклонение богине Афине, покровительнице искусств и всяческого мастерства.

Поэтому, чтобы выйти за Феодосия, Афинаида сначала должна была отказаться от религии отца и предать его богов, и она сделала это, приняв крещение от епископа Константинопольского и сменив при этом языческое имя Афинаида на христианское Евдокия. Свадьба состоялась 7 июня 421 года. По случаю бракосочетания были устроены театральные представления и игры в цирке. Можно себе представить, какой фурор произвела во всей Восточной империи головокружительная карьера дочери обычного профессора — из бедного дома да на царский трон! Прямо как в сказке…

Рассказывали, что, став женой императора, Афинаида-Евдокия обошлась со своими братьями более чем великодушно. Она приказала призвать обоих к себе во дворец (они пытались бежать, прекрасно понимая, что были к сестре несправедливы) и, осыпав дорогими подарками, сказала им:

— Если бы вы со мной не поступили так дурно, я бы никогда не отправилась в Константинополь, а значит, никогда бы не стала императрицей. Так что именно вам я обязана свершением того, что было предсказано моим гороскопом и о чем думал отец, так мало оставив мне в наследство. Это моя счастливая судьба, а не ваша злая воля заставила вас поступить со мной так жестоко.

Один из братьев Афинаиды-Евдокии, Гесий, стал префектом претория в Иллирии, а второй, Валерий, служил на высоких должностях в казначействе, а впоследствии получил консульство и стал распорядителем дворцовых должностей.

В 422 году императрица родила девочку, которую в честь матери Феодосия назвали Евдоксией. К сожалению, имена Евдоксия и Евдокия слишком похожи, поэтому писатели и летописцы их часто путали, и даже у современников нередко встречались ошибки, когда дочери приписывали черты характера и повороты судьбы матери и наоборот.

Императрица, как бы в награду за рождение ребенка, получила титул августы. Затем она родила еще двоих детей, сына и дочь, которые, однако, вскоре умерли. Таким образом, единственной надеждой семьи на будущее осталась Евдоксия. Мать поклялась, что как только увидит ее замужней дамой, тут же совершит паломничество в Иерусалим.

Так получилось, что Евдокия стала ревностной христианкой, однако она не отказалась от некоторых любимых занятий, вкус к которым привил ей отец. К примеру, она не только любила поэзию, но и сама занималась стихосложением. Уже в 422 году она написала поэму по случаю победы над персами (как раз в это время на армянской границе дело дошло до конфликта с ними, но его, к счастью, удалось быстро уладить).

Влиянию Афинаиды — женщины, воспитанной в атмосфере афинского университета, — некоторые приписывают и открытие университета в Константинополе. Распоряжение об этом было подписано Феодосием II в феврале 425 года. В университете три ритора и десять грамматиков должны были преподавать латинскую литературу, а пять риторов и десять грамматиков — греческую литературу. Обратите особое внимание на двуязычие — и это в столице империи, которая официально продолжала именовать себя Римской! Предусматривалось также приглашение профессора философии и двух профессоров права.

В марте все того же 425 года отдельным распоряжением императора профессорам, безупречно проработавшим двадцать лет, гарантировалось присвоение титула комита первого ранга — но без вознаграждения, причитавшегося его обладателям. Иначе говоря, с одной стороны — уважение к ученым, с другой — полнейшее равнодушие к их материальному положению. Шли столетия, но в этом плане ничего не менялось — подобная ситуация снова и снова повторяется в самых разных странах.

Открытие константинопольского университета — важнейшее событие в истории не только Византии, но и всей европейской культуры, ведь именно благодаря этому университету, который всегда оставался светским учебным заведением, были спасены и сохранены сокровища античной литературы и науки.

Позднее, когда Евдокия уже жила в Палестине, она развернула там бурную литературную деятельность, в том числе стихами излагала Библию и жития святых. Из множества написанных ею трудов до нас дошла лишь небольшая часть, но и по ней вполне можно сделать вывод, что писательский талант императрицы был посредственным, зато ее литературная плодовитость достойна восхищения. Ее многочисленные ошибки в области классического стихосложения явно свидетельствуют об упадке искусства поэзии и изменениях, происходивших в самом греческом языке.

Об Афинаиде-Евдокии за прошедшие века было написано множество произведений, она стала любимой героиней интеллектуалов самых разных эпох — видимо, потому что в ней слились воедино черты двух сосуществовавших в то время миров — античности и христианства. Хотя в действительности ее «античность» заключалась лишь в знакомстве с принципами риторики того времени и в беглом употреблении рифм. В зрелые годы Евдокия по духу была исключительно христианкой. Она была намного более образованна, чем обычная женщина своей эпохи, но обладала весьма средними способностями и небезупречным характером, что особенно ярко проявилось в более поздние годы ее жизни.

КОДЕКС

В начале V века, когда Западной империей правил Гонорий, а Восточной — Феодосий II, на равнине, где теперь расположена Венгрия, сформировался центр огромной империи гуннов, под властью которой находились многие народы Центральной Европы. Около 430 года между Константинополем и правителем гуннов Руасом был заключен договор, по которому Византия обязывалась ежегодно выплачивать ему немалую сумму золотом. И между двумя державами не возникало никаких конфликтов, хотя время от времени и случались споры по поводу выдачи тех, кто осмелился бежать из-под власти гуннов.

После 435 года Руас, по всей вероятности, умер, и власть перешла к сыновьям его брата, Бледу и Аттиле. Феодосий II возобновил мирный договор и с ними, но на значительно менее выгодных для себя условиях. С этих пор он обязан был возвращать не только беглых гуннов, но и тех римлян, которым удалось сбежать из гуннского плена, кроме того, он больше не мог принимать к себе на службу гуннских подданных. К тому же Феодосию пришлось пойти на уступки, удвоив размер ежегодных выплат и предоставив гуннам определенные торговые привилегии. Все это ярко свидетельствует о том, какой страшной силой стали к тому времени кочевники, совсем недавно, казалось бы, прибывшие из Азии, и как важно было для империи ничем не вызывать их недовольства.

Итак, Константинополю удалось сохранить относительное спокойствие на своих северных границах, а тем временем на братскую Западную империю обрушивался удар за ударом. Самым страшным из них оказалось переселение в 429 году вандалов в Африку, где они одну за другой захватывали римские провинции, жившие до того в богатстве и спокойствии. В этой ситуации двор в Равенне вынужден был сохранять как можно более дружественные отношения с Константинополем, поскольку лишь оттуда могла прийти помощь. И тогда при дворе решили, что наилучшим образом укрепить политический союз между двумя империями помогут семейные связи.

Переговоры шли долго. На них подробно рассматривались все детали союза, который был так важен для обоих государств — где, когда, как и на каких условиях будет заключен брак молодого Валентиниана III и единственной дочери Феодосия II, Евдоксии. Наконец равеннский двор великодушно сложил свои амбиции на алтарь объединения, и Валентиниан отправился в Константинополь.

Торжественный въезд Валентиниана в столицу на берегах Босфора состоялся 21 октября 437 года, а уже 29 числа того же месяца этот восемнадцатилетний юноша женился на Евдоксии, которой в тот момент было всего пятнадцать (в те времена для девушки это был обычный брачный возраст).

В память об этом событии была выпущена специальная монета. На одной ее стороне изображен бюст Феодосия И, а на другой — три фигуры: стоящий в центре Феодосий соединяет руку дочери с рукой Валентиниана. Надпись на монете гласит: Feliciter nuptiis — «Счастья новобрачным».

Нам неизвестно, что давалось в приданое за юной невестой, однако мы знаем, чем заплатил за свой брак жених: в пользу Восточной империи он уступил значительную часть балканских провинций, включая город Сирмий на Саве и Далмацию. В Риме виновницей этих уступок считали Галлу Плацидию — там утверждали, что цена, заплаченная за сближение с Константинополем, была слишком уж высока.

Но можно на все это взглянуть иначе, а именно так наверняка смотрела и Галла. Евдоксия была единственным оставшимся в живых ребенком Феодосия II, и все отцовское наследство в свое время должно было перейти к ней и ее мужу, а затем и к их будущему потомству. Империя в этом случае объединилась бы снова, так что не имело никакого значения, где проходила временная граница между двумя государствами.

Как раз во время пребывания Валентиниана в Константинополе (наверняка это было сделано специально, пользуясь случаем) важным государственным актом было торжественно подтверждено единство империи, и этот акт впоследствии имел огромное значение не только для самой империи, но косвенным образом и для всей Западной Европы.

В следующем году, по возвращении в Рим, префект претория Запада так представил сенаторам сущность этого акта и процесс его оглашения:

«Благословенная милость наших императоров расцветает столь пышно, что ныне она украшает цветами мира народы, которые в случае войны защищает. В прошлом году я со всей преданностью стал свидетелем брачного союза, самого благословенного из всех возможных. А когда брак был благополучно заключен, святейший император и господин наш Феодосий пожелал осчастливить мир, которым владеет, и такой милостью: повелел он собрать воедино все законы, чтобы весь мир им подчинялся. И книги эти он соизволил облагодетельствовать именем своим, а вечный император и господин наш Валентиниан одобрил это, продемонстрировав преданность коллеги и сыновнюю привязанность. Призвав затем меня и благородного мужа, исполнявшего должность префекта Востока, своей божественной рукой он вручил нам по одному экземпляру этого кодекса, чтобы мы распространяли этот труд по всему миру».

«Кодекс Феодосия» представляет собой труд воистину внушительный. Работа над ним продолжалась девять лет, и проделала эту работу комиссия, составленная из почти двух десятков лучших юристов и государственных деятелей высочайшего ранга. Они собрали из архивов и просмотрели все законы, изданные всеми законно правившими императорами начиная с Константина Великого (с 313 года) до современного им периода — то есть за сто двадцать лет.

Из этих законов были сделаны выдержки — все, что казалось менее существенным, отбрасывалось. Затем весь собранный материал был поделен на 16 книг, а каждая из книг — на так называемые «титулы» по тематическому принципу. Так, к примеру, первая книга посвящена компетенции государственных учреждений, вторая — судам, третья — купле-продаже, четвертая — имуществу, и так далее. Внутри каждого «титула» все включенные в него законы представлены в хронологическом порядке, и поэтому для сегодняшнего историка этот труд — просто бесценное сокровище, поскольку он позволяет проследить, как развивалась внутренняя ситуация в государстве.

Необходимость упорядочения законов была в высшей степени актуальна, поскольку уже давно суды и административные органы просто тонули под завалами бумаг — законов, распоряжений и рескриптов, которые в огромном количестве плодила императорская канцелярия и беспрерывно рассылала в нижестоящие инстанции. Хуже того, при переписывании законодательных актов часто случались ошибки, а порой и сами чиновники самовольно что-то дописывали или просто фальсифицировали присланные им тексты. В условиях тогдашней жизни выяснить, что же в действительности было написано в оригинале, было крайне сложно, а практически — почти невозможно. Ведь для этого надо было ехать в столицу, оплачивать работу архивариусов и переписчиков, нотариально заверять переписанные копии. Некоторые правоведы и раньше уже пытались хоть как-то справиться с этой проблемой, самостоятельно составляя сборники законов, но подобные частные кодексы, хотя они высоко ценились и ими успешно пользовались, не могли иметь необходимой юридической силы.

«Кодекс Феодосия» был опубликован и торжественно представлен в Константинополе в феврале 438 года. В Риме Кодекс был принят и утвержден сенатом в ноябре того же года, с тем что в силу он вступил лишь с 1 января 439 года. В Восточной империи он являлся основой судопроизводства на протяжении почти девяноста лет, то есть до вступления в силу нового Кодекса, созданного Юстинианом, который был более полным и тщательно разработанным сводом законов. На Западе жизнь Кодекса Феодосия оказалась значительно более долгой — именно он послужил фундаментом для создания законодательства германских государств, выросших на развалинах империи в Галлии, Испании, Италии. Так статьи Кодекса вошли в последующие своды законов, продолжая жить столетия спустя после его создания.

Таким образом, имя Феодосия, одного из наименее значительных императоров, оказалось навеки связанным с монументальным юридическим трудом, имеющим непреходящее значение, в том числе и для историков — без него нам мало что было бы известно о различных областях жизни общества в IV и V веках и о самом функционировании административной машины империи.

Однако прозаические проблемы, связанные с введением в жизнь свода законов, вряд ли особенно интересовали супругу Феодосия, красивую и ученую Евдокию. Ее мысли в то время были заняты прежде всего осуществлением ее давних планов и, в полном соответствии с данным ей некогда обетом, сразу же после окончания торжеств, связанных со свадьбой дочери, Евдокия в самом начале 438 года покинула Константинополь, чтобы совершить паломничество в Святую Землю.

По дороге она сделала остановку в сирийской Антиохии, где с искусством профессионального ритора произнесла блестящую речь перед жителями этого огромного в то время города, процитировав в ней строки из поэмы Гомера: «Горжусь, что я вашего рода и что во мне ваша кровь!» Конечно же, она имела в виду принадлежность свою и слушателей к античной эллинской культуре. Восхищенные антиохийцы постановили установить в ее честь две статуи, в том числе одну позолоченную.

Прибыв в Иерусалим, императрица щедро одарила местные церкви и, по примеру иных паломников, приняла преподнесенные ей реликвии: мощи первого мученика св. Стефана, а также цепи, в которые якобы был закован апостол Петр. Надо сказать, что всяческие реликвии размножались в то время просто невероятно, став для некоторых лиц (а порой и для целых городов!) прекрасным источником прямых и опосредованных доходов.

Уже в 439 году императрица возвратилась в Константинополь, но три или четыре года спустя снова выехала в Иерусалим. В этот раз она поселилась в этом городе навсегда и не покидала его до самой своей смерти в 460 году.

Однако этот второй выезд и постоянное пребывание в Святой Земле имели в какой-то мере принудительный характер. Евдокии, по всей видимости, было приказано покинуть столицу. И причиной этого почетного изгнания стали поистине византийские дворцовые интриги и борьба за влияние на императора.

Главную роль в этих дворцовых конфликтах сыграл евнух Хрисафий. Он сначала вместе с Евдокией поучаствовал в устранении со двора сестры императора Пульхерии, затем расправился с самым могущественным союзником императрицы префектом Киром, и наконец, когда Евдокия осталась в одиночестве, без друзей и сторонников, сослал ее в Палестину.

Вышеупомянутый Кир был одной из интереснейших личностей своего времени. В 439–441 годах он одновременно был префектом претория и префектом Константинополя, то есть совмещал две важнейшие с политической точки зрения должности в администрации Восточной империи. По происхождению он был греком, по вероисповеданию — язычником, приверженцем старых богов, а по призванию — поэтом. Некоторые его небольшие произведения дошли до наших дней, поскольку оказались включены в византийскую поэтическую антологию.

Свою любовь к родному языку Кир, в частности, выразил и в том, что вопреки непререкаемым до тех пор правилам римской администрации свои распоряжения писал не на латыни, а на греческом — языке, на котором в то время говорила большая часть жителей Востока. Стоит здесь напомнить, что не только Кодекс Феодосия, но и значительно более поздний Кодекс Юстиниана были написаны на латыни. Так что Кира смело можно считать пионером применения греческого языка в византийской юриспруденции.

Префект пользовался огромной популярностью среди жителей столицы еще и по той причине, что он по-настоящему заботился о городе: ремонтировал здания, улучшал освещение. На играх в городском цирке зрители в его честь восклицали: «Константин построил город, Кир его обновит!»

Но как раз слишком явная любовь народа Кира и погубила, вызвав зависть, подозрения и опасения. Его лишили должностей, конфисковали имущество, а потом сослали в маленький фригийский городок, где он должен был занять кафедру епископа — ведь формально он числился христианином.

Фанатично настроенные жители этого городка уже успели к тому времени убить четырех епископов подряд, обвинив кого в ереси, кого в схизме. Поэтому, видимо, при дворе предполагали, что то же самое случится и с Киром, известным своими симпатиями к старой религии. Тем временем, по всей вероятности, его спасло как раз полное равнодушие к богословским спорам, а также — краткость проповедей. В одной из них, кажется, в первой, он просто обратился к верующим с призывом почтить таинство веры молчанием. Так что конфликтов с паствой у него не возникало…

После смерти Феодосия II Кир оставил епископскую кафедру и вернулся в Константинополь, где его впоследствии реабилитировали и даже вернули конфискованное имущество.

Одновременно с Киром Константинополь покинул еще один высокий сановник — Павлин, друг детства императора и его многолетний спутник. Говорили, что именно Павлин разглядывал из-за занавеси красавицу Афинаиду, когда Пульхерия впервые привела ее в свои покои. По карьерной лестнице Павлин поднимался с головокружительной скоростью, и наконец стал распорядителем дворцовых должностей — magister officiorum. Вскоре после 440 года он был сослан в Каппадокию, на восточную окраину империи, а потом там же и казнен. Видимо, между ним и императрицей завязался роман, который в конце концов был раскрыт, что и привело к трагическим последствиям — к изгнанию Евдокии и к ссылке и гибели Павлина.

В Иерусалиме у Евдокии был свой двор и она распоряжалась значительными средствами. Она посвятила себя благим делам: строила и осыпала дарами храмы, в том числе базилику Св. Стефана, где она после смерти и упокоилась. Здесь же, в Иерусалиме, она с энтузиазмом взялась за переложение Библии рифмованным стихом.

В конце концов Феодосий отправил одного из своих офицеров с заданием следить за тем, чем занимается его жена. По не известным нам причинам этот офицер приказал умертвить двух близких Евдокии священнослужителей, за что она, в свою очередь, отомстила, добившись его смерти. Вся эта драма разыгрывалась при не до конца выясненных обстоятельствах, однако в результате Евдокия лишилась права иметь собственный двор, и это стало для нее тяжелым ударом.

В течение многих лет императрица ревностно поддерживала учение монофизитов, утверждавших, что Христос имеет лишь одну сущность — божественную, и отказалась от этой ереси лишь после паломничества к месту отшельничества Симеона Столпника в окрестностях Антиохии. Он в течение многих лет жил на маленькой платформе на вершине собственноручно возведенного столпа, изнуряя свою плоть палящими лучами солнца, потоками дождя, порывами ветра, вознося молитвы и выслушивая просьбы паломников, толпами собиравшихся внизу.

Дочь ритора-язычника, славившаяся когда-то умом и красотой Афинаида, честолюбивая и могущественная византийская императрица, погруженная в благочестии изгнанница — у стоп одного из самых странных в мире аскетов. Ну чем не истинный символ эпохи?

АТТИЛА

В 441 году правители гуннов Аттила и Бледа разорвали мирный договор с Константинополем, возложив ответственность за разрыв на императора Восточной империи. Они утверждали, что он нерегулярно платит дань и укрывает у себя перебежчиков. Вожди кочевников опустошили несколько балканских провинций, взяли Сирмий на Саве и Филиппополь (ныне Пловдив) и дошли почти до берегов Босфора.

Феодосию пришлось отозвать обратно флот, который он отправил на запад, на помощь воюющим с вандалами в Африке римлянам. Он заключил мир с царем персов, чтобы собрать как можно больше войск для защиты своей столицы. Однако в битве с гуннами на землях современного полуострова Галлиполи его армия потерпела поражение.

Поэтому в 443 году заключать с захватчиками мирный договор пришлось на очень тяжелых условиях. Размер ежегодной дани был утроен и составил 2500 фунтов золота, а кроме этого надо было сразу уплатить огромную контрибуцию в 6000 фунтов золота на покрытие военных расходов (и это при том, что войну начали гунны!). Император обязался выдать всех перебежчиков, в том числе и тех римлян, которым удалось сбежать от гуннов из плена — или же выкупить их, уплатив по 12 золотых монет за каждую голову.

Основным источником, из которого мы черпаем сведения о судьбах Восточной империи в последние годы правления Феодосия II и его преемников до 472 года, является «История», написанная неким Приском, сохранившаяся, к сожалению, не целиком, а крупными фрагментами. О самом авторе известно лишь то, что он был современником тех событий, которые описывал. Родом он был из Фракии, с территории современной Болгарии. Он явно имел тесные контакты с императорским двором и наверняка служил на какой-то не слишком высокой должности. Приску приходилось много путешествовать, в основном в качестве посла. Ему знакомы были Рим, Александрия, Дамаск, а как-то раз он побывал даже в резиденции Аттилы. Описывая события, он опирался в основном на собственные наблюдения (а глаз у него явно был быстрый и цепкий), а кроме того — на рассказы достойных доверия свидетелей и на документы. Так что рассказывает он добросовестно и по существу, сохраняя максимум объективности даже по отношению к врагам империи.

Вот что он пишет о дальнейших последствиях мирного договора с гуннами, заключенного на столь тяжелых условиях:

«Император заставил всех нести дань и деньги для гуннов. Не принимались во внимание никакие временные освобождения от земельного налога, пожалованные как императорской милостью, так и на основании судебного решения. Пришлось и сенаторам платить немало золота в качестве платы за свои титулы. Именно высота положения заставила многих кардинально поменять образ жизни, поскольку сборщики крайне скрупулезно требовали заплатить все, что с каждого причитается. Дошло до того, что люди, бывшие некогда богатыми, публично продавали украшения своих жен и домашнюю утварь. Многие кончали самоубийством, уморив себя голодом до смерти или повесившись. Казна очень быстро опустела. Золото и перебежчиков передали гуннам, но многих пришлось убить, поскольку они ни под каким видом не соглашались на выдачу».

Тем временем в 445 году Аттила предательски убил своего брата Бледу и стал единоличным властелином всей империи гуннов и подвластных ей народов, заселявших огромные территории от Центральной Европы до Волги — самым могущественным человеком современного ему мира. Аттиле не смели противоречить ни подданные, ни союзники, среди которых преобладали германцы.

Иордан, живший в VI веке автор написанной на латыни «Истории готов», оставил нам описание внешности Аттилы. Конечно, сам он его не видел, но писал, опираясь на произведение Кассиодора, который, в свою очередь, руководствовался достоверными рассказами современников.

«Этот мужчина был рожден для того, чтобы потрясать народы. По какому-то странному велению судьбы он всех наполнял ужасом, и это было результатом тех страшных вещей, которые о нем рассказывали. Гордо ступая, поводил он взглядом то в одну сторону, то в другую, так что беспредельность его высокомерия проявлялась даже в движениях тела. Воевать он любил, но сам руку свою сдерживал. То был человек крепкого разума, доступный для просителей, всегда дружелюбный к тем, кому смог довериться. Он был невелик ростом, с широкой грудью, большой головой, маленькими глазами, редкой бородкой, припорошенными сединой волосами, приплюснутым носом и ужасной кожей».

Из других заметок и источников мы также кое-что узнаем об образе жизни Аттилы. Одевался он скромно и очень опрятно, ел мясо без приправ, которое подавали ему на деревянных блюдах, избегал роскоши — в отличие от своих приближенных, которым он ни в чем не препятствовал. Жен у него было огромное множество, но он брал себе все новых и новых, а детей — столько, что из них можно было составить отдельное племя. К вопросам религии он был равнодушен, хотя иногда и прибегал к услугам волхвов.

Новые военные действия против Восточной империи Аттила начал уже в 447 году. Императорские войска терпели поражения в кровавых битвах, а орды гуннов и их союзников разливались вширь по балканским провинциям, почти вплотную подбираясь к стенам Константинополя. Десятки больших и малых городов пали жертвой захватчиков.

Римлянам пришлось возобновить старания для заключения нового мирного договора. Переговоры по поручению императора вел Анатолий — главнокомандующий обоими родами войск. И хотя новый договор не увеличивал размера ежегодной дани и не накладывал на империю дополнительных контрибуций, он ставил римлян в очень жесткие и унизительные условия. Со всех придунайских территорий примерно от окрестностей сегодняшнего Белграда до города Нове (Свиштов в современной Болгарии) Византия должна была эвакуировать все свое население — так, чтобы на расстоянии пяти дневных переходов от реки в глубь империи не оставалось ни одной живой души. Естественным пограничным пунктом и одновременно пунктом торгового обмена был сделан город Naissus — нынешний Ниш на Мораве.

В начале VI века в Константинополе некий Марцеллин переписывал хронику времен Феодосия I. Просмотр того, что он счел достойным увековечения из событий сороковых годов минувшего столетия, весьма примечателен, а его краткие, немногословные заметки, пожалуй, лучше всего передают атмосферу царившего в те дни ужаса. К тому же они ярко свидетельствуют о том, что тогда занимало жителей столицы.

«Год 441. Предводитель гуннов, ведя за собой многотысячные орды, вторгся в Иллирию, разрушив Naissus (Ниш), Сингидун (нынешний Белград) и множество других больших и малых городов.

Год 442. Пылающая звезда, называемая кометой, в течение долгого времени появлялась на небосводе. Братья Бледа и Аттила вместе с другими вождями разных народов разорили Иллирию и Фракию.

Год 443. Снегопады были столь обильны, что снег растаял лишь по истечении шести месяцев. Тысячи людей и животных погибли от суровых морозов. Император Феодосий возвратился в Константинополь из похода в Азию. Были отданы в использование земли, называемые Ахилловыми.

Год 444. Император устроил игры в честь девятого пятилетия своего правления. Некоторые города и деревни Вифинии подверглись уничтожению, подмытые непрерывными дождями и разливами рек.

Год 445. Правитель Бледа был предательски убит своим братом Аттилой. В столичном цирке дело дошло до беспорядков, так что многие поубивали друг друга. Множество людей и животных погибло в городе от болезней.

Год 446. Великий голод пришел в Константинополь, а следом за ним и болезни.

Год 447. Во многих местах случились сильные землетрясения. В столице обвалилась большая часть стены вместе с 57 недавно построенными башнями. Рухнули вниз также и огромные камни здания, только что возведенного поблизости от Таврского форума, а также статуи, но при этом никто не пострадал. Однако разрушено оказалось множество городов. Голод и вонь зараженного воздуха стали причиной смерти многих тысяч людей и животных.

Правитель Аттила пошел на наших большой войной, и была она страшнее предшествовавших. Уничтожила она почти всю Европу, и очень много городов было разрушено и захвачено. В том же году были восстановлены стены столицы, обвалившиеся при землетрясении — восстановил их префект претория Константин. Аттила со своими ордами дошел до самых Фермопил».

Так пишет в своей хронике Марцеллин. После заключения мира Аттила часто отправлял в Константинополь посольства, чтобы требовать выдачи перебежчиков — как было установлено в договоре. Император всех прибывавших в столицу послов осыпал дарами и уверял, что в его границах уже не осталось никого, кто сбежал из-под власти гуннов. Приск комментирует это так:

«Аттила презрительно использовал римлян, проявлявших щедрость из опасения, как бы варвары не нарушили договор. Он продолжал под всяческими надуманными предлогами посылать в Константинополь тех людей из своего окружения, которым хотел оказать особую свою милость. Римляне же были послушны всем его требованиям, принимая его волю, как приказ господина. Они любой ценой старались отвести от себя угрозу войны с гуннами, поскольку у них в то время и других врагов хватало. Армии персов уже давно были готовы к нападению, со стороны моря то и дело беспокоили вандалы, продолжали совершать разбойничьи набеги исавры, сарацины нарушали восточные границы, а эфиопы угрожали портам в Египте».

В 449 году в качестве новых послов приехали Эдекон и Орест. Первый из них был германцем, вождем племени скиров — он принадлежал к числу самых доверенных людей Аттилы. Именно его сын Одоакр спустя четверть века низложил с трона последнего императора Западной империи Ромула Августула.

Второй, Орест, был римлянином, родившимся в землях на Саве, а когда эти земли оказались под властью гуннов, он стал секретарем Аттилы. И он также спустя двадцать с лишним лет сыграл важную роль в истории Запада, посадив на римском троне маленького мальчика, своего сына — им как раз и был Ромул Августул. Сам Орест впоследствии пал от руки Одоакра.

Иными словами, в качестве членов того самого посольства гуннов на берега Босфора, в столицу Восточной империи, прибыли тогда германец и римлянин, сыновьям которых суждено было стать главными героями последней сцены исторической драмы под названием «падение Западной Римской империи».

Но это посольство было очень важно не только в свете символики грядущих событий. Во время пребывания послов в Константинополе всемогущему в ту пору при дворе евнуху Хрисафию пришел в голову хитрый план: он решил попытаться подкупить Эдекона, чтобы тот убил Аттилу. Этот план он изложил ему во время приема, на котором кроме них двоих присутствовал лишь переводчик Вигила.

План этот можно оценивать и осуждать как преступное намерение, но в то же время — как утверждают некоторые — он был крайне наивен, поскольку гибель одного человека не могла оказать существенного влияния на развитие событий. Но можно также принять и другой вариант: Хрисафий подошел к делу со всей серьезностью и предусмотрительностью. Возможно, что он прекрасно понимал сущность и структуру государства гуннов и отдавал себе отчет в том, что смерть властелина может стать самым быстрым и результативным избавлением от опасности, уже многие годы угрожавшей империи. Личность Аттилы была важнейшим связующим звеном, объединявшим в единое целое слепок разноязыких орд, и в момент его внезапной гибели все здание должно было тут же рухнуть. Что, собственно говоря, и случилось несколько лет спустя. Хрисафий хотел лишь ускорить ход событий.

Эдекон сделал вид, что согласился на предложение. План держали в строжайшем секрете — кроме трех вышеперечисленных лиц, о нем знал лишь император и один из его самых доверенных сановников. Однако о готовившемся покушении ничего не сообщили послу римлян, отправленному к Аттиле вместе с возвращавшимися за Дунай Эдеконом и Одоакром.

Этим послом был Максимин — высокопоставленный сановник (хотя и не столь высокопоставленный, как рассчитывал Аттила, поскольку консулом он никогда не был). Властелин гуннов хотел видеть посланником императора сановника наивысшего ранга и даже утверждал, что для встречи с ним он был готов лично отправиться в Сердику (современную Софию).

В письме к Аттиле император заявлял: «Беглецов мы Тебе давно уже вернули, сейчас посылаю еще семнадцать, и больше у нас никого нет». Посол должен был также на словах пояснить, что у римлян нет такого обычая, чтобы переговоры вели сановники в ранге консула, а что касается возможного прибытия Аттилы в Сердику, то это просто нереально, поскольку город лежит в руинах.

Максимина в этом посольстве сопровождал историк Приск. В своем труде он оставил отчет о путешествии и о пребывании при дворе Аттилы. Этот прекрасный источник дает нам возможность познакомиться с взаимоотношениями, обычаями и менталитетом гуннов, с окружением Аттилы и с ним самим. Вот, например, сцена первой аудиенции:

«Аттила восседал на деревянном троне. Мы остановились на некотором расстоянии, а Максимин вышел вперед и приветствовал правителя. Он вручил ему письма и сказал:

— Император наш желает здоровья и удачи тебе и всем твоим близким!

На что Аттила ответил:

— Пусть встретит римлян то, чего они нам желают!

Затем он тут же повернулся к Вигиле и закричал:

— Ты, бесстыдная скотина, зачем снова пришел сюда? Ведь тебе прекрасно известно, о каких условиях мы договорились с Анатолием! Тогда было сказано, что римские послы не появятся у нас до тех пор, пока не выдадут нам всех перебежчиков!»

Эта вспышка гнева, хотя и осталась для послов непонятной, была совершенно обоснованна, поскольку Эдекон уже успел раскрыть Аттиле план Хрисафия и ту роль, которую должен был сыграть в нем Вигила, провозя золото для подкупа личной стражи предводителя гуннов.

Посольство возвратилось ни с чем, Вигила впоследствии был пойман людьми Аттилы, а посланцы Аттилы презрительно обвинили Феодосия в том, что он поступает, как подлый слуга, который исподтишка метит в господина, ниспосланного ему самой судьбой.

Осенью 449 или весной 450 года император отправил ко двору Аттилы двух сановников наивысшего ранга — бывших консулов Анатолия и Нома, выполнив то, чего Аттила давно уже домогался. И гунн оказал послам весьма великодушный прием, почти забыв уже о заговоре — вернул римлянам без всякого выкупа большое количество пленников, а самих послов осыпал щедрыми дарами.

Но сделал это Аттила вовсе не из уважения к рангу Анатолия и Нома, как могло бы на первый взгляд показаться. Основной причиной его великодушия стало то, что он уже был нацелен на новые завоевания, куда более привлекательные, чем разграбление и без того опустошенных балканских провинций. Аттила смотрел на Запад.

Хотя и временное устранение той опасности, которую представляли собой гунны, было последним относительным успехом времен правления Феодосия II. 26 июля во время прогулки по окрестностям Константинополя он упал с лошади. Полученный при падении перелом позвоночника оказался смертельным. Через два дня император скончался. Он прожил почти 50 лет, и 42 из них провел на троне. Это было одно из самых долгих и самых неудачных царствований за всю историю и Рима, и Византии.

МАРКИАН

Marcianus

392 г. — 27 января 457 г.

Правил с 25 сентября 450 г. до смерти

Император Феодосий II, умерший 28 июля, не оставил потомка мужского пола, так что законного наследника у него не было. Однако сразу же после его смерти по двору и среди жителей столицы разошлись слухи, позднее пересказанные историками.

Умиравший правитель якобы взглянул на собравшихся у его смертного одра сановников, и взгляд его остановился на Маркиане. Это был уже почти шестидесятилетний мужчина, статный, с длинными седеющими волосами, в свое время служивший на высокой должности в армии при полководце Аспаре, который, впрочем, также присутствовал при кончине императора. Феодосий довольно долго смотрел на Маркиана и наконец изрек:

— Мне было видение, что именно ты станешь моим преемником.

Официальная версия гласила, что воля императора была исполнена, и 25 августа на голову Маркиана была торжественно возложена императорская диадема. В церемонии принимали участие сановники и сенаторы, а также патриарх Константинополя, но не он совершал акт коронования нового правителя.

Видимо, именно тогда было объявлено, что сестра Феодосия II Пульхерия выйдет замуж за нового императора, что вскоре и произошло. Это может показаться просто невероятным, ведь Пульхерии было уже 54 года, и все эти годы она оставалась девицей и жила как монахиня — в полном, впрочем, соответствии с данным когда-то обетом безбрачия. И на брак она согласилась с тем лишь условием, что он останется фиктивным. Маркиан был вдовцом, и от первого брака у него была дочь Евфимия.

Решение Пульхерии было продиктовано политическими соображениями. Она возвела Маркиана на трон, действуя в согласии с Аспаром и иными высокопоставленными сановниками. Тогда и была выдумана история о последней воле Феодосия и устроен брак с его сестрой, чтобы придать хотя бы видимость законности выбору в преемники Маркиана — человека, никак не связанного с правящей династией. В сущности, проблема была в том, что формально с момента смерти Феодосия властителем всей империи становился император Запада — Валентиниан III. И чтобы не допустить предъявления им каких-либо претензий на власть в Восточной империи, было решено поставить его перед фактом, свершившимся якобы по воле покойного и обретшим законную силу благодаря браку с Пульхерией.

Почему, однако, выбор пал именно на Маркиана, если в Константинополе было немало и более знатных родом, и более богатых, и занимавших более высокие посты сановников? Маркиан, родившийся во Фракии или Иллирии в семье среднего достатка, в молодости, как и его отец, был профессиональным военным. Скорее всего, он принимал участие в неудачном походе против вандалов и в течение пятнадцати лет служил офицером в личной охране Аспара.

И именно этот факт сыграл решающую роль. Конечно, Аспар с большим удовольствием возложил бы диадему на собственную голову, однако он считал это невозможным — и не только потому, что он был чужак родом (его семья была из иранского племени аланов), а в первую очередь из-за того, что исповедовал арианство. Поэтому он выдвинул Маркиана как своего человека, который сам по себе не имел никакого веса. Аспар прекрасно знал, что если тот окажется на троне, то не будет ни в чем ему противиться.

Пульхерия же, в свою очередь, согласилась с этим выбором потому, что Маркиан входил в число врагов Хрисафия, а она лютой ненавистью ненавидела этого евнуха, обладавшего столь безграничной властью при Феодосии.

Маркиан и Хрисафий отличались друг от друга даже тем, что поддерживали разные цирковые партии (речь, конечно же, идет о гонках на колесницах), а это в те времена было весьма существенным моментом и имело свою политическую окраску. Евнух, так же как и Феодосии, был ярым сторонником «Зеленых», тогда как Маркиан принадлежал к числу фанатичных приверженцев «Голубых». Как раз к временам правления их обоих относятся первые сведения о той невероятной ожесточенности, с которой бились друг с другом цирковые партии, становясь причиной серьезных беспорядков на городских улицах. В более поздние времена такие битвы стали практически содержанием (или подменой) политической жизни в столице Византийской империи. Феодосий выделил «Зеленым» места напротив своей собственной ложи, публично заявив при этом:

— Хочу всегда иметь перед глазами тех, кого больше всех люблю.

Маркиан, напротив, став императором, открыто поддерживал «Голубых». Был период, когда он особым эдиктом даже запретил сторонникам «Зеленых» занимать должности в армии и в гражданской администрации, признав их тем самым ненадежными и как бы второсортными гражданами.

Как и ожидалось, одним из первых действий новой власти была расправа с Хрисафием. Он был объявлен единственным виновником (обычное дело в подобных ситуациях!) всех неудач и ошибок предыдущего правителя. Подбодренные соответствующими средствами обвинители в массовом порядке подавали на него жалобы, а суды охотно их принимали и рассматривали прямо-таки молниеносно. Частная собственность евнуха была конфискована, а он сам приговорен к смертной казни через отсечение головы, и приговор быстро привели в исполнение. Было совершенно очевидно и повсеместно известно, что так жестоко с ним обошлись в основном по наущению известной своим благочестием императрицы Пульхерии.

Но падение Хрисафия имело также очень серьезные отдаленные последствия в религиозной политике. Пока же до этого не дошло, внимание правительства и народа Восточной империи поглотили иные события и нависшие над страной угрозы временного характера.

Людям суеверным — а таких в те времена наверняка было немало — могло показаться, что правлению Маркиана судьба ворожит недоброе. Уже в сентябре, то есть спустя меньше месяца после коронации, в городе Триполи в Финикии (нынешнем Ливане) ночью случилось землетрясение. Кроме домов, сильнейшими толчками были разрушены бани, именовавшиеся икарийскими, поскольку украшены они были статуями Икара и Дедала.

Однако Маркиана эти дурные предзнаменования ничуть не испугали. Он тут же распорядился восстановить все разрушенные в Триполи здания. Так же решительно и по-мужски он поступал и в дальнейшем, встречая на своем пути серьезные препятствия и опасности. Маркиан оказался правителем энергичным, умным и хозяйственным. Для народа именно эта последняя из всех перечисленных черт его правления оказалась самой важной и ощутимой: Маркиан ограничил чрезмерные траты на содержание двора и широко применял налоговые льготы. Так что нет ничего удивительного в том, что впоследствии это правление, хотя и недолгое, называли золотым веком.

Правда, стоит отметить, что Маркиану несложно было уменьшать тяготы налогового бремени, поскольку Восточная империя в это время нигде не была вынуждена вести серьезные войны. Конечно, в начале его правления казалось, что придется все же воевать с гуннами, но эта угроза исчезла неожиданно быстро и практически окончательно.

Аттила, как только узнал о смерти Феодосия и о том, что на трон взошел новый император, отправил своих послов в Константинополь. Однако вовсе не затем, чтобы, как это было принято в более поздние времена, выразить свое соболезнование, пусть и неискреннее, по поводу безвременной утраты правителя, и пожелать благополучия его преемнику. Он бесцеремонно потребовал от римлян своевременно выплатить ему дань в установленном ранее размере, угрожая в противном случае тут же начать войну.

Однако послы вернулись с таким ответом, который не только разгневал, но и весьма озадачил предводителя гуннов. Им велено было передать, что новый император не чувствует себя связанным взятыми на себя его предшественником обязательствами, но если Аттила будет и дальше хранить мир, он готов по доброй воле посылать ему дары. Если же гунны будут грозить ему войной, то император сам выступит на врага во главе своей весьма многочисленной армии, которая ни в чем не уступает ордам гуннов.

Таким образом Маркиан покончил с проводившейся до сих пор политикой уступок варварам и перекладывания на плечи собственных граждан тягот, связанных со сбором все новых и новых средств для выплаты дани. Но в то же самое время он ясно продемонстрировал, что сам к войне не стремился, и потому отослал к Аттиле своего офицера с богатыми подарками. Посол переправился через Дунай, но не был принят Аттилой, который (возможно, впрочем, что и не без причины) счел себя униженным тем, что римляне внезапно в одностороннем порядке разорвали договор, на котором буквально еще не успели высохнуть чернила. Но, отказав послу императора в аудиенции, Аттила потребовал, чтобы он передал присланные дары, грозя ему в противном случае смертью. Однако римлянин гордо ответил, что все, что он привез, правитель может получить лишь в качестве подарка — либо вырвать у него силой, если рискнет ограбить посла.

И вопреки всем ожиданиям, ничего страшного с послом не случилось. Ему было позволено беспрепятственно вернуться на родину. Но случилось так, скорее всего, потому, что Аттила уже готовился выступить в поход против Западной империи, уже собирался напасть на Галлию и потому предпочел не обострять отношения на своих восточных границах.

Когда же орды гуннов вторглись на земли за Рейном, Маркиан и пальцем не шевельнул, чтобы помочь братскому государству. И у этого равнодушия наверняка было по меньшей мере две причины. Во-первых, чувство облегчения и скрытого удовлетворения тем, что на сей раз вся мощь Аттилы обрушилась, наконец, не на подвластные Константинополю земли, как это почти всегда случалось раньше, при жизни вот уже трех поколений, а совсем в другую сторону. А во-вторых, оказать Западу хоть какую-то помощь Маркиану мешало оскорбленное самолюбие.

Дело в том, что Валентиниан III все еще тянул с официальным признанием нового императора на берегах Босфора, хотя Маркиан в издаваемых им законах и распоряжениях всегда лояльно ставил его имя перед своим — как старшего и имеющего больше прав на первенство правителя. Но Валентиниану этого было мало. Он считал, что после смерти Феодосия как бы автоматически должен был стать главой всей империи или, по крайней мере, иметь право решающего голоса в вопросе выбора его преемника. Таким образом, роковую роль в судьбе обоих государств в этой предельно сложной исторической ситуации сыграло честолюбие.

Однако в начале 452 года ситуация диаметрально изменилась. Валентиниан, которому Аттила угрожал уже в самой Италии, наконец, официально признал Маркиана императором и своим соправителем. Правда, сделал он это крайне неохотно, и в основном по настоянию Аэция — чего он так никогда и не простил своему полководцу. Во всяком случае, лишь после этого Маркиан отправил свои войска к Дунаю, угрожая землям, заселенным самими гуннами. И тогда Аттила, опасаясь удара в спину, быстро отвел свою армию обратно за Альпы, а Маркиан стал истинным спасителем Рима.

Все эти внешние и внутренние события — восхождение на трон Маркиана, его женитьба на Пульхерии, падение Хрисафия, развитие взаимоотношений с Западом — были также неразрывно связаны с вопросами религиозной и внутрицерковной политики.

На первое место в теологических спорах, которые велись среди христиан, постепенно выдвигалась дискуссия о соотношении божественной и человеческой сущностей в фигуре самого Иисуса Христа. Различия мнений по этому вопросу неразрывно переплетались с личными конфликтами, со стремлением одних патриарших престолов добиться верховенства над другими и, наконец, с чисто политическими придворными интригами.

Всемогущий во времена Феодосия Хрисафий был ярым приверженцем учения монофизитов, которые в Христе после его воплощения видели лишь одну природу — божественную. Поэтому нет ничего удивительного в том, что на созванном в 449 году в Эфесе соборе восторжествовала именно эта доктрина. Однако на этом соборе споры между епископами не раз переходили просто в драку, заседания проходили под давлением вооруженных египетских монахов-фанатиков, а посланники римского епископа, как можно догадываться по сведениям из разных источников, даже вынуждены были спасаться бегством.

Папа требовал созвать новый собор, называя то, что произошло в Эфесе, «эфесским разбоем». Однако Феодосий оставался глух ко всем призывам созыва нового Вселенского собора, а Валентиниан III не имел возможности самостоятельно принять подобное решение.

Совсем иную позицию заняла Пульхерия. Как можно предположить, на это также — а возможно, и в первую очередь — повлияли очень личные мотивы. Ведь монофизитов поддерживал ее заклятый враг Хрисафий, да и императрица Евдокия, жившая в то время в Иерусалиме, благоволила к ним в течение какого-то времени, а, как известно, отношения между сестрой и женой Феодосия складывались не лучшим образом.

Так что, когда император умер и его место занял Маркиан, политика двора по отношению к церкви немедленно изменилась. Уже в 451 году был созван новый Вселенский собор в Халкидоне — четвертый по счету. Его постановления, в полном соответствии с пожеланиями как новых правителей Константинополя, так и римского епископа, осудили и монофизитство, и несторианство, учившее, что в воплощенном Христе были две отдельные природы. Принятая на соборе догма гласила, что во Христе сосуществуют две совершенные природы, неразделимые, но и не смешивающиеся.

Однако постановлений этого собора не признали христиане Египта и Сирии, которые в большинстве своем остались верны учению монофизитов. Этот религиозный раскол стал катализатором для формирования у жителей восточных провинций ощущения своей непохожести на иные регионы империи, что в свою очередь оказывало огромное влияние на политику Византии на протяжении последующих столетий.

Новые правители Константинополя и епископ Рима на этом соборе действовали в полном согласии друг с другом, осудив ересь монофизитов. Однако на том же соборе было принято постановление, известное как «канон 28», которое ущемляло интересы Рима и стало предметом дружных протестов делегатов, присланных на собор папой, тем более что голосование по его принятию было проведено в их отсутствие. В данном постановлении речь шла о том, что патриарх Константинополя, то есть Нового Рима, полностью уравнивался в правах с епископом Первого Рима, а за этим последним остается лишь почетное первенство. При принятии этого канона вносившие предложение ссылались на соответствующее решение Второго Вселенского собора, который состоялся в Константинополе в 381 году.

Эта проблема в последующие годы сыграла огромную роль в развитии взаимоотношений между Западной и Восточной церквями и, в конце концов, довела дело до полного разрыва — знаменитой схизмы, продолжающейся до сих пор.

Императрица Пульхерия умерла спустя два года после Халкидонского собора, который именно ей в значительной мере было обязан своим созывом и таким, а не иным ходом событий. В своем завещании она отписала все свое личное состояние бедным. Пульхерия основала также несколько церквей в столице на берегах Босфора.

Маркиан пережил ее ровно на три с половиной года, продолжая проводить политику мира, стабилизации и рачительного хозяйствования. Умер он в конце января 457 года, оставив набитую золотом имперскую казну — и никого, кто мог бы считаться его законным наследником.

ЛЕВ I

Leo

401 г. — 18 января 475 г.

Правил с 7 февраля 457 г. до смерти

Когда во второй половине января 457 года умер император Маркиан, фактическим правителем Восточной империи стал Аспар, который пользовался огромным влиянием и за которым стояла армия. В сущности, он вполне мог бы облачиться в пурпур сам — никто не осмелился бы на открытое противостояние с ним. Однако Аспару все же приходилось считаться с общественным мнением — ведь он, как следует уже из его имени, был чужаком родом из иранского племени аланов, и к тому же арианином, в отличие от большинства жителей столицы, придерживавшихся православного христианства.

Поэтому Аспар избрал, как ему казалось, более безопасный путь, поступив точно так же, как и семь лет назад, когда после смерти не оставившего прямых наследников Феодосия II посадил на трон своего доверенного офицера — Маркиана. Правда, тогда можно было сослаться якобы на последнюю волю умиравшего императора и в какой-то мере узаконить права Маркиана на престол, женив его на сестре Феодосия Пульхерии. Теперь таких возможностей не было. Хуже того — свои претензии на политическое наследство Маркиана мог выдвинуть его зять, молодой Антемий. Родом он был из знатного сенаторского семейства, и покойный наверняка рассматривал его в качестве преемника, способствуя быстрому продвижению по карьерной лестнице — у Антемия уже был титул патриция, высокая должность, и к тому же он уже успел побывать консулом.

И все же Аспар чувствовал за собой достаточную силу для того, чтобы сделать свой выбор, отбросив все сомнения и даже не утруждая себя поисками предлогов.

По его приказу в Константинополь срочно прибыл Лев, командовавший гарнизоном в Селимбрии — городке, расположенном в одном дне пути от столицы. В то время ему было 56 лет. Он родился во Фракии, в семье бедняков. Предки его, скорее всего, были родом из племени бесов. Он служил в армии, стал приближенным Аспара и дослужился до ранга трибуна. Выбирая кандидатуру Льва из множества возможных претендентов, Аспар, вне всякого сомнения, руководствовался теми же соображениями, которые в свое время оказались решающими при выдвижении Маркиана. Аспар считал Льва человеком преданным, умным, опытным в военных делах, а отсутствие у него семейных связей в высших сферах, группировки личных сторонников и сколько-нибудь значительного состояния должно было еще прочнее связать его с тем, кому он был всем обязан.

7 февраля Лев был провозглашен императором в присутствии выстроенных на площади воинских соединений. Сенат послушно утвердил выраженную таким образом волю армии. Затем состоялась церемония, которая, несомненно, заслуживает звания исторической. Ведь именно она стала образцом для всех последующих церемоний подобного типа.

Патриарх Анатолий в кафедральном соборе возложил венец на голову Льва. Именно в этот момент впервые в истории империи таким образом свершилась сакрализация акта, до сих пор бывшего исключительно светским мероприятием. Ранее достаточно было аккламации нового правителя армией, сенатом и народом, а сам акт ограничивался облачением избранного в пурпурную мантию и возложением венца на его голову кем-либо из присутствовавших. Со времен Юлиана Отступника существовал также обычай поднимать нового императора на солдатском щите. Правда, уже предшественник Льва, Маркиан, удостоился возложения венца в храме, но патриарх при этом был лишь свидетелем, а не участником самого акта. Таким образом, можно смело утверждать, что Лев был первым императором, венчанным на царство во время специальной религиозной церемонии, то есть он был первым, кто мог бы словами, которые впоследствии стали общепринятой формулировкой, сказать о себе, что правит Dei gratis — «Божьей милостью».

Лев оказался верным сторонником ортодоксальной веры. Приверженцам этого учения поддержка тогда была просто необходима, поскольку в то время споры между христианами нередко переходили в кровавые столкновения. Уже в первые месяцы нового правления монофизиты, имевшие подавляющее большинство в египетской Александрии, в одном из православных соборов убили в Рождество и епископа, и его сторонников. Новый же городской епископ, покровительствовавший монофизитам Тимофей, осудил принятые Халкидонским собором в 451 году постановления и потребовал созыва нового собора. Однако против этого выступило большинство епископов, которые в свою очередь потребовали покарать Тимофея. Процесс тянулся долго, и Тимофей был отправлен в ссылку лишь в 460 году. Затягиванию дела, несомненно, способствовал Аспар, который при любом удобном случае поддерживал противников ортодоксии. И это несовпадение мнений в вопросе политики власти по отношению к церкви, несомненно, стало одной из причин серьезных разногласий, возникших между императором и почти всесильным военачальником. Противоречия между ними проявились очень быстро и углублялись с огромной скоростью.

Сохранились указы Льва, направленные против еретиков и подтверждавшие устои и привилегии церкви и духовенства. Один из них заслуживает особого внимания, поскольку именно он привел к возникновению обычая, установившегося впредь на многие века. Этим постановлением строго запрещалось, под страхом суровых наказаний, заниматься в праздничные дни какой-либо работой или административной деятельностью, а также устраивать цирковые игры и театральные представления — даже если на такой праздничный день приходился день рождения императора. Этот знаменательный пример ярко свидетельствует о том, сколь глубинные изменения произошли в отношении к способам религиозного поклонения. Приверженцы старых богов — язычники — проводили праздники в радости и веселье: восхищались физической силой и телесной гармонией атлетов на цирковых аренах, наслаждались красотой музыки, поэзии, театральных пьес. Христиане же, в отличие от них, прониклись убеждением, что их Богу угодно лишь сосредоточенное вознесение ему молитв, а все, что от этого отвлекает, грешно и недопустимо.

Однако язычников в то время было еще немало, и многие из них, порой даже не скрываясь, поклонялись своим богам. В Афинской академии, основанной когда-то Платоном, продолжали обучать языческой по духу античной философии. Во главе академии стоял ревностный язычник Прокл, автор многочисленных собственных трудов, а также комментариев к произведениям Платона. В них он упорно исследовал глубинное, потаенное, мистическое. Он был последним греческим мыслителем, пытавшимся объять и систематизировать различные области философии.

Но в тех же самых Афинах стоявший на Акрополе Парфенон, который в течение многих веков был храмом Девы Афины, уже стал к тому времени христианской церковью Пресвятой Девы Марии. Этот факт имеет не только глубоко символическое значение, но и является очень интересным примером к вопросу об истории формирования и преемственности религиозных культов и понятий.

А с другой стороны, несмотря на все направленные против язычников законы и постановления, несмотря на все преследования, явные и тайные приверженцы старых богов встречались даже при дворе, а порой и занимали высокие должности.

Когда Лев взошел на трон, у Западной империи уже несколько месяцев не было своего императора — полководец Рецимер вынудил Авита отречься от власти еще в октябре 456 года. Поэтому Лев, так же как до него Маркиан под конец своего правления, можно сказать, автоматически стал главой всей империи. Чтобы заявить всем, что именно таково положение дел и что он действительно считает себя законным правителем вновь объединившейся империи, Лев уже в конце февраля 457 года, то есть спустя всего три недели после коронации, объявил о произведенных им двух важнейших назначениях в западных провинциях: Рецимер получил титул патриция, Майориан стал командующим армией, и оба они от имени правящего в Константинополе императора назначались главами западных земель.

Но фактически Запад уже более полувека жил и развивался самостоятельно, и эта фикция продержалась недолго. Уже через месяц, в апреле 457 года, Майориан с согласия Льва был провозглашен императором в Равенне, однако когда чуть позже тот же самый Майориан присвоил себе титул августа и провозгласил себя равным императору Востока, Лев отнесся к этому крайне неодобрительно и просто проигнорировал этот факт. А четыре года спустя он отказался принять к сведению и то, что на Западе императором провозгласили Либия Севера. После смерти Севера в 465 году Лев снова формально стал единственным правителем всей империи и был им на протяжении двух лет.

Весной 467 года император Лев совершил, как могло бы показаться, очень странный шаг: он сам, по собственной воле, возвел на трон Западной империи Антемия, то есть назначил себе соправителя. Это был тот самый Антемий, который, по мнению многих, имел в свое время больше прав, чем Лев, стать преемником Маркиана. Неужели же десять лет спустя император счел целесообразным вознаградить человека, у которого он отобрал трон в Константинополе?

Но причины этого поступка были совершенно иные — менее благородные, зато вполне оправданные с политической точки зрения. Лев решил вступить в войну с вандалами, и ему нужен был кто-то, кто во время военных действий занимался бы вопросами Запада и в то же время был прочно связан с Востоком — происхождением, семейными и имущественными интересами, а также и самим фактом получения пурпурной мантии по милости Константинополя. Антемий соответствовал всем этим требованиям.

Отношения Византии с вандалами складывались по-разному. Своей первейшей обязанностью император Константинополя счел освобождение принадлежавших к правящему дому дам, которые были пленены в Риме в 455 году и вывезены в Африку. Своей цели он добился лишь в 462 году, когда императрица Евдоксия и ее дочь Плацидия смогли вернуться в восточную столицу, однако второй ее дочери, Евдокии, пришлось остаться при дворе вандалов, поскольку к тому времени она уже была женой королевского сына, принца Гунериха.

Но независимо от дипломатических попыток и всяческих иных соглашений Лев, будучи представителем интересов империи, не имел права отказываться от Африки, которая была исключительно важна как основная житница Италии. Впрочем, вандалы тоже не стремились к прочному миру и время от времени нападали даже на греческое побережье.

Лев готовился к войне старательно, не жалея денег на приготовления. Его казна была в неплохом состоянии, поскольку уже не было необходимости платить дань гуннам, но все равно страна в течение еще нескольких лет ощущала на себе тяжесть этого усиленного вооружения.

В 468 году корпус под командованием Ираклия двинулся в поход из Египта и быстро занял Триполитанию — то есть нынешнее побережье Ливии. Одновременно были начаты военные действия на западе. Войска Антемия под командованием Марцеллина вытеснили вандалов с Сардинии, а мощный византийский военный флот, командовал которым зять Льва Василиск, разбил эскадры вандалов и встал на якорь вблизи от Карфагена.

Казалось, что судьба Гензериха уже решена. Поэтому Василиск, уверенный в своей победе и в своем подавляющем преимуществе, согласился на пятидневное перемирие. Король вандалов воспользовался этой передышкой для подготовки предательского удара. Благоприятное направление ветра позволило ему подвести пылающие корабли вплотную к вражескому флоту и разжечь пожар, уничтоживший большую часть судов противника. Так что весь поход закончился совершенно неожиданным позорным поражением.

Василиску удалось спастись, но в Константинополе ему пришлось искать убежища в храме Святой Софии — его повсеместно обвиняли в предательстве, хотя в сущности виной случившемуся была лишь его неопытность. В конце концов, благодаря заступничеству императрицы он все же был помилован. Но тем временем погиб действительно заслуженный полководец Западной империи, Марцеллин — его предательски убили на Сицилии.

В этой ситуации Лев вынужден был пойти на мир с вандалами. Они получили обратно Триполитанию и Сардинию, а впоследствии сумели занять еще и Сицилию.

Вся эта война — как ее начало, так и заключение позорного мира — была тесно связана с внутренними политическими интригами в Восточной империи. Речь идет прежде всего о действиях Аспара. Он изначально был ярым противником войны — и в общем-то, оказался прав, что и показал ход военных действий. Все дело было в том, что никто кроме него не оценил должным образом полководческих талантов Гензериха. Однако в глазах общественного мнения Аспар просто был сторонником германцев.

В 664 году Льву удалось ослабить положение Аспара. Помощь в этом оказал ему князь исавров — народа, заселившего южное побережье Малой Азии. Он прибыл в столицу с документами, якобы свидетельствовавшими о том, что сын Аспара Ардабур, командовавший войсками на восточной границе, вступил в предательский сговор с правителем Персии. Ардабур был отстранен от командования, зато князь получил должность начальника личной охраны императора, а вдобавок еще и руку его старшей дочери Ариадны, при этом он сменил свое родовое имя и стал зваться Зеноном — под этим именем он и вошел в историю.

Именно эти изменения в расстановке сил внутри страны позволили Льву подготовиться к войне против вандалов. Но с другой стороны, ее позорное окончание стало политическим триумфом Аспара.

В борьбе с Зеноном он не гнушался любыми средствами. Когда тот был занят изгнанием из Фракии орды гуннов, Аспар подослал к нему своих людей, и князь едва избежал смерти, а после этого покинул двор и принял командование стоявшими на востоке войсками.

В 470 году Лев под давлением Аспара возвел его сына Патрикия в ранг кесаря, как бы дав понять, что тот станет его преемником. Таким образом, диадема и императорский пурпур были уже практически в руках выходцев из Ирана. Но это назначение встретилось с активным противодействием ортодоксальных христиан столицы — Патрикий, как и его отец, был арианином. Аспар был вынужден поклясться в том, что в нужное время его сын примет господствующую религию. И наконец, старания Аспара были увенчаны женитьбой Патрикия на младшей дочери императора, Леонтии — теперь он был связан с правящим домом семейными узами.

Но враги Аспара не сложили оружия. В 471 году в столице начались волнения. Чтобы успокоить население, военачальник переправился на другой берег Босфора, в Халкидон. Но император пригласил его на пир в честь их примирения, поручившись за полную безопасность Аспара, и тот вместе с сыновьями Ардабуром и Патрикием отправился во дворец. Во время пира в зал неожиданно ворвались люди Льва. Аспар и Ардабур были убиты, Патрикий — тяжело ранен. Из всей семьи спасся лишь самый младший сын Эрманарих, поскольку его в тот момент не было в столице. Впоследствии Эрманариха взял под свою опеку смертельный враг его отца — Зенон.

Эта резня принесла Льву прозвище Мясник — Makelles — и в сущности лишь ухудшила его ситуацию. Состоявший в родстве с Аспаром вождь готов с берегов Дуная в течение двух лет безнаказанно разорял Фракию и даже угрожал столице, население которой постоянно бунтовало из ненависти к ставшему всевластным Зенону и его исаврам.

В 473 году императору пришлось заключить мирный договор с остготами. Их вождь получил должность командующего римской армией, его люди получили разрешение селиться во Фракии, а его союзникам ежегодно выплачивались крупные денежные суммы. Вернулся к своим и юный Теодорих — гот из королевского рода Амалов, который с десяти лет жил в Константинополе в качестве заложника — впоследствии он вошел в историю как Теодорих Великий.

Тем временем император постарел — ему уже было далеко за 70, и пора было подумать о преемнике. Зенон жаждал пурпура, но он был чужаком и вызывал всеобщую ненависть, ничуть не меньшую, чем до него Аспар. Поэтому Лев поспешил объявить кесарем своего шестилетнего внука, сына Ариадны и Зенона, названного в честь деда Львом II. Чуть позже мальчик получил и титул августа.

Через несколько месяцев после всех этих назначений, 18 января 474 года, император Лев умер. Впоследствии византийские историки часто называли его Львом Великим.

ЛЕВ II, ЗЕНОН, ВАСИЛИСК

Leo

467 г. — ноябрь 474 г.

Правил с октября 473 г. совместно с дедом Львом I, а после его смерти с 18 января до 9 февраля 474 г. единолично, затем до самой смерти — совместно с отцом Зеноном

Flavius Zeno

Ок. 430 г. — 9 апреля 491 г.

Правил с 9 февраля 474 г. до ноября того же года совместно со своим сыном Львом II, а затем — с перерывом с января 475 г. до лета 476 г. — единолично, до самой смерти

Flavius Basiliscus

Ок. 430 г. — лето 476 г.

Правил совместно с малолетним сыном Марком с января 475 г. до лета 476 г.

Переход власти после смерти Льва I к его семилетнему внуку Льву II произошел спокойно. Никаких осложнений не возникло прежде всего потому, что мальчик формально был соправителем деда и уже в течение нескольких месяцев являлся полноправным императором. Конечно, фактически все бразды правления сосредоточились в руках его отца Зенона, который в течение многих лет занимал высшие государственные должности, был патрикием и главнокомандующим армией, а самое главное — зятем императора Льва I и мужем его дочери Ариадны.

Жители Константинополя относились к Зенону с неприкрытой ненавистью — ведь он был чужаком из племени исавров, жившего на юге Малой Азии и славившегося прежде всего своими разбоями. Полудикие соплеменники Зенона, множество которых он привлек в столицу на службу в своей личной гвардии, наверняка не способствовали исправлению его и без того дурной репутации.

Однако все это не помешало тому, чтобы 9 февраля 474 года, то есть всего лишь через три недели после начала самостоятельного правления малолетнего императора, на городском стадионе состоялась престранная, в какой-то мере даже смешная церемония. Семилетний мальчик в пурпурной мантии торжественно возложил корону на голову своего отца, провозгласив его августом! Таким образом, вдовствующая императрица Верина с этого момента стала одновременно бабкой одного и тещей другого правителя.

В течение десяти месяцев — до самой смерти мальчика-императора Льва II — Восточная империя формально находилась под управлением двух абсолютно равноправных правителей.

Весь этот год государство беспрестанно со всех сторон подвергалось нападениям. В Сирии пришлось отражать атаки арабских кочевников, в нижнем течении Дуная — вытеснять остатки орд гуннов, а земли Фракии тем временем опустошали готы под предводительством Теодориха, прозванного Страбоном.

Тот же самый Теодорих победил и взял в плен командующего фракийской армией Ираклия. Правда, сначала он отпустил его восвояси, получив обещанный выкуп, но на обратном пути в Константинополь Ираклий пал от руки подосланных к нему убийц — готы лютой ненавистью ненавидели полководца за проявленную им жестокость.

А ведь Теодорих Страбон официально носил титул верховного главнокомандующего (то есть как бы генерала) римских войск, пожалованный ему Львом I!

На борьбу с готами во Фракию был отправлен полководец Илл — друг Зенона, тоже исавр родом. Предпринятые им военные действия были достаточно успешны.

Опасность нависла даже со стороны вандалов Гензериха. Хотя они и поселились далеко за морем, в Карфагене, своими смелыми вылазками вандалы беспокоили даже западное побережье Греции. Чтобы добиться прекращения этих нападений, в Карфаген был отправлен сенатор Север, пользовавшийся всеобщим уважением за свою честность и незаурядный политический ум. Незадолго до выезда он получил титул патрикия — это должно было придать ему еще больший авторитет в глазах короля вандалов.

Север действительно пришелся по душе Гензериху — он прекрасно держался и умело вел переговоры. В результате этих переговоров мир был восстановлен — к сожалению, в основном за счет потерь Западной империи. Были признаны все территориальные приобретения вандалов, они же лишь обязались не нападать на побережья провинций Восточной империи, отпустить взятых там пленных (частично даже без выкупа), а также позволить ортодоксальным христианам определенную свободу вероисповедания на подвластных им землях.

Этот мирный договор имел важнейшее значение и действовал очень долго, почти шестьдесят лет — до правления Юстиниана.

Неожиданная смерть Льва II осенью 474 года стала причиной значительных событий в политической жизни, хотя при жизни он фактически ни на что не имел никакого влияния, будучи лишь облаченной в церемониальные одежды куклой. Но с момента смерти малолетнего императора его отец и соправитель Зенон стал единственным полновластным правителем страны, и именно это привело к пробуждению враждебных исаврам сил.

Инициатива заговоров и иных враждебных действий против исавров исходила от императрицы Верины — честолюбивой и жаждущей власти женщины, у которой к тому же были сугубо личные цели и планы.

Большинство современников не сомневалось, что связаны эти планы были с возлюбленным Верины — бывшим распорядителем дворцовых должностей Патрикием. Верина хотела возвести его на трон, выйти за него замуж и снова стать первой дамой империи, а не вдовой одного покойного правителя и бабкой другого, уступившей это почетное место собственной дочери Ариадне, жене Зенона.

Но чтобы добиться своей цели, Верине необходимо было свергнуть находившегося у власти Зенона, и она вступила в тайный сговор со своим братом Василиском. За несколько лет до этого, в 468 году, он жутко скомпрометировал себя. Именно он, командуя морским походом против вандалов, дал обмануть себя Гензериху и в результате потерял у берегов Африки практически весь военный флот империи. Обвиненный в предательстве, хотя виновен был лишь в бездарности, он был вынужден по возвращении в столицу искать убежища в храме Святой Софии и был помилован лишь благодаря заступничеству Верины. Впоследствии он был назначен главнокомандующим армии, стоявшей на территории Фракии.

Василиск, в свою очередь, втянул в заговор Илла — друга и соплеменника Зенона. Трудно сказать, почему именно в тот момент этот полководец решил предать императора. Может быть, он понимал, как сильно ненавидят Зенона, и предпочел заранее перейти на сторону его противников, чтобы сохранить свою жизнь и положение?

К заговору также присоединился Армат — племянник Верины и Василиска, в то время занимавший пост главнокомандующего фракийской армией, на котором он «отличился» в основном своей жестокостью: рубил руки пойманным бунтовщикам и преступникам.

Участником тайного заговора стал и вождь остготов Теодорих Страбон — он был то врагом, то союзником империи, в зависимости от того, что больше соответствовало его интересам, и от того, как складывались его отношения с правителями и командующими противной стороны.

Однако другое остготское племя, осевшее на современном болгарском берегу Дуная, в окрестностях Нове, во главе которого стоял молодой, двадцати с небольшим лет, Теодорих из королевского рода Амалов, сохраняло в этот период нейтралитет и спокойствие. Именно этот Теодорих впоследствии вошел в историю как Теодорих Великий, завоеватель Италии, но это произошло лишь спустя четверть века после описываемых событий.

Перетянув на свою сторону командующих расквартированными в непосредственной близости от столицы войсками и прекрасно зная, как сильно ненавидят в Констинтинополе исавров, Верина сделала следующий шаг. Но этим шагом вовсе не было вступление с Зеноном в открытую борьбу. Императрица поступила куда более предусмотрительно — избежала кровопролития и одновременно оставила себе путь к отступлению в том случае, если, несмотря ни на что, дело приняло бы неблагоприятный оборот для нее самой и для других заговорщиков. Верина сама тайно сообщила Зенону, что против него существует заговор среди высшего командования и что ему грозит смертельная опасность, поскольку у него под рукой нет ни преданных командиров, ни верных ему крупных военных частей, а в случае осады он не мог бы рассчитывать не только на поддержку, но даже на нейтралитет жителей столицы.

Император тут же осознал всю серьезность ситуации. Он понял, что в пределах стен города, население которого непременно поддержало бы нападающих, ни о какой обороне не может быть и речи. К тому же было очень сомнительно, что ему пришла бы помощь и из более отдаленных провинций.

Зенон решил спасаться бегством. 9 января 475 года он забрал ценные вещи и второпях покинул Константинополь вместе со своими приближенными. Он отправился в родную Исаврию, не отказавшись, однако, от императорского титула.

Он покидал столицу тайно и в такой спешке, что не успел предупредить об опасности всех поселившихся здесь исавров, и те тут же были зверски растерзаны, пав жертвой пышущей ненавистью черни.

Так благодаря интригам Верины император был удачен из города без военных действий — все мечи остались в ножнах. Но ее триумф был иллюзорным и недолговечным — вскоре она сама стала жертвой предательства родного брата Василиска.

Василиск пришел к выводу, что совершенно незачем облачать в пурпур Патрикия, раз и сам он вполне его достоин. Сенат, разумеется, покорился его воле.

Василиск был коронован еще до наступления следующего года. Вскоре после коронации он пожаловал титул августы своей супруге Зенониде, а малолетнего сына Марка сначала назначил кесарем, а затем и августом.

Нет ничего удивительного, что Верина, которой он в сущности был обязан абсолютно всем, возненавидела брата лютой ненавистью. Опасаясь ее козней и огромного влияния, которое она имела при дворе, Василиск тут же приказал умертвить Патрикия, который еще совсем недавно был первым претендентом на трон.

И весь план Верины не просто с треском рухнул, но и обратился против нее самой и ее возлюбленного. Разъяренная императрица изо всех сил старалась найти возможность отомстить. И она начала строить новые козни — на сей раз с целью вернуть на трон Зенона. Но планы Верины были раскрыты (а может, просто появилось подозрение, что она что-то затевает), и она наверняка рассталась бы с жизнью, если бы не заступничество ее племянника Армата.

Этот молодой человек больше всего на свете любил красиво одеваться и восхищать своими нарядами горожан. Он пытался уподобиться Ахиллу, но походил, скорее, на Париса. Его считали жестоким, высокомерным и трусливым. По двору ходили слухи, что он был любовником императрицы Зенониды и именно ей был обязан назначением на высокие должности в армии и консульством на 476 год.

Однако эта молниеносная карьера Армата вызвала ярость вождя готов Теодориха Страбона, который хотя и получил от нового императора подтверждение своих воинских должностей и титулов, ненавидел Армата по сугубо личным причинам и каждое повышение недруга воспринимал как личное оскорбление и обиду.

Сразу же после коронации Василиск отправил Илла и его брата Трокунда в Исаврию, чтобы они расправились там с Зеноном. Но им удалось лишь поймать Лонгина — брата свергнутого императора, а сам он надежно укрылся в недоступной горной крепости.

Тем временем Илл начал получать тревожные сведения из столицы. До него доходили даже письма высокопоставленных сановников с просьбами вместо того чтобы воевать с Зеноном, вступить с ним в переговоры и уговорить его вернуться на трон.

Дело в том, что настроения жителей Константинополя резко изменились. Теперь везде славили правление Зенона и его исавров, а Василиска проклинали. Основных причин такого поворота в умах горожан было две (не считая, разумеется, то и дело повторяющихся на протяжении всей истории человечества приступов эмоциональной безответственности и непредсказуемости черни) — финансовая и религиозная политика нового правителя.

Что касается политики финансовой (если в данном случае вообще правомерно употребление слова «политика»), то вся она сводилась лишь к неприкрытой обдираловке, которой занимались назначенные новым императором чиновники. Они стремились разбогатеть любой ценой и как можно быстрее — видимо, потому, что сами сильно сомневались в прочности нового правления, а значит и своего положения.

Если же говорить о политике религиозной, то Василиск и его жена поддерживали ересь монофизитов. Напомним, суть ее сводилась к тому, что Христос после воплощения обладал лишь одной природой — божественной. Ересь эта, хотя и осужденная Халкидонским Вселенским собором в 451 году, все еще имела подавляющее число сторонников среди христиан Египта и Сирии.

Тимофей и Петр, епископы-монофизиты Александрии и Антиохии, смогли теперь вернуться к своей пастве, на те престолы, с которых были смещены. Тимофей даже приехал в столицу и сумел добиться от императора, чтобы восточные епископства были выведены из подчинения патриарху Константинополя, которым в то время был Акакий. Тот тут же выразил протест против такого ущемления своих прав, облачившись в траурные одеяния и повелев выставить в храме Святой Софии черные хоругви.

Вскоре после этого Василиск сделал еще один — решающий — шаг, касавшийся ереси монофизитов. Он выпустил «Энциклику», отменявшую решения Халкидонского собора. Это вызвало беспорядки в столице, монахи схватились за оружие. Именно известие об этих событиях заставило Илла переметнуться на сторону Зенона, против которого он был послан воевать. И они оба, встав во главе объединенных армий, отправились маршем на столицу через всю Малую Азию.

Пораженный известием о таком повороте событий Василиск тут же разослал новую энциклику, которой отменял все распоряжения, сделанные в предыдущем письме, и возвращал постановления Халкидонского собора. Это, скорее, была настоящая анти-энциклика (именно так ее позднее и называли).

Но этот шаг императора уже не имел никакого значения. Религиозные страсти среди верующих, умело подогреваемые столичным духовенством, уже успели накалиться добела. Огромное впечатление произвел на всех и внезапный пожар, уничтоживший множество жилых домов и дворцов знати. Именно тогда сгорела прекрасная библиотека, основанная более сотни лет назад Юлианом Отступником, в которой насчитывалось не менее 120 000 книг. А во дворце Лавза (Lausos) жертвами огня пали бесценные произведения греческого искусства, собранные здесь из разных больших и малых городов, такие как статуи Афродиты Книдской, Афины из Линдоса, Геры с острова Самос. Кругом поговаривали, что этот пожар — очень дурное предзнаменование, не сулившее правителю ничего хорошего.

А Василиск собрал все войска, которые были у него во Фракии и в самой столице, поставил во главе их своего племянника Армата и отправил против Зенона.

Но даже Армат уже не верил в победу. Он вступил в тайные переговоры с Зеноном и получил от него гарантию, что пожизненно останется верховным главнокомандующим, а его сын, носивший имя дяди — Василиск, — получит титул кесаря. Этот секретный договор открыл исаврам путь в столицу — дорога была свободна.

В августе 476 года император вступил в столицу, не встретив никакого сопротивления. Василиск и его семья укрылись в храме Святой Софии. Император сделал вид, что вовсе не жаждет их смерти, и сослал всех в маленький городок в Каппадокии, а там их бросили в высохший резервуар для воды, где они и умерли от голода и жажды.

Зенон снова пришел к власти. И правление его продолжалось еще пятнадцать лет.

ЗЕНОН

В том же самом 476 году, в котором Зенон возвратился в столицу, чтобы после свержения Василиска править единолично, прекратила свое существование Западная Римская империя. Этого происшествия практически никто из современников и не заметил. Тем более, никто тогда и предположить не мог, что эта дата останется в веках как важнейшее событие мировой истории.

Первые годы правления Зенона прошли относительно спокойно, хотя при дворе и не прекращалась жестокая и коварная, истинно византийская борьба за влияние. С одной стороны ее вел земляк императора Илл, тоже исавр родом, занимавший самые высокие должности, с другой — Верина и Ариадна, теща и жена Зенона.

Сам Зенон внешне сохранял полную лояльность по отношению к человеку, которому был обязан возвращением на трон. Впрочем, поддержка земляка все еще была ему жизненно необходима, поскольку Илл, несомненно, был энергичным и талантливым полководцем и государственным деятелем.

Еще в 477 году, скорее всего, поддавшись на уговоры Илла, император приказал умертвить Армата — племянника своей жены. А ведь совсем недавно тот оказал ему крайне необходимую помощь, в критический момент отвернувшись от Василиска! В награду за это предательство Армат тогда потребовал для себя пожизненной должности командующего войсками, а для своего сына — титул кесаря, а это означало, что именно он унаследует трон после Зенона. Император согласился и выполнил все условия — Армат до конца оставался командующим, но о том, сколь долго он будет жить, они не договаривались!

А Илл действительно мог настаивать на устранении Армата — тот был основным его соперником при дворе.

Армата собственноручно лишил жизни Онульф, родной брат Одоакра — того самого, который совсем недавно, в 476 году, низложил с трона малолетнего Ромула Августула и с тех пор сам единолично правил Италией как бы с согласия Зенона. Судьбы братьев могут служить яркой иллюстрацией перипетий того времени. Когда распалась огромная империя гуннов, в которой их отец Эдекон, будучи приближенным Аттилы, занимал самые высокие должности, Одоакр отправился на Запад, а Онульф оказался в Константинополе. Оба они были солдатами удачи, оба в этом мире воцарившегося хаоса искали своего места в жизни в качестве наемников. Онульф поначалу жил в страшной бедности, и лишь Армат в конце концов помог ему сделать карьеру в армии. С его помощью Онульф дослужился до комита, стал магистром армии Иллирика, а потом в подходящий момент обратил оружие против своего благодетеля.

Сын Армата остался в живых лишь благодаря заступничеству императрицы Ариадны. Его лишили титула кесаря, а вместо этого заставили принять сан священнослужителя. В те времена от политических соперников часто избавлялись именно таким образом, поскольку духовные лица могли заниматься лишь делами церкви.

Одно из событий 477 года ярко свидетельствует о том, насколько придворная атмосфера была перенасыщена интригами и преступными помыслами. Один из слуг Зенона пытался совершить покушение на жизнь Илла. Неудачника схватили, и император тут же отдал его в руки несостоявшейся жертве. Более того, чтобы отвести от себя даже малейшие подозрения, он осыпал Илла новыми высокими титулами, сделав его патрикием и консулом на следующий 478 год. Но все это лишь укрепило уверенность окружающих в том, что за попыткой убийства стоял именно Зенон.

В следующем году состоялось еще одно неудавшееся покушение. В этот раз на жизнь Илла покушался наемник-варвар. Когда его схватили, он под пыткой сознался, что его услуги оплатил столичный префект Эпиник, который входил в число приближенных императрицы Верины, поскольку именно ей был обязан своей карьерой. Он был снят со своей должности и выдан Иллу, а тот сослал его в одну из крепостей своей родной Исаврии.

Несколько месяцев спустя Илл и сам отправился в родные края на похороны брата, но там же он встретился и со своим пленником Эпиником и получил от него признание, что настоящей заказчицей покушения была Верина. Никто не знал, сказал Эпиник правду или солгал — из страха или за деньги. Но известно, что Илл использовал это признание в своих политических целях.

Пребывание Илла в Исаврии затягивалось, а Зенон тем временем все более настойчиво требовал его срочного возвращения. Столице угрожало нападение остготов, которых вел Теодорих Страбон, а городские стены еще не были полностью восстановлены после землетрясения. И хотя император, никогда не отличавшийся полководческими талантами, публично заявлял, что сам поведет армию, он не был до конца уверен ни в преданности собственных воинов, ни в лояльности горожан.

Илл, однако, категорически отказывался возвращаться, пока в столице находится враждебно настроенная по отношению к нему Верина, которая покушалась на его жизнь и угрожает безопасности. Он требовал ее выдачи, и, в конце концов, Зенон уступил: Верину доставили в Исаврию и отдали на милость ее недруга.

Оказавшись в одной из крепостей в роли почетной пленницы и заложницы, она готовилась (разумеется, против собственной воли) к уходу в монастырь. Верина потерпела поражение, но ей еще суждено было сыграть важную роль в политической жизни империи.

Илл тут же вернулся в Константинополь вместе с получившим помилование Эпиником. Он принял участие в судебном процессе против трех городских жителей, передававших информацию остготам. Вина их была доказана, но наказание было назначено не слишком суровое: порка и изгнание. Видимо, не хотели лишний раз дразнить Теодориха Страбона, с которым только что было заключен мир. Император пообещал выплачивать содержание тринадцати тысячам остготских воинов и подтвердил римские титулы и звания их вождя.

Но ссылка Верины, как выяснилось, была чревата опасными последствиями, послужив предлогом для новых попыток свержения власти исавров.

О том, что следовало бы загладить нанесенные вдовствующей императрице обиды, первым напомнил ее зять Маркиан. Он был мужем Леонтии — младшей дочери Верины и Льва I, и сыном Антемия, правившего в Западной империи в 467–472 годах, а затем сброшенного с трона и убитого. Сам Маркиан в период правления своего тестя Льва I занимал высокие должности в армии. Позднее он поддержал бунт Василиска, но вовремя успел перекинуться на сторону Зенона.

Так вот, в конце 479 года этот самый Маркиан неожиданно заявил, что его права на трон куда более законны, чем права Зенона. Тот хотя и женился на старшей дочери Льва I Ариадне, но она родилась еще до того, как Лев стал императором. А вот жена самого Маркиана была, как тогда говорили, «багрянородной» — она появилась на свет, когда ее отец уже воцарился на троне! Подобная аргументация неоднократно использовалась в истории Византии в качестве надуманного предлога для оправдания чьих-то претензий на императорскую власть.

Маркиана поддержали его родной брат Прокопий Антемий. Обещал явиться в столицу со своими войсками и Теодорих Страбон. Однако наиболее весомой поддержкой оказались настроения горожан, с ненавистью наблюдавших за возвышением чужаков-исавров.

Сторонники Маркиана воспользовались эффектом неожиданности. Они собрались на Форуме Феодосия и оттуда одновременно атаковали императорский дворец и городской дом Илла, который захватили и сожгли, хотя сам Илл мужественно защищался. Чаша весов клонилась то на одну, то на другую сторону, горожане отважно помогали воинам Маркиана, разя императорских солдат чем придется с городских крыш. В какой-то момент сам Зенон едва не попал в руки врагов. И кто знает, как повернулись бы события, если бы сам Маркиан проявил чуть больше решительности и в подходящий момент провозгласил себя императором?

Но он все тянул с этим. Тем временем Илл ночью сумел получить подкрепление из Халкидона, отряды Маркиана таяли, энтузиазм городского населения прошел, а войска Теодориха Страбона так и не пришли на подмогу. И порыв энтузиазма прошел впустую.

Маркиан был схвачен, а его брат и Бусальб сумели ускользнуть к остготам, которые отказались их выдать. С несостоявшимся императором поступили не слишком строго, видимо благодаря заступничеству свояченицы, императрицы Ариадны. Он был сослан в Кесарию Каппадокийскую, где его вынудили принять сан. Но вскоре Маркиан сбежал из Кесарии и во главе собранного из бедных крестьян воинства двинулся в поход на Анкиру — ныне это Анкара, столица Турции. Он снова был разбит, снова пойман и вместе с женой отправлен на поселение в одну из исаврийских крепостей.

Вопрос с Вериной, однако, все еще не был закрыт. Он то и дело оживал и вносил раздор в придворную жизнь. Милосердия для своей матери требовала Ариадна. Сначала она молила об этом мужа, но тот отослал ее к Иллу. Она в слезах пыталась разжалобить его, но получила жесткий ответ:

— Зачем тебе надо, чтобы Верина сюда вернулась? Не затем ли, чтобы она опять попыталась отобрать трон у твоего мужа?

Тогда возмущенная Ариадна задала Зенону прямой вопрос: кто из них двоих должен остаться после этого во дворце — она или Илл? И император ответил:

— Поступай, как считаешь нужным. Я выбираю тебя.

Во время игр в цирке, когда Илл оказался в проходе за царской ложей, некий офицер бросился на него с мечом в руках. Он метил в голову, но промахнулся и лишь отсек ухо. И тут же погиб на месте, порубленный на куски личной стражей полководца.

Это случилось в самом конце 480 или в начале следующего года. Как только рана зажила, Илл испросил позволения покинуть город, где его жизни и здоровью постоянно угрожает опасность. Он получил должность магистра войск Востока и в 481 году удалился в Сирию, в ее главный и все еще великолепный город Антиохию.

На сей раз расставание императора с его влиятельнейшим министром оказалось долгим и окончательным. Разногласия между двумя этими исаврами быстро углублялись, поскольку оба посматривали друг на друга со все большей и большей подозрительностью и оба копили силы для неизбежной решающей стычки.

Вместе с Иллом столицу покинул и его многолетний советник, домашний философ и предсказатель Пампрепий, который был одной из интереснейших личностей своего времени.

Родился Пампрепий в 440 году в египетском городе Панополь, там же, где, вероятно, чуть раньше родился Нонн — самый известный поэт заката греческой античности, автор эпопеи «Дионисиака» (Dionysiaka), в которой описаны легендарные подвиги бога Диониса. Эта огромная поэма (из 48 песней) содержит богатейший мифологический материал, изложенный изящным слогом. Она стала чудесным венцом античной поэзии, начало которой положил Гомер своими «Илиадой» и «Одиссеей».

Пампрепий сначала служил скромным учителем, а потом перебрался в Афины. Там его учителем стал философ Прокл — глава Афинской платоновой академии, язычник, приверженец учения мистического толка в духе Плотина, он занимался толкованием старых мастеров: Платона, Евклида, Птолемея. И хотя Прокл не создал собственных оригинальных трудов, он заслуживает доброй памяти и благодарности потомков. Хотя бы тем, что его трактаты оказали огромное влияние на науку Средневековья и Нового времени, поскольку они систематизировали и сделали доступным наследие античной мысли в самых различных областях.

Пампрепий был человеком совсем иного склада. Он, хотя и обладал острым умом и ярким литературным талантом, был тщеславен и более склонен к эффектным публичным выступлениям, чем к серьезной научной работе, хотел вращаться и иметь влияние в самых высоких кругах общества, и он считал, что сможет достичь своей цели, прослыв непревзойденным предсказателем и мастером тайных знании.

Однако в Афинах он серьезно повздорил с самым влиятельным жителем этого города — архонтом Теагеном. Дело дошло не только до взаимных оскорблений, но и до рукоприкладства. Поэтому в 476 году Пампрепий переселился в Константинополь. И здесь его лекции произвели воистину огромное впечатление, в том числе и на Илла. Благодаря этому Пампрепий получил государственное жалованье и обзавелся множеством учеников.

Правда, во время отъезда Илла в Исаврию в 478 году, когда Пампрепий остался без влиятельного покровителя, он тут же был обвинен в подстрекании к мятежу и в использовании магии во вред императору, так что ему пришлось срочно покинуть столицу и отправиться в Пергамон, однако он скоро оттуда вернулся — вместе с самим Иллом.

В дни поднятого Маркианом мятежа, когда казалось, что все уже пропало, в критические моменты именно Пампрепий укреплял дух защитников дворца, предсказывая им победу. С этих пор он пользовался непререкаемым доверием Илла, который добился для него самых высоких титулов — патрикия и почетного консула.

Симпатия, которую высокопоставленный вельможа испытывал к философу, положительно свидетельствует об интеллектуальных интересах исавра, даже если признать, что важнейшим элементом такого расположения был суеверный страх перед тайнами магии и предвидения, которыми якобы мастерски владел египтянин.

Возможно, что дело также было в желании Илла привлечь на свою сторону язычников, которых в то время в восточных провинциях еще оставалось очень много, особенно в сельской местности и в образованных кругах общества. Конечно, у них не было возможности открыто защищать свои убеждения — этому препятствовали суровые законы, уже более ста лет издававшиеся христианскими правителями.

Однако приверженцы старых богов все же составляли меньшинство населения. Для политика того времени значительно важнее был вопрос правильного выбора — чью сторону выгоднее принять во внутрицерковных спорах? Остаться в стороне от спора между ортодоксальными христианами и монофизитами было просто невозможно. Спор этот был особенно яростным в восточной части империи — в Риме население куда хуже разбиралось в вопросах теологии и вообще меньше ими интересовалось, зато на Востоке в споры о теологических тонкостях вступили народные массы, и дело нередко доходило до волнений, а порой и до кровопролития.

Итак, на чью же встать сторону? От ответа на этот вопрос могла зависеть и судьба конкурентов в борьбе за трон, и дальнейшее развитие событий внутри самого христианства.

В 481 году империя (единственная существовавшая в то время ее часть) была буквально на пороге новой гражданской войны.

ЗЕНОН, ЛЕОНТИЙ, ТЕОДОРИХ

В 482 году император Зенон издал вероисповедный указ под названием «Энотикон» (Henotikon), что значит «объединяющий, призывающий к согласию». Документ этот имел вид письма, разосланного епископам Египта, и целью его действительно было утихомирить споры, разгоревшиеся внутри христианства, в особенности восточного.

Поскольку монофизиты, признававшие лишь одну — божественную — природу Христа, отказывались подчиняться определениям Халкидонского собора 451 года о двух природах воплощенного Христа, указ избегал любых формулировок, затрагивавших этот больной вопрос. Он ограничивался простой констатацией того, что в деяниях предшествующих соборов эта тема нашла достаточно подробное отражение. Указ не подвергал прямой и открытой критике определений, принятых в Халкидоне 30 лет назад, он как бы игнорировал их и отодвигал в тень.

Надо признать, что «Энотикон» в основном достиг той цели, которую преследовал, во всяком случае в восточных епархиях. Конечно, особенно ярые монофизиты не во всем были согласны с указом, требуя полного и открытого отзыва определений Халкидонского собора. С другой стороны, то тут, то там против него выступали православные. И все же споры утихли — во всяком случае, непримиримой ярости в них поубавилось.

Однако на этот указ очень остро отреагировало духовенство в Риме. Бывший в то время папой Симплиций отказался признать не только содержание эдикта, но и сам факт, что император высказался по вопросам веры. И эта позиция папы была обоснована двумя причинами. Во-первых, учение монофизитов не представляло собой никакой угрозы для Запада — здесь вообще мало интересовались теологическими тонкостями, которые в христианах Востока пробуждали такие бурные страсти. Во-вторых, епископ Рима почувствовал себя значительно более независимым, с тех пор как над ним больше не было императора — хотя бы в качестве символа существования светской власти как таковой. Одоакр, будучи арианином, вообще не мог прямо высказываться по вопросам религии и церкви. Всегда надо помнить о том, что падение Западной империи дало папству прекрасный шанс укрепить свои позиции — и оно им успешно воспользовалось. Совсем иначе обстояли дела на Востоке, где патриарх Константинополя осуществлял свои функции в одном городе с императором, и обе эти стороны вынуждены были друг с другом считаться.

Симплиций умер в 483 году. Его преемник, Феликс III, представитель высших кругов римской аристократии, созвал синод, на который собрались епископы. На нем был осужден и отлучен от церкви советник императора Зенона по вопросам церкви, который и был истинным автором «Энотикона». Этим советником был константинопольский патриарх Акакий, сторонник проведения умеренной политики. Отлученный патриарх ответил тем же самым: отлучил от церкви римского первосвященника. Зато ярым сторонником Акакия выступил Петр по прозвищу Монг, недавно возвращенный на патриарший престол Александрии.

Итак, «Энотикон» стал причиной острого и продолжительного раскола между восточными патриархами и епископом Рима. Это был не первый и далеко не последний конфликт подобного рода. Тот, о котором мы сейчас говорим, продлился более тридцати лет. Он стал еще одним шагом к расколу, который спустя несколько столетий разверзнул пропасть между христианами — эта пропасть делит их и поныне.

В свою очередь Илл, хотя и пребывавший в ближневосточных провинциях, где особенно сильно было влияние монофизитов, решительно встал на сторону тех, кто поддерживал решения Халкидонского собора. С политической точки зрения это был не самый удачный шаг, и Иллу он очень дорого обошелся.

Готовясь к неизбежной схватке с императором, Илл искал себе союзников не только в самой империи, не только среди ортодоксов и даже язычников (связь с этими последними поддерживал его советник Пампрепий). Он пытался привлечь себе в союзники правившего в Италии короля Одоакра. К нему он послал Маркиана — того самого, который в 478 году поднял мятеж в столице, потом в Малой Азии и после этого был сослан в Исаврию. Однако Одоакр решил остаться лояльным Зенону и отказался участвовать в заговоре — через несколько лет он горько об этом пожалеет. Напротив, армянские князья и их царь поклялись оказать Иллу помощь, но они не успели ее прислать, поскольку подверглись нападению кочевников с востока.

Но и Зенон не мог начать никаких действий — ему все еще угрожали остготы. Лишь в конце 483 года, когда казалось, что опасность с их стороны уменьшилась, император отважился на решительный шаг. Он потребовал, чтобы Илл выдал ему Лонгина — этот родной брат Зенона уже несколько лет содержался в плену в Исаврии. Илл, конечно, отказался. Впрочем, кто на его месте отказался бы от такого заложника? Тогда Зенон отстранил Илла от занимаемой должности и выгнал из столицы всех его друзей.

На отобранную у Илла должность командующего войсками восточных провинций был назначен Иоанн по прозвищу Скиф, бывший до этого комитом Иллирии по военным делам. Командовать армией, которая должна была отправиться в поход против Илла, был назначен Леонтий, тоже родом исавр, до этого командовавший войсками во Фракии.

Армия выступила в поход, но вскоре в столицу пришла неожиданная и страшная весть: Леонтий предал императора, после тайных переговоров перейдя на сторону Илла!

Следовало как можно скорее отправить против бунтовщиков другую армию. Поскольку Иоанн Скиф только начал собирать серьезные силы, во главе отрядов, случайно оказавшихся под рукой, был поставлен Конон. И он тоже был исавром, недавно избранным епископом Апамеи. Конечно, церковную должность ему тут же пришлось оставить.

Итак, борьба тогда шла в основном между исаврами. Именно в их руках было сосредоточено командование армиями, именно они соперничали в борьбе за влияние, власть и даже трон. Однако между нынешним положением вещей и тем, которое было в Восточной и Западной империях, когда все решали в основном представители германских народов, была очень большая разница. Исавры всегда жили в пределах империи, и, несмотря на свою дикость, они считались своими, а не пришлыми чужаками. Впрочем, верхушка этого народа уже давно эллинизировались.

Тем временем Илл решил, что из пропагандистских соображений он должен придать своей борьбе с Зеноном хотя бы видимость законности, а для этого надо было выдвинуть против него кого-нибудь облаченного в пурпур. Сам он по каким-то соображениям провозглашать себя императором не хотел и выбрал на эту роль Леонтия.

В связи с этим произошел совершенно неожиданный поворот в раскладе политических сил и личных взаимоотношений. Илл сумел договориться с императрицей Вериной, которую до сих пор держал в Исаврии чуть ли не как пленницу!

Какими аргументами он воспользовался? Об этом можно лишь догадываться. Возможно, он убедил ее в том, что для нее это последний шанс вернуться в политику и сыграть в ней яркую роль — если она не хочет до конца своих дней сидеть взаперти в монашеской келье. А может, императрица затаила лютую злобу на Зенона, который за несколько лет до этого посмел выдать ее Иллу и не слишком-то старался вернуть из ссылки — а тут подвернулся случай отомстить, и она решила им воспользоваться?

Во всяком случае, Верина согласилась с планом Илла. Ее перевезли в Тарс Киликийский со всеми почестями, причитавшимися императрице. И здесь 19 июля 484 года она торжественно короновала Леонтия и разослала по провинциям манифест, в котором провозглашала, что власть в империи по нраву принадлежит ей, что именно она возложила корону на голову Зенона, а тот своей жадностью привел государство в упадок, и потому она передает власть Леонтию.

Вскоре после этого Леонтий, Илл и Верина вместе с приближенными прибыли в Антиохию. Здесь их приняли радушно, хотя в других сирийских городах полной поддержки у них не было — да и как на нее мог рассчитывать Илл там, где большинство составляли монофизиты?

Тем временем армия под командованием Иоанна Скифа приближалась. В ее состав входили и остготы во главе с королем Теодорихом (неизвестно, однако, принимали ли они участие в решающей битве или же Теодорих еще до этого был отозван императором — тут источники противоречат друг другу).

Битва состоялась в октябре неподалеку от Антиохии. И войска самозванца были в ней полностью разбиты. Однако сам он вместе с Иллом, Вериной и важнейшими сподвижниками сумел укрыться за мощными стенами одной из крепостей в горах Исаврии.

Крепость эта была расположена на совершенно неприступной скале — к ней вела лишь одна тропа, настолько узкая, что по ней могли идти рядом лишь два человека. Илл давно уже предусмотрительно приказал укрепить крепость и обеспечить огромными запасами еды. Осажденные могли в ней обороняться годами — что, в конце концов, и случилось. Однако самый страшный враг таился в стенах крепости и в них самих.

Видимо, первой жертвой морального упадка, ссор и взаимных претензий стал советник Илла — Пампрепий. Осажденные обвинили его в том, что он сбил их с толку своими предсказаниями, и убили философа.

Примерно в то же самое время умерла императрица Верина, в последние годы ставшая виновницей несчетного количества заговоров и волнений в столице и, наконец, короновавшая самозванца — как бы вернувшись тем самым к собственной давней интриге, когда ее стремление возвести на трон Патрикия привело к мятежу Василиска. Она беспрерывно, в течение всех лет правления ее зятя Зенона, строила против него козни.

Но несмотря на все эти события, осаждавшие никак не могли взять крепость. Ворваться в ее стены им удалось лишь спустя четыре года, в 488 году, и то лишь вследствие предательства. Случилось так, что после смерти своей любимой дочери Антузы Илл впал в отчаяние, перестал заниматься делами и погрузился в затворничестве, посвятив свое время чтению книг. Он безгранично доверился командиру крепости Индаку, который раньше был известным исаврийским разбойником, но как раз именно он его и предал.

Леонтий закончил свою жизнь на плахе, та же участь ожидала и Илла. Император исполнил его последнюю просьбу: дочь Илла Антуза была похоронена в Тарсе, а его жене и второй дочери разрешено было постричься в монастырь в том же городе. Предателю Индаку тоже отрубили голову. Останки захороненной в крепости императрицы Верины были перенесены в Константинополь.

Тот год, когда пала крепость, а Илл и Леонтий были казнены, отмечен в истории еще одной важнейшей победой императора — с Балкан ушли остготы.

Более четверти века, с тех пор как пала империя гуннов, это осевшее на Дунае племя опустошало окрестные территории. В попытках справиться с остготами Зенон и его предшественники пользовались самыми разными методами: то силой, то деньгами и подарками. Стремясь превратить готов из врагов в союзников, их принимали на имперскую службу и даже назначали на самые высокие командные должности.

Особенно опасен в течение многих лет был Теодорих Страбон. К счастью для империи, в 481 году он погиб. Смерть его была неожиданной и случайной: он как раз вел свои войска на очередной разбой в Грецию, когда собственный конь сбросил его прямо на воткнутое в землю острием вверх копье у его палатки. Вождем вместо Теодориха стал его сын Рекитах, еще более жестокий, чем отец, но не обладавший его умом и рассудительностью. Спустя три года он был убит своим соплеменником, молодым Теодорихом из королевского рода Амалов.

Мы уже упоминали о нем, но здесь стоит рассказать поподробнее, поскольку именно он сыграл важнейшую роль в истории Европы того времени.

Его имя, точно так же как и имя Теодориха Страбона, должно было произноситься Теодерик, но у нас традиционно утвердилась та первая форма. Он был сыном короля Теодемира. Родился Теодорих, скорее всего, в 454 году на землях Паннонии, где-то в окрестностях Балатона. Когда мальчику исполнилось 8 лет, он был отправлен в качестве заложника в Константинополь, где и воспитывался в течение десяти лет. Трудно сказать, какое он получил там образование. Известно, что он умел читать и писать по-гречески, но не на латыни. Когда император Лев I отослал его обратно к отцу, Теодорих очень быстро прославился как талантливый полководец. В частности, он отобрал у сарматов Сингидун (нынешний Белград) и совершил несколько удачных набегов на северную Грецию.

После смерти отца в 474 году Теодорих стал королем остготов, хотя титул правителя он, скорее всего, получил еще при его жизни, а фактически в это время вождем значительной части племени был Теодорих Страбон.

Затем Теодориха мы снова встречаем в Иове, на землях современной Болгарии. В 476 году он встал на сторону Зенона (который тогда вел борьбу с Василиском), за что получил титулы патрикия, друга империи, командующего войсками, а также щедрые подарки. Мало того — император даже объявил его своим сыном!

Отношения между Теодорихом и Зеноном складывались по-разному, они были то враждебными, то почти дружественными. Бывали годы, когда он нападал на римские провинции, в том числе на северную Грецию и Македонию, а в 486 году даже угрожал самой столице, перекрыв доставку в город воды по акведукам.

В 488 году Зенону удалось убедить его покинуть эти края и направить свое оружие в сторону Италии. Этот план был выгоден обеим сторонам. Опустошенные многократными набегами земли Балканского полуострова стали так бедны, что остготам там уже просто нечего было взять, тогда как в Италии, находившейся под властью Одоакра, уже более десятилетия царил мир, и перспективы для захватчиков там открывались совсем иные. В свою очередь, император таким образом не только избавлялся от опасных соседей, но и с их помощью собирался сместить Одоакра, которого подозревал в слишком уж честолюбивых намерениях, тем более что Зенону было известно о контактах Илла с Одоакром. В 487 году император уже пытался натравить на Италию германское племя ругов, но Одоакр сумел предотвратить нападение, сам первым зимой совершив набег на их земли за Дунаем.

В тайном соглашении, заключенном между Теодорихом и императором Зеноном, было сказано, что если Теодорих одержит победу над Одоакром, то в награду за свои труды он получит полную власть над Италией до тех пор, пока император лично не прибудет в те края.

В августе 489 года остготы, которых всего было около ста тридцати тысяч, перешли через восточные Альпы. В течение последующих двенадцати месяцев они трижды в кровавых битвах наносили тяжелые поражения Одоакру на землях северной Италии: на реке Изонцо, в окрестностях Вероны и под Тицином (ныне Павия). Осенью 490 года побежденный король укрылся за стенами Равенны, со всех сторон окруженной болотами. Осада города продолжалась два с половиной года.

Но уже весной 491 года пришло известие о том, что 9 апреля император Зенон умер в Константинополе своей смертью в возрасте 65 лет.

Большинство современников, а также и историков более позднего времени относились к этому императору (и относятся до сих пор) без всякой симпатии. Он, несомненно, не принадлежал к числу правителей талантливых и удачливых. Население столицы было настроено по отношению к нему недоброжелательно, а зачастую и просто враждебно. Ему приходилось бороться с редким коварством, которое демонстрировали люди из его ближайшего окружения. И несмотря ни на что, Зенону удалось одержать верх над двумя самозванцами, добиться явного успокоения распрей на почве веры и избавить страну от угрозы нападений остготов.

Умирая, он не оставил наследника трона. Кому же суждено было им стать — и по чьему выбору?

АНАСТАСИЙ

Anastasius

Ок. 430 г. — 9 июля 518 г.

Правил с 11 апреля 491 г. до смерти

АРИАДНА

10 апреля 491 года, то есть уже на следующий день после смерти Зенона, толпы столичных жителей собрались на огромном ипподроме в ожидании — кому же достанется багряница, кто станет следующим правителем? Тот же самый вопрос волновал и уже несколько часов заседавших во дворце вместе с патриархом Евфимием сановников и сенаторов.

Наконец в императорской ложе появилась вдова покойного, Ариадна. Она шла в церемониальном наряде в окружении высокопоставленных чиновников. При виде ее тут же раздались возгласы: «Дай нам православного императора!», «Да здравствует! Ариадна — победоносная августа!».

В этих выкриках горожане выражали свои симпатии к императрице, которая в тот момент единственная олицетворяла собой непрерывность династии, но одновременно в них прорывалось и охватившее всех беспокойство. В стране в то время было столько внутренних проблем, так много врагов угрожало ее границам, что от личности нового властелина империи и от того, как он будет править, зависело будущее каждого. А ведь законного наследника не было, и стать императором мог практически любой из сановников, не исключена была и возможность гражданской войны.

Когда стихли приветственные окрики, один из секретарей, стоя на ступенях ложи, зачитал воззвание Ариадны. В нем она заявляла, что, отвечая чаяниям народа, она уже поручила сановникам и сенаторам в полном согласии с отважной армией империи выбрать правителя — христианина и римлянина, наделенного всяческими достоинствами и не подверженного, насколько это возможно, свойственным человеку порокам.

Выбор этот, как далее гласило воззвание, совершенный в присутствии патриарха, должен быть честным, свободным от влияния каких-либо семейных связей и личных симпатий и антипатий, а также всяческих частных интересов, поскольку важность его для государства неоценима и от него зависит вся жизнь цивилизованного мира. Но сначала — утверждала императрица — должны состояться похороны покойного, память о котором следует свято чтить. Поэтому надо запастись терпением и не торопить с принятием решения.

Речь эта постоянно прерывалась одобрительными восклицаниями толпы в адрес императрицы и враждебными — в адрес городского префекта. Ариадна тут же поторопилась объявить, что она уже назначила нового префекта, Юлиана. Это свидетельствует о том, насколько сильна была тогда ее позиция и как послушно покорялись ее воле, хотя формально никаких прав она не имела. Однако именно она стала символом и источником власти. Затем императрица покинула ипподром и возвратилась во дворец, где совещавшиеся все еще никак не могли прийти к согласию. Нетрудно себе представить, что почти каждый (об одном из них мы точно знаем — это был брат покойного, Лонгин) жаждал быть облеченным в пурпур, поэтому все с подозрением смотрели друг на друга. Поэтому предложение одного из приближенных Ариадны доверить решение вопроса ей большинством было принято с облегчением — как единственный выход из зашедшей в тупик ситуации, и патриарх Евфимий отправился передать императрице просьбу высокого собрания.

В отличие от сановников Ариадна с решением не колебалась ни минуты, потому что она уже определилась с выбором кандидата. По ее поручению комит императорской гвардии отправился в один из частных домов, который занимал высокопоставленный придворный чиновник по имени Анастасий. Анастасия срочно доставили в консисторий (здание, где проходили заседания), и там он должен был провести ночь — еще не как император, но уже и не как частное лицо. Однако было приказано сохранить это в полной тайне.

Кем же был этот человек, в течение нескольких часов вознесшийся со средних ступеней чиновничьей карьеры на самую вершину власти?

Анастасий родился приблизительно в 430 году в городе Диррахий в Эпире (ныне Дуррес в Албании) в семье зажиточной, но не принадлежавшей к аристократии. Впоследствии, стремясь придать блеска его происхождению, в предки ему пытались записать великого полководца Помпея, за пятьсот лет до этого бывшего противником Цезаря, бои с которым он вел как раз под Диррахием. Об отце Анастасия мы ничего не знаем, зато нам известно, что мать его была ревностной манихейкой, а брат — арианином. В те времена бурных религиозных страстей подобное сосуществование в одной семье разных воззрений имело особое значение. С одной стороны, споры, которые не могли не вестись в таком доме, должны были пробудить в Анастасии тот интерес к теологии, который остался у него на всю жизнь. С другой стороны, он с детства приучался проявлять терпимость к чужим взглядам даже в таких щекотливых вопросах, а это весьма ценная и крайне редкая во все времена черта характера.

По каким ступеням поднимался в своей военной и гражданской карьере Анастасий, нам неизвестно, мы только знаем, что он входил в число придворных чиновников, которых тогда называли силенциарии (silentiarii) — то есть в буквальном переводе, те, кто следит за тишиной и порядком во дворце. Анастасий был начальником над силенциариями, но должность эта не принадлежала к числу очень высоких и была скорее почетным званием — чем-то вроде титула камергера в более близкие нам времена. Однако Анастасий не был членом сената, а это свидетельствует о том, что он не обладал достаточно большим состоянием.

В столице он был известен примерным благочестием и своим страстным увлечением теологией. Эта страсть проявлялась весьма оригинальным образом: в кафедральном соборе Святой Софии, куда он ежедневно ходил на богослужения, Анастасий регулярно произносил свои собственные проповеди, в которых явно прослеживались близкие к монофизитству взгляды.

Неудивительно, что это вызывало гнев Евфимия, который с 489 года был патриархом Константинополя и решительно поддерживал постановления Халкидонского собора. Именно по его повелению из собора не только убрали нечто вроде импровизированного амвона, с которого Анастасий читал свои проповеди, но и запретили ему даже переступать порог храма. С другой стороны, когда освободился патриарший престол в Антиохии, в качестве одной из кандидатур рассматривалась как раз кандидатура Анастасия. Он также пользовался огромным уважением городских жителей, его любили за щедрость, с какой он всегда жертвовал на благотворительные цели.

Выглядел Анастасий весьма привлекательно. Он был высоким, статным мужчиной с величественной осанкой. Особенно бросались в глаза две детали его внешности. Во-первых, он не носил бороды, а безбородых императоров в империи давным-давно не бывало. Во-вторых, с близкого расстояния его глаза казались странными — дело в том, что они были разного цвета: один синий, а другой черный.

Свойства ума и черты характера Анастасия удостоились единодушного одобрения современников. Они хвалили его прекрасную образованность, умение владеть собой и энергичность, сдерживаемую, однако, рассудительностью. Это, вне всяких сомнений, была одна из самых позитивных фигур на византийском троне, хотя его правление, по разным причинам, оказалось не совсем удачным.

Во всяком случае, стоит отметить, что императрица сделала достойный выбор. Конечно, он не был случайным. Один из источников сообщает, что они давно уже были знакомы, Анастасий пользовался огромным уважением Ариадны и всегда мог смело высказывать свое мнение в ее присутствии.

Но тут возникло одно препятствие. Протест высказал патриарх Евфимий, прекрасно помнивший проповеди Анастасия, которые слышал несколько лет назад. И он лишь тогда согласился на участие в коронации, когда будущий император подписал обязательство принять за Символ веры определения Халкидонского собора. Этот документ впоследствии хранился в архиве храма Святой Софии.

Торжественная коронация состоялась 11 апреля — сразу же после похорон Зенона. Сохранилось ее описание, и она стоит того, чтобы с ней познакомиться подробнее, поскольку это была типичная ранневизантийская коронация, ставшая образцом и примером для более поздних подобных церемоний.

Утром, покинув консисторий, Анастасий по требованию сенаторов сначала принес клятву в том, что не будет причинять вреда какой-либо особе по причине личной к ней неприязни. Он также поклялся править честно и добросовестно. Затем Анастасий направился в расположенное рядом с ипподромом здание, где надел пурпурную тунику и такую же обувь, а также богато украшенный пояс. И в этом одеянии он появился в императорской ложе.

Перед ним были выстроены воинские части с опущенными на землю знаменами. Воины подняли императора на щит и возложили на его голову солдатский шейный обруч — этот обычай возник за сто тридцать лет до описываемого события, когда в Париже провозглашали императором Юлиана, и с тех пор стал элементом церемонии. И в этот момент вверх взвились знамена и раздались громкие приветственные возгласы присутствующих.

После этой воинской церемонии на ипподроме император снова удалился в прилегающее здание. Там патриарх набросил на него пурпурный плащ и возложил на голову корону. И уже в этом полном облачении император снова появился в своей ложе и обратился с речью к армии и народу. Каждому из воинов была обещана определенная денежная сумма — это давно стало обычаем, которого придерживались все правители.

Императора приветствовали громкими, многократно скандировавшимися возгласами. Некоторые из них были весьма знаменательны: «Правь так, как всегда жил!» «Правь, как Маркиан!», «Правь благочестиво!», «Верни славу своей армии!».

Ровно сорок дней спустя, 20 мая, император сочетался браком с Ариадной — женщиной, которой он был обязан троном. Таким образом он узаконил свое право на власть, поскольку Ариадна была дочерью императора Льва I, матерью императора Льва II и вдовой императора Зенона. И одновременно этот брак гарантировал императрице, которой к тому времени было уже за сорок, сохранение всех привилегий и влияния, к которым она привыкла.

Начало нового правления, которое так радостно и торжественно приветствовали, оказалось трудным, что, впрочем, в существовавшей ситуации было вполне естественным.

Прежде всего приходилось считаться с враждебностью исавров, которые в течение многих лет пользовались в стране огромным влиянием, хотя и постоянно ссорились друг с другом, а народ (особенно в столице) их люто ненавидел. Они успели прибрать к рукам большую часть земель в государстве, занимали самые высокие должности, как воинские, так и административные, и создали целую колонию из своих соплеменников в самом Константинополе. В сущности, говоря современным языком, это была настоящая племенная мафия, которой удалось почти полностью завладеть если и не всем государством, то, по меньшей мере, значительной частью его армии и административного аппарата.

Кандидатом исавров на трон был, разумеется, брат покойного императора Лонгин. И даже вполне возможно, что сановники и сенаторы могли за него проголосовать, если бы он не имел столь дурной репутации. Это был человек наглый, глупый, развратный и абсолютно аморальный. Его считали злым духом Зенона. Он занимал самые высокие гражданские и военные должности (в 490 году был одним из консулов), пользовался огромным влиянием в сенате. Его близким приятелем был всесильный распорядитель должностей — тоже исавр, тезка Лонгина. Для того чтобы отличать двух Лонгинов друг от друга, добавляли, что тот второй был родом из городка Кардалы.

Брат Зенона поначалу был абсолютно поражен неожиданным выбором, который сделала Ариадна. Он наверняка считал, что она укажет именно на него и что именно он на ней женится. Но он быстро оправился от нанесенного ему удара и моментально начал действовать. Во время игр на ипподроме, проходивших в присутствии нового императора, с трибун раздались враждебные выкрики в адрес городского префекта Юлиана, которого совсем недавно назначила Ариадна. Воины личной императорской гвардии пытались восстановить порядок, но при усмирении волнений погибло много народу. Чернь бросилась свергать только что воздвигнутые статуи императора, были даже попытки поджечь город.

Результатом этого происшествия стала очередная смена городского префекта — им стал зять Анастасия. Однако император решил, что необходимо радикально расправиться с исаврами, считая их виновными в подстрекании черни к беспорядкам. Поэтому всем исаврам было приказано покинуть столицу, а Лонгин, брат Зенона, был отправлен в ссылку аж в египетскую Фиваиду, где он спустя несколько лет и умер в полной нищете.

Расстался со своей должностью и Лонгин из Кардалы — ему пришлось вернуться на родину, где он сразу же стал одним из главарей крупного восстания. Воспользовавшись деньгами и запасами, которые Зенон хранил на всякий случай в родной Исаврии, Лонгин собрал и вооружил армию почти в 15 000 воинов. И поначалу удача была на его стороне. Вместе с ним во главе мятежников встал Лилингис, до недавнего времени занимавший должность наместника провинции.

Однако уже в 492 году исавры были полностью разгромлены правительственными войсками. Лилингис погиб. И все же очаги восстания все еще продолжали тлеть в труднодоступной горной местности — до тех пор, пока не был схвачен и обезглавлен Лонгин из Кардалы. Его голову с триумфом выставили напоказ в Константинополе. Исавров в массовом порядке переселили в обезлюдевшую Фракию.

Так закончилась историческая карьера этого воинственного племени горцев. Правление выходцев из этого племени, хотя и вызывавшее столь непримиримую ненависть жителей более цивилизованных провинций, имело хотя бы то преимущество, что исаврам удавалось либо устранить, либо удерживать в жестких рамках германский элемент в армии. Именно этот элемент сыграл роковую роль в судьбе Западной империи и более чем за десять лет до описываемых событий привел к ее окончательному падению.

А тем временем в Италии как раз разворачивалось следующее действие драмы под названием «вытеснение одного германского народа другим».

Остготы под предводительством Теодориха осаждали Равенну, в которой Одоакр держал оборону до начала марта 493 года. Наконец погибавший от голода город вынужден был сдаться. Благодаря посредничеству епископа Равенны было достигнуто соглашение между Одоакром и Теодорихом, по которому они должны были владеть Италией совместно.

Конечно, договор этот был лишь фикцией. 15 марта, спустя всего десять дней после вступления в город, король остготов собственноручно убил Одоакра, обвинив того в заговоре. В тот же день были вырезаны и все воины Одоакра.

Так началась новая эра в истории Италии: правление остготов во главе с королем, который впоследствии был прозван Великим. Прозвище это он получил заслуженно, поскольку правил мудро и справедливо, найдя — несмотря на допущенные поначалу ошибки — путь к мирному сосуществованию между своим народом и римлянами.

Анастасий официально признал власть Теодориха в Италии лишь в 497 году — с этого времени король остготов правил от имени императора. В Италии оставалась нерушимой вся старая административная структура и все административные должности, занимать которые могли только римляне. Но все военные должности были зарезервированы за готами. У каждого из двух народов были свои законы и своя судебная система.

Остготов и римлян разделяла также и религия. Первые были арианами, вторые придерживались ортодоксального христианства. Однако на практике Теодорих проявлял религиозную терпимость, придерживаясь принципа: «Религию никому нельзя навязывать, поскольку не удастся заставить человека поверить во что-то против его собственной воли». Многим европейским правителям более позднего времени не вредно было бы поучиться у вождя остготов этой простой истине!

БОЛГАРЫ, ЦИРКОВЫЕ ПАРТИИ, ПЕРСЫ

Мятеж исавров был подавлен более чем своевременно: на границах становилось неспокойно. Разные народы все чаще и чаще совершали нападения на восточные и южные приграничные земли. Больше всего страдали от них Египет, Ливия и Понт. Особенно опасным было нашествие пустынных кочевников на Сирию и Палестину, которое удалось отразить в 498 году, однако через несколько лет все те же кочевники вновь вторглись на территорию страны.

Но самый страшный враг ждал своего часа за Дунаем, в нижнем его течении, хотя поначалу никто даже не подозревал об угрозе, которую представляли собой болгары. Сегодня мы этим именем называем народ, говорящий на славянском языке и проживающий к югу от Дуная. Но те болгары (чтобы отличить от современных, их иногда называют протоболгарами или древними болгарами) были народом азиатского, монголоидного происхождения. Они были низкорослы, приземисты, с широкими лицами и слегка раскосыми глазами, хотя и успели уже смешаться с иными расами и племенами. Впрочем, об этом, как считают некоторые, свидетельствовало само их название, происходящее от старотурецкого bulga — мешать. Язык протоболгар считается одним из диалектов турецкого, и до нас он дошел лишь в нескольких надписях, обнаруженных на территории современной Болгарии.

В Европе болгары появились вместе с гуннами как часть их кочевых орд. После распада империи гуннов они завоевали себе самостоятельность, и именно тогда название этого народа начинает появляться в римских и греческих источниках. При императоре Зеноне некоторые болгары служили в его армии в качестве наемников.

Земли, на которых в то время (и еще довольно долго после этого) в основном жили болгары, простирались у северных берегов Черного моря. Пока на Дунае жили остготы, болгары не могли совершать никаких нападений на земли империи — их сдерживал этот воинственный германский народ, который предпочитал грабить империю сам, не делясь добычей с другими. Однако уход остготов под предводительством Теодориха в Италию внес серьезные изменения в ситуацию. Барьер между границей и болгарами исчез, и орды из-за Дуная все смелее разоряли балканские провинции, нанося жестокие поражения войскам императора.

Забегая вперед, хочу напомнить, что впоследствии протоболгары понемногу заняли и заселили земли современной Болгарии, постепенно растворяясь при этом этнически и лингвистически в среде таких же пришлых славян, с которыми они близко встречались еще за Дунаем. В результате от болгар осталось лишь это старое название.

И подобная ситуация в истории не единична. Достаточно напомнить хотя бы о судьбе германского племени франков. Хотя они и покорили римскую Галлию, но очень быстро переняли язык жителей этой страны, став романским народом. А память о франках, которых в действительности больше нет, осталась лишь в названии страны и народа.

Огромные потери, понесенные в битвах с болгарами, заставили императора взяться за строительство так называемой «длинной стены». Она была сложена из камня и снабжена башнями. В случае внезапного нападения она должна была служить первой линией обороны окрестностей Константинополя. Однако ни разу в истории человечества сами по себе стены, какой бы длины и толщины они ни были, не сыграли решающей роли, если их защитникам недоставало воли к сопротивлению!

Тем временем жители провинций оставались все так же беззащитны перед нападениями, грабежами, угрозой пленения и смерти от рук варваров. Уже под конец правления Анастасия орды каких-то захватчиков — возможно, это были болгары, а возможно, и какой-то другой народ — опустошили Македонию и Эпир, добравшись до самых Фермопил. Так что земли на Балканах в течение полутора веков разоряли и вестготы, и гунны, и остготы, и болгары, да и не только они. Некогда цветущие территории пришли в полное запустение, населения там почти не осталось, и это весьма отрицательно сказывалось на возможностях обороны государства. К счастью, у него были обширные и богатые тылы: провинции Малой Азии, Сирии, Палестины, Египта. Они обеспечивали стране возможность жить и сражаться.

А тем временем жители столицы, благодаря стенам и бесперебойным доставкам продовольствия из далеких провинций, чувствовали себя в полной безопасности, жили в достатке и сами то и дело создавали в городе опасные ситуации — затевали мятежи и устраивали кровопролитные разборки. Причиной волнений служили прежде всего страсти, кипевшие на почве религии, а также непримиримое соперничество цирковых партий.

Что касается религии, то здесь виноват был и сам император, который все более явно оказывал поддержку монофизитам и непреклонно стоял на позициях постановлений «Энотикона», тогда как патриарх Евфимий и большая часть населения Константинополя придерживались прямо противоположных взглядов. Дело кончилось тем, что уже в 496 году местный синод под давлением императора низложил Евфимия. Вместо него патриархом был поставлен Македонии — монах из монастыря, носившего название монастыря акимитов, что означает «неусыпающих», поскольку монахи молились там беспрерывно, сменяя друг друга. Позднее он получил название Студийского (Studios), Это монашеское сообщество придерживалось постановлений Халкидонского собора, однако Македонии пошел на определенные уступки монарху, обязавшись проявлять лояльность по отношению к «Энотикону».

Ипподром, то есть стадион, был постоянным источником народных волнений. Наибольшим весом из четырех партий обладали «Голубые» (или «Синие») и «Зеленые». Более мелкая партия «Белых» со временем примкнула к «Голубым», а «Красные» — к «Зеленым». Названия эти соответствовали цветам, в которых выступали возницы, управлявшие колесницами во время соревнований. Подобные партии были не только в Константинополе, но и в других крупных городах, и везде они пользовались огромным влиянием, выходящим далеко за пределы стадионов. Впрочем, так было и ранее, еще в римские времена.

Совершенно естественным образом, поскольку иных путей и способов просто не было, цирковые партии стали выразительницами общественных позиций и настроений. Это проявлялось в громких возгласах на стадионах, когда сторонники обеих партий в толпе своих чувствовали себя в полной безопасности, поскольку во время соревнований занимали специально отведенные места на трибунах. Здесь можно было дать волю эмоциям, скандируя выкрики, содержавшие оскорбления не только в адрес соперников, но и в адрес представителей власти и даже самого императора. Однако нередко выкриками дело не заканчивалось. По любому, порой совершенно незначительному, поводу начинались драки, в которые сначала втягивались присутствовавшие на стадионе, а затем волнения выливались на улицы города и начинались вооруженные столкновения. И тогда приходилось вмешиваться армии, которая вела бои то с разбушевавшимися сторонниками одной из партий, то — обеих сразу.

Власти не только мирились с фактом существования таких группировок, они считались с ними и даже официально признавали эти организации. Руководители их назначались сверху или, по крайней мере, должны были быть одобрены администрацией. В случае необходимости члены этих партий привлекались для строительства городских стен или же на службу в пожарной охране.

Возникает вопрос, который часто привлекает внимание современных историков: какие же общественные силы стояли за этими на первый взгляд клубно-спортивными, если пользоваться современной лексикой, организациями? И нельзя ли их квалифицировать как политические партии?

Такой подход нельзя считать правильным, хотя он и кажется весьма соблазнительным. Прежде всего надо помнить о том, что у цирковых партий не было никаких четко определенных, конкретных и далеко идущих программ. Они лишь выкрикивали сиюминутные лозунги, жили эмоциями момента, ввязывались в драку по маловажным поводам, ведомые личной неприязнью или простым случаем. Обычно вся их деятельность в области политики сводилась к простому, даже можно сказать инстинктивному принципу — быть против! Против правителя, против чиновников или хотя бы против того, чего хотели соперники.

Предполагается, что руководство «Голубых» находилось под влиянием крупной земельной аристократии и сенаторов, а «Зелеными» скорее командовали крупные купцы и предприниматели. Но это всего лишь гипотезы, тем более не имеющие значения, что в действительности позиция и поведение той или иной партии определялись, говоря современным языком, толпой болельщиков, а эти толпы состояли по преимуществу из представителей бедных и беднейших слоев населения, чтобы не сказать — из черни…

В 498 году городской префект распорядился бросить в темницу нескольких вовсе распоясавшихся сторонников партии «Зеленых»: они развлекались тем, что швыряли с трибуны камнями — любимое развлечение хулиганствующих подростков, причем не только в Средневековье! Однако их приятели тут же подняли бунт, требуя освобождения сотоварищей. Император отказал. Дело дошло до серьезных беспорядков, и на сей раз камни полетели даже в ложу правителя — один из них чуть не попал в самого Анастасия. Гвардейцы изрубили виновника на куски прямо на месте, но разбушевавшиеся болельщики подожгли ворота ипподрома, и огонь начал разгораться и в сторону царской ложи, и в сторону города. Многие участники беспорядков были задержаны и наказаны, но для умиротворения народных масс пришлось пойти на уступки и сменить столичного префекта — новым стал Платон, который был по душе членам партии «Зеленых».

В Константинополе, как и во многих других городах, все еще продолжали отмечать языческий праздник под названием Brytaj. Отмечали его с пением и плясками прямо на улицах — это было что-то вроде карнавала. Во время празднования порой дело доходило до уличных драк и столкновений между сторонниками обеих партий. В 501 году в таком побоище было убито более трех тысяч человек, среди них оказался и внебрачный сын императора. После столь кровавого исхода праздновать его запретили во всей империи под страхом сурового наказания, и народ был крайне этим возмущен. Тем более что незадолго до этого Анастасий запретил еще и во время игр бросать людей на растерзание диким зверям на арену.

Но не только столица была свидетельницей начинавшихся на стадионах беспорядков. В сирийской Антиохии «Зеленые» разграбили и сожгли синагогу — и даже не столько из-за разногласий на почве религии, сколько из-за того, что местные евреи в основном поддерживали «Голубых», и многие из них погибли во время этих беспорядков. Император направил в Антиохию нового комита и наделил чрезвычайными полномочиями префекта городской полиции.

Однако после того как во время подавления беспорядков кто-то из партии «Зеленых» был убит в церкви прямо у алтаря, вспыхнуло настоящее восстание. В городе бушевали многочисленные пожары, а властям, несмотря на поддержку «Голубых», никак не удавалось восстановить порядок. Префект полиции был убит, а комиту пришлось спасаться бегством. И снова император вынужден был пойти на уступки, назначив для успокоения разъяренных горожан нового комита Востока.

Кровавые беспорядки в Антиохии, главном городе Ближнего Востока, имели бы значительно более серьезные последствия для всей империи, если бы не стечение обстоятельств: в предшествовавшем этим событиям 506 году закончилась длившаяся несколько лет тяжелая война с персами на границах Армении, Месопотамии и Сирии.

В основном в отношениях между империей и персами с 442 года царил мир, пока правитель Персии регулярно получал от Византии финансовую помощь для совместной охраны границ на Кавказе. Однако уже император Зенон отказался от дальнейших выплат, мотивировав свои действия тем, что по договору 363 года персы должны были вернуть крепость Нисибис (современная деревня Низиб на юге Турции), полученную ими после неудачного похода Юлиана Отступника всего на 120 лет, и срок этот уже закончился. Анастасий, хотя и не стремился к войне с персами, остался верен политике своего предшественника. Правда, он был готов оказать персам материальную помощь, но только в долг и лишь после подписания векселя другой стороной. Однако энергичный правитель Персии Кавад счел это оскорблением собственного достоинства.

Летом 502 года он начал военные действия, для начала захватив часть Армении. Потом он в течение нескольких месяцев осаждал крупную пограничную крепость Амиду (современный Диярбакыр) и в январе 503 года взял ее — как поговаривали, из-за того, что монахи, которым доверили охрану одной из башен, перепились вином и заснули. Как и сто пятьдесят лет назад, во времена Констанция, персы в захваченном городе устроили страшную резню.

Командование вооруженными силами, отправленными, чтобы противостоять захватчикам, император доверил сразу трем генералам — и результат был плачевным из-за несогласованности действий между ними. Двое из трех командующих, Ипатий и Патрикий, потерпели поражение и отступили за Евфрат, а третий, Ареобинд, по материнской линии правнук великого Аспара, после нескольких одержанных в самом начале побед вынужден был укрыться в Эдессе.

Эдесса у христиан считалась священным городом: существовала легенда, что некогда царь Абгар, прослышав о творимых Иисусом чудесах, пригласил его к себе. Тот, правда, прибыть отказался, но написал Абгару письмо, в котором обещал тому, что болезни его покинут, а в конце письма заверил, что Эдесса никогда не будет захвачена неприятелем. И слова эти были выбиты на городских воротах. Но легенда — легендой, а взятие этого города было бы для персидского правителя огромным стратегическим успехом. И в сентябре 503 года он приступил к осаде, но очень скоро из-за проблем со снабжением вынужден был отступить, не получив даже того выкупа, который требовал от осажденных.

Последующие годы войны были более благоприятными для римлян. Они сумели возвратить себе Амиду, а командующие императорской армией (среди них место отозванного со своей должности Ипатия занял Целер) начали даже совершать нападения на пограничные персидские земли. И через некоторое время персидский правитель, над восточными границами которого к тому же нависла угроза нападения кочевых племен, оказался в тяжелой ситуации.

И в конце концов в 505 году обе стороны, уставшие от войны и обеспокоенные иными проблемами, заключили перемирие, а осенью следующего года — мирный договор сроком на семь лет, хотя в действительности, при молчаливом согласии обоих правителей, мир длился значительно дольше, а император ежегодно выплачивал персам некоторые суммы.

Война продемонстрировала поразительную лояльность и привязанность к империи местного населения, которое немало натерпелось и от неприятеля, и от собственной армии. Власти старались помочь жителям этих сильно пострадавших земель: отстраивали разрушенные дома, давали налоговые льготы и даже оказывали материальную помощь беднякам.

Стала также совершенно очевидной необходимость строительства хорошо укрепленной приграничной крепости. Для строительства был выбран небольшой городок Дара, расположенный всего в нескольких километрах от все еще находившейся в руках персов крепости Нисибис. Были возведены мощные фортификации, оружейные и продовольственные склады, цистерны для воды и даже бани. Новую крепость назвали в честь императора Анастасиополем — градом Анастасия.

МЯТЕЖ ВИТАЛИАНА

У константинопольского патриарха Македония при дворе было много врагов, обвинявших его ни много ни мало в подстрекании к заговорам против императора. Но все эти обвинения выдвигались лишь для того, чтобы устранить приверженца определений Халкидонского собора. В конце концов, в августе 511 года синод отстранил его от занимаемой должности, и Македоний был отправлен в ссылку, но сначала ему пришлось вернуть хранившийся в архиве кафедрального собора документ, подписанный императором перед коронацией, в котором тот обязывался поддерживать православных.

Преемником Македония стал пользовавшийся расположением Анастасия Тимофей, поддерживавший учение монофизитов. В столице уже в течение нескольких лет проповедовал ярый приверженец этого учения монах Севир. Он приобрел немало сторонников среди горожан и, пользуясь поддержкой императора, в своих богослужениях повторял слова «Святой, святой, святой», добавляя к ним, как это было принято у монофизитов, «распятый за нас» — именно эти слова звучали в литургии в Антиохии, где преобладали приверженцы этой ереси. Так вот, новый патриарх поручил духовенству в воскресенье, 4 ноября 512 года, во время богослужения в храме Святой Софии пропеть эту формулировку целиком.

Большинство среди верующих в столице составляли ортодоксы. Поэтому тут же зазвучали враждебные выкрики, и дело дошло до беспорядков. Префект претория Марин и городской префект Платон попытались силой подавить их. Несколько человек было убито, многих бросили в тюрьмы, но беспорядки не прекращались. На следующий день они все продолжались вокруг собора, а на третий день превратились во всеобщее восстание.

Собравшиеся на форуме Константина толпы православных начали свергать с пьедесталов статуи Анастасия. Раздавались крики с требованием провозгласить императором Ареобинда. Своей популярностью он был обязан тем, что считался правоверным христианином, прославился своими победами во время войны с персами и к тому же состоял в родстве с Валентинианом III — через жену Юлиану Аницию, которая была внучкой этого императора. К счастью для Анастасия и для мира в империи, Ареобинд вместе с женой сумел вовремя покинуть дворец, так что его не смогли принудить стать самозванцем. Его дальнейшая судьба нам неизвестна, скорее всего, он умер своей смертью. Но известно, что Юлиана вернулась в столицу и жила здесь еще более десяти лет. Она была хорошо известна как женщина исключительно благочестивая, истратившая большую часть своего огромного состояния на строительство церквей.

Однако ее интересы, но всей вероятности, не ограничивались лишь религией. Именно по ее заказу был переписан труд греческого врача и фармацевта I века н. э. Диоскорида под названием «О лекарственных веществах» (De materia medico). Это хорошо систематизированное и четко составленное описание всех известных в то время лечебных препаратов оказало огромное влияние на всю медицину не только Средних веков, но и более позднего периода. Рукопись, принадлежавшая некогда Юлиане, ныне хранится в Вене.

Вернемся, однако, к событиям, происходившим в Константинополе в начале ноября 512 года. Беспорядки в городе не прекращались. На солдат и сановников, где бы они ни показались, тут же обрушивался град камней. Был сожжен дом префекта Марина.

Наконец — это было уже 7 ноября — Анастасий повелел огласить на улицах столицы, что он готов отречься от власти. Огромные толпы тут же хлынули на стадион, заполнив его до отказа, и вскоре император появился в своей ложе — без короны. Тут же поднялся крик: народ требовал бросить на съедение диким зверям двух самых ненавистных сановников-монофизитов — Марина и Платона. Итак, одни христиане требовали предать других христиан той самой жестокой казни, которую некогда язычники применяли к тем, кто исповедовал новую веру! Трудно найти более яркое доказательство того, что подтверждается и бесчисленным множеством иных примеров: смена религиозных взглядов и убеждений не оказала никакого влияния на человеческую психику и обычаи. Хуже того, святая уверенность в том, что ты являешься обладателем и защитником единственной истины, оправдывала любой фанатизм, любые преступления и жестокости по отношению к тем, кто эту истину принять не хочет — а если так, то зло надо вырывать с корнем, чтоб не давало другим дурного примера.

Однако враждебные выкрики на стадионе вскоре начали стихать, а вместо них то тут, то там начали раздаваться сначала как бы несмелые, но вскоре все более громкие и, наконец, ставшие всеобщими мольбы к императору — не уходи, не отрекайся от власти. Причина была проста — даже истинные виновники беспорядков, предводители ортодоксов, опасались гражданской войны, а в том случае, если бы Анастасий действительно сложил с себя всю власть, отказался от багряницы, такой исход был неизбежен. До сих пор его противники рассчитывали на Ареобинда, но раз уж тот покинул столицу, тут вдруг мог появиться какой-нибудь совершенно неожиданный и нежелательный претендент, а скорее всего, в борьбу за корону включилось бы сразу несколько кандидатов.

Император, как и следовало ожидать, благосклонно отнесся к мольбам народа. Он пообещал остаться на троне, но также поклялся приложить все усилия к тому, чтобы восстановить спокойствие и порядок. Удержаться на своей должности сумел и Марин.

Причиной столь радикального изменения настроений была не только та легкость, с которой толпа всегда поддается любым эмоциям — то гневу, то покорности. Дело было еще и в том, что император — несмотря на свои религиозные взгляды, вызывавшие враждебность православных, — пользовался в народе огромной популярностью, и этой популярностью он был обязан своей разумной финансовой политике.

Когда Анастасий пришел к власти, государственная казна была пуста: все средства были исчерпаны — сначала на крайне дорогостоящие войны с вандалами, а затем на вооруженную борьбу с исаврами. В то же время население городов и деревень изнемогало под столь чрезмерным гнетом налогов, что об их дальнейшем увеличении не могло быть и речи.

К счастью, уже в самом начале правления Анастасия появился достаточно богатый источник пополнения имперской казны — доходы с огромных имений, конфискованных после подавления мятежа исавров. Для управления этой собственностью император создал особую администрацию. И это дало возможность отменить налог, который был для населения самым тяжелым бременем. Налог этот назывался хрисаргир (chrysargyron), и платили его в основном горожане, занимавшиеся ремеслом и торговлей. Он был настолько непосилен и так сильно тормозил развитие любого дела, что известие о его отмене — а это случилось уже в 498 году — было встречено всеобщим ликованием. Так, к примеру, в Эдессе, как нам известно из случайно сохранившейся записки, народ по этому случаю праздновал целую неделю, и городскими властями было принято постановление праздновать этот день ежегодно в память о столь счастливом событии.

Подверглась изменениям и сама система сбора налогов. За их сбор теперь должны были отвечать особые чиновники, а не городские советы. Иным стал и принцип сбора налога с обрабатываемой земли. В основном в то время хозяева платили этот налог деньгами, а не натурой. Однако для того чтобы обеспечить бесперебойные доставки продовольствия, была введена принудительная закупка определенных продуктов по официальным ценам. В свою очередь, за соблюдение необходимого количества этих поставок отвечали либо объединения мелких частных хозяйств, либо персонально владельцы крупных имений. Такая схема должна была гарантировать поддержание поставок на постоянном уровне даже в том случае, если какое-то из хозяйств по каким-либо причинам не могло выполнить своих обязательств. Улучшена была и монетарная система — начали чеканить медную монету лучшего качества.

Советником императора по вопросам финансов считался уже упомянутый Марин, родом из Сирии. Свою службу он начал скромным чиновником в одном из отделов казначейства и дослужился до самой высокой должности — префекта претория. Он был известен как человек незаурядного ума, обладавший к тому же огромным опытом. О нем рассказывали, что у него постоянно появляется множество идей, и чтобы ни одна из них не ускользнула из его памяти, он все время ходил с секретарем — даже во время прогулок. А ночью у его ложа постоянно светила лампа, рядом с которой лежало все необходимое для записи того, что могло ему показаться достойным внимания. Затем он обсуждал свои проекты с императором и, если они принимались, претворял их в жизнь.

Эта история — скорее всего, просто ехидный анекдот, выдуманный кем-то из современников, каким-то ярым противником частых изменений в области финансов. Конечно, не каждое нововведение всем было по душе, и это вполне естественно, ведь во всех смелых планах есть свои подводные камни и теневые стороны. Однако в общем и целом, эти новшества оказались спасительными и для казны, и для всей экономики страны.

Анастасий, как уже было сказано, получил казну пустой, а оставил с огромной по тем временам суммой в 320 000 фунтов золота. Во всей дальнейшей истории Византии ни один император не мог похвастаться ничем подобным. И стоит подчеркнуть, что Анастасий добился этого, одновременно вводя различные налоговые льготы для беднейших слоев населения и не жалея средств на полезные общественные работы. К их числу относится и строительство «длинной стены», ставшей первой линией обороны столицы, и канал в Вифинии, соединивший морской залив у города Никомедии с расположенным неподалеку на берегу озером, и огромная крепость Дара. Император также всегда оказывал помощь и городам, пострадавшим от военных действий и природных катастроф, и даже частным лицам. Разумная экономическая политика Анастасия создала крепкий и здоровый фундамент для великолепного развития византийской культуры и государственности в следующие сто лет. Без того, что сделал Анастасий, невозможны были бы ни великие войны Юстиниана, ни яркий расцвет всех видов искусств.

Финансовая политика Анастасия наверняка была бы еще более успешной, если бы не страшный и трагический по своим последствиям мятеж, который продолжался несколько лет и серьезно угрожал самому существованию государства.

Во главе мятежников стоял Виталиан, командир так называемых союзнических отрядов, то есть по существу наемников, расквартированных на территории Фракии; в составе этих отрядов было много болгар. Виталиан был человеком низкорослым, но это лишь усиливало его и без того немалое честолюбие. Он был отважен, энергичен, хитер, а в вопросе религии, игравшем в ту пору важнейшую роль, был ярым ортодоксом. В 513 году он воспользовался волнениями, вызванными среди его воинов отказом предоставить им в полном объеме то снабжение, которое «союзники» считали причитающимся им по нраву. Виталиану быстро удалось — где силой, а где коварством — захватить большую часть территории современной Болгарии, и к его армии присоединилось много сельских жителей. Командующий императорской армией, Ипатий, вынужден был отступить в столицу. Виталиан с армией численностью почти в 50 000 человек подошел к самым стенам Константинополя. Он провозгласил себя защитником православия от монофизитской ереси и потребовал искупления обид, причиненных двум патриархам — константинопольскому Македонию и антиохийскому Флавиану, — которые были низложены со своих кафедр.

Во время переговоров императору удалось убедить большинство офицеров Виталиана в том, что все спорные вопросы, как материальные, так и религиозные, можно будет решить полюбовно, и мятежники отступили к Дунаю, где, однако, не прекратили военных действий против императорских войск. Поэтому столичный сенат официально объявил Виталиана врагом государства. Но это ничем не помогло армии Анастасия: осенью того же года она потерпела ужасающее поражение неподалеку от нынешней Варны.

В 514 году Виталиан собрал большую эскадру из захваченных во фракийских портах военных кораблей и захватил европейское побережье Босфора. Императору пришлось пойти на компромисс. Он назначил мятежника главнокомандующим фракийской армией и согласился созвать в следующем году Вселенский собор в Ираклее, чтобы добиться воцарения мира между церквями. В нем должны были также участвовать посланники римского епископа, которым тогда был Гормизд.

Однако этот собор так и не был созван, поскольку император отказался принять требование папы заранее условиться об осуждении наследия Акакия. И в 515 году Виталиан начал новые военные действия на море, захватил столичный район по другую сторону Золотого Рога, который позже назвали Галатия. Оказавшись в столь отчаянном положении, Анастасий назначил командующим своим флотом Марина.

Прекрасный советник по вопросам финансов оказался — наверняка даже к своему собственному удивлению — не менее талантливым адмиралом. В битве с флотом Виталиана, которая состоялась у входа в залив Золотой Рог, он одержал великолепную победу. Правда, вполне вероятно, что решающую роль в ней сыграл некий материал, воспламенявший неприятельские корабли, на которые его бросали. Возможно, именно здесь впервые был использован «греческий огонь», ставший впоследствии столь знаменитым? Никаких подробностей об использованном материале нам не известно, кроме того, что его изобретателем был некий философ Прокл (однако не тот, который был руководителем Афинской академии) и что он отказался принять предложенное ему императором огромное вознаграждение в 400 фунтов золота.

Разбитый мятежник с остатками своих войск отступил во Фракию и с тех пор до самой смерти Анастасия вел себя тихо, хотя вовсе не собирался сдаваться и все еще оставался неуловимым.

515 год, год победы над мятежником, для императорского двора стал также и годом траура: умерла жена Анастасия, Ариадна. Он пережил ее на три года и умер в ночь с 8 на 9 июля 518 года. Ему было 88 лет, и 27 из них были годами его правления. Ни один из римских и византийских императоров не дожил до столь же почтенного возраста, хотя правили некоторые дольше Анастасия — как, к примеру, Август.

В трудах историков более позднего времени правление Анастасия и его личность отражены как в кривом зеркале. Победившие ортодоксы не могли ни забыть, ни простить ему симпатий к монофизитам. Однако в те времена пылающих религиозных страстей угодить всем было невозможно: если ты вставал на сторону одних, других ты этим неизбежно восстанавливал против себя.

Угроза для государства таилась в том, что умиравший правитель не оставил потомства и даже не указал на того, кого он хотел бы видеть своим преемником.

ЮСТИН I

Iustinus

450 или 452 г. — 1 августа 527 г.

Правил с 10 июля 518 г. до смерти

После смерти Анастасия ситуация с преемником выглядела значительно хуже, чем за двадцать семь лет до этого, в 491 году, когда умер Зенон. И хотя в обоих случаях прямого наследника не было, после Зенона хотя бы оставалась вдова, Ариадна, за которой общественное мнение единодушно признало право выбора кандидата, достойного короны. Именно императрица, на которую не оказывалось никакого давления, выбрала тогда Анастасия, и ее выбор был принят без всяких возражений. Но теперь император умер бездетным, и уже несколько лет, как он был вдовцом.

Правда, у Анастасия было довольно много родственников. На его политическое наследство могли претендовать трое племянников — все они были во цвете лет и уже занимали высокие должности в армии и администрации. Однако по разным причинам ни один из них не рассматривался в качестве серьезного претендента на багряницу как народом, так и сановниками, к тому же никто из родственников, насколько нам известно, даже не выдвигал своей кандидатуры.

10 июля 518 года, а по некоторым источникам уже 9 июля, во всяком случае сразу же после смерти Анастасия, толпы жителей столицы собрались на ипподроме. С трибун все громче звучали требования, чтобы сенат как можно скорее избрал им достойного правителя.

А в это время сановники и патриарх Иоанн, все в черном, совещались в большом зале дворца. Все собравшиеся прекрасно понимали, что должны действовать быстро, поскольку в случае любой проволочки правителя могли навязать им воинские части и даже какие-то группировки из народа — в первую очередь все те же цирковые партии. И несмотря на это, они в течение нескольких часов не могли принять решение, перессорившись, но так и не найдя никакого выхода из положения.

Тем временем собравшиеся на ипподроме толпы постепенно охватывало волнение. Дело шло к беспорядкам. Из толпы уже начинали раздаваться выкрики с призывами избрать императора самим, прямо здесь. Особенно сильное нетерпение и активность проявляли воины двух враждебно настроенных друг к другу отрядов гвардии. С одной стороны это были так называемые эскувиторы, иначе говоря, дворцовая стража, созданная несколько десятилетий назад императором Львом I. С другой — схоларии (scholares), то есть воины отряда под названием scholae, которые, по меньшей мере со времен Константина Великого, представляли собой конную личную охрану императора, со временем превратившуюся из боевого отряда в роту почетного караула.

Эскувиторы первыми подняли на щит как будущего императора одного из своих командиров по имени Иоанн. Но схоларии, естественно, были против него, к тому же их поддержали сторонники «Голубых» — видимо, Иоанн болел за «Зеленых». Начались беспорядки, полетели камни, несколько человек было убито. Своего кандидата выдвинули и схоларии — это был командующий войсками Патрикий. Это привело эскувиторов в такую ярость, что несчастный претендент на багряницу чуть не расстался с жизнью. Его буквально в последний момент спас офицер схолариев Юстиниан, который был племянником командира эскувиторов Юстина, а потому не вызывал личной неприязни у воинов этого отряда.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное: императором чуть не провозгласили самого Юстиниана! И действительно, его кандидатура была вполне приемлема для обеих враждующих группировок: ведь на службе он состоял в отряде схолариев, а семейными узами был связан с эскувиторами. В пользу Юстиниана говорила и его молодость — ему тогда было чуть более тридцати лет. Он, однако, решительно и категорично отверг все призывы возложить на себя корону.

И каждый раз, когда на ипподроме выдвигали того или иного из вышеперечисленных кандидатов, делегации его сторонников тут же начинали колотить по закрывавшим проход во дворец воротам Слоновой Кости. Делегаты требовали, чтобы им выдали императорские регалии и пурпурные одеяния для нового правителя. Но каждый раз дворцовая служба отвечала им отказом. В этой дворцовой службе состояли так называемые кубикулярии (cubicularii) — спальники императора, люди из его ближайшего личного окружения, которыми в основном были евнухи.

Их начальник, препозит императорской опочивальни Амантий, решил для себя заранее, кому он передаст порфиру. В качестве своего будущего господина он видел одного из офицеров наивысшего ранга — Феокрита. И одна из причин такой поддержки Амантием и всем его окружением именно Феокрита заключалась в том, что тот, как и весь двор Анастасия, благоволил монофизитам.

Ради осуществления своего плана Амантий вручил крупную сумму командиру эскувиторов Юстину, который должен был подкупить солдат, воле которых должны были подчиниться и сановники, и собравшиеся на ипподроме толпы народа. Поэтому Амантий и его подчиненные спокойно ждали, пока в ворота не начнут колотить делегаты, требующие выдать багряницу для Феокрита.

А тем временем Юстин, получив деньги, вел игру очень умело — и лишь во имя собственной выгоды. Через своих людей он коварно манипулировал настроениями собравшейся на ипподроме толпы и подстрекал ее к выдвижению самых разных кандидатур. Это должно было оказать серьезное психическое давление на заседавших во дворце сановников и сенаторов, заставить их ужаснуться перспективой беспорядков, кровопролития и борьбы, которая может развернуться между несколькими претендентами. Уставшие и выведенные из себя появлением все новых и новых имен и докладами о волнениях, а также невозможностью прийти к общему решению, высокопоставленные господа должны будут, наконец, сдаться и согласиться на то, чего потребует ипподром.

Так, в конце концов, и случилось. В какой-то момент раздались громкие голоса, скандировавшие имя Юстина. Это эскувиторы высказались за выбор своего командира — на сей раз решительно и в полную силу. Такой поворот событий застал врасплох Амантия и его евнухов, и ворота Слоновой Кости отворились. Не смогли оказать никакого сопротивления и сановники. Они дали свое согласие, хотя наверняка и без энтузиазма, поскольку Юстин должен был быть им не по душе по многим причинам: его семья была из самых низов общества, он не получил никакого образования, да и его офицерский чин был не так уж высок. Одни лишь схоларии еще пытались протестовать, но на ипподроме их никто больше не поддержал, народ уже устал ждать под палящим летним солнцем, а духовенство, которое пользовалось в столице огромным влиянием, сразу же поддержало эту кандидатуру, поскольку Юстин слыл примерным ортодоксом.

Коронационная церемония состоялась в тот же день в императорской ложе ипподрома, на глазах у многих тысяч зрителей. Корону на голову нового правителя возложил патриарх Иоанн.

Кем же был этот властелин империи, вознесенный на трон, но правде говоря, лишь благодаря случайному стечению обстоятельств и прикарманенным чужим деньгам?

В год, когда Юстина облекли в пурпурную мантию, ему исполнилось то ли 66, то ли 68 лет. Родился он где-то поблизости от нынешнего сербского Ниша, в бедном сельском доме. Поговаривали, что в молодости он пас скот. Возможно, что его предки были из фракийцев или из какого-то иллирийского племени, но это практически уже не имело никакого значения, поскольку эти земли и в языковом, и в культурном плане давно были полностью романизированы. Можно считать, что родным языком Юстина была латынь, хотя, конечно, он должен был также говорить и по-гречески. Он не получил никакого образования и даже не умел подписываться, поэтому ставил свое имя под документами с помощью специального приспособления, очень похожего на личную печать. Это был первый неграмотный император.

Молодым человеком, еще во времена правления Льва I, Юстин вместе с двумя приятелями прибыл в столицу из своей деревни, чтобы поступить на службу в армию. В те времена это был практически единственный способ вырваться из жизни в нищете на приграничных территориях, которые то и дело разоряли разные захватчики. Видимо, молодые люди произвели впечатление своей статью, раз они все трое были приняты в гвардию, в отряд эскувиторов, хотя не имели в столице не только покровителей, но даже знакомых. Можно сказать, что история этой троицы — древний, а точнее византийский, прообраз повествования об отважном д'Артаньяне и его друзьях.

Юстин начал простым солдатом и продвигался постепенно, шаг за шагом упорно карабкаясь вверх по служебной лестнице военной карьеры. История бедного деревенского мальчика, в конце концов облеченного в императорский пурпур, история невероятная и почти сказочная, была, в пример всем иным, представлена в цикле картинок на стенах одной из огромных общественных бань столицы. Роспись была сделана по инициативе Марина — прославившегося своими деяниями в период правления Анастасия, префекта претория, и, по всей вероятности, на его же средства. Одни могли счесть эту идею подхалимажем, другие — тонкой издевкой. Во всяком случае, эта подретушированная биография нового правителя самому Марину никак не помогла, хотя в самом начале его правления он и получил еще раз должность префекта, но очень скоро был с нее смещен и лишен какой-либо власти и влияния.

На службе у Анастасия Юстин сначала отличился в боях с исаврами, а затем и с персами. Вероятнее всего, он еще в 515 году стал комитом эскувиторов и уже в этой должности принимал участие в сражениях с мятежником Виталианом.

К моменту прихода к власти Юстин уже много лет был женат на простой женщине по имени Лупикина. Она была родом из какого-то варварского племени, и Юстин ее выкупил у хозяина, которому она была рабыней и наложницей. Став императором, он не отверг жену, хотя впоследствии многие, даже получив куда более скромное повышение, с удовольствием бросали спутниц первых шагов в своей карьере, заявляя, что такая «половина» больше не соответствует высоким требованиям, какие предъявляет новое служебное и общественное положение мужа.

И этот факт характеризует Юстина весьма положительно. Став императором, он остался верен женщине, делившей с ним и удачи, и невзгоды. Сразу же после своей коронации он дал ей титул августы. Правда, Лупикине пришлось сменить свое имя на более благозвучное греческое Евфимия. Но смена имени ее не изменила, она так и осталась самой собой — простой, здравомыслящей и честной женщиной. Она держалась в стороне от политики, в которой не разбиралась, а в вопросах религии придерживалась православия.

Детей у них не было, но у Юстина было много племянников — детей его двух сестер. Одна из них была замужем за неким Савватием и имела от него сына Петра Савватия и дочь Вигиланцию. Вторая сестра родила своему мужу, имя которого до нас не дошло, несколько детей, одним из них был Герман, прославившийся в свое время как полководец.

Но самое прекрасное будущее ожидало Петра Савватия — и все благодаря Юстину. Тот сразу же, как только его карьера пошла в гору, вызвал племянника из деревни, определил его в отряд схолариев, а потом и усыновил. При усыновлении молодой человек получил и новое имя, образованное от имени приемного отца, и стал зваться Юстинианом. Под этим именем он и вошел в историю.

Огромной заслугой Юстина было и то, что, хотя сам он в школах не учился, образование ценил очень высоко и заботился о том, чтобы все племянники его получили.

В сущности, новый император был обязан своим троном Амантию — и первым его политическим актом была расправа с человеком, которого он обманул. Сразу же было выдвинуто обвинение в том, что Амантий участвовал в заговоре против императора и оскорблял патриарха Иоанна. Одновременно прозвучали требования черни выкинуть подлую змею из дворца. К тому же призывали и верующие на богослужениях в храме Святой Софии.

Конечно, нельзя полностью исключить, что до сих пор полновластно распоряжавшийся во дворце сановник, до глубины души оскорбленный и разъяренный подлым поступком Юстина, позволил себе какие-то легкомысленные слова и поступки. Однако известно, что он и до этого был ненавистен ортодоксам. Во всяком случае, события развивались просто молниеносно. Еще в июле (во всяком случае, никак не позже августа) Амантий и его претендент на корону Феокрит были брошены в темницу, осуждены и обезглавлены.

Одновременно происходили события куда более важные: менялась политика двора в отношении церкви, а это имело очень серьезные последствия в области взаимоотношений с Западом.

Уже в первую неделю после коронации среди собравшихся в кафедральном соборе верующих раздались возгласы, призывавшие патриарха официально признать определения Халкидонского собора. На следующий день к ним добавились требования включить в молитвы имена бывших православных патриархов. А уже 20 июля епископы спешно собрались на синод, который учел все пожелания императора и обратился к нему с просьбой вернуть из ссылки всех, кто был изгнан за свои религиозные убеждения во времена Анастасия.

Такой же оборот в ближайшие месяцы приняли события также в нескольких крупных городах Востока, и прежде всего в Тире и Иерусалиме. Некоторым епископам-монофизитам пришлось покинуть свою паству. К примеру, антиохийский предстоятель Севир отправился в Египет, который все еще оставался непоколебимым оплотом монофизитов.

Благодаря этим изменениям удалось договориться с мятежником Виталианом, пребывавшим где-то за Дунаем и все еще обладавшим серьезными военными силами, хотя в течение нескольких последних лет он и не представлял собой непосредственной угрозы для столицы. Будучи ярым ортодоксом, он счел, что вполне может прийти к согласию с императором — приверженцем тех же взглядов. Виталиан прибыл в Константинополь, где был радушно встречен и осыпан почетными титулами — получил должность командующего, титул комита и, наконец, консульство на 520 год. Ему также было дано право свободного входа во дворец. В столице Виталиан развернул активную деятельность, направленную на сближение с Римом.

В том же направлении действовал и сам Юстин, и его племянник Юстиниан. Император еще 1 августа официальным письмом уведомил папу римского Гормизда о своем избрании, а сразу же после этого в Рим и в Равенну был отправлен Грат — начальник одной из имперских канцелярий. Он должен был не только предпринять все усилия для восстановления церковной унии, но и провести переговоры с королем остготов Теодорихом.

Таким образом, Италия после длительного перерыва вновь оказалась в сфере непосредственных интересов Константинополя. И это стало знаменательным предвестием, определившим ход развития событий самого ближайшего будущего.

ЮСТИН И ЮСТИНИАН

Императором был старый Юстин, но фактически с самого начала правил его куда более молодой племянник и приемный сын — Юстиниан. Таково было единодушное мнение современников, и это, несомненно, в значительной мере соответствовало действительности.

Как утверждали, не кто иной, как Юстиниан добился того, что уже в первые дни нового правления были казнены начальник дворцовой службы Амантий и его кандидат на трон Феокрит, и именно он в июле 520 года распорядился убить Виталиана. Тот, хотя во времена Анастасия и поднял мятеж якобы по причине разногласий на почве религии, при новом правлении активно поддерживал Юстина, служил на пожалованных ему императором высоких должностях и как раз в том году был консулом. Возможно, что именно это и стало причиной его гибели. Может быть, он стал слишком опасным соперником для честолюбивого Юстиниана? Убийство было совершено совершенно неожиданно в одной из дворцовых зал: раздался крик, что Виталиан — опасный заговорщик, и тут же были убиты и он сам, и несколько человек из его приближенных.

Эти жестокие расправы с теми, кто либо в действительности противостоял власти, либо незаслуженно был объявлен ее политическим противником, привлекали всеобщее внимание, однако куда важнее был поворот, осуществлявшийся в области религиозной политики — а это тоже в значительной мере было делом Юстиниана. И совершить этот поворот он мог, лишь имея поддержку не только самого императора, но и широких кругов общества.

Конечно, на его стороне стояли ортодоксы, и прежде всего столичные, которые больше всех выигрывали от изменения отношения властей к монофизитам. Но Юстиниану удалось перетянуть на свою сторону еще и многочисленную цирковую партию «Голубых». Он выбрал «Голубых», видимо, по той простой причине, что император Анастасий поддерживал партию их противников — «Зеленых». А теперь Юстиниан расточал самые разнообразные милости «Голубым»: в первую очередь назначал их на высокие должности, осыпал деньгами и делал вид, что не замечает творимых ими злоупотреблений, уголовных преступлений и беспорядков.

Добавим, что самых ярых приверженцев партий легко было отличить и на бегах, и на городских улицах — по их характерным прическам и одежде. Головы их спереди были гладко выбриты, зато сзади они отпускали длинные, спадающие на спины шевелюры. Обычно они также носили длинные усы и бороды. Одевались «Голубые» дорого (они могли себе это позволить!), но весьма странно: манжеты плотно облегали запястья, а сами рукава развевались широкими складками. Из-за этого их на трибунах было видно издалека, особенно когда они махали руками, поддерживая своих возниц. Так что эти рукава — конечно же, цветные! — были чем-то вроде флажков, которыми пользуются болельщики в наши дни. Штаны они предпочитали того образца, какие были в ходу у гуннов, и к ним подбирали подходящие плащи и башмаки.

Эта близорукая политика безнаказанности по отношению к обнаглевшим псевдоболельщикам непременно должна была когда-нибудь привести к опасным последствиям, и первые сигналы появились уже во время правления Юстина. Но пока она приносила Юстиниану определенную выгоду, тем более что поначалу все внимание общественности было сконцентрировано на религиозных проблемах.

25 марта 519 года в Константинополь прибыли легаты папы римского Гормизда. Император и высокие сановники вышли им навстречу аж к десятому мильному камню и проводили в город с торжественной процессией. Через несколько дней патриарх Иоанн, хотя и не слишком охотно, написал папе письмо, в котором ясно заявлял, что Рим всегда был непоколебимым стражем православия.

Тут же из табличек со списками имен, поминаемых во время литургии (так называемых диптихов), были убраны не только имена пяти предшествовавших Иоанну патриархов, но и двух императоров — Зенона и Анастасия. Это означало их символическое отлучение от церкви как еретиков-монофизитов. Лишь тогда папские легаты согласились признать свое единство с константинопольским патриархом и присутствующими епископами.

Так закончилась схизма, названная акакианской, которая продолжалась с 482 года — то есть с момента оглашения Зеноном документа, носившего название «Энотикон». Триумф Рима был полным, но только в официальной сфере, и в нем крылись причины еще более серьезных конфликтов, которым суждено было разгореться в будущем.

Впрочем, уже за пределами столицы ситуация выглядела совсем иначе. В Фессалонике местный епископ возглавил настоящее народное восстание против возвращавшихся в Рим легатов. Во время беспорядков погиб хозяин дома, в котором остановились папские посланники, а один из них был тяжело ранен. Но тут император оказался бессилен: он даже не мог низложить епископа, на стороне которого дружно выступила его паства.

В Сирии смещенные со своих должностей епископы-монофизиты укрылись в пустынных оазисах, куда к ним, как к гонимым властями, потянулись толпы верующих. А уж Египет, где оказался епископ Антиохийский Севир, был столь мощной крепостью монофизитства, что император даже и не пытался вмешиваться в церковные дела этой провинции.

В результате показное расшаркивание перед Римом лишь ухудшило внутреннюю ситуацию в империи, подбросив углей в тлевший и без того религиозный сепаратизм некоторых провинций. С течением времени властям приходилось проводить все более и более суровую религиозную политику. Во многих местностях разрушались монофизитские монастыри, монахов разгоняли, а порой даже и убивали. Не менее сурово поступали и с другими еретиками. Их духовенство заменяли на православное, паству силой обращали в «правильную» веру, а манихеев и вовсе карали смертью.

И конечно же, еще более яростно искоренялись остатки языческих культов, все еще сохранявшихся в некоторых уголках империи. Так, как раз в 520 году в Антиохии запретили проведение игр, звавшихся олимпийскими и все еще регулярно проходивших в этом городе, хотя те настоящие, которые устраивали в греческой Олимпии, не проводились уже более ста двадцати лет — с 393 года, со времен Феодосия Великого.

Какие символические даты! Уничтожение древних игр, посвященных в основном легкой атлетике, стало естественным следствием воцарения христианства с его презрением ко всему, что было связано с телом. Тело считалось грешным по своей сути, и стремление к его совершенству, любование его красотой, не говоря уже о его обнажении, для христиан было возмутительным и недопустимым. Однако при этом они вполне терпимо относились к таким зрелищам, как гонки на колесницах — ведь здесь не надо было демонстрировать тело в его нескромной наготе. Говоря современным языком, профессиональный спорт восторжествовал над спортом массовым, или, во всяком случае, хотя бы теоретически доступным всем и каждому — таким, каким как раз и является легкая атлетика.

Видимой кульминацией торжества восстановления тесных связей с Римом стал визит в столицу на берегах Босфора папы римского Иоанна I. Он прибыл в Константинополь осенью 525 года, а покинул его лишь спустя несколько месяцев — после Пасхи следующего года, которая пришлась в этот раз на 19 апреля.

Впервые в истории первосвященник Старого Рима побывал в Риме Новом! Этот факт был достойно оценен Юстином и его двором, и император открыто продемонстрировал это актом преклонения: приветствуя папу, он упал на колени — так же, как падали придворные перед ним самим.

Во время всех проходивших церемоний внимательно следили за тем, чтобы папа шел впереди константинопольского патриарха, которым был тогда Епифаний. И главное пасхальное богослужение в кафедральном соборе Святой Софии совершил именно Иоанн I — причем на латыни! Во время этих пасхальных торжеств папа возложил корону на голову Юстина. Но это была вовсе не повторная коронация, а, скорее, некий символический жест — такой же, какой обычно совершал патриарх во время различных церковных церемоний.

И несмотря на это, визит папы был лишь мнимым его триумфом, поскольку в Константинополь он приехал не по своей воле — с миссией, которой так и не смог выполнить, и впоследствии жестоко за это поплатился. Отправиться в Константинополь вынудил римского епископа король остготов Теодорих Великий.

Отношения между Теодорихом с одной стороны и Юстином и Юстинианом с другой, то есть между Равенной и Константинополем, поначалу складывались просто превосходно. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что император символически усыновил Эйтариха, который был мужем Амаласунты, дочери Теодориха, и считался его наследником, поскольку своих детей мужского пола у Теодориха не было. В 519 году Юстин и Эйтарих даже вместе были консулами.

Впоследствии, однако, по разным причинам отношения ухудшились, и одной из них были события в Африке, в государстве вандалов.

В 523 году там умер король Тразамунд, который был женат на сестре Теодориха Амалафриде. Трон после него перешел к Гильдерику — внуку Валентиниана III. Его мать Евдокия была дочерью императора: еще в 455 году ее увез в Карфаген захвативший Рим Гензерих. Поэтому Гильдерик мог тогда считаться самым законным наследником великой династии римских императоров, по крайней мере, по женской линии. По сравнению с ним Юстин и его предшественники были просто выскочками.

И что еще более важно, воспитанный в уважении к старой культуре Гильдерик (которому к моменту вступления на трон было уже под семьдесят) чувствовал себя тесно связанным с империей и считал императора Юстина символом единства всех народов и именно поэтому, как предполагают, поместил его изображение на своих монетах. Гильдерик также прекратил преследования православных христиан. И отношения между Карфагеном и Константинополем стали почти дружескими, зато с Равенной они начали становиться все более враждебными.

Причиной ухудшения отношений стала судьба королевы Амалафриды, сестры Теодориха и жены Тразамунда. После его смерти вдова, не чувствуя себя в безопасности при дворе Гильдерика, сбежала к пограничному племени варваров, но была схвачена и умерла в темнице. Теодорих был убежден в том, что его сестру убили (сейчас трудно понять, сколь справедливы были его подозрения), и виновными в этом считал и самого Гильдерика, и людей, якобы подосланных императором.

Но главной причиной нарастания взаимной враждебности между остготами и императором, видимо, все же стали разногласия в религиозной политике. Юстин издавал законы, все сильнее ущемлявшие еретиков, в том числе и ариан, учения которых придерживались остготы, и тогда Теодорих, в свою очередь, тоже начал более сурово относиться к проживавшим на его территории православным. А ведь до этого он руководствовался принципами религиозной терпимости, и в его государстве римляне и готы — «правильные» христиане и ариане — имели фактически равные права! На высших государственных должностях было немало представителей старинной римской аристократии, таких как Боэций или отец и сын Кассиодоры.

Ярчайшим образом смену отношения короля к римлянам продемонстрировало трагическое падение Боэция — он не только принадлежал к высшим сферам аристократии, но и входил в интеллектуальную элиту. Своими многочисленными трудами он как бы перебрасывал мост между латинской культурой Запада и неисчерпаемым богатством греческой мысли, которое здесь уже начинали забывать. Боэций переводил на латынь и комментировал труды Аристотеля, сам писал трактаты об обучении различным умениям и искусствам, таким как музыка и арифметика. Его работы сыграли важнейшую роль в средневековой Европе.

Но величайшую известность принесло Боэцию его во многом очень личное произведение «Утешение философией». Это диалог в стихах и прозе между автором и Философией был написан Боэцием в темнице, в ожидании смертного приговора — Боэций был брошен Теодорихом в темницу по обвинению в предательстве и казнен в 524 году.

И как раз вскоре после этого стареющий Теодорих, который становился все более подозрительным и жестоким, отправил в Константинополь папу Иоанна I в надежде на то, что тому удастся смягчить антиарианскую политику императора. Но ожидаемого результата тот не достиг — Юстин, хотя и склонился перед папой в земном поклоне, ни на какие существенные уступки не пошел. Теодорих подозревал, что эти двое тайно сговорились у него за спиной, и как только папа вернулся из Константинополя, его бросили в тюрьму, где старик и скончался.

Спустя совсем немного времени, 30 августа 526 года, смерть добралась и до Теодориха. Похоронили его в Равенне. Трон после него перешел к Аталариху, сыну уже умершего к тому моменту Эйтариха. От имени малолетнего мальчика страной фактически правила Амаласунта.

Мрачными эти двадцатые годы были и в империи. Хотя вооруженный конфликт в это время случился лишь на востоке, на границе с Персией, но это были лишь первые отзвуки надвигавшейся бури, которая в полную силу должна была разразиться при Юстиниане. А пока население куда более болезненно ощущало разбои и стычки цирковых партий, приводившие к полной анархии. В 523 году, во время тяжелой болезни поддерживавшего «Голубых» Юстиниана, префект столицы попытался прекратить творимые ими безобразия, но поплатился за это изгнанием, когда Юстиниан выздоровел.

В Антиохии «Голубых» укрощал комит Востока Ефрем, ему повезло больше — до него с наказанием не добрались. Впрочем, вскоре на город обрушилось такое несчастье, которое заставило забыть обо всем остальном.

29 мая 526 года страшное землетрясение похоронило под развалинами десятки, а может и сотни тысяч горожан. Погиб антиохийский патриарх, и на его место народ выбрал Ефрема. Он тут же организовал успешные работы по спасению людей и помощи тем, кто лишился средств к существованию, а затем и по восстановлению разрушенного города.

В эти годы случилось много природных катастроф. Землетрясение произошло еще и в Коринфе. Сирийской Эдессе огромный ущерб причинило наводнение. В Палестине из-за многолетней засухи начался страшный голод. Надо признать, что императорская администрация всегда спешила оказать помощь.

Видимо, в самом начале 527 года умерла жена Юстина, Евфимия. Самого императора, которому было уже за семьдесят, донимали болезни. Он хотел оградить государство от потрясений, в которые его способна ввергнуть борьба за трон — ведь в течение многих лет Юстин сам был и их свидетелем, и их виновником. Поэтому еще при жизни Юстин назначил себе наследника и короновал его. Конечно же, его преемником стал Юстиниан. Коронация состоялась 1 апреля 527 года — с этого момента у империи формально было два равноправных правителя. Однако такая ситуация длилось недолго.

Юстин умер спустя всего четыре месяца, 1 августа. Непосредственной причиной смерти стала открывшаяся в ноге старая рана, которая, вероятнее всего, вызвала гангрену.

После двух немолодых, простых и не слишком значимых персон на троне империи оказались куда более молодые люди, сильные личности, обладавшие яркой индивидуальностью. Это была одна из самых известных в истории (и не только в истории Византии) супружеских пар — Юстиниан и Феодора.

ЮСТИНИАН ВЕЛИКИЙ

Iustinianus (родовое имя Flavius Petrus abbatius)

Ок. 480 г. — 15 ноября 565 г.

Правил с 1 апреля 527 г. до смерти

ПРОКОПИЙ

Это правление было не только одним из самых длинных в истории Византии, но также — а возможно, и прежде всего — одним из важнейших. Для империи и для всей Европы оно имело переломное значение. Об этом периоде нам известно больше, чем о других — все правление Юстиниана прекрасно документировано, в первую очередь благодаря прекрасному историку Прокопию, который жил, писал и работал именно в это время. Его можно считать последним великим историографом древности, но в то же время именно он открывает ряд выдающихся византийских историков, являясь для них образцом и примером того, как следует представлять историю.

О жизни Прокопия мы знаем очень мало — собственно говоря, лишь то, что он сам рассказывает о себе в своих трудах. Родился он в палестинской Кесарии, в зажиточной семье. Его родным языком был греческий, религией — христианство. Прокопий получил прекрасное образование юриста и ритора.

Еще будучи молодым человеком, он вошел в круг приближенных самого выдающегося полководца своей эпохи — Велизария — и, став членом его штаба (скорее всего, одним из секретарей), мог наблюдать за военными действиями. Сначала — на Востоке против персов, потом — в Африке против вандалов, и наконец — в Италии против готов. Закат своей жизни он провел в Константинополе, работая над своими великими трудами по новейшей истории — той, которой он сам был свидетелем. Умер Прокопий около 560 года.

В наши дни Прокопий, скорее всего, был бы журналистом и публицистом, писал бы эссе и репортажи. Его интересовали как крупные события, имевшие важнейшее военное и политическое значение, так и закулисные интриги, и даже сплетни и анекдоты. И все это он представлял хорошим доступным языком, с незаурядным писательским талантом и темпераментом.

Самый большой труд Прокопия под названием «История войн» насчитывает восемь книг, в которых последовательно представлены театры военных действий. Но кроме этого, в них содержатся отчеты о внутренних событиях, а также множество отступлений и информации о разных странах и людях, в том числе даже о славянах (в основном в предпоследней книге). В каждой строке чувствуется восхищение автора Велизарием, и его отношение к Юстиниану также весьма позитивно.

Более скромным по своим размерам, но исключительно ценным как источник информации из области искусства является труд «О постройках», который представляет собой обозрение всего, что было построено Юстинианом в разных городах и провинциях империи. Некоторые предложения в нем звучат прямо-таки панегириком столь прекрасному и щедрому правителю.

И наконец, последняя из сохранившихся работ, самая небольшая, но зато самая личная, самая яркая, написанная с истинной страстью, носит название Anekdota, что дословно можно перевести с греческого как «Неизданные произведения». Действительно, похоже на то, что в течение довольно длительного времени эта книга не распространялась. В настоящее время ее чаще всего именуют «Тайной историей», поскольку в сущности в ней изложены всяческие неприглядные тайны из жизни и политики императора и его жены Феодоры. Заодно немало досталось и покровителю Прокопия, полководцу Велизарию. Но самое главное — буквально каждая строка этого произведения так и пышет ненавистью автора к венценосной паре.

Здесь сразу следует заметить, что из всех трудов Прокопия лишь этот последний, самый скандальный, но одновременно и самый сомнительный с точки зрения достоверности, дождался полного перевода на польский язык. И этим мы обязаны Анджею Конареку. Книжка эта была издана дважды, второе ее издание вышло в 1977 году. Из остальных произведений — о войнах и строительстве — переводились лишь фрагменты.

И тут возникает проблема: как оценить достоверность изложенных Прокопием фактов? А ведь именно этот автор является основным источником сведений о своей эпохе. И с этим связана вторая проблема, еще более важная с точки зрения истории: как следует оценивать личность и правление Юстиниана? Где Прокопий был честным и объективным летописцем, а где приврал? Там, где он восхвалял императора, или же там, где представил его в самом отвратительном свете?

Можно было бы счесть, что в течение многих лет Прокопий скрывал свои истинные взгляды и мнения, а всю правду написал лишь на склоне лет в брошюрке, не предназначенной для публикации. Или что в нем действительно вдруг произошло какое-то престранное, глубочайшее изменение отношения к происходящему на прямо противоположное. Может быть, сначала он испытывал искреннюю преданность и восхищение Юстинианом, а потом не менее искренно его возненавидел и, взглянув на него совсем иным взглядом, именно такой увиденный образ решил оставить потомкам?

В конце концов, подобные метаморфозы — не такая уж редкость среди историков или писателей. Напротив, они встречаются весьма часто, в том числе и в более близкие нам времена, также и в нашей стране. Вполне возможно, что через несколько столетий, когда наш век станет лишь древней историей, кто-то другой будет так же удивляться: и почему это вдруг тот или иной автор так резко поменял свое отношение, мировоззрение, свою оценку событий и личностей? И откуда в нем вдруг взялось столько ожесточенности, ненависти и фанатизма во взгляде на людей и события, которые он до этого воспевал в своих панегириках? А потомки, как это обычно бывает, будут судить нашу историю куда спокойнее, без эмоций, по возможности объективно — так, как мы сейчас рассматриваем эпоху Юстиниана.

К счастью, в наших суждениях мы можем опираться не только на труды одного Прокопия. Есть и иные исторические труды того времени, хотя, конечно, они не столь подробны и уступают полнотой охвата. Есть и документы, прежде всего юридические, которые являются свидетельством основных направлений внутренней политики императора. Наконец, можно провести критический анализ произведений самого Прокопия, выявив в них нестыковки и недостоверности.

Если верить тому, что пишет автор «Тайной истории», Юстиниан и Феодора просто довели страну до полного упадка. И все потому, что император был воплощением всяческого зла, глупости и подлости.

Если попытаться вкратце изложить выводы Прокопия, то Юстиниан разрушал все, к чему прикасался, во все вносил смуту. Он разбрасывался народными деньгами на бесполезное строительство и на дань варварам, присваивал частную собственность, безосновательно обвиняя законных хозяев в тягчайших преступлениях, а истинные преступники могли жить спокойно и безнаказанно, откупившись от правосудия. Император, глупец и мерзавец, сознательно и охотно творил зло. Он лгал сам, но и его вводили в заблуждение. Юстиниан беззастенчиво нарушал все свои клятвы и обещания, был ненадежен в дружбе и постоянство проявлял, лишь становясь врагом. Могло показаться, что вся человеческая подлость была собрана вместе и воплощена в душе одного этого императора, который своими руками погубил стольких людей, сколько не погибло от рук правителей за все минувшие века.

Лишь в том, что касается внешности Юстиниана, автор, кажется, сохраняет некоторую сдержанность и объективность. Он пишет, что роста император был, скорее, среднего, телосложения полноватого, лицо у него было круглое, довольно красивое, с румянцем даже после поста. Но тут же, как бы специально перебивая слишком уж спокойное повествование, Прокопий добавляет, что Юстиниан был поразительно похож на Домициана — одного из самых преступных правителей Древнего Рима.

А как представлен портрет Юстиниана в труде того же Прокопия «О постройках»? Так вот, там совершенно четко сказано, что он спас государство, преобразовал его, отразил нападения варваров, освободил от заблуждений веру, провел реформу законодательства, укрепил границы, отстроил одни города и заложил новые, всегда и везде заботился о безопасности и благосостоянии жителей, и все его деяния отличались мудростью, благородством и щедростью.

Повторим еще раз вопрос: где же правда в словах Прокопия — там, где он восхваляет императора, или же там, где он осыпает его оскорблениями и проклятиями, интенсивность которых уже сама по себе кажется подозрительной? Так и подмывает сразу сказать, что правду надо искать где-то посередине, как это чаще всего и бывает, но ответить на этот вопрос конкретно можно будет лишь после дальнейшего рассмотрения деятельности Юстиниана или, по крайней мере, основных событий времен его правления. Но, пожалуй, будет весьма поучительно привести здесь характеристику императора, принадлежащую перу одного из выдающихся ученых-византинистов XX века, Георгия Александровича Острогорского, которая содержится в его прекрасном учебнике по истории Византии: «Трудно найти лучший пример цивилизационной миссии Византии, чем личность Юстиниана. Этот крестьянский сын стал одним из образованнейших людей своей эпохи, человеком большой личной культуры. Но прежде всего величие Юстиниана нашло свое отражение в размахе его политических планов, в прямо-таки невероятной разносторонности его начинаний. Его недостатки (а их было немало!) и переменчивость его натуры — все это отступает в тень перед силой его ума. Это правда, что победоносные войны вел не он, а Велизарий и Нарсес, что огромный труд по кодификации законов проделал не он, а Трибониан, что основная тяжесть руководства государственной администрацией лежала не на его плечах, а на плечах Иоанна Каппадокийского. Но все достижения времен этого знаменитого правления были результатом его личной инициативы. Византия никогда не могла смириться с падением Римской империи, и политика Юстиниана, целью которой было восстановление единого универсального государства, была воплощением этой мечты в жизнь. И хотя на длительную перспективу его политика не сработала, а ее последствия оказались для страны роковыми, в памяти потомков это время навсегда осталось эпохой, овеянной славой».

ФЕОДОРА

В повествовании о личности и правлении Юстиниана достойное место необходимо отвести рассказу о той яркой и необычной личности, какой была его жена Феодора. Она была самой известной женщиной в истории Византии и одной из самых известных в мировой истории. И не только из-за того, что сумела сделать сказочную карьеру — упав сначала на самое дно, затем подняться на царский трон, но еще и благодаря ярким и неординарным чертам ее характера и ума (а может быть, именно благодаря им). Люто ненавидевший эту женщину Прокопий косвенно признает ее величие, заявляя, что она была способна потрясти государство до самых его основ.

По словам автора «Тайной истории» Феодора родилась в столице. Отец ее служил в цирке смотрителем диких зверей — на должности, которая находилась в ведении партии «Зеленых». Умер он в правление Анастасия, то есть еще до 518 года, оставив вдову и трех малолетних дочерей. Вдова нашла себе нового мужа, но «Зеленые» не пожелали оставить за ним цирковую должность покойного. В конце концов, ему удалось получить аналогичную должность у «Голубых», и именно этим впоследствии объясняли активную поддержку, которую Феодора оказывала этой цирковой партии.

Подрастая, девочки становились сначала актрисами, а потом и гетерами, что в те времена было вполне типичным явлением. Феодора, как утверждает Прокопий, уже с детских лет предавалась всяческим порокам, была совершенно лишена стыда и ненасытна в разврате. В качестве куртизанки она побывала еще и в Александрии.

Тут надо сразу заметить, что более благосклонные к Феодоре авторы, христианские писатели-монофизиты (а Феодора была ярой монофизиткой), описывают ее юность совершенно иначе: благочестивая девушка прибыла в Константинополь из Пафлагонии и скромно жила в столице, зарабатывая тем, что пряла шерсть, пока не познакомилась с Юстинианом. Однако Феодора родила по крайней мере одного ребенка, отцом которого не был Юстиниан. А тот факт, что она хотя бы в течение какого-то времени была актрисой, косвенно подтверждается одним законом, о котором речь еще впереди. Так может, в чем-то Прокопий и прав?

Юстиниан, фактический правитель империи при своем дяде Юстине, познакомился с Феодорой скорее всего около 525 года. Нам неизвестно, где и при каких обстоятельствах это случилось, но нет никаких сомнений, что девушка произвела на него неизгладимое впечатление. И он твердо решил на ней жениться — любой ценой и несмотря ни на какие препятствия. Наследник престола — и актриса! А может, не только актриса?

К сожалению, у нас нет достоверного изображения Феодоры, поскольку современное ей искусство уже успело далеко отойти от реализма римских портретов. В описании, принадлежащем перу Прокопия, слишком мало характерных деталей: низкий рост, симпатичное личико, стройная фигура, бледная, слегка желтоватая кожа, грозный (а может, просто пронзительный, изучающий?) взгляд, стянутые у переносицы брови. Так выглядела возлюбленная Юстиниана.

Мы, однако, можем предположить, что она покорила его не только — и не столько — своей красотой, сколько очарованием и силой своей личности. Это могло проявляться в жестах и движениях, в звучании голоса, и прежде всего в манере речи. Точно так же за сотни лет до этого околдовала Цезаря Клеопатра, хотя, как в один голос утверждают древние источники, она вовсе не была красавицей, но зато отличалась умом, сообразительностью, чарующим голосом. А этих черт не отразит и не передаст ни один портрет, ни одно изображение.

Препятствием к немедленному заключению брака стали не только обычаи, закон и общественное мнение. Самый решительный протест выразила императрица Евфимия, жена Юстина, простая женщина, обычно державшаяся в стороне от двора и политики, но в этом случае она была непреклонна.

К счастью для влюбленной пары, императрица вскоре умерла, а Юстин, видимо, уже впавший на старости лет в детство, ни в чем не перечил племяннику.

Представителям высших сфер общества законом было запрещено брать в супруги актрис, поскольку все связанные с театром женщины считались особами легкого поведения. И лишь принятый Юстином закон позволил порвавшим со своей профессией и ведущим честную жизнь актрисам выходить замуж за мужчин, принадлежащих к любому классу, — правда, лишь при согласии самого императора, которое требовалось испрашивать персонально. Еще один закон предоставлял такое же право, но без необходимости просить личного согласия правителя, если бывшая актриса получала какой-либо почетный титул. А Феодора как раз только что была возведена в патрикии влюбленным в нее Юстинианом. Так что закон этот касался именно ее, хотя имени в документе и не упоминалось.

Брак был заключен. И при этом, сожалеет Прокопий, не прозвучало ни единого протестующего голоса! Вскоре после этого, 1 апреля 527 года, Юстин короновал своего племянника кесарем, а тот тут же пожаловал свою супругу титулом августы. Через четыре месяца, 1 августа того же года, Юстиниан и Феодора — оба! — стали полновластными и правителями империи.

И это стало очевидно всем, когда по велению именно Феодоры был введен новый способ воздаяния почестей, то есть преклонения перед монархом. До сих пор перед ним лишь опускались на одно колено, а сенаторы запечатлевали поцелуй на правой стороне груди императора. Перед императрицей никакого акта преклонения вообще не совершалось. Теперь же допущенным пред очи монаршей пары — всем, невзирая на должности и титулы! — надлежало падать ниц, вытянув руки перед собой, и покорно целовать ноги обоим.

Впервые в писаной истории Европы подобная честь отдавалась женщине-правительнице. И именно так началось новое царствование: с целования (в том числе и самыми высокими сановниками!) ног женщины, о которой — уже неважно, правда это была или ложь, — говорили, что еще совсем недавно она была проституткой. Ничего подобного не видывал даже старый Рим времен Мессалины!

ЮСТИНИАН, КНЯЗЬ ТЬМЫ

Велизарий, самый знаменитый полководец времен Юстиниана, родился около 500 года в окрестностях нынешнего сербского Ниша, так что он был земляком будущего императора, но на десяток с лишним лет младше его. Это наверняка облегчило ему поступление, еще во времена Юстина, в дворцовую гвардию, тем более что Велизарий был красивым и статным мужчиной, и к тому же оказался хорошим, мужественным воином, так что он быстро продвигался по службе.

Еще при Юстине в качестве офицера высокого ранга он участвовал в боях с персами на восточной границе. Однако настоящая война разгорелась там лишь после прихода к власти Юстиниана. Она с переменным успехом продолжалась с 528 по 531 год на всей границе от подножия Кавказских гор до равнин северной Месопотамии. Каждая из сторон то одерживала великолепные победы, то терпела поражения и несла огромные потери.

Сам Велизарий, сначала в качестве командующего войсками Месопотамии, а затем в ранге комита Востока, одержал над персами победу в 530 году. Тем временем его старший по званию и, по всей видимости, не уступавший ему полководческим талантом коллега Ситта (Sittas) громил врагов у себя на родине — в Армении. Своей высокой должностью Ситта был в значительной мере обязан женитьбе на старшей сестре императрицы Феодоры, прошлое которой было столь же неясным, как и прошлое самой правительницы.

Однако в 531 году Велизарий потерпел поражение в крупной битве у Калиникума на реке Евфрат и был отозван в Константинополь. И хотя принявшие командование после Велизария полководцы нанесли серьезный урон вражеским войскам, силы императорской армии уже были на исходе, так же как и силы противника. Так что, когда в сентябре 531 года умер Кавад, его сын и наследник Хосров I счел необходимым заключить мир, тем более что у персов каждая смена правителя на троне вызывала серьезное обострение внутренней обстановки в стране. У Юстиниана тоже были свои проблемы и свои планы, поэтому после недолгих колебаний он сначала пошел на перемирие, а в сентябре 532 года окончательно согласился на подписание договора, названного «договором о вечном мире», хотя в действительности он предусматривал прекращение военных действий лишь на семь лет.

Обе стороны должны были отвести свои войска с захваченных ими во время военных действий земель и вернуться на прежние границы. Император также обязывался — в соответствии еще с трактатом от 363 года — выплачивать правителю Персии крупные суммы на совместную оборону Кавказа.

Один из пунктов договора звучал по меньшей мере странно. Юстиниан соглашался принять обратно нескольких философов, выехавших недавно из империи в Персию, а теперь снова пожелавших поселиться на родине Он также брал на себя обязательство обеспечить им возможность свободно исповедовать свою религию.

Эти решения, столь удивительные для договора между двумя державами, имеют символическое значение, поскольку напрямую связаны с политикой, проводимой Юстинианом в вопросах вероисповедания.

С самого начала своего правления, еще с тех времен, когда формально власть принадлежала его предшественнику, Юстиниан проявлял редкое религиозное рвение, переходившее в непреодолимое стремление сурово преследовать любых иноверцев. Так, постепенно язычники, самаритяне и еретики лишались права законной передачи какого-либо имущества, в том числе даже по завещанию, неправославным наследователям. Они не имели права выступать в суде свидетелями и истцами против православных, а также не могли иметь православных рабов, причем все эти запреты распространялись и на иудеев. Естественно, им запрещалось занимать какие-либо посты и должности. Были подтверждены и ранее принятые законы о смертной казни за принадлежность к манихеям. Смертная казнь грозила и христианам, тайно участвовавшим в языческих обрядах. Тем, кто все еще хранил верность старым богам, надлежало ознакомиться с учением господствующей религии и принять крещение — в противном случае они лишались имущества и отправлялись в изгнание. Язычникам также запрещалось учительствовать.

Законы такого типа неоднократно издавались и раньше, но далеко не всегда они точно и последовательно исполнялись. Но на этот раз все было иначе.

Еще до своего вступления на престол Юстиниан приговорил к смерти многих манихеев — мужчин и женщин, в том числе даже знатного рода. Они остались верны своей религии, хотя Юстиниан лично не преминул им указать, что они живут во грехе. И возмущенный император счел своим долгом наказывать упорствующих так, чтобы другим было неповадно.

В 529 году начались процессы над теми, кого подозревали в язычестве. В столице были брошены в тюрьму и осуждены представители высших сфер, а их имущество было конфисковано. Некоторые, доведенные до полного отчаяния, кончали самоубийством, другие, спасая жизнь, вынужденно принимали христианство, но втайне продолжали чтить веру отцов. Во время второй волны преследований, в 546 году, они жестоко за это поплатились, став жертвами доносов. Среди пострадавших было немало сенаторов, врачей, юристов, профессоров и учителей. Они подвергались пыткам и избиениям, лишались всего, что имели. Когда один патрикий, бывший префект претория Фока, человек, пользовавшийся всеобщим уважением, узнал о том, что на него поступил донос (а в 529 году он уже был обвиняемым), он не стал дожидаться неизбежных мук и унижений и добровольно покинул этот мир. Но император все равно нашел способ наказать его, приказав выбросить его тело, как падаль — без погребения.

Язычников водили по улицам, выставляя на поругание городской черни, их книги сжигали — ведь содержание этих книг могло противоречить господствующей религии!

Деяния, достойные Нерона. Но в каком-то смысле, возможно, и более отвратительные. Ведь тот, совершая преступление, каким являются любые гонения, карал свои жертвы не за убеждения — их он не знал и даже ими не интересовался, — а за якобы совершенное уголовное преступление, заявляя (а может, и искренне веря), что именно они подожгли Рим. А Юстиниан даже и не пытался обвинять тех, кого преследовал, в каких-либо злодеяниях. Единственным и вполне достаточным для него поводом для гонений были иные предпочтения в сфере вероисповедания. Более того, Нерон ограничился одноразовой акцией, проведенной лишь в Риме, тогда как Юстиниан разыскивал и карал иноверцев и еретиков по всей империи.

Однако о преступлениях Нерона и его языческих последователей известно каждому, а о злодеяниях Юстиниана — практически никому. Так же, как и о многих миллионах жертв чрезмерного религиозного рвения или же просто религиозного фанатизма, обуревавшего всяческих сверххристианских правителей нашей сверххристианской Европы. И когда листаешь учебники истории и встречаешь в них столь странное замалчивание именно в этой области, вывод напрашивается сам собой.

Если инициатором гонений был христианин — даже если он преследовал таких же христиан! — об этом, как правило, забывают, или даже оправдывают его. Видимо, потому, что убивал он из благих побуждений. Но если ситуация диаметрально противоположна и гонителем был какой-то нехристь, это вызывает бурю негодования — таких преступлений никогда не забывают и никому не прощают. И это правильно — но только в том случае, если точно так же не будут замалчиваться преступления, совершаемые во имя Господа. Нигде и никогда нельзя пользоваться принципами двойной морали — за это всегда приходится слишком жестоко расплачиваться.

Как оценил бы поступки и верования человечества какой-нибудь пришелец из космоса? Разумный и справедливый, оценивающий события объективно и со стороны, руководствуясь при этом не тем, что религии сами о себе гласят и чем они сами себя считают, а лишь тем, что они создали? Превыше других он должен был бы поставить ту из них, которая никогда не замарала себя человеческой кровью, никогда никого не преследовала во имя своих идеалов, никогда никого силой не обращала в свою веру, ту, наконец, которая все живые создания считает равноправными и равно достойными любви, поскольку страдают все одинаково. И он нашел бы такую — религию Будды.

Но вернемся все же к Юстиниану, который подобных рассуждений наверняка бы не понял, хотя в личной жизни и отличался умеренностью, граничившей с аскетизмом. Он почти не спал, скромно ел, часто постился, причем в дни поста пил одну лишь воду, а ел только фрукты и овощи. Он всегда казался доступным, вежливым, снисходительным. Самые жестокие распоряжения, которые лишали жизни тысячи людей, он отдавал с ласковым выражением на лице, слегка склонив набок голову, тихим голосом. Но когда кто-либо осмеливался просить у него милости, если пытался за кого-то вступиться, император впадал в дикую ярость и чуть ли не скрежетал зубами.

Эти черты отмечает язвительный Прокопий. Он вполне мог ненавидеть Юстиниана еще и по той причине, что как раз в начале его правления, в 529 году, в Палестине, откуда Прокопий был родом, случилось крупное восстание самаритян, вызванное уже упомянутым законом, который лишал последователей этой религии почти всех гражданских прав. Многие тогда вынуждены были притвориться, что исповедуют христианство, но все же большинство не отреклись от веры отцов и вместе с другими преследуемыми в Палестине иноверцами взялись за оружие. Они провозгласили своего императора, которым был избран некий Юлиан, и довольно долго отважно сражались с войсками Юстиниана, и даже пытались найти союзника в лице персов. Потом, однако, восстание было потоплено в крови — по сведениям Прокопия, погибло около ста тысяч самаритян — и значительная часть Палестины просто обезлюдела. Столь же трагически закончилось и восстание самаритян и иудеев, вспыхнувшее там же спустя двадцать лет.

Куда большим успехом увенчались попытки обратить в христианство язычников, населявших горные районы Малой Азии. Этим занялся монах Иоанн, монофизит, родом из Амиды. Тут применялось не только насилие, но и денежные вознаграждения тем, кто принимал крещение. Свою приверженность новой религии обращенные доказывали, разрушая свои старые святыни и возводя на их месте церкви и монастыри.

Энтузиазм, с которым Юстиниан боролся с древними культами, сумел добраться даже до отдаленных районов Египта. Там, на далеком нильском островке под названием Филе, находился храм богини Исиды, почитаемый не только местным населением. Поклоняться ей приезжали сюда и из-за пределов империи — с территории современного Судана, где в те времена находилась Нубия. Более двухсот лет назад император Диоклетиан позволил нубийским племенам не только посещать святыню, но и время от времени забирать оттуда деревянную статую Исиды, которая совершала путешествие по городам и весям, а потом возвращалась на место. Так вот, по приказу Юстиниана храм закрыли, жрецов бросили в темницу, а статую отослали в столицу.

Более того, император решил обратить нубийские племена в христианство и собрался отправить туда православную миссию. Однако Феодора, ярая монофизитка, захотела послать туда своих единоверцев. Она отправила наместнику Египта письмо, в котором обещала ему, что он поплатится головой, если не задержит православных миссионеров. Наместник боялся Феодоры куда больше, чем императора, поскольку она широко славилась своей жестокостью и тем, что никому не давала пощады. И таким вот образом жители Нубии стали христианами — но только монофизитского вероучения.

Столь сурово преследуя язычников даже на далеких окраинах империи, император тем более не мог позволить, чтобы они жили и поклонялись своим богам чуть ли не в самом ее сердце — в Греции, в самих Афинах. На основании того самого закона, запрещавшего язычникам учительствовать, в 529 году была закрыта знаменитая Академия.

Основанная еще в 380 году до н. э. Платоном, она просуществовала более девятисот лет. Афинская академия веками поддерживала и развивала великолепные традиции философии, ее профессорами и учениками были знаменитые мыслители, она стала образцовым примером организации, сосредоточенной на научных исследованиях. Без всякого преувеличения можно сказать, что ликвидация Академии стала концом античной культуры в ее организованной форме.

Однако осталось ее духовное наследие. Можно уничтожить организацию, но мысль убить нельзя. Поэтому идея Академии не умерла, она пережила все, даже самые суровые, исторические бури, чтобы вновь возродиться уже в конце Средневековья и так прекрасно развиться в наши дни по всему миру. Так Платон победил Юстиниана.

Но последние профессора Афинской академии пережили очень тяжелые времена. А среди них были люди выдающиеся, такие, к примеру, как последний ее руководитель Дамаский (часть его трудов сохранилась до наших дней), как Симпликий и Прискиан. Они предпочли отправиться в изгнание, но не отрекаться от своих богов. И они выбрали Персию, надеясь на то, что ее новый правитель Хосров, известный своим интересом к наукам, доброжелательностью и веротерпимостью, примет их милостиво. И они не ошиблись, но чуждое окружение скоро начало действовать на них угнетающе. Они попросили облегчить им возвращение на родину — и Хосров снова продемонстрировал свое благородство, включив условия их возвращения особым пунктом в договор о «вечном мире».

Таким образом восточный монарх проявил себя как человек значительно более разумный, толерантный и просто европейский в лучшем современном понимании этого слова, чем император, который все еще именовался римским, и хотя бы по одной этой причине обязан был быть наследником благороднейших традиций империи, а вместо этого оказался бесноватым религиозным фанатиком.

Мы уже говорили о том, что портрет Юстиниана, нарисованный Прокопием в «Тайной истории», выглядит слишком уж односторонним и пропитанным ненавистью. И у нас еще будет возможность остановиться на том, что же в правлении Юстиниана можно признать великим — во всяком случае, на этапе намерений. Но если говорить о вопросах вероисповедания, то здесь, похоже, Прокопий был абсолютно прав. Он сам приводит одну историю, которая — даже если и выдумана автором — звучит очень символично.

Один скромный благочестивый монах прибыл в столицу из далеких пустынных краев, чтобы просить о какой-то милости для жителей этих мест, страждущих под тяжелым гнетом администрации. Он добился аудиенции, но в тот момент, когда уже входил в дворцовый зал, вдруг остановился, а потом отступил в ужасе, повернулся и убежал. Когда же изумленные свидетели этой сцены стали его расспрашивать, почему он так повел себя, монах ответил:

— На троне сидит Князь Тьмы…

И сколько еще раз в истории повторялось все то же — и этот самый Князь в почтенных одеждах нередко оказывался как раз на том месте, где его меньше всего можно было бы ожидать! Потому что именно там он и может действовать наиболее успешно.

НИКА! НИКА! НИКА!

Велизарий, отозванный в 531 году в столицу, скорее всего, именно тогда женился на некой Антонине, женщине родом из самых низов общества и с сомнительным прошлым. Поговаривали, что ее отец и дед были возницами колесниц и участвовали в гонках на ипподроме, а мать была уличной проституткой. Во всяком случае, у Антонины уже были дети от предыдущего брака (или от предыдущих связей). Однако она сумела так очаровать и покорить своего мужа, что он долго оставался слеп и совершенно не замечал ее измен, а изменяла она мужу, даже и не скрываясь. Антонина стала злым духом Велизария.

Такой портрет этой женщины, якобы ничуть не уступавшей императрице Феодоре в жестокости и развращенности, оставил Прокопий, а уж он-то знал ее прекрасно — сопровождая Велизария, он в течение многих лет наблюдал за ней с очень близкого расстояния. Но все же, сколько в его словах правды, а сколько — ожесточенности, личных обид, пристрастности, стремления к пересказу самых обычных сплетен? Ведь неоспоримым фактом было и то, что Антонина верно сопровождала мужа в самых трудных и опасных военных походах, а в кое-каких случаях даже оказала ему очень существенную помощь.

Она также была каким-то образом связана с Феодорой. Та, правда, поначалу не скрывала своей неприязни к Антонине, но потом очень резко поменяла свое отношение — это подтверждает и Прокопий. Можно даже предположить, что именно благодаря Антонине Велизарий оказался в милости у императрицы. Но, несомненно, здесь больше всего помог себе он сам, отважившись решительно выступить в критический момент тех нескольких январских дней 532 года, когда на волоске висела судьба не только Юстиниана, но, возможно, и государства.

Ситуация, которую полководец, вернувшись с Востока, застал на берегах Босфора, была явно напряженной — в настроениях народа чувствовалось волнение, ощущалась готовность к внезапному взрыву Все это было результатом внутренней политики императора и его советников — и прежде всего в области финансов.

Если говорить кратко, для того времени характерен был огромный размах во всех сферах жизни государства, а этому сопутствовали и непомерные затраты. Много средств было истрачено на войну с персами, но немало стоил и заключенный с ними «вечный мир», накладывавший на империю обязательство ежегодно выплачивать крупные суммы на оборону Кавказа. Дорого обходились взятки варварам — и тем, которые поселились у границы за Дунаем, и пустынным кочевникам. Очень больших вложений требовали и всякого рода строительные работы, к которым Юстиниан приступил сразу же после прихода к власти (а в некоторых случаях и до этого). Строились фортификационные сооружения и церкви, новые дороги и акведуки, монастыри и общественные здания, отстраивались города, пострадавшие от землетрясений, пожаров, набегов варваров. И это одновременно происходило везде, во всех уголках империи, а не только в столице и ее окрестностях. Следы и остатки этого масштабного строительства в самых разных местах можно увидеть и сегодня.

Всю эту деятельность, которая невыносимым грузом ложилась на бюджет государства, еще можно было бы как-то оправдать необходимостью защиты границ, общественными нуждами, религиозными и гуманитарными соображениями. Но император (впрочем, наравне с собственной супругой), кроме этого, просто обожал делать щедрые жесты, выходящие за рамки здравого смысла — видимо, он считал, что они должны были придать великолепия его правлению и добавить популярности самому правителю. Он часто устраивал великолепные цирковые зрелища, все больше усложнял дворцовый церемониал, расширял штат дворцовых служителей, — хотя иногда, и это тоже надо признать, в целях экономии урезал численный состав некоторых воинских соединений, а порой и просто упразднял их, но делал это крайне непоследовательно.

Политику подобной щедрости, переходящей в самую настоящую расточительность, удавалось проводить за счет того, что казна поначалу все еще была полна — благодаря накоплениям, сделанным во времена Анастасия. Но очень скоро оказалось, что этот источник не является неисчерпаемым, и надо искать иные возможности получения доходов, не накладывая, однако, на население новых слишком обременительных налогов.

Поэтому была проведена реорганизация управления частными императорскими владениями. Под любым предлогом отбиралось имущество у частных лиц, имевших несчастье чем-то не угодить властям. Также продолжала широко практиковаться продажа различных административных должностей и почетных титулов. Понятно, что покупатель тут же с лихвой восполнял понесенные затраты за счет населения, которое из-за этого становилось жертвой всяческих злоупотреблений. Эта система, унаследованная, впрочем, от предыдущих правителей, давала властям временные выгоды и доходы, но она была явно несправедливой, обременительной для широких слоев общества, а в перспективе и крайне вредной для экономики всего государства. Об этом было известно всем, в том числе императору и его советникам. В пользу Юстиниана стоит отметить, что в какой-то момент, а именно в 535 году, он попытался положить конец этому злу, к которому поначалу относился вполне терпимо и даже одобрительно. И тогда был издан указ, категорически запретивший торговлю должностями, причем он в какой-то мере даже должен был иметь обратную силу, но очень скоро этот указ превратился просто в пустой звук, и все вернулось к давнему положению вещей.

Из чиновников самого высокого ранга, действительно осуществлявших свои функции и проводивших в жизнь волю правителя, на первый план почти с самого начала выдвинулись двое.

Трибониан, юрист по профессии, был родом из малоазиатской Памфилии. Работая в столице сначала в качестве адвоката, а затем в императорском секретариате, он привлек к себе внимание своими исключительными способностями. В феврале 528 года по воле императора он стал членом комиссии, которая всего лишь за год сумела провести кодификацию — то есть отбор, унификацию и актуализацию — постановлений, изданных всеми императорами, начиная с Адриана. Этот труд, названный «Кодексом Юстиниана» и состоявший из десяти книг, был опубликован 7 апреля 529 года и вступил в силу уже 16 числа того же месяца.

В награду за проделанную над «Кодексом» работу Трибониан получил должность квестора священного дворца — то есть практически стал министром юстиции, как мы бы теперь это назвали. Но одновременно на него свалилось еще одно крайне сложное задание — 15 декабря 530 года император поручил ему руководство группой из 17 человек, в том числе двух профессоров права и одиннадцати адвокатов. Ей предстояло подготовить выдержки из трудов известнейших римских правоведов, которые должны были стать законодательной нормой для работы всей судебной системы. Комиссия просмотрела около двух тысяч юридических трудов. Работа продолжалась ровно три года, поскольку уже 15 декабря 533 года был опубликован огромный труд из пятидесяти книг, получивший название «Дигесты» (Digesta). Он вступил в силу 30 числа того же месяца и стал также основой для юридического образования.

А все в том же году, и уже в ноябре, вышел еще один труд, «Институции» (Institutiones), — начальное пособие для обучающихся праву. Оно по распоряжению императора было написано тремя авторами, в том числе и Трибонианом.

И наконец, спустя еще год, в ноябре 534 года, юристы получили новое издание «Кодекса», дополненное и исправленное, в двенадцати книгах.

Все эти три труда — «Кодекс», «Дигесты» и «Институции», а также более поздние указы Юстиниана (так называемые «Новеллы») — вошли в историю под одним общим названием Corpus juris civiiis — «Свод гражданского права». Он стал не просто собранной воедино суммой правоведческой мудрости Древнего Рима, но и основой законодательства и юридической мысли почти всех европейских стран, и таким образом, через их посредство, действует и поныне.

Автором идеи, несомненно, был сам император, однако основная тяжесть работы пала на плечи Трибониана. И он справился со своей задачей блистательно и почти гениально — осуществил этот поистине титанический труд в течение всего лишь нескольких лет, располагая при этом относительно небольшим количеством помощников. Надо отметить, что в этой работе надлежало не просто механически рассортировать и расположить все существовавшие на тот момент законы, но и привести их в соответствие друг другу: очистить от противоречий, приспособить к изменившимся условиям. Поэтому в старые тексты вносились определенные изменения и дополнения. К примеру, старые постановления языческих времен приводились в соответствие с христианской моралью, а с другой стороны, иноверцы фактически лишались всякой юридической защиты.

Не может быть никаких сомнений в том, что Трибониан — один из известнейших и талантливейших юристов в истории нашей культуры. Но в то же время, если верить Прокопию, он был одним из самых ненавистных жителям столицы чиновников. Его обвиняли в исключительной жадности. И если это обвинение справедливо, Трибониан являет собой весьма типичный пример того, что прекрасным знаниям в области права далеко не всегда сопутствует честность натуры. А некоторые и вовсе изучают законы лишь для того, чтобы знать, как их обходить.

Но еще более ненавистен народу был другой ближайший помощник императора — Иоанн Каппадокийский, который с 531 года занимал должность префекта претория, иначе говоря — руководителя государственной администрации.

Родом Иоанн был из отдаленной местности в Малой Азии, из бедной семьи. Образования он не получил никакого, даже не умел грамотно писать по-гречески, не лучше было и его знание латыни — которая до сих пор все еще являлась официальным языком суда и администрации! Пристрастия у него были самые заурядные — вино и обжорство, а с людьми, которые от него зависели, он обходился очень жестоко. Так же, как и Трибониан (отношения с которым у него, впрочем, складывались наихудшим образом), он усиленно умножал собственное богатство. Его не считали ревностным христианином, а императрица Феодора была настроена по отношению к нему крайне враждебно и сумела-таки, хотя и спустя годы, добиться его падения. Но несмотря на все свои недостатки и могущественных недругов при дворе, Иоанну длительное время удавалось крепко держать в руках весь административный аппарат государства.

Этим он, вне всякого сомнения, был обязан своим организаторским талантам, сообразительности и энергичности в выполнении дела. А также гражданскому мужеству, с которым он неоднократно без обиняков возражал самому императору, причем по весьма важным вопросам. Это положительно свидетельствует не только о самом Иоанне, но прежде всего и о Юстиниане, умевшем отличить человека, имевшего собственное мнение и искренно пекшегося об интересах государства, от простого подхалима. А то, что префект действительно стремился к великим целям и последовательно проводил в жизнь программу борьбы с некоторыми явлениями, не подлежит никакому сомнению.

Однако, как это всегда бывает, смелые решения в области управления государством и его финансовой политики вызывали множество непредвиденных последствий и рост недовольства в широких кругах общества. Строгое исполнение требований властей, и прежде всего в провинции, вызвало резкий приток в столицу обнищавших жителей из всех уголков империи. Здесь они могли жить в относительной безопасности, практически ничего не делая, пользуясь всяческой благотворительностью богачей и бесплатными раздачами государственного зерна, и именно эта легковозбудимая часть городского населения всегда готова была участвовать в любом выступлении против правительства. А исподтишка их к этому подстрекали влиятельные аристократические семейства, давно уже недовольные императорами крестьянского происхождения, какими были Юстин и Юстиниан.

В начале января 532 года дело дошло до кровавых столкновений между вконец зарвавшимися партиями «Зеленых» и «Голубых». Поскольку «Зеленые» жаловались, что к ним относятся слишком сурово, так как император поддерживает их противников, префект города приказал в назидание остальным казнить инициаторов побоища как с той, так и с другой стороны. Но двоим из приговоренных — одному «Зеленому» и одному «Голубому» — удалось спастись: палач неудачно их повесил и они сорвались с виселицы, а монахи тут же отвели их в один из монастырей и предоставили убежище.

Это происшествие привело к тому, что обе пылавшие ненавистью к власти партии объединились. 13 января народ сначала на ипподроме требовал милосердия для приговоренных, а потом толпа выплеснулась на улицы, громко скандируя: «Ника! Ника! Ника!» (что значит «Побеждай! Побеждай! Побеждай!»). Этим призывом обычно подхлестывали возниц на стадионе. Мятежники штурмом взяли здание префектуры, убили оборонявших ее солдат и освободили заключенных.

Восстание быстро охватило весь город. Был взят в осаду императорский дворец, восставшие подожгли несколько зданий — сгорел в этом пожаре и кафедральный собор. Мятежники требовали отставки Трибониана, Иоанна Каппадокийского и городского префекта. Император уступил и снял с должностей всех троих. Но это не принесло никакого успокоения — толпы восставших громили город, а пожар охватывал все новые и новые районы.

18 января Юстиниан появился в своей ложе на стадионе и выступил с речью, в которой обещал всеобщую амнистию, но из-за неприкрытой враждебности собравшихся ему пришлось отступить обратно во дворец. Толпа провозгласила императором Ипатия — племянника умершего четырнадцать лет назад Анастасия. Вскоре он, облаченный в багряницу, появился в императорской ложе, и к нему тут же начали присоединяться некоторые сенаторы, хотя сам он утверждал, что его просто вынудили согласиться принять власть.

Юстиниан, осажденный в своем собственном дворце, был уже готов покинуть столицу, чем, скорее всего, поставил бы точку своему правлению. Этому, однако, решительно воспротивилась Феодора, проявив куда больше гражданского мужества, чем ее супруг. Она заявила:

— Кто носит царский венец, не должен пережить его потерю. Я не увижу того дня, когда меня перестанут величать императрицей. Мне нравится древнее изречение: порфира — прекрасный саван!

Ее гордость и отвага ободрили мужчин, и один из ближайших советников императора, Нарсес, тайно начал с помощью золота переманивать «Голубых» на сторону Юстиниана. А в это время два полководца, Велизарий и Мунд, сумели во главе своих отрядов, состоявших в основном из германцев, вырваться из осажденного дворца и занять оба выхода с ипподрома, на котором собрались толпы сторонников узурпатора.

Это застало мятежников врасплох, и хотя численностью они превосходили солдат, им было невозможно развернуться, они были скученны и окружены. Началась резня. По одним данным, было убито 30 тысяч, по другим — даже 50 тысяч человек, практически безоружных.

Ипатий и его брат Помпей были пойманы и на следующий же день обезглавлены, их состояния были конфискованы. Особенно яро домогалась их казни Феодора. Император впоследствии смилостивился и вернул наследникам обоих по крайней мере часть конфискованного имущества. Присоединившиеся к узурпатору сенаторы были лишены состояний и отправлены в ссылку, но спустя несколько лет помилованы. Разумеется, Трибониан и Иоанн Каппадокийский были возвращены на свои должности.

Итак, Юстиниан, спасенный благодаря отваге жены и мечам Велизария и Мунда, мог снова строить и осуществлять свои великие планы возрождения империи в ее давних границах.

ПАДЕНИЕ КОРОЛЕВСТВА ВАНДАЛОВ

В середине июня 533 года из Константинопольского порта вышла большая эскадра, насчитывавшая около пятисот транспортных и почти сотню военных кораблей. На борту этих судов было 18 000 воинов, в том числе 10 000 пехотинцев и 5000 всадников, были там также и наемники, и отряды союзных племен, таких как германские герулы и придунайские болгары. Собственные многочисленные отряды собрал и главнокомандующий Велизарий. Целью похода была Северная Африка, земли королевства вандалов, занимавшего в то время территории прибрежной Ливии, Туниса и Алжира.

Государство вандалов возникло примерно за сто лет до описываемых событий, когда в 429 году этот германский народ под предводительством своего вождя — короля Гензериха — переправился из Испании в Африку и в течение менее чем двадцати лет завладел расположенными здесь римскими провинциями вместе с Карфагеном. И именно из порта этого города в 455 году вышла эскадра, чтобы нанести смертельный удар столице уже погибавшей империи — самому Риму. Теперь близился час отмщения. И осуществить это отмщение должен был Константинополь — второй Рим, наследник Рима первого.

В последние годы королевство вандалов ослабили войны, и прежде всего набеги мавров с гор и из пустынь. Поражения в битвах с ними стали причиной бунта против старого короля Гильдерика. Он был внуком Гензериха, а по материнской линии еще и внуком римского императора Валентиниана III. Это был человек высокой личной культуры, не отличавшийся воинственностью, а проводимая им политика носила ярко выраженный провизантийский характер — и это также вызывало недовольство вестготской аристократии. Семидесятилетнего старца низверг с трона и заточил в тюрьму внук его брата Гелимер, считавшийся энергичным военачальником — как оказалось, мнение это не соответствовало истине.

Юстиниан, не завершивший еще войну с Персией, сдержанно воспринял события, жертвой которых пал дружественный ему король. Он лишь посоветовал Гелимеру сохранить королевский титул за Гильдериком, а самому оставаться фактическим правителем. В ответ новый король ужесточил условия содержания Гильдерика и выколол глаза его полководцу. Он отказал императору и в просьбе отослать семью старого короля в Константинополь. И вдобавок дерзко потребовал, чтобы никто больше не смел вмешиваться во внутренние дела вандалов.

Тем временем Юстиниан подписал «вечный мир» с Персией, и это развязало ему руки. Он решил нанести вандалам удар, и не только потому что жаждал наказать Гелимера за оскорбление — хотя, конечно, этого Юстиниан тоже простить не мог. Основная причина такого решения была куда более серьезной: правители Константинополя давно уже мечтали вернуть себе старые римские провинции, которые веками были житницей империи, к тому же благочестивый император считал своей священной обязанностью отмщение обид, наносимых православным вандалами-арианами.

И все же этот проект не был встречен восторженной поддержкой военных кругов и гражданских советников императора. И не только потому, что вандалов действительно боялись (еще не был забыт грандиозный поход 468 года против Гензериха, закончившийся для империи воистину катастрофически). Была и другая причина, чисто финансовая — государственная казна просто не выдержала бы столь дорогостоящего мероприятия. Префект Иоанн Каппадокийский смело и открыто выступил против планируемого похода, и император вынужден был отложить осуществление своего плана на более поздний срок. Впрочем, надо было еще и успокоить столицу после кровопролития и разрушений, вызванных восстанием «Ника» в начале 532 года.

Юстиниан отступил, но не отказался от своего плана. Даже сны и видения, и его собственные, и якобы привидевшиеся другим, усиливали его ненависть к иноверцам. В конце концов, он принял решение и выполнение его поручил Велизарию, заслужившему доверие императора кровавым подавлением опасных волнений в Константинополе.

Вместе с полководцем в Африку, в качестве его советника по гражданским вопросам, отправился давно уже связанный с ним Прокопий. Ему суждено было стать летописцем этой войны — только благодаря его трудам мы точно знаем, как проходили военные действия. Сопровождала Велизария и его жена Антонина.

Началу похода сопутствовали недобрые предзнаменования. Еще во время плавания умерло около пятисот солдат — по той причине, что экономный Иоанн Каппадокийский снабдил суда провиантом, часть которого отказалась старой и испорченной. К счастью, свежими продуктами можно было пополнить запасы на Сицилии. Остров этот в то время находился под властью остготов, а их королева Амаласунта, фактически правившая в Равенне от имени своего малолетнего сына, враждовала с вандалами. Она сочла, что, помогая тем, кто пошел на них войной, отомстит за гибель своей близкой родственницы Амалафриды, вдовы короля вандалов Тразамунда, которая была убита после смерти мужа.

На Сицилии удалось также купить лошадей, а самое главное — получить важное благоприятное известие. На Сардинии, которая тогда была под властью вандалов, взбунтовался гарнизон, состоявший из греческих наемников. Их командир обратился к императору за помощью, хотя в сущности он стремился избавиться от любой власти и получить независимость. В это же время признала над собой власть Юстиниана африканская Триполитания. И наконец, что могло показаться уж вовсе поразительным, сам Гелимер не предпринимал никаких приготовлений к отражению нападения! Возможно, он ничего не знал о том, что к берегам Африки отправилась эскадра? Но это маловероятно. Скорее всего, он пренебрег известиями о приближении военных кораблей Константинополя — счел, что ему нечего опасаться, и этот флот будет так же легко разбит, как и предыдущий. Гелимер вел себя так, как будто с этой стороны никакая опасность ему не угрожала: большую часть своего сильного флота он отправил на Сардинию, а сам покинул Карфаген и отправился воевать с маврами.

В конце августа византийский флот спокойно пристал к африканскому берегу в заливе Малый Сирт (современный Габес), к югу от Карфагена. Войска сошли на берег и сразу же, ведомые Велизарием, двинулись к столице вандалов.

Столичным гарнизоном командовал брат короля — Аммата. По приказу Гелимера он убил плененного Гильдерика и часть его сторонников, а потом выступил со своей армией по направлению к городу Дециму, расположенному в десяти милях к югу от стен Карфагена. План короля предусматривал, что здесь вандалы атакуют корпус Велизария сразу с трех сторон: с фронта Аммата, с тыла — сам Гелимер, а со стороны суши, с левого фланга — отряды его племянника Гибамунда. Эта одновременная круговая атака должна была состояться 13 сентября.

План, как это чаще всего и бывает с военными планами, сам по себе был хорош, но выполнение его оставляло желать лучшего. Аммата то ли прибыл слишком рано, то ли у него просто сдали нервы. Он ввязался в бой с передовым отрядом византийцев и погиб, а его людей византийцы загнали под самые стены Карфагена. Уничтожен был и отряд Гибамунда, случайно наткнувшийся всего лишь на несколько сот болгар. Но самому Гелимеру сопутствовал успех: он нанес тяжелое поражение коннице Велизария. И если бы он сразу бросился за отступавшими в погоню, он бы полностью разбил армию императора — и этим изменил бы ход истории.

Тем временем вандалы обнаружили на поле битвы тело Амматы, погибшего за несколько часов до этого. Король остановился, чтобы оплакать любимого брата. Эта передышка (скорее всего, не столь уж и долгая) позволила Велизарию собрать и перегруппировать свои войска. Он снова смело повел их вперед и абсолютно неожиданно обрушился на ничего не подозревавших вандалов, уже уверенных в своей победе. Совершенно не готовые к битве, они бросились врассыпную, и не к Карфагену, а в глубь страны. Воины Велизария гнались за ними до заката.

Таков был ход состоявшейся 13 сентября 533 года битвы под Децимом — одной из важнейших в мировой истории, хотя она и не принадлежит к числу широко известных.

На следующий день византийский флот уже вошел в залив, именуемый Тунисским, а 15 сентября Велизарий, доброжелательно приветствуемый населением, торжественно вступил в Карфаген — столицу вандалов, самый крупный город Северной Африки. Его ждал пир, который за два дня до этого повелел приготовить для себя Гелимер, не сомневавшийся, что вернется победителем.

Вся мощь народа, нанесшего Риму столько поражений и причинившего ему столько страданий, была уничтожена одним ударом. Карфаген снова был под властью императора — наследника традиций и славы римских цезарей.

Но этот огромный успех еще не означал конца войны. Гелимер все еще обладал серьезными силами, а население, уже успевшее привыкнуть к жизни под властью вандалов, относилось к византийцам по-разному. В самой столице, где Велизарий поддерживал жесткую дисциплину, отношение горожан было дружелюбным, а в сельской местности случались и нападения на солдат императора. Здесь считались с тем, что бывшие хозяева еще могут вернуться, а новых попросту боялись, к тому же вандалы платили за принесенные им головы убитых захватчиков. Что касается мавров, то многие их князья слали к Велизарию свои посольства, но некоторые заняли выжидательную и даже явно враждебную позицию.

Через несколько недель к Карфагену подошла новая армия под командованием Гелимера. В ее состав входил сильный корпус, срочно отозванный с Сардинии.

На этот раз король поначалу действовал осторожно. Он попытался ослабить позиции византийцев в городе: перерезал акведуки, затруднял снабжение, его тайные посланники подстрекали горожан к бунту. Он даже сумел подкупить болгар. Когда Велизарий узнал об этом, он вынужден был пообещать союзникам еще больше денег, чтобы они хотя бы сохраняли нейтралитет. Покарать их он не посмел.

Наконец в середине декабря войска встретились под Трикамаром, чуть к югу от Карфагена. Как и предыдущая, это битва была прежде всего битвой конницы. Вандалы были разбиты и отступили в свой укрепленный лагерь, где они оставили свои семьи. Они еще могли бы оказать сопротивление, но Гелимер трусливо сбежал втайне от своих солдат. И тогда вандалы разбежались, чтобы искать убежища в близлежащих церквях, а семьи свои бросили на немилость победителей.

В лагере всю ночь продолжались грабежи и насилие. Лишь на следующий день Велизарий сумел остановить своих разбушевавшихся солдат и вместе с ними и с пленниками возвратился в Карфаген.

Эта вторая битва была одновременно и последней. Все остальные районы страны были заняты без боев. Важным моментом стало взятие Гиппона, где находилась королевская казна и где сдались оставшиеся отряды вандалов.

Гелимер скрылся в диких горах Западной Нумидии. Отряд герулов всю зиму осаждал его там. Последний король вандалов вел себя недостойно, прямо как комедиант. Он попросил командира осадивших его отрядов доставить ему три вещи: лиру, чтобы под ее аккомпанемент он мог прочесть поэму, которую сложил о своей несчастной судьбе, губку, чтобы было чем вытирать при этом слезы, и хлеб, которого он уже давно не пробовал. Изголодавшись, он сдался в марте 534 года. И ему ничего не сделали. По милости Юстиниана Гелимер получил поместье в малоазиатской Галатии, где прожил еще много лет. Гелимер остался верен арианскому учению, хотя император настаивал, чтобы он принял православие, и лишь поэтому ему не был пожалован титул патрикия.

Так получилось, что королевство вандалов в Африке пало куда быстрее, чем создавалось — в течение трех недель, если не считать осады Гелимера. В чем же причина столь молниеносной катастрофы государства, которое на протяжении жизни нескольких поколений успешно отражало всяческие нападения, было богато и имело хорошую армию?

Истории давно известно: все, что слишком быстро создается, обычно столь же быстро и разрушается — в отличие от того, что строится постепенно. В качестве примера можно взять, с одной стороны, судьбу огромной империи монголов, а с другой — историю Китая. К тому же пришельцы-вандалы на занятых ими территориях составляли лишь тонкую прослойку, отделенную от основной массы населения религиозным барьером, который никак не давал возникнуть ощущению единства. И наконец, третий фактор: столетие, проведенное в теплом, богатом краю, в прямо-таки рафинированном по тем временам комфорте оказало на захватчиков свое влияние — они разленились, утратили стойкость духа и способность к сопротивлению.

Императорские войска беспрепятственно заняли не только остальные африканские земли аж до современной Сеуты, но и острова, в той или иной мере находившиеся до этого под властью вандалов: Корсику, Сардинию, Балеары. Воодушевленный победой Юстиниан, следуя примеру императоров Древнего Рима, гордо присвоил себе сразу два новых громких титула — Vandalicus (Вандальский) и Africanus (Африканский). По крайней мере, на них он имел куда больше прав, чем на те, которыми уже успел обзавестись до этого, — Alamannicus, Gothicus и Francicus, — поскольку ни один его полководец пока не одерживал никаких побед ни над алеманнами, ни над готами, ни над франками.

На основании двух дошедших до нас имперских конституций известно, что все вновь занятые земли в административном плане были объявлены префектурой Африки. Местопребыванием гражданских властей новой префектуры стал Карфаген, там же располагался и главный штаб ее армии. Вступительные разделы обоих документов звучат чудесным гимном, воспевающим триумф Юстиниана, который сумел воплотить в жизнь мечту многих поколений.

А какая награда ждала истинного победителя — Велизария? Император предложил ему выбор: он мог либо остаться в Африке — завершать организацию новой префектуры и усмирять непокорных, либо вернуться в столицу. Велизарий выбрал второе. Он прекрасно знал, что при дворе его уже начали обвинять в чрезмерном влиянии и честолюбии, и к тому же отлично видел, что выполнение дальнейших задач в Африке будет делом непростым и рассчитывать на скорый успех здесь не приходится.

В столицу Велизарий прибыл летом 534 года, то есть почти в самую годовщину отплытия из Константинополя. С собой он вез богатые трофеи и множество пленников-вандалов во главе с королем Гелимером. Император пожаловал своего полководца привилегией, которой вот уже более пятисот лет не удостаивался ни один военачальник: Велизарий получил право триумфального въезда в столицу. Последним удостоенным таких почестей полководцем (который при этом не был цезарем) был Корнелий Бальб еще во времена Августа. После этого в роли триумфаторов выступали лишь правители, даже если в действительности воевали и одерживали победы не они сами, а их военачальники.

Среди сокровищ, пронесенных по улицам в триумфальном шествии, особое внимание привлекали символы императорской власти, захваченные в 455 году в Риме Гензерихом, а также священные сосуды для богослужений, вывезенные в 70 году Титом из иерусалимского храма — они тоже в свое время стали добычей короля вандалов, теперь же Юстиниан приказал отослать их обратно в Иерусалим.

1 января 535 года Велизарий был удостоен высшей почетной должности империи — консульства. И в том же самом году он получил новое важнейшее задание, которое, однако, было куда труднее, чем разгром королевства вандалов: ему предстояло вернуть империи Италию.

ВЕЛИЗАРИЙ И ВИТИГЕС

В октябре 534 года, вскоре после великолепного триумфа Велизария, в Константинополь пришло известие огромного политического значения: в начале месяца в Равенне скончался юный король остготов Аталарих.

От его имени до сих пор правила его мать Амаласунта, дочь Теодориха Великого. Поскольку смерть сына лишала ее формальных прав на власть, она попыталась сохранить ее, предложив разделить с ней трон своему родственнику Теодату. Тот согласился и уже в ноябре был провозглашен королем, а сама Амаласунта пожаловала себе титул королевы.

Честолюбивая женщина считала, что она и далее сможет править самостоятельно, а Теодат удовольствуется одним титулом. Но тот, при поддержке многих остготов, по самым разным причинам недоброжелательно относившихся к самой Амаласунте или же просто к женщине у власти, уже через несколько недель заточил ее на маленьком островке посреди озера Больсена.

Узнав об этом, Юстиниан поручил своему послу Петру предостеречь Теодата от дальнейших действий, враждебных по отношению к королеве. Но Петр был человеком императрицы Феодоры, а та опасалась, что король освободит Амаласунту и отошлет ее в Константинополь, где эта необыкновенная женщина могла бы получить влияние на Юстиниана, а возможно, и очаровать его. По ее тайному распоряжению Петр дал Теодату понять, что ничего не случится, даже если он раз и навсегда устранит Амаласунту, и в апреле 535 года несчастная королева была задушена.

Это преступление вызвало бурю возмущения не только в Риме, но и среди значительной части готов, чтивших память великого Теодориха. Императору же оно обеспечило великолепный предлог для того, чтобы начать войну в Италии, вернуть которую он давно мечтал. Победа в Африке дала надежду на возрождение империи в ее старых границах. Это был честолюбивый план, достойный величайших правителей Рима.

Войска, дислоцированные в Иллирии, начали занимать земли остготской Далмации, а Велизарий получил приказ захватить Сицилию. Он отплыл из столицы в июне 535 года с эскадрой, на судах которой находилось 10 000 воинов.

Обе задачи были выполнены без каких-либо проблем, поскольку силы остготов и в Далмации, и на Сицилии были слабы и рассеяны по территории. И после первых донесений об этих стремительных успехах никто в Константинополе даже представить себе не мог, сколько еще прольется крови в этой войне и как драматически будут развиваться дальнейшие события.

Впрочем, даже сам король Теодат сомневался в том, что ему удастся организовать успешную оборону. Он был уверен, что остготов ждет судьба вандалов, и поэтому осенью того же года в Константинополь по его поручению в качестве посредника в переговорах о мире отправился недавно избранный папа Агапит I. Однако прибыв туда, он прежде всего занялся делами церкви. Несмотря на все сопротивление императрицы Феодоры, он добился отстранения патриарха-монофизита, а вместо него рукоположил другого — православного. На берегах Босфора он в 536 году и умер, а в Риме на папском престоле воцарился Сильверий, сын папы Гормизда.

Переговоры, которые вел с королем в Риме посол Юстиниана, также оказались безрезультатны. Поначалу Теодат готов был отречься от власти и удовольствоваться имением, которое предлагал ему император, но как только его армии удалось вернуть Далмацию, а в Африке вспыхнуло восстание против власти императора, король остготов тут же отказался от достигнутых договоренностей. Он с презрением встретил византийских послов, прибывших для подписания договора, и этим окончательно подписал себе приговор.

Теодат недооценил силы и возможности империи, а кроме всего прочего — упорство самого Юстиниана. Армия императора снова вступила в Далмацию, а Велизарий перебросил свои войска с Сицилии в Южную Италию. Население этих районов приветствовало византийцев как освободителей — ведь формально это было возвращение власти Рима! — и даже один из остготских полководцев перешел на сторону Велизария.

Совсем иначе обстояло дело в Неаполе. Городской гарнизон мужественно оборонялся, и часть населения ему активно помогала. Город был взят лишь после двадцатидневной осады. Карой за упорное сопротивление была страшная резня, устроенная победителями. Король не оказал осажденным никакой помощи, и остготы взбунтовались. В ноябре 536 года они выбрали нового короля, Витигеса — во времена правления Амаласунты он прославился как полководец, победивший на Дунае племена герулов и гепидов. Брошенный всеми Теодат пытался бежать из Рима в Равенну, но его догнали и убили — это случилось в начале декабря.

Папа и сенат принесли новому правителю клятву верности, но тот, не доверяя римлянам, взял с собой в качестве заложников несколько сенаторов и вместе с ними перебрался в Равенну. В самом Риме был оставлен лишь гарнизон, насчитывавший несколько тысяч вооруженных воинов.

Тем временем Велизарий втайне заключил соглашение с папой и жителями Рима и в начале декабря беспрепятственно вошел в город через южные ворота. Готы в это время бежали из города через северные ворота — без своего командира, который перешел на сторону императора.

Византийцы практически без боев заняли большую часть городов центральной Италии. А тем временем Витигес попытался матримониальным путем укрепить свою позицию как внутри страны, среди готов, так и в отношениях с империей. Он взял в жены — вопреки ее воле — дочь Амаласунты, Матасунту, которая была моложе его на тридцать лет. Девушка люто его ненавидела и впоследствии не раз действовала во вред мужу. Вступив в брак, Витигес отправил Юстиниану письмо с предложением о заключении мира. «К чему продолжать войну, — писал он императору, — если гибель Амаласунты уже отмщена смертью Теодата, а ее дочь стала королевой». Но Юстиниан даже не ответил, потому что для него дело было совсем не в этом.

С одной стороны, король остготов демонстрировал Юстиниану свою лояльность, чеканя серебряные монеты лишь с его изображением, но с другой стороны, в то же самое время он не прекращал и подготовку к дальнейшим военным и политическим действиям. Витигес отдал франкам Прованс и земли в верхнем течении Дуная — те подвластные остготам заальпийские территории, где их позиции никогда не были особенно сильны, — и выплатил этому народу немалую дань. Этим он обеспечил себе нейтралитет франков и мог теперь сосредоточить все свои силы на борьбе с Велизарием. Войска остготов вновь вытеснили армию императора почти со всей территории Далмации, за исключением Салоны — ее осаждали, но безуспешно. Несчастной была судьба этого края, то и дело переходившего из рук в руки — его грабили и разоряли то одни, то другие. Но еще более страшные удары вскоре обрушились на многие районы Италии.

Велизарий догадывался, что Витигес попытается вернуть себе Рим, и, предполагая такой поворот событий, укрепил городские стены и сделал необходимые запасы продовольствия. И действительно, в феврале 537 года к городу подошли отряды готов. Их войско было многочисленным, поскольку король поставил в строй всех, кто способен был держать в руках оружие, тогда как численность римского гарнизона не превышала 5000 воинов. В апреле к защитникам города прибыло подкрепление — несколько сот болгар (точнее, протоболгар) и славян. Впервые в письменных исторических документах славяне упоминаются именно в той роли, которую они сыграли на Тибре — защищали Рим от германцев на службе у византийского императора.

Спустя 1400 с лишним лет славянским воинам снова пришлось встретиться в Италии с германцами — пробиваться к Риму с юга, атаковать и брать штурмом укрепления немцев на горе Монте-Кассино. Напомню, что к тому времени, когда войска Юстиниана начали завоевание Италии, на этой горе уже несколько лет действовал монастырь, основанный святым Бенедиктом.

Осада Рима продолжалась ровно год и девять дней. По правде говоря, она не была осадой в полном смысле этого слова: у готов было недостаточно сил для того, чтобы плотно замкнуть огромное кольцо вокруг городских стен. Их отряды располагались в разных местах поблизости от города и часто предпринимали неожиданные атаки и штурмы — за время осады произошло почти семьдесят битв между двумя армиями. Однако поставки в город продовольствия они очень сильно затрудняли. Поэтому женщин, детей и часть рабов вывезли в Неаполь, чтобы облегчить пропитание тех, кто остался в городе. Жителей привлекали к дежурствам на городских стенах — что, естественно, не вызывало энтузиазма у людей, на протяжении жизни нескольких поколений не державших в руках оружия.

Но самой страшной катастрофой для жизни города, причем катастрофой с необратимыми последствиями, было то, что готы прервали доставку воды, захватив, а частично и разрушив прекрасные, веками исправно функционировавшие римские водопроводы, которые снабжали водой не только население, но прежде всего огромные термы — роскошь и гордость Рима. Этих бань в городе было множество: несколько десятков огромных, построенных императорами и больше похожих на дворцы, и сотни более мелких размером. И с этого времени — поскольку акведуков полностью так никогда и не восстановили — не используемые по назначению термы стали постепенно разрушаться. Залы некоторых из них позднее переделали в церкви. Но гибель терм была одновременно гибелью определенного стиля жизни, присущего античному миру, концом повседневной заботы о чистоте и здоровье тела. Начиналась эпоха тьмы и грязи Средневековья.

В самом начале осады, в марте 537 года, в городе случился еще и серьезный церковный конфликт. Велизарий, под нажимом униженной папой Агапитом и жаждавшей мести императрицы Феодоры, низложил папу Сильверия, обвинив его в том, что тот помогает остготам. Сильверий был сослан на один из мелких островков, где через три года и умер в нищете. Его преемником стал Вигилий — Феодора надеялась, что он будет более снисходителен к проводимой ею религиозной политике. Но в данном случае ее надежды не осуществились.

В Риме свирепствовал голод, осажденных косили болезни, но и положение осаждавших было не лучше. Они несли огромные потери, в основном от стрел отменных лучников императорской армии. И у них тоже были большие проблемы с продовольствием, поскольку Велизарий, который демонстрировал чудеса мужества и изобретательности, ловко атаковал и отрезал от снабжения те небольшие форты, в которых находились вражеские отряды. В сущности, тут уже было трудно разобраться, кто здесь осажденный, а кто — осаждающий, настолько быстро менялась ситуация в разных местах.

В декабре 537 года византийцам морским путем пришло подкрепление — прибыли и новые воины, и запасы продовольствия. Витигес запросил мира, но Велизарий согласился лишь на трехмесячное перемирие, которым воспользовался для того, чтобы доставить в город зерно из Остии.

Наконец в марте 538 года Витигес отступил от города и перешел через Апеннины. Казалось, что для него все уже потеряно. Как раз в то время устранился от политических дел сенатор Кассиодор, много лет лояльно служивший сменявшим друг друга остготским королям в качестве советника и гражданского сановника. Это был человек прогрессивный, прекрасно образованный, обладавший высокой культурой, всегда старавшийся честно строить отношения между завоевателями и римлянами. Непосредственной причиной его ухода стали не столько военные поражения, сколько то, что Витигес приказал убить многих сенаторов из тех, кого он вывез в Равенну.

Театром военных действий стала в основном Тоскана и долина реки По. Из-за разорения пахотных земель везде ширился голод — известно, что только в одном из районов от голода умерло 50 000 человек.

Весной 538 года на Адриатическом побережье Италии высадился еще один византийский корпус под командованием евнуха Нарсеса. Этот человек невысокого роста, тщедушного телосложения и слабого здоровья отличался выдающимся умом и ловкостью и сумел расположить к себе как императора, так и императрицу. В 532 году, во время восстания «Ника», он продемонстрировал не только свои политические таланты, но и незаурядное мужество. Позднее Нарсес отличился еще и подавлением беспорядков в Антиохии. Прокопий в своей «Тайной истории», полной ядовитых обвинений в адрес многих известных личностей своего времени, о Нарсесе не написал ничего. И не надо ли понимать это так, что этим молчанием автор косвенным образом выражал ему одобрение?

Посылая Нарсеса в Италию, император явно надеялся, что тот будет осуществлять надзор за Велизарием. Но отсутствие четкого разделения компетенций привело к катастрофическим результатам. Каждый из византийских полководцев — а военачальников самого высокого ранга здесь было несколько — действовал по собственному усмотрению. И первой жертвой отсутствия согласованности пал Медиолан (Милан). Маленький императорский гарнизон при героической поддержке населения в течение девяти месяцев отважно оборонял большой город, который осаждали войска бургундов — союзников остготов. В конце концов, гарнизон капитулировал, и солдаты были отпущены живыми, но город ждала страшная судьба: бургунды вырезали всех мужчин, женщин и детей увели в рабство, а город разрушили. И лишь после этой трагедии император решил отозвать Нарсеса.

Весной 539 года в долину реки По вторглись франки. Враждебные и к готам, и к византийцам, и к местному населению захватчики через несколько месяцев отступили с огромной добычей, изнуренные голодом и болезнями.

Витигес, который не вел никаких военных действий, пытался получить помощь извне. Он тщетно взывал к лангобардам, обращался даже к правителю Персии. В конце концов, осажденный в Равенне, под угрозой голода, он вынужден был начать переговоры о заключении мира.

Посланники императора разработали договор, в соответствии с которым готы отказывались от всех своих земель к югу от реки По и лишались половины королевской казны. Однако Велизарий отказался поставить свою подпись под этим документом: он считал, что готы должны капитулировать безоговорочно — так же, как ранее вандалы.

И тогда среди части готов родился невероятный план: пусть Велизарий будет римским цезарем Запада и одновременно их королем! Этот план поддержал даже Витигес. Полководец сделал вид, что согласен, и дал обещание после капитуляции Равенны не посягать на жизнь и имущество готов, а также принять верховную власть.

В мае 540 года Велизарий вступил в Равенну. Он выполнил все пункты договора, кроме одного — не облекся в пурпур. Полководец остался предан императору, посчитав этот договор лишь необходимым тактическим маневром. Но Юстиниан все же, для верности, быстро отозвал его обратно в столицу.

В Константинополь Велизарий прибыл с Витигесом, Матасунтой, остготскими военачальниками и королевской казной. В этот раз триумфального въезда в город не было. Витигес был принят с почестями и получил крупное земельное владение, а затем и титул патрикия.

С точки зрения императора, в момент капитуляции Равенны и пленения Витигеса королевство остготов прекратило свое существование. Но в действительности дела обстояли совсем иначе. Гордый народ продолжал жить, и в его руках еще оставалось немало городов и земель Италии, в основном в северной ее части. И у этого народа был новый король, который был провозглашен в Павии, когда стало известно об отъезде Велизария, — этим королем стал Ильдебад.

HAGIA SOFIA

Велизарий и его воины, возвращавшиеся в Константинополь после нескольких лет победоносной войны в Италии, уже издалека, с палубы подплывавших к городу кораблей, могли дивиться на огромный, смело вознесшийся ввысь купол. Воздвигнутый за время их отсутствия храм полностью изменил панораму города, придав столице особую торжественность. Этот храм был, пожалуй, самым прекрасным строительным шедевром Юстиниана и в течение многих столетий справедливо считался одним из чудес мировой архитектуры.

Прошло двести лет с тех пор как, основав новую столицу на месте старого Византия и дав ей свое имя, император Константин Великий возвел здесь прекрасные базилики светского назначения (здания, в которых проходили собрания и торжественные церемонии), которым дал красноречивые названия: Ejrene — Мир, Dynamis — Сила, Sofia — Мудрость. Они должны были олицетворять три символических столпа власти — миролюбивой, сильной и мудрой, — характеризующих эпоху всеобщего благоденствия. Эти понятия были тесно связаны в первую очередь с идеалами античной философии, но вполне могли пониматься и в духе христианства.

Именно так оно и вышло, и прежде всего в случае с Мудростью — Софией. Ее стали восславлять как Святую, то есть Божественную, Мудрость. Под этим названием базилика в какой-то момент (трудно сказать точно, когда именно — здесь мнения различны) стала христианским храмом, а затем и кафедральным собором столицы. В странах Востока это название понималось как одно из присущих Богу свойств или даже как одно из определений самого Христа. На Западе все было иначе. Там довольно рано начали говорить о Святой Софии, пользуясь ее греческим названием, но не всегда его понимая. И отсюда оставался всего лишь один шаг до восприятия этой Святой Софии как вполне конкретного лица. Подобному восприятию способствовал и тот факт, что в Риме почиталась мученица по имени София.

Если уж соблюдать абсолютную точность, то, говоря о константинопольском храме, мы должны были бы называть его собором Святой Мудрости (именно так дословно переводится с греческого Hagia Sofia) либо собором Мудрости Господней (что является уже переводом самого понятия). С другой стороны, старая западноевропейская традиция склоняется к тому, чтобы именовать его просто Святой Софией, что, однако, не следует понимать как персонификацию имени.

Заняться восстановлением храма было просто необходимо после того, как в январе 532 года он очень сильно пострадал во время восстания «Ника». Средства для финансирования работ были изысканы в результате конфискации имущества зачинщиков беспорядков, проведенной после подавления мятежа. Проектирование осуществлялось архитекторами родом из западных городов Малой Азии — Анфимием из Тралл и Исидором Милетским. Оба они были известны еще и как прекрасные математики. Исидор прославился прежде всего как издатель трудов Архимеда — того самого, закон которого о теле, погруженном в жидкость, известен каждому школьнику, и который погиб в 212 году до н. э. при взятии римлянами Сиракуз. Именно Исидору мы в значительной мере обязаны тем, что труды гениального математика древности дошли до наших дней.

И в этом есть нечто ободряющее, вселяющее надежду. Гибнут империи, государства, города, человечество переживает всякого рода резкие повороты и катаклизмы, умирают и рождаются религии — а достижение мысли человеческой живет, бережно передаваемое из поколения в поколение как наивысшая ценность. Семь столетий отделяло строителя христианского храма Исидора, жителя империи, от Архимеда — язычника, гражданина греческого полиса на Сицилии. И все же оба они были звеньями одной цепи смелой и упорной человеческой мысли, оба были верными слугами все той же самой Мудрости.

Строительные работы были начаты в феврале 532 года и велись с огромным размахом, на них не жалели ни сил, ни средств. План и размеры первоначально стоявшего на этом месте здания были полностью изменены. Строительство продолжалось пять лет и несколько месяцев, в течение которых Юстиниан вел войны сначала в Африке, а затем в Италии.

26 декабря 537 года император вместе с патриархом Миной стали главными действующими лицами великолепной церемонии торжественного открытия. Однако спустя двадцать лет, в мае 557 года, рухнул купол, слишком смело спроектированный Анфимием (к тому времени уже покойным). Новый купол построил Исидор. И перед самым Рождеством 562 года состоялось повторное открытие собора.

Императору в тот момент уже было 80 лет, его супруга Феодора умерла задолго до этого, да и ему самому приходилось считаться с тем, что вскоре он покинет этот мир (что через три года и случилось). О чем же думал этот старец во время второй церемонии освящения собора, ставшего самым великолепным материальным достижением всего его правления? Смотрел ли он с гордостью на свое произведение — на этот взметнувшийся к небесам памятник его благочестию и эпохе его правления, или же размышлял о бренности и ничтожности всех человеческих начинаний?

Храм поражал своими огромными размерами, пышностью внутреннего убранства, обилием золота и серебра, мрамора и слоновой кости, множеством мозаик. Большая часть этих шедевров искусства не дожила до наших дней — турки уничтожили их или закрыли более поздними наслоениями.

Спустя девять веков после возведения собора, 29 мая 1453 года, когда турки ворвались в осажденный Константинополь, в его стенах разыгрывались ужасающие сцены. Стивен Рансимен в своем «Падении Константинополя» так живописует эти события, пользуясь описаниями современников:

«Церковь все еще была заполнена народом. Святая литургия уже закончилась и шла заутреня. Когда снаружи послышался шум, громадные бронзовые двери храма закрыли. Собравшиеся внутри молились о чуде, которое одно только и могло их спасти. Но их молитвы были напрасны. Прошло совсем немного времени, и двери под ударами снаружи рухнули. Молящиеся оказались в западне. Немногочисленные старики и калеки были убиты на месте; большинство же турки связали или приковали друг к другу группами, причем в качестве пут пошли в ход сорванные с женщин платки и шарфы. Многие красивые девушки и юноши, а также богато одетые вельможи были чуть ли не разорваны на части, когда захватившие их солдаты дрались между собой, считая своей добычей. (…) Священники продолжали читать у алтаря молитвы до тех пор, пока также не были схвачены. Однако в последний момент — но крайней мере многие благочестивые люди в это верили — некоторые из них, захватив с собой священные сосуды, направились к южной стене, которая открылась и сомкнулась за ними; они останутся там за стеной до тех пор, пока это священное здание вновь не превратится в церковь».[1]

А потом, уже ближе к вечеру, в храм явился сам султан. «Он вошел в собор и какое-то время постоял в молчании. Затем направился к алтарю; при этом он заметил, как какой-то солдат пытался выломать кусок мрамора, покрывавшего пол. Он гневно повернулся к нему и сказал, что разрешение грабить не означает, что можно разрушать здания: он их намерен оставить себе. В церкви все еще находилось несколько греков, в страхе жавшихся по углам, солдаты еще не успели связать их и увести. Он приказал отпустить этих людей домой с миром. В этот момент из потайных ходов за алтарем появились несколько священников и пали перед ним, моля о пощаде. Их он также отпустил и даже снабдил охраной. Но он твердо объявил свое намерение, чтобы церковь была немедленно превращена в мечеть. Один из его улемов взобрался на кафедру и провозгласил, что нет бога, кроме Аллаха. После чего султан сам взошел на амвон и воздал почести своему богу, даровавшему победу».[2]

Самым красивым после кафедрального был в Константинополе храм Святой Ирины. Именно в его стенах в 381 году заседал Вселенский собор. Юстиниан полностью отстроил здание, лежавшее в покрытых пеплом руинах. Монограммы императора и его супруги до сих пор можно увидеть на колоннах храма — ныне в нем расположен музей.

К сожалению, не сохранилась до наших дней церковь Святых Апостолов — турки разрушили ее, чтобы на этом месте построить мечеть султана Мехмеда Завоевателя. Но именно это здание, хорошо известное по описаниям, заслуживает особого внимания, как сыгравшее важную роль в истории архитектуры. Храм был построен Константином Великим. Здесь находились порфировые саркофаги с останками самого императора и многих его преемников, а также членов их семей. Во время восстания «Ника» церковь не пострадала, но повреждению ее конструкции способствовали землетрясения. Юстиниан решил построить ее заново, сделав более просторной и величественной. Новый храм был пятиглавым — с большим куполом в центре и четырьмя поменьше по бокам от него, и впоследствии он много раз служил прообразом при возведении других церквей. В частности, на Западе о его облике ныне можно судить по венецианскому собору Святого Марка, частично воспроизводящему архитектурный образ церкви Святых Апостолов.

А какое светское строительство вел Юстиниан? Зданий гражданского назначения им также было построено немало, поскольку он не только стремился стереть все следы вызванных восстанием разрушений, но и придать столице вид еще более великолепный, чем тот, какой он застал, придя к власти. Поэтому было отстроено (а точнее, практически возведено заново) здание заседаний сената, появились новые бани, портики зданий и дворцов, но самое главное — была перестроена значительная часть императорского дворца. Один из его огромных залов — четырехугольный, но увенчанный куполом — украшали прекрасные мозаики, на которых были изображены победы над вандалами и в Италии, а посередине стояли Юстиниан и Феодора, окруженные сенаторами.

Триумф на Западе был свершившимся фактом, но как раз в 540 году, еще до того как Велизарий возвратился из Италии, разгромив остготов, до столицы дошли сведения о новой войне и о той катастрофической ситуации, какая складывалась в восточных провинциях.

Молодой, энергичный и крайне честолюбивый правитель персов Хосров после заключения в 532 году «вечного мира» воспользовался годами передышки для того, чтобы подготовиться к новой войне с империей. Он прекрасно знал, что все свое внимание император сосредоточил на том, что происходило на Западе, и именно там были размещены его основные силы. Ранней весной 540 года Хосров неожиданно начал военные действия, заявив, что Юстиниан тайно подстрекает против него гуннов и арабов. Впрочем, похоже на то, что эти обвинения не были так уж безосновательны — император, не доверявший Хосрову, искал себе на Востоке потенциальных союзников.

Персы переправились через Евфрат и заняли пограничную крепость, которую они уничтожили огнем и мечом, а немногочисленные оставшиеся в живых местные жители были обращены в рабов, которых выкупил из неволи епископ близлежащего города.

Продвигаясь в глубь Сирии, Хосров пощадил Иераполь, заплативший ему выкуп большой суммой золота, а город Берея (ныне Алеппо, или Галеб) разграбил и сжег — его жители дали ему слишком мало. Стоит отметить, что большая часть императорского гарнизона в этом городе перешла на сторону персов, поскольку им давно уже не присылали жалованья.

Хосров шел прямиком на Антиохию — истинную столицу тогдашнего Ближнего Востока. Город все еще был великолепен, многолюден и очень богат, несмотря на все катастрофы, обрушившиеся на него в последние десятилетия. Патриарх Антиохии Ефрем склонялся к тому, что надо спасать город, предложив Хосрову достойный выкуп. Но этот план провалился — воспротивились посланники императора. И тогда многие антиохийцы, в том числе и патриарх, предпочли покинуть город. Но большая часть жителей все же осталась. Уверенность в прочности городских стен подкреплялась и присланными подкреплениями из шести тысяч императорских солдат. И когда Хосров подошел к Антиохии, город встретил его наглухо закрытыми воротами. Самоуверенные молодые горожане даже позволяли себе отпускать ехидные шутки в его адрес и отважно отражали атаки врага.

Однако они не учли трусости солдат императора, которые сбежали при первой же возможности. Вскоре после этого персы захватили город и в отместку за оказанное сопротивление устроили в нем кровавое побоище. Опустевшая и разграбленная Антиохия была затем разрушена почти до основания. Множество прекрасных зданий лежало в развалинах.

Оставшихся в живых горожан ждала неволя. Их поселили поблизости от персидской столицы Ктесифона. Там Хосров милостиво разрешил им построить город и жить в нем по своим законам и обычаям. Он даже позволил им устраивать цирковые зрелища — гонки на колесницах, без которых антиохийцы просто не представляли себе нормального существования — так же, как в наше время во многих странах мужчины просто не мыслят себе жизни без эмоций, доставляемых футбольными баталиями.

Затем персы заняли расположенную чуть дальше к югу Апамею — столицу провинции, носившей название Нижняя Сирия. Этот город не подвергся грабежу и насилию, но его жителям пришлось отдать все свои ценности, в том числе и мощи святых. После этого Хосров пригласил всех горожан на игры в цирке, где он также присутствовал. Состоялись, конечно же, и гонки на колесницах. А поскольку Хосров знал, что Юстиниан поддерживал «Голубых», он сделал так, что победили «Зеленые» — просто приказал остановиться наезднику соперников!

Возвращаясь в Персию, правитель получил выкуп еще с нескольких городов, не тратя времени на их осаду. Среди них была и прославленная, прекрасно укрепленная Эдесса. Ее жители собрали большую сумму на выкуп из неволи пленных антиохийцев, которых персы вели с собой на Восток — на эту благую цель жертвовали даже проститутки. Но трансакция не состоялась: выкупу пленных воспротивился командир императорского гарнизона, а собранные деньги, по всей вероятности, просто присвоил.

К концу лета 540 года победоносный правитель уже возвратился в границы своих владений. Его солдаты шли, сгибаясь под тяжестью трофеев, и гнали толпы пленных, самому Хосрову достались огромные сокровища, а его потери в этой войне были минимальны. Полководцы Юстиниана нигде не сумели дать врагу достойный отпор, не проявив никакой инициативы и совершенно не выказав боевого духа и желания сражаться. Это была позорная демонстрация трусости, отсутствия организации и дисциплины, во многих случаях прямо граничивших с предательством. Куда больше отваги, патриотизма и стремления противостоять захватчикам проявило местное население. А ведь в других местах армия императора сражалась мужественно и одерживала значительные победы в столкновениях с куда более грозными противниками!

В этой ситуации Юстиниан видел лишь один путь к спасению: он отправил на берега Евфрата своего лучшего и самого доверенного полководца — Велизария.

ПОСЛЕДНИЙ КОНСУЛ

Весной 541 года Хосров повел свои войска на земли лазов, к причерноморским склонам Кавказского хребта. Правитель этого народа, который до сих нор был подвластен императору, решил присягнуть на верность Хосрову. По пути персы захватили и одну из пограничных крепостей, но осенью им пришлось ее оставить. Среди персов зрело недовольство, им не хватало провианта, к тому же пришло тревожное сообщение о том, что в персидскую часть Месопотамии вторглись войска Велизария.

Этот великий полководец в начале 541 года действительно был послан императором на Восток. Но одержав там несколько побед, он быстро отступил от границ Персии. Официальной и, несомненно, крайне важной причиной этого маневра было то, что среди его войск началась какая-то эпидемия, и к тому же появились опасения, что арабы вот-вот могут напасть на Финикию. Однако Прокопий в своей «Тайной истории» утверждает, что настоящая причина отступления была совсем иная и что она была связана с драмой в личной жизни полководца.

Как пишет Прокопий, жена Велизария давно уже завела любовника, и был им приемный сын полководца, Феодосий. Этот роман начался еще во время африканской кампании и продолжался в Италии практически на глазах у Велизария. Он же, с типичной для мужчины наивностью, ничего не замечал и все отговорки своей любимой жены принимал как должное. Но теперь Антонина осталась в столице, куда вскоре прибыл и Феодосий — прямо из монастыря в Эфесе, куда он удалился незадолго до этого. Но сын Антонины от первого брака Фокий раскрыл отчиму глаза. Тот вызвал Антонину к себе на Восток и именно поэтому поспешил с отступлением.

Как только Антонина прибыла в лагерь, он тут же поместил ее в заключение. Тем временем Фокий захватил Феодосия, который пытался искать убежища в одном из соборов Эфеса, но за большие деньги был выдан епископом города. Высланный в Киликию монах-любовник содержался там Фокием под солидной охраной.

И тут в это дело вмешалась Феодора. Под нажимом императрицы Велизарий вынужден был помириться с женой. Фокия по распоряжению Феодоры схватили и под пытками пытались у него выведать, где он держит Феодосия. Один из друзей Фокия был брошен в подземелье, где его, как скотину, стоя привязали натянутыми вожжами к яслям, и так оставили, вынудив в том же положении и на том же месте отправлять все естественные потребности. Через четыре месяца его выпустили на свободу, но утраченный разум к нему так никогда и не вернулся.

И наконец, несмотря на упорное молчание Фокия, Феодора сумела найти приятеля Антонины, привезла его во дворец и вернула ей, устроив душещипательную сцену. Сам Фокий, которого держали в темнице три года, дважды убегал, тщетно пытаясь укрыться в церквях — один раз в церкви Богородицы, второй — в кафедральном соборе столицы. Лишь в третий раз ему удалось добраться до Иерусалима, где он прожил еще много лет, скрываясь под монашеской рясой.

Сколько же в этой странной истории правды, а сколько вымысла Прокопия, пылавшего ненавистью ко всем — Юстиниану, Феодоре, Велизарию? Похоже, что основная канва событий соответствует действительности, но кое-какие детали наверняка приукрашены. Во всяком случае, во всей этой истории много типично византийского: коварства, интриг, а главное — отвратительной смеси зверства и эротики с показным благочестием, поскольку все действующие лица считали себя (и считались другими) образцовыми христианами: одни из них жертвовали огромные суммы на церковь, другие и вовсе носили монашеское платье. В этом мире мы еще много раз встретимся с подобными ситуациями, и порой трудно бывает удержаться от мысли: насколько же честнее и симпатичнее были древние язычники, которые даже не пытались прикрывать свои преступления столь ханжеским лицемерием.

Но все это хитросплетение мрачных интриг объяснялось куда более глубокими политическими причинами. И прежде всего той упорной борьбой, которую императрица годами вела с влиятельным министром Иоанном Каппадокийским, а в этой борьбе хороши были любые средства. И как раз в 541 году Феодоре, наконец, удалось сбросить всесильного сановника — во многом благодаря Антонине.

Антонина сумела подружиться с дочерью Иоанна Евфимией и убедить ее в том, что Иоанн вместе с Велизарием должен устроить государственный переворот и взять власть в свои руки. Через Евфимию она устроила тайную встречу с Иоанном, якобы для обсуждения дальнейших планов. Нет никаких сомнений, что Иоанн был предан императору, и если он и согласился на встречу с женой Велизария, то лишь затем, чтобы предостеречь и ее, и его от каких-либо действий. Однако тут он проявил непростительную неосторожность, поскольку императрица, во всех деталях информированная Антониной о развитии интриги, заставила Юстиниана установить за Иоанном слежку и поручить ее двум своим самым доверенным людям, одним из которых был Нарсес. Во время тайных переговоров, когда люди императора пытались схватить Иоанна, дело дошло до вооруженного столкновения, но ему удалось бежать, и он попросил убежища в одном из храмов столицы.

И это было признано бесспорным доказательством вины сановника. В один день он лишился всех своих должностей и титулов, а его огромное состояние подверглось конфискации — впрочем, позднее часть его была возвращена. Иоанну пришлось отправиться в малоазиатский город Кизик. К несчастью, случилось так, что епископ этого города был убит неизвестными, и императрица тут же выдвинула совершенно абсурдное обвинение: якобы истинным виновником убийства был Иоанн. Специально созванная комиссия не смогла доказать его вину, но Иоанна все равно приговорили к порке и сослали в Египет, в захудалый городишко. Человек, который только что был всесильным сановником, вынужден был по дороге в ссылку буквально просить милостыню на постоялых дворах.

Но ненависть императрицы не оставляла Иоанна Каппадокийского в покое нигде и никогда. Она пыталась снова возбудить против него дело об убийстве — под предлогом того, что вынесенный ему приговор был слишком мягким. И действительно, если бы справедливость обвинения была доказана, Иоанн должен был быть казнен — и за участие в заговоре против власти, и за убийство епископа. Однако в обоих случаях он был оставлен в живых. Чем можно объяснить подобную сдержанность? Похоже, что сам Юстиниан не очень-то верил как в справедливость выдвинутых обвинений, так и в добросовестность суда над сановником. И он поступил так, как это часто бывает с мужьями-подкаблучниками: ради спокойствия в доме (а точнее, во дворце) он согласился осудить Иоанна, однако остатки совести помешали ему согласиться на вынесение смертного приговора.

Но хотя Иоанн пережил своего смертельного врага — Феодору — и после ее смерти возвратился в столицу, ему никогда уже не удалось вернуть себе прежнее значение и влияние. Так закатилась звезда одного из лучших государственных деятелей времен Юстиниана! Можно, конечно, критиковать его идеи в области управления и финансов, но следует признать, что в них были и смелость, и новаторство, и размах, а главное — что их автор действовал в интересах страны, а не в своих собственных. После отставки Иоанна Каппадокийского его место (во всяком случае, по финансовой части) занял Петр Барсим из Сирии.

Для жителей Византии важнейшими событиями 541 года были нападение персов, драма в семье Велизария, а главное — мгновенное и эффектное падение Иоанна Каппадокийского. И никто тогда даже не предполагал, что в истории год останется памятен прежде всего тем, что для современников не имело особого значения, а для потомков стало одним из эпохальных и символических событий — это был год последнего римского консула.

Согласно традиции, с самого начала существования Республики (то есть с 509 года до н. э.) на своих постах ежегодно сменялись два наивысших чиновника, которые олицетворяли собой государственную власть. Смена лиц на этой должности происходила сначала в марте, а затем 1 января — и именно по этой единственной причине новый год у нас начинается именно с этого дня. Таким образом, хотя уже в течение столетий нет уже ни того Рима, ни его консулов, мы до сих нор продолжаем регулярно отсчитывать римский консульский год! Именами консулов датировались все официальные и частные документы, поскольку в то время еще не существовало обычая отсчитывать годы от какого-то начального момента — к примеру, от основания Рима. Конечно, иногда, в качестве вспомогательной, использовалась и эта система, так же как и счет по Олимпиадам, но подобное летоисчисление лишь изредка можно встретить в ученых трудах некоторых историков.

Во времена Империи также назначали консулов, иногда даже несколько пар ежегодно, поскольку получение консульства считалось самой высокой честью, к которой стремился каждый политик. Но по существу, важна была лишь первая пара действительных консулов, и только их именами обозначался текущий год. И именно к этому сводился весь почет консульской должности — никакой реальной власти в их руках не было. Время от времени эту должность занимали сами императоры.

Мы можем восстановить практически весь список консулов (или тех чиновников, чья должность в определенные исторические периоды соответствовала консульской, хотя и называли их иначе), начиная с 509 года до н. э. и как раз 541 годом заканчивая, когда эта честь по воле Юстиниана выпала сенатору Василию. Потом консулов уже никогда не назначали, хотя следующие византийские императоры в начале своего правления обычно добавляли ко всем иным своим титулам и этот. Итак, повторим еще раз: Василий был последним «частным» консулом — римским, хотя и в Константинополе.

Но как же тогда датировать документы и события? Была принята простая система, которая практиковалась и раньше, когда случались перерывы в назначении консулов: стали писать «год такой-то после консульства Василия». И так продолжалось в течение нескольких десятков лет. Можно сказать, что консульство формально пережило само себя.

Почему же перестали назначать консулов? Из-за чего прервалась эта более чем тысячелетняя традиция? Здесь все решила воля правителя, а у него могли быть самые разные соображения. И одним из них наверняка было то, что каждый консул по традиции должен был устроить игры, а это были огромные затраты, непосильные порой даже для очень богатых частных лиц, поэтому уже в 537 году сам Юстиниан (как, впрочем, и некоторые его предшественники) пытался ограничить пышность торжеств, связанных со вступлением в должность. Во-вторых, какую-то роль здесь могло сыграть и тщеславие Юстиниана, который не мог смириться с мыслью, что кто-то другой, хотя бы в течение всего лишь одного года, ничем ему не уступает — пусть даже только формально, и что датировка производится не его, императора, именем, а именем какого-то частного лица. Он, впрочем, дал указание производить датировку в соответствии с годами его правления и налоговыми периодами, которые именовались индикциями.

Современники, собственно, даже и не заметили смерти древнейшей должности. Они, видимо, полагали, что через несколько лет опять будут назначены новые консулы. Но для нас — тех, кто смотрит на Византию с перспективы прошедших с той поры лет, — этот вопрос имеет глубоко символическое значение, так же как и закрытие Платоновой академии: организационные формы и традиции античного мира вроде бы окончательно уходили в прошлое, а в сущности, они продолжали жить — ведь живы до сих пор академии и все мы ежегодно празднуем начало нового консульского года.

Впрочем, есть и еще одна причина, по которой уничтожение консульской должности имеет такое важное значение для европейской культуры. Дело в том, что именно консульство, по крайней мере косвенным образом, способствовало распространению — сначала в научных трудах, а затем и в частной жизни — обычая отсчитывать годы от какой-то начальной точки. Этой точкой могло быть и начало существования мира, и рождение Христа (хотя обе эти даты рассчитывались в Византии по-разному).

Год 542-й, то есть первый год после консульства Василия, был ознаменован двумя катастрофами. Во-первых, персидский правитель Хосров снова пересек границу, на сей раз в Месопотамии, а отправленный туда Велизарий не смог помешать ему взять город Калиникум и увести в неволю его жителей. Персы могли бы развить свое наступление и дальше, но они предпочли быстро покинуть пределы империи.

Причиной отступления стал страх перед эпидемией, занесенной осенью 542 года из Абиссинии в Египет, которая постепенно охватывала район за районом, провинцию за провинцией, сея страшные опустошения. Зараза распространялась с востока на запад, из Египта и азиатских провинций через Балканы и Италию, добравшись даже до Испании и Галлии. В самом Константинополе болезнь появилась в мае 543 года. Она волнами то приходила, то отступала на протяжении более чем десяти лет, но ее первая атака была самой страшной и унесла больше всего жертв. В столице умерло более трехсот тысяч жителей, непогребенные трупы неделями лежали на улицах. Заболел и сам император, в какой-то момент даже пошел слух о его смерти.

У нас есть детальный отчет о течении болезни и ее симптомах, принадлежащий перу Прокопия. Мы знаем, что для нее характерно опухание лимфатических узлов и длительное очень сильное повышение температуры. Однако вопрос, с какой из современных болезней можно идентифицировать эту древнюю эпидемию, видимо, так и останется открытым.

По своим последствиям эту заразу — одну из самых страшных, опустошавших в древности Средиземноморье — можно сравнить с той, которая прошла по провинциям Римской империи во II веке, во времена правления Марка Аврелия. Она жесточайшим образом уменьшила человеческий потенциал империи, создав нехватку рабочих рук и рук, способных ее оборонять. А это, в свою очередь, стало причиной серьезных проблем в экономике и ослабило военную мощь государства, вынужденного вести кровавые бои на все новых и новых фронтах — в Азии, в Италии, в Африке.

ПЕРСЫ, СЛАВЯНЕ, ОСТГОТЫ

Слухи о тяжелой болезни и смерти Юстиниана оказали фатальное влияние на судьбы Велизария и его коллеги по восточному фронту Вуза. Они якобы публично заявили, что не признают никакого нового императора, навязанного им столицей. Феодора сочла это заявление нелояльностью и даже попыткой мятежа. Оба полководца были отозваны в Константинополь и смещены со своих постов. Вуз, отсидев в темнице более двух лет, в конце концов вышел на свободу, но почти потерял зрение.

Велизария лишили его личной вооруженной охраны, значительная часть его имущества была конфискована. Подавленный, он жил без всякой уверенности в завтрашнем дне и никак не мог понять, не является ли все это лишь прелюдией к куда более страшным пыткам. На него было страшно смотреть, — пишет Прокопий, — когда он ходил по городу почти в одиночестве, как простой гражданин, мрачный, дрожащий от страха, в постоянном ожидании, что к нему подошлют убийц.

В начале 544 года Велизарий неожиданно вновь удостоился милости императора. Он получил звание комита императорских конюшен и был отправлен полководцем в Италию. Феодора заявила, что это она вступилась за него и сделала это только ради Антонины — его жены и ее подруги. И благодарный Велизарий целовал своей половине ноги и называл себя ее вечным рабом.

Однако действительные причины снятия опалы с Велизария были куда более глубокими. Империи пришлось снова вести войну в Италии, и в то же самое время не прекращались тяжелые бои с персами на Востоке.

Полководцы императора в 543 году вторглись в Армению, но, достигнув определенных успехов, начали терпеть поражения. Хосров, в свою очередь, на следующий год совершил нападение на Сирию. Он попытался взять Эдессу, но был отбит ее отважными защитниками, хотя и успел практически полностью разорить окрестности.

Наконец весной 545 года император решил заключить мир — но только частичный, который должен был действовать лишь на территории Месопотамии и Сирии, но не распространялся на земли лазов у подножия Кавказа. Персидскому правителю было сразу выплачено 2000 фунтов золота, а ко двору Хосрова был отправлен известнейший врач того времени Трибун — это было одним из условий перемирия. Тот, в соответствии с договором, спустя год вернулся на родину и привел с собой более трех тысяч пленных, захваченных Хосровом на землях империи во время предшествующих кампаний — это было единственное вознаграждение, о котором врач попросил персидского правителя.

Перемирие возобновлялось еще дважды, а настоящий мир между державами был заключен лишь в конце 561 года. Персы окончательно отказались от земель лазов, которые по преимуществу были христианами, а император обязался ежегодно выплачивать правителю персов 30 000 золотых монет, причем сумма за семь лет должна была быть выплачена сразу же. Граница Сирии и Месопотамии осталась неизменной, и обе стороны обязались не строить на этих территориях новых крепостей и укреплений. Договор устанавливал, в каких местах купцы из обеих стран должны были осуществлять торговые операции друг с другом. Стороны договорились о взаимной выдаче перебежчиков. Христианам в Персии разрешалось проводить богослужения, однако запрещалось вести миссионерскую деятельность.

Договор о мире заключался на пятьдесят лет, однако в действительности он уже через несколько лет был нарушен, но Юстиниана к тому времени уже не было в живых. В сущности, этот договор никому не принес никакой значительной выгоды, а потери, понесенные обоими государствами в войнах друг с другом, невозможно было даже подсчитать, они просто превосходили всякое воображение. И сколько же раз в истории повторялась подобная ситуация! Войны, которые велись без смысла, без цели, без всякой материальной необходимости! И до сих пор ничего не изменилось — даже в XX веке.

Стоит, однако, вернуться к временам того первого перемирия — к 545 году И если император его заключил, то сделал он это, несомненно, из-за тех проблем, которые испытывал на других территориях — не только в Италии и Африке, но и куда ближе к собственной столице, на Балканах, где постепенно все реальнее становилась угроза опаснейшего нашествия славянских племен — их тогда называли антами и склавинами.

Как воспринимали их современники? Вот характеристика, данная им Прокопием:

«Эти племена не управляются одним человеком, но издревле живут в самоуправлении народном, и поэтому и удачи, и неудачи для них дело общее. Также и во всем остальном, можно сказать, у этих северных варварских племен вся жизнь и законы одинаковы. Они считают, что один только бог, творец молнии, является владыкой над всем, и ему приносят в жертву быков и совершают другие священные обряды. […] Кроме того, почитают они реки и нимф, и всяких прочих демонов, приносят жертвы всем им и по этим жертвам производят гадания.

Живут они в жалких хижинах, далеко друг от друга, и в основном каждый из них по несколько раз меняет места жительства. Вступая в битву, большинство из них пешком идет на врагов со щитами и дротиками в руках, а панцирей они никогда не надевают. Иные не носят ни рубашек, ни плащей, а одни только штаны, закатанные до промежности, и в таком виде идут на сражение с врагами.

У обоих племен один и тот же язык — невероятно варварский. И по внешнему виду они не отличаются друг от друга: все высокого роста и огромной силы, а цвет кожи и волос у них не очень белый, скорее пепельный, и не совсем темный, а в основном рыжеватый. Образ жизни у них тот же, что и у массагетов, грубый, безо всяких удобств, они вечно покрыты грязью, но, в сущности, это люди неплохие и не склонные творить зло, а простотой обычаев они напоминают гуннов».

Оба эти племени — а также протоболгары, остатки гуннов, а чуть позже еще и авары — совершали набеги на византийские земли, грабили балканские провинции практически ежегодно, хотя набеги эти и различались охватом и были неодинаковы по интенсивности. Обрабатываемые земли они опустошали огнем и мечом. Порой орды варваров подходили к самым стенам столицы, а в Греции добирались до Фермопил. Потери населения и материальных ресурсов были просто немыслимые. Однако стоит отметить: несмотря ни на что, за время правления Юстиниана ни одному пришлому народу не удалось обосноваться на постоянное место жительства к югу от Дуная. Уже одно это можно считать серьезным успехом.

Тем временем в других местах империи приходилось напрягать все силы, чтобы не потерять то, что было совсем недавно добыто ценой невероятных усилий. Так обстояли дела в Африке, но прежде всего — в Италии.

Остготы, оттесненные Велизарием с Апеннинского полуострова, сохранили свои земли к северу от реки По. Когда Витигес сдался и был вывезен в Константинополь, остготы, как уже было сказано, выбрали себе нового короля — Ильдебада. Весной 541 года в результате сплетения всяческих интриг он был убит, а осенью того же года, после множества споров и разногласий между воинами, королем был провозглашен молодой родственник Ильдебада, Бадуил, вошедший в историю под своим уменьшительным именем — Тотила.

Выбор этот оказался на редкость удачным — конечно, если смотреть на него с точки зрения остготов. Новый король вскоре проявил и великолепные организационные способности, и незаурядный талант военачальника. Другое дело, что одерживать блестящие победы ему помогало состояние императорских войск в Италии. Византийской армией командовали здесь сразу несколько уже успевших рассориться друг с другом военачальников, и виноват в создавшейся неразберихе был сам Юстиниан, опасавшийся передачи всей полноты власти на этом театре военных действий в одни руки — просто потому, что он никому не доверял. Дисциплина в армии оставляла желать лучшего, а коррумпированная и забюрократизированная имперская администрация так притесняла местное население, что многие уже с ностальгией вспоминали готов.

Император, разумеется, отказался признать Тотилу королем и, чтобы свергнуть его с престола, отправил за реку По свои войска — но они были разбиты. Тотила тут же воспользовался сложившейся ситуацией: перешел через Апеннины, занял Умбрию, затем продвинулся далеко на юг и овладел территорией до самой южной оконечности полуострова. Затем он приступил к осаде Неаполя и, воспользовавшись поддержкой горожан, вступил в его стены уже весной 543 года. Ни население, ни императорский гарнизон при взятии города не понесли ущерба — Тотила отнесся к ним весьма благожелательно. Пытался он привлечь на свою сторону и римлян, но это ему не удалось, несмотря на то, что горожане сильно страдали от злоупотреблений солдат и чиновников — куда сильнее, чем во времена владычества готов.

И лишь тогда, когда Тотила уже достиг таких успехов, Юстиниан решил отправить в Италию Велизария, наделив его полномочиями главнокомандующего — он должен был вернуть империи все, что так быстро и легко завоевал несколько лет назад. Однако в этот раз Велизарий получил в свое распоряжение куда меньше солдат — всего несколько тысяч — и слишком мало денег. Он высадился на полуострове летом 544 года, но сделать ничего не смог. Ему пришлось в полном бессилии наблюдать за тем, как перед Тотилой капитулируют все новые и новые города, в том числе Болонья, Сполето, Ассизи, Плацентия (Пьяченца).

Тотила встал лагерем в Тибуре (нынешний Тиволи) и еще раз попытался захватить Рим, но его ждал решительный отпор оставленного Велизарием в городе гарнизона, хотя и весьма малочисленного. А сам главнокомандующий армией Юстиниана располагал слишком слабыми и разрозненными соединениями, чтобы приступить к каким-либо серьезным военным действиям против остготов. Благодаря имевшемуся у него флоту он господствовал на море, но на суше власть Тотилы распространялась на все новые и новые территории, а армия императора лишь в некоторых городах пыталась оказывать сопротивление королю остготов.

Без существенной помощи Константинополя рассчитывать на какой-либо успех военных действий даже не имело смысла. Велизарий послал в столицу свою жену Антонину, которая делила с ним все трудности и опасности этого похода, хотя ей к тому времени уже исполнилось шестьдесят. И она отправилась на берега Босфора, чтобы через свою подругу Феодору добиться от Юстиниана подкреплений.

Но когда Антонина добралась до Константинополя, императрицы уже не было в живых. Она умерла от рака 28 июня 548 года. Мир покинула выдающаяся личность — при всех ее недостатках, ошибках и преступлениях. Влияние Феодоры на судьбы империи трудно оценить однозначно, но в некоторые моменты, как хотя бы во время восстания «Ника», именно ее голос был решающим. Вместе с уходом Феодоры закончилась важнейшая эпоха не только в личной жизни Юстиниана, но и в государственной политике. Влияние приобретали новые люди и новые группировки.

Велизарий и его жена первыми ощутили на себе эти изменения. Без поддержки в ближайшем окружении императора невозможно было рассчитывать ни на военную, ни на финансовую помощь, необходимую для войны в Италии. В этой ситуации Антонине оставалось добиваться лишь отзыва мужа с должности командующего.

По правде говоря, того же самого добивались и враги Велизария, и у них были для этого серьезные причины. В течение нескольких лет полководец не одержал ни одной победы, если не считать овладения Римом — но тут ему на руку сыграл неудачный маневр Тотилы. За это время Велизарий ни разу не дал остготам ни одной настоящей битвы в открытом поле, хотя те рвались в бой. Но полководец и его армия буквально тряслись от страха, как образно пишет об этом Прокопий. Обвиняли Велизария и в лихоимстве по отношению к местному населению, хотя это обвинение было совершенно безосновательным. А что оставалось делать полководцу, чтобы хотя бы прокормить своих солдат, если столица годами не оказывала ему никакой реальной поддержки? В этой ситуации армии оставалось надеяться лишь на то, что удавалось раздобыть на месте своими силами.

Велизарий был отправлен в отставку со всеми почестями. В более поздние времена ходили легенды о том, как великий и заслуженный полководец был не только брошен в темницу, но еще и ослеплен, и о том, как последние годы жизни он прожил в нищете, выпрашивая милостыню. Но в действительности все было иначе. Велизарий до конца дней своих носил высокие звания и титулы, его осыпали всяческими почестями, жил он в достатке, а император относился к нему благосклонно и с доверием. Действительно, в результате придворных интриг он пережил еще одну опалу, но она была весьма мягкой и недолгой. Однако командовать армией в настоящей битве ему больше никогда не довелось. Умер Велизарий в марте 565 года.

Вместе с ним и с императрицей Феодорой с исторической сцены сошло целое поколение, игравшее важнейшую роль в течение многих лет правления Юстиниана.

ПАДЕНИЕ ОСТГОТОВ

После отзыва Велизария Юстиниан довольно долго не посылал в Италию новых командующих. Тотиле тем временем сопутствовал успех: он занимал все новые территории, почти нигде не встречая сопротивления, а византийские владения на полуострове с каждым месяцем уменьшались все сильнее.

Остготы держали в осаде Рим, который защищали всего 3000 солдат императорского гарнизона. И в конце концов 16 января 550 года исавры, которым уже много лет не платили никакого жалованья, открыли готам одни из городских ворот. Захватчики перерезали большую часть защитников, за исключением тех нескольких сотен солдат, которые сдались и перешли на службу к остготам. Лишь немногим удалось выбраться из города.

По отношению к жителям король проявил благородство. Он призвал горожан и сенаторов к возвращению, занялся восстановлением произведенных при осаде разрушений — правда, в этой области результаты были весьма скромные, поскольку на строительные работы не хватало средств. Тотила даже устроил игры в Большом цирке, которыми сам и руководил. Скорее всего, это были последние официальные игры, свидетелем которых стала эта прекрасная огромная арена — самая большая в Древнем Риме, которая веками являлась средоточием жизни и эмоций этой столицы мира. Сегодня от нее ничего не осталось, кроме пустой площади и обломка стены между Палатинским и Авентинским холмами. Каким же жалким должно было быть это зрелище, устроенное в полумертвом, опустевшем, полуразрушенном городе его новым хозяином — королем варваров-завоевателей!

Тотила искренне стремился к завершению войны, и он снова отправил своих послов в Константинополь. Он предлагал еще более выгодные условия договора, чем те, которые были предложены в первый раз: Тотила хотел стать союзником Византии, обязываясь при этом ежегодно платить дань и предоставлять отряды своих воинов по первому требованию. Однако Юстиниан даже не принял послов короля.

Император был движим лишь честолюбивым стремлением достичь той цели, которую перед собой поставил, и старческим упрямством, которое сам он считал настойчивостью, достойной похвалы и восхищения. Цена вопроса не имела никакого значения, важно было лишь никуда не сворачивать с избранного пути. К сожалению, это был один из многочисленных в истории примеров, ярчайшим образом демонстрирующий, как черты характера одного человека — отсутствие у него воображения и знания всех деталей вопроса, его неумение идти на компромисс — оказывают катастрофическое влияние на ход важнейших эпохальных событий. В данном случае неуступчивость Юстиниана по отношению к более чем разумной позиции короля остготов и его нежелание пожать дружески протянутую руку в результате оказались губительными для всех: и для империи, и для остготов, и для Италии.

Обстоятельства заставили короля Тотилу нанести империи новый удар — раз уж не было никакой надежды на заключение взаимовыгодного договора. Он подготовился к походу на Сицилию и собрал огромный флот из нескольких сотен кораблей. По дороге он занял Тарент (совр. Таранто), а в мае 550 года уже высадился на острове, который его войска разграбили без всякого милосердия.

До сих пор Юстиниан события в Италии принимал с поразительным равнодушием и ничего не предпринимал — кто знает, не было ли это следствием бессилия старца принять какое-либо решение. А Феодоры рядом с ним уже не было. Но угроза утраты Сицилии как будто вырвала его из летаргического сна. Он незамедлительно назначил главнокомандующим похода против остготов своего племянника Германа — прославленного во многих битвах полководца. Герман пользовался огромной популярностью и даже считался наследником трона. Незадолго до этого он взял в жены Матасунту — внучку великого Теодориха, вдову Витигеса. Этот брак произвел огромное впечатление на италийских остготов. Многие из них готовы были перейти на сторону Германа, связавшего себя семейными узами с родом их великого короля. Однако злая судьба распорядилась так, что по дороге в Италию Герман остановился в Сердике (нынешней Софии), где заболел и умер осенью 550 года.

Новым командующим стал Нарсес, который более десяти лет назад уже командовал войсками в Италии. На сей раз император щедро снабдил его и людьми, и деньгами. Но несмотря на это, Нарсес не смог сразу же двинуться с армией на запад — сначала ему пришлось отражать нападение задунайских племен. А тем временем другие полководцы Юстиниана сумели вытеснить остготов с Сицилии.

Летом 551 года в Адриатическом море, у прибрежного города Sena Gallica (нынешняя Сенигаллия), состоялась битва на море между флотом остготов и византийским флотом. Остготы потеряли большую часть своих судов, и это обеспечило императору власть на море и избавило побережья Далмации и Греции от постоянных набегов и грабежей.

Была снята и осада Анконы. Однако остготы в какой-то мере отплатили византийцам за это поражение захватом Сардинии и Корсики, где гарнизоны императорской армии были крайне немногочисленны.

Весной 552 года Нарсес, наконец, двинулся в Италию во главе двадцатитысячной армии. По большей части она состояла из наемников, набранных из разных пограничных племен и народов. Одних только лангобардов в ней насчитывалось несколько тысяч, были также герулы и гепиды, протоболгары и гунны, и даже персы. У Нарсеса не было достаточного количества кораблей, чтобы одновременно переправить всех через Адриатику, а переправлять войска по частям он опасался и повел армию пешим ходом вдоль берега. Дорога была долгой и трудной, на пути встречалось множество препятствий. Нарсес, однако, сумел их преодолеть и 6 июня прибыл в Равенну, где был расквартирован императорский гарнизон. Спустя несколько дней объединенные силы двинулись на юг и по Фламинийской дороге вторглись в глубь Апеннинского полуострова.

Встреча с отрядами остготов под командованием самого Тотилы состоялась в конце июня в Умбрии, рядом с городком Тагина (современный Гуальдо-Тадино) на плоскогорье Буста Галлорум. Этой битве суждено было решить не только исход кампании, но и судьбу остготов и всей Италии.

Тяжелейшее противостояние в конце концов закончилось победой армии Нарсеса. Она значительно превосходила войска Тотилы численностью, а кроме того, в ее составе были отряды отличных лучников. Да и сам Нарсес оказался прекрасным полководцем, умело применившим тактику окружения противника. Не помогли даже отчаянные атаки великолепной кавалерии остготов. На поле битвы их полегло более шести тысяч, а тысячи сдавшихся в плен были вырезаны рассвирепевшими солдатами и наемниками армии императора.

Тотила в своих прекрасных доспехах героически сражался в первых рядах. Тяжело раненный, он еще сумел вырваться с горсткой своих воинов, но умер от ран неподалеку от поля битвы. Там его и похоронили. Но победители надругались над могилой и над останками отважного короля. Они выкопали тело, сорвали с него одежду и доспехи и отвезли в Константинополь, чтобы бросить к ногам Юстиниана.

Стоит отметить, что Тотила был одной из самых привлекательных фигур той эпохи. Отважный, рыцарственный, до конца верный всем взятым на себя обязательствам, он отличался еще и человечностью, неохотно применяя жесткие меры, что уже само по себе в те времена было большой редкостью.

Битва при Буста Галлорум стала самой блистательной победой византийского оружия за многие десятилетия. Но кроме того, эта битва была одной из наиболее значимых для истории Европы, хотя и не относится к числу достаточно известных — о ней упоминают лишь самые толстые учебники. И это тоже является поводом для размышлений.

Одним из первых шагов Нарсеса после битвы была высылка из Италии (к тому же под конвоем!) отрядов союзников-лангобардов — за то, что они начали немилосердно грабить местное население. Воины ушли, нагруженные трофеями и деньгами, но уносили они с собой еще и память о красивой, богатой, солнечной стране, какую им всем довелось увидеть впервые. Прошло чуть более десяти лет, и они вернулись сюда, когда Юстиниана уже не было в живых.

Затем Нарсес двинулся к Риму и взял его практически без боя — немногочисленный остготский гарнизон не мог оказать ему успешного сопротивления. С тех пор бывшая столица империи в течение двух веков оставалась в сфере политического влияния Византии, что, в свою очередь, создавало особую ситуацию для папства — и если бы не оно, Рим стал бы ничего не значащим провинциальным городом.

Несмотря на разгром и преследовавшие их постоянные неудачи, разбросанные по разным городам и землям Италии остготы даже не думали о капитуляции. Они выбрали в Павии нового короля, которым стал опытный полководец по имени Тейя. Его недолгое правление отмечено множеством злодеяний против жителей Италии — он страхом стремился удержать их в подчинении. Король лично приказал казнить триста юношей, сыновей сановников из самых разных мест. Их взял в качестве заложников еще Тотила — чтобы быть уверенным в лояльности населения во время войны с императором. Убита была и группа сенаторов, возвращавшихся в Рим после взятия города Нарсесом.

Нарсес тем временем приступил к осаде города Кумы, в котором хранилась казна короля остготов, а гарнизоном командовал брат короля Тейи. Король сам поспешил ему на помощь. Он пробился из Павии к Неаполитанскому заливу и разбил свой лагерь у подножия Везувия. Обе армии стояли там друг против друга в течение двух месяцев. Однако флот, снабжавший остготов провиантом, перешел на сторону Нарсеса, и тогда Тейя отступил к югу и занял «Молочную гору» у основания полуострова Сорренто.

Здесь в самом конце 552 года состоялась еще одна — последняя — великая битва в истории остготов. Кровавые бои шли два дня. Король Тейя, отважно сражавшийся в первых рядах пеших воинов, погиб в самом начале битвы, и византийцы с триумфом носили по полю его голову, воткнутую на острие копья, но даже это не сломило боевой дух их противников. Готы сдались лишь под конец следующего дня и на почетных условиях — получив возможность беспрепятственно покинуть место сражения.

Итак, у остготов больше не было короля, они проиграли битву, и все же их гарнизоны в разных городах, в том числе и в Кумах, вовсе не собирались сдаваться. В руках готов оставались еще и обширные территории к северу от реки По. Но самое главное, они рассчитывали на помощь франков и алеманнов. И действительно, хотя король франков не хотел вмешиваться в итальянскую войну сам, он дал на это свое тайное согласие двум вождям-алеманнам, братьям Бутилину и Левтарису.

В 554 году их орды опустошили всю южную и центральную Италию. Алеманны все еще оставались язычниками, а потому не щадили даже церквей. Но на обратном пути банды Левтариса были разбиты неподалеку от Пезаро на Адриатическом побережье, а их остатки вместе с предводителем пали жертвой эпидемии. Тем временем сам Нарсес полностью разгромил Бутилина поблизости от Капуи. Рим еще торжественно праздновал эти победы, а Нарсес уже приступил к осаде города Конца (Conza) в горах Апеннин. Гарнизон, численность которого составляла 5000 человек, сдался от голода лишь весной 555 года. Пленных отослали в столицу.

Но в отдельных городах Италии, где укрепились остготы, сопротивление продолжалось еще в течение нескольких лет. Верона и Брешия были взяты лишь в 561 или даже 562 году, то есть через десять лет после разгрома и гибели Тотилы. Лишь тогда и после того как было отражено нападение франков, вся Италия от южной оконечности до Альпийских гор оказалась под властью Юстиниана.

Это был конец эпопеи великого и отважного народа. Надо признать, что остготы защищались мужественно и до конца, бились даже тогда, когда не оставалось уже и тени надежды. Война с ними изобиловала множеством драматических событий, она длилась много лет и забрала несметное множество жизней — тогда как богатое королевство вандалов в Африке рухнуло чуть не с одного удара!

Но в конце концов оба эти народа ждала одна судьба: покоренные силой оружия, они утратили не только свое присутствие на арене большой политики, но и этническую самобытность — быстро растворились в массе чужаков и вымерли, не оставив после себя никаких следов, кроме имени. И оба они своей гибелью обязаны были воле и решимости одного лишь человека. И этим человеком был Юстиниан.

Да, император покорил Италию, но какой ценой! Многочисленные нашествия и грабежи полностью разорили страну. И хотя пропаганда Юстиниана гласила, что император освободил ее от власти тирана, в сущности, произошла лишь смена хозяина — и определенно с лучшего на худшего. Во времена правления остготов жители Италии имели довольно много прав и свобод, жили по своим старым законам, пользовались благами мира и стабильности. А теперешние захватчики, хотя и называли себя римлянами и освободителями, сами родом были в основном греки, армия их была варварской и плохо оплачиваемой, а бюрократический аппарат, тупой и коррумпированный, считал Италию покоренной провинцией и требовал дани.

Вся Италия лежала в развалинах, но наиболее заметно это было в самом Риме. Ни Аларих, ни Гензерих, ни бургунды вместе взятые не причинили в V веке таких разрушений, какие город получил во время войны с остготами — за время многократных осад и переходов из рук в руки. От полнейшего упадка Рим спасло лишь то, что он был столицей епископа, который пользовался на Западе наивысшим авторитетом.

Для нормализации правовой ситуации в Италии император уже в 554 году издал знаменитую конституцию. Она прежде всего приводила в порядок имущественные отношения. Этим постановлением объявлялись недействительными как конфискации, так и дары, сделанные «тираном» Тотилой, зато в нем подтверждались все юридические акты предшествовавших Тотиле остготских королей. Конституция вводила в действие на территории Италии законодательство Юстиниана и гарантировала жителям Рима, так же как и учителям, врачам, юристам, обеспечение провиантом, она же подтверждала привилегии высших слоев, и прежде всего сенаторов.

Гражданское управление Италией было поручено префекту претория. В его префектуру входил сам полуостров, долина реки По и часть Альп. Однако Далмация и Сицилия оставались в прямом подчинении Константинополя, а Корсика и Сардиния подчинялись префекту Африки.

Фактической столицей Италии стала Равенна. Впрочем, она уже была ею — и при последних западноримских императорах, и при остготских королях. Памятниками славы Юстиниана и прекрасными примерами ранневизантийской архитектуры в этом городе и сегодня являются прежде всего два прекрасных храма — базилика Святого Виталия (San Vitale) и церковь Святого Аполлинария в Классе (Sant Apollinare in Classe). Мозаики базилики Сан-Витале, на которых изображены Юстиниан и Феодора с приближенными, принадлежат к числу самых великолепных и наиболее известных произведений искусства той эпохи, дошедших до наших дней.

Сразу же после 550 года императору удалось, на этот раз без особых усилий, занять большую часть южной Испании вместе с городами Малагой, Кордовой и Картахеной. Он достиг этого, оказав помощь одному из претендентов на трон в королевстве вестготов, которые тогда правили Испанией.

И могло бы показаться, что Римская империя восстает из пепла и что Средиземное море вновь становится внутренним морем одного лишь государства. Наверное, именно так считали многие современники Юстиниана, и прежде всего он сам. Но в этом император очень сильно ошибался.

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ

В течение всех этих долгих лет ведения кровавых войн Юстиниан ни разу не покидал столицу. Он был занят в основном проблемами богословия и церковной политики. Это была своеобразная разновидность религиозного фанатизма, и в этом его обвиняют даже писатели христианского толка — как современники императора, так и авторы более поздних лет. И со временем этот фанатизм не только не ослабевал, а напротив, лишь усиливался, и с точки зрения психологии в этом нет ничего удивительного — такое довольно часто случалось и в более близкие нам времена, а не только в древности.

Особенно серьезную полемику вызвал так называемый «Эдикт против трех глав», изданный императором в 543 году. В трех разделах этого документа (отсюда и название эдикта) Юстиниан осудил учения давно уже умерших к тому времени трех епископов, подозревавшихся в несторианстве. Несторианство было ересью, учившей, что в Христе одновременно существовали две совершенно отдельные личности: божественная и человеческая. Юстиниан считал, что, выступив против трех еретиков, он расположит к себе монофизитов и этим поспособствует воцарению в христианстве мира и единства. Но получилось так, что этим эдиктом он лишь посеял зерна новых серьезных конфликтов.

Действительно, восточные епископы приняли эдикт благосклонно, но Запад отнесся к нему весьма недоброжелательно. Во-первых, потому что они почти не были знакомы ни с осужденными Юстинианом трудами, ни вообще с несторианским вероучением, так что суть вопроса была им не слишком ясна. И к тому же было непонятно, а зачем вообще понадобился эдикт, если этот вопрос уже рассматривался Халкидонским собором. И наконец, осуждение людей, живших более ста лет назад, и написанных ими трудов казалось просто неуместным.

Но Юстиниан даже и не думал уступать. В 547 году из Рима в Константинополь был доставлен папа Вигилий. После нескольких месяцев переговоров он под давлением императора согласился подписать осуждение «трех глав». Известие об этом вызвало резкий протест в христианских общинах Запада. Африканские епископы, не стесняясь в выражениях, прокляли папу, а он в свою очередь отлучил их от церкви. Дело дошло до серьезного раскола, а кое-где даже до кровопролитных столкновений в храмах между сторонниками и противниками папы.

А тем временем сам папа Вигилий — может быть, узнав об этих событиях, — изменил свое мнение и выступил против императорского эдикта. Преследуемый людьми Юстиниана, он пытался укрыться в одном из храмов, но когда и там дело дошло до возмутительных сцен, сумел перебраться в Халкидон, где и объявил о своем отказе поддерживать императора во всем, что касается «Эдикта против трех глав».

Юстиниан сумел найти выход и из этой ситуации. В 553 году он созвал в Константинополе Вселенский собор, пятый по счету. На него прибыли в основном восточные епископы. Вигилий был низложен со своего престола, но при этом Рим постарались ничем не задеть, проведя очень деликатный раздел между самой папской столицей и тем, кто в ней правит. Уже после завершения заседаний собора папа одобрил его решения и снова осудил три учения. Вигилий был освобожден, и ему было разрешено вернуться в Рим, но он умер по дороге в 555 году.

Изменчивость, а скорее просто непостоянство взглядов Вигилия вызывало возмущение многих христианских центров западного мира. Дело даже дошло до того, что христианские общины Милана и Аквилеи надолго разорвали все связи с Римом. Но необходимо еще раз заметить, что на Западе плохо ориентировались в богословских и тактических тонкостях этого вопроса, да и вообще интерес к богословию здесь пребывал на несравненно более низком уровне, чем на Востоке, что, конечно же, было связано прежде всего с полным упадком образования из-за нашествий варваров и хаоса во всех сферах жизни. Так что поступки папы Вигилия здесь оценивали не столько с точки зрения отношения к предмету самого спора, сколько с позиции тщеславной убежденности в том, что представитель церкви Запада никак не должен уступать требованиям императора Востока!

Сложная богословская полемика вокруг «Эдикта против трех глав» может на первый взгляд показаться покрытой пылью веков и не имеющей никакого отношения к дню сегодняшнему, но это не так: данный вопрос всегда был и до сих пор остается весьма щекотливым. Доказательством служит хотя бы то, что к полемике о «трех главах» неоднократно возвращались, в том числе и на I Ватиканском соборе — при обсуждении проблемы непогрешимости пап в вопросах веры. А авторы одного из новейших трудов по истории католической церкви, Жан Даниэлу (J. Danielou) и Анри-Ирене Марру (H.I. Marrou), тактично замечают, что богословы до сих пор рассматривают проблему, как же следует трактовать значение тех документов, которые подписал папа Вигилий, и имеют ли юридическую ценность решения V собора. А ведь столько веков с тех пор минуло…

Юстиниан все больше погружался в теологические медитации и спекуляции. И наконец, уже после 560 года, он пришел к выводу, что правы были те, кто утверждал в своем учении, что тело Христово было безупречно еще до воскрешения, а раз так, то и страдания его следует считать лишь мнимыми. Поскольку в противном случае, как доказывали эти богословы, тело его было бы подвержено всем человеческим недугам, а это невозможно. И Юстиниан решил этот догмат нетленности тела Христова своей властью навязать всем христианам: он стал издавать соответствующие постановления, неисполнение которых грозило суровыми карами.

Их появление вызвало решительный протест духовенства, в том числе и константинопольского патриарха. По приказу императора он был низложен со своего престола и отправлен в ссылку. Трудно даже себе представить, к каким конфликтам, гонениям и волнениям в христианстве могли бы привести эти новые идеи и действия Юстиниана. Однако он покинул этот мир, не успев сотворить самое худшее.

Как будто мало было людям войн, эпидемий и религиозных противостояний, так еще в столице и других крупных городах то и дело вспыхивали опасные уличные беспорядки, и затевали их цирковые партии «Зеленых» и «Голубых». Эти организации вновь возродились после восстания «Ника» и резни 532 года. Но глубинной причиной волнений были серьезные трудности со снабжением населения больших городов, и прежде всего Константинополя, продовольствием. В этот безопасный и богатый город прибывали толпы народа со всех концов империи, чтобы жить здесь, ничего не делая — лишь требуя хлеба и зрелищ от императора и богачей. Развлечением для них было участие в торжественных светских и религиозных церемониях — а также и в демонстрациях и всяких прочих выступлениях против власти. Какие же на этих сборищах кипели эмоции, сколько же было возможностей выплеснуть из себя гнев, жажду крови, инстинктивное желание драться!

И именно этим жила столица. А потому почти никто из ее жителей не обратил никакого внимания на то, что около 561 года за Дунаем, в его нижнем течении, появилось новое племя кочевников — называли их аварами. Племя это прибыло издалека — из Маньчжурии и Монголии, где около 555 года их разбили бывшие подданные — турки. На некоторое время авары осели на землях к северу от Кавказского хребта, и именно там они впервые встретились с полководцем императорской армии Юстином, сыном Германа, который отправил аварских послов в столицу.

Здесь они произвели полный фурор своими нарядами, скроенными на китайский манер. С аварами был заключен мирный договор — в надежде на то, что они помогут утихомирить враждебные племена пограничья, и прежде всего славянских антов и остатки гуннов. А спустя несколько лет авары, как уже было сказано, появились в низовьях Дуная. Их каган Баян потребовал, чтобы его народу было позволено поселиться на землях империи, в современной Добрудже. Юстиниан, разумеется, не мог на это согласиться. Конечно, этот опустошенный постоянными набегами край крайне нуждался в рабочих руках, но кочевники и грабители были вовсе не теми людьми, которые нужны были здесь для возделывания земли.

Кочевники ответили угрозами, но были еще слишком слабы, чтобы попытаться самостоятельно преодолеть Дунай и покорить приглянувшиеся им земли силой оружия. В конце концов, авары, как якобы союзники империи, получили кое-какую поддержку и отправились в набег на земли франков в Центральной Европе, добравшись до самой Тюрингии.

В то время никто еще — и даже сами авары! — не осознавал, насколько с их приходом изменилась ситуация на Дунае и какие последствия это будет иметь в самом ближайшем будущем.

В столице тогда куда больше интересовались событиями при дворе. Во-первых, раскрытым в 562 году заговором нескольких высоких сановников, покушавшихся на жизнь императора. Обвинение было предъявлено в том числе и Велизарию, который оказался под домашним арестом, хотя его опала длилась недолго. Но истинные виновники дорого заплатили за свои интриги.

Событием иного рода, возбудившим всеобщий интерес, стало паломничество, совершенное восьмидесятилетним уже императором в некую местность в Галатии — почти в самом центре Малой Азии! — чтобы поклониться якобы находившейся там тунике Христа. Это было первое и одновременно последнее паломничество Юстиниана, совершенно не склонного к путешествиям.

Постоянным предметом разговоров, предположений, сплетен и, конечно, дворцовых интриг был вопрос о наследнике трона. Детей у Юстиниана и Феодоры не было. Пока жил Герман, все казалось простым и ясным. Взоры всех обращались именно на него, в особенности после того как в 548 году умерла враждебно настроенная к нему Феодора. Но когда в 550 году умер и Герман, в тихое соперничество за наследование императорской порфиры включились два Юстина. Одним из них был сын Германа, другим — сын Вигиланции, сестры Юстиниана. И ясно было лишь одно: кто бы из них ни одержал победу, править будет Юстин.

Сын Германа был прославленным полководцем и пользовался широкой популярностью. Командуя армией, он редко бывал в столице — то был у подножия Кавказа, то на берегах Дуная. Зато второй Юстин, сын Вигиланции, предусмотрительно держался поближе к императору и наконец получил должность куропалата — начальника дворцовой стражи, которая, как легко можно догадаться, давала широкие полномочия и обеспечивала влияние практически на все дела. Юстин умело укрепил свою позицию с помощью двух людей. Он расположил к себе препозита императорской опочивальни, евнуха Каллиника, а должность комита эскувиторов доверил своему другу и секретарю Тиберию.

Но что самое главное, Юстин был женат на Софии — племяннице Феодоры. А это очень много значило для императора, до сих пор неизменно верного памяти своей любимой жены. И все же, несмотря ни на что, вечно подозрительный и очень ревниво относившийся к власти Юстиниан не признал за Юстином титула кесаря — то есть не указал официально, что видит в нем своего преемника.

В этой ситуации оба Юстина тайно договорились, что кто бы из них ни стал императором, второй получит при нем наивысшую должность. Они терпеливо ждали, и все должен был решить случай.

Когда в ночь с 14 на 15 ноября 565 года Юстиниан умирал от старческой немощи, рядом с его ложем был один Каллиник. И именно он обнародовал последнюю (но настоящую ли?) волю императора: трон после него должен перейти к Юстину, сыну Вигиланции.

Ушедшему в мир иной императору было около 83 лет, из них он правил ровно 38 лет, 7 месяцев и 13 дней. Но в действительности Юстиниан правил дольше, ведь в течение еще нескольких лет он управлял государством от имени немощного Юстина, лишь формально находившегося у власти.

Известие о смерти императора подданные встретили с радостью. Ее эхо слышится в словах одного из летописцев — современников событий: «Юстиниан покинул нас, чтобы, наконец, отчитаться в своих деяниях перед адским трибуналом и получить заслуженную награду!» Так осудили его люди, измученные кровавым, жестоким и начисто лишенным милосердия правлением человека, одержимого манией величия и религиозными химерами. А как можем мы оценить его сейчас, с перспективы почти полутора тысяч лет, минувших с того времени?

Политический аспект его деятельности — создание огромного государства, в котором должно было возродиться величие и мощь Римской империи, — интересует теперь лишь историков. Слава побед над вандалами и остготами оказалась иллюзорной. Зато последствия постоянных тяжелых войн еще очень долго ощущались в обширной, но полностью истощенной чрезмерным финансовым напряжением стране. Можно без всякого преувеличения сказать, что именно Юстиниан, движимый стремлением и мечтой возродить давний Рим, стал главным виновником слабости Византии.

Религиозные взгляды и намерения императора, во имя которых он пролил столько крови и устроил столько гонений, да и вся эта яростная вероисповедная полемика тех времен и злобные кампании одних христианских группировок против других, тесно сплетенные с вопросами политики, сегодня нам малопонятны, и даже церковные историки к ним почти равнодушны. Они представляют собой лишь одну из страниц длинной истории сумасшествий и умопомрачений на протяжении существования человечества. Даже люди глубоко верующие не могут понять, как можно было придавать столь важное значение отвлеченным понятиям и надуманным формулировкам.

Так что же осталось после Юстиниана и эпохи его правления? Во-первых, прекрасный правоведческий труд «Свод гражданского права» (Corpus iuris civilis), рожденный по инициативе императора. И этот свод законов до сих пор живет и действует, хотя и не напрямую. Он и сегодня является прочным фундаментом юридической культуры всей Европы. Гордый купол Святой Софии — Мудрости Господней и ныне стремится ввысь, поражая воображение. Цветные мозаики в храмах Равенны восхищают и сейчас. И наконец, до сих пор не перевелись ценители натурального шелка — а ведь именно при Юстиниане (и не без его ведома) несколько монахов тайно доставили из Китая в империю первые коконы шелкопряда, что позволило постепенно создать собственное производство, ослабив персидскую монополию на посредническую торговлю.

Так что историк, с грустью глядя на развалины здания политических и религиозных амбиций, в то же время восхищается бессмертием достижений разума, искусства и труда. И вынужден согласиться со слонами Яна Кохановского, который сказал: «Всегда долговечнее плод ума, а не силы».

ЮСТИН II

Iustinus

Ок. 520 г. — 5 октября 578 г.

Правил с 15 ноября 565 г. до смерти

Все торжественные церемонии, связанные со вступлением на трон нового правителя империи, были проведены очень быстро — в течение двух дней.

Сразу же после смерти Юстиниана в ночь с 14 на 15 ноября 565 года препозит императорской опочивальни Каллиник передал сенаторам якобы высказанную умирающим правителем последнюю волю, которой он объявлял, что порфира после него должна перейти к Юстину, сыну Вигиланции. Тот вместе с женой Софией был незамедлительно доставлен из своего частного дома в императорский дворец, вокруг которого была предусмотрительно усилена стража — трудно было предположить, каковы будут последствия распространения известий о смерти старого императора и приходе к власти нового. А потому следовало считаться с возможностью возникновения волнений и беспорядков, и даже с попытками узурпации власти.

Потом, по традиции, тело Юстиниана было помещено на позолоченный катафалк. Императрица София накрыла его саваном с вышитыми на нем крупными картинами из жизни и правления покойного — видимо, она давно уже втайне трудилась над этим произведением. Затем Юстин и София показались в ложе стадиона. Трибуны были битком набиты жителями столицы: вести о происходящих во дворце событиях уже успели разнестись по всему огромному городу, хотя тогда и не было никаких специальных средств быстрой передачи новостей. Тысячи и тысячи людей многократно скандировали латинское приветствие новому императору (хотя среди присутствовавших явно преобладало греческое население): «Tu vincas Iustine!», что означало «Желаем тебе побед, Юстин!».

На следующий день, 16 ноября, состоялась коронация в кафедральном соборе. Сначала солдаты подняли Юстина на щит — этот обычай впервые был введен в обиход в 360 году, когда в Париже армия провозгласила императором Юлиана. И только после этого патриарх Иоанн возложил венец на голову нового правителя. Из собора Юстин и София отправились на стадион, где в толпы собравшегося народа бросали горстями монеты в знак щедрости и благосклонности нового правителя. Во второй половине того же дня останки Юстиниана в сопровождении многолюдной торжественной процессии были перенесены из дворца в храм Святых Апостолов, великолепно отстроенный по его распоряжению за несколько лет до этого.

Так началось правление Юстина — второго по счету императора с этим именем. Он взошел на трон мужчиной во цвете лет — ему было уже около 45. По линии матери, которая была сестрой Юстиниана, он происходил из семьи, в которой власть передавалась представителю уже третьего поколения. Подробностей относительно начала карьеры Юстина мы почти не знаем, однако точно известно, что она, скорее, была связана со службой при дворе и политическими миссиями, а не с армией и участием в военных действиях. В 551–552 годах он входил в состав комиссии, которая по поручению императора вела переговоры с папой Вигилием. Затем он получил должность куропалата — начальника дворцовой охраны. Она, хотя и не считалась принадлежащей к числу самых высоких, обеспечивала ее обладателю весомое влияние и возможность контролировать все, что происходило при дворе.

Хитрый и подозрительный Юстиниан до самого конца никак не хотел дать окружающим попять, кого же он все-таки считает своим возможным преемником — этого Юстина или его тезку, сына Германа. Но первый из них, постоянно находясь рядом с императором, находился в куда более благоприятном положении, тем более что он сумел расположить к себе как препозита императорской опочивальни Каллиника, так и начальника дворцовой стражи Тиберия.

Источники, из которых мы черпаем информацию о Юстине, не только не слишком многочисленны, но и не отличаются высокими литературными достоинствами. Они, разумеется, не выдерживают никакого сравнения с трудами Прокопия — историка времен Юстиниана. И хотя этот летописец умудрялся одним и тем же людям давать диаметрально противоположные характеристики — то пел панегирик, то возводил напраслину, он все же оставил нам исключительно богатый информационный материал.

И если уж мы вспомнили о Прокопии, то стоит заметить, что в своих книгах, изобилующих именами и деталями, он нигде ни словом не упоминает будущего императора Юстина. Видимо, автору он казался фигурой слишком незначительной, и историк даже мысли не допускал о том, что этот человек может оказаться у власти. Да… как же порой (во все времена!) ошибаются даже очень внимательные наблюдатели политической жизни! Пример весьма поучительный.

Конечно, не подлежит никакому сомнению, что в значительной мере Юстин был обязан короной своей жене Софии. Она, как и ее великая и знаменитая родственница Феодора, была женщиной честолюбивой, с властным характером. И хотя ни силой характера, ни кровожадностью она не могла равняться с Феодорой, в галерее императриц Византии, оказавших существенное влияние на важнейшие государственные дела, София занимает весьма почетное место. Ее можно поставить в один ряд с Пульхерией, Афинаидой-Евдокией и Ариадной. София так же, как и ее предшественницы — и последовательницы — отличалась примерным, можно даже сказать ревностным, благочестием, что вовсе не мешало ей совершать преступные деяния.

Роль Софии оказалось особенно важна на закате жизни Юстина. Дело в том, что этот энергичный, принимавший в начале своего правления смелые, мужественные, достойные властелина величайшей державы решения император с годами все сильнее погружался во тьму тяжелой душевной болезни. И фактически государственная власть в последние годы его правления находилась в руках Софии и Тиберия, официально получившего титул соправителя.

Еще при жизни Юстиниана оба Юстина — сын Германа и сын Вигиланции, соперники в наследовании трона, — заключили между собой тайное соглашение: кто бы из них ни стал императором, второй из его рук получит наивысшую должность в государстве. И Юстин, формально выполняя этот договор, сразу же после облачения в порфиру призвал к себе в столицу кузена, который в то время был командующим армией на Дунае. Тот поспешил, окрыленный надеждами, но его постигло жестокое разочарование. У него отобрали отряды личной стражи и даже не приняли при дворе. Юстину пришлось уехать в египетскую Александрию — это было что-то вроде почетной ссылки. И там однажды ночью осенью 566 года он погиб в собственной спальне от руки подосланного убийцы.

Официально Юстин был обвинен в участии в заговоре против императора, который действительно был раскрыт в то время. Но общественное мнение склонялось к тому, что главной виновницей падения и гибели столь заслуженного полководца была императрица София. Ходили также жуткие слухи о том, что отрезанная голова Юстина была доставлена во дворец и оба благочестивых супруга с наслаждением пинали ее ногами.

Итак, уже самое начало нового правления было отмечено вероломством, кровопролитием и жестокостью. И все же это преступление не получило широкого резонанса, оно осталось почти незамеченным в Константинополе по трем причинам. Во-первых, эта сверххристианская столица давно уже привыкла ко всяческим злодеяниям — точно так же, как и к яростным спорам богословов. Во-вторых, всем было ясно, что присутствие среди живых человека, имевшего по меньшей мере равные с императором права на трон, означало постоянную угрозу узурпации власти и в результате — гражданской войны, а к этому никто не стремился. И наконец, Юстин добился огромной популярности в самых широких кругах населения империи той решительной позицией, которую он сразу же занял по отношению к требованиям варваров.

Узнав о смерти старого императора, к нему тут же прибыли посольства и от сарацин с персидской границы, и от задунайских аваров, и все они требовали от Юстина выплаты огромной дани, как это делал его предшественник. Но он ответил категорическим отказом, что было равносильно объявлению этим племенам войны. Особенно опасным врагом были авары, поселившиеся совсем близко от столицы — на Паннонской равнине.

Но авары сначала отправились в набег совсем в другом направлении: они вступили в союз с лангобардами, которые в то время занимали территории, приблизительно соответствующие землям нынешней Австрии, вместе нанесли удар по осевшему между ними германскому народу гепидов и разгромили его. Король гепидов пал в сражении, а его дочь Розамунду взял себе в жены правитель победивших лангобардов Альбуин — и заставил пить вино из чары, сделанной из черепа ее собственного отца.

Византийцы воспользовались этой войной между варварами и заняли Сирмий на Саве, которым уже несколько десятилетий владели гепиды. С другой стороны, лангобарды очень быстро поняли, что авары — слишком опасные соседи, и решили добровольно покинуть земли, на которых жили до этого, и обосноваться на более отдаленных — и более богатых — территориях. Король Альбуин выбрал для переселения своих людей Италию. Она была ему хорошо знакома — ведь за десять лет до этого он сражался там с остготами как союзник византийцев.

И весной 568 года весь народ лангобардов — мужчины, женщины, дети — вместе с другими подвластными им племенами (наиболее многочисленны среди них были саксы и гепиды) двинулся на юг. Византийская армия за Альпами почти не оказывала им сопротивления, а население отнеслось к захватчикам почти равнодушно. В течение всего лишь нескольких лет они заняли почти всю северную Италию и большую часть центральной и южной части полуострова. Византийские владения очень быстро сократились до узкой полосы, соединявшей Равенну и ее окрестности с Римом через Перуджу. Под властью императора (правда, весьма относительной) оставались также Неаполь, самый юг Италии, Генуя и, конечно, острова — Сицилия, Сардиния и Корсика.

Творение Юстиниана в Италии, на создание которого было положено столько сил и столько жертв, внезапно рухнуло, как карточный домик, от удара, нанесенного всего лишь одним варварским народом. В истории многострадального полуострова начиналась новая эпоха: это завоевание оказалось самым жестоким из всех, которым Италия подверглась за последние столетия. Оно привело к колоссальным переменам в экономике и законодательстве, а на практике способствовало дальнейшей варваризации. Но особенно чувствительным этот удар был потому, что лангобарды придерживались арианского вероучения и беспощадно преследовали православных христиан.

И все же папство сумело извлечь из падения византийской власти в этом регионе немалую выгоду. Епископ Рима стал фактическим хозяином города, поскольку император, не способный оказать ему никакой реальной помощи, одновременно утратил и все рычаги давления. Авторитет папы сильно возрос и в светских делах: постепенно формировались предпосылки для создания церковного государства.

Альбуин пал от руки Розамунды в 573 году, его преемник Клефт тоже правил недолго. Среди лангобардов на несколько лет практически воцарилась анархия. Но византийцы были не в состоянии воспользоваться этой ситуацией: у них в Италии было слишком мало сил, а отправленный в 575 году корпус под командованием зятя императора был разбит в окрестностях Неаполя.

Косвенной причиной потери Италии была еще и новая война, которая вспыхнула на Востоке и связала там силы и средства Византии. И в этом по преимуществу был виноват сам император, провоцируя Персию проводимой по отношению к ней политикой. Уже в 568 году он устроил пышный прием посольству турок, незадолго до этого появившихся в окрестностях Каспия. Турки предлагали империи свое посредничество в торговле с Китаем, всерьез рассматривалась и возможность заключения с ними военного союза против Персии. (А ведь именно этому народу в отдаленном будущем суждено было стать убийцей Византии! Как же трудно предвидеть ход истории!) И наконец, однозначно антиперсидскую политику Юстин вел в Армении. Он отказался выплачивать дань, которую обязан был платить по договору 561 года.

Военные действия были начаты в 572 году. Поначалу византийцам сопутствовал успех, но уже в следующем году персидская армия под командованием самого шаха совершила набег на Сирию и северную Месопотамию, где в ноябре захватила крепость Дару.

Похоже, что именно известие об этом поражении нанесло неизгладимый удар по психике императора, положив начало развитию душевной болезни. Власть перешла в руки Софии, которая ценой уплаты 45 000 золотых монет добилась годичного перемирия с персами. В декабре 574 года, когда у Юстина на какое-то время прояснился рассудок, София потребовала, чтобы он усыновил Тиберия и пожаловал ему титул кесаря. А четыре года спустя, 26 сентября 578 года, император позволил короновать Тиберия как своего полноправного соправителя и через несколько дней после этой коронации скончался.

В 575 году Хосров разорил Армению и вторгся в малоазиатские провинции. Но встретив превосходящие силы императора, он отступил к Евфрату. И там, на землях Мелитены, произошла, пожалуй, величайшая битва в истории Византии VI века. Войсками империи командовал в ней Юстиниан, сын Германа, младший брат того самого Юстина, убитого несколько лет назад. И в этой битве он одержал великолепную победу. Но весть об этом уже не дошла до помутившегося разума императора. А война вскоре возобновилась и тянулась еще в течение многих лет.

Не было мира и на других границах. Из-за Дуная продолжали угрожать авары, требовавшие вернуть им Сирмий — этот город, ранее находившийся под властью гепидов, они считали принадлежавшим им по праву. Нападения аваров были отбиты, но пришлось все же вернуться к практике уплаты варварам дани. В Африке случилось опаснейшее восстание мавров, а в Испании вестготы заняли часть земель, приобретенных Византией во времена Юстиниана.

О внутренней политике Юстина II нам известно значительно меньше. Его, как и почти всех императоров, упрекали в жадности и в усилении налогового бремени. Но ведь ему приходилось не только восстанавливать бюджетное равновесие после безответственных трат Юстиниана, но одновременно еще и вести непрекращавшиеся войны.

Если же вспомнить о вопросах религии, игравших в те времена столь важную роль, то тут император поначалу соблюдал осторожность. Он проявлял терпимость к монофизитам и пытался достичь примирения, издав так сформулированный эдикт о согласии, что приведенный в нем Символ веры мог бы быть принят всеми. Но когда эта его политика не принесла положительных результатов, он от нее перешел к гонениям, и весьма суровым.

Умирая, Юстин II оставлял государство, потерявшее часть своих территорий и ставшее куда более слабым, чем то, которое он получил, придя к власти. И в этом в значительной мере был повинен он сам. Отказ платить дань варварам был мужественным решением и наверняка не повлек бы за собой тяжелых последствий, если бы сознательное разжигание войны с Персией не связало все силы империи как раз в тот момент, когда они были крайне необходимы в Италии для воспрепятствования нашествию лангобардов.

И как это всегда бывает в истории, основой ошибочных, губительных решений были высокомерие, мегаломания и дерзость.

ТИБЕРИЙ

Tiberius

Ок. 520 г. — 14 августа 582 г.

Правил с 26 сентября 578 г. совместно с Юстином II, а с 5 октября того же года — единолично

В этот раз вряд ли можно было говорить о каком-то радикальном переломе, связанном со сменой персоны на троне, поскольку к моменту смерти Юстина II Тиберий уже несколько лет был фактическим, а несколько дней — и официальным правителем империи. Психически больной и неспособный к осуществлению власти Юстин II еще в 574 году усыновил его и сделал своим младшим соправителем — кесарем, а через четыре года после этого дал ему титул августа и позволил короноваться. Нет никаких сомнений в том, что произошло это по инициативе императрицы Софии и исключительно благодаря ее стараниям.

Тиберий был родом из Фракии. Во времена Юстиниана он сначала был одним из секретарей при дворе, а потом при содействии Юстина получил важную должность комита дворцовой стражи. И он отблагодарил Юстина своей безраздельной преданностью в критическую минуту, поддержав его после смерти Юстиниана. И когда Юстин облачился в порфиру, Тиберий стал его ближайшим помощником, а затем болезнь императора позволила ему с помощью Софии фактически взять власть в свои руки.

Так что осенью 578 года изменилось, в сущности, лишь имя правителя. А все остальное было лишь прямым продолжением основных направлений предшествовавшей политики. Во всяком случае, именно так все было поначалу.

В первые дни нового правления, если верить некоторым источникам, лишь один инцидент прервал спокойное течение событий. Во время игр, устроенных в честь начала нового царствования, собравшиеся на трибунах ипподрома толпы стали скандировать требование к императору дать государству и народу императрицу. Это была хорошо подготовленная демонстрация, и целью ее, как считалось, было оказание нажима на Тиберия, чтобы он взял в жены ту, кому столь многим обязан — вдову своего предшественника Софию, которая в тот момент находилась вместе с ним в императорской ложе. Но он, ко всеобщему изумлению, ответил, что уже женат на женщине по имени Анастасия. Тиберий тут же приказал привести ее, и вскоре она была коронована. София после этого удалилась в свой собственный дворец.

Из этого можно было бы сделать вывод, что Тиберий в течение многих лет держал свой брак в абсолютной тайне — видимо, для того, чтобы пользоваться поддержкой Софии, питавшей иллюзию, что после смерти Юстина он возьмет в жены ее. Более того, у него от этого брака уже было две дочери, и одну из них ждало великолепное будущее — и страшная трагедия.

Конечно, трудно поверить, чтобы у сановника такого ранга, как Тиберий, к тому же в таком городе, как Константинополь, были дом и семья и об этом никто не знал. Скорее всего, София знала об Анастасии, но считала ее лишь конкубиной, которая ничем ей не опасна. Однако она жестоко обманулась и была отвергнута публично, перед всей столицей.

Тиберий практически с самого начала был фаворитом и предполагаемым преемником трона после Юстина II, и у него самого тоже был такой любимец, Маврикий. Маврикий мог надеяться, что и ему когда-нибудь достанется порфира — ведь сына у Тиберия не было. Назначенный комитом дворцовой стражи Маврикий получил также и верховное командование в войне с персами и как раз в 578 году одержал важную победу в Месопотамии.

Были уже начаты переговоры о заключении мира, поскольку обе стороны были истощены и измучены многолетней борьбой, но в марте 579 года умер старый Хосров. Его сын и наследник Ормизд был настроен не столь миролюбиво — он не собирался начинать свое правление с уступок врагам, тем более что персам снова удалось достичь в противостоянии определенных успехов. Так что военные действия продолжались, правда, без особого размаха и без каких-либо достойных упоминания побед той или другой стороны.

В то же самое время, в 579 году, авары под предводительством Баяна совершили набег на земли, лежавшие по берегам Савы. Они требовали отдать им Сирмий (ныне Косовска-Митровица) — важнейший в то время город на этой реке. Некогда он был крупным военным лагерем римлян, затем оказался под властью гепидов, а когда этот народ был разбит аварами и лангобардами, византийцы воспользовались случаем и захватили Сирмий, принадлежавший им как по закону, так и исторически — ведь они до сих пор называли себя римлянами, считали себя законными наследниками и продолжателями славы империи. Авары же, в свою очередь, утверждали, что, победив гепидов, получили и право на все находившиеся под их властью земли, в том числе и на Сирмий.

Во время переговоров по этому вопросу Тиберий прямо заявил послам Баяна, что скорее согласится отдать ему в жены одну из своих дочерей, чем добровольно откажется от Сирмия. Император прекрасно понимал, что этот город занимает в регионе ключевую позицию.

Авары приступили к осаде Сирмия. Население и не столь многочисленный гарнизон мужественно защищались, но, в конце концов, голод вынудил их капитулировать, и император дал на это согласие. Горожане и воины гарнизона смогли покинуть город живыми, но все свое имущество им пришлось оставить захватчикам. Тиберий обязался также выплатить огромную сумму в 240 000 золотых монет в счет не уплаченной вовремя дани за прошедшие три года.

Войны и набеги во времена Тиберия стали зловещим повторением того, что стране уже довелось испытать в годы предшествующего правления. Однако внутренняя политика этого императора кардинально отличалась от той, которую проводил его предшественник, и прежде всего в области финансов. Юстин II (а в действительности прежде всего его жена София) последовательно стремился к оздоровлению финансовой системы и восстановлению государственной казны, полностью разбазаренной Юстинианом на великие войны и колоссальные строительные проекты. Можно сказать, что во времена Юстина II сознательно был предпринят возврат к принципам рачительного и предусмотрительного хозяйствования времен императора Анастасия.

Однако Тиберий счел целесообразным порвать с политикой экономии и стремлением наполнить казну государства. Он уменьшил кое-какие налоги, а иные и вовсе отменил. И в то же время он проявлял исключительную щедрость. Великолепные игры и торжества, устроенные им по случаю своего консульства в 579 году, стоили умопомрачительную сумму в 72 таланта золотом. (Византийские императоры в первый год своего правления достаточно регулярно жаловали себе титул консула, который к этому времени уже утратил всякое значение и не употреблялся даже при датировке.) И подобные его действия — конечно, вместе с затратами на войны и дань варварам — очень скоро привели к тому, что старательно пополнявшаяся Юстином II казна вновь опустела.

Неудивительно, что император, проводивший подобную политику, был весьма доброжелательно оценен современниками. В источниках о нем пишут с большим уважением и признательностью — в них он предстает «великой доброты правителем», который щедро уделял всем помощи, был справедливым судьей, никем не пренебрегавшим, всех любящим и всеми любимым. Но, заслуживая подобных панегириков, Тиберий в то же время готовил тяжкую судьбу своему преемнику. Оставляя ему пустую казну, он вынуждал его к проведению совсем иной финансовой политики, что, разумеется, было воспринято населением как крайне неприятный порок — вдвойне непростительный после столь великолепного правления предшественника.

В вопросах религии, так важных в те времена и вызывавших столько взрывов эмоций, Тиберий, как и Юстин II, поначалу был весьма терпим к монофизитам, но затем, как истинный ревнитель православия, стал беспощадно преследовать всех без исключения иноверцев, и в этом он ничем от своего предшественника не отличался.

Особенно бурный характер выступления против монофизитов приняли в столице. Чернь, подстрекаемая священниками и монахами, при молчаливой поддержке властей нападала на храмы еретиков и разрушала их, разгоняла их собрания и богослужения, а изображения давно уже покойных великих богословов — отцов учения монофизитов — таскала по улицам, для вящего позора повернув вверх ногами. Кое-где в других городах происходило то же самое, хотя беспорядки и не принимали таких размеров.

Преследования иноверцев то тут, то там приводили к обнаружению фактов в высшей степени удивительных. Оказалось, что все еще жив культ древних богов, и в разных местах их почитатели продолжают тайно проводить старинные обряды. Так было и в городах, на первый взгляд полностью христианизированных, как, например, Антиохия и Эдесса. В Эдессе, в частности, при возложении жертв на алтарь Зевса было схвачено много известных граждан, в том числе сам наместник провинции.

А ведь минуло уже два столетия с тех пор, как культ языческих богов оказался под официальным запретом! И в течение этих двух веков было издано множество законов, которые приговаривали приверженцев старой религии к гражданской смерти, против язычников применялись всякого рода административные преследования, немало было и кровавых гонений, а духовенство не пренебрегало никакими способами слежки и шпионажа. И все же оказалось, что вера предков прочно укоренилась в людских сердцах. Ее следы заметны даже и в более поздние времена. Возможно, впрочем, что в действительности она жива и до сих пор, и всегда, из поколения в поколение, во всех странах находила своих тайных приверженцев. Точно так же обстояло дело и на Западе.

В 582 году — том самом, когда авары заняли Сирмий, — Тиберий тяжко занемог. Чувствуя, что конец его близок, 5 августа, как и предполагалось, он сделал Маврикия своим соправителем. Одновременно состоялось обручение Маврикия со старшей дочерью императора, Константиной.

Спустя восемь дней, 13 августа, Тиберий короновал Маврикия в присутствии армии, духовенства и народа. Это произошло в прекрасном дворце в Евдоме, расположенном в семи милях за городской стеной, на самом берегу моря. Там же на следующий день, 14 августа, Тиберий умер.

Один из летописцев того времени написал: «Грехи наши виной тому, что правил он так мало. Люди были недостойны столь прекрасного правителя!» А сам он сказал своему преемнику: «Пусть твое правление станет мне лучшей эпитафией!»

МАВРИКИЙ

Mauricius Tiberius

539 г. — 27 ноября 602 г.

Правил с 13 августа 582 г. по 23 ноября 602 г.

Начиная с Юстина I и до Тиберия включительно все сменявшие друг друга императоры были родом с Балканского полуострова. Лишь приход к власти Маврикия нарушил эту традицию. Его семья была родом из Каппадокии (ныне это Восточная Турция), куда, как утверждали, она за несколько поколений до этого переселилась из Италии.

Отца Маврикия звали Павлом. Сын относился к нему с величайшим уважением. Он пригласил отца в столицу принять участие в его коронации и в церемонии обручения с дочерью Тиберия, Константиной. Уже став правителем, Маврикий продолжал почитать отца, проявляя в этом даже некую нарочитость. Об этом знали во всем тогдашнем мире, и даже в весьма отдаленных странах. Например, король франков слал Павлу письма с просьбами помочь ему в разборе его дела императором. Когда в 593 году старик умер, его похоронили в церкви Святых Апостолов, рядом с саркофагами императоров и членов их семей.

Политическая карьера Маврикия почти полностью повторяла карьеру его предшественника. Он пользовался полным доверием императора Тиберия и при его поддержке сначала получил должность комита дворцовой стражи, а затем — командование армией на Востоке, где одержал две победы в битвах с персами. В последние дни жизни Тиберия Маврикий был официально объявлен его преемником и обручился с Константиной. Таким образом, и в этом случае передача власти прошла гладко и беспрепятственно. Торжественное бракосочетание состоялось сразу же после похорон Тиберия.

Очень скоро стало очевидно, что брак, заключенный по политическим соображениям, оказался весьма удачным и даже, можно сказать, образцовым. У супругов родилось пятеро сыновей и три или четыре дочери. Самый старший сын, Феодосий, по воле отца был коронован в 590 году, когда мальчику было всего пять лет, и с этого момента у империи официально было два равноправных правителя. И кто бы мог предположить, что именно эта семья внезапно падет жертвой одного из самых страшных в истории Византии переворотов? И такой финал двадцатилетнего правления Маврикия был тем более неожиданным и ужасающим, что император этот управлял государством разумно и мягко. Он вообще был одной из наиболее привлекательных личностей в длинной галерее византийских императоров, и одновременно — одной из самых трагичных. Маврикий был опытным полководцем, талантливым государственным деятелем, он непрестанно пекся и об армии, и об администрации, и о казне, предельно ответственно относился к своим обязанностям правителя, стараясь в то же время быть милостивым к своим подданным. Конечно, он совершал ошибки, но ни одна из них не выходила за рамки того риска, который неизбежен при принятии политических решений.

На поприще внешней политики Маврикий достиг определенных успехов. В Италии в первые годы своего правления он сумел не только сдержать напор лангобардов, но и вернуть Византии несколько городов. Это стало возможным благодаря щедро оплаченной помощи короля франков Хильдеберта, а также удачному разжиганию розни внутри правящей верхушки захватчиков с помощью подкупа и дипломатии. Однако позже лангобарды вновь перешли в наступление, захватили значительные территории в разных местах полуострова, и по меньшей мере дважды угрожали самому Риму.

Для укрепления обороноспособности того, что еще оставалось в Италии под властью империи, Маврикий учредил для этих территорий должность экзарха — иначе говоря, военачальника, которому подчинялись также и гражданские власти. Резиденцией экзарха стала Равенна, поэтому традиционно принято говорить о равеннском экзархате. Экзарх стал кем-то вроде заместителя византийского императора на землях полуострова. При Маврикии эту должность поочередно исполняли Смарагд, Роман и Каллиник. Отдельный экзархат был создан и в Северной Африке, где все еще продолжали вспыхивать мятежи и беспорядки.

Однако ни один из экзархов тогдашней Италии, ни один из быстро сменявшихся лангобардских королей не обладал теми личными качествами, которые могли бы превратить их в выдающихся, властных правителей. И все взоры обращались на представителя духовенства, римского епископа Григория, которому потомки дали прозвище Великого (Святитель Григорий Великий Двоеслов). Этот сын сенатора сначала был высокопоставленным чиновником на службе императора, затем монахом, в течение нескольких лет был папским легатом при дворе в Константинополе, а в 590 году стал понтификом и оставался им до самой смерти, наступившей в 604 году. Эти четырнадцать лет его понтификата вошли в историю как важнейшее событие, оказавшее влияние на формирование средневековой Европы.

Одной из основных своих обязанностей Григорий считал оказание материальной помощи населению — измученному беспрерывными войнами, обнищавшему, страдавшему от голода и эпидемий, волны которых уносили огромное количество народа. И у него была реальная возможность оказывать такую помощь, поскольку церковь располагала огромными средствами, на которые в западных землях не покушались даже чужеземные захватчики, а Григорий к тому же оказался прекрасным хозяйственником и администратором. И именно по его инициативе церковные власти многих городов Италии помогали слабой и не справлявшейся со своими функциями императорской администрации, а порой и просто подменяли ее. И наконец, мужество и решительность Григория дважды спасали Рим от вторжения в его стены лангобардов, и в довершение всего ему удалось самостоятельно заключить с ними сепаратный мир.

Конечно, список заслуг и деяний Григория на этом далеко не заканчивается, но иные из них в большей степени относятся к истории Западной церкви, и вряд ли стоит упоминать о них, рассматривая историю Византии. Достаточно вспомнить лишь о таких его достижениях, как христианизация Англии, изменения в литургии, укрепление внутрицерковной дисциплины. Огромное влияние в период Средневековья оказали его многочисленные труды, и прежде всего толкования библейских книг. Но три его произведения отличаются своей оригинальной тематикой. Это «Пастырское правило» — свод обязанностей епископа, «Диалоги» — прекрасный пример религиозных представлений той эпохи, которые нам могут показаться крайне наивными и даже просто суеверными. И наконец, «Письма», в которых содержатся красноречивые свидетельства того, в каком отчаянном состоянии была Италия в конце VI века.

Григорий всегда считал себя лояльным подданным императора в том, что касается земных дел, хотя в сущности уже строил здание церковного государства и светской власти пап в период Средневековья. Его отношения с Маврикием складывались не лучшим образом. Причиной этого, с одной стороны, была слишком самостоятельная политика Григория, особенно в отношениях с лангобардами, а с другой — амбициозные претензии на первенство епископов обеих столиц, Рима и Константинополя. Это были давние обиды, но с годами они не сглаживались, а лишь усиливались.

На восточных границах империи все еще продолжалась тянувшаяся уже много лет война с персами. Успех сопутствовал то одной, то другой стороне. Но все же удача чаще была на стороне византийцев, и величайшим их достижением стал я разгром противника в 586 году в битве в долине Солах в Армении. Армией в этом сражении командовал зять Маврикия, Филиппик. Но вскоре все изменилось к худшему, и повинен в этом оказался в том числе и сам император.

Почти пустая казна заставила его на четверть снизить солдатское жалованье, и это привело к бунту в восточной армии, тем более что новый командующий вел себя весьма грубо. Солдаты сами выбрали себе нового военачальника и даже провозгласили его кесарем — этим человеком, вопреки своей воле и даже несмотря на оказанное им сопротивление, оказался Герман, который до этого был представителем военной власти в провинции Ливанской Финикии. Во многих военных лагерях и городах свергали статуи Маврикия, а это всегда являлось символом отказа в повиновении.

Герман оказался человеком ответственным и преданным как лично императору, так и интересам государства. Он повел свою армию на борьбу с персами, — которые, разумеется, попытались воспользоваться беспорядками в империи и вновь вторглись в ее границы, — и разгромил их, а добытые в сражениях вражеские знамена и часть трофеев отослал императору в столицу, и это было весьма красноречивым жестом с его стороны.

Затянувшиеся переговоры и попытки как-то уладить разногласия между властью и взбунтовавшимися солдатами продолжались до весны 590 года. И лишь тогда благодаря посредничеству патриарха Антиохии солдаты снова признали над собой власть императора и назначенных им офицеров. Германа и его приближенных официально приговорили к смерти, но вскоре освободили и наградили.

Тем временем в самой Персии происходили драматические события, оказавшие серьезное влияние на Византию. Шах Хормизд, ярый враг империи, был убит одним из своих сатрапов, который совершил переворот и взял власть в свои руки. Однако сын Хормизда, юный Хосров II, успел бежать в Византию и обратился с просьбой о помощи к Маврикию. По этому вопросу возникли разногласия: сенат противился вмешательству во внутренние дела Персии, но сам император решил, что такого исключительного случая больше не представится, и им просто необходимо воспользоваться. Хосров получил армию, разгромил бунтовщика и вернул себе трон предков. Он честно выполнил все обязательства, которые дал византийцам, обращаясь к ним за помощью — вернул империи все пограничные земли Месопотамии и Армении, занятые персами за время многолетних войн. И на восточной границе воцарился мир.

Это позволило Маврикию в 592 году перебросить войска на Дунай. А это давно уже пора было сделать. За предшествующие годы авары, которым император отказался платить дань в повышенном размере, чего они давно уже добивались, неожиданным приступом захватили Сингидун (современный Белград), и пришлось выкупать у них город за огромную сумму. Потом переправились через Дунай славяне (впрочем, подбитые на это аварами), которые разорили все на своем пути — а они добрались даже до окрестностей Константинополя. Вслед за ними в набег отправились и сами авары и сумели вторгнуться далеко в глубь страны, но под Адрианополем были разбиты.

Теперь император хотел дать им решительный отпор: у него даже были намерения перенести военные действия на территорию противника. Его полководцы — Приск, Коментиол и Петр — сражались с варварами с переменным успехом, не все они обладали достаточным опытом и талантом для выполнения поставленных перед ними задач. И что еще хуже, в армии то и дело вспыхивали волнения, вызванные в основном недовольством воинов вполне разумной экономией, которая проводилась в жизнь императором. Распоряжение выдавать солдатам оружие и обмундирование со складов вместо денег на самостоятельную покупку всего необходимого вызвало такую бурю протеста, что для усмирения недовольных пришлось издать указ об обязательных пенсиях ветеранам и сыновьям павших в бою воинов.

Был момент, когда авары угрожали самому Константинополю, и спасло его от осады лишь то, что в лагере противника вспыхнула эпидемия, унесшая жизни семерых сыновей кагана. В 600 году была достигнута окончательная договоренность о заключении мира, и обе стороны условились считать Дунай границей между своими землями. Но императору пришлось согласиться на ежегодную выплату аварам дани в 100 000 золотых монет.

Несмотря на заключенный мир, бои продолжались и в следующем году — удача в них сопутствовала византийцам, и осенью 602 года Маврикий распорядился, чтобы его войска на зиму встали лагерем на землях противника, за Дунаем. Конечно, непременным следствием этого были бы определенные неудобства для расположившихся на территории врага воинов, а тут как раз обрушились проливные дожди, а после них сильно похолодало. Все это усилило и без того давно уже царившее в армии недовольство, и дело дошло до открытого неповиновения. Взбунтовавшиеся солдаты провозгласили своим вождем простого офицера из низшего командного состава по имени Фока. И он повел войска вовсе не за Дунай, а прямиком на столицу.

У Маврикия под рукой не оказалось почти никаких воинских соединений, и он обратился за помощью к цирковым партиям «Зеленых» и «Голубых». И те, и другие отправили на городские стены своих людей. Император все еще не отдавал себе отчета в том, насколько он стал непопулярен благодаря своей разумной, но жесткой финансовой политике. В столице стало шириться мнение, что надо передать власть старшему сыну Маврикия, Феодосию, тем более что он был уже коронован. Другие предлагали кандидатуру его тестя, Германа. Оба они в это время развлекались охотой в окрестностях Константинополя. Их тут же вызвали обратно в столицу. Но Герман опасался, что его могут обвинить в предательстве, и попросил убежища в кафедральном соборе. Маврикий действительно пытался силой извлечь его оттуда, и это вызвало настоящий бунт. Все вооруженные люди покинули городские стены, чтобы принять участие в беспорядках, и город остался совершенно беззащитным.

Маврикий попытался спастись бегством. 22 ноября он, переодетый простым горожанином, вместе с женой и детьми переправился на азиатский берег Босфора и укрылся в соборе Святого мученика Автонома неподалеку от Никомедии, а Феодосия отправил с письмами к Хосрову, прося у него помощи.

Тем временем в столице партия «Зеленых» перешла на сторону Фоки, поскольку Герман был известным приверженцем партии «Голубых». Народ, сенат и армия собрались в загородном дворце в Евдоме, и там 23 ноября состоялась коронация нового императора. На следующий день он вступил в столицу, обрушив на головы горожан настоящий дождь золотых монет.

Четыре дня спустя, 27 числа того же месяца, по приказу Фоки был казнен и сам Маврикий, и его сыновья. Все это произошло на самом берегу моря. Сначала по очереди отрубали головы сыновьям на глазах у их отца, который лишь повторял: «Справедлив Господь наш, и суд его справедлив!» Его самого обезглавили последним. Тела были брошены в море, а головы привезены в столицу и выставлены на поругание черни.

Позже был пойман и Феодосий, который имел неосторожность свернуть с прямой дороги в Персию. Его тоже казнили.

Несчастную мать и вдову вместе с дочерьми и юной женой Феодосия заперли в монастырь. Три года спустя их всех тоже лишили жизни.

Даже во времена давних римских императоров и языческих богов, которых так поносили христиане, трудно найти примеры столь чудовищной жестокости — но это всего лишь грустное размышление на тему.

ФОКА

Phokas

Ок. 570 г. — умер 5 октября 610 г.

Правил с 23 ноября 602 г. до смерти

На протяжении многих поколений, до правления Маврикия включительно, в Византийской империи не было никаких серьезных гражданских войн, а авторитет всех правителей был почти непоколебим. И внезапно все это изменилось — в тот момент, когда взбунтовавшаяся придунайская армия на волне мятежа вынесла на трон простого солдафона, человека примитивного и жестокого, а именно таким был Фока. Его восьмилетнее правление с самого начала представляло собой непрерывную полосу террора, который, в свою очередь, порождал заговоры и попытки переворотов, подавлявшиеся с беспримерной жестокостью. Была полностью сломана и система охраны границ. Так что правление Фоки можно считать неким пробелом, отделяющим ранневизантийский период от средневизантийского.

В течение какого-то времени в народе упорно ходили слухи о том, что старшему сыну Маврикия, Феодосию, в последний момент отправленному отцом с просьбой о помощи к персидскому правителю Хосрову, удалось избежать смерти, и он вот-вот вернется как мститель. Эти слухи были далеки от истины, поскольку молодой человек неосторожно свернул с пути, был пойман людьми Фоки и обезглавлен, разделив таким образом трагическую судьбу отца и братьев. Но без мстителя Маврикий не остался — обязательство покарать злодея взял на себя Хосров. Впрочем, он имел на это полное право — ведь своим собственным троном он был обязан именно Маврикию. И когда весной 603 года Фока отправил к нему посольство, чтобы официально сообщить о своем приходе к власти, персидский правитель ответил тем, что бросил посла в темницу и объявил императору войну.

В то же самое время мятеж против Фоки поднял Нарсес — командующий войсками в Сирии. (Разумеется, не надо путать его с тем Нарсесом, который играл важнейшую роль во времена Юстиниана.) И Хосров воспользовался создавшейся ситуацией. Часть его армии осадила пограничную крепость Дара в северной Месопотамии, а сам правитель направился к Эдессе, под стенами которой стояли императорские войска. Все эти события происходили в 603–604 годах. В следующем году крепость Дара пала, а после этого захватчики, не встречая практически никакого сопротивления, разорили Армению, Сирию и Палестину. В конце концов, дело дошло до того, что в 609 году один из персидских отрядов добрался через всю Малую Азию до самого Халкидона, и лишь пролив отделял его от столицы. Это был весьма символичный факт, свидетельствовший прежде всего о полном упадке державы, которой еще каких-то несколько лет назад не составило труда вернуть корону свергнутому Хосрову.

Ничуть не лучше дело обстояло и на Балканах. Здесь нападали то славяне, то авары. И хотя с 604 года Фока возобновил уплату дани их кагану, это не остановило аваров от разорения придунайских провинций, а славян — от массового заселения опустошенных земель.

И в довершение ко всем этим несчастьям внутри государства, и прежде всего в самой столице, с неслыханной силой разгорелась борьба цирковых партий — в основном, разумеется, «Зеленых» с «Голубыми». Первые из них поначалу поддерживали Фоку, но потом превратились в его непримиримых противников. Император ответил на это тем, что запретил всем, связанным с этой партией, занимать какие-либо государственные должности, что, естественно, лишь усугубило ситуацию. Один из источников того времени так описывает происходившие события:

«Партии не довольствовались лишь кровавыми уличными стычками, они врывались в дома своих противников и безжалостно проливали братскую кровь, убивая тех, кого там находили. Они, подобно варварам, грабили и поджигали дома своих сограждан, друзей и родственников их противников, во время этих нападений выкидывая с верхних этажей прямо на улицу всех, кто не мог спастись бегством — женщин, детей, стариков».

Может быть, этот отчет, дошедший до нас из глубины веков, будет нам полезен и сегодня, если мы отнесемся к нему как к голосу, предостерегающему нас от разжигания спортивных (а скорее, псевдоспортивных) страстей и от смешивания политики с происходящим на стадионах. Ведь судя по всему, человеческая природа, и в особенности психология толпы, времени неподвластна, а всяческие партии «Зеленых» и «Голубых» здравствуют и ныне во всех странах мира, хотя и под другими названиями.

Враждебность «Зеленых» к Фоке, по всей вероятности, была в какой-то мере связана с проводимой им религиозной политикой. Император развернул кровавые преследования иудеев и монофизитов и в то же время демонстративно выражал высочайшую благосклонность папе римскому, нанося этим болезненные удары по гордости и честолюбию епископов Востока. Пропапские настроения Фоки объяснялись очень простой причиной: политикой его предшественника Маврикия. Раз тот был настроен к римскому епископу недоброжелательно, значит, Фока обязан был его поддерживать. И прежде всего эта поддержка касалась одной, на первый взгляд лишь незначительной, почетно-титулярной проблемы, но для церкви это был вопрос крайне существенный.

Речь шла о том, что епископы Константинополя уже около ста лет именовались «вселенскими патриархами». Папы всегда против этого возражали, не без оснований считая, что подобный титул означает верховенство над всем христианским миром, а по их мнению, такое верховенство причиталось лишь епископам старой столицы — как старшей и годами, и авторитетом. Императоры Востока относились к этому спору по-разному, но в основном более или менее явно склонялись — хотя бы из политических соображений — на сторону епископов Константинополя. Именно так, причем совершенно открыто, поступал Маврикий.

И это в какой-то мере позволяет понять, почему папа Григорий Великий принял известие о свержении этого императора без особой печали. Но все же трудно, с нашей точки зрения, оправдать то, что он незамедлительно отправил Фоке поздравительное послание, полное достойных панегирика восторгов и восхвалений:

«Да возрадуются небеса, да запоет от радости земля! Да возрадуются твоим благочестивым деяниям народы всей империи, доселе погруженные в великой грусти! Пусть каждый насладится той свободой, какую, наконец, получит под властью благочестивого императора. Ибо в том и состоит различие между правителями иных народов и императорами, что первые повелевают рабами, тогда как римские императоры повелевают свободными гражданами».

Тут надо очень хорошо понимать, что слова эти адресованы были одному из самых страшных тиранов и злодеев, каких только знала история империи. Они были адресованы человеку, который взошел на трон в самом прямом смысле слова по трупу своего предшественника, убитого крайне зверским образом — ведь его сначала заставили смотреть, как убивают его сыновей. И папа не мог не знать об этом — весь тогдашний мир вздрогнул от ужаса свершившихся событий. Но даже такие факты, оказывается, не имели никакого значения, если вдруг подвернулся случай расположить к себе нового правителя.

И надо признать, что этот жест папы дал ожидаемый результат. Правда, сам Григорий Великий этого уже не дождался, поскольку в 604 году умер, но его второй преемник, папа Бонифаций III, собрал богатые плоды папского приветствия. В 607 году Фока направил ему письмо, в котором было недвусмысленно заявлено, что «апостольский престол св. Петра является главой всех христианских церквей». Одновременно император запретил патриарху Константинополя пользоваться титулом «вселенского».

Материальное и реально осязаемое доказательство великолепных отношений, царивших между апостольской столицей и именно этим византийским императором, широко известно — это колонна Фоки, которая и сегодня стоит на римском форуме. На вершине мраморной колонны в коринфском стиле некогда была еще и позолоченная статуя императора. Основой колонны является мраморная база на пьедестале из кирпичных ступеней. В 1813 году была найдена закрытая ранее надпись на этой базе. Вот ее содержание:

«Наилучшему наиблагочестивейшему правителю, императору нашему Фоке, Смарагд, патрикий и экзарх Италии, безраздельно преданный его милости за бесчисленные благодеяния, дарованным Италии мир и защиту ее свободы, ради вечной славы его поставил сию златосияющую статую на высокой колонне и посвятил ее Его Величеству в день 1 августа 608 года».

Эта надпись является весьма достойным ответом на поздравительное письмо, написанное папой за четыре года до этого, и вызывает ничуть не меньшее удивление, поскольку практически все в ней — ложь. Даже то, что поставил колонну Смарагд, поскольку в тогдашнем Риме, отрезанном лангобардами от резиденции экзарха в Равенне, без ведома, согласия и поддержки папы не делалось абсолютно ничего.

Из всей этой истории взаимоотношений Рима и Константинополя времен правления Фоки (истории не слишком широко известной: по вполне понятным причинам о ней чаще всего стыдливо умалчивают) следует один вывод, о котором весьма охотно забывают, хотя он подтверждается множеством иных исторических примеров: в конфликте между моралью и политикой (или даже простым честолюбием) побеждает всегда последнее. По крайней мере напрямую. А обязанность историка — напоминать о том, как все было в действительности, даже если с тех пор прошли столетия.

Однако эти слишком уж хорошие взаимоотношения с Римом и папами стали основной причиной, как мы уже говорили, серьезного ухудшения отношения к императору на Востоке. Партия «Зеленых» была решительно настроена против него. Везде только и ждали сигнала и удобного случая, чтобы, наконец, сбросить с трона «наилучшего и наиблагочестивейшего».

В том же году, когда папа и экзарх Смарагд воздвигали в Риме колонну в честь императора Фоки со столь вопиюще противоречащей истине надписью, мятеж против тирана поднял экзарх Африки Ираклий. Он задержал в портах все груженные зерном суда с ежегодными поставками для Константинополя и сразу же стал надеждой всех отчаявшихся. Отовсюду почти в открытую к нему взывали о помощи и требовали, чтобы он двинулся со своими силами на столицу.

Путей к отступлению уже не было, и Ираклий приступил к действиям. Один корпус его армии двинулся сухопутным путем в Египет и в конце 609 года занял Александрию, сломив сопротивление полководцев Фоки. А сын Ираклия, носивший то же имя, что и отец, тем временем во главе своей эскадры отплыл из порта Карфагена на восток. В сентябре 610 года он вошел в узкий пролив Геллеспонта, а 3 октября его корабли уже встали на якорь в порту столицы.

Фоку бросили все. Его самого и его приспешников схватили и доставили к Ираклию, а тот выдал их народу. Всех их сожгли живьем 5 октября на одной из рыночных площадей.

ИРАКЛИЙ

Heraclius

574 г. — умер 11 февраля 641 г.

Правил с 5 октября 610 г. до смерти

Когда столичная чернь приволокла Фоку и бросила его к ногам победоносного Ираклия, тот презрительно спросил его:

— Это ты — то чудовище, что так гнусно правило?

На что свергнутый правитель смело ответил:

— А ты что, сумеешь править лучше?

Так столкнулись лицом к лицу один из наихудших и один из самых заслуженных в истории Византии императоров, и это было все, что они могли сказать друг другу. И в какой-то мере заложенная в вопросе Фоки насмешка стала реальностью: как раз в годы правления Ираклия, человека многочисленных достоинств, империя содрогалась под страшнейшими ударами. Византии пришлось пережить потерю значительной части своих территорий, но это не было виной Ираклия — просто полностью изменилась расстановка внешних сил. И то, что государство все же не рухнуло окончательно, а было полностью перестроено и в последующие столетия своего существования вошло преобразованным организмом с совершенно новой структурой, следует считать его заслугой.

В тот же день, 5 октября, Фока был убит чернью, а Ираклия короновали. Этот торжественный акт был совершен патриархом Сергием в кафедральном соборе. Тут же император женился на своей невесте Евдокии, дочери аристократа из африканской провинции, которая сопровождала его в плавании из Карфагена в Константинополь, и сразу короновал ее как императрицу.

Что касается внешности, можно сказать, что новый правитель вполне соответствовал представлениям современников об идеальном монархе. Ираклий был мужчиной во цвете лет (ему было тридцать шесть) весьма привлекательной внешности: среднего роста, сильный, крепкого телосложения, со светлыми волосами — их называли золотистыми, с голубыми, блестящими глазами и густой бородой. Современники отмечали, что он был хорошо физически развит, стоек в походах. Достойной внешности соответствовали интеллектуальные и нравственные качества императора: великодушие, доступность, высокая культура общения с людьми, широта горизонтов и разносторонность интересов. Если Провидение действительно стремилось спасти Византию, оно не могло найти лучшего кандидата в правители империи. Но на самом пороге своего правления Ираклий наверняка не мог даже себе представить, с каким количеством серьезнейших проблем ему предстоит вести борьбу.

Символом гигантского масштаба перемен, свершившихся за годы его правления, может служить тот факт, что именно он первым порвал с употреблявшейся до сих пор римской императорской титулатурой, отказавшись от поддержания иллюзии существования Римской империи. Он первым начал официально употреблять греческое слово «василевс», и именно благодаря его нововведениям Византия, которая с этнической точки зрения давно уже фактически была греческой, в свою дальнейшую историю вступает как страна, официально пользующаяся греческим языком. Так что, если относиться к делу чисто формально, правы те, кто считает, что история Византии начинается как раз с Ираклия. Правда, как уже неоднократно повторялось, исторические перемены никогда не совершаются неожиданно и быстро. Как правило, изменения — это длительные процессы, происходящие постепенно и незаметно для современников. Рождение Византии понемногу свершалось и при Константине Великом, и при Аркадии, Юстиниане и Ираклии. Страна становилась самой собой и взрослела на протяжении веков и поколений.

Вернемся, однако, к самому Ираклию. Здесь уже говорилось о его достоинствах и заслугах, стоит, однако, сказать пару слов и о недостатках. Современники отмечали, что Ираклий, как это часто бывает с людьми умными и благородными, был чрезмерно нервным и впечатлительным, а порой нерешительным и переменчивым. С течением лет он все чаще действовал по настроению, временами даже впадал в неврастению, легко попадал под сильное влияние других людей, и прежде всего своей второй жены Мартины и патриарха Сергия. С годами, ближе к старости, его стали мучить всяческие страхи и фобии: он не переносил моря, не мог даже его видеть, а от одной мысли о морской переправе приходил в ужас, граничивший с болезнью. Был момент, когда он никак не мог заставить себя взойти на корабль, чтобы преодолеть узкую полоску воды, отделявшую азиатское побережье от Константинополя, и пришлось навести мост на судах, чтобы император перешел на другую сторону, но даже по мосту он шел практически с закрытыми глазами.

Родом Ираклий был из очень знатного семейства. Многие его предки покрыли себя славой на высших армейских должностях, командуя войсками в самых разных войнах. Не исключено, что в их числе был и тот Ираклий, который во времена императора Льва в 471 году совершил победоносный поход из Египта против вандалов и захватил побережье Ливии. Отец будущего императора, которого также звали Ираклием, во времена Маврикия прекрасно сражался с персами на восточных границах. В награду он получил должность экзарха Африки — то есть территории современного Туниса и части Алжира. В качестве заместителя он забрал туда и своего брата.

И именно оттуда, из карфагенского порта, экзарх отправил флот под командованием своего сына Ираклия, когда правление Фоки стало грозить гибелью под напором персов, славян и аваров стране, раздираемой к тому же изнутри яростными религиозными спорами и сварами цирковых партий. Поход оказался неожиданно легким: Константинополь был занят без какого-либо сопротивления в самом начале октября 610 года.

От брака с Евдокией, заключенного в день коронации, у императора было двое детей: сын Ираклий Константин и дочь Епифания. Но уже через два года, в 612 году, Евдокия умерла, а вдовец сразу же снова женился — на своей племяннице Мартине. Брак был заключен, несмотря на бурные протесты патриарха Сергия и всего духовенства, считавших, что муж и жена находятся в непозволительно близком родстве. Потомство от этого союза было многочисленным — несколько сыновей и несколько дочерей. Однако многие из них были физически или психически неполноценны, и в этом усматривалось некое проклятие за непослушание воле духовенства.

Сведения, которые имеются в нашем распоряжении о столь продолжительном и исключительно важном правлении, весьма скромны. От этого периода до нас не дошло никаких серьезных исторических трудов — увы, не нашлось никого, кто мог бы сыграть при Ираклии ту же роль, что Прокопий при Юстиниане. У нас есть лишь краткие записи из составленной в годы правления Ираклия летописи под названием «Пасхальные хроники», но она заканчивается 627 годом, а также отрывки из составленных спустя сто пятьдесят лет летописей Феофана и Никифора. В этой ситуации ценным источником информации становится поэтический труд Георгия Писиды — диакона и архивариуса храма Святой Софии, — в котором он воспевает великие деяния Ираклия, и прежде всего его победы в войне с персами.

К этой войне императора просто вынудили — сам он искренне стремился к миру. Сразу же после прихода к власти Ираклий отправил посольство к правителю Персии, предлагая прервать военные действия и приступить к переговорам о мире, раз уж смерть Маврикия теперь отмщена казнью Фоки. Но Хосров даже не потрудился ответить на его послание, будучи уверен в превосходстве своих сил, которое в последнее время подтверждалось великолепными победами. Так что императору просто не оставалось ничего иного, кроме как принять вызов и вступить в борьбу с противником.

В Каппадокию, расположенную на востоке Малой Азии, был отправлен один из талантливейших полководцев своего времени — Приск. Он был зятем предыдущего императора — ненавистного Фоки, и от гибели его спасла не столько слава великолепного военачальника, сколько то, что именно он организовал заговор против собственного тестя и вызвал из Карфагена Ираклия. Правда, сделал он это в надежде на то, что после падения Фоки трон достанется ему, посчитав Ираклия лишь инструментом для получения власти в свои руки. Но его план провалился, поскольку народ категорически не желал видеть порфиру ни на ком, связанном семейными узами с низвергнутым тираном. Приск, хотя и затаил злобу, вынужден был притвориться лояльным к новой власти.

Как военачальник он добился определенных успехов, заставив персов летом 611 года покинуть занятый ими каппадокийский город Кесарею. Но в том же самом году персы захватили сирийскую Эмесу, так что по существу положение осталось тем же, что и раньше. Ираклий лично отправился в Кесарею, чтобы там обсудить с Приском вопросы дальнейшей стратегии в этой тянувшейся уже многие годы войне. Но полководец даже не потрудился явиться на встречу с императором, отговорившись якобы тяжелой болезнью. Это было неслыханное оскорбление, но Ираклию пришлось проглотить его, поскольку в Каппадокии не было никаких воинских соединений, находившихся в его собственном подчинении. Сделав вид, что ничего не случилось, император возвратился в столицу.

В следующем, 612 году персы захватили район Мелитены на Евфрате и почти всю Армению. Осенью Ираклий пригласил в столицу своего двоюродного брата Никиту, который фактически был наместником Египта, и Приска. Формальным поводом для приглашения были крестины родившегося в мае сына императора, Константина. Его мать, Евдокия, умерла в августе.

Торжественная церемония крестин состоялась в начале декабря. Почти сразу же после этого крестный отец, Приск, был обвинен в измене родине и пострижен в монахи. Все эти события обошлись без кровопролития, поскольку верные Приску войска оставались на востоке, а столичные признавали одного Ираклия. Место Приска в иерархии военачальников занял Никита, а брат императора Феодор получил должность куропалата, которая имела важное значение, так как именно куропалату подчинялись отряды дворцовой стражи. Вернули к мирской жизни и Филиппика — этот некогда победоносный полководец, зять императора Маврикия, был принудительно посвящен в духовный сан императором Фокой.

Таким образом, свершилась полная замена лиц на ключевых должностях — на них, наконец, оказались те люди, которым император мог полностью доверять. Следующим шагом была подготовка массированного наступления против персов: Филиппик должен был войти с войсками в Армению, а сам император вместе со своим братом Феодором намеревался встать на пути врага в Сирии.

В крупной битве под стенами Антиохии в 613 году византийцы потерпели поражение, и персы вскоре после этого заняли Дамаск. Другой их корпус сумел форсировать Кавказский хребет и занял Киликию. А на севере Филиппик вынужден был отступить из Армении.

614 год потряс весь христианский мир. В апреле персы подошли к Иерусалиму и после трехнедельной осады взяли город. Три дня в городе продолжалась кровавая бойня. Жертвами ее пали около 60 000 христиан, а около 40 000 были угнаны в рабство. Было сожжено множество прекрасных храмов, в их числе и построенная Константином Великим базилика Гроба Господня. И в довершение всего захватчики вывезли из города одну из наиболее почитаемых в течение полутора столетий реликвий — Древо Креста Господня.

В следующем году персы прошли через всю Малую Азию и встали лагерем вблизи от Халкидона — прямо напротив столицы, как и за несколько лет до этого. В конце концов персы отступили, но при этом вероломно увели с собой послов, отправленных к ним на переговоры императором.

Таким образом, первые пять лет правления Ираклия были сплошной полосой катастроф, и не только на Востоке.

Большая часть Балканского полуострова, от Дуная до Пелопоннеса, была занята славянами — они даже сумели переправиться на Крит. Славяне прочно обосновались на землях на Адриатическом побережье, расселились группами в разных районах Греции. Избегли этого нашествия лишь некоторые города, и среди них современные Салоники. Орды этих захватчиков добирались даже до самого Константинополя, которому к тому же то и дело угрожали авары с союзными им племенами. Местное население вынуждено было спасаться на островах и за стенами городов.

И вот в эти тяжелые годы, когда ни один месяц не проходил без печальных вестей о поражениях и новых нападениях, император, проявив поразительную стойкость духа, сначала занялся тем, что счел наиважнейшим условием для спасения государства — реформой армии и администрации. Придя к выводу, что только это может остановить развал экономики, бессилие в управлении и разложение армии, он, не отвлекаясь ни на что другое, стал последовательно реализовывать свой план.

Очень скоро в некоторых регионах, особенно на территории Малой Азии, стала вводиться новая военно-административная система. Там было ликвидировано старое деление на провинции и управлявший ими чиновничий аппарат, а вместо этого создавались так называемые фемы. Это были крупные округа (один из них, в Малой Азии, получил название Анатоликон), на территориях которых расселяли воинов, порой даже чужеродного происхождения. Взамен за обязательство нести воинскую службу им выделялись земельные наделы с правом их передачи по наследству. Во главе каждой фемы стоял стратиг. Таким образом, для замены дорогостоящих и весьма ненадежных отрядов наемников создавались резервы, из которых при необходимости можно было набирать рекрутов, и четкая система их мобилизации. Постепенно фемы создавались и в других регионах. Они стали основным элементом государственной структуры на несколько последующих столетий.

Перестраивалась и центральная администрация. Исчезла должность префекта претория, которая до сих пор была ключевой, но полностью забюрократизированной. Зато финансовое ведомство было расширено, и во главе его важнейших отделов были поставлены чиновники очень высокого ранга, получившие титулы логофетов.

Казалось, что весь мир вокруг рушится, а Ираклий никак не реагирует ни на донесения, ни на отчаянные призывы о помощи. Вместо того чтобы вести армию в поход, он сидит в своей столице и занимается на первый взгляд совершенно несвоевременными делами. И наконец настал день 5 апреля 622 года, пасхальный понедельник, когда император после торжественных богослужений покинул Константинополь, переправился на азиатский берег Босфора и отправился воевать с персами. Именно их Ираклий в тот момент считал самым опасным противником, а от аваров он откупился, выплатив их кагану огромную дань.

Император отправился в Армению и на Кавказ через Малую Азию, частично уже захваченную персами. Осенью того же 622 года Ираклий одержал первую победу. И в последующие годы он продолжал совершать военные походы в этом направлении.

Тем временем в 626 году, когда Ираклий снова был на Востоке, персы прошли через всю Малую Азию и встали на берегу Босфора, в Халкидоне. Почти одновременно с ними авары и подвластные им славяне осадили Константинополь. Столица геройски оборонялась. Важнейший вклад в поддержание боевого духа населения и армии вносил патриарх Сергий. Судьбу города решила битва на море, в которой византийский флот разбил небольшие суденышки, заполненные в основном славянами. Авары, разгромленные и на суше, сняли осаду и поспешно отступили. Вынуждены были отступить в Сирию и персы, которые по дороге были разбиты братом императора Феодором.

В 627 году Ираклий, вступив в союз с хазарами, начал наступление против персов с территории Армении. Он устроил им разгром вблизи от древней столицы ассирийцев Ниневии — уже на землях современного Ирака. В следующем году Хосров II был свергнут с трона и убит, а его преемник поспешил заключить мир, возвратив Византии все захваченные территории — Египет, Палестину, Сирию, часть Малой Азии и Месопотамии, Армению. Через несколько месяцев он умер, назначив византийского императора опекуном своего малолетнего сына.

Война закончилась полным триумфом. Возвратившегося в столицу Ираклия ждал восторженный прием. А весной 630 года он отправился в Иерусалим, чтобы доставить туда возвращенную персами реликвию — Древо Креста Господня.

Так закончилась великая война Византии с Персией, первая из войн за веру. На первый взгляд победоносная, она оказалась лишь прелюдией ужасающей катастрофы.

Благоприятные вести поступали и с севера. Аварам после разгрома в 626 году под Константинополем пришлось смириться с распадом своей огромной империи. Постепенно из-под их владычества освобождались и славяне, и болгары, населявшие в то время земли к северу от Черного моря. За этими событиями Византия наблюдала с чувством глубочайшего удовлетворения и по мере возможности им содействовала. Болгарский князь был крещен в Константинополе и даже получил титул патрикия. Кто тогда мог хотя бы предположить, чем станут для империи болгары уже в недалеком будущем!

В течение нескольких лет на границах Византии было относительно спокойно, но это вовсе не означало, что прочный мир царил внутри государства, и прежде всего на тех землях, которые уже успели занять славяне, и тех, которые заливала новая волна пришельцев. Именно в это время на территорию Византии пришли сербы и хорваты — они поселились там, где живут и поныне, и признали над собой власть императора.

Похоже, что наступившее после многолетних войн затишье способствовало взрыву ожесточенных религиозных споров, которые опять, как и в течение многих лет до этого, велись по поводу природы Иисуса — божественной и человеческой. Поэтому вопросу Сирия и Египет придерживались точки зрения, не совпадавшей с ортодоксальной доктриной, которая доминировала среди духовенства и при столичном дворе. Попытки создания компромиссных формулировок не принесли ожидаемых результатов. И тут не было ничего удивительного, ведь в основе всех этих на первый взгляд чисто религиозных споров лежали неосознанный межнациональный антагонизм и попытки самоопределения. Современники тех событий этого не понимали, да и в сегодняшней науке этому зачастую не придают должного значения.

И вдруг разразилась новая буря — внезапное нашествие арабов, приверженцев и носителей абсолютно новой веры — ислама. В 635 году под их натиском пал Дамаск, а уже 20 августа следующего года византийские войска были полностью разгромлены в битве при Ярмуке в Сирии. Спустя два года после недолгой осады пал Иерусалим — святыня христиан. В 639–640 г