/ Language: Русский / Genre:prose_rus_classic,

В Водовороте

Алексей Писемский


Писемский Алексей

В водовороте

Алексей Феофилактович Писемский

В водовороте

Роман в трех частях

{1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

По солнечной стороне Невского проспекта, часов около трех пополудни, вместе с прочею толпою, проходили двое мужчин в шляпах и в пальто с дорогими бобровыми воротниками; оба пальто были сшиты из лучшего английского трико и имели самый модный фасон, но сидели они на этих двух господах совершенно различно. Один из них был благообразный, но с нерусскою физиономией, лет 35 мужчина; он, как видно, умел носить платье: везде, где следует, оно было на нем застегнуто, оправлено и вычищено до последней степени, и вообще правильностью своей фигуры он напоминал даже несколько модную картинку. Встретившийся им кавалергардский офицер, приложив руку к золотой каске своей и слегка мотнув головой, назвал этого господина: - "Здравствуйте, барон Мингер!" - "Bonjour!"*, - отвечал тот с несколько немецким акцентом. На товарище барона, напротив того, пальто было скорее напялено, чем надето: оно как-то лезло на нем вверх, лацканы у него неуклюже топорщились, и из-под них виднелся поношенный кашне. Сам господин был высокого роста; руки и ноги у него огромные, выражение лица неглупое и очень честное; как бы для вящей противоположности с бароном, который был причесан и выбрит безукоризнейшим образом, господин этот носил довольно неряшливую бороду и вообще всей своей наружностью походил более на фермера, чем на джентльмена, имеющего возможность носить такие дорогие пальто. Несмотря на это, однако, барон, при всем своем старании высоко-прилично и даже гордо держать себя, в отношении товарища своего обнаруживал какое-то подчиненное положение. Перед одним из книжных магазинов высокий господин вдруг круто повернул и вошел в него; барон тоже не преминул последовать за ним. Высокий господин вынул из кармана записочку и стал по ней спрашивать книг; приказчик подал ему все, какие он желал, и все они оказались из области естествознания. Высокий господин принялся заглядывать в некоторые из них, при этом немножко морщился и делал недовольную мину.

______________

* Добрый день! (франц.).

- А что, - начал он каким-то неторопливым голосом и уставляя через очки глаза на приказчика, - немецкие подлинники можно достать?

- Можно-с, - отвечал тот.

- Достаньте, пожалуйста, - протянул опять высокий господин, - и пришлите все это в Морскую, в гостиницу "Париж", Григорову... князю Григорову, - прибавил он затем, как бы больше для точности.

Во все это время барон то смотрел на одну из вывешенных новых ландкарт, то с нетерпением взглядывал на своего товарища; ему, должно быть, ужасно было скучно, и вообще, как видно, он не особенно любил посещать хранилище знаний человеческих.

- Vous dinez aujourd'hui chez votre oncle?* - спросил он тотчас же, как они вышли из магазина.

______________

* Вы обедаете сегодня у своего дяди? (франц.).

- Д-да! - отвечал протяжно Григоров.

- Je viendrai aussi!* - подхватил скороговоркой барон.

______________

* Я тоже приду! (франц.).

- Bien!* - проговорил, как бы по механической привычке и совершенно чистым акцентом, князь. - Приходите! - поспешил он затем сейчас же прибавить.

______________

* Хорошо! (франц.).

Барон вскоре раскланялся с ним и ушел в один из переулков; князь же продолжал неторопливо шагать по Невскому. Мелькающие у него перед глазами дорогие магазины и проезжавшие по улицам разнообразные экипажи нисколько не возбуждали его внимания, и только на самом конце Невского он, как бы чем-то уколотый, остановился: к нему, как и к другим проходящим лицам, взывала жалобным голосом крошечная девочка, вся иззябшая и звонившая в треугольник. Князь проворно вынул свой бумажник, вытащил из него первую, какая попалась ему под руку, ассигнацию и подал ее девочке: это было пять рублей серебром. Крошка от удивления раскрыла на него свои большие глаза, но князь уже повернул в Морскую и скоро был далеко от нее. Затем он пришел в гостиницу "Париж" и вошел в большой и нарядный номер. Здесь он свое ценное пальто так же небрежно, как, вероятно, и надевал его, сбросил с себя и, сев на диван, закрыл глаза в утомлении. В таком положении князь просидел до тех пор, пока не раздался звонок в его номер: это принесли ему книги из магазина. Расплатившись за них, князь сейчас же принялся читать один из немецких подлинников, причем глаза его выражали то удовольствие от прочитываемого, то какое-то недоумение, как будто бы он не совсем ясно понимал то, что прочитывал. В этом чтении князь провел часа полтора, так что официант вошел и доложил ему:

- Карета, ваше сиятельство, приехала к вам.

- Ах... да... - протянул князь, и затем он лениво встал и начал переодеваться из широкого пальто во фрак.

* * *

Дядя князя Григорова, к которому он теперь ехал обедать, был действительный тайный советник Михайло Борисович Бахтулов и принадлежал к высшим сановникам. Почти семидесятилетний старик, с красивыми седыми волосами на висках, с несколько лукавой кошачьей физиономией и носивший из всех знаков отличия один только портрет покойного государя{5}, осыпанный брильянтами, Михайло Борисович в молодости получил прекрасное, по тогдашнему времени, воспитание и с первых же шагов на службе быстро пошел вперед. Трудно, конечно, утверждать, чтобы Михайло Борисович имел собственно какие-либо высшие государственные способности, но зато положительно можно оказать, что он владел необыкновенным даром (качество, весьма нужное для государственных людей) - даром умно и тонко льстить. Лицо, которому он желал или находил нужным льстить, никогда не чувствовало, что он ему льстит; напротив того, все слова его казались ему дышащими правдою и даже некоторою строгостью. Однажды - это было, когда Михайле Борисовичу стукнуло уже за шестьдесят - перед началом одной духовной церемонии кто-то заметил ему: "Ваше высокопревосходительство, вы бы изволили сесть, пока служба не началась"... - "Мой милый друг, - отвечал он громко и потрепав ласково говорившего по плечу, - из бесконечного моего уважения к богу я с детства сделал привычку никогда в церкви не садиться"... Михайло Борисович как будто бы богу даже желал льстить и хотел в храме его быть приятным ему... Любимец трех государей{6}, Михайло Борисович в прежнее суровое время как-то двоился: в кабинете своем он был друг ученых и литераторов и говорил в известном тоне, а в государственной деятельности своей все старался свести на почву законов, которые он знал от доски до доски наизусть и с этой стороны, по общему мнению, был непреоборим. В настоящее же время Михайло Борисович был одинаков как у себя дома, так и на службе, и дома даже консервативнее, и некоторым своим близким друзьям на ушко говаривал: - "Слишком распускают, слишком!". Детей Михайло Борисович не имел и жил с своей старушкой-женой в довольно скромной, по его положению, квартире: он любил власть, но не любил роскоши. Марья Васильевна Бахтулова (родная тетка князя Григорова) была кротчайшее и добрейшее существо. Племянника своего она обожала; когда он был в лицее{6}, она беспрестанно брала его к себе на праздники, умывала, причесывала, целовала, закармливала сластями, наделяла деньгами и потом, что было совершенно противно ее правилам и понятиям, способствовала его рановременному браку с одной весьма небогатой девушкой. Сам Михайло Борисович как-то игнорировал племянника и смотрел на него чересчур свысока: он вообще весь род князей Григоровых, судя по супруге своей, считал не совсем умным. Племянник, в свою очередь, не отдавая себе отчета, за что именно, ненавидел дядю.

За полчаса до обеда Михайло Борисович сидел в своей гостиной с толстым, короткошейным генералом, который своими отвисшими брылями{6} и приплюснутым носом напоминал отчасти бульдога, но только не с глупыми, большими, кровавыми глазами, а с маленькими, серыми, ушедшими внутрь под брови и блистающими необыкновенно умным, проницающим человеческим блеском. Кроткая Марья Васильевна была тут же: она сидела и мечтала, что вот скоро придет ее Гриша (князь Григоров тем, что пребывал в Петербурге около месяца, доставлял тетке бесконечное блаженство). "Он придет, она налюбуется на него, наглядится, - глаза у него ужасно похожи на глаза ее покойного брата. Конечно, брат ее был больше комильфо{7}. О, он был истинный петиметр{7}"... - и лицо Марьи Васильевны принимало при этом несколько гордое выражение. "У Гриши манеры хуже, но зато он ученый!.. Философ!" - утешала себя и в этом отношении старушка. Михайло Борисович был на этот раз в несколько недовольном и как бы неловком положении, а толстый генерал почти что в озлобленном. Он сейчас хлопотал было оплести Михайла Борисовича по одному делу, но тот догадался и уперся. Генерал очень хорошо знал, что в прежнее, более суровое время Михайло Борисович не стал бы ему очень противодействовать и даже привел бы, вероятно, статью закона, подтверждающую желание генерала, а теперь... "О, старая лисица, совсем перекинулся на другую сторону!.." - думал он со скрежетом зубов и готов был растерзать Михайла Борисовича на кусочки, а между тем должен был ограничиваться только тем, что сидел и недовольно пыхтел: для некоторых темпераментов подобное положение ужасно! Наконец, вошел лакей и доложил:

- Барон Мингер.

- Проси! - сказал Михайло Борисович с явным удовольствием на лице.

Глаза старушки Бахтуловой тоже заблистали еще более добрым чувством. Барон вошел. Во фраке и в туго накрахмаленном белье он стал походить еще более на журнальную картинку. Прежде всех он поклонился Михайле Борисовичу, который протянул ему руку хоть несколько и фамильярно, но в то же время с тем добрым выражением, с каким обыкновенно начальники встречают своих любимых подчиненных.

Барон еще на школьной скамейке подружился с князем Григоровым, познакомился через него с Бахтуловым, поступил к тому прямо на службу по выходе из заведения и был теперь один из самых близких домашних людей Михайла Борисовича. Служебная карьера через это открывалась барону великолепнейшая.

Толстому генералу он тоже поклонился довольно низко, но тот в ответ на это едва мотнул ему головой. После того барон подошел к Марье Васильевне, поцеловал у нее руку и сел около нее.

- Что, видели вы сегодня Гришу? - спросила она его ласково.

- Видел. Он сейчас будет сюда, - отвечал барон почтительным голосом.

- Да, вероятно, - подтвердила старушка с удовольствием.

Это говорили они о князе Григорове, который и сам вскоре показался в гостиной всей своей громадной фигурой. Он был тоже во фраке и от этого казался еще выше ростом и еще неуклюжее. Он как-то притворно-радушно поклонился дяде, взглянул на генерала и не поклонился ему; улыбнулся тетке (и улыбка его в этом случае была гораздо добрее и искреннее), а потом, кивнув головой небрежно барону, уселся на один из отдаленных диванов, и лицо его вслед за тем приняло скучающее и недовольное выражение, так что Марья Васильевна не преминула спросить его встревоженным голосом:

- Ты здоров, Гриша?

- Здоров! - отвечал он ей, мрачно смотря себе на руки.

Старый генерал вскоре поднялся. Он совершенно казенным образом наклонил перед хозяйкой свой стан, а Михайле Борисовичу, стоя к нему боком и не поворачиваясь, протянул руку, которую тот с своей стороны крепко пожал и пошел проводить генерала до половины залы.

Возвратясь оттуда, Михайло Борисович уселся на прежнее свое место и, кажется, был очень доволен, что остался между своими.

- Удивительные есть люди! - произнес он как бы больше сам с собой.

Барон при этом обратился весь во внимание.

- Вы, может быть, знаете, - отнесся уже прямо к нему Михайло Борисович, - что одно известное лицо желает продать свой дом в казну.

Барон наклонением головы своей изъяснил, что он знает это.

- А этот господин, - продолжал Михайло Борисович, мотнув головой на дверь и явно разумея под именем господина ушедшего генерала, - желает получить известное место, и между ними произошло, вероятно, такого рода facio ut facias*: "вы-де схлопочите мне место, а я у вас куплю за это дом в мое ведомство"... А? - заключил Михайло Борисович, устремляя на барона смеющийся взгляд, а тот при этом сейчас же потупился, как будто бы ему даже совестно было слушать подобные вещи.

______________

* я делаю, чтобы ты делал (лат.).

- Ну, и черт их там дери! - снова продолжал Михайло Борисович, нахмуривая свои брови. - Делали бы сами, как хотят, так нет-с!.. Нет!.. даже взвизгнул он. - Сегодня этот господин приезжает ко мне и прямо просит, чтобы я вотировал{9} за подобное предположение. "Яков Петрович! - говорю я. - Я всегда был против всякого рода казенных фабрик, заводов, домов; а в настоящее время, когда мы начинаем немножко освобождаться от этого, я вотировать за такое предположение просто считаю для себя делом законопреступным".

- Это совершенно справедливо-с, - подхватил вежливо барон, - но дом все-таки, вероятно, будет куплен, и господин этот получит желаемое место.

Михайло Борисович на довольно продолжительное время пожал своими плечами.

- Очень может быть, по французской поговорке: будь жаден, как кошка, и ты в жизни получишь вдвое больше против того, чего стоишь! - произнес он не без грусти.

Пока происходил этот разговор, Марья Васильевна, видя, что барон, начав говорить с Михайлом Борисовичем, как бы случайно встал перед ним на ноги, воспользовалась этим и села рядом с племянником.

- Завтра едешь? - спросила она его ласковым голосом.

- Завтра, ma tante*, - отвечал тот, держа по-прежнему голову в грустно-наклоненном положении.

______________

* моя тетушка (франц.).

- Жаль мне, друг мой, очень жаль с тобой расстаться, - продолжала старушка: на глазах ее уже появились слезы.

- Что делать, ma tante, - отвечал князь; видимо, что ему в одно и то же время жалко и скучно было слушать тетку.

- Нынешней весной, если только Михайло Борисович не увезет меня за границу, непременно приеду к вам в Москву, непременно!.. - заключила она и, желая даже как бы физически поласкать племянника, свою маленькую и сморщенную ручку положила на его жилистую и покрытую волосами ручищу.

- Приезжайте, - отвечал он, а сам при этом слегка старался высвободить свою руку из-под руки тетки.

- Пойдемте, однако, обедать! - воскликнул Михайло Борисович.

Все пошли.

Когда первое чувство голода было удовлетворено, между Михайлом Борисовичем и бароном снова начался разговор и по-прежнему о том же генерале.

- Мне говорил один очень хорошо знающий его человек, - начал барон, потупляясь и слегка дотрогиваясь своими красивыми, длинными руками до серебряных черенков вилки и ножа (голос барона был при этом как бы несколько нерешителен, может быть, потому, что высокопоставленные лица иногда не любят, чтобы низшие лица резко выражались о других высокопоставленных лицах), - что он вовсе не так умен, как об нем обыкновенно говорят.

- Не знаю-с, насколько он умен! - резко отвечал Михайло Борисович, выпивая при этом свою обычную рюмку портвейну; в сущности он очень хорошо знал, что генерал был умен, но только тот всегда подавлял его своей аляповатой и действительно уж ни перед чем не останавливающейся натурой, а потому Михайло Борисович издавна его ненавидел.

- И что вся его энергия, - продолжал барон несколько уже посмелее, ограничивается тем, что он муштрует и гонит подчиненных своих и на костях их, так сказать, зиждет свою славу.

Михайло Борисович усмехнулся.

- Есть это немножко!.. Любим мы из себя представить чисто метущую метлу... По-моему-с, - продолжал он, откидываясь на задок кресел и, видимо, приготовляясь сказать довольно длинную речь, - я чиновника долго к себе не возьму, не узнав в нем прежде человека; но, раз взяв его, я не буду считать его пешкой, которую можно и переставить и вышвырнуть как угодно.

- Вы, ваше высокопревосходительство, такой начальник, что...

И барон не докончил даже своей мысли от полноты чувств.

Михайло Борисович тоже на этот раз как-то более обыкновенного расчувствовался.

- Не знаю-с, какой я начальник! - произнес он голосом, полным некоторой торжественности. - Но знаю, что состав моих чиновников по своим умственным и нравственным качествам, конечно, есть лучший в Петербурге...

- Служить у вас, ваше высокопревосходительство... - начал барон и снова не докончил.

На этот раз его перебил князь Григоров, который в продолжение всего обеда хмурился, тупился, смотрел себе в тарелку и, наконец, как бы не утерпев, произнес на всю залу:

- Я бы никогда не мог служить у начальника, который меня любит!

Барон и Михайло Борисович вопросительно взглянули на него.

- Между начальником и подчиненным должны быть единственные отношения: начальник должен строго требовать от подчиненного исполнения его обязанностей, а тот должен строго исполнять их.

- Да это так обыкновенно и бывает!.. - возразил Михайло Борисович.

- Нет, не так-с! - продолжал князь, краснея в лице. - Любимцы у нас не столько служат, сколько услуживают женам, дочерям, любовницам начальников...

Марья Васильевна обмерла от страха. Слова племянника были слишком дерзки, потому что барон именно и оказывал Михайле Борисовичу некоторые услуги по поводу одной его старческой и, разумеется, чисто физической привязанности на стороне: он эту привязанность сопровождал в театр, на гулянье, и вообще даже несколько надзирал за ней. Старушка все это очень хорошо знала и от всей души прощала мужу и барону.

Михайло Борисович, в свою очередь, сильно рассердился на племянника.

- То, что ты говоришь, нисколько не относится к нашему разговору, произнес он, едва сдерживая себя.

Барон старался придать себе вид, что он нисколько не понял намека Григорова.

- Я не к вашему разговору, а так сказал! - отвечал тот, опять уже потупляясь в тарелку.

- Да, ты это так сказал! - произнес насмешливо Михайло Борисович.

- Так сказал-с! - повторил Григоров кротко.

Марья Васильевна отошла душою.

Обед вскоре после того кончился. Князь, встав из-за стола, взялся за шляпу и стал прощаться с дядей.

- А курить? - спросил его тот лаконически.

- Не хочу-с! - отвечал ему князь тоже лаконически.

- Ну, как знаешь! - произнес Михайло Борисович.

В голосе старика невольно слышалась еще не остывшая досада; затем он, мотнув пригласительно барону головой, ушел с ним в кабинет.

С Марьей Васильевной князю не так скоро удалось проститься. Она непременно заставила его зайти к ней в спальню; здесь она из дорогой божницы вынула деревянный крестик и подала его князю.

- Отвези это княгинюшке от меня и скажи ей, чтобы она сейчас же надела его: это с Геннадия преподобного, - непременно будут дети.

Князь не без удивления взглянул на тетку, но крестик, однако, взял.

- Что смотришь? Это не для тебя, а для княгинюшки, которая у тебя умная и добрая... гораздо лучше тебя!.. - говорила старушка.

Князь стал у ней на прощанье целовать руку.

- И поверь ты, друг мой, - продолжала Марья Васильевна каким-то уже строгим и внушительным голосом, - пока ты не будешь веровать в бога, никогда и ни в чем тебе не будет счастья в жизни.

- Я верую, тетушка, - проговорил князь.

- Ну! - возразила старушка и затем, перекрестив племянника, отпустила его, наконец.

В кабинете между тем тоже шел разговор о князе Григорове.

- Я пойду, однако, прощусь с князем, - проговорил было барон, закуривая очень хорошую сигару, которую предложил ему Михайло Борисович.

- Оставьте его! - произнес тот тем же досадливым голосом.

Барон остался и не пошел.

- Странный человек - князь! - сказал он после короткого молчания.

- Просто дурак! - решил Михайло Борисович. - Хорошую жизнь ведет: не служит, ни делами своими не занимается, а ездит только из Москвы в Петербург и из Петербурга в Москву.

- Да, жизнь не очень деятельная! - заметил с улыбкою барон.

- Дурак! - сказал еще раз Михайло Борисович; он никогда еще так резко не отзывался о племяннике: тот очень рассердил его последним замечанием своим.

Князь в это время шагал по Невскому. Карету он обыкновенно всегда отпускал и ездил в ней только туда, куда ему надобно было очень чистым и незагрязненным явиться. Чем ближе он подходил к своей гостинице, тем быстрее шел и, придя к себе в номер, сейчас же принялся писать, как бы спеша передать волновавшие его чувствования.

"Добрая Елена Николаевна! - писал он скорым и малоразборчивым почерком. - Несмотря на то, что через какие-нибудь полтора дня я сам возвращусь в Москву, мне все-таки хочется письменно побеседовать с вами - доказательство, как мне необходимо и дорого ваше сообщество. Никогда еще так не возмущал и не истерзывал меня официальный и чиновничий Петербург, как в нынешний приезд мой. Какая огромная привычка выработана у всех этих господ важничать, и какая под всем этим лежит пустота и даже мелочность и ничтожность характеров!.. Мне больше всех из них противны их лучшие люди, их передовые; и для этого-то сорта людей (кровью сердце обливается при этой мысли) отец готовил меня, а между тем он был, сколько я помню, человек не глупый, любил меня и, конечно, желал мне добра. Понимая, вероятно, что в лицее меня ничему порядочному не научат, он в то же время знал, что мне оттуда дадут хороший чин и хорошее место, а в России чиновничество до такой степени все заело, в такой мере покойнее, прочнее всего, что родители обыкновенно лучше предпочитают убить, недоразвить в детях своих человека, но только чтобы сделать из них чиновника. В университетах наших очень плохо учат, но там есть какой-то научный запах; там человек, по крайней мере, может усвоить некоторые приемы, как потом образовать самого себя; но у нас и того не было. Светские манеры, немножко музыки, немножко разврата на петербургский лад и, наконец, бессмысленное либеральничанье, что, впрочем, есть еще самое лучшее, что преподано нам там. Грустней всего, что с таким небогатым умственным и нравственным запасом пришлось жить и действовать в очень трудное и переходное время. Вы совершенно справедливо как-то раз говорили, что нынче не только у нас, но и в европейском обществе, человеку, для того, чтобы он был не совершеннейший пошляк и поступал хоть сколько-нибудь честно и целесообразно, приходится многое самому изучить и узнать. То, что вошло в нас посредством уха и указки из воспитывающей нас среды, видимо, никуда не годится. Но чем заменить все это, что поставить вместо этого? Естествознание, мне кажется, лучше всего может дать ответ в этом случае, потому что лучше всего может познакомить человека с самим собой; ибо он, что бы там ни говорили, прежде всего животное. Высшие его потребности, смею думать, - роскошь, без которой он может и обойтись; доказательством служат дикари, у которых духовного только и есть, что религия да кой-какие песни. Итак, моя милая Елена Николаевна, примемтесь за естествознание. Я накупил по этому отделу книг, и мы с вами будем вместе читать их: я заранее прихожу в восторг, представляя себе эти прекрасные вечера, которые мы будем с вами посвящать на общую нашу работу в вашей гостиной. Кстати, по поводу вашей гостиной, о вашей матушке: почему вас могло так возмутить письмо ее ко мне, которым она просит прислать ей из Петербурга недорогой меховой салоп? Во-первых, в Петербурге действительно меха лучше и дешевле; во-вторых, мне кажется, мы настолько добрые и хорошие знакомые, что церемониться нам в подобных вещах не следует, и смею вас заверить, что даже самые огромные денежные одолжения, по существу своему, есть в то же время самые дешевые и ничтожные и, конечно, никогда не могут окупить тех высоконравственных наслаждений, которые иногда люди дают друг другу и которые я в такой полноте встретил для себя в вашем семействе.

За ваши посещения жены моей приношу мою искреннюю благодарность. О, как вы глубоко подметили, что она от своего доброго, детского взгляда на жизнь неизлечима. Десять лет я будил и бужу в ней взгляд взрослой женщины и не могу добудиться, и это одна из трагических сторон моей жизни.

Ваш друг,

Григоров.

186 - года, - января".

II

Князь Григоров, по происхождению своему, принадлежал к весьма старинному и чисто русскому княжескому роду. Родство у него было именитое: не говоря уже о Михайле Борисовиче Бахтулове, два дяди у него были генерал-адъютантами, три тетки статс-дамами, две - три кузины дамами-патронессами. Всеми этими связями князь нисколько не воспользовался для составления себе хоть какой-нибудь служебной карьеры. Он не был даже камер-юнкер и служил всего года два мировым посредником, и то в самом начале их существования. Жил он в настоящее время постоянно в Москве, в огромном барском доме с двумя каменными крылами для прислуги. Стеклянная дверь вела с подъезда в сени, из которых в бельэтаж шла мраморная лестница с мраморными статуями по бокам. Зала, гостиная и кабинет были полны редкостями и драгоценностями; все это досталось князю от деда и от отца, но сам он весьма мало обращал внимания на все эти сокровища искусств: не древний и не художественный мир волновал его душу и сердце, а, напротив того, мир современный и социальный!

В один из холоднейших и ненастнейших московских дней к дому князя подходила молодая, стройная девушка, брюнетка, с очень красивыми, выразительными, умными чертами лица. Она очень аккуратно и несколько на мужской лад была одета и, как видно, привыкла ходить пешком. Несмотря на слепящую вьюгу и холод, она шла смело и твердо, и только подойдя к подъезду княжеского дома, как бы несколько смутилась.

- Князь дома? - спросила она, впрочем, довольно спокойным голосом отворившего ей дверь швейцара.

- Никак нет-с! - почти крикнул ей тот в ответ.

В больших черных глазах девушки явно отразился испуг.

- Как же нет? Второй уж час! - произнесла она, вынимая из-за пояса серебряные часы и показывая их швейцару.

- И княгиня тоже очень беспокоится, - отвечал тот.

- Поезд обыкновенно приходит в десять часов! - продолжала девушка почти гневным тоном.

- Они так всегда прежде и приезжали-с... Карета еще в восемь часов за ними уехала, - пояснил ей швейцар.

Девушка постояла еще некоторое время в недоумении.

- Ты княгине ничего не говори, что я заходила, я не пройду к ней; мне пора по делу! - произнесла девушка опять каким-то повелительным тоном и сама пошла.

Швейцар ничего ей не ответил и только громко захлопнул за ней дверь.

В это время на верху лестницы показалась хорошенькая собой горничная.

- Княгиня спрашивает, кто звонил? - крикнула она оттуда.

- Барышня эта!.. - отвечал швейцар.

- Какая барышня?

- Да как она, проклятая, и забыл... Елена Николаевна, что ли?!

- А, Жиглинская! - произнесла горничная и снова побежала в комнаты.

Девушка между тем быстро прошла несколько переулков, наконец, щеки у ней разгорелись, дыхание стало перехватываться: видимо, что она страшно устала. Приостановившись на минуту, она вынула из кармана загрязненный кошелек и, ощупав в нем несколько денег, подкликнула к себе извозчика. "На Петербургскую железную дорогу!" - сказала она ему и затем, не дождавшись даже ответа, села к нему в сани и велела как можно проворнее себя везти: нетерпение отражалось во всех чертах лица ее. В вокзале железной дороги она обратилась к первому попавшемуся ей навстречу кондуктору, только что, видно, приехавшему с каким-нибудь поездом и сильно перезябшему.

- Петербургский почтовый поезд не пришел еще? - спросила она.

- Нет еще! - отвечал ей тот сердито.

- Что же, несчастье, что ли, с ним случилось? - спрашивала девушка.

- А бог его знает... Может, и несчастье случилось, - говорил кондуктор, уходя от нее в одну из дверей.

Девушка осталась на месте бледная и заметно недоумевающая, что ей предпринять.

В это время по вокзалу проходил небольшого роста инженер, но в внушительнейшей ильковой шинели.

- Говорят, с петербургским поездом несчастие случилось? - обратилась к нему стремительно девушка.

Инженер открыл на нее удивленные глаза.

- Какое-с? - спросил он ее не совсем спокойным голосом.

- Он не приходит; теперь уже скоро два часа... он должен быть в десять часов.

- Да, но, вероятно, он от метели запоздал, - возразил инженер. Бабаев! - крикнул он стоявшему у дверей сторожу. - Не видать поезда?

- Идет, ваше высокоблагородие! - отвечал сторож.

- Ну вот видите, идет!.. Пришел благополучно, - отнесся инженер любезно к девушке.

Та при этом вся вспыхнула радостью.

- Позвольте мне туда пройти на платформу: я брата жду! - проговорила она как-то стремительно.

- Сделайте одолжение. Бабаев! Пропусти госпожу эту! - приказал инженер тому же сторожу, который приотворил дверь, и девушка сейчас же юркнула в нее; но, выйдя на платформу и как бы сообразив что-то такое, она быстро отошла от дверей и стала за стоявшую в стороне толпу баб и мужиков. Поезд наконец подошел, девушка еще старательнее спряталась за толпу. Стали выходить пассажиры, в числе которых из 1-го класса вышел и князь Григоров, нагруженный пледами и саквояжами, с измятым, невыспавшимся лицом. Яркий румянец покрыл при этом щеки девушки. Князь лениво подал встретившему его лакею билет от багажа, а сам прошел на подъезд. Там жандарм выкликнул ему его экипаж, в который он сел и тотчас же уехал. Девушка тоже вскоре вышла из-за своей засады и, очутившись на улице, она думала было сначала нанять извозчика, но - увы! - в грязном кошельке ее не оказалось ни копейки. Девушка при этом усмехнулась, покачала головой и пошла пешком. После трехверстной, по крайней мере, ходьбы она вошла наконец в один деревянный дом, над окнами которого прибита была вывеска с надписью: "Бесплатная школа".

Князь, ехав в своей покойной карете, заметно был под влиянием не совсем веселых мыслей: более месяца он не видался с женою, но предстоящее свидание вовсе, кажется, не занимало и не интересовало его; а между тем князь женился по страсти. Еще бывши юным, нескладным, застенчивым школьником, он, в нескладном казенном мундире и в безобразных белых перчатках, которых никогда не мог прибрать по руке, ездил на Васильевский остров к некоему из немцев горному генералу, у которого была жена и с полдюжины прехорошеньких собой дочерей. Семейство это было небогатое, но чрезвычайно музыкальное. Учить музыке детей родители старались из всех сил, и старшая дочь их, m-lle Элиза, девушка лет восемнадцати, необыкновенно миловидная из себя, с голубыми, как небо, глазами и с льноподобными, густыми волосами, играла очень хорошо на фортепьянах. С семейством этим познакомил князя барон, который хоть и был с самых юных лет весь соткан из практических стремлений, но музыку любил и даже сам недурно играл на фортепьянах. Эта музыкальность барона собственно и послужила первоначальным основанием его школьной дружбе с князем, который в то время приходил в бешеный восторг от итальянской оперы и от музыки вообще. По будням князь обыкновенно наслаждался игрою друга, а по праздникам - игрою m-lle Элизы, которая, впрочем, в то время талант свой по преимуществу рассыпала перед бывшими у них в доме молодыми горными офицерами, ухаживавшими за ней всем гуртом. Наши школьники тоже воспылали к ней страстью, с тою только разницею, что барон всякий раз, как оставался с Элизой вдвоем, делал ей глазки и намекая ей даже словами о своих чувствах; но князь никогда почти ни о чем с ней не говорил и только слушал ее игру на фортепьянах с понуренной головой и вздыхал при этом; зато князь очень много говорил о своей страсти к Элизе барону, и тот выслушивал его, как бы сам в этом случае нисколько не повинный. Все это, впрочем, разрешилось тем, что князь, кончив курс и будучи полным распорядителем самого себя и своего громадного состояния, - так как отец и мать его уже умерли, - на другой же день по выходе из лицея отправился к добрейшей тетке своей Марье Васильевне, стал перед ней на колени, признался ей в любви своей к Элизе и умолял ее немедля ехать и сделать от него предложение. Старушка сначала в ужас пришла от этой новости; потом тщилась отговорить безумца от его намерения, убеждая его тем, что он очень еще молод и не знает ни себя, ни своего сердца, и, наконец, по крайней мере, себя хотела выгородить в этом случае и восклицала, что она, как Пилат{18}, умывает тут руки!.. Но все это, разумеется, кончилось тем, что Пилат этот поехал и сделал от племянника предложение. Горный генерал, супруга его и невеста пришли в крайнее удивление; но партия была слишком выгодна, и согласие немедленно последовало. Князь был на седьмом небе; невеста тоже блистала счастием и радостью. Вслед за тем князь с своей молодой женой уехал в деревню и хлопотал единственно о том, чтобы взять с собой превосходнейшую рояль. Музыка и деревня поглотили почти совершенно их первые два года супружеской жизни; потом князь сделался мировым посредником, хлопотал искреннейшим образом о народе; в конце концов, однако, музыка, народ и деревня принаскучили ему, и он уехал с женой за границу, где прямо направился в Лондон, сошелся, говорят, там очень близко с русскими эмигрантами; но потом вдруг почему-то уехал из Лондона, вернулся в Россию и поселился в Москве. Здесь он на первых порах заметно старался сближаться с учеными и литераторами, но последнее время и того не стал делать, и некоторые из родных князя, посещавшие иногда княгиню, говорили, что князь все читает теперь.

Едучи в настоящем случае с железной дороги и взглядывая по временам сквозь каретное стекло на мелькающие перед глазами дома, князь вдруг припомнил лондонскую улицу, по которой он в такой же ненастный день ехал на станцию железной дороги, чтобы уехать совсем из Лондона. Хорошо ли, худо ли он поступил в этом случае, князь до сих пор не мог себе дать отчета в том, но только поступить таким образом заставляли его все его физические и нравственные инстинкты.

Воспоминания эти, должно быть, были слишком тяжелы и многознаменательны для князя, так что он не заметил даже, как кучер подвез его к крыльцу дома и остановил лошадей.

- Ваше сиятельство, мы приехали! - крикнул он, наконец, обертываясь к карете.

- Ах, да, вижу - сказал, как бы разбуженный от сна, князь и затем стал неловко отворять себе дверцы экипажа.

Швейцар хоть и видел, что подъехала барская карета, но, по случаю холода, не счел за нужное выйти к ней: все люди князя были страшно избалованы и распущены!

В зале князя встретила улыбающаяся своей доброй улыбкой и очень, по-видимому, обрадованная приездом мужа княгиня. Впрочем, она только подошла к нему и как-то механически поцеловала его в щеку.

Князь несколько лет уже выражал заметное неудовольствие, когда жена хоть сколько-нибудь ярко выражала свою нежность к нему. Сначала ее очень огорчало это, и она даже плакала потихоньку о том, но потом привыкла к тому. На этот раз князь тоже совершенно механически отвечал на поцелуй жены и опешил пройти в свой кабинет, где быстро и очень внимательно осмотрел весь свой письменный стол. Княгиня, хоть и не совсем поспешными шагами, но вошла за ним в кабинет.

- Писем, ma chere*, ни от кого не было? - спросил он ее довольно суровым голосом; слова: "ma chere", видимо, прибавлены были, чтобы хоть сколько-нибудь смягчить тон.

______________

* моя дорогая (франц.).

- Нет! - отвечала кротко княгиня.

Князь сел на стул перед столом своим. Лицо его явно имело недовольное выражение.

Княгиня поместилась напротив него.

- Что Марья Васильевна? - спросила она.

- Ничего себе; так же по-прежнему добра и так же по-прежнему несносна... Вот прислала тебе в подарок, - прибавил князь, вынимая из кармана и перебрасывая к жене крестик Марьи Васильевны, - велела тебе надеть; говорит, что после этого непременно дети будут.

- Вот как? - сказала княгиня, немного краснея в лице. - Что ж, я очень рада буду тому.

Князь на это ничего не сказал.

О Михайле Борисовиче княгиня уж и не спрашивала: она очень хорошо знала, что муж на этот вопрос непременно разразится бранью.

- Кого еще видел в Петербурге? - сделала она ему более общий вопрос.

- Мингера, разумеется, - отвечал князь с некоторою гримасою. - Приятель этот своим последним подобострастным разговором с Михайлом Борисовичем просто показался князю противен. - К нам летом собирается приехать в Москву погостить, - присовокупил он: - но только, по своей немецкой щепетильности, все конфузится и спрашивает, что не стеснит ли нас этим? Я говорю, что меня нет, а жену - не знаю.

Легкая и едва заметная краска пробежала при этом на лице княгини.

- Чем же он меня может стеснить? Нисколько... - проговорила она тихо.

- Ну, так так и надобно написать ему! - проговорил князь и позевнул во весь рот.

Княгиня при этом потупилась: легкая краска продолжала играть на ее лице.

- Кто был у тебя во все это время? - спросил князь после некоторого молчания и как бы пооживившись несколько.

- Да кто был? - отвечала княгиня, припоминая. - Приезжала всего только одна Анна Юрьевна и велела тебе сказать, что она умирает от скуки, так долго не видав тебя.

- Взаимно и я тоже! - подхватил князь.

- Значит, полное согласие сердец!.. - заметила княгиня.

- Совершеннейшее! - воскликнул князь, смотря на потолок. - А что, продолжал он с некоторой расстановкой и точно не решаясь вдруг спросить о том, о чем ему хотелось спросить: - Анна Юрьевна ничего тебе не говорила про свою подчиненную Елену?.. - Голос у него при этом был какой-то странный.

- Нет, говорила: хвалила ее очень! - отвечала княгиня, по-видимому, совершенно равнодушно, и только голубые глаза ее забегали из стороны в сторону, как бы затем, чтобы князь не прочел ее тайных мыслей.

- А у тебя Елена бывала? - продолжал тот расспрашивать.

- Была раза два. Она и сегодня, говорят, заходила.

- Сегодня? - переспросил князь.

- Да, но ко мне почему-то не зашла; о тебе только спросила... - Слова эти княгиня тоже заметно старалась произнести равнодушно; но все-таки они у ней вышли как-то суше обыкновенного. - Очень уж тебя ждали здесь все твои любимые дамы! - присовокупила она, улыбаясь и как бы желая тем скрыть то, что думала.

- Что ж, это не дурно для меня, - отвечал, в свою очередь, с усмешкой князь.

Известие, что Елена к ним сегодня заходила, явным образом порадовало его, так что он тотчас же после того сделался гораздо веселее, стал рассказывать княгине разные разности о Петербурге, острил, шутил при этом. Та, с своей стороны, заметила это и вряд ли даже не поняла причины тому, потому что легкое облако печали налетело на ее молодое лицо и не сходило с него ни во время следовавшего затем обеда, ни потом...

Часов в семь вечера князь уехал из дому.

* * *

Бывшая утром вьюга превратилась вечером в страшный мороз, так что в эту ночь там, где-то у Калужских ворот, говорят, замерзли два извозчика, а в Кремле замерз часовой. Пешеходы если и появлялись, то по большей части бежали или в лавочку, или в кабак. На Маросейке, в одном из каменных домов, в окнах, густо забранных льдом, светился огонь. Это была квартира госпожи Жиглинской. Госпожа Жиглинская более чем за год не платила за квартиру, и заведовавший домом сенатский чиновник докладывал было купцу-домовладельцу, что не согнать ли ее?

- Прах ее дери, заплатит когда-нибудь! Возьми с нее вексель покрепче, слышь? - сказал хозяин.

- Слушаю-с! - протянул сенатский чиновник.

- Другие, пожалуй, и даром не станут стоять в этих сараях! - рассуждал хозяин. - Не переделывать же их, дьяволов! Холодище, чай, такой, что собакам не сжить, не то что людям.

- Очень холодно-с! - подтвердил сенатский чиновник и в тот же день взял вексель с госпожи Жиглинской, которая, подписываясь, обругала прежде всего довольно грубыми словами дом, потом хозяина, а наконец, и самого чиновника.

Госпожа Жиглинская происходила из довольно богатой фамилии и в молодости, вероятно, была очень хороша собой; несмотря на свои шестьдесят лет, она до сих пор сохранила еще довольно ловкие манеры, уменье одеваться к лицу и вообще являла из себя женщину весьма внушительной и презентабельной наружности. Жизнь ее прошла полна авантюр: сначала влюбилась она в поляка-офицера, вышла за него замуж; тот прежде всего промотал ее приданое, потом вышел в отставку и завел у себя игорный дом. Госпожа Жиглинская обязана была быть любезною с бывавшими и игравшими у них молодыми людьми. Потом муж ее поступил в штат московской городской полиции частным приставом в одну из лучших частей города. Жить они стали на этом месте прекрасно; но и тут он что-то такое очень сильно проврался или сплутовал, но только исключен был из службы и вскоре умер, оставив жену с восьмилетней девочкой. Госпожа Жиглинская, впрочем, вскоре нашла себе покровителя и опять стала жить в прекрасной квартире, ездить в колясках; маленькую дочь свою она одевала как ангела; наконец, благодетель оставил ее и женился на другой. Госпожа Жиглинская хлопотала было сыскать себе нового покровителя и, говорят, имела их несколько, следовавших один за другим; но увы! - все это были люди недостаточные, и таким образом, проживая небольшое состояние свое, скопленное ею от мужа и от первого покровителя своего, она принуждена была дочь свою отдать в одно из благотворительных учебных заведений и брала ее к себе только по праздникам. Чем дольше девочка училась там, чем дальше и дальше шло ее воспитание, тем как-то суше и неприветливее становилась она к матери и почти с гневом, который едва доставало у нее сил скрывать, относилась к образу ее жизни и вообще ко всем ее понятиям. По мнению матери, например, ничего не стоило поголодать дня два, посидеть в холоду, лишь бы только жить в нарядной, просторной квартире и иметь потом возможность выехать в театр или на гулянье. Дочь же говорила, что человеку нужна только небольшая комната, с потребным количеством чистого воздуха (и тут она даже с точностью определяла это количество), нужен кусок здоровой пищи (и тут она опять-таки назначала с точностью, сколько именно пищи) и, наконец, умная книга. По выходе из училища, дочь объявила матери, что она ничем не будет ее стеснять и уйдет в гувернантки, и действительно ушла; но через месяц же возвратилась к ней снова, говоря, что частных мест она больше брать не будет, потому что в этом положении надобно сделаться или рабою, служанкою какой-нибудь госпожи, или предметом страсти какого-нибудь господина, а что она приищет себе лучше казенное или общественное место и будет на нем работать. Во всех этих планах дочери питаться своими трудами{23} мать очень мало понимала и гораздо больше бы желала, чтобы она вышла замуж за человека с обеспеченным состоянием, или, если этого не случится, она, пожалуй, не прочь бы была согласиться и на другое, зная по многим примерам, что в этом положении живут иногда гораздо лучше, чем замужем... Жизнь, исполненная разного рода авантюр, немножко чересчур низко низвела нравственный уровень госпожи Жиглинской!

В настоящий вечер госпожа Жиглинская сидела в своей комнате на кресле, занятая вязаньем какой-то шерстяной косынки и сохраняя при этом гордейшую позу. Она закутана была на этот раз во все свои шали и бурнусы, так как во всей ее квартире, не топленной с утра, был страшный холод. Рядом с комнатой матери, в довольно большой гостиной, перед лампой, на диване сидела дочь г-жи Жиглинской, которая была) не кто иная, как знакомая нам Елена. Мать и дочь были несколько похожи между собой, и только госпожа Жиглинская была гораздо громаднее и мужественнее дочери. Кроме того, в лице Елены было больше ума, больше солидности, видно было больше образования и совершенно не было той наглой и почти бесстыдной дерзости, которая как бы освещала всю физиономию ее матери. Глубокие очертания, которыми запечатлены были лица обеих дам, и очень заметные усы на губах старухи Жиглинской, а равно и заметный пушок тоже на губках дочери, свидетельствовали, что как та, так и другая наделены были одинаково пылкими темпераментами и имели характеры твердые, непреклонные, способные изломаться о препятствие, но не изогнуться перед ним. Елена была на этот раз вся в слезах и посинелая от холоду. Происходивший у нее разговор с матерью был далеко не приятного свойства.

- Это странно, - говорила Елена голосом, полным горести, - как вы не могли послать Марфушу попросить у кого-нибудь десятка два полен!

- Я посылала, но не дают... Что же мне делать?.. - отвечала Жиглинская каким-то металлически-холодным тоном.

- Отчего же не дают? Мы не даром бы у них взяли; я говорила, что принесу денег - и принесла наконец.

- Не дают!.. - повторила госпожа Жиглинская.

Ей как будто даже весело было давать такие ответы дочери, и она словно издевалась в этом случае над ней.

- Вы сделаете то, - продолжала Елена, и черные глаза ее сплошь покрылись слезами, - вы сделаете то, что я в этаком холоду не могу принять князя, а он сегодня непременно заедет.

- Отчего же не принять?.. Прими! Пускай посидит тут и посмотрит, отвечала госпожа Жиглинская явно уже с насмешкой.

Сближение Елены с князем сначала очень ее радовало. Что там между ними происходило и чем все это могло кончиться, - она особенно об этом не заботилась; но видя, что князь без памяти влюблен в дочь, она главным образом совершенно успокоилась насчет дальнейших средств своих к существованию. На деле же, сверх всякого ожидания, стало оказываться не совсем так: от князя им не было никакой помощи. В одну из минут весьма крайней нужды госпожа Жиглинская решилась было намекнуть об этом дочери: "Ты бы попросила денег у друга твоего, у князя; у него их много", - сказала она ей больше шутя; но Елена почти озлобленно взглянула на мать. "Как вы глупо говорите!" - сказала она ей в ответ и ушла после того из ее комнаты. Госпожа Жиглинская долго после этого ни о чем подобном не говорила с дочерью и допекала ее только тем, что дня по два у них не было ни обеда, ни чаю; хотя госпожа Жиглинская и могла бы все это иметь, если бы продала какие-нибудь свои брошки и сережки, но она их не продавала. В вечер этот она, вероятно, выведенная из всякого терпения холодом, опять, по-видимому, хотела возобновить разговор на эту тему.

- И побогаче нас люди иногда одолжаются и принимают помощь от своих знакомых, - проговорила она, как бы размышляя больше сама с собой.

- Никогда! Ни за что! - воскликнула Елена, догадавшаяся, что хочет сказать мать. - Я могла пойти к князю, - продолжала она с каким-то сдержанным достоинством: - и просить у него места, возможности трудиться; но больше этого я ни от кого, никогда и ничего не приму.

Елена, действительно, по совету одного молодого человека, встречавшего князя Григорова за границей и говорившего, что князь непременно отыщет ей место, обратилась к нему. Князь, после весьма короткого разговора с Еленою, в котором она выразила ему желание трудиться, бросился к одной из кузин своих, Анне Юрьевне, и так пристал к ней, что та на другой же почти день дала Елене место учительницы в школе, которую Анна Юрьевна на свой счет устроила и была над ней попечительницей. Елена после того пришла, разумеется, поблагодарить князя. Он на этот раз представил ее княгине, которая на первых порах приняла Елену очень любезно и просила бывать у них в доме, а князь, в свою очередь, выпросил у Елены позволение посетить ее матушку, и таким образом, они стали видеться почти ежедневно.

- Тебя никто и не заставляет ни от кого ничего принимать, - говорила между тем старуха Жиглинская.

- Нет, вы заставляете, вы пишете там князю о каких-то ваших салопах, возразила ей Елена.

Госпожа Жиглинская вспыхнула при этом немного; дочь в первый еще раз выразила ей неудовольствие по этому поводу.

- Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! - захохотала она каким-то неприятным и злобным смехом. - Я могу, кажется, и без твоего позволенья писать моим знакомым то, что я хочу.

- Да, вашим, но не моим, а князь - мой знакомый, вы это очень хорошо знаете, и я просила бы вас не унижать меня в глазах его, - проговорила резко Елена.

Госпожа Жиглинская окончательно рассердилась.

- Ты мерзкая и негодная девчонка! - воскликнула она (в выражениях своих с дочерью госпожа Жиглинская обыкновенно не стеснялась и называла ее иногда еще худшими именами). - У тебя на глазах мать может умирать с голоду, с холоду, а ты в это время будешь преспокойно философствовать.

- Философствовать лучше, чем делать что-нибудь другое!.. - начала Елена и вряд ли не хотела сказать какую-нибудь еще более резкую вещь, но в это время раздался звонок. Елена побледнела при этом. - Марфуша, Марфуша! крикнула она почти задыхающимся голосом. - Он войдет и в самом деле даст нам на дрова.

Вбежала толстая, краснощекая девка.

- Не принимай князя, скажи, что я больна, лежу в постели, заснула... говорила торопливо Елена и вместе с тем торопливо гасила лампу.

Марфуша выбежала отворить дверь. Это действительно приехал князь.

- Барышня больны-с, легли в постель-с, почивают, - донесла ему та.

Князя точно обухом кто ударил от этого известия по голове.

- Но, может быть, она примет меня, доложи! - как-то пробормотал он.

- Нет-с, они уж заснули! - сказала Марфуша и захлопнула у него перед носом дверь.

Князь после этого повернулся и медленно стал спускаться с лестницы... Вскоре после того Елена, все еще остававшаяся в темной гостиной, чутким ухом услыхала стук его отъезжавшей кареты.

III

На другой день в кабинете князя сидело целое общество: он сам, княгиня и доктор Елпидифор Мартыныч Иллионский, в поношенном вицмундирном фраке, с тусклою, порыжелою и измятою шляпой в руках и с низко-низко спущенным владимирским крестом на шее. Елпидифор Мартыныч принадлежал еще к той допотопной школе врачей, которые кресты, чины и ленты предпочитают даже деньгам и практику в доме какого-нибудь высшего служебного лица или даже отставного именитого вельможи считают для себя превыше всего. У Григоровых Елпидифор Мартыныч лечил еще с деда их; нынешний же князь хоть и считал почтенного доктора почти за идиота, но терпел его единственно потому, что вовсе еще пока не заботился о том, у кого лечиться. Княгиня же ценила в Елпидифоре Мартыныче его привязанность к их семейству. Происходя из духовного звания и имея смолоду сильный бас, Елпидифор Мартыныч как-то необыкновенно громко и сильно откашливался и даже почему-то ужасно любил это делать.

- К-х-ха! - произнес он на всю комнату, беря князя за руку, чтобы пощупать у него пульс. - К-х-ха! - повторил он еще раз и до такой степени громко, что входившая было в кабинет собака князя, услыхав это, повернулась и ушла опять в задние комнаты, чтобы только не слышать подобных страшных вещей. - К-х-ха! - откашлянулся доктор в третий раз. - Ничего, так себе, маленькая лихорадочка, - говорил он басом и нахмуривая свои глупые, густые брови.

- Конечно, ничего, стоило посылать! - произнес князь досадливым голосом, между тем лицо у него было какое-то искаженное и измученное. Руку свою он почти насильно после того вырвал из руки Елпидифора Мартыныча.

- Все лучше посоветоваться! - отвечала кротко княгиня: вечером она видела, что муж откуда-то приехал очень мрачный, затворился в своем кабинете и притворился, что читает; но потом, ночью, она очень хорошо слышала, что князь не заснул ни на минуту и даже стонал несколько раз, как бы от чего-то душившего его. Испугавшись всего этого, она поутру, не сказав даже о том князю, послала за Елпидифором Мартынычем, который и прибыл сейчас же и вместе с княгиней вошел в кабинет к князю. Тот, увидев его и поняв в чем дело, в первую минуту взбесился было; однако удержался и принял только очень сердитый вид.

- Ничего-с! - повторил еще раз Елпидифор Мартыныч, усаживаясь в кресло и приготовляясь, как видно, побеседовать. - К-х-ха! - откашлянулся он затем с каким-то особенным наслаждением и отнесся уже с разговорами к княгине. Был я, сударыня, ваше сиятельство, у графа Виктора Сергеевича на обеде; кушали у него: владыко с викарием, генерал-губернатор со свитой, разные господа сенаторы...

- Что же это, он награду свою праздновал? - спросила княгиня.

- Непременно так-с, непременно! - подтвердил Елпидифор Мартыныч. Очень старик доволен; с коронации{28} еще он желая сей первенствующей ленты Российской империи и вдруг получил ее. Приятно каждому, - согласитесь!

- Да! - поспешила согласиться княгиня: она больше всего в эти минуты желала, чтобы как-нибудь прекратить подобный разговор, от которого, она очень хорошо видела и понимала, до какой степени князь внутри себя рвет и мечет; но Елпидифор Мартыныч не унимался.

- Я, когда награжден был сим крестом, - продолжал он, указывая с гордостью на своего Владимира: - приезжаю тогда благодарить генерал-губернатора, всплакал от полноты чувств, - ей-богу!

Князь уже более не вытерпел.

- Не о чем, видно, вам плакать-то о более порядочном! - произнес он.

- О более порядочном - а?.. Вольнодумец какой он!.. Вольнодумец он у вас, княгиня, а?.. - обратился Елпидифор Мартыныч к княгине.

- Ужасный! - отвечала та.

- А вы за ушко его за это, за ушко!.. И в бога ведь, чай, не верует?.. - шутил Елпидифор Мартыныч.

- Не знаю! - сказала княгиня с улыбкою.

- Вам, как медику, совестно, я думаю, об этом и спрашивать и беспокоиться, - проговорил насмешливо князь.

- А вот что медики-с, скажу я вам на это!.. - возразил Елпидифор Мартыныч. - У меня тоже вот в молодости-то бродили в голове разные фанаберии, а тут как в первую холеру в 30-м году сунули меня в госпиталь, смотришь, сегодня умерло двести человек, завтра триста, так уверуешь тут, будешь верить!

- Смерть, и особенно близких нам людей, лучше всего нас может научить этому, - подтвердила и княгиня.

- Да как же, помилуйте! - воскликнул Елпидифор Мартыныч. - Из земли взят, говорят, землей и будешь. А душа-то куда девается? Ее-то надобно девать куда-нибудь.

Князь на это только злобно усмехнулся.

- Нынче, сударыня, все отвергают, все! - продолжал Елпидифор Мартыныч, по-прежнему обращаясь к княгине. - Нынче вон, говорят, между молодыми людьми какие-то нигилисты{29} есть, и у нас в медицине все нигилисты, все отвергли; один только, изволите видеть, лапис{29} и опиум признали! Все в природе сотворено не на потребу человека, а ко вреду ему, и один только лапис и опиум исцеляют и врачуют его от всех болезней!

- Не от всех болезней, - возразил на это сердито князь, - a genius morborum* нашего времени таков, что эти средства, по преимуществу, помогают.

______________

* дух недугов (лат.).

- Какой это genius morborum такой, желал бы я знать?.. Какой это он?.. - вспылил уже Елпидифор Мартыныч. - Господи помилуй! - продолжал он, разводя руками. - Всегда были лихорадки, чахотки, параличи, - всегда они и будут!.. - Новое нам надобно было что-нибудь выдумать - вот что-с! Приедет нынче доктор к больному и расписывает ему: "У вас то-то и то-то; организм у вас такой-то, темперамент такой-то!" Батюшки мои! Целую лекцию прочтет ему из медицины, а тот и думает: "Ай, какой мудрец-всезнайка!" А я, извините меня, за грех всегда считал это делать. Я никогда не скажу больному, что у него; должен это знать я, а не он: он в этом случае человек темный, его только можно напугать тем. Родных, конечно, предуведомлю, когда кто труден, чтобы успели распорядиться о духовной и причастить заблаговременно!.. К-х-ха!.. откашлянулся старик в заключение, но вместе с тем раздался и звонок снизу от швейцара.

Князь и княгиня переглянулись между собой.

- Кто может быть так рано? - проговорила последняя.

Князь тоже недоумевал.

- Дама какая-то идет! - сказал Елпидифор Мартыныч, обертываясь и оглядываясь в залу.

- Это, вероятно, Елена! - произнесла княгиня более уже тихим голосом.

У князя все мускулы в лице передернуло.

В кабинет вошла действительно Елена. Внутри себя она, должно быть, была страшно взволнована; но, по наружности, старалась сохранить смелый и спокойный вид.

- Bonjour, princesse!* - отнеслась она как-то особенно смело к княгине.

______________

* Добрый день, княгиня! (франц.).

- Здравствуйте, - отвечала та ей негромко.

- Я пришла, князь, проведать, приехали ли вы из Петербурга, обратилась она каким-то неестественным голосом к князю.

Тот при этом сильно сконфузился.

- Да, я вчера приехал, - отвечал он, понимая так, что Елена не хочет говорить при княгине о том, что он заезжал к ней вчера.

Они часто о многих вещах, вовсе не условливаясь предварительно, не говорили при княгине.

Доктору Елена вежливо поклонилась. Елпидифор Мартыныч, в свою очередь, перед ней встал и, как только умел, модно раскланялся и вслед за тем уже не спускал с нее своих старческих очей.

Елена благодаря тому, что с детства ей дано было чисто светское образование, а еще более того благодаря своей прирожденной польской ловкости была очень грациозное и изящное создание, а одушевлявшая ее в это время решительность еще более делала ее интересной; она села на стул невдалеке от князя.

- Maman просит вас сегодня заехать к ней, она очень желает вас видеть, - проговорила Елена.

- А сами вы будете дома? - спросил ее протяжно князь.

- Непременно! - подхватила Елена стремительно.

Она и прежде, когда приглашала князя, то всегда на первых же порах упоминала имя "maman", но саму maman они покуда еще княгине не показывали, и князь только говорил ей, что это очень добрая, но больная и никуда не выезжающая старушка.

Елпидифор Мартыныч, все еще продолжавший смотреть на Елену, не утерпел наконец и отнесся к ней.

- К-х-ха! - начал он прежде всего с кашля. - Позвольте мне спросить: не имел ли я удовольствия встречать вас в доме графини Анны Юрьевны?

- Очень может быть, - отвечала Елена, - но только не в доме у ней, а в передней: я приходила к ней просить место учительницы.

Елпидифор Мартыныч склонил при этом свою голову.

- И получили вы сие место?

- Получила, вот по милости князя! - сказала Елена.

Елпидифор Мартыныч еще ниже склонил свою голову.

- Значит, мы в некотором роде товарищи с вами по службе. Я тоже служу у Анны Юрьевны по попечительству и смею рекомендовать себя: действительный статский советник Елпидифор Мартыныч Иллионский!

Елена молчала на это.

- А ваша фамилия? - продолжал старикашка.

- Жиглинская! - сказала Елена.

Елпидифор Мартыныч растопырил руки.

- Елизаветы Петровны дочь? - воскликнул он.

- Да! - отвечала Елена.

- Я вот еще какую вас видел, вот какохонькую! - говорил Елпидифор Мартыныч, показывая рукою от полу на аршин и все ниже и ниже затем опуская руку. - Что же ваша матушка поделывает и как поживает?

- Ничего, хорошо! - отвечала ему сухо и почти с неудовольствием Елена, потому что Елпидифор Мартыныч, говоря последние слова, явно уже обратил на нее какие-то масленые глаза: он был ужасный волокита и особенно за небогатенькими девушками.

- Ну, однако, мне пора! - сказала Елена, вставая.

Ее, по преимуществу, конфузило то, что княгиня во все это время не проговорила с ней ни слова.

- А вы в какие страны, осмелюсь вас спросить? - обратился опять к ней Елпидифор Мартыныч, тоже поднимаясь с своего места.

- На Покровку! - отвечала ему Елена и отвернулась от него.

- Так не угодно ли, я довезу вас на своих конях? Я в эти именно страны и еду, - говорил Елпидифор Мартыныч, явно уже любезничая с ней.

Елена несколько мгновений заметно недоумевала и в это время успела бросить короткий, но вопрошающий взгляд на князя.

- Он вас довезет отлично! - проговорил тот, как бы в ответ на этот взгляд.

- Ну, хорошо! - сказала Елена. - Adieu, princesse, - прибавила она опять как-то официально княгине.

- Прощайте! - отвечала та, стараясь, по обыкновению, придать как можно более простоты и естественности своему голосу.

- Ну так, значит, до свидания, до вечера, - говорила Елена, подавая бойко руку князю.

- До вечера! - повторил тот, видимо, делая над собой страшное усилие, чтобы не смотреть на Елену тоже неравнодушным оком. - А я книг много для вас накупил: прикажете их ужо привезти к вам? - присовокупил он.

- Пожалуйста! - отвечала Елена и пошла.

Елпидифор Мартыныч поспешил последовать за ней.

Княгиня вышла их обоих немного проводить.

- Барышня-то эта отличная, бесподобная! - шепнул ей Елпидифор Мартыныч, указывая глазами на уходящую Елену и принимая от княгини деньги за визит.

- Да! - протяжно ответила она и снова возвратилась в кабинет к мужу.

Князь сидел на креслах, закинув голову назад. Лицо его имело какое-то мечтательное выражение; лицо же княгини, напротив, и на этот раз опять осенилось облаком тайного неудовольствия. Муж и жена, оставшись с глазу на глаз, чувствовали необходимость начать между собой какой-нибудь разговор, но о чем именно - не знали. Князь, впрочем, заговорил первый.

- Этот Елпидифор такой дурак невыносимый... - произнес он недовольным голосом.

- Да, не умен... - согласилась и княгиня.

- Его непременно надобно прогнать и не пускать к себе, а то он одними своими рассуждениями может уморить человека.

- Пожалуй, как хочешь! - отвечала княгиня.

Она, надо думать, рассердилась в этот раз на Елпидифора Мартыныча главным образом за то, что он очень уж лестно отозвался об Елене.

* * *

После обеда князь с заметным нетерпением дожидался вечера и в шесть часов велел себе закладывать карету. Княгиня в это время сидела на своей половине. Уезжая, князь не зашел даже к ней проститься. Княгиня тоже не вышла, по обыкновению, проводить его. Князь повез с собою целую кипу книг и карете, разумеется, велел ехать на Маросейку. Здесь квартира госпожи Жиглинской представляла совсем другой вид, чем вчера: она была вся натоплена и подметена. Сама госпожа Жиглинская, разодетая в черное шелковое платье и в модный, с пунцовыми лентами чепец, сидела на обычном своем месте с вязаньем в руках и надменно надсматривала за Марфушей, приготовлявшей на столе чайный прибор. Елена, тоже в черном шелковом платье, ловко обхватывающем ее стройный стан, и очень красиво причесанная, сидела по-прежнему на диване. Она не то что была печальна, но как-то взволнована и вся как бы превратилась в слух и внимание к скрипу и стуку проезжавших мимо экипажей. Наконец шум послышался в самых сенях их квартиры.

Елена привстала.

- Марфуша, поди, отвори! - воскликнула она.

Марфуша побежала и отворила. Вошел князь, державший в обеих руках книги.

- Вот я вам все их привез, - говорил он, входя в гостиную к Елене.

- Ах, благодарю, тысячу раз благодарю! - говорила та как бы в самом деле радостным голосом и подсобляя князю уложить книги на одном из столиков. Освободившись окончательно от своей ноши, князь наконец уселся и принялся сквозь очки глядеть на Елену, которая села напротив него.

- Нам, я думаю, лучше всего начать с теории Дарвина{33}, - произнес он.

- Это с его учения о происхождении видов? Я немножко знаю эту теорию, отвечала Елена.

- Да, но ее надобно серьезно изучить, - возразил князь.

- Разумеется! - подхватила Елена.

- Книжка эта довольно толстая... - продолжал князь и, не откладывая времени, встал и взял со стола одну из книг. - Я думаю, мы можем и начать! повторил он.

- Хорошо! - отвечала Елена.

Князь открыл книгу и хотел было приняться читать, но потом вдруг почему-то приостановился.

- Ваша maman? - спросил он какой-то скороговоркой Елену.

- Благодарю! Она у себя в комнате, - отвечала та.

- Там? - спросил князь, указывая глазами на дверь.

- Там!

- Здравствуйте Елизавета Петровна! - воскликнул князь.

- Здравствуйте! - отвечала госпожа Жиглинская, не поднимаясь с своего места: она ожидала, что князь непременно к ней войдет, но он не входил. Благодарю за салоп! - прибавила госпожа Жиглинская.

- О, что... Очень рад, - отвечал князь, немного сконфузясь.

Елена тоже при этом вся вспыхнула.

Князь затем замолчал и больше не стал говорить с Жиглинской-старухой: он находил, что совершенно достаточно с ней побеседовал. Насколько князю нравилась Елена, настолько противна была ему мать; своей массивной фигурой и нахальным видом госпожа Жиглинская внушала ему какое-то физиологическое отвращение к себе. Елена, с инстинктом и проницательностью умной девушки, чувствовала это и старалась мать свою не сводить с князем и не беспокоить его, так сказать, ею. Сама же госпожа Жиглинская, тоже замечавшая, что князь не совсем охотно с ней встречается и разговаривает, объясняла это совершенно иначе: она полагала, что князь, приволакиваясь за дочкой, просто ее притрухивает. "Ах, какой он глупенький, глупенький!" - рассуждала она сама с собой по этому поводу.

Князь принялся, наконец, читать. Елена стала слушать его внимательно. Она все почти понимала и только в некоторых весьма немногих местах останавливала князя и просила его растолковать ей. Тот принимался, но по большей части путался, начинал говорить какие-то фразы, страшно при этом конфузился: не оставалось никакого сомнения, что он сам хорошенько не понимал того, что говорил.

- Черт знает как досадно не знать хорошенько естественных наук! воскликнул он как бы больше сам с собой.

- Да, немного мы знаем, очень немного!.. - произнесла протяжно Елена. Но вы, кажется, очень устали? - прибавила она, взглянув с участием на князя, у которого действительно от двухчасового чтения и от умственного при этом напряжения пот градом выступал на лбу.

- Есть отчасти... - отвечал ей тот с улыбкою.

- Ну, так бросимте; будет на сегодня! - разрешила ему Елена.

- Будет, так будет! - согласился с удовольствием князь.

Ему самому давно, кажется, гораздо более хотелось смотреть на Елену, чем в книгу.

- Знаете что? - начала она потом, прищуривая немного свои черные глаза, и с этим выражением лица была очень хороша собою. - Я непременно хочу у вас спросить об одной вещи: что, княгиня сердится на меня, что ли, за что-нибудь?

- Княгиня? - переспросил князь несколько с притворным удивлением.

- Да. Она давеча не сказала со мной двух слов, - отвечала Елена.

- Но вы так мало были у нас, что она, я думаю, просто не успела этого сделать, - возразил князь.

Елена сомнительно покачала головой.

- Вряд ли это так, - сказала она, - потому что, кроме молчания, княгиня имела такой сердитый и недовольный вид.

- Ей, может быть, нездоровилось! - объяснил князь.

- Но доктор, однако, был у вас, а не у княгини, - возразила Елена.

- А черт его знает, у кого он был! - сказал с сердцем князь, и вообще, как видно было, весь этот разговор начинал ему становиться скучным и неприятным.

- Но дело не в том-с. Перехожу теперь к главному, - продолжала Елена, мы обыкновенно наши письма, наши разговоры чаще всего начинаем с того, что нас радует или сердит, - словом, с того, что в нас в известный момент сильней другого живет, - согласны вы с этим?

- Согласен, - отвечал князь.

- Ну-с, а почему же вы последнее ваше письмо, - письмо, как видно, очень искреннее, - прямо начинаете с того, что стали мне описывать, до какой степени вас возмущает и вам ненавистен чиновничий Петербург?.. Вы как будто бы тут в чем-то спешите оправдаться передо мной.

- Я?.. Перед вами?.. - спросил князь с искренним удивлением.

- Да... Значит, этот мир еще волнует и беспокоит вас.

- Господи помилуй! - воскликнул князь. - Меня можно укорить в тысяче мелочностей, но никак уж не в этом. Этот мир никогда меня ничем не волновал и не привлекал.

- Напрасно, совершенно напрасно так думаете! - подхватила Елена. - И в этом случае вы, по-моему, мало себя знаете.

Князь уставил на Елену удивленный и вопросительный взгляд.

- Поверьте вы мне-с, - продолжала она милым, но в то же время несколько наставническим тоном, - я знаю по собственному опыту, что единственное счастье человека на земле - это труд и трудиться; а вы, князь, извините меня, ничего не делаете...

При этом замечании князь вспыхнул.

- Как тут быть! - произнес он, нахмуривая брови. - Найти себе занятие и специальность какую-нибудь вовсе дело не легкое... Это выпадает только на долю счастливцев.

- Вам нечего и выдумывать себе никакой особенной специальности, а берите такую, какая она есть в обществе. Вы человек умный, способный: поезжайте в Петербург, в который вы и без того беспрестанно ездите, и поступайте там на службу.

Когда Елена говорила последние слова, то в ее глазах, в складе губ и даже в раздувшихся красивых ноздрях промелькнула какая-то злая ирония. Князь это подметил и был крайне этим поражен: он никак не ожидал услышать от Елены подобного совета.

- Нет-с, я служить не могу! - произнес он глубоко оскорбленным голосом.

- Вы не попробовали этого, уверяю вас, а испытайте, может быть, и понравится, тем более, что княгине давно хочется переехать в Петербург: она там родилась, там все ее родные: Москву она почти ненавидит.

- Княгиня может ненавидеть Москву, но я все-таки не поеду отсюда по одному тому, что в Москве вы живете, - заключил князь, произнеся последние слова несколько тише, чем прочие.

Елена при этом побледнела. Князь в первый еще раз так прямо сказал ей о чувстве своем. Она сама его горячо любила. Принадлежать человеку в браке или без брака для Елены, по ее убеждениям, было решительно все равно; только в браке, как говорили ей, бывают эти отношения несколько попрочнее. Но если уж ей суждено, чтобы человек любил ее постоянно, так и без брака будет любить; а если не сумеет она этого сделать, так и в браке разлюбит. В отношении детей - то же: хороший человек и незаконных детей воспитает, а от дрянного и законным никакой пользы не будет. Но тут ее останавливали и смущали несколько совершенно иные соображения: во-первых, Елена очень хорошо понимала, что она наносит тут зло другой женщине. "Но почему же эта женщина, - рассуждала и в этом случае Елена, - не постаралась сохранить любовь мужа?" Князь сам ей рассказывал, что он давно разлюбил жену, потому что она никогда не разделяла ни одного из его убеждений; значит, Елена тут ничем не была виновата. Во-вторых, она ужасно боялась встретить в князе какие-нибудь аристократические тенденции и замашки, которых, конечно, она нисколько не замечала в нем до сих пор; но, может быть, в этом случае он маскировался только или даже сам пока не сознавал своих природных инстинктов.

- Я-то меньше чем кто-либо должна вас останавливать! - проговорила она.

- Тогда как в вас вся жизнь моя заключается! - воскликнул он.

- Нет, князь, ваша жизнь не во мне заключается! - возразила Елена. - Мы с вами птички далеко не одного полета: я - бедная пташка, которой ни внутри, ни извне ничто не мешает летать, как ей хочется, а вы - аристократический орленок, привязанный многими-многими золотыми нитями к своей клетке.

- Да нет же этого, клянусь вам! - воскликнул опять князь.

- Есть, князь, есть! - сказала Елена, и голос у ней при этом отозвался даже какой-то строгостью.

- Что же, после этого, - продолжал князь, - стало быть, вы во мне видите какого-то грубого, грязного волокиту?

- Никогда!.. Нисколько. Я вижу в вас только человека, не имевшего еще в жизни случая хорошо познакомиться с самим собой.

- Значит, такой, какой я есть в сущности, я вам не нравлюсь? - произнес князь тихо.

- Напротив!.. К несчастью, совершенно напротив! - отвечала тихо Елена, не глядя на князя.

- Но почему же к несчастью? - спросил он ее с просветлевшим лицом.

- А потому... - начала Елена, и глубокий вздох остановил ее слова, потому что в этом, в самом деле, мое несчастье! - заключила она.

- Но кто ж вам сказал это?

- Предчувствие мое! - проговорила Елена, и глаза ее при этом мгновенно наполнились слезами.

Лицо князя тоже, в свою очередь, как-то исказилось.

- А что, если я все рушу, все переломаю, чтобы сделать вас счастливою? - проговорил он каким-то глухим голосом.

- Ничего вы не сделаете! - возразила ему Елена тоже негромко.

Князь на это пожал только плечами. Он никогда еще не видал Елену в таком ипохондрическом и почти озлобленном настроении. В последнюю поездку князя в Петербург ей вдруг пришла в голову мысль, что он ездит туда затем, чтобы там найти себе место, и в настоящем разговоре она, по преимуществу, хотела его выспросить об этом. Князь же, собственно, ездил в Петербург с совершенно другими целями; впечатлительный и памятливый по натуре, он все явления жизни, все мысли из книг воспринимал довольно живо и, раз что усвоив, никогда уже не забывал того вполне. Таким образом с течением времени у него накопилась в душе масса идей, чувствований; разъяснить все это и найти какую-нибудь путеводную нить для своих воззрений он жаждал неимоверно. Потолковать обо всем этом в Москве было решительно не с кем. Москва, как убедился князь по опыту, была в этом отношении - болото стоячее. Петербург казался ему гораздо более подвижным и развитым, и он стремился туда, знакомился там с разными литераторами, учеными, с высшим и низшим чиновничеством, слушал их, сам им говорил, спорил с ними, но - увы! просвета перед жадными очами его после этих бесед нисколько не прибывало, и почти каждый раз князь уезжал из Петербурга в каком-то трагически-раздраженном состоянии, но через полгода снова ехал туда. Про все эти свои сомнения и колебания князь не говорил Елене; он не хотел перед ней являться каким-то неопределенным человеком и желал лучше, чтобы она видела в нем окончательно сформировавшегося материалиста.

- Что ж, мы будем еще читать? - спросил он ее после довольно продолжительного молчания.

- Не знаю, как хотите, - отвечала Елена, тоже более занятая своими мыслями, чем теми, которые выслушала из книги.

- Но, может быть, поздно уж? - заметил князь.

- Нет, ничего, - проговорила Елена, но только таким тоном, что князь очень хорошо понял, что довольно читать.

- До свиданья! - проговорил он, вставая и крепко пожимая своей огромной ручищей красивую руку Елены.

- До свиданья! - сказала она и пошла проводить князя до передней.

- Я все-таки уезжаю с некоторой надеждой! - произнес он, еще раз пожимая ей руку.

- Вам-то на меня надеяться можно, мне-то на вас нельзя! - отвечала Елена с ударением.

- Увидим! - сказал князь.

- Увидим! - повторила и Елена и затем, ловко поклонившись ему, возвратилась на прежнее свое место.

Во всем этом объяснении князь показался ей таким честным, таким бравым и благородным, но вместе с тем несколько сдержанным и как бы не договаривающимся до конца. Словом, она и понять хорошенько не могла, что он за человек, и сознавала ясно только одно, что сама влюбилась в него без ума и готова была исполнить самое капризнейшее его желание, хоть бы это стоило ей жизни.

Шаги матери вывели, наконец, Елену из ее размышлений; она оглянулась: старуха Жиглинская стояла перед ней во весь свой величественный рост.

- Что это, в любви, что ли, он с тобой объяснялся? - спросила она дочь не то одобрительно, не то насмешливо.

- О, вздор какой! - произнесла та досадливым голосом.

- Г-м, вздор! - усмехнулась старуха. - Ко мне, однако, он и проститься не зашел.

- Он рассеян очень; вероятно, забыл, - сказала Елена.

- Не рассеян он, а скорей невежа! - сказала госпожа Жиглинская и опять ушла к себе в комнату, видя, что от дочери ничего более не добьешься.

Князь в это время ехал не домой, а в Английский клуб. Он, видимо, был сильно взволнован всей предыдущей сценой с Еленой и, приехав в клуб, прямо прошел в столовую, где спросил себе бутылку портвейну и порцию рыбы, которой, впрочем, он ничего почти не съел, зато портвейн принялся пить стакан за стаканом. В это время по столовой взад и вперед ходил, заплетаясь разбитой параличом ногою, другой князь, старый, ветхий, и все посматривал, как Григоров опоражнивал бутылку, когда же тот спросил себе еще бутылку, старик долее не вытерпел сей возмутительной для него сцены, быстро, насколько позволяла ему параличная его нога, ушел из столовой, прошел все прочие залы, бильярдную, библиотеку и вошел, наконец, в так называемую чернокнижную комнату, где сидело довольно многочисленное общество.

- Там, в столовой, князя Василья Петровича Григорова сынок, - начал он, как бы донося почтенному ареопагу, - другую бутылку портвейну пьет.

Некоторые из собеседников, особенно более молодые, взглянули на старика вопросительно; но другой старик, сидевший в углу и все время дремавший, понял его.

- А мы разве с вами, Никита Семеныч, в гусарах меньше пили? - отозвался он из глубины своих кресел.

- Мы-с пили, - отвечал ему резко князь Никита Семеныч, - на биваках, в лагерях, у себя на квартире, а уж в Английском клубе пить не стали бы-с, нет-с... не стали бы! - заключил старик и, заплетаясь ногою, снова пошел дозирать по клубу, все ли прилично себя ведут. Князя Григорова он, к великому своему удовольствию, больше не видал. Тот, в самом деле, заметно охмелевший, уехал домой.

IV

Прошла вся зима, и наступил великий пост. Елена почти успела выучиться у князя по-английски: на всякого рода ученье она была преспособная. Они прочли вместе Дарвина, Ренана{40}, Бюхнера{40}, Молешота{40}; но история любви ихней подвигалась весьма медленно. Дело в том, что, как князь ни старался представить из себя материалиста, но, в сущности, он был больше идеалист, и хоть по своим убеждениям твердо был уверен, что одних только нравственных отношений между двумя любящимися полами не может и не должно существовать, и хоть вместе с тем знал даже, что и Елена точно так же это понимает, но сказать ей о том прямо у него никак не хватало духу, и ему казалось, что он все-таки оскорбит и унизит ее этим. Случайной же минуты увлечения никак не могло выпасть на долю моих влюбленных, так как они видались постоянно в присутствии Елизаветы Петровны, которая в последнее время очень за ними стала присматривать. Сия опытная в жизни дама видела, что ни дочь нисколько не помышляет обеспечить себя насчет князя, ни тот нимало не заботится о том, а потому она, как мать, решилась, по крайней мере насколько было в ее возможности, не допускать их войти в близкие между собою отношения; и для этого она, как только приходил к ним князь, усаживалась вместе с молодыми людьми в гостиной и затем ни на минуту не покидала своего поста. Напрасно те при ней читали и разговаривали о совершенно неинтересных для нее предметах, - она с спокойным и неподвижным лицом сидела и вязала. Выведенная всем этим из терпения, Елена даже раз сказала князю: "Пойдемте в мою комнату, там будет нам уединеннее!" - "И я с вами пойду!" - проговорила при этом сейчас же госпожа Жиглинская самым кротким голосом. - "Но вам скучно будет с нами?" - возразила было ей дочь. - "Нет, ничего!" - отвечала старуха с прежнею кротостью. Все это довело в князе страсть к Елене почти до безумия, так что он похудел, сделался какой-то мрачный, раздражительный.

В одно из воскресений князь обедал у кузины своей Анны Юрьевны. Анна Юрьевна была единственная особа из всей московской родни князя, с которою он не был до неприличия холоден, а, напротив того, видался довольно часто и был даже дружен. Таким предпочтением от кузена Анна Юрьевна пользовалась за свой свободный нрав. Владетельница огромного состояния, она лет еще в семнадцать вышла замуж, но, и двух лет не проживши с мужем, разошлась с ним и без всякой церемонии почти всем рассказывала, что "une canaille de ce genre n'ose pas se marier!"*. Всю почти молодость Анна Юрьевна провела за границей. Скандальная хроника рассказывала про нее множество приключений, и даже в настоящее время шла довольно положительная молва о том, что она ездила на рандеву к одному юному музыкальному таланту, но уже сильному пьянице города Москвы. Анна Юрьевна и сама, впрочем, в этом случае не скрытничала и очень откровенно объясняла, что ей многое на том свете должно проститься, потому что она много любила. По наружности своей она была плотная, но еще подбористая блондинка, с сухими и несколько строгими чертами лица и сильно рыжеватыми волосами. Лета ее в настоящее время определить было нельзя, хотя она далеко не выглядела пожилою женщиною. Умная, богатая, бойкая, Анна Юрьевна сразу же заняла одно из самых видных мест в обществе и, куда бы потом ни стала появляться, всюду сейчас же была окружаема, если не толпой обожателей, то, по крайней мере, толпою самых интимных ее друзей, с которыми она говорила и любила говорить самого вольного свойства вещи. С женщинами своего круга Анна Юрьевна почти не разговаривала и вряд ли не считала их всех сравнительно с собой дурочками. Князь Григоров, никогда и ни с какой женщиной не шутивший, с Анной Юрьевной любил, однако, болтать и на ее вольности отвечал обыкновенно такого рода вольностями, что даже Анна Юрьевна восклицала ему: "Нет, будет! Довольно! Это уж слишком!" Обедать у Анны Юрьевны князь тоже любил, потому что в целой Москве, я думаю, нельзя было найти такого пикантного и приятного на мужской вкус обеда, как у ней. В каждое блюдо у Анны Юрьевны не то что было положено, но навалено перцу... Настоящий обед ублаготворил тоже князя полнейшим образом: прежде всего был подан суп из бычьих хвостов, пропитанный кайенной{42}, потом протертое свиное мясо, облитое разного рода соями, и, наконец, трюфели а la serviette, и все это предоставлено было запивать благороднейшим, но вместе с тем и крепчайшим бургонским. Князь обедал один у Анны Юрьевны. После обеда, по обыкновению, перешли в будуар Анны Юрьевны, который во всем своем убранстве представлял какой-то нежащий и вместе с тем волнующий характер: на картинах все были очень красивые и полуобнаженные женщины, статуи тоже все Венеры и Дианы, мягкие ковры, мягкая мебель, тепловатый полусвет камина... Сама Анна Юрьевна полулегла на длинное кресло, а князь Григоров, все еще остававшийся угрюмым и мрачным, уселся на диван. Он очень ясно чувствовал в голове шум от выпитого бургонского и какой-то разливающийся по всей крови огонь от кайенны и сой, и все его внимание в настоящую минуту приковалось к висевшей прямо против него, очень хорошей работы, масляной картине, изображающей "Ревекку"{43}, которая, как водится, нарисована была брюнеткой и с совершенно обнаженным станом до самой талии. Что касается до Анны Юрьевны, которая за обедом тоже выпила стакана два - три бургонского, то она имела заметно затуманившиеся глаза и была, как сама про себя выражалась, в сильно вральном настроении.

______________

* такой негодяй не должен жениться! (франц.).

- Gregoire! - воскликнула вдруг она, соскучившись молчанием кузена. Девица, которую я определила по твоему ходатайству, n'est elle pas la bien-aimee de ton coeur?*.

______________

* не предмет ли она твоей любви? (франц.).

- Это с чего вам пришло в голову? - спросил, сколько возможно насмешливым и даже суровым голосом, князь. Но если бы в комнате было несколько посветлее, то Анна Юрьевна очень хорошо могла бы заметить, как он при этом покраснел.

- А мне казалось, - воскликнула она, - что тут есть маленькая любовь... Ты знаешь, что из учительниц я делаю ее начальницей?

- Будто? - спросил князь как бы совершенно равнодушным голосом.

- Решительно! Elle me plait infiniment!..* Она такая усердная, такая привлекательная для детей и, главное, такая элегантная.

______________

* Она мне очень нравится!.. (франц.).

Анна Юрьевна хоть и бойко, но не совсем правильно изъяснялась по-русски: более природным языком ее был язык французский.

- Я совершенно полагала, что это одна из твоих боковых альянс, продолжала она.

- Одна из боковых альянс?.. - повторил насмешливо князь. - А вы полагаете, что у меня их много?

- Уверена в том! - подхватила Анна Юрьевна и захохотала. - Il me semble, que la princesse ne peut pas...*, как это сказать по-русски, владеть всем мужчиной.

______________

* Мне кажется, что княгиня не может... (франц.).

Князь нахмурился еще более. Такой разговор о жене ему, видимо, показался не совсем приятен и приличен.

- Je crois qu'elle est tres apathique*, - продолжала Анна Юрьевна.

______________

* Я думаю, что она слишком апатична (франц.).

- Et pourquoi le croyez vous?* - спросил князь, уже рассмеявшись.

______________

* Почему же вы это думаете? (франц.).

- Parce qu'elle est blonde!* - отвечала Анна Юрьевна.

______________

* Потому что она блондинка! (франц.).

- Mais vous l'etes de meme!* - возразил ей грубо князь.

______________

* Но вы также! (франц.).

- Oh!.. moi, je suis rousse!..* У нас кровь так подвижна, что не имела времени окраситься, а так красная и выступила в волосах: мы все - кровь.

______________

* О, я рыжая!.. (франц.).

Князь покачал на это только головою.

- Новая теория!.. Никогда не слыхал такой.

- Ну так услышь! Знай это. A propos, encore un mot*: вчера приезжал ко мне этот Елпидифор Мартыныч!.. - И Анна Юрьевна, несмотря на свой гибкий язык, едва выговаривала эти два дубоватые слова. - Он очень плачет, что ты прогнал его, не приглашаешь и даже не принимаешь: за что это?

______________

* Кстати, еще одно слово (франц.).

- За то, что он дурак и подлец великий! - отвечал князь.

- Но чем? - спросила Анна Юрьевна, уже воскликнув и настойчиво.

- Всем, начиная с своей подлой рожи до своих подлых мыслей! - сказал князь.

- Fi donc, mon cher!* У всех русских, я думаю, особенно которые из бедных вышли, такие же рожи и мысли.

______________

* Полноте, мой дорогой! (франц.).

Анна Юрьевна не совсем, как мы видим, уважала свою страну и свой народ.

- Подите вы: у всех русских! - перебил ее князь.

- Елпидифор, по крайней мере, тем хорош, - продолжала Анна Юрьевна, что он раб и собачка самая верная и не предаст вас никогда.

- Ну, я до рабов не охотник, и, по-моему, чем кто, как раб, лучше, тем, как человек, хуже. Adieu! - произнес князь и встал.

- Ты уж едешь? - спросила Анна Юрьевна с неудовольствием.

- Еду, нужно! - отвечал князь и при этом, как бы не утерпев, еще раз взглянул на "Ревекку".

- Головой парирую, что ты едешь не домой! - сказала Анна Юрьевна, пожимая ему руку.

- Не домой, - ответил князь.

- Но куда же?

- Куда нужно!

- Если мужчина не говорит, куда едет, то он непременно едет к женщине.

Князь не без досады усмехнулся.

- У вас, кажется, кузина, только и есть в голове, как мужчины ездят к женщинам или как женщины ездят к мужчинам.

- Нет! - отвечала Анна Юрьевна с презрительной гримасой. - Надоело все это, так все prosaique*, ничего нет оригинального.

______________

* обыденно (франц.).

- Но чего же бы вы желали оригинального?

- Любви какого-нибудь философа, медвежонка не ручного, как ты, например!

- Я? - произнес князь и захохотал даже при этом.

- Ты, да! - подтвердила Анна Юрьевна.

- В первый раз слышу! - проговорил князь и явно поспешил уйти поскорей от кузины.

- И в последний: женщины двух раз подобных вещей не говорят! - крикнула она ему вслед.

Князь на это ничего не ответил и, сев в карету, велел себя везти на Кузнецкий мост. Здесь он вышел из экипажа и пошел пешком. Владевшие им в настоящую минуту мысли заметно были не совсем спокойного свойства, так что он горел даже весь в лице. Проходя мимо одного оружейного магазина и случайно взглянув в его окна, князь вдруг приостановился, подумал с минуту и затем вошел в магазин.

- Дайте мне револьвер, пожалуйста! - сказал он каким-то странным голосом, обращаясь к красивому а изящному из себя приказчику.

- Большой прикажете? - спросил его тот.

- Чтобы человека мог убить! - ответил князь, не совсем искренно улыбаясь.

- О, это всякий убьет! - подхватил с гордостью приказчик. - Voici, monsieur, - прибавил он, показывая шестизарядный револьвер.

- Кажется, хорош? - произнес князь.

- Превосходный! - воскликнул приказчик и, как бы в доказательство того, прицелился револьвером в другого приказчика, который при этом усмехнулся и отодвинулся немного.

- Вам, вероятно, револьвер нужен для дороги, monsieur? - присовокупил первый приказчик.

- Да-а! - протянул князь. - Я еду в деревню, а теперь там без револьвера нельзя.

- О, да, monsieur, многие помещики берут с собой револьверы. Зарядов прикажете?

- Непременно-с! - отвечал князь.

Приказчик, уложив револьвер и заряды в один общий ящик, подал его князю. Тот, расплатившись, вышел из магазина и велел себя везти в гостиницу Роше-де-Канкаль.

- Номер мне особенный! - сказал он, входя туда.

- В какую цену? - спросил было его лакей.

- В какую хочешь! - отвечал князь.

Лакей ввел его в богатейший номер с огромными зеркалами в золотых рамах, с шелковой драпировкой, с камином и с роскошнейшей постелью.

- Чернильницу мне и все, что нужно для письма! - сказал князь.

- Сию секунду-с! - отвечал лакей и, сбегав, принес что ему было приказано.

- Ты мне больше не нужен, - сказал ему почти сердито князь.

Лакей поспешно стушевался.

Князь - выражение лица у него в эти минуты было какое-то ожесточенное сейчас же сел и принялся писать:

"Несравненная Елена! Я желаю до сумасшествия видеть вас, но ехать к вам бесполезно; это все равно, что не видеть вас. Доверьтесь мне и приезжайте с сим посланным; если вы не приедете, я не знаю, на что я решусь!"

Запечатав эту записку облаткой, князь позвонил. Вбежал тот же лакей.

- Кучера мне моего позови! - проговорил князь.

Лакей вышел, и через минуту вошел кучер, красивый мужик в длиннополом лисьем суконном кафтане и в серебряном широком кушаке. Водкой и холодом так и пахнуло от него на всю комнату.

- Ты поезжай к Жиглинским, - слышишь?.. - заговорил князь. - Отыщи там барышню непременно, - слышишь?.. Отдай ей в руки вот это письмо, только ей самой, - понимаешь?.. И привези ее сюда.

- Понимаю-с! - протянул кучер.

Он, кажется, в самом деле понял, в чем тут штука.

- Если ее дома нет, то отыщи ее там, куда она уехала, хоть бы на дне морском то было, - понимаешь?.. - продолжал князь тем же отрывистым и почти угрожающим голосом.

- Отыщу-с, только бы сказали где, - отвечал кучер, потупляя несколько глаза перед князем.

- Ступай!

Кучер вышел и, проходя коридором, видимо, соображал, как ему все это хорошенько сделать для барина.

Оставшись один, князь принялся ходить по номеру. Шаги его были беспорядочны: он шел то в один угол, то в другой. Не прошло еще и десяти минут после того, как кучер уехал, а князь уже начал прислушиваться к малейшему шуму в коридоре, и потом, как бы потеряв всякую надежду, подошел к револьверу, вынул его, осмотрел и зарядил. Глаза у него в эти минуты были почти помешаны, руки дрожали... Но вот послышался, наконец, щелчок замка в двери номера; князь поспешно спрятал револьвер в ящик и вышел на средину комнаты; затем явно уже слышен стал шум платья женского; князь дрожал всем телом. Вошла Елена, несколько сконфуженная и робеющая.

- Здравствуй!.. Что это тебе так вздумалось прислать за мною?.. говорила она.

- Да так уж, извини!.. - сказал князь, беря и целуя обе ее руки. - Мы, впрочем, здесь совершенно безопасны, - прибавил он, подходя и запирая дверь.

Елена сняла шляпку и подошла к зеркалу поправить свои волосы. Некоторое смущение и конфузливость были заметны во всей ее фигуре, во всех ее движениях.

- Ну, садись! - сказал ей князь, тоже как-то неловко и несмело беря ее за руку и сажая на стул.

Елена повиновалась ему.

- А что мать твоя? - спросил он.

- Она, как нарочно, в гости сегодня уехала, - отвечала с улыбкою Елена.

- А если бы не уехала, так, пожалуй бы, и не пустила тебя?

Лицо Елены мгновенно нахмурилось и приняло какой-то решительный вид.

- Вот еще! Послушалась бы я!.. Взяла да ушла, - сказала она.

- А скажи, отчего это она, - продолжал князь, - двух слов не дает нам сказать наедине?

Елена затруднилась несколько отвечать на этот вопрос. Она отчасти догадывалась о причине, почему мать так надзирает за ней, но ей самой себе даже было стыдно признаться в том.

- Может быть, ей почему-нибудь не нравятся наши отношения, - отвечала она.

- А ты знаешь, - подхватил князь, все ближе и ближе пододвигаясь к Елене, - что если бы ты сегодня не приехала сюда, так я убил бы себя.

- Что за глупости! - воскликнула Елена.

- Нет, не глупости; я и револьвер приготовил! - прибавил он, показывая на ящик с пистолетом.

- Фарс! - проговорила Елена уже с досадой. - Не говори, пожалуйста, при мне пустых слов: я ужасно не люблю этого слушать.

- Это не пустые слова, Елена, - возражал, в свою очередь, князь каким-то прерывистым голосом. - Я без тебя жить не могу! Мне дышать будет нечем без твоей любви! Для меня воздуху без этого не будет существовать, понимаешь ты?

Елена сомнительно, но не без удовольствия покачала своей хорошенькой головкой.

- Наконец, я прямо тебе говорю, - продолжал князь, - я не в состоянии более любить тебя в таких далеких отношениях... Я хочу, чтобы ты вся моя была, вся!..

Елена при этом немного отвернулась от него.

- Да разве это не все равно? - сказала она.

- Нет, не все равно.

- Ну, люби меня, пожалуй, как хочешь!.. - проговорила, наконец, Елена, но лица своего по-прежнему не обращала к нему.

- Я сегодня, - говорил, как бы совсем обезумев от радости, князь, видел картину "Ревекка", которая, как две капли, такая же красавица, как ты, только вот она так нарисована, - прибавил он и дрожащей, но сильной рукой разорвал передние застежки у платья Елены и спустил его вместе с сорочкою с плеча.

- Что ты, сумасшедший? - было первым движением Елены воскликнуть.

Князь же почти в каком-то благоговении упал перед ней на колени.

- О, как ты дивно хороша! - говорил он, простирая к ней руки.

Елена пылала вся в лице, но все-таки старалась сохранить спокойный вид: по принципам своим она находила очень естественным, что мужчина любуется телом любимой женщины.

- А что, если ты... - заговорила она, кидая на князя взгляд, - не будешь меня любить так, как я хочу, чтоб меня любили?

- Буду, как только ты желаешь, но ты меня разлюбишь сама!

- За что же я тебя разлюблю?.. Разве ты знаешь причину тому?

- Никакой я не знаю, но можешь разлюбить. Постой!.. - воскликнул князь и встал на ноги. - Если ты разлюбишь меня или умрешь, так позволь мне застрелить себя... из этого револьвера... - прибавил он и раскрыл перед Еленой ящик с оружием.

- Изволь! - отвечала та, смеясь.

- Напиши это чернилами на крышке.

- Зачем же писать? - спросила Елена.

- Непременно напиши, я хочу этого.

- Но что ж я писать буду?

- Напиши, что "позволяю князю Григорову, когда я разлюблю его, застрелиться, такая-то".

Елена написала.

- Ну, теперь я доволен! - проговорил князь и стал снова перед Еленой на колени.

V

Весеннее солнце весело светило в квартиру госпожи Жиглинской. Сама Елизавета Петровна сидела на этот раз в гостиной, по обыкновению своему сохраняя весьма гордую позу, а прямо против нее помещался, несколько раз уже посещавший ее, Елпидифор Мартыныч, раздушенный, в новом вицмундире, в чистом белье и в лаковых даже сапогах. Он всегда ездил к Жиглинским прифранченный и заметно желал встретиться с Еленой, но ни разу еще не застал ее дома. Елизавета Петровна, очень обрадовавшись приезду этого гостя, не преминула сейчас же начать угощать его кофеем, приятный запах от которого и распространился по всем комнатам. Довольство в доме Жиглинских с тех пор, как Елена сделалась начальницей заведения, заметно возросло; но это-то именно и кидало Елизавету Петровну в злобу неописанную: повышение дочери она прямо относила не к достоинствам ее, а к влиянию и просьбам князя. "А, голубчик, ты этими наградами по должности и думаешь отделаться?!. Нет, шалишь!" - рассуждала она все это время сама с собой, и Елпидифор Мартыныч приехал к ней как нельзя более кстати, чтобы излить перед ним все, что накипело у нее на душе.

- Да, времена, времена!.. - говорила она, и нахальное лицо ее покрылось оттенком грусти.

- К-х-ха! - откашлянулся ей в ответ Елпидифор Мартыныч. - Времена вот какие-с!.. - начал он самой низкой октавой и как бы читая тайные мысли своей собеседницы. - Сорок лет я лечил у князей Григоровых, и вдруг негоден стал!..

- За что же так? - спросила она его насмешливо.

- К-х-ха! - кашлянул Елпидифор Мартыныч. - За то, видно, что не говори правды, не теряй дружбы!..

- Вот за что! - произнесла Елизавета Петровна: она давно и хорошо знала Иллионского и никак не предполагала, чтобы он когда-нибудь и в чем-нибудь позволил себе быть мучеником за правду.

- Конечно, это грустно видеть... - продолжал он с некоторым уже чувством. - Покойный отец князя был человек почтенный; сколько тоже ни было здесь высшего начальства, все его уважали. Я сам был лично свидетелем: стояли мы раз у генерал-губернатора в приемной; генералов было очень много, полковников тоже, настоятель греческого монастыря был, кажется, тут же; только всем говорят: "Занят генерал-губернатор, дожидайтесь!" Наконец, слышим - грядет: сам идет сзади, а впереди у него князь Григоров, - это он все с ним изволил беседовать и заниматься. Генералам всем генерал-губернатор говорит: "Вы зачем? Вам что надо?", - а князю Григорову жмет ручку и говорит: "Adieu, mon cher*, приезжай завтра обедать!" К-ха! - заключил Елпидифор Мартыныч так сильно, что Елизавета Петровна, довольно уже привыкшая к его кашлю, даже вздрогнула немного.

______________

* До свидания, мой дорогой (франц.).

- Ну, сынку такой чести не дождаться! - заметила она.

- Нет... нет!.. - подхватил ядовито-насмешливо Елпидифор Мартыныч. Вот который год живет здесь, а я человека порядочного не видал у него!.. Мало, что из круга своего ни с кем не видится, даже с родными-то своими со всеми разошелся, и все, знаете, с учеными любит беседовать, и не то что с настоящими учеными - с каким-нибудь ректором университета или ректором семинарии, с архиереем каким-нибудь ученым, с историком каким-нибудь или математиком, а так, знаете, с вольнодумцами разными; обедами их все прежде, бывало, угощал. Ну, и меня тоже иногда княгиня оставляла, так страсти господни сидеть за столом было - ей-богу!.. Такую ахинею несут, что хоть святых выноси вон! А возражать им станешь, насмешке подвергать тебя станут, точно с малым ребенком разговаривать с тобой примутся. Ко мне раз сам князь пристал, что видал ли я чудеса? "Нет, говорю, не имел этого счастия!" Ну так, говорит... Повторить даже теперь не могу, что сказал дерзновенный...

- Все это, я полагаю, от скупости в нем происходит, - сказала Елизавета Петровна.

- К-х-ха! - откашлянулся Елпидифор Мартыныч; он никак не ожидал такого вывода из его слов.

- Может быть, и от того, - произнес он.

- Совершенно от того! - подтвердила Елизавета Петровна. - У меня тоже вон дочка, - прибавила она, не помолчав даже нисколько, - хоть из рук вон брось!

- А!.. - произнес Иллионский, сначала не понявший хорошенько, почему Елизавета Петровна прямо с разговора о князе перешла к разговору о дочери.

- В восемь часов утра уйдет из дому, а в двенадцать часов ночи является!.. - продолжала она.

- А!.. - произнес еще раз Елпидифор Мартыныч. - Что же это она на службе, что ли, чем занята бывает?.. - прибавил он глубокомысленно.

- Какая это служба такая до двенадцати часов ночи? Если уж и служба, так какая-нибудь другая... - возразила Елизавета Петровна и злобно усмехнулась.

Она и прежде того всем почти всегда жаловалась на Елену и не только не скрывала никаких ее недостатков, но даже выдумывала их. Последние слова ее смутили несколько даже Елпидифора Мартыныча. Он ни слова ей не ответил и нахмурил только лицо.

- С тех пор и князь у нас почти не бывает, - присовокупила Елизавета Петровна.

- Не бывает? - спросил Елпидифор Мартыныч, навастривая с любопытством уши.

- Зачем же ему бывать? Видаются где-нибудь и без того! - отрезала Елизавета Петровна напрямик.

- Боже мой, боже мой! - произнес Елпидифор Мартыныч; такая откровенность Елизаветы Петровны окончательно его смутила.

- Только они меня-то, к сожалению, не знают... - продолжала между тем та, все более и более приходя в озлобленное состояние. - Я бегать да подсматривать за ними не стану, а прямо дело заведу: я мать, и мне никто не запретит говорить за дочь мою. Господин князь должен был понимать, что он человек женатый, и что она - не уличная какая-нибудь девчонка, которую взял, поиграл да и бросил.

- Чего уличная девчонка!.. Нынче и с теми запрещают делать то! воскликнул искреннейшим тоном Елпидифор Мартыныч: он сам недавно попался было прокурорскому надзору именно по такого рода делу и едва отвертелся.

- Как же не воспрещают!.. - согласилась Елизавета Петровна. - Но я, собственно, говорю тут не про любовь: любовь может овладеть всяким - женатым и холостым; но вознагради, по крайней мере, в таком случае настоящим манером и обеспечь девушку, чтобы будущая-то жизнь ее не погибла от этого!

- Еще бы не обеспечить! - проговорил Елпидифор Мартыныч, разводя своими короткими ручками: он далеко не имел такого состояния, как князь, но и то готов бы был обеспечить Елену; а тут вдруг этакий богач и не делает того...

- И не думает, не думает нисколько! - воскликнула Елизавета Петровна. Я затем вам и говорю: вы прямо им скажите, что я дело затею непременно!

- Мне кому говорить? Я у них и не бываю... - возразил было на первых порах Елпидифор Мартыныч.

- Ну, там кому знаете! - произнесла госпожа Жиглинская почти повелительно: она предчувствовала, что Елпидифор Мартыныч непременно пожелает об этом довести до сведения князя, и он действительно пожелал, во-первых, потому, что этим он мог досадить князю, которого он в настоящее время считал за злейшего врага себе, а во-вторых, сделать неприятность Елене, которую он вдруг почему-то счел себя вправе ревновать. Но кому же передать о том?.. Князь и княгиня не принимают его... Лучше всего казалось Елпидифору Мартынычу рассказать о том Анне Юрьевне, которая по этому поводу станет, разумеется, смеяться князю и пожурит, может быть, Елену.

- Ну, прощайте! - сказал он, вставая.

- Прощайте! - отвечала ему госпожа Жиглинская, опять-таки предчувствуя, что он сейчас именно и едет исполнить ее поручение.

Елпидифор Мартыныч в самом деле проехал прямо к Анне Юрьевне.

- Дома госпожа? - спросил он очень хорошо ему знакомого лакея.

- Дома, у себя в кабинете, но заняты, кажется... - отвечал ему тот почти с презрением.

- Ничего! - отвечал Елпидифор Мартыныч и прошел прямо в кабинет.

Анна Юрьевна действительно сидела и писала письмо.

- Здравствуйте! - проговорила она, узнав Иллионского по походке и громкому кашлю, который он произвел, проходя гостиную.

- Садитесь, только не перед глазами, а то развлекать будете, - говорила она, не поднимая глаз от письма.

Анна Юрьевна хоть и принимала Елпидифора Мартыныча, но как-то никогда не допускала его близко подходить к себе: он очень возмущал ее чувство брезгливости своим гадким вицмундиром и своим гадким париком.

- Что нового? - проговорила она, кончив, наконец, писать.

- Ничего особенного-с. К-х-ха!.. - отвечал ей с кашлем Елпидифор Мартыныч. - У матери одной я сейчас был - гневающейся и плачущей.

- У какой это? - спросила Анна Юрьевна, зевая во весь рот.

- У Жиглинской, у старушки, - отвечал невинным голосом Иллионский.

- О чем же она плачет? - сказала Анна Юрьевна опять-таки совершенно равнодушно.

- По случаю дочери своей: совсем, говорит, девочка с панталыку сбилась...

- Елена? - спросила Анна Юрьевна, раскрывая в некотором удивлении глаза свои.

- Елена Николаевна-с, к-х-ха!.. - отвечал Елпидифор Мартыныч. - В восемь часов утра, говорят, она уходит из дому, а в двенадцать часов ночи возвращается.

- Где же она бывает?

Елпидифор Мартыныч пожал плечами.

- Мать говорит, что в месте, вероятно, недобропорядочном!

- Но с кем-нибудь, значит?

- Уж конечно.

- С кем же?

- Мать подозревает, что с князем Григорьем Васильевичем.

- С Гришей? Вот как!.. - воскликнула Анна Юрьевна.

Елпидифор Мартыныч держал при этом глаза опущенными в землю.

- Но хороша и мать, - какие вещи рассказывает про дочь! - продолжала Анна Юрьевна.

- Она мне по старому знакомству это рассказала, - проговорил Елпидифор Мартыныч.

- А вы мне тоже по старому знакомству разболтали?.. - воскликнула Анна Юрьевна насмешливо. - И если вы теперь, - прибавила она с явно сердитым и недовольным видом, - хоть слово еще кому-нибудь, кроме меня, пикнете о том, так я на всю жизнь на вас рассержусь!..

- Я никому, кроме вас, и не смею сказать-с, - пробормотал Елпидифор Мартыныч, сильно сконфуженный таким оборотом дела.

- А мне-то вы разве должны были говорить об этом, - неужели вы того не понимаете? - горячилась Анна Юрьевна. - Елена моя подчиненная, она начальница учебного заведения: после этого я должна ее выгнать?

Елпидифор Мартыныч откашлянулся на весь почти дом.

- Нет-с, я не к тому это сказал, - начал он с чувством какого-то даже оскорбленного достоинства, - а говорю потому, что мать мне прямо сказала: "Я, говорит, дело с князем затею, потому что он не обеспечивает моей дочери!"

- Да разве он не обеспечивает? - перебила его Анна Юрьевна.

- Нисколько, говорит мать... Кому же мне сказать о том? У князя я не принят в доме... я вам и докладываю. К-ха!

Анна Юрьевна некоторое время размышляла.

- Это надобно как-нибудь устроить... - проговорила она как бы больше сама с собой. - Ну, прощайте теперь, - заключила она затем, кивнув головой Елпидифору Мартынычу.

Тот на это не осмелился даже поклониться Анне Юрьевне, а молча повернулся и тихо вышел из кабинета. Анна Юрьевна после того тотчас же велела заложить карету и поехала к Григоровым. Первые ее намерения были самые добрые - дать совет князю, чтобы он как можно скорее послал этим беднякам денег; а то он, по своему ротозейству, очень может быть, что и не делает этого... (Анна Юрьевна считала князя за очень умного человека, но в то же время и за величайшего разиню). Девочка, по своей застенчивости и стыдливости, тоже, вероятно, ничего не просит у него, и старуха, в самом деле, затеет процесс с ним и сделает огласку на всю Москву. Но когда Анна Юрьевна приехала к Григоровым, то князя не застала дома, а княгиня пригласила ее в гостиную и что-то долго к ней не выходила: между княгиней и мужем только что перед тем произошла очень не яркая по своему внешнему проявлению, но весьма глубокая по внутреннему содержанию горя сцена. День этот был день рождения княгини, и она с детства еще привыкла этот день весело встречать и весело проводить, а потому поутру вошла в кабинет мужа с улыбающимся лицом и, поцеловав его, спросила, будет ли он сегодня обедать дома. Князь более месяца никогда почти не бывал дома и говорил жене, что он вступил в какое-то торговое предприятие с компанией, все утро сидит в их конторе, потом, с компанией же, отправляется обедать в Троицкий, а вечер опять в конторе. Княгиня делала вид, что верит ему.

- Что же, ты обедаешь или нет дома? - повторила она свой вопрос, видя, что князь не отвечает ей и сидит насупившись.

- Нет, не могу и сегодня, - отвечал он, не поднимая головы.

- Ну, как хочешь! - отвечала княгиня и затем, повернувшись, ушла в гостиную, где и принялась потихоньку плакать.

Князь все это видел, слышал и понимал. Сначала он кусал себе только губы, а потом, как бы не вытерпев долее, очень проворно оделся и ушел совсем из дому.

Когда княгине доложили о приезде Анны Юрьевны, она велела принять ее, но сама сейчас же убежала в свою комнату, чтобы изгладить с лица всякий след слез. Она не хотела еще никому из посторонних показывать своей душевной печали.

Покуда княгиня приводила себя в порядок, Анна Юрьевна ходила взад и вперед по комнате, и мысли ее приняли несколько иное течение: прежде видя князя вместе с княгиней и принимая в основание, что последняя была tres apathique, Анна Юрьевна считала нужным и неизбежным, чтобы он имел какую-нибудь альянс на стороне; но теперь, узнав, что он уже имеет таковую, она стала желать, чтобы и княгиня полюбила кого-нибудь постороннего, потому что женщину, которая верна своему мужу, потому что он ей верен, Анна Юрьевна еще несколько понимала; но чтобы женщина оставалась безупречна, когда муж ей изменил, - этого даже она вообразить себе не могла и такое явление считала почти унижением женского достоинства; потому, когда княгиня, наконец, вышла к ней, она очень дружественно встретила ее.

- Bonjour, ma chere, - сказала она, крепко пожимая ей руку. - Супруга твоего, по обыкновению, нет дома, - прибавила она, усевшись с хозяйкою на диван.

- Дома нет, - отвечала княгиня, стараясь насильно улыбнуться.

- Что же ты одна сидишь?.. Тебе надобно иметь un bon ami*, который бы развлекал тебя.

______________

* доброго друга (франц.).

- Непременно надобно! - подхватила княгиня, продолжая притворно улыбаться.

- Что же мешает? - спросила Анна Юрьевна.

- Не умею, кузина! - отвечала княгиня.

- О, ma chere, quelle folie!..* Как будто бы какая-нибудь женщина может говорить так! Это все равно, что если бы кто сказал, qu'il ne sait pas manger!..**

______________

* моя дорогая, какое безумие! (франц.).

** что он не умеет есть! (франц.).

Княгиня и на это только усмехнулась.

- Шутки в сторону! Приезжай ко мне сегодня обедать, - продолжала Анна Юрьевна, в самом деле, должно быть, серьезно решившаяся устроить что-нибудь в этом роде для княгини. - У меня сегодня будет обедать un certain monsieur Chimsky!.. Il n'est pas jeune, mais il est un homme fort agreable*.

______________

* некий господин Химский! Он не молод, но человек весьма приятный (франц.).

Химский был один из старых заграничных знакомых Анны Юрьевны, некогда участвовавший во всех ее удовольствиях.

- Нет, сегодня не могу, - отвечала княгиня, все-таки желавшая отобедать этот день дома.

- Отчего же?.. Приезжай! - повторила настойчиво Анна Юрьевна.

Ей, по преимуществу, хотелось познакомить княгиню с Химским, который был очень смелый и дерзкий человек с женщинами, и Анна Юрьевна без искреннего удовольствия вообразить себе не могла, как бы это у них вдруг совершенно неожиданно произошло: Анна Юрьевна ужасно любила устраивать подобные неожиданности.

- Что же, приедешь или нет? - повторила она.

- Нет! - отвечала княгиня.

- Глупо! - произнесла Анна Юрьевна и позевнула; ей уже стало и скучно с княгиней.

Посидев еще несколько времени, больше из приличия, она начала, наконец, прощаться и просила княгиню передать мужу, чтобы тот не медля к ней приехал по одному очень важному для него делу; но, сходя с лестницы, Анна Юрьевна встретила самого князя.

С ним произошел такого рода случай: он уехал из дому с невыносимой жалостью к жене. "Я отнял у этой женщины все, все и не дал ей взамен ничего, даже двух часов в день ее рождения!" - говорил он сам себе. С этим чувством пришел он в Роше-де-Канкаль, куда каждодневно приходила из училища и Елена и где обыкновенно они обедали и оставались затем целый день. По своей подвижной натуре князь не удержался и рассказал Елене свою сцену с женой. Та выслушала его весьма внимательно.

- Что же, поезжай, отобедай с ней вместе, - сказала она, потупляя свои черные глаза.

- Не хочется что-то, - произнес не совсем, как показалось Елене, искренним голосом князь.

- Мало чего не хочется! - возразила ему Елена совсем уже неискренне.

- И в самом деле, лучше ехать! - сказал князь, подумав немного, и затем сейчас же встал с своего места.

- Поезжай! - повторила ему еще раз Елена, протягивая на прощанье руку.

Если бы князь хоть сколько-нибудь повнимательнее взглянул на нее, то увидел бы, какая мрачная буря надвинулась на ее молодое чело.

- После обеда я приеду сюда. Ты подожди меня, - сказал он торопливо.

- Нет, я дожидаться не стану... - отвечала Елена.

- Отчего же?

- Оттого, что не хочу, - произнесла Елена, видимо, употребив над собой все усилие, чтобы смягчить свой голос и сделать его менее гневным.

- Жаль очень! - проговорил князь, ничего этого не заметивший и спешивший только уйти.

Ему на этот раз больше всего хотелось приехать поскорей домой и утешить жену.

- Ах, очень кстати! - воскликнула Анна Юрьевна, увидев его входящим в сени. - Где бы тут переговорить с тобой? Можно в этой швейцарской? прибавила она, показывая на комнату швейцара.

- Я думаю, можно, - отвечал князь, несколько удивленный ее словами и встречею с нею.

И затем они оба вошли в швейцарскую.

- У тебя связь с Еленой, но ты не даешь ей ни копейки денег! Мне сегодня очень достоверный человек рассказал, que sa mere a envie de porter plainte centre vous*, - начала Анна Юрьевна прямо.

______________

* что ее мать намерена жаловаться на вас (франц.).

- Как я не даю? Сколько раз я предлагал Елене... - бухнул князь, совсем опешенный словами Анны Юрьевны.

- Не Елене надобно было предлагать!.. Она, конечно, у тебя не возьмет, а пошли матери, и пошли сейчас же. А теперь прощай, - проговорила Анна Юрьевна и сама пошла.

- Кузина, я боюсь больше всего, чтобы это открытие не повредило в ваших глазах Елене? - проговорил ей вслед несколько опомнившийся князь.

- Вот вздор какой! - отвечала Анна Юрьевна, садясь в свою карету.

VI

Совет кузины, в отношении Жиглинских, князь выполнил на другой же день, и выполнил его весьма деликатно. Зная, когда Елены наверное не бывает дома, он послал к старухе Жиглинской своего управляющего, который явился к Елизавете Петровне и вручил ей от князя пакет с тремястами рублей серебром.

- Князь приказал вас спросить, - доложил ей при этом управляющий, - как вам будет угодно получать деньги на следующие месяцы: к вам ли их прикажете доставлять на дом или сами будете жаловать к нам в контору для получения?

- Ах, я сама буду ездить, вы не беспокойтесь, - проговорила Елизавета Петровна, принимая трепещущими руками деньги и вся краснея в лице от удовольствия.

Управляющий поклонился ей и хотел было уйти.

- Князь нанял у меня землю и, вероятно, помесячно желает мне платить, пояснила ему г-жа Жиглинская.

- Да-с, они ежемесячно приказали вам доставлять, - ответил ей управляющий.

- Очень благодари!.. Очень!.. - говорила Елизавета Петровна радушнейшим голосом. - У князя, кажется, тоже есть имение в Саратовской губернии?

- Есть, - сказал управляющий.

- Ну, и мое имение, значит, соседнее вашему. Не в убытке будете, что наняли, не в убытке! - повторила Елизавета Петровна дважды.

Управляющий молчал. Князь не говорил ему ни слова об имении.

- Большое имение князь изволил у вас взять? - спросил он.

- О, да, порядочное! - отвечала Елизавета Петровна с некоторою важностью.

Ей казалось, что она, лгав таким образом, очень умно и тонко поступает.

Когда управляющий ушел, Елизавета Петровна послала Марфушку купить разных разностей к обеду. Елене, впрочем, о получении денег она решилась не говорить лучше, потому что, бог знает, как еще глупая девочка примет это; но зато по поводу другого обстоятельства она вознамерилась побеседовать с ней серьезно.

Елена в этот день возвратилась из училища не в двенадцать часов ночи, а к обеду. Выйдя поутру из дому, Елена только на минуту зашла в Роше-де-Канкаль, отдала там швейцару записочку к князю, в которой уведомляла его, что она не придет сегодня в гостиницу, потому что больна; и затем к обеду возвратилась из училища домой. Ее очень рассердил вчера князь. Напрасно рассудок говорил в Елене, что князь должен был таким образом поступить и что для нее ничего тут нет ни оскорбительного, ни унизительного. Нет, не должен! - возражала она в сердцах сама себе, - и если супруге своей он не в состоянии отказать в подобных пустяках, значит, она страшное значение имеет для него. Что же после того Елена?.. Одно только пустое времяпрепровождение его, и с ней поэтому церемониться нечего! Можно ей рассказать со всевозможными подробностями о своих глупых объяснениях с супругой. Он гораздо бы больше показал ей уважения, если бы просто не приехал и сказал, что нельзя ему было, - все-таки это было бы умнее для него и покойнее для нее; тогда она по крайней мере не знала бы пошлой причины тому. О, как в эти минуты Елена возненавидела княгиню и дала себе твердое и непреложное слово, в первое же свидание с князем, объяснить ему и показать въяве: каков он есть человек на свете!

Елена, как и большая часть девушек ее времени и воспитания, иногда любила в мыслях и разговорах даже употреблять простонародные обороты.

Когда, наконец, Елизавета Петровна позвала дочь сесть за стол, то Елена, несмотря на свою грусть, сейчас же заметила, что к обеду были поданы: жареная дичь из гастрономического магазина, бутылка белого вина и, наконец, сладкий пирог из грецких орехов, весьма любимый Еленою. Она подумала, что мать все это приготовила по тому случаю, что Елена накануне еще сказала, что придет обедать домой, и ей сделалось несколько совестно против старухи. "Она-то меня все-таки любит, а я уж ее нисколько!" - подумала Елена с некоторою болью в сердце.

Елизавета Петровна между тем была в превосходнейшем расположении духа.

- Я не помню, говорила ли я тебе, - начала она, обращаясь к дочери и каким-то необыкновенно развязным тоном, - что у покойного мужа было там одно дело, по которому у него взято было в опеку его имение.

- Нет, не говорили, - отвечала ей серьезно Елена, действительно никогда ничего подобного не слыхавшая от матери.

- Как же, очень порядочное имение! - воскликнула Елизавета Петровна. И вообрази себе: сегодня является ко мне письмоводитель квартального и объявляет, что дело это решено в нашу пользу; доставил мне часть денег и говорит, что и еще мне будет доставлено!..

- Это хорошо! - проговорила Елена с удовольствием.

- Как же, ангел мой, не хорошо! Кроме уже помощи, которую мы теперь получим, у нас будет каждогодный доход.

Перед дочерью Елизавета Петровна выдумала о каком-то имении покойного мужа затем, чтоб Елене не кинулся в глаза тот избыток, который Елизавета Петровна, весьма долго напостившаяся, намерена была ввести в свою домашнюю жизнь: похоти сердца в ней в настоящее время заменились похотями желудочными!

- Теперь еще я хотела тебя спросить, - продолжала она каким-то даже умильным голосом, - отчего у нас князь не бывает совсем?

- Он заметил, что вам не нравятся его посещения, - отвечала Елена.

- Господи помилуй! Господи помилуй!.. И не думала, и не думала! воскликнула Елизавета Петровна, всплеснув даже руками.

- Как же вы не думали? Вы стерегли нас, как я не знаю что! - возразила ей Елена.

- Да мне просто любопытно было посидеть и послушать ваших умных разговоров, больше ничего! - отвечала г-жа Жиглинская невиннейшим голосом.

Елена на это ничего не сказала и только нахмурилась: она очень хорошо видела, что мать тут лжет отъявленным образом.

- Если в этом только, то пускай приезжает, я глаз моих не покажу. Что, в самом деле, мне, старухе, с вами, молодыми людьми, делать, о чем разговаривать?

Елена и на это тоже молчала. Она одного только понять не могла, отчего в матери произошла такая перемена, и объясняла это приятным настроением ее духа вследствие получения по какому-то делу денег.

- Ты, пожалуйста, попроси князя бывать у нас. Мне очень грустно, очень неприятно, что он так понимает меня! - продолжала Елизавета Петровна.

- Хорошо, я ему скажу... - проговорила Елена.

Она сама гораздо бы больше желала, чтобы князь бывал у них, а то, как она ни вооружалась стоическим спокойствием, но все-таки ей ужасно тяжело и стыдно было середь белого дня приходить в Роше-де-Канкаль. Ей казалось, что она на каждом шагу может встретить кого-нибудь из знакомых, который увидит, куда она идет; что швейцар, отворяя ей дверь, как-то двусмысленно или почти с презрением взглядывал на нее; что молодые официанты, стоящие в коридоре, при проходе ее именно о ней и перешептывались.

- Непременно скажи, прошу тебя о том! - восклицала Елизавета Петровна почти умоляющим голосом. - Или вот что мы лучше сделаем! - прибавила она потом, как бы сообразив нечто. - Чтобы мне никак вам не мешать, ты возьми мою спальную: у тебя будет зала, гостиная и спальная, а я возьму комнаты за коридором, так мы и будем жить на двух разных половинах.

- Хорошо, мне все равно! - отвечала Елена, сначала и не понявшая, для чего мать это затевает.

Елизавету же Петровну, как видно, сильно заняло ее новое предположение, так что, выйдя из-за стола, она, не теряя ни минуты, позвала Марфушу и дворника и заставила их вещи свои перетаскивать в комнату Елены, а вещи Елены - в свою комнату, и при этом последнюю заметно старалась убрать как можно наряднее; для этой цели Елизавета Петровна оставила в этой комнате свой ковер, свой ломберный стол и на нем вазы с восковыми цветами.

Елена все это время полулежала в гостиной на диване: у нее страшно болела голова и на душе было очень скверно. Несмотря на гнев свой против князя, она начинала невыносимо желать увидеть его поскорей, но как это сделать: написать ему письмо и звать его, чтобы он пришел к ней, это прямо значило унизить свое самолюбие, и, кроме того, куда адресовать письмо? В дом к князю Елена не решалась, так как письмо ее могло попасться в руки княгини; надписать его в Роше-де-Канкаль, - но придет ли еще туда князь?

Тот, впрочем, без всякого зову сам не заставил себя долго дожидаться. Елизавета Петровна едва только успела покончить свои хлопоты по поводу убранства нового помещения Елены, как раздался довольно сильный звонок.

Елена при этом сейчас же привстала на диване; Марфуша бросилась отворять дверь; г-жа Жиглинская тоже, будто бы случайно, выставилась в переднюю.

Это, как и ожидали все, приехал князь.

- Дома Елена Николаевна? - спросил он.

- Дома, пожалуйте! - ответила за Марфушу Елизавета Петровна.

Князь вошел.

- Благодарю! - сказала, проворно и почти насильно схватив его руку, Елизавета Петровна. - Я Елене не говорила, и вы не говорите, - прибавила она почти шепотом.

- Зачем же говорить ей! - произнес князь и поспешил уйти от Елизаветы Петровны.

- Вы больны? - сказал он обеспокоенным голосом, входя в гостиную к Елене и протягивая ей руку.

- Больна! - отвечала ему та довольно сухо.

- Но чем же?

- Голова болит! - говорила Елена. Намерение ее разбранить князя, при одном виде его, окончательно в ней пропало, и она даже не помнила хорошенько, в каких именно выражениях хотела ему объяснить поступок его. Князь, в свою очередь, тоже, кажется, немножко предчувствовал, что его будут бранить. Вошедшая, впрочем, Марфуша прервала на несколько минут их начавшийся разговор.

- Маменька приказала вам сказать, - обратилась она к Елене, - что они со мной сейчас уезжают к Иверской молебен служить, а потом к Каменному мосту в бани-с.

Князь при этом не удержался и улыбнулся, а Елена сконфузилась.

- Как ты, однако, глупа, Марфуша! - проговорила она.

При этом Марфа уже покраснела и сейчас же скрылась, а через несколько минут действительно Елизавета Петровна, как это видно было из окон, уехала с ней на лихаче-извозчике. Дочь таким образом она оставила совершенно с глазу на глаз с князем.

- Ну, подите сюда и сядьте около меня! - сказала ему Елена.

Князь подошел и сел около нее.

Елена положила ему голову на плечо.

- Что, много изволили с супругой вашей вчера любезничать? - спросила она его насмешливо.

- Напротив-с, очень мало! - отвечал он ей тоже насмешливо.

- Я думаю!.. - воскликнула Елена. - Ах, какой, однако, ты гадкий человек - ужас! - прибавила она, протягивая свои красивые ноги по дивану.

- Но чем же, однако, позвольте вас спросить? - сказал князь, все еще желавший и продолжавший отшучиваться.

- А тем, что... ну, решился провести этот день с женой. И скажи прямо, серьезно, как вон русские самодуры говорят: "Хочу, мол, так и сделаю, а ты моему нраву не препятствуй!". Досадно бы, конечно, было, но я бы покорилась; а то приехал, сначала хитрить стал, а потом, когда отпустили, так обрадовался, как школьник, и убежал.

- Ты в самом деле меня за какую-то дрянь совершенную почитаешь... проговорил князь уже не совсем довольным голосом.

- Да ты дрянь и есть! - подхватила Елена и сама при этом, как бы не удержавшись, взглянула ему с нежностью в лицо.

- Так вот же тебе за это по русскому самодурству, если оно так тебе нравится! - сказал князь и слегка приложил свою руку к щечке Елены.

Она схватила его руку и начала ее целовать, целовать!

- Милый мой, ангел мой, я ужасно тебя люблю! - шептала она.

- А я разве меньше тебя люблю? - шептал тоже князь, целуя ее в лицо.

- Меньше!.. Постой, однако, - проговорила Елена, приподнимаясь с дивана, - мне что-то тут нехорошо, - прибавила она, показывая на горло. Ужасно какой противный вкус во рту.

- Но ты не скушала ли чего-нибудь?

- Нет, у меня с неделю это чувство... Какое-то отвращение почти от всякой пищи!

- Может быть, это симптомы чего-нибудь? - спросил князь.

- Может быть!.. Но, друг мой, - продолжала Елена каким-то капризным голосом, - мне хочется жить нынче летом на даче в Останкине. Я, помню, там в детстве жила: эти леса, пруды, дорога в Медведково!.. Ужасно как было весело! Я хочу и нынешнее лето весело прожить.

- Что ж, и отлично! - подхватил князь.

- А ты будешь ли ко мне каждый день ездить? - спросила Елена.

- Я и сам там найму, чем мне ездить, - отвечал князь.

- Скажите, пожалуйста!.. Но вы забыли, как княгиня еще позволит вам это.

- Я княгиню и спрашивать не буду, а скажу ей только, что мы переедем туда.

- Ах, какой ты здесь храбрый, ужасно какой храбрый! - воскликнула Елена.

Князю заметно уж стало и не нравиться такое подсмеиванье над ним.

- Ревность никак не высокое чувство и извинительна только самым необразованным людям! - проговорил он, нахмуривая лоб.

- Я это знаю очень хорошо! - возразила Елена. - Но она в таком только случае не извинительна, когда кто прямо говорит: "Я вас не люблю, а люблю другую!", а если говорят напротив...

- А если говорят напротив, так так, значит, и есть! - перебил ее резко князь. - И чем нам, - прибавил он с усмешкою, - предаваться бесполезным словопрениям, не лучше ли теперь же ехать в Останкино и нанять там дачи?

- Ах, я очень рада! - воскликнула Елена в самом деле радостным голосом.

- Ну, так поедемте; время откладывать нечего.

- Сию минуту, только приоденусь немного, - отвечала Елена и ушла.

Князь, оставшись один, погрузился в размышления. Его смутили слова Елены о постигающих ее припадках: что, если эти припадки подтвердятся? Страх и радость наполнили при этой мысли сердце князя: ему в первый раз еще предстояло это счастие; но как встретить это событие, как провести его потом в жизни? Когда Елена вошла в шляпке и бурнусе, он все еще продолжал сидеть, понурив голову, так что она принуждена была дотронуться веером до его плеча.

- Я готова! - проговорила она.

- Едемте-с! - сказал князь, и через несколько времени они уже катили в его карете по дороге к Останкину.

Елена сидела, прижавшись в угол экипажа.

- Как бы я желала, чтобы карета эта далеко-далеко и навсегда увезла нас из Москвы! - сказала она.

- Да, недурно бы это было! - согласился и князь, сохраняя свой задумчивый и рассеянный вид; его все еще не оставляла мысль о припадках Елены. В Останкине они прежде всего проехали в слободку и наняли там очень хорошенькую дачку для Елены. Князь хотел было сразу же отдать хозяину все деньги.

- Не смейте этого делать! - крикнула на него по-французски Елена и подала хозяину дачи из своего кошелька двадцать пять рублей серебром.

- Но почему же?.. - спросил ее князь тоже по-французски, опять нахмуривая лоб.

- А потому, - отвечала Елена, - что жена ваша и без того, вероятно, думает, что я разоряю вас...

Лицо князя приняло еще более сердитое выражение.

- Ядовито сказано, хоть несправедливо совершенно, - произнес он.

Из слободки князь и Елена прошли через сад к главному дворцу; здесь князь вызвал к себе смотрителя дома; оказалось, что это был какой-то старый лакей. Прежде всего князь назвал ему фамилию свою; лакей при этом сейчас же снял шапку.

- Что, ваши флигеля свободны? - спросил князь.

- Свободны-с! - отвечал лакей.

- Ну, так скажите вашему управляющему, что оба эти флигеля я оставляю за собой на лето и чтобы он прислал мне записку, что они за мной.

- Слушаю-с! - отвечал ему лакей почтительно.

Покуда происходили все эти наниманья, солнце почти село, и на дворе становилось довольно свежо.

- Я начинаю, однако, зябнуть, - проговорила Елена.

- Поедемте скорее домой, - сказал с заботливостью князь, подсаживая ее в карету, где она не преминула спросить его: зачем он, собственно, нанял два флигеля?

- Затем, что в одном будет жить княгиня, а в другом я, - отвечал флегматически князь.

Елена на это ничего не сказала, но только удовольствие, видимо, отразилось в ее подвижном лице.

При обратном пути кучер поехал несколько другой дорогой, и, таким образом, пришлось проезжать мимо дома Анны Юрьевны. Было всего еще девять часов.

- Заедемте к вашей начальнице! - сказал князь Елене.

- Э, нет! Я всегда терпеть не могла бывать у всех моих начальниц, отвечала Елена.

- Это не такая начальница; я вас сближу несколько с нею. Пожалуйста, заедемте! - уговаривал князь.

Ему, по преимуществу, хотелось посмотреть, как Анна Юрьевна примет Елену после того, как узнала она тайну ее отношения к нему.

- Хорошо, заедем, если тебе так уж этого хочется, - согласилась Елена.

- Я только предуведомлю ее о вас, - сказал князь, войдя с Еленою в залу Анны Юрьевны и уходя вперед ее в кабинет к той.

- Я к вам, кузина, заехал с mademoiselle Жиглинской! - сказал он.

- Ах, очень рада! - отвечала Анна Юрьевна каким-то странным голосом.

Анна Юрьевна вовсе не считала любовь чем-нибудь нехорошим или преступным, но все-таки этот заезд к ней кузена со своей любовницей, которая была подчиненною Анны Юрьевны, показался ей несколько странным и не совсем приличным с его стороны, и потому, как она ни старалась скрыть это чувство, но оно выразилось в ее голосе и во всех манерах ее.

- Пожалуйте сюда, mademoiselle Helene! - крикнула она, услышав, что та в зале дожидается.

Елена вошла. Она заметно конфузилась несколько.

- Vous etes bien aimable*, что заехали ко мне, - продолжала Анна Юрьевна, крепко пожимая ей руку. - Прошу вперед посещать меня sans ceremonie**.

______________

* Вы очень любезны (франц.).

** без церемоний, запросто (франц.).

- Но я могу помешать вашим занятиям! - возразила ей Елена.

- О, моя милая! - воскликнула Анна Юрьевна. - Зачем вы это говорите? Вы очень хорошо убеждены, что я решительно ничего не делаю, как только сплю и ем.

- Нет, я в этом не убеждена, - отвечала ей серьезно Елена.

- А мы с mademoiselle Еленой ездили дачу нанимать в Останкино, вмешался в разговор князь. - Она наняла дачку для себя, а я для себя!

- Вот как! - произнесла Анна Юрьевна. - Это, однако, дает и мне мысль нанять дачу, только не в Останкине, а по соседству около него, в Свиблове! Иван Иваныч! - крикнула затем Анна Юрьевна, звоня в то же время в колокольчик.

На этот зов вошел ее главный дворецкий.

- Съездите, мой милый, завтра в Свиблово и наймите мне там дачку. Помещение для меня какое хотите, - мне все равно, но главное, чтобы конюшни были хорошие и сараи.

Иван Иваныч поклонился ей на это и опять ушел к себе.

- Я там поселюсь, - начала Анна Юрьевна, обращаясь к гостям своим, - и буду кататься по свибловским полям на моих милых конях, или, как князь называет их, моих бешеных львах, - чудесно!

Анна Юрьевна страстно любила лошадей и, в самом деле, ездила почти на львах.

- Ну, эти львы ваши, кузина, вам сломят когда-нибудь голову, - заметил ей князь.

- Ах, мой милый!.. Ils feront tres bien!..* - отвечала, слегка вздохнув, Анна Юрьевна. - Я так часто в жизни моей близка была сломать себе голову, но не успела только, так пусть же они мне помогут в этом... Ваши занятия в конце мая совершенно окончатся? - отнеслась она затем к Елене, как бы чувствуя необходимость ее немножко приласкать.

______________

* Они сделают очень хорошо!.. (франц.).

- Да! - отвечала та ей сухо.

Она очень хорошо видела, что Анна Юрьевна, говоря с ней, почти насилует себя. Досада забушевала в сердце Елены против Анны Юрьевны, и, в отмщение ей, она решилась, в присутствии ее, посмеяться над русской аристократией.

- Мне очень бы желалось знать, - начала она, - что пресловутая Наталья Долгорукова{69} из этого самого рода Шереметевых, которым принадлежит теперь Останкино?

- Из этого! - отвечала Анна Юрьевна с несколько надменным видом. - Не правда ли, que c'est un etre tres poetique?.. L'ideal des femmes russes!*.

______________

* что это очень поэтичное существо?.. Идеал русских женщин! (франц.).

Елена сделала гримасу.

- По-моему, она очень, должно быть, недалека была, - проговорила Елена.

Анна Юрьевна взглянула на нее вопросительно.

- Потому что, - продолжала Елена, - каким же образом можно было до такой степени полюбить господина Долгорукова, человека весьма дурных качеств и свойств, как говорит нам история, да и вообще кого из русских князей стоит так полюбить?

- Князь! Remerciez pour се compliment; inclinez vous!..* - воскликнула Анна Юрьевна к князю.

______________

* Благодарите за такой комплимент; кланяйтесь! (франц.).

- Я потому и позволяю себе говорить это в присутствии князя, подхватила Елена, - что он в этом случае совершенно исключение: в нем, сколько я знаю его, ничего нет княжеского. А шутки в сторону, - продолжала она как бы более серьезным тоном, - скажите мне, был ли из русских князей хоть один настоящим образом великий человек, великий полководец, великий поэт, ученый, великий критик, публицист?.. Везде они являются дилетантами, играют какую-то второстепенную роль. Суворов был не князь; Пушкин, несмотря на свои смешные аристократические замашки, тоже не князь, Ломоносов не князь, Белинский не князь, Чернышевский и Добролюбов тоже не князья!

- Ну, а князь Пожарский{70}, например?.. - перебила ее Анна Юрьевна, слушавшая весьма внимательно все эти слова ее.

Елена при этом мило пожала плечами своими.

- По-моему-с, он только человек счастливой случайности, - сказала она. - И кто в это действительно серьезное для России время больше действовал: он или Минин - история еще не решила.

- Пожарский что? - заметил и князь. - Вот Долгорукий, князь Яков Долгорукий{70} - то другое дело, это был человек настоящий!

- Это тот, который царские указы рвал?.. Но разве одна грубость и дерзость дают право на звание великого человека? - возразила ему Елена.

- Но кроме там вашего князя Якова Долгорукова мало ли было государственных людей из князей? - воскликнула Анна Юрьевна. - Сколько я сама знала за границей отличнейших дипломатов и посланников из русских князей!..

- О, если вы таких людей разумеете великими, то, конечно, их всегда было, есть и будет очень много, - проговорила Елена.

- Но каких же вы-то разумеете великими людьми? - спросила ее Анна Юрьевна уже с некоторою запальчивостью.

- Я разумею великим человеком только того, - отвечала Елена, - кто создал что-нибудь новое, избрал какой-нибудь новый путь, неизвестный, по крайней мере, в его народе; а кто идет только искусно по старым дорожкам это, пожалуй, люди умные... ловкие в жизни...

- Но как же в жизни различить, кто идет по новым путям или по старым? воскликнула Анна Юрьевна. - La vie n'est pas un champ*, где видно, что есть дорога или нет... Вы говорите, моя милая, какую-то утопию!

______________

* Жизнь не поле (франц.).

- Почему же я говорю утопию? - спросила Елена удивленным голосом: ее больше всего поразило то, с какой это стати и в каком значении употребила тут Анна Юрьевна слово "утопия".

- Решительную утопию! - повторила та настойчиво с своей стороны.

Анна Юрьевна простодушно полагала, что утопиею называется всякая ложь, всякий вздор.

- Ну, однако, поедемте, пора! - сказал вдруг князь, вставая и обращаясь к Елене.

Он, кажется, несколько опасался, чтобы разговор между дамами не достигнул еще до больших резкостей.

- Пора! - отозвалась с удовольствием и Елена.

Анна Юрьевна, несмотря на происшедший спор, постаралась проститься с Еленой как можно радушнее, а князя, когда он пошел было за Еленой, приостановила на минуту.

- Посмотри, как ты девочку изнурил: ее узнать нельзя, - проговорила она ему шепотом.

- Подите вы, изнурил!.. - отвечал ей со смехом князь.

- Непременно изнурил!.. Она, впрочем, преумненькая, но предерзкая, должно быть...

- Есть это отчасти! - отвечал князь, еще раз пожимая руку кузины и уходя от нее.

Когда он завез Елену домой, то Елизавета Петровна, уже возвратившаяся и приведшая себя в порядок, начала его убедительно упрашивать, чтобы он остался у них отужинать. Князь согласился. Елена за ужином ничего не ела.

- Вы, кажется, хотите голодом себя уморить? - заметил ей князь.

- Все противно! - отвечала ему Елена.

Елизавета Петровна при этом ответе дочери внимательно посмотрела на нее.

VII

В самый день переезда Григоровых на дачу их постигнул траур; получена была телеграмма, что скоропостижно скончался Михайло Борисович Бахтулов. Князю Григорову непременно бы следовало ехать на похороны к дяде; но он не поехал, отговорившись перед женой тем, что он считает нечестным скакать хоронить того человека, которого он всегда ненавидел: в сущности же князь не ехал потому, что на несколько дней даже не в состоянии был расстаться с Еленой, овладевшей решительно всем существом его и тоже переехавшей вместе с матерью на дачу.

В Петербурге смерть Михайла Борисовича, не говоря уже о Марье Васильевне, с которой с самой сделался от испуга удар, разумеется, больше всех поразила барона Мингера. Барон мало того, что в Михайле Борисовиче потерял искреннейшим образом расположенного к нему начальника, но, что ужаснее всего для него было, - на место Бахтулова назначен был именно тот свирепый генерал, которого мы видели у Бахтулова и который на первом же приеме своего ведомства объяснил, что он в подчиненных своих желает видеть работников, тружеников, а не друзей. Барон, насчет которого были прямо сказаны эти слова, только слегка побледнел, и затем генерал при каждом докладе его стал придираться ко всевозможным пустым промахам и резко выговаривать за них. Барон молча выслушивал все это и в душе решился сначала уехать в четырехмесячный отпуск, а потом, с наступлением осени, хлопотать о переходе на какое-нибудь другое место. В один день, наконец, он высказал генералу свою просьбу об отпуске.

- Вы едете за границу? - спросил его тот насмешливо.

- Нет-с, в Москву! - отвечал ему барон.

- Отчего же не за границу? - повторил генерал опять насмешливо.

- Я не имею средств на то, - отвечал барон, гордо выпрямляясь перед ним.

- Я могу испросить вам пособие, - произнес генерал уже серьезно.

- Я не болен и не имею права на пособие, - проговорил барон тем же гордым тоном.

Он не хотел от этого дикого сатрапа{72} принимать никакого одолжения.

Генерал затем, весьма равнодушно написав на его докладной записке: "Уволить!", - возвратил ее барону, который, в свою очередь, холодно с ним раскланялся и удалился.

На другой день после этого объяснения, барон написал к князю Григорову письмо, в котором, между прочим, излагал, что, потеряв так много в жизни со смертью своего благодетеля, он хочет отдохнуть душой в Москве, а поэтому спрашивает у князя еще раз позволения приехать к ним погостить. "Этот Петербург, товарищи мои по службе, даже комнаты и мебель, словом, все, что напоминает мне моего богоподобного Михайла Борисовича, все это еще более раскрывает раны сердца моего", - заключал барон свое письмо, на каковое князь в тот же день послал ему телеграфическую депешу, которою уведомлял барона, что он ждет его с распростертыми объятиями и что для него уже готово помещение, именно в том самом флигеле, где и князь жил. Барон после того не замедлил прибыть в Москву и прямо с железной дороги в извозчичьей карете, битком набитой его чемоданами, проехал в Останкино.

Самого князя не было в это время дома, но камердинер его показал барону приготовленное для него помещение, которым тот остался очень доволен: оно выходило в сад; перед глазами было много зелени, цветов. Часа в два, наконец, явился князь домой; услыхав о приезде гостя, он прямо прошел к нему. Барон перед тем только разложился с своим измявшимся от дороги гардеробом. Войдя к нему, князь не утерпел и ахнул. Он увидел по крайней мере до сорока цветных штанов барона.

- Зачем у вас такая пропасть этой дряни? - воскликнул он.

- Цветных брюк надобно иметь или много, или ни одних, а то они очень приглядываются! - отвечал барон с улыбкою и крепко целуясь с другом своим.

- Княгиню видели? - спросил князь.

- Нет еще! - отвечал барон.

- Ну, так пойдемте к ней.

- Позвольте мне несколько привести себя в порядок, - отвечал барон.

- Будем ждать вас! - сказал князь и ушел к жене.

Ему поскорее хотелось видеть ее, потому что княгиня, как он успел подметить, не совсем большое удовольствие изъявила, услыхав, что барон собрался, наконец, и едет к ним гостить. Князь застал ее в зале играющею на рояле. Звуки сильные, энергические, исполненные глубокой тоски, вылетали из-под ее беленьких пальчиков. Княгиня в последнее время только и развлечение находила себе, что в музыке. Князь некоторое время простоял на балконе, как бы не решаясь и совестясь прервать игру жены. Невольное чувство совести говорило в нем, что эти сильные и гневные звуки были вызваны из кроткой души княгини им и его поведением; наконец, он вошел, княгиня сейчас же перестала играть. Она никогда больше при муже не играла и вообще последнее время держала себя в отношении его в каком-то официально-покорном положении, что князь очень хорошо замечал и в глубине души своей мучился этим.

- Барон приехал! - сказал он как можно более приветливым голосом.

- Слышала это я, - отвечала княгиня холодно.

"Опять этот холод и лед!" - подумал про себя князь. Обедать этот раз он предположил дома и даже весь остальной день мог посвятить своему приехавшему другу, так как Елена уехала до самого вечера в Москву, чтобы заказать себе там летний и более скрывающий ее положение костюм.

Часа в три, наконец, барон явился к княгине в безукоризненно модной жакетке, в щегольской соломенной летней шляпе, с дорогой тросточкой в руке и, по современной моде, в ярко-зеленых перчатках.

- Я привез вам поклон от вашего папа, мама, сестриц, - говорил он, подходя и с чувством пожимая руку княгини. - Все они очень огорчены, что вы пишете им об нездоровье вашем; и вы действительно ужасно как похудели!.. прибавил он, всматриваясь в лицо княгини.

- Стареюсь, и от скуки, вероятно, - отвечала княгиня.

- А вы в Москве скучаете? - спросил барон.

- Ужасно!.. Препротивный город!.. - почти воскликнула княгиня.

Князь при этом разговоре сидел молча. Он догадывался, что жена всеми этими словами в его огород кидает камушки.

На даче Григоровы обедали ранее обыкновенного и потому вскоре затем пошли и сели за стол.

- Как чувствует себя бедная Марья Васильевна? - спросила княгиня барона.

- Ах, боже мой! Виноват, и забыл совсем! Она прислала вам письмо, проговорил тот, вынимая из бумажника письмо и подавая его князю, который с недовольным видом начал читать его.

- Марья Васильевна поручила мне умолять князя, чтобы он хоть на несколько дней приехал к ней в Петербург, - объяснил барон княгине.

- Я и сама думаю, что ему надобно съездить, - проговорила та.

- Ты думаешь, а я не думаю! - произнес сердито князь, кидая письмо на стол. - Черт знает, какая-то там полоумная старуха - и поезжай к ней!.. Что я для нее могу сделать? Ничего! - говорил он, явно вспылив.

- Утешил бы ее тем, что она увидит тебя, больше ничего, - подхватила княгиня.

- Если ей так хочется видеть меня, так пусть сама сюда едет, - сказал тем же досадливым голосом князь.

- Как же самой ей ехать! - возразила княгиня.

- Она тронуться с постели теперь не может! - поддержал ее барон.

- Ну, когда не может, так и сиди там себе! - сказал князь резко, и вместе с тем очень ясно было видно, до какой степени он сам хорошо сознавал, что ему следовало съездить к старушке, и даже желал того, но все-таки не мог этого сделать по известной уже нам причине.

Княгиня на последние слова его ничего не сказала; барон тоже. Он, кажется, начинал немножко догадываться, что между супругами что-то неладное происходит.

После обеда князь пригласил барона перейти опять в их мужской флигель. Барон при этом взглянул мельком на княгиню, сидевшую с опущенными в землю глазами, и покорно последовал за князем.

Княгиня, оставшись одна, опять села за рояль и начала играть; выбранная на этот раз ею пьеса была не такая уже грустная и гневная, а скорее сентиментальная. Видимо, что играющая была в каком-то более мечтающем и что-то вспоминающем настроении.

Князь между тем велел подать во флигель шампанского и льду и заметно хотел побеседовать с приятелем по душе. Приглашая так быстро и радушно барона приехать к ним, князь делал это отчасти и с эгоистическою целью: он был в таком страстном фазисе любви своей, у него так много по этому поводу накопилось мыслей, чувств, что он жаждал и задыхался от желания хоть с кем-нибудь всем этим поделиться. Барон для этого казался ему удобнее всех. Во-первых, он был старый его приятель, во-вторых, заметно любил и уважал его и, наконец, был скромен, как рыба. Князь совершенно был убежден, что барон, чисто по своей чиновничьей привычке, никогда и никому звука не скажет из того, что услышит от него. Когда стакана по два, по три было выпито и барон уже покраснел в лице, а князь еще и больше его, то сей последний, развалясь на диване, начал как бы совершенно равнодушным голосом:

- Я хочу вам, мой милый Эдуард, открыть тайну, в отношении которой прошу прежде всего вашей скромности, а потом, может быть, и некоторого совета по случаю оной.

- За первое ручаюсь, а за второе, не знаю, сумею ли, - отвечал барон.

- Сумеете, потому что в этом случае вам подскажет ваша дружба и беспристрастие ко мне.

- О, если так, то конечно! - подхватил барон.

Сделав такого рода предисловие, князь перешел затем прямо к делу.

- У меня тут в некотором роде роман затеялся! - начал он как-то не вдруг и постукивая нервно ногою.

- Роман? С кем же это? - спросил барон.

- С девушкой одной и очень хорошей!.. - отвечал князь, окончательно краснея в лице.

- С девушкой даже? - повторил барон. - Но как же княгиня на это смотрит? - прибавил он.

- Княгиня пока ничего, - отвечал князь, держа голову потупленною, и хоть не смотрел в это время приятелю в лицо, но очень хорошо чувствовал, что оно имеет не совсем одобрительное выражение для него.

- Вы лучше других знаете, - продолжал князь, как бы желая оправдаться перед бароном, - что женитьба моя была решительно поступок сумасшедшего мальчишки, который не знает, зачем он женится и на ком женится.

Барон молчал.

- К счастию, как и вы, вероятно, согласитесь, - разъяснял князь, - из княгини вышла женщина превосходная; я признаю в ней самые высокие нравственные качества; ее счастие, ее спокойствие, ее здоровье дороже для меня собственного; но в то же время, как жену, как женщину, я не люблю ее больше...

Барон при этом гордо поднял голову и вопросительно взглянул на приятеля.

- Но за что же именно вы разлюбили ее? - спросил он его.

- И сам не знаю! - отвечал князь; о причинах, побудивших его разлюбить жену, он не хотел открывать барону, опасаясь этим скомпрометировать некоторым образом княгиню.

- Ну, так как вы, мой милый Эдуард Федорович, - заключил он, полагаете: виноват я или нет, разлюбя, совершенно против моей воли, жену мою?

- Конечно, виноваты, потому что зачем вы женились, не узнав хорошенько девушки, - отвечал барон.

- Совершенно согласен, но в таковой мере виновата и княгиня: зачем она шла замуж, не узнав хорошенько человека?

- Но княгиня, однако, не разлюбила вас?

- А я-то чем виноват, что разлюбил ее? - спросил князь.

- Тем, что позволили себе разлюбить ее, - отвечал барон, сделав заметное ударение на слове позволили.

Князь усмехнулся при этом.

- Вы, мой милый Эдуард, - отвечал он, - вероятно не знаете, что существует довольно распространенное мнение, по которому полагают, что даже уголовные преступления - поймите вы, уголовные! - не должны быть вменяемы в вину, а уж в деле любви всякий французский роман вам докажет, что человек ничего с собой не поделает.

- Но, однако, почему же вы спрашиваете меня: виноваты ли вы или нет? возразил ему с усмешкою барон.

Князь подумал некоторое время: он и сам хорошенько не давал себе отчета, зачем он спрашивает о подобных вещах барона.

- Очень просто-с! - начал он, придумав, наконец, объяснение. - В каждом человеке такая пропасть понятий рациональных и предрассудочных, что он иногда и сам не разберет в себе, которое в нем понятие предрассудочное и которое настоящее, и вот ради чего я и желал бы слышать ваше мнение, что так называемая верность брачная - понятие предрассудочное, или настоящее, рациональное?

- По-моему, совершенно рациональное, - подтвердил барон.

- Жду доказательств от вас тому!

- Доказательством тому может служить, - отвечал барон совершенно уверенно, - то, что брак{77} есть лоно, гнездо, в котором вырастает и воспитывается будущее поколение.

- Но будущее поколение точно так же бы хорошо возрастало и воспитывалось и при контрактных отношениях между супругами без всякой верности!

- Может быть! Но в таком случае отношения между мужем и женою были бы слишком прозаичны.

- Но зато они были бы честней нынешних, и в них не было бы этой всеобщей мерзости деяний человеческих - лжи! Вы вообразите себе какого-нибудь верного, по долгу, супруга, которому вдруг жена его разонравилась, ну, положим, хоть тем, что растолстела очень, и он все-таки идет к ней, целует ее ножку, ручку, а самого его в это время претит, тошнит; согласитесь, что подобное зрелище безнравственно даже!.. И сей верный супруг, по-моему, хуже разных господ камелий, приносящих себя в жертву замоскворецким купчихам; те, по крайней мере, это делают из нужды, для добычи денег, а он зачем же? Затем, что поп ему приказал так!

Барон усмехнулся: подобная картина верного супруга и ему показалась странна и смешна.

- А что за Москвой-рекой в самом деле можно выгодно жениться на какой-нибудь богатой купеческой дочке? - спросил он вдруг.

- Весьма. Хотите, я буду хлопотать для вас об этом?

- Сделайте одолжение! - подхватил барон шутя. - Однако вот что вы мне скажите, - прибавил он уже серьезно, - что же будет, если княгиня, так вполне оставленная вами, сама полюбит кого-нибудь другого?

- Имеет полное нравственное право на то!.. Полнейшее! - воскликнул князь.

- Ну нет, вы шутите! - произнес барон, краснея даже немножко в лице.

- Нисколько! Я даже душевно желаю того по простому чувству справедливости: я полюбил другую женщину, поэтому и княгиня, если пожелает того, может отдать свое сердце другому; желаю только в этом случае, чтобы этот другой был человек порядочный!

Барон при этом опять усмехнулся и покачал только головой.

- Я все-таки не могу верить, чтобы могли между вами существовать такие отношения, - проговорил он.

- Совершенно такие существуют! - отвечал князь, нахмуривая брови: ему было уже и досадно, зачем он открыл свою тайну барону, тем более, что, начиная разговор, князь, по преимуществу, хотел передать другу своему об Елене, о своих чувствах к ней, а вышло так, что они все говорили о княгине.

- Странно, очень странно, - сказал ему на это барон, в самом деле, как видно, удивленный тем, что слышал.

В это время из сада под окном флигеля раздался голос княгини.

- Эдуард Федорыч! - крикнула она оттуда. - Не хотите ли прогуляться со мной по Останкину?

- Ах, очень рад! - воскликнул тот и, сейчас же встав и схватив свою соломенную шляпу, пошел к княгине.

- И я с вами пойду! - подхватил князь и тоже пошел за бароном.

Княгиня, кажется, не ожидала увидеть мужа.

- А ты разве дома еще? - спросила она его.

- Дома! - отвечал князь.

- Мы в сад не пойдем; там из Москвы наехало купечество, а потому толпа ужасная! - говорила княгиня.

- А барон, напротив, стремится к замоскворецкому купечеству: партию хочет себе составить посреди их! - заметил князь.

- Партию вы хотите между купчих составить? - спросила княгиня барона как бы несколько укоризненным голосом.

- Это ваш супруг мне предлагает, - отвечал тот.

Разговаривая таким образом, они шли по дороге к Марьиной роще, и когда вышли в поле, то княгиня, которая была очень дальнозорка, начала внимательно глядеть на ехавшую им навстречу пролетку с дамой.

- Это, кажется, Елена? - спросила она мужа.

- Да, она, - произнес тот протяжно.

Он уже давно узнал Елену, возвращавшуюся из Москвы. О том, что Жиглинские будут в Останкине жить и даже переехали с ними в один день, князь до сих пор еще не говорил жене.

- Она, вероятно, к нам едет! - прибавила княгиня.

- Не думаю, скорее домой! - возразил князь.

- Стало быть, она здесь живет? - произнесла княгиня, устремляя на мужа внимательный взгляд.

- Здесь! - отвечал он ей почти сердито.

Елена в это время подъехала к ним очень близко. Сначала она, видимо, недоумевала - выйти ли ей из экипажа или нет; наконец, заметно пересилив себя, она сошла и прямо обратилась к княгине.

- Bonjour, princesse! - произнесла она как бы радостным голосом.

- Bonjour! - отвечала княгиня. - А вы в Останкине тоже живете? присовокупила она после короткого молчания.

- В Останкине! - сказала Елена.

- А давно ли переехали?

- Недели две.

Княгиня сделала при этом знаменательную мину.

Князь же с своей стороны спешил познакомить Елену с бароном.

- Барон Мингер!.. Mademoiselle Жиглинская!.. - отрекомендовал он их друг другу.

Елена довольно равнодушно поклонилась барону, но тот с удовольствием оглядел ее с головы до ног; все пошли потом обратно в Останкино.

- Это именно та особа, о которой я вам говорил, - сказал негромко барону князь.

- А!.. - произнес тот.

У ворот сада дамы стали прощаться; после того разговора, который произошел у них при встрече, они не сказали между собою больше ни полслова.

- Прощайте, княгиня! - произнесла Елена как бы отдыхающим от удушья голосом.

- Прощайте, - сказала и та не без удовольствия.

- Заходите как-нибудь к нам! - сказала Елена князю, садясь на своего извозчика.

- Непременно! - отвечал тот.

Княгиня после того, ссылаясь на нездоровье, ушла к себе в дом, а мужчины прошли в свой флигель и стали играть на бильярде. Разговор об Елене и о княгине между ними не начинался более, как будто бы им обоим совестно было заговорить об этом.

VIII

После описанной нами прогулки княгиня в самом деле видно расхворалась не на шутку, потому что дня два даже не выходила из своей комнаты. В продолжение всего этого времени князь ни разу не зашел к ней; на третье утро, наконец, княгиня сама прислала к нему свою горничную.

- Княгиня приказали вас спросить, что могут они послать за Елпидифором Мартынычем? - доложила ему та.

- А разве княгине не лучше? - спросил князь как бы несколько встревоженным голосом.

- Никак нет-с, - отвечала горничная.

- Но почему же именно за Елпидифором Мартынычем? - произнес князь и пошел к жене.

Княгиню застал он неодетою, с дурным цветом лица, с красными и как бы заплаканными глазами.

- Чем вы больны? - спросил он ее, хотя и догадывался о причине ее болезни.

- И сама хорошенько не знаю! - отвечала княгиня, стараясь не глядеть на мужа.

- Но что за сумасшествие посылать за болваном Иллионским, - возразил он.

- Потому что я ему больше других докторов верю, - отвечала княгиня холодно и равнодушно.

- Но я-то ему не верю и не могу позволить ему лечить тебя! - проговорил резко князь.

Княгиня слегка пожала плечами.

- В таком случае я останусь без доктора, - произнесла она.

Ответ этот, видимо, взбесил князя, но он сдержал себя.

- Зачем же вы в таком случае спрашивали меня? Посылайте, за кем хотите! - произнес он и затем, повернувшись на каблуках своих, проворно ушел к себе: князь полагал, что княгиня всю эту болезнь и желание свое непременно лечиться у Елпидифора Мартыныча нарочно выдумала, чтобы только помучить его за Елену.

Княгиня действительно послала за Елпидифором Мартынычем не столько по болезни своей, сколько по другой причине: в начале нашего рассказа она думала, что князь идеально был влюблен в Елену, и совершенно была уверена, что со временем ему наскучит подобное ухаживание; постоянные же отлучки мужа из дому княгиня объясняла тем, что он в самом деле, может быть, участвует в какой-нибудь компании и, пожалуй, даже часто бывает у Жиглинских, где они, вероятно, читают вместе с Еленой книги, философствуют о разных возвышенных предметах, но никак не больше того. Когда князь сказал княгине, что они переедут на дачу в Останкино, то она была очень рада тому. Ей казалось, что он тогда, по необходимости, будет больше бывать дома и не станет каждый день скакать в Москву для свидания с предметом своей страсти, а таким образом мало-помалу и забудет Елену; но, по переезде на дачу, князь продолжал не бывать дома, - это уже начинало княгиню удивлять и беспокоить, и тут вдруг она узнает, что Елена не только что не в Москве, но даже у них под боком живет: явно, что князь просто возит ее за собой.

Разузнать обо всем этом и подробно выведать княгиня могла через одного только Елпидифора Мартыныча, в преданность которого она верила и наперед почти была убеждена, что он все уже и знает. Получив от княгини приглашение посетить ее больную, Елпидифор Мартыныч сейчас же воспылал гордостью.

- Митька, лошадей! - крикнул он как-то грозно своему лакею, и, когда кони его (пара старых саврасых вяток) были поданы, он гордо сел в свою пролетку, гордо смотрел, проезжая всю Сретенку и Мещанскую, и, выехав в поле, где взору его открылся весь небосклон, он, прищурившись, конечно, но взглянул даже гордо на солнце и, подъезжая к самому Останкину, так громко кашлянул, что сидевшие на деревьях в ближайшей роще вороны при этом громоподобном звуке вспорхнули целой стаей и от страха улетели вдаль. У Григоровых Елпидифор Мартыныч решился на этот раз повести себя немножко сурово и сердито, желая дать им понять, что его нельзя так третировать: то поди вон, то пожалуй к нам, - и на первых порах выдержал эту роль; попав сначала случайно в мужской флигель и не найдя там никого, кроме лакея, он строго спросил его:

- Где больная?

Лакей при этом выпучил на него глаза.

- Какая больная-с? - сказал он ему.

- Княгиня! - крикнул уж на него доктор.

- Ах, пожалуйте-с, они в том большом флигеле, - произнес лакей и повел Елпидифора Мартыныча через сад, где тот снова гордо взглянул на цветы, гордо вдохнул в себя запах резеды; но войдя к княгине, мгновенно утратил свой надменный вид и принял позу смиренной и ласкающейся овечки.

- Это что вы делаете?.. Хвораете?.. А?.. Не стыдно ли вам! - говорил он, целуя белую ручку княгини, и потом, сколь возможно стараясь потише, откашлянулся: - К-ха!.. Ну-с, где же и что же у вас болит? - продолжал он, принимаясь, по обыкновению, щупать пульс.

- У меня желчь, должно быть; во рту очень горько, - проговорила княгиня.

- Тут, значит, есть боль, - присовокупил Елпидифор Мартыныч, ткнув довольно сильно княгиню пальцем в правый желудочный бок.

Та при этом невольно покраснела.

- Есть маленькая боль, - отвечала она.

- А тут, в сердчишке, ничего не болит? - пошутил Елпидифор Мартыныч, показывая на левый грудной бок княгини.

- А тут очень болит! - сказала она, в свою очередь, с горькою улыбкой.

- Знаем-с, знаем! Ну, язычок покажите!

Зачем Елпидифор Мартыныч требовал, чтобы княгиня язык ему показала, он и сам хорошенько не понимал, но когда та показала ему один только кончик языка, то он почти прикрикнул на нее.

- Больше, больше высуньте!

Бедная княгиня почти до слез на глазах высунула ему язык.

- Ну, язык так себе, ничего! - произнес Елпидифор Мартыныч и сел писать рецепт. Прежде всего он затребовал приличное количество миндальной эмульсин, а потом выписал для успокоения нервов лавровишневых капель и на всякий случай, авось чему-нибудь поможет, нукс-вомика{83}; затем, для приятного вкуса и против желчи, положил лимонного сиропу; кроме того, прописал невиннейший по содержанию, но огромной величины пластырь на печень и, сказав, как нужно все это употреблять, уселся против княгини.

- На дачку вот приехали; хорошо это, очень хорошо!

Княгиня молчала.

- Князя я не увижу, конечно, - продолжал Елпидифор Мартыныч, - его, может, дома нет, да и не любит ведь он меня.

- Он, кажется, куда-то ушел, - отвечала не прямо княгиня.

Она все обдумывала, как бы ей поскорее начать с Елпидифором Мартынычем тот разговор, который ей хотелось, и никак не могла придумать; но Елпидифор Мартыныч сам помог ей в этом случае: он, как врач, может быть, и непрозорлив был, но как человек - далеко видел!

- Барышня-то эта, Жиглинская, которую я видел у вас, здесь же живет, в Останкине? - ударил он прямо куда нужно.

- Д-да... - протянула ему в ответ княгиня. - А что, скажите, вы ее знаете хорошо? - прибавила она, помолчав немного.

- Знаю хорошо-с, особенно старуху-мать.

- Что же это за госпожа?

- Госпожа такая, что дама... благородного звания... - отвечал Елпидифор Мартыныч с ударением. - Смолоду красавица была!.. Ах, какая красавица! прибавил он и закрыл даже при этом глаза, как бы желая себе яснее вообразить Елизавету Петровну в ее молодости.

- Что же, она замужняя была? - спрашивала княгиня.

- Как же-с!.. Сначала замужем была, ну, а потом и без замужества жила с одним господином как бы в замужестве. Более всегда телесною красотой блистала, чем душевной!

Для Елпидифора Мартыныча было ясно, как день, что он мог или даже должен был бранить Жиглинских перед княгиней.

- Но, вероятно, и дочь у ней такая же? - прибавила княгиня; у ней губы даже при этом дрожали.

Елпидифор Мартыныч пожал плечами.

- К-ха! - откашлянулся он. - Есть пословица русская, что яблоко от деревца недалеко падает! - заключил он многознаменательно.

- Но вы у них бываете? - продолжала расспрашивать княгиня.

Елпидифор Мартыныч поднял при этом свои густые брови.

- Бываю... лечу старуху иногда, - солгал он.

- А мужа моего не видали там? - проговорила княгиня, и у ней опять при этом задрожали губы.

- Нет, не видал, ни разу не заставал, - отвечал, улыбаясь, Елпидифор Мартыныч, - а сказывала старуха, что бывает у них.

- К чему же она вам сказывала это? - допрашивала княгиня.

Оскорбленная любовь и ревность сделали из нее даже искусную допросчицу.

- Да к тому... - отвечал Елпидифор Мартыныч протяжно и соображая (он недоумевал еще отчасти: все ли ему говорить княгине или нет), - что жаловалась на дочь.

- Но какая же связь тут, что она жаловалась на дочь и что князь бывает у них?

- А такая вот, - отвечал Елпидифор Мартыныч, кашлянув, - что князь, собственно, и бывает у них для дочки...

- Стало быть, мать против этого? - допрашивала княгиня.

- Сначала была против, - отвечал Елпидифор Мартыныч, с лукавой улыбкой, - а теперь, кажется, за.

- Но почему же прежде против, а теперь за? - спросила княгиня.

- А потому, вероятно, что деньги за то от князя стала получать!.. Нынче ведь, сударыня, весь мир на этом замешан, - пояснил ей Елпидифор Мартыныч и заметил при этом, что у княгини, против ее воли, текли уже слезы по щекам.

- Неприятно это видеть, очень неприятно, в каком бы семействе это ни происходило, - продолжал он как бы с некоторым даже чувством.

- Но что же мне теперь делать? - спросила его княгиня тихо.

- Терпеть!.. Бог терпенье любит!.. - отвечал Елпидифор Мартыныч наставническим тоном.

- Но терпеть можно, если остается еще надежда, что человек опомнится когда-нибудь и возвратится к своему долгу, а тут я ничего этого не вижу? полуспросила княгиня.

Видимо, что она ожидала и желала, чтобы на эти слова ее Елпидифор Мартыныч сказал ей, что все это вздор, одна только шалость со стороны князя, и Елпидифор Мартыныч понимал, что это именно княгиня хотела от него услышать, но в то же время, питая желание как можно посильнее напакостить князю, он поставил на этот раз правду превыше лести и угодливости людям.

- Да, возвращение для князя будет трудное и едва ли даже возможное, проворил он.

- Стало быть, связь между ними очень близкая и прочная? - спросила княгиня, все более и более теряясь и волнуясь.

- Кто ж это знает? - отвечал Елпидифор Мартыныч, пожав плечами. К-х-ха! - откашлянулся он. - Мать мне ее, когда я был у них перед отъездом их на дачу, говорила: "Что это, говорит, Леночку все тошнит, и от всякой пищи у ней отвращение?" Я молчу, конечно; мало ли человека отчего может тошнить!

- Поэтому она уж в интересном положении? - произнесла княгиня почти голосом ужаса.

- Ничего больше того не знаю, ничего-с!.. - сказал наотрез Елпидифор Мартыныч.

- Но, Елпидифор Мартыныч, вы узнайте мне это хорошенько, повернее, продолжала княгиня тем же отчаянным голосом.

- Что тут разузнавать? - возразил было Елпидифор Мартыныч. - Время всего лучше может показать: пройдет месяца три, четыре, и скрыть это будет невозможно.

- Но я не через четыре месяца хочу это знать, а теперь же, - иначе я измучусь, умру, поймите вы!

Елпидифор Мартыныч развел руками.

- Можно, пожалуй, и теперь поразведать, - сказал он.

- Вы сейчас же отсюда и заезжайте к Жиглинским, разведайте у них, а завтра ко мне приедете и скажете, - настаивала княгиня.

- Хорошо! - согласился Елпидифор Мартыныч. - Только одного я тут, откровенно вам скажу, опасаюсь: теперь вот вы так говорите, а потом как-нибудь помиритесь с князем, разнежитесь с ним, да все ему и расскажете; и останусь я каким-то переносчиком и сплетником!

- Никогда я ему ничего не скажу и не помирюсь с ним в душе!.. возразила княгиня.

- Ну да, не скажете! Женщина ведь вы, сударыня, и поэтому сосуд слабый и скудельный!.. - заметил ей глубокомысленно Елпидифор Мартыныч.

Когда он, наконец, отправился и княгиня осталась одна, то дала волю душившим ее в продолжение всей предыдущей сцены слезам. Елена, если только правда, что про нее говорил Елпидифор Мартыныч, казалась ей каким-то чудовищем. "Как, - рассуждала княгиня, - девушка все-таки из благородного звания, получившая образование, позволила себе войти в близкую связь с женатым человеком!" Судя по себе, княгиня даже вообразить не могла, каким образом девушка может решиться на подобную вещь. Родившись и воспитавшись в строго нравственном семействе, княгиня, по своим понятиям, была совершенно противоположна Елене: она самым искренним образом верила в бога, боялась черта и грехов, бесконечно уважала пасторов; о каких-либо протестующих и отвергающих что-либо мыслях княгиня и не слыхала в доме родительском ни от кого; из бывавших у них в гостях молодых горных офицеров тоже никто ей не говорил ничего подобного (во время девичества княгини отрицающие идеи не коснулись еще наших военных ведомств): и вдруг она вышла замуж за князя, который на другой же день их брака начал ей читать оду Пушкина о свободе{87}; потом стал ей толковать о русском мужике, его высоких достоинствах; объяснял, наконец, что мир ждет социальных переворотов, что так жить нельзя, что все порядочные люди задыхаются в современных формах общества; из всего этого княгиня почти ничего не понимала настоящим образом и полагала, что князь просто фантазирует по молодости своих лет (она была почти ровесница с ним). Будь князь понастойчивей, он, может быть, успел бы втолковать ей и привить свои убеждения, или, по крайней мере, она стала бы притворяться, что разделяет их; но князь, как и с большей частью молодых людей это бывает, сразу же разочаровался в своей супруге, отвернулся от нее умственно и не стал ни слова с ней говорить о том, что составляло его суть, так что с этой стороны княгиня почти не знала его и видела только, что он знакомится с какими-то странными людьми и бог знает какие иногда странные вещи говорит. В числе самых сильных нравственных желаний княгини было желание иметь детей, и она полагала, что быть матерью или отцом есть высшее счастье человека на земле. Услыхав, что ее сопернице угрожает это счастие, княгиня страшно и окончательно испугалась за самое себя; она, судя по собственным своим чувствам, твердо была убеждена, что как только родится у князя от Елены ребенок, так он весь и навсегда уйдет в эту новую семью; а потому, как ни добра она была и как ни чувствовала отвращение от всякого рода ссор и сцен, но опасность показалась ей слишком велика, так что она решилась поговорить по этому поводу с мужем серьезно. При таком душевном состоянии прописанных ей лекарств она, разумеется, не принимала и продолжала весь остальной день плакать.

Елпидифор Мартыныч между тем, как обещал княгине, так и исполнил, и направился прямо к Жиглинским. Во всех своих сплетнях, которыми сей достопочтенный врач всю жизнь свою занимался, он был как-то необыкновенно счастлив: в настоящем случае, например, Елизавета Петровна сама ждала его и почти готова была посылать за ним.

- А, сокол мой ясный! - воскликнула она, увидав его из сада подъезжающим к их даче. - Милости прошу! - повторила она, сама отворяя ему калитку.

Елпидифор Мартыныч вошел к ней и хоть с небольшим удовольствием, но поцеловал у нее руку.

- На лавочку, сюда, под тень! - говорила Елизавета Петровна и усадила Елпидифора Мартыныча рядом с собой на одну из скамеечек.

- А мне бы, глупой, давно следовало вас поблагодарить! - начала она, как бы спохватившись.

Елизавета Петровна до сих пор еще не говорила Елпидифору Мартынычу, что стала получать от князя деньги, опасаясь, что он, старый черт, себе что-нибудь запросит за то; но в настоящее время нашла нужным открыться ему.

- Ну, что тут... не стоит благодарности... - отвечал ей, в свою очередь, как-то стыдливо потупляя свои очи, Елпидифор Мартыныч. - Словеса наши, значит, подействовали, - прибавил он затем с оттенком некоторой гордости.

- Подействовали отчасти, - отвечала Елизавета Петровна.

- Что же, на много ли князь распоясался? - спрашивал Елпидифор Мартыныч.

- Не на много, не ошибется!

- А на сколько, однако?

- Ну, и говорить не хочется!.. Вы, однако, как-нибудь Елене не проговоритесь, - она ничего не знает об этом.

- Зачем ей говорить! - отвечал Елпидифор Мартыныч, нахмуривая немного свои брови. - А что, она здорова? - присовокупил он каким-то странным голосом.

- То-то, что нет!.. Нездорова! - воскликнула Елизавета Петровна. Припадки, что я вам говорила, продолжаются.

- Что же это значит? - спросил ее со вниманием Елпидифор Мартыныч.

- Что значит? Я думаю, что обыкновенно это значит, - отвечала Елизавета Петровна. - Беременна, кажется, - произнесла она, помолчав немного и более тихим голосом, чем обыкновенно говорила.

- Вот тебе на! - сказал Елпидифор Мартыныч.

- И потому, господин его сиятельство, - продолжала Елизавета Петровна, как-то гордо поднимая свою громадную грудь, - теперь этими пустяками, которые нам дает, не думай у меня отделаться; как только ребенок родится, он его сейчас же обеспечь двадцатью или тридцатью тысячами, а не то я возьму да и принесу его супруге на окошко: "На поди, нянчись с ним!" Вы, пожалуйста, так опять ему и передайте.

Елпидифор Мартыныч на это молчал. Елизавета Петровна, заметив его несколько суровое выражение в лице, поспешила прибавить:

- Устройте вы мне это дело, - тысячу рублей вам за это дам, непременно!

Елпидифор Мартыныч и на это усмехнулся только и ни слова не говорил.

- Вот записку сейчас дам вам в том, - сказала Елизавета Петровна и, с необыкновенной живостью встав с лавки, сбегала в комнаты и написала там записку, в которой обязывалась заплатить Елпидифору Мартынычу тысячу рублей, когда получит от князя должные ей тридцать тысяч.

- Вот-с, извольте получить! - говорила она, подавая ему ее.

Елпидифор Мартыныч взял записку и, опять усмехнувшись, положил ее в карман.

- Не знаю, как мне вам устроить это, - произнес он как-то протяжно.

- Знаете!.. Полноте, друг мой!.. Вы все знаете! - говорила Елизавета Петровна нараспев и ударяя доктора по плечу.

- Да, знаю! Нет, сударыня, в нынешнем веке не узнаешь ничего: по-нашему, кажется, вот непременно следовало, чтобы вышло так, а выйдет иначе! - проговорил Елпидифор Мартыныч и затем, встав с лавочки, стал застегивать свое пальто. - Пора, однако, - заключил он.

Елизавета Петровна проводила его до самой пролетки.

Елпидифор Мартыныч велел себя везти в Свиблово, чтобы кстати уже заехать и к Анне Юрьевне. Он таким образом расположил в голове план своих действий: о беременности Елены он намерен был рассказать княгине, так как она этим очень интересовалась; о деньгах же на ребенка опять намекнуть Анне Юрьевне, которая раз и исполнила это дело отличнейшим образом. Но, приехав в Свиблово, он, к великому горю своему, застал Анну Юрьевну не в комнатах, а на дворе, около сарая, в полумужской шляпе, в замшевых перчатках, с хлыстом в руке и сбирающуюся ехать кататься в кабриолете на одном из бешеных рысаков своих.

- Убирайтесь назад, не вовремя приехали! - крикнула было та ему на первых порах.

- Ну, что делать! - сказал Елпидифор Мартыныч, несколько сконфуженный таким приемом, и сбирался было отправиться в обратную, но Анна Юрьевна, увидав на нем его уморительную шинель на какой-то клетчатой подкладке и почему-то с стоячим воротником, его измятую и порыжелую шляпу и, наконец, его кислую и недовольную физиономию, не вытерпела и возымела другое намерение.

- Елпидифор Мартыныч, садитесь со мной и поедемте кататься. Ну, слезайте же поскорее с вашей пролетки! - приказывала она ему, усевшись сама в свой кабриолет.

Елпидифор Мартыныч повел глазами на сердито стоящего коня Анны Юрьевны, ослушаться, однако, не смел и, сказав своему кучеру, чтобы он ехал за ними, неуклюже и робко полез в довольно высокий кабриолет. Грум слегка при этом подсадил его, и только что Елпидифор Мартыныч уселся, и уселся весьма неловко, на левой стороне, к чему совершенно не привык, и не всем даже телом своим, - как Анна Юрьевна ударила вожжами по рысаку, и они понеслись по колеистой и неровной дороге. С Елпидифора Мартыныча сейчас же слетела шляпа; шинель на клетчатой подкладке распахнулась и готова была попасть в колеса, сам он начал хвататься то за кабриолет, то даже за Анну Юрьевну.

- Матушка, матушка, Анна Юрьевна... потише... убьете... ей-богу, убьете! - кричал он почти благим матом, но Анна Юрьевна не унималась и гнала лошадь.

Рысак, вытянув голову и слегка только пофыркивая, все сильнее и сильнее забирал.

- Господи!.. Господи! - продолжал кричать Елпидифор Мартыныч и стремился было сцапать у Анны Юрьевны вожжи, чтобы остановить лошадь.

- Не смейте этого делать! - прикрикнула та на него и еще сильнее ударила вожжами по рысаку.

Елпидифор Мартыныч начал уже читать предсмертную молитву; но в это время с парика его пахнуло на Анну Юрьевну запахом помады; она этого никак не вынесла и сразу же остановила рысака своего.

- Ступайте вон! С вами невозможно так близко сидеть, - сказала она ему.

Елпидифор Мартыныч, нисколько этим не обиженный, напротив, обрадованный, сейчас же слез, а Анна Юрьевна, посадив вместо него своего грума, ехавшего за ними в экипаже доктора, снова помчалась и через минуту совсем скрылась из глаз.

- Эка кобыла ногайская!.. Эка кобыла бешеная! - говорил Елпидифор Мартыныч, обтирая грязь и сало, приставшие от колес к его глупой шинели.

- У них-с не кобыла это, а мерин! - заметил ему кучер его.

- Я не об лошади говорю, а об барыне! - возразил ему с досадой Елпидифор Мартыныч.

- Д-да! Об барыне! - сказал, усмехнувшись, кучер.

IX

В этот же самый день князь ехал с другом своим бароном в Москву осматривать ее древности, а потом обедать в Троицкий трактир. Елена на этот раз с охотой отпустила его от себя, так как все, что он делал для мысли или для какой-нибудь образовательной цели, она всегда с удовольствием разрешала ему; а тут он ехал просвещать своего друга историческими древностями.

День был превосходнейший. Барон решительно наслаждался и природой, и самим собой, и быстрой ездой в прекрасном экипаже; но князь, напротив, вследствие утреннего разговора с женой, был в каком-то раздраженно-насмешливом расположении духа. Когда они, наконец, приехали в Москву, в Кремль, то барон всеми редкостями кремлевскими начал восхищаться довольно странно.

- Как это мило! - почему-то произнес он, останавливаясь перед царь-колоколом.

- Что же тут милого? - спросил его князь удивленным голосом.

- То есть интересно, хотел я сказать, - поправился барон и перед царь-пушкой постарался уже выразиться точнее.

- C'est magnifique!* - проговорил он, надевая пенсне и через них осматривая пушку.

______________

* Это великолепно! (франц.).

- Magnifique еще какой-то выдумал! - сказал князь, покачав головой.

- Ах, кстати: я, не помню, где-то читал, - продолжал барон, прищуривая глаза свои, - что в Москве есть царь-пушка, из которой никогда не стреляли, царь-колокол, в который никогда не звонили, и кто-то еще, какой-то государственный человек, никогда нигде не служивший.

- Ты это у Герцена читал, - сказал ему князь.

- Так, так!.. Да, да! - подтвердил с удовольствием барон. - Этот Герцен ужасно какой господин остроумный, - присовокупил он.

- Он и побольше, чем остроумный, - заметил каким-то суровым голосом князь.

- Конечно, конечно! - согласился и с этим барон.

В Оружейную палату князь повел его мимо Красного крыльца и соборов.

Барон заглянул в дверь Успенского собора и проговорил: "Святыня русская!" Перед вновь вызолоченными главами Спаса-на-Бору он снял даже шляпу и перекрестился; затем, выйдя на набережную и окинув взором открывшееся Замоскворечье, воскликнул: "Вот она, матушка Москва!"

Все эти казенные и стереотипные фразы барона князь едва в состоянии был выслушивать.

Всходя по лестнице Оружейной палаты, барон сказал, показывая глазами на висевшие по бокам картины: "Какая славная кисть!"

- Прескверная! - повторил за ним князь.

- Ого, сколько ружей! - воскликнул барон, войдя уже в первую залу со входа.

- Много, - повторил за ним князь.

В комнате с серебряной посудой барон начал восхищаться несколько поискреннее.

- Отличные сюжеты, замечательные! - говорил он, осматривая в пенсне вещи и закинув при этом несколько голову назад. Наконец, к одному из блюд он наклонился и произнес, как бы прочитывая надпись: "Блюдо"!

- Что ж "Блюдо"? Читай дальше, - сказал князь, стоявший сзади барона и насмешливо смотревший на него.

- "Блюдо"! - повторил барон, но дальше решительно ничего не мог прочитать.

- Э, да ты, брат, по-славянски-то совсем не умеешь читать! - подхватил князь.

- Да, то есть так себе... Плохо, конечно!.. - отвечал как-то уклончиво барон и поспешил перейти в другое отделение, где хранились короны и одежды царские.

- Это архиерейские одежды? - спросил барон, останавливаясь перед первым шкафом.

- Нет, это одежды царей, - отвечал протяжно сопровождавший его чиновник, - архиерейские одежды в ризницах.

- Те в ризницах? - почему-то переспросил с любопытством барон.

- В ризницах, - повторил ему еще раз чиновник.

Что касается до драгоценных камней, то барон, по-видимому, знал в них толк.

- Это очень дорогая вещь, - сказал он, показывая на огромный рубин в короне Анны Иоанновны{87}.

- Да-с, - повторил чиновник.

- Этакая прелесть, чудо что такое! - произносил барон с разгоревшимися уже глазами, стоя перед другой короной и смотря на огромные изумрудные каменья. Но что привело его в неописанный восторг, так это бриллианты в шпаге, поднесенной Парижем в 14-м году Остен-Сакену{87}.

- Восемь штук таких бриллиантов!.. Восемь штук! - восклицал барон. Какая грань, какая вода отличная! - продолжал он с каким-то даже умилением, и в этом случае в нем, может быть, даже кровь сказывалась, так как предание говорило, что не дальше как дед родной барона был ювелир и торговал на Гороховой, в небольшой лавочке, золотыми вещами.

После бриллиантов барон обратил некоторое внимание на старинные экипажи, которые его поразили своею курьезностию.

- Что это за безобразие, что это за ужас! - говорил он, пожимая плечами.

- Покажи и тебя через десять лет в твоем пиджаке, - и ты покажешься ужасом и безобразием, - заметил ему князь.

- Тут не в том дело! Они сложны, огромны, но комфорта в них все-таки нет, - возразил барон.

- Никак не меньше нынешнего: попробуй, сядь, - сказал ему князь, явно желая подшутить над приятелем.

- Гораздо меньше! - воскликнул барон и в самом деле хотел было сесть, но чиновник не пустил его.

- Нет-с, этого нельзя, - сказал он ему не совсем, впрочем, смелым голосом.

- Жаль! - произнес барон и пошел дальше.

Когда они, наконец, стали совсем выходить, чиновник обратился к князю, которого он немножко знал, и спросил его почти на ухо:

- Кто это с вами, министр, что ли, какой?

Барон очень уж важен показался ему по виду своему.

- Нет, барон один, - отвечал ему с улыбкой и не без умысла князь.

- Ах, он ягель немецкий, трава болотная! - зашипел, заругался чиновник. - Недаром меня так претило от него!

Почтенный смотритель древностей был страшный русак и полагал, что все несчастья в мире происходят оттого, что немцы на свете существуют.

В Троицком трактире барон был поставлен другом своим почти в опасное для жизни положение: прежде всего была спрошена ботвинья со льдом; барон страшно жаждал этого блюда и боялся; однако, начал его есть и с каждым куском ощущал блаженство и страх; потом князь хотел закатить ему двухдневалых щей, но те барон попробовал и решительно не мог есть.

- Ах, ты, габерсупник{87}! - сказал ему почти с презрением князь.

- Почему же габерсупник? - возразил барон, как бы даже обидевшись таким названием.

Вина за обедом было выпито достаточное количество, так что барон сильно захмелел, а князь отчасти, в каковом виде они и отправились домой.

- Это Сухарева башня? - говорил барон не совсем даже твердым языком и устремляя свои мутные глаза на Сухареву башню.

- Сухарева! - отвечал ему прежним же насмешливым тоном князь.

- Ее Брюс{87} построил? - продолжал барон надменнейшим и наглейшим образом.

- И не думал! - возразил ему серьезно князь.

- Как не думал? - воскликнул барон. - Я положительно знаю, что водопровод ваш и Сухареву башню построил Брюс.

- Ну, да, Брюс!.. Ври больше! - произнес уже мрачно князь.

- Нет, не вру, потому что в России все, что есть порядочного, непременно выдумали иностранцы, - сказал барон, вспыхивая весь в лице.

- Отчего же ты до сих пор ничего порядочного не выдумал? - спросил его князь.

- Отчего я?.. Что же ты меня привел тут в пример? Я не иностранец! говорил барон.

- Врешь!.. Врешь! Иностранцем себя в душе считаешь! - допекал его князь.

- Вот вздор какой! - рассмеялся барон, видимо, стараясь принять все эти слова князя за приятельскую, не имеющую никакого смысла шутку; затем он замолчал, понурил голову и вскоре захрапел.

Князь же не спал и по временам сердито и насмешливо взглядывал на барона. Его, по преимуществу, бесила мысль, что подобный человек, столь невежественный, лишенный всякого чувства национальности, вылезет, пожалуй, в государственные люди, - и князю ужасно захотелось вышвырнуть барона на мостовую и расшибить ему об нее голову, именно с тою целию, чтобы из него не вышел со временем государственный человек.

По возвращении в Останкино, барон, не совсем еще проспавшийся, пошел досыпать, а князю доложили, что присылала Анна Юрьевна и что вечером сама непременно будет. Между тем княгиня велела ему сказать, что она никак не может выйти из своей комнаты занимать гостью, а поэтому князю самому надобно было оставаться дома; но он дня два уже не видал Елены: перспектива провести целый вечер без нее приводила его просто в ужас. Проклиная в душе всех на свете кузин, князь пошел к Елене и стал ее умолять прийти тоже к ним вечером.

- Но меня жена ваша, может быть, не велит принять, или, еще хуже того, приняв, попросит уйти назад! - возразила ему Елена.

- Что за пустяки! - произнес князь. - Во-первых, жена моя никогда и ни против кого не сделает ничего подобного, а во-вторых, она и не выйдет, потому что больна.

- Да, если не выйдет, в таком случае приду с удовольствием, - сказала Елена.

Сидеть с гостями князь предложил в саду, где, по его приказанию, был приготовлен на длинном столе чай с огромным количеством фруктов, варенья и даже вина.

Анна Юрьевна приехала в своей полумужской шляпе и вся раскрасневшаяся от жару. Она сейчас же села и начала тяжело дышать. Увы! Анна Юрьевна, благодаря ли московскому климату, или, может быть, и летам своим, начала последнее время сильно полнеть и брюзгнуть. Князь представил ей барона, который окончательно выспался и был вымытый, причесанный, в черном сюртучке и в легоньком цветном галстуке. Вскоре затем пришла и Елена: огромный черный шиньон и черные локоны осеняли ее бледное лицо, черное шелковое платье шикарнейшим образом сидело на ней, так что Анна Юрьевна, увидав ее, не могла удержаться и невольно воскликнула:

- Как вы прелестны сегодня!..

И сама при этом крепко-крепко пожала ей руку.

Барон тоже благосклонным образом наклонил перед Еленой голову, а она, в свою очередь, грациозно и несколько на польский манер, весьма низко поклонилась всем и уселась потом, по приглашению князя, за стол.

- Et madame la princesse?* - спросила она, как бы ничего не знавши.

______________

* А госпожа княгиня? (франц.).

- Она больна, - отвечал князь.

- И довольно серьезно, кажется, - заметила Анна Юрьевна, на минуту заходившая к княгине.

- Серьезно? - переспросила ее Елена.

- По-видимому, - отвечала Анна Юрьевна.

- Ну, нет! С ней это часто бывает, - возразил князь и, желая показать перед бароном, а отчасти и перед Анной Юрьевной, Елену во всем блеске ее ума и образования, поспешил перевести разговор на одну из любимых ее тем.

- Mademoiselle Helene! - отнесся он к ней. - Вы знаете ли, что мой друг, барон Мингер, отвергает теорию невменяемости и преступлений{96}!

- Я? - переспросил барон, совершенно не помнивший, чтобы он говорил или отвергал что-нибудь подобное.

- Да, вы!.. Во вчерашнем нашем разговоре вы весьма обыкновенные поступки называли даже виной, - пояснил ему князь.

- А! - произнес многознаменательно, но с улыбкою барон.

- А вы не согласны с этою теорией? - спросила его Елена.

- Да, не согласен, - отвечал барон, хотя, в сущности, он решительно не знал, с чем он, собственно, тут не согласен.

- Но почему же? - спросила его Елена.

- Потому что преступление... самое название показывает, что человек преступил тут известные законы и должен быть наказан за то.

- А что такое самые законы, позвольте вас спросить? - допрашивала его Елена.

- Законы суть поставленные грани, основы, на которых зиждется и покоится каждое государство, - отвечал барон, немного сконфузясь: он чувствовал, что говорит свое, им самим сочиненное определение законов, но что есть какое-то другое, которое он забыл.

- Законы суть условия, которые люди, составившие известное общество, заключили между собой, чтобы жить вместе, - так?.. - пояснила Елена барону и вместе с тем как бы спросила его.

- Так! - согласился он с ней.

Князь при этом усмехнулся.

- Вот тебе на! - сказал он. - Ты, значит, отказываешься от нашего казенного юридического определения, что законы суть продукт верховной воли, из которой одной они проистекают.

- Нисколько я не отказываюсь от этого определения, и, по-моему, оно вовсе не противоречит определению mademoiselle Helene, так как касается только формы утверждения законов: законы всюду и везде основываются на потребностях народа и для блага народа издаются, - проговорил барон, начинавший видеть, что ему и тут придется биться, и потому он решился, по крайней мере, взять смелостью и изворотливостью ума.

- Нет, оно более чем одной только формы утверждения законов касается, возразила ему Елена, - а потому я все-таки буду держаться моего определения, что законы суть договоры{97}; и вообразите, я родилась в известном государстве, когда договоры эти уже были написаны и утверждены, но почему же я, вовсе не подписавшаяся к ним, должна исполнять их? Договоры обязательны только для тех, кто лично их признал.

- Если вы не признаете законов, то можете уйти из этого общества.

- Нет, не могу, потому что по русским, например, законам меня накажут за это.

- Да, по русским! - произнес барон с оттенком некоторой уже усмешки.

- Кроме того-с, - продолжала Елена, вся раскрасневшаяся даже в лице, всех законов знать нельзя, это требование невыполнимое, чтобы неведением законов никто не отзывался: иначе людям некогда было бы ни землю пахать, ни траву косить, ни дорог себе строить. Они все время должны были бы изучать законы; люди, хорошо знающие законы, как, например, адвокаты, судьи, огромные деньги за это получают.

- Я согласен, что нельзя знать всех законов в подробностях, - сказал барон, - но главные, я думаю, все вообще знают: кто же не знает, что воровство, убийство есть преступление?

- Положим даже, что это преступление, но наказывать-то за него не следует! - возразила Елена.

- Как не следует? - спросил барон, откинувшись даже в недоумении на задок стула.

Анна Юрьевна тоже взглянула на Елену не без удивления.

- Не следует-с, - повторила та решительно. - Скажите вы мне, обратилась она к барону, - один человек может быть безнравствен?

- Конечно, может, - отвечал барон, немного подумав: он уже стал немножко и опасаться, не ловит ли она его тут на чем-нибудь.

- А целое общество может быть безнравственно? - продолжала Елена допрашивать его.

- Не может, полагаю, - отвечал барон, опять как-то не совсем решительно.

- И теперь, смотрите, что же выходит, - продолжала Елена.

Барон даже покраснел при этом, опять полагая, что она его совсем изловила.

- Человек делает скверный, безнравственный поступок против другого, убивает его, - говорила Елена, - и вдруг потом целое общество, заметьте, целое общество - делает точно такой же безнравственный поступок против убийцы, то есть и оно убивает его!

Барон вздохнул посвободнее; он сознавал с удовольствием, что не совсем еще был сбит своею оппоненткою.

- Это делается с целью устрашить других, - произнес он, припоминая еще на школьных скамейках заученную им теорию устрашения{99}.

- Эге, какую старину ты вынес! - заметил ему князь.

- Но мало что старину! - подхватила Елена. - А старину совершенно отвергнутую. Статистика-с очень ясно нам показала, - продолжала она, обращаясь к барону, - что страх наказания никого еще не остановил от преступления; напротив, чем сильнее были меры наказания, тем больше было преступлений.

- Но как же, однако, моя милая, делать с разными негодяями и преступниками? - вмешалась в разговор Анна Юрьевна, далеко не все понимавшая в словах Елены и в то же время весьма заинтересовавшаяся всем этим разговором.

- Да никак, потому что, в сущности, преступников нет! Они суть только видимое проявление дурно устроенного общественного порядка, а измените вы этот порядок, и их не будет!.. Но положим даже, что порядок этот очень хорош, и что все-таки находятся люди, которые не хотят подчиняться этому порядку и стремятся выскочить из него; но и в таком случае они не виноваты, потому что, значит, у них не нашлось в голове рефлексов{99}, которые могли бы остановить их в том.

- Но это же самое можно ведь сказать и про общество! - возразил уже князь Елене. - И оно тоже не виновато, что у него нет в мозгу рефлексов, способных удержать его от желания вздернуть всех этих господ на виселицу.

- Нет, у целого общества никак не может быть этого, - возразила ему, в свою очередь, Елена, - всегда найдется на девять человек десятый, у которого будет этот рефлекс.

- Но отчего же остальные девять свою волю должны будут подчинять этому десятому: это тоже своего рода насилие, - продолжал князь.

- Как подчиняются слепые зрячему - не почему более, и пусть он даже насиловать их будет: это зло временное, за которым последует благо жизни, отвечала Елена.

Последнего спора Елены с князем ни барон, ни Анна Юрьевна не поняли нисколько, и барон, видимо решившийся наблюдать глубочайшее молчание, только придал своему лицу весьма мыслящее выражение, но Анна Юрьевна не унималась.

- Если уж говорить о несправедливостях, - воскликнула она, тоже, видно, желая похвастать своими гуманными соображениями, - так войны вредней всего. Des milliers d'hommes combattent les uns centre les autres!* Изобретают самые смертоносные орудия!.. Дают кресты и награды тем, кто больше зверства показал!

______________

* Тысячи людей сражаются друг с другом (франц.).

Теорию эту перед Анной Юрьевной, когда-то за границей, развивал один француз и говорил при этом превосходнейшим французским языком, жаль только, что она не все помнила из его прекрасных мыслей.

- Война войне розь, - сказал ей с улыбкою князь.

- Еще бы! - подхватила Елена.

- Какая розь! Всякая война есть смерть и ужас! - воскликнула Анна Юрьевна.

- Ужас, но необходимый, - опять прибавил князь и сам сначала хотел было говорить, но, заметив, что и Елена тоже хочет, предоставил ей вести речь.

- Войны бывают разные{100}, - начала та. - Первая, самая грубая форма войны - есть набег, то есть когда несколько хищных лентяев кидаются на более трудолюбивых поселян, грабят их, убивают; вторые войны государственные, с целью скрепить и образовать государство, то есть когда сильнейшее племя завоевывает и присоединяет к себе слабейшее племя и навязывает формы жизни, совершенно не свойственные тому племени; наконец, войны династические, мотив которых, впрочем, кажется, в позднейшее время и не повторялся уже больше в истории: за неаполитанских Бурбонов{100} никто и не думал воевать! Но есть войны протестующие, когда общество отбивает себе права жизни от какой-нибудь домашней тирании или от внешнего насилия: те войны почтенны, и вожди их стоят благословения людей.

- О, да вы революционерка ужасная! - опять воскликнула Анна Юрьевна, вполне уже понявшая на этот раз все, что говорила Елена.

Вообще, в области войн Анна Юрьевна была развитее, чем в других областях знаний человеческих, вероятно, оттого, что очень много в жизни сталкивалась с военными и толковала с ними.

- Мне, может быть, ничего бы этого перед вами, как перед начальницей моей, не следовало говорить! - произнесла Елена, с веселою покорностью склоняя перед Анной Юрьевной голову.

- О, как вам не стыдно, ma chere, - произнесла та, - но я надеюсь, что вы подобных вещей детям не говорите!

- Я думаю! - отвечала Елена голосом, как бы не подлежащим сомнению.

- Революционерные идеи, как бы кто ни был с ними мало согласен, в вас имеют такую прекрасную проповедницу, что невольно им подчиняешься! - сказал Елене барон.

- Merci, monsieur! - произнесла та, склоняя тоже несколько и перед ним голову.

В это время вдруг вошла горничная княгини в сад.

- Княгиня приказала вас просить не разговаривать так громко; они хотят почивать лечь, - обратилась она к князю.

Тот побледнел даже от досады, услыхав это.

- Здесь и то негромко разговаривают! - сказал он.

- Ах, это я виновата, я говорила громко, - произнесла Елена явно насмешливым голосом.

- Барыня еще просила вас непременно поутру зайти к ним, - продолжала снова горничная, обращаясь к князю.

Бедная княгиня, услыхав, что Елена у них в гостях, не выдержала и вознамерилась завтра же непременно и решительно объясниться с мужем.

- Ну, хорошо, ступай! - отвечал князь все с той же досадой.

Горничная хотела было уйти, но к ней обратилась Анна Юрьевна:

- Скажи княгине, что я сейчас зайду к ней проститься.

- Слушаю-с! - отвечала горничная и ушла.

Анна Юрьевна начала прощаться с хозяином и с гостями его.

- Заходите, пожалуйста, ко мне, - сказала она Елене гораздо уже более искренним голосом, чем говорила ей о том прежде. Елена в этот раз показалась ей окончательно умной девушкой. - Надеюсь, что и вы меня посетите! присовокупила Анна Юрьевна барону.

- Сочту для себя за величайшую честь, - отвечал тот, с почтением поклонившись ей.

Анна Юрьевна ушла сначала к княгине, а через несколько времени и совсем уехала в своем кабриолете из Останкина. Князь же и барон пошли через большой сад проводить Елену домой. Ночь была лунная и теплая. Князь вел под руку Елену, а барон нарочно стал поотставать от них. По поводу сегодняшнего вечера барон был не совсем доволен собой и смутно сознавал, что в этой проклятой службе, отнимавшей у него все его время, он сильно поотстал от века. Князь и Елена между тем почти шепотом разговаривали друг с другом.

- Ты восхитительна сегодня была!.. Обворожительна!.. - говорил он, крепко прижимая своей рукой руку Елены к себе.

- Вот как, восхитительна, - говорила та, отвечая ему таким же пожатием.

- Что удивительнее всего, - продолжал князь, - все эти умные женщины, так называемые bas bleux*, обыкновенно бывают некрасивы, а в тебе четыре прелести: ум, образование, красота и грация!

______________

* синие чулки (франц.).

- Ну да, совершенство природы. - отвечала с усмешкою Елена, - погоди, узнаешь много и пороков во мне! - прибавила она серьезнее.

- Я пока один только и знаю, - подхватил князь.

- А именно?

- Ревность.

- Ну, это не порок, а скорее глупость, - отвечала Елена.

- Je vous salue, messieurs, et bonne nuit!* - заключила она, оставляя руку князя и кланяясь обоим кавалерам.

______________

* Я вас приветствую, господа, и спокойной ночи! (франц.).

В это время они были уже около самой дачи Жиглинских.

- Adieu! - сказал ей с чувством князь.

- Adieu! - повторил за ним с чувством и барон.

Елена скрылась потом в калиточку своего сада, друзья же наши пошли обратно домой.

- Как вы находите сию девицу? - спросил князь после некоторого молчания.

- Я умней и образованней женщины еще не встречал! - отвечал барон, по-видимому, совершенно искренно.

- Я думаю! - произнес самодовольно князь.

- Уверяю тебя! - подтвердил еще раз барон и, присвистнув, сбил своей палочкой листок с дерева.

X

На другой день, часов в двенадцать утра, князь ходил по комнате жены. Княгиня по-прежнему сидела неодетая в постели, и выражение ее доброго лица было на этот раз печальное и сердитое. Объяснение между ними только что еще началось.

- Как это было глупо вчера с вашей стороны, - начал князь, - прислать вдруг горничную сказать нам, как школьникам, чтобы не шумели и тише разговаривали!..

- Но я больна - ты это забываешь!.. - возразила ему княгиня.

- Ничего вы не больны! - сказал с сердцем князь.

- Как не больна? - воскликнула княгиня с удивлением, - ты после этого какой-то уж жестокий человек!.. Вспомни твои поступки и пойми, что не могу же я быть здорова и покойна! Наконец, я требую, чтобы ты прямо мне сказал, что ты намерен делать со мной.

- Как что такое делать? - спросил князь.

- Так!.. Тебе надобно же куда-нибудь девать меня! Нельзя же в одном доме держать любовницу и жену!

Князь при этом слегка только побледнел.

- Я любовницы моей не держу с вами в одном доме! - проговорил он.

Этот ответ, в свою очередь, сильно поразил княгиню: она никак не ожидала от мужа такой откровенности.

- Но все равно: она в двух шагах отсюда живет, - проговорила она.

- Нет, дальше, в целой версте!.. - отвечал насмешливо и как бы совершенно спокойно князь.

- Но научите же, по крайней мере, меня, - продолжала княгиня, и в голосе ее послышались рыдания, - как я должна себя вести; встречаться и видеться с ней я не могу: это выше сил моих!

- Не видайтесь, если этого вам не угодно, - сказал князь все тем же тоном.

- Но она бывает у нас! - возразила княгиня. - Следовательно, я должна убегать и оставлять мой дом.

- Не бывать она у нас не может, потому что это повлечет огласку и прямо даст повод объяснить причину, по которой она у нас не бывает! - проговорил князь.

- Вы боитесь огласки, которая, вероятно, и без того есть, - сказала княгиня, - а вам не жаль видеть бог знает какие мои страдания!

- Ваши страдания, поверьте вы мне, слишком для меня тяжелы! - начал князь, и от душевного волнения у него даже пересохло во рту и голос прервался, так что он принужден был подойти к стоявшему на столе графину с водой, налил из него целый стакан и залпом выпил его.

- Мне очень вас жаль, - продолжал он, - и чтобы хоть сколько-нибудь улучшить вашу участь, я могу предложить вам одно средство: разойдемтесь; разойдемтесь, если хотите, форменным порядком; я вам отделю треть моего состояния и приму даже на себя, если это нужно будет, наказанье по законам...

Такое предложение мужа княгиню в ужас привело: как! Быть разводкой?.. Потерять положение в обществе?.. Не видеть, наконец, князя всю жизнь?.. Но за что же все это?.. Что она сделала против него?..

- Нет, князь, я не желаю с вами расходиться, - проговорила она, и рыдания заглушили ее слова.

- Отчего же? - спросил князь каким-то трудным голосом.

- Оттого... оттого... - рыдания княгини все усиливались и усиливались, - оттого, что я, несчастная, люблю еще вас! - почти прокричала она.

Князь при этом потемнел даже весь в лице: если бы княгиня продолжала сердиться и укорять его, то он, вероятно, выдержал бы это стойко, но она рыдала и говорила, что еще любит его, - это было уже превыше сил его.

- Пощадите и вы меня тоже! - едва выговорил он и, растирая грудь, подошел к открытому окну, как бы затем, чтобы вдохнуть в себя свежего воздуха.

Такое проявление чувства в муже княгиня сейчас же подметила, и это ее порадовало: рыдания ее стали мало-помалу утихать.

- Но, может быть, ты когда-нибудь разлюбишь ее и полюбишь меня снова, проговорила она уже вкрадчивым голосом.

- Нет, я ее не разлюблю! - отвечал князь, продолжая смотреть в окно.

Слова эти опять оскорбили и огорчили княгиню.

- Как она очаровала тебя, но чем, я желала бы знать? - проговорила она.

Князь молчал.

- А что, если я сама кого полюблю, как тебе это покажется? присовокупила княгиня уже внушительным тоном: она, кажется, думала сильно напугать этим мужа.

- О, ты тогда такое ярмо снимешь с души моей! - произнес он.

- Так, стало быть, ты в самом деле желаешь этого? - спросила княгиня стремительно.

- Очень желаю! - отвечал князь глухо.

- Благодарю за позволение, и теперь действительно какого мне ждать возвращения от вас, когда вы таким образом третируете меня?

- Но чем же я вас дурно третирую? - спросил князь, повертываясь лицом к жене.

- Тем, что мы горничной, я думаю, не желаем в доме иметь с такими милыми качествами, а вы хотите, чтобы у вас жена была такая.

- Ну, в этом случае мы никогда с тобой не столкуемся! - сказал князь и не хотел более продолжать разговора об этом.

Княгине, разумеется, и в голову не приходило того, что князь разрешает ей любовь к другому чисто из чувства справедливости, так как он сам теперь любит другую женщину. Она просто думала, что он хочет этим окончательно отделаться от нее.

- Объяснение наше, полагаю, кончилось? - проговорил он, протягивая княгине руку.

- Если хотите, кончилось! - отвечала она с грустной усмешкой и пожимая плечами.

- И надеюсь, что вы скоро выздоровеете? - присовокупил князь.

- Не знаю! - отвечала княгиня.

Князь ушел.

Княгиня после его ухода сейчас же встала с постели и начала ходить по комнате. Она как бы мгновенно выросла душой: в том, что муж ее не любил, княгиня больше не сомневалась, и, в отмщение ему, ей ужасно захотелось самой полюбить кого-нибудь. Но кого же? Разве барона? Тем более, что он в нее был прежде влюблен так, что она даже не желала его приезда к ним в Москву именно из опасения, что он будет ухаживать за ней; а теперь - пусть ухаживает! Она сама даже ответит на его чувства и посмотрит, как этим снимет тяжелое ярмо с души князя: тонкое чувство женщины, напротив, говорило в княгине, что это очень и очень не понравится князю. Чтобы начать приводить свой план в исполнение, княгиня тут же позвала горничную, оделась; мало того, постаралась одеться щеголевато, велела себе вынести кресло на террасу и вышла туда, чтобы сейчас же послать за бароном, но, сверх всякого ожидания, увидала его уже гуляющим в их небольшом палисадничке. По странному стечению обстоятельств, барон в эти минуты думал почти то же самое, что и княгиня: в начале своего прибытия в Москву барон, кажется, вовсе не шутя рассчитывал составить себе партию с какой-нибудь купеческой дочкой, потому что, кроме как бы мимолетного вопроса князю о московском купечестве, он на другой день своего приезда ни с того ни с сего обратился с разговором к работавшему в большом саду садовнику.

- А что, любезный, купцы здесь живут? - спросил он его.

- Нет-с, купечество здесь мало живет; они больше в парках и Сокольниках живут; там их настоящее место, - отвечал тот.

- Так здесь они и не бывают совсем?

- Наезжают по временам в праздники; вон лошади-то и экипажи, которые лучшие у сада стоят, все это купеческие.

- А здесь так-таки совсем и не живут?

- Живут и здесь два-три купца.

- Которое же это место?

- Да вон тут, как влево из саду пойдете.

- Богатые тоже?

- Сильно богатые! Я работаю у них.

- А семейные или одинокие?

- Какое одинокие, семьища у обоих.

- Сыновья или дочери?

- Есть и дочери, барышни славные! - отвечал садовник, неизвестно почему догадавшийся, что барон, собственно, о барышнях купеческих и интересовался.

- И много за ними приданого дадут? - спросил барон.

- Отвалят порядочно! - протянул садовник.

Барон отошел от него и прямо направился к указанным ему купеческим дачам; прошел мимо них раз десять, все ожидая увидеть в садиках или на балконах какую-нибудь юную фигуру, но не видал ни одной. Вечером он тоже, пойдя в большой сад, заглядывал со вниманием во все хоть сколько-нибудь сносные молодые лица, следил за ними, когда они выходили из сада, и наблюдал в этом случае главным образом над тем, что на извозчиков ли они садились, или в свои экипажи, и какого сорта экипажи, хорошие или посредственные. Все эти розыски, впрочем, не привели его ни к каким желанным результатам, и барон начал уже вспоминать о хорошенькой привязанности Михайла Борисовича, с которой Мингер последние годы весьма приятно проводил время, потому что Михайло Борисович платил только деньги этой привязанности, но любила она, собственно, барона. Барон даже подумывал написать ей, что не приедет ли она на недельку в Москву, взглянуть на этот первопрестольный и никогда не виданный ею город, но в настоящее утро ему пришла совершенно новая мысль. "А что если за княгиней примахнуть?" - подумал он, тем более, что она не только что не подурнела, но еще прелестнее стала, и встретилась с ним весьма-весьма благосклонно; муж же прямо ему сказал, что он будет даже доволен, если кто заслужит любовь его супруги; следовательно, опасаться какой-нибудь неприятности с этой стороны нечего! Скучно тут только, - соображал барон далее, - возиться с барынями; они обыкновенно требуют, чтобы с ними сидели и проводили целые дни; но что ж теперь другое и делать барону было? Службы у него не было, да и когда она еще будет - неизвестно! Значит, приволокнуться за ее сиятельством следует... На этом его решении вдруг раздался голос с террасы:

- Эдуард Федорыч, подите сюда ко мне.

Барон даже вздрогнул. Это звала его княгиня.

- Боже мой, это вы появились, наконец! - воскликнул он, в свою очередь, каким-то даже восторженным тоном и, взойдя на террасу, не преминул поцеловать у княгини ручку; она тоже поцеловала его с удовольствием в щеку.

- Садитесь тут, около меня! - сказала княгиня.

Барон сел.

- Вы, однако, довольно серьезно были больны? - спросил он ее с участием.

- Да!.. Все, впрочем, более от скуки, - отвечала княгиня.

- Но отчего же, однако, вы все скучаете? - спросил барон, стремительно поворачивая к ней свою голову.

- Оттого что... что за жизнь моя теперь? Детей у меня нет!.. Близких людей, хоть сколько-нибудь искренно расположенных ко мне, тоже нет около меня!

- Позвольте мне включить себя в число последних и пояснить вам, что я около вас! - сказал барон.

- Вы на время; вы петербургский гость; опять уедете туда и забудете здешних друзей.

- Нет, я не из таких скоро забывающих людей! - произнес с чувством барон. - Я вот, например, до сих пор, - продолжал он с небольшим перерывом, - не могу забыть, как мы некогда гуляли с вами вдвоем в Парголове в Шуваловском саду и наш разговор там!

Княгиня немного покраснела: барон напоминал ей прямо свое прежнее объяснение в любви.

- А вы помните этот разговор? - спросил он ее уже с нежностью.

- Еще бы!.. - протянула княгиня, потупляя немного глаза свои.

- Но отчего же вы тогда ничего мне не отвечали? - присовокупил барон, весьма ободренный последним ответом ее.

- Мне странно было бы отвечать вам что-нибудь! - сказала княгиня, не поднимая глаз. - Вы были тогда такой еще мальчик!

- Но, однако, другому мальчику вы оказали в этом случае предпочтение! произнес барон с грустию.

- Сила обстоятельств!.. - проговорила княгиня.

- Будто только? - спросил барон, устремляя на княгиню испытующий взгляд. - Будто вы не были влюблены в вашего жениха?

- Конечно, была влюблена! - поспешно отвечала княгиня, как бы боясь, чтобы ее в самом деле не заподозрили в чем-нибудь противном.

Барон решительно не знал, как и понять ее.

- Да, припоминаю эту минуту, - начал он опять с грустным видом, - когда вас повезли венчать, не дай бог перенести никому того, что я перенес в тот день!

- Однако вы были моим шафером! - смеясь, возразила ему княгиня.

- А хорош я был, припомните?

- Немножко бледен, это правда.

- Хорошо немного бледен, - произнес барон и замолчал, как бы погрузясь в печальные воспоминания.

Княгиня тоже молчала. Перебирая в душе своей все ощущения, она спрашивала себя мысленно, нравится ли ей хоть сколько-нибудь барон, и должна была сознаться, что очень мало; но, как бы то ни было, она все-таки решилась продолжать с ним кокетничать.

- Мне бы очень желалось спросить вас, - заговорил барон, - что, тогдашнее ваше чувство к жениху в настоящее время уменьшилось или возросло?

Княгиня усмехнулась.

- А вам зачем это знать? - спросила она.

- Затем, что я очень желаю это знать! - воскликнул барон.

- Много будете знать, скоро состареетесь, - проговорила княгиня.

- Что же из того! Лучше состареться, чем жить в неизвестности!.. Нет, шутки в сторону!.. Скажите, что я должен сделать, чтоб вы были со мной вполне откровенны?

- Прежде всего вы должны доказать мне преданностью, вниманием ко мне, участием, что заслуживаете моего доверия!

- Все это очень легко сделать, а далее, потом?

- А далее... - начала княгиня, но и приостановилась, потому что в зале в это время раздалось: "К-ха!".

- Ах, это мой доктор!.. Ну, вы теперь потрудитесь уйти, - сказала она встревоженным голосом барону.

Тот с удивлением взглянул на нее.

- Да идите же скорее! - повторила ему настойчиво княгиня.

Барон, делать нечего, сошел с балкона и сел было на ближайшую скамеечку.

- Нет, вы дальше!.. Дальше, туда уйдите! - кричала ему княгиня.

Барон пошел дальше.

- Говорят, больная на террасе в саду, значит, здорова, к-ха! - произнес Елпидифор Мартыныч, появляясь из-за стеклянных дверей.

- Получше сегодня! - отвечала ему княгиня.

- И гораздо получше, по лицу это видно! - сказал Елпидифор Мартыныч и сел против княгини. Физиономия его имела такое выражение, которым он ясно говорил, что многое и многое может передать княгине.

- Ну, что же вы узнали о том, о чем я вас просила? - начала та прямо.

- Узнал-с. К-ха! - отвечал Елпидифор Мартыныч.

- Что же?

- А то, что... к-х-ха! - отвечал Елпидифор Мартыныч (во всех важных случаях жизни он как-то более обыкновенного кашлял). - К-ха! Положение, в котором вы подозревали барышню сию, действительно и достоверно оправдывается, к-х-ха!

- Прекрасно, бесподобно; отлично себя устроила! - воскликнула княгиня, побледнев даже в лице.

- Да-с, так уж устроила!.. Мать крайне огорчена, крайне!.. Жаловаться было первоначально хотела на князя, но я уж отговорил. "Помилуйте, говорю, какая же польза вам будет?"

- За что же она хотела жаловаться на него? - перебила его княгиня.

- За то, что дочь погубил, говорит.

- А меня они, как думают, погубили или нет? - спросила княгиня.

Елпидифор Мартыныч молчал.

- Что они меня куклой, что ли, считают, которая ничего не должна ни чувствовать, ни понимать, - продолжала княгиня и даже раскраснелась от гнева, - они думают, что я так им и позволю совершенно овладеть мужем? Что он имеет с этой mademoiselle Еленой какую-то связь, для меня это решительно все равно; но он все-таки меня любит и уж, конечно, каждым моим словом гораздо больше подорожит, чем словами mademoiselle Елены; но если они будут что-нибудь тут хитрить и восстановлять его против меня, так я переносить этого не стану! Они жаловаться теперь за что-то хотят на князя, но я прежде ихнего пожалуюсь на них: отец мой заслуженный генерал!.. Государь его лично знает: он ему доложит, и ей, дрянной девчонке, не позволят расстраивать чужое семейное счастье!

- Чего государю? К-ха!.. Генерал-губернатору пожаловаться вам, так ее сейчас же вытурят из Москвы, - не велики особы! - подхватил Елпидифор Мартыныч.

- Именно вытурят из Москвы!.. - согласилась с удовольствием княгиня. И потом объясните вы этой девчонке, - продолжала она, - что это верх наглости с ее стороны - посещать мой дом; пусть бы она видалась с князем, где ей угодно, но не при моих, по крайней мере, глазах!.. Она должна же хоть сколько-нибудь понять, что приятно ли и легко ли это мне, и, наконец, я не ручаюсь за себя: я, может быть, скажу ей когда-нибудь такую дерзость, после которой ей совестно будет на свет божий смотреть.

- И стоила бы того, ей-богу, стоила бы! - почти воскликнул Елпидифор Мартыныч.

- Потише говорите! - остановила его княгиня. - И вообразите: вчера я лежу больная, а у них вон в саду хохот, разговоры!

- Бесчувственные люди, больше ничего! - проговорил, но не так уже громко, Елпидифор Мартыныч.

- Мало, что бесчувственные люди, это какие-то злодеи мои, от которых я не знаю, как и спастись! - произнесла княгиня, и на глазах ее показались слезы.

Заметив это, Елпидифор Мартыныч сейчас же принялся утешать ее и привел даже ей пример из ветхозаветной истории.

- Авраам-то{111} и Сарра{111} в каких тоже уж летах были и вдруг наложница у него оказалась; однако Сарра{111} настояла же на своем, прогнал он эту Агарь свою в пустыню, и всегда этаких госпож Агарей прогоняют и кидают потом... всегда!

Но княгиню мало это успокоило, и она даже не слушала Елпидифора Мартыныча, так что он счел за лучшее убраться восвояси.

- Прикажете послезавтра приезжать к вам? - спросил он.

- Нет, мне теперь лучше, - отвечала княгиня.

- Хорошо-с! - сказал Елпидифор Мартыныч и к экипажу своему пошел не через залу, а садом, где, увидав сидящего на лавочке барона, заметно удивился. "Это что еще за господин и зачем он тут сидит?" - подумал он про себя.

Барон же, увидав, что доктор уехал, не медля ни минуты, вошел на террасу и сел на этот раз не на стул, а на верхнюю ступеньку лестницы, так что очутился почти у самых ног княгини.

- Удивительное дело! - начал он развязно и запуская руки в маленькие кармашки своих щегольских, пестрых брюк. - До какой степени наши женщины исполнены предрассудков!

- Женщины? Предрассудков? - переспросила княгиня, все еще находившаяся под влиянием дурного впечатления, которое произвел на нее разговор с Иллионским.

- Да!.. Так называемой брачной верности они бог знает какое значение придают; я совершенно согласен, что брак есть весьма почтенный акт, потому что в нем нарождается будущее человечество, но что же в нем священного-то и таинственного?

Барон, ни много ни мало, вздумал развращать княгиню теми самыми мыслями, которые он слышал от князя и против которых сам же спорил.

- Ах, нет, брак очень важная вещь! - произнесла княгиня с прежним задумчивым видом.

- Но чем?

- Как чем? - почти воскликнула княгиня. - Тут женщина впервые отдает себя вполне мужчине.

- Но что же из того? - приступал барон.

- Как что? - возразила ему княгиня, краснея немного в лице.

- Но женщина может отдать себя вполне мужчине и не в браке, и тогда будет то же самое; брак, значит, тут ни при чем.

- Но какая же женщина, в нашем, по крайнем мере, сословии, отдаст себя не в браке? Это какая-нибудь очень дрянная! - проговорила княгиня.

- Напротив, женщины и девушки очень хорошие и честные отдают себя таким образом. Что делать? Сила обстоятельств, как сами же вы выразились.

Княгиня сомнительно покачала головой.

- А знаете ли вы, - продолжал барон, - что наши, так называемые нравственные женщины, разлюбя мужа, продолжают еще любить их по-брачному: это явление, как хотите, безнравственное и представляет безобразнейшую картину; этого никакие дикие племена, никакие животные не позволяют себе! Те обыкновенно любят тогда только, когда чувствуют влечение к тому.

Барон почти слово в слово развращал княгиню мыслями князя!

- Никогда женщина не может до такой степени разлюбить мужа! - возразила ему та.

- Совершенно разлюбляют, только не хотят самим себе даже признаться в том! - говорил барон.

Он вполне был убежден, что княгиня не любит мужа, но не подумала еще об этом хорошенько; а потому он и старался навести ее на эту мысль.

- В любви все дело минуты, - продолжал он каким-то даже страстным голосом, - например, я десять бы лет жизни отдал, если бы вы позволили мне поцеловать божественную вашу ножку... - И барон при этом указал глазами на маленькую и красивую ножку княгини, выставившуюся из-под ее платья.

- Глупости какие! - воскликнула при этом княгиня, сейчас же пряча ножку свою.

- Клянусь честью, отдал бы десять лет жизни! - шептал барон, устремляя пламенный взгляд на княгиню.

- Не нужно мне ваших десяти лет! - произнесла та с явным неудовольствием. - Муж идет, - прибавила она вслед за тем торопливо.

Вдали, в самом деле, показался князь, шедший с наклоненной головой и с самым мрачным выражением в лице. После объяснения с женой он все время не переставал думать об ней и Елене, спрашивавшей его, чем он так расстроен, ссылался на болезнь. Положение его казалось ему очень похожим на глупое положение журавля в топком болоте: хвост вытащил - нос завязнул, нос вытащил - хвост завяз. С женой было ничего - с Еленой дурно шло; с Еленой окончательно помирился - жена взбунтовалась. Впрочем, он княгиню считал совершенно правою и полагал, что если она полюбит кого-нибудь, так он не только что не должен будет протестовать против того, но даже обязан способствовать тому и прикрывать все своим именем!

С такими мыслями он шел домой и, подойдя к террасе, увидел, что княгиня, разодетая и прехорошенькая, в какой-то полулежачей и нежной позе сидела на креслах, а у ног ее помещался барон с красным, пылающим лицом, с разгоревшимися маслеными глазами. Княгиня тоже была с каким-то странным выражением в лице. Точно кинжалом кто ударил, при виде всего этого, в сердце князя. "Неужели она, в самом деле, хочет привести в исполнение свою угрозу!.. Что же, это и отлично будет!" - старался было он с удовольствием подумать, но гнев и досада против воли обуяли всем существом его, так что он, не поздоровавшись даже с другом своим, сел на стул и потупил голову. Княгиня все это подметила и крайне была довольна этим, а барона, напротив, такой вид князя сконфузил.

- Что такое с вами, какой вы сегодня пасмурный? - спросил он его заискивающим голосом.

- Я всегда такой!.. - отвечал князь: его, по преимуществу, бесило то, что он не мог чувствовать так, как бы он желал и как бы должен был чувствовать!

XI

Восьмого июля, в день католической Елизаветы, княгине предстояло быть именинницей. Она непременно хотела этот день отпраздновать вечером, который должен был состоять из музыки, танцев, освещения их маленького дачного садика и, наконец, фейерверка. Как бы наперекор всему, княгиня последнее время ужасно старалась веселиться: она по вечерам гуляла в Останкинском саду, каждый почти праздник ездила на какую-нибудь из соседних дач, и всегда без исключения в сопровождении барона, так что, по поводу последнего обстоятельства, по Останкину, особенно между дамским населением, шел уже легонький говор; что касается до князя, то он все время проводил у Елены и, вряд ли не с умыслом, совершенно не бывал дома, чтобы не видеть того, что, как он ни старался скрыть, весьма казалось ему неприятным. С бароном князь был более чем сух и очень насмешлив. Желанию жены отпраздновать свои именины он, конечно, не противоречил и, предоставив ей распоряжаться, как она желает, только спросил ее:

- Кто же у тебя будет танцевать... дамы твои и кавалеры?

- Во-первых, я сама! - отвечала княгиня.

- Во-вторых, конечно, барон! - подхватил с явным оттенком насмешки князь.

- Конечно, барон, во-вторых, - повторила за мужем княгиня.

- Потом Анна Юрьевна, - прибавила она.

- Кто же для нее кавалером будет? Господин Иллионский разве? - спросил князь.

- И господин Иллионский будет у меня!.. Потом ты будешь танцевать!

- С кем же я буду танцевать? - спросил князь.

- С mademoiselle Еленой, если только она удостоит чести посетить меня! - проговорила княгиня.

- То есть, если вы удостоите ее чести пригласить! - подхватил князь.

- Нет уж, это я вас буду просить пригласить ее, - сказала княгиня.

- Что ж, вы мне поручаете это? - сказал князь с явным оттенком удовольствия.

- Если вы желаете, так можете пригласить ее! - отвечала княгиня.

Она, кажется, хотела этим показать мужу, что теперь для нее ничего даже не значит присутствие Елены в их доме.

- Пригласим-с, пригласим mademoiselle Елену, - повторил двукратно князь.

Княгиня на это молчала.

- Потом приглашу и милейшего моего Миклакова! - присовокупил князь.

- Пригласи!.. - как-то протянула княгиня.

Милейший Миклаков, о котором упомянул князь, будет играть в моем рассказе довольно значительную роль, а потому я должен несколько предуведомить об нем читателя. Миклаков в молодости отлично кончил курс в университете, любил очень читать и потому много знал; но в жизни как-то ему не повезло: в службе он дотянул только до бухгалтера, да и тут его терпели потому, что обязанности свои он знал в совершенстве, и начальники его обыкновенно говорили про него: "Миклаков, как бухгалтер, превосходный, но как человек - пренеприятный!" Дело в том, что при служебных объяснениях с своими начальствующими лицами он нет-нет да и ввернет почти каждому из них какую-нибудь колкость. Потом Миклаков был влюблен в девушку очень хорошей фамилии, с прекрасным состоянием. Та сначала отвечала ему, но потом вдруг разочаровалась в нем; Миклаков после этого сходил с ума и вряд ли не содержался в сумасшедшем доме. В пятидесятых годах он, наконец, сделался известен в литературных кружках и прослыл там человеком либеральнейшим, так что, при первом же более свободном дыхании литературы, его пригласили к сотрудничеству в лучшие журналы, и он начал то тут, то там печатать свои критические и памфлетические статьи. Творения его, кроме ума и некоторого знания, имели еще свойство невообразимой бранчивости, так что Миклаков сам даже про себя говорил, что ему единственный свыше ниспослан дар: это продернуть себе подобного! Вследствие таковых качеств, успех его в литературе был несомненный: публика начала его знать и любить; но зато журналисты скоро его разлюбили: дело в том, что, вступая почти в каждую редакцию, Миклаков, из довольно справедливого, может быть, сознания собственного достоинства и для пользы самого же дела, думал там овладеть сейчас же умами и господствовать, но это ему не совсем удавалось; и он, обозлившись, обыкновенно начинал довольно колко отзываться и об редакторах и об их сотрудниках. "Что же это такое? - говорил он, например, про одну литературную партию. - Болеть об нищей братии, а в то же время на каждом шагу делать подлости, мерзости: лучше первоначально от этого отказаться, а потом уже переходить к высшим подвигам гуманности!" Потом про другой, очень почтенный журнал, он выражался так: "О-хо-хо-хо, батюшки... какие там слоны сидят! И не разберешь сразу: демагоги ли это или мурзы татарские? Кажется, последнее". И вообще про все полчище русских литераторов Миклаков говорил, что в нем обретается никак не больше десятков двух или трех истинно даровитых и образованных людей, а остальные набрались из таких господ, которые ни на какое другое путное дело неспособны. Нынче от писцов требуют, чтобы они были хоть сколько-нибудь грамотны, но русский литератор может быть даже безграмотен: корректор ему все поправит; а писать он тоже может всякую чепуху, какая только придет ему в голову, ибо эти тысячеустные дуры-газеты (так обыкновенно Миклаков называл газеты) способны принять в себя всякую дрянь и изрыгнуть ее перед русскою публикою.

Все эти насмешливые отзывы Миклакова, разумеется, передавались кому следует; а эти, кто следует, заставляли разных своих критиков уже печатно продергивать Миклакова, и таким образом не стало почти ни одного журнала, ни одной газеты, где бы не называли его то человеком отсталым, то чересчур новым, либеральным, дерзким, бездарным и, наконец, даже подкупленным. Прочитывая все это, Миклаков только поеживался и посмеивался, и говорил, что ему все это как с гуся вода, и при этом обыкновенно почти всем спешил пояснить, что он спокойнейший и счастливейший человек в мире, так как с голоду умереть не может, ибо выслужил уже пенсию, женской измены не боится, потому что никогда и не верил женской верности{117}, и, наконец, крайне доволен своим служебным занятием, в силу того, что оно все состоит из цифр, а цифры, по его словам, суть самые честные вещи в мире и никогда не лгут! Говоря таким образом, Миклаков в душе вряд ли то же самое чувствовал, потому что день ото дня становился как-то все больше худ и желт и почти каждый вечер напивался до одурения; видимо, что он сгорал на каком-то внутреннем и беспрестанно мучившем его огне!

Князь познакомился с Миклаковым у Елены, с которою тот был давно знаком и даже дружен. С первого же свиданья он понравился князю своими насмешливыми суждениями; и потом это внимание князя к Миклакову усилилось еще оттого, что Елена раз призналась ему, что она ничего не скрывает от Миклакова.

- И даже любви нашей? - заметил ей князь.

- И любви нашей не скрываю! - отвечала Елена.

- Что ж он говорит по этому поводу? - спросил князь, немного потупляясь, но с заметным любопытством.

- Он говорит весьма неутешительные вещи для меня.

- А именно?

- Ну нет, я никогда тебе этого не скажу! - воскликнула Елена.

Миклаков, в самом деле, говорил ей весьма неутешительные вещи.

- Как хотите, - рассуждал он с ударением, - а князь все-таки человек женатый!

- Что ж, мне из-за этого и душить в себе чувство было? - спрашивала его Елена.

- Ах, боже мой, душить чувство! - воскликнул Миклаков. - Никогда чувство вдруг не приходит, а всегда оно есть результат накопленных, одного и того же рода, впечатлений; стоит только не позволять на первых порах повторяться этим впечатлениям - и чувства не будет!

- Но зачем же бы я стала это делать, позвольте вас спросить? - говорила Елена.

- Да хоть бы затем, что теперешнее, например, ваше положение очень скверное! - возражал ей Миклаков.

- Но чем же? - спрашивала Елена, сама при этом немного краснея.

- А тем, что вы сами очень хорошо знаете - чем, но только из принципов ваших хотите показать, что вам ничего это не значит.

- Мои принципы - это вся я! - говорила Елена.

- Нет, не все, далеко не все! - возражал ей с усмешкой Миклаков.

Елена начинала на него немножко сердиться.

- Вы странный человек, вы как будто с каким-то наслаждением мне злопророчествуете!

- Да и добропророчествовать тут нечего!

- Что ж, вы так-таки князя за совершенно дрянного человека и считаете?

- Нисколько! Но я вижу только, что он одной уж женщине изменил.

- Кому это?

- Жене своей.

Елена захохотала.

- Я надеюсь, что в его чувстве ко мне и к жене есть маленькая разница!

- Не знаю-с!.. Мы его чувства к жене оба с вами не видали.

- Но какое же его чувство ко мне, как вы находите, серьезное или пустое? - спрашивала Елена настойчиво, но с заметным трепетом в голосе.

- Серьезных и пустых чувств я не знаю, - отвечал ей Миклаков, - а знаю страстные и не страстные, и его чувство к вам пока еще очень страстное!

- Подите вы! Вы говорите только с одной какой-то животной стороны.

- Да ведь по-нашему с вами человек только животное и есть, - говорил Миклаков, устремляя на Елену смеющиеся глаза.

- Что ж из этого?.. Но он все-таки может любить в другом: ум, образование, характер, - перечисляла Елена.

- Все может, жаль только, что все это не по религии нашей с вами! подсмеивался Миклаков.

- Никакой у вас нет религии и никогда не бывало ее, потому что никогда не было никаких убеждений! - прикрикнула на него Елена.

- Совершенно верно-с. Кроме того твердого убеждения, что весь мир и все его убеждения суть не что иное, как громаднейшая пошлость, никогда никакого другого не имел! - подхватил Миклаков.

- Ну, подите вы! - повторила еще раз Елена, видя, что Миклаков уже шутил. А он, в свою очередь, при этом вставал, целовал ее руку и уходил домой, очень довольный, что рассердил барышню.

* * *

- Кто же, однако, еще у тебя будет? - продолжал князь разговаривать с женой о предстоящем вечере.

- Будет еще madame Петицкая, которая представит нам молодого танцора, monsieur Архангелова! - отвечала княгиня.

- Madame Петицкая представит monsieur Архангелова - недурно! - произнес князь насмешливым голосом.

M-me Петицкой также предстоит некоторая роль в моем рассказе, а потому я и об ней должен буду сказать несколько слов. Дама эта, подобно Миклакову, тоже немало изливала желчи и злобы на божий мир, только в более мягкой форме и с несколько иными целями и побуждениями. Она познакомилась с княгиней всего только с месяц назад и, как кажется, была мастерица устраивать себе знакомства с лицами знатными и богатыми. Высмотрев на гулянье в саду княгиню и узнав с достоверностью, кто она такая, г-жа Петицкая раз, когда княгиня сидела одна на террасе, подошла к решетке их садика. Одета г-жа Петицкая была в черное траурное платье, траурную шляпку и, придав самый скромный и даже несколько горестный вид своему моложавому лицу (г-же Петицкой было, может быть, лет тридцать пять), она произнесла тихим и ровным голосом и совсем, совсем потупляя глаза:

- Madame la princesse, pardon, что я вас беспокою, но не угодно ли вам будет купить рояль, который остался у меня после покойного мужа моего?

Княгиню немножко удивило подобное предложение.

- Но сами вы разве не играете? - спросила она.

- Я играю, и недурно играю, - отвечала г-жа Петицкая еще скромнее, - но у меня нет средств, чтобы иметь такой дорогой рояль; мой муж был великий музыкант!

- Ваша фамилия? - спросила ее княгиня.

- Петицкая! - произнесла г-жа Петицкая с заметною гордостью.

- Ах, я слыхала игру вашего мужа; он действительно был превосходный музыкант.

- Превосходный! - повторила и г-жа Петицкая, приближая носовой платок к глазам.

- Я непременно зайду к вам посмотреть ваш рояль и купить его, хоть затем, чтобы иметь его в память вашего супруга.

- О, merci! Недаром мое сердце влекло меня к вам! - воскликнула негромко г-жа Петицкая{120}.

Раскланявшись с княгиней, она удалилась. Та на другой же день зашла к ней на дачу посмотреть рояль, который ей очень понравился, и она его сейчас купила.

Когда нанятые для переноски рояля мужики подняли его и понесли, г-жа Петицкая удалилась несколько в сторону и заплакала. Княгине сделалось бесконечно жаль ее.

- А у вас никакого рояля и не останется? - спросила она ее.

- Нет! - отвечала г-жа Петицкая почти трагическим голосом.

- Ну, я как-нибудь это поправлю! - проговорила княгиня и, возвратившись домой, пересказала мужу, что она купила отличный рояль у одной дамы. - И вообрази, у этой бедной женщины не осталось теперь никакого инструмента, тогда как она сама очень хорошая музыкантша! - присовокупила она к этому.

Г-жа Петицкая, кажется, не без умысла взяла в присутствии княгини несколько довольно бойких аккордов.

- Да, жаль! - произнес довольно равнодушно князь.

- И я, знаешь, что хочу сделать, - продолжала княгиня, - подарить ей мой рояль... не продавать же нам его?

- Конечно, подари! - согласился князь.

Княгиня очень была довольна таким позволением и даже поцеловала за него мужа.

Когда г-же Петицкой принесли от княгини в подарок рояль, то она удивилась и даже немножко обиделась; но княгиня прислала ей при этом такое любезное и доброе письмо, что она не в состоянии была отказаться принять подарок от нее, и с тех пор почти дружба связала обеих этих дам. Главное, г-жа Петицкая, несмотря на свой скромный и печальный вид, ужасно смешила княгиню, рассказывая ей разные разности про останкинских господ и госпож. О, она казалась княгине очень умною и ужасною насмешницей!

Кроме этих забавных рассказов, г-жа Петицкая не чужда была, по-видимому, заглянуть и подальше, поглубже в сердце княгини.

- Этот барон какой, должно быть, хороший и честный человек! - говорила она.

- Да, он хороший человек! - отвечала княгиня, но, как показалось г-же Петицкой, совершенно равнодушно.

- И красивый какой собой! - продолжала она.

- Ну нет, какой же красивый? - возразила княгиня очень искренним голосом, так что г-жу Петицкую удивила даже этим.

- Но, однако, извините вы меня: он лучше вашего мужа, хоть и тот тоже красив!

- Нет, муж лучше! - произнесла княгиня, опять совершенно искренне.

Г-жа Петицкая понять не могла, что такое значили подобные ответы. По слухам останкинским, она твердо была уверена, что говорит княгине самые приятные вещи, а тут вдруг встречает такое равнодушие в ней; а потому спустя некоторое время она решилась попробовать княгиню с другой стороны, хоть более, может быть, неприятной для нее, но все-таки, конечно, интересующей ее.

- Я как-то раз гуляла, - начала она, по обыкновению, своим ровным и кротким голосом, - и вдруг на даче у Жиглинских вижу вашего мужа! Никак не ожидала, что он с ними знаком!

Княгиня при этом невольно покраснела.

- А вы разве знакомы с Жиглинскими? - спросила она стремительно.

- Да, то есть муж мой, собственно, знал их хорошо, даже очень хорошо! повторила г-жа Петицкая с какой-то странной усмешкою. - Он рассказывал мне, как в молодости проиграл у них в доме три тысячи рублей, и не то что, знаете, проиграл, а просто был очень пьян, и у него их вытащили из кармана и сказали потом, что он их проиграл!

Княгиня на это молчала. Она отовсюду, наконец, слышала, что Жиглинские были ужасно дрянные люди, и она понять одного только не могла, каким образом князь мог сблизиться с ними?

Г-жа Петицкая, в свою очередь, тоже еще не уяснила себе хорошенько, какое впечатление она произвела на княгиню всеми этими рассказами, и потому решилась продолжать их.

- Эта дочь госпожи Жиглинской, - начала она с некоторым одушевлением и не столько ровным и монотонным голосом, - говорят, чистейшая нигилистка!

Княгиня при этом сделала маленькую гримасу.

- Про нее, между прочим, рассказывают, - продолжала г-жа Петицкая, - и это не то что выдумка, а настоящее происшествие было: раз она идет и встречает знакомого ей студента с узелком, и этакая-то хорошенькая, прелестная собой, спрашивает его: "Куда вы идете?" - "В баню!" - говорит. "Ну так, говорит, и я с вами!" Пошла с ним в номер и вымылась, и не то что между ними что-нибудь дурное произошло - ничего!.. Так только, чтобы показать, что стыдиться мужчин не следует.

- Не может быть! - воскликнула княгиня.

- Говорят, что было! - подтвердила г-жа Петицкая самым невинным голосом, хотя очень хорошо знала, что никто ей ничего подобного не говорил и что все это она сама выдумала, и выдумала даже в настоящую только минуту.

* * *

В самый день именин княгиня, одетая в нарядное белое платье, отправилась в коляске в католическую церковь для выслушания обедни и проповеди. Барон, во фраке и белом галстуке, тоже поехал вместе с ней. Князь видел это из окна своего кабинета и только грустно усмехнулся. По случаю приглашения, которое он накануне сделал Елене, чтобы она пришла к ним на вечер, у него опять с ней вышел маленький спор.

- Нет, не приду! - сказала было на первых порах Елена.

- Отчего же? - спросил князь, видимо, очень огорченный этим отказом.

- Ах, какой ты странный человек, у меня платья не сходятся; я корсета не могу стянуть потуже, - возразила ему та.

- Да ты и не стягивай, надень сверху какую-нибудь мантилью.

Елена все еще отрицательно качала головой.

- Пожалуйста, приходи! - повторил еще раз князь, и голос его был до того упрашивающий, что Елене почти сделалось жаль его.

- Ну, хорошо, приду! - сказала она ему.

Князь, упрашивая так настойчиво Елену прийти к ним, кроме желания видеть ее, имел еще детскую надежду, что таким образом Елена попривыкнет у них бывать, и княгиня тоже попривыкнет видеть ее у себя, и это, как он ожидал, посгладит несколько существующий между ними антагонизм.

Часа в два княгиня возвратилась с бароном из церкви. M-me Петицкая уже дожидалась ее на террасе и поднесла имениннице в подарок огромный букет цветов, за который княгиня расцеловала ее с чувством. Вскоре затем пришел и князь; он тоже подарил жене какую-то брошку, которую она приняла от него, потупившись, и тихо проговорила: "Merci!"

Следовавший потом обед прошел как-то странно. Барон, Петицкая и княгиня, хоть не говеем, может быть, искренне, но старались между собой разговаривать весело; князь же ни слова почти не произнес, и после обеда, когда барон принялся шаловливо развешивать по деревьям цветные фонари, чтобы осветить ими ночью сад, а княгиня вместе с г-жой Петицкой принялась тоже шаловливо помогать ему, он ушел в свой флигель, сел там в кресло и в глубокой задумчивости просидел на нем до тех пор, пока не вошел к нему прибывший на вечер Миклаков.

- Пешком, вероятно? - спросил князь приятеля, видя, что тот утирает катящийся со лба крупными каплями пот.

- От инфантерии-с{123}, от инфантерии! - отвечал ему тот.

Миклаков обыкновенно всюду ходил пешком и говорил, что у него ноги, после мозга, самая выгодная часть тела, потому что они вполне заменяют ему лошадь.

- А Елена Николаевна будет у вас? - спросил Миклаков.

- Будет! - отвечал князь.

- То-то, а если нет, так я до балу вашего хотел сходить к ней.

- Нет, она к нам придет!

- И что же, княгиня, не пофыркивает на нее?

- Нисколько!

- Черт знает что такое! - произнес Миклаков и пожал только плечами.

Князь молчал.

Через полчаса из большого флигеля пришел лакей и доложил князю, что гости начали съезжаться. Миклаков и князь пошли туда; в зале они увидели Елпидифора Мартыныча, расхаживающего в черном фраке, белом жилете и с совершенно новеньким владимирским крестом на шее. Князю Елпидифор Мартыныч поклонился почтительно, но молча: он все еще до сих пор считал себя сильно им обиженным; а князь, в свою очередь, почти не обратил на него никакого внимания и повел к жене в гостиную Миклакова, которого княгиня приняла очень радушно, хоть и считала его несколько за юродивого и помешанного. Там же сидела и Анна Юрьевна. Князь поместился было около нее с целью поболтать и пошутить с кузиной, но на этот раз как-то ему не удавалось это, да и Анна Юрьевна была какая-то расстроенная. Она на днях только узнала, что юный музыкальный талант ее изменяет ей на каждом шагу, а потому вознамерилась прогнать его. Вскоре затем прибыла m-me Петицкая с г.Архангеловым, который оказался очень еще молодым человеком и странно! - своим цветущим лицом и завитыми длинными русыми волосами напоминал собой несколько тех архангелов, которых обыкновенно плохие живописцы рисуют на боковых иконостасных дверях. Тело свое молодой человек держал чересчур уж прямо, стараясь при этом неимовернейшим образом выпячивать грудь свою вперед, и, кажется, больше всего на свете боялся замарать свои белые перчатки. Г-жа Петицкая смотрела и следила за ним боязливо и нежно, как бы питая к нему в одно и то же время чувство матери и чувство более нежное и более страстное. Она не преминула сейчас же представить его князю, но тот и m-r Архангелову, так же, как и Елпидифору Мартынычу, не сказал ни слова и только молча поклонился ему. Наконец, явилась и Елена, по обыкновению, с шиком одетая, но - увы! полнота ее талии была явно заметна, и это, как кажется, очень сильно поразило княгиню, так что она при виде Елены совладеть с собой не могла и вся вспыхнула, а потом торопливо начала хлопотать, чтобы устроить поскорее танцы, в которых и разделились таким образом: княгиня стала в паре с бароном, князь с Еленой, г-жа Петицкая с своим Архангеловым, а Анна Юрьевна с Миклаковым. Княгиня в продолжение всей кадрили не отнеслась к Елене ни с одним словом, ни с одним звуком и почти отворачивалась, проходя мимо нее в шене. Елена делала вид, что решительно не замечала этого, и держала себя с большим достоинством. Княгиня в то же время почти неприличным образом любезничала с бароном. Она уставляла на него по нескольку времени свои голубые глаза, не отнимала своей руки из его руки, хотя уже и не танцевала более. Князь, в свою очередь, все это видел и кусал себе губы, а когда кончились танцы, он тотчас ушел в одну из отдаленных комнат, отворил там окно и сел около него. Прочие гости тоже все ушли в сад гулять, и в зале остался только Елпидифор Мартыныч, который, впрочем, нашел чем себя занять: он подошел к официанту, стоявшему за буфетом, и стал с ним о том, о сем толковать, а сам в это время таскал с ваз фрукты и конфеты и клал их в шляпу свою. Он со всякого обеда или бала, куда только пускали его, привозил обыкновенно таким образом приобретенные гостинцы домой и в настоящее время отдавал их маленькой девочке кухарки, своей собственной побочной дочери.

В саду, между тем, по распоряжению барона, засветили цветные фонари, и все кустики и деревца приняли какой-то фантастический вид: посреди их гуляли как бы тоже фантастические фигуры людей. На скамейку, расположенную у того окна, у которого сидел князь, пришли я сели Миклаков и Елена. Князя они совершенно не могли видеть.

- Вы говорите, что заметно? - спрашивала Елена.

- Совершенно заметно! - отвечал, невесело усмехаясь, Миклаков.

- Ну что ж, ничего!.. Пусть себе! - сказала Елена.

- Вовсе не ничего! Ну к чему такая неискренность!.. - возразил ей Миклаков уже серьезно. - Ваше положение скверное и неприятное, а будет еще сквернее и неприятнее.

- Но что же делать, как помочь тому? - спрашивала Елена.

- Что делать? - повторил Миклаков в раздумье. - Поезжайте лучше за границу и назовитесь там дамой, что ли!

- Но нельзя же каждый раз ездить для этого за границу.

- А вы думаете повторять такое ваше положение? - спросил насмешливо Миклаков.

- Очень может случиться, - отвечала Елена спокойно, - а потому, теперь ли, тогда ли вытерпеть подобное положение - все равно!

- И то правда! - подхватил Миклаков и вздохнул.

У князя кровью сердце обливалось, слушая этот разговор: внутреннее сознание говорило в нем, что Миклаков был прав, и вздох того был глубоко им понят.

Миклаков и Елена, впрочем, вскоре ушли с этой лавочки, и зато вместо них заняла ее другая пара, г-жа Петицкая с ее Архангеловым.

- Как вам нравятся разные романические сцены, которые тут разыгрываются? - говорила она кавалеру своему кротким и незлобивым голосом.

- Какие-с? - произнес тот как-то торопливо и почти в лакейском тоне.

- Тут ужасные драмы происходят, - повторила г-жа Петицкая, - эта брюнетка - девица: она любовница князя!

- Что же, она давно его любовница? - спросил ее, черт знает к чему, молодой человек.

- Не знаю, - отвечала с небольшою досадой г-жа Петицкая, - я знаю только одно, - продолжала она каким-то шипящим голосом, - что она развратнейшее существо в мире!

На это молодой человек ничего не сказал, боясь, может быть, опять как-нибудь провраться.

- А вот этот высокий мужчина - барон: вы видели его?

- Видел-с! - отрезал молодой человек.

- Он ухаживает за княгиней и, кажется, уж счастливый ее поклонник! продолжала г-жа Петицкая.

- Ах, да, да! Так, так! Это я видел и заметил! - подхватил как-то необыкновенно радостно молодой человек.

То, что барон куртизанил с княгиней и она с ним, - это даже г.Архангелов заметил, до такой степени это было ярко и видно!

Далее князь не в состоянии был выслушивать их разговора; он порывисто встал и снова вернулся в залу, подошел к буфету, налил себе стакан сельтерской воды и залпом его выпил. Елпидифор Мартыныч, все еще продолжавший стоять около ваз с конфетами, только искоса посмотрел на него. Вскоре после того в залу возвратилась княгиня в сопровождении всех своих гостей.

- Мы сейчас идем фейерверк смотреть! - отнеслась она к мужу.

- Идите! - отвечал ей почти грубо князь и затем, обратившись к Елене, подал ей руку.

- Пойдемте, Елена Николаевна; вы, я знаю, в темноте не умеете ходить одни! - сказал он ей ласковым голосом.

Все отправились к пруду, на котором был устроен фейерверк, и уселись на приготовленные там заранее стулья. Князь непременно полагал, что барон находится в группе людей, стоящих около фейерверка, так как фейерверк этот барон сам затеял и сам его устраивал; но, к великому своему удивлению, когда одно из самых светлых колес фейерверка было зажжено, князь усмотрел барона вовсе не на пруду, а сидящим вдвоем с княгиней вдали от всех и находящимся с ней в заметно приятных и задушевных разговорах. Князю показалось это, наконец, гадко!

- Не хотите ли вы отсюда прямо идти домой? - спросил он Елену.

- Ах, очень бы желала, - отвечала ему та.

Ей, в самом деле, тяжело было оставаться на людях.

- Ну так что же, пойдемте! Я вас провожу и даже останусь у вас! сказал князь.

- А разве вы не будете ужинать с вашими гостями?

- Черт с ними, надоели они мне все! - отвечал князь с презрением.

- В таком случае, пойдемте! - проговорила Елена довольным голосом; она нисколько даже не подозревала о волновавших князя чувствованиях, так как он последнее время очень спокойно и с некоторым как бы удовольствием рассказывал ей, что барон ухаживает за княгиней и что между ними сильная дружба затевается!

XII

Миклаков издавна обитал на Тверской в весьма небогатых нумерах. Он до сих пор еще жил, как жил некогда студентом, и только нанимал комнату несколько побольше, чем прежде, и то не ради каких-нибудь личных удобств, а потому, что с течением времени у него очень много накопилось книг, которые и надобно было где-нибудь расставить; прочая же обстановка его была совершенно прежняя: та же студенческая железная кровать, тот же письменный стол, весь перепачканный чернильными пятнами и изрезанный перочинным ножом; то же вольтеровское кресло для сидения самого хозяина и несколько полусломанных стульев для гостей. Миклаков сам говорил, что всяк, кто у него побывает, не воспылает потом желанием бывать у него часто; но вместе с тем он, кажется, любил, когда кто заходил к нему, и вряд ли даже помещение свое держал в таком грязном виде не с умыслом, что вот-де скверно у меня, а все-таки хорошие люди делают мне посещения. Курил Миклаков трубку с длинным черешневым чубуком и курил Жукова табак, бог уж знает, где и доставая его. Комплект платья у него был так же неполон, как и во дни оны: халат его был, например, такого свойства, что Миклаков старался лучше не надевать его, когда это было возможно, а так как летом эта возможность, по случаю теплой погоды, была почти постоянная, то Миклаков обыкновенно все лето и ходил в одном белье. Раз, в очень жаркое утро, он именно в таком костюме лежал на своей кровати и читал. Вдруг по коридору раздались довольно тяжелые шаги; Миклаков навострил немного уши; дверь в его нумер отворилась, и вошел князь Григоров.

- А, ваше сиятельство! - воскликнул Миклаков, впрочем, не поднимаясь с постели и только откладывая в сторону читаемую им книгу. - Какими судьбами вы занесены из ваших прохлад в нашу знойную Палестину?

- Да вот, видите, к вам приехал!.. - отвечал князь.

Выражение лица его было мрачное и пасмурное. Положив шляпу, он поспешил усесться на один из стоявших перед письменным столом стульев.

- Вижу, вижу-с и благодарю! - сказал Миклаков, поворачиваясь к князю лицом, но все-таки не вставая с постели.

- Да вставайте же, полно вам валяться!.. Сядьте тут к столу! воскликнул тот, наконец.

- Немножко совестно! - произнес Миклаков. - Впрочем, ничего! - прибавил он и затем с полнейшею бесцеремонностью встал в своем грязном белье и сел против князя.

Тот, с своей стороны, ничего этого и не заметил, потому что весь был занят своими собственными мыслями.

- Ну-с, что же вы скажете мне хорошенького? - начал Миклаков.

- Что хорошенького?.. Все как-то скверно у меня идет, - отвечал князь с расстановкой.

Миклаков сжал на это губы.

- Скверно для вас идет, - повторял он, - человек, у которого больше восьмидесяти тысяч годового дохода, говорит, что скверно у него идет, странно это несколько!

- Не в одних деньгах счастье, - возразил князь.

- А по-моему, в одних деньгах и есть, да, пожалуй, еще в физическом здоровье, - подхватил Миклаков.

- Нет-с, для человека нужно еще нечто третье!

- А именно?

- А именно правильность и определенность его отношений к другим людям!

Миклаков опять сжал губы.

- Я что-то мало вас понимаю, - произнес он.

- Очень просто это, - отвечал князь. - Отношения мои к жене теперь до того извратились, исказились, осложнились!..

Князь еще и прежде говорил с Миклаковым совершенно откровенно о своей любви к Елене и о некоторых по этому поводу семейных неприятностях, и тот при этом обыкновенно ни одним звуком не выражал никакого своего мнения, но в настоящий раз не удержался.

- Мне кажется, что вам должно быть очень совестно против вашей жены, проговорил он.

- Более чем совестно!.. Я мучусь и страдаю от этого каждоминутно! сказал князь.

- Так и должно быть-с! Так и следует! - подхватил Миклаков.

- Но как же, однако, помочь тому? - спросил князь.

Миклаков пожал на это плечами.

- Разойтись нам, я полагаю, необходимо и для спокойствия княгини и для спокойствия моего! - присовокупил князь.

- Для вашего-то - может быть, что так, но никак уже не для спокойствия княгини! - возразил Миклаков. - У нас до сих пор еще черт знает как смотрят на разводок, будь она там права или нет; и потом, сколько мне кажется, княгиня вас любит до сих пор!

- Ну! - сказал на это с ударением князь.

- Что - ну?

- То, что этого нет теперь.

- А почему вы так думаете?

- Потому, что она полюбила уж другого, - отвечал князь, покраснев немного в лице.

- Это барона Мингера, что ли? - спросил Миклаков.

- Да! - отвечал князь, окончательно краснея.

- Нет, это вздор! Она не любит барона! - сказал Миклаков, отрицательно покачав головой.

- Как вздор! На каком же основании вы так утвердительно говорите? возразил ему князь.

- А на том, что когда женщина любит, так не станет до такой степени открыто кокетничать с мужчиной.

- Нет, она любит его! - повторил князь еще раз настойчиво. Подслушав разговор Петицкой с Архангеловым, он нисколько не сомневался, что княгиня находится в самых близких даже отношениях к барону.

- Ваше это дело!.. Вам лучше это знать! - сказал Миклаков.

- Неприятнее всего тут то, - продолжал князь, - что барон хоть и друг мне, но он дрянь человечишка; не стоит любви не только что княгини, но и никакой порядочной женщины, и это ставит меня решительно в тупик... Должен ли я сказать о том княгине или нет? - заключил он, разводя руками и как бы спрашивая.

- Все мужья на свете, я думаю, точно так же отзываются о своих соперниках! - проговорил как бы больше сам с собою Миклаков. - А что, скажите, княгиня когда-нибудь говорила вам что-нибудь подобное об Елене? спросил он князя.

- Почти нет!

- Так почему же вы считаете себя вправе говорить ей таким образом о бароне?

- Потому, что я опытней ее в жизни и лучше знаю людей.

- Не думаю! Женщины обыкновенно лучше и тоньше понимают людей, чем мужчины: княгиня предоставила вам свободу выбора, предоставьте и вы ей таковую же!

- А я не могу этого сделать! - почти воскликнул князь. - Полюби она кого-нибудь другого, я уверен, что спокойней бы это перенес; но тут при одной мысли, что она любит этого негодяя, у меня вся кровь бросается в голову; при каждом ее взгляде на этого господина, при каждой их прогулке вдвоем мне представляется, что целый мир плюет мне за то в лицо!.. Какого рода это чувство - я не знаю; может быть, это ревность, и согласен, что ревность - чувство весьма грубое, азиатское, средневековое, но, как бы то ни было, оно охватывает иногда все существо мое.

- Ревность действительно чувство весьма грубое, - начал на это рассуждать Миклаков, - но оно еще понятно и почти законно, когда вытекает из возбужденной страсти; но вы-то ревнуете не потому, что сами любите княгиню, а потому только, что она имеет великую честь и счастие быть вашей супругой и в силу этого никогда не должна сметь опорочить честь вашей фамилии и замарать чистоту вашего герба, - вот это-то чувство, по-моему, совершенно фиктивное и придуманное.

- Вовсе не фиктивное! - возразил князь. - Потому что тут оскорбляется мое самолюбие, а самолюбие такое же естественное чувство, как голод, жажда!

- Положим, что самолюбие чувство естественное, - продолжал рассуждать Миклаков, - но тут любопытно проследить, чем, собственно, оно оскорбляется? Что вот-де женщина, любившая нас, осмелилась полюбить другого, то есть нашла в мире человека, равного нам по достоинству.

- Нет, барон хуже меня, - это я могу смело сказать! - возразил князь.

- Нет, он лучше теперь вас в глазах княгини уже тем, что любит ее, а вы нет!.. Наконец, что это за право считать себя лучше кого бы то ни было? Докажите это первоначально.

- Как же это доказать!

- А так, - прославьтесь на каком-нибудь поприще: ученом, что ли, служебном, литературном, что и я, грешный, хотел сделать после своей несчастной любви, но чего, конечно, не сделал: пусть княгиня, слыша о вашей славе, мучится, страдает, что какого человека она разлюбила и не сумела сберечь его для себя: это месть еще человеческая; но ведь ваша братья мужья обыкновенно в этих случаях вызывают своих соперников на дуэль, чтобы убить их, то есть как-то физически стараются их уничтожить!

- Никого я не хочу ни уничтожать, ни убивать и заявляю вам только тот факт, что положение рогатого мужа я не могу переносить спокойно, а как и чем мне бороться с этим - не знаю!

- Да ничем, я думаю, кроме некоторой рассудительности!

- А если бывают минуты, когда во мне нет никакой рассудительности и я, кроме бешенства, ничего другого не сознаю?

- Что ж бешенство?.. Велите в таком случае сажать себя на цепь! сказал Миклаков.

- Хорошо вам шутить так! - возразил князь.

- Нет, не шучу, уверяю вас, - продолжал Миклаков, - что же другое делать с вами, когда вы сами говорите, что теряете всякую рассудительность?.. Ну, в таком случае, уходите, по крайней мере, куда-нибудь поскорей из дому, выпивайте два - три стакана холодной воды, сделайте большую прогулку!

- Все это так-с!.. Но суть-то тут не в том! - воскликнул князь каким-то грустно-размышляющим голосом. - А в том, что мы двойственны: нам и старой дороги жаль и по новой смертельно идти хочется, и это явление чисто продукт нашего времени и нашего воспитания.

Миклаков на это отрицательно покачал головой.

- Всегда, во все времена и при всяком воспитании, это было! - заговорил он. - Еще в священном писании сказано, что в каждом человеке два Адама: ветхий и новый; только, например, в мужике новый Адам тянет его в пустыню на молитву, на акриды{132}, а ветхий зовет в кабак; в нас же новый Адам говорит, что надобно голову свою положить за то, чтобы на место торгаша стал работник, долой к черту всякий капитал и всякий внешний авторитет, а ветхому Адаму все-таки хочется душить своего брата, ездить в карете и поклоняться сильным мира сего.

- Но все-таки наш-то Адам поплодотворней и повозможнее, чем мужицкий, заметил князь.

- Я не знаю-с! Они хлопочут устроить себе царство блаженства на небесах, а мы с вами на земле, и что возможнее в этом случае, я не берусь еще на себя решить.

- Ну, вы все уж отвергаете, во всем сомневаетесь! - возразил князь, вставая и собираясь уйти.

- Многое отвергаю и во многом сомневаюсь! - подтвердил Миклаков, тоже вставая.

- До свиданья! - проговорил князь, протягивая ему руку.

- До свиданья! - сказал и Миклаков, и хоть по выражению лица его можно было заключить о его желании побеседовать еще с князем, однако он ни одним звуком не выразил того, имея своим правилом никогда никакого гостя своего не упрашивать сидеть у себя долее, чем сам тот желал: весело тебе, так сиди, а скучно - убирайся к черту!.. По самолюбию своему Миклаков был демон!

- Куда же вы путь ваш теперь направляете? - спросил он князя.

- Да домой, и прежде всего, по совету вашему, по-пройдусь побольше пешком, чтобы успокоить свои нервы, - отвечал тот ему полушутя.

- И непременно успокойте их! - ободрил его Миклаков.

- Хорошо бы таким легким способом усмирять себя! - проговорил князь и, еще в комнате надев шляпу, вышел. Пешком он действительно дошел до самой почти Крестовской заставы и тут только уже сел в свою коляску, и то потому, что у него ноги более не двигались. В это самое время мимо князя проехал на своих вяточках Елпидифор Мартыныч и сделал вид, что как будто бы совершенно не узнал его. Старик просто не считал себя вправе беспокоить его сиятельство своим поклоном, так как сей последний на вечере у себя не удостоил слова сказать с ним, а между тем Елпидифор Мартыныч даже в настоящую минуту ехал, собственно, по делу князя. После недавнего своего объяснения с Елизаветой Петровной, возымев некоторую надежду в самом деле получить с нее тысячу рублей, если только князь ей даст на внука или внучку тридцать тысяч рублей серебром, Елпидифор Мартыныч решился не покидать этой возможности и теперь именно снова ехал к Анне Юрьевне, чтобы науськать ту в этом отношении. Он застал ее на этот раз в комнатах и с очень печальным и недовольным лицом: Анна Юрьевна все грустила о своем негодяе, юном музыкальном таланте. При виде ее печали Елпидифор Мартыныч немного было растерялся, но, впрочем, сейчас же и собрался с духом.

- А я к вам опять насчет князя, - начал он с полуулыбкой.

- Насчет князя? - спросила Анна Юрьевна.

- Да-с, насчет его и госпожи Жиглинской!

- Но он дает им там что-то такое?

- Дает-то дает-c! Но старуха Жиглинская не хочет этим удовольствоваться и желает, чтобы князь еще единовременно дал им тысяч тридцать, так как дочь ее теперь постигнута известным положением.

- Est il possible?* - воскликнула Анна Юрьевна почти испуганным голосом.

______________

* Возможно ли? (франц.).

- Постигнута! - повторил еще раз Елпидифор Мартыныч, поднимая свои брови.

- Как это жаль!.. Как это жаль! - продолжала Анна Юрьевна тем же тоном.

Она сама, бывши на именинном вечере у княгини, заметила что-то странное в наружности Елены, и ей тогда еще пришло в голову, что не в известном ли положении бедная девушка? Теперь эти подозрения ее, значит, оправдались. Главное, Анну Юрьевну беспокоило то, что как ей поступить с Еленой? Она девушка, а между тем делается матерью, - это, вероятно, распространится по всей Москве, и ей очень трудно будет оставить Елену начальницей женского учебного заведения; но в то же время она ни за что не хотела отпустить от себя Елену, так как та ей очень нравилась и казалась необыкновенной умницей. "Ничего, как-нибудь уговорю, успокою этих старикашек; они сами все очень развратны!" - подумала про себя Анна Юрьевна. Под именем старикашек она разумела высших лиц, поставленных наблюдать за благочинием и нравственностью. На Елпидифора Мартыныча Анна Юрьевна на этот раз не рассердилась: она начинала уже верить, что он в самом деле передает ей все это из расположения к князю и к Елене.

- Ну так вот что! - начала она после короткого молчания. - Вы скажите этой старушонке Жиглинской, - она ужасно, должно быть, дрянная баба, - что когда у дочери ее будет ребенок, то князь, конечно, его совершенно обеспечит.

- Слушаю-с! - отвечал покорно Елпидифор Мартыныч.

- И потом посоветуйте вы ей, - продолжала Анна Юрьевна, - чтобы не болтала она об этом по всем углам, и что это никоим образом не может сделать чести ни для нее, ни для ее дочери!

- Слушаю-с! - повторил еще раз смиренным голосом Елпидифор Мартыныч и стал раскланиваться с Анной Юрьевной.

- А вы отсюда через Останкино поедете? - спросила она его.

- Через Останкино, если вы прикажете, - доложил ей Елпидифор Мартыныч.

- Ну так вот: заезжайте, пожалуйста, к Григоровым!.. Скажите им, что в воскресенье в Петровском парке гулянье и праздник в Немецком клубе; я заеду к ним, чтобы ехать вместе туда сидеть вечер и ужинать.

- Слушаю-с! - сказал и на это с покорностью Елпидифор Мартыныч. - А вы ничего не изволите сказать князю при свидании об этих тридцати тысячах на младенца, о которых я вам докладывал?.. - прибавил он самым простодушным голосом.

- Нет, ничего не изволю сказать и нахожу, что это глупо, гадко и жадно со стороны этой старушонки! - отвечала с досадливой насмешкой Анна Юрьевна.

- Конечно, что-с!.. - согласился опять с покорностью Елпидифор Мартыныч и отправился в Останкино.

Здесь он, подъехав к даче Григоровых, прямо наткнулся на самого князя, который выходил из своего флигеля. Елпидифор Мартыныч счел на этот раз нужным хоть несколько официально и сухо, но поклониться князю. Тот тоже ответил ему поклоном.

- Анна Юрьевна поручила мне передать княгине, что в воскресенье она заедет за вами ехать вместе в Немецкий клуб, - проговорил Елпидифор Мартыныч.

- Хорошо, я передам жене, - сказал князь.

- Мне поэтому можно и не заезжать? - спросил Елпидифор Мартыныч.

- Совершенно можете! - разрешил ему князь.

Елпидифор Мартыныч на это опять только, как бы официально, поклонился и направился в Москву; такой ответ князя снова его сильно оскорбил. "Я не лакей же какой-нибудь: передал поручение и ступай назад!" - рассуждал он сам с собою всю дорогу.

Князь между тем прошел в большой флигель. Княгиню он застал играющею на рояле, а барона слушающим ее. Он передал им приглашение Анны Юрьевны ехать в Немецкий клуб ужинать.

- Хорошо! - отвечала ему на это довольно сухо княгиня.

- Мы поедем таким образом, - продолжал князь, - ты с бароном в кабриолете, а я с Еленой в фаэтоне!

- Хорошо, - сказала и на это совершенно равнодушно княгиня.

Князь после того пошел к Жиглинским. Насколько дома ему было нехорошо, неловко, неприветливо, настолько у Елены отрадно и успокоительно. Бедная девушка в настоящее время была вся любовь: она только тем день и начинала, что ждала князя. Он приходил... Она сажала его около себя... клала ему голову на плечо... по целым часам смотрела ему в лицо и держала в своих руках его руку.

В воскресенье Анна Юрьевна приехала к Григоровым по обыкновению, в кабриолете и с грумом. Для княгини и барона тоже был готов кабриолет, а для князя фаэтон, в котором он и заехал за Еленой, чтобы взять ее с собой. Когда, наконец, все уже были в своих экипажах, то Анна Юрьевна впереди всех улетела на своем рысаке. За ней поехали в кабриолете княгиня и барон, и так как княгиня сама пожелала править, то они поехали довольно тихо. Сзади их тронулся князь с Еленой, который, как ни старался в продолжение всей дороги не смотреть даже вперед, но ему, против воли его, постоянно бросалось в глаза то, что княгиня, при каждом посильнее толчке кабриолета, крепко прижималась своим плечом к плечу барона. Такого рода наблюдения нельзя сказать, чтобы успокоительно подействовали на князя, и в парк он приехал недовольный и раздраженный.

В Немецком клубе наше маленькое общество собралось в одну группу, и сначала, как водится, пили чай, потом слушали хор полковых музыкантов, слушали охриплое пение тирольцев, гиканье и беснованье цыган, и все это никому не доставило большого удовольствия. Анна Юрьевна, собственно, затеяла ехать в Немецкий клуб с единственною целью встретиться там с своим юным музыкальным талантом, которого вряд ли не предполагала простить даже и которого она в самом деле встретила, но в таком сотовариществе, что никакое снисхождение ее не могло перенести того. Она увидала его входящим в сад под руку с весьма молоденькой девицей, но уже пьяной и с таким нахальным видом, что о роде занятий ее сомневаться было нечего. Юный же талант, увидав Анну Юрьевну, поспешил вместе с своей спутницей стушеваться, а затем и совсем исчез из клуба. Вследствие всего этого Анна Юрьевна весь остальной вечер была злая-презлая!

- Пойдемте ужинать, гадко все тут! - сказала она, и все с удовольствием приняли ее предложение. Анна Юрьевна за свою сердечную утрату, кажется, желала, по крайней мере, ужином себя вознаградить и велела было позвать к себе повара, но оказалось, что он такой невежда был, что даже названий, которые говорила ему Анна Юрьевна, не понимал.

- Поди, мой милый, ты, видно, кроме чернослива разварного да сосисок, ничего и изготовить не умеешь, - проговорила она.

- Рыба у нас, ваше превосходительство, есть добрая, хорошая, - отвечал ей на это немец повар.

- Осетрина, что ли, эта ваша противная?

- Осетрина, ваше превосходительство! Есть цыплята молодые с салатом.

- Скажите, какая редкость! - произнесла Анна Юрьевна с презрением. Ну, давайте уж вашей осетрины и цыплят!

Повар поклонился ей и, неуклюже ступая своими аляповатыми сапогами по паркету, вышел из залы.

- А вы дайте мне того розового вина, которое вы мне подавали, когда я заезжала к вам как-то тут... - отнеслась потом Анна Юрьевна к официанту.

- Это 48-й номер, - отвечал тот не без гордости и пошел за вином.

Анна Юрьевна пила это вино, когда была в клубе еще в начале лета с юным своим музыкальным талантом. При этой мысли она невольно вздохнула, постаравшись скрыть от всех этот вздох.

Барон в настоящий вечер был особенно нежен с княгиней: его белобрысое лицо, с каким-то медовым выражением, так и лезло каждоминутно князю в глаза. Впрочем, начавшийся вскоре ужин и поданное розоватое вино, оказавшееся очень хорошим вином, отвлекли всех на некоторое время от их собственных мыслей: все стали есть и пить и ни слова почти не говорили между собой; только вдруг, посреди этой тишины, в залу вошли двое молодых людей, громко хохоча и разговаривая. Оказалось, что один из них был не кто иной, как Архангелов. Увидав знакомых ему лиц, и лиц такого хорошего круга, Архангелов сейчас же подлетел к ним самым развязным манером, сказал две - три любезности княгине, протянул как-то совершенно фамильярно руку барону, кивнул головой приветливо князю. Все это Архангелов делал, чтобы пустить пыль в глаза своему товарищу; оба молодые люди были писцы из новых присутственных мест и потому, может быть, несколько больше о себе думали, чем обыкновенные писцы. Получив на все свои развязные слова и приветствия почти полное молчание, Архангелов счел за лучше удалиться; но не ушел совсем из комнаты, а стал тут же ходить с своим приятелем взад и вперед по той именно стороне стола, на которой сидели Елена и князь.

- Мне, знаешь, наскучило уж бывать в свете! - говорил Архангелов своему товарищу.

- Мне самому тоже наскучило! - врал ему и тот.

- Знаешь, там эти скандальные исторьицы приятно еще слушать! - болтал Архангелов.

- Я тоже пропасть их слыхал! - не уступал ему его приятель.

- Вот эта княгиня, - продолжал Архангелов более уже тихим голосом и показывая глазами на княгиню и барона, - с этим бароном вожжается!

- Будто? - спросил с любопытством его товарищ.

- Верно, так-с... Будьте благонадежны!.. Это мне моя сказывала! отвечал самодовольно Архангелов.

- Ха-ха-ха! - почему-то засмеялся на это его молодой товарищ.

- Ха-ха-ха! - засмеялся также и сам Архангелов.

У Елены был прекрасный слух, а у князя - зрение: она расслышала все слова Архангелова, а тот видел, как Архангелов показал глазами на княгиню и барона.

Когда молодые люди разразились хохотом, князь вдруг, весь побледнев, встал на ноги и, держась за стул, обратился к ним.

- Чему вы смеетесь над нашим обществом? - проговорил он почти с пеной у рта.

- Мы ничему не смеемся! - пробормотал, покраснев, Архангелов.

- Смеетесь, черт возьми, когда вам говорят то! - воскликнул князь и стукнул стулом об пол.

- Мы, ей-богу, не над вами-с! - говорил Архангелов почти со слезами на глазах.

- Над чем же вы смеетесь?.. Над чем? - приступал князь и хотел, кажется, схватить молодого человека за воротник.

- Князь, assez, finissez donc!* - крикнула ему Анна Юрьевна, удивленная до крайности всей этой выходкой князя.

______________

* довольно, прекратите же! (франц.).

Княгиня тоже сильно смутилась, а барон явно струсил.

- Я голову вам размозжу, если вы осмелитесь хоть улыбнуться при мне! продолжал кричать на молодых людей князь, причем Архангелов желал только извиниться как-нибудь перед ним, а товарищ его, напротив, делал сердитый вид, но возражать, однако, ничего не решился.

Елена, с самого начала этой сцены больше и больше изменявшаяся в лице, наконец, тоже встала и прямо взяла князя за руку.

- Пойдемте, мне нужно с вами переговорить! - сказала она.

- Сейчас! - отвечал тот и, по-видимому, еще что-то такое хотел крикнуть на Архангелова.

- Пойдемте, мне очень нужно! - повторила окончательно настойчивым голосом Елена и, не выпуская руки князя, увела его в соседнюю комнату.

Архангелов после того не преминул обратиться к оставшемуся обществу.

- Ей-богу, я ничего, решительно ничего не сказал! - проговорил он, разводя руками.

- Ну, не оправдывайтесь!.. Уходите лучше! - сказала ему Анна Юрьевна.

- Сию секунду-с! - отвечал тот и, мигнув своему товарищу, вышел с ним из залы.

В это время Елена разговаривала в соседней комнате с князем.

- Я теперь все понимаю, всё! - произнесла она с ударением.

- Что вы понимаете? - возразил ей князь, далеко еще не пришедший в себя от гнева.

- Все! - отвечала Елена задыхающимся голосом. - Как же? Как он смел оскорбить княгиню!.. Я бы убить его советовала вам! - прибавила она с насмешкой.

- Я совсем не потому... - проговорил князь.

- Перестаньте лгать!.. Я говорить после этого с вами не хочу!.. произнесла Елена и проворно вошла опять в залу. - Анна Юрьевна, возьмите меня в свой кабриолет, мне ужасно хочется проехаться на вашем коне! обратилась она к той.

- Хорошо! - отвечала как-то протяжно Анна Юрьевна. - Но где же князь и что с ним происходит? - прибавила она с беспокойством.

- Отдыхает там от своего гнева, я с ним и ехать боюсь - решительно! отвечала, как бы смеясь, Елена.

- Но за что же он тут рассердился? - спрашивала Анна Юрьевна.

- За то, что эти господа болтали что-то такое про всех нас.

- О, как это смешно с его стороны! - воскликнула Анна Юрьевна.

- И я ему говорила, что странно это!.. - подхватила Елена.

Княгиня, при всем этом разговоре их, ничего не сказала, а барон так даже отошел от нее и стоял уже вдали.

- Только мы теперь же и поедемте! - обратилась Елена почти с умоляющим видом к Анне Юрьевне. - У меня maman больна: мне надобно поскорее домой!..

- Пожалуй, поедемте! - произнесла опять с расстановкой Анна Юрьевна; ей самой было противно оставаться в клубе. - Скажите князю, чтобы он довез моего грума, - присовокупила она княгине, уходя; и, когда Елена стала садиться в кабриолет, Анна Юрьевна ей сказала с участием:

- Поосторожней, ma chere, смотрите, берегите себя!

- Нет, ничего! Что мне сделается! - произнесла Елена почти с каким-то презрением к самой себе.

- Как что!.. Очень может сделаться! - возразила Анна Юрьевна и лошадь свою не погнала, по обыкновению, а поехала, явно желая поберечь Елену, самой легкой рысцой: Анна Юрьевна в душе была очень добрая женщина.

Тотчас после их отъезда воротился и князь в залу.

- Где ж Елена Николаевна? - было первое слово его.

- Она уехала с Анной Юрьевной, - отвечала княгиня, не смея, кажется, взглянуть мужу в лицо.

- Уехала?.. С Анной Юрьевной? - повторил князь. - В таком случае вы поедете со мною в фаэтоне! - прибавил он княгине.

- Хорошо, - отвечала она ему покорно.

- А я, значит, один в кабриолете поеду? - спросил барон с заметным удовольствием.

- Вы возьмите с собою грума Анны Юрьевны! - сказала ему княгиня.

- Ах да, так! - подхватил барон.

Во всю дорогу князь слова не промолвил с женой, и только, когда они приехали домой, он, выходя из экипажа, произнес полунасмешливо и полусердито:

- Извините, что я вас разлучил!

- Нисколько!.. Нисколько!.. Вы должны извиняться передо мною совершенно в другом!.. - воскликнула княгиня, и голос ее в этом случае до того был искренен и правдив, что князь невольно подумал: "Неужели же она невинна?" и вместе с тем он представить себе без ужаса не мог, что теперь делается с Еленой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Часов в двенадцать дня Елена ходила по небольшому залу на своей даче. Она была в совершенно распущенной блузе; прекрасные волосы ее все были сбиты, глаза горели каким-то лихорадочным огнем, хорошенькие ноздри ее раздувались, губы были пересохшие. Перед ней сидела Елизавета Петровна с сконфуженным и оторопевшим лицом; дочь вчера из парка приехала как сумасшедшая, не спала целую ночь; потом все утро плакала, рыдала, так что Елизавета Петровна нашла нужным войти к ней в комнату.

- Леночка, ангел мой, что такое с тобой? - спросила она ее как-то робко.

С тех пор, как князь стал присылать к ним деньги, Елизавета Петровна сделалась очень нежна с дочерью и начала постоянно беспокоиться об ее здоровье.

Елена молчала и ничего не отвечала, и только выступившие на глазах ее слезы и вздрагивающие щечки говорили об ее страшном душевном настроении.

- Верно, с князем что-нибудь вышло?.. Непременно уж так, непременно! произнесла Елизавета Петровна каким-то успокоивающим голосом.

- Он такой низкий человек, такой лгун! - проговорила, наконец, Елена.

- Ах, господи, ничего этого нет!.. Нам всегда так кажется, когда мы кого любим, - продолжала Елизавета Петровна тем же кротким и успокоивающим голосом.

Она в первый еще раз так прямо заговорила с дочерью об ее любви к князю.

- Нет, мне это не показалось!.. Я никогда бы не стала говорить, если бы мне это только показалось! - говорила Елена. - Впрочем, я сейчас сама ему тем же заплачу, - освобожу его от себя!.. Дайте мне бумаги и чернильницу!.. - прибавила она почти повелительно матери.

Та послушно встала, сходила и принесла ей то и другое.

Елена принялась писать к князю письмо.

"Вы понимаете, конечно, черноту ваших поступков. Я просила вас всегда об одном: быть со мной совершенно откровенным и не считать меня дурой; любить женщину нельзя себя заставить, но не обманывать женщину - это долг всякого, хоть сколько-нибудь честного человека; между нами все теперь кончено; я наложницей вашей состоять при вашем семействе не желаю. Пожалуйста, не трудитесь ни отвечать мне письмом, ни сами приходить - все это будет совершенно бесполезно".

Елизавета Петровна, усевшаяся невдалеке от Елены, употребляла было все усилия, чтобы прочесть то, что пишет Елена, но, по малограмотству своему, никак не могла этого сделать.

- Потрудитесь приказать Марфуше сходить к князю и отдать ему это письмо! - говорила Елена, запечатав облаткой письмо.

Елизавета Петровна нерешительно приняла его из рук дочери.

- Что ты такое, по крайней мере, пишешь к нему? - спросила она, вовсе не ожидая, что Елена ответит ей что-нибудь; но та, однако, отвечала:

- Пишу ему, что он нечестный человек и что между нами все кончено!

Елизавета Петровна даже побледнела при этом.

- Ах, не советовала бы я тебе этого делать, не советовала бы! проговорила она, не уходя из комнаты.

- Позвольте мне в этом случае ничьих советов не спрашивать, - возразила ей Елена.

- Но ты только выслушай меня... выслушай несколько моих слов!.. произнесла Елизавета Петровна вкрадчивым голосом. - Я, как мать, буду говорить с тобою совершенно откровенно: ты любишь князя, - прекрасно!.. Он что-то такое дурно поступил против тебя, рассердил тебя, - прекрасно! Но дай пройти этому хоть один день, обсуди все это хорошенько, и ты увидишь, что тебе многое в ином свете представится! Я сама любила и знаю по опыту, что все потом иначе представляется.

- Вы никогда не любили!.. Вы только, бог вас знает зачем, продавали себя! - сказала Елена.

Елизавета Петровна сильно покраснела.

- Нет, я любила, - повторила она и не стала больше говорить: она очень хорошо видела, что Елену нельзя вразумить, и только разве придется услышать от нее еще несколько крупных дерзостей.

- Марфуша! - крикнула между тем та.

- Я пойду и отдам ей письмо!.. - остановила ее с досадой Елизавета Петровна.

- Да вы непременно же отдайте! - сказала ей Елена.

- Отдам... Что мне!.. Делай глупости... - отвечала Елизавета Петровна, уходя, но, покуда шла из комнат в кухню, где была Марфуша, она кой-что попридумала.

- Поди, отдай это письмо князю!.. - начала она приказывать той. Непременно отдай ему в руки сама и скажешь ему, что это письмо от Елены Николаевны, а что Елизавета Петровна приказала-де вам на словах сказать, чтобы вы очень не беспокоились и пожаловали бы к нам сегодня, - поняла ты меня?

- Поняла, барыня! - отвечала краснощекая и еще более растолстевшая Марфуша. Несмотря на простоту деревенскую в словах, она была препонятливая. - А что же, барыня, мне делать, как я князя не застану дома? - спросила она, принимая письмо от Елизаветы Петровны и повязывая голову платочком.

- Подожди его.

- А если он долго не придет?

- Подожди подольше, - разрешила ей Елизавета Петровна.

Марфуша после того проворно пошла через большой сад к Григоровым на дачу. Не возвращалась она, по крайней мере, часа два - три, так что Елена всякое терпение потеряла.

- Да что Марфуша пропала, что ли, совсем? - спросила она.

- Вероятно, забежала куда-нибудь к приятельницам! - отвечала Елизавета Петровна; о том, что она велела Марфуше лично передать князю письмо и подождать его, если его дома не будет, Елизавета Петровна сочла более удобным не говорить дочери.

Часу в четвертом, наконец, Елизавету Петровну вызвала кухарка, - это возвратилась Марфуша.

- Барыня, я не застала князя, - доложила ей та как-то таинственно, ждала-ждала, все тамотко сидела.

- А письмо куда же ты девала?

- Письмо оставила там. Камердинер говорит: "Дай, говорит, я положу его на стол".

- Но где же может быть князь? - спросила Елизавета Петровна, все более и более приходя в досаду на то, что Марфуша не застала князя дома: теперь он письмо получит, а приглашение, которое поручила ему Елизавета Петровна передать от себя, не услышит и потому бог знает чем все может кончиться.

- И там-то, дома-то, не знают, где он, - толковала ей Марфуша, - в шесть часов утра еще ушел и до сей поры нет.

Елизавета Петровна понять не могла, что это значит. Она возвратилась к дочери.

- Марфуша пришла, князя дома нет, он в шесть часов еще утра уехал из дому, - проговорила она неторопливо.

- Как в шесть часов утра?.. Куда же это он мог уехать? - спросила Елена.

- Там дома никто не знает.

- Что за вздор такой! Пошлите ко мне Марфушу.

Елизавета Петровна сходила и позвала Марфушу.

- Куда князь уехал? - спросила ее Елена.

- Никто, барышня, не знает, - отвечала ей Марфуша, - княгиня уж людей по лесу искать его послала; в Москву если бы поехал, так лошадей бы тоже велел заложить.

- Но, может быть, он на извозчике поехал, - заметила Елизавета Петровна.

- Николи, барыня, он на извозчиках не ездит, николи!.. Люди ихние мне это говорили, - объясняла Марфуша.

Елена, слушая ее, все больше и больше бледнела.

- Ну, поди к себе, - сказала она каким-то тихим голосом Марфуше. Подите и вы, - прибавила она матери.

Елизавета Петровна, взглянув с беспокойством на дочь, вышла; но, впрочем, села в ближайшей комнате и стала прислушиваться. Елена сидела несколько времени, не шевелясь на своем месте; лицо ее постепенно начало принимать какое-то испуганное выражение. Ей, после рассказа Марфуши, пришла в голову страшная мысль: "Князь ушел в шесть часов утра из дому; его везде ищут и не находят; вчера она так строго с ним поступила, так много высказала ему презрения, - что, если он вздумал исполнить свое намерение: убить себя, когда она его разлюбит?" Все это до такой степени представилось Елене возможным и ясным, что она даже вообразила, что князь убил себя и теперь лежит, исходя кровью в Останкинском лесу, и лежит именно там, где кончается Каменка и начинаются сенокосные луга. Затем Елена не могла более владеть собой; она вдруг встала с своего места.

- Дайте мне поскорее одеться!.. Дайте!.. - почти вскрикнула она.

На этот зов ее вбежала к ней сама Елизавета Петровна.

- Что такое, ангел мой, с тобой, что тебе надобно? - спросила она ее с беспокойством.

Елизавета Петровна по преимуществу боялась, чтобы от таких душевных волнений Елена не выкинула.

- Оденьте меня, maman, поскорее!.. Оденьте! - говорила Елена почти каким-то помешанным голосом.

- Но куда же ты, ангел мой, идешь? - спросила ее Елизавета Петровна робко.

- Я пойду поищу князя; я знаю, где он может гулять, - отвечала Елена тем же как бы помешанным голосом.

Такой ответ дочери Елизавету Петровну очень порадовал. "Слава богу, подумала она про себя, - теперь они встретятся и наверно помирятся".

- Что ж, сходи; тебе и самой пройтись недурно! - произнесла она вслух.

Елена проворно вышла, прошла весь большой сад, всю Каменку, но ни в начале ее, ни в конце не нашла князя. Шедши, она встречала многих мужчин и, забыв всякую осторожность, ко всем им обращалась с вопросом:

- Скажите, вы князя Григорова знаете?

Большая часть мужчин несколько удивленным голосом отвечали: "Нет-с, не знаем!", но двое или трое из них сказали ей: "Знаем-с!"

- Бога ради, скажите, не видали ли вы его гуляющим здесь? - начала она приступать к ним.

- Решительно не видали, - отвечали те.

В конце Каменки Елене почему-то вообразилось, что князь, может быть, прошел в Свиблово к Анне Юрьевне и, прельщенный каким-нибудь ее пудингом, остался у нее обедать. С этою мыслию она пошла в Свиблово: шла-шла, наконец, силы ее начали оставлять. Елена увидала на дороге едущего мужика в телеге.

- Послушай, довези меня до Свиблова, - сказала она ему, - вот тебе двугривенный.

Мужик посадил ее. Елену начало сильно трясти, так, что угрожала опасность ее положению; она, однако, ничего этого не чувствовала и не понимала. Доехав до Свиблова, Елена послала мужика справиться, что не тут ли князь Григоров. Мужик очень долго ходил, наконец пришел и сказал, что там нет никакого князя Григорова. Елена была в отчаянии. Обратиться с просьбою в полицию, чтобы та разыскала князя по Останкинскому лесу, ей казалось единственным средством. Для этого она решилась ехать в Москву и в Останкино должна была возвращаться пешком, потому что мужик поехал далее за Свиблово. Елена пошла, но, дойдя до конца Каменки, она снова до такой степени утомилась, что почти упала на траву; а день между тем был теплый, ясный; перед глазами у ней весело зеленели деревья, красиво и покойно располагались по небу золотистые облачка, - этот контраст с душевным настроением Елены еще более терзал ее. Она принялась плакать и долго ли, коротко ли плакала, сама даже не помнит; только вдруг она услыхала над собой тихий и вкрадчивый голос:

- Mademoiselle Жиглинская, что вы тут делаете?

Елена приподнялась: перед ней стояла г-жа Петицкая.

- Я гуляла и так далеко зашла и устала, что расплакалась даже и легла вот тут отдохнуть, - отвечала она, стараясь улыбнуться и поспешно утирая свои глаза, но г-жа Петицкая заметила, конечно, расстроенный вид Елены.

- А я так, признаться, очень обрадовалась, увидав вас, - подхватила она, - и думала, что с вами непременно гуляет наш пропавший князь Григоров.

- А его еще не нашли? - проговорила Елена.

- Нет, удивительное дело: княгиня понять не может, где он, так что я по роще пошла искать его. А вы тоже его не видали? - прибавила г-жа Петицкая, устремляя на Елену испытующий взгляд.

- Нет, не видала!.. - отвечала та почти задыхающимся голосом: встретиться и беседовать в такую минуту с г-жою Петицкой было почти невыносимо для Елены, тем более, что, как ни мало она знала ее, но уже чувствовала к ней полное отвращение.

Г-жа Петицкая, впрочем, вскоре сама раскланялась с ней.

- Ну, adieu, авось отыщется где-нибудь наш беглец! - проговорила она и пошла, твердо уверенная, что князь гулял в лесу с Еленой: рассорились они, вероятно, в чем-нибудь, и Елена теперь плачет в лесу, а он, грустный, возвращается домой... И г-жа Петицкая, действительно, придя к княгине, услыхала, что князь вернулся, но что обедать не придет, потому что очень устал и желает лечь спать.

- Я думаю, он не столько от усталости не желает кушать... - произнесла она несколько двусмысленным тоном.

- А отчего же еще? - спросила ее княгиня, но как-то нерешительно.

- Так, я имею тут маленькие подозрения.

Но какие именно подозрения г-жа Петицкая имеет, - княгиня не спросила ее.

- Я сейчас встретила Елену, - продолжала г-жа Петицкая как бы самым обыкновенным голосом. - Вообразите, она лежит на траве вся расплаканная, так что мне даже жаль стало ее, бедненькую.

- О чем же она плачет? - не утерпела уже и спросила княгиня.

- Говорит, что ходила очень много, устала, оттого и расплакалась...

И г-жа Петицкая вслед за тем негромко рассмеялась.

Княгиня на это ничего ей не сказала.

Г-жа Петицкая до сих пор никак не могла вызвать ее на полную откровенность по этому предмету, так что начинала даже немножко обижаться за то на княгиню.

- Но где же барон? - воскликнула она, когда сели за стол и барон не являлся по обыкновению.

- Ах, он сегодня, к великому моему удовольствию, отправился на целый день к Анне Юрьевне! - отвечала княгиня.

- К великому удовольствию вашему... Но за что же такая ваша немилость к нему? - спросила г-жа Петицкая.

- За то, что он мне ужасно надоел, - сказала княгиня, по-видимому, совершенно искренним голосом, но г-жа Петицкая на это только усмехнулась: она не совсем поверила княгине.

Елена в это время ехала в Москву. Воображение она имела живое, и, благодаря тяжелым опытам собственной жизни, оно, по преимуществу, у ней направлено было в черную сторону: в том, что князь убил себя, она не имела теперь ни малейшего сомнения и хотела, по крайней мере, чтобы отыскали труп его. Что чувствовала Елена при таких мыслях, я предоставляю судить моим читательницам. Прежде всего она предположила заехать за Миклаковым; но, так как она и прежде еще того бывала у него несколько раз в номерах, а потому очень хорошо знала образ его жизни, вследствие чего, сколько ни была расстроена, но прямо войти к нему не решилась и предварительно послала ему сказать, что она приехала. Миклаков и на этот раз лежал в одном белье на кровати и читал. Услыхав о приезде Елены, он особенно этому не удивился.

- Сейчас приму-с, - сказал он лакею и в самом деле хоть не в очень полный, но все-таки приличный туалет облекся.

- Поди, проси, - сказал он лакею.

Тот пошел и пригласил Елену.

Миклаков даже отступил несколько шагов назад при виде ее, - до такой степени она испугала его и удивила выражением своего лица.

- Что такое с вами? - воскликнул он.

- Ничего, не обо мне дело, - проговорила Елена порывистым голосом, - но князь Григоров наш застрелил себя...

- Господи помилуй!.. - воскликнул еще раз Миклаков и еще более испуганным голосом. - Но где же, каким образом и зачем? - спрашивал он торопливо.

- Около Останкина в лесу, должно быть! - говорила Елена: она в эти минуты твердо была убеждена, что передает непреложнейшие факты.

- Но что же... видел, что ли, кто-нибудь его? - продолжал расспрашивать Миклаков.

- То-то никто не видал и нигде найти его не могут, - отвечала Елена.

- Но как же вы знаете, что он убил себя?

- Потому что мы поссорились с ним вчера, а он мне прежде всегда говорил, что, как я его оставлю, то он убьет себя.

- Но от этих слов до убийства еще далеко! - сказал Миклаков, махнув рукой. - Ах, вы, барышня, барышня смешная!

- Нет, я не смешная; его нигде не могут найти... Наконец, я писала ему, что между нами все кончено, а он, я знаю, не перенесет этого.

Елена все уже перепутала в голове; она забыла даже, что князь, не получив еще письма ее, ушел из дому.

- Зачем же вы писали ему это?

- Зачем?.. Из ревности, конечно!.. Теперь пойдемте объявить об его смерти в полицию; пусть она труп его отыщет!

- Труп отыщет!.. - рассмеялся Миклаков. - Бог даст и живым его обрящем!

- Нет, вы живым его не обрящете... Пойдемте!

- Куда пойдемте?

- В полицию какую-нибудь - объявить.

- Подите вы, в полицию объявлять... страмиться!.. Поедемте в Останкино лучше; там, может быть, и отыщем его.

- Но, чтобы отыскать его, надобно тысячу людей разослать по лесу!.. Как вы это сделаете без полиции? - возражала ему Елена.

- Мы тысячу людей и пошлем! В Останкине есть своя полиция, - зачем же нам городская нужна?

- Есть там полиция? - спросила Елена.

- Есть, - успокоивал ее Миклаков, и затем они вышли, сели на хорошего извозчика и поехали в Останкино.

Елена начала беспрестанно торопить извозчика.

- Бога ради, мой милый, поезжай скорее!.. - умоляла она его, и голос ее, вероятно, до такой степени был трогателен, что извозчик что есть духу начал гнать лошадь.

- Ну, барыня, - сказал он, подъезжая к Останкину, - за сто бы рублев не стал так гнать лошадь, как для тебя это делал.

- Спасибо тебе! На вот тебе за то! Сдачи мне не надо! - проговорила Елена и отдала извозчику пять рублей серебром.

- Ну, вот за это благодарю покорно! - проговорил тот, снимая перед ней шапку.

Видя все это, Миклаков поматывал только головой, и чувство зависти невольно шевелилось в душе его. "Ведь любят же других людей так женщины?" думал он. Того, что князь Григоров застрелился, он нисколько не опасался. Уверенность эта, впрочем, в нем несколько поколебалась, когда они подъехали к флигелю, занимаемому князем, и Миклаков, войдя в сени, на вопрос свой к лакею: "Дома ли князь?", услышал ответ, что князь дома, но только никого не велел принимать и заперся у себя в кабинете.

- Э, так я силой к нему взойду! - сказал Миклаков и, не долго думая, вышел из сеней в небольшой садик, подошел там к довольно низкому из кабинета окну, отворил его, сорвав с крючка, и через него проворно вскочил в комнату.

- Что это вы, ваше сиятельство, делаете тут? - воскликнул он, увидя князя сидящим перед своим столом.

Князь, в свою очередь, услыхав шум и голос Миклакова, вздрогнул, проворно что-то такое спрятал в столовый ящик и обернулся.

- Что вы тут делаете? - повторил ему свой вопрос Миклаков.

- Да так!.. Ничего!.. - отвечал князь, как-то насильно улыбаясь, а между тем сам был бледен, волосы у него были взъерошены, глаза с мрачным выражением.

- Вы Елену ужасно напугали; она приехала ко мне в Москву и говорит, что вы застрелились.

Князь при этих словах еще более побледнел.

- Почему ж она знает это? - спросил он.

- Потому что, говорит, вы сами ей обещали при первом же удобном случае совершить над собой это приятное для вас дело.

Князь молчал.

Предчувствие любящего сердца Елены вряд ли обманывало ее. Князь в самом деле замышлял что-то странное: поутру он, действительно, еще часов в шесть вышел из дому на прогулку, выкупался сначала в пруде, пошел потом по дороге к Марьиной роще, к Бутыркам и, наконец, дошел до парка; здесь он, заметно утомившись, сел на лавочку под деревья, закрыв даже глаза, и просидел в таком положении, по крайней мере, часа два. После того он встал, пришел к Яру, спросил себе есть, но есть, однако, ничего не мог; зато много выпил и вслед за тем, как бы под влиянием величайшего нетерпения, нанял извозчика и велел ему себя проворнее везти обратно в Останкино, где подали ему письмо от Елены. Прочитав это письмо, князь сделался еще более мрачен; велел сказать лакею, что обедать он не пойдет, и по уходе его, запершись в кабинете, сел к своему столу, из которого, по прошествии некоторого времени, вынул знакомый нам ящик с револьвером и стал глядеть на его крышку, как бы прочитывая сделанную на ней надпись рукою Елены. В это время к нему в кабинет вскочил через окно Миклаков. Князь, как мы видели, очень сконфузился при его появлении.

- Пойдемте на улицу, Елена вас там у ворот дожидается! - говорил между тем тот.

Весь наружный вид князя и вся кругом его обстановка показались Миклакову подозрительными, и он не хотел его оставлять одного.

- На улице... у ворот дожидается? - говорил князь все еще каким-то опешенным, оторопелым голосом и потом пошел за Миклаковым.

Елена продолжала сидеть на пролетке; от волнения и усталости ее била лихорадка.

- Вот вам, жив и невредим - ваше сокровище! - сказал Миклаков, подводя к ней князя.

- Ах! - вскрикнула при виде его Елена. - Подите сюда, дайте мне ваши руки: вы живы?.. Здоровы, да? Да?.. - говорила она.

- Здоров! - отвечал князь, беря и с жаром целуя ее руку.

- Ну, поедемте к нам поскорее, - говорила Елена, почти таща князя на пролетку.

Тот сел. Извозчик нешибко поехал. Миклаков пошел около них.

- Я ужас, ужас, что ни надумала! - говорила Елена.

Князь молчал.

По приезде Елены домой силы опять совершенно оставили ее: она прилегла на диван и принялась потихоньку рыдать.

Князь поместился около нее и низко-низко склонил свою голову. Елизавета Петровна, очень обрадованная возвращению дочери и не менее того приезду князя, не преминула, однако, отнестись к тому с маленькой укоризной.

- Ну, наделали же вы нам хлопот, начудили! - говорила она ему.

Князь ничего ей не ответил и даже отворотился от нее. Он в последнее время нисколько даже и не скрывал перед ней чувства своего отвращения, но Елизавета Петровна, получая от него такие хорошие деньги, совершенно ему все это прощала.

Миклаков между тем ходил взад и вперед по комнате. Выражение лица у него было тоже какое-то недовольное; видно, что и у него на душе было скверно, и, когда Елена поуспокоилась несколько, он спросил ее:

- Скажите мне на милость, что такое собственно произошло между вами?

Елена рассказала, как рассердился князь на Архангелова за слова его о княгине, как и чем ей показалось это.

Миклаков усмехнулся при этом.

- Искренности и откровенности между вами нет, как между большею частию людей! - проговорил он.

- Вот уж нет!.. Нисколько! - воскликнула Елена. - Я с ним откровенна никак не меньше, чем сама с собой.

- Вы-то еще, может быть, откровеннее его, но он-то уж с вами очень мало откровенен.

Князь слушал приятеля с нахмуренным лицом.

- В чем же я не откровенен с ней? - сказал он наконец, не поднимая головы.

- Очень во многом, как и сами вы согласитесь, - отвечал ему Миклаков.

- Нельзя же всякий вздор, который приходит в голову, рассказывать... пробурчал князь, как бы больше сам с собой.

- А вы считаете это вздором? - спросил Миклаков, намекая князю на кое-что.

- Что такое он от меня скрывает и в чем он со мной не откровенен? начала приставать к Миклакову Елена.

- Как я вам могу открыть это!.. Это не моя тайна! - отвечал тот.

- Извольте сейчас сказать Миклакову, чтобы он все рассказал мне про вас! - обратилась она к князю.

- Зачем? Тебя опять может встревожить это; после я как-нибудь сам тебе расскажу, - отвечал князь.

- Но я теперь хочу, сию же минуту! - настаивала Елена.

Князь пожал плечами.

- Говорите, если уж начали, - обратился он к Миклакову с явным оттенком досады на него.

- Говорите, пожалуйста! - повторила тому и Елена.

- Извольте-с, - начал Миклаков. - Во-первых, я должен сказать, что князь вас любит. Согласны с этим?

- Согласна! - отвечала Елена.

- Но все-таки вы ревнуете его к княгине, - так?

- Так, ревную и имею на это, кажется, полное право.

- И вы ревнуете его потому, что вам представляется, будто бы он до сих пор продолжает еще любить княгиню?

- Конечно, любит! - подхватила Елена. - И прямое доказательство тому есть: она бог знает какое для него имеет значение, а я - никакого.

- Ну, то и другое несправедливо; князь не любит собственно княгини, и вы для него имеете значение; тут-с, напротив, скрываются совершенно другие мотивы: княгиня вызывает внимание или ревность, как хотите назовите, со стороны князя вследствие того только, что имеет счастие быть его супругой.

Князь при этом покачал головой.

- И последнее время, - не унимался, однако, Миклаков, - княгиня, как известно вам, сделалась очень любезна с бароном Мингером, и это, изволите видеть, оскорбляет самолюбие князя, и он даже полагает, что за подобные поступки княгини ему будто бы целый мир плюет в лицо.

Елена насмешливо улыбнулась.

- А, вот что!.. Признаюсь, я не ожидала этого!.. - произнесла она.

- Наконец, князь объясняет, что он органически, составом всех своих нервов, не может спокойно переносить положение рогатого мужа! Вот вам весь сей человек! - заключил Миклаков, показывая Елене на князя. - Худ ли, хорош ли он, но принимайте его таким, как он есть, а вы, ваше сиятельство, присовокупил он князю, - извините, что посплетничал на вас; не из злобы это делал, а ради пользы вашей.

- Сплетничайте, если вам так этого хочется!.. - отвечал князь; овладевшая им досада все еще не оставляла его.

- И какой же мы теперь, - продолжал Миклаков, - из всего этого извлечем урок и какое предпримем решение, дабы овцы были целы и волки сыты? Вам голос первой в этом случае, Елена Николаевна.

- Я тут так близко заинтересована, что никак не могу быть судьей и, конечно, решу пристрастно! - отвечала та.

- И я уж, конечно! - подхватил князь.

- Значит, вы одни и решайте; вы и будьте только нашим судьей! - сказала Елена Миклакову.

- Быть вашим судьей!.. - повторил тот хоть и комически, но не без некоторого, кажется, чувства самодовольства. - Прежде всего-с я желал бы знать, что признает ли, например, Елена Николаевна некоторое нравственное право за мотивами, побуждающими князя известным образом действовать и чувствовать?

- Признаю отчасти, хотя нахожу, что мотивы эти весьма невысокого сорта.

- Но все-таки, как бы то ни было, вы не будете, значит, огорчаться, если он совершит когда-нибудь опять подобную выходку?

- Огорчаться буду, но менее, конечно! - произнесла Елена, взглянув при этом с любовью на князя.

- Теперь-с к вам обращаю мое слово, - отнесся Миклаков к князю. Будете ли вы в такой мере позволять себе выходить из себя?

- Я не знаю этого! - возразил князь.

- Не знаете того! - повторил Миклаков. - Хорошо и то, по крайней мере, что откровенно сказано!.. Теперь, значит, остается внушить княгине, что, ежели она в самом деле любит этого господина, в чем я, признаться сказать, сильно сомневаюсь...

- И я совершенно в этом сомневаюсь! - подтвердила Елена.

- Но положим, что любит, то все-таки должна делать это несколько посекретнее и не кидать этим беспрестанно в глаза мужу. Все такого рода уступки будут, конечно, несколько тяжелы для всех вас и заставят вас иногда не совсем искренно и откровенно поступать и говорить, но каждый должен в то же время утешать себя тем, что он это делает для спокойствия другого... Dixi!* - заключил Миклаков.

______________

* Я сказал! (лат.).

- Но кто же, однако, княгине передаст предназначенное для нее наставление? - спросила Елена.

- Конечно, уж не я! - отвечал Миклаков. - Потому что я двух слов почти с ней не говаривал... Всего приличнее, я полагаю, внушить ей это князю.

- Ему-то, ему; но осмелится ли еще он? - заметила ядовито Елена.

Князь ничего на это не произнес и даже такое имел выражение лица, как будто бы не про него это говорили.

- Все, значит, поэтому кончено! - воскликнул Миклаков и взялся было за шляпу, чтобы отправиться в Москву, но в это время проворно вошла в комнату Елизавета Петровна.

- Ни-ни-ни! Не пущу без ужина! - воскликнула она, растопыривая перед ним руки.

- Да ведь поздно: я пешком пойду! Темь такая, что, пожалуй, с кого-нибудь и шинель снимешь! - проговорил Миклаков.

- Вы же снимете! - воскликнула Елена.

- А вы как думаете! - отвечал Миклаков. - Я принадлежу к такого рода счастливцам, которые с других только могут стаскивать что-нибудь, а с меня никто ничего!

- Чтобы предохранить вас от этого преступления, мы вас в экипаже проводим, - сказал князь. - Потрудись, моя милая, сходить и сказать, чтобы коляска моя сюда приехала! - обратился он к Марфуше.

Та побежала исполнить его приказание.

- В коляске меня проводите? Это недурно! - произнес Миклаков снова комически и снова не без оттенка самодовольства.

Ужином Елизавета Петровна угостила на славу: она своими руками сделала отличнейший бифштекс и цыплят под соусом, но до всего этого ни князь, ни Елена почти не дотронулись; зато Миклаков страшно много съел и выпил все вино, какое только было подано.

- Ужин для меня, - толковал он своим собеседникам, - самая приятная вещь, так как человек, покончив всякого рода сношения с себе подобными, делается, наконец, полным распорядителем самого себя, своих мыслей и своих чувств.

Язык, при этих словах, у Миклакова начинал уж немного заплетаться. Когда же он сел в княжеский фаэтон, чтобы ехать в Москву, то как-то необыкновенно молодцевато надел на голову свою кожаную фуражку.

- Хорошо быть умным человеком: ни за что ни про что катают тебя князья в своих экипажах!.. - говорил он вслух и кивая в это время, в знак прощания, князю головою: выпивши, Миклаков обыкновенно делался откровеннее, чем он был в нормальном своем состоянии!

II

Княгиня, в свою очередь, переживала тоже довольно сильные ощущения: она очень хорошо догадалась, что муж из ревности к ней вышел до такой степени из себя в парке и затеял всю эту сцену с Архангеловым; она только не знала хорошенько, что такое говорила с ним Елена в соседней комнате, хотя в то же время ясно видела, что они там за что-то поссорились между собой. Требование же князя, чтобы княгиня ехала с ним в экипаже, обрадовало ее до души; она ожидала, что он тут же с ней помирится, и у них начнется прежняя счастливая жизнь. Княгиня, в противоположность Елене, любила все больше представлять себе в розовом, приятном цвете, но князь всю дорогу промолчал, и когда она при прощании сказала ему, что он должен извиняться перед ней в совершенно другом, то он не обратил на эти ее слова никакого внимания, а потом она дня три и совсем не видала князя. Надежды ее, значит, в этом отношении рушились совершенно, и ей вообразилось, что он, может быть, считает ее уже недостойною, чтобы помириться с нею, по случаю ее кокетства с бароном. Княгиня готова была плакать от досады, что держала себя подобным образом с этим господином, и решилась оправдаться перед мужем. Для этого она написала и послала князю такого рода письмо:

"Я, мой дорогой Грегуар, без вины виновата перед вами, но, клянусь богом, эту вину заставила меня сделать любовь же моя к вам, которая нисколько не уменьшилась в душе моей с того дня, как я отдала вам мое сердце и руку. Вам, вероятно, не нравилось то, что я была слишком любезна с вашим приятелем бароном, но заверяю вас, что барон никогда мне и нисколько не нравился, а, напротив, теперь даже стал противен, и я очень рада буду, когда он уедет. Кокетничая с ним, я думала этим возвратить вашу любовь ко мне, которая была, есть и будет всегда для меня дороже всего, и если вы дадите мне ее снова, я сочту себя счастливейшим существом в мире. Прошу вас убедительно ответить мне и не мучить меня неизвестностью; всегда верная и любящая вас жена

Е.Григорова".

Письмом этим княгиня думала успокоить князя; и если заглянуть ему поглубже в душу, то оно в самом деле успокоило его: князь был рад, что подозрения его касательно барона почти совершенно рассеялись; но то, что княгиня любила еще до сих пор самого князя, это его уже смутило.

Недоумевая, как и что предпринять, он решился подождать Миклакова, который вечером хотел прийти к нему на дачу и действительно пришел.

- Вот вы с Еленой говорили мне, - начал князь после первых же слов, чтобы я разные разности внушил княгине; я остерегся это сделать и теперь получил от нее письмо, каковое не угодно ли вам прочесть!

Князь подал Миклакову письмо княгини, которое тот внимательно прочел, и вслед за тем все лицо его приняло какое-то умиленное выражение.

- Какая, однако, отличнейшая женщина княгиня! - воскликнул он.

- Чем же? - спросил князь, хотя и догадался почти, что хочет сказать Миклаков.

- Добрейшая и чистейшая женщина, каких когда-либо я встречал, продолжал Миклаков. - Вы сколько лет женаты? - прибавил он князю.

- Десять лет! - отвечал тот.

- Шутка!.. И после того, что вы изволили творить против нее, она сохранила такую преданность к вам!.. Не умеете вы, сударь, ценить подобное сокровище, решительно не умеете!..

- Но Елена, я надеюсь, как женщина, никак не хуже княгини, - проговорил князь.

- Елена имеет совсем другие достоинства, - сказал Миклаков.

Друзья после этого замолчали на некоторое время.

- Как я предсказывал, так и вышло! - начал Миклаков, рассмеясь. - Вся эта история с бароном, от которой вы так волновались и бесились, оказалась сущим вздором.

- Если она даже вздор, - подхватил князь, - то все-таки это ставит меня в еще более щекотливое положение... Что я буду теперь отвечать на это письмо княгине?.. Обманывать ее каким-нибудь образом я не хочу; написать же ей все откровенно - жестоко!

- Зачем писать?.. На словах ей надобно объяснить, - возразил Миклаков.

- А на словах я не могу, потому что, как и испытал это раз, или наговорю ей каких-нибудь резкостей, чего вовсе не желаю, или сам расчувствуюсь очень.

- Так как же тут быть? - воскликнул Миклаков.

- Всего бы было удобнее... - продолжал князь, пожимая плечами, - если бы вы, по доброте вашей ко мне, взяли на себя это поручение.

- Какое поручение? - спросил Миклаков.

- Поручение объясниться с княгиней.

- Это с какой мне стати? - воскликнул Миклаков.

- С такой, что я ваш друг и просил вас о том...

- Но что же именно объяснять я ей буду? - говорил Миклаков, уже смеясь.

- Объяснять... - начал князь с некоторой расстановкой и обдумывая, чтобы она... разлюбила меня, потому что я не стою того, так как... изменил ей... и полюбил другую женщину!

- Э, нет!.. Этим ни одну женщину не заставишь разлюбить, а только заставишь больше ревновать, то есть больше еще измучишь ее. Чтобы женщина разлюбила мужчину, лучше всего ей доказать, что он дурак!

- Ну, докажите княгине, что я дурак; можно, полагаю, это?

- Можно! - отвечал совершенно серьезным тоном Миклаков. - Хорошо также ее уверить, что вы и подлец!

- Уверьте ее, что я и подлец! - подхватил князь.

Миклаков после этого помолчал немного, а потом присовокупил:

- Нечестно-то, в самом деле нечестно с ней поступили!

- Может быть, я не спорю против того; но как же, однако: вы беретесь, значит, и скажете ей?

- Да, пожалуй! - отвечал Миклаков.

- А когда именно?

- Когда хотите, мне все равно.

- Сегодня, например!.. Она теперь дома и сидит одна!..

- Нет, сегодня нельзя! - сказал наотрез Миклаков, взглянув при этом мельком на свои худые брюки и сапоги в заплатах.

- Отчего? - спросил князь, вовсе не подозревая, чтобы подобная причина могла останавливать Миклакова.

- Да оттого, - отвечал тот, - что я должен сообразить несколько и обдумать мое посольство!.. Завтра разве?

- Ну, завтра!.. В таком случае я пришлю за вами в Москву экипаж, сказал князь.

- Присылайте! - согласился Миклаков.

И, придя домой, сей озлобленный человек начал совершать странные над собой вещи: во-первых, еще вечером он сходил в баню, взял там ванну, выбрился, выстригся, потом, на другой день, едва только проснулся, как сейчас же принялся выбирать из своего небогатого запаса белья лучшую голландскую рубашку, затем вытащил давным-давно не надеваемые им лаковые сапоги. Касательно верхнего платья Миклаков затруднялся, что ему надеть: летняя визитка у него была новее черного сюртука, но зато из такого дешевого трико была сшита, что, конечно, каждый лавочник и каждый лакей имел такую; сюртук же хоть и сделан был из очень хорошего сукна, но зато сильно был ветх деньми. Миклаков все-таки решился лучше надеть сюртук, предварительно вычистив его самым старательным образом; когда, наконец, за ним приехал экипаж князя, то он, сев в него, несколько развалился и положил даже ногу на ногу: красивая открытая коляска, как известно, самого отъявленного философа может за: ставить позировать!.. Бойкие кони понесли. Миклакова в Останкино. Он всю дорогу думал о княгине и о предстоящем свидании с нею. Она еще и прежде того немного нравилась ему и казалась такой милой и такой чистенькой. В настоящие же минуты какое-то тайное предчувствие говорило ему, что он произведет довольно выгодное для себя впечатление на княгиню{161}. Приехав в Останкино и войдя в переднюю флигеля, занимаемого княгинею, Миклаков велел доложить о себе, и, когда лакей ушел исполнить его приказание, он заметно оставался в некотором волнении. Княгиню тоже удивило это посещение.

- Проси! - сказала она как-то беспокойно лакею.

Миклаков вошел.

Княгиня подала ему свою беленькую ручку.

- Вы, вероятно, у мужа были? - спросила она его.

- Нет, я не был у него сегодня, - отвечал Миклаков уже несколько и мрачно.

- А я полагала, что вы не застали его дома, - продолжала княгиня, все еще думавшая, что Миклаков приехал к князю.

- Я даже не заходил к нему, - отвечал тот.

Княгиня дальше не знала, что и говорить с Миклаковым, и только попросила его садиться и сама села.

Миклаков некоторое время вертел шляпою.

- Я, собственно, явился к вам... - начал он, немного запинаясь, - не от себя, а по поручению князя.

- От мужа? - спросила княгиня с испугом и вся краснея в лице.

- От него-с! - отвечал Миклаков. - Мы с князем весьма еще недолгое время знакомы, но некоторое сходство в понятиях и убеждениях сблизило нас, и так как мы оба твердо уверены, что большая часть пакостей и гадостей в жизни человеческой происходит оттого, что люди любят многое делать потихоньку и о многом хранят глубочайшую тайну, в силу этого мы после нескольких же свиданий и не стали иметь никаких друг от друга тайн.

Княгиня начала почти догадываться, что хочет этим сказать Миклаков, и это еще больше сконфузило ее. "Неужели же князь этому полузнакомому человеку рассказал что-нибудь?" - подумала она не без удивления.

- А в силу сего последнего обстоятельства, - продолжал Миклаков, - я и сделался невидимым участником ваших бесед семейных и пререканий.

Удивлению княгини пределов не стало.

- Признаюсь, я вовсе не желала бы, чтобы кто-нибудь был участником в наших семейных отношениях, - проговорила она.

Миклаков пожал на это плечами.

- Тут вам нечего ни желать, ни опасаться, потому что из всего этого, если не выйдет для вас некоторой пользы, то во всяком случае не будет никакого вреда: мне вчерашний день князь прочел ваше письмо к нему, которым вы просите его возвратить вам любовь его.

Княгиня окончательно запылала от стыда и смущения.

- И князь поручил мне сказать вам, - говорил Миклаков с какой-то даже жестокостью, - что как он ни дорожит вашим спокойствием, счастием, но возвратиться к прежнему чувству к вам он не может, потому что питает пылкую и нежную страсть к другой женщине!

Княгиня при этих словах из пылающей сделалась бледною.

- С недобрыми же и нехорошими вестями пришли вы ко мне! - проговорила она.

- Что делать! - произнес в свою очередь невеселым голосом Миклаков. Но мне хотелось бы, - прибавил он с некоторою улыбкою, - не только что вестником вашим быть, но и врачом вашим душевным: помочь и пособить вам сколько-нибудь.

- Нет, мне никто и ничем не может пособить! - произнесла княгиня, и слезы полились по ее нежным щечкам.

- Будто?.. Будто печаль ваша уж так велика? - спросил с участием Миклаков.

- Очень велика! - отвечала ему княгиня.

- Гм!.. - произнес Миклаков и после того, помолчав некоторое время и как бы собравшись с мыслями, начал. - Вот видите-с, на свете очень много бывает несчастных любвей для мужчин и для женщин; но, благодаря бога, люди от этого не умирают и много-много разве, что с ума от того на время спятят.

- А это бывает же? - спросила княгиня.

- Бывает-с это! - отвечал ей Миклаков торопливо. - И, по-моему, лучшее от того лекарство - самолюбие; всякий должен при этом вспомнить, что неужели он все свое человеческое достоинство поставит в зависимость от капризной воли какого-нибудь господина или госпожи. Нас разлюбили, ну и прекрасно: и мы разлюбим!

- Хорошо, разлюбим; а как не разлюбляется? - возразила княгиня.

- Что за вздор: не разлюбляется! - воскликнул Миклаков. - Для этого, мне кажется, стоит только повнимательнее и построже вглядеться в тот предмет, который нас пленяет - и кончено!.. Что вам, например, по преимуществу нравится в князе?

Княгиня некоторое время затруднялась отвечать на такой вопрос.

- Ум, конечно? - подхватил Миклаков.

- Разумеется, ум, потому что мужчина прежде всего должен быть умен, проговорила княгиня.

- Совершенно верно-с... Жаль только, что женщины иногда совсем не то принимают за ум, что следует!.. В чем именно, по-вашему, ум князя проявляется?

- Как вам сказать, в чем... Каждое слово его показывает, что он человек умный.

- Гм... слово! - повторил Миклаков. - Слова бывают разные: свои и чужие, свое слово умное придумать и сказать очень трудно, а чужое повторить - чрезвычайно легко.

- Так неужели вы думаете, что князь все говорит чужие слова? - спросила княгиня с некоторым оттенком неудовольствия.

- Я тут ничего не говорю о князе и объясняю только различие между своими словами и чужими, - отвечал Миклаков, а сам с собой в это время думал: "Женщине если только намекнуть, что какой-нибудь мужчина не умен, так она через неделю убедит себя, что он дурак набитейший". - Ну, а как вы думаете насчет честности князя? - продолжал он допрашивать княгиню.

Та даже вспыхнула от удивления и неудовольствия.

- Господи, вы уж его и бесчестным человеком начинаете считать!.. Худого же князь адвоката за себя выбрал, - проговорила она.

- Я опять-таки повторяю вам, - возразил Миклаков, - что я желаю только знать ваше мнение, а своего никакого вам не говорю.

- Какое же тут другое мое мнение будет; я, без сомнения, признаю князя за самого честного человека!

- То есть почему это так? Может быть, потому, что, имея семьдесят тысяч годового дохода, он аккуратно платит долги по лавочкам и по булочным?

Княгиня опять вспыхнула.

- Нет, не потому, - сказала она явно сердитым голосом, - а вот, например, другой бы муж всю жизнь меня стал обманывать, а он этого, по своей честности, не в состоянии был сделать: говорит мне прямо и искренно!

- Что ж прямо и искренно говорить!.. - возразил Миклаков. - Это, конечно, можно делать из честности, а, пожалуй, ведь и из полного неуважения к личности другого... И я так понимаю-с, - продолжал он, расходившись, - что князь очень милый, конечно, человек, но барчонок, который свой каприз ставит выше счастия всей жизни другого: сначала полюбил одну женщину - бросил; потом полюбил другую - и ту, может быть, бросит.

- И все мужчины, я думаю, такие! - сказала княгиня.

- Нет, не все мужчины такие, - произнес Миклаков.

- Кто же? Вас, что ли, прикажете считать приятным исключением? спросила его колко княгиня.

- Да хоть бы меня, пожалуй! - отвечал ей нахально Миклаков.

Княгиня пожала плечами.

- Скромно сказано! - проговорила она опять с насмешкой.

Ее не на шутку начинали сердить эти злые отзывы Миклакова о князе. Положим, она сама очень хорошо знала и понимала, что князь дурно и, может быть, даже нечестно поступает против нее, но никак не желала, чтобы об этом говорили посторонние.

Миклаков с своей стороны видел, что он мало подействовал на княгиню своими убеждениями, и рассчитал, что на нее временем лучше будет повлиять.

- А что, скажите, чем вы занимаетесь?.. На что тратите вы ваш досуг? спросил он ее.

- Да ничем особенно не занимаюсь, - отвечала княгиня.

- Читаете что-нибудь?.. Музыкой много занимаетесь? - продолжал Миклаков спрашивать.

- Прежде много занималась, а теперь и та наскучила.

- Значит, только и делаете, что оплакиваете утраченную любовь вашего недостойного супруга?

- И того нет: для меня решительно все равно, утратила я его любовь или нет, - произнесла княгиня, сильно досадуя в душе на князя, что он подводит ее под подобные насмешки.

- Но надобно же, однако, на что-нибудь приятное и занятное направить вам ваше воображение, - говорил Миклаков.

- Я направлю его к богу и буду просить у него смерти, - отвечала княгиня.

- Э, пустяки - смерти просить!.. А в карты, скажите, вы любите играть? - спросил ее Миклаков.

- Люблю! - сказала протяжно княгиня.

- Ну, хотите, я буду ходить к вам в карты играть, серьезно, по большой?.. Буду вас обыгрывать, - благо у вас денег много.

Княгиня усмехнулась. Она это предложение Миклакова приняла сначала за шутку.

- Прикажете или нет? - настаивал тот.

- Пожалуй, ходите, - отвечала, наконец, княгиня.

Ей самой немножко улыбнулась мысль о подобном времяпрепровождении.

- Так, так, значит, на том и покончим! - произнес он, уже вставая и протягивая княгине на прощанье руку.

Та ему ничего не отвечала и только подала ему тоже свою руку.

Миклаков ушел.

Княгиню страшным образом удивило и оскорбило такое посольство от князя. "Разве сам он не мог побеспокоиться и написать ей ответ?.. Наконец, просто сказать ей на словах?.. Зачем же было унижать ее еще в глазах постороннего человека?" - думала княгиня и при этом проклинала себя, зачем она написала это глупое письмо князю, зная по опыту, как он и прежде отвечал на все ее нежные заявления. С настоящей минуты она начала серьезно подумывать, что, в самом деле, не лучше ли ей будет и не легче ли жить на свете, если она разойдется с князем и уедет навсегда в Петербург к своим родным.

Сам же князь в продолжение всего времени, пока Миклаков сидел у княгини, стоял у окна в своем кабинете и с жадным вниманием ожидал, когда тот выйдет от нее. Наконец, Миклаков показался.

- Идите сюда скорей! - не утерпел и крикнул ему князь.

Миклаков подошел было к нему к окну.

- Идите же в комнату! - крикнул ему еще раз князь.

Миклаков усмехнулся, мотнул головой и вошел в комнаты.

- Ну что, говорили? - спросил его стремительно князь.

- Говорил! - отвечал протяжно Миклаков.

- Что же вы именно говорили?

- Говорил, во-первых, что вы человек весьма недалекий, - произнес Миклаков и приостановился на некоторое время, как бы желая наблюсти, какое это впечатление произведет на князя.

Того, при всем его желании скрыть это, заметно передернуло.

- Ну-с, далее! - сказал он.

- Далее я ей объяснил, что вы человек пустой и не совсем даже честный, в отношении ее, по крайней мере!

- Благодарю, что не во всех уж отношениях! - сказал князь, притворно усмехаясь.

- Не во всех-с, не во всех! - подхватил Миклаков.

- Что же она на все это?

- Она пока еще не соглашается с таким моим мнением, но, во всяком случае, решилась понемногу начать развлекать себя, и я в этом случае предложил ей свое товарищество и партнерство.

- Предложили? Вот за это спасибо! - воскликнул князь.

- Предложил; только наперед вам говорю: прошу меня не ревновать, а то я в этих случаях труслив, как заяц: сейчас наутек уйду!

- Ни взглядом, ни словом не обнаружу сего грубого чувства пред вами, отвечал с оттенком веселости князь. - Но она все-таки не очень огорчилась? прибавил он озабоченным голосом.

- Нет, по-видимому, не очень.

- Это и отлично! - произнес князь с видимым удовольствием.

- Мне, однако, пора домой! - сказал Миклаков.

- Не смею останавливать!.. Экипаж готов! - сказал князь, с чувством и с благодарностью пожимая руку приятеля.

Миклаков опять сел в тот же фаэтон и поехал: он и на этот раз думал о княгине. В его зачерствелом и наболевшем сердце как будто бы снова заискрилось какое-то чувство и зашевелились надежды и мечты!

III

Прошло недели две. Князь и княгиня, каждодневно встречаясь, ни слова не проговорили между собой о том, что я описал в предыдущей главе: князь делал вид, что как будто бы он и не получал от жены никакого письма, а княгиня что к ней вовсе и не приходил Миклаков с своим объяснением; но на душе, разумеется, у каждого из них лежало все это тяжелым гнетом, так что им неловко было даже на долгое время оставаться друг с другом, и они каждый раз спешили как можно поскорей разойтись по своим отдельным флигелям.

После 15 августа Григоровы, Анна Юрьевна и Жиглинские предположили переехать с дач в город, и накануне переезда князь, сверх обыкновения, обедал дома. Барон за этим обедом был какой-то сконфуженный. В половине обеда, наконец, он обратился к княгине и к князю и проговорил несколько умиленным и торжественным голосом:

- А я завтрашний день поблагодарю вас за ваше гостеприимство и попрошу позволения проститься с вами!

- Вы едете в Петербург? - спросила его княгиня заметно довольным голосом.

Князь кинул взгляд на барона.

- Нет, я остаюсь в Москве, - отвечал тот, все более и более конфузясь, - но я буду иметь дела, которые заставляют меня жить ближе к городу, к присутственным местам.

Князь и княгиня, а также и г-жа Петицкая, обедавшая у Григоровых, посмотрели на барона с некоторым удивлением.

- Какие же это у вас дела такие? - спросил его князь.

- Да так... разные, - отвечал уклончиво барон.

- Разные... - повторил князь. - Но разве от нас вы не могли бы ездить в присутственные места?

- Далеко, ужасно далеко! - отвечал барон.

- Что же вы в гостинице, что ли, где-нибудь будете жить? - продолжал князь и при этом мельком взглянул на княгиню. Он, наверное, полагал, что это она потребовала, чтобы барон переехал от них; но та сама смотрела на барона невиннейшими глазами.

- Я нанял квартиру у Анны Юрьевны, - отвечал барон протяжно.

- У Анны Юрьевны?.. - воскликнули в один голос Григоровы.

- Но где же и какая у ней квартира может быть? - подхватила стремительно Петицкая.

Она успела уже познакомиться с Анной Юрьевной и даже побывать из любопытства в городском ее доме.

- Внизу. Я весь низ беру себе, - отвечал барон, - главное потому, что мне нужно иметь квартиру с мебелью, а у Анны Юрьевны она вся меблирована, и меблирована прекрасно.

- Еще бы не прекрасно! - воскликнул князь. - Мало ли чего нет у моей дорогой кузины; вы у ней многое можете найти, - присовокупил он как-то особенно внушительно.

Г-жа Петицкая при этом потупилась: она обыкновенно всегда, при всяком вольном намеке князя, опускала глаза долу.

Барон же старался принять вид, что как будто бы совершенно не понял намека князя.

- Я вас поздравляю: вы непременно влюбитесь в Анну Юрьевну! - объяснила ему прямо княгиня.

- Влюблюсь? - спросил барон, подняв, как бы в удивлении, свои брови.

- Непременно, она очень милая, хоть, может быть, и не совсем молода! подхватила княгиня.

- Совершенно верно; но, к сожалению, я сам мало способен к этому чувству, - проговорил барон.

- Почему же это?.. Я полагаю, напротив! - сказала с некоторою колкостью княгиня.

- И я тоже, - поддержала ее г-жа Петицкая.

- Я так много, - продолжал барон, - перенес в жизни горя, неудач, что испепелил сердце и стал стар душою.

- А вот Анна Юрьевна накатит вас отличнейшим бургонским, и помолодеете душой, - подхватил князь.

- Что ты за глупости говоришь! - произнесла княгиня, а г-жа Петицкая опять сделала вид, что ей ужасно было стыдно слушать подобные вольности, и ради этого она позадержала даже немножко дыхание в себе, чтобы заметнее покраснеть.

- Князь для острого словца не пожалеет и отца! - подхватил с своей стороны, усмехаясь, барон.

Все эти подозрения и намеки, высказанные маленьким обществом Григоровых барону, имели некоторое основание в действительности: у него в самом деле кое-что начиналось с Анной Юрьевной; после того неприятного ужина в Немецком клубе барон дал себе слово не ухаживать больше за княгиней; он так же хорошо, как и она, понял, что князь начудил все из ревности, а потому подвергать себя по этому поводу новым неприятностям барон вовсе не желал, тем более, что черт знает из-за чего и переносить все это было, так как он далеко не был уверен, что когда-нибудь увенчаются успехом его искания перед княгиней; но в то же время переменить с ней сразу тактику и начать обращаться холодно и церемонно барону не хотелось, потому что это прямо значило показать себя в глазах ее трусом, чего он тоже не желал. В видах всего этого барон вознамерился как можно реже бывать дома; но куда деваться ему, где найти приют себе? "К Анне Юрьевне на первый раз отправлюсь!" решил барон и, действительно, на другой день после поездки в парк, он часу во втором ушел пешком из Останкина в Свиблово. Анна Юрьевна, в свою очередь, в это утро тоже скучала. Встретив юный музыкальный талант под руку с юной девицей, она наотрез себе сказала, что между нею и сим неблагодарным все и навсегда кончено, а между тем это ей было грустно, так что Анна Юрьевна, проснувшись ранее обыкновенного поутру, даже поплакала немного; несмотря на свою развращенность и цинизм в понимании любви, Анна Юрьевна наедине, сама с собой, все-таки оставалась женщиной. Приходу барона она обрадовалась, ожидая, что это все-таки немножко развлечет ее.

- Что ваш князь и княгиня? - спросила она его с первого же слова.

- А я их не видал сегодня! - отвечал барон.

Анна Юрьевна до прихода барона сидела в саду в беседке, где и приняла его.

- L'air est frais aujourd'hui!..* Пора в город переезжать, проговорила она, кутаясь в свой бурнус и затрудняясь на первых порах, о чем бы более интересном заговорить с своим гостем.

______________

* Сегодня свежо!.. (франц.).

- Нет, что же за холодно; я еще ни разу не надевал своего осеннего пальто! - возразил барон, желая, кажется, представить из себя здорового и крепкого мужчину.

- Да, но, может быть, вас согревает в Останкине приятная атмосфера, которая вас окружает! - произнесла Анна Юрьевна лукавым голосом.

- Атмосфера приятная? - переспросил барон, совершенно как бы не поняв ее слов. - Какая же это атмосфера? - прибавил он.

- Атмосфера в обществе с хорошенькой и милой женщиной, - отвечала Анна Юрьевна. Она сама отчасти замечала, а частью слышала от прислуги своей, что барон ухаживает за княгиней, и что та сама тоже неравнодушна к нему, а потому она хотела порасспросить несколько барона об этом.

- Да, вот что! - произнес тот. - Но только атмосфера эта скорее холодящая меня, чем согревающая! - заключил он.

- Будто? - сказала Анна Юрьевна недоверчивым голосом.

- Уверяю вас!

- Что вы влюблены - в этом... je ne doute guere!..* Но чтобы и вам не отвечали тем же - не думаю! - проговорила она.

______________

* я почти не сомневаюсь!.. (франц.).

- Что я не влюблен и что мне ничем не отвечают, могу доказательство тому представить.

- Пожалуйста.

- Скажите, когда бывают влюблены и им отвечают взаимно, то пишут такие письма? - проговорил барон и, вынув из своего бумажника маленькую записочку, подал ее Анне Юрьевне. Письмо это было от княгини, писанное два дня тому назад и следующего содержания: "Вы просите у меня "Московских ведомостей"{170}, извините, я изорвала их на папильотки, а потому можете сегодня сидеть без газет!"

- Пишут в таком тоне? - повторил барон.

- Пишут во всяком!.. - проговорила Анна Юрьевна, и при этом ей невольно пришла в голову мысль: "Княгиня, в самом деле, может быть, такая еще простушка в жизни, что до сих пор не позволила барону приблизиться к себе, да, пожалуй, и совсем не позволит", и вместе с тем Анне Юрьевне кинулось в глаза одно, по-видимому, очень неважное обстоятельство, но которое, тем не менее, она заметила. Барон сидел к ней боком, и Анна Юрьевна очень хорошо видела его рыжий затылок, который ей весьма напомнил затылок одного молодого английского лорда, секретаря посольства, человека, для которого некогда Анна Юрьевна в первый раз пала.

Часу в четвертом барон, наконец, встал и хотел было отправиться в Останкино.

- Куда же вы?.. Dinez avec moi... le diner sera bon!* - сказала ему Анна Юрьевна.

______________

* Пообедайте со мной... обед будет хорош! (франц.).

- О, нисколько в том не сомневаюсь! - отвечал барон и, разумеется, не отказался от этого приглашения.

Когда они сели за стол, барон сказал:

- Я завтра хочу ехать в Москву на целый день погулять там, посмотреть... Я почти совсем не видал Москвы.

- Да и видеть особенно нечего, - подхватила Анна Юрьевна. - Я сама тоже завтра еду туда на целый день.

- Изволите ехать?

- Да, et pour des raisons desagreables!..* Там у меня какие-то процессы глупые затеваются; надобно ехать к нотариусу, написать одному господину доверенность.

______________

* и по неприятному поводу!.. (франц.).

- Какого же рода процессы у вас? - спросил барон.

- Да там с мужиками по размежеванию земель; я их всех на выкуп отпустила, у меня очень большое имение, тысяч двадцать душ по-прежнему было!..

При этих словах барон даже пошевелился как-то беспокойно на стуле.

- Ну, а мужики все эти, говорят, ужасно жадны: требуют себе еще что-то такое больше, чем следует; управляющие мои тоже плутовали, так что я ничего тут не понимаю и решительно не знаю, как мне быть.

Барон, слушая все это, по-видимому, мотал себе на ус.

- De quelle maniere vous rendez vous a Moscou, - en voiture de place?* - спросила его Анна Юрьевна.

______________

* Как вы возвращаетесь в Москву - в наемной карете? (франц.).

- Oui, - en fiacre!* - отвечал барон.

______________

* Да, в экипаже! (франц.).

- Хотите, я заеду за вами? - сказала Анна Юрьевна.

- Si vous le voulez, bien!* - проговорил барон, вежливо склоняя перед ней голову.

______________

* Если вам угодно, пожалуйста! (франц.).

- Хорошо, похищу вас, так и быть!.. Только мне надобно ехать в мой дом; вы не соскучитесь этим?

- Нисколько.

На другой день Анна Юрьевна в самом деле заехала за бароном и увезла его с собой. Дом ее и убранство в оном совершенно подтвердили в глазах барона ее слова о двадцати тысячах душ. Он заметно сделался внимательнее к Анне Юрьевне и начал с каким-то особенным уважением ее подсаживать и высаживать из экипажа, а сидя с ней в коляске, не рассаживался на все сиденье и занимал только половину его.

- Господина, которому вы даете доверенность, вы хорошо знаете? спросил он ее, когда они подъехали к самой уж конторе нотариуса.

- Нисколько!.. Он адвокат здешний и очень хороший, говорят, человек.

- Ну, это... особенно если доверенность будет полная и при таком большом имении, дело не совсем безопасное.

- Очень может быть, даже опасное! Mais que devons nous faire, nous autres femmes*, если мы в этом ничего не понимаем!

______________

* Но что мы, женщины, должны делать (франц.).

- В таком случае не повременить ли вам немножко, и не поручите ли вы мне предварительно пересмотреть ваши дела? - проговорил барон.

- Ах, пожалуйста! - воскликнула Анна Юрьевна, и таким образом вместо нотариуса они проехали к Сиу, выпили там шоколаду и потом заехали опять в дом к Анне Юрьевне, где она и передала все бумаги барону. Она, кажется, начала уже понимать, что он ухаживает за ней немножко. Барон два дня и две ночи сидел над этими бумагами и из них увидел, что все дела у Анны Юрьевны хоть и были запущены, но все пустые, тем не менее, однако, придя к ней, он принял серьезный вид и даже несколько мрачным голосом объяснил ей:

- У вас дел очень много, так что желательно было бы, чтобы ими занялся человек, преданный вам.

- Но эти адвокаты, говорят, очень честны!.. Il songent a leur renommee!* - сказала на это ему Анна Юрьевна.

______________

* Они заботятся о своей репутации! (франц.).

- Не всегда! - возразил ей барон. - Честность господ адвокатов, сколько я слышал, далеко не совпадает с их известностью!

- Вы думаете? Но к кому же я в таком случае обратиться должна? воскликнула Анна Юрьевна.

- Позвольте мне, хоть, может быть, это и не совсем принято, предложить вам себя, - начал барон, несколько запинаясь и конфузясь. - Я службой и петербургским климатом очень расстроил мое здоровье, а потому хочу год или два отдохнуть и прожить даже в Москве; но, привыкнув к деятельной жизни, очень рад буду чем-нибудь занять себя и немножко ажитировать.

- Mille remerciements!* - воскликнула Анна Юрьевна, до души обрадованная таким предложением барона, потому что считала его, безусловно, честным человеком, так как он, по своему служебному положению, все-таки принадлежал к их кругу, а между тем все эти адвокаты, бог еще ведает, какого сорта господа. - Во всяком случае permettez-moi de vous offrir des emoluments**, - прибавила она.

______________

* Тысяча благодарностей! (франц.).

** позвольте предложить вам вознаграждение (франц.).

Барон при этом покраснел.

- Я сам имею совершенно обеспеченное состояние и желаю вашими делами заняться ad libitum*, - проговорил он.

______________

* в угоду (лат.).

Состояния у барона собственно никакого не было, кроме двух-трех тысяч, которые он скопил от огромных денежных наград, каждогодно ему выхлопатываемых Михайлом Борисовичем.

- Но как же это так?.. - произнесла Анна Юрьевна, конфузясь в свою очередь.

- Я вас буду настоятельно просить об этом! - сказал барон решительно.

Анна Юрьевна на это ничего не отвечала и пожала только плечами; она, впрочем, решила в голове через месяц же сделать барону такой подарок, который был бы побогаче всякого жалованья.

Сделавшись таким образом l'homme d'affaire* Анны Юрьевны, барон почти каждый день стал бывать у ней; раз, когда они катались вдвоем в кабриолете, она спросила его:

______________

* поверенным (франц.).

- Вы, переехав с дачи, у князя будете жить?

- Не знаю, - отвечал протяжно барон, - мне бы очень не хотелось!.. Думаю приискать себе где-нибудь квартиру.

Анна Юрьевна некоторое время как бы недоумевала или конфузилась.

- Возьмите у меня низ дома, - сказала, наконец, она и при этом как-то не смотрела на барона, а глядела в сторону.

- Но мне с мебелью нужна квартира! - возразил барон, как бы не зная, что у Анны Юрьевны весь дом битком набит был мебелью.

- У меня там мебель есть, - отвечала Анна Юрьевна, - но только одно: je n'accepte point d'argent*, так как вы не удостоиваете меня чести брать их за мои дела.

______________

* я вовсе не принимаю денег (франц.).

- В этом случае, как вам угодно, - согласился барон.

- И потом я буду просить вас не держать повара, мой стол будет всегда к вашим услугам.

- Очень благодарен! - согласился и на это барон. - Ваш обед так заманчив, что его можно предпочесть всем на свете обедам, - присовокупил он.

- Вы находите?! - спросила Анна Юрьевна и сильно ударила вожжами по лошади, которая быстро их понесла.

Когда они потом стали возвращаться с своей прогулки, Анна Юрьевна снова заговорила об этом предмете.

- Тут, конечно, - начала она, делая гримасу и как бы все внимание свое устремляя на лошадь, - по поводу того, что вы будете жить в одном доме со мной, пойдут в Москве разные толки, но я их нисколько не боюсь.

- А я еще и меньше того! - подтвердил барон; но передать своим хозяевам о переезде к Анне Юрьевне он, как мы видели, едва только решился за последним обедом на даче, а когда перебрались в город, так и совсем перестал бывать у Григоровых. Известия об нем княгиня получала от одной лишь г-жи Петицкой, которая посещала ее довольно часто и всякий почти раз с каким-то тихим азартом рассказывала ей, что она то тут, то там встречает барона на лошадях Анны Юрьевны. Чтоб объяснить все эти последние поступки барона, я, по необходимости, должен буду спуститься в самый глубокий тайник его задушевнейших мыслей: барон вышел из школы и поступил на службу в период самого сильного развития у нас бюрократизма. Для этого рода деятельности барон как будто бы был рожден: аккуратный до мельчайших подробностей, способный, не уставая, по 15 часов в сутки работать, умевший складно и толково написать бумагу, благообразный из себя и, наконец, искательный перед начальством, он, по духу того времени, бог знает до каких высоких должностей дослужился бы и уж в тридцать с небольшим лет был действительным статским советником и звездоносцем, как вдруг в службе повеяло чем-то, хоть и бестолковым, но новым: стали нужны составители проектов!.. Барон очень хорошо понимал, что составлять подобные проекты такой же вздор, как и писать красноречивые канцелярские бумаги, но только он не умел этого делать, с юных лет не привык к тому, и вследствие этого для него ясно было, что на более высокие должности проползут вот эти именно составители проектов, а он при них - самое большое, останется чернорабочим. Все это страшно грызло барона, и он, еще при жизни Михайла Борисовича, хлопотал, чтобы как-нибудь проскочить в сенаторы, и тот обещал ему это устроить, но не успел и умер, а преемник его и совсем стал теснить барона из службы. Только немецкий закал характера и надежда на свою ловкость дали барону силы не пасть духом, и он вознамерился пока съездить в Москву, отдохнуть там и приискать себе, если это возможно будет, какую-нибудь выгодную для женитьбы партию.

Барон в этом случае, благодаря своему петербургскому высокомерию, полагал, что стоит ему только показаться в Москве в своих модных пиджаках, с дорогой своей тросточкой и если при этом узнается, что он действительный статский советник и кавалер станиславской звезды, то все московские невесты сами побегут за ним; но вышло так, что на все те качества никто не счел за нужное хоть бы малейшее обратить внимание. Приняв этот новый удар судьбы с стоическим спокойствием и ухаживая от нечего делать за княгиней, барон мысленно решился снова возвратиться в Петербург и приняться с полнейшим самоотвержением тереться по приемным и передним разных влиятельных лиц; но на этом распутий своем он, сверх всякого ожидания, обретает Анну Юрьевну, которая, в последние свои свидания с ним, как-то всей своей наружностью, каждым движением своим давала ему чувствовать, что она его, или другого, он хорошенько не знал этого, но желает полюбить. Все прежние планы в голове барона мгновенно изменились, и он прежде всего вознамерился снискать расположение Анны Юрьевны, а потом просить ее руки и сердца; она перед тем только получила известие из-за границы, что муж ее умер там.

- Теперь вам надобно замуж выходить! - сказал ей барон по этому поводу.

- Ни за что на свете, ни за что! Чтобы связать себя с кем-нибудь никогда!.. - воскликнула Анна Юрьевна и таким решительным голосом, что барон сразу понял, что она в самом деле искренно не желает ни за кого выйти замуж, но чтобы она не хотела вступить с ним в какие-либо другие, не столь прочные отношения, - это было для него еще под сомнением.

Ухаживать за женщинами, как мы уже видели, барон был не мастер: он всегда их расположение приобретал деньгами, а не речами, и потому привык обращаться с ними чересчур нахально и дерзко. Такой прием, разумеется, всякую другую женщину мог бы только оттолкнуть, заставить быть осторожною, что и происходило у него постоянно с княгиней Григоровой, но с Анной Юрьевной такая тактика вышла хороша: она сама в жизнь свою так много слышала всякого рода отдаленных и сентиментальных разговоров, что они ей сильно опротивели, и таким образом, поселясь при переезде в город в одном доме а видясь каждый день, Анна Юрьевна и барон стали как-то все играть между собой и шалить, словно маленькие дети.

В один, например, из сентябрьских дней, которые часто в Москве бывают гораздо лучше июньских, барон и Анна Юрьевна гуляли в ее огромном городском саду по довольно уединенной и длинной аллее. Барон сломал ветку и стал ею щекотать себе около уха и шеи.

- Что вы это делаете? - спросила Анна Юрьевна, устремляя на него смеющийся взор.

- Щекочу себя!.. Ужасно щекотно, - отвечал барон. - Посмотрите! прибавил он и пощекотал у Анны Юрьевны шею.

Та при этом съежилась всем станом.

- Ни, ни, ни! Не смейте больше! - проговорила она, но барон еще раз ее пощекотал.

- Voila pour vous!..* - вскрикнула Анна Юрьевна и, сломив ветку, хотела ударить ею барона, но тот побежал от нее, Анна Юрьевна тоже побежала за ним и, едва догнав, ударила его по спине, а затем сама опустилась от усталости на дерновую скамейку: от беганья она раскраснелась и была далеко не привлекательна собой. Барон, взглянув на нее, заметил это, но счел более благоразумным не давать развиваться в себе этому чувству.

______________

* Вот вам! (франц.).

- Велите мне дать воды, мне ужасно жарко! - сказал? Анна Юрьевна.

Барон пошел и сам ей принес полный стакан с водою, из которого Анна Юрьевна, отпив до половины, не проглотила воду, а брызнула ею на барона.

- А, так и я на вас брызну! - воскликнул он и, схватив стакан, тоже набрал из него воды. Тогда Анна Юрьевна уж побежала от него, но он, однако, в кабинете догнал ее.

- Ну, бог с вами, брызгайте, пожалуй! - вскричала она, снова утомившись и падая на длинное кресло.

Барон хотел на нее брызнуть, но не мог и захохотал при этом во все горло.

- Нет, не могу; я проглотил воду! - сказал он, продолжая хохотать.

- Стиксовали, значит! - проговорила Анна Юрьевна.

- Да, стиксовал. А вы знаете это выражение? - спросил ее барон.

- Еще бы! - отвечала Анна Юрьевна.

Другой раз, это было после обеда, за которым барон выпил весьма значительное количество портеру, они сидели, по обыкновению, в будуаре.

- Хороша ли у меня ботинка? - спросила Анна Юрьевна, протягивая к нему свою ногу, обутую, в самом деле, в весьма красивую ботинку.

- А хорош ли у меня сапог? - отвечал ей на это барон, подставляя свою ногу под ногу Анны Юрьевны и приподнимая ту немного от пола.

- Не смейте так делать! - прикрикнула уж на него Анна Юрьевна.

Это занятие их, впрочем, было прервано приходом лакея, который стал зажигать лампы и таким образом сделал будуар не столь удобным для подобного рода сцен.

Наконец, однажды вечером барон и Анна Юрьевна разговорились о силе.

- Я очень сильна, - сказала Анна Юрьевна.

- И я очень силен! - подхватил, не желая ей уступить, барон.

- В руках я не меньше вашего сильна! - подхватила Анна Юрьевна.

- Не думаю - померяемтесь.

- Eh bien, essayons!..* - согласилась Анна Юрьевна, и они, встав и взяв друг друга за руки, стали их ломать, причем Анна Юрьевна старалась заставить барона преклониться перед собой, а он ее, и, разумеется, заставил, так что она почти упала перед ним на колени.

______________

* Хорошо, попробуем!.. (франц.).

На другой день после этого вечера барон, сидя в своем нарядном кабинете, писал в Петербург письмо к одному из бывших своих подчиненных:

"Почтеннейший Клавдий Семеныч!

Потрудитесь передать прилагаемое при сем прошение мое об отставке по принадлежности и попросите об одном, чтобы уволили меня поскорей из-под своего начальствования. В настоящее время я остаюсь пока в Москве. Этот город, исполненный русской старины, решительно привлекает мое внимание. Вы знаете всегдашнюю мою слабость к историческим занятиям (барон, действительно, еще служа в Петербурге, весьма часто говорил подчиненным своим, что он очень любит историю и что будто бы даже пишет что-то такое о ливонских рыцарях), но где же, как не в праматери русской истории, это делать? Карамзин писал свою великую историю в Свиблове, где я почти каждый день бывал нынешним летом!"

Перечитав все это, барон даже улыбнулся, зачем это он написал об истории; но переписывать письма ему не захотелось, и он только продолжал его несколько поискреннее:

"Будущее лето я поеду за границу, а потом, вероятно, и в Петербург, но только не работать, а пожуировать". Барон непременно предполагал на следующую зиму перетащить Анну Юрьевну в Петербург, так как боялся, что он даже нынешнюю зиму умрет со скуки в праматери русской истории.

IV

Раз, часу в первом дня, Анна Юрьевна сидела в своем будуаре почти в костюме молодой: на ней был голубой капот, маленький утренний чепчик; лицо ее было явно набелено и подрумянено. Анна Юрьевна, впрочем, и сама не скрывала этого и во всеуслышание говорила, что если бы не было на свете куаферов и косметиков, то женщинам ее лет на божий свет нельзя было бы показываться. Барон тоже сидел с ней; он был в совершенно домашнем костюме, без галстука, в туфлях вместо сапог и в серой, с красными оторочками, жакетке.

Лакей вошел и доложил:

- Николай Гаврилыч Оглоблин!

Анна Юрьевна взглянула на барона.

- Принимать или нет? - проговорила она, как бы спрашивая его.

- Отчего не принимать? Примите!.. Дайте только мне уйти, - отвечал барон и поднялся с своего места.

- Проси! - сказала Анна Юрьевна лакею.

Тот пошел.

Барон между тем ушел в соседнюю комнату и оттуда, по особой винтовой лестнице, спустился вниз.

Вошел Оглоблин: это был еще молодой человек с завитой в мелкие-мелкие барашки головой и с выпуклыми глазами, тоже несколько похожими на бараньи; губы и ноги у него были толстые и мясистые.

По происхождению своему Оглоблин был даже аристократичнее князя Григорова; род его с материнской стороны, говорят, шел прямо от Рюрика; прапрадеды отцовские были героями нескольких битв, и только родитель его вышел немного плоховат, впрочем, все-таки был сановник и слыл очень богатым человеком; но сам Николя Оглоблин оказывался совершенной дрянью и до такой степени пользовался малым уважением в обществе, что, несмотря на то, что ему было уже за тридцать лет, его и до сих пор еще называли monsieur Николя, или даже просто Николя. Он обыкновенно целые дни ездил в моднейшем, но глупейшем фаэтоне по Москве то с визитами, то обедать к кому-нибудь, то в театр, то на гулянье, и всюду и везде без умолку болтал, и не то чтобы при этом что-нибудь выдумывал или лгал, - нисколько: ум и воображение Николя были слишком слабы для того, но он только, кстати ли это было или некстати, рассказывал всем все, что он увидит или услышит.

За такого рода качества ему, разумеется, немало доставалось, так что от многих домов ему совсем отказали; товарищи нередко говорили ему дурака и подлеца, но Николя не унимался и даже год от году все больше и больше начинал изливать из себя то, что получал он из внешнего мира посредством уха и глаза.

- А я, кузина, и не знал, что вы в городе, - зарапортовал он сейчас же, как вошел, своим мясистым языком, шлепая при этом своими губами и даже брызгая немного слюнями, - но вчера там у отца собрались разные старички и говорят, что у вас там в училище акт, что ли, был с месяц тому назад... Был?

- Был!.. Что же? - сказала ему Анна Юрьевна довольно суровым голосом.

- И там архиерей, что ли, какой-то был!..

- Был и архиерей, - говорила Анна Юрьевна тем же суровым голосом.

- И что там начальница училища какая-то есть... mademoiselle Жиглинская, что ли...

- Есть, что же?

- А то, что... - начал Оглоблин, и шепелявый язык его немного запнулся при этом, - будто бы архиерей... я, ей-богу, передаю вам то, что другие говорили, спросил даже: дама она или девица... Слышали вы это?

- Нет, не слыхала.

- Спросил, говорят, и потом у себя, что ли, или там в каком-нибудь интимном кружке своем и говорит: "что это, говорит, начальница в училище у Анны Юрьевны девица и отчего же elle est enceinte?"*.

______________

* она беременна? (франц.).

- D'apres quoi est-ce qu'il pense cela?* - воскликнула Анна Юрьевна, заметно обеспокоенная этим известием.

______________

* Почему он так думает? (франц.).

- Je ne sais pas*, - отвечал Николя, пожимая плечами.

______________

* Я не знаю (франц.).

- Ну!.. Il se trompe!.. Elle n'est pas enceinte, mais elle est malade!* - говорила Анна Юрьевна, желая как-нибудь спасти Елену от подобной молвы.

______________

* Он ошибается!.. Она не беременна, а больна! (франц.).

- C'est bien probable!..* - согласился и Николя. - Но ведь вы знаете, наши старички, - продолжал он, брызгая во все стороны слюнями, - разахались, распетушились... "В женском, говорят, заведении начальница с такой дурной нравственностью!.. Ее надобно, говорят, сейчас исключить!.."

______________

* Это весьма вероятно!.. (франц.).

Анна Юрьевна не на шутку при этом рассердилась.

- Дурная нравственность passe encore!* - начала она, делая ударение на каждом почти слове. - От дурной нравственности человек может поправиться; но когда кто дурак и занимает высокую должность, так тут ничем не поправишь, и такого дурака надобно выгнать... Так вы это и скажите вашим старичкам понравится им это или нет.

______________

* еще может пройти! (франц.).

Николя при этом самодовольнейшим образом захохотал.

- Ей-богу, сказал бы, да рассердятся только; отцу разве скажу, отшлепал он своим язычищем.

- Отцу скажите, - он из таких же!

- Из таких же! - подтвердил и Николя, продолжая хохотать. - Там они еще говорили, - присовокупил он более уже серьезным тоном, - в газетах даже есть статья о вашем училище.

- Какая статья? - спросила Анна Юрьевна. Сама она никогда не читала никаких газет и даже чувствовала к ним величайшее отвращение вследствие того, что еще во время ее парижской жизни в одной небольшой французской газетке самым скандальным образом и с ужасными прибавлениями была рассказана вся ее биография.

- Я потом отцу и говорю: "какая, я говорю, статья?" Он меня позвал в кабинет и подал: "на, говорит, свези завтра к Анне Юрьевне!"

И вслед за тем Николя вынул из кармана нумер газеты и подал его Анне Юрьевне. Та прочла статейку, и лицо ее снова запылало гневом.

- Ах, какое негодяйство! - воскликнула она.

Статейка газеты содержала следующее: "Нигилизм начинает проникать во все слои нашего общества, и мы, признаться, с замирающим сердцем и более всего опасались, чтобы он не коснулся, наконец, и до нашей педагогической среды; опасения наши, к сожалению, более чем оправдались: в одном женском учебном заведении начальница его, девица, до того простерла свободу своих нигилистических воззрений, что обыкновенно приезжает в училище и уезжает из него по большей части со своим обожателем".

Весть об этом в редакцию сообщил Елпидифор Мартыныч, который пользовал в оной и, разговорившись как-то там о развращении современных нравов, привел в пример тому Елену, которую он, действительно, встретил раз подъезжающею с князем к училищу, и когда его спросили, где это случилось, Елпидифор Мартыныч сначала объяснил, что в Москве, а потом назвал и самое училище.

"Печатая это, - гласила статья далее, - мы надеемся, что лица, поставленные блюсти за нравственностью юных воспитанниц, для которых такой пример может быть пагубен на всю их жизнь, не преминут немедля же вырвать из педагогической нивы подобный плевел!"

- Вы господина, что издает эту газету, знаете? - обратилась Анна Юрьевна к своему гостю.

- Знаю-с! - отвечал Николя.

- Ну, так передайте ему, что я презираю его мнением et que je me moque de ses pasquinades* и учиться у него управлять моим училищем не буду!

______________

* и что я не обращаю никакого внимания на его пасквили (франц.).

- Хорошо-с, передам! - сказал, опять засмеясь, Николя и очень, как видно, довольный таким поручением. - У нас после того Катерина Семеновна была, - бухал он, не давая себе ни малейшего отчета в том, что он говорит и кому говорит. - "Что ж, говорит, спрашивать с маленькой начальницы, когда, говорит, старшая начальница то же самое делает".

- Это я, что ли, то же самое делаю?

- Да, вы; она ужасно вас всегда бранит... У вас вот тут внизу барон Мингер живет! - прибавил Николя, показывая на пол.

- Живет! - подтвердила Анна Юрьевна.

- Катерина Семеновна говорит, что вы за него замуж выходите.

- Выхожу, может быть... Ей-то что ж до этого!.. Завидно, что ли?

- Должно быть, завидно, что ее никто не берет! - сказал Николя и снова захохотал своим глупым смехом.

Наконец, выболтав все, что имел на душе, он стал прощаться с кузиной.

- Мне во многих еще местах надобно побывать! - говорил он, протягивая ей свою жирную и пухлую руку.

По уходе его Анна Юрьевна велела позвать к себе барона. Тот пришел.

- Дуралей этот Николя множество новостей мне привез, - сказала она ему.

- Новостей? - спросил барон с некоторым вниманием.

- Да, и ужасно какого вздору: прежде всего, что я за вас замуж выхожу... раз - враки.

- Враки... - повторил за нею протяжно барон.

- Потом уж газетная сплетня: статья там есть про мое училище.

- Есть... читал... - произнес барон тем же протяжным голосом.

- Что же вы мне не сказали о ней?

Барон пожал плечами.

- Во-первых, я полагал, что вы сами ее знаете и читали; а во-вторых, и спорить с вами не хотел.

- Но в чем же вы спорить со мной тут думали? - спросила Анна Юрьевна.

- В том, что я с этой статьей совершенно согласен: нельзя же, в самом деле, девушек, подобных Елене, держать начальницами учебных заведений.

- А как же у вас, у мужчин, дураки набитые занимают высокие места?

- И это очень нехорошо! - возразил ей барон.

- Хорошо или нет, они, однако, занимают.

Барон еще и прежде того пробовал Анне Юрьевне делать замечания насчет Елены, но она всякий раз останавливала его довольно резко, что сделала и теперь, как мы видим.

- Ваше дело-с! - произнес он заметно недовольным тоном.

- Чисто мое, и ни до кого оно не касается! - сказала Анна Юрьевна; но в эту самую минуту судьба как бы хотела смирить ее гордость и показать ей, что это вовсе не ее исключительно дело и что она в нем далеко не полновластна и всемогуща.

Вошел лакей и подал ей пакет.

- Казенный-с! - проговорил он каким-то мрачным голосом.

Анна Юрьевна, взглянув на адрес, изменилась немного в лице и проворными руками распечатала письмо. Оно было, как и ожидала она, об Елене.

"Милостивая государыня Анна Юрьевна! - писалось к ней. - Глубоко ценя ваши просвещенные труды и заботы о воспитании русских недостаточного состояния девиц, я тем более спешу сообщить вам, что начальница покровительствуемого вами училища, девица Жиглинская, по дошедшим о ней сведениям, самого вредного направления и даже предосудительного, в смысле нравственности, поведения, чему явным доказательством может служить ее настоящее печальное состояние. Будучи уверен, что в этом послаблении вами руководствовала единственно ваша доброта, я вместе с тем покорнейше просил бы вас сделать немедленное распоряжение об удалении сказанной девицы от занимаемой ею должности".

Дочитав письмо, Анна Юрьевна сейчас же передала его барону, который тоже прочел его и, грустно усмехнувшись, покачал головой.

- Печальная вещь, но которой, впрочем, надобно было ожидать, проговорил он.

- De la part des fous on peut s'attendre de tout!* - произнесла Анна Юрьевна.

______________

* От безумцев можно ожидать всего! (франц.).

Барон на это ей ничего не сказал.

- Что же вы, однако, намерены делать? - спросил он ее потом, помолчав немного.

- Я сама не знаю!.. Должна буду удалить ее; но я и сама после этого выйду!.. Дайте мне перо и бумаги, я сейчас же это и сделаю.

Барон пододвинул то и другое Анне Юрьевне. Она села и написала:

"По письму вашему я сделаю распоряжение и велю бедной девушке подать в отставку. Какое неприятное чувство во мне поселяет необходимость повиноваться вам, вы сами можете судить, а потому, чтобы не подвергать себя другой раз подобной неприятности, я прошу и меня также уволить от должности: трудиться в таком духе для общества, в каком вы желаете, я не могу. Письмо мое, по принятому обычаю, я хотела было заключить, что остаюсь с моим уважением, но никак не решаюсь написать этих слов, потому что они были бы очень неискренни".

- Позвольте!.. Позвольте!.. - воскликнул барон, все время стоявший за плечом у Анны Юрьевны и смотревший, что она пишет. - Так писать нельзя, что вы в конце приписываете.

- Отчего же нельзя? - спросила настойчиво и капризно Анна Юрьевна.

- Оттого что вас под суд отдадут за подобное письмо. Разве можно в полуофициальном письме написать, что вы кого бы то ни было не уважаете!

- Ну, что ж из того, что отдадут под суд?.. Пускай отдадут: с меня взять нечего - я женщина.

- Это все равно; вас все-таки будут таскать в суд к ответам и потом посадят, может быть, на несколько времени в тюрьму.

Последнего Анна Юрьевна немножко испугалась.

- Позвольте, я вам продиктую, - подхватил барон, заметив несколько испуганное ее настроение, - все, что вы желаете выразить, я скажу и только соблюду некоторое приличие.

- Ну, диктуйте, - согласилась Анна Юрьевна, садясь снова за письмо.

Барон ей продиктовал:

"Получив ваше почтеннейшее письмо, я не премину предложить бедной девушке выйти в отставку, хоть в то же время смею вас заверить, что она более несчастное существо, чем порочное. Усматривая из настоящего случая, до какой степени я иначе понимала мою обязанность против того, как вы, вероятно, ожидали, я, к великому моему сожалению, должна просить вас об увольнении меня от настоящей должности, потому что, поступая так, как вы того желаете, я буду насиловать мою совесть, а действуя по собственному пониманию, конечно, буду не угодна вам".

- Вот видите, - заключил барон, кончив диктовать письмо, - вышло ядом пропитано, но придраться не к чему.

- Никакого тут яду нет. Не так бы к этим господам следовало писать! возразила Анна Юрьевна с неудовольствием, однако написанное прежде ею письмо изорвала, а продиктованное бароном запечатала и отправила. Барон вообще, день ото дня, все больше и больше начинал иметь на нее влияние, и это, по преимуществу, происходило оттого, что он казался Анне Юрьевне очень умным человеком.

- Ecoutez, mon cher!* - обратилась она к нему после некоторого раздумья. - Князь Григоров не секретничает с вами об Елене?

______________

* Послушайте, мой дорогой! (франц.).

- Нет, не секретничает, - отвечал барон.

- Съездите к нему, будьте так добры, и расскажите все это! - заключила Анна Юрьевна.

Барон сделал гримасу: ему очень не хотелось ехать к Григоровым, так как он предполагал, что они, вероятно, уже знали или, по крайней мере, подозревали об его отношениях к Анне Юрьевне, а потому он должен был казаться им весьма некрасивым в нравственном отношении, особенно княгине, которую барон так еще недавно уверял в своей неизменной любви; а с другой стороны, не угодить и Анне Юрьевне он считал как-то неудобным.

- Пожалуйста, - повторила между тем та.

Барон, нечего делать, поднялся и поехал, а через какой-нибудь час вернулся и привез даже с собой князя. Сей последний не очень, по-видимому, встревожился сообщенным ему известием, что отчасти происходило оттого, что все последнее время князь был хоть и не в веселом, но зато в каком-то спокойном и торжественном настроении духа: его каждоминутно занимала мысль, что скоро и очень скоро предстояло ему быть отцом. О, с каким восторгом и упоением он готов был принять эту новую для себя обязанность!..

- Я рад с своей стороны, что Елена не будет служить, - сказал он Анне Юрьевне.

- Но я зато не рада!.. - возразила она. - Тут они затронули меня!.. Я сама должна через это бросить мое место.

- И то отлично, что вы бросаете место!.. Разве в России можно служить? - подхватил князь.

- Я также нахожу, что отлично кинуть подобную должность, - подтвердил и барон.

Ему давно хотелось навести как-нибудь Анну Юрьевну на эту мысль с тем, чтобы удобнее было уговорить ее ехать сначала за границу, а потом и совсем поселиться в Петербурге.

Анна Юрьевна, однако, доводами своих кавалеров мало убедилась и оставалась рассерженною и взволнованною.

Князь после того поехал сказать Елене о постигшей ее участи и здесь встретил то, чего никак не ожидал: дверь ему, по обыкновению, отворила Марфуша, у которой на этот раз нос даже был распухшим от слез, а левая щека была вся в синяках.

- Дома Елена Николаевна? - спросил он ее.

- Нет-с, никак нет! - ответила Марфуша, едва удерживаясь от рыданий.

- Но где же она? - спросил с беспокойством князь.

- Они совсем от маменьки уехали-с.

- Как совсем уехала? Куда уехала?

- В гостиницу Роше какую-то!.. Дворник сейчас и платья ихние повез туда за ними.

Князь понять ничего не мог из всего этого.

- Что же она рассорилась, что ли, с матерью? - спросил он.

- Не знаю-с, - отвечала Марфуша, недоумевавшая, кажется, говорить ли ей правду или нет.

- А Елизавета Петровна где? - спросил князь.

- Они дома-с.

Как ни противно было князю каждый раз встречаться с Елизаветой Петровной, но на этот раз он сам назвался на то, чтобы узнать от нее, что такое случилось.

- Поди, доложи, примет ли она меня? - сказал он Марфуше.

Та пошла.

- Пожалуйте, просят-с, - сказала она, возвратясь к нему в переднюю.

Князь пошел.

Елизавета Петровна приняла князя у себя в спальне и лежа даже в постели. Лицо у нее тоже было заплаканное и дышавшее гневом.

- Что Елена-то Николаевна ваша наделала со мной!.. - произнесла она тотчас же, как князь вошел.

- Что такое? - спросил тот.

Елизавета Петровна злобно усмехнулась.

- Разгневаться изволила... Эта сквернавка, негодяйка Марфутка, чесался у ней язык-то, - донесла ей, что управляющий ваш всего как-то раза два или три приходил ко мне на дачу и приносил от вас деньги, так зачем вот это, как я смела принимать их!.. И таких мне дерзостей наговорила, таких, что я во всю жизнь свою ни от кого не слыхала ничего подобного.

Князь слушал Елизавету Петровну с понуренной головой и с недовольным видом; ему, видимо, казалось все это вздором и бабьими дрязгами.

- И все это по милости какой-нибудь мерзкой девки, - продолжала между тем та, снова приходя в сильный гнев. - Ну, и досталось же ей!.. Досталось!.. Будет с нее...

Елизавета Петровна, в самом деле, перед тем только била и таскала Марфушу за волосы по всем почти комнатам, так что сама даже утомилась и бросилась после того на постель; а добродушная Марфуша полагала, что это так и быть должно, потому что очень считала себя виноватою, расстроив барыню с барышней своей болтовней.

- Что ж, Елена Николаевна совсем от вас уехала? - спросил князь Елизавету Петровну.

- Совсем!.. Говорит, что не хочет, чтобы я ею торговала. Я пуще подбивала ее на это... Жаль, видно, стало куска хлеба матери, и с чем теперь я осталась?.. Нищая совсем! Пока вот вы не стали помогать нам, дня по два сидели не евши в нетопленных комнатах, да еще жалованье ее тогда было у меня, а теперь что? Уж как милостыни буду просить у вас, не оставьте вы меня, несчастную!

Елизавета Петровна повернулась при этом на своей постели и спустила одну руку до самого пола, как бы представляя, что она кланяется до земли.

- Будете вы обеспечены, этим не тревожьтесь! - сказал ей тот с досадой и собираясь уйти.

- А нынешний-то месяц получу ли, что прежде получала? Он уж весь прошел!.. - проговорила Елизавета Петровна кротким голосом.

- Получите и за нынешний и за будущий, - отвечал ей князь, выходя в залу и явно презрительным тоном.

Сев в карету, он велел как можно проворнее везти себя в Роше-де-Канкаль. Елена взяла тот же нумер, где они обыкновенно всегда встречались. При входе князя она взмахнула только на него глазами, но не тронулась с своего места. За последнее время она очень похудела: под глазами у нее шли синие круги; румянец был какой-то неровный.

- Прекрасно, отлично со мной вы поступали! - говорила она, подавая, впрочем, князю руку, когда тот протянул свою.

- Что такое я поступал? - отвечал тот, смеясь.

- Ничего!.. Смешно это очень!.. - продолжала искренно сердитым голосом Елена. - Хоть бы словом, хоть бы звуком намекнул мне, что у них тут происходит: хороша откровенность между нами существует!

- В чем тут откровенности-то быть, - я даже не знаю!..

- Как вы не знаете? - воскликнула Елена. - Вы знали, я думаю, что я всю честь мою, все самолюбие мое ставила в том, чтобы питаться своими трудами и ни от кого не зависеть, и вдруг оказывается, что вы перешепнулись с милой маменькой моей, и я содержанкой являюсь, никак не больше, самой чистейшей содержанкой!

- Содержанкой, выдумала что!.. - произнес князь.

- Как же не содержанкой? Мать мне сама призналась, что она получала от вас несколько месяцев по триста рублей серебром каждый, и я надеюсь, что деньги эти вы давали ей за меня, и она, полагаю, знала, что это вы платите за меня!.. Как же вы оба смели не сказать мне о том?.. Я не вещь неодушевленная, которую можно нанимать и отдавать в наем, не спрашивая даже ее согласия!

- Я единственно не сказал тебе потому, что этого не желала мать твоя.

- А вы разве не знали, что за существо мать моя?.. Разве я скрывала от вас когда-нибудь ее милые качества? Но, может быть, вам ее взгляд на вещи больше нравится, чем мой; вам тоже, может быть, желалось бы не любить меня, а покупать только!..

- Я не покупал вас, а делился с вами тем, чего у меня избыток: вы сами собственность считаете почти злом, от которого каждому хорошо освободиться!

- Да-с, прекрасно!.. - возразила ему с запальчивостью Елена. - Это было бы очень хорошо, если бы вы весь ваш доход делили между бедными, и я с удовольствием бы взяла из них следующую мне часть; но быть в этом случае приятным исключением я не желаю, и тем более, что я нисколько не нуждалась в ваших деньгах: я имела свои средства!

- Но ваши средства были так ничтожны, что на них нельзя было существовать. Елизавета Петровна мне призналась, что до моей маленькой помощи вы не имели дров на что купить, обеда порядочного изготовить, и если вам не жаль себя и своего здоровья, так старуху вам в этом случае следует пощадить и сделать для нее жизнь несколько поспокойнее.

- Я нисколько не обязана эту старуху особенно успокоивать! - возразила Елена.

- Как не обязаны!.. Она вам мать! - воскликнул даже с удивлением князь.

- Что ж такое мать! - отвечала, в свою очередь, с запальчивостью Елена.

Князь пожал на это плечами.

- То, что в нас есть чисто инстинктивное и совершенно бессознательное чувство любви родителей к детям и детей к родителям! - возразил он ей.

- Да, родителей к детям - это так: и оно дано им природой в смысле поддержания рода, чтобы они берегли и лелеяли своих птенцов; дети же обыкновенно наоборот: как получат силы, в них сейчас является стремление улететь из родного гнезда. Конечно, есть родители, которые всех самих себя кладут в воспитание детей, в их будущее счастье, - те родители, разумеется, заслуживают благодарности от своих детей; но моей матери никак нельзя приписать этого: в детстве меня гораздо больше любил отец, потом меня веселил и наряжал совершенно посторонний человек, и, наконец, воспитало и поучало благотворительное заведение.

С каждым словом Елены князь становился все мрачнее и мрачнее. Он совершенно соглашался, что она говорит правду, но все-таки ему тяжело было ее слушать.

- Вы, может быть, действительно, - начал он, не поднимая глаз на Елену, - имеете некоторое право не заботиться очень много о вашей матери, но вы теперь должны уже подумать о самой себе: вам самим будет не на что существовать!

- Почему же мне не на что будет существовать? Я жалованье имею.

- То есть имели!.. Вот прочтите эту бумагу, которую прислали о вас Анне Юрьевне, - проговорил князь и подал полученное Анной Юрьевной письмо, которое он, уезжая от нее, захватил с собой.

Прочитав письмо, Елена страшно изменилась в лице. Князь никак не ожидал даже, чтобы это так сильно ее поразило.

- Что ж, разве Анна Юрьевна и выгонит меня по этому письму? - спросила она с раздувшимися ноздрями и дрожащим немного голосом.

- Анне Юрьевне делать больше нечего, она не может не послушать данного ей приказания, - отвечал неторопливо князь.

- Нет, этого нельзя!.. Этого не должно быть!.. - возразила Елена. - Вы, князь, извольте хлопотать как угодно!.. Поднимите все ваши аристократические связи и отстойте меня!..

- Весьма рад бы был, - сказал тот, - но тут ничего не поделаешь; вы прочтите, кем подписано письмо: этих господ никакими связями не пересилишь!

- Поэтому я так и погибать должна? - спросила Елена.

- Но зачем же погибать, друг мой милый? Вдумайтесь вы хорошенько и поспокойней в ваше положение, - начал князь сколь возможно убедительным голосом. - На что вам служба?.. Зачем она вам?.. Неужели я по своим чувствам и по своим средствам, наконец, - у меня ведь, Елена, больше семидесяти тысяч годового дохода, - неужели я не могу обеспечить вас и вашу матушку?

- Я не хочу моей матери обеспечивать, - понимаете вы?.. Я еще давеча сказала, что ей довольно мною торговать! Если вы хотите ей помогать, так лично для нее, но никак не для меня!.. Чтоб и имени моего тут не было!

- Прекрасно: я ей буду помогать лично для нее; но как же вы-то, чем будете жить? Позволите вы мне вам предложить что-нибудь для вашего существования?

- Теперь, конечно, давайте! Не с голоду же умирать! - отвечала Елена, пожимая плечами. - Не думала я так повести жизнь, - продолжала она почти отчаянным голосом, - и вы, по крайней мере, - отнеслась она к князю, поменьше мне давайте!.. Наймите мне самую скромную квартиру - хоть этим отличиться немного от содержанки!

- Вы помешаны, Елена, ей-богу, помешаны! - сказал князь.

- Ну да, разумеется, помешанная: думала всю жизнь сама собой просуществовать, а судьба-то и пристукнула: "Врешь!.. Помни, что ты женщина! А негодяи-мужчины давным-давно и всюду отняли у вас эту возможность!.."

Князь ничего ей не возражал: его по преимуществу беспокоило то, что Елена, в ее положении, волнуется и тревожится.

- Если я умру теперь, что весьма возможно, - продолжала она, - то знайте, что я унесла с собой одно неудовлетворенное чувство, про которое еще Кочубей{192} у Пушкина сказал: "Есть третий клад - святая месть, ее готовлюсь к богу снесть!" Меня вот в этом письме, - говорила Елена, указывая на письмо к Анне Юрьевне, - укоряют в вредном направлении; но, каково бы ни было мое направление, худо ли, хорошо ли оно, я говорила о нем всегда только с людьми, которые и без меня так же думали, как я думаю; значит, я не пропагандировала моих убеждений! Напротив того, в этой дурацкой школе глупых девчонок заставляла всегда твердейшим образом учить катехизис и разные священные истории, внушала им страх и уважение ко всевозможным начальническим физиономиям; но меня все-таки выгнали, вышвырнули из службы, а потому теперь уж извините: никакого другого чувства у меня не будет к моей родине, кроме ненависти. Впрочем, я и по рождению больше полячка, чем русская, и за все, что теперь будет клониться к погибели и злу вашей дорогой России, я буду хвататься, как за драгоценность, как за аромат какой-нибудь.

Князь продолжал оставаться нахмуренным.

- Странная логика! - продолжал он. - Вам один какой-то господин сделал зло, а вы начинаете питать ненависть ко всей стране.

- Не один этот господин, а вся страна такая, от малого и до большого, от мужика и до министра!.. И вы сами точно такой же!.. И это чувство я передам с молоком ребенку моему; пусть оно и его одушевляет и дает ему энергию действовать в продолжение всей его жизни.

- Но, прежде чем передавать ему такие убеждения, - возразил князь, видя, что Елена все больше и больше выходит из себя, - вам надобно позаботиться, чтобы здоровым родить его, а потому успокойтесь и не думайте о той неприятности, которую я имел глупость передать вам.

- Ах, да, действительно, - воскликнула Елена грустно-насмешливым голосом, - женщина прежде всего должна думать, что она самка и что первая ее обязанность - родить здоровых детей, здоровой грудью кормить их, потом снова беременеть и снова кормить: обязанность приятная, нечего сказать!

- Зато самая естественная, непридуманная, - сказал князь.

- Конечно, конечно!.. - соглашалась Елена тем же насмешливым тоном. Неприятно в этом случае для женщин только то, что так как эти занятия самки им не дают времени заняться ничем другим, так мужчины и говорят им: "Ты, матушка, шагу без нас не смеешь сделать, а не то сейчас умрешь с голоду со всеми детенышами твоими!"

- Но что же делать с тем, что женщины, а не мужчины родят, - это уж закон природы, его же не прейдеши! - сказал князь, смеясь.

- Нет, прейдем, прейдем, - извините! - повторяла настойчиво Елена.

- Но как и чем? - спросил князь.

- А тем, что родим ребенка, да и отдадим его в общину!

- И вы в состоянии были бы теперь вашего ребенка отдать в общину?

- Отчего же не отдать?.. Не знаю, что я потом к нему буду чувствовать, но, судя по теперешним моим чувствам, кажется, отдала бы... - отвечала Елена, но как-то уже не таким решительным тоном.

- Нет, не отдали бы! - возразил ей князь и вскоре потом ушел от нее.

Всю дорогу он прошел пешком и был точно ошеломленный. Последний разговор его с Еленой не то что был для него какой-нибудь неожиданностью, он и прежде еще того хорошо знал, что Елена таким образом думает, наконец, сам почти так же думал, - но все-таки мнения ее как-то выворачивали у него всю душу, и при этом ему невольно представлялась княгиня, как совершенная противуположность Елене: та обыкновенно каждую неделю писала родителям длиннейшие и почтительные письма и каждое почти воскресенье одевалась в одно из лучших платьев своих и ехала в церковь слушать проповедь; все это, пожалуй, было ему немножко смешно видеть, но вместе с тем и отрадно.

V

Миклаков, несмотря на то, что условился с княгиней играть в карты, не бывал, однако, у Григоровых в продолжение всего того времени, пока они жили на даче. Причина, его останавливавшая в этом случае, была очень проста: он находил, что у него нет приличного платья на то, чтобы явиться к княгине, и все это время занят был изготовлением себе нового туалета; недели три, по крайней мере, у него ушло на то, что он обдумывал, как и где бы ему добыть на сей предмет денег, так как жалованья он всего только получал сто рублей в месяц, которые проживал до последней копейки; оставалось поэтому одно средство: заказать себе у какого-нибудь известного портного платье в долг; но Миклаков никогда и ни у кого ничего не занимал. По нескольку раз в день он подходил к некоторым богатым магазинам портных, всходил даже до половины лестницы к ним и снова ворочался. Наконец, раз, выпив предварительно в Московском трактире рюмки три водки, он решился и вошел в магазин некоего господина Майера. Подмастерье с жидовскою физиономиею встретил его.

- Могу я видеть господина хозяина? - спросил Миклаков, краснея немного в лице.

- Господина хозяина?.. - переспросил его с некоторым недоуменьем подмастерье.

- Да... Я желал бы с ним переговорить об одной вещи, - сказал, как-то неловко и сильно конфузясь, Миклаков.

- Ваша фамилия? - спросил подмастерье опять тем же тоном недоумения.

- Он меня не знает: это все равно, скажу ли я мою фамилию или нет, говорил Миклаков, окончательно сконфузясь.

Подмастерье некоторое время недоумевал; он вряд ли не начинал подозревать в Миклакове мошенника, который хочет выслать его из комнаты, а сам в это время и стянет что-нибудь.

- Генрих! - крикнул он, наконец, как бы придумав нечто.

На этот зов из соседней комнаты выскочил молодой человек в самомоднейших узких штанах и тоже с жидовскою физиономией.

- Попросите сюда Адольфа Иваныча! - сказал ему подмастерье.

- А!.. Адольфа Иваныча! - крикнул юный Генрих и опять ускочил в соседнюю комнату.

Через несколько времени после того показался и сам Адольф Иваныч, уже растолстевший и краснощекий жид, с довольнейшей физиономией и с какими-то масляными губами: он сейчас только изволил завтракать и был еще даже с салфеткой в руках.

- Вас спрашивает вот этот господин! - сказал ему подмастерье, указывая рукой на Миклакова.

Адольф Иваныч подошел к тому и несколько вопросительно склонил голову.

Миклаков начал, немножко запинаясь, и был при этом не то что уж красный, а какой-то багровый.

- Я вот видите-с... служу бухгалтером... жалованье получаю порядочное... и просил бы вас... сделать мне в долг... за поручительством, разумеется, казначея нашего... в долг платье... с рассрочкой на полгода, что ли!..

- Платье?.. В долг?.. - повторил Адольф Иваныч и неторопливо обтер себе при этом рот салфеткой. - Ваша фамилия? - прибавил он затем как бы несколько строгим голосом.

- Фамилия моя не княжеская и не графская, а просто Миклаков! - отвечал тот, в свою очередь, тоже резко.

Адольф Иваныч открыл при этом широко глаза.

- Господин Миклаков, автор таких прекрасных рассуждений? - произнес он с уважением и с удивлением.

- Тот самый-с! - отвечал Миклаков, сильно этим ободренный.

- Но скажите, отчего же вы не пишете теперь? - спрашивал его Адольф Иваныч.

- Да так!.. Как-то разошелся со всеми господами журналистами.

- Жаль!.. Очень жаль!.. Я еще в молодости читал ваши сочинения и увлекался ими: действительно, в России очень многое дурно, и всем, кто умеет писать, надобно-с писать, потому что во всех сословиях начинают уже желать читать! Все хотят хоть сколько-нибудь просветиться!.. Какое же вам платье угодно иметь, почтеннейший господин Миклаков? - заключил Адольф Иваныч с какой-то почти нежностью.

- Да я и не знаю... - отвечал тот, пришедший, в свою очередь, тоже в какое-то умилительное состояние, - фрачную пару, что ли, сюртук потом... Пальто... брюки какие-нибудь цветные.

- Прекрасно-с!.. Бесподобно!.. - повторял за ним Адольф Иваныч. Снимите мерку!.. - присовокупил он подмастерью, который, с заметным уже уважением к Миклакову, стал исполнять это приказание.

- Мне бы, знаете, и белье надобно было сделать, - говорил Миклаков, вытягивая, по требованью подмастерья, то руку, то ногу. - Нет ли у вас знакомой мастерицы, которая бы мне совершила это в долг?

- Да мы же вам и сделаем, - что вам хлопотать!.. Отлично сделаем!.. воскликнул Адольф Иваныч, и подмастерье, не ожидая от хозяина дальнейших приказаний, снял с Миклакова также мерку и для белья.

- Нужно-с в России просвещение, нужно-с!.. - толковал между тем Адольф Иваныч.

- А что будет стоить все мое платье и белье? - спросил Миклаков, гораздо более занятый своим туалетом, чем просвещением в России.

- Счет!.. - крикнул Адольф Иваныч подмастерью.

Тот сейчас же написал его и подал Миклакову, у которого, по прочтении этого счета, все лицо вытянулось: платья и белья вышло на шестьсот рублей, значит, ровно на половину его годичного жалованья.

- Немножко дорого!.. - проговорил он негромким голосом.

- Дорого-с, очень дорого!.. - согласился и Адольф Иваныч, но уступить, кажется, не намерен был ни копейки.

Миклаков, делать нечего, решился покориться необходимости, хотя очень хорошо понимал, что потом ему не на что будет купить никакой книжки, ни подписаться в библиотеке, и даже он лишится возможности выпивать каждодневно сквернейшего, но в то же время любимейшего им, по привычке, вина лисабонского, или, как он выражался, побеседовать вечерком с доброй Лизой.

- Прикажете доставить вам удостоверение от казначея?.. - проговорил он Адольфу Иванычу.

- Ни, ни, ни!.. Не нужно-с! Я господину Миклакову верю гораздо более, чем всем на свете казначеям.

- Ну, благодарю!.. - сказал Миклаков, протягивая Адольфу Иванычу руку, которую тот с чувством и дружески пожал, и когда, наконец, Миклаков совсем пошел из магазина, он нагнал его на лестнице и почти на ухо шепнул ему:

- У меня брат вот приехал из-за границы!.. Я сейчас с ним и завтракал!.. Друг задушевный Герцена был!.. Все замыслы его знал.

- Вот как!.. - произнес Миклаков, чтобы что-нибудь сказать в ответ.

- Да!.. Да!.. - повторил Адольф Иваныч с важностью. - И он тоже совершенно со мной согласен, что в России нужней всего просвещение. Русский работник, например, мужик русский - он не глуп, нет!.. Он не просвещен!.. Он только думает, что если праздник, так он непременно должен быть пьян, а будь он просвещен, он знал бы, что праздник не для того, а чтобы человек отдохнул, - согласны вы с этим?

- Конечно!.. - согласился Миклаков. - Итак, до свиданья, monsieur Майер! - прибавил он затем поспешно.

- До свиданья, до свиданья! - сказал ему тот самым радушнейшим образом.

Как ни велико оказал одолжение почтенный господин Майер Миклакову, но тот, выйдя от него, сейчас же разразился почти ругательством.

- Скверно-с, скверно не иметь денег, - говорил он, пробираясь домой. Всякий лавочник, всякий торгаш будет вам нести чушь, и вы ему должны улыбаться, потому что он меценат ваш!

Но как бы ни было, однако, магазин Адольфа Иваныча с этого дня сделался предметом самого тщательного внимания для Миклакова: он чуть не каждый день заходил узнавать, что не нужно ли что-нибудь примерить на нем, и когда, наконец, ему изготовлены были сюртучная пара и несколько сорочек, то он немедля все это забрал и как бы с сокровищем каким проворн