/ Language: Русский / Genre:sci_history

Полная история ислама и арабских завоеваний

Александр Попов

Перед вами одно из наиболее полных изданий по истории исламской цивилизации.

Жизнь пророка Мухаммеда и деяния халифов, тайные психотехники фанатиков-убийц ассасинов и новые факты о трагедии 11 сентября, джихад и обучение шахидов, религиозные обряды суфиев и культурные традиции мусульман – вот далеко не полный перечень тем, затронутых в этой книге.

Вы сможете получить наиболее полную информацию о зарождении и постепенном распространении ислама по всему миру, о влиянии мусульманской цивилизации на мировую историю и найти для себя ответ на вопрос, в чем же сила ислама.

Если вам интересно узнать обо всех аспектах исламского фундаментализма и периодах спада и подъема Арабского халифата, Османской империи, о войнах России на Кавказе (вплоть до чеченской кампании) и стать настоящим специалистом по исламскому вопросу, то эта книга – для вас.

Она станет отличным помощником школьникам и студентам при подготовке рефератов и докладов, а легкость и доступность изложения будет дополнительным бонусом для всех, кто по-настоящему интересуется историей.


Александр Попов

Полная история ислама и арабских завоеваний

Предисловие

В наши дни интерес к исламу как к культурному и общественному явлению огромен и, видимо, будет развиваться по нарастающей. Этот интерес затрагивает все аспекты этого мультикультурного явления: древнюю историю и великую культуру, структуру общества и государственное устройство, мировоззрение человека и основы религии, истоки великих цивилизаций ислама...

Все эти вопросы актуальны не только для тех, кто называет себя мусульманами и стремится к еще более полной самоидентификации, к постижению фундаментальных критериев своей религии и нации, но и для представителей иной культурной традиции, для нас, европейцев.

Пережив апокалипсические прогнозы конца XX века, многие всерьез заинтересовались экзистенциальными проблемами человеческого существования и в поисках первоистоков обратили свой взор к мистической мудрости древнейших культур и религий. Арабский мир всегда казался европейцам непостижимо загадочным и мудрым, к тому же он ежедневно напоминает о своем существовании в новостных сводках – это и острые экономические и социокультурные проблемы развивающихся стран, и последние исторические открытия, и пути адаптации в европейском сообществе, и, как это ни печально, частые проявления экстремизма.

Все эти вопросы стоят очень остро, проблемы и пути их решения волнуют множество людей, что делает интерес к истокам и традициям исламского мира практически неослабевающим. И если вы один из людей, неравнодушных к мировой истории, это издание поможет вам поближе познакомиться с путями развития исламской цивилизации; вы сможете получить наиболее полную информацию о зарождении и постепенном распространении ислама по всему миру, о влиянии мусульманской цивилизации на мировую историю, – так что, закрыв последнею страницу этой книги, вы с уверенностью сможете назвать себя настоящим специалистом по исламскому вопросу.

ГЛАВА 1. «ВОСТОК – ДЕЛО ТОНКОЕ»

Феномен Востока: два пути развития

Восток с его тайнами и загадками всегда интересовал европейских (в том числе и российских) историков и социологов.

Одним из основных вопросов востоковедения являлась попытка определения момента, когда пути Востока и Запада разделились. Европа и Азия: почему и при каких условиях возникли две структуры, два пути развития?

Популярна точка зрения, которая гласит, что переломным моментом в разделении двух цивилизаций послужило возникновение античного общества.

В сущности, доантичное общество было близко к типичной древневосточной структуре. Но благоприятные географические условия, развитые торговые связи и мореплавание – все это вкупе с ориентацией на финикийский эталон развития послужило питательной базой для архаической революции (своеобразной социальной мутации, единственной в своем роде), приведшей к созданию античного государства.

В начале четвертого века до нашей эры, после принятия реформ Солона, в античной Греции возникло государство, точнее некая общественная структура, опиравшаяся на частную собственность (эксплуатацию частных рабов, господство частного товарного производства, ориентированного на рынок) плюс слабую централизованную власть и сильное самоуправление общины или полиса.

Такого не было еще нигде в мире.

Это была революция – только не кровавая, а вполне цивилизованная, экономическая.

При этом новые формы общественной жизни – например, то же господство частной собственности, – породили новые политические, общественные и правовые институты. Это время можно считать моментом рождения системы демократического самоуправления, когда обязанностью и правом каждого гражданина становится участие в общественной жизни полиса, в управлении мини-государством, полноправным членом которого он является. Тогда появились и первые правовые гарантии частнособственнических интересов каждого гражданина, а также признание его права на свободу, права на защиту чести и достоинства и права на свободу предпринимательства, которые способствовали невиданному расцвету творческого и делового потенциала личности.

В новом, античном мире были заложены основы гражданского общества, опиравшегося на поддержку частной собственности и свободные рыночные отношения. В других восточных государствах ничего подобного и в помине не было.

Появление античного государства в Древней Греции и стало тем водоразделом, после которого во всем цивилизованном мире возникли две разные социальные структуры – европейская и неевропейская. При всем различии вариантов неевропейского пути развития они были схожи между собой в двух основных моментах – господствующая роль частной собственности и основы гражданского общества государствам с неевропейской социальной структурой были неведомы.

Античное государство пошло по новому, более прогрессивному пути развития и быстро вырвалось вперед, добившись грандиозных успехов в области экономики, политической администрации, культуры. Да, эпоха античности пала вместе с Римом под ударами варварских племен, но ее достижения не пропали во мраке истории. Уже в средневековой Европе начали очень быстро возрождаться античные принципы – в республиканском устройстве Венеции или Генуи, городах, которые существовали по принципам самоуправления и достигли своего нового расцвета в эпоху Возрождения. И капитализм, после эпохи Великих географических открытий и первоначального накопления капитала, стал детищем именно античности, а не феодализма, как некогда твердили нам на уроках истории.

Европейский путь развития, при том что он проходил через различные структурные модификации (феодализм, античность, капитализм), всегда опирался на частнособственническую активность. Без правовой защиты частной собственности, без господства частнособственнических отношений капитализм не мог бы возникнуть.

По какому же пути со времен античности шел Восток, культура которого не только не была ниже, но даже порой превосходила по глубине и сложности мироосознания западную?

На Востоке, будь то Древний Египет, Вавилон или Персия, всегда существовал принципиально иной миропорядок, основанный на принципиально других социальных схемах.

Следует отметить, что изначально символическое противостояние двух культур отметили именно европейцы, и именно эта позиция со временем легла в основу современного востоковедения.

История изучения Востока

Развитие активного интереса европейцев к изучению Востока вообще и ислама в частности можно отнести к началу четырнадцатого века. Уже тогда в европейской политической мысли четко была сформулирована концепция «азиатского деспотизма». Символом такого политического устройства стали халифаты – отсутствие правовых гарантий личности, абсолютная власть султана, произвол чиновников – вам это ничего не напоминает?

Впрочем, формулу «азиатский деспотизм» вывел еще почти за две тысячи лет до этого Аристотель в своей работе «Политика», описывая политическое устройство Персии.

В Европе, совершившей громадный скачок вперед в своем социальном устройстве благодаря эпохе Возрождения, интерес к Востоку вновь возродился в середине семнадцатого века. Торговцы, проповедники, путешественники стали издавать подробные описания далеких экзотических стран, из которых можно было узнать про экзотическую природу, странные мировоззрения и непривычное среднему европейцу политическое устройство стран Востока.

Описания буддийских, даосских, мусульманских религиозных обрядов чередовались в этой многочисленной популярной литературе с рассказами об абсолюте центральной власти, о преобладании государственной собственности над частной, о раболепии свободных людей перед теми, кто был выше по чину, о медленном, словно замороженном, ритме жизни, так сильно отличающемся от темпов бурлящей Европы...

Среди популярной литературы и записок путешественников попадались и весьма серьезные исследования, например работа Ф. Бернье, который был придворным врачом падишаха, очень точно описывалось устройство государства Великих Моголов.

Можно также упомянуть работы Ш. Л. Монтескье, Д. Дефо, Вольтера, Ф. Кенэ, причем все эти авторы были весьма противоречивы в анализе восточных порядков – одни пели им хвалебные оды, подчеркивая стабильность такого государственного устройства и строгие моральные стандарты, другие ругали за произвол. Но, так или иначе, Восток воспринимался как другой мир, такой же загадочный и непостижимый, как Космос.

До 1917 года русские востоковеды пользовались большим уважением мирового сообщества историков. До сих пор, например, высоко ценятся, как на Востоке так и на Западе, открытия А. Г. Туманского. Но после революции часть специалистов эмигрировала, кто-то умер, кто-то не вписался в идеологические рамки эпохи – только в 30-х годах двадцатого столетия появились специалисты нового поколения. Основной упор в их работах делался на проблемы революционного движения на Востоке и «современный Восток». Дореволюционного уровня отечественное востоковедение достигло лишь к пятидесятым годам двадцатого века, во многом воссоздав науку востоковедения заново, на пустом месте, – в отсутствие школ и патриархов. Во времена хрущевской оттепели советские востоковеды принимали участие в дискуссии с французскими востоковедами-марксистами (Ж. Сюре Каналем, М. Годеле, Ж. Шено), высказав яркие и неординарные тезисы об азиатском методе производства. Однако вскоре советское востоковедение снова было вынуждено вариться исключительно в своем идеологическом котле – изучая Восток в рамках марксизма и на основе марксистской методологии.

Даниэль Дэфо

Шарль де Секонда барон де Монтескье

Вольтер. Бюст работы Гудона (1778)

Многие поколения европейских востоковедов пытались разобраться, в чем же состоит разница между двумя цивилизациями, – поднимая пласты истории и культуры многочисленных восточных государств, в том числе и тех, которые были почти забыты. Археологи выезжали в пустыни на раскопки древних развалин и обнаруживали древние архивы, которые потом расшифровывали лингвисты, заставляя зазвучать слова на давно исчезнувшем языке.

Работа антропологов в заброшенных племенах Африки, Америки и Австралии помогла уточнить имевшиеся теоретические данные об исчезнувших народах.

Политэкономы (например, А. Смит, обративший внимание на отсутствие на Востоке различий между рентой собственника и налогом государства) также внесли свой вклад в анализ многочисленных сведений о Востоке.

Философы также приняли участие в анализе собранных знаний – в трудах Гегеля, например, полно и глубоко описаны механизмы восточного деспотизма, структура азиатских обществ, высшая контролирующая функция государства и административной системы.

Историки создавали концепции развития восточных государств: английский специалист А. Тойнби обосновал концепцию локальных цивилизаций, суть которой в том, что любая из древних и современных цивилизаций развивается по общим законам – возникает, развивается, приходит в упадок, погибает – и каждая имеет равную ценность для развития человечества. Социологи изучали причины, из-за которых страны Востока не могли развиваться так же динамично, как Запад: изучив исламскую, иудейскую, китайскую культуры, немецкий аналитик А. Вебер увидел причину успеха европейского капитализма в основах протестантской этики.

На протяжении девятнадцатого и двадцатого веков европейское востоковедение при участии философского, политэкономического, социологического, антропологического и культурологического анализа добилось потрясающих результатов. Современные государства Востока и давно исчезнувшие с карты мира государства, их религия, культура, история, социальная структура, экономика, администрация, военное дело – все это было тщательно изучено и систематизировано в толстых многотомных научных трудах. Полученные данные были сопоставлены с результатами антропологических исследований, словом, была проделана гигантская работа (возьмем, к примеру, многотомную серию «Кембриджской истории»), охватывающая историю Востока с древности и до сегодняшнего дня.

Адам Смит

Арнольд Дж. Тойнби (фото Джеймса Хансена, 1962)

Памятник Георгу Гегелю (Берлин)

Что такое Восток сегодня, какими стали мусульманские страны, каковы перспективы их развития, как будет развиваться экспансия мусульман на запад – этим вопросом сегодня озабочены не только специалисты-востоковеды.

Развитие большинства стран современного Востока по-прежнему идет весьма самобытным путем. Часть стран страдает от демографического кризиса и нищеты, другие купаются в изобилии, обеспеченном нефтяными сверхприбылями: строят супернебоскребы, насыпают острова в океане и обеспечивают своих граждан пожизненной рентой. Хотя далеко не все бедуины решили переселиться в города, словно по велению джинна выросшие среди безжизненной пустыни, по старинке предпочитая им своих верблюдов и песчаный ветер. Может быть, знакомство с европейской культурой и свойственной ей идеализацией материальных ценностей и ставкой на материальный успех и стало причиной, затормозившей начавшееся сближение двух культур, и вернуло внимание восточного общества к собственным коренным религиозно-культурным традициям, которые были основой великих цивилизаций древности?

И одна из этих цивилизаций, о которой, собственно, и пойдет речь в этой книге, – исламская.

В плане данной цивилизации существует немало внутренних различий между различными странами и народами – в уровне развития, образе жизни, – но при этом за века своего существования создано немало общего и цельного, свойственного только тем народам, культурам и традициям, которые формировались в рамках и традиции мусульманской религиозной доктрины.

Правильная интерпретация фактов зависит от того, насколько большой объем фактического материала вам известен и насколько адекватно и беспристрастно оцениваются эти факты. Изложить полную историю арабо-исламской цивилизации в беспристрастном фактическом материале – вот цель, стоявшая перед автором этой книги.

ГЛАВА 2. СКОТОВОДЫ И ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЫ

«Остров арабов» до принятия ислама

Родиной ислама стал Аравийский полуостров – громадная часть суши, величиной с четверть Европы, находящаяся между Африкой и Азией. Да, это часть Азии, но сами жители любили именовать свой полуостров именно островом, как бы отделяя себя от остального мира и говоря, что они живут на «Острове арабов». И в самом деле, Аравийский полуостров омывается со всех сторон (с запада – Красным морем, с востока – водами Персидского залива, с юга – Индийским океаном) и связан с сушей лишь небольшим, естественно, относительно его величины, перешейком.

Красное море, Индийский океан, Персидский залив, Мертвое море и реки Евфрат и Иордан, как верные стражи, блюдут его независимость.

Аравия, увы, не слишком благодатная земля. Вдоль Красного моря по полуострову тянутся горы Хиджаза, оставляя перед водой лишь узкую полоску суши, называемую Тихамой. В северной области полуострова находится каменистое плоскогорье Неджд, – тянущееся до берегов Персидского залива и долины Евфрата, – со степями и полупустынями, которых не касались ни мотыга, ни плуг. Условия для сбора обильных урожаев были только на юге, в гористом Йемене, который тогда назывался Счастливой Аравией, и на юго-востоке полуострова, вдоль побережья Индийского океана, где климат становится более-менее пригодным для жизни. Здесь зелень появлялась не только зимой, в сезон дождей, и именно здесь и зародилась земледельческая цивилизация. Обосновавшись в этих местах, предки современных арабов постепенно потекли на север, заселяя редкие оазисы и создавая поселки вокруг колодцев в центральной части полуострова.

Скорее всего, первые жители «Острова арабов» были кочевниками (ведь и одна из расшифровок слова «араб» означает «кочевник»), которые пришли сюда из Африки, покорив мирное население, занимающееся земледелием. Кочевая жизнь требует не только большей организации и агрессивности, но и гораздо более продуктивна, чем земледелие.

Древние арабские легенды говорят, что предки симистов жили сначала в Двуречье, и часть их двинулась оттуда на северо-запад, а часть на полуостров. Первые колонисты полуострова заслужили прозвище «потерянные арабы» – считалось, что они растворились среди более поздних колонистов, и часть их вовсе была за грехи уничтожена Богом.

Тринадцать сыновей Иоктана, дяди библейского Авраама, за полторы-две тысячи лет до рождения Христа пройдя вдоль Иордана и Мертвого моря, расселились по полуострову. Их потомков, Иоктан (по-арабски Кахтпан), называют «истинными арабами», йеменитами.

Северные жители полуострова, «натурализовавшиеся арабы», считаются потомками Исмаила, сына Ибрахима от рабыни, египтянки Агарь, как ее называют в Библии, или Хаджар, как ее знают последователи Корана. (Это, кстати, не слишком дальнее родство: Исмаил – двоюродный внук Кахтана.)

Впрочем, переселялись на остров и другие их родственники: сыновья Ибрахима от Кетуры, потомки брата Ибрахима Нахора, а также потомки внука Ибрахима Исава. Сын Ибрахима от Сары, Исаак по-библейски, или Исхак, положил начало еврейским племенам.

Все это, естественно, древние мифы, но и реальная история, думается, где-то не очень далеко от них. Таков Восток: сказка перемешивается с былью, и потом уже никак их не различить. Северные и южные арабы, и в самом деле, абсолютно разные, но в чем-то они все-таки похожи...

Возвращаясь же к проверенным фактам, можно сказать вот что: Аравия располагалась в очень удобном месте. Древний Египет, Вавилонское царство, Палестина, страна Хеттов, эллинские государства и Персия окружали полуостров, давая ему великолепные возможности для торговли. Видимо, еще тогда зародился этот прирожденный талант арабов к торговле. Впрочем, на этом удобства заканчивались: близкое соседство с развитыми государствами постоянно искушало тех «прирезать» Остров арабов к своим владениям. В основном, правда, оккупации подвергались окраинные районы Аравии; в центре «острова» привыкшие к минимальной цивилизации и изобильным дарам природы захватчики долго удержаться не могли. Только в первые столетия нашей эры полуостров успел поочередно побывать под Эфиопией, сателлитом, как нынче принято выражаться, Византии, и под Персией.

Арабы, впрочем, в долгу не оставались и помимо искусства торговли великолепно освоили искусство владения оружием, и регулярно то захватывали какие-нибудь соседние территории, то просто потрошили купцов и набирали себе новых рабов на не слишком уютных пустынных тропах.

Византия и Персия, две мощнейших империи того времени, постоянно спорили, кто из них главный, арабы же в этом конфликте занимали то одну, то другую сторону. Впрочем, выполняли они и еще одну важную функцию: служили буфером между цивилизованным миром западных и восточных империй и своим таким же братом арабом, только кочевым. В центральную Аравию, как мы уже сказали, так никто и не добрался, и тамошние племена сохраняли не только полную независимость, но и еще весьма суровый нрав. Кочуя и питаясь в дороге молоком верблюдиц, а в оазисах сея пшеницу и ячмень, эти племена внушали вполне здравые опасения хозяевам империй. Тем хватало и налогов, что взимали кочевники с торговых караванов за проход по «их территории».

Традиции кочевых племен

Аравию пересекали торговые пути, связывающие Индию, Иран, Палестину, Сирию и Эфиопию, в том числе и легендарный Великий шелковый путь. Стоило войнам затихнуть, и тут же караванные пути оживали. Из Африки везли рабов, золото и слоновую кость, из Сирии – оружие, зерно и масла, из Китая – шелк, из Южной Аравии – благовония и ткани...

Караванные пути понемногу обустраивались: купцам надо было что-то есть, и изредка хотелось поспать в кровати, а не на песке, или, тем паче, меж горбов верблюда. Практически весь этот бизнес контролировали кочевники, постепенно оседая у караванных путей. Они торговали верблюдами и давали их в аренду; предоставляли вооруженную охрану; а вскоре и сами стали поставщиками товара: кожу, шерсть и скот они могли предоставить в изобилии.

Жизнь кочевых арабов нельзя было назвать легкой – каждое племя было против всех. Источники воды, оазисы и караванные тропы были причиной постоянных междоусобных войн. Договоры о мире действовали лишь до тех пор, пока силы были равны, а сохранить их в таких условиях равными было не слишком просто.

Племена делились на кланы – роды, и глава самого многочисленного, а значит и могущественного, клана был шейхом племени. Шейх, в совете со старейшинами, решал все вопросы, возникавшие в повседневной жизни, а если племя вступало в войну, то он лично получал четверть военных трофеев.

Обычаи кровной мести и гостеприимства блюлись свято. Вы удивитесь, но даже «кровник», которого ждала неминуемая смерть, прикоснувшись к шатру хозяев, уже считался гостем, и ради него забивали последнего барана.

Мелкие племена часто, старясь усилиться, сливались друг с другом, а мощные, наоборот, дробились и расходились: большой толпе трудно найти пропитание в пустыне. Несмотря на то, что в племени царили весьма жестокие законы первобытного строя, в чем-то это была настоящая демократия. Ни шейх, и никто другой не мог ничего приказать арабу лично: любой араб был абсолютно свободен. Налогов так же, естественно, никаких не было: их – в понимании араба тех лет – платят только побежденные, свободный же человек может отстаивать свою свободу с оружием в руках, даже если оно обращено против членов своего же клана. Другое дело, что клан мог изгнать слишком самостоятельного и свободолюбивого соплеменника, и хуже этого ничего не было: такой субъект становился «хали» и переставал быть человеком. Любой, кто сильнее, мог его ограбить, убить или просто забрать в рабство...

Именно этот родоплеменной устав, сочетание бескрайней свободы и полной зависимости, пожалуй, и сформировал характер и мировоззрение арабов. По нашему мнению, пришедший позднее ислам лишь дал им толчок, вывел на орбиту, но не более того.

Пожалуй, тут стоит объяснить и еще несколько немаловажных моментов.

Во-первых, происхождение и родственные связи. При традиции кровной мести начинаешь ценить каждого своего родственника, нравится он тебе или не нравится, понимая, что – в случае чего – твоя кровь не останется безнаказанной, а сам ты лично отвечаешь своей головой за их жизнь и смерть. Вероятно, отсюда идет и другое убеждение арабов, что благородный человек может произрасти лишь от благородных корней. От подонка родится лишь подонок. Уже в те годы арабы были очень внимательны к своей родословной и помнили ее до восьмого колена как минимум. «Слава и позор наследуются прежде нищеты или богатства», – говорит древняя пословица. И потому поведение каждого члена племени определялось еще и заботой о детях: ты можешь умереть, но поколениям твоих потомков еще только предстоит носить твой позор.

Второе, требующее пояснения, – отношение к женщине.

Как и в любом кочевом племени, у арабов роль женщины в общине и семье была ничтожна. В скотоводстве нет таких обязанностей, которые бы могла исполнять дама. Дом – всего лишь кибитка; про создание уюта и говорить не приходится; нет и домашних промыслов, где мог бы проявить себя слабый пол. Воспитание детей также было не слишком важно: ведь новых женщин без проблем можно было отбить у соседнего племени, а сын, рожденный от рабыни, считался полноценным членом племени и даже получал часть имущества своего отца. При этом его мать все так же продолжала оставаться в рабстве. Учитывая еще и то, что и воин из женщины никудышный, – ее можно только пожалеть. Ее жизнью, – и не в переносном смысле, как мы привыкли говорить, а в буквальном, – сначала распоряжался отец, затем муж, потом, если он умирал или погибал в бою, женщина переходила по наследству к ближайшему его родственнику. Жен, благо, разрешалось иметь неограниченное количество. Впрочем, по причине бедности большинство арабов могло позволить себе лишь по одной жене.

Рождение женою мальчиков считалось благословением, девочек – проклятием. Проблема, как уже сказано, была в воинах, а раздобыть женщин вовсе не было проблемой. Зачастую новорожденных девочек просто закапывали в землю, и виной этому не столько религиозные предрассудки, сколько та же бедность...

Чтобы развестись, мужчине было достаточно просто объявить об этом публично. При этом даже приданое оставалось у мужа. Впрочем, эта возможность использовалась не очень часто: у жены ведь тоже были родственники, и они могли сильно обидеться, если доводы мужа им казались несущественными. Но в некоторых племенах, правда, все еще царили остатки матриархата, и женщины в «юридических» аспектах жизни, как-то наследование, имели гораздо больше прав, чем мужчины. Да и род считался по женской, а не по мужской линии. А это было, как мы помним, весьма важно.

Естественно, до брака женщины должны были сохранять чистоту, чего не требовалось от мужчин, но вот ходить с закрытыми лицами их тогда никто не заставлял.

Политеизм и другие верования древних арабов

Понятно, что арабы были язычниками. Но вера не занимала в их жизни слишком много места: при кочевой жизни, когда главное – выжить, было порой не до этого. Арабы поклонялись множеству богов, у каждого племени был целый «набор» своих. Одни боги жили в степи, охраняя территории племени, другие, в виде каменных символов (по форме напоминавших лингамы, на арабском «бейт ил» – жилище бога»), путешествовали вместе с племенем, качаясь меж горбов верблюдов. В принципе, бетилы не были уж совсем обезличенными, как символы Вишну, и, присмотревшись, можно было разглядеть в них признаки человека.

Вернее, бога.

Обычно эти камни были созданы ветровой эрозией в степи и имели весьма замысловатый вид.

Свой бог не мог подвести племя, а если оно все-таки проигрывало войну, то что же поделаешь: значит, бог соседнего племени оказался сильнее...

Божествами считались и небесные светила. Луна была божеством мужского пола, Солнце – женского, а звезды вперемежку.

Но, впрочем, все это не мешало арабам почитать и верховного бога. В отличие от богов земных и небесных, персонифицированных, имеющих имена и характеры, верховный бог был без личности, и называли его то «Милосердный», то «Повелитель Богов», то «Повелитель Людей». Впрочем, хотя и существуя в представлениях и верованиях, верховный бог не пользовался особой популярностью: ведь он не сочувствовал конкретному племени, а был «за всех». Понятно, что к «своему» богу молитва доходила гораздо быстрее.

Впрочем, секта ханифов почитала как раз верховного бога. Эти люди считали, что после смерти настает другая жизнь, и потому в этой необходимо вести себя хорошо и совершать добрые поступки: за гробом настает воздаяние.

Появились и первые аскеты, так же соблюдающие ритуальную чистоту и отвергающие мелких богов. Мелкие боги не выдерживали конкуренции со стороны развитых в соседних землях монотеистических религий:

иудаизма и христианства. Количество христиан в Аравии так же возрастало, и их называли «насара». Но все это были, если так можно выразиться, «городские» религии, которые исповедовали жители оазисов и мегаполисов, другой уклад жизни, наверное, диктовал и других богов.

Богатый язык древней Аравии

Пророк Мухаммед впоследствии утверждал, что арабы ничуть не хуже высокоразвитых соседских народов, просто «запоздали с раскрытием». Стоит признать, что это действительно так: уровень народа, уровень его мышления и культуры очень во многом определяет язык, его выразительность и словарный запас, а арабский тех времен был очень богатым языком.

Письменность в Южной Аравии была известна примерно за тысячу лет до рождения Христа (!) и сложилась на основе арамейского алфавита. Самые первые найденные надписи были сделаны на диалектах южных племен, но литературный язык, немного позже, сложился уже из диалектов северных. Литература была представлена в Аравии только поэзией, но весьма многообразной, с множеством стихотворных размеров, и весьма богатым языком. Стихотворения пользовались большой популярностью, публично читались на площадях, заучивались наизусть, их образные сравнения входили в пословицы и поговорки.

Помимо традиционного восхваления стати и мужества араба, мы находим в поэзии и любовную лирику, и описание прекрасных пейзажей, и философские раздумья... Религиозной лирики практически нет, хотя и встречаются намеки на высшего бога, но, скорее, как аспект философский, нежели религиозный.

Так же высоко ценилось у арабов и красноречие, благо богатый язык позволял развиваться этому искусству. Пророк Мухаммед был прав: нация просто почему-то запоздала с раскрытием. Есть предположение, что виною тому неподходящий для развития городов жесткий климат. Существует версия, что примерно в IV – VI веках нашей эры климат Аравийского полуострова немного смягчился. Что и дало толчок стремительному развитию городов и оседлого земледелия.

Первые упоминания и легенды о Мекке. Кааба

До появления первых сведений о Мухаммеде мы не встречаем в исторических источниках достоверных сведений о Мекке. Возможно, правда, именно о ней рассказывает в своей «географии» Птолемей (II в. н. э.), называя ее Макораба.

Но уже в V веке Мекка считается важным перекрестком торговых путей. В конце VI века, когда отношения между Ираном и Византией обострились, и купцы, не желая случайно оказаться в центре военных действий, стали искать новые маршруты для своих караванов, значение Мекки выросло еще больше. Фактически она стала почти единственной точкой, связывающей континентальные районы Азии с югом Аравии и африканским побережьем.

Помимо центра торговли, благодаря своему положению в очень крупном оазисе, Мекка стала еще и центром земледелия.

Согласно многочисленным легендам, сначала Меккой владело племя джурхум, затем с юга пришло племя хузаа, которое позже было вытеснено племенем курайш (корейш).

Ко времени рождения Мухаммеда курайшиты уже плотно обосновались в этом городе. Основным их бизнесом были верблюды и охрана караванов. Также они взяли на себя и организацию ярмарок, которые проходили здесь дважды в год, весной и осенью. Во время торговых дней, как и во время олимпийских игр в соседней Греции, войны племен прекращались.

Курайшиты взяли под свою охрану и языческих идолов, установленных неподалеку от Каабы. Паломничество в это место охранялось «мирным» законом и приносило мекканцам неплохую прибыль.

Кааба, или «Дом Бога», храм кубической формы, считается древнейшим храмом на Земле.

Его высота 12,5 метров, общая площадь 191 кв. м, а площадь внутреннего пространства составляет 13 X 9 метров. Стены Каабы шириной в один метр. Слово «кааба» в арабском языке означает «высокое место, окруженное почетом и уважением».

Кааба неоднократно перестраивалась, предположительно от 5 до 12 раз, в том числе и до рождения Мухаммеда. Происхождение Каабы не ясно. Согласно мусульманским преданиям, это Пророк Адам, первый человек на Земле, построил данное святилище в знак своего воссоединения с Богом вокруг посланного ему с архангелом Гавриилом «камня прощения».

Сначала этот камень был белого цвета, но, впитывая людские грехи, он почернел, как безлунная ночь. Сейчас Черный камень вделан в стену Каабы на высоте полутора метров и заключен в оправу из серебра. Его видимая поверхность составляет 16,5 на 20 сантиметров.

Черный камень Каабы, или, по-арабски, аль-Хаджар аль-Эсвад, – самый известный священный метеорит. Впрочем, некоторые ученые считают, что это расплавленный песок, смешанный с метеоритным веществом, взятый из кратера Вабар, расположенного в 1080 км к востоку от Мекки в «пустом квартале» Саудовской Аравии. Эту версию подтверждает то, что Черный камень не тонет, о чем неоднократно упоминается в различных священных текстах, и даже так его однажды опознали, вернув после похищения карматами в 930 году.

Сын Адама Шис (Сиф) сменил деревянное святилище на каменную Каабу. Во времена Пророка Нуха (Ноя), на время потопа, Кааба была вознесена на небеса и потом возвращена. Но место ее было забыто, а Кааба разрушена. Позже Пророк Ибрахим (Авраам) по приказу Аллаха вновь возвел Каабу на этом же самом месте. Его последователи совершали паломничество к Каабе, поклоняясь небесной Каабе, вокруг которой совершают таваф (ритуальные обходы святилища) ангелы.

Постройкой Каабы Ибрахим руководил, стоя на плоском камне, который парил над землей. Камень был принесен архангелом Гавриилом для облегчения строительства и служил чем-то вроде лесов. Этот камень, с отпечатком ступни Ибрахима, называется Макам Ибрахим («место стояния Ибрахима», в переводе на русский) и находится в нескольких метрах от Каабы.

Известно, что уже в III веке до нашей эры Кааба была пантеоном арабских племен: внутри нее было размещено до 360 изображений богов. По некоторым данным, в центре Каабы находился идол Хубала – божества племени курайш в образе человека с золотой рукой, который считался повелителем небес, властелином грозы и дождя. Жители Мекки не препятствовали, подобно римлянам, внесению чужих богов в свой храм, а наоборот, всячески поощряли это, делая свой город центром различных верований.

Около изображений богов арабы приносили жертвы и гадали.

Возможно, в мусульманских преданиях и преувеличивается значение Каабы для тогдашнего арабского мира, но, тем не менее, мекканский календарь был принят по всей территории Аравии задолго до пришествия ислама. Это говорит о том, что Мекка была не только самым крупным городом на полуострове, но и еще городом-законодателем культуры и религии.

Считается, что основал Мекку сын Ибрахима от рабыни Хаджар (Агарь в Библии) – Исмаил. Когда Сарра начала просить Ибрахима избавиться от рабыни и ее сына, он долго не соглашался, но потом получил повеление от Бога и отвез их на указанное Богом место и оставил там. Агарь была удостоена видения ангела, который сказал ей: «Умножая умножу семя твое и не сочтется от множества: се ты во чреве имаши и родиши сына и наречеши имя ему Исмаил (Ишма-эль значит „услышал Бога“): яко услыша Господь смирение твое. Сей будет селный человек, и руце его на всехъ и руки вспехъ на него, и пред лицемъ всея братии своея вселится» (Бытия XVI, 10-12). «О Исмаиле же се послушах тебе: и се благословихъ его, и возращу его, и умножу его зело: дванадесять языки родит и дам его в язык велий» (Бытия XVII, 20; см. также XXI, 13, 18).

Через некоторое время у Исмаила и Хаджар закончилась вода, и напрасно Хаджар искала колодец или источник: среди голых скал не было даже намека на воду. Тогда Хаджар удалилась от Исмаила, чтобы не видеть предсмертных мучений своего сына. Тот, в отчаянии, начал ударять землю ногой, и вдруг на этом месте забил источник. Хаджар, услышав его крики и думая, что на него напали дикие звери, в великом горе устремилась к сыну. Увидев воду, она напоила его и напилась сама, а чудесный источник бережно огородила камнями, и ныне он называется Замзам.

Ибрахим очень переживал, что оставил сына в пустыне, но Бог утешил его, говоря, что тот не только не умрет, но и станет родоначальником нового народа, весьма многочисленного и воинствующего: «рука его будет на всех».

Ибрахим постоянно навещал Исмаила, наставляя его в религиозных и житейских вопросах, правда, по просьбе Сарры, не сходя с коня. В очередной свой приезд он обнаружил, что Исмаила нет дома, а вышедшая из шатра женщина сказала, что она его жена, и начала поносить свою бедность и Исмаила. Ибрахим велел, когда Исмаил вернется, описать себя и сказать, что «порог в его шатре весьма плох и требует замены». Исмаил, вернувшись и услышав рассказ, понял, что отец не одобряет его брака, и отослал жену к ее родителям. Второй раз он женился на дочери джурхумита Мадада, местного вождя.

Ибрахим, в очередной свой приезд, снова не застал сына дома, но новая жена обходилась с ним почтительно, предложила ему молока, мяса, фиников и хлеба и, не смотря на все расспросы Ибрахима, говорила, что жизнью она очень довольна. Тот повелел описать себя и сказать, что «новый порог в шатре превосходен». После смерти Хаджар Ибрахим стал часто гостить у сына и по повелению Бога построил Каабу.

От старшего сына Исмаила руководство Каабой перешло к племени джурхумитов, находящемуся под покровительством вавилонян. Но в третьем веке нашей эры другое арабское племя, Бену-Хузаа, осадило Мекку, и джурхумиты, покидая город, разрушили Каабу и засыпали Замзам. Хузаиты восстановили Каабу. Один из потомков Исмаила, Аднан, женившись на дочери вождя хузаитов, поселился в Мекке, а его праправнук Фир, по прозвищу Курайш, стал родоначальником нового племени – курайшитов. Уже через двести лет курайшиты стали настолько мощны, что выгнали хузаитов и из Мекки, и из ее окрестностей. Возглавил это изгнание потомок Фира в седьмом колене Кусай. Это произошло за 150 лет до рождения Мухаммеда.

История этого изгнания вполне напоминает продажу первородства за чечевичную похлебку. Кусай вырос в Ястрибе (Медине), куда был в детстве увезен из Мекки овдовевшей матерью. Вернувшись уже в зрелом возрасте на родину, он женился на дочери Холейлы, старейшины вождя племени хузаитов, владевших Каабой. Кусай надеялся, что тесть усыновит его и передаст ему ключи от Каабы. Но тот, хотя и позволял Кусаю время от времени замещать себя на должности ключаря, опасаясь обидеть соплеменников, умирая, передал ключи старейшему из рода Бену-Хузаа – Абу-Губшану.

Но Кусай умел ждать. И однажды, напоив Абу-Губшана допьяна, потребовал за очередной мех вина ключи от Каабы. Тот, ничтоже сумняшеся, согласился. До сих пор среди арабов существует выражение «торг Абу-Губшана», означающее крайне невыгодную сделку, а о последней степени глупости говорят: «Он глупее, чем АбуГубшан».

Но хузаиты не захотели спустить этого просто так и в защиту своих прав подняли оружие. Сил курайшитов для полноценного сражения не хватало, и Кусай вызвал своих родственников из Ясриба, обратившись к своему сводному брату Ризаху, сыну его матери от второго мужа. Так хозаиты были изгнаны из Мекки. А Кусай благоустроил святилище, учредил священное знамя (лива), священный налог (рифаде) и множество должностей, связанных с организацией празднеств: распределением воды, распоряжением процессиями и другими подобными обязанностями.

История Шейбу – хранителя источника Замзам

Внук Кусая Хашим также многое сделал для процветания города. Он, в частности, ввел практику раздачи еды самым бедным слоям населения. Умер Хашим в Сирии, куда отправился с караваном за продовольствием.

Его сын, Шейбу, вырос в Ясрибе, на родине матери. В Мекку его привез младший брат отца, Мутталиб, когда тот уже был юношей. Светловолосого и голубоглазого Шейбу сначала приняли за раба Мутталиба. Вскоре, правда, все выяснилось, но Шейба так и носил до конца жизни прозвище «Абд аль-Мутталиб» – «Раб Мутталиба». Братья Хашима один за другим умирали, что интересно, находясь по торговым делам: Мутталиб в Йемене, а Науфал в Ираке. Только четвертый брат, Абд Шамс, скончался в Мекке.

Шейбу стал старейшиной племени. Впрочем, все видные посты в Мекке занимали потомки Кусая, они же хранили и ключи от Каабы, то есть исполняли почетную обязанность сторожей. Замок на святыню пришлось поставить после нескольких попыток ограбления.

Как-то Шейбу, когда пришла его очередь сторожить, лег спать в ограде храма и во сне увидел духа в человеческом облике. Тот приказал ему:

– Раскопай Тибу!

– Что такое Тиба? – спросил у него Шейба, но тот, не отвечая, удалился.

Наутро Шейба рассказал про этот сон старейшинам, и те решили, что сон этот вещий и имеет какое-то важное значение. По их совету на следующую ночь Шейба лег спать в том же самом месте.

Дух снова явился, но приказал уже раскопать Барру. И, не отвечая на вопросы, которые ему пытался задать Шейба, удалился.

В третью ночь дух велел раскопать Замзам. Но, что удивительно, Шейба не знал и этого названия. В том ли дело, что он был не местный, или в том, что легендарный источник был уже основательно позабыт жителями Мекки, – неизвестно. Дух, потеряв терпение, все-таки пустился в некие туманные объяснения, из которых стало ясно, что речь идет о воде, которая должна утолять жажду паломников, и о месте в ограде Каабы, где «течет кровь, кишат мухи и вороны вьют гнезда».

Этих намеков оказалось достаточно: утром, позвав сына, Шейба отправился к той части ограды Каабы, куда выбрасывались внутренности жертвенных животных, и где и в самом деле было в изобилии мух и воронов, не говоря уже про свернувшуюся кровь.

Убрав скопившийся за многие годы мусор, Шейба с сыном начали копать землю и весьма скоро натолкнулись на камни, которыми был раньше обложен источник. Пришедшие поглазеть городские жители следили за этими действиями с большим интересом, некоторые, правда, считали, что рытье ям в ограде Каабы кощунственно. Впрочем, через пару дней все сомневавшиеся прикусили язык, поскольку на дне ямы появилась вода и были найдены золотые изображения двух газелей и несколько мечей и кольчуг производства сирийских мастеров.

Сразу же возник спор, кому должны принадлежать находки. Шейба считал, что они его по праву, но жители города возражали. В итоге было решено положиться на волю Всевышнего. Было изготовлено шесть гадательных стрел: две золотых, символизирующих антилоп, две черных, символизирующих мечи и доспехи, и две белых – «пустышки». Стрелы были вложены в руку статуи Хубала, самого большого и самого почитаемого бога Каабы, покровителя, в том числе, и гадания. Было решено, что в жеребьевке примут участие три стороны: Кааба, Шейба и горожане. Храмовому гадателю, по традиции, завязали глаза, и он стал вытаскивать из руки идола стрелы, предварительно говоря, для кого он это делает. В итоге золото досталось Каабе, доспехи и оружие – Шейбе, а горожане не получили ничего.

Довольный Шейба прибил и золотых газелей, и свои мечи к дверям Каабы.

Затем стали решать, что же делать с источником. Он не только оказался самым полноводным в Мекке и ее окрестностях, но и вода в нем была отменного качества, гораздо вкуснее, чем где бы то ни было. Из этого спора, кстати, очень четко становится понятно социальное устройство тогдашней Мекки. Жители не только спорят со своим, так сказать, «мэром», но и без их одобрения он не имеет права принять никакого решения. В итоге постановили, что за источником будет все-таки приглядывать Шейба. Про частную собственность на источник воды, естественно, и речи не могло быть; но и такое «беспокойство» приносило приглядывающему за родником неплохой доход.

Источник, видимо, послужил благословением Шейбы не только в материальном плане. Он и так был весьма богат, так что это не слишком его интересовало. Угнетало же Шейбу другое: жены родили ему только одного сына, что по тем временам было не то что мало, а чудовищно мало. Во-первых, один сын вряд ли бы смог достойно содержать отца в старости, да и тому бы пришлось от него зависеть полностью, а во-вторых, люди, которые имели мало сыновей, не пользовались в Аравии никаким авторитетом. Было ясно, что такого человека Аллах не благословляет. Все рождающиеся и рождающиеся дочки лишь вводили Шейбу в еще большую печаль.

Шейба дошел до такого отчаяния, что даже публично пообещал, что если Всевышний подарит ему десять сыновей, то одного из них он принесет в жертву Аллаху.

Но вскоре после открытия Замзама жены Шейбы начали рожать мальчиков и подарили счастливому отцу целых одиннадцать сыновей. При распространенной в те годы младенческой и детской смертности было чудом, что все младенцы остались живы.

Шейба понял, что обещание необходимо исполнять. Собрав сыновей, он объяснил им, что происходит, и те согласились с волей отца: нельзя обижать Всевышнего. Было изготовлено 12 гадательных стрел, на них написаны имена сыновей, и вся мужская часть семьи отправилась в Каабу, к известному нам уже Хубалу.

Гадатель вытащил стрелу с именем Абдаллаха, самого младшего и самого любимого сына. Шейба смирился и с этим. Вынув подготовленный нож для жертвоприношений, он повел Абдаллаха к камням Исафа и Найлы, традиционному месту жертвоприношений, около которого и был найден святой источник. Камни эти, кстати, считались обращенными в камни людьми, наказанными за то, что они решили заняться в Каабе сексом. Не совсем ясно, сделали они это из «хулиганских» побуждений или творя свои религиозные обряды: в то время сакральный секс в храмах был весьма распространенной практикой.

Между тем мекканцы, с интересом наблюдавшие за гаданием, стали отговаривать Шейбу от такого решения, говоря, что подобная жертва может стать плохой традицией, и, к тому же, не ясны ее последствия. Никакое наказание Шейбе за убийство сына не грозило, в те времена каждый мог распоряжаться своим ребенком как ему заблагорассудится, его могло осудить лишь общественное мнение. Больше всех настаивал на неправильности такого решения Шейды Аль-Мугир, родственник его жены, матери Абдаллаха. Он предложил обратиться к прорицательнице, устами которой, считалось, вещал Всевышний. Женщина жила в нескольких сотнях километров от Мекки, в селении Хиджаз, неподалеку от Ясриба.

– Возможно, Аллах захочет другой жертвы, более ценной в его глазах, – говорил Аль-Мугир.

Шейда немедленно, вместе с Абдаллахом, отправился к прорицательнице. Прорицатели древней Аравии мало отличались от своих коллег в остальном мире. Употребляя психостимулирующие средства, они впадали в транс и начинали вещать, оглашая волю пришедших к ним или вселившихся в них духов.

Но в этот раз что-то пошло не так: предсказательница никак не могла войти в транс. После многих попыток она, уже на следующий день, призвала к себе Шейбу и спросила, объяснив ситуацию, какова в Мекке цена за пролитую кровь.

Шейба рассказал, что в случае пролития крови за прекращение кровной мести берут десять верблюдов.

– Предложи Всевышнему эту цену, – сказала женщина, – а если он откажется, то постепенно увеличивай число верблюдов...

Отец с сыном вернулись в Мекку и снова пришли в ограду Каабы с десятью верблюдами и приготовленными гадательными стрелами.

Девять раз подряд жребий выпадал на Абдаллаха, и каждый раз Шейба пригонял еще десяток верблюдов. Когда верблюдов стало сто, то стрела выпала им. Шейба, опасаясь, не было ли это случайностью, еще дважды просил предсказателя бросить жребий, и он каждый раз указывал на животных.

Верблюды были принесены в жертву, и жители Мекки долго праздновали спасение любимого сына хранителя Каабы, благо мяса жертвенных животных было более чем достаточно.

В 569 году Шейба женил своего любимого сына на девушке из небогатой, но благородной семьи – Амине. Легенды приписывают Абдаллаху неимоверную красоту и утверждают, что 200 девушек умерли в Мекке от разрыва сердца, узнав о назначении даты его свадьбы. Этот факт, пожалуй, мы оставим без комментариев.

Через год в браке Абдаллаха и Амины родился мальчик. Ему дали имя – Мухаммед.

ГЛАВА 3. ПРОРОК МУХАММЕД И ЗАРОЖДЕНИЕ ИСЛАМА (570-632 ГГ.)

Осада Мекки в «год слона»

Пятьсот семидесятый год по Р. X., в арабских летописях обозначенный как «год слона», выдался для тогдашнего мира непростым. Про «год слона» немного ниже, пока же предыстория.

Курайшиты, как уже сказано, фактически монополизировали окрестную торговлю, и йеменские купцы несли большие убытки. Они не могли торговать сами и были вынуждены пользоваться посредничеством мекканцев. В итоге курайшиты получали основную прибыль от торговли, и в 569 – 570 годах правитель Саны Абрахи отправился в поход на Мекку. Он собирался не просто приструнить курайшитов, но еще и разрушить Каабу, а ее святыни перевезти к себе, сделав свою столицу центром паломничества из окрестных земель. В армии Абрахи даже присутствовали боевые слоны, что произвело на арабов очень сильное впечатление, ведь такое животное они видели впервые, и год нашествия абиссинцев вошел в летописи как «год слона». Ужас, вызванный появлением этих животных, стал надолго образом стихов и поэм.

Войско Абрахи выглядело очень внушительно и без боевых слонов: большинство курайшитов, не дожидаясь захватчиков, собрали свой скарб и покинули Мекку. Оставшиеся приготовились к осаде. Но, как это ни удивительно, город так и не был захвачен. Легенда говорит, что над войском Абрахи, как только оно стало под стенами города, появились стаи маленьких птичек, которых было настолько много, что они затмили солнце. Каждая птичка держала в лапках небольшой камушек и, оказавшись над войском, бросала его вниз. Захватчики получали раны, гибли тысячами и были вынуждены повернуть назад. Вскоре после этого пошли сильнейшие ливни, и остатки воинства были смыты в Красное море.

Историки, впрочем, настаивают, что разгромили войско Абрахи не птички, а эпидемия оспы, которая как раз в это время впервые пришла на Аравийский полуостров.

Также в этот год Персия наконец-то решила разобраться с Йеменом, и большой военный десант, вышедший из трюмов боевых кораблей, на несколько десятилетий оставил Южную Аравию под владычеством Персии.

Абд аль-Мутталиб (уже знакомый нам хранитель Шейбу), глава клана, кстати, пытался наладить отношения с Абрахи, воспользовавшись его помощью в межклановой борьбе. Его двоюродные братья, сыновья Абд Шамса, мешали ему вести бизнес, который, как вы понимаете, состоял как раз в перепродаже товаров. Но природа или Всевышний пока этого не хотели. Очень любопытно то, что, благодаря развитию рыночных отношений, кланы, до этого единые, стали дробиться из-за внутренней конкуренции, и дела уже велись не по признаку крови или родства, а во многом руководствуясь материальной выгодой.

Рождение Пророка

Летом 570 года сын Шейба Абдаллах отправился в Сирию по торговым делам. Хотел ли он вернуться к рождению ребенка – неизвестно. Но как бы то ни было, его жена 29 августа родила мальчика. Мальчика назвали Мухаммедом. (Небольшой домик на тогдашней окраине Мекки, где произошло это событие, всего метрах в четырехстах от Каабы, уже через сто лет был перестроен, и вместо него воздвигнута мечеть.)

Маленький Мухаммед так и не дождался возвращения своего отца: тот умер, стремясь в Мекку через два месяца после его рождения. Некоторые историки считают, что Абдаллах не дожил даже и до рождения сына и тот стал сиротой, еще находясь в утробе. Какая из версий более правильна – сказать сложно, ясно одно: Мухаммед никогда не видел своего отца и стал сиротой если и не в утробе матери, то в самые первые месяцы своей жизни.

Дед Мухаммеда, Шейба, собрав всю знать города, устроил роскошный многолюдный пир по поводу рождения внука.

В традициях курайшитов было воспитание детей в пустыне, среди кочевников, подальше от зноя, пыли и антисанитарии большого города. Давно было подмечено, что детская смертность вдали от Мекки значительно меньше. Зиму дети жили в городе, а весной отправлялись в «деревню». Женщины-кочевницы приезжали в Мекку и предлагали свои услуги в качестве няни. Но маленького Мухаммеда никто не хотел брать: «няньки» опасались, что плата за сироту может вноситься несвоевременно, а в случае нового замужества матери может и вовсе прекратиться.

Но одна из женщин, которой то ли не повезло, то ли она была менее расторопна, и ей так и не досталось ребенка из «полной семьи» на воспитание, посоветовавшись с мужем, решила взять «хотя бы этого сироту». Так Мухаммед в шестимесячном возрасте оказался у Халимы, кочевницы из рода Бану Саад, рода, который пас свои стада в двухстах километрах к юго-востоку от Мекки, неподалеку от оазиса Таиф. Таиф, кстати, был чем-то вроде курорта, и семьи многих состоятельных мекканцев переживали здесь летнюю жару.

У Халимы и ее мужа Аль-Хариса было две дочери и сын. Дела их шли совсем плохо, но плата за воспитание Мухаммеда немного стабилизировала их материальное положение. Семья круглый год жила в шатре. Длинные, заостренные с одного конца деревянные колья вбивались в землю и затем тщательно связывались веревками, что позволяло шатру устоять даже в самый сильный ветер. Сверху он покрывался черным войлоком из шерсти коз. Вокруг шатра выкапывался неглубокий ров, чтобы было где скапливаться дождевой воде и она не затекала в шатер. Внутри шатер был разделен войлочной занавесью на две половины: мужскую и женскую, на которой жили еще и дети. Отапливался он обыкновенным костром, дым от которого уходил через дыру в потолке, а топливом служили сухой верблюжий помет и хворост, нарубленный на склонах гор.

Основной пищей кочевников служило верблюжье молоко и различные его производные: сыр, творог, кумыс... Место хлеба в рационе занимали финики, покупаемые или вымениваемые у жителей оазисов.

Весной, когда степь покрывалась зеленью, кочевники съезжались и вместе ставили десятки шатров. Но по мере наступления лета, а с ним и засухи, сочной зелени становилось меньше, и каждая семья отправлялась искать корм для своих животных самостоятельно.

Сведений о жизни Мухаммеда в племени Бану Саад история до нас не донесла. Сам он всегда хорошо отзывался о своей приемной семье и даже гордился этими годами, говоря: «Я араб больше, чем кто-либо из вас, я не только курайшит, но меня еще вскормило племя Бану Саад».

Пребывание Мухаммеда в племени резко оборвалось. Как-то он играл со своим молочным братом неподалеку от шатра, присматривая заодно за ягнятами. К мальчикам подошли двое мужчин в белом. Один из них держал в руках широкий золотой сосуд, наполненный снегом. Дети были удивлены подобным визитом: в степи не часто увидишь пешего человека, тем более так необычно одетого. Но то, что произошло дальше, вообще выходило за границы реальности и скорее напоминало фильм ужасов.

Один из мужчин уложил Мухаммеда на спину и... раскрыв его грудную клетку, вынул сердце. Из сердца незнакомцы извлекли черную капельку и выкинули ее. Промыв и сердце, и внутренности ребенка снегом из золотого сосуда, они вернули сердце в грудь и, закрыв грудную клетку, удалились. Брат Мухаммеда в смертельном ужасе бросился в шатер, но когда Халима и родные вышли, то они увидели, что Мухаммед, абсолютно здоровый, только очень бледный, стоит около входа.

Он повторил приемным родителям ту же самую невероятную историю, что только что рассказал его молочный брат. Это событие очень испугало опекунов, и они решили немедленно вернуть мальчика в Мекку.

Халима не стала рассказывать о произошедшем событии Абд аль-Мутталибу, не поведал о нем и Мухаммед. До поры эта история оставалась под спудом.

О величине Мекки, помимо того, что летописцы утверждают, что длиною она была около трех километров, говорит еще и то, что Халима и ее муж потеряли Мухаммеда в сутолоке, приехав в город. Впрочем, через несколько часов он был найден и возвращен деду. Мекка за время его непродолжительного отсутствия сильно выросла.

Впрочем, стиль застройки изменился не особо: город состоял из одноэтажных домиков с плоскими крышами, обычно глинобитных, реже из камней, который добывались тут же, неподалеку от городской заставы. Главная улица, она же караванный путь, проходила через весь город, и по ней почти круглосуточно шли караваны. Дома в два-три этажа были только у главной площади. Обычно это были или гостиницы, или лавки, или мастерские, с нижним «техническим» этажом и жильем хозяев наверху.

Раньше главы кланов курайшитов жили весьма скученно, строя свои дома поближе к Каабе. Но к этому времени наиболее бедные члены кланов стали застраивать окраины, где также селились различные приезжие.

;Кстати, чтобы поселиться в Мекке, необходимо было иметь поддержку одного из населявших ее кланов, чужаки здесь были вне закона. Торговля все больше разлагала первобытнообщинное общество, и множество из снискавших покровительство для поселения в Мекке не только уже не были родственниками местных жителей, но и не были арабами: все больше поселялось здесь греков, персов, евреев.

Но в этом богатом городе, несмотря на свое знатное происхождение и принадлежность к могущественному роду, жизнь Мухаммеда складывалась не очень гладко. Отец оставил ему с матерью в наследство всего лишь пять верблюдов, несколько овец и рабыню-абиссинку Баракат.

Круглый сирота

Когда Мухаммеду было шесть лет, мать отправилась вместе с ним и рабыней к родственникам в Ясриб. На обратном пути она тяжело заболела и в пути умерла. Она была похоронена близ дороги под местечком Абва.

Рабыня привезла мальчика в Мекку, где его воспитанием сначала занимался Абд аль-Мутталиб (Шейба). Впрочем, у главы клана было не слишком много времени, и вся его забота состояла в том, что он препоручал Мухаммеда кому-нибудь из менее знатных родственников, для того чтобы те приглядывали за тем, как сирота одет и обут, и следили за тем, всегда ли он сыт. Но, тем не менее, дед искренне любил своего внука, ведь он напоминал ему потерянного сына. Целые дни и ночи Шейба проводил в Каабе, и Мухаммед месте с ним. Дед даже позволял мальчишке сидеть на своей койке, на которой он и ночевал в ограде святилища. Больше никто из внуков и правнуков Шейбы такой чести удостоен не был, а из взрослых родственников – только несколько избранных.

Скорее всего, именно такое времяпрепровождение породило в мальчике интерес к религии, и он познал ее возможности.

Однако судьба продолжала бить маленького Мухаммеда. Когда ему исполнилось восемь лет, его любимый дед Абд аль-Мутталиб умер. Он отправился с дипломатической поездкой в Сану, столицу Йемена, пытаясь наладить отношения с новым проперсидским правительством. В дороге он заболел и, возвратившись в Мекку, начал готовиться к смерти. Все свои дела он передал старшему сыну Абу Талибу и попросил его заботиться о Мухаммеде. Также он призвал дочерей и попросил их исполнить те плачи, что они подготовили для его похорон. Эти тексты дошли до нас, и, что интересно, ни в одном из них нет никакой религиозности. Дочери оплакивали «благородного человека без пятна позора», «опору и защиту семьи», храброго, доброго и щедрого... Восточных сладкоречивых эпитетов было более чем достаточно, но слово «бог» не встречалось ни разу.

Стоит, наверное, рассказать о тогдашней традиции похорон.

Когда хоронили хранителя Шейбу, то женщины клана курайшитов сняли все свои украшения, смыли белила и румяна и, облачившись в траурные платья, покрашенные в темно-синий цвет, стали причитать, разрывая на себе одежду и расцарапывая свои лица. Некоторые в цвет траура – темно-синий – выкрасили себе руки и лица. Мужчины, также одетые в цвет траура, посыпали свои головы пеплом. Нанимались на похороны и профессиональные плакальщицы. Что-то подобное тем плачам, наверное, кто-то из нас слышал в старых русских деревнях. Но в древней Мекке это было вполне прибыльной профессией, и в деле оплакивания существовали свои «звезды», чьи «выступления» ценились особенно дорого и которые могли «завести» аудиторию и просто заставить плакать даже самых бесчувственных. Эти женщины так же раздирали ногтями свои лица, умело смешивая свою кровь с алым соком дерева саккура.

Тело деда Мухаммеда отнесли на край города, где уложили в могилу, нишу в боковой стене, высотой примерно метр. Это делалось для того, чтобы, если на могилу прилетят ангелы, то покойный мог бы спокойно сесть, не сгибаясь, и побеседовать с ними. Вместе с ним закопали его лук, меч и стрелы. Создав небольшой холмик, на нем разбили множество глиняной посуды и полили водой, чтобы лучше росла трава. К вбитому в могилу колышку была привязана верблюдица. Ее голова с помощью уздечки была повернута назад, в таком положении животное оставалось умирать от голода и жажды, чтобы еще больше подчеркнуть скорбь живых по покойнику. Таким образом, Шейба был обеспечен всем, что могло ему понадобиться на том свете: оружием, посудой и транспортным средством, которое к тому же дает пропитание.

Какое впечатление произвели эти похороны на маленького Мухаммеда, можно судить уже по тому, что он, вырастая, запретил профессиональных плакальщиц и самоистязания на похоронах.

Но это будет еще не скоро. Пока же ему предстояло осваиваться в семье дяди, Абу Талиба.

Абу Талибу перешло по наследству от Шейбы распределение налога среди неимущих паломников. Распоряжение источником Замзам перешло к его брату Аббасу. Такие особенности распределения должностей по завещанию Шейбы говорят, по всей видимости, о том, что Абу Талиб не был особо религиозным человеком. В истории он остался как мощный предприниматель, лично руководивший своими многочисленными делами и порою даже сам возглавлявший караваны. Деньги клана, в данном случае «сынов Хашима», работали как общий капитал, и бизнес древних арабов можно сравнить с нынешним акционерным обществом, главой которого и был Абу Талиб. Впрочем, помимо чисто коммерческих дел он был обязан решать еще множество и других вопросов, возникающих в клане. То есть быть кем-то вроде мирового судьи.

Мухаммед никогда не отзывался о своем дяде плохо, так что воспитание и содержание, которое ему было дано, он считал достаточным. Мухаммед не знал грамоты, но обучать бедного сироту было бы расточительством. Это понимали все, начиная с дяди и заканчивая и самим малолетним племянником. Так что у него было детство, обычное для бедного ребенка той эпохи и того места.

Целыми днями он или помогал взрослым вести хозяйство, или играл со сверстниками. Игра была одна: в войну. Мальчики должны были готовиться к взрослой жизни, и поэтому эта игра всячески поощрялась. Дети обладали полными наборами игрушечного оружия: это были и луки, и стрелы, и мечи, и копья. Игрушки были очень похожи на настоящее оружие, только меньше и, естественно, не такие острые.

Но, как известно, кто хочет знаний, тот получает их. Несмотря на отсутствие официального обучения и на то, что Пророк так до конца жизни и не умел подписываться, все, чему было можно научиться, он узнавал с охотой. Жизнь взрослых тогда не была отделена от жизни детей, как это происходит в наше время, и дети, соблюдая, естественно, почтение, присутствовали при взрослых разговорах, слушая, как решаются важнейшие проблемы рода, и обучаясь искусству дипломатии и чувству справедливости. Помогая своему дяде в торговле, мальчик весьма быстро стал разбираться в товарах, ловко отличая качественный от бракованного, хотя несведущему человеку между ними было не увидеть порою никакой разницы. Верблюды, важная вещь в жизни купца и караванщика, также были под присмотром Мухаммеда, и, увидев в нем талант обращения с животными, Абу Талиб очень скоро направил маленького Мухаммеда пасти скот. Дети весьма рано приступали тогда к «взрослым» обязанностям. Ставшему пастухом Мухаммеду было всего десять лет.

Несмотря на теплое отношение к нему в семье дяди, на вопросы, как он рос, Мухаммед позже отвечал почти односложно: «Я был сиротой, и этим все сказано».

Но, тем не менее, об отношении к нему дяди говорит тот факт, что тот взял 12-летнего мальчишку с собой в путешествие к Сирии. Мухаммед очень хотел отправиться куда-нибудь с караваном и неоднократно просил об этом Абу Талиба, но тот лишь пожимал плечами:

– Ты еще слишком мал для этого...

И, в самом деле, путешествие по знойной пустыне тяжело и для взрослого человека, тем более что все в караване заняты своим делом и на счету каждый глоток воды и каждый финик.

Но как-то Абу Талиб решил отправиться через Ясриб и Табук в Южную Сирию. Мухаммед дождался отправления каравана – дядя уже садился в седло, – и подлетел к нему с просьбой взять его с собой, обещая, что будет исполнять всю работу, которая от него потребуется. Абу Талиб, человек, и просчитывающий любые последствия, и понимающий, что это для него лишняя забота и лишняя ответственность, все-таки согласился.

Верблюды идут не слишком быстро, примерно со скоростью пешехода, пять-шесть километров в час, и в день караван в среднем проходил около 30 – 40 километров, в зависимости от рельефа и еще нескольких определяющих факторов. Днем, в самую жару, караван всегда останавливался. Путь его был не прямым, а от колодца к колодцу. Стоит учитывать и то, что трава и кустарник отнюдь не всегда располагались там, где колодец, но каждую ночь верблюдов надо было отправлять пастись, так что зачастую это был еще один крюк. Путешествие до Сирии занимало, со всеми остановками, около двух месяцев. Прибавляем обратную дорогу и еще время, необходимое для продажи товаров, и получается, что на один караван уходило около полугода.

Безусловно, это путешествие обогатило мальчика бесценным опытом. Он не только увидел природу своей страны, то, как живут ее люди, но и как живут жители соседних государств, так что, обладая, несмотря на юность, значительным умом, он мог сделать множество выводов.

Ко времени этого путешествия относится одна из легенд, подчеркивающая избранность Мухаммеда.

Когда караван дошел до Басры, то один из живущих там православных монахов, который хотя и знал Абу Талиба в лицо, но никогда с ним не здоровался, неожиданно пригласил караванщиков разделить трапезу. Те, удивленные и польщенные таким приемом, отправились к нему в монастырь, а Мухаммеда оставили присматривать за вещами. Однако монах велел позвать и мальчика. Оказалось, что он прочитал в христианских книгах о том, что грядет новый Пророк, и по приметам, данным в этих книгах, узнал будущего Пророка в Мухаммеде. Указал он и на знак «пророчества» – родимое пятно между лопаток сироты. Сам Мухаммед, кстати, считал это пятно и впрямь божественным знаком и показывал его любопытным. У человека христианской культуры эта история, безусловно, вызывает улыбку: мы-то с детства знаем, что все тайные книги с пророчествами были как раз у восточных мудрецов, и они пришли, следуя за звездой, к колыбели Христа.

Впрочем, был ли этот разговор или нет – ничего он в жизни Мухаммеда не изменил. Будущий Пророк все так же продолжал пастушествовать, и, думается, главным событием тех лет, кроме путешествия, стало для него участие в небольшой войне.

Ему было около пятнадцати лет, когда закончилась война Фиджар, носящая имя «нечестивой». Племя кинана, в священные месяцы, напало на караван, идущий из Йемена к берегам Евфрата в обход Мекки. Охраняли караван люди из племени Кайс Айлан. Курайшиты, верные союзники кинанитов, тут же выступили им на подмогу. Вскоре под Таифом произошла решающая битва, в которой принимал участие и 15-летний Мухаммед. Он был всего лишь оруженосцем своих дядей и, собирая, подавал им стрелы. Но, тем не менее, бой он видел вблизи, и, думается, это сильно повлияло на его мировоззрение.

Арабская война, безусловно, история отдельная. Не было, во-первых, никакого строя, и бой сразу же переходил в личные схватки, потому всем всегда было хорошо известно, кто дрался геройски, а кто струсил. Во-вторых, это была все-таки пешая война. Денег, чтобы содержать лошадь, у большинства арабов не было, и потому бойцы были в основном пешими. Обладатели же лошадей получали трофеев раза в три больше, чем обыкновенные воины. А дележ трофеев без ссор и споров практически никогда не обходился. Зачастую воины бросали битву, поняв, что победа уже близко, и отправлялись захватывать трофеи. Бывали случаи, что поле битвы, почти полностью оставленное предполагаемыми победителями, случалось занято теми, чье имущество уже неосмотрительно поделили.

Битва, при которой присутствовал Мухаммед, была не из легких. Она продолжалась весь день, и сначала успех был на стороне кайситов. Но к вечеру мекканцы все-таки одержали победу. Трофеи были поделены, пленные уведены в Мекку в предвкушении уплаты за них выкупа, и через несколько дней с йеменцами был подписан договор о запрете прохода через земли Кайс Айлан, а те подписали договор о сотрудничестве с Меккой, которая теперь монополизировала торговлю с Ираком.

Но, впрочем, несмотря на победы над «внешним конкурентом», торговые распри в самой Мекке продолжались. Несколько кланов, объединившись, запретили йеменским караванам входить в город и фактически ввели монополию на торговлю с Йеменом. Те, кто не мог снаряжать собственные караваны, а пробавлялся скупкой товаров, фактически оказались не у дел, в том числе и клан хашим, к которому принадлежал Мухаммед. Все обделенные добычей кланы также объединились и организовали «Конфедерацию добродетельных» (Фудул). В конфедерацию входили кланы хашим, аль-Мутталиб (потомки двоюродного деда Мухаммеда), зухра, тайм, аль-Харис и Асад.

Мухаммед вспоминал, что был свидетелем заключения договора в доме Абдаллаха, сына Джувана, и очень ценил этот договор, говоря, что это прекрасный пример справедливости, и подчеркивал, что, будучи уже Пророком, все равно бы подписал такой документ.

Этот договор сыграл в дальнейшем большую роль в жизни Мухаммеда.

Самостоятельная жизнь

Когда Мухаммеду исполнилось двадцать и он вместе с совершеннолетием получил независимость от дяди, то начать собственное дело он не мог. Но Мухаммед был профессионалом во всех отраслях торговли: и в обращении с верблюдами, и в закупке товаров, и поэтому он легко находил работодателей. Человеку, работающему в этой отрасли, необходима безупречная репутация, и Мухаммед даже заслужил прозвище «Правдивый», что, безусловно, поднимало его ценность в глазах купцов.

В 595 году на талантливого и честного молодого человека обратила внимание богатая вдова Хадиджа. Пережив двух мужей, она вела торговлю не самостоятельно, что было бы сложно в те времена, а с помощью наемных управляющих, которые получали не оклад, а долю от прибыли. Через своего раба Майсура она предложила Мухаммеду отвезти караван со своими товарами в Сирию и, закупив там греческие и персидские товары, вернуться. Это было очень серьезное предложение, и, прежде чем его принять, Мухаммед посоветовался с Абу Талибом. Тот был знаком с Хадиджей и посоветовал Мухаммеду предложение принять. Так он второй раз в своей жизни отправился с караваном. Впрочем, Майсур пошел с ним, и было кому помочь молодому караванщику в случае возникновения трудностей. Караван Мухаммед остановил под Дамаском – у курайшитов не было права беспошлинной торговли на территории империи. Тщательно разузнав положение со спросом и цены в различных городах, Мухаммед успешно, по выгодной цене, продал товар Хадиджи и закупил требуемое.

Пребывание в течение месяца в Сирии показалось Мухаммеду очень интересным. Он, продолжая исполнять все религиозные обряды курайшитов, уже давно числил себя ханифом. Эти люди, причудливо совмещая древние арабские легенды и культы с верой в единого бога и бессмертие души, были весьма близки по своему воззрению к иудеям и христианам. Ханифы так же соблюдали традиционные посты: три раза в год, с течение сорока, девяти и семи дней они не ели и не пили до заката. Мухаммед пытался держать пост полностью, не вкушая ничего круглые сутки, но быстро пришел к выводу, что это не угодно богу: вместо душевного подъема он испытал лишь слабость и плохое настроение. Так же ханифы, считая, что грешно представать пред лицом бога грязным, ввели практику религиозных омовений перед молитвой. Мухаммеду эта традиция нравилась: он внимательно следил за собой, а свою роскошную прическу и бороду умащивал маслом и постоянно расчесывал.

Мухаммед был поражен тем, как благополучно живут и достойно ведут себя ханифы, и, пытаясь осмыслить увиденное, сравнивая их жизнь с собственным бытом, пришел к выводу, что всему причиной единобожие этого клана.

Переполненный новыми впечатлениями и мыслями Мухаммед вернулся в Мекку и отчитался Хадидже о проделанной работе, передав ей привезенный товар. Он оказался высокого качества и поэтому был продан в Мекке по необычно высокой цене. Хадиджа, пораженная талантами Мухаммеда, заплатила ему вдвое больший процент, чем было договорено. С этих пор она регулярно поручала Мухаммеду вести свои дела.

Чем больше Хадиджа общалась с молодым управляющим, тем он ей больше нравился. Его честность, недюжинный ум и торговый талант произвели на женщину изрядное впечатление.

В Мекке женщине было сложно вести самой торговые дела, впрочем, Хадиджа успешно обходила это неудобство. Ее проблема была в ином: родственники, пользуясь тем, что она женщина, постоянно хотели поделить ее состояние. Хадиджа не поддавалась уговорам и, обдумав все, решила, что так понравившийся ей Мухаммед сможет стать не только управляющим, но еще и прекрасным мужем. Бедность будущего супруга ее не смущала, она была сама весьма богата, а он же, наоборот, благодаря этому попадал в зависимое положение и не смог бы привести в дом других жен, которых Хадиджа терпеть не собиралась.

Все это, конечно, чисто бытовые нюансы, а была ли там любовь или все строилось на деловом расчете – судить не нам.

Вопрос о свадьбе решился очень быстро. Как-то верный раб Хадиджи Мансур пришел к Мухаммеду в гости «с важным разговором». Мухаммед пригласил того в дом.

– Ты молодой парень, – начал Мансур, – и, наверное, подумываешь о женитьбе...

Что Мухаммед и в самом деле об этом подумывает, секретом ни для кого не было. Он даже сватался к дочери Абу Талиба Фахите, но получил отказ из-за своей бедности. Мухаммеда вряд ли было можно назвать совсем уж бедным человеком, и он без труда мог найти себе жену среди дочерей кочевников, которые охотно отдавали их за мекканцев, или даже среди дочерей не очень богатых горожан. Но он прекрасно понимал, что его женитьба может или послужить толчком к дальнейшему приобретению богатства и власти, либо поставит на его, пока еще туманных, мечтах крест.

– Я могу подумывать о чем угодно, – ответил Мухаммед, – но я еще не скопил средств для свадьбы...

– Порою этот вопрос не очень важен...

– Когда это он не очень важен?

– Ну, например, тогда, когда тебе делает предложение богатая женщина, к тому же красивая и знатная...

– Кто же это?

– Хадиджа!

Услышав имя своей работодательницы, Мухаммед очень обрадовался. Жизнь поворачивалась к сироте другой своей стороной.

Мансур доложил хозяйке о реакции потенциального жениха, и та решила поговорить с Мухаммедом лично:

– Мы из одного рода, ты сын моего дяди. И о твоем таланте и твоем уме можно говорить долго. Упомянуть твою красоту также не будет лишним. Я хотела бы видеть тебя своим мужем. Что ты можешь ответить?

Мухаммед подтвердил свое горячее желание. Это был смелый поступок: в те времена в Мекке девочек отдавали замуж в возрасте десяти-двенадцати лет, и Хадиджа вполне годилась ему в матери. Мухаммед подозревал, что услышит в свой адрес много насмешек, но это его не остановило.

Дело было лишь за формальностями. Мухаммед рассказал о состоявшемся разговоре дядям и получил их благословение. После этого вместе с ними же он отправился к отцу Хадиджи Хувайлиду просить руки дочери. Нельзя сказать, что тот был рад тому, что богатство уплывает из семьи, но, во-первых, родство с хашимитами было почетным, а во-вторых, решала в семье все-таки дочь, обеспечивающая все денежные поступления.

За Хадиджей было дано богатое приданое: все, что она заработала за эти годы. За Мухаммедом дядья дали двадцать укийа золота, это примерная стоимость двадцати верблюдов.

Свадьба была сыграна в доме Хадиджи, и на ней присутствовали все достойные люди клана хашимитов. Это и Абу Талиб, их глава, большой дипломат, но не очень успешный купец, и Абу аль-Узза, первый богач Мекки, дядя Мухаммеда Аббас, присматривающий за священным колодцем Замзам и за снабжением паломников водой...

Была приглашена на свадьбу и кормилица Мухаммеда Халима – из города она вернулась с подаренными ей Мухаммедом сорока овцами – роскошным подарком.

Со стороны Хадиджи тоже было несколько заметных в городе людей, но в нашей истории заметную роль сыграет ее двоюродный брат Варака. Жены у него не было, и фактически, если он не отправлялся в паломничество, то жил он у Хадиджи. Он, как и Мухаммед, был ханифом, только – в отличие от своего зятя – весьма образованным, знавшим множество языков и прекрасно разбирающимся во всех религиях. Он, кстати, безоговорочно одобрил выбор своей двоюродной сестры и даже сказал на свадьбе речь, которую обычно произносит отец невесты.

Были, естественно, на празднестве и традиционные пожелания детей:

– Чтобы ваша семья увеличивалась сыновьями, но не дочерьми!

Но вряд ли кто-то рассчитывал, что Хадиджа в своем возрасте сможет иметь детей и в третьем браке. Но вышло то, чего никто не ожидал: Аллах благословил семью Мухаммеда и Хадиджи множеством детей.

Первым родился мальчик, которому дали имя аль-Касим, а Мухаммед получил почетное прозвище – Абуль-Касим, что означает отец Касима. Но, увы, радость была недолгой: в два года аль-Касим умер.

Затем Хадиджа родила, одну за другой, четырех дочерей – Рукайю, Зайнаб, Умм Кульсум и Фатиму. Вряд ли стоит рассказывать о чувствах Мухаммеда и о том, как он был расстроен рождением девочек. Но наконец Хадиджа порадовала его и родила сына, которого назвали в честь отца Мухаммеда Абдаллахом. Но тот прожил еще меньше первого сына. Третий сын был назван ат-Тахиром, но умер он еще в младенчестве. Больше детей у Хадиджи не было.

К дочерям Мухаммед относился очень тепло, и они отвечали ему взаимностью, а когда выросли, были ему духовно близки. Младшая дочь, Фатима, названная так в честь бабки Мухаммеда, матери его отца, была рядом с Мухаммедом до его последних дней.

Семейному спокойствию и взаимопониманию двух этих людей могли позавидовать многие. Мухаммед был верен Хадидже, считая, что даже похотливый взгляд, брошенный на другую женщину, уже грешен. Хадиджа очень беспокоилась о своем молодом муже и, если тот долго отсутствовал, посылала служанок его искать. Вряд ли это была ревность: Хадиджа не просила, чтобы они вернули его домой, а лишь желала убедиться, что с ним все в порядке. Любовь к Мухаммеду изменила ее, и это привело к тому, что она, желавшая раньше быть главной в семье, беспрекословно ему подчинялась.

Жили молодые в доме Хадиджи, расположенном к северо-востоку от Каабы, в нижней части Мекки. При доме был даже сад – символ богатства, в котором росло большое абрикосовое дерево, под которым стояла беседка. Здесь Мухаммед часто беседовал о боге с двоюродным братом Хадиджи ханифом аскетом Варакой.

Когда дочери подросли, то Рукайя и Умм Кульсум были выданы за сыновей Абу аль-Уззы, весьма к тому времени разбогатевшего и даже претендовавшего на роль главы клана хашимитов. Сам он был женат на сестре Абу Суфиана, главе клана Абд Шамс, враждебного хашимитам и «Конфедерации добродетельных». Деда Абу Суфиана звали Омейя, и его потомство носило еще и прозвище Омейядов.

Зайнаб выдали замуж за родственника Хадиджи, преуспевающего в делах представителя клана Абд Шамс.

В семье осталась лишь Фатима.

Дела, впрочем, у Мухаммеда шли не слишком гладко – богатые жители Мекки все сильнее монополизировали торговлю, и вскоре семья Мухаммеда уже не имела возможности снаряжать караваны, перебиваясь лишь продажей-перекупкой в границах города.

Но и с этим становилось все сложнее. Своей лавки у Мухаммеда не было, и он был вынужден работать на рынке, который порою, из-за отсутствия товаров, на корню уже скупленных богачами, и вовсе замирал то на несколько дней, то на несколько недель.

Мухаммед, скупая по возможности товар, продавал его на ярмарках, которые, увы, случались не слишком часто: три-четыре раза в год. Это приносило неплохую прибыль, но за периоды бездействия эти деньги просто проедались.

Черный камень в стене Каабы

В 605 году, через десять лет после женитьбы Мухаммеда, Каабу обокрали.

Хотя святыня и стояла запертой, кражи все-таки были очень большой редкостью, и замок висел не столько от воров, сколько от искушения. Мекка была шокирована. Но вскоре горожане, зарабатывавшие себе на жизнь подобно современным частным детективам (полиции в городе не было), вычислили вора. Им оказался некий Дувейк. Его судили, постановили, что он вор, и, как вору, отрубили кисть правой руки, а потом, как осквернителя святыни, на десять лет изгнали из Мекки. Подозревали также в соучастии в краже и троих курайшитов, в том числе и Абу аль-Узза, дядю Мухаммеда. Но улик против них не было, а поскольку тогда истина: «не пойман – не вор», действовала не только в «уголовном праве», но и в общественном мнении, репутации этих людей остались чистыми.

Грабители, кстати, не взламывали дверь, а просто перелезли через стену – крыши на тогдашней Каабе не было. Снова возник разговор о необходимости перестройки святыни, которая пришла в весьма ветхое состояние из-за частых наводнений и регулярно случавшихся в ней пожаров. Разговоры эти шли давно, и был даже готов проект новой Каабы – крытой, но мекканцев останавливала необходимость разрушить старый храм – никто не был готов ломать святыню.

В это же время неподалеку от Джидды на берег был выброшен потерпевший крушение византийский торговый корабль. Вернее, это был уже не столько корабль, сколько набор отличных досок. Это было принято за мистический знак, ставящий окончательную точку в споре, и было однозначно решено перестраивать храм. Был найден даже плотник (редкая профессия в Арабии), житель Мекки родом из Египта, согласный взяться за установку крыши. Смущало курайшитов лишь одно: в Каабе уже много лет жила ядовитая змея, почитавшаяся как священная. К людям она относилась очень агрессивно, и о том, чтобы просто вынести ее оттуда, не могло быть и речи. Но в один из дней, когда решалась судьба Каабы, внезапно спустившийся с небес орел схватил змею когтями и унесся под облака. Это было воспринято как выражение воли богов, и необходимость строительства новой крытой Каабы уже никем не ставилась под сомнение.

Было решено, чтобы никто не мог впоследствии гордиться своей особой ролью в возведении святилища, выделить каждому клану работу над частью стены, а крышу возвести совместно. Хашимиты, кстати, в числе строителей Каабы не упоминаются. По всей видимости, их роль в общественной жизни Мекки к этому времени уже стремилась к нулю, и они были вынуждены примкнуть к более сильному клану.

Было заготовлено необходимое количество каменных блоков, и перестройка началась. Но когда дело дошло до водворения на место Черного камня, случилась ссора. Каждый клан хотел участвовать в этом ритуале, а люди из рода Абд ад-Дар и Ади даже принесли в Каабу сосуд с кровью и вымыли в ней свои руки, поклявшись умереть, но не допустить, чтобы установка Черного камня прошла без их участия.

Старейшина, к которому обратились за советом, принял решение, что мекканцы должны выбрать тот клан, который посоветует первый человек, вошедший в двери Каабы. Первым человеком, вошедшим после этого решения в Каабу, оказался Мухаммед. И он принял решение, устроившее всех; можно лишь позавидовать его дипломатическому дару. Он сказал, что камень необходимо положить на кусок ткани и совместными усилиями всех кланов поднять до нужного уровня, а он сам уже поставит в одиночку его на место. Таким образом, Мухаммед, не принимавший участия в перестройке Каабы, сыграл в ней фактически главную роль.

Впрочем, достоверность этой истории под вопросом: сам Мухаммед никогда об этом не упоминал, и есть подозрение, что это лишь легенда.

Приемные сыновья

Прошло еще несколько лет. Как говорится, судьба играет человеком, и неизвестно, что изменит вашу жизнь к лучшему. Поэтому последовавшие далее события, которые принесли разорение множеству мекканцев, помогли семье Мухаммеда значительно улучшить свое материальное положение.

Разразившаяся засуха погубила все посевы в окрестностях Мекки и Хиджаза. Скот не мог найти себе места для пастбища, кочевники разорялись сотнями, в стране начался голод. Многие из мекканцев держали свои капиталы в верблюдах, и отсутствие пастбищ – это был очень сильный удар по их благополучию. Относительно небогатый Мухаммед не мог собрать денег на приличное стадо, и поэтому все сбережения их семьи держались в драгоценностях. Выяснилось, что в засуху это самая стабильная валюта, и дела Мухаммеда пошли значительно лучше.

Абу Талиб, важный человек в жизни Мухаммеда, был практически разорен. Сговорившись с другим дядей, Аббасом, Мухаммед предложил Абу Талибу, что они возьмут некоторых из его детей на воспитание. Тот, осознавая безвыходность своего положения, согласился, попросив оставить ему только Акила, старшего сына. В итоге Аббас приютил Джафара, второго сына Абу Талиба, а Мухаммед – семилетнего Али, младшего.

Сначала все думали, что это будет временная мера, но Абу Талиб так и не смог достичь прежнего благосостояния, и Али остался жить в семье Мухаммеда. Он считал своего двоюродного брата практически отцом и нежно его любил, Мухаммед отвечал ему тем же.

Не забывал в эти тяжелые дни Мухаммед и про других своих родственников, он помог и семье своей кормилицы Халимы, племя которой оказалось на краю голодной смерти, а ее дочь к этому времени оказалась в рабстве. Мухаммед выкупил дочь из рабства и дал Халиме денег, которые позволили ей благополучно пережить время засухи.

Появился в это же время у Мухаммеда и еще один приемный сын. Молодой араб-кочевник Зайд, попавший в плен к курайшитам, при дележе добычи достался Хадидже. Заметив, что новый раб находит с Мухаммедом общий язык и они часто беседуют, Хадиджа подарила его мужу.

Мухаммед скоро стал относиться к Зайду не как к рабу, а как к свободному человеку, а когда через пару лет в Мекку приехал отец Зайда, желая его выкупить, то Мухаммед предложил Зайду или уйти в родное племя без выкупа, или остаться в Мекке в доме Мухаммеда. Зайд выбрал Мухаммеда, извинившись перед отцом. После этого растроганный Мухаммед не только официально освободил Зайда из рабства, но и усыновил его.

Так, не имея родных сыновей, Мухаммед получил двух приемных.

Благодаря засухе, как мы уже сказали, материальное положение семьи Мухаммеда и Хадиджи немного укрепилось, и Мухаммеда это вполне устраивало. Он уже не был катастрофически беден, а набирать большое богатство ему казалось уже ни к чему, он считал, что «излишняя пища и питье умерщвляют сердце». Ему было 38 лет, и он все больше желал посвятить остаток своих дней служению богу.

Обращение

Мухаммед как человек, настроенный мистически, придавал большое значение своим снам. Тем более что они были у него исключительно конкретные и несущие, как казалось и ему, и окружающим, особый мистический смысл. Он неоднократно обсуждал свои вещие сны и с Хадиджей, а особенно с ее двоюродным братом Варакой, стараясь понять, о чем же хотят сказать и о чем предупреждают его боги в таинственных снах.

Через несколько лет свадьбы, после смерти старшего сына, Мухаммеда стали посещать и странные припадки, во время которых его тело била дрожь, а лицо бледнело. После этого он чувствовал невыразимую тоску и не хотел ни с кем общаться. Несмотря на уговоры Хадиджи, ни к врачам, ни к заклинателям он обращаться не хотел, считая, что эти припадки не болезнь, а знак чего-то большего, что он пока не может понять.

Мухаммед часто молился, используя для этого пустую комнату в своем доме, что для тех времен было несколько странно. Тогда молитвы в основном возносились или перед иконой, или, в Аравии, перед изображением Бога.

Но Мухаммед утверждал, что Бог есть везде, и поэтому не важно, где Ему молиться и в какую сторону обращать лицо. Молился он громко, в полный голос, считая, что это позволяет лучше сосредотачиваться на произносимых словах. Пытаясь полностью концентрироваться на молитве, Мухаммед с этой целью часто уходил за город, и особенно ему полюбилась гора Хира, находящаяся в нескольких часах ходьбы от Мекки. Вряд ли это даже можно было назвать горой, скорее всего это просто был холм, мало чем отличающийся от таких же пустынных холмов, которых много в этой местности. Зато здесь не было караванных троп, а из-за весьма скудной растительности кочевники не гоняли туда свои стада, и Мухаммеду здесь никто не мог помешать. Часто он, взяв еду и воду, останавливался там на несколько дней, пережидая плохую погоду в пещере на склоне горы. Порою с ним отправлялась и Хадиджа, и они молились вместе. Много времени Мухаммед отдавал здесь самосозерцанию, или медитации, говоря современным языком, считая, что «час созерцания лучше, чем год благоговения».

Здесь же он привык проводить и весь месяц рамадан, время традиционного поста у арабов.

Именно в месяц рамадан 920 года эры Селевкидов, или 610 года от рождества Христова, в ночь на 24-е число, когда Мухаммед спал в пещере, к нему явился некто в человеческом облике, со сверкающим свитком в руке.

– Читай! – сказал ему дух.

– Я не умею, – ответил Мухаммед.

Тогда явившийся положил свиток Мухаммеду на грудь, и тот почувствовал небывалую тяжесть, такую, что едва мог дышать. Затем дух снял свиток и снова приказал Мухаммеду читать, но тот повторил, что не умеет этого делать. И снова явившийся положил ему свиток на грудь. Было настолько тяжело, что Мухаммед подумал, что сейчас он умрет. Но свиток был снят, и Мухаммеду снова было приказано читать.

– Что мне читать? – спросил Мухаммед, боясь, что свиток снова ляжет ему на грудь.

– Читай! Во имя Господа твоего, который Сотворил человека из сгустка.

Читай! И Господь твой щедрейший,
Который научил каламом (письму),
Научил человека тому, чего он не знал.

Мухаммед повторил сказанное, и дух удалился. После чего Мухаммед проснулся, а мы помним, что он придавал большое значение снам, и почувствовал, что все услышанное будто записано в его сердце.

Эту историю Мухаммед рассказывал много раз всем желающим, и те, в итоге, решили записать ее на бумаге в назидание потомкам. В разных списках слова, сказанные явившимся духом, разнятся, совпадают лишь сам факт явления и его дата. Кстати, слово в арабском языке, традиционно переводимое на русский как «читай», имеет в арабском несколько значений, в том числе «провозглашай» и «говори».

Проснувшись, Мухаммед, потрясенный сном, устремился домой. Там он бросился к Хадидже с криком:

– Горе мне! Я или поэт, или одержимый!

Хадиджа попыталась утешить его, говоря, что демоны вряд ли могли завладеть душой человека, который столько времени проводит, пытаясь познать Бога. Был разбужен и Варака, который как раз в то время пытался перевести на арабский Тору, Пятикнижие Моисея. Он посчитал, что на Мухаммеда снизошел, говоря языком христианства, Святой Дух, некогда являвшийся и Пророку Моисею.

Но эти слова не принесли спокойствия Мухаммеду. Принять явление Бога за явление дьявола или, наоборот, визит дьявола за явление Бога – и то, и другое грешно. Мухаммед долго обдумывал то, что он увидел в пещере, и в конце концов понял, что явившийся к нему не Бог, так как тот вездесущ и не имеет облика, а или ангел, или дьявол. Но кто именно, Мухаммед так и не мог решить. Дух же стал являться ему уже и в Мекке, даже более того, не во сне, а в реальности, однажды прямо в семейной спальне, когда Хадиджа спала.

Дух, молча стоявший в дверях, не произнося ни звука, исчез. Мухаммед рассказал об этом Хадидже, и она попросила разбудить ее, если молчаливый дух появится еще раз. Но когда во время очередного визита духа Мухаммед разбудил жену, то она никого не увидела, сколько ни вглядывалась во тьму.

– Поднимись, – сказала Хадиджа мужу, – и сядь около моего левого бедра.

Когда Мухаммед сделал это, она спросила его:

– Видишь ли ты его теперь?

Мухаммед ответил, что да, видит.

– Тогда обойди вокруг постели, – сказала Хадиджа, – и сядь у моего правого бедра.

Мухаммед сделал и это, но продолжал видеть духа. Тогда Хадиджа сказала Мухаммеду сесть меж ее колен.

Когда его жена раздвинула колени, то Мухаммед сказал, что дух сразу же исчез.

– О, сын моего дяди, – обрадовалась Хадиджа, – успокойся и благослови Бога! Это был ангел, а не дьявол!

Она справедливо решила, что дьявол вряд ли мог бы устыдиться наготы. Мухаммеда же это не убедило, и он еще долго размышлял о сущности явления. Склоняться к его божественной природе он стал только еще после нескольких визитов духа, во время которых тот объявлял ему: «Ты, Мухаммед, Пророк Бога, а я его посланник, Джабраил!» и продолжил диктовать слова из свитка.

Мухаммед знал, что многим народам Бог явил священные книги, а чем хуже арабы? Он был уверен, что ангел диктует ему стихи из священной книги, хранящейся на небесах. Впоследствии исламскими учеными было установлено, что ангел Джабраил двенадцать раз являлся Адаму, четыре раза – Еноху, сорок два раза – Ибрахиму, четыреста раз – Мусе (Моисею), десять раз – Исе (Иисусу) и Мухаммеду – двадцать четыре тысячи раз.

Порою отрывки из небесной книги Мухаммед слышал во сне, без всяких видений, надиктованные голосом. Все слова абсолютно точно впечатывались в его память, и он по-прежнему помнил их, даже проснувшись. Близость видения Мухаммед начинал ощущать во время бодрствования: его тело начинало дрожать, лицо покрывалось потом, голова тяжелела, а сознание практически отключалось.

По воспоминаниям современников, во время этих приступов Мухаммед «ревел, как молодой верблюд».

;Ощущая близость откровения, Мухаммед, где бы он ни был, ложился на землю, завернувшись в плащ. Это состояние, как описывал сам Мухаммед, сопровождалось звоном в его ушах, похожим на звон нескольких серебристых колокольчиков. Никаких слов он при этом не слышал, но, когда звон прекращался, то он знал продиктованные ему слова, которые были для Мухаммеда полной неожиданностью.

О полученных им откровениях Мухаммед долго никому, кроме Хадиджи и Вараки, не рассказывал. Сначала, по его словам, он хотел убедиться в святости явлений, а затем решил испытать провозвещаемую ему религию на самых близких ему людях.

Первой ислам, который в переводе означает «предание себя Богу», приняла жена Мухаммеда Хадиджа: «И уверовала в него Хадиджа, дочь Хувайлида, и поверила в то, что снизошло к нему от Бога, и помогла ему в делах его...»

В исламе и Бог, и его посланник неразрывно связаны. Если ты веришь в Бога, то принимаешь и то, что Мухаммед является его Пророком. От Мухаммеда не только поступали все строки новой священной книги, но лишь один он мог, по дару свыше, толковать их, объясняя остальным людям все темные и непонятные места.

Вскоре после Хадиджи новую веру приняли двоюродный брат и воспитанник Мухаммеда Али, которому тогда было пятнадцать лет, а затем и второй его приемный сын Зайд, который уже был взрослым и самостоятельным мужчиной.

Али перед принятием новой веры хотел посоветоваться с отцом, но Мухаммед, державший свою религию в тайне, запретил ему это делать:

– Или ты принимаешь ислам, или нет, но оставь все это в тайне...

Уже на следующую ночь Али поверил в Мухаммеда как в Пророка и пришел к нему с вопросом, что же необходимо делать.

– Свидетельствуй, что нет других богов, кроме Аллаха, – ответил Мухаммед, – единственного, без всяких помощников, отвергай аль-Лат и аль-Уззу и отрекись от всех богов, кроме Аллаха.

Живущую в его доме младшую дочь Фатиму, которой было всего пять лет и которая была мала для таких разговоров, и проживавшего с ним брата жены Вараку Мухаммед обращать не стал. Варака к этому времени близко сошелся с арианами, одной из христианских сект, которые хотя и были давно осуждены, но продолжали существовать. Мухаммед поэтому считал Вараку, как христианина, тем же «Человеком Книги» и не видел смысла в обращении того, кто молится тому же главному Богу, хотя и немного по-другому. Мухаммед уверовал, что он такой же Пророк, как и Христос, но посланный для просвещения арабских язычников. Несмотря на тайну, в которой принималась родными Пророка новая религия, о новой вере, распространяемой Мухаммедом, узнавало все больше людей. А виной тому стал случай.

Как-то раз Абу Талиб, занимаясь торговыми делами, случайно наткнулся в пустыне на своего сына и племянника, которые громко произносили слова молитвы. Удивившись, он вопросил, кому же они здесь, в пустынном месте, поклоняются.

Мухаммед честно рассказал все, что нам уже известно, и страстно призвал главу хашимитов признать единого Бога. Тот был не готов отречься от веры отцов, но ничего плохого в новой религии не увидел и разрешил сыну следовать за новым Пророком, пообещав, что если из-за новой веры возникнут какие-либо конфликты, то хашимиты заступятся за Мухаммеда.

Такая защита подтолкнула Мухаммеда к решению впервые провести публичную проповедь в Мекке, и результатом этого поступка стали новые приверженцы: одним из первых принявших новую веру стал видный представитель клана Тайм Абу Бакр. Он был прекрасным знатоком преданий и родословных, весьма любил умные беседы и славился еще как безупречно честный купец. Абу Бакр, вдохновленный проповедью Мухаммеда, самостоятельно понес ее в массы, начав пропагандировать ислам как среди друзей, так и среди тех, кому он покровительствовал. Вскоре решил принять ислам и его друг, Осман ибн аль-Аффан из мощного клана Абд Шамс, в клане, впрочем, видного положения не занимавший.

Через некоторое время, агитируя новых приверженцев, Абу Бакр привел к Мухаммеду тридцатилетних Аз-Зубайра из клана Асад и Абд ар-Рахмана, влиятельного человека из клана Зухра. Спустя некоторое время энергичный Абу Бакр привел к Мухаммеду еще двух, на этот раз уже юных, сторонников.

Впрочем, хотя ислам и вышел за пределы дома Мухаммеда, его проповедь все равно велась тайно, и за три года число исламистов увеличилось всего до сорока или пятидесяти, по разным данным, человек.

В основном это были молодые, хорошо обеспеченные жители Мекки, не добившиеся успехов ни в торговле, ни в общественной деятельности. Рабы и вольноотпущенники были тоже, но в очень малом количестве, и обычно они вступали в ислам вместе со своим господином. Примерно так же обстояло дело и с женщинами: они приходили лишь вместе с отцами или мужьями. Даже своих старших дочерей, к тому времени замужних женщин, Мухаммед вовлекать в ислам не стал.

Что привлекало этих людей к Мухаммеду – точно сказать сложно. Но, скорее всего, его проповедь была воплощением некоей мечты о Золотом Веке, о возвращении былых времен, где все равны и несут перед Богом равную ответственность, поддерживая друг друга. Социальное расслоение в Мекке в те времена достигло своего апогея, а религия оставалась прежней, и готовящийся социальный взрыв искал себе и нового Пророка и новой веры, которая бы всех уравняла.

В отличие от Христа, который провозглашал, что он принес «не мир, но меч» и предлагал отречься от этого мира, Мухаммед желал всего лишь сделать жизнь своих последователей максимально счастливой и комфортной именно на земле, его вера должна была объединять людей, а не разобщать их.

– После поклонения Богу самое лучшее дело – любить друг друга, – говорил Мухаммед, – но вы не исполните обязанностей своих перед Богом до тех пор, пока не будете любить друг друга...

Любовь должна, по словам Мухаммеда, начинаться с семьи, в которой муж любит и заботится о жене, а та благочестива и предана своему мужу. Родители обязаны любить детей, а дети – родителей. Нам трудно себе представить жестокие нравы того времени, но именно Мухаммед осудил арабский обычай убивать новорожденных девочек, и всего через несколько десятилетий об этом варварском обряде практически забыли.

Говоря о порядках в семье, Мухаммед утверждал, что дети не должны, даже мысленно, попрекать родителей за их поведение, достаток или внешность, – не должны их упрекать ни за что.

Рабство Мухаммед не осуждал, хотя и говорил, что мусульманин не может быть в рабстве у мусульманина, а отпустить на волю своих рабов другой веры будет богоугодное деяние, так как все люди, даже другой национальности и веры, созданы Богом. И, не разделяя слово и дело, первый подал пример, освободив своих рабов, которые впоследствии приняли ислам и стали верными сторонниками своего бывшего хозяина.

Отменил Мухаммед и обычай кровной мести, запрещая убивать «всякую живую душу, которую Бог запретил убивать, если только не по праву».

Выдвинутый Мухаммедом принцип милостыни, которая должна была «очищать» подающего, должен был сгладить социальное неравенство в общине. Кто не подавал милостыни, тот не мог считаться исламистом. Размер милостыни не был регламентирован, но сам Мухаммед подавал пример, тратя свое с Хадиджей имущество на поддержку бедных участников общины. Некоторые исламисты подавали милостыню сами, другие же жертвовали деньги Мухаммеду, чтобы творить добро в тайне от других. Все эти деньги распределялись весьма справедливо, и Мухаммед никак не выделял ни своих близких, ни родственников. В итоге из одного из богатых исламистов он стал чуть ли не самым бедным членом общины. Но это его не расстраивало – уже давно он проповедовал принцип умеренности, даже еще до прихода к нему Джабраила.

Проповедь отказа от богатства и роскоши Мухаммед дополнял примерами из жизни, утверждая, что власть находится «в руках злых». Это вызывало в его сторонниках, так и не добившихся, в основном, ни богатства, ни должностей, живейший отклик.

Своим последователям Мухаммед велел делать то, чем и сам занимался уже много лет: молиться, поститься, размышлять о Боге и совершать добрые дела.

Религия только создавалась, и верующие очень часто обращались к Мухаммеду за уточнениями по множеству вопросов. Не удивительно: мир, с точки зрения Мухаммеда, был гораздо сложнее, чем казалось простым людям: его населяли ангелы и демоны, пронизывала божественная энергия, а чтобы в нем ужиться, приходилось принимать множество непростых решений.

Мухаммед порою не мог, видимо, даже и предположить, какие вопросы ему будут заданы, однако на правах Пророка всегда находил верный ответ. Он указывал, например, что физическая чистота перед Богом есть одно из условий веры, и настаивал, чтобы его последователи чистили зубы палочкой из акации – мисуаком (который не только чистит рот, но и угоден Господу, усиливает действенность молитвы, радует ангелов, просветляет глаза, придает блеск зубам, укрепляя их и отгоняя боль, а еще способствует пищеварению).

Ангел Джабраил, – утверждал Мухаммед, – велел ему употреблять для очищения рта именно мисуак. И после еды мисуак лучше двух служанок.

Также он велел своим последователям промывать по утрам нос, процедура эта, как мы понимаем, важна для здоровья, о чем Мухаммед, видимо, знал по собственному опыту, а к тому же во время сна в носу, как он утверждал, поселяются духи.

Такие же подробные разъяснения следовали и о том, почему по утрам необходимо не только помолиться, но еще и умыться, причем в чистой воде, а не из тазика.

Все эти гигиенические правила были хорошо известны и до Мухаммеда, но он систематизировал эти нормы и провозгласил их обязательными для каждого верующего.

Община собиралась почти каждый день по очереди в домах исламистов. Мухаммед произносил для начала небольшую проповедь, а затем верующие приступали к молитве. Пророк громко произносил небольшой фрагмент молитвы, а собравшиеся хором повторяли его слова. В положенных местах Мухаммед совершал поясные или земные поклоны, и вся община повторяла их за ним. Но, однако, в тесно населенной Мекке, не привлекая чужого внимания, молиться становилось все сложнее, и община стала уходить по ночам в пустыню. За это время она сильно сплотилась и стала настоящим братством, связанным узами как духовными, так и материальными.

Но Мухаммеда, хоть он и радовался подобному успеху, не покидало беспокойство. С самого начала создания общины видения ангела прекратились. Даже глядя на энтузиазм и преданность новообращенных, на укрепляющуюся общину, Мухаммед не радовался, как прежде, а все чаще и чаще впадал в глубокое уныние, даже депрессию, и согласно легенде порою даже размышлял о самоубийстве. Ислам осуждает самоубийц, а также людей, впавших в уныние, но, видимо, состояние Мухаммеда было таково, что он, не получая новых откровений, порою разочаровывался не только в той общине, что создал, но переставал верить в Бога и загробную жизнь.

Опасался он, по всей видимости, и того, что его община так и останется не слишком значительной сектой, каких было вокруг множество: знатные люди Мекки не хотели становиться исламистами, и приток верующих в общину, и так слабый, остановился окончательно.

Мухаммед стал в одиночку уходить в пустыню и целыми днями там ходил, не зная, что ему делать, и всматривался в пропасти, раздумывая, не стоит ли ему туда прыгнуть. Как-то, в минуту полного отчаяния, Мухаммед, давно присмотревший себе высокий и смертельно опасный обрыв, решился свести счеты с жизнью, но как только он дошел до обрыва и стал на самый край перед бездной, как ему явился Джабраил и произнес:

– Не забывай, ты Пророк Бога!

Это видение помогло Мухаммеду избавиться от острых приступов депрессии, но радикально его настроение не улучшило. Причина его, видимо, была в том, что он не мог донести свою веру до множества людей, а не только в отсутствии видений.

Свои блуждания по пустыням вокруг Мекки Мухаммед не бросил, и однажды, подняв голову, он увидел ангела, посещавшего его на горе Хира. Тот восседал на огромном троне, и выглядело это все устрашающе.

Известный арабист, академик В. В. Бартольд, считал, что Мухаммед и в самом деле мог видеть фигуру во все небо, но это было лишь отражение его самого. В науке этот эффект носит название «Броккенского призрака». Это явление часто наблюдается в Германии, в районе горного массива Гарц. Именно на горе Броккен, согласно поверьям, нечисть празднует Вальпургиеву ночь, отпугивая с помощью призрака случайных посетителей. Во многих книгах по оптике есть вполне удачные фотографии этого эффекта, когда увеличенная в сотни раз тень человека падает на утренний туман, и складывается впечатление, за счет того что тень простирается в глубь тумана, что изображение находится очень далеко.

Мухаммед, как только ангел исчез, устремился домой и, пожаловавшись на видение жене, отправился в любимую беседку, где лег, завернувшись по привычке в плащ. И тут же услышал голос, который был настолько мощен, что мог принадлежать только Богу:

– О завернувшийся!

Встань и увещевай!

И Господа твоего возвеличивай!

И одежды свои очисть!

И скверны беги!

И не оказывай милость, стремясь к большему!

И ради Господа твоего терпи!

Мухаммед понял, что это, фактически, приказ начинать публичные проповеди, ему повелевают выйти из тени на свет.

Начало публичных проповедей

Несмотря на то что Мухаммед и его сторонники всячески скрывали новую религию и факт существования своей общины, понятно, что в таком городе как Мекка вряд ли что возможно утаить долгое время. Горожане давно уже догадывались о том, что эти люди, хотя и похожи на ханифов, исповедуют все-таки какую-то свою веру. Поэтому обращение Мухаммеда к публичной проповеди не стало ни для кого откровением.

В Мекке не было ни правительства, ни человека, который бы исполнял какие-либо подобные функции. Все необходимые для жизни города вопросы решались на общем собрании глав и старейшин кланов, которые проходили в Доме собраний.

В случае какого-либо важного события, требующего вмешательства горожан, собрать мекканцев мог любой человек. Этим и воспользовался Мухаммед. Рано утром он поднялся на холм ас-Сафа, расположенный в центре Мекки, и, перечислив поименно представителей всех кланов, увещевал их прийти в Дом собраний.

Это обращение вызвало панику – обычно общий сбор объявлялся при нашествии кочевников из других племен или в подобных же не слишком приятных случаях. Многие мекканцы явились на собрание уже с оружием. Но Мухаммед стал говорить о едином Боге, жизни после смерти и необходимости молитвы и добрых дел. Мекканцы молчали. Настроенные на то, что случилось что-то страшное, они ожидали чего угодно, но только не религиозной проповеди. Когда же Мухаммед объявил, что он Пророк, то тревога сменилась смехом, и собравшиеся, смеясь в голос, стали свистеть и улюлюкать.

Дядя Мухаммеда Абу аль-Узза один из первых начал выкрикивать ругательства, и Мухаммед, пока еще всеобщий шум не заглушил его голос, начал полемизировать с дядей, предрекая тому, что он будет гореть в аду, а его жена Ум Джамиль будет подкладывать дрова. Абд аль-Уззу с тех пор получил на остром мекканском языке новое прозвище Абу Лахабом («Тот, кому уготовано место в аду»), и это, собственно, был единственный результат проповеди. Мухаммед не ожидал многого, но полное фиаско его потрясло и снова вогнало в депрессию.

Но Аллах не позволял ему больше лежать, завернувшись в плащ:

– Встань и проповедуй! – снова говорил ему голос. – Советую начать со своей родни.

Мухаммед разослал приглашения клану хашимитов, который уже давно утратил свое значение в Мекке и вполне подходил для «целевой группы». Дома у Мухаммеда собралось около сорока человек из клана. Пришли и дяди Мухаммеда: Абу Талиб, Аббас, Хамза и даже свежепереименованный Абу Лахаб решил не пропускать новой проповеди.

Сначала поговорили о делах, затем сели пировать. После щедрого угощения Мухаммед попытался проповедовать, но Абу Лахаб воскликнул:

– Наш хозяин околдует нас! – И, испуганные этой глупой угрозой, хашимиты тут же разошлись.

Но через некоторое время Мухаммед собрал всех еще раз и уже смог рассказать им то, что хотел донести, упирая на то, что роду хашимитов несказанно повезло, что Пророк вышел именно из их колена.

Для рода, который с вершины жизни и благоденствия оказался на периферии, эти слова были слаще меда. Мало кто поверил, что Мухаммед и в самом деле является Пророком, но они начали осознавать, что новая религия может принести их клану некие выгоды. Впрочем, официально принимать ислам хашимиты не спешили: если религия потерпит поражение, то на будущем их клана можно будет и вовсе поставить крест.

– Кто же последует за мной, станет моим братом, моим душеприказчиком и моим наследником? – закончил Мухаммед свою проповедь, но ответом ему было молчание. Тогда его приемный сын Али, прислуживавший за столом, ответил:

– О, Пророк Бога! Я буду твоим помощником!

Мухаммед обнял мальчика и сказал:

– Вот мой брат! Слушайте его и повинуйтесь ему!

После чего гости, посмеиваясь над Абу Талибом, которому теперь предназначено повиноваться собственному сыну, разошлись.

Как религиозная проповедь две этих встречи клана в принципе не имели успеха, но зато хашимиты, увидев в исламе некий шанс обрести былое могущество, пообещали Мухаммеду, что не дадут его в обиду и, при критическом развитии событий, будут выступать на его стороне.

Между тем Мухаммед, который в молодости хоть и общался с поэтами, но поэтом себя никогда не считал, понял, что ему необходимо развивать дар красноречия. Он начал изучать с помощью грамотных и успешных в дискуссиях единоверцев арабские предания, христианские и ветхозаветные легенды, персидские сказания. Теперь его проповеди стали гораздо более грамотными и разнообразными с литературной точки зрения, и он уже не только говорил словами, данными ему в видениях, но и добавлял туда множество цветистых поэтических выражений.

Мухаммед не уставал показывать, что новая религия рассчитана на арабов и должна принести им благополучие: «За союз курайшитов, союз их в путешествии зимой и летом... Пусть же они поклоняются Господу этого дома, который накормил их после голода и обезопасил после страха!» В сурах, которые он читал, указывалось, что именно Бог, а не боги, расправился с «владельцами слонов» и послал на них стаи птиц с камнями из обожженной глины. Настолько интенсивная пропаганда стала задевать курайшитов, и они стали спорить с Мухаммедом, доказывая ему, что он не прав. Это уже был шаг вперед. Впрочем, очень популярным аргументом в споре среди неверующих в избранность Мухаммеда стала просьба совершить чудо: явить новый чистый источник, отодвинуть от города горы или хотя бы воскресить Курайшу, – и тут бы Пророку «сразу все поверили».

Мухаммед же отвечал, что просить Бога о чуде он никогда не осмелится, а сам он послан сюда для совсем других целей. Но явления чудес просили и сторонники Мухаммеда, терпящие всеобщие насмешки, но и им Пророк отвечал то же самое.

Впрочем, за год открытой проповеди число сторонников Мухаммеда увеличилось вдвое, и их стало около сотни. Нельзя сказать, что это был значительный прирост общины, но, тем не менее, какой-то успех проповедь имела.

Мухаммед понял, что надо менять тактику, и вместо мирного прославления Бога занялся нападками на языческих богов, почитаемых в Каабе. Но ему показалось, что и этого мало, и он ввел запрет для исламистов молиться за своих предков, которые были язычниками. При традиционном почитании в арабской среде своих корней это, конечно же, было очень смелое, даже радикальное решение. Не уставая, Мухаммед повторял день за днем, что все почитаемые предки курайшитов ныне горят в аду, и просить Бога за язычников – большой грех.

Новые постулаты ислама вызвали в Мекке большой шум. Как известно, город во многом был обязан своим благополучием именно богам Каабы, которые приводили сюда паломников и торговцев, а также делали Мекку центром притяжения всех кочевых племен.

Главам курайшитов стало ясно, что Мухаммед не столько создает новую религию, сколько созидает новый клан, не связанный никаким узами со старыми кланами. Понятно, что в явление ангелов своему соплеменнику, который рос среди них и которого они помнили еще мальчишкой-пастухом, они не верили, а считали, что вся эта проповедь вызвана жаждой власти и наживы.

Также было ясно, что Мекка и социальные отношения в ней уже созрели до введения некоей власти и перехода от статуса «вольного города» к формам правления, которые уже были приняты в соседних странах. Курайшиты понимали, что в сложившейся ситуации Мухаммед сможет легко претендовать на власть в Мекке. Но его воззрения отнюдь не устраивали сложившуюся властную верхушку: например, законы исламистов о милостыне и обязательном аскетизме.

Властная верхушка Мекки решила пойти на переговоры с Мухаммедом, пытаясь ограничить его пропаганду и влияние на простых граждан. Была назначена встреча у задней стены Каабы. Видные горожане, при большом стечении народа, спросили у Мухаммеда, что же он все-таки хочет. Чтобы он перестать хулить веру предков и богов, они искушали его, предлагая Пророку на выбор богатство, почет или власть. Скорее всего предложения эти были лишь попыткой показать собравшимся мекканцам, что ислам для Мухаммеда не так уж и важен. Но он отказался от всех соблазнов, заявив, что ему необходимо лишь одно: чтобы арабы признали всемогущего и милосердного Аллаха единым Богом и порвали с богами из Каабы, а также начали молиться и подавать милостыню.

Понятно, что публичные переговоры вряд ли могли привести к каким-либо результатам, перед народом никто не будет идти на компромисс в своих убеждениях. Но, по всей видимости, проводились с Мухаммедом и тайные встречи, которые также ничего не дали. Тогда было решено воздействовать на нового Пророка через его клан, и главы курайшитов отправились к Абу Талибу.

– Сын твоего брата хулит наших богов, – заявили они, – нашу веру и порицает наших отцов. Нет ни одного народа, у которого было бы меньше земли и источников воды, а существование – тяжелее, чем у нас, а он сеет смуту и подрывает благосостояние всего города. Потому или приструни его сам, или не мешай это сделать нам! Фактически это было предложение исключить Мухаммеда из клана и из обычаев кровной мести. Абу Талиб заверил старейшин, что он ни в коем случае не одобряет поведения племянника и даже считает, что тот либо болен, либо одержим демонами. Но сам он на него воздействовать не может, а что же касается их просьбы не мешать им, то никто и никогда не объявлял людей вне закона из-за болезни или одержимости, и позволить такого он тоже не может.

Через некоторое время делегация старейшин вновь повторила свой визит к Абу Талибу, выдвигая те же требования, но говоря, что если хашимиты не отрекутся от Мухаммеда, то те из них, кто его поддерживают, будут истреблены вместе с ним.

Абу Талиба, чье влияние в клане, несмотря на старшинство, из-за бедности становилось все меньше, такая перспектива отнюдь не порадовала. Это, как минимум, могло лишить его власти в клане, а как максимум и поставить под удар весь клан. Абу Талиб призвал к себе Мухаммеда и, объяснив ему ситуацию, попросил не «возлагать ношу, которую я не смогу нести».

Мухаммед сказал дяде, что даже если бы ему предложили взамен его проповеди Солнце и Луну, он бы все равно отказался. После этого Мухаммед, считая разговор оконченным, встал и, заплакав, попытался уйти, но Абу Талиб остановил его:

– Ты знаешь мое отношение к твоей проповеди, но я не выдам тебя...

Впрочем, открыто развязывать противостояние между кланами никто не спешил. Просто сначала исламистам запретили молиться у Каабы: ведь там находятся боги, которых они поносят, и это выглядело кощунством. Исламисты, впрочем, продолжали посещать Каабу даже под градом насмешек и ругани, показывая свою принципиальность. Такая же встреча ожидала их и на улицах Мекки, подзуживаемые богачами мекканцы начали относиться к исламистам все хуже.

– Вот идет внук Абд аль-Мутталиба, знающий все, что происходит на небесах, – смеялись язычники при появлении Мухаммеда, называя его одержимым обманщиком и колдуном. Приняли участие в травле и мекканские поэты: количество эпиграмм на Мухаммеда и его последователей исчислялось сотнями, исламисты стали любимыми персонажами анекдотов, и это, как считают многие исследователи, серьезно затрудняло нахождение новых сторонников.

Вспоминали Мухаммеду и то, что все его сыновья умерли в малом возрасте (подлый удар в спину), и, значит, боги его презирают. Кто-то даже вспомнил его старое прозвище «Куцый».

Стоит сказать, что по тем временам насмешки эти были не просто оскорбительны для человека, который понимал, что такое отношение не только позорит его предков, но и осложняет жизнь всего его потомства, но просто непереносимы. «Мы издревле не допускали обид, а когда при нас складывают презрительную морщину на щеках, мы ее выправляем», – писал гордящийся своим родом Абу Талиб в одном стихотворении. То, что Мухаммед оставлял подобные горькие укоры и насмешки без ответа, было, мягко говоря, очень необычным поведением и вызывало к нему вполне определенное отношение – как к человеку, не умеющему постоять ни за себя, ни за честь своего рода. Дочь Мухаммеда Рукайя, принявшая ислам, даже была возвращена мужем, сыном Абу Лахаба, в дом отца. Но вскоре Мухаммед выдал ее за Османа ибн аль-Аффана, одного из первых курайшитов, принявших ислам.

Как-то неподалеку от мусульман, собравшихся на тайную молитву в одном из ущелий, появились несколько язычников, начавших издеваться над их верой. Слово за слово, и вспыхнула драка. Саад, сын Абу Ваккаса, схватил оказавшуюся поблизости челюсть верблюда и, ударив ею одного из язычников, рассек тому лицо. Саад стал первым, кто пролил кровь за ислам.

После этой истории отношение к мусульманам в Мекке стало еще хуже, в воздухе уже витала тень приближающихся гонений. В идущего по улицам Мухаммеда летела уже не только ругань, но и комки грязи, а на порог его дома соседи по ночам выливали помои. Положение мусульман, а тем более Мухаммеда в Мекке стало настолько тяжелым, что в начале 614 года он был вынужден перебраться в дом своего сторонника, аль-Акрам, молодого человека из клана Махзум. Аль-Акрам имел дом в центре Мекки, был весьма богат, и это позволяло ему не всегда соглашаться с позицией собственного клана. В его доме Мухаммед жил под охраной преданных ему людей, и здесь же проходили собрания общины. Фактически это была уже осада, начинался период гонений на ислам. Впрочем, не стоит думать, что Мухаммед оставил свой дом и Хадиджу с дочерьми. Он наносил сюда регулярные визиты, но все-таки основное его пребывание в то время было в доме у аль-Акрама. Так было безопасней и для него, и для семьи. Стоит сказать, что Хадиджу никто врагом не считал, было понятно, что она следует за мужем, и никаких претензий к ней не было. Она вела спокойную жизнь и не участвовала в политике мекканских кланов. Никто из родственников не претендовал и на ее богатство, ведь все состояние Хадиджи было потрачено – частью на поддержку общины, частью на приданое для дочерей.

ГЛАВА 4. ГОНЕНИЯ НА BEPY

Как-то Мухаммед отправился молиться в Каабу. В «заповедном месте», между Каабой и северо-западной стороной ее ограды, стояли видные курайшиты, понося исламистов. Это место служило в городе чем-то вроде клуба, где собирались обсудить последние новости и просто поговорить. Зрелище Мухаммеда, совершающего ритуальные обходы вокруг святыни, лишь прибавило им злости, и они стали кричать в его сторону обидные слова. Мухаммед спокойно прошел мимо них раз, затем второй, а на третий остановился и спросил:

– Зачем вы говорите такие вещи? Ведь я пришел сюда с жертвой!

Это смутило курайшитов, и они извинились перед Мухаммедом. Когда он пришел помолиться на следующий день, то воспоминание о вчерашнем фиаско еще больше распалило собравшихся, и они уже сразу бросились к Мухаммеду, обвиняя его в поношении богов и неуважении предков. Тот спокойно подтвердил:

– Да, я говорю все это!

Это было последней каплей, кто-то из собравшихся схватил его за воротник, и началась потасовка. Охранявший Мухаммеда Абу Бакр бросился в толпу и, заслоняя Пророка своим телом, стал кричать:

– Почему вы хотите убить человека, который говорит, что Аллах его господин?!

Курайшиты отступили, но дочь Абу Бакра вспоминала, что в это день он вернулся домой с наполовину выдранной бородой.

Как-то к Мухаммеду, когда он был один, подошел Абу Джахль и стал ругать и ислам, и самого Пророка. Мухаммед молча сносил все оскорбления, и Абу Джахль, поняв, что все бесполезно, удалился, обругав напоследок Мухаммеда последними словами. Это услышала некая вольноотпущенница и, увидев через несколько минут возвращавшегося с охоты дядю Мухаммеда Хамзу, отличавшегося весьма богатырским телосложением, рассказала ему и про все оскорбления, и про то, что Мухаммед их безропотно проглотил. Тот в бешенстве отправился к Каабе и, найдя там Абу Джахля, подошел к нему и, ударив луком, рассек ему голову.

– Если ты оскорбишь моего племянника еще раз, то я снова сделаю то же самое! Я разделяю его точку зрения, и можешь сказать это мне! А если в силах, то верни мне удар!

Родственники Абу Джахля вскочили, готовые броситься на Хамзу, но Абу Джахль остановил их:

– Абу Омар прав, я, и в самом деле, грубо оскорбил его племянника.

Хамза, поняв, что, к полной своей неожиданности, признал себя исламистом, решил, что это была рука Господа, и принял ислам. Таким образом у мусульман появился надежный защитник, пользующийся в городе большим уважением, и насмешек, может, пока меньше и не стало, но совершать прямые оскорбления или нападки на Мухаммеда и его сторонников уже боялись.

От более серьезных последствий «кощунства» исламистов уберегала традиция кровной мести, ведь вся Мекка понимала, что убийство Пророка хашимиты не простят. Старейшины кланов даже пытались «выменять» Мухаммеда, предлагая Абу Талибу взамен отречения от племянника усыновить сына аль-Валида, одного из самых сильных и красивых мекканцев. Но тот не согласился:

– Вы хотите убить моего человека, а я должен буду взамен кормить вашего?

Впрочем, Мухаммед не всегда оставлял преследующие его насмешки без ответа, обещая своим врагам вечный огонь ада и проклятие всех их потомков. Некоторые, видимо, наиболее упорные, сумели даже попасть в суры Корана в качестве отрицательных примеров.

Гонения были настолько велики, что несколько мусульманских семей даже перебрались в Эфиопию. Понятно, что эта ситуация Мухаммеда не радовала: он терял верных ему людей.

В такой обстановке гонений неожиданно были опубликованы Мухаммедом пришедшие ему новые суры Корана, в которых богини из Каабы аль-Лат, аль-Узза и аль-Манат, пользовавшиеся особой любовью арабов, были названы ангелами, «дочерьми бога», и Аллах разрешал им поклоняться и обращаться к ним с просьбами. Эти богини обширно почитались в Аравии, например, храм аль-Лат находился в Таифе, храм аль-Уззы в Нахле, под Меккой, а храм аль-Манат – в Ясрибе.

Когда мекканцы услышали эту суру, то их ликованию не было предела: наконец-то сплотились исламисты и язычники! Главам курайшитов подобная уступка была тоже приятна: многие из них владели недвижимостью и держали торговлю и в Таифе, и в Ясрибе. В Таифе, кстати, имел большой бизнес дядя Мухаммеда Аббас.

Отношения между религиозными общинами Мекки нормализировались, и в город даже вернулись семьи, бежавшие в Эфиопию.

Впрочем, полноценного мира с мекканцами все равно не вышло: если раньше Мухаммед признавал Каабу единственной святыней, то теперь он стал славить и другие, «конкурирующие» храмы. В среде мусульман первоначальная радость также сменилась разочарованием: их исключительность была поставлена под сомнение, и они, поклонники единого бога, должны были признавать теперь и каких-то богинь, благоволящих к язычникам.

Мухаммед оказался в трудном положении: совершенную ошибку нельзя было исправить, ведь это слова Бога!

Но, впрочем, не зря в Мекке всегда ценили его ум. Через некоторое время выяснилось, что Бог говорил своему Пророку прямо противоположное: «Видели ли вы аль-Лат, и аль-Уззу, и аль-Манат – третью, иную? Неужели у вас – мужчины, а у Него – женщины? Это тогда – разделение обидное! Они – только имена, которыми вы сами назвали, – вы и родители ваши. Аллах не посылал с ними никакого знамения». Но Иблис (дьявол), после того как Мухаммед очнулся от священного сна, забрался к нему под язык и заставил произнести кощунственную фразу, причем так ловко, что Пророк, несмотря на то что слова Аллаха были запечатлены в его сердце, ничего не заметил. Подобные вещи Иблис, по словам Мухаммеда, проделывал и с другими Пророками, никто от этого не был застрахован. Но отныне Аллах пообещал Мухаммеду, что приструнит дьявола и тот больше не сможет вмешиваться в Его откровения. Война с язычеством вспыхнула с новой силой.

Курайшиты, понимая, что физически с мусульманами они сделать ничего не могут, решили взять их в экономическую блокаду. Это решение было принято на одном из «антимусульманских» советов, которые регулярно проходили в доме аль-Валида. Было решено предупреждать всех приходящих в Мекку за покупками кочевников о том, что Мухаммед и его последователи – богохульники и враги племени курайшитов, и потому не стоит у них ничего покупать и не надо им ничего продавать. Объяснения должны были быть мягкими и с намеком на то, что, ослушавшись сего доброго совета, кочевник обидит многих видных горожан. На всех караванных тропах, идущих в город, было установлено дежурство курайшитов, которые проводили беседы со всеми приезжающими. Также были выставлены посты и на рынке, которые отмечали тех, кто имеет дело с мусульманами, и брали их на заметку для повторной беседы.

Решение это было, безусловно, весьма умное и сулило исламистам море неприятностей. Среди них было очень мало ремесленников и слуг, фактически все первые мусульмане происходили из одного социального класса – мелких торговцев. Но этот удар смягчили, как обычно, разногласия среди кланов. Бойкот продвигали, в первую очередь, Абд Шамсам, Махзумам и другие главенствующие кланы, а остальным кланам он был отчасти и не выгоден, а отчасти они не хотели увеличивать «богатство богатых», понимая, что от бойкота выгода будет только тем, кто его объявил.

Но, тем не менее, бойкот ударил по общине весьма болезненно: купцы, не могущие полноценно торговать, начали покидать Мухаммеда и начинали почитать божеств из Каабы. Мухаммед, понимая всю сложность их положения, не осуждал этих людей, а наоборот, судя по Корану, обратил весь гнев Бога на гонителей.

Положение становилось все хуже, и Мухаммед понял: необходим исход.

Исход

Необходима была страна, в которой возможно было бы торговать, то есть заниматься традиционным для мусульман видом деятельности, и в то же время не было язычества, которое бы было, как уже понял Мухаммед, для членов его общины постоянным соблазном. Тщательно все обдумав, он выбрал весьма развитую и к тому же населенную христианами, так же почитающими единого Бога, Эфиопию.

Курайшиты, пользовавшиеся покровительством негуса, заинтересованного в торговле с Аравией, плотно занимали места на рынках Эфиопии, но Мухаммед надеялся, что негус (правитель) – христианин и не даст почти единоверцев в обиду.

Были ли у Мухаммеда более грандиозные планы: вернуться, подобно Абд аль-Мутталибу, в Мекку с помощью Эфиопии? Или поставить под контроль всю торговлю Аравии с Эфиопией, лишив тем самым врагов заработка? Сказать об этом с уверенностью сложно, но Мухаммед, как человек больших планов, наверняка просчитывал и эти возможности, несмотря на то, что они вряд ли могли быть воплощены в то время. Но оно, как известно, не стоит на месте.

В начале 615 года небольшая группа мусульман, десять мужчин, четыре женщины и малолетние дети во главе с Османом ибн аль-Аффаном и его женой Рукайей, дочерью Мухаммеда, покинули Мекку и, прибыв к побережью Красного моря близ Джидды, сели на корабль и отбыли в Эфиопию.

Через некоторое время по их пути последовала вторая группа, затем и третья... Не считая детей, в Эфиопию переселилось 83 человека. Это была первая хиджра – переселение мусульман.

Город покинули только те, кто не мог рассчитывать на поддержку своих кланов, мусульмане же из родов Хашим, аль-Мутталиб, Зухра, Тайм и Ади остались вместе с Мухаммедом в городе. Между тем убывшие обосновались в Эфиопии, легко отыскав общий язык с негусом, и занялись торговлей. Уже очень скоро в Аравию, к мусульманам, потекли караваны товаров из Эфиопии, подрывающие с таким трудом достигнутую монополию курайшитов. О серьезных ударах, понятно, говорить было еще рано, но, как говорится, лиха беда начало, и главы курайшитов это прекрасно понимали. Мухаммед был великолепным торговцем, и он делал все, чтобы товар брали именно у него, а не у язычников. Товаров пока было мало, но курайшиты сочли нужным отправить к негусу посольство с богатыми дарами, прося выдать «предателей родов» назад в Аравию.

Первобытнообщинные законы, когда человеком владеет род, в Эфиопии не признавались, и посольство вернулось в Мекку ни с чем. Это вызвало еще большее давление на мусульман, оставшихся в Мекке.

Впрочем, существуют версии, что бойкот, объявленный курайшитами, был отнюдь не единственной причиной отъезда. По всей видимости внутри общины тоже были какие-то разногласия. Это подтверждает и легкая путаница с количеством принявших к этому времени ислам, и то, что даже после укрепления Мухаммеда в Мекке эта часть мусульман так и не вернулась назад.

Омар, сын Хаттаба: «Так прими же Господа в сердце свое!»

И вот среди этой блокады и гонений племянник Абу Джахля, главного, наверное, врага Мухаммеда, принял ислам.

Омар, сын Хаттаба, был не очень богатым человеком, но недюжинной силы и весьма простых и честных нравов. Как это произошло – точно не известно, ученые выдвигают две версии. По одной Омар, сын Хаттаба, нещадно преследовал мусульман и как-то даже, подпоясавшись мечом, отправился искать Мухаммеда с целью его убить. От кого-то он услышал, что Пророк со своими сторонниками собрался в доме неподалеку от ас-Сафы, в доме аль-Акрама. Там должно было быть около сорока человек, но Омара это не пугало.

Нуайм, один из его дальних родственников, тайно принявший ислам, встретил его и поинтересовался, куда он идет, такой воинственный. Омар ответил:

– Хочу найти и убить Мухаммеда, изменника, посеявшего раздор среди курайшитов, человека, презирающего нашу веру и издевающегося над нашими предками!

Нуайм попытался его образумить:

– Неужели ты считаешь, что хашимиты оставят тебя после этого в живых? Сначала отправься домой, приведи в порядок свои дела, а после уже иди убивать Мухаммеда!

Но Омар не слушал его. Тогда Нуайм сказал ему, что сначала надо разобраться с близкими по крови людьми, а потом уже искать смерти проповедника.

– Что ты имеешь в виду? – удивился Омар. – Или ты хочешь сказать, что изменники появились и в моем роду?

– А как же твой зять Зайд и твоя сестра Фатима? Они давно уже исповедуют ислам!

Омар в гневе, и в самом деле позабыв про Мухаммеда, отправился в дом к сестре. В это время у нее в гостях находился мусульманин Хаббаб со списком одной из сур Корана, которую он пришел прочесть своим неграмотным единоверцам.

Услышав голос гонителя мусульман в прихожей, Хаббаб очень испугался и укрылся в кладовке, а Фатима, спрятав листок с сурами, села на сундук. Не успела она еще этого сделать, как Омар уже ворвался в комнату:

– Что за молитву я здесь слышал?!

Фатима с Зайдом стали убеждать его, что он ослышался, и они просто разговаривали. Взбешенный Омар набросился на Зайда:

– Ты, говорят, совратил мою сестру на поклонение этому прохиндею!

Завязалась потасовка, и Фатима бросилась разнимать мужчин. Омар оттолкнул ее, и она, упав, рассекла себе до крови лицо. Кровь любимой сестры охладила пыл Омара. Заметив, что он успокоился, Зайд с Фатимой признались:

– Да, мы мусульмане и верим в единого Бога...

Но Омар устыдился, что пролил родную кровь, и уже не мог ругаться.

– Дай мне посмотреть, что ты спрятала, – сказал он, – хочу узнать, что за слова распространяет этот проходимец.

Фатима, заставив Омара поклясться, что он ничего не сделает с бумагой, протянула ему листок. Омар прочитал: «Не ниспослали Мы тебе Коран, чтобы ты был несчастен, а только как напоминание для того, кто боязлив».

– Как прекрасны и благородны эти слова! – воскликнул Омар, а прятавшийся Хаббаб, осмелев, сказал из кладовки:

– Омар! Клянусь Всевышним, что Он, по молитве Пророка, отличит тебя! Прошлой ночью я сам слышал, как Мухаммед взывал: «Боже! Укрепи силы ислама Абу аль-Хакимом или Омаром, сыном Хаттаба!» Так прими же Господа в сердце свое!

И что-то перевернулось в душе Омара.

– Веди меня к Мухаммеду, – приказал он вышедшему из кладовки Хаббабу, – клянусь, я готов принять ислам!

Хаббаб объяснил, где найти собравшуюся общину, и Омар отправился туда. Когда он постучал в дверь, то в доме аль-Акрама началась паника:

– Стучит Омар, препоясанный мечом, – доложили Мухаммеду.

– Открой ему, – сказал Хамза. – Если он пришел с миром, то мы будем рады, а если нет – он погибнет от собственного же меча!

Когда Омар вошел, Мухаммед, поднявшись ему навстречу, схватил его за воротник и сказал:

– Зачем ты пришел к нам, сын Хаттаба? Клянусь Всевышним, коли ты не угомонишься, тебя ждет суровое наказание!

Но Омар упал на колени:

– О, Пророк! Я пришел принять твою веру и воспринять все, что ты получил от Бога!

И Мухаммед, и все присутствующие тут же возблагодарили Аллаха за столь чудесное обращение.

Вторая версия этой истории осталась в летописях как рассказ якобы самого Омара: «Я был далек от ислама. Я был пьяницей во времена невежества, я любил вино и изрядно попивал его. Обычно наша компания собиралась неподалеку от рынка аль-Хазвар. Однажды ночью отправился я туда в надежде застать своих собутыльников, но там никого не было. Тогда я решил, что неплохо было бы пойти к виноторговцу и достать у него чего-нибудь выпить. Пошел я к известному мне человеку, который торговал вином в Мекке, но не застал его дома и нигде не мог найти его. Тогда я решил, что неплохо было бы сходить к Каабе и обойти ее семь, а то и дважды семь раз. Итак, пришел я к храму, намереваясь совершить обхождения, и вдруг вижу – посланник Бога стоит и молится. Когда он молился, он поворачивался лицом к Сирии, так что Кааба располагалась между ним и Сирией. Место же, где он обыкновенно молился, приходилось между восточным углом – углом Черного камня – и южным, йеменским. И тут я подумал: а ведь было бы неплохо подслушать, что говорит Мухаммед, когда он молится! Если бы я прямо подошел к нему, я бы вспугнул его. Поэтому я подошел к Каабе со стороны „заповедного места“, подлез под занавес и стал осторожно подкрадываться.

Тем временем посланник продолжал молиться на том же месте, читая Коран, а я остановился прямо перед ним, и между мной и посланником не было ничего, кроме покрывала Каабы. Когда я стоял и слушал Коран, мое сердце смягчилось, я расплакался, и ислам проник в меня; но я все продолжал стоять на том же месте, пока посланник не окончил молитвы. Затем он удалился, а я последовал за ним. Когда он направлялся от Каабы домой, то обычно проходил мимо дома, принадлежащего сыну Абу Хусейна, а затем пересекал дорогу, по которой паломники совершали свой бег между холмами ас-Сафа и аль-Марва. Потом он шел между дворами Аббаса и Ибн Азхара, затем мимо двора Ахнаса и входил в дом свой. Жилище его находилось в квартале ад-Дар ар-Рактаа, которым владел Муавия, сын Абу Суфиана. Я продолжал следовать за Мухаммедом, пока он не оказался между дворами Аббаса и Ибн Азхара, и тут я стал нагонять его. Посланник услышал мои шаги, оглянулся и узнал меня. Думая, что я преследую его со злым умыслом, он остановился и оттолкнул меня со словами: «Что привело тебя в такой час, сын Хаттаба?» Я отвечал, что пришел уверовать в Бога и его посланника и в то, что нисходит к посланнику от Бога. И возблагодарил посланник Аллаха, и сказал: «Бог направил тебя на путь истинный». Затем коснулся он рукой моей груди и помолился, чтобы я был стоек. Потом я расстался с ним, а он вошел в свой дом».

Но как бы то ни было, Омар принял ислам и стал, как многие считают, одним из настоящих его основателей. Мухаммед был лишь религиозным проповедником, а сила и решительность Омара смогли сделать из ислама самую многочисленную мировую религию. Впрочем, это будет еще не скоро. Пока же впереди и у Мухаммеда, и у Омара были лишь трудности.

Омар, как уже сказано, был человеком весьма простых нравов и ничего не боящийся, уже утром, остановив мекканца, который слыл «разносчиком новостей», сообщил ему, что принял ислам и отрекся от язычества.

Тот сразу же устремился к Каабе, где собирались горожане.

– Слушайте, слушайте, – кричал он, – Омар, сын Хаттаба, совращенный Мухаммедом, впал в сабейство!

Следовавший сюда же Омар услышал эти слова и покачал головой:

– Это ложь! Я исповедую единого Бога и принадлежу к исламу!

Стоявшие у Каабы курайшиты в ярости набросились на Омара, но взять того было не так-то просто. Драка продолжалась несколько часов, до полудня. Наконец курайшиты, несущие тяжелые потери, сумели повалить Омара на землю.

– Вы можете сделать со мной что хотите, – сказал он им. – Жаль, что нас здесь не сотни три, хотя бы. Ох, тогда бы мы поговорили с вами по-другому...

Курайшиты, видя, что Омар и не думает раскаиваться, решили его убить. Но присутствовавший здесь Ас, сын Ваиля, остановил их, напомнив, что Омар происходит из рода Ади, мощного и не любящего, когда кто-то проливает кровь их соплеменников. Курайшиты отступили, а Омар встал и направился к своему дяде, Абу Джахлю. Дядя известию тоже не обрадовался и захлопнул пред лицом Омара дверь своего дома, прокричав, что Бог покроет его бесчестием за такие поступки.

Омар тут же начал ходить молиться к Каабе, откуда мусульмане были давно уже изгнаны. Помня минувшую драку, курайшиты опасались прогонять этого человека. Понемногу к Омару стали присоединяться и остальные мусульмане, и вскоре традиция молиться в Каабе была возобновлена. Курайшиты со злостью глядели на Мухаммеда, совершающего традиционные обходы, но молчали. И что тут скажешь – когда с одной стороны Пророка шел Хамза, а с другой Омар.

Клану хашимитов объявлен бойкот

Между тем, за всеми передрягами, количество священных текстов разрасталось. Мухаммед, которому исполнилось сорок пять лет, порою забывал их тексты, многие из них повторялись и, бывало, не совпадали друг с другом по смыслу. Это уже стало слишком заметно, и мусульмане подступали к своему Пророку с вопросами. Впрочем, и здесь был найден выход. В очередной сутре, ниспосланной Аллахом, говорилось: «Если кто-нибудь попрекнет тебя: „Разве ты не помнишь, что ты говорил раньше?“ – не смущайся. Раз забыл, – значит, то, что говорилось раньше, отменено Богом, а не тобой. И тот, кто настаивает на устаревшем, отмененном, идет не только против тебя – дерзает идти наперекор Богу, впадает в непростительный грех, ему нет места среди правоверных».

Также Аллах обещал заменить отмененные стихи Корана новыми, на этот раз теми, что пребудут уже вечно. Мухаммед понял, что пора нанять секретаря, так как стихи уже не удерживаются в его памяти. Это был вопрос непростой: секретарь был должен не только записать откровения, пришедшие к Пророку, но и потом исправлять их, если вдруг Пророк неточно запомнил текст, а потом Аллах оживил его память. Понятно, что записывать за Пророком мог только очень преданный делу ислама человек.

Мухаммед обычно пользовался услугами Абдаллаха, сына Саада, молочного брата Османа ибн аль-Аффана, зятя Мухаммеда. Но тот, хотя и был весьма грамотен и держался по отношению к Пророку очень почтительно, рвения в вопросах веры не проявлял, а наоборот, любил проводить время со своими друзьями-поэтами за бочонком-другим вина. Вино не лучшим образом воздействует на веру, и Абдаллах, хотя и ничего порочащего про Мухаммеда не говорил, но по его гримасам можно было понять, что он не просто записывает текст, а, возможно, даже немного участвует в его создании. Так что вопрос о поиске секретаря оставался открытым.

Во времена первой общины Мухаммед вел очень скромную жизнь, хотя у него и был свой раб, который его обслуживал. Эти обязанности добровольно взял на себя абиссинец Билаль, отпущенный на свободу Абу Бакром, но принявший ислам и оставшийся с Пророком.

Мухаммед все так же носил один плащ, имел одну перемену полотняного белья, на голове у него всегда была чалма или наголовный четырехугольный платок.

;Обут он был в сапоги или сандалии. Мухаммед очень бережно относился к своим длинным вьющимся волосам и красивой бороде. Он собственноручно их расчесывал и умащивал благовониями – это, пожалуй, единственная роскошь, которую он себе позволял. У него не осталось ни шелков, ни драгоценностей. Сам же он чинил и чистил свою одежду, а питался в основном финиками, ячменными лепешками, кашами, сыром и фруктами. Вина Пророк не пил, а мясо вкушал не чаще, чем раз в неделю.

Община жила бедно, и это выглядело, наверное, вполне естественно для членов общины, но отпугивало тех же кочевников, в голове которых не могли совместиться такая простота быта и звание посланца Аллаха. (Недаром курайшиты, склоняя Мухаммеда на компромисс, говорили ему, что тогда они «сядут по сторонам от него», и привлечение новых членов пойдет гораздо успешнее.)

В этот период Мухаммед становится не только духовным лидером мусульман, но и светским лидером общины, которая превратилась уже в небольшой клан. Он целыми днями или решал духовные проблемы исламистов, цитируя им строки Корана, либо вел переговоры с курайшитами, стараясь оперативно решать возникающие проблемы. Активно помогал ему в этом Абу Бакр, чье состояние стремительно таяло от раздаваемой милостыни, но который стал фактически вторым человеком в общине, и Хамза. Хамза родной дядя Мухаммеда, и это уже многое говорит человеку, понимающему, что такое для араба родная кровь. Абу Бакр, старый друг Мухаммеда, человек гораздо более тонкий и мудрый, нежели Хамза, происходит с Пророком из разных кланов.

Все больше влияния в общине набирал и Омар, человек в исламе хотя и новый, но горячо верующий и очень волевой. А в тех условиях воля и смелость были отнюдь не последними качествами. Преследование общины со стороны курайшитов не прекращалось ни на день. Несмотря на то что «Конфедерация добродетельных» и не поддерживала бойкот, временами материальное положение членов общины становилось совсем печальным, и до нас даже дошли легенды про то, как сочувствующие как-то перекинули через забор дома общины мешок пшена. Также легенды говорят и о голодной смерти кого-то из мусульман в тот период, но, скорее всего, речь идет не об общине, а об отношении к мусульманам в их семьях. В попытках перевоспитать родственников, предавших отеческих богов, члены клана сажали их на цепь, морили голодом и использовали другие жестокие методы убеждения. Особенно сложно приходилось принявшим ислам рабам, хозяева которых так же старательно подыскивали им самую тяжелую работу, которая могла помочь возвращению к традиционным ценностям.

В начале 616 года главой клана махзумитов, весьма богатого и влиятельного, становится Абу Джахль. Он направляет массу усилий на то, чтобы разрушить поддерживающую исламистов «Конфедерацию добродетельных», и весьма быстро, путем предложений о выгодном торговом партнерстве, ему удается перетянуть на свою сторону кланы Зухра, Тайм и Ади. Фактически впервые в истории Мекки была создана коалиция, в которую могли войти практически все кланы курайшитов. На стороне хашимитов остался только слабый и малочисленный клан аль-Мутталиб.

После этого к Абу Талибу снова пришли старейшины и потребовали либо «успокоить», либо выдать Мухаммеда, говоря, что тут уже выбора нет: иначе клану хашимитов будет объявлена война. Выбор, и в самом деле, был сложным. С одной стороны, было понятно, что война хашимитов против всех кланов – дело заведомо проигрышное, а с другой, если выдать курайшитам Мухаммеда и его последователей, среди которых были близкие Абу Талибу люди, то клан, лишившийся своих лучших людей, сгинет окончательно. Абу Талиб принял сложное решение – он решил никого не выдавать, и племени хашимитов в конце 616 года был объявлен бойкот. Всем остальным жителям Мекки было запрещено что-либо продавать им, покупать у них, брать в жены их дочерей или отдавать своих дочерей за хашимитов.

Бежать Мухаммеду было некуда – тот же эфиопский негус, терпящий его соратников, вряд ли бы потерпел самого Мухаммеда. Лжепророков христианские цари казнили весьма быстро – как своих, так и приезжих. К тому же, не зная языка, Мухаммеду пришлось бы при бегстве забыть о своей пророческой миссии и, фактически, стать обыкновенным главой небольшой общины.

Мухаммед решает остаться в Мекке и перебирается в дом к Абу Талибу, находящийся в хорошо укрепленном квартале хашимитов в узкой долине на восточной окраине Мекки. Вместе с ним сюда же переезжают и многие мусульманские семьи.

Настало по-настоящему тяжелое время. Эта блокада тяжело отразилась на мусульманской общине и клане хашимитов. Порою есть было совсем нечего, и спасала лишь помощь родственников, оставшихся в городе и рисковавших собственным благополучием за доставлявшуюся за стену крепости хашимитов еду.

Но, впрочем, и тут языческие законы играли на руку мусульманам. В священные месяцы, когда объявлялся всеобщий мир и прекращалось даже действие закона кровной мести, хашимиты выходили из осады и безбоязненно торговали с паломниками на рынках, создавая себе стратегические запасы продовольствия. Впрочем, бойкот не мешал хашимитам отправлять караваны в Сирию, где они торговали вполне свободно. Также эти месяцы становились для Пророка месяцами активной проповеди. Это было необходимо, так как приток новообращенных уменьшился, а несколько мусульман, испуганных бойкотом, покинули общину.

Поддержать братьев по вере в сложное время вернулось из Эфиопии тридцать три мусульманина, в том числе и зять Мухаммеда Осман ибн аль-Аффан с Рукайей. Мусульмане, возвращающиеся в Мекку, заручались поддержкой кого-либо из близких родственников, которые вели вернувшихся к Каабе и во всеуслышание объявляли, что этот человек находится под его покровительством. Забавно, что за некоторых мусульман ручались злейшие враги Мухаммеда – законы крови, что поделаешь.

За шесть лет бойкота Мухаммед надиктовал около сорока рахманских и пророческих сур, некоторые из которых содержали более двухсот стихов. Причина такой активности понятна: в исламе значение загробной жизни было не слишком и велико. Мухаммед обещал своим сторонникам благоденствие уже в этой, земной жизни, но, как мы знаем, все пришедшие в ислам вместо богатства испытывали одни лишения. В общине начался шепоток смущения, и Пророк был вынужден объяснять, почему язычники преследуют верных Аллаху, и как Всевышний к этому относится. Продолжалась, естественно, и дискуссия с курайшитами: Мухаммед не оставлял надежды их обратить. Обличение язычества было рассчитано и на внутреннюю аудиторию: некоторые из мусульман, под давлением, думается, как общественного мнения, так и бойкота, стали идти на компромисс с воззрениями язычников, воздавая честь и «вашим, и нашим» богам.

Именно ко времени блокады относится и повеление Аллаха о том, что Мухаммед не доложен заниматься человеческими делами: «Мы не требуем, чтобы ты заботился о житейских нуждах. Мы будем наделять тебя потребным для жизни: благочестию – успех!» Мухаммед, до этого не бросавший и своих купеческих дел, полностью сосредоточился на делах общины.

Длившийся три года бойкот подошел к своему логическому завершению. Курайшиты так и не смогли сломить хашимитов и мусульман, а Мекка, раздираемая межклановыми противоречиями, теряла и в торговле, и в общей прибыли. Кланы, объединившиеся против хашимитов, были раздираемы противоречиями, и было ясно, что кто-то должен положить бойкоту конец. Этим человеком стал Зухейр – сын Атики, дочери Абд аль-Мутталиба, родной племянник Абу Талиба и двоюродный брат Мухаммеда. На собрании курайшитов он предложил прекратить бойкот. Его поддержали несколько человек из кланов, которые раньше были союзниками хашимитов по «Конфедерации добродетельных». В начале 619 года бойкот был прекращен. Однако, несмотря на это радостное событие, 619 год получил в мусульманских летописях название «Год Траура».

Год Траура

Абу Талиб, глава хашимитов, которому уже исполнилось 90 лет, стал очень слаб, и было понятно, что счет его жизни идет уже не на месяцы, а на дни. Заступник мусульман на протяжении долгих лет так и не принял перед смертью ислам, хотя Мухаммед очень настаивал на этом. Но Абу Талиб был избавлен от адских мук – перед самой смертью он начал что-то шептать, и Аббас, наклонившийся к его губам, утверждал, что это было признание Аллаха единым богом. Поэтому сегодня Абу Талиб считается небесным покровителем Мекки.

Вскоре после смерти Абу Талиба мусульмане понесли и еще одну потерю: умерла жена Мухаммеда Хадиджа. Горе Пророка было безутешным, даже несмотря на то, что явившийся к нему ангел Джабраил известил, что на небе ей уготовлен дом из полой жемчужины.

После смерти вождя клана главой хашимитов стал брат Абу Талиба, Абу Лахаб, ярый враг Мухаммеда. Он был настолько знаменит своим негативным отношением к мусульманам, что на него даже не распространялся бойкот. Но, тем не менее, сразу выдать Мухаммеда он не мог: это было бы предательство законов крови, и Абу Лахаба ждало бы осуждение общества, причем не только хашимитов. Поэтому он решил дождаться удобного случая и, придравшись к какому-нибудь поступку Пророка, снять с него защиту клана.

Скоро повод нашелся. По совету Абу Джахля Абу Лахаб возбудил «дело об оскорблении чести хашимитов». При свидетелях у Мухаммеда было спрошено, куда попадет Абд аль-Мутталиб – в рай или ад? Отвечая на каверзный вопрос, Мухаммед ни на йоту не отступил от того, что он утверждал и раньше:

– Безусловно в ад.

Оскорбление было зафиксировано, и Абу Лахаб без труда убедил хашимитов исключить Мухаммеда из клана. Вскоре об этом было объявлено у стен Каабы, и Мухаммед стал хали – человеком без рода, без племени. Ни полиции, ни каких-либо государственных структур в Мекке не было, и любой мог безнаказанно оскорбить Мухаммеда, избить его или ограбить. Убивать, безусловно, не рекомендовалось – кровная месть, лежащая на ближайших родственниках, продолжала действовать.

В Мекке началась травля Мухаммеда. В него кидали камнями и грязью, выливали помои на то место, где он молится, и вряд ли можно описать все те унижения, через которые пришлось пройти Пророку и его общине. Мухаммеду стало ясно, что в этом городе оставаться нет больше смысла: дело ислама здесь продолжать невозможно. Нет Пророка в своем отечестве... В одиночку, никому не говоря, Мухаммед отправился в принадлежащий племени сакифитов оазис Таиф, расположенный примерно в двух днях пути на восток от Мекки. Впрочем, частью собственности здесь владели мекканцы, в частности Аббас. Когда-то сакифиты контролировали торговлю между Йеменом и жителями берегов Персидского залива, но после одной из клановых войн они были вынуждены отдать все под контроль курайшитов. Хотя у власти в оазисе и была партия, враждебная курайшитам, с Меккой поддерживалась видимость мира. Мухаммед, видимо, хотел сыграть на этом противоречии.

В Таифе он поселился в доме местного влиятельного человека Абд Джалайла ибн Амра. Несколько дней он беседовал с ним и с его братьями, во многом контролирующими жизнь в оазисе, и убеждал их принять исламистов.

Но пока шли переговоры, весть о пребывании Мухаммеда, несмотря на секретность, как-то ушла в народ, и вскоре перед домом Абд Джалайла стояли толпы сакифитов, требуя изгнать Мухаммеда. Сыновья Амра были вынуждены попросить Мухаммеда покинуть их дом, и улюлюкающая толпа гналась за ним, выкрикивая проклятия и кидая камни. Уже на выходе из оазиса за Мухаммеда заступились два курайшита, братья Утба и Шейба, владевшие здесь садом. Были они из клана Абд Шамс, враждебного и Мухаммеду, и мусульманам, но их сердца не позволили продолжать травлю беззащитного человека.

В их саду Мухаммед передохнул, смыл кровь с лица и подкрепился фруктами. Необходимо было отправляться в Мекку. Слухи бежали впереди него, и Мухаммед понимал, что ему предстоит возвращение в город, где все будут знать, что он этот город хотел предать, объединившись с его врагами. Потому в Мекку Мухаммед входить не стал, а, послав весточку своим сторонникам, укрылся на горе Хира. Отсюда он начал переговоры с видными язычниками, чтобы те предоставили ему покровительство. Понятно, что сделать это было весьма сложно. Наконец аль-Мутим, глава клана Науфал, согласился взять Мухаммеда под свою защиту, и тот вошел в город. Для этого понадобилась охрана всего клана аль-Мутим, вооруженного до зубов!

Между тем, единобожие проигрывало по всем фронтам. В 614 году персы заняли Иерусалим, а затем вошли в Египет. Мухаммед и его сторонники болезненно воспринимали известия о поражениях. Впрочем, как раз в это время Мухаммед записал в Коране, что победы персов носят временный характер и скоро единобожники разгромят язычников. Это показывает, что, в сущности, Мухаммед был хорошим военным и политическим аналитиком.

Всю вторую половину 619 года Мухаммед вел переговоры с кочевниками о возможности их принять мусульманскую общину. Однако никто не хотел идти на такой шаг. Впрочем, переговоры не проходили даром – некоторые из кочевников принимали ислам и разносили весть о своем Пророке по бескрайней пустыне. Мухаммед позиционировал ислам уже не как религию курайшитов, а как религию всех арабов.

Через несколько месяцев после смерти Хадиджи Мухаммед женился на тридцатилетней вдове мусульманина, умершего в Эфиопии, Савде. Сосватала его Хавла, жена Османа ибн Махзума. Вряд ли в Савде можно было найти какие-либо достоинства кроме благочестия, и поступок Мухаммеда был некоей демонстрацией солидарности мусульман: Савда, не имея ни состояния, ни богатых родственников, вряд ли смогла бы выжить в Мекке. Трудно сказать, как отнеслись к этому браку язычники, но в общине он вызвал одобрение, и авторитет Мухаммеда поднялся. Мухаммед очень томился этим браком и через несколько лет предложил Савде развод, обещая обеспечивать ее. Но она, отказавшись от всяких супружеских прав, уговорила его не объявлять о разводе открыто: Савде хотелось оставаться женой Пророка.

Хавла, чувствуя, видимо, свою вину за неудачное устройство жизни Мухаммеда, подыскала ему еще одну жену, Айшу, дочь Абу Бакра. Абу Бакр был счастлив породниться с Пророком, мы уже говорили, что его тяготило то, что они из разных кланов, но Айша была помолвлена с мусульманином Ибн Мутимом. Впрочем, помолвка была быстро расторгнута, и жених стал ждать, когда семилетняя девочка достигнет возраста зрелости. В арабском понимании той эпохи возраст супружеской зрелости для женщины – это десять-одиннадцать лет. Абу Бакр стал готовить для Пророка достойную жену: он дал своей дочери лучшее образование, которое тогда можно было получить в Мекке. Не знаю, стоит ли уточнять, но никто из людей той эпохи не видел в браке пятидесятилетнего мужчины и десятилетней девочки ничего страшного, это была абсолютная норма.

Вскоре после обручения Мухаммеда с Айшей его приемный сын Али был помолвлен с младшей дочерью Мухаммеда Фатимой. Это были уже двойные кровные узы. Из лидеров мусульманской общины лишь Омар и Осман ибн Махзун оставались не связанными с Пророком узами родства.

Ясриб: «клятва женщин» и «клятва войны»

Беседуя с язычниками, посещающими мекканские ярмарки, Мухаммед как-то разговорился и с купцами из Ясриба. Шесть хазраджитов представляли пять кланов Ясриба, где всего было около ста родов. Эти люди были потрясены духовной мощью Мухаммеда, и им очень понравилась идея уммы – сообщества верующих, в котором нет места распрям. К тому же Мухаммед был не совсем чужим для Ясриба человеком – его прабабка, мать Абд аль-Мутталиба, а также предки его матери происходили из этого оазиса.

Вернувшись в Ясриб, купцы развернули мощную пропаганду, уговаривая земляков принять ислам и стать ансарами – помощниками Пророка, пока его «не перехватило» какое-нибудь другое племя. Через год после этого разговора, в 621 году, в Мекку на паломничество к Каабе уже прибыло двенадцать ясрибцев, желающих вести с Мухаммедом серьезные переговоры. В итоге на склонах холма Акаба эти люди торжественно поклялись Мухаммеду выполнять заповеди Аллаха, то есть приняли ислам. Это событие получило название Первой клятвы при Акабе.

Впрочем, в этой клятве, еще получившей наименование «клятва женщин», нет ни слова о готовности защищать ислам и Пророка с оружием в руках. Эти понятия появятся позже, пока же в положении Мухаммеда и мусульманской общины заключать военные союзы было бы, мягко говоря, неосмотрительно.

Вместе с двенадцатью новопосвященными мусульманами Мухаммед отправил в Ясриб, в качестве учителя веры, своего дальнего родственника Мусаба ибн Умайра. Тот прекрасно справился с заданием, и вскоре практически во всех кланах Ясриба были мусульмане. Исключение составил только клан Ayс-Манат. Но местным мусульманам не особо нравилось, что их молитвами руководит чужак, и через некоторое время Мусаб передал свои полномочия Азад ибн Зурату.

Также в задачи Мусаба входила и тайная задача подготовить Ясриб к переселению туда главной мусульманской общины.

Несмотря на то что характер гонений в Мекке был уже не столь острым, Мухаммед понимал, что для своего развития мусульмане должны покинуть город, и подспудно внушал эту мысль в общине. Сложность была еще и в том, что основная часть исламистов занималась торговлей, а в Ясрибе, кроме сельского хозяйства, заниматься было практически нечем. К тому же и Кааба всегда воспринималась мусульманами как некий центр мира, Мухаммед же был должен приучить их к мысли, что они должны покинуть его. Вскоре после второго визита ясрибцев после многочасовой молитвы Мухаммеду приснился пророческий сон: он увидел себя спящим в Каабе. Разбудивший его Джабраил приказал ему выйти из храма, и Мухаммед увидел Бурака, наполовину мула, наполовину осла белого цвета, с человеческим лицом и огромными крыльями. Ангел посадил Мухаммеда на спину Бурака, и вскоре они оказались в иерусалимском храме, где их уже ждали Ибрахим, Муса, Иса и другие Пророки. Мухаммед возглавил молитву Пророков, а после нее ему поднесли чашу с водой, чашу с молоком и чашу с вином. Мухаммед выбрал молоко, и Джабраил воскликнул: «Поистине ты на правом пути – ты и твой народ! Вино запрещено для вас». После этого по лестнице, спущенной к дверям иерусалимского храма, Мухаммед поднялся на небо, где его, на первом небе, приветствовал Исмаил, Пророк и предок арабов. Мухаммед постепенно прошел все семь небес, и на последнем обнаружил восседающего на великолепном троне Ибрахима. Тот провел его в рай, а затем Мухаммед предстал и пред очами Аллаха. Тот повелел Мухаммеду, чтобы его паства молилась пятьдесят раз в день, но после долгих переговоров с участием Пророка Исы, то есть Христа, число было уменьшено до пяти. Затем Мухаммед спустился назад к храму и был перенесен обратно в Мекку. Путешествие было совершено мгновенно: Джабраил опрокинул кувшин у постели Мухаммеда, а когда тот вернулся, он успел этот кувшин подхватить, и вода из кувшина не пролилась.

Известие о мистическом откровении мгновенно распространилось по Мекке, вызвав неверие и смешки не только у язычников, но и у преданных мусульман. Даже Абу Бакр, услышав от кого-то эту историю, воскликнул, что Пророк не мог этого рассказывать и это клевета. Впрочем, узнав, что это правда, Абу Бакр переменил точку зрения и стал горячим защитником правдивости путешествия и даже заслужил от Мухаммеда прозвище Сиддик – «Свидетель Истины».

После таинственного путешествия Мухаммед изменил киблу, то есть направление молитвы, и обращать лицо теперь надо было не в сторону Каабы, а в сторону Иерусалима.

В начале 622 года на хадж в Мекку прибыли ясрибцы, как мусульмане, так и язычники. Мусульман было семьдесят пять человек, и такой быстрый рост общины, в отличие от мекканской, видимо, еще раз убедил Мухаммеда в необходимости переезда. В первую же ночь их пребывания в Мекке, в глубоком овраге на склоне горы Акаба, состоялись очередные их переговоры с Мухаммедом. Был заключен договор о переселении Мухаммеда и всех желающих мусульман в Ясриб. В этом договоре уже было сказано о необходимости защищать ислам силой оружия, и поэтому он получил название Второй клятвы при Акабе, или «клятвы войны». Некоторые историки считают, что этот договор был скреплен кровью, и Мухаммед причислил себя к умме Ясриба, обещав не покидать ее даже ради своего племени.

Переговоры были абсолютно секретными, но об их факте узнал шпион курайшитов, следивший за Мухаммедом. Но результаты переговоров ясны не были, и ничего не дали даже допросы схваченного ясрибца. Между тем, Мухаммед стал готовиться к хиджре – исходу, желая организовать в Ясрибе единый народ – умму Пророка и Посланника божьего.

Хиджра Пророка

Началом хиджры считается 16 июля 622 года. Именно этот день, семнадцать лет спустя, стал точкой отсчета нового мусульманского календаря. Сама хиджра, впрочем, началась раньше – еще до заключения второго договора многие мусульмане переселялись в Ясриб. Впрочем, это не очень сильно волновало курайшитов – их, в основном, заботило поведение самого Пророка. Собственно, был уже факт переселения мусульман в Эфиопию, и они не смогли принести никакого вреда курайшитам. Спохватились старейшины Мекки только тогда, когда целые кварталы города, традиционно мусульманские, уже опустели. К тому же Ясриб был всего в трехстах километрах, и мимо него проходили некоторые караванные тропы.

В доме Кусая ибн Кулаба было созвано срочное совещание курайшитов. Они понимали, что дело пахнет войной, и поступавшие предложения о том, что делать с Мухаммедом, были весьма жесткими. Кто-то предлагал заковать его в цепи, но это было отвергнуто – ясрибцы могли попытаться отбить своего Пророка, и это было уже не ожидание войны, а сама война. Абу Джахль предложил Мухаммеда убить, говоря, что другого выхода в этой ситуации просто нет. После долгой дискуссии это предложение было принято. Чтобы избежать кровной мести, были выбраны семеро молодых людей из разных мекканских родов, которые должны были одновременно вонзить свои мечи в Мухаммеда. Про месть тут уже трудно было вести разговор, а «цену крови» собравшиеся старейшины родов решили выплатить сообща.

Палачи отправились к дому Мухаммеда и, заглянув в щель, убедились, что он, обернувшись в плащ, лежит на своем ложе. Они остались поджидать, пока он, по своему обыкновению, выйдет ночевать в сад. Но Мухаммед в эту ночь в сад не вышел. Утром наемные убийцы вышибли дверь и с удивлением вместо Мухаммеда обнаружили завернутого в его плащ приемного сына Али. Тот спокойно вышел из дома и отправился в Ясриб. Мухаммед же, предупрежденный друзьями, еще вечером перелез через забор и вместе с Абу Бакром покинул Мекку. Направились они, впрочем, не в Ясриб, а в противоположном направлении, на юг, где укрылись в пещере на склоне горы Саур. Решение было мудрым: курайшиты назначили за голову Мухаммеда награду в сто верблюдов. Это была в те времена баснословная сумма. Жизнь человека, напомним, стоила всего двадцать верблюдов, но мало кто имел возможность заплатить такой штраф. Дочь Абу Бакра Асма и его сын Абдаллах, бывший язычником, извещали беглецов о действиях курайшитов. Когда через три дня поиски ослабли, Мухаммед с Абу Бакром, минуя караванные тропы, отправились в Ясриб.

24 сентября 622 года Мухаммед прибыл в местечко Куба, на южной окраине оазиса. Хиджра Пророка была завершена.

Оазис находился в долине, окруженной холмами и скалами вулканического происхождения. Несмотря на обилие мест, покрытых черной лавой, делавших землю непригодной для земледелия, эти вулканы отлично удобрили остальные земли, и оазис имел примерно пять с половиной тысяч гектаров земли, прекрасно подходящей для земледелия. Земля была общей собственностью, и постоянно вспыхивали локальные войны между племенами, желающими отхватить себе куски получше. Издавна здесь жили три племени, исповедующие иудаизм, но за сто лет до хиджры сюда переселилось из Йемена небольшое племя Бану Кайла, которое постепенно ассимилировало былых хозяев оазиса и впоследствии разделилось на два основных племени: Аус и Хазрадж, между которыми началась нескончаемая междоусобная кровавая борьба.

В Ясрибе находился, как мы помним, и храм богини аль-Манат, который, впрочем, считался меньшей святыней, нежели Кааба. Последняя междоусобица случилась в Ясрибе в 617 году, но ни одно из племен так и не одержало убедительной победы, и был заключен мир. Поэтому многие ясрибцы надеялись, что Мухаммед сможет объединить народ оазиса в единую нацию. Религиозные верования тут были также весьма различны: хотя основная часть населения и была язычниками, многие еще исповедовали доставшийся от предков иудаизм, было там и значительное количество христиан. Впрочем, все единобожники не гнушались и языческих обрядов, принося жертвы в храме аль-Манат и посещая Каабу.

С прибытием сюда Мухаммеда город получил новое название, став городом Пророка – Мадинат ан-наби, или сокращенно аль-Мадина, Медина.

Вскоре Мухаммед заложил здесь, в Кубе, первую в мире мечеть – «Место поклонения». Она представляла собой квадратную площадку, обнесенную стеной без крыши. Интересно, что молились в ней уже не в сторону Иерусалима, который находился к северу, а на восток, сказалось, видимо, присутствие в Ясрибе христиан.

Вскоре Мухаммед перебрался в центр Ясриба, и началось строительство уже основной мечети и домов мусульман вокруг нее на заранее выкупленной земле. Мухаммед принимал участие в строительстве наравне со всеми.

Через несколько месяцев была построена мечеть, а примерно через год, в 623 году, и дом Мухаммеда. Уже в нем отпраздновали его свадьбу с десятилетней Айшей. Она, согласно традиции, еще несколько месяцев оставалась в доме отца, а затем переселилась к Савде, прихватив с собой свои игрушки, в том числе и деревянную лошадку, которую называла лошадью Сулеймана. Айша вспоминала, что Мухаммед с радостью принимал участие в ее играх, а ее любимая лошадка его очень умиляла. Айша стала верной женой Пророка, теплые отношения связывали их до самой смерти, и Айша даже однажды спросила, заменила ли она ему Хадиджу. Но Мухаммед ответил, что Хадиджу заменить невозможно.

Почти сразу после свадьбы Мухаммеда отпраздновали и женитьбу Али на Фатиме. Жили мусульмане очень бедно, и на этих свадебных пирах не было ничего, кроме фиников, оливок и молока. Даже некогда богатый Абу Бакр был почти нищим: свое состояние он растратил на поддержку общины и выкуп у язычников рабов-мусульман, которых он отпускал на волю. О том, как жилось мусульманам в перенаселенном оазисе, рассказать сложно. Понятно, что никто не давал им землю, кроме той, что они сумели выкупить, и никто не спешил отдавать им торговлю, которой здесь и так было не слишком много. Али, например, зарабатывал тем, что носил из колодца воду для приготовления кирпичей. Получая финик за каждую принесенную бадью, за весь день он зарабатывал только шестнадцать плодов, которые делил с Мухаммедом, и это был весь их дневной рацион.

Вскоре у Али родились сыновья: Хасан и Хусейн – первые и единственные внуки Пророка.

Мухаммед же посвящал все свое время подготовке захвата власти в Медине. В одном из откровений ему было сказано, что религия без власти существовать не может, и если бы Аллах одних людей не сдерживал с помощью других, то и храмы, и синагоги, и мечети были бы разрушены. В Медину начали переселяться и те мусульмане, кто жил до той поры в Эфиопии, правда, опять не все. Также не все мусульмане покинули и Мекку: кто-то не подчинился приказу Пророка, кто-то был остановлен курайшитами.

Всего в Медине собралось около нескольких сотен человек, из них около сотни мужчин, готовых «встать под копье». Не стоит, думаю, даже объяснять, что это были отборные люди, прошедшие с Мухаммедом все испытания и готовые без лишних вопросов отдать за него жизнь.

Продолжала община и традиционный выкуп рабов-мусульман. Был выкуплен, в частности, Сальман Персиянии (Сальман аль-Фариси), давно уже пребывавший в рабстве в Медине и решивший принять ислам. Когда его владельцу были принесены требуемые деньги, тот отказался отпустить Сальмана, пока раб не выполнит до конца свою работу и не посадит нужное количество финиковых пальм. Вся община взяла лопаты, и через несколько дней работа была сделана. Сальман же стал преданным другом Мухаммеда и его соратником до конца дней.

Вообще, ислам в Медине принимали легко: здесь не было мекканских гонений, и ислам был не столько религией, сколько «политическим движением», которое должно было объединить ясрибцев. Теперь в общине был несколько иной социальный состав, ведь если в Мекке мусульманами, в основном, становились «маленькие» люди, то здесь в новую религию «вступали» все – от бедняков до богачей.

Оставалось, впрочем, в оазисе и достаточно язычников, несколько племен не приняли ислам целиком, но они поддерживали нейтралитет – не приносили неудобств Мухаммеду, а он им, объявив еще при входе в город: «Нет принуждения в вере».

Так что борьба велась не на внешнем, а на внутреннем фронте, против партии ансаров, возглавляемой ибн Убайей, которых Мухаммед назвал мунафикун – «лицемерами». Эти люди, в основном из местной знати, принявшие ислам, пытались остаться у власти, но Мухаммед настаивал, что принимать решения должен только он. До прямых конфликтов дело не доходило, но некоторые наиболее фанатичные молодые мусульмане из «верных» вытаскивали «лицемеров» из мечети за бороды, не давая молиться, и тем пришлось построить собственную мечеть – аль-Дирар, которую Мухаммед обличал как «нечестивую». Впрочем, это не помешало ей простоять долгие годы.

Безусловно, эта история показала Мухаммеду то, что, во-первых, не все постулаты, выработанные в Мекке, хороши для богатых мусульман, а, во-вторых, что ислам, оказывается, может существовать и без Пророка. Впрочем, чтобы осознать это полностью, Пророку потребовалось несколько лет. К тому же он фактически развязал духовную войну с иудеями и христианами. Сначала, признав их за «людей книги», он рассчитывал на взаимность, но, поняв, что не найдет с ними точек соприкосновения, стал обличать другие религии единобожия, доказывая, что их книги искажены, молятся они неверно и нарушают другие законы Аллаха. В итоге местные поэты, как когда-то и в Мекке, начали писать на Мухаммеда эпиграммы, которые пользовались большой популярностью у «лицемеров».

Через полтора года бесплодных дискуссий Мухаммед снова изменил направление киблы – отныне снова необходимо было молиться в сторону Каабы, то есть Мекки.

Примерно в это же время, то есть в начале 624 года, была принята «Конституция Медины»: «письменное соглашение между верующими из племени Курайш (мухаджирами, то есть „переселившимися“) и верующими Ясриба (ансарами), а также теми, кто последует за ними или примкнет к ним».

В этом документе впервые письменно было признано то, что Мухаммед является Пророком, там же были тщательно расписаны обязанности и права как мусульман всех вместе, так и отдельных племен. Единой уммы, к сожалению Мухаммеда, пока не получалось, хотя и так уже было сделано немало.

Мухаммед, согласно этому документу, хотя и был признан главой Медины, но не имел права решать вопросы войны и мира, собирать налоги или распоряжаться денежными средствами уммы – власть его все равно была значительна. Основную же власть Мухаммеду предстояло завоевать. Сделать это было непросто: против мусульман ополчились и христиане с иудеями, и язычники, и даже «лицемеры», исповедующие ту же религию. Не было спокойствия и в мусульманском лагере – межплеменные разборки происходили и здесь. Росло недовольство и вопиющей бедностью, в которой существовала мусульманская община, хотя Мухаммед уже на этом свете обещал им богатство. И он был вынужден принять единственно верное решение.

ГЛАВА 5. ВОЙНА С МЕККОЙ

Бой в долине Бадр

В марте 623 года отряд из мухаджиров перекрыл караванную тропу курайшитов в ста километрах от Медины и в двухстах пятидесяти от Мекки. Но вместо каравана там оказался отряд курайшитов во главе с Абу Джахлем, и от неминуемой стычки спасло только вмешательство племени Джухайн, держащего мир и с Меккой, и с Мединой, на чьей земле это и произошло.

Попытку повторили через несколько недель, восемьдесят мухаджиров под предводительством Убайды ибн Хариса снова наткнулись на отряд мекканцев, под командованием сына Абу Джахля – Икрима. Отряды съехались на расстояние полета стрелы, но стычки снова не произошло. Правда, Саад ибн Ваккас, который десять лет назад пролил первую кровь за веру, разбив верблюжьей челюстью голову язычнику, выпустил в сторону курайшитов стрелу, которая, однако, никого не задела. Но, тем не менее, эта стрела считается первой стрелой, выпущенной по язычникам.

В мае под руководством Саада отправился на поиски третий отряд, но на этот раз он просто не смог отыскать курайшитов.

Мухаммед, всегда проповедовавший мир, получил от Аллаха новые слова откровения, которые позволяли отомстить за изгнание из Мекки.

В августе он сам становится во главе четвертой экспедиции, но она, как и предыдущая, оканчивается ничем. Осенью Мухаммед предпринимает еще два выезда, но также бесплодных. Впрочем, походя Мухаммед решил другую проблему: кочевое племя Курз аль-фихрм, угнавшее несколько стад, принадлежавших меддинцам, от встречи с армией Пророка хотя и уклонилось, но красть скот перестало. Согласно легендам, армия Пророка составляла несколько сотен человек, так что, скорее всего, в ней принимали участие уже и коренные жители Медины.

Настали священные месяцы, и Мухаммед прекратил походы. Несмотря на то, что они не дали плодов материальных, бывшие торговцы и земледельцы получили уроки верховой езды в почти боевых условиях, и это стало хорошей школой.

Не дожидаясь истечения священных месяцев, Мухаммед отправляет небольшой отряд, в составе всего восьми человек под командованием Абдаллаха ибн Джахша, как обычно, в сторону Красного моря. Со временем стало понятно, что курайшиты имеют в Медине свои глаза и уши, потому что вместо караванов мусульмане встречали в пустыне лишь вооруженные отряды. У Ибн Джахша было с собой письмо Мухаммеда, которое он должен был вскрыть в двух днях пути от Медины. Из него отряд узнал, что им предстоит отправиться в долину Нахла и напасть на караван курайшитов, идущий из Таифа в Мекку. Это, кстати, также любопытный нюанс: у Мухаммеда, по всей видимости, также появились свои тайные «глаза и уши», извещающие его о действиях курайшитов.

Мухаммед велел взять в отряд только тех, кто был готов беспрекословно выполнить любой приказ. После того как письмо было зачитано, желающих вернуться в Медину не нашлось, но через пару дней у легендарного Саада ибн Ваккаса сбежал верблюд, на котором тот передвигался вдвоем еще с одним исламистом, и они отправились его искать. Вряд ли можно обвинить этого человека в трусости, что он, впрочем, доказал и в дальнейшем, но тут его, видимо, выросшего на проповеди мира, смутила необходимость проливать кровь без всякого на то веского повода. Нападение на караван, к тому же, считалось в те годы среди «цивилизованных» мусульман позором и низким поступком.

Нападение на караван произошло в последний день священного месяца, и, видимо, поэтому, чтобы не оставлять свидетелей, было решено убить всех караванщиков. Впрочем, только один был поражен стрелой, еще один сбежал, а двоих, сразу сдавшихся в плен, убивать не стали.

Возвращение отряда в Медину вызвало бурю негодования. Возмущались и святотатством, и тем, что последствия нападения могут быть непредсказуемыми, – конечно же, никто не хотел войны. Мухаммед же отмежевался от действий отряда, сказав, что приказа проливать кровь в святые месяцы он не давал. И даже, по некоторым источникам, отрицал сам факт приказа нападения на караван, утверждая, что велел просто следить за ним. Впрочем, весьма быстро воины, привезшие богатую добычу, стали вызывать зависть, причем не только материального, но и религиозного плана: множество молодых мусульман рвалось бить язычников.

Аллах в своем очередном послании Мухаммеду открыл, что хотя и нехорошо нарушать заповедь святых месяцев, когда запрещаются войны и походы, но быть язычником еще хуже. Помянул Аллах и то, как курайшиты изгоняли мусульман из Каабы. Приоритеты были расставлены. После этого Мухаммед смог принять пятую часть добычи. Один из пленных перешел в ислам и остался в Медине, за второго заплатили выкуп, тысячу шестьсот дирхемов, равную стоимости четырех рабов. Добыча, кстати, была разделена еще в ночь нападения, но почему Мухаммеду выделили только пятую, а не четвертую, как главе клана, осталось неизвестным. По традиции эта часть шла не только на жизнь главы клана, но и на всяческие общественные нужды. В какой пропорции – каждый глава клана решал сам. Мухаммед все награбленное воинами раздал бедным, причем не только членам общины, но и ансарам, не принимавшим участие в походе. Этим Мухаммед подчеркнул то, что весь народ Медины является единой уммой.

Воинственность мединцев росла, и когда через три недели Мухаммеду стало известно что из Сирии в Мекку идет огромный караван курайшитов – более тысячи верблюдов, – в поход во главе с самим Пророком выступило более трехсот человек. «Лицемеры» участия в походе не принимали. Белый флаг, который подняли воины еще в первом походе и который получил имя «Знамя Ислама», вез Мусаб, первым когда-то отправившийся в Медину. Остальные воины ехали под черными флагами. Полумесяц на знамени появился уже гораздо позже, через несколько столетий, под персидским влиянием. Караван возглавлял Абу Суфиан. Недоброжелатели Мухаммеда отправили к нему гонца с плохим известием, и тот, понимая, что семидесяти человек его охраны явно недостаточно, попросил в Мекке подмоги. Продолжая с осторожностью продвигаться к родному городу, он обнаружил свежий верблюжий помет с косточками особого сорта фиников, которые росли только в Медине, и повернул на запад, к берегу Красного моря.

Между тем, из Мекки выступил отряд курайшитов, около девятисот человек. Такая большая численность отряда объясняется тем, что в подобных караванах долю обычно имели очень многие горожане. Вместе с курайшитами отправился и отряд эфиопов-наемников, которые жили неподалеку от Мекки. Возглавлял это ополчение Абу Джахль. Скоро разведка доложила, что отряд избежал войска Мухаммеда и двигается по берегу моря к Мекке. В лагере Абу Джахля началось брожение – далеко не все были готовы проливать кровь мусульман просто так, а не защищая свое имущество. Треть воинов развернулась и уехала в Мекку. Абу Джахль с отрядом уже только в шестьсот человек отправился искать Мухаммеда.

Мухаммед обо всем этом не подозревал и спокойно шел с отрядом к долине Бадр. Впрочем, вскоре его разведка захватила двух человек из отряда Абу Джахля, и Мухаммеду пришлось решать, все ли в его отряде готовы к такой большой битве. Был собран военный совет, и ансары, в верности которых как раз и сомневались, высказали свою полную готовность.

Было решено разбить лагерь в долине Бадр и уничтожить все источники воды. 12 – 16 марта 624 года лагерь был разбит, все колодцы в окрестностях засыпаны, а на пути ручьев возведена земляная плотина, которая, не давая воды курайштам, предоставила в распоряжение мусульман небольшое озеро.

Страдающие от жажды курайшиты вошли в долину и, увидев мусульман, поняли, что напиться самим и напоить своих верблюдов можно будет только после боя. Верблюды были стреножены, и курайшиты пошли в пешую атаку. Как обычно, бой велся хотя и под общим руководством Абу Джахля, но абсолютно бестолково, каждым кланом в отдельности. Мухаммед же настоял, чтобы мусульмане дрались ровным строем, и даже собственноручно начертил на песке линию, которую нельзя переступать. Участия в бое он в тот раз не принимал: по настоянию воинства, осознающего, кто составляет главную ценность отряда, он укрылся в палатке из пальм, рядом с которой стояли верблюды для спешной эвакуации в Медину.

Сражение началось с поединка. Курайшитов представляли братья Утба и Шайба, владельцы сада на окраине Таифа, и сын Утбы. Против них вышли Хамза, Али и Убайда ибн Харис. Убайда встал против Утбы, Хамза против Шайбы, а Али напротив сына Утбы. Хамза и Али почти одновременно прикончили противников и поспешили на помощь ибн Харису, которому Утба отрубил мечом ногу. Прикончив Утбу, под восторженные крики мусульман, они покинули поле боя, унося с собой ибн Хариса. Тот перед смертью спросил у Мухаммеда, является ли его смерть мученической? Пророк облегчил его предсмертные муки, сказав, что он мученик Аллаха и заслужил вечное блаженство.

После боя один на один последовал обмен стрелами, а затем и сама схватка. Строй мусульман быстро смешался, и в начале поединка курайшиты добились значительного преимущества, некоторые из них даже прорвались к источнику. Но мухаджир Муад ибн Амр, прорвавшись к Абу Джахлю, перебил ему мечом голень. Сын Абу Джахля почти отрубил ибн Амру руку, но тот продолжил сражение, а чтобы рука не мешала, наступил на нее ногой и оторвал ее. Вскоре к Абу Джахлю пробился еще кто-то из мусульман и прикончил его. Курайшиты, увидев ярость этих воинов, в панике бросились к своим верблюдам и позорно бежали. Всего было убито около пятидесяти курайшитов, многие из которых занимали не последние места в мекканской иерархии. Еще множество курайшитов было захвачено в плен. Как мы уже знаем, пленных выкупали очень дорого, и это была ценная добыча. Но Биляль и другие бывшие рабы, отыскав среди пленных своих обидчиков, устроили кровавую резню, которую даже Мухаммед смог прекратить с большим трудом.

Мусульманами в этом бою были потеряны четырнадцать человек – шесть мухаджиров и восемь ансаров. После этого боя Хамза получил прозвище «Лев Ислама», а Али – «Меч Ислама».

Богатая добыча – сто пятнадцать верблюдов, четырнадцать лошадей, а также оружие, утварь и припасы – вызвала в войске яростные споры. Но Мухаммед приказал разделить все по повелению Аллаха: пятую часть Пророку, остальное все в равных частях между участниками битвы.

Пленных Мухаммед запретил убивать (среди них был и его зять Абуль Ас), но лично приказал казнить Утбу, некогда покушавшегося на него в ограде Каабы. Такая же участь постигла и ан-Надра, когда-то утверждавшего, что Мухаммед не получает слов от Аллаха, а лишь пересказывает старые персидские сказки.

Когда Мухаммед вернулся в Медину с радостной вестью о победе, то он узнал о том, что его дочь Рукайя умерла. Но радость победы затмила в глазах мединцев эту весть, тем более что у них не было сомнения в том, что дочь Пророка наверняка отправилась прямо в рай. Свою долю добычи расстроенный потерей Мухаммед почти целиком отдал на дела веры. Деньги, полученные за пленников, во много раз превысили военную добычу. За Аббаса было выплачено двенадцать укийа золотом – двенадцать тысяч дирхемов. За остальных пленников брали по четыре-пять тысяч дирхемов. За зятя Мухаммеда, Абуль Аса, Зайнаб прислала отцу ожерелье Хадиджи, подаренное ей в день свадьбы. Это растрогало Мухаммеда, и он отпустил Абуль Аса без выкупа, но с условием, что тот вернет ему Зайнаб. Курайшиты хотели оставить дочь Пророка у себя в качестве заложницы, а курайшит Хаббар даже угрожал пронзить Зайнаб копьем, если та соберется покинуть Мекку. После угроз он перешел к рукоприкладству и так избил дочь Пророка, что та, бывши на сносях, родила мертвого ребенка. Мухаммед, узнав об этом, приказал сжечь Хаббара живьем, но позднее отменил приказ, сказав, что казнить огнем имеет право только Аллах, а Хаббару следует отрубить голову. Впоследствии мусульмане никогда не жгли своих врагов.

Абуль Ас тайно вывез Зайнаб из Мекки и передал ее в условленном месте Зайду, который и доставил ее в Медину. Зайнаб так и не вышла вновь замуж, хотя многие добивались ее руки. Спустя шесть лет Абуль Ас снова попал в плен к мусульманам и на этот раз, приняв ислам, во второй раз женился на своей жене. Мухаммед относился к этому человеку, несмотря на его упорство в язычестве, тепло: во времена гонений в Мекке он не отказался от своей жены, хотя многие и понуждали его к этому.

Но жизнь шла своим чередом. Осман ибн аль-Аффан, вдовец Рукайи, утратил родственную связь с Пророком. А в долине Бадр был убит муж Хафсы, дочери Омара, и тот предложил ее в жены Абу Бакру. Тот, мотивируя тем, что характером восемнадцатилетняя девушка вся в отца, а ему уже шестьдесят и он с ней не справится, отказался от брака. Вслед за ним отказался от такой жены и Осман ибн аль-Аффан. Омар, чувствуя, что его оттесняют от Пророка, отправился к нему самому с жалобой на соратников, Мухаммед же предложил идеальный выход: он сам взял Хафсу в жены. Бежавшие от этой дамы как от огня мусульмане были правы: именно Хафса, как говорят, была зачинщицей всех скандалов в гареме Мухаммеда, и его это очень огорчало. Но именно ей, как ни странно, он впоследствии оставил в наследство сундук со священными текстами Корана. За Османа ибн аль-Аффана Мухаммед выдал свою дочь Умм Кульсум, и тот снова стал зятем Пророка. В итоге соратники Мухаммеда снова уравняли свои шансы в борьбе за власть.

Победы Мухаммеда, впрочем, устраивали далеко не всех. В среде «лицемеров» и иудеев они вызвали сильное противостояние, выразившееся в написании эпиграмм и распускании слухов о том, что скоро курайшиты соберутся с силами и разорят Медину.

Мекканцы, которым путь в Сирию и Палестину вдоль побережья Красного моря был закрыт, попытались отправить караван с серебром в Ирак, обогнув Медину с востока, но и он был захвачен отрядом во главе с Зайдом. И мекканцы решили отомстить; дело было не только в материальных потерях, взывала к отмщению и кровь родных. Хинда, жена Абу Суфиана, потерявшая в битве при Бадре отца, сына и дядю, так наседала на мужа, взывая к отмщению, что тот поклялся, что не будет пользоваться благовониями и совершать омовений (и, значит, не прикасаться к женам), пока не отомстит мусульманам за смерть сына. Собрав отряд из двухсот человек, он отправился в окрестности Медины, где был принят у шейхов племени ан-Надир, придерживающихся иудаизма. Курайшиты убили одного мусульманина и нескольких его родственников-язычников, сожгли много финиковых пальм и, вытоптав поля, отбыли в Мекку. Мухаммед устремился в погоню, но не смог их догнать. Подобные «партизанские» вылазки время от времени повторялись, но пока оба города были не готовы к решающей битве и копили силы. Мекка решила обороняться, а Медина собиралась нападать. Впрочем, далеко не все в Медине разделяли завоевательные планы Мухаммеда. Например, несколько поэтов, с которыми у Мухаммеда была давняя вражда, своими творениями сбивали с пути Пророка множество людей. Услышав, что столетний, весьма популярный в Медине поэт Абу Афак осудил убийство Мухаммедом одного из своих врагов, Пророк спросил:

– Кто убьет негодяя ради меня?

Вызвался один из родственников пожилого стихотворца и, отправившись к старику домой, заколол его мечом. Вскоре была убита еще одна известная мединская поэтесса Асму, дочь Марвана. Это также сделал ее родственник-мусульманин, и поэтому о кровной мести внутри семьи не заговаривали.

В Медине, фактически, таким жестоким способом была введена цензура.

Вскоре золотых дел мастер из племени Кайнука неудачно подшутил над замужней мусульманкой, приколов шипами акаций подол ее платья к воротнику. В прежние времена такие шутки наказывались штрафами или палочными ударами, но в тот раз один из мусульман достал меч и убил шутника. Род Кайнуки убил мусульманина, и вся умма выступила против племени Кайнука. Они, оказавшись осажденными в своем замке, запросили помощи у «лицемеров» и иудеев, и те, хотя и вели переговоры с Мухаммедом, обещая выступить на стороне племени, сделать этого не осмелились, и племя было изгнано из Медины, оставив мусульманам свои дома и большую часть накоплений. Ибн Убайя в результате этого инцидента лишился семисот своих потенциальных союзников, а мусульмане получили богатую добычу, в том числе и в виде жилья, с которым в Медине, после переселения мекканцев, были большие проблемы.

Впрочем, несогласные все равно выступали с протестами. Поэт Кааб ибн Ашраф, вдохновлявший курайшитов на войну против мусульман, вернулся в Медину, рассчитывая на покровительство друзей и родственников. Мухаммед приказал его убить, и сделать это вызвалось семь мусульман. Но Кааб вел себя осторожно, без охраны из дома не выходил, и мусульмане вернулись ни с чем. Мухаммед благословил их солгать и предать, но убить врага ислама. После чего те, войдя к Каабу в доверие, выманили его из дома и убили.

Продолжалась охота за караванами. Обычно ее возглавлял лично Мухаммед, оставляя кого-нибудь на «хозяйстве», собирая войско численностью до 450 человек. Такое количество вооруженных до зубов профессиональных воинов устрашало всех вокруг, и вскоре у мекканцев не осталось союзников среди кочевых племен, живших в окрестностях Медины.

Война с Мединой

11 марта 625 года, понимая, что дальше откладывать уже нельзя, курайшиты во главе с Абу Суфианом и при поддержке Кинана, Тихана и еще нескольких кочевых племен вышли на Медину. По тем временам это была колоссальная армия: три тысячи воинов, из них семьсот в полных боевых доспехах, двести всадников, три тысячи верблюдов. Не забыли вожди и про боевой дух своих бойцов: отряд сопровождали пятьдесят женщин, чьи родственники погибли при Бадре; они неустанно рыдали и требовали от воинов отмщения нечестивым мусульманам.

21 марта курайшиты разбили лагерь на северной окраине Медины. В город они не вошли, понимая, что там они потеряют преимущество, а неспешно начали вытаптывать поля и выжигать пальмовые плантации, надеясь, что Мухаммед выйдет к ним сам.

Мухаммед собрал военный совет, предлагая дожидаться курайшитов в городе. Опытные бойцы его поддерживали, но молодежь рвалась в бой. И Мухаммед принял решение выступать.

Обойдя в темноте курайшитов, он разбил лагерь на склонах горы Оход, в трех милях к северу от города.

;В итоге мощное войско оказалось зажато между двумя отрядами мединцев.

Утром 23 марта Мухаммед поставил на левом фланге пятьдесят лучников для защиты от конницы курайшитов. Правый фланг был защищен оврагами, и коннице сюда было не прорваться. У мусульман коней не было, и они стали ждать начала атаки курайшитов. Войско возглавлял лично Мухаммед, одетый в две кольчуги.

Абу Суфиан развернул свое войско выгнутым в сторону мусульман полумесяцем. В первых его рядах шли тяжеловооруженные воины, в кольчугах и шлемах, неуязвимые для стрел, за ними воинство без доспехов, а потом ряд верблюдов с раскрашенными и наряженными идолами из Каабы и отряд женщин, подбадривавших курайшитов боем в барабаны и криками. Кавалерия осталась на фланге, подальше от мусульманских лучников.

Мусульмане успешно отразили атаку и даже начали теснить курайштов по центру. Тут лучники, несмотря на приказ Мухаммеда, тоже ринулись в атаку, надеясь на богатую добычу. Курайшитская конница тем времен перестроилась и, нанеся удар по левому флангу Мухаммеда, вышла в тыл мусульман. Мусульмане начали отступать, кто-то крикнул, что Пророк убит, и отступление немедленно превратилось в паническое бегство. Но ужасная весть оказалась ложной – был убит не Пророк, а знаменосец, похожий на него. Сам же Мухаммед был сбит с ног камнем из пращи, и у него было разбито лицо, выбит зуб, придавлена нога, а в щеку попала стрела, – но серьезных ран у него не было. Вскоре Пророк, который из-за тяжелых доспехов, ранений и возраста не мог подняться, был найден мусульманами в груде тел и на руках отнесен на вершину горы Оход.

В битве было потеряно семьдесят человек убитыми и около двухсот ранеными. Погиб и «Лев ислама» – Хамза. Курайшиты потеряли всего двадцать четыре человека.

Курайшиты отпраздновали победу, но, ожидая удара с тыла, не осмелились ни напасть на город, ни дальше преследовать Мухаммеда, почему и отправились в итоге обратно в Мекку.

Тогда мусульмане спустились с горы и похоронили своих товарищей. Могилы их, украшенные кусками гранита и разноцветного порфира, сохранились до сих пор. Известны и имена тех, кто лежит под этими надгробьями.

Бой был проигран, и авторитет Мухаммеда в Медине серьезно поколебался. «Лицемеры» чуть ли не в открытую праздновали его проигрыш, и уже на утро, 24 марта, Мухаммед издал указ, чтобы все воины, участвовавшие в битве, собирались в поход на Мекку. И тут же, по одним сведениям девятьсот, по другим двести пятьдесят человек отправились по следам курайшитов. Впрочем, отойдя от города на двадцать километров, Мухаммед разбил лагерь у колодца Хамра аль-Асад. В случае внезапного возвращения курайшитов он успел бы вернуться под прикрытие стен Медины. Но те возвращаться не захотели, и через три дня Мухаммед прибыл в город, провозгласив состоявшийся поход религиозным подвигом и объяснив всем, что поскольку «лицемеры» в нем не участвовали, то Аллах лишил их заслуги в своих глазах. В это время Мухаммеду были ниспослано более шестидесяти коранических стихов, снимающих с него личную вину за проигранную битву.

Между тем, окрестные племена, ранее боявшиеся Мухаммеда и мусульман, узнав о проигранной битве, стали относиться к ним, скажем так, не совсем по-дружески. Известна история, когда представители одного племени, прибыв в Медину, сказали, что приняли ислам, но им необходимы учителя. Когда же шесть мусульман поехали с ними, то у колодца ар-Раджи те просто передали их другому племени, которое продало их в Мекку. Двое мусульман погибли, обнажив мечи, у колодца, один в дороге, а оставшиеся были торжественно казнены в Мекке.

Практически одновременно шейх племени Амир попросил Мухаммеда послать проповедников к амиритам. Мухаммед не мог отказать и послал хорошо вооруженный отряд молодых мусульман, но те были на привале застигнуты врасплох и полностью перебиты кочевниками из племени Сулайм. Сами амириты побоялись вступать в конфликт с Мединой. Выжили из отряда двое: один был тяжело ранен, и сначала его приняли за мертвого, но потом не стали добивать, а второй оставался с верблюдами, и его отпустили, отрезав прядь волос, это был знак освобождения из рабства. По дороге в Медину он встретил двоих амиритов и убил их. Когда позже выяснилось, что амириты не участвовали в резне и формально на их руках не было крови мусульман, то необходимо было или платить за кровь их соплеменников, или воевать. Мухаммед предпочел уплатить штраф, а не терять своих людей, что не вернуло к нему уважения ни в общине, не в соседних племенах.

Племя Амир было в союзе с проживавшим в Медине племенем ан-Надир. Вместе с Абу Бакром и Али Мухаммед отправился к надиритам, пытаясь использовать их как посредников в решении конфликта. Те просили его немного обождать, пока приготовят достойное угощение. Пророк со спутниками сел на скамью под стеной, но через некоторое время резко поднялся и ушел. Дома он заявил, что надириты хотели сбросить на него каменный жернов с крыши, о чем ему сказал Аллах. После этого он выдвинул этому племени ультиматум: покинуть в течение десяти дней оазис или быть истребленными. Принадлежащие племени финиковые пальмы Мухаммед гуманно позволил оставить в их собственности. Ибн Убайя, к которому племя пошло за советом, заверил их, что Мухаммед не осмелится воевать, а если и осмелится, то и «лицемеры», и союзные им кочевники станут на сторону племени и изгонят Мухаммеда из оазиса. Но через десять дней Мухаммед осадил дома племени, а Ибн Убайя не смог поднять для противостояния ему ни «лицемеров», ни кочевые племена. Через неделю мусульмане стали вырубать пальмы, и надириты согласились покинуть Медину, поняв, что будут разорены в любом случае. Но Мухаммед, который сначала готов был отпустить их с миром, теперь потребовал оставить ему и пальмы, и дома, и оружие. Выбирать не приходилось, и надириты покинули Медину на условиях Мухаммеда, отправившись после поражения в Сирию и войдя в тесный союз с курайшитами.

Все трофеи Мухаммед не стал делить в умме, сказав, что кровь не пролилась, верблюды не были утруждены, и поэтому все переходит ему. Но себе он трофеи не оставил – всю добычу Мухаммед тут же раздал членам мусульманской общины, в основном тем, кто прибыл из Мекки и до сих пор ютился, на правах братской помощи, в домах местных представителей общины. Теперь этим людям было где жить, и, возделывая финиковые пальмы они могли кормить себя.

Это поддержало пошатнувшийся авторитет Мухаммеда, и показательно, что в следующем походе в долину Бадра с ним выступило уже около полутора тысяч человек. Абу Суфиан привел около двух тысяч курайшитов, но в бой войска так и не вступили, а, постояв некоторое время друг напротив друга, разъехались по своим городам. Но, тем не менее, поход был не совсем бесполезен: Мухаммед заставил отказаться от союза с курайшитами некоторые кочевые племена. В этом же году Мухаммед совершил еще несколько походов против кочевых племен, объединившихся с курайшитами. В одном случае бой начать никто не решился, а в двух других мусульмане победили и была захвачена богатая добыча. Захваченную пленницу, дочь главы племени Бану Мусталик, Джуварийю, с ее согласия Мухаммед выкупил у своих соратников, и она стала его очередной женой. Этот брак был в определенной степени удачным дипломатическим ходом – племя Бану Мусталик держало под контролем один из важнейших торговых путей к побережью Средиземного моря, и мусульмане, став их союзниками – в силу родственных связей Пророка, – много выиграли экономически.

По возвращении в Медину произошли две неприятные для Пророка истории. Недовольные тем, что пришлось отпустить пленных, которые внезапно стали «родственниками Пророка», «лицемеры» говорили, что им надо только собраться и доехать до Медины, и Пророк с подручными будет изгнан. Мухаммед, узнав об этом, повел назад войско практически без отдыха, и в Медине всем стало уже не до разборок. Ибн Убайя пришел к Пророку каяться, что не призывал народ выступить против него, а слова его несли другой смысл. Мухаммед простил его, хотя сын Ибн Убайи и предлагал ему убить отца и завершить все дело без кровной мести.

Вторая история касалась его любимой жены.

Внезапно в дороге пропала Айша. Нашлась она только утром, когда один из воинов привез ее на верблюде. Выяснилось, что, собираясь и уже сев в паланкин, она вспомнила, что забыла в шатре жемчужное ожерелье, и тут же вернулась за ним. А носильщики, которые стояли в стороне, пока жена Пророка садилась в паланкин, не заметили, что она вышла, и уехали. Айшу случайно подобрал проезжавший неподалеку воин Савфан.

Вся Медина перешептывалась, обвиняя жену Пророка в измене, поэты строчили стихи про любовное ожерелье. Никто не верил в версию с ожерельем, считая, что это было тщательно спланированное любовное свидание. Мухаммед очень любил Айшу и не верил в ее измену. Но, в то же время, простить такой поступок жене значило окончательно потерять авторитет в глазах мединцев. Мухаммед долго просил Аллаха открыть ему глаза на этот случай, и наконец ему было сказано, что Айша – чиста, а обвинять жену в измене можно только при наличии четырех свидетелей. Кто же делает это голословно, подлежит наказанию плетьми. Мединцы, распускающие слухи, были наказаны, и семейное счастье в доме Мухаммеда восстановилось.

Надо сказать, что Мухаммед за это время взял себе еще несколько жен. Он женился на вдове-мусульманке Хинде, курайшитке из мощного клана Махзум, дальней родственнице Абу Суфиана, которая стала четвертой женой Пророка. Семейная жизнь Мухаммеда была строго регламентирована: каждой жене он посвящал по очереди один день, причем очередь не могла быть сдвинута или переменена. Если же Пророк отправлялся в поход, то с помощью жребия решалось, какая из жен последует за ним в закрытом паланкине.

Несмотря на такое справедливое распределение расположения меж всеми женами, Аллах справедливо заметил в одной из сур, ниспосланных как откровение: «И никогда вы не в состоянии быть справедливыми между женами, хотя бы и хотели этого». Мухаммед, следуя повелению Аллаха, озвучил новую регламентацию семейной жизни мусульман: запретил родственные браки и, по некоторым данным, запретил так называемые временные браки, когда торговец, отправляясь в путешествие, заводил себе жену на несколько месяцев. Но самому Пророку Аллах ниспослал особые законы: «О, Пророк! Мы разрешили тебе стать твоими женами тех, которым ты дал их награду, и тех, которыми овладела твоя десница из того, что даровал Аллах тебе в добычу, и дочерей твоего дяди со стороны отца, и дочерей теток со стороны отца, и дочерей твоего дяди со стороны матери, и дочерей твоих теток со стороны матери, которые выселились вместе с тобой, и верующую женщину, если она отдала самое себя Пророку, если Пророк пожелает жениться на ней, – исключительно для тебя, помимо верующих». Мухаммеду разрешалось иметь неограниченное число жен, не говоря уже о наложницах и тех, кто «сами себя отдали Пророку». Для Мухаммеда допускались и браки, в которых жена проживала отдельно от мужа. Весной 626 года Мухаммед взял себе пятую жену – тридцатилетнюю вдову мусульманина – Зайнаб, дочь Кузаймы. Но она умерла через несколько месяцев после свадьбы. Сколько всего было жен у Мухаммеда – сказать сложно; позже такое количество жен и наложниц начало считаться недопустимым, и все данные из летописей начали исчезать.

«Битва у рва»

Между тем, разборки с племенами, союзниками курайшитов, продолжались. Абдаллах ибн Убайя с несколькими преданными бойцами поехал в Хайбар и, выманив хитростью шейха надиритов, убил его. Затем он же убил одного из шейхов сулаймитов. Но эти акции не испугали мощные племена, и они не стали разрывать свой союз с курайшитами.

В середине марта 627 года курайшиты смогли собрать десятитысячную армию и двинулись на Медину. Трудно описать, что такое по тем временам десять тысяч человек под копьем, скажем лишь, что все население Медины, включая женщин и детей, составляло около десяти тысяч человек. Войска двигались к Медине колонами с разных сторон, и Мухаммед, понимая, что при отсутствии конницы его ожидает поражение, решил держать осаду. До срока был собран весь урожай, а вокруг города был вырыт глубокий защитный ров. В этом принимали участие все жители, несмотря на политические и религиозные разногласия, лишь племя Бану Курайза, исповедовавшее иудаизм, объявило о своем нейтралитете в грядущей битве.

Холмы и скалы защищали Медину со всех сторон, и поэтому ров был вырыт только вдоль северной границы города. Мухаммед понимал, что в пешем бою его люди одолеют любое войско, и поэтому главной задачей было отсечь конницу. Он сам лично принимал участие в создании рва, и ко времени, когда враг подошел к стенам города (31 марта), четырехкилометровое укрепление большой глубины было готово. Увидев ров и зная о хорошо организованном войске Мухаммеда, курайшиты не решились штурмовать город, а осадили его. Время от времени происходили перестрелки, отдельные храбрецы пересекали ров и устраивали короткие стычки с мусульманами, но до открытого боя дело не доходило. Фанатичных мусульман боялись и курайшиты, которые, собственно, воевали лишь за свои торговые интересы, и кочевые племена, отправившиеся в поход лишь в надежде на легкую добычу.

Абу Суфиан, убедившись, что сражаться без поддержки кавалерии никто не хочет, решил активизировать «пятую колонну» в тылу врага, племя Бану Курайза, с которым он уже давно вел переговоры. Один из шейхов изгнанного из Медины племени проник в город и начал вести переговоры с иудеями. Мухаммед, узнав об этом, также послал к ним своего переговорщика, бывшего кочевника и тайного мусульманина. Тот стал уговаривать иудеев, убеждая тех, что курайшиты просто воспользуются ими и бросят их на произвол судьбы в этом городе, и уж тогда им не сносить головы, и предложил, чтобы курайшиты в знак серьезных намерений дали бы им своих людей в заложники. Затем он отправился к курайшитам и тем уже стал говорить, что иудеи требуют шейхов в заложники лишь для того, чтобы выдать их Мухаммеду и доказать свою лояльность.

Мухаммед же вел переговоры с племенем Гатафан и предложил им в качестве награды за союзничество, несмотря на возмущение мединцев, треть урожая фиников. Но отдавать эту треть Мухаммед не собирался – он с помощью преданных ему людей сделал так, что об этих переговорах стало известно курайшитам.

В итоге курайшиты находились в полной растерянности, не зная, откуда им ждать атаки, и все дальше оттягивали решительный штурм. Между тем, громадной армии надо было чем-то питаться и чем-то кормить стада верблюдов. Поля же были сжаты. К тому же внезапно, несмотря на апрель, похолодало, и пошли сильные дожди. Курайшитам и вовсе стало неуютно в открытом поле. Изменения погоды Мухаммед отнес на счет поддержки ангелов, и это прибавило его войску уверенности в благополучном исходе битвы.

В итоге войска курайшитов были вынуждены отойти. Несмотря на то что за все время осады с обеих сторон погибло всего девять человек, «битву у рва» стоит признать одним из величайших сражений, выигранных Мухаммедом. Фактически, курайшиты были разбиты, и их союзничество с кочевниками потерпело сильнейший удар.

Буквально через несколько дней после отступления курайшитов Мухаммеду явился Джабраил и повелел, от имени Аллаха, разобраться с изменником Бану Курайза. Его племя заперлось в своей крепости, и Мухаммед послал к ним переговорщика, надеясь, что те сдадутся без боя, и вся добыча достанется ему. Но переговорщик, преднамеренно или нет, намекнул курайшитам, что их ждет, проведя рукой по горлу. Осада длилась несколько месяцев. В стане мусульман также было неспокойно: коренные мединцы считали, что никто не вправе распоряжаться «их» племенами, а Мухаммед объяснял, что они находятся в единой умме, где приказы отдает он. Но в итоге Пророк был вынужден уступить, и курайшиты сдавались не ему, а главе авситов – Сааду ибн Муаду. Он же должен был и судить предателей. Но Мухаммед снова оказался мудрее своих противников: судья был тяжело болен и умирал от ран, полученных в битве у рва. Виновными в своей смерти он считал как раз внутренних предателей. Но курайшиты не знали об этом, и вердикт суда стал для них шокирующей неожиданностью. Он был прост: всех мужчин казнить, женщин и детей обратить в рабов, имущество поделить между мусульманами.

Слух о жестоком решении судьи облетел всю Аравию, и племена, помнящие о том, что сдавшиеся на милость Пророка Бану Кайнука и Бану Надир практически не пострадали, решили, если что, сдаваться на милость мусульман.

Мухаммед, получив пятую часть добычи, захотел взять себе в жены Райхану – вдову шейха курайшитов. Но она отказалась принять ислам, и потому стала всего лишь наложницей, и жила отдельно от других жен. Через несколько месяцев Мухаммед зашел в гости к Заду и увидел его жену Зайнаб в легкой домашней одежде. Смутившись, он воздал хвалу Аллаху и тут же вышел. Но Зайнаб заметила, как вспыхнули глаза Пророка, и рассказала об этом Зайду. Тот отправился к Мухаммеду и попросил благословения на развод, чтобы Пророк мог взять Зайнаб себе в жены. Пророк запретил ему это делать, но Зайд все равно развелся, а Мухаммед женился на Зайнаб. Однако по Медине пошли разговоры, что Пророк сам нарушает заповеди, поскольку женился на невестке. Сколько Мухаммед ни объяснял, что Зайд не родной, а приемный сын, все было бесполезно. Пророку пришлось публично расторгнуть договор об усыновлении. Это хотя и успокоило массы, но не слишком – разговоры о нарушении заповедей продолжались еще долго. Эта ситуация испугала приближенных Пророка, и они стали уговаривать его, что с «демократией» пора кончать, и, что было хорошо в Мекке, плохо в Медине. Мухаммед дал себя уговорить, и вскоре было объявлено, что с этих пор мусульмане не должны входить без дела в дом Пророка, что утварь у его жен следует просить только через занавеску; были введены и другие ограничения. Также был возведен в ранг закона обычай, чтобы жены Пророка прикрывали лицо в присутствии посторонних. До этого арабские женщины закрывали лицо, прячась от палящих солнечных лучей, теперь же жены Пророка обязаны были прятать лицо от всех посторонних мужчин. Постепенно этот обычай распространился на всех женщин-мусульманок.

Мухаммед начал посылать во все стороны отряды, заставляя кочевников принимать ислам, и только за восемь месяцев после осады Медины было предпринято двенадцать походов. Одновременно Мухаммед стал налаживать собственную караванную торговлю, убеждая вождей племен, что участь курайшитов, их прежних партнеров, практически решена. Вскоре кочевники поняли, кто в пустыне хозяин, и в Медину потянулись караваны с дарами и посольства из старейшин племен, старавшихся выбить себе наиболее выгодные условия нахождения под властью мусульман.

Таким образом, в 627 году была создана конфедерация между кочевниками-язычниками, кочевниками, принявшими ислам, и мединцами.

В феврале 628 года Мухаммед сообщил, что испытал новое откровение, в котором Аллах велел ему двинуться на поклонение к Каабе.

Несмотря на то, что это был всего лишь хадж, многие воспротивились. «Они думали, что посланник и верующие никогда не вернутся к их семьям», – было позже записано в Коране. В итоге вместе с Пророком отправилось, по одним данным, семьсот, по другим – полторы тысячи человек.

Отъезжали из Медины в полном вооружении, но на первом же привале Мухаммед снял латы и надел белую одежду паломника, правда, подпоясавшись мечом. Так же поступили и все остальные. Вскоре разведка донесла, что курайшиты выслали конный отряд и клянутся не пустить мусульман в город. Мухаммед же нашел проводников и вышел к Мекке, следуя по горным тропам. Там, за городом, он разбил лагерь и передал просьбу через посредников, местных кочевников и союзников курайшитов, чтобы ему и его людям мекканцы позволили поклониться святыне.

В Мекке кипели страсти: было понятно, что пускать Мухаммеда нельзя, это означало бы поражение, но и не пускать нельзя, это было бы кощунство. Дело в том, что в Мекке была сильна и промусульманская партия тайных исламистов. Но ожидания Пророка не сбылись, и переворота в городе не случилось. Вход мекканцам в лагерь Мухаммеда был закрыт, а лагерь фактически блокирован. Мухаммед отправил в Мекку своего зятя Османа ибн аль-Аффана, но через несколько дней кочевники принесли весть, что парламентер убит. Мухаммед сказал, что не уйдет от Мекки, не поразив врагов, и все мусульмане, по одному подходя к Пророку, поклялись ему, что будут биться насмерть.

Однако вскоре слух об убийстве парламентера был опровергнут, и стало известно, что парламентер был всего лишь взят в заложники, а чуть позже в лагерь пришла делегация курайшитов, готовая заключить с Мухаммедом мирный договор на десять лет. В следующем году, обещали курайшиты, они на три дня покинут Мекку и мусульмане смогут прийти к Каабе. Мухаммед, обдумав предложение, решил подписать этот мирный договор, что вызвало ропот в его войске, которое уже было готово к кровопролитному бою и надеялось на крупную добычу. Воины считали, что ни в коем случае нельзя подписывать договор с язычниками, к тому же этот договор был не слишком выгоден для мусульман, но Мухаммед все равно его подписал, несмотря на протесты соратников. После этого он объявил, что молитва и жертвоприношения будут совершены прямо здесь, в лагере. Это также вызвало недовольство, но спорить с Пророком или возражать ему никто не решился.

После молитвы стали собираться в Медину. Пошли разговоры, что те, кто не отправился в поход, в частности «лицемеры», поступили мудро, ведь все равно воины не получили никакой добычи, лишь устали и загнали верблюдов. Мухаммед, поняв, что в войске идет брожение, объявил, что ехать в Мекку и сейчас отступать от нее – было велено Аллахом, а он лишь следовал его воле. Всемогущий Аллах всегда награждает тех, кто верно исполняет его волю, и потому отряд впереди ждет богатая добыча. Как выяснилось, курайшиты, уговаривая Мухаммеда уйти, отдали ему на откуп своих союзников, богатый оазис Хайбар. Отдохнув в Meдине, в мае 628 года, Мухаммед собрал отряд и отправился в Хайбар. С ним пошли только те, кто побывал у стен Мекки. Это была награда за верность. Мелкие крепости оазиса пали одна за другой, а земледельцы, составляющие основное население, даже и не сопротивлялись «ужасному Мухаммеду». Правда, запершиеся и укрепившиеся в центральной крепости оазиса воины оказали нешуточное сопротивление, и в том бою погибло 25 мусульман, остальные же проявили легендарное геройство. Затем войско Мухаммеда отправилось в близлежащий оазис Фудак, но тот сдался без боя, согласившись отдавать Мухаммеду половину своего урожая.

Трофеи из Хайбара были сказочными: золото, серебро, множество рабов, а сам Хайбар Мухаммед разделил на тысячу восемьсот долей, и каждый воин получил по одной доле, а всадник по две. Себе Мухаммед оставил лишь Сафийю, семнадцатилетнюю вдову недавно казненного надирита.

Но перед отъездом из оазиса одна рабыня, мстя Мухаммеду за убитых родных, подала к его столу отравленного барана. Мухаммед взял лопатку и, надкусив ее, почувствовал странный вкус.

– Лопатка сказала мне, что она отравлена, – сообщил он, выплюнув мясо. Сидевший же рядом с ним воин проглотил крупный кусок сочного мяса и вскоре умер в мучениях. Коварная рабыня была отдана его родным для кровной мести.

Несмотря на то, что Пророк выплюнул отравленную еду, часть яда все равно успела попасть в кровь Мухаммеда, и с тех пор в его теле поселилась коварная болезнь. Это была неподдающаяся лечению форма плеврита.

Когда войско вернулось, то «лицемеры» были прощены, и им было разрешено принимать участие в следующих походах. При виде богатой добычи войска Мухаммеда их сердца преисполнились завистью, и рядовые члены ветви мусульманства кляли своих бестолковых начальников. Стоит сказать, что за четыре года непрерывных вооруженных походов мусульмане не только стали одной из лучших армий мира, но забыли про свое основное ремесло, ведь никакой труд, ни даже торговля не могли принести такую прибыль, которую приносили военные походы.

Между тем, пока Пророк был в походе, из Эфиопии, по его жесткому приказанию, вернулись остававшиеся там мусульмане во главе с двоюродным братом Мухаммеда Джафаром ибн Абу Талибом. Среди них была и родная дочь Абу Суфиана – Умм Хабиба, которая вскоре была выдана за Мухаммеда. Через этот брак Пророк связал себя с богатым и влиятельным родом Омейядов.

Новые походы

Приступив к установлению торговых связей с окрестными государствами, Мухаммед начал рассылать письма их правителям, начиная их словами: «От Мухаммеда, посланника Аллаха...» Далее в своих посланиях он призывал всех принять ислам как единственную истинную религию и подписать мирный договор с Мединой. У тогдашних властителей мира эти письма вызывали неоднозначную реакцию. Правитель Египта, например, в ответ прислал Мухаммеду богатые дары, а глава Персии, Хосрой, написал наместнику в Йемене: «...в Ясрибе появился сумасшедший, возомнивший себя Пророком. Пришли мне его самого или его голову».

Впрочем, к мелким князьям Мухаммед и обращался соответственно: «...если вы станете мусульманами и будете выполнять обряды (...) и повиноваться Аллаху и Его посланнику, и давать пятую часть добычи и долю Пророка; если вы провозгласите ислам открыто и отойдете от многобожников – безопасность ваша под покровительством Аллаха и под покровительством Мухаммеда. Размер милостыни, причитающейся с вас, – десятая часть урожая и приплода от стад...»

Вторую половину 628 года и начало 629 года Мухаммед продолжает подчинять себе все новые и новые кочевые племена, посылая отряд за отрядом в пустыню. Впрочем, как и было договорено, он не трогает ни караваны, ни союзников курайшитов. В марте около двух тысяч мусульман во главе с Пророком двинулись в Мекку для поклонения. Но курайшиты нарушили договоренности, они не покинули, как обещали, город, а толпились у ворот и на крышах своих домов, желая поближе рассмотреть необычное войско Мухаммеда.

Мухаммед намеревался в Мекке взять себе новую жену, Маймуну, вдову-мусульманку, свояченицу Аббаса, который к этому времени уже был тайным мусульманином. Женщина была связана родственными связями с множеством видных семейств Мекки, но мекканцы не приняли приглашения Мухаммеда на брачный пир, который мог бы примирить врагов, и попросили его оставить город, так как три дня уже минуло. Свадьбу Мухаммеду пришлось отмечать за городскими стенами.

Мухаммед вернулся в Медину, а вместе с ним, втайне, еще одна группа мекканцев, принявших ислам. Это был рубеж – дни Мекки были сочтены: самые активные и состоятельные горожане массово принимали ислам и бежали в Медину. В договоре, подписанном с курайшитами, Мухаммед обещал не принимать у себя беглецов и сначала это исполнял. Но беглецы, которых не допустили в Медину, сбились в небольшое войско и стали громить курайшитские караваны. Курайшиты обратились к Мухаммеду с просьбой урезонить этих мусульман, но он ответил, что в своем городе он их не принял, в согласии с договором, а дальше с него спроса нет. В итоге Мухаммеду было позволено принимать беглецов из Мекки, и поток новообращенных усилился.

Халида ибн Валида и Амра ибн аль-Аса, недавних язычников, Мухаммед назначил предводителями мусульманских дружин. Хотя это и вызвало некоторое недовольство среди «старых» мусульман, зато многие язычники в Мекке, увидев такое, поспешили принять ислам. Впрочем, это не был только дипломатический шаг: Мухаммед прозрел в этих людях полководческие таланты и не ошибся, военным победам этих полководцев в будущем не будет числа. Но об этом рассказ пойдет позже.

Пока же, по возвращении из Мекки, Мухаммед начинает готовить новый поход, на север, к границам Византии. Поводом к военному походу послужило то, что гассаниды, союзники Византии, убили посла Пророка. Мухаммед уже давно отдавал пятую часть бюджета уммы на закупку нового вооружения, но в предвкушении нового похода на военные нужды была брошена вся добыча последних кампаний, и к осени было подготовлено и вооружено трехтысячное войско!

Но, увы, тяжело больной Мухаммед не смог уже сам возглавить это могучее войско. Он остался в Медине, назначив главным в походе Зайда, а его заместителями своего двоюродного брата Джафара ибн Абу Талиба и Абдаллаха ибн Раваха. Только эти трое знали об истинных целях и основной задаче похода.

Около реки Иордан, в долине Мута, мусульмане сталкиваются с регулярными войсками Византии и их союзниками – арабами-гассанидами. Мусульманские предания утверждают, что в армии врагов было около ста тысяч человек. Историки сомневаются в этой цифре, но бой был суровым и жестоким, и в первой же стычке погибли все три руководителя мусульманского войска и еще пять влиятельных мусульман. Армия Пророка была рассеяна, и лишь Халид ибн Валид сумел их снова объединить и привести в Медину. Жители города встретили воинов оскорблениями – те не отомстили за пролитую кровь, но Мухаммед проявил истинное благородство и поблагодарил Халида за спасение армии. Сам же Мухаммед публично поклялся отомстить за кровь своих ближних.

Падение Мекки

Заключенный с Меккой договор, хотя и был выгоден Мухаммеду (он мог спокойно обращать или просто брать «милостыню» с племен), все равно не давал ему покоя. Пророк желал вернуть свой народ в Мекку, и нужен был только повод, чтобы нарушить перемирие. И случилось так, что союзники курайшитов из племени Бану Бакр убили несколько человек из племени Бану Хузаа, дружественного Мухаммеду. Это было расплатой по счетам кровной мести, нападение было совершено ночью, и в нем принимали участие несколько курайшитов.

Абу Суфиан, узнав об этом, немедленно отправился в Медину – конфликт ему был не нужен. Но Мухаммед отказался даже принять его. Не стали разговаривать с ним и другие влиятельные лица в иерархии мусульман. К Медине начали подтягиваться отряды кочевников в полном боевом вооружении, но понять, что затевает Мухаммед, было никому не дано. Время шло, наступил месяц рамадан и великий пост. Многие были уверены, что Мухаммед будет дожидаться окончания поста, но на десятый день рамадана войско выступило в поход. Десятый день рамадана (то есть 1 января 630 года по христианскому летосчислению) был не только днем начала похода, но и годовщиной смерти первой жены Пророка Хадиджи.

Мухаммед сам возглавил поход, и в пути его армия соблюдала пост (все воины ничего не ели от восхода до заката солнца). В местечке Марр аз-Захран Мухаммед разбил лагерь (до Мекки оставалось два дня пути) и отдал приказ воинам прекратить пост. Слухи летят быстро, и в Мекке, где вскоре узнали об этом, началась паника. Многие тайные мусульмане, в том числе Аббас, покинули город и пришли в лагерь Мухаммеда.

Абу Суфиан посетил лагерь Мухаммеда, взяв с собой, в знак искренности визита, сына-подростка. Пройдя через лагерь мусульман, где многие готовы были его убить за одно неверное движение, Абу Суфиан встал на колени перед Мухаммедом и произнес символ веры, говоря, что все курайшиты также готовы принять ислам.

Мухаммед так ответил посланнику:

– Возвращайся в Мекку и передай курайшитам, что те, кто покорятся, будут прощены. Укрывшимся в твоем доме гарантирую безопасность, укрывшимся в Каабе дарую безопасность, как и укрывшимся за дверьми своих домов. Но враги Аллаха будут истреблены даже в Каабе!

Оставив в заложниках сына, Абу Суфиан вернулся в город.

Войска Мухаммеда окружили Мекку, и Пророк выделил кочевников, на дисциплину которых он мало надеялся, в отдельное войско, поставив во главе его Халида ибн Валида. Главой ансаров и мухаджиров он поставил Саада ибн Убайду, но когда тот провозгласил: «Нет святынь в день битвы!» – Пророк заменил его Али; Мухаммед не хотел кровопролития.

Девятнадцатого числа месяца рамадан в восьмой год хиджры (или 11 января 630 года от рождества Христова) Мекка пала.

Дисциплинированная армия Мухаммеда не стала грабить мирное население великого города, произошло только несколько стычек, устроенных кочевниками. Горожане в едином порыве приняли ислам. Мухаммед свято чтил слова Аллаха, повторенные им при входе в Медину: «Нет принуждения в вере!» – и поэтому несколько богатых курайшитов, отказавшихся принять ислам, не получили никакого наказания и были отпущены с миром.

Мекканцы, зная о честности Пророка, охотно дали ему деньги в долг, и эта сумма, поделенная среди войска, успокоила военный пыл бойцов.

Вскоре Мухаммед приказывает очистить Каабу от идолов, и его повеление тут же исполняется: каменных идолов разбивают в крошку, а деревянных – сжигают. Али очень хотел получить ключи от Каабы, но Пророк оставил их в руках клана Абд ад-Дар, а снабжение паломников водой по-прежнему в руках Аббаса и его рода.

Враги ислама, несмотря на угрозу Мухаммеда, не были истреблены. Устроив публичный суд, он великодушно простил их. Подверглись наказанию только два мусульманина, бежавшие в Мекку из Медины. Один убил своего раба и, бежав в Мекку, отрекся от ислама, второй, получив выкуп за убийство своего брата, все равно пролил кровь обидчика и, сбежав в Мекку, также отрекся от веры и даже сочинял про нее унизительные стихи, которые его рабыни распевали по улицам. Оба отступника были казнены.

Также были приговорены к смерти Аль-Хувайрис и Хаббар ибн аль-Асвад, мужчины, которые когда-то избили дочерей Мухаммеда.

Не пощадили и Саада, секретаря Мухаммеда, который, бежав в Мекку, всем рассказывал, как «писал» Коран. Когда к Пророку привели Саада, он слезно просил у Мухаммеда прощения за свои наветы. Тот, почернев лицом, вроде бы принял его униженные извинения; однако когда Саад ушел, он сказал своим соратникам следующее:

– Как Пророк я не мог его не простить, но почему никто из вас не отрубил ему голову?!

Получил прощение и Вахши, убивший Хамзу, но Мухаммед велел тому никогда больше не попадаться ему на глаза. Вахши, действительно, стал очень ценным бойцом в армии Мухаммеда, но, помня о предупреждении, до конца жизни Пророка старался не показываться ему на глаза.

Через двадцать дней после падения Мекки прошел слух, что племена Хавазин объединились с кочевниками Хиджаза, с сакифитами, жителями оазиса Таиф, и еще несколькими племенами. Эти люди были давними врагами Мекки, а некоторые из них находились в давнем противостоянии еще и с Мединой. Воспользовавшись слабостью Мекки, они хотели восстановить свою независимость. Была собрана двадцатитысячная армия, причем кочевники, по настоянию жителей оазисов, пришли с семьями и скотом, служившими гарантией того, что воины не сбегут.

Мухаммед, узнав об этом, собрал войско в новый поход.

В ряды его армии влились две тысячи курайшитов. Через три дня двенадцатитысячная армия Пророка достигла предгорий Хиджаза и, следуя по долине Хунайн, стала приближаться к вражескому лагерю. На подходе к войску язычников отряд кочевников, возглавляемый Халидом и идущий в арьергарде, попал в засаду. Недисциплинированные кочевники ударились в бегство, сминая идущих за ними анасаров и мухаджиров. Паника охватила проверенное войско, которое, сминая ряды, бросилось бежать, несмотря на все призывы Мухаммеда. Около Пророка осталось только десять верных, в том числе и Аббас. Возвысив свой голос, он сумел вернуть часть войска, и подскакавшие почти вплотную к Мухаммеду воины хавазинитов повернули назад. Приведя войско в порядок, Мухаммед уже через час был у вражеского лагеря. Хавазиниты и другие кочевники, поняв, что с этой огромной силой им не справиться, бросились врассыпную, позабыв про свои семьи и скот. Сакифиты сражались храбрее и, понеся большие потери, отошли к Таифу.

Добыча мусульман была колоссальной: в лагере осталось более шести тысяч женщин и детей, без счета верблюдов, отары овец, горы оружия и драгоценностей. Мухаммед, оставив трофеи под охраной, отправился преследовать сакифитов. Те же, бросив свои дома, поспешили укрыться в крепости. Крепость была заренее подготовлена к штурму, и войска мусульман несли большие потери.

Мухаммед во всеуслышание объявил, что всем рабам Таифа, принявшим ислам, будет дарована свобода. Пообещал он щедрые дары и тем из шейхов, кто перейдет под его покровительство. Часть сторонников Мухаммеда тайно сбежала из города, тут же присоединившись к войску мусульман, но остальные были заключены под стражу. Противостояние продолжалось. Кочевники, рассеявшиеся по горам, поняв, что Мухаммед может проиграть битву, снова стали собираться в армию, а кочевники, бившиеся на стороне Мухаммеда, стали требовать дележа добычи. Мухаммед, осознав шаткость положения, предложил вернуть без выкупа пленных женщин и детей в обмен на мир, а возмущенным этим решением кочевникам, бившимся на его стороне, пообещал отдать по шесть верблюдов за каждого человека.

На двадцатый день Мухаммед приказал снять осаду. В войске началось брожение, и с Мухаммеда кто-то даже сорвал плащ (!). Трофеи были наполовину расхищены. Мухаммед сумел призвать воинов к порядку, лишь посулив каждому, не вернувшему трофеи, адское пламя, а вернувшему добычу – честный дележ. В итоге все участвовавшие в сражении воины получили эквивалент четырех верблюдов, а каждый всадник – двенадцати. Оружие, доспехи и одежду выдали как награду наиболее смелым воинам. Стоимость этих вещей была весьма высока – обменяв данные ему доспехи, один мусульманин получил за них участок земли с финиковыми пальмами, первую в своей жизни недвижимость, которая его безмерно обрадовала.

Сам Мухаммед получил в качестве трофеев долю, которая оценивалась в десять тысяч верблюдов. Это было сказочное богатство, которое большинство из воинов даже не могли вообразить, но Мухаммед тут же, практически без остатка, раздал свою долю верным союзникам.

Армия вернулась в Медину, и тут Мухаммеда ждало радостное известие: его наложница – коптянка Мириам, когда-то преподнесенная в дар Пророку правителем Египта, родила ему сына. Мухаммед назвал сына Ибрахимом, в честь великого Пророка, потомком сына которого (Исмаила) он себя считал. Отныне никто не мог назвать его «куцым», и всем было ясно, что Аллах благословляет действия своего Пророка. Но рождение сына, кроме самого Пророка, мало кого обрадовало – оно нарушало установившееся равновесие в борьбе за власть среди ближайших приближенных Мухаммеда.

Год депутаций

Следующий, 630 год, получил в истории ислама название «год депутаций». Со всех концов Аравии стекались к Мухаммеду представители кочевников и оазисов, желающих принять ислам. Только Таиф продолжал противостояние, весь же остальной полуостров был обложен налогами в пользу Мухаммеда и общины. Мусульмане платили только закат, то есть налог в пользу бедных, язычники же вносили подушную подать. Обычно она устанавливалась в момент заключения договора о мире и была в среднем равна одному дирхему в год. Налог этот можно было платить натурой: зерном, финиками, скотом или изделиями различных промыслов. Большинство кочевников, впрочем, налога не платили, так как не делали этого никогда, и потому Мухаммед просто принимал от их шейхов «подарки».

Окруженный врагами и постоянно терпящий их набеги, сдался к концу года и Таиф. Неожиданно стало ясно, что подобный мир не принес мусульманам никакой прибыли: поля не стали щедрее плодоносить, а торговля не пошла быстрее. Зажиточные мусульмане Медины, привыкшие ни в чем себе не отказывать, поняли, что налоги не покрывают их нужд. С одной стороны, к Мухаммеду притекали недавно принявшие ислам бедняки с жаждой сражаться, только ему было нечем их вооружить, да и верблюдов на всех не хватало, с другой стороны, ему приходилось вводить все новые налоги на военный бюджет, а это служило поводом для растущего недовольства. В очередной суре, ниспосланной Пророку, было сказано, что Аллах требует более почтительного отношения к своему посланнику. По велению Аллаха всем надлежало уступать Пророку дорогу, не называть его по имени и расходиться по домам, когда проповедь окончена.

Между тем произошла и еще одна неприятность: в «свой» день жена Мухаммеда Хафса застала его с Мириам и подняла жуткий скандал. Пророк сам нарушал повеления Аллаха! Мухаммед заставил ее молчать только с тем условием, что пообещал ей удалить от себя Мириам навсегда. Но Хафса не успокоилась и рассказала об этом другим женам. Воздействовать на них через своих дочерей смогли только Абу Бакр и Омар, но за это Мухаммеду пришлось дать им обещание, что он не будет больше брать себе новых жен.

В сентябре Пророк призвал верующих выступить на север против Византии. Это воззвание испугало многих мусульман, и некоторые даже стали отказываться от участия в походе, ссылаясь то на чересчур жаркое лето, то на созревшие уже финики, которые надо собирать, то на болезнь, то на бедность... Один мусульманин сослался даже на свою неумеренную страсть к женскому полу, дескать, как только он увидит женщин Византии, тут же падет, и потому ему лучше остаться дома. Мухаммед принимал эти причины, не стараясь разобраться в их достоверности, объясняя остальным, что лучше пускай эти мужчины остаются в городе, чем потом предадут в бою. Войско вышло далеко не в полном составе, а уже в пути начали происходить случаи дезертирства. Развернули своих верблюдов на первом же привале «лицемеры», а потом это стало и вовсе массовым явлением.

Мухаммед и его войско прошли триста пятьдесят километров и остановились у Табука. И Табук, и его окрестности признали власть Мухаммеда и обязались платить дань. Дальше начинались земли Гассанидов, союзников Византии.

Идти дальше с таким разбродом в войсках Мухаммед не решился, и в декабре армия вернулась в Медину. Добычи не хватило даже на то, чтобы покрыть расходы. Оставшимся в Медине трусам был объявлен бойкот, и те, перепугавшись, стали молить о пощаде. Аллах в откровении, явленном Пророку, возвестил, что прощение можно заслужить милостыней. Оставшиеся каялись и платили милостыню, иногда составлявшую до трети их имущества. Абдаллах ибн Убайя, впрочем, избежал наказания – в пути он тяжело заболел и к возвращению Мухаммеда был практически на грани смерти. Вскоре глава «лицемеров» умер, и, потеряв лидера, они перестали быть организованной силой, а мечеть аль-Дирар, где «творились беззакония», люди Мухаммеда вскоре сровняли с землей.

В марте 631 года мусульмане под предводительством Абу Бакра отправились в паломничество к Каабе. Мухаммед, ослабленный болезнью, остался в Медине и получил от Аллаха новые откровения. Они были столь важны, что Мухаммед отправил вслед паломникам Али, который должен был после жертвоприношений обнародовать новую волю Аллаха. Аллах отрекся от многобожников и велел, как только окончатся священные месяцы, истреблять их, где только можно найти. Многобожники должны или принять ислам, или принять смерть – другого выбора у них нет. Джихад, священная война, должен окончиться только тогда, когда неверие будет вырвано с корнем и не останется на земле никаких соблазнов.

«Люди книги», по велению Аллаха, открытому Пророку, тоже подлежат джихаду – до тех пор, пока «не дадут откупа своей рукой, будучи униженными».

Свобода в вере, проповедуемая прежде Пророком, отменялась. Впереди было еще четыре священных месяца, и это явилось временем принятия решения для язычников и «людей книги». Но даже этого срока оказалось достаточно для большинства покоренных племен: их шейхи приезжали к Мухаммеду, покорно принимая ислам.

Мухаммед же готовился к новому походу на Византию: Аллах хотел, чтобы «люди книги» были унижены и платили дань.

Между тем, все больше и больше происходило скандалов и разборок среди ближайших сподвижников Мухаммеда. Причиной была власть. Вельможи ревниво наблюдали друг за другом, обижаясь, что полномочия или поручения Пророка даны кому-то другому, а не им, и Мухаммед все меньше и меньше мог на них воздействовать. Он к тому же начал осознавать, что все эти люди прекрасно знают Коран, великолепно его толкуют, и его миссия Пророка уже подходит к концу.

Смерть Мухаммеда

В январе 632 года внезапно заболел Ибрахим. Крепкий мальчик подхватил где-то лихорадку, и каких только лекарей ни приглашал Мухаммед и как только ни молил Аллаха о его выздоровлении, но 27 января 632 года его единственный сын умер. Мухаммед плакал так, что мусульмане начали его осуждать, напоминая ему, что и жизнь, и смерть – все в руках Аллаха. Смерть сына сильно изменила Пророка. Когда он прекратил плакать, то стал абсолютно спокоен. Через какое-то время, без всякого на то повода, он спокойно сказал дочери Фатиме, что скоро умрет. Та начала плакать, но Мухаммед улыбнулся:

– Не плачь. Мне был предложен выбор, и я выбрал смерть...

Не только горестный настрой, но и непрекращающаяся болезнь одолевали Мухаммеда. Головные боли приходили к нему все чаще, и он все чаще укрывался от людей за стенами своего дома.

Когда в марте наступило время паломничества, Мухаммед отправился в Мекку. Это вызвало большой энтузиазм среди верующих, и, по словам арабских историков, вместе с ним отправились в хадж около шестидесяти тысяч верующих. У Мухаммеда уже не было сил исполнить в точности старинные обряды, и потому вокруг Каабы он объезжал на верблюдице, прикасаясь к священному камню тросточкой.

Отдохнув, Мухаммед решил очистить от языческой скверны долины Мина и Муздалифа и гору Арафат. Тысячи верующих шли за ним и сносили начисто всех языческих идолов в этом традиционном для поклонения кочевников месте. После этого Мухаммед обратился к своему народу с речью, которую можно назвать прощальной. Он еще раз повторил им заповеди Аллаха и сказал, чтобы мусульмане из года в год совершали хадж.

Вернувшись в Медину, Пророк начал готовить мусульман к новому походу на север, в Византию. Возглавить его он поручил Осаме – сыну Зайда. Тому было всего двадцать лет, но Мухаммед поклялся, что именно сын отомстит за смерть своего отца. Когда Мухаммед провожал армию, всем стало ясно, что дни его сочтены. Войско, отойдя на день пути, разбило лагерь и стало ждать известий о здоровье Мухаммеда, а точнее, извещения о его смерти. Вожди хотели вернуться в Медину и поделить власть.

Этой же ночью Мухаммед проснулся от голосов: какие-то мертвецы просили его помолиться за них. Мухаммед понял, что он всегда молился за всех умиравших в его умме, но позабыл тех, кто умер в городе во время его походов. Прямо ночью он отправился на кладбище, а утром был уже совсем плох. Он с трудом доходил даже до мечети и вскоре попросил избавить его от переходов из дома в дом и оставить в доме Айши. Али и сын Аббаса перенесли Пророка через двор: ходить он уже не мог. На следующий день он не смог даже встать на молитву. Его подняли, и он потерял сознание. Когда он очнулся, его попытались снова поставить, но он опять впал в беспамятство и вновь упал...

Большую часть отведенного ему времени Мухаммед пребывал или без сознания, или в бреду. Как-то, очнувшись, он попросил принести ему бумагу и перо, чтобы он мог отдать последние распоряжения. Просьба, однако, не была исполнена: никому не был нужен назначенный преемник; близкий круг соратников, путем компромиссов, хотел сам найти того, кто станет главным после смерти Пророка. Человек, рекомендованный лично Пророком, никому не был нужен, и даже более того – никто не хотел этим человеком становиться. Было ясно, что этого избранника ждет смерть. Между тем по Медине шли слухи, что Пророк уже умер, а от жителей это просто скрывают. Сподвижники Мухаммеда уверяли, что это не так, и болезнь скоро отступит, но им никто не верил. Когда 8 июня верующие собрались в мечети, то двери дома Айши открылись, она отдернула занавес, и на пороге показался Мухаммед. Его поддерживали, но стоял он сам и даже помахал верующим рукой. Мединцы успокоились, но буквально через несколько часов Мухаммед умер. Айша позвала других жен, и они начали рыдать, оглашая пронзительными криками окрестности. Сбежался народ, но преданный Омар и тут пытался всех успокоить, объясняя, что Пророк не умер, а просто отошел к Аллаху и скоро вернется, а тому, кто в этом усомнится, грозил отрубить голову.

Появившийся вскоре Абу Бакр, заглянув в дом Айши, одернул Омара и объявил о смерти Мухаммеда. В мусульманской верхушке начался лихорадочный дележ власти. Али, которого поддерживали аз-Зубайр и Тальха, собрал сторонников в доме Фатимы. Саад ибн Убайда вместе с анасарами засел в квартале Бану Саида. Мухаджиры раскололись на сторонников Абу Бакра и Омара. Омар, когда понял это, немедленно отправился к Абу Бакру, и они объединились. После этого они двинулись в Бану Саида, и Омар, чуть ли не силой, заставил всех присягнуть Абу Бакру. Али, узнав об этом союзе, понял, что не может ему противостоять, и тоже присягнул Абу Бакру.

Утром первому халифу присягнули и все мусульмане.

Пророк, создавший одну из величайших мировых религий, был похоронен в том же месте, что и умер: ложе было сдвинуто, и под ним выкопана могила.

Дело же Мухаммеда продолжалось.

ГЛАВА 6. ПРАВЕДНЫЕ ХАЛИФЫ

Абу Бакр – первый из праведных халифов (632-634)

Абу Бакр ас-Сиддик, заняв ответственный пост, сначала даже не изменил свои привычки и уклад жизни: он так же продолжал пасти своих овец и торговать одеждами на базаре. Впрочем, весьма быстро Абу Бакр понял, что совмещать бизнес и решение насущных вопросов общины невозможно, и сосредоточился целиком на занятиях халифа.

Первый человек не из семьи Мухаммеда, принявший ислам, Абу Бакр всегда был образцом веры: как уже было сказано, свой капитал в 40 000 дирхемов он направил на помощь бедным и на нужды мусульманской общины. Впрочем, не стоит считать его нищим аскетом, каким Абу Бакра иногда преподносят востоковеды. Перестав заниматься торговлей, он попросил у общины компенсацию, и ему было выделено на содержание две тысячи дирхемов в год. Абу Бакр решил, что это недостаточно покрывает его потери, и ему было добавлено еще пятьсот. Квалифицированный ремесленник в те времена зарабатывал около 250 – 300 дирхемов в год, так что у халифа был вполне достойный оклад. Не стоит забывать и про пятую часть, получаемую с военных трофеев, хотя есть сведения, что эти деньги Абу Бакр без остатка раздавал общине.

Первое, что сделал Абу Бакр ас-Сиддик на своем посту, это постарался собрать воедино все откровения, посланные Пророку. Так как аяты (высказывания, стихи) Корана Аллах посылал на протяжении всей жизни Пророка, то Священная Книга была собрана в одно целое уже после смерти Мухаммеда. Впервые этим занялся Абу Бакр, который призвал лучших знатоков Корана, и те по его указу собирали все переписанные и заученные наизусть тексты в единую Священную Книгу – Коран (аяты, собранные в единое целое, еще называют «Мусхаф»). Первое издание Корана хранилось у Абу Бакра. (Есть и другая версия, что окончательный вариант Корана был составлен значительно позже, по приказу третьего праведного халифа Османа (Усмана) ибн Аффана.)

Второе, что пришлось сделать Абу Бакру на посту халифа, применяя свой дипломатический талант, – это сгладить трения между мухаджирами и ансарами. В результате он остановился (так как не имел, естественно, авторитета, подобного тому, что был у Мухаммеда) на консультативном стиле правления. Стоит сказать, что ему весьма быстро удалось преодолеть внутреннее расслоение в общине. Впрочем, он пришел к власти в крайне нелегкое время, опасное не только внутренними распрями.

После смерти Мухаммеда многие язычники решили, что позиция Медины сейчас ослаблена, и стали отказываться платить налоги. Это время получило название «войн ридда», то есть борьбы с вероотступниками. Почти вся Аравия, кроме Мекки, Медины и Таифа, узнав о смерти Пророка, отпала от ислама; лишь при мощной военной и финансовой поддержке верующих мединцев и мекканцев Абу Бакр сумел вернуть разъединенную Аравию назад к исламу.

По всей Аравии появилось множество Пророков или, учитывая то, что от большинства этих людей остались их имена, а от некоторых даже обрывки учений, будет вернее сказать – лжепророков. Эти люди, подражая Мухаммеду, стали создавать свои общины, перетягивать в них мусульман и активно пытаться обращать в свою веру язычников. Племена, открестившиеся от последователей Мухаммеда, потерпели сокрушительное поражение в битве при Аль-Акабе; также были разгромлены и последователи одного из влиятельнейших, пожалуй, лжепророков – Мосейлимы [Халид разбил многотысячную армию последователей лжеПророка Мосейлимы в так называемой «ограде смерти» при Акрабе (633)]. Контроль над Аравией был восстановлен, и Абу Бакр стал раздумывать о воплощении планов Мухаммеда, мечтавшего о походе на север.

Поход на Византию

Время для похода была выбрано верное: война с персами ослабила Византию и сильно истощила ее материальные ресурсы. Пограничные византийские крепости находились в очень плохом состоянии, а приграничные арабские племена, которые традиционно получали какие-то деньги из имперской казны, сидели на полуголодном пайке и не собирались биться с мусульманами даром. Мысли о войне были не слишком восторженно встречены арабскими старейшинами, но зато получили горячую поддержку Омара и Али. Заметим, что поддержка Али была в то время весьма важна. В мусульманской среде уже возникло течение шиизма, приверженцы которого считают, что преемственность Пророка должна переходить по мужской линии. Али еще в детстве был назван Мухаммедом самым главным после себя. Это течение появилось еще при жизни Пророка, а после его смерти все большее количество мусульман признавали только решения Али, и ничьи больше.

В итоге было решено, что, как решит заместитель Пророка, так и будет, последнее слово останется за ним. Но когда вопрос был вынесен на общее обсуждение, то противников похода оказалось неожиданно много. Дискуссия почти превратилась в межличностную склоку, но Абу Бакра внезапно поддержал Халид ибн Саид, сказав, что подчинится любым решениям халифа. Абу Бакр назначил Халида командующим (амиром) и велел дать ему знамя, символ власти. Вернее, это было еще не знамя, а отрез белой ткани, который привязывался на древко копья.

Халид вместе со своими людьми разбил лагерь в Джурфе и стал собирать добровольцев для похода. Только Омар был не согласен с выбором полководца, он считал, что этот человек не подходит на роль командующего, и не уставал твердить Абу Бакру, что Халид слишком высокомерен для работы с людьми. В итоге Халида сместили, а его место заняли трое воинов: Йазид ибн Абу Суфийан, Шурахбила ибн Хасан и Абу Убайда ибн аль-Джарраха. Сложно сказать, почему во главе войска были поставлены именно эти люди. Шурахбила совсем недавно потерпел разгром от Мусайлимы, Абу Убайда принимал участие в походах Мухаммеда, но лично руководил только тремя набегами, которые прошли мирно, а о полководческих талантах Йазида и вовсе нет никаких данных.

Вскоре численность войска достигла девяти тысяч человек, и Абу Талиб дал приказ отправляться в поход. Первым отправился Йазид, через три дня Шурахбила, а Абу Убайда еще некоторое время дожидался добровольцев из Йемена. После отхода основной армии прибытие добровольцев из разных племен продолжалось, и Абу Талиб, формируя отряды, посылал их вслед основному войску. В итоге общая численность мусульманской армии достигла пятнадцати тысяч воинов, примерно по пять тысяч у каждого амира.

Отряд Йазида встретил византийские войска в Гамрат аль-Арабе и, разгромив их, пошел к Газзе. Там, у селения Дасин, на мусульманскую армию вышел подошедший из Кесареи трехтысячный отряд под командованием патриция Сергия. Византийцы были снова разгромлены, потеряв около трехсот человек убитыми, в том числе и самого Сергия. После этого мусульмане разграбили всю округу и убили, по византийским данным, около четырех тысяч человек.

Газзу Йазиду взять уже не удалось, и он вернулся на арабские территории. Абу Убайда заключил мирный договор с жителями Мааба, но перед Зиза встретил объединенные силы арабов-христиан Заиорданья. Подробности боя и последующих событий досконально не известны, но мусульмане потерпели поражение и через пару месяцев объявились в Южной Сирии.

Абу Бакр, видя бедственное положение своих войск, выслал в Сирию уже зарекомендовавшего себя хорошим воином Халида ибн аль-Валида, с приказом принять командование. Тот находился в Хире и воспринял это назначение с огорчением, подозревая в нем интриги Омара. Но, отобрав 850 лучших воинов, он совершил за пять дней марш-бросок через Сирийскую пустыню. Это был поступок великого полководца: пятидневный участок пути между Куракиром и Сувой не имел источников воды, поэтому в качестве запасов продовольствия были взяты верблюды; на каждом суточном привале пятую часть стада резали, водой из их желудков (как гласит легенда) поили лошадей, а мясо шло в пищу воинам. Однако даже источник в Суве оказался засыпан, и войско чуть не погибло, но общими усилиями колодец удалось раскопать. Сегодня сложно сказать, где именно в Сирийской пустыне был этот участок, потому разнятся и версии историков, как именно шел Халид. Скорее всего, в итоге, он вышел к Сохне и, подписав мирный договор с ее жителями, прошел через Арак и завоевал Тадмур, а затем через Мардж ар-Рахит направился к Басре, где находились основные войска.

Прибытие Халида и объединение мусульманских войск под одним началом сразу же дало результаты: войска, которые не позволяли осадить Басру, были разгромлены, город сдался и обещал платить мусульманам по динару с взрослого мужчины и зерновой налог, зависящий от количества обработанной земли. Соседние города, испугавшись падения мощной Басры, сразу же подписали на таких же условиях договора о мире с Халидом.

Затем Халид вместе Абу Убайдой, оставив Шурахбилу под Басрой, дошли до Дамаска и осадили его.

Император Византии Ираклий на начало мусульманского похода находился в Эдессе и не придал агрессии большого значения. Но падение Басры и осада Дамаска заставили его осознать серьезность положения, и под руководством его брата Феодора в Эдессе начинает формироваться большая армия. Отправилась она, впрочем, не к Дамаску, а стала обходить мусульман с юга, пытаясь отрезать их от Аравии. Узнав об этом, Халид уже через двадцать дней снял осаду Дамаска и двинулся на Джабийу, пытаясь объединиться с остальными войсками. Дамасцы начали преследовать войско и даже напали на его обоз, но были разгромлены.

Халид обогнул с юга Мертвое море и 30 июля 634 года, у Аджнадайна, в 10 километрах севернее Бейт Джибрина столкнулся с византийской армией. Против двадцати тысяч мусульман встали сорок тысяч византийцев (по некоторым данным, их численность доходила до пятидесяти тысяч). Последняя цифра, возможно, несколько преувеличена мусульманскими историками, но данные византийских историков на этот счет крайне расплывчаты. Тем не менее, судя по некоторым источникам, византийцы по количеству воинов значительно превосходили мусульман.

Халид распределил армию так: в центре стояла, под командованием Абу Убайды, пехота, по две группы охраняли фланги, кавалерия была выведена в отдельное подразделение. Был и засадный отряд, который, впрочем, не понадобился. После обстрела византийцами мусульмане понесли значительные потери и тут же были атакованы с флангов, сначала с правого, потом с левого, но сумели выстоять. После этого была предпринята контратака, завершившаяся успехом: почти сразу же был убит командующий византийским войском, имперцы обратились в паническое бегство. Халид выслал для их преследования конницу, и, рассеяв и так бегущее войско, мусульмане перебили множество воинов.

Император Ираклий в противоборстве с Сасанидом Хосровом (эмблема на кресте, Лувр)

Византийцы потеряли в бою около 1700 человек, и еще около 1300 было убито при преследовании. В плен попало около 800 византийцев, которых тут же казнили. Мусульмане потеряли 475 человек.

Эта победа не только принесла материальную выгоду, но и серьезно укрепила дух войска: мусульмане убедились, что могут меньшим числом обращать в бегство армию легендарной империи, против которой так боялись выступать многие в Медине.

Сумев хорошо перевооружить свою армию с помощью трофеев, Халид вернулся к Дамаску и снова взял его в осаду. Произошло это примерно в двадцатых числах августа.

Новости в те годы приходили медленно, и Халид не знал, что 22 августа халиф Абу Бакр скончался. Это не было внезапной смертью: 8 августа Абу Бакр совершил омовение, и его просквозило. С каждым днем его состояние становилось все хуже, и он, понимая, к чему идет, успел отдать последние распоряжения.

На свое место он назначил Омара (или Умара, в иной транскрипции) ибн аль-Хаттаба, который был его ближайшим советником и еще со времен болезни Мухаммеда руководил общей молитвой. Один из приближенных Абу Бакра засомневался в правильности выбора преемника, говоря, что Омар весьма грубо обращается с людьми. На что Абу Бакар мудро ответил: «Просто ему кажется, что я слишком мягок, а когда все ляжет на него, то он оставит эти привычки». Власть опять осталась у мухаджиров, но возражать было некому: все видные и влиятельные ансары находились в действующей армии. Абу Бакру было 63 года, точно так же как и Мухаммеду, и мусульмане усмотрели в этом особый знак Аллаха, говорящий о величии и праведности первого халифа. Похоронили Абу Бакра скромно, без всяких почестей, закопав рядом с Мухаммедом. Его жены и еще другие родственницы попытались устроить оплакивание по старой традиции, но Омар быстро это пресек, выполнив старый наказ Мухаммеда о запрещении языческого оплакивания.

Под волей халифа Омара (634-644): взятие Дамаска

Наутро Омар ибн аль-Хаттаб принял в мечети присягу и сказал «тронную речь». Доподлинно ее текст неизвестен, но из фраз, которые приписывались Омару, стоит процитировать одну: «Воистину, арабы похожи на верблюда с проколотым носом, который следует за своим поводырем, а его поводырь не видит, куда вести, а уж я, клянусь Господом Каабы, выведу их на истинную дорогу». Говорил он это или нет – неизвестно, но сама по себе легенда, приписывающая второму, фактически, патриарху ислама такие слова, весьма характерна.

Омар, как мы помним, был одним из самых искренних и преданных сторонников Мухаммеда и новой веры. Именно он не верил в то, что Пророк мог умереть, и все ждал его воскресения. О его истовой религиозности можно рассказать многое. Мухаммед, в частности, негативно относясь к поэтам (еще бы – сколько против него было написано эпиграмм!), любил слушать духовные стихи. Но как только поблизости показывался Омар, Пророк просил поэта замолчать, кивая головой на своего помощника: «Не поймет!»

Омар, думается, и в самом деле был грозен: на голову выше остальных мусульман, весьма широкий в плечах, с лысой головой, окруженной седым венчиком волос и красивой рыжей, выкрашенной хной бородой. Он был моложе Абу Бакра, и ему лишь недавно минуло пятьдесят.

Несмотря на то, что мусульманская армия выиграла уже множество сражений, опыта взятия хорошо укрепленных городов у нее не было. Обычно, осаждая город, мусульмане блокировали все пути к нему и в итоге брали защитников крепости измором. В Дамаске, видимо, были хорошие запасы продовольствия, и город не сдавался. Бои с переменным успехом продолжались несколько месяцев, пока не стало известно, что в районе Байсана и Фихля появилась большая византийская армия.

Мусульмане выступили ей навстречу по дороге на Иордан. Часть войска около Тивериадского озера отделилась и осадила Тивериаду, заодно прикрывая основные силы с севера. В январе 635 года армии сталкиваются под Байсаном, и после победы мусульман начинается противостояние под Фихлем. Долгое время армии лишь обмениваются небольшими конными атаками, но в генеральном сражении византийцы были побеждены и сумели оторваться от мусульман, лишь уйдя в болотистую местность, где мусульманская конница завязла и с большим трудом смогла оттуда выбраться. Потери византийцев во время этой эпопеи явно преувеличены, но, тем не менее, они были колоссальными.

Фихль подписал с исламистами мирный договор, обязуясь платить дань. Сдались и Тивериада, и небольшие окрестные города. Мусульманская армия вновь возвращается под Дамаск, но в пути сталкивается с новым византийским войском, состоящим из остатков армии, разбитой под Фихлем, подкрепления, присланного из Химса, и гарнизона Дамаска. Еще одна тяжелая битва завершилась победой мусульман, правда, достоверных сведений о ней очень мало как в византийских, так и в мусульманских источниках. Они противоречат друг другу во всем, включая потери сторон. Точно известно одно: в этом сражении погиб Халид ибн Саид, человек, начавший когда-то собирать в Медине эту армию и воевавший в ней под началом Абу Убайды.

Новая осада Дамаска, начавшаяся в марте, идет по трем направлениям: у западных и восточных ворот города ею руководят Абу Убайда и Халид ибн аль-Валид, у северных – Шурахбила и Амра ибн аль-Аса, а на южных границах отражает врага Йазид ибн Абу Суфийан. Дамасцы за это время успели пополнить запас продовольствия и боевого снаряжения и потому стойко держат осаду. На пытающихся подойти к стенам города мусульман сыплется град стрел и камней. Мусульмане, в поисках продовольствия, громят соседние области, одновременно расширяя сферу своего влияния и подписывая с некоторыми городами мирные договоры.

За время осады византийская армия неоднократно пыталась деблокировать Дамаск, но терпела одно поражение за другим. В итоге, поняв, что новый урожай так и не собран, а припасов с каждым днем остается все меньше и меньше, руководители Дамаска в августе 635 года соглашаются на переговоры.

По результатам переговоров 3 сентября стороны подписывают мирный договор, по которому Дамаск обязан выплатить контрибуцию в размере 100 000 динаров и джизью с каждого взрослого мужчины, по разным данным, в 1, 2 или 4 динара плюс джериб пшеницы.

Победители отнеслись к побежденному городу очень милостиво: Дамаску были предоставлены обширные права. Арабский историк Аль-Балазури, автор «Книги завоевания стран», приводит отрывок из этого договора:

«Во имя Аллаха, милостивого, милосердного.

Это то, что даровал Халид ибн аль-Валид жителям Дамаска, когда вступил в него. Даровал неприкосновенность им самим, их имуществу, их церквам; их городская стена не будет разрушена, и ни в одном из домов не будут селиться. Им в этом покровительство (зимма) Аллаха и покровительство его посланника, да благословит его Аллах и да приветствует и халифов, и верующих. Не окажут им ничего, кроме добра, если они платят джизью».

Не совсем, правда, ясно, как происходила сдача самого города. Несколько арабских источников, противореча в некоторых существенных деталях, указывают на то, что когда с одной стороны были открыты городские ворота для входа победителей, то с другой стороны один из командующих амиров, не зная о сдаче города, ворвался в него штурмом.

Падение Дамаска открыло мусульманам путь в районы к югу от него, а также показало и им, и всему остальному миру, что эта армия способна взять и хорошо укрепленный город.

Поход на Ирак и другие завоевания

Вскоре Амр ибн аль-Ас и Йазид ибн Абу Суфийан вернулись с войсками в Палестину, а Халид ибн аль-Валид и Абу Убайда, оставив в Дамаске пятьсот воинов, через долину Бекаа отправились в северную Сирию, к городу Баальбек. Весьма быстро город был взят, и мусульмане продолжили поход, направляясь к городу Химс. Дважды в пути, один раз у Джусии, второй уже непосредственно под Химсом, их атаковала византийская армия. В первый раз арабы легко отбились от уже сломленных духом и потрепанных в боях имперцев, второй раз хитростью увели их подальше от города, куда вслед за своей армией устремились и жители Химсы, желающие поучаствовать в дележе добычи. Но вместо дележа византийцы попали в окружение и были почти полностью истреблены. В ходе этой небольшой операции погибло около 1600 византийцев, потери мусульман были почти в семь раз меньше (235 погибших).

Жители Химса, также из-за своей жадности понесшие потери, тем не менее, хотели держать осаду, надеясь, что мусульмане не выдержат непривычной для них холодной погоды, но город был уже сломлен и на восемнадцатый день сдался. Вскоре сдались Эпифания (Хама), Ларисса (Шайзар) и еще несколько городов.

Император Ираклий снова объявил сбор армии, который на этот раз возглавили сакелларий (казначей) Феодор и армянский военачальник Ваган. Отряд Вагана формировался в Эдессе, а Феодора – в Антиохии. По наиболее достоверным оценкам, весьма быстро ее численность достигла 40 – 50 тысяч воинов.

Численность мусульманской армии составляла не более пятнадцати тысяч, и значительная часть ее была рассеяна по просторам Сирии, штурмуя и обкладывая данью маленькие города, пытаясь добывать себе пропитание.

Абу Убайда от Химса решил отступить к Дамаску, приказав возвратить жителям Химса собранную с них дань, поскольку мусульмане не в состоянии были сейчас обеспечить безопасность города. Мусульманская армия собрала уже довольно много дани и имела возможность расстаться с некоторой ее частью.

Византийские полководцы, уже столкнувшиеся с мусульманами, решили судьбу не искушать, а двигаться медленно, как можно реже вступая в активные боевые действия, а в основном «пугая» противника многочисленностью войска. Эта тактика вполне себя оправдала, и к маю войска Убайды подошли к Дамаску, став лагерем на Бараде. Абу Убайда опасался держать осаду в городе с недружественным населением и решил отступить еще дальше, к Джабии. Халид был против этого решения: «Когда ты будешь в Джабии, у тебя станет больше [людей], чем их есть у тебя здесь, в этом месте?!» Но решение об отступлении уже было принято. Сдача Дамаска византийскую армию вполне устроила, и они не помчались вдогонку за войсками мусульман, решив использовать ту же тактику медленного продвижения и постепенно вытеснить их с покоренных территорий. С одной стороны, это позволяло сберечь жизни и боевой дух солдат Византии, но с другой – это решение дало мусульманам значительный временной зазор, чтобы подготовить свои войска к контрудару.

После того как Халид с лучшими воинами ушел в Сирию, аль-Мусанна провел еще несколько операций, но, поняв, что преимущество не на его стороне, отправился в Медину за подмогой. Дело было в том, что хотя Халид и увел всего 850 человек, армия состояла в основном из кочевников-добровольцев, мечтающих о наживе. И если побед с богатыми трофеями долго не было, эти люди начинали возвращаться к своим племенам.

Халид достиг Медины за день до смерти Абу Бакра, так что решать такую насущную проблему, как сбор нового ополчения, пришлось уже Омару. Он объявил сбор добровольцев, но, видимо, кто хотел воевать, уже воевал, и первый воин явился только на четвертый день. Его же во время формирования войска Омар, несмотря на противостояние элиты, и назначил полководцем, сказав, что командовать должен тот, кто решился первым, а не тот, кто раздумывал, сидя дома. Это был доселе неизвестный Абу Убайд ибн Масууд из племени сакиф.

Аль-Мусанна, не став ждать формирования отряда, возвратился в Хиру, проскакав тысячу километров за десять дней. Положение здесь было весьма печальное.

После периода дворцовых переворотов и в Персии, наконец, стабилизировалось положение и фактическая власть перешла к Рустаму из Хорсана (покровителю десятилетнего царя Иездигерда), который стал главнокомандующим. Через некоторое время, подтвердив свою власть над большей частью Ирана, Рустам, поддерживаемый крупными землевладельцами, решил все-таки заняться аравийским пограничьем и разослал людей, которые сообщили в захваченных арабами районах день общего выступления против оккупантов.

Из Аль-Медайна выступили две воинские колонны, которыми руководили Джабан (его войско двинулось на Аль-Хиру) и Наср (его воины заняли Каскар), подбирая на своем пути примыкавшие к ним отряды добровольцев. Джабан не стал дожидаться объявления организованного выступления и начал действия сам.

Аль-Мусанна, трезво оценивая свои силы, уже через пару недель после возвращения оставил Хиру и, отступив к Хаффану, разбил лагерь. Расчеты оказались верны: Джабан побоялся преследовать мусульман по их землям и встал лагерем около крепости ан-Намарик.

Вскоре с войском подошел Абу Убайда, и через несколько дней был нанесен удар по лагерю Джабана. Его войско было разгромлено, а сам он оказался в плену. Но весьма быстро выкупился, и при этом весьма за скромную сумму: пленивший его мусульманин и не подозревал, что за птица попала в его силки. Оставшиеся в живых после устроенной мусульманами бойни поспешили присоединиться к Насру, вокруг которого уже собирались повстанцы из округов Барусма, Заваби и Джубар. Они ожидали армии Джалинуса, но Абу Убайда опередил врага и, переправившись через Евфрат, нанес мощный внезапный удар. Потерпев поражение, Наср бежал, оставив лагерь со всем имуществом и большими запасами зерна, которое тут же было роздано местным крестьянам. Кроме зерна и военных трофеев войску досталось и изысканное лакомство – редкий сорт фиников, поставлявшийся к царскому двору. Часть из них роздали солдатам, а часть плодов с пятой долей добычи Абу Убайда отправил Омару, сопроводив этот дар письмом: «Вот фрукты, которыми Господь кормит нас, ими питались только персидские цари; ты можешь посмотреть на них своими собственными глазами, попробовать их своими собственными устами и возблагодарить Господа за Его великодушие, даровавшего нам королевскую пищу».

Когда Рустаму сообщили о поражении, он собрал еще две большие армии – под руководством Джалинуса и другого прославленного воина, Бахмана.

Армию Джалинуса Абу Убайд встретил у Бакусиаса в округе Барусма (между Хирой и Вавилоном) и обратил в бегство. Навстречу мусульманам отправилась двенадцатитысячная армия во главе с Бахманом Джазавайхом (Джадуйе), которому Рустам, фактический правитель страны при несовершеннолетнем царе Йездигерде III, даже вручил национальную реликвию Ирана – «знамя Кавиев», сделанное из шкур пантер. Войско Бахмана было усилено мощью боевых слонов.

Персы подошли к наплавному мосту через Евфрат под Хирой и, осознавая свое преимущество, благородно, согласно тогдашнему кодексу воинской чести, предложили Абу Убайду выбрать место для сражения. Он, уверенный в своей победе, стал переправляться. Ему даже дали время для построения армии в боевой порядок, после чего 26 ноября началась битва. Ошибкой Абу Убайды стала переправа – из-за нее он не мог маневрировать и, будучи прижат к реке, после долгой битвы стал терять в инициативе. Много потерь у мусульман было от персидских слонов (их дико боялись арабские скакуны, которые, вставая на дыбы, сбрасывали всадников), и полководец лично, уже в отчаянии, прорвался к самому крупному, белому, слону и отрубил ему хобот. Слон упал, но при падении всей своей массой придавил Абу Убайду. Увидев гибель полководца, арабы запаниковали и, не слушая окриков полководцев, бросились к мосту. Один из воинов, желая перекрыть собратьям путь к отступлению и воодушевить их на смертельную битву, перерубил канат, и корабли, из которых был сделан мост, разошлись. Но такой поступок, вместо того чтобы подбодрить войско и заставить его биться до победного конца, вызвал среди воинов панику, и даже арабские историки расходятся в том, когда погибло больше арабов – на переправе, пытаясь перебраться вплавь, или в бою, пав под мечами персов.

Войско спасло от окончательного разгрома то, что аль-Мусанн с небольшой горсткой храбрецов сумел сдержать наступление, пока мост не был восстановлен. Погибло и потонуло, по разным оценкам, от 1800 до 4000 человек. Количество раненых не поддавалось счету, и около двух тысяч воинов, не желая больше в этом участвовать, отправились в Медину. Аль-Мусанн, принявший на себя командование, с оставшимся войском ушел в родные места, но персы его и не преследовали: сначала они хотели отдохнуть после битвы, в которой тоже понесли значительные потери, а потом вынуждены были вернуться в Иран (до них дошли вести о восстании в Аль-Медайне).

Омар, чувствуя общее настроение, не стал принимать никаких карательных мер, а наоборот, начал утешать дезертиров: «Поистине я защитник каждого верующего, лицом к лицу встретившегося с врагом, даже если его постигла неудача». Новое войско для войны в Иране собрать пока не удавалось, хотя для Сирии, где победы шли одна за другой, добровольцы всегда находились.

Примерно в это же время Омар издал указ об изгнании иудеев и христиан из Аравии. Он считал их «пятой колонной» и хотел на своей территории иметь мусульманскую умму, без всяких иноверцев. На оккупированных же территориях отношение к веротерпимости не изменилось, и иудеи с христианами спокойно могли признаваться в своей вере, а в некоторых городах храмы даже использовались по очереди для проведения христианских и мусульманских богослужений. Собственно, насильственное обращение в ислам не было выгодно Медине: мусульмане не платили налогов.

Через некоторое время Омар сумел договориться с Джариром ибн Абдаллахом, вождем племени баджила, которые хотя и приняли ислам незадолго до смерти Пророка, но не отреклись от него и даже помогали мединцам во время ридды, и тот отправился в Ирак с войсками аль-Мусанна. Новое появление арабов весьма удивило персов, которые уже были уверены, что проблема с кочевниками решена. Двенадцатитысячная армия под командованием Михрана, подкрепленная тремя боевыми слонами, снова встретилась с мусульманами на берегу Евфрата. Но, наученные горьким опытом, переправляться мусульмане не стали и приняли персов на своем берегу.

Дав персам переправиться и выстроиться в боевой порядок, мусульмане нанесли первый удар, но вскоре персы обратили в бегство центральную часть мусульманского войска. Аль-Мусанн, стоя среди бегущих, размахивал мечом и кричал: «Остановитесь! Я – аль-Мусанн!» Как ни удивительно, воины остановились, пошли в контратаку и вскоре сумели распустить вражеский мост, отрезав персам путь к отступлению. Впоследствии аль-Мусанн сожалел о том, что отдал такой приказ, потому что персы, не сумев переправиться, повернули на противника, и началась жестокая битва, в которой погибло множество солдат, кости которых долгие годы белели на этих полях.

Впрочем, последним ударом стала гибель Михрана, и персы побежали. Но оставшиеся в живых полководцы сумели организовать армию и превратить бегство и упорядоченное отступление. На следующий день мусульмане, отдохнув, начали преследование, и в пятидесяти километрах от Евфрата персы были окончательно разгромлены.

Между тем в Сирии Халид Ибн Валид осаждает Алеппо и Антиохию. На юге Абу Убайда основывает арабские города на территориях, которые сегодня известны как Иордания, Ливан и Палестина. Персы все больше начинают волноваться по поводу действий арабов. Собственно, есть почему – Вавилонское царство уже большей своей частью находится под арабским контролем.

Принимается попытка выбить арабов с территории, но войска под управлением Сада ибн Аби Ваккаса наносят персам поражения сначала в трехдневной битве при Аль-Кадисийе, а потом и при Улалуле. Сад, вдохновленный победами, идет на персидскую столицу Ктесифон, и десятилетний король Йездигерд III оставляет ее. Фактически это стало знаком полной власти мусульман над Ираном.

Омар отдает приказ заложить на берегах Евфрата исламские военные города. Сейчас мы знаем эти поселения как города Куфа и Басра.

В этом же году происходит битва при Ярмуке, притоке Иордана, где византийцы снова терпят поражение. Влияние империи в Палестине к этому времени ограничивается морскими портами, например, Кессарией, но и здесь не все гладко: мусульмане блокируют сухопутные пути, и порты во многом теряют свое значение.

Омар вводит исламский календарь, в котором начало летосчисления, как уже сказано выше, относится к 622 году, и 637 год становится пятнадцатым годом хиджры.

В следующем, 638 году (по христианскому летоисчислению) мусульманская армия под командованием Абу Убайды захватывает Иерусалим. Именно отсюда, согласно мусульманской вере, Мухаммед в 620 году совершил «ночное путешествие» к Аллаху. Халиф Омар выезжает в Иерусалим и торжественно молится на Храмовой горе, или, по-арабски, Аль-Харам аль-Шариф. Некогда это было культовое место иудеев, но в 670 году иудейский храм, стоявший здесь, был разрушен.

Эта поездка Омара в Иерусалим осталась во множестве мусульманских легенд, основная суть которых в небывалом аскетизме халифа, совершавшего хадж в истлевшей от пота единственной рубашке. С одной стороны, в это не очень верится, но по некоторым данным можно предположить, что Омар, ощущая себя в роскошном по тем временам Иерусалиме провинциалом, занял оборонительную позицию и попытался шокировать «столичных» жителей своим аскетизмом. Корил он и многих мусульман, которые слишком быстро восприняли привычки «барственного Иерусалима».

Увидев на встречавших его соратниках шелковые и парчовые одежды, золотые украшения и украшенную драгоценными металлами сбрую коней, Омар спустился с верблюда, и, подняв с дороги камень, бросил его в соратников:

– Быстро же вы забыли свои взгляды! Встречать меня в такой одежде! Ишь, отъелись за два года. Быстро же вас совратило чревоугодие...

Испуганные соратники смогли оправдаться только тем, что находятся, помимо прочего, в полном боевом снаряжении и, значит, не забыли своего долга. Йазид ибн Абу Суфийан же сказал Омару:

– ...Жизнь у нас легкая, а цены у нас низкие, оставь мусульман жить, как хотят. Да и тебе хорошо бы надеть эти белые одежды и поехать на таком же скакуне – это возвеличило бы тебя в глазах чужаков...

Местные военачальники стали наперебой приглашать Омара к себе в гости, стараясь принять его как можно роскошнее, что не добавляло халифу радости. Но, обнаружив в доме Абу Убайды лишь войлочную подстилку, Омар был очень обрадован такой верой. Впрочем, радость его была преждевременной. Билал, бывший раб, человек смелый, подошел к халифу и сказал без обиняков:

– Предводители войск едят только птичье мясо и белейший хлеб, а у простых воинов нет ничего...

Это стало последней каплей, и Омар начал наводить порядок в войсках. Были введены диваны, то есть списки воинов, которым положены жалованье и пайки, гарантирующие прожиточный минимум, в которые входили хлеб и оливковое масло.

В заключенном Омаром договоре с жителями Илии (Иерусалима) обещалась неприкосновенность для них самих, и то, что «в их церквах не будут селиться и не будут они разрушены, не будут умалены они, ни их ограды, ни их кресты, ни их достояние, и не будут притеснять их за их веру и не нанесут вреда никому из них...» Был и один интересный пункт: «и не будет жить с ними в Илии ни один еврей». Евреи были выселены из города еще Ираклием за пособничество персам, и, видимо, горожане не слишком желали их возвращения, так что о преследовании здесь разговора нет.

После заключения договора Иерусалимский патриарх Софроний вместе с комендантом города показали Омару местные святыни. После лицезрения христианских храмов Омара привели на развалины ветхозаветного храма, и он лично стал расчищать от мусора и обломков небольшой участок, говоря, что здесь необходимо построить мечеть. Совершив здесь молитву, Омар убыл в Медину.

«Пепельный год»

Иездигерд III, продолжая отступление, попросил помощи у китайского императора, но тот оставил его просьбу без внимания.

Еще через год, в 639-м, мусульмане на севере вошли в Армению, а на юге завоевали Александрию. Встал вопрос о том, что делать с Александрийской библиотекой, и Омар произносит легендарную фразу, что ее необходимо уничтожить, так как книги, согласные с Кораном, излишни, а противоречащие ему – не имеют права на существование.

Копты, и раньше сотрудничавшие с мусульманами, активно помогают им в завоевании Египта. Дело в том, что хотя копты и христиане, но монофизитского толка, и они были недовольны политикой Византийской империи, которая пыталась им навязать «греческую» веру.

Но следующий год, 640-й, получает в исламских летописях название «Пепельный год». Территории Ирака и Сирии, а особенно Палестины охватила эпидемия чумы. Мусульманские войска с севера Сирии на зиму, когда военные действия затихали, перемещались в Южную Сирию и Палестину. Поэтому удар был весьма сильным. В этом году армия зимовала в районе Амваса, местечке между Луддом и Иерусалимом, и чума, поразившая исламистов, получила название «амвасской».

Жертвы были таковы, что бесхозное имущество, оставшееся после умерших от болезни мусульман, лежало горами, и Омар даже выехал в Иерусалим, чтобы на месте попытаться уменьшить хотя бы материальные потери. Но уже по дороге его встретили амиры и уговорили вернуться, чтобы не подцепить заразу.

Абу Убайда, поняв, что эпидемия разгулялась не на шутку, попытался вывести армию из Амваса, но в итоге заболел сам и в дороге умер, оставив заместителем Муаза ибн Джабалу. Муаз также вскоре заболел и скончался, такая же участь постигла и его преемника Йазида ибн Абу Суфиана. Лишь его брат Муавийя сумел избежать болезни. За несколько месяцев от чумы умерло около 25 000 мусульман.

Годом же пепла 640-й был назван из-за мощной засухи. Дождей в Аравии не было так долго, что трава в пустыне под палящими лучами солнца превратилась в пепел. Кочевники были вынуждены зарезать умиравший без пищи скот, и лишенные традиционного молочного питания устремились за спасением в Медину. Согласно некоторым источникам, туда прибыло около 60 000 человек. Город выдерживал это нашествие с трудом. Омар отдал приказ, чтобы каждый горожанин кормил определенное число беженцев, но еды все равно не хватало, а наместники Сирии, Палестины и Ирака не могли присылать продовольствие в нужном количестве в силу эпидемии.

Омар, едва дождавшись зимних дождей, чуть ли не насильно выпроводил кочевников из города. Бедствие было такое, что в «пепельном году» закят (дань хлебом) не собирался, а в следующем он уже вообще мало что мог дать.

Становление империи

В 641 году Византия предприняла ряд попыток отвоевать Сирию, но потерпела поражение. Мусульмане же овладели Кессарией и Триполи. Мусульмане хотели продвинуться дальше, пересечь горы Тавр и войти в Анатолию (ныне это территория Турции), но им это пока не удалось. Зато византийский правитель Египта единоличным решением отдал всю власть над провинцией халифату.

В 642 году остатки персидской армии Сасанидов окончательно разгромлены в битве при Нехаванде.

Омар, которого некоторые историки арабского мира считают едва ли не истинным основателем ислама, проводил тем временем в халифате значительные реформы. Но их требовала и сама жизнь: из мононационального объединения единоверцев мусульманский халифат превратился в империю, где население собственно Аравии составляло не более четверти. При этом провинции зачастую были гораздо более развиты, нежели сама метрополия. Происходило постоянно и переселение мусульман на захваченные земли. Несмотря на то, что мухаджиры и сансиры поддерживали связь с родиной, йеменских арабов, например, не особо заботило, что происходит в Медине. Возникла опасность раздробления, военачальники хотели все больше и больше независимости. Именно поэтому два года назад был отправлен на покой выдающийся Халид ибн аль-Валид. Арабские историки пишут об Омаре как о некоем, чтобы читателю было ясно, подобии дедушки Ленина, который не спит, а лишь принимает ходоков и решает проблемы государства. И в самом деле, Омар первым в мире провел национализацию земли, воду сделал общим достоянием, снизил налоги по сравнению с тем, что были в провинциях при византийцах, и сумел добиться равного распределения государственных прибылей среди арабов. Другое дело, что он вряд ли мог, что бы там ни утверждали историки ислама, впрямую руководить боевыми действиями и обеспечивать победы: войска находились весьма далеко, и амиры были вынуждены принимать решения самостоятельно.

Впрочем, благодаря «ходокам» Омар был в курсе всего происходящего на окраинах, и часто его решения были весьма уместны и точны с политической точки зрения. Не боялся он иногда и нарушать заветы Мухаммеда: он выселил, например, в 641 году евреев из Хайбара, Фадака, Тайма и Вади-л-Кура, раздав земли оазисов мусульманам.

Еще одно нарушение Омаром воли Пророка – конфискация земельных участков, подаренных Мухаммедом, если хозяин участка переставал обрабатывать землю. При Омаре это стало большой проблемой: значительная часть войск перешла в гарнизонную службу на захваченных территориях и лишилась традиционной части добычи. Наместники, естественно, обеспечивали это воинство из получаемых налогов, но часто случались злоупотребления и возникали проблемы.

Омар оптимизировал и систему налогового обложения. Дело в том, что на территории халифата ходило несколько валют, и каждая из них в определенном месте ценилась весьма по-разному. Ни в Коране, ни в практике Мухаммеда четких установлений по налогообложению иноверцев не существовало. При завоевании обычно полководец подписывал договор, в котором решалось, сколько будет платить данный город. Соседние города обычно платили одинаковые налоги, и также во многом налог зависел от того, сколько брала прежняя власть, византийская или персидская.

С 640 года налоги стали поступать в казну халифата более равномерно, и возник вопрос, как их тратить. Ранее учрежденные диваны, во-первых, предусматривали для воинов весьма маленькие суммы и, во-вторых, использовались далеко не везде. Омар занялся составлением новых списков, в которых величина жалованья зависела не столько от места службы и поста в иерархии, сколько от близости к Пророку, времени принятия ислама и участия в сражениях. Была введена пенсия для вдов Пророка, значительно превосходящая содержание полководцев. Кроме денежного содержания воины ежемесячно получали продуктовый паек, и благодаря этому воины и переселенцы в завоеванных областях были защищены от голода.

Начал Омар и активное градостроительство. Медина, став столицей империи, уже не могла обойтись старыми постройками, население увеличивалось, и город должен был отвечать своему новому статусу. Была расширена мечеть и построены продуктовые склады, не только в Медине, но и в порту Джадд.

Паводок 638 года разрушил множество зданий и привел почти в негодность святыню Каабу. Омар велел расчистить территорию вокруг нее от наносов грязи и снести плотно прилегающие к ней строения, в которых, в основном, жила мусульманская знать. За снесенные строения он выплачивал компенсацию, которой, впрочем, почти никто не воспользовался, и Омар положил деньги в казну, «пока собственники не одумаются».

Были сооружены две дамбы, закрывающие мечеть от ливневых потоков, стекающих с окрестных гор.

Также началось благоустройство дорог, связывающих Медину и Мекку, появились стоянки для караванов с водой и навесами.

В основанных по его приказу городах, той же Куфе, было регламентировано градостроительство и узаконена ширина дорог и улиц. Она, впрочем, совпадала с византийским нормативами, но, скорее всего, потому, что распоряжались этим специалисты из ромеев.

Но каковы бы ни были дальнейшие планы Омара – он не сумел воплотить их в жизнь.

Убийство Омара

Мастер на все руки из Ирана – столяр, резчик и кузнец, – перс Абу Лулуа Файруз в битве при Нихавенде был взят в плен арабами и достался Мугире ибн Шубе. Тот позволил ему брать заказы на работу, обязав платить в день по два дирхема. Файруз жил с женой и дочерью, и, уплачивая подобный налог, он не смог бы прокормить и себя.

Как-то, увидев Омара, совершающего традиционный обход базара, он подошел к нему и попросил:

– О, амир верующих, спаси меня от Мугиры – слишком большой оброк на мне.

– Каков же твой оброк? – спросил Омар.

– Два дирхема в день.

– А что ты делаешь?

– Я столяр, резчик и кузнец...

– При хорошем владении этими ремеслами подать с тебя не слишком велика... – ответил Омар.

Файруз ничего не возразил халифу, да и что тут было сказать. Через некоторое время Омар, сидевший на улице, спросил у проходящего мимо Файруза:

– Я слышал, ты можешь сделать мельницу, которая мелет ветром?

– Могу, – ответил Файруз.

– Ну так сделай мне такую мельницу.

– Если мне доведется еще пожить, сделаю такую мельницу, о которой заговорят на востоке и на западе... – угрюмо сказал Файруз и продолжил свой путь.

Но произнесено это было так, что Омар сказал сидящим с ним:

– Никак этот раб угрожал мне?

Файруз же ходил по улицам Медины, плакал и говорил, что Омар погубил его жизнь. 3 ноября, вооружившись обоюдоострым кинжалом, Файруз раньше всех пришел в мечеть и, закутав лицо, чтобы его не узнали, встал около места Омара. Когда тот начал молитву и, провозгласив «Аллах велик!», простерся ниц, Файруз шесть раз ударил его кинжалом.

– Эта собака убила меня, – крикнул из последних сил Омар. В мечети была полутьма, и пока мусульмане разобрались, что происходит, и стали ловить убийцу, он успел ранить еще двенадцать человек. Наконец на него кто-то накинул плащ, и Файруз, поняв, что оказался в ловушке, заколол себя.

Омар велел, чтобы Абдаррахман ибн Ауф продолжил молитву, а его отнесли домой. Вызванный врач сказал, что Омар уже не жилец, и повелитель Аравии, Сирии, Месопотамии, Египта, Вавилонии и половины Персии стал отдавать последние распоряжения.

Кто-то посоветовал на роль следующего халифа сына Омара Абдаллаха, но тот ответил, что «хватит в нашем роду одного человека на этом посту», и попросил шуру, старейших спутников Мухаммеда, выбрать из своего круга нового халифа. Это было пять человек: Абдаррахман ибн Ауф, богатейший мединец, родственник Османа через одну из жен; бывший приемный сын Мухаммеда – Али; муж двух дочерей Мухаммеда Усмана, аз-Зубайр, племянник Хадиджи (по отцу) и двоюродный брат Мухаммеда по матери, также весьма богатый человек; богач Талха, отсутствовавший в это время в Медине, и Сад Абу Ваккас, победитель при Кадисии и завоеватель Ирака, внук Абу Суфиана и, следовательно, троюродный племянник Османа. Также в совет включили, без права быть избранным, сына Омара Абдаллаха. Через трое суток, 7 ноября 644 года, Омар умер и был похоронен в бывшей комнате Айши, которой она продолжала распоряжаться, рядом с усыпальницами Мухаммеда и Абу Бакра.

Три дня длились переговоры шуры, и был избран Осман (в иной транскрипции Усман). Али был недоволен этим выбором, что в позднейшие времена неоднократно подчеркивал.

В первый же день после избрания Осман сел не на нижнюю ступеньку минбара, как его предшественники, а на самый верх, где сидел Пророк. Населением это было воспринято так, словно он ставит себя с Мухаммедом на один уровень, и это вызвало недовольство среди народа.

Третий халиф – Осман (644-656)

Осман ибн Аффан постоянно, как и предыдущие халифы, консультировался с шурой, стараясь поддерживать хорошие отношения с Али, но, по общему мнению, уже не был столь мощным администратором, как два предыдущих халифа.

Взрывоопасная проблема по выделению наделов на завоеванных землях не удостоилась его пристального внимания, и в итоге случился раскол внутри уммы. Второй его ошибкой стало то, что мухаджир Осман назначал все руководство также из мухаджиров, обходя ансаров, и высокий пост получил даже Муавийя, сын легендарного врага Пророка Абу Суфиана, что тоже вызвало массовое недовольство. Еще одна проблема в том, что Осман стал первым халифом, которого начали обвинять в наслаждении властью и отделении себя от простого населения.

Осман был не только одним из первых, кто принял ислам, он был родственником Пророка – мужем дочери Мухаммеда Рукайи, по некоторым данным, еще до начала пророческой миссии Мухаммеда. В период гонений он эмигрировал в Эфиопию, затем пытался вернуться в Мекку и вместе с другими совершил хиджру в Медину. Позже принимал участие во всех сражениях, кроме битвы при Бадре (из-за смерти жены). Позже женился на другой дочери Пророка Мухаммеда – Умм Кульсум и получил прозвище Зун-Нурайн («обладатель двух светил»).

Именно он ходил как переговорщик в Мекку во время малого паломничества, и слух о его смерти привел к обострению ситуации.

Хотя многие и обвиняли Османа в мягкости, твердость в его правление была не то чтобы не нужна, но просто Омар оставил Осману хорошо смазанную государственную машину, управлять которой было не слишком сложно. К тому же курайшиты поддерживали Османа, как писал один из арабских историков, «он был милее курайшитам, ибо Умар был суров, а Усман мягок и добр по отношению к ним». Разгадка такой любви весьма простая: Омар брал на себя роль вождя и духовного лидера, запрещая, например, курайшитам ходить в походы и предоставляя эту привилегию лишь мухаджирам. Осман же позволял делать людям то, что они хотели. В определенных рамках, безусловно.

А у такой свободы были и другие последствия: «Не прошло и года правления Османа, как курайшиты обзавелись собственностью в гарнизонных городах и привязались к ней».

Скорее всего, Осман подспудно руководствовался принципом «живи сам и дай жить другим». Первым из халифов он выстроил для себя большой каменный дом. Осман скупал недвижимость и за пределами Аравии.

;Его примеру последовала и прочая знать: в Медине стали появляться роскошные дома – настоящие дворцы. Начали их строить выборщики, члены шуры, назначенной Омаром, а потом присоединились к ним и остальные, из тех, кто мог себе это позволить. Медина начала приобретать вид роскошного города, выглядевшего почти как крупнейшие города в колониях.

Как мы уже упоминали, до начала правления халифов поведанные Мухаммеду откровения существовали во множестве списков. Известно, что за ним записывали два секретаря, многие из ближайшего окружения: Али, Абдаллах ибн Масуд и еще несколько человек. Все эти списки хранились весьма разрознено, частью у жен, частью еще у кого-то. Впрочем, мусульмане передавали священные строки изустно, иногда записывая их для памяти на любом подручном материале: коже, черепках и еще бог знает на чем.

Свести все проповеди в единое целое попытался еще Абу Бакр, и у него лично хранилось первое издание Корана. Но в разросшейся с тех пор империи каждый из крупных городов имел, так скажем, свой вариант Корана, который зачастую в одних и тех же местах не слишком совпадал с остальными вариантами Священной Книги. Спорные случаи решались просто: достаточно было слова уважаемого мусульманина, что он слышал, как Пророк сказал именно так, а не иначе.

Впрочем, чем дальше от метрополии, тем меньше было авторитетов, и, например, в Куфе действовали две мечети, прихожане которых друг с другом не общались, в которых молились по разным Коранам.

Осман, собрав все имеющиеся записи и ориентируясь на списки Зайда и Хафсы, составил сводный «правильный» текст. Его копии были разосланы в крупные центры с приказанием принять их за истинный Коран и уничтожить все имевшиеся ранее экземпляры.

Нововведение приняли далеко не все мусульмане. Ибн Масуд, например, возмущался, говоря: «Да я читал [слышанные] из уст посланника, да благословит его Аллах и да приветствует, семьдесят сур, когда Зайд ибн Сабит с двумя косичками еще играл с мальчишками». Не все позднейшие исследователи посчитали вариант Османа удачным: суры были расположены не в хронологическом порядке, а от больших к меньшим. Но, тем не менее, постепенно, со временем, индивидуальные списки стали утрачивать свою «каноничность».

На пороге гражданской войны

Первые шесть лет правления Османа прошли под знаком накопления роскоши, а потом в умме стали назревать внутренние конфликты. Древние историки мотивируют это неисполнением обещаний, данных Османом при избрании. Но, скорее всего, источником этого внутреннего конфликта были экономические причины: империя, построенная на военных принципах, не могла функционировать на тех же принципах в мирное время. Собственно, обязанности в ней распределялись просто: порабощенные народы были обязаны платить, а мусульмане были обязаны собирать.

Именитые мусульмане получали огромное жалованье и, скупая в провинциях у местных земледельцев землю, богатели день ото дня. Между тем рядовые воины, как мы помним еще по визиту Омара в Иерусалим, вели полуголодное существование. Это, несомненно, вносило раскол в когда-то единую умму. К тому же часть армии, с каждым днем все более значительную, составляли мусульмане-инородцы, которым доставалось еще меньше, и их настроения также были далеки от мирных. Но, однако, будучи пришельцами, они не были объединены между собой и в случае возникновения трений были готовы поддержать любую сторону, которая предложит им более выгодные условия.

Множество раскаленных, как металл в горне, вопросов ждали своего решения: когда их искусно охладят или дадут им взорваться...

Но Осман, однако, играл в свои игры и, казалось, вовсе не замечал назревших проблем. Он приблизил к себе двоюродного брата, Марвана ибн аль-Хакама, одного из ярых гонителей Мухаммеда, который вместе со всей семьей был сослан, после завоевания Мекки Мухаммедом, в Таиф. Осман пытался вернуть его и раньше, прося об этом Абу Бакра и Омара, но те отвечали, что не они его сослали, не им его и возвращать. Став халифом, Осман весьма скоро вернул Марвана и его отца в Медину. В мусульманской среде, особенно у мухаджиров, это вызвало большое недовольство, но Осман отвечал, что еще Мухаммед хотел их вернуть, но не успел. С каждым днем Осман все удалялся и от мухаджиров, которые ожидали, что будут принимать непосредственное участие в управлении империей. Места ближайших советчиков вместо них занимали родные Османа, множество из которых были запятнаны гонениями на Мухаммеда.

Впрочем, Осман, понимая это, время от времени делал своим выборщикам весьма щедрые подарки. Весь вопрос в том, что недовольство стало перевешивать дары. Брожение, видимо, шло долго, но первые упоминания в летописях об открытых разговорах, осуждающих халифа, мы встречаем только на шестой год его правления.

Не добавляло халифу уважения и поведение его родственников. Особое возмущение вызывал в Медине роскошествующий Марван ибн аль-Хакам, которого множество людей называли, само мягкое, «наглецом». Брат Марвана, аль-Харис, стал надзирать за рынком и ввел плату за место, хотя еще при Мухаммеде все это было отменено. Также аль-Харис скупал у приезжих торговцев товары по «фиксированной» стоимости, а продавал уже по рыночной. Жители Медины, терпящие убытки, стали просить Халифа снять аль-Хариса с этой должности, но тот просто не обращал на это внимания.

Говорят, что выборщики пытались образумить Османа, убеждая его, что Абу Бакр и Омар не приближали к себе родственников и не награждали их роскошными дарами.

– Абу Бакр и Омар проявляли благочестие, – ответил Осман, – отстраняя своих родственников, а я проявляю благочестие, награждая их.

– Их поведение нам милее, чем твое, – ответили якобы выборщики, на что Осман произнес:

– Ничего не поделаешь.

В последней фразе так и чувствуется ухмылка. Нет, правда, свидетельств, что рассказанная история подлинна, но, тем не менее, она весьма хорошо отражает отношение народа к новому халифу.

Вскоре у Османа возник конфликт с Абу Зарром, одним из первых мусульман, который яростно проповедовал аскетизм и грозил богатым муками ада. Его слова вызывали в бедняках возбуждение, и Осман выслал его в Ар-Рабазу, дав для пропитания несколько верблюдов и стадо овец. Абу Зарр, собственно, не пытался как-то открыто этому противиться, но поступок халифа вызвал в обществе осуждение: гонители Мухаммеда приближены, первые мусульмане высылаются и высылаются, причем за проповедь ислама.

Затем последовал конфликт между Османом и Абдаллахом ибн Масудом, одним из главных хранителей Корана и многолетним казначеем Куфы. Сложно сказать, в чем была первопричина, но, по всей видимости, сыграло роль уничтожение «неправильных» списков Корана. Абдаллах сказал Осману все, что о нем думает, а тот запретил ему выезжать из Медины и лишил жалованья. Вскоре Абдаллах умер, а Осман получил еще одну галочку в черном списке «гонителя мусульман».

Затем последовал конфликт с Али ибн Абу Талибом, весьма почитаемым в городе, и еще несколькими старыми и почтенными мусульманами.

Но недовольство росло не только в Медине. Провинции так же бурлили, и особенно этим прославилась Куфа. Оттуда даже, по просьбе тамошнего наместника, было выслано в различные части империи несколько групп «смутьянов». Нельзя сказать, что это ослабило напряжение: эти люди были не столько бунтовщиками, сколько просто выразителями общих настроений.

Во время хаджа 655 года многие недовольные из Куфы, Басры и Египта, встретившись в Мекке, решили в следующем году совместить хадж с визитом в Медину, где потребовать от Османа исполнить обещания, данные им после выборов. А если их слова будут оставлены без внимания, уже на месте решить, что делать дальше.

Об этом собрании стало известно Осману, и многие особо активные несогласные отправились в различные длительные назначения, подальше и от Медины, и от Куфы, которая практически стала их столицей. После чего Осман созвал наместников главных провинций на совет. Некоторые предлагали ему делать больше походов, чтобы население «было занято», другие советовали или самому уехать в войска, или ввести войска в Медину. Но Осман отказался от всех вариантов, попросив наместников навести порядок в своих провинциях.

Пока наместник Куфы Саид ибн аль-Ас был в Медине, Йазид ибн Кайс, один из несогласных, призвал в местной мечети к свержению Османа. Но, как уже сказано, основные лидеры оппозиции были рассеяны, и зажечь народ было некому, идея не встретила поддержки. Но Йазид выслал гонца в Джезиру, где находились многие из сосланных. Первым откликнулся аль-Аштар, а за ним вернулись в родной город и остальные. В первую же пятницу аль-Аштар заявил в мечети, что наместник хочет убавить выплаты женам на 100 дирхемов, а ветеранам завоеваний – на 500 дирхемов. Помощник наместника, ведший молитву, попытался это отрицать, но его мало кто послушал.

Йазид и аль-Аштар разослали во все стороны отряды по пятьсот человек, надеясь перехватить наместника Саида. Тот, узнав об этом, решил вернуться в Медину. Осман был вынужден принять условия бунтовщиков: Абу Муса аль-Ашари и Хузайфу ибн аль-Йамана были назначены управлять Куфой.

Но, увы, это не означало успокоения: причиной волнений были все-таки не Осман или наместники, хотя бунтовщики вряд ли это осознавали, а общественный перелом: социально единая ранее умма расслаивалась на бедных и богатых.

Осман, понимая, что это только начало, обратился за поддержкой к мухаджирам. Но совещание, собственно, не принесло никаких сдвигов.

В январе 656 года 500 египтян отправились в Медину, прикрываясь тем, что совершают малый хадж. Однако об их истинных намерениях – высказать Осману свои претензии, стало известно наместнику Египта, и он выслал к халифу гонца. Несмотря на то что гонец достиг Медины всего за 11 дней и Осман располагал временем подготовиться к нежелательной встрече, никаких действий он не предпринял и не попытался, в частности, убедить население города встать на свою сторону. В дне пути от Медины, в Зу-Хушуб, к египтянам присоединились недовольные из Куфы и еще нескольких городов. Тут уж Осман забеспокоился и вступил в длительные переговоры, подробностей которых история до нас не донесла. Известно, что претензии халифу предъявлялись весьма разнообразные: и уничтожение старых списков Корана, и введение третьего призыва на молитву, и выдача общественных денег родственникам.

В мае 656 года Осман при свидетелях подписал обязательства, в которых халиф обещал действовать по букве закона, и несогласные отправились домой. Но вскоре отряд египтян обогнал гонец Османа. Он был задержан, и при обыске у него обнаружили письмо к наместнику Египта с повелением наказать главарей отряда. Египтяне вернулись в Медину и попросили Али и Мухаммада ибн Масламу потребовать от халифа ответа. Али попытался говорить с Османом, но тот попросил, чтобы Али лично объяснил египтянам, что вышла ошибка. Али отказался, и халиф принял несогласных, говоря, что письмо без его ведома написал его секретарь, Марван ибн аль-Хакам, но выдать секретаря отказался. Тогда египтяне потребовали, чтобы халиф сложил с себя полномочия, и тоже получили отказ. Египтяне окружили дом халифа, и ему пришлось выслать гонца в действующую армию с просьбой о помощи. Мединцы, и мухаджиры, и ансары, предложили халифу свою помощь, но он отказался, недооценивая масштабы угрозы. Вскоре его дом был окончательно блокирован, и египтяне не позволяли доставлять туда воду и продовольствие. Между тем, в доме было около ста человек, и им надо было чем-то питаться и что-то пить. Осман обратился с крыши к восставшим, прося воды, но ему было отказано. Не пустили с водой к нему даже Али и Умм Хабибу, вдову Пророка.

В доме был источник плохой соленой воды, и осажденные кое-как перебивались. Осада продолжалась около сорока дней, при полном равнодушии к происходящему как жителей Медины, так и множества приезжих. Кто-то из недовольных, утомленный долгим ожиданием, попытался пробраться в дом Османа и был застрелен одним из его помощников. Убитый оказался близким Мухаммеда, и когда Осман отказался выдать убийцу, разъяренная толпа ворвалась в дом и убила его самого. Кто конкретно заколол третьего халифа в озверевшей толпе – никто не понял, рукописи называют несколько имен, но в вине ни одного из этих персонажей нет полной уверенности.

Но кто бы ни был в этом виноват и каким бы халифом ни был Осман, после его смерти единая умма, – включавшая в себя новые завоеванные земли Персии [до Амударьи (Оксуса)], остров Кипр, область Карфагена, но потерявшая некоторые пограничные области из-за внутренней междоусобицы, – оказалась практически на пороге гражданской войны.

Халиф Али (656-661)

Следующим халифом стал приемный сын Мухаммеда Али – Али ибн Абу Талиб. Последующие мусульманские историки рисуют картину его избрания благостной, но, скорее всего, состоялось оно не в день убийства Османа, и даже не на утро следующего дня, а примерно через неделю. Всю эту неделю Медина кипела, никто не выходил на улицу без оружия, и даже убитого халифа похоронили с большими проблемами: несогласные, утверждая, что Осман отправится прямо в ад, не давали читать над ним молитвы, пинали его труп ногами, и в итоге Осман был похоронен не по правилам, а просто засыпан землей.

Многие видные люди Медины, в том числе и старые сподвижники Пророка, отказались присягать Али. Впрочем, после присяги они не оказывали никакого противодействия новому халифу, хотя и оказались через несколько лет в стане его врагов.

Внешность Али ибн Абу Талиба, многократно описанная, была весьма примечательной. Четвертому халифу на момент принятия присяги было около 57 лет, он был очень смугл, весьма толст и обладал роскошной бородой, закрывавшей его грудь от плеча до плеча. Большую лысину окаймляли седые волосы, свисавшие на спину подобно львиной гриве. Али имел от восьми жен девять сыновей, а также в его семье было еще и три приемных сына. Количество дочерей обозначить сложнее, но, по всей видимости, их было около пятнадцати.

Былая его воинственность сошла на нет, и он был весьма мирным семейным человеком. Али не принимал многие перемены в мусульманском обществе, появившиеся после смерти Пророка. Это добавляло ему популярности среди несогласных и беднейших слоев, как и то, что он никогда не занимал никаких административных должностей.

Кое-как Али удалось навести порядок в городе: он заставил удалиться большинство кочевников и провел расследование убийства Османа. Но найти его реальных убийц вряд ли было возможно, и к тому же опасно. Часть негодующих египтян, возглавляемая Муавийем ибн Худайджем, все равно Али не признала, отказалась присягать и ушла в район Аль-Бахнаса. Из Медины был выслан отряд для «усмирения», но он потерпел неудачу. Возглавляемые же Муавийем отошли дальше и через некоторое время нашли пристанище в Харбите (округ восточнее Александрии, примерно в дне пути).

Затем Али занялся налаживанием отношений с провинциями, особенно с Куфой, и даже назначил туда нового наместника. Однако с половины пути тот вернулся в Медину: Куфа хотела остаться под старым управляющим. Между тем было не все спокойно и в самой Медине: Али раздал поровну деньги, найденные в доме у Османа, и многим видным мухаджирам показалось обидно, что их сравняли с бывшими рабами. Особенно возмущались Талха и аз-Зубайр, и Али их вызвал к себе, напомнив про присягу. Те попытались получить какие-либо наместничества, но Али опасался, что вдали от него они станут слишком самостоятельными. Разговор так ничем и не кончился.

Еще одним источником смуты стал Абдаллах ибн Омар, отказавшийся от присяги, считая, что выборы Али были проведены неправильно. После ссоры с новым халифом сын старого счел за благо уехать из города и осесть в Мекке. Вскоре Мекка стала некоей столицей оппозиции, и туда начали стекаться все недовольные правлением Али и оставшимся неотмщенным убийством Османа. Видной фигурой среди них оказалась Айша, вдова Пророка, которая издавна недолюбливала приемного сына своего мужа. Еще одним противником Али стал Муавийя, который не только не спешил принимать присягу, несмотря на призывы нового халифа, но и выставил в мечети Дамаска окровавленную одежду Османа, присланную ему вдовой Наилей. Проповедники говорили о необходимости отмщения вероломного убийства, и Сирия готовилась к походу на Медину. В августе, в ответ на призывы принять присягу, Муавийя отправил Али письмо, велев гонцу, по прибытии в Медину, держать свиток так, чтобы любой разглядел надпись на нем: «От Муавийи ибн Абу Суфийана Али ибн Абу Талибу». Уже в этом содержалось оскорбление: вынесенное в начало имя Муавийи говорило о том, что он ставит себя выше Али, и к тому же, судя по обращению, халифом он его не считал. Когда посланец прошел с письмом по улицам Медины и Али сломал печать, то внутри вместо текста обнаружил лишь традиционную фразу начала записей: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного».

Это было уже третьим оскорблением, и Али хотел немедленно послать в Сирию войска, но видные мусульмане его не поддержали, хотя Али и говорил, что «смута как огонь» и уничтожать ее надо в самом начале. Вскоре Талха и аз-Зубайр попросили у Али позволения на малый хадж, и он, прекрасно понимая, что они просто хотят уехать в Мекку, был все равно вынужден их отпустить.

Таким образом, уже к осени в Мекке собрались почти все, кто был в оппозиции к нынешней власти. Впрочем, полного единства среди них не было: кто-то настаивал на походе в Сирию для объединения с Муавийем, кто-то предлагал сразу идти в Медину, боясь дальнего похода. К последним примкнула и Айша. Сложно сказать, насколько велика была ее роль в организации похода и противостоянии новому халифу, но стоит признать, что она была не последним человеком в оппозиции. Получив прекрасное образование, зная множество стихов и обладая даром слова, овдовевшая в 18 лет Айша не знала, куда ей применить свою энергию. Слава «матери верующих» и внушительная пенсия не могли заменить ей участия в гуще событий. И когда с походом в Медину было решено, Айша решила выступать вместе с мужчинами. По тем временам это был, учитывая положение женщин, весьма необычный и смелый поступок. Женщине был нужен сопровождающий, и она попыталась взять себе в попутчицы сначала еще одну вдову Пророка Умм Саламу, а затем Хафсу, но обе ей отказали. И Айша отправилась одна, в окружении мужчин.

Талха и аз-Зубайр собрали около 700 человек и, вложив собственные средства, вооружили их и купили верблюдов для похода. Умм Салама, вдова Пророка, отправила сына Омара с письмом к Али, обращаясь к тому с просьбой взять Омара к себе в помощники и предупреждая его о походе. Умм Фадл, вдова Аббаса, также предупредила Али о готовящемся походе.

Али, все-таки решивший идти на Сирию, узнал о настроениях у себя под боком и вышел наперехват к мекканским бунтовщикам, лично возглавив войско. Он понимал, что их нельзя пустить в Басру, где они могут найти поддержку и увеличить свой отряд.

В начале октября мекканский отряд, выросший в пути до 3000 человек, стал под Басрой и послал в город переговорщиков, пытаясь выяснить настроения горожан. Городское начальство не поддержало бунтовщиков и после переговоров решило силой заставить их вернуться в Мекку. Но когда собранные с оружием горожане уже дошли до окраины, перед ними появились вожди мятежников, призывающие отомстить за смерть Османа. Мнения жителей Басры разделились, начался скандал и даже потасовки, но все это оборвала Айша, произнеся пламенную речь о том, что Осман, хотя и совершал ошибки, перед смертью раскаялся и был убит уже безгрешным и что за его кровь необходимо отомстить. Пообещала она, и что после отмщения «будет проведен совет тех людей, которых избрал амир верующих Умар ибн аль-Хаттаб, и не войдет в него тот, кто причастен к крови Османа». Это еще больше распалило горожан, потасовки перешли в драки, и город распался на две партии: центр оказался в руках у сторонников Али, окраины же были заняты теми, кто принял сторону мекканцев.

На следующий день Талха и аз-Зубайр решили взять центр приступом, но наместник выслал им навстречу конницу, и мятежники были оттеснены. Однако к утру они сумели обойти заслоны наместника по дамбе и оказались почти в центре города. Снова завязался бой, в котором наместник стал одерживать верх, и бунтовщики предложили подписать примирительное соглашение, в котором обговаривались условия прекращения боев и то, что все остаются в городе и ожидают прибытия халифа для окончательного разрешения вопроса. Пока шли переговоры, мятежники тайно стали призывать на свою сторону окрестные кочевые племена и уговорили почти всех, кроме нескольких, принявших нейтралитет. Перемирие в городе продолжалось недолго: в мечети произошла ссора между наместником и главами бунтовщиков, и через несколько часов боев город оказался в руках восставших.

Хукайм ибн Джабала попытался выступить против бунтовщиков, но был убит, а его отряд разгромлен. Разбежавшихся защитников старого порядка ловили по городу и приводили на площадь, где впервые в истории ислама состоялись массовые казни единоверцев. Айша, впрочем, призывала убивать только тех, кто участвовал в осаде дома Османа, но вряд ли к ее словам кто-то прислушивался.

Али пытался вести переговоры с бунтовщиками, но они заканчивались ничем: это был, скорее, религиозный спор о шиизме, а не политическая попытка решить проблему. В итоге в начале декабря Али подошел к Басре. Еще с дороги он выслал туда переговорщиков, но обе стороны утверждали, что они просто «хотят восстановить закон», и поэтому переговоры ничем не кончились, кроме, пожалуй, важного вывода, что происходящие события имеют весьма серьезное значение для всего халифата.

Мятежники покинули город и также стали лагерем. Еще несколько дней длился обмен переговорщиками, а 8 декабря войска сошлись на близкое расстояние. Созерцание противника вблизи, видимо, еще более охладило пыл сторон, и они решили еще раз попытаться решить дело миром. Что было решено – сказать сложно, но и бунтовщики, и Али собрали вечером к себе наиболее видных людей из своих армий, что вызвало недовольство наиболее воинственно настроенных поклонников Али и участников осады дома Османа, которые на совещание приглашены не были. Они собрались на тайные переговоры и, боясь, что мир может им выйти боком, вернее, закончится казнью, решили спровоцировать сражение. Ранним утром они напали на басрийцев, что было воспринято теми как вероломство Али. Небольшие стычки перешли в сражение с участием главных сил, и вскоре Талха был ранен стрелой в ногу. Стрела, по всей видимости, перебила артерию, кровь остановить не смогли, и Талха скончался. Узнав о смерти командующего, басрийцы запаниковали и начали отступать. Аз-Зубайру не смог их остановить и сам пустился в бегство, бросив и город, и даже сына, но вскоре был зарублен около Вади ас-Сиба неким бедуином. Однако когда басрийцы добежали до белого верблюда, на котором в обитом железом паланкине сидела Айша, они остановились и стали защищать «мать верующих», которая храбро не покинула поле боя. Вся битва переместилась к верблюду и осталась в истории как «битва у верблюда» или «верблюжья битва» (джамаль). Басрийцы защищали Айшу, а сторонники Али пытались взять верблюда в «плен», как некое знамя, с утратой которого у противоборствующей стороны не будет смысла сопротивляться. Практически все описание битвы сводится к рассказам про поединки у верблюда и к перечислению имен тех, кто держал его под уздцы, но пал. Последними схватились Абдаллах ибн аз-Зубайр и Малик аль-Аштар. Силы обоих были на исходе, но в это время бойцы Али подобрались к верблюду и перерезали ему поджилки. Животное рухнуло, паланкин с Айшей опрокинулся, придавив ее.

Бойцов разняли, Айшу вынули из-под паланкина, и Али отругал мачеху за то, что она взялась за мужское дело, после чего велел отвезти ее туда, где она жила в Басре, и велел преследовать бегущих, но не убивать тех, кто не оказывает сопротивления, и не грабить город.

Провинции

После победы в «битве при верблюде» Али отправился с войском в Куфу, наместника которой он призывал к себе на помощь в Басру, но получил отказ. Никаких наказаний, впрочем, не последовало, Али просто отказался остановиться во дворце, избрав местом своего пребывания дом сына своей сестры, Джады ибн Хубайры. К нему потянулись знатные куфийцы, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Али всех принял и со всеми нашел общий язык. Разобравшись с двумя главными провинциями, Али стал менять наместников остальных, ставя во главе близких себе людей.

Но, тем не менее, Али не удалось полностью установить свою власть на всей территории халифата. Продолжалось недовольство и в армии: Али, как и его предшественники, не позволял распределять завоеванные земли между воинами.

Непокорный Муавийя между тем собрал войско и атаковал позиции Али в Ираке.

Гражданская война продолжается, и вскоре две армии единоверцев снова сходятся в битве, на этот раз у Сиффина, в верховьях Евфрата. После трех дней сражения стороны соглашаются на переговоры, в течение которых ни одна сторона так и не пошла на уступки: Муавийя остался в Сирии, а Али халифом, хотя этот компромисс многим не понравился. Возникла даже так называемая секта хариджитов, первая в истории ислама, требовавшая возврата к «традиционным ценностям», заповеданным Пророком. Далее таких течений появится предостаточно, но хариджиты интересны именно как первопроходцы. Разочарованные оборванными переговорами и тем, что Али «проявил слабость», часть ранее поддерживавших его мусульман отошли от него, за что были прозваны «отклонившимися» – «хариджитами». Девиз их был: «Нет решений, кроме решений Аллаха», и из него и вытекали два основных постулата. Первый – возглавлять мусульман может только человек с выдающейся волей и благочестием, второй – виновный в смертном грехе должен быть исключен из уммы как неверный. К смертным грехам, в том числе, относили они и нерегулярное посещение мечети. То есть они хотели создать умму праведников и были готовы за эту идею поднять оружие даже против единоверцев. Впоследствии многие из них были убиты в боях с последователями Али, но и Басра, а затем и Куфа получили мощные хариджитские общины. Постепенно хариджиты отказались от насильственных действий, но продолжали противостоять халифату. Именно из этой секты вышли впоследствии такие секты, как надждаиты, азракиты и вакиффийя. Сегодня этого учения придерживаются ибадиты, проживающие в основном в анклавах Северной Африки и являющиеся религиозным большинством в Омане. Всего сегодня насчитывается около полумиллиона ибадитов, но, собственно, главная заслуга хариджитов – создание почвы для буквального толкования Корана и появления таких, уже современных течений, как те же ваххабиты или талибы.

Но вернемся, однако, во времена былые. Муавийя, вернувшись в Сирию, объявил себя халифом в Иерусалиме. Али, силы войск которого было явно недостаточно для открытого противостояния, ничего поделать с этим не смог.

Между тем проявили себя и хариджиты, начиная с восстания в Ираке и Аравии. Али разгромил их в битве при Нахраванне, попытался организовать их преследование на всей территории халифата, но сделать уже ничего было нельзя: у секты появилось слишком много сторонников и сочувствующих.

Популярность Али, которая и так была не слишком большой, стремительно падала, и во время хаджа в мае-июне 660 года некий Абдаррахман ибн Мулджам аль-Муради с двумя соратниками-хариджитами решил прекратить смуту в халифате, убив ее главных виновников.

В ночь на 22 января 661 года ибн Мулджам с двумя сообщниками остался в соборной мечети Куфы вместе с остальными верующими. Али, возгласив на рассвете призыв к молитве, вошел в мечеть, и тут же ибн Мулджам с одним из сообщников кинулся к нему с криком: «Суд принадлежит Аллаху, а не тебе, Али, и не твоим людям с мечами!»

Но с мечами пришли как раз нападавшие: первый удар нанес сообщник Абдаррахмана, но неудачно: меч задел за стену, удар оказался слабым и неточным, нападавший бросился бежать. Ибн Мулджам размахнулся и ударил мечом по голове Али. Тот крикнул: «Не упустите этого человека!» Верующие схватили Абдаррахмана, двое же его сообщников сбежали. Тот, который никак не проявил себя, был убит дома, его двоюродным братом, за покушение на жизнь халифа.

Когда Ибн Мулджама подвели к Али, халиф сказал, внимательно осмотрев нападавшего:

– Душу за душу... Если умру, убейте его, а коли останусь, сам разберусь.

Но разобраться не получилось: через два дня, вечером 23 января 661 года, Али умер. Последние дни его жизни были омрачены сильнейшими болями, и почти все их он провел без сознания.

Покушение на Муавийю оказалось менее успешным: когда нападавший нанес сзади халифу-самозванцу удар, тот как раз делал поклон, и меч вместо головы попал по ягодицам.

ГЛАВА 7. ГОСПОДСТВО ОМЕЙЯДОВ (661-750)

В ночь с 23 на 24 января 661 года Али был похоронен. По его завещанию могилу сделали незаметной, чтобы хариджиты не надругались над телом. Нахождение могилы неизвестно до сих пор.

Когда у халифа, ненадолго пришедшего в себя, спросили, кто должен быть его преемником, не сын ли его Хасан, то Али ответил:

– Я не приказываю вам это и не запрещаю: вам виднее.

И уже наутро Хасан возглавил молитву в соборной мечети, после которой мусульмане приняли новую присягу. Спокойно прошла присяга и в остальных местах халифата: Хасан устраивал всех, он даже некоторое время был в числе защитников дома Османа.

Айша, узнав о смерти Али, написала стихотворную строку: «Посох брошен, и достигнута цель, и рад возвращению путник...»

Зайнаб, дочь Абу Саламы, услышав это, возмутилась:

– Как ты можешь говорить такое об Али, зная о его достоинствах и превосходстве?

– Когда я забуду об этом – напомни мне, – усмехнулась Айша.

Сведений о Хасане до нас практически не дошло, нет даже посвященного ему отдельного хадиса. Говорят, он был похож на Пророка, что вызывало благоговение среди мусульман, и заикался, как и другой Пророк, Муса (библейский Моисей). Прославился он еще своими многочисленными свадьбами и разводами, но не совсем ясно, было ли это до халифской миссии или во время нее.

Первые два месяца Хасан посвятил переговорам с Муавийей, но тот предложил ему отдать полномочия халифа, пообещав сделать своим наследником. Хасан, естественно, отказался, и Муавийя стал готовиться к походу.

Опытные сторонники советовали Хасану выйти навстречу Муавийе и встретить его на нейтральной территории. Но тот опомнился только тогда, когда вражеская армия уже переправилась через Евфрат и была в пятнадцати днях пути от Куфы. Из Ирака был выслан отряд, «каждый человек из которого стоил полка», но не успел он еще встретиться с войском Муавийи, как во время пребывания Хасана в Сабате войско взбунтовалось и ранило халифа. Хасан был вынужден укрыться в резиденции наместника аль-Мадаина, залечивая рану, в то время как его войско стремительно разбегалось.

Муавийя стал подкупать сторонников Хасана, предлагая им довольно значительные суммы. Убайдаллах ночью перебежал к врагу, и настроения многих других сторонников Хасана были не намного лучше.

Хасан, оправившись от ранения, с оставшимся войском вышел из города, но к нему подъехал Абдаллах ибн Амир и обратился к воинам, призывая не проливать напрасно кровь. Войско, видимо, давно уже созрело для такого решения и от боя отказалось. Хасан отступил в аль-Мадаин, но Абдаллах осадил его там, и Хасан был вынужден вступить в переговоры.

Муавийя приказал принести чистый лист, подписал его и, поставив свою печать, вручил Абдаллаху:

– Отдай его Хасану, и пусть он впишет в него все, что пожелает.

Верна эта история или нет – судить трудно, но стоит сказать, что Муавийя был реалистом и никогда скупился на выплаты, понимая, что тех, кого не возьмет булат, всегда купит злато. Помнил он и про убийство Османа, вызвавшее, во многом благодаря ему же, смуту в халифате. В итоге на листе, был ли он сначала пустым или там были уже какие-то письмена, были записаны пять пунктов:

1) Муавийа будет следовать Корану и обычаям Пророка;

2) Муавийя не назначает преемника, а передает решение о нем шуре;

3) всем и повсюду гарантируется неприкосновенность;

4) неприкосновенность гарантирована всем сторонникам Али, их имуществам, женам и детям;

5) Хасану, его брату Хусейну и всей семье Пророка не будет причиняться вреда ни явно, ни тайно, где бы они ни находились.

Поступок Хасана был воспринят в Мекке и Медине с большим неодобрением, но дело было уже сделано.

Зарождение суфизма (тасаввуф)

Здесь, пожалуй, стоит сказать несколько слов о зародившемся как раз в это время новом течении в исламе – суфизме. Пока оно было мало кому известно, но именно произошедшие события дали ему толчок и сделали из него такое значительное явление в исламе, которым оно стало сейчас.

До сих пор некоторые консервативные мусульмане не признают суфизм, считая его сектой мистиков ислама; другие же почитают суфизм за проповедь аскетизма и многочисленные духовные техники. Но никто сегодня не может отрицать сильнейшего влияния суфизма на философию, этику и литературу мусульманского мира. С суфиями связано огромное количество легенд и преданий. Например, и сегодня можно услышать рассказы о том, что посвященные суфии высшего уровня могли ходить по воде, растворяться в воздухе и действительно знали все на свете, научившись без «посредников» общаться с Вечностью.

Основателями суфизма считают сподвижников Мухаммеда, которые не имели в Медине пристанища и жили под навесом мечети у дома Пророка («ахл ас – суффа» – «обитатели навеса»). Другая версия, впрочем, связывает происхождение этого термина со словом «суф» («шерсть»), говоря, что изначально суфий воспринимался как человек в шерстяном одеянии (власянице). Мусульманские аскеты, и в самом деле, снимали шелка и обозначали свое отделение от общества грубой одеждой, по некоторым данным, переняв этот обычай у христианских отшельников.

Историки превозносят их аскетизм, но дело было, скорее всего, не столько в убеждениях, сколько в материальных возможностях – все приверженцы суфизма были весьма небогатыми людьми.

Течение, получившее название «тасаввуф», и его члены, которых называли захид («аскет»), абид («богомолец») или нахиб («подвижник»), выступали взыскателями благочестия и воздержания, ратовали за отказ от мирской суеты и строгое следование Корану. Они увеличивали число молитв, назначали себе дополнительные посты и различные ограничения в пище, питье и одежде. Приверженцы суфизма не сотрудничали с властями, считая это недостойным истинного предназначения человека. Отход от веры (в понимании строгих подвижников, безусловно) последних халифов и их окружения очень сильно увеличило число суфиев. Мы уже рассказали про появление секты хариджидов, и поэтому можно сделать вывод, что подобные настроения были весьма распространены в тогдашнем халифате.

Слово «суфий» вместе с другими определениями набожного человека стало употребляться где-то в конце VIII века. Первым заслужил это звание отшельник Абу Хашим (умер в 776 году), живший около Куфы.

Следующим этапом развития суфизма стала разработка норм поведения, в которую много внесли жители Багдада IX – X веков аль-Мухасиби, аль-Джунайд и аль-Халладж.

Они уже четко разграничивали суфиев и мусульманских книжников, которые, по их мнению, стремясь дословно исполнять заповеди Корана, оказывались все дальше от духа Священной Книги.

При аль-Халладже суфизм окончательно разделился на два направления: умеренное, состоящее в основном из аскетической практики, и ориентированное на мистический экстаз.

Уход суфиев от традиционных молитв был воспринят многими традиционалистами как ересь и гордыня. Впрочем, от этих вещей постоянно предостерегает и суфийская литература.

Сначала суфийские объединения существовали как кружки последователей определенного наставника, старца – шейха, потом они превратились в тарикаты («братства»), и ученики уже не могли столь свободно покидать своих учителей. Отношение к учителю, без которого начинающий суфий может не только легко впасть в ересь, но и просто сойти с ума, весьма напоминает как православное старчество, так и еще множество подобных мистических учений, основанных на неких подобиях медитационных техник.

В X – XI веках суфизм получил широкое развитие и начал обретать все большее количество последователей; в это же время стали возникать многочисленные легенды, появилось множество мистических книг.

Большую роль в развитии суфизма сыграли обители хангах (или рибат) – некого подобия монастырей, которые являлись обителями местных суфиев и пристанищами для суфиев путешествующих – дервишей (дервиш в переводе значит «нищий»). Они стали настоящими духовными школами, объединяющими мистический опыт и отделяющими зерна знаний от плевел.

Уже в XII – XIII веках суфии стали силой, во многом определяющей духовные запросы простых мусульман, как, снова проведем эту параллель, монахи олицетворяют в православии духовные высоты для мирян.

Суфийские братства имеют строгую иерархию, как бы ступени приближения к Аллаху. Первая, подготовительная, – шариат, то есть следование установлениям веры во всех житейских обстоятельствах. Вторая ступень – вступление на путь суфиев. Ученик выбирает себе духовного наставника и совершенно отрекается от своей воли, подчиняясь старцу во всем. Следующий этап – марифат («мудрость»), и ученик становится арифом, то есть «познающим». Путем отшельничества, аскетизма и внутренней молитвы, более похожей на медитацию, суфий обретает дар понимания добра и зла. И высшая степень, хакикат («истина»), характеризуется растворением в Аллахе и полным исчезновением интереса к чему-либо земному.

Хадараты суфиев – периодические собрания, сопровождаются зикрами – радениями. Именно зикр («поминание») признается всеми школами суфизма как стержень духовной практики. Его цель – погружение в созерцание Аллаха в состоянии транса. Достигнуть этого состояния суфиям помогают различные телодвижения, особый ритм или музыкальное сопровождение, а также наркотические или просто тонизирующие напитки.

Зикр – танцы дервишей, или суфийское вращение, – можно назвать одной из самых древних техник медитации и одной из самых мощных. В основе символического смысла танца дервишей – подражание движению Солнца, Луны и звезд, вечно блуждающих в бесконечном кружении. И сегодня можно увидеть настоящие пляски суфийских дервишей: раз в году в турецком городе Конья, с 9 по 13 декабря, дервиши собираются у могилы одного из основателей ордена, поэта Джалаледдина Руми.

Вот как описывает очевидец-европеец фантастический танец дервишей – зикр.

«В большой зал входили дервиши, одетые в особые одежды и в высоких шапках, в которых ходят персидские суфии. Их лица казались застывшими от осознания торжественности момента.

Они разошлись по залу так, что посторонний наблюдатель не заметил бы никакой логики или закономерности в их расположении, но шейх несколько раз подходил то к одному, то к другому, каждый раз приказывая сместиться чуть в сторону.

Затем шейх, довольный результатом, отошел к стене, где встал рядом с музыкантами, барабанщиком и тем, кто отбивал ритм.

Собрание началось первым символом исповедания веры «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед Пророк его», который собравшиеся произнесли 30 раз.

Затем шейх прочитал отдельную молитву, призывая на всех собравшихся благословение (бараку) всех учителей прошлого и будущего. Потом он помолился за то, чтобы барака, которую получат от этого танца, пошла на помощь учителям, которые сейчас передают свою мудрость. И, наконец, он дал разрешение начать зикр.

Суфий у стены начал отбивать еле слышный ритм, затем его поддержал барабан, и двое певцов высокими голосами запели слова новой молитвы.

Дервиши начали свое вращение, двигаясь необыкновенно медленно, словно сквозь воду, словно нехотя. Затем темп движений начал ускоряться; при этом одна рука у них была приподнята к небу, а вторую они опускали к земле, словно «заземляя» энергию, которую получали из космоса. Постепенно темп вращения ускорялся, почти незаметно для глаза, а сами танцоры начали передвигаться по сложной траектории в центре зала, словно следуя в кружении друг за другом.

Шейх выкрикнул одно из имен Аллаха, и дервиши, продолжая кружиться, начали выкрикивать его тоже, одновременно соизмеряя ритмичный выкрик с ритмом своего танца.

С ускорением вращения лица танцующих приобретали все более и более неземное выражение, скорость их движения казалась почти нереальной... Один из танцующих покачнулся и рухнул бы на пол, но его почти у самого пола подхватил один из помощников, стоявших у стены и внимательно наблюдающих за танцорами. Он вывел его из круга танцующих и аккуратно уложил на земляной пол.

Постепенно дервиши, один за другим, начали входить в глубокий транс, словно теряя сознание и способность двигаться или вообще осознавать происходящее, и расторопные помощники старались их вовремя подхватить и помочь лечь на землю.

Тела дервишей лежали, застыв в неподвижности, похожей на глубокий транс, довольно долго, эти суфии не реагировали на окружающий мир и, видимо, предавались откровениям, которое небо посылало в их души».

Привнесли суфии в ислам и культ святых, почитание подвижников и их гробниц. Пророк, как вы можете помнить из первых глав, отрицал наличие посредников между человеком и Аллахом.

Впрочем, грешат этим не только суфии. И в традиционном исламе существует культ не только Мухаммеда, его сподвижников и мучеников, погибших за веру, но и близких Пророка, особенно дочери Фатимы, ее мужа Али и их потомков. Особенно большое значение культ мучеников имеет у хариджитов и шиитов. Есть в исламе и покровители ремесел и профессий, и в этом он во многом пересекается с православием.

Шестой халиф Муавийя (661 -680)

Муавийе было под шестьдесят, он был коренаст, коротконог, с непропорционально большой головой и громадными, навыкате, глазами, которые придавали его лицу грозное выражение. Как можно понять из истории неудавшегося покушения, шестой халиф был человеком полным, с особенно выделявшимися ягодицами и животом.

20 лет управления Сирией и Палестиной дали ему бесценный административный опыт и обогатили и без того широкий кругозор. Сын врага Мухаммеда и брат его жены, поздно принявший ислам, он два года был секретарем Пророка и записывал его откровения. Личность неоднозначная, но весьма интересная и мощная.

Став халифом, Муавийя ибн Абу Суфьян перенес столицу Халифата из Медины в Дамаск, и в этом уже было стремление к дальнейшему расширению халифата на восток и на запад, в Северную Африку. И следует заметить, что ему это удалось: при первом Омейяде Муавийе арабы перешли за Амударью (Окс, Оксус) в Туркестан, до Бухары и Самарканда, и в Индии дошли до Пенджаба; захватили Малую Азию (подступали даже к Константинополю), а в Африке дошли до Алжира.

У Муавийи было шестеро братьев, двое из которых ко времени халифства умерли (Ханзала был убит в сражении с мусульманами, а Йазид умер от чумы, не оставив сыновей). Сам он был женат четыре или пять раз и к моменту прихода к власти имел лишь двух жен, одна из них, курайшитка Фахита, родила ему двоих сыновей, первый из которых умер в младенчестве, а второй был болезненным и слабоумным. Вторая жена Майсун, дочь вождя кудаитов, родила ему Йазида, которому в 661 году исполнилось 15 лет.

Его единственный сын, с одной стороны, получал мусульманское образование, изучая Коран и заучивая хадисы, а с другой – постигал искусство верховой езды у своих бедуинских родственников, учился он у них и поэтическому творчеству и культуре винопития, которое калбиты, еще недавно исповедовавшие христианство, не считали грехом. И, по всей видимости, у этой родственной ветви он научился еще и несколько иронично подходить к мусульманским догматам.

Курайшитский клан Омейядов, к которому принадлежал Муавийя, нельзя было назвать мощным: в общей сложности число сыновей и внуков Абу Суфиана не превышало полутора десятков человек. В те времена, как уже сказано выше, это было не слишком многочисленное семейство: род был силен, прежде всего, своими мужчинами, а мужчина – сыновьями. Кстати, бездетность Муавийи на посту халифа некоторые приписывают неудачному покушению, во время которого якобы была пресечена «совокупительная жила». Хотя новому халифу было уже около шестидесяти, и дело, может быть, именно в этом.

Современники признают, что он никогда не ущемлял никаких прав ни Хасана (сына Али), ни его родственников. Хасан, кстати, смотрел на Муавийю чуть свысока, и нередко о нем не совсем лестно отзывался, но халиф мудро не обращал на это внимания. В принципе, было все ясно: Хасану было около 45, Муавийя был намного его старше, и бывшему халифу оставалось только ждать, когда он, согласно договору, снова займет место руководителя. Однако в 669 году Хасан неожиданно умер. Более поздние шиитские историки приписывают Муавийе эту смерть и утверждают, что Хасан был отравлен, и даже находят свидетельские показания близких Хасана. Но никто из современников, даже враги Муавийи, упрекавшие его за то, что он радуется смерти бывшего халифа, ни разу не упрекнули его в том, что он как-то к этой смерти причастен. Поведение свидетелей, чьи показания приводятся в позднейших источниках, также не заставляют заподозрить, что они имели к Муавийе какие-либо претензии и обвиняли его в смерти Хасана. Смерть, скорее всего, была и в самом деле случайной. По всей видимости, это было или прободение язвы, или что-либо подобное. Муавийя тут же назначил преемником своего сына Йазида (в иной транскрипции – Язид).

Между тем опасная для власти секта хариджитов продолжала действовать, и в начале осени 663 года в Куфе недовольные выбрали своим руководителем аль-Муставрида и присягнули ему. Выступление было назначено на 8 ноября. Однако наместник Мугира узнал об этом, и заговорщики были арестованы. Аль-Муставрид покинул Куфу и укрылся в Хире, но потом снова вернулся в Куфу. Однако жители были не слишком довольны, что он затевает что-то, за что «придется расплачиваться всем», и на него донесли. Аль-Муставрид, предупрежденный об опасности, снова покинул Куфу, велев своим сторонникам пробираться в городок Сура около Вавилона. Всего собралось около 300 человек, и они отправились в Аль-Мадаин. Мугира набрал отряд в три тысячи человек и отправил его вслед за смутьянами, приказав, впрочем, командиру отряда сначала предложить смутьянам покаяться и не проливать понапрасну кровь. Но хариджиты напали на разведывательный отряд этой армии первыми и после ряда стычек были разгромлены. Их руководители, арестованные ранее, отбыли в темнице 15 лет.

Названый брат халифа

Зияд, человек, которого Муавийя признал своим братом, имел происхождение темное и уж точно, как и утверждали его противники, «недостойное». Его мать Сумаййа, рабыня из Ирака, была отдана в качестве гонорара за излечение ее хозяина лекарю из Таифа, который заставил ее заниматься проституцией. В 622 году он отдал ее в жены рабу своей жены, греку Убайду, от которого и родился Зияд. Через некоторое время он оказался в мусульманской армии и, видимо, как человек недюжинных способностей, уже в 15 лет занимался подсчетом добычи, так как хорошо умел считать; затем, при Абдаллахе ибн Амире стал главой финансового ведомства в Басре и руководил постройкой каналов. Несмотря на то что в «битве у верблюда» Зияд придерживался нейтралитета, а потом долго отказывался присягать Али, тот в итоге предложил ему место наместника Басры, но Зияд от этого почетного назначения отказался, вновь предпочтя пост «министра финансов».

После еще ряда приключений, вызванных в том числе и открытой враждой с Муавийей, Зияд как-то умудрился найти с ним общий язык, и во время посещения Дамаска (в начале 665 года) Муавийя уже признал его своим братом. Решение было очень странное и вызвало у многих приближенных, мягко говоря, недоумение. Впрочем, Муавийя был хорошим дипломатом, и когда он объявил об этом решении в мечети, тут же, наверное совершенно случайно, нашлись приезжие из Таифа, которые подтвердили их родственную связь, рассказав о том, как они поили Абу Суфиана вином, а потом приводили ему мать Зияда для утех. Другие же очевидцы поведали всем, что Абу Суфиан признал Зияда перед смертью своим сыном.

Зияд, впрочем, был еще более дипломатичен. После свидетельских показаний он поднялся, а сидел он рядом с Муавийей, и сказал:

– Люди! Вот амир верующих и свидетели сказали то, что вы слышали, а я не знаю, что правда и что неправда. Он и они лучше знают это.

Стоит воздать должное и Муавийе: так накрепко привязать к себе лучшего финансиста халифата мало бы кому было по силам, да и мало бы кто на это решился.

Проблемы были не только в странноватом родстве: Омейяды решили, что таким путем Муавийя хочет отрешить их от власти. Его брат Абдаррахман возмущался: «Неужели ты не мог найти никого, кроме этого негра, чтобы увеличить наше умаление и унижение?»

Возникали и чисто теологические проблемы, так как «ребенок принадлежит супружеской постели, а прелюбодею – камень, а ты присудил прелюбодею ребенка, а постели – камень».

Но все же, несмотря на общее возмущение, пойдя наперекор всем своим соратникам, Муавийя назначает Зияда правителем проблемного Ирака. Тот за годы пребывания в Басре весьма хорошо изучил местные реалии, и его тронная речь стала шоком для многих. Есть несколько ее списков, немного отличающихся в частностях, но передающих общий смысл выступления. Зияд начал речь без длинного благочестивого вступления, что противоречило арабской традиции: «Темное невежество, слепое заблуждение и разврат, – разжигающие жар вечного пламени для совершающих это, – которым следуют ваши безумцы и которые есть в ваших разумных людях, являются тяжкими грехами, в них вырастают малые и не избегают их старые; вы будто и не слышали айатов Аллаха, и не читали Книги Аллаха, и не слышали, какое щедрое вознаграждение уготовил Аллах повинующимся ему, и какие болезненные мучения на вечные времена, без конца – противящимся ему. Вы что же, такие, как те, кому ослепил глаза бренный мир и закупорила уши похоть, и они предпочли преходящее вечному? Вы не задумываетесь над тем, что вы впервые совершили дела, которых не было прежде в исламе: кабаки напоказ, и грабят женщин у вас в присутствии многих людей. Неужели нет среди вас того, кто помешал бы нечестивцу нападать ночью и грабить днем?

Вы приближаете к себе родню и отдаляете религию, вы извиняете неизвиняемое и укрываете грабителя. Каждый из вас защищает своих безумцев, как поступает не боящийся наказания, а не как надеющийся на вечную жизнь. Нет, вы неразумны, вы следуете за своими безумцами, и они не останавливаются, видя ваше заступничество за них, они нарушают запреты ислама, а потом укрываются в сомнительных норах. Запретны для меня еда и питье, пока я не сровняю их с землей и не сожгу!»

Все остальная речь была выдержана в таком же ключе, и некоторые бросили ее восхвалять, а другие были возмущены, не найдя в ней ссылок на предыдущих халифов и отыскав противоречие некоторым строкам Корана. Зияд ответил последним: «К тому, чего хочешь ты и твои товарищи, я не нахожу иного пути, чем через кровь».

Через неделю после произнесения речи Зияд запретил хождение по городу через час после окончания вечерней молитвы, и дозоры отрубали головы всем встреченным на улице. В первую ночь было отрублено 500 голов. Были закрыты и 700 «веселых домов», причем в разрушении некоторых Зияд принимал участие лично. По городу он передвигался вместе с начальником полиции (кстати, именно Заяд создал первый прообраз внутренних войск в халифате; эта полиция была создана исключительно для защиты власти халифа и наместника), и если его бдительное око замечало в чем-то виновного, то казнь следовала незамедлительно, без всякого суда. Отношение к хариджитам, чьей неофициальной столицей была Басра, было соответственное. Секта постаралась сделать все, чтобы на нее обращали внимание как можно меньше.

Впрочем, не забывал Зияд и про свои финансы. Как-то Муавийя подарил своему шурину роскошный участок земли в окрестностях Басры. Зияд, узнав, что тот едет вступать в права собственника, велел, прорыв канал, пустить на участок воду и перекупил его у шурина халифа как болото, за сущие копейки. Непонятно, догадывались ли в Дамаске о шалостях наместника, но даже если это и так, увеличившийся в разы сбор налогов, думается, все это покрывал.

669 – 670 годы вообще стали во многом переломными в халифате. Зима выдалась необычно суровой, были сильные морозы и выпало много снега. Это погубило множество плодовых деревьев, в Ираке начался голод, а вместе с ним, как обычно, и чума. Наместник Куфы Мугиру ибн Шубу, испугавшись болезни, покинул город и осмелился вернуться только тогда, когда эпидемия стала затихать. Но судьбу не обманешь, и, заразившись чумой в уже пережившем эпидемию городе, наместник умер. Муавийя не стал назначать нового человека, а передал Куфу в подчинение Зияду. Тот, понимая, что жители провинции считают подобное объединение унижением, приехал в Куфу с заготовленной хвалебной речью, которую он начал с того, что сначала хотел приехать сюда с двумя тысячами охранников, но, вспомнив, что жители Куфы чтят закон, приехал лишь с семьей. Тут в него полетели камни. Зияд, спрятавшись, велел, чтобы все сидящие в мечети взялись по четыре за руки и постепенно выходили. Всем выходящим он велел клясться, что ни они сами, ни те, кого они держат за руку, камни не кидали. Поклялись не все, и тридцати человекам были отрублены руки, поднявшие камень на халифа.

Через некоторое время Зияд попытался найти общий язык с шиитами и, вызывая к себе их главу, своего старого приятеля Худжру ибн Ади, попросил, чтобы тот «придержал язык, и тогда каждый день будут исполняться десять твоих желаний». Но тот предупреждениям не внял, и вскоре Зияд узнал, что шииты собираются в домах и о чем-то беседуют. Он никак не отреагировал на это, лишь сказал, что собираться необходимо в мечетях. Мечети в кварталах, во время, свободное от молитв, были чем-то типа мужских клубов. Однако шииты не хотели беседовать при свидетелях, и это распоряжение оставили без внимания.

Наш враг – Византия!

Пытаясь разобраться с внутренними проблемами, Муавийя заключил мирный договор с Византией. Договор был крайне невыгодным для халифата, но Муавийя никогда не жалел денег, когда речь шла о власти. Когда же внутренние дела были приведены в порядок, новый халиф сказал, разорвав договор, что «если ромеи хотят мира – пусть платят жизнью».

Халифат начал готовиться к войне. Император Византии Констант II переносит свою столицу из Константинополя в Рим, пытаясь удержать единство страны. Муавийя же усиливает свои действия в Анатолии и начинает регулярные атаки на византийский флот. Еще в 645 году Муавийя увидел греческий морской десант, захвативший Александрию, и это произвело на него неизгладимое впечатление. Будучи наместником, он начал строить флот в портах Акка и Тир. Уже в 653 году арабы одержат свою первую победу над византийским флотом, но основные военные походы все-таки будут проводиться по суше, через земли Грузии и Армении. За время правления Муавийи арабы трижды осаждали Константинополь, но так и не смогли его покорить, силы были пока неравными.

Монета с изображением Константа II (внука императора Ираклия) с сыном Константином

На востоке халифат также предпринимает активные действия, и его войска регулярно переходят реку Окс (Амударья), проникая в земли, населенные в основном кочевниками-скотоводами. Здесь они основывают множество городов, которые должны восстановить Великий шелковый путь и связи с Китаем.

Зияд, пользуясь преимуществом наместника двух провинций, отправляет в Мерв переселенцев, около пятидесяти тысяч человек. Число воинов, по всей видимости, составляет что-то около десяти-пятнадцати тысяч. Это было сделано не столько для освоения новых пространств, сколько для избавления от наиболее активной и недовольной части населения. Это была своего рода ссылка, но, несмотря на все принятые меры, осенью 671 года хариджиты поднимают восстание, которое менее чем через сутки будет разгромлено.

Пока наместник находился в Басре, шииты в Куфе осадили и забросали камнями дом его заместителя, который все-таки запретил их собрания. Срочно прибывший в Куфу Зияд своим авторитетом прекратил бунт, приказал арестовать Худжра и послал его вместе с главными участниками смуты в Дамаск, чтобы его судьбу решил лично халиф. Тому не очень хотелось их наказывать, навлекая на себя проклятья, но Зияд сопроводил пленников письмом, в котором были такие строки: «Если тебе нужна Куфа, то не возвращай их сюда». В итоге, несмотря на многочисленные поручительства от уважаемых людей, все руководители смуты были казнены.

Через два года, в 673 году, халиф лишилсяся наместника в Азии, лучше которого у него не было и не будет: Зияд то ли заражается чумой, то ли получает заражение крови от раны на пальце и умирает. За твердость в наведении порядка Зияд заслужил нелюбовь многих арабов, которые, поминая ему его недостойное происхождение, называли его не Зийяд ибн Абу Суфьян, а Ибн Абихи («Сын своего Отца»), что в арабской традиции, где знают своих предков до тридцатого колена, звучало очень уничижительно.

Куфа и Басра получили по собственному наместнику, но прежнего порядка там уже не было.

В 668 году византийский император Константин IV возвращает столицу империи в Константинополь, и уже в следующем, 669 году, Муавийя начинает осаду «старой новой» столицы. Однако мусульмане вынуждены вернуться ни с чем: империя снова сильна и может отразить нападение соседа.

В 670-м Муавийя снова пытается разобраться с Константинополем. Арабский флот, войдя через Дарданеллы в Мраморное море, высаживает войско, но снова следует разгром, и халиф, досадуя на неудачу, отзывает войска.

Между тем, идут весьма успешные военные действия и в Северной Африке, и берберы постепенно принимают ислам. В 670 году Укба ибн Нафи основывает Кайруан – еще один военный город-базу. Становится ясно, что Византии в Северной Африке долго не продержаться. Через пять лет после основания Кайруана халиф, недовольный действиями наместника, снимает Укбу с этого поста. Возвратится Укба сюда только через семь лет, в 682 году, уже по приказу Йазида ибн Муавийя, следующего халифа, сына Муавийи, назначенного его преемником еще при жизни отца. Впрочем, уже через год в стычке с берберами Укба погибнет; берберы посчитают себя свободными от всех обязательств перед мусульманами и вернутся к язычеству.

Одновременно с походом за Амударью был совершен бросок в Индию. Пройдя долиной одной из рек, мусульмане присоединили северные территории Индии к халифату.

В 678 году заключается мирный договор с Византией, который продлится тридцать лет. Причиной такого договора послужила очередная военная неудача: новый флотский поход к стенам Константинополя закончился провалом. Византийцы быстро прорвали блокаду, а мусульманский флот в битве при Суллаюме был разгромлен.

Создание династии

Как уже было сказано, Муавийя решил назначить своим преемником сына Йазида. Но, как человек с опытом, он хорошо представлял непокорность своего народа и понимал, что единственный шанс для Йазида удержаться на престоле – если жители халифата дадут ему присягу еще при жизни отца.

Понимая, что это нововведение не только нарушает традицию передачи власти и смутит даже сторонников, но и то, что такое решение вызовет сильное противостояние противников, которые пока молчат, Муавийя начал готовить почву для присяги заранее.

В 671 году Муавийя вместе с Йазидом отправился в хадж. Жители Мекки и Медины должны были увидеть будущего наследника и проникнуться к нему расположением. Йазид даже оставил на время свои привычки к винопитию и веселым компаниям, а, наоборот, щедро раздавал в старых столицах милостыню, чем заслужил если уж не любовь, то расположение населения. Учитывая то, что перед хаджем он, по повелению отца, побывал в военном походе на Византию, это также вызывало к нему уважение.

Это был пролог, эпилог наступил через несколько лет, когда Муавийя начинает созывать представителей всех провинций и совещается с ними, рассказывая о своих планах по поводу преемника.

В одно прекрасное утро в центральной мечети разыгрывается целое представление, когда уважаемые люди и главы кланов по очереди расхваливают Йазида и одобряют такое мудрое решение Муавийи. Когда о начавшейся компании узнали в провинциях, то в Медине против этого горячо выступил Абдаллах ибн Аббас, поддерживаемый Айшей.

Муавийя отправляется в Медину лично и, пытаясь наладить дипломатические отношения с несогласными и привлечь их на свою сторону, собирает народ в мечети. Там он обращается к собравшимся с речью, говоря, что некие «слепцы распространяют слухи, что якобы Хусейн ибн Али, Абдаррахман ибн Абу Бакр, Абдаллах ибн Умар и Абдаллах ибн аз-Зубайр не присягают Йазиду, а эти четверо для меня – сайиды мусульман и лучшие из них. Я призвал их к присяге, и они оказались послушными и повинующимися, согласились и присягнули, послушались и отозвались и подчинились». Прибывшие с ним воины при этом достают из ножен мечи и начинают кричать, что готовы отрубить головы тем, кто отказывается от публичной присяги и присягает тайно. Муавийя лицемерно поясняет воинам, что для казни необходимо расследование, но все перечисленные оппозиционеры оказываются в очень сложном положении: если они отрекутся от присяги, то не сносить им головы, а если откажутся потом, то будут обвинены в вероломстве. В итоге они промолчали, а Муавийя принял присягу своему сыну у остальных жителей Медины.

Муавийя умер в апреле 680 года. В своем политическом завещании он заклинал арабский мир не признавать халифами Хусейна ибн Али (внука Пророка) и Абдаллаха ибн аз-Зубайра. Те, в свою очередь, уклонились от присяги Йазиду и укрылись в Мекке. Недовольны и возмущены назначением преемника и куфские шииты, считающие, что место халифа должен был занять Хусейн. Из Мекки туда выезжает отряд сторонников Хусейна, но он оказывается разбит на подходах к городу. Сам Хусейн ибн Али, не зная об этом, собирается последовать за отрядом и спрашивает у недавно прибывшего из Ирака поэта аль-Фараздака, каковы настроения в Ираке. Тот отвечает: «Сердца их клонятся к тебе, мечи принадлежат сынам Омейи, а решение – в руках Всевышнего: Он сотворит, что Ему угодно».

Слова мудрые, но мало утешительные. Хусейн, собрав небольшой отряд и взяв домочадцев, отправляется в Куфу. Наместник пытается не допустить боя и хочет окончить дело миром, но некоторые из его приспешников, желая выслужиться, уговаривает наместника Куфы предложить Хусейну сдаться на милость победителя. Такого позора Хусейн не желает для себя и с горсткой преданных воинов вступает в неравный бой, в котором Хусейна убивают, хотя никто из руководства халифата этого не желал. Голову Хусейна привезли Йазиду, и тот, по воспоминаниям современников, был в ужасе от такого «подношения»: смерть внука Пророка легла на него черным пятном. Из-за этого шииты окончательно оказываются в оппозиции к Омейядам. Местом их паломничества становится гробница Хусейна в Кербеле. А в Мекке, Медине, Куфе начинаются шиитские волнения, которые были подавлены войсками халифа. Мекка подверглась осаде, во время которой применялись зажигательные стрелы, от которых загорелась Кааба. Проникнув в город, армия начала грабить горожан, и от окончательного разорения мекканцев спасло только то, что в это время пришло известие о смерти Йазида. Войска тут же были перенаправлены в Дамаск.

Правление Йазида оказалось очень коротким, и дело тут не в политическом перевороте: он умер через сорок дней после присяги.

В августе 684 года халифом становится старший среди Омейядов – Мерван ибн аль-Хакам. Он, следуя по стопам Муавийи, также уже при жизни назначает себе преемников, своих сыновей: Абд аль-Малика и Абд аль-Азиза. Он также будет править считанные месяцы: его новая жена (которая ему досталась «в наследство» от Йазида), желая сделать наследником своего сына Халида, задушит его во сне подушкой.

Такая свистопляска, естественно, отражается на положении халифата: уже в следующем году Византия присоединит к себе Армению и Азербайджан.

Очередным халифом становится Абд аль-Малик, сорокалетний талантливый администратор. Он наводит в халифате порядок, и его дело продолжает его сын, аль-Валид I. Но многих это не устраивает: некий Мухтар ибн Абу Убайда объявляет себя уполномоченным третьего сына Али, Мухаммеда. Но его матерью была не Фатима, дочь Пророка, а невольница из племени ханифа, и большинство шиитов не признают его законным наследником. Впрочем, Мухтару это мало мешает: он вещает от имени являющегося к нему Джабраила, находит множество сторонников и даже завоевывает в 685 году Куфу, казня всех, хоть как-то причастных к гибели Хусейна и сторонников Омейядов (Мухаммед, кстати, во всех этих событиях никакого участия не принимает). Там он, с переменным успехом, умудряется продержаться до своей случайной гибели в боевой вылазке в апреле 687 года.

Вспышки смуты, хотя и не такие мощные, происходят и в других уголках халифата. Но наступивший 697 год знаменует собой окончание периода смуты, и влияние Омейядов укрепляется настолько, что они продержатся у власти еще несколько десятилетий.

ГЛАВА 8. ВТОРОЙ ЭТАП ЗАВОЕВАНИЙ

После того как все недовольные в халифате были усмирены, начался второй этап великих арабских завоеваний.

Арабский халифат, как всегда, атаковал в разных направлениях: на востоке целью были Индия и Туркестан, на северном направлении – Армения и Малая Азия, на западном – Северная Африка и Южная Франция. Впрочем, не совсем справедливо это будет называть завоеваниями: население этих территорий, доведенное до предела непомерными поборами и нищетой, зачастую с радостью воспринимало оккупантов и сразу переходило на их сторону.

Бухара и Самарканд

Еще в 671 году Зияд совершил поход на Балх. Город сдался, не оказывая сопротивления, и его жители согласились платить дань на прежних условиях. После этого Зияд, переправившись через Амударью, совершил вторжение в Мавераннахр.

В 673 году Абдаллах, сын ар-Раби, захватил укрепленные города, прикрывавшие важнейшие переправы через Амударью, – Амуйе и Заммом. Но после смерти ар-Раби он был вынужден вернуться в Мерв, где и сам умер через два месяца. Причиной смерти и отца, и сына послужила, по всей видимости, чума.

Новым наместником Хорасана стал Убайдаллах ибн Зияд. Уже через пару месяцев после принятия должности он с двадцатичетырехтысячным войском переправился через Амударью и двинулся на Бухару. Дело было в том, что до арабов дошли сведения о смерти правителя Бухары и о том, что город остался на попечении его вдовы. Но в сорока километрах от Бухары арабы столкнулись с жестоким сопротивлением. Небольшой, но богатый городок Байканда (Пайкенда) был взят ими лишь... наполовину. Вторая его часть, отгороженная стеной, так и осталась в руках местных жителей. Момент внезапности нападения был упущен, и бухарцы обратились за помощью к тюркам.

Правительница Бухары начала вести с подошедшим Убайдаллахом переговоры, пытаясь потянуть время. Но объединенное войско тюрок и согдийцев не устояло перед мощью арабской армии и было разгромлено: бухарцам пришлось заключить мирный договор и платить дань.

Сын халифа Османа – Саид – вытребовал себе внезапно освободившееся место наместника Хорасана, даже в обход Убайдаллаха. В Басре он набрал себе отряд в четыре тысячи воинов из заключенных и прочих не слишком уважаемых, но воинственно настроенных граждан и отправился в Бухару. По пути к отряду присоединились еще несколько тысяч арабов, промышлявших разбоем на дорогах. Хатун предоставила в помощь Саиду отряд бухарцев. Некоторые арабские источники говорят о новом сражении под Бухарой, но, по всей видимости, это всего лишь легенда. Затем Саид отправился на Самарканд, столицу Согда и резиденцию царя (ихшида) Согда, верховного сюзерена долины среднего и верхнего Зеравшана и Кашкадарьи.

По пути он столкнулся с согдийским войском, и его поведение во время этого боя было запечатлено в арабской эпиграмме:

Саид, Усмана сын, амир трусливый,
войну, пока не видел, презирал.
В день Согда, стоя, трясся так от страха,
что думал я – христианином стал.

Сражение, однако, было выиграно, и согдийцы отступили к стенам города. Около месяца продолжались весьма жестокие стычки, в которых Саид потерял глаз, но затем самаркандцы, измотанные боями, предложили мир. Договор был для них весьма невыгодный, и говорят, что его причиной послужило то, что арабы могли захватить в плен детей городской знати, укрытых в замке за городом. По разным данным, жители Самарканда должны были выплатить то ли 500 000, то ли 700 000 дирхемов и предоставить заложников из знатных семей для беспрепятственного прохода арабов через согдийскую территорию.

Саид, однако, договор нарушил и увез заложников дальше, в Медину. Там их заставили работать в финиковых рощах, принадлежавших Саиду. Через несколько лет эти аристократы, превращенные в рабов, напали на Саида, когда он осматривал свои владения, и закололи его. Дальнейшая их судьба печальна: одни из них сразу покончили жизнь самоубийством, другие были осаждены на вершине скалы, где умерли мучительной смертью от жажды и голода.

Покорение Северной Африки

Одними из самых сильных противников, наряду с Византией, были для арабов и берберы. В 689 году халиф Абд аль-Малик решил освободить от берберов Кайруан, который они легко захватили ввиду малочисленности арабского гарнизона. Но только под арабским напором берберы начали отступать, как высадившийся десант византийцев уничтожил войско мусульман. Через семь лет, в 696 году, арабы повторили попытку, выслав уже сорокатысячное войско. Практически сразу был взят Карфаген, но византийский император снова выслал флот, и арабам опять пришлось отступить. Еще через два года, в 698-м Карфаген был все-таки взят арабами при поддержке со стороны своего флота, и, чтобы подобные истории не повторялись, в городе просто сровняли с землей все укрепления. Однако берберы под предводительством воинственной амазонки Кахины снова пошли в атаку, и арабам пришлось отойти к Кайруану. Халиф смог прислать подкрепление только лишь в 703 году, и Кахина, понимая, что на этот раз война проиграна, отправила своих сыновей к арабам, велев им принять ислам. Сама же она погибла в сражении у колодца на горе Аурас.

Война в Северной Африке была выиграна – берберы вслед за сыновьями Кахины стали принимать ислам и поступать на службу к халифу, а византийцы были вынуждены покинуть Африку.

В это же время один из покорителей Африки, Муса ибн Нусайр, отправил своего подчиненного, Ата ибн Рафи, на Сицилию. Остров был легко взят, и арабы вернулись с богатой добычей. 663 год можно считать началом легендарного нашествия сарацин на Европу.

Около 700 года арабами был захвачен остров Коссуру, лежащий между Сицилией и Африкой. Это был хороший плацдарм, позволявший мусульманам совершать морские вылазки как на острова, так и на земли южной Италии. Европейская литература этих времен полна апокалипсическими предсказаниями о нашествиях сарацин, по всей видимости, подобные же настроения царили и в обществе.

Но завоевание Сицилии началось позже, уже в IX веке. Пока же арабы решили заняться Испанией.

Нашествие сарацин на Европу. Испания

Муса ибн Нусайр не собирался останавливаться и через несколько лет, в июле 710 года, выслал отряд берберов под командованием Абу Зуры Тарика ибн Зийяда в Испанию. Это была, так сказать, разведка боем. Арабы прошлись огненным смерчем по побережью, и уже на следующий год Тарик с семитысячным отрядом вновь пересек испанские границы. Вестготы, владевшие этими территориями, были весьма обеспокоены подобной активностью и выслали войска, которые Тарик встретил у речки Вали Беккаа (исп. Саладо). Легенда гласит, как, узнав о том, что против него идет мощное войско (по некоторым данным, около семидесяти тысяч воинов), Тарик приказал сжечь корабли, показывая арабам, что пути к отступлению у них нет.

Легендарные готы, положившие конец Римской империи, драться умели, и бой у Саладо длился на протяжении восьми дней. Готский король Родерик участвовал в бою лично и показывал, как вспоминали очевидцы, чудеса храбрости.

Последним царем Андалусии был Витица, который, скончавшись, оставил троих сыновей – Оломонда, Ромуло и Артабаса. Они были еще совсем малы, и от их имени правила мать. Родерик был военачальником королевства и, устроив смуту, захватил власть, изгнав сыновей покойного короля. Впрочем, стоит сказать, что происхождение у Родерика также было вполне королевским: его отец происходил из вестготского королевского рода.

Но арабы умели не только воевать, но и договариваться. Вскоре несколько придворных перешли на сторону мусульман, и войска готов были разбиты. Последний король вестготов Родерик исчез, и его дальнейшая судьба неизвестна.

Арабский историк Ахмед ибн Мохаммед аль-Маккари описывает эту битву так: «...Обе армии приготовились к битве; каждый военачальник построил свои кавалерию и пехоту, и как только был дан сигнал, армии сошлись с шумом, будто друг с другом столкнулись две горы. Король Родерик восседал на троне под навесом из разноцветного шелка, укрывавшего его от солнечных лучей, окруженный воинами, закованными в сверкающую сталь с развевающимися флагами и многочисленными знаменами и штандартами. Люди Тарика были снаряжены иначе; их груди были скрыты под кольчужными доспехами, на головах были надеты белые тюрбаны, за спинами висели арабские луки, за поясами торчали мечи, а их руки твердо сжимали длинные копья.

Король Родерик (гравюра из посвященной ему хроники, XVI в.)

Говорят, что когда две армии шли навстречу друг другу, и взор Родерика упал на людей в первых рядах, его охватил ужас, и послышался восклик: «Во имя мессии! Это те самые люди, которых я видел нарисованными в свитке, найденном в толедской усадьбе», и с этого момента страх вошел в его сердце; а когда Тарик заметил Родерика, он сказал своим сторонникам: «Это король христиан» и бросился в атаку со своими людьми. Воины, окружавшие Родерика, были рассеяны; видя это, Тарик прорвался через ряды врагов, пока не достиг короля и не ранил его мечом в голову, и не убил его прямо на троне; когда люди Родерика увидели, что их король пал и его телохранители рассеяны, отступление стало всеобщим и победа осталась за мусульманами.

Поражение христиан было полным, вместо того чтобы собраться в одном месте, они бежали в разные стороны, а паника передалась их соотечественникам, города открыли ворота и замки сдались без сопротивления».

Арабские историки утверждают, что голова Родерика была доставлена сначала Тарику, потом Мусе ибн Нусайру, а затем послана халифу. Но ряд исторических источников заставляют в этом сомневаться.

Тарик отправился в Кордову, приветствуемый населением как освободитель. Взгляды арабов на веротерпимость были хорошо известны, и христиане не видели в исламском нашествии ничего страшного, а иудеи, которых собирались тут насильно окрестить, воспринимали его с благодарственными молитвами. Лишь несколько замков оказали мусульманам незначительное сопротивление.

Двор и духовенство не стали дожидаться входа в город мусульманских войск и бежали. Фактически, благодаря одному сражению, Тарик завоевал целую страну, сказочно богатую даже по европейским меркам, не говоря про арабские. Муса ибн Нусайр, оборонявший в это время Кайруан от оставшихся непокоренными нескольких племен берберов, был весьма расстроен: его подчиненный, прежде никому не известный, снискал славу покорителя целой страны. В итоге летом 712 года во главе восемнадцатитысячной армии он высадился в Испании и стал искать славы и себе, осаждая оставшиеся крепости: Шелушу, Карману, Севилью, Мерилу и так далее. Войдя в Толедо и увидев Тарика, который встречал его как начальника, пешком, Муса ударил его по спине плеткой, утверждая, что тот начал войну без приказа начальства. Тарик был брошен в тюрьму, а его восставшие соплеменники разгромлены и казнены. Впрочем, уже через год Тарика освободили и снова поставили во главе одного из отрядов.

Существует арабская легенда, пересказанная Ибн Кутайба, в которой говорится, что в королевском замке в городе Толедо были покои, на дверях которых находилось двадцать четыре запора: «Всякий раз, как воцарялся новый царь, вешали на двери новый замок по обычаям прежних властелинов. Так было до той поры, пока не захватил трон Родерик-гот, при котором пала власть христиан в Андалусии. И говорили, что, взойдя на престол, Родерик воскликнул: „Клянусь Богом, не хотел бы я умереть, не узнав о тайне этого дворца. Во что бы то ни стало я открою эти двери и собью эти замки, и посмотрю, что находится внутри“. Тут все знатные христиане и люди духовного звания окружили его и стали спрашивать: „Что желаешь ты найти в том дворце, почему так упорно стремишься открыть его?“ Родерик же твердил: „Клянусь Богом, я не хочу умереть, не открыв этой тайны, и не буду я самим собой, если не узнаю ее“. Тогда вельможи сказали ему: „Опомнись, не гневи Господа, не будет добра ни тебе, ни людям, если ты нарушишь древний обычай. Не бывать счастливым тому, кто забывает заветы предков своих! Оставь свои замыслы! Любопытство и алчность – всегда дурные советчики, и пусть они не совлекут тебя с пути твоих предков, ибо те обладали мудростью большей, чем наша, и лучше нас ведали, что творили!“ Но Родерик, отвратив от них слух, твердил свое: „Я во что бы то ни стало открою двери дворца и узнаю его тайну!“ Те почтенные и богобоязненные люди, стараясь совлечь Родерика с пути невежества и гордыни, говорили: „Поведай нам, какие сокровища ты хочешь найти во дворце? Сколько там, по твоему разумению, денег, дорогих каменьев и прочих сокровищ? Молви лишь слово, и мы дадим тебе вдвое больше, только не нарушай древний обычай, не навлекай на нас тяжкие беды!“ Но Родерик стоял на своем и велел сломать все замки и запоры и открыть двери. И когда они отворились, то люди увидали на стенах изображения арабов, а посреди покоев лежал пергамент, на котором было начертано вот что: „Не отверзайте сии двери, ибо свершивший подобное падет от руки ратников, здесь изображенных“. И в том же году мусульмане высадились на андалусский берег».

В течение осени Испания, практически вся, оказалась под властью мусульман. Исламской столицей страны стала крепость Нарбонна.

Халифат достиг максимальных границ своей державы и больше уже не увеличивался, несмотря на неоднократные попытки.

Битва при Ковадонге (718 г.). Поражение или победа?

Битва при Ковадонге, произошедшая в 718 году, считается началом Реконкисты (исп. reconquista, от reconquistar – отвоевывать), началом освобождения Пиренейского полуострова от арабов и берберов (которых впоследствии объединили словом мавры), длившимся почти восемь столетий.

Но сначала предыстория.

В правление короля вестготов Витицы герцог Фавила был арестован и казнен. Его сын, Дон Пелайо, опасаясь королевского гнева, бежал в Кантабрию, где у него было множество сторонников. Витица постарался достать Пелайо и в Кантабрии, и он, не желая неприятностей своим друзьям, отправился в паломничество в Иерусалим в сопровождении некоего Себаллоса. Не совсем ясно, было ли это паломничество на самом деле, или это просто красивая легенда, но еще в XV веке в одной из испанских церквей хранились посохи Пелайо и Себаллоса, с которыми те якобы путешествовали в Иерусалим. Молва приписывает Пелайо это путешествие и то, что он сумел во время него увидеть жизнь арабов изнутри.

После воцарения Родерика Пелайо с почетом получает титул графа и становится одним из руководителей королевской гвардии. После сражения у Гвадалеты он не бежит вместе с остальными вестготами в Нарбоннскую Галлию или в Астурию, а задерживается в Толедо. В то время в Толедо хранились некие христианские священные реликвии, привезенные беженцами из Иерусалима в 615 году, когда Хосров, шах Персии, захватил всю Палестину.

Архиепископ Толедо Урбан вместе с влиятельными горожанами пытается спасти эти реликвии и отправляется в Астурию. Сопровождает его и Пелайо. Там в горе, называемой ныне Монсакро, находящейся около Морсина, в десяти километрах от Овьедо, Урбан приказывает вырубить пещеру и прячет в ней реликвии. Позже, во время царствования Альфонсо II Целомудренного, они были извлечены, и в Овьедо специально для них была построена церковь, посвященная Святому Михаилу Архангелу, называемая сегодня Святая Палата.

Осенью 714 года Муса проходит по Астурии и оставляет здесь, в Хихоне, отряд под командованием Мунусы.

Между тем в Астурии оседает довольно много христиан-беженцев, которые не собираются подчиняться мусульманам. Общее брожение в итоге вырастает в понимание того, что необходимо собирать боевой отряд. Летом 718 года на Поле Хура, между деревней Кангас де Онис и долиной Ковадонга, проходит собрание местной христианской знати. Предводителем отряда избирается Пелайо, который не только является принцем королевской крови из рода герцогов Кантабрии, но и известен всем как весьма мужественный человек и умелый полководец.

Мунуса узнает о собрании и сообщает об этом эмиру Андалусии. Но, однако, на этих территориях весьма много христианских анклавов, не желающих, в той или иной мере, признавать власть ислама, и поэтому помощь не спешит. Только в 722 году в Астурию прибывает карательный отряд под командованием аль-Кама. Вместе с мусульманами прибывает и прелат из Севильи Оппа (брат короля Витицы), который должен убедить Пелайо и его людей сдаться и не проливать кровь понапрасну.

Мусульмане, двигаясь через Тарну по берегам реки Налин, входят в Лукус Астурум, а уже оттуда в долину Ковадонга. У Пелайо всего 105 человек, и, когда они услышали о приближении мощного мусульманского отряда, их охватила паника. Однако Пелайо приказывает готовиться к схватке и поднимается с людьми на гору Аусева, где находится считающаяся священной пещера с образом Девы Марии.

Легенда рассказывает, что испанцы увидели в небе огненный крест, и Пелайо произнес речь, говоря, что «это тот Крест Победы, который мы потеряли на Гвадалете». После этого он приказал вырезать крест, подобный огненному, из росшего около дуба и велел установить его на горе. Позже сын Пелайо Фавила поместил этот крест, получивший название «Крест победы», в церкви Санта Крус в Кангас де Онис. Альфонсо III Великий перенес его в замок Гаусин, приказав покрыть золотом и драгоценными камнями, а ныне он хранится в соборе Овьедо.

Наконец мусульмане подходят к горе и высылают к Пелайо переговорщика, прелата Оппу.

– Я уверен, что твои действия бесполезны, – обращается тот, согласно легенде, к Пелайо. – Какое сопротивление ты можешь оказать в этой пещере, когда вся Испания и ее армии, объединенные под властью готов, не смогли противиться исмаилитам? Слушай мой совет: уходи отсюда с большим количеством имущества, которое было твоим, и живи в мире с арабами, как это делают остальные.

Но Пелайо отвечает:

– Я не хочу дружбы с сарацинами. Разве не знаешь ты, что Церковь Божья сравнивается с луной, которая после затмения возвращает себе всю полноту? Мы доверяемся милосердию Бога нашего, Иисуса Христа. С его помощью из этой пещеры, которую ты видишь, снизойдет благодать на Испанию. Ты и твои братья, с Хулианом, сообщником дьявола, решили вручить этим врагам христианства королевство готов; но мы, с помощью Отца нашего Иисуса Христа, презираем это множество язычников, которые будут гореть в аду. Матерь Божья, Матерь милосердия, нас защитит, и эти 105 готов превратятся в большую армию, как большое поле вырастает из малых зерен горчицы.

Оппа, выслушав ответ, возвратился к арабам и сказал, что вряд ли что-то кроме меча сможет убедить этих людей.

Небольшой отряд Пелайо укрылся в пещере, и мусульмане начали штурм, обстреливая пещеру из луков и пращей. Пелайо же отдал приказ скидывать с горы большие камни и стволы заранее срубленных и очищенных от ветвей дубов. Катящиеся камни и деревья разметали отряд мусульман, а люди Пелайо довершили их работу. Аль-Кама был убит, и как раз в это же время разыгралась страшная буря, которая так испугала сторонников ислама, что они пустились в бегство.

Аль-Кама был найден мертвым среди множества тел и даже не сразу опознан, Оппа попал в плен. Остаток мусульманского отряда отправился к Либане. Испанская легенда говорит, что когда они проходили по берегу реки Дева, около имения Касегадия (вблизи Либаны), то гора задрожала и сбросила в реку множество мусульман. Сложно сказать, произошло ли это на самом деле или нет. Сведений об этом отряде больше не встречается.

Мунуса, узнав о поражении высланного отряда, оставил Хихон и двинулся навстречу Пелайо. Они встретились у деревни Олалла (недалеко от скита Святого Эулалия, около современного Овьедо). Но, похоже, судьба была не на стороне арабов, превосходящих испанцев силами. Отряд Мунусы был полностью уничтожен, а сам Мунуса убит.

Слух о таких, прямо скажем, чудесных событиях мгновенно разлетелся по всей испанской земле, и множество христиан, прежде всего из Галисии и Бискайи, устремилось в Кангас де Онис. Вскоре оставленный арабами Хихон был снова под христианским владычеством. Был среди пришедших и Альфонсо, сын герцога Педро, с большим отрядом солдат. Позже он вступил в брак с Эрмезиндой, дочерью Пелайо, а после смерти Фавилы стал королем Альфонсо I Католиком.

Пелайо, поняв, что сила сейчас на его стороне, с отрядом из восьми тысяч пехотинцев и ста пятидесяти всадников осадил Леон. Мавры призвали помощь из Толедо. Пелайо же предпринял несколько штурмов, и мусульмане, понимая, что проигрывают, попросили перемирия на три дня. Штурм не возобновился: мусульманский командир Итрус сдал Леон при условии свободного выхода из него мусульман.

Когда подошли мусульманские войска из Толедо, то Пелайо уже занял оборону и, оставив в городе военачальником капитана Ормисо, направился в Астурию за подкреплением. Мусульмане осадили город, но вскоре руководитель отряда получил из Толедо известие о болезни своего сына и вынужден был вернуться, осада была снята.

Пелайо умер в Кангас де Онис в 737 году и был похоронен, согласно завещанию, в церкви Святого Эулалия де Абамия, недалеко от Ковадонги. Он считается героем Испании, начавшем Реконкисту, освобождение Испании от мусульман, которая завершилась только 770 лет спустя.

Опала завоевателей

Судьба двух великих арабских завоевателей, Мусы ибн Нусайра и Тарика ибн Зияда, печальна. В сентября 714 года их вызвал к себе в Дамаск халиф аль-Валид с требованием доложить лично о произведенных завоеваниях.

Муса оставил вместо себя наместником региона своего второго сына, Абдул-Азиза, и вместе с Тариком отправился в Дамаск. Путешествие было долгим: Муса двигался с длинным конвоем из берберских вождей, вестготских князей, военнопленными, рабами и караваном, нагруженным драгоценностями древних городов Испании. В Сирии военачальники оказались только в феврале 715 года, когда аль-Валид был уже смертельно болен и не вставал с постели. Завоеватели Европы так и не были приняты, а вскоре халифат перешел к брату прежнего халифа аль-Валида Сулейману (прав. 715 – 717). Арабские историки вспоминают его не слишком тепло: он не был, в отличие от своего отца и брата, талантливым руководителем и запомнился многим как человек жестокий и злопамятный. Он, опасаясь набравших слишком большой вес героев, принял их не слишком радушно и, как говорят некоторые, даже унизительно. А ведь Муса, хотя и был очень мощным полководцем, никогда даже не намекал на желание получить независимость от Дамаска. Наоборот, ему приписываются идеи завоевания всей христианской Европы, включая Францию, Италию и Грецию. Обратно в Европу полководцы уже не отправились и окончили свои дни в Дамаске, в бедности и безвестности.

Впрочем, новый халиф не ограничился только опалой завоевателей Европы. Известный наместник Хад-жадж ибн Юсуф не дожил до вступления на трон нового халифа, скончавшись в 714 году, и потому Сулейман решил снять его ставленников: Мухаммада ибн Касима, первого полководца, вторгнувшегося в Индию, и Кутайбу ибн Муслима, покорителя Трансоксианы (Средняя Азия). Мухаммад после отставки был обвинен в многочисленных преступлениях и казнен. Кутайба отставки ждать не стал, а попытался организовать мятеж в Мерве, но был убит.

Одновременное и, по сути, бессмысленное уничтожение новым халифом практически всех лучших военачальников, цвета арабской армии, серьезно дискредитировало власть и сыграло не лучшую роль в дальнейшей судьбе халифата. Основной причиной этих бессмысленных расправ были, видимо, сложные отношения между халифом и его покойным братом: он, скорее всего, мстил тем людям, которые поддерживали предыдущего халифа. Но в итоге многие наместники, поняв, как неустойчиво их положение и на каком тонком волоске висят их жизни, встали в молчаливую оппозицию к Дамаску.

ГЛАВА 9. ТОЧКА ПОВОРОТА

«Битва когорты смертников»

Поворотной точкой в покорении мусульманами Европы считается битва при Туре, произошедшая 10 октября 732 года. Некоторые источники называют ее битвой при Пуатье, а в арабских источниках она известна как «Битва когорты смертников».

Как уже было сказано, битва при Кавадонге, внесенная в европейские хроники как эпохальное событие, в мусульманских упоминается лишь как небольшая стычка, и вряд ли правители халифата, не говоря уже о простых смертных, придавали ей хоть сколько-нибудь серьезное значение.

Серьезный отпор мусульмане получили лишь три года спустя, в битве при Тулузе (721 год), когда Герцог Одо Аквитанский (еще его называют Юдес Великий) не только деблокировал осажденную Тулузу, но и ранил самого аль-Самн Ибн Малика. Силы мусульман состояли в основном из пехоты, кавалерия же не успела к битве. Одо сумел провести круговой обхват, абсолютно внезапный для мусульман, – самоуверенно не ожидавших нападения с тыла, – вся оборона которых была направлена внутрь, к осажденному городу.

Впрочем, даже это не остановило шествие мусульман. Утвердившиеся в Нарбонне и снабжаемые с моря, арабы направили свои удары на восток и в 725 году дошли до Атуна в Бургундии. Одо Аквитанский, оказавшись зажатым между двумя противниками (с севера франками, а с юга мусульманами), в 730-м вступил в союз с Берберским эмиром Утманом Ибн Найса, наместником современной Каталонии, в жены которому ради поддержания мира была отдана дочь Одо, Лампада. Арабские походы через Пиренеи, южную границу Одо, были прекращены. Но мир продержался недолго: через год Утман восстал против генерал-губернатора Андалузии, Абд аль-Рахмана, и потерпел сокрушительное поражение. Абд аль-Рахман решил заодно разобраться и с Аквитанией. По словам одного арабского историка, армия Рахмана «проходила везде как разрушающий шторм». Состоящая из тяжелой арабской кавалерии, легкой кавалерии берберов и массы пехотинцев, армия Рахмана отправилась на север от Пиренеев. Одо собрал войско в Бордо, но оно было разбито, а сам Бордо разграблен. Европейская летопись замечает, говоря об этой битве: «Только Бог знает счет убитым».

В отличие от битвы при Тулузе под Бордо основная сила мусульман была в коннице. Отсутствовал и фактор внезапности: мусульмане успели выстроиться в боевой порядок, и обошлись практически без потерь со своей стороны. Силы Одо, преимущественно пехота, были обращены в бегство при первой же атаке мусульман, и основные потери были уже не в бою, а когда конница преследовала бегущее войско. Весьма быстро Рахман опустошил окрестности Бордо, и, согласно уже арабской летописи, «правоверные пронеслись через горы, проскакали через холмы и равнины, вломились далеко во Франкские земли и поразили всех мечом, так что сам Юдес, пришедший на битву при реке Гаронне, бежал».

Одо ничего не оставалось делать, как обратиться за помощью к своему врагу, к франкам. Шарль Мартель не горел желанием выступать на стороне Аквитании и согласился лишь после того, как Одо подписал договор, в котором признавал свое безоговорочное подчинение франкам.

Вскоре около города Тур, находившегося у границы между Франкским королевством и Аквитанией, встретились франкские войска под руководством Австразийского мажордома Шарля Мартеля и арабские под командованием Абдул Рахман аль-Гафики, наместника Андалузии.

Историки расходятся в оценках этой битвы. Некоторые считают ее ключевым моментом в истории противостояния Европы и Халифата. Леопольд Фон Ранке, например, утверждает что «битва при Пуатье была поворотным пунктом одной из самых важных эпох в истории мира». Многие современные историки относятся к этой битве значительно проще, хотя и признавая ее важное значение для формирования Европы без мусульманского присутствия. Но как бы то ни было, битва при Туре сыграла значительную роль в падении династии Омейядов. Потерпевшие разгром Омейяды так и не смогли возродить халифат в прежнем величии и вскоре лишились власти.

Точное место битвы при Туре до сих пор не известно. Христианские и мусульманские источники противоречат друг другу в ряде деталей. Общее мнение сводится к тому, что, скорее всего, битва произошла около слияния рек Клаин и Вена, между городами Тур и Пуатье.

Битва при Туре (Пуатье). Картина Шарля де Стюбена (1834 – 1837)

Также остается не до конца проясненным и вопрос о численности войск. Последние данные, наиболее объективные, приводимые, в частности, в работе 1999 года Пол К. Дэвиса, говорят о том, что мусульманское войско составляло около 80 000 человек, а франков было около 30 000. Некоторые, впрочем, уменьшают численность обоих войск, считая, что франков было около 20 000 человек, а мусульман порядка 75 000. Но как бы то ни было, расклад сил примерно ясен. (Хотя можно найти и совершенно другие цифры: некоторые считают, что армии были равны, а другие историки и вовсе утверждают, что франки количеством превосходили мусульман. Но в этом случае есть ряд возражений, довольно-таки существенных, например, невозможность организовать снабжение продовольствием столь большой армии франков, что заставляет воспринимать эти сведения с недоверием.)

Но, как бы то ни было, франкское королевство Карла Мартелла было главной военной силой Европы. В современных границах оно располагалось на большей части сегодняшней Франции (Австразии, Нейстрии и Бургундии), большей части Западной Германии и на значительной части нижних ее земель.

Скорее всего, оказавшись на чужих территориях, арабы, опьяненные собственными завоеваниями, перестали уделять должное внимание разведке и, в сущности, плохо представляли, что являет собой армия франков. Арабские летописи начинают говорить о них лишь после битвы при Туре. Не была даже проведена разведка на местности, и потому весьма большая армия Мартелла оказалась арабами не замеченной. По своему обыкновению арабы продвигались на север маленькими группами. Пока основное войско с обозом неторопливо двигалось вперед, дожидаясь сбора урожая для обеспечения себя провиантом, маленькие отряды, шедшие впереди, захватывали и грабили небольшие города и деревни.

Есть версия, что аль-Гафики хотел поживиться сокровищами аббатства Святого Мартина в Туре, легендарной церкви тех времен. Мартель, получив эти данные, отправился на юг, желая застать мусульман врасплох и потому передвигаясь подальше от старых римских дорог. Это, как мы уже сказали, ему удалось. Мартель хотел использовать в битве строй фаланги, и поэтому ему нужна была лесистая возвышенная равнина, где он мог построить своих людей и заставить мусульман атаковать. Франки, как пишут арабские историки, построились большим квадратом на подъеме между деревьями. Это заранее делало невозможным атаку конницы, которая составляла одну из главных сил арабской армии. К тому же лес мешал арабам оценить истинную величину вражеского войска: Мартель сделал все, чтобы создать видимость, что солдат у него больше, чем на самом деле.

Семь дней армии стояли друг напротив друга, лишь изредка смельчаки вступали в небольшие стычки. Мусульмане ждали прибытия основных сил. Но дело в том, что и Мартель вызвал из крепостей Европы своих старых воинов, с большим боевым опытом. Так что задержка была выгодна на первый взгляд обеим армиям, но только финал битвы расставил все по своим местам. Подошло к Мартелю и ополчение, которое, впрочем, в бою с лучшей армией мира имело только количественное, но никак не качественное значение.

В принципе, во многом битва была выиграна Мартелем еще до начала сражения. Он навязал противнику не только местность и время, но и свой стиль боя. Мусульманам оставалось или идти в гору, сквозь деревья, теряя все преимущества конницы, либо разворачиваться и уходить. Ожидание играло против арабов: приближалась европейская зима, весьма суровая для детей Юга. Впрочем, арабы, в отличие от армии франков, располагали палатками, франки же были лучше одеты: медвежьи и волчьи шкуры использовались ими издавна. Абд аль-Рахман понимал, что с наступлением холодов битва будет точно проиграна, и отдал приказ наступать. Это была еще одна победа Мартеля: арабы, несмотря на множество попыток, так и не смогли выманить его на открытую местность.

Абд аль-Рахман послал в атаку конницу. Бой был тяжелым, несколько раз конница откатывалась от строя франков, но аль-Рахман снова и снова давал приказ наступать. Согласно мусульманским источникам, каре франков было несколько раз пробито во время атаки, но франки не дрогнули. Обе стороны несли большие потери. Автор Мозарабской Хроники, предположительно испанский прелат, писал: «И в громе сражения люди Севера казались морем, которое невозможно сдвинуть. Твердо они стояли, плечом к плечу, строясь, как глыба льда; и сильными взмахами своих мечей они срезали арабов. Собравшись толпой вокруг своего вождя, люди Австразии отражали все перед собой. Их неутомимые руки поднимали мечи к груди их врагов».

Произошло немыслимое для тех времен событие: пехота выстояла в бою с конницей! Ядро армии Мартеля состояло из профессиональных солдат, некоторые из которых воевали еще с 717 года, а в мирное время круглогодично тренировались, спонсируемые церковью. Солдаты из Льежа, «личная гвардия» Мартеля, стояли вокруг него плотным квадратом (каре) и не давали его поразить прорвавшимся через фалангу мусульманам. Когда битва была в самом разгаре, Мартель вынул из рукава свой последний козырь: его засадный отряд начал громить обоз мусульман. Эта новость мигом облетела ряды атакующих, и они, позабыв про Мартеля, бросились спасать награбленное имущество и захваченных рабов.

Помимо отвлечения войска у Мартеля, думается, была и еще одна идея: он хотел атаковать силы мусульман еще и с тыла, но уже с помощью их бывших рабов. Но этого, собственно, и не понадобилось: ринувшихся защищать имущество было столько, что это выглядело как полномасштабное отступление, и «любители трофеев» увлекли за собой и всех остальных.

Арабские историки утверждают, что битва продолжалась и на второй день, но в данном случае стоит поверить европейским, которые говорят, что бой шел только один день.

Абд аль-Рахман, пытаясь остановить бегущих, оказался окружен франками и был убит. После чего отступление усилилось, и, как пишет арабский историк, «все воины бежали перед лицом врага, и многие пали в этом бегстве». Мартель восстановил фалангу и стал ожидать, что утром мусульмане возобновят атаку. Но, однако, утром было тихо. Франки считали, что их хотят выманить на открытую местность, и стойко ждали атаки или чего бы то ни было. Однако через несколько часов разведка доложила, что лагерь мусульман брошен, там валяются оставленные палатки и много другого добра, а сами мусульмане еще под покровом ночи отправились в Иберию.

Современными историками множество работ посвящено анализу битвы при Туре. Абсолютно ясно, что Мартель полностью навязал аль-Рахману и стиль битвы, и ее время и место. Понятно, что история не знает сослагательного наклонения, но, совершив те ошибки, которые были сделаны аль-Рахманом до прихода под Тур (отсутствие разведки и другие), наиболее стратегически верным для него был бы отказ от битвы и возвращение с добычей назад, с оставленными гарнизонами в захваченных городах Западной Галлии. Чуть позже мусульмане смогли бы встретиться с франками уже не при таком количестве неблагоприятных факторов. Но вино предыдущих побед сыграло свою роль. И Европа начала освобождение от мусульманского гнета.

Историк Халлам сказал: «Можно с уверенностью утверждать, что битва при Туре, безусловно, находится в одном ряду среди тех немногих сражений, в которых противоположный исход изменил бы мировую драму: с Марафоном, Арабеллой, Метарусом, Шалоном и Лейпцигом».

Нашествие сарацин на Европу остановлено

Мусульмане отступили за Пиренеи. Одо около 735 года умер, и Мартель хотел присоединить его герцогство к своим землям, но местная знать провозгласила сына Юдеса, Хунода, герцогом. Мартель после долгих сомнений, когда мусульмане снова вторглись в Прованс, все-таки признал его воцарение. Хунод, не желавший признавать власть Мартеля, при вторжении также оказался лишен выбора. Он признал верховенство Мартеля, тот подтвердил его герцогство, и оба стали готовиться встретить войска халифата.

Укба ибн аль-Хаджадж, новый губернатор Андалузии, решил снова войти в Галлию, желая отомстить за поражение у Пуатье и распространить в Галлии ислам. Укба сумел обратить около 2000 захваченных во время похода христиан. Он собрал армию в Сарагосе и, преодолев реку Рону, захватил и разграбил Арль, затем совершив походы в Лион, Бургундию и Пьемонт. И даже, несмотря на сильное сопротивление, сумел захватить Авиньон.

Гениальный тактик Мартель снова, по мнению историков, принял единственно верное решение: будучи уверенным в необходимости запереть мусульман в Иберии и не дать им закрепиться в Галлии, он вышел на арабов, разбив одну их армию под Арлем и главные силы в битве при реке Берр, под Нарбонной. Арль был взят и разрушен, но Нарбонну Мартелю взять не удалось, ее защищали арабы, берберы и местные христиане – жители Визиготы. Мусульмане контролировали Нарбонну еще 27 лет, но попытки дальнейшей экспансии после этого разгрома уже оставили. Старые договоры с местным населением ими строго соблюдались, а в 734 году губернатор Нарбонны, Юсуф ибн аль-Рахман аль-Фири, заключил новые договоры с несколькими городами, пытаясь воспрепятствовать Мартелю расширять контролируемые им территории. Мартель же не хотел обездвиживать свою армию осадой, понимая, к тому же, что арабы довольно плотно изолированы в Нарбонне и Септимании и вряд ли могут предпринимать какие-либо опасные для него действия.

Нарбонна сдалась только в 759 году, это стало следствием гражданской войны и распада халифата, а также умелых действий сына Мартеля Пипина Короткого.

Современные историки, как и древние арабские, расходятся в оценке произошедших битв. Одни считают, что значение их преувеличено и обыкновенная вылазка арабов превращена в оккупацию, а мелкое поражение превращено в разгром, закончивший эру набегов. Другие же подчеркивают важное макроисторическое значение разгрома второго похода мусульман в Европу. Примерно такие же споры шли и среди древних мусульманских историков. Абсолютное большинство современников считало события в Европе лишь незначительными баталиями, уделяя основное внимание второй осаде Константинополя в 718 году, закончившейся катастрофическим поражением.

Современные же арабские ученые считают, что Халифат был государством джихада и прекращение завоеваний означало для этого государства гибель. Фактически франки, остановив мусульман в Галлии, подрубили корень государственности халифата на полуострове.

Халид Яхья Бланкиншип считал, что поражение под Туром стало одной из тех неудач, которые привели к упадку Омейядского халифата: «Растянувшись от Марокко до Китая, Омейядский Халифат основывал свой успех и расширение на доктрине джихад – вооруженной борьбе по захвату всей земли во славу Господа, борьбе, приносившей заметный успех в течение века, но внезапно остановившейся как вкопанная и приведшей к падению династии Омейяд в 750 году от рождества Христова. Конец государства Джихада впервые демонстрирует, что причиной этого коллапса явился не просто внутренний конфликт, как утверждалось, но и набор одновременных внешних факторов, растянувших возможность халифата реагировать на них. Эти внешние факторы начались с разгромных военных поражений при Византии, Тулузе и Туре, которые привели к Великому восстанию Берберов в 740 в Иберии и Северной Африке».

Король Пипин Короткий, сын Мартеля, наблюдает за выстрижением головы экс-короля Хилд ерика III, свергнутого им с трона и высылаемого в монастырь.

Восстание берберов. Падение династии Омейядов

Правление Омейядов (661 – 750 гг.) можно в целом охарактеризовать как эпоху второй великой экспансии ислама. Многие же называют ее периодом самоуничтожения арабского национального государства. Несмотря на все большее количество обращенных народов на территории халифата, ржа противоречий стала разъедать самих мусульман. Шииты уже представляли реальную угрозу правящему режиму, хотя их пропаганда и была скрытой. Особенно их много было среди персидских мавали, новообращенных мусульман. Хариджиты успешно обращали в свою веру Северную Африку и нашли мощную поддержку среди некоторых берберских племен. Было множество их сторонников в Персии и Аравии, не говоря уже про Ирак.

Не лучше обстояло дело и на самом арабском полуострове. Племена то и дело вспоминали о своем происхождении – северном или южном, результатом чего была не утихающая межклановая вражда.

Все больше и больше мусульман были недовольны правлением Омейядов. Как уже сказано выше, Пророк Мухаммед, кроме дяди Абу Талиба, сыном которого был Али, имел и другого дядю – Аббаса. Али, правда, был женат на дочери Пророка Фатиме, и через нее его потомки являлись прямыми наследниками самого Мухаммеда. Но и потомки Аббаса, аббасиды, являлись также прямыми родственниками Пророка. До определенной поры они не играли никакой роли в общественной жизни халифата, но правнук Аббаса, Мухаммед ибн Али, живший в безвестности около Маана (современная Иордания), неожиданно начал мощную антиомейядскую агитацию. Есть версия, что он унаследовал от одного из алидов, Абу Хашима Абдуллаха ибн аль-Ханафии, тайную организацию, желающую передать халифат потомкам Пророка. Трудно сказать, насколько это так и не является ли это позднейшей выдумкой, но Мухаммед развернул в далекой, слабо контролируемой властью провинции Хорасан, действительно мощную пропаганду. Провинция эта всегда ревниво относилась к Дамаску, и вскоре, среди подготовленного шиитами населения, у Мухаммеда было множество сторонников.

В халифате были и другие внутренние проблемы. После завоевания Кутайбой ибн Муслимом Трансоксианы множество персов и тюрков здесь приняло ислам и пополнило арабскую армию в качестве рекрутов. Халиф Умар II (прав. 717 – 720) изменил налогообложение, пытаясь установить равенство между арабами и прочими мусульманами. Однако вскоре после его смерти реформы были забыты, и стали применяться старые методы исчисления налогов. Откликнувшись на послабление налогового бремени, в армию поступило множество новообращенных мусульман, а теперь они не могли понять, почему на словах они равноправны с арабами, но от подати не освобождаются. Более того, думается, что именно освобождение от налогов для многих явилось первоначальным стимулом для принятия новой религии. Сражаясь бок о бок с арабами, они получали и меньшее вознаграждение, но от новой веры отказаться не могли – наказанием за отречение была смерть.

В итоге мусульмане-персы даже договорились со своими традиционными врагами, тюрками (племена карлуки, тюргеши и др.), против которых они воевали ради ислама под командованием Кутайбы 15 лет назад. И когда в Хорасане вспыхнуло восстание против арабов, то мощная армия тюрков из-за реки Яксарт (Сырдарья) присоединилась к мятежникам. Арабы оказались осаждены, и контроль над Трансоксианой перешел к восставшим под командованием хакана – верховного хана.

Берберы были также недовольны тем, что не имели равных с арабами прав. Остатки движения хариджитов, подавленного Абдул-Маликом, после его смерти стали проникать на север Африки. В лице берберов хариждиты нашли благодарных слушателей, и в 740 году берберы восстали. Мятеж распространился по всей территории провинции от Марокко до Кайруана, и в ходе кровопролитных столкновений сирийский экспедиционный корпус был фактически истреблен. Окончательно восстание было подавлено только в 742 году.

Между тем берберы, находившиеся в Испании, в 741 году решили поддержать братьев и выступили против арабов. Началась гражданская война, в ходе которой был убит наместник Абдул-Малик.

Контроль над завоеванными территориями удалось восстановить, но начались межплеменные столкновения между самими арабами. После смены нескольких наместников только занявший эту должность в 746 году Юсуф ибн Абдур-Рахман аль-Фихри сумел восстановить порядок. Он стал последним омейядским губернатором Испании.

Зайда ибн Али

Внук убитого Хусейна и брат 5-го шиитского имама Мухаммада аль-Бакира, Зайд ибн Али, независимо от движения Аббасидов, давно вел антиомейядскую пропаганду в Куфе. Та часть шиитов, которая была недовольна политической пассивностью алидских имамов, выступала на его стороне.

Было договорено, что куфийцы выступают все вместе в один из дней января 740 года. Но наместник Куфы Юсуф ибн Умар ас-Сакафи, узнав о планах заговорщиков, пригрозил сторонникам Зайда жестокой расправой, и лишь несколько сотен куфийцев выступили вместе с Зайдом в назначенный день. Они были легко перебиты, погиб и сам Зайд. Тело его распяли на кресте в Куфе, а отрубленную голову послали в Дамаск халифу Хишаму. Сын Зайда, Яхья, которому было 17 лет, бежал в Персию и вернулся в халифат в 743 году, чтобы выступить против халифа аль-Валида II, но тоже был убит.

Куфа была беспокойным регионом, и это восстание ничего не прибавило и ничего не убавило от ее репутации. Но оно усилило плохое отношение аракцев к Омейядам, чем, в свою очередь, воспользовались Аббасиды. В принципе, гибель Зайда была им выгодна, так как устранила возможные выступления алидов, и Аббасиды обернули ситуацию к своей выгоде, убедив сторонников алидов, что те воюют за дело своих имамов. Вместо разрозненной и слабой оппозиции, благодаря убийству Зайда, Омейяды получили единую и сильную оппозицию.

Зайдиты стали религиозной сектой в шиизме, стремившейся к созданию теократического государства во главе с имамом из рода Али. Они возвели вооруженное выступление в догму, но по отношению к суннитам занимали весьма взвешенную позицию, признавая законность правления Абу Бакра и Омара и отрицая божественную природу имамата.

Конец власти Омейядов

Халиф Хишам умер в феврале 743 года в своей резиденции в Руса-фе (Сирия), около Ракки на Верхнем Евфрате, в возрасте около 60 лет. Он правил 20 лет, и его халифат простирался на огромной территории. К землям мусульман были присоединены многие острова – такие как Кипр, Родос, Крит и другие. Но вместе с тем со смертью Хишама могущество Омейядов завершилось, и государство очень скоро пришло в состояние упадка.

Следующим халифом стал аль-Валид Второй, сын Язида Второго. Элита между тем все больше склонялась в сторону аббасидов, а те принимают решение не противостоять Омеяйдам в Дамаске, а начать формирование новой силы на востоке, где недавно произошло неудачное восстание зайдитов.

Аль-Валид умирает через год, ему наследует Язид Третий, сын аль-Валида Первого. Но и он умирает через несколько месяцев, передав власть своему брату, Ибрахиму. Вскоре следует смерть и Ибрахима, и при Омейядском дворе наступает тяжелый кризис, который заканчивается воцарением Марвана II, прежде бывшего правителем Армении. Он был известен как человек весьма трудолюбивый и неутомимый и заслужил прозвище «Марван-осел». Был он известен и как прекрасный воин, сумевший усмирить хазар. Но тут требовалось не воинское искусство, а искусство политика, а им Марван, похоже, не обладал.

Константин Пятый, император Византии, видя творящееся в халифате, пытается вернуть себе Сирию, и, хотя это ему не удается, он захватывает Кипр.

Не теряются и Аббасиды. Их агент Абу Муслим, бывший персидский раб, отправленный из Дамаска в Хорасан, в июне 747 года поднимает там бунт, развернув «черное знамя» – символ шиитского восстания. Историки считают, что, скорее всего, шииты вряд ли подозревали, кому служит Абу Муслим. Но, как бы то ни было, он собирает отряд в несколько тысяч человек, и к концу года наместник Омейядов в Хорасане оказывается свергнут. Затем Абу Муслим начинает двигаться на восток и уже представляет военную угрозу для долины Евфрата. Марван, весьма этим обеспокоенный, захватывает вождя клана Аббасидов Ибрахима аль-Аббаса. Через год, в 749-м, тот умирает в тюрьме, по всей видимости, случайно заразившись чумой, и это дает очень большой козырь Аббасидам. Даже те из них, кто раньше старался по мере возможности дистанцироваться от политики, понимают, что владычество Омейядов необходимо свергнуть. Абу Муслим захватывает Куфу, где тайно провозглашает, что вскоре халифатом будет править «тот из семьи Мухаммеда, который будет одобрен».

28 ноября брат Ибрахима Абу аль-Аббас аль-Саффах был провозглашен халифом в главной мечети Куфы. Шииты понимают, что были жестоко обмануты, но их убеждают, что Аббасиды ближе к Мухаммеду, нежели Омейяды.

В январе 750 года Марван поднимает против Абу армию, но терпит сокрушительное поражение в верховьях реки Заб, притока Тигра, к востоку от Мосула. Он бежит в Египет, но в августе его все-таки настигают и убивают агенты Аббасидов.

ГЛАВА 10. ПРИХОД К ВЛАСТИ АББАСИДОВ

Аббасиды получили власть в непростых условиях. С одной стороны, население халифата было полностью разочаровано в прежней династии, последние халифы которой показали себя любителями вина, женщин, роскоши и развлечений; с другой стороны, на территории халифата усиливалось религиозное воодушевление. Династия Аббасидов смогла просуществовать 500 лет и, собственно, полностью привела в упадок институт халифата как такового. Когда в 1258 году монголы под управлением Хулагу-хана разграбили Багдад, столицу Аббасидов, халиф уже был чисто декоративной фигурой. Лишилось мусульманское общество и еще одной иллюзии – о том, что может существовать единая умма, завещанная Мухаммедом. Уже через несколько лет возникли зачатки отдельного халифата на Пиренеях, а вскоре отдельные государства стали множиться, как грибы.

Правление Аббасидов условно разделяется на 4 периода: могущества (750 – 861); упадка (861 – 946); нахождение под властью Бувайхидов (946 – 1075); нахождение под властью Сельджукидов (1075 – 1194).

Впрочем, обо всем по порядку.

Истребление Омейядов. Убийства на пиру

Стремясь укрепить свою власть, в июне 750 года Абу аль-Аббас аль-Саффах отдает приказ об истреблении абсолютно всех членов клана Омейядов. Это племенная война, и ничего подобного в арабской истории раньше не случалось. Разработать стратегию было поручено победителю в битве на реке Заб, дяде нового халифа, Абдуллаху ибн Али, который незадолго до этого был награжден должностью наместника Сирии. В итоге принимается очень коварное решение: восемьдесят или более омейядских принцев приглашены Абдуллахом на пир в крепость Абу-Футрус (на реке Ауджа, Сирия). В самый разгар празднества в зал врываются воины и убивают всех присутствующих омейядов. После этого стол накрывается вновь, и в комнате, под стоны умирающих, пируют Аббасиды. Также рассылаются агенты во все уголки халифата, которые вырезают членов клана и родственников Омейядов, где только могут их найти. Брат Абдуллаха Дауд назначается губернатором Мекки и Медины, с условием поголовного истребления Омейядов в этих городах.

Дошло даже до того, что было приказано разрыть могилы омейядских халифов (кроме Муавии и Умара II) и осквернить их прах.

Единственный Омейяд, избежавший гибели, – внук халифа Хишама Абдур-Рахман – сумел бежать из Сирии в Магриб.

Большая часть правления аль-Саффаха и его младшего брата аль-Мансура, который занял трон в 754 году, после смерти первого Аббасида, была посвящена подавлению серии бунтов. Начавшиеся еще при Омейядах, они продолжились и при Аббасидах: их бывшие союзники посчитали себя обманутыми и пытались либо свергнуть, либо получить какие-то преференции от новой династии.

Второй год правления Аббасидов, 751 от Р. X., стал весьма важным временем в развитии культуры книгопечатания в халифате. Мусульмане, разгромив при Таласе (территория современной Киргизии) китайскую армию, взяли в плен некоторых китайских мастеровых, которым было поручено в халифате производство бумаги. Правда, расцвет книгопечатания наступит несколько позже, уже в Багдаде, а оттуда бумага пойдет по всему халифату, отменяя пергамент и папирус, удешевляя и умножая производство книг. Значительно позже, в XII веке, благодаря фабрикам, основанным арабами в Испании и на Сицилии, бумага придет и в Западную Европу. Сами европейцы, кстати, не имели бумажных заводов вплоть до XIV века.

Битва при Таласе, помимо захвата мастеровых, имела и другое важное значение: китайские атаки на Среднюю Азию были прекращены, снова был занят Ташкент, и мусульмане прочно обосновались там. Китай не мог больше подчинить себе эти земли, и эта часть халифата впоследствии стала центром науки и культуры исламской цивилизации.

Истребление рода Омейядов показывало, что Аббасиды не совсем уверены в твердости своей власти, и потому очень много внимания было уделено безопасности халифов. Аль-Саффах правил из укрепленной крепости недалеко от Куфы, понимая, что и Дамаск, и Куфа вряд ли подойдут ему в качестве столицы. Дамаск слишком любил потомков Омейядов, а в Куфе было слишком много шиитов, которые считали себя обманутыми новой властью. Впрочем, Куфа к тому же всегда славилась своим непостоянством и буйным характером.

Понятно, что править из крепости невозможно, и встал вопрос о выборе столицы для новой династии. Аль-Саффах в 753 году решает переехать в Анбар, небольшой город примерно в ста пятидесяти километрах вверх по Евфрату. Но, в принципе, несмотря на это перемещение, окончательный статус столицы Анбару так и не был дан.

В июне 754 года аль-Саффах умирает от оспы, успев еще при жизни назначить своим преемником младшего брата Абу Джаффара (рожденного от берберской невольницы), а своего племянника Ису ибн Мусу в качестве его, Абу Джаффара, наследника.

Хоронят аль-Саффаха втайне, боясь, что сторонники Омейядов осквернят могилу. Так что из этого маленького штриха можно сделать выводы о настроениях народа в период воцарения на троне Аббасидов. Только во времена правления аль-Мунтасира (847 – 861), было наконец открыто место захоронения, и там был построен мавзолей.

Абу Джаффар в момент смерти аль-Саффаха совершал паломничество в Мекке, и Иса успел провозгласить себя халифом. Абу Джаффар, вернувшись, «отобрал» у Исы халифат, приняв имя аль-Мансур, что значит «Победитель».

Абдуллах ибн Али, прославившийся резней Омейядов, узнав о смерти аль-Саффаха, поднял восстание, утверждая, что халифат должен перейти к нему. Но Абу Муслим снова помог Аббасам и подавил мятеж. Абдуллах скрылся в Басре, где некоторое время тайно жил у своего брата, местного губернатора, но был обнаружен и убит.

Абу Муслиму, впрочем, новая власть также не принесла ничего хорошего. Будучи слишком мощной фигурой, он вызывал у аль-Мансура опасения, насколько уж справедливые, сказать сложно. Абу Муслим имел безграничную власть в Персии и неоспоримый авторитет в хорасанской армии. Стал бы он это как-либо использовать? Подавление бунта Абдуллаха говорит о его могуществе очень ясно. Так что Абу Муслим, в свою очередь, был вызван на прием к халифу и там убит. Официальной причиной казни было объявлено то, что Абу Муслим создавал среди персов собственную базу военной поддержки. Насколько это соответствует истине, выяснить, увы, невозможно.

Доказательством авторитета и популярности Абу Муслима в народе стало возникновение после его смерти нескольких еретических течений (наиболее известные возглавляли аль-Муканна и Бабак), руководители которых не верили в его гибель и провозглашали его повторное возвращение (пришествие) для установления справедливости на всей земле.

Спасение Абдур-Рахмана

Последний Омейяд Абдур-Рахман, как уже было сказано, бежал из халифата. Переодетый в дервиша и сопровождаемый лишь слугой, он отправился через Палестину, Египет и Северную Африку к берберам – соплеменникам своей матери. Стоит сказать, что замаскироваться под дервиша ему было просто: он бежал практически без денег и в пути чуть не умер от голода, так что его вид не вызывал ни у кого никаких сомнений. Он достиг Сеуты, откуда уже перебрался в Испанию, где поселился в местечке Мунекар, в 60 километрах к востоку от Малаги. Южная Испания была в то время заселена преимущественно сирийцами, в основном из химьяритских кланов, которые были традиционно лояльны к Омейядам. Абдур-Рахман решил, что необходимо брать власть хотя бы здесь, и весьма быстро собрал небольшую, но верную ему армию.

Уже через год, в мае, в битве около Кордовы на берегу реки Гвадалквивир, он разгромил войско аббасидского наместника Юсуфа аль-Фихри и в возрасте 26 лет стал единовластным эмиром мусульманской Испании вплоть до Барселоны и Сарагосы. Он заручается поддержкой многих арабских вождей, которые открыто заявляют о своем неповиновении Юсуфу, и правит 32 года. Впрочем, и он, и его преемники соблюдают вежливую почтительность перед абассидским халифатом.

Абдур-Рахман не стал вытеснять христианских правителей из северных горных королевств полуострова, Леона и Наварры, и поэтому наземные коммуникации между ним и Ближним Востоком, благодаря этому дипломатическому ходу, а также берберскому восстанию, были прерваны.

Своей столицей он избрал Кордову и объединил различные разобщенные группы населения: фихритов (племя свергнутого аббасидского наместника Юсуфа), испанцев-мусульман (мусалимы – «замиренные»), берберов, христиан – в единую нельзя сказать нацию – в единое государство. Христианские и еврейские общины под властью Абдур-Рахмана свободно следовали своей вере и даже имели собственные законы и судей. Благодаря этому Кордовское государство сумело отразить атаки и короля франков Пипина, и его сына Карла Великого, и халифа аль-Мансура. Последний, много позже, стал называть Абдур-Рахмана «соколом курайшитов».

Тут стоит немного сказать о дальнейшем развитии мусульманской Испании. Кордова постоянно соперничала с позднейшей столицей Аббасидов, Багдадом, не только в роскоши, но и в развитии искусства и наук. Для Европы Кордова стала некоей дверью в мусульманский мир, мы уже упоминали, что именно отсюда стала распространяться бумага, а вместе с ней и различные труды восточных ученых. Толедо, Кордова и Севилья прославились своими университетами. В христианской Европе в это время был так называемый «темный» период преследования науки, когда все знания соразмерялись с теологией.

Вклад мусульманских ученых в историю, географию и другие гуманитарные дисциплины был впечатляющим, но наибольших успехов они достигли в области естественных наук – математики, астрономии и медицины. Об их вкладе в развитие европейской культуры можно судить по количеству переведенных с арабского трудов, которые стали фундаментом позднейших европейских исследований.

Канон по медицине Авиценны (араб. Ибн Сина, ум. 1037), переведенный на латынь Жераром из Кремоны (умер в 1187), главенствовал в медицинских кругах до конца XVI века, и лишь за тридцать лет, с 1470 до 1500 года, был издан 15 раз на латинском и один на еврейском языках. Работы аль-Кинди (умер в 873), одного из ведущих мусульманских философов, были больше изданы на латыни, нежели на арабском.

Памятник Авиценне (г. Душанбе)

Наследие древнегреческой культуры и науки также пришло в Европу через Испанию и Сицилию, и переводилось на латынь с арабских версий, а не с изначального древнегреческого. Впрочем, наследие греков оказало сильное влияние и на арабскую культуру, и даже на ислам. Мусульманские мистики задавались теми же вопросами, что и древнегреческие философы, и арабская философия своим развитием во многом обязана именно Платону и Аристотелю.

Не стоит забывать и про архитектурные достижения, которые также были привнесены в Европу во многом мусульманами. Стоит вспомнить красоту и величавую гармонию Кордовской мечети, и Мадина аз-Захра в Кордове, и величественный дворец Альгамбра в Гранаде – они до сих пор считаются жемчужинами архитектурного мастерства.

Огромный вклад был привнесен арабами и в структуру языка: сегодня в современном испанском языке насчитывается около 4 тысяч слов арабского происхождения, и все они употребляются в качестве терминов в военной, морской, юридической и административной сферах.

Культура халифата

Стоит сказать, что ислам способствовал бурному развитию науки и культуры и на остальных завоеванных территориях. Исламский халифат ввел на порабощенных землях ирригационное строительство, способствовал освоению новых земель, развитию агротехники и введению в производство новых сельскохозяйственных культур, расцвету городов и торговли.

Но, безусловно, не стоит и идеализировать время арабского владычества. Ислам оставался исламом, религией весьма жесткой и зачастую нетерпимой к инакомыслию (хотя, в отличие от европейского христианства, в исламе шли богословские споры по многим серьезным проблемам – о божественном предопределении и свободе воли, например). Но от Испании до Китая, на всей огромной территории халифата, именно исламское господство способствовало увеличению количества грамотных и образованных людей и общему росту культурного стандарта, хотя стандарта, естественно, восточного. Про уважение к отдельно взятой личности, ее правам и достоинству, здесь вряд ли можно было говорить. Произвол власти и право сильного оставались неоспоримым законом социальных отношений.

Аббасиды, в жилах которых текло немало иранской крови, ввели на территории халифата административную систему персов, в частности, должность великого визиря, обладающего огромными полномочиями. Ему подчинялись центральные ведомства – диваны и весь административно-бюрократический аппарат. Из сферы его компетенции были выведены лишь просвещение и суд – здесь была власть духовных лиц во главе с судьями-кади.

Сильно видоизменилась в халифате Аббасидов и армия. На смену воинам-арабам из числа кочевников-бедуинов пришла наемная армия, гораздо лучше организованная, в которой важную роль стали играть хорасанцы, берберы, а затем и тюрки. Арабское ополчение отошло на второй план. Основное же место в военной иерархии заняла личная гвардия халифа, состоящая из рабов-гулямов (мамлюков). Это был большой шаг вперед в наращивании военной мощи. Привезенные в халифат в юном возрасте, купленные или полученные в форме своего рода налога (налога «кровью», девширме), – юноши из тюрок, кавказцев и славян, не имеющие в халифате ни родных, ни близких, – мамлюки воспитывались в абсолютной преданности халифу, понимая, что от него зависит не только их жизнь, но и богатство и привилегии, которые, кстати, были весьма велики.

Впрочем, как обычно и случается, особо выделенная гвардия скоро почувствовала свою силу и стала не только навязывать халифам свою волю, но подчас и свергать неугодных правителей.

Налоги при Аббасидах уменьшились, но это с лихвой компенсировалось доходами от ремесел и все более процветающей торговли. Для лучшего сбора налогов был введен институт посредников-откупщиков, так называемых мультазимов. Подобные должности редко обходятся без злоупотреблений, а уж на территории халифата должность мультазима и вовсе считалась «золотым дном». Подобные злоупотребления рождали в народе недовольство, и практически на протяжении всей истории своей династии Аббасиды были вынуждены подавлять народные волнения, которые чаще всего принимали форму сектантских движений. Борьба с ними стоила халифам немалых усилий и средств, и правителям все чаще приходилось обращаться за помощью к наместникам. За эту помощь необходимо было расплачиваться, и наместники становились все более сильными и самостоятельными фигурами и зачастую превращались в наследственных правителей той или иной части халифата. Что, понятно, имело свои последствия для центральной власти и судьбы халифата в целом.

Захват Кайруана берберами

Между тем, в халифате Аббасидов продолжались волнения. В 755 году случилось очередное восстание берберов. Понимая, что арабы слишком заняты на востоке, берберы вновь попытались получить независимость и захватили и разграбили Кайруан. Власть халифата была восстановлена здесь только через шесть лет, в 761 году.

Стоит сказать, что недавно обращенные берберы (со времени принятия ими ислама прошло всего около пятидесяти лет) были гораздо более ревностными мусульманами, чем сами арабы, и во многом именно к этому и сводились их претензии. Берберы играли важную роль в распространения ислама как в Африке, так и в Испании.

В отличие от них, жители северного горного региона Персии, известного как Табаристан (совр. Мазендеран, Иран) и Дайлам (совр. Гилян, Иран – на южном побережье Каспийского моря), полностью ислам так и не приняли, продолжая исповедовать «религию магов» – видоизмененный зороастризм. Обе этих провинции были наполовину независимыми, и принадлежность их к халифату была не более чем номинальной. В 758 году брат халифа аль-Махди покорил Табаристан, а двумя годами позже он двинул свою армию в соседний Дайлам, который также был завоеван и вошел в состав халифата.

Обе провинции оставили значительный след в исламской истории. Табаристан был родиной известнейшего арабского историка ат-Табари (838 – 923), а Дайлам позже стал первым зайдитским государством.

ГЛАВА 11. УКРЕПЛЕНИЕ ДИНАСТИИ. ФИКХ – КРАЕУГОЛЬНЫЙ КАМЕНЬ МУСУЛЬМАНСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

Основание Багдада

При начале правления клана Аббасидов постоянно возникал вопрос выбора местонахождения новой столицы. Аль-Мансур, долго пытаясь подыскать что-либо подходящее, понял, что проще основать новый город, и в 762 году заложил на западном берегу реки Тигр в месте, где существовала развитая система сообщающихся каналов и множество торговых путей подходило к судоходному Тигру, неподалеку от античных городов Вавилон, Селюкия и Ктесифон, новый город – Багдад.

Первое название, данное новой столице, было Мадина-эль-Мудаввара, что в переводе означает «город-круг» (в проекте он должен был строиться по кругу). Но после окончания строительства аль-Мансур переименовал свою столицу в «город мира», по-арабски – Мадина-эс-Салам. Однако впоследствии закрепилось название Багдад, которое переводится с древнеперсидского примерно как «богом данный» или «божий дар».

К полномасштабному строительству, впрочем, получилось приступить только год спустя после закладки первого камня – Багдад начал расти только после подавления бунта. Работы велись около пяти лет, и в новый город было вложено около пяти миллионов дирхемов. На его строительстве трудились около десяти тысяч рабочих различных национальностей.

Багдад строился как некая помесь города и оборонительного сооружения. Он представлял собой правильный круг порядка трех километров в диаметре, обнесенный двойными стенами с четырьмя воротами. В центре Багдада располагался Золотой дворец халифа, названный так потому, что вход в него и в самом деле был позолочен. В остальной же части нового города располагались многочисленные склады, конторы и органы управления. Немногочисленные жилые кварталы были предназначены лишь для чиновников и личной охраны халифа.

Пригороды Багдада были заселенны сторонниками аббасидского движения из Хорасана и Северной Персии, но вскоре переросли свои первоначальные границы и вошли в состав города. По роскоши эти пригороды могли посоперничать с лучшими городами халифата и даже с самим Багдадом.

Багдад стал центром культуры и науки в халифате Аббасидов. Перенесение столицы в Багдад активизировало бывшую окраину халифата, и именно место во многом продиктовало обращение халифата к иранско-среднеазиатскому наследию. Сыграло роль еще и то, что уравнение в правах мусульман различного этнического происхождения привело не только к быстрой исламизации Средней Азии, но и к усилению роли азиатской культуры в политической и духовной жизни халифата.

В большой степени географическое положение определяло и новую внешнюю политику: место Средиземноморья, Северной Африки и Южной Европы (областей, до этого доминировавших в геополитике Омейядов) заняли Персия и другие страны Востока. Но были у такого расположения столицы и свои минусы: западная часть Халифата, слишком удаленная от столицы, труднее поддавалась контролю, и политическое единство страны, как только Багдад продемонстрировал свою неуверенность, осталось в прошлом.

В силу этих же причин новый Халифат стал опираться на мавали – людей в основном персидского происхождения, большинство из которых были освобожденными рабами. Помимо плюсов, о которых уже сказано выше, главным минусом в оттеснении арабов от власти было то, что ослабел стержень, на котором первоначально строилось государство, что и привело в конечном итоге к его распаду. Хотя, с другой стороны, непрекращающиеся межплеменные распри арабских племен перестали быть существенным фактором дестабилизации общественного положения в стране, и это на время укрепило положение Аббасидов.

Новая структура власти, созданная по образцу персидской и, в какой-то мере, византийской модели, привела к тому, что халиф, окруженный дворцовыми церемониями (и, естественно, интригами), стал сначала недоступен для простых подданных, а потом и вовсе оказался марионеткой в руках своих придворных и охраны.

Введенный пост визиря вскоре стал практически монополизирован мощным персидским кланом – Бармакидами.

Восстание Алидов под руководством Мухаммада

Выше уже приводились примеры о способах расправы первых Аббасидов не только со своими противниками, типа потомков Омейядов, но и со своими чересчур влиятельными сторонниками, тем же Абу Муслимом. Не забывали Аббасиды, естественно, и про Алидов. Глава хасанидской ветви Алидов – Абдаллах был еще при последнем халифе Омейядов приглашен во дворец, где с ним обошлись весьма уважительно, после чего тот удалился в Мекку, примирившись со своим отрешением от возможной власти. Однако его сыновья, Мухаммад и Ибрахим, не пожелали спокойной жизни и начали подготовку к восстанию. Естественно, в заговоре принимал участие и агент аль-Мансура.

Мухаммад, получивший прозвище «Чистая Душа», отказался присягнуть последнему Омейяду Абу аль-Аббасу и скрылся. Аль-Мансур, придя к власти, попытался разыскать Мухаммада, но это ему не удалось, и в тюрьму был заключен отец братьев Абдаллах, а также многие проживавшие в Медине хасаниды. После этого Мухаммад с группой приверженцев поднял открытый мятеж и объявил аль-Мансура тираном, попирающим законы ислама. Вскоре все находившиеся в тюрьме хасаниды были освобождены, кроме Абдаллаха, который умер еще в 758 году.

Но Мухаммад был плохим организатором, и, несмотря на поддержку многих улемов, признанных и авторитетных знатоков теоретических и практических сторон ислама, не сумел привлечь на свою сторону достаточное число сторонников. По примеру Пророка он выкопал вокруг Медины ров, но хорошо тренированная хорасанская армия под командованием племянника аль-Мансура – Исы ибн Мусы в 762 году без труда сокрушила мятежников. Мухаммад был убит, а остальным участникам бунта объявлена всеобщая амнистия – халиф понимал, что никакой угрозы для него они не представляют, и к тому же не стоило лишний раз раздражать Медину.

Брат Мухаммада Ибрахим еще в начале восстания отравился в Басру, желая привлечь на свою строну басрийских шиитов. Затея удалась, и вскоре Ибрахим вместе со сторонниками занял город Ахваз (юго-запад совр. Ирана), а потом даже персидскую провинцию Фарс. Но жители Куфы неожиданно отказались выступить против правящего халифа. Иса ибн Муса отправился под Куфу и встретился с мятежниками под местечком Бахамра, несколько южнее Куфы. Состоялось кровопролитное сражение, и Ибрахим был убит.

Биограф Пророка

В 767 году в Багдаде умер Мухаммад ибн Исхак, первый биограф Пророка Мухаммеда. Его дед был христианином, плененным мусульманской армией в Ираке в 633 году и перевезенным в Медину, где он получил волю после принятия ислама. Ибн Исхак родился около 704 года в Медине, учился в Александрии, а затем, переехав в Ирак, осел в Багдаде. Крупный знаток хадисов, он много внимания уделял собиранию преданий о древней истории, значительно расширив тем самым круг источников для своего главного труда.

Его труд впервые обобщил отрывочные сведения о жизни Пророка и полностью представил его биографию, начиная с его генеалогии и рождения и заканчивая смертью. До этого жизнеописание Пророка существовало лишь в виде особых разделов в сборниках хадисов, а также в рассказах о его военных походах.

Биография, написанная Ибн Исхаком, – «Сират Расуль Аллах», долгое время являлась основным источником по жизнеописанию Пророка Мухаммеда, хотя и дошла до нас, увы, лишь в цитатах, сохранившихся в работах более поздних ученых, в основном Ибн Хашима.

Мазхабы – четыре школы исламского права

В этом же году в Багдаде умер и великий интеллектуал и богослов ислама Нуман ибн Сабит, по прозванию Абу Ханифа, основатель одной из четырех суннитских религиозно-правовых школ.

Родился Абу Ханифа в 699 году в Куфе в семье богатого торговца шелком (из иранских мавали) и получил блестящее общее и богословское образование. В юности он много общался с последними спутниками Пророка, в частности, с Маликом ибн Анасом. Абу Ханифа был, как считается, первым кодификатором законов на основе Корана и хадисов и разработал систему мусульманского права – фикх. Уже в 40 лет он обл